# Избранное. Книги 1-7

Джозеф Файндер

Джозеф Файндер

Директор

Посвящаю моим родителям Моррису и Натали Файндер, а также светлой памяти родителей моей жены Майклу и Джозефине Сауда


Печальна участь отца семейства. Он обо всех заботится, и все его за это ненавидят.

Август Стриндберг, 1886 г.

Часть I

Сигнализация

1

Кабинет генерального директора корпорации «Стрэттон» и кабинетом-то трудно было назвать. Он больше напоминал кабинку, но о кабинке не осмелился бы заикнуться ни один из сотрудников «Стрэттона», где были изготовлены серебристые тканевые настенные панели вокруг элегантно сверкающего полированной сталью письменного стола «Стрэттон-Эргон». И вообще, разве можно в какой-то кабинке развивать архитектуру сети дистрибьюторов и структурно продвигать бренды на рынке! Генеральный директор корпорации «Стрэттон» Николас Коновер откинулся в роскошном кожаном кресле «Стрэттон-Симбиоз», пытаясь сосредоточиться на потоке цифр, который обрушил на него финансовый директор Скотт Макнелли, невзрачный, почти плюгавый человечек, питавший нездоровую страсть к шестизначным числам. Макнелли отличался язвительностью и необычной сообразительностью. Ник Коновер искренне восхищался острым умом своего финансового директора, хотя терпеть не мог обсуждать с ним вопросы бюджета.

– Я раздражаю тебя, Ник?

– А сам-то ты как думаешь?

Скотт Макнелли стоял перед огромной плазменной панелью, перемещая по ней изображения электронной указкой. Он был коротышкой – метра полтора ростом, на целую голову ниже Ника Коновера. У Макнелли нервно дергалась щека, он к месту и не к месту пожимал плечами, имел привычку нервно грызть себе ногти и к тому же стремительно лысел. Ему не стукнуло и сорока, а среди всклокоченных волос у него уже сверкала лысина. Скотт Макнелли неплохо зарабатывал, но Нику Коноверу казалось, что финансовый директор никогда не снимает одной и той же синей хлопчатобумажной рубашки с застиранным воротником, явно приобретенной еще в дни его учебы в Уортонской школе бизнеса.[1] Карие глаза Макнелли нервно бегали, не желая смотреть в одну точку. Под глазами у него лежали глубокие тени.

Скотт Макнелли тараторил о том, сколько удастся сэкономить в будущем финансовом году, решившись на сокращение штата сотрудников в текущем. При этом он нервно накручивал на палец остатки своей нечесаной шевелюры.

Письменный стол Ника Коновера был идеально прибран. Это было делом рук его потрясающей секретарши по имени Марджори Дейкстра. На письменном столе стояли только компьютер (с плоским монитором, беспроводными клавиатурой и мышью), красный игрушечный фургон с логотипом корпорации «Стрэттон» на борту и фотографии жены и детей Ника в рамках. Ник Коновер косился на фотографии, надеясь, что Скотт Макнелли при этом читает в его взгляде глубокое внимание к своим словам.

«Короче! – на самом деле хотелось рявкнуть Нику. – Нами будут довольны в Бостоне или нет?!»

Однако финансовый директор не хотел говорить коротко. Он по-прежнему бубнил что-то о выходных пособиях и личных данных сотрудников, которых считал, почти как скотину, по головам, жонглируя на экране плазменной панели разноцветными диаграммами.

– Средний возраст наших сотрудников составляет 47,789 года при среднем отклонении, равном 6,92 года, – заявил Скотт Макнелли, ткнув указкой в экран, заметил отрешенное выражение лица Ника Коновера и заволновался: – Тебя что-то в этом смущает?

– Ну и какая нам радость от такого среднего отклонения?

– От отклонения – никакой. Я упомянул его в шутку. А остальное – принесет нам немалые деньги.

Ник разглядывал фотографии в серебряных рамках. После того как в прошлом году погибла его жена Лаура, Ника серьезно интересовали только две вещи на свете: работа и его дети. Его дочери Джулии недавно исполнилось десять лет. На школьной фотографии она улыбалась до ушей. Копна каштановых волос обрамляла ее личико, на котором сияли огромные карие глаза. Ее ослепительно белые зубы были не идеально ровны, но улыбка девочки была такой искренней и открытой, что ее фотографию хотелось расцеловать в ответ. Лукасу было уже шестнадцать. Такой же темноволосый, как и его сестра, он был очень хорош собой: голубые глаза матери, волевой подбородок… По такому мальчику наверняка вздыхают все девочки в школе! Лукас улыбался в объектив улыбкой, которую Ник ни разу не видел на лице своего сына со дня той автомобильной катастрофы…

На одной из фотографий они вчетвером сидели на крыльце своего старого дома. Посередине была Лаура. Остальные сгрудились вокруг нее, стараясь быть к ней поближе, обнять ее. Лаура была душой семьи, ее центром, в котором теперь зияла рваная рана. Отныне спокойные голубые глаза и доброе открытое лицо Лауры можно было видеть только на фотографии. Никогда больше не раздастся ее звонкий смех…

А на переднем плане, конечно, красовался Барни. Огромный грузный лабрадор вилял хвостом и улыбался своей собачьей улыбкой. У Ника не было ни одной семейной фотографии без Барни. Пес вылез на видное место и на прошлогоднем рождественском снимке рядом с сияющим Лукасом.

– Надеюсь, Тодд Мьюлдар обалдеет от счастья, – сказал Ник, покосившись на Скотта Макнелли.

Мьюлдар был одним из крупных инвесторов из бостонской фирмы «Фэрфилд партнерс», держащей контрольные пакеты многих предприятий, в том числе корпорации «Стрэттон». По большому счету, Тодд Мьюлдар считался теперь начальником Ника Коновера.

– Надеюсь, что да, – пробормотал Макнелли и внезапно настороженно покосился на дверь. Через секунду шум голосов услышал и Ник. – Что за черт? – насторожился Макнелли.

За дверью раздался громкий грубый мужской голос. Ему вторил тонкий голос Марджори Дейкстра.

– Вы не записаны на прием! – испуганно вопила секретарша Коновера в ответ на нечленораздельные громовые раскаты. Человек явно изрыгал проклятья. – Мистера Коновера нет! Немедленно уходите, а то я вызову охрану!

Дверь с треском распахнулась. В кабинет Коновера ворвался бородатый верзила лет сорока в клетчатой фланелевой рубахе навыпуск, из-под которой выглядывала черная футболка с надписью «Харлей-Дэвидсон».[2] У здоровяка был такой вид, словно он намеревался разнести в щепки все вокруг. Нику он показался смутно знакомым. Кто это? Рабочий с завода? Его тоже недавно сократили?

Вслед за мужчиной в кабинет влетела отчаянно размахивающая руками секретарша.

– Не смейте! – вопила она. – Убирайтесь, а то я вызову охрану!

– Говоришь, его нет! – взревел здоровяк. – А это кто?! Он – собственной персоной! Кровопийца! Мясник!

У Ника по спине побежали мурашки. Внезапно он понял, что обсуждение бюджета «Стрэттона» получит весьма неожиданное продолжение…

Верзила-рабочий, скорее всего, недавно уволенный по сокращению штатов, уставился на Ника Коновера вытаращенными глазами.

В мозгу у Ника замелькали отрывки фраз из теленовостей: «Очередной доведенный до отчаяния работник, уволенный по сокращению штатов, проник на территорию предприятия, где недавно работал… и открыл огонь по своим бывшим коллегам и руководителям…»

– Совсем забыл. У меня важная встреча… – пробормотал Скотт Макнелли, протискиваясь к двери мимо разгневанного великана.

Ник Коновер медленно поднялся из-за стола во весь свой двухметровый рост и все равно смотрел снизу вверх на ворвавшегося к нему незнакомца.

– Что вам угодно? – негромко проговорил Ник тоном человека, успокаивающего взбесившегося мастифа.

– Что мне угодно? Вы только его послушайте! Мне много чего угодно! Но теперь тебе нечего мне дать! И мне больше нечего терять!

Заломив руки, Марджори выглядывала из-за широченной спины гиганта.

– Может, все-таки вызвать охрану? – спросила она.

– Не стоит. Сейчас мы все уладим, – махнул рукой Ник.

Неодобрительно покачав головой, Марджори, пятясь, удалилась.

Бородач шагнул вперед и выпятил грудь, но Ник и бровью не повел. Он почувствовал себя леопардом посреди саванны, где пропахший кислым потом и дешевыми сигарами павиан, ощерившись, скачет и кривляется, чтобы напугать его своими прыжками и ужимками.

Нику очень хотелось несколькими сильными и точными ударами положить конец этому нелепому представлению, но он напомнил себе о том, что директору корпорации «Стрэттон» не пристало опускаться до рукоприкладства. К тому же перед ним явно стоял один из пяти тысяч бывших сотрудников корпорации, уволенных за последние два года. Этим бедолагам есть на что злиться!.. Нет, лучше не лезть в драку, а успокоить этого типа, дать ему выговориться…

Ник жестом предложил бородачу занять пустующий стул, но тот отказался садиться.

– Как ваше имя? – как можно миролюбивее спросил Ник.

– Мильтон Деврис не стал бы спрашивать! Он знал всех рабочих в лицо!

Нику осталось только пожать плечами. Сказки! Конечно, добродушный папаша Деврис, почти сорок лет управлявший «Стрэттоном» до появления Коновера, был рубаха-парень, но разве кому-то упомнить в лицо десять тысяч человек!

– У меня память на имена гораздо хуже, – сказал Ник. – Представьтесь, пожалуйста.

– Льюис Госс.

Ник протянул ему для рукопожатия руку, но Госс ткнул ему в грудь толстым и коротким пальцем.

– У тебя тут блестящий стол, компьютер и все такое!.. А когда ты уволил половину рабочих на заводе, ты хоть думал, кого увольняешь?

– Еще бы! – ответил Ник. – Послушайте, мне очень жаль, что вы остались без работы…

– Я здесь не потому, что меня уволили, – меня никто не посмеет уволить! – а для того, чтобы сказать тебе, что это тебя надо гнать отсюда в три шеи! Думаешь, если высунешь нос в цех раз в месяц, всё и всех там знаешь? Да там же люди работают! Четыреста пятьдесят человек. Мужчины и женщины. Когда им в первую смену, они встают в четыре утра! А что им еще прикажешь делать? Им надо кормить семью, платить кредит за жилье, лечить детей и стариков-родителей… Ты хоть понимаешь, что из-за тебя многие из них останутся без крыши над головой?!

– Послушайте, Льюис, – устало прикрыв глаза, проговорил Ник. – Может, все-таки дадите мне ответить?

– У меня для тебя один бесплатный совет!

– Бесплатный – только сыр в мышеловке.

Льюис Госс и бровью не повел.

– Лучше подумай как следует, что ты делаешь, – продолжал он. – Если уволенным завтра же не вернут работу, завод станет!

– С какой это стати?

– Мы уже договорились. Сейчас с нами ползавода. Или даже две трети. А стоит нам начать, как за нами пойдут остальные. Мы все уйдем завтра на больничный. И будем сидеть на больничном, пока наших товарищей не примут обратно. Давай лучше по-хорошему, – самодовольно ухмыльнулся Госс желтыми от табака зубами. – Не трогай нас, и мы тебя не тронем.

Ник сверлил Госса взглядом. Неужели это правда? «Стрэттону» будет тяжело оправиться после такой забастовки, особенно если она перекинется на остальные его заводы…

– Подумай об этом как следует в своем «мерседесе» по пути домой в коттеджный поселок за трехметровым забором! – продолжал Госс. – Подумай, стоит ли тебе губить компанию, которой сам командуешь.

«У меня „шевроле“, а не „мерседес“, – хотел было ответить Ник, но Госс поразил его „коттеджным поселком за трехметровым забором“. – Откуда этой горилле знать, где он живет? В газетах об этом не писали, хотя молва, конечно, разлетается быстро… А может, это скрытая угроза?»

Заметив, как Ник побледнел, Госс злорадно ухмыльнулся:

– Да, я знаю, где ты живешь.

У Ника в глазах потемнело от ярости. Вскочив с кресла, он бросился на Госса:

– Ах вот ты как!

Потом, с трудом взяв себя в руки, Ник Коновер опустил сжатые кулаки. А как ему хотелось придушить Госса, схватив его за воротник засаленной фланелевой рубашки! Теперь, стоя рядом с верзилой, Ник хорошо видел, что у того под одеждой не играют мускулы, а колышутся складки жира.

Льюис Госс вздрогнул и было попятился, но тут же спохватился:

– Будь уверен, все знают, что ты живешь в огромном доме рядом с другими богачами, а вокруг ваших домов трехметровый забор, – прошипел он. – Кто еще в нашей компании может себе это позволить?

Ник Коновер успокоился быстрее, чем рассвирепел. Ах вот оно в чем дело! А он-то испугался…

Подойдя совсем вплотную к Госсу, Ник бесцеремонно ткнул его пальцем в грудь прямо между словами «Харлей» и «Дэвидсон»:

– А теперь слушай меня. Помнишь собрание в цеху по сборке стульев два года назад? Помнишь, как я говорил, что у нас проблемы, и нам надо бы уволить многих из вас, но этого можно избежать? Помнишь? Тогда ты, кажется, не сидел на больничном!

– Помню, – нехотя пробормотал Госс.

– А помнишь, как я просил вас перейти на неполный рабочий день, чтобы никого не увольнять? И что вы мне на это ответили?

Госс опустил глаза.

– Никто из вас на это не пошел. Никто не согласился получать меньше денег, лишь бы его товарищей не уволили.

– Легко говорить…

– А когда я спросил, согласны ли вы на сокращение вашего социального пакета? На то, что мы не будем оплачивать ваш обед в столовой, спортзал, не будем развозить вас по домам? Кто из вас ответил: «Да, мы обойдемся без этого, лишь бы наших товарищей не уволили»? Кто?

Госс окончательно помрачнел.

– Да никто. Ни один человек. Никто из вас не пожертвовал ради своих же товарищей ни центом. Да вообще ничем. Лучше набить себе под завязку брюхо бесплатной едой, а товарищи пусть мрут с голоду без работы? Да? – От ярости и возмущения у Ника потемнело в глазах. – Да будет тебе известно, я не только уволил пять тысяч человек, я еще и спас от увольнения всех остальных работников наших заводов. Ты хоть представляешь себе намерения наших хозяев в Бостоне? Думаешь, им есть до вас дело? Им есть дело только до наших конкурентов. А те уже давно не делают ни столов, ни стульев в Мичигане. Теперь они всё производят в Китае! Понял? Ты хоть представляешь, какая низкая себестоимость у их мебели?.. Так вот, наши хозяева давно настаивают, чтобы я вас всех уволил. Тогда они перенесут производство в Китай. Ну и что ты будешь тогда делать?

– Не знаю… – Госс переминался с ноги на ногу.

– Не знаешь, и пошел к черту! Иди! Бастуй! Тогда меня завтра же уволят, а новый директор послезавтра закроет все заводы и уволит всех вас… Знаешь что, иди лучше пакуй чемоданы и… учи китайский!

Госс шмыгнул носом и неожиданно тонко пискнул:

– Теперь вы меня уволите?

– Тебя? Неохота марать об тебя руки. Марш в цех!

Льюис Госс, пыхтя, выскочил из кабинета, а в дверях снова возникла Марджори Дейкстра:

– Мистер Коновер, вам срочно надо ехать домой!

– Что случилось?

– Звонили из полиции! Поезжайте немедленно!

2

Ник Коновер нажал на газ и задним ходом вылетел в проезд между припаркованными машинами, даже не взглянув в зеркало заднего вида. Если бы мимо проезжала другая машина, Ник бы ее просто протаранил. С визгом покрышек он пронесся по большой стоянке, простиравшейся вокруг административного корпуса и производственных площадей корпорации «Стрэттон». Даже в разгар рабочего дня стоянка наполовину пустовала. Она стала стремительно пустеть с того дня два года назад, когда начались первые увольнения. Теперь работники «Стрэттона» мрачно шутили, что если бы не сокращения, они так и не научились бы парковать машину вслепую…

Стиснув зубы, Ник вцепился в руль. Еще несколько километров черного, как ночь, асфальта!.. А кругом, почти до самого горизонта, бескрайнее черное поле выжженной бизоньей травы. Бизонью траву не косят. Но каждые несколько лет ее положено выжигать под корень… Вокруг витали запахи пожара, как на свежем пепелище…

Куда ни глянь, черным-черно! Что же станет, в конце концов, с тем, кто каждый день ездит по черному асфальту среди черных выжженных полей, да еще и не видит ничего другого из окна кабинета?..

Срочно домой! Срочно домой!..

Дети – это святое!

Ник Коновер не был паникером. Но когда у вас дома полиция и вам велят поспешить, в голову приходят всякие ужасы!.. Впрочем, полицейский успокоил Марджори, сказав ей, что с детьми все в порядке. У Джулии только-только закончились уроки в школе, а Лукас… Лукас сегодня ходил на занятия и сейчас делает то, что теперь обычно делает после занятий, хотя, кто его знает, что он сейчас делает… Но важно другое! К Нику в дом опять залезли. Боже, когда же это кончится!

За год с небольшим Ник уже привык к звонкам из полиции или охраны. Кто-то периодически залезал к нему в дом в середине дня, и каждый раз срабатывала сигнализация. Охрана проверяла, не ложная ли это тревога. Из охраны звонили к Нику домой или на работу и просили назвать код. Если никто из имеющих на это право не успокаивал охрану, к Нику домой немедленно выезжала полиция из Фенвика.

Полицейский наряд проверял дом. Сигнализация неизменно срабатывала, когда никого не было дома: у рабочих, доделывающих кухню, был выходной, дети были в школе, домработница Марта ездила по магазинам или забирала Джулию из школы.

В доме ничего не пропадало. Неизвестный злоумышленник вскрывал окно или большую стеклянную дверь, ведущую на лужайку, проникал в дом и оставлял после себя всегда одни и те же слова. Кто-то писал яркой оранжевой краской из баллончика большими аккуратными буквами: «ЗДЕСЬ НЕ СПРЯЧЕШЬСЯ!». Рука была твердой, как у человека, привыкшего работать кистью.

Наверняка кто-то из уволенных сошел с ума! Надпись появлялась на стенах гостиной, в столовой, где Ник и дети практически не бывали, на свежей штукатурке кухонных стен…

Сначала Ник Коновер страшно испугался. Кто-то недвусмысленно давал ему понять, что, при желании, может расправиться с ним и с детьми.

Самая первая надпись появилась на здоровенной резной ясеневой входной двери. Лаура несколько недель обсуждала ее проект с архитектором, и в конечном итоге дверь обошлась Коноверам в три тысячи долларов. Три тысячи долларов за дурацкую дверь! Ник не скрывал своего раздражения, но спорить не стал. Если Лауре зачем-то понадобилась супердверь, он мог позволить себе выполнить каприз жены… Его самого совершенно устраивала прежняя хлипкая дверь. Они с Лаурой только что приобрели этот дом. Ник вообще не стал бы в нем ничего менять, кроме размера. Ник сократил бы его ровно вдвое. Мильтон Деврис любил повторять: «В суп кладут самого жирного индюка». Иногда Нику казалось, что к двери его дома прибито что-то вроде бронзовой мемориальной доски: «Здесь живет самый жирный индюк».

Но для Лауры входная дверь имела особое, символическое значение: входную дверь распахивают перед друзьями и родственниками, ее же закрывают перед носом незваных гостей. Входная дверь должна быть красивой и прочной!

«Это же первое, что люди видят у нас дома! – настаивала Лаура. – На входной двери нельзя экономить!»

Может, в глубине души Лаура действительно надеялась, что шестисантиметровая дверь защитит ее семью от окружающего мира. Да и приобретение огромного дома в коттеджном поселке Фенвик было ее идеей. После первых же анонимных угроз по телефону в связи с начавшимися увольнениями Лаура твердо решила скрыться от неизвестных злодеев за высоким забором поселка.

«Когда угрожают тебе, угрожают всем нам», – объясняла она.

С Лаурой было не поспорить. У себя на работе Ник Коновер очень быстро стал объектом почти всеобщей ненависти и сам начал бояться за жену и детей.

Теперь, после гибели Лауры, Ник словно унаследовал ее беспокойство; теперь нервы у него были на пределе почти круглые сутки. Ему часто казалось, что они с детьми так же уязвимы, как и любой, кто прячется за хрупким стеклом.

Ник Коновер прекрасно понимал, что безопасность жителей его коттеджного поселка – миф, показуха в виде живописной будки для охранников, самих охранников из частного агентства и высокой черной остроконечной изгороди вокруг поселка.

С визгом тормозов Ник остановился перед вычурными коваными воротами рядом с будкой, напоминающей миниатюрный средневековый замок и украшенной медной табличкой: «Коттеджный поселок Фенвик». Сейчас Ника раздражало здесь все – неуместные готические буквы на надраенной табличке и столь же дорогостоящие, сколь и неэффективные, меры предосторожности: остроконечная чугунная ограда вокруг поселка с чувствительным оптоволоконным кабелем, спрятанным в верхней перекладине, с панорамными камерами слежения и объемными датчиками движения… Почему же всей этой дорогущей технике не остановить маньяков, шныряющих в густом лесу вокруг поселка и лазающих туда и обратно через забор?!

«К вам опять влезли, мистер Коновер», – заявил дневной охранник Хорхе, вежливый и очень внушительный в своей безукоризненной черной униформе.

Кивнув охраннику, Ник, чернее тучи, ждал, пока откроются электрические ворота. Они открывались мучительно медленно. Стиснув зубы, Ник прислушивался к тонкому писку их предупредительного сигнала. Теперь пищит все: сдающие задним ходом грузовики, посудомоечные машины, сушилки для одежды, микроволновки, эти ворота, – все они сговорились свести Ника Коновера с ума!..

– Приехала полиция, – не унимался Хорхе. – На трех машинах.

– А что так много?

– Не знаю, мистер Коновер. Простите, не знаю.

Ворота открывались очень медленно. По вечерам на въезде скапливались автомобили. Безобразие! Ворота надо менять… А вдруг пожар? Да пока ворота откроются, сгорит дотла весь поселок!

В нетерпении Ник поигрывал педалью акселератора. Двигатель злобно урчал, а Хорхе беспомощно разводил руками.

Как только створки ворот отъехали на достаточное расстояние, Ник рванулся вперед и помчался по большому круглому двору, вымощенному декоративными плитами, со скоростью сорок миль в час под знак, запрещающий превышать двадцать.

Разноцветные плиты кончились, начался гладкий, как взлетно-посадочная полоса, асфальт. Ник мчался среди вековых елей и вязов, за которыми не было видно домов, мимо почтовых ящиков размером с собачью конуру. Без приглашения в поселке Фенвик было даже не узнать, как выглядит соседский дом, а соседи здесь не обнаруживали ни малейшего желания просиживать вечера друг у друга на кухне.

Перед дорожкой, ведущей к дому Ника, стояли полицейские машины. У Ника похолодело внутри.

Повернув на дорожку, Ник почти доехал до дома, но метрах в ста от двери его остановил полицейский в форме. Через долю секунды Ник уже стоял перед ним, захлопнув за собой дверцу машины.

Полицейский был грузным и широкоплечим. Несмотря на прохладную погоду, на лбу у него блестели капельки пота. На груди красовался значок с фамилией: «Манзи». Пристегнутая к ремню рация непрерывно хрюкала.

– Вы мистер Коновер? – Полицейский стоял прямо посреди дорожки на пути машины Ника. Тот сжал кулаки: прочь с дороги! Это моя дорожка! Мой дом! Сработала моя сигнализация!..

– Да, – стараясь держать себя в руках, произнес Ник. – В чем дело?

– Разрешите задать вам несколько вопросов?

Пробиваясь сквозь березовую листву, лучи бледного солнца падали светлыми пятнами на невозмутимое лицо полицейского.

– Там опять что-то написали на стенах? – снова попробовал узнать, что случилось, Ник.

– Во сколько вы выехали из дома сегодня утром?

– Примерно в полвосьмого. А дети уходят не позднее восьми пятнадцати.

– А ваша жена?

Ник впился глазами в лицо полицейского. Он что издевается?! Неужели в Фенвике кто-то не знает истории жизни Ника Коновера?!

– Она погибла, – буркнул Ник.

– У вас неплохой дом, – помолчав, сказал полицейский.

– Спасибо, – сдержанно произнес Ник, заметив недобрый огонек зависти в глазах полицейского. – Так что все-таки случилось?

– С домом – ничего. Как был, так и стоит… Новехонький. Он ведь у вас, кажется, еще даже не доделан?

– Как раз доделывают, – теряя терпение, ответил Ник.

– Вот как? И что, рабочие приходят каждый день?

– Нет. Вчера и сегодня у них выходной.

– Охранник сообщил, что вы работаете в корпорации «Стрэттон», – заявил Манзи, впившись в раскрытый блокнот маленькими, как бусинки, крысиными глазками. – Это так?

– Да.

– В какой должности? – спросил полицейский таким тоном, что Ник уже не сомневался в том, что Манзи над ним издевается.

– Я генеральный директор.

Манзи кивнул с таким видом, словно ему все внезапно стало ясно.

– Вот как… К вам в дом в последнее время уже несколько раз проникали?

– Пять или шесть раз.

– Какая у вас сигнализация?

– Датчики на открывание дверей, некоторых окон и больших стеклянных дверей в сад. Ничего особенного. Стандартная система.

– В таком доме лучше поставить что-нибудь посерьезнее… Значит, камер у вас нет?

– Но тут же весь забор в камерах!

– Весь забор? Значит, вы в безопасности от вторжения крупного рогатого скота…

– Я и сам так думаю… – Ник даже чуть повеселел.

– Выходит, сигнализация у вас часто отключена?

– А почему все-таки сегодня приехало столько машин?

– Пока здесь вопросы задаю я. – Рядовому полицейскому явно нравилось командовать директором «Стрэттона».

«Ну и ладно, – подумал Ник. – Пусть покуражится. Хорошо смеется тот, кто смеется последним…»

Услышав звук мотора, Ник обернулся. На минивэне подъехала его домработница Марта.

Ник всегда радовался при виде своей дочери. Раньше он радовался и при виде Лукаса, но теперь все было по-другому…

– Ты уже дома, папа! – выскочив из машины, воскликнула Джулия. – Так рано! Почему?

Она подбежала к отцу. На ней была светло-синяя футболка с длинными рукавами, капюшоном и надписью: «Стрэттон», джинсы и черные кроссовки. Джулия всегда носила футболки или свитера. Она ходила в ту же школу, в которую в детстве ходил Ник, но в его время ходить в школу в футболках и джинсах не разрешали. Впрочем, по утрам Нику было некогда спорить с дочкой, да и вообще, после гибели ее матери, он старался не действовать Джулии на нервы.

Джулия обняла отца и прижалась к нему. Теперь Ник больше не поднимал ее на руки. В его дочери уже было полтора метра роста и килограммов сорок пять веса. С ходу Нику было просто ее не поднять. За последний год Джулия вытянулась, превратилась в высокую длинноногую, почти неуклюжую девочку, хотя животик у нее был еще по-младенчески пухленьким. Джулия взрослела. У нее стала потихоньку развиваться грудь, при виде которой Ник особенно остро ощущал свою беспомощность. Как ему, мужчине, воспитать женщину из этой девочки?

Джулия не отпускала Ника, и через несколько секунд ему пришлось самому осторожно освободиться от ее объятий. Раньше такого не было. Теперь, после смерти матери, Джулия не отходила от отца…

– А почему столько полиции? – спросила Джулия, подняв на Ника живые карие глаза.

– Да просто так. Им надо со мной поговорить… А где твой рюкзак?

– В машине… А что, опять залезал этот придурок и что-то написал?

Ник кивнул и погладил дочь по пышным каштановым волосам:

– А ты почему дома, а не на музыке?

– Так ведь музыка в четыре, – усмехнулась Джулия.

– А не в три?

– Ты что, не помнишь? Миссис Гварини перенесла занятие на час позже. Я уже несколько месяцев хожу к ней в четыре!

– Ну в четыре, так в четыре. Извини, забыл… Слушай, мне надо поговорить с полицейским. Марта, подождите здесь. Не входите в дом без разрешения полиции.

Марта Беррел была родом с Барбадоса. Ей было тридцать восемь лет, у нее была смуглая кожа, фигура фотомодели и независимое, слегка презрительное выражение лица, с которым она всегда встречала посторонних. Марта носила очень узкие джинсы, ходила на высоком каблуке и с нескрываемым неодобрением относилась к манере Джулии одеваться. Она вообще критиковала все в доме у Ника, но при этом души не чаяла в его детях и могла уговорить их слушаться отца, когда у того опускались руки. Марта нянчила Джулию и Лукаса с пеленок, замечательно готовила и худо-бедно справлялась с остальными работами по дому.

– Хорошо, – ответила Марта и хотела взять Джулию за руку, но та уже скакала на одной ножке в сторону дома.

– На чем мы остановились? – Ник повернулся к полицейскому, смотревшему на него с безразличием, граничащим с дерзостью; при этом Нику казалось, что про себя полицейский над ним потешается.

– У вас есть враги, мистер Коновер?

– В этом городе у меня тысяч пять врагов, не больше.

– Что вы сказали? – полицейский с удивленным видом уставился на Ника.

– Мы недавно уволили половину наших сотрудников. Вы наверняка и сами знаете: более пяти тысяч человек.

– Значит, вас в этом городе не очень любят?

– Это точно.

А ведь совсем недавно Ника все любили. С ним старались завести дружбу совсем незнакомые люди. О нем даже написал журнал «Форбс».[3] В статье говорилось о блестящей административной карьере сына простого рабочего, всю жизнь честно изгибавшего спинки для железных стульев в заводском цеху. Некоторое время все любили и уважали Ника Коновера. Ник стал героем своего родного городка Фенвик в штате Мичиган. На Ника обращали внимание. Некоторые из сограждан даже набирались смелости и подходили к нему знакомиться, когда он в супермаркете доставал мороженые котлеты из холодильника.

Но два года назад начались первые увольнения, о которых объявили новые владельцы корпорации во время одного из своих ежеквартальных посещений Фенвика. Они заявили, что «Стрэттон» обанкротится, если немедленно не сократит расходы на производство. Пришлось уволить половину сотрудников…

Пять тысяч человек в городе с населением в каких-то сорок тысяч!

Ник Коновер и представить себе не мог, что ему придется пройти через все это. После первых крупных увольнений он время от времени объявлял об увольнении все новых и новых работников. Расхваливавшая раньше корпорацию «Стрэттон» местная газета «Фенвик фри пресс» теперь печатала заголовки вроде: «Угроза увольнения нависла еще над 300 сотрудниками „Стрэттона“, „Стрэттон“ больше не платит за лечение своих рабочих, страдающих раком». Теперь в этой газете Ника Коновера величали не иначе как «Ник-Мясник».

Он, которым раньше гордился его родной город, стал предметом всеобщей ненависти.

– Такой человек, как вы, должен лучше заботиться о своей охране. На охране своей жизни не стоит экономить, – заявил Мани.

Ник уже открыл рот, чтобы ответить полицейскому, но тут истошно завопила Джулия.

3

Бросившись на крик дочери, Ник нашел ее у бассейна. Джулия визжала, опустившись на колени у самой воды. Девочку трясло. Марта, зажав рот рукой, стояла рядом с вытаращенными от ужаса глазами.

Когда Ник увидел то, что напугало Джулию, ему самому чуть не стало плохо.

В красной, как малиновый сироп, воде плавала темная туша, окруженная кольцами белых внутренностей. Ближе к краям бассейна потемневшая от крови вода была светлее, едва розовела.

Ник не сразу узнал старого верного лабрадора Барни и некоторое время в ужасе всматривался в воду. Рядом с Джулией на краю бассейна лежал весь в запекшейся крови хорошо знакомый Нику стальной кухонный нож.

Теперь все стало ясно: зачем наехало столько полиции, почему в момент приезда хозяина не раздался радостный лай Барни…

Двое полицейских фотографировали бассейн. Они негромко переговаривались между собой. Их слов было не разобрать, – шипели помехи раций, – но в целом они вели себя так, словно ничего особенного не произошло.

Никто из них не предпринимал ни малейших попыток утешить Джулию, успокоить Марту. Всем было все равно. Ник почувствовал, как в нем закипает гнев…

Но в первую очередь дочь!..

Подбежав к Джулии, Ник опустился на колени и обнял девочку за плечи.

– Не плачь! – пробормотал он. – Не надо…

Джулия повернулась к отцу, обхватила его руками за шею и залилась слезами. Она громко всхлипывала, а он так крепко сжал ее в объятиях, словно хотел выдавить из нее страх и ужас, которые она испытала, дать ей понять, что с ним ей ничего не угрожает.

– Не могу… Не могу… – сквозь слезы пыталась выговорить девочка, а Ник еще крепче сжал ее в объятиях. Слезы Джулии текли горячими ручейками за ворот его промокшей рубашки.


Через десять минут Марта увела Джулию в дом, а Ник снова разговаривал с полицейским по фамилии Манзи. Он больше не скрывал своего гнева:

– Ну и что вы теперь намереваетесь предпринять?! Чего вы ждете?! Этот маньяк лазает ко мне уже несколько месяцев, а вы ни черта не делаете!

– В каком смысле? – не моргнув глазом, проговорил Манзи.

– Вы не начали расследования, не открыли уголовного дела. Наверняка вы даже не изучили список тех, кого уволили у меня на работе. Вы уже давным-давно могли бы поймать этого мерзавца! Чего же вы все-таки дожидаетесь?! Пока он начнет убивать моих детей?!

Издевательское спокойствие Манзи выводило Ника из себя.

– Я бы на вашем месте задумался о более серьезной сигнализации.

– Значит, обо всем должен думать я? А вы что, не желаете работать?

– Вы же сами сказали, что уволили пять тысяч человек. Неужели вы думаете, что мы в состоянии защитить вас от такого количества народа? Поставьте лучше сигнализацию посерьезнее.

– Так значит, вы ничего не будете делать?

– Честно говоря, найти такого рода злоумышленника почти невозможно.

– Значит, вы ничего не можете сделать?

– Я этого не говорил, – пожал плечами Манзи. – Вы сами это сказали.

4

После отъезда полиции Ник долго утешал Джулию. Он позвонил и отменил урок музыки, а потом сидел с ней. Они немного поговорили, но в основном он просто крепко ее обнимал. Когда девочка вроде бы успокоилась, он оставил ее на попечение Марты и вернулся на работу, где весь остаток дня так и не смог ни на чем сосредоточиться.

Когда Ник вернулся домой, Джулия уже спала, а Марта сидела в большой комнате и смотрела телевизор.

– Где Джулия? – спросил Ник.

– Спит, – грустно ответила Марта. – К вечеру она успокоилась, но до этого много плакала.

– Боже мой! – покачал головой Ник. – Бедная девочка! Ведь Лаура так любила Барни, и для Джулии он был словно… – Ник замолчал не в силах продолжать. – А где Лукас? У себя в комнате?

– Он звонил от друга. Сказал, что они пишут реферат по истории.

– Реферат по истории? Верится с трудом… А от какого друга?

– Кажется, от Зиглера… Знаете что! После сегодняшнего мне страшно одной в этом доме…

– Я вас понимаю. Но ведь вы запираете все двери и окна, правда?

– Я-то запираю, а этот маньяк…

– Не волнуйтесь, я немедленно установлю новую сигнализацию, которую можно включать, даже когда сидишь дома!

Директор службы безопасности корпорации «Стрэттон» пообещал вечером заехать к Нику Коноверу, чтобы лично убедиться в том, какая именно сигнализация больше подойдет для дома директора его фирмы. Недопустимо, чтобы жизнь и здоровье такой важной персоны зависели от допотопного старья! Надо установить самую современную систему с камерами слежения!

– Марта, если хотите, идите спать.

– Я хочу досмотреть кино…

Ник поднялся наверх, прошел по коридору к спальне дочери, открыл дверь и, не зажигая света, прошел на ощупь к ее кровати. Сквозь щель в занавесках сочился луч лунного света, в котором угадывались очертания спящей девочки. Джулия спала среди множества разноцветных одеял, у каждого из которых было свое имя, с любимыми плюшевыми зверушками. Сегодня она прижимала к себе растрепанного и вылинявшего Винни Пуха, которого ей купили, когда она была совсем маленькой.

По игрушке, с которой спала девочка, можно было легко понять, в каком настроении она засыпала. В хорошем настроении она брала с собой Веселого Элмо,[4] когда она задумывала какое-нибудь хулиганство, она брала с собой Любопытного Джорджа.[5] С маленьким коалой из «малышек Бини»[6] она спала, когда ей хотелось чувствовать себя большой, сильной и доброй. К Винни Пуху же она прижималась, когда ей было очень плохо, и она нуждалась в поддержке своего самого старого и надежного друга. В течение нескольких месяцев после гибели матери она спала только с ним, но в последнее время ее настроение явно немного улучшилось, и она стала брать с собой в постель и другие игрушки. Но сегодня она опять спала с медвежонком.

Ник погладил дочь по волосам, пахнущим сладким детским шампунем, и поцеловал ее влажный, вспотевший лобик. Джулия что-то пробормотала во сне, но не пошевелилась.

Где-то внизу хлопнула дверь, потом на пол швырнули что-то тяжелое.

Ник навострил уши. Тяжелые шаги по лестнице… Это, конечно, Лукас!

Осторожно пробравшись в темноте среди валявшихся на полу книг и игрушек, Ник вышел в коридор и тихо затворил за собой дверь. В коридоре было темно, но под дверью в комнату Лукаса светилась полоска желтого света.

Постучав в дверь сына, Ник ждал ответа. Потом постучал еще раз.

– Кто там?

Не в состоянии привыкнуть к тому, каким низким и в последнее время недовольным стал голос его сына, Ник вздрогнул.

Открыв дверь, Ник обнаружил Лукаса развалившимся на кровати в ботинках и больших наушниках на голове.

– Где ты был?

Лукас взглянул на отца, а потом со скучающим видом стал разглядывать что-то в пространстве.

– Где Барни? – пробормотал он.

– Я спрашиваю, где ты был?

– У Зигги.

– Почему ты не предупредил меня, что придешь поздно?

– А как мне было тебя предупредить? Тебя же не было.

– Если ты хочешь пойти к друзьям после школы, прошу тебя предупреждать об этом меня или Марту.

Лукас небрежно кивнул. Его остекленевшие глаза покраснели. Ник почти не сомневался в том, что его сын чего-то накурился. В последнее время он замечал это за Лукасом, но все никак не мог собраться и поговорить с ним об этом. Ник просто боялся заводить с сыном этот разговор. Он не ждал ничего хорошего от такого разговора, грозившего превратиться в очередной скандал. События на работе и так высасывали у Ника все силы, его постоянно преследовали воспоминания о погибшей жене, он чувствовал себя совершенно измотанным, выжатым как лимон.

У него явно не получается воспитывать повзрослевшего непокорного сына. Слава богу, у него есть такая прекрасная дочь!..

Глядя на Лукаса, Ник прислушался к гудению, доносившемуся из наушников: что за гадость слушает его сын? В комнате витал едва уловимый запах табачного дыма. Кажется, обычный табак, а не марихуана… Но Ник даже в этом не мог быть уверен.

На первый взгляд никто не догадался бы, что происходит у Лукаса внутри. На вид он был привлекательным, развитым, высоким шестнадцатилетним парнем. В детстве он был хорошеньким пупсиком, но теперь черты лица стали по-мужски резкими, несмотря на красивые, изогнутые брови и длинные темные ресницы вокруг голубых глаз. Своим же поведением Лукас напоминал шестилетнего ребенка: капризный, обидчивый, ранимый, вечно надутый, ничем не довольный.

– Ты что, куришь?

– Ты что, не знаешь, как липнет дым к одежде? – презрительно бросил Лукас. – Это не я курил.

– Зигги не курит.

Кенни Зиглер, по прозвищу Зигги, был здоровым светловолосым парнем, с которым Лукас дружил, когда они вместе ходили на плавание. Но с полгода назад Лукас бросил плавание, и с тех пор они с Зиглером, кажется, мало общались. Ник почти не сомневался в том, что его сын ходил не к Кенни Зиглеру, а к кому-то другому.

Сейчас Лукас, не моргая, смотрел в пространство, а в наушниках его что-то по-прежнему шипело и свистело.

– Тебе надо делать уроки?

– Не надо меня пасти, Ник…

Ник? Это что-то новенькое! Раньше Лукас так отца не называл. Некоторые из друзей Лукаса с самого детства звали родителей по именам, но они с Лаурой всегда настаивали на том, чтобы дети называли их папа и мама. Вот уже месяц Лукас упорно называл отца только по имени. Вероятно, хотел показать, что тот ему не указ…

– Я кажется, с тобой разговариваю. Пожалуйста, сними наушники.

– Я и так хорошо слышу… А где Барни?

– Сними наушники, Люк!

Лукас стащил наушники и бросил их к себе на грудь, не убавив звука. Теперь музыка визжала намного громче.

– С Барни случилось несчастье. Большое несчастье.

– О чем ты?

– Мы нашли его в… Короче, Барни убили.

Резким движением Лукас выпрямился на кровати, скинул ноги с постели и уперся ими в пол с таким видом, словно собирался броситься на отца.

– Убили?!

– Мы нашли его в бассейне. Какой-то мерзавец… – Ник замолчал, не в силах описывать ужасную сцену.

– Это тот же, который залезает в дом и пишет?

– Наверное.

– Это ты во всем виноват! – воскликнул Лукас, и слезы заблестели у него на глазах. – Зачем ты их всех уволил? Теперь тебя все ненавидят…

Ник не знал, что ответить.

– А в школе! Да ты поувольнял половину родителей! Представляешь, как я там себя чувствую!

– Лукас, послушай!..

В этот момент сын так рявкнул на Ника, словно тот своими руками зарезал их собаку:

– Убирайся из моей комнаты!

Ник сам поразился своему поведению в этой ситуации. Осмелься он так разговаривать со своим отцом, его непременно выпороли бы, но вместо того чтобы заорать, затопать ногами или влепить Лукасу оплеуху, Ник проговорил очень спокойным, усталым голосом, полным сочувствия к мальчику, с которым из-за него перестали дружить в школе:

– Очень прошу тебя, Лукас, никогда больше не разговаривай со мной в таком тоне.

С этими словами Ник вышел в коридор, тихо затворив за собой дверь.

Его и так болевшее сердце защемило еще больше, когда он увидел за дверью комнаты своего обожаемого сына Джулию с мокрым от слез лицом.

5

Ник долго целовал, гладил и успокаивал Джулию.

Он только уложил ее спать, как в дверь постучали.

Пришел Эдди Ринальди, начальник службы безопасности корпорации «Стрэттон». На нем был коричневый трикотажный джемпер. От Эдди пахло пивом и сигаретами, и Ник подумал, что Эдди наверняка явился прямо из бара «Виктор», где просиживал все вечера.

– Страшное дело! – сказал Эдди. – Это я про твою собаку…

Эдди Ринальди был долговязым и тощим, нескладным и нервным. В его кучерявых каштановых волосах уже поблескивала седина. Лоб и щеки были изрыты оспочками, оставшимися от юношеских прыщей. У него были серые глаза, широкие ноздри и безвольная складка губ.

Они с Ником учились вместе в старших классах. Они играли в одной хоккейной команде. Эдди был правым крайним, а Ник был ее капитан и центр-форвард. Впрочем, они особенно не дружили. Ник был красивым мальчиком, лучшим игроком команды и любимцем всей школы, по которому вздыхали все девочки. Эдди тоже неплохо играл, но этот шутник и весельчак многим казался недалеким, а прыщи у него на лице распугивали девочек. Кое-кто в команде всерьез утверждал, что в детстве Эдди уронили с высокого шкафа, но такое отношение к нему было несправедливо. Хоть Эдди и учился кое-как, ему было не отказать в природной сообразительности. Кроме того, он во всем хотел быть похожим на Ника Коновера и почти им восхищался, хотя в этом восхищении и была изрядная доля ревности. После школы Ник поступил в Университет штата Мичиган, а Эдди пошел в полицейское училище. Кажется, там он неплохо учился и по окончании получил работу в полиции города Гранд-Рапидс,[7] где и прослужил почти двадцать лет, до тех пор пока у него не начались неприятности. Нику Коноверу он объяснил, что его обвинили в избиении свидетеля. Никакого свидетеля он, конечно, не бил, но Эдди Ринальди все равно отстранили от оперативной работы, понизили в звании и запрятали за пыльный письменный стол в недрах полицейского отделения. Начальник объяснил Эдди, что ему нужно отсидеться там подальше от журналистов, пока те не позабудут о выдвинутых против него обвинениях, но Ринальди понимал, что может поставить крест на своей карьере в полиции.

Вот тогда-то Ник Коновер и протянул Ринальди руку помощи. К тому времени Ник уже занял пост генерального директора корпорации «Стрэттон» и смог предложить Эдди работу, на которую тот, при своих способностях, вряд ли мог когда-либо рассчитывать. Эдди Ринальди получил должность заместителя начальника службы безопасности, в чьи обязанности входили проверки послужного списка работников корпорации, расследование мелких хищений и тому подобное. Как Ник и предсказывал начальнику службы безопасности, седовласому ветерану, прослужившему много лет в полиции Фенвика, Эдди Ринальди рыл землю носом, стараясь отмыть запятнанную репутацию, и не жалел слов благодарности Нику за предоставленную ему возможность.

Прошло два года, пожилой начальник службы безопасности вышел на пенсию, и Эдди Ринальди занял его место. Иногда Нику Коноверу казалось, что они с Эдди Ринальди снова играют в хоккей: Ник – звезда команды, канонир, как его называли за мощнейший удар, бросался прямо в гущу схватки у ворот противника, а Эдди с дьявольской ухмылкой выделывал невероятные трюки на своем правом краю, незаметно ставя подножки соперникам и орудуя своей клюшкой так, что она попадала им то в солнечное сплетение, то по зубам.

– Спасибо, что пришел, – сказал Ник.

– Покажи мне кухню.

Ник провел Эдди по коридору, включил свет и отлепил большой кусок полиэтиленовой пленки, спасавшей от пыли из недоделанной кухни остальные комнаты дома.

Эдди прошел на кухню вслед за Ником, огляделся по сторонам, заметил отделанную стеклом и металлом кухонную мебель и негромко присвистнул.

– Представляю, сколько все это стоит, – пробормотал Ринальди и поставил на пол небольшую спортивную сумку, висящую у него на плече.

– И не говори. Полный маразм…

Ник открыл одну из конфорок и защелкал пьезорозжигом. Загудело синее пламя.

– Изрядное давление газа, – заметил Эдди. – Но вы ведь практически здесь не готовите?

– Редко. Это все новая газовая труба. Мне из-за нее всю лужайку перекопали. Пришлось снова засеивать.

– А это что? Сколько у тебя раковин?

– Две. Считается, что в одной моют, а в другой полоскают.

– А где посудомоечная машина? Здесь?

– Да… – Ник покосился на дорогостоящее приобретение Лауры – посудомоечную машину с двумя отделениями для экономии воды при мытье небольшого количества посуды.

Эдди потянул за ручку, приделанную к массивной кленовой доске.

– А это что? Ящик для ножей?

– Нет. Это выдвижная разделочная доска.

– Ого! Неужели ты сам до этого додумался?

– Конечно, нет. Это все придумала Лаура: какие будут шкафы, столы, какого цвета, где они будут стоять. Она выбрала и все электроприборы.

– Кстати, о столах. А что, большой стойки не будет? На ней же удобно готовить?

– Ее скоро установят на место.

– А где у тебя бар?

Стоило Нику слегка прикоснуться к одному из шкафчиков, как его дверца распахнулась, обнаружив шеренгу бутылок.

– Здорово!

– Магнитный замок. Тоже изобретение Лауры. Что ты будешь? Виски?

– Давай.

– Со льдом, конечно… – Ник поднес стакан к автоматической машинке для льда в дверце холодильника. Кубики льда со звоном посыпались в стакан. Наполнив стакан почти до краев «Джонни Уокером»,[8] Ник вручил его Эдди и вышел из кухни.

Эдди с нескрываемым удовольствием приложился к стакану.

– А ты что будешь пить? – спросил он у Ника.

– Да ничего. Я принял таблетку снотворного. После нее мне лучше не пить.

Они с Эдди прошли по темному заднему коридору, на стенах которого тускло светились оранжевые выключатели. По пути Ник включил настольную лампу, ежедневно напоминающую ему о погибшей жене. Лаура много месяцев упорно разыскивала подходящую для зала гипсовую лампу, пока в один прекрасный день не нашла ее в антикварном магазине на Манхэттене, где оказалась, поехав вместе с Ником, отправившимся в командировку в Нью-Йорк. Вообще-то магазин обслуживал только профессиональных декораторов и дизайнеров, но Лаура упросила, чтобы ее пустили внутрь, где она и обнаружила эту лампу. Когда Ник спросил Лауру, по какой причине лампа стоила таких невероятных денег, жена объяснила ему, что ее ножку выточили из гипса, добытого на месторождении Вольтерра в самой Италии. Ник смирился с этим объяснением, хотя и не мог понять, зачем ездить так далеко за простым белым камнем.

– Брось ты эти таблетки! Знаешь, что является лучшим лекарством от бессонницы?

– Нет. Что?

Лампочки в кабинете Ника автоматически вспыхнули, стоило обоим мужчинам оказаться внутри, и осветили отштукатуренные вручную стены, огромный плоский телевизор «Сони» и высокие стеклянные двери, выходящие прямо на лужайку, совсем недавно засеянную травой.

– Как это что? Секс, секс и еще раз секс!.. Подумай, в каком дворце ты теперь живешь! Здесь тебе легко отдастся любая красотка!

– Да не нужен мне такой дворец, это все Лаура…

Плюхнувшись в мягчайшее кожаное кресло, Эдди отхлебнул виски и со стуком поставил стакан на мраморный столик у стены. Ник устроился в соседнем кресле.

– Так вот, о женщинах. Я тут познакомился с одной в субботу вечером, в баре. Наверное, я перед этим здорово выпил… Короче, когда я посмотрел на нее утром… Ну ты понимаешь меня?.. Одним словом, страшна, как ядерная война! Не пойму, что мне в ней понравилось накануне! – Эдди Ринальди рассмеялся.

– Зато ты как следует выспался.

– А вот и нет. Видел бы ты мою рожу!.. Но все равно, хватит тебе сидеть одному! Пора уже познакомиться с какой-нибудь женщиной. Сходи, например, в мой бар. Туда ходят одинокие бабы. Хотя уродин там тоже хватает…

– Мне пока не хочется.

– Но ведь прошло уже больше года! – Эдди Ринальди старался говорить сочувственным тоном, но у него не очень получалось. – Это немало.

– После семнадцати лет совместной жизни – мало.

– А кто говорит о совместной жизни! Посмотри на меня. Я не покупаю, а беру напрокат. Меняю баб, как перчатки.

– Давай лучше поговорим о сигнализации. Уже поздно, а я устал.

– Ну хорошо. У нас хороший спец по сигнализациям. Это он поставил мне сигнализацию дома.

Ник удивленно повернулся к Ринальди.

– Не волнуйся, я заплатил за нее из своего кармана! А ты что думал?.. Короче, если у него есть на примете нужное оборудование, он и тебе все завтра же поставит.

– С камерами и всем остальным?

– А как же! С интерактивными камерами по всему периметру, у всех входов и выходов, с камерами в доме, наружными и скрытыми.

– В каком смысле «интерактивными»?

– Они выходят в Интернет. То есть ты будешь получать сигнал по Интернету и прямо на работе видеть на компьютере, что творится у тебя дома. Это супер!

– С записью на кассету?

– На какую кассету! Все, что видят камеры, записывается на компьютер. Чтобы сэкономить место на диске, можно поставить датчики движения, чтобы камеры включались только тогда, когда что-то движется. Камерами можно управлять на расстоянии: крутить и вертеть их во все стороны. Можно вести цветную видеозапись со скоростью семь с половиной кадров в секунду. Ты и представить себе не можешь, на что способна современная техника!

– И что, она не пустит ко мне в дом этого маньяка?

– Представь себе, как все эти камеры сами повернутся в его сторону, стоит ему зашагать к твоему дому. Если он не полностью спятил, он просто тут же даст деру. Или камеры его снимут. Кстати, я видел неплохие камеры у вас на заборе. И не только у входа. Если такие камеры стоят по всему забору, они могли уже снять твоего маньяка. Завтра утром я поговорю об этом с вашей охраной.

– Думаешь, полиция об этом уже не спрашивала?

– Здешняя полиция не будет ради тебя напрягаться, – фыркнул Эдди Ринальди. – Они просто притворяются, что занимаются твоим делом.

– Пожалуй, ты прав.

– Да не пожалуй, а точно. Они ненавидят тебя лютой ненавистью. Ты же Ник-Мясник! Ты увольняешь их родителей, братьев, сестер и жен. Могу поспорить, они даже рады тому, что у тебя неприятности.

– Кстати, что ты имел в виду, когда сказал: «если он не полностью спятил»? – озабоченно проговорил Ник Коновер.

– Такие маньяки могут быть совершенно непредсказуемыми сумасшедшими. От таких людей есть только одно надежное средство. – С этими словами Эдди расстегнул свою сумку и достал из нее небольшой клеенчатый сверток. Развернув его, он положил себе на ладонь черный матовый короткоствольный пистолет. На его рукоятке виднелись заметные царапины, а по стали шла борозда. – Смит-вессон[9]«Сигма» 38-го калибра, – заявил Ринальди.

– Не надо, – стал отказываться Ник.

– На твоем месте я был бы осторожней. Вспомни, что он сделал с собакой. А если он примется за детей? Неужели ты отдашь их ему на съедение?!

6

Ник Коновер проскользнул в затемненный зал, известный в корпорации «Стрэттон» как «Лаборатория будущего». Присев в заднем ряду, Ник следил за зрелищем, развернувшимся на огромном изогнутом экране, занимающем собою всю стену. После бессонной ночи во мраке зала глаза отдыхали.

Громкая электронная музыка гремела со всех сторон, вырываясь из колонок, установленных на стенах, на потолке и на полу. Не отрывая глаз от экрана, можно было почувствовать себя несущимся на джипе по пустыне Калахари, бродящим по узким улочкам Праги, летящим в Гранд-Каньоне, едва не задевая крыльями за его каменные стены. Проплыв сквозь молекулу ДНК, зритель оказывался в Городе будущего с его фантастическим калейдоскопом невероятных панорам.

«В мире, где все взаимосвязано, – поведал приятный негромкий голос, – знания царят безгранично».

Шел фильм о жизни, работе и технике будущего. Совершенно абстрактный, рассудочный и заумный. В нем вообще не показывали мебели. Ни одной самой захудалой табуретки.

Этот фильм демонстрировали только особым клиентам. Некоторым из них, вроде научных работников из «Кремниевой долины»,[10] он жутко нравился, и, как только загорался свет, они тут же начинали распинаться о «безболезненной интеграции» техники и офисной мебели и о том, как будет выглядеть рабочее место будущего. Такие клиенты после этого фильма были готовы подписать любой контракт.

Другим же клиентам фильм казался надуманным и скучным. К их числу принадлежали и сегодняшние зрители – делегация важных руководителей холдинга «Атлас-Маккензи», крупной финансовой компании, распространившей свои щупальца по всему миру. Она открывала банки, выпускала кредитные карты и занималась страхованием. Ник видел, что руководители «Атлас-Маккензи» ерзают в креслах и перешептываются. Среди них были вице-президент холдинга по недвижимому имуществу, вице-президент по коммерческой недвижимости и их разнообразные помощники. Всех их доставили из Чикаго на реактивном самолете корпорации «Стрэттон» и отправили на полноценную экскурсию по программе отдела работы с клиентами. Ник Коновер отобедал с гостями, лично провел их по самым важным офисам административного корпуса и выступил перед ними с уже давно выученной назубок речью об упрощении иерархической пирамиды управления корпорацией и о преобразовании индивидуальной рабочей среды в коллективную.

Холдинг «Атлас-Маккензи» строил себе под офисы огромный небоскреб в Торонто общей площадью миллион квадратных метров, половину которых должна была занять новая штаб-квартира этой организации. Речь шла о закупке полной обстановки для этой штаб-квартиры. По меньшей мере, десять тысяч компьютеризированных рабочих мест, контракт на поставку мебели и прочего оборудования на сумму пятьдесят миллионов долларов плюс десятилетний контракт на обслуживание всего этого офисного оборудования! Если «Стрэттон» получит этот заказ, его дела пойдут в гору! Это будет необыкновенная, фантастическая удача! А ведь у «Атлас-Маккензи» множество офисов по всему миру! А что, если и для них закупят новую стрэттоновскую мебель? Нику Коноверу было даже трудно представить, сколько денег может заработать на всех этих заказах «Стрэттон».

Но фильм явно не произвел на потенциальных заказчиков большого впечатления. С тем же успехом им можно было показать репортаж из гончарной мастерской, затерянной в горах Балканского полуострова. Слава богу, им вчера понравилась выставка под названием «Офис будущего». Но эта выставка нравилась всем без исключения, хотя на ней экспонировался всего один кабинет восемь на десять метров, полностью обставленный мебелью и оснащенный действующим оборудованием, предназначенным для одного работника офиса. Этот кабинет походил скорее не на заурядный офис, а на суперсовременную телестудию. Посетителям кабинета выдавались нагрудные значки с встроенным микрочипом. Когда человек с микрочипом на груди входил в кабинет, находящийся там электронный датчик улавливал присутствие микрочипа, и синий цвет на потолке сразу менялся на зеленый, чтобы коллеги сотрудника, отделенные от него стеклянными стенами, тут же могли понять, что он появился у себя на рабочем месте. Стоило человеку сесть в офисное кресло, как на рабочих местах его коллег, – а на выставке – на мониторах розданных гостям ноутбуков, – появлялся сигнал о том, что данный работник занял свое рабочее место. Порой сам Ник Коновер поражался изобретательности стрэттоновских инженеров.

Перед письменным столом в «Офисе будущего» возвышался двухметровый изогнутый монитор, на котором можно было одновременно работать с текстом, со слайдами и проводить видеоконференции. Узрев всю эту невероятную технику, потенциальные клиенты тут же возгорались желанием иметь у себя именно ее. Отныне образ идеального «Офиса будущего» преследовал их так же, как молодым парням не дают покоя фотографии дорогих автомобилей.

Экран в кинозале погас, и медленно, один за другим загорелись лампочки, осветив блестящую алюминиевую кафедру, за которой возвышалась очень высокая стройная блондинка со строгой прической и в огромных очках в роговой оправе. Это была первый заместитель генерального директора корпорации «Стрэттон» по новым технологиям Виктория Зандер. Никто не осмеливался обращаться к ней Вики или Тори, все звали ее только Виктория. Виктория была в безукоризненном черном костюме.

«Штаб-квартира вашей фирмы, – заговорила она мелодичным сопрано, – это мощнейшее средство, которым вы можете расположить к себе своих клиентов и не только их. Интерьеры и оснащение ваших офисов расскажут вашим же сотрудникам и вашим посетителям о том, что вы собой представляете и о процветании вашего предприятия. Такие интерьеры мы называем „говорящими“…»

По ходу своего выступления Виктория набирала ключевые слова, например, «интерактивная рабочая среда», «личное пространство индивидуума» и «эра информации», на встроенной в алюминиевую кафедру клавиатуре, и они тут же высвечивались в тексте ее речи на мониторах ноутбуков, розданным гостям из «Атлас-Маккензи».

«В нашем представлении каждый сотрудник „Офиса будущего“ отвечает за свой участок работы, но все они неразрывно связаны невидимыми нитями…»

Хотя Ник Коновер и слышал эту речь десятки раз, многое в ней оставалось для него маловразумительным. Впрочем, он не очень расстраивался по этому поводу, не сомневаясь в том, что другие понимают не больше его, хотя никто, и уж конечно, не сегодняшние гости из Чикаго, ни за что не признались бы в своей тупости. Задача похожего на защиту докторской диссертации выступления Виктории как раз и заключалась в том, чтобы приструнить слишком самоуверенных клиентов.

Разумеется, «говорящие интерьеры» ни о чем не говорили этим бюрократам из Чикаго, но они хорошо понимали, что такое встроенная проводка, секционная мебель укрупненной сборки и встроенные в полы сетевые кабели, потому что всю жизнь вращались среди подобных приспособлений разной степени сложности и совершенства.

Терпеливо ожидая конца выступления Виктории, Ник следил за клиентами, все больше и больше ерзавшими в креслах. В его задачу входила только краткая встреча с ними: быстрое знакомство и пара фраз, подходящих для того, чтобы направить их мысли в нужном направлении.

Сам Ник как генеральный директор корпорации не имел непосредственного отношения к продажам, которыми занимался специальный отдел. Ник лишь подталкивал клиентов к заключению контракта, обхаживал высокопоставленных покупателей, демонстрировал радушие корпорации «Стрэттон». Нередко пары добрых слов из уст ее директора хватало для того, чтобы покупатель проникался к ней безграничным доверием.

Чаще всего Нику прекрасно удавалось сыграть свою маленькую роль. Он крепко пожимал руки гостям, дружелюбно трепал их по плечу и бодро отвечал на их вопросы, неизменно производя на всех самое положительное впечатление. Однако сегодня Ник волновался. Его слегка потряхивало, и у него болел желудок. Может быть, его организм реагировал так на вчерашнюю таблетку снотворного или на три чашки кофе, выпитых им утром вместо двух. А может, все дело было в том, что «Стрэттону» был жизненно необходим этот контракт.


Виктория наконец замолчала, в зале загорелся яркий свет, и двое руководителей делегации сразу подошли к Нику Коноверу. Один из них, вице-президент холдинга по недвижимому имуществу, был худым и бледным. Ему было лет пятьдесят. На его полных, почти женственных губах застыла вежливая улыбка, но говорил он мало. Второй, вице-президент по коммерческой недвижимости, был коренастым и широкоплечим, с густыми бровями и явно крашеными иссиня-черными волосами. Он напоминал Нику Ричарда Никсона.[11]

– А я-то думал, вы делаете только столы да стулья! – сверкнув ослепительно белыми зубами, заявил «Ричард Никсон».

– Ну конечно же нет, – усмехнулся Ник Коновер; на самом деле «Никсон» был прекрасно знаком со всеми продуктами и услугами «Стрэттона», который уже несколько месяцев вел переговоры с группой «Атлас-Маккензи»; за это время представители обеих компаний провели целый ряд длинных встреч, на которых Нику, к его громадному облегчению, присутствовать не понадобилось. – Кстати, если вам надо проверить вашу электронную почту, мы можем предоставить вам возможность выйти в беспроводной Интернет. Прямо здесь, за дверью в зал.

Бледный вице-президент по фамилии Хардвик подошел поближе к Нику и вкрадчивым голосом спросил:

– Ничего, если я задам вам один прямой вопрос?

– Разумеется. Задавайте.

Ник Коновер понял, что именно от вежливого Хардвика с его женственными губами и мягким выражением глаз можно было ждать удар ножом в спину.

Расстегнув кожаную папку с клеймом «Гуччи», Хардвик достал из нее газетную вырезку. Ник сразу узнал статью из «Бизнес-уик»[12] под заголовком «Мидас[13] потерял свой дар?». Узнал он и фотографию легендарного Уилларда Осгуда, хваткого основателя фирмы «Фэрфилд партнерс», купившей корпорацию «Стрэттон». На обветренном лице Осгуда красовались очки со стеклами, круглыми, как бутылочное донышко. В статье шла речь о «миллионных убытках корпорации „Стрэттон“, некогда наиболее динамично развивавшейся американской фирмы по производству офисной мебели», о том, что «раньше всё, к чему прикасался Осгуд, превращалось в золото, а все приобретенные им компании в конечном итоге прочно становились на ноги». «Что же произошло? – спрашивали затем журналисты. – Неужели Осгуд ничего не сделает, чтобы спасти от неминуемого банкротства дело, в которое им вложены деньги?»

– Мой вопрос состоит в следующем, – помахав газетной вырезкой перед носом у Ника, заявил Хардвик, уставившись на Ника остекленевшими глазами. – Скажите, у вашей фирмы сейчас очень большие финансовые проблемы?

– Нет, – ответил Ник. – Не скрою, у нас были трудности. А у кого их не было? Возьмите любую фирму, хоть «Стилкейс», хоть «Герман Миллер»,[14] хоть любого другого производителя. На протяжении двух лет мы сокращали штаты наших работников, и вы прекрасно понимаете, как много денег у нас ушло на выплату одних только выходных пособий. Однако принятые нами меры уже приносят свои положительные плоды.

– Я все понимаю, – еле слышно пробормотал Хардвик. – Но теперь вы не семейное предприятие, каким были раньше. Вы больше не принимаете единоличных решений. Наверняка ваши поступки вам диктует Уиллард Осгуд.

У Ника внезапно пересохло во рту.

– Осгуд и его фирма не слишком вмешиваются в наши дела. Они верят в то, что мы сами знаем, что делаем. Поэтому-то они нас и приобрели, – сказал он и добавил: – «Фэрфилд партнерс» всегда предоставляют свободу действий фирмам, которые приобретают.

– Мы ведь не только приобретаем у вас мебели и оборудования на огромную сумму, – сказал Хардвик и облизнулся, как ящерица. – Нам придется заключать с вами десятилетний контракт на обслуживание вашего же оборудования. Что будет, если через пару лет вас не станет?

– Не волнуйтесь, – сказал Ник, положив руку на костлявое плечо Хардвика. – «Стрэттону» уже почти семьдесят пять лет. Уверяю вас, эта фирма переживет нас с вами.

– Фирма-то, может, и переживет, – невесело улыбнулся Хардвик. – А вот будете ли через пару лет в ней работать вы?

– Не сомневайтесь. Буду как миленький! – заявил Ник и еще раз потрепал Хардвика по плечу. При этом он краем глаза заметил прислонившегося к косяку входной двери со скрещенными на груди руками Эдди Ринальди. – Извините, я должен на секунду отлучиться!

Эдди редко попадался на глаза Нику в течение рабочего дня, но если начальник службы безопасности появлялся, речь всегда шла о чем-нибудь важном. Кроме того, Ник обрадовался возможности уклониться от ответов на дальнейшие вопросы коварного Хардвика.

– Что случилось? – спросил Ник, приблизившись к Эдди.

– Я кое-что для тебя выяснил.

– Это срочно?

– Решай сам. Это о твоем маньяке.

7

Усевшись за компьютер Ника, как за свой собственный, Эдди Ринальди стал тыкать двумя пальцами в клавиатуру. Для человека, не привыкшего работать с компьютерами, он попадал по нужным клавишам достаточно ловко и быстро добрался до страниц службы безопасности в локальной сети корпорации «Стрэттон».

– Охранники в будке при воротах твоего концлагеря мне здорово помогли, – пробормотал Эдди.

– У ворот моего поселка?

От Эдди Ринальди пахло сигаретами и одеколоном «Брют», которым он пользовался еще в школе. Ник даже не подозревал, что этот одеколон все еще выпускают.

– Да. У них отличные цифровые камеры «Сони» с высоким разрешением, компенсацией контрового света[15] и все такое. Снимают тридцать кадров в секунду… Знаешь, полицейские даже не ознакомились со съемками, сделанными этими камерами.

– Как ты и говорил.

– Да, но такой наглости даже я не ожидал. Полицейские могли бы поинтересоваться этими съемками хотя бы для вида… Ну вот!

На мониторе появилась цветная фотография тощего долговязого мужчины в очках. Эдди пару раз щелкнул мышью, и изображение человека увеличилось. Ему было лет шестьдесят, у него было изборожденное глубокими морщинами лицо и маленький рот с плотно сжатыми губами. Его седые волосы были коротко подстрижены, а глаза казались неестественно большими за линзами очков в черной оправе.

У Ника бешено забилось сердце. Эдди еще пару раз щелкнул мышью. Теперь лицо мужчины занимало собой большую часть монитора. Разрешение было неплохим. Лицо было довольно четким.

– Узнаешь?

– Нет.

– А вот он тебя знает.

– Не сомневаюсь… А он что, просто взял и вошел в ворота? Ничего себе охрана!

– Нет. Он перелез через забор в лесу. Там тоже стоят камеры. Они срабатывают от датчика, реагирующего на движение. Но при этом сигнализация не включается. А то она постоянно срабатывала бы от белок, крыс, ежей и прочей гадости. Но камеры-то все равно снимают!

– Отлично! Кто это?

– Его зовут Эндрю Стадлер.

Ник пожал плечами.

– Я ограничил поиск уволенными по сокращению мужчинами в возрасте пятидесяти лет и старше. Особенно теми, которые не нашли другой работы… Я целое утро рассматривал на мониторе их рожи! У меня от них уже глаза на лоб лезут! Но ведь это же моя работа. Не зря же мне здесь платят такие большие деньги!

Эдди дважды щелкнул мышью, и рядом с изображением, снятым камерой, появилось окошечко с другой фотографией. На ней был тот же мужчина, хоть и намного моложе. Те же очки в тяжелой черной оправе, те же увеличенные линзой глаза, те же сжатые губы. Под фотографией стояло имя «Эндрю М. Стадлер». Там же значились номер карточки социального обеспечения, дата рождения, номер сотрудника корпорации «Стрэттон» и дата приема на работу.

– Его сократили? – спросил Ник.

– В известном смысле. Его вызвали на собеседование по вопросу сокращения, а он уволился по собственному желанию. Ну и, конечно, не забыл сказать: «И это после всего того, что я сделал для этой фирмы!» и «Пошли вы все, знаете, куда!..» и все такое прочее.

– Но ведь я его даже никогда не видел, – пожал плечами Ник.

– А ты что, часто заходил в модельный цех?

В модельном цеху небольшая бригада рабочих – слесарей, сварщиков и столяров – изготавливала прототипы новых стрэттоновских изделий в количестве двух-трех экземпляров по эскизам и чертежам стрэттоновских дизайнеров. Рабочие модельного цеха всегда казались Нику странными. Все они раньше работали на поточном производстве, прекрасно знали свое дело и вообще были мастерами на все руки, но при этом были нелюдимыми и очень придирчиво относились к результатам собственного труда.

– Эндрю Стадлер, – медленно проговорил Ник, изучая личные данные уволенного сотрудника. – Сколько же он у нас проработал? Тридцать пять… Нет! Тридцать шесть лет!

– Вот именно. Начал сборщиком на старой линии по производству картотечных шкафов. Потом ему повысили квалификацию, и он стал работать в одиночку на заводе по производству стульев. Чинил бракованные изделия, которые туда возвращали. Он упорно отказывался работать на современных конвейерных линиях. Якобы потому, что его бесила музыка, которую включают там другие рабочие. Все время ругался с мастерами. В конце концов, они от него отстали, и он работал сам по себе. Когда пять лет назад в модельном цеху появилась вакансия, он подал заявление о переводе туда, и мастера были только рады от него избавиться.

Еще пару раз щелкнув мышью, Эдди Ринальди нашел характеристику Стадлера. Ник наклонился к монитору, стараясь разобрать мелкие буквы.

– А это что такое? Госпитализация? По какой причине?

– Стадлер сумасшедший! Маньяк! У него не все дома! Его время от времени отправляли в нашу психиатрическую клинику! – развернувшись к Нику в его же собственном кресле, пояснил Эдди.

– Боже мой! С каким диагнозом?

– Шизофрения. И каждые два года он бросал принимать лекарства, которые ему там прописывали, ну и, сам понимаешь!..

Ник с трудом перевел дух.

– Но и это еще не самое страшное, Ник. Я связался с полицией Фенвика. Оказывается, лет пятнадцать назад Стадлера задержали по подозрению в убийстве семьи, жившей от него через дорогу.

– Ну и?.. – У Ника по спине побежали мурашки.

– Что «ну и»? Это были его соседи. Семья по фамилии Струп. Они иногда приглашали его, чтобы он им за деньги что-нибудь чинил. Он же, видишь ли, был мастер на все руки! А потом эти Струпы, наверное, поссорились со Стадлером, или косо на него посмотрели, или не знаю что… Короче, однажды ночью в подвале их дома образовалась утечка газа, кто-то чиркнул спичкой или что-то в этом роде, и весь дом взлетел на воздух.

– О Господи!

– Так и не удалось доказать, что это было – несчастный случай или умышленное убийство, но полиция была уверена в том, что этот шизофреник и поджарил своих соседей. Но доказать ничего не удалось, и его отпустили… Ник, это очень опасный безумец!.. И вот послушай еще одну вещь. Все еще хуже, чем кажется. У этого придурка есть пистолет.

– Что?!

– В полицейском архиве мне нашли копию регистрации оружия на его имя. Двадцать лет назад он купил себе пистолет. А никаких данных о том, что он его продал, нет.

– Надо немедленно конфисковать у него оружие!

– На каких основаниях?

– Но если он опять приблизится к моему дому!..

– Тогда его могут арестовать за вторжение на чужую собственность. И все. Как ты докажешь, что он влезал к тебе в дом?.. А за вторжение его оштрафуют и выпустят. Думаешь, это остановит сумасшедшего, среди бела дня выпустившего кишки твоей собаке?

– Черт возьми, Эдди! У нас же есть кадры, на которых стоят дата и время. То есть понятно, что он перелез через забор, за которым я живу, примерно тогда, когда убили собаку. Еще есть нож, которым ее убили. На нем могли остаться его отпечатки. Наверняка можно доказать, что это он убил Барни!

– Попробовать можно, но вот кто этим будет заниматься? Разве ты не понял, что местная полиция для тебя и пальцем не пошевелит?

– Так как же их заставить работать?

– Надо как следует на них надавить. Но и в этом случае они не сразу зашевелятся, а для начала сделают вид, что действовали правильно… А тем временем нам надо отпугнуть этого маньяка. Когда полиция наконец возьмется за дело, нам уже не придется вмешиваться, а пока нам самим нужно защищать твоих детей.

– Хорошо, – немного подумав, ответил Ник. – Но я не хочу потом оказаться крайним. Короче, прошу не бить и не калечить этого Стадлера. Надо просто добиться, чтобы его с концами упрятали в сумасшедший дом или куда-нибудь в этом роде.

– Согласен. В первую очередь я выслежу этого придурка. Тем временем мой инженер Фредди отправится после обеда к тебе и начнет устанавливать новую сигнализацию. Я сказал ему, чтобы он с этим не тянул.

– Ну и отлично! – Ник взглянул на часы; ему пора было на ежемесячное заседание компенсационной комиссии.

– Ну а если ничего не поможет, не забывай о том, что я тебе вчера принес.

– Но у меня нет разрешения! – пробормотал Ник, покосившись на тонкую стенку, за которой сидела его секретарша.

– Чтобы его получить, требуется уйма времени, – покачал головой Эдди. – А ты каждый день рискуешь, сам знаешь чем. Не трусь! Если у тебя найдут незарегистрированный пистолет, тебя просто оштрафуют на сотню долларов. И все дела. Кроме того, никто его у тебя не найдет, потому что стрелять из него ты ни в кого не будешь. Ты просто отпугнешь им маньяка… Даже если тебе придется выстрелить в воздух, приедет полиция, отберет у тебя пистолет и оштрафует. Неужели жизнь твоих детей не стоит ста долларов?

– Ну ладно. Спасибо. Иди к себе. Мне нужно проверить электронную почту, и у меня еще три совещания.

– У тебя отличный компьютер, – пробормотал, поднимаясь из-за стола, Эдди Ринальди. – Нашей службе пригодилось бы несколько таких мониторов.

– Я не имею права тебе их купить, – сказал Ник. – Все расходы должны быть одобрены выше.

8

Скотт Макнелли жил в довольно большом, но совершенно заурядном доме в районе Фенвика под названием Форест-Хиллз, где жили многие из директоров корпорации «Стрэттон». Дом Макнелли всем своим видом говорил о том, что в нем живет неплохо зарабатывающий бухгалтер. Это был белый дом в колониальном стиле[16] с зелеными ставнями на окнах. Он мог похвастаться гаражом на две машины, большой комнатой для отдыха и приличным подвалом. Казалось, вся мебель: стулья в столовой, диван и кресла в гостиной и даже коврики на полу – была куплена на распродаже в каком-нибудь не слишком дорогом мебельном магазине. Иден, красавица-жена Скотта Макнелли, явно не увлекалась оформлением жилых интерьеров в такой степени, как покойная Лаура Коновер.

Лаура с Ником однажды разговорились о доме Скотта. Нику нравилось, что Макнелли, не в пример многим финансовым директорам, не пытается пустить пыль в глаза деньгами, которые зарабатывает. Скотт Макнелли старался не тратить лишних денег. Никто не знал, куда Макнелли складывает или вкладывает свои деньги. При этом что-то в доме Макнелли казалось Нику странным. Он так и не смог сам понять, что его смущает, пока Лаура не сделала меткое замечание. С ее точки зрения, дом Макнелли напоминал временное пристанище наподобие на скорую руку обставленных мебелью общежитий квартирного типа.

Как только Ник с детьми приехал к Макнелли, дети разошлись по интересам: Джулия убежала в комнату к одной из двенадцатилетних двойняшек, которыми могли похвастаться Скотт с женой, а Лукас удалился в комнату для отдыха, где в гордом одиночестве приступил к просмотру телевизионных программ. Скотт колдовал у огромного гриля из нержавеющей стали – кажется, единственного дорогостоящего предмета у него дома. На Скотте был черный передник для барбекю. Посередине передника красовались желтые череп и перекрещенные кости. Надпись под ними гласила: «МУЖЧИНА НА КУХНЕ! СПАСАЙСЯ КТО МОЖЕТ!». Такая же надпись украшала его черную бейсболку.

– Ну как? – спросил Ник, подойдя к чихающему от дыма Макнелли.

– Как-как… Сам видишь, – отвечал тот. – Что проку в моих жалобах? Кому они нужны?

– Тебе что, не нравится этот гриль?

– Площадь его рабочей поверхности составляет восемьсот восемьдесят квадратных дюймов. Можно одновременно жарить шестьдесят четыре котлеты для гамбургеров. А вдруг проснется аппетит… – Скотт Макнелли сокрушенно покачал головой. – Этот гриль купила Иден. Больше она одна в магазин не поедет!

– Кстати, как у нее дела?

– Все еще круче, чем обычно. Теперь она помешана на фитнесе. Дай ей волю, так она будет есть только тофу с крапивой, запивая свежевыжатым соком подорожника. Сейчас она занимается пилатесом.

– Но ведь хуже она от этого выглядеть не стала!

– Не стала. Но палец в рот ей все равно не клади, – с этими словами Скотт Макнелли прибавил огня. – Знаешь, я всегда чувствую себя неудобно, когда вы приезжаете. Ты у нас словно барон из замка, заглянувший в лачугу крестьянина. Наверное, мне надо жарить не котлеты, а целого кабана на вертеле или олений окорок… Что желаете выпить, мой государь?

– Пиво есть?

– Сию секунду! – Макнелли повернулся к своему пухленькому девятилетнему отпрыску, сидевшему в гордом одиночестве на заднем крыльце и пускавшему огромные мыльные пузыри с помощью странного приспособления, напоминающего длинную палочку с куском тряпки на конце. – Спенсер! Подойди, пожалуйста!

– Чего? – прогнусавил ребенок.

– Быстро сюда! – рявкнул Макнелли и, понизив голос, сказал Нику: – Иден не дождется, когда Спенсер наконец подрастет, чтобы отправить его в Андовер.[17]

– А ты что об этом думаешь?

– Да мне на него вообще наплевать! – пожал плечами Скотт Макнелли. Знай Ник его хоть чуточку хуже, он ни за что не догадался бы, что это шутка.

Спенсер наконец подошел.

– Принеси, пожалуйста, мистеру Коноверу коричневую бутылку с пивом!.. Тебе понравится, Ник. Это прекрасное темное пиво. Его варят на севере штата Нью-Йорк по бельгийскому рецепту…

– А «Миллера» нет?

– А! Тебе нравится пиво по цене шампанского!.. Лично я бы предпочел шампанское по цене пива… Впрочем, Иден, кажется, купила «Грольш». Пойдет?

– Конечно.

– Спенсер, поищи пиво в зеленых бутылках со смешной крышечкой на пружинке.

– Папа, жареное мясо очень вредно, – скрестив руки на груди, заявил ребенок. – В мясе, которое готовят на гриле, полно полициклических ароматических углеводородов. А они – канцерогены.

Ник уставился на девятилетнего мальчика, мысленно пытаясь выговорить изреченные им слова.

– Ты ошибаешься, сынок, – вздохнул Макнелли. – Это раньше ароматические углеводороды считались вредными. Сейчас же их считают очень вкусными и полезными. Вам что, не говорили об этом в школе?

На мгновение Спенсер смутился, но тут же гордо задрал подбородок:

– Когда умрешь от рака, не говори, что я тебя не предупреждал!

– Когда же настанет этот сладостный миг?

– Что ты несешь, папа!..

– На, поешь здоровой пищи! – с любезной улыбкой перебил сына Макнелли и вручил ему сырую размороженную котлету. – Возьми булочку, кетчуп и кушай. От рака ты точно не умрешь. Зато у тебя будет сальмонеллез и заведутся кишечные палочки и грамотрицательные бактерии эсхерихия коли. А если мне очень повезет, ты взбесишься, как корова, и тебя придется пристрелить.

Спенсер, кажется, понял, что отец шутит, но не сдавался:

– Но ведь эсхерихия коли всегда размножается в человеческом организме, и ему от этого ничего не бывает. Нам говорили об этом в школе!

– Так ты не уймешься? Возьми мячик и пойди поиграй на дорогу. Там как раз едет самосвал. Но сначала принеси мистеру Коноверу бутылку пива.

Спенсер неохотно двинулся к дому.

– Ох уж эти дети! – усмехнулся Скотт Макнелли.

– Какой он у тебя умный! – растерянно пробормотал Ник.

– Жаль, что ты не хочешь попробовать бельгийского пива, – вздохнул Скотт. – Меня угостили им на ранчо в Аризоне. Я ездил туда с бывшими однокурсниками. Помнишь, я тебе рассказывал?

– Я помню, что тебе там не очень понравилось.

– Знаешь, как воняет у кобылы из-под хвоста?.. Но пиво отменное! Поверь!

– Твой Спенсер меня пугает. Он что, вундеркинд?

– Что-то в этом роде. Когда ему было три года, он начал складывать хайку из кубиков с буквами.

– И такой воспитанный! Попроси я своего Люка принести мне пива, он плюнул бы мне в лицо.

– О, подростки! Переходный возраст! Когда Спенсеру стукнет шестнадцать, он наверняка уже будет учиться где-нибудь за тридевять земель от дома… Но ты прав, обычно он ведет себя хорошо. И увлечения у него достаточно безобидные. Например, ему нравится математика. Весь в меня! Но вот что будет, когда его помыслами завладеет естествознание! Наверняка весь задний двор будет покрыт останками расчлененных кошек и собак… – усмехнулся Макнелли, но тут же помрачнел. – Ой, я забыл про твою собаку! Извини!

– Ничего страшного.

– Это у меня просто так с языка сорвалось.

– Переверни лучше котлеты, а то подгорят.

– Сейчас! – Макнелли вступил в неравную схватку с огромной металлической лопаткой. – Слушай, а полиция еще не поймала этого маньяка?

– Нет, – немного помолчав, покачал головой Ник. – В полиции говорят, что это кто-то из уволенных. Но я и без них об этом бы догадался.

– Значит, число подозреваемых сократилось до пяти тысяч шестидесяти семи человек. А у вас есть охрана?

– Конечно есть. Наш дом в поселке за забором, который охраняют. Но, кажется, не очень хорошо.

– Боже мой! А ведь напасть могут и на нас!

– Спасибо за сочувствие, но…

– Да это уже не только сочувствие. Как финансовый директор я тоже приложил руку к этим увольнениям… Представляю, как тебе страшно!

– Мне не только страшно. Мне очень досадно!

– Потому что полиция не желает работать?

– Конечно. Мы же поувольняли их друзей и родственников. Теперь, когда у меня дома сработает сигнализация, они и пальцем не пошевелят.

Появился Спенсер с бутылкой пива в одной руке и со стаканом – в другой.

– Пожалуйста, мистер Коновер.

– Спасибо, Спенсер.

Ник сражался с замысловатой пружинной пробкой на бутылке с «Грольшем». Раньше ему приходилось пить это пиво только в ресторане, где официант сам открывал бутылку.

Спенсер обхватил пухлыми ручонками отца за талию. Скотт Макнелли что-то довольно промычал и погладил свободной рукой сына по волосам, и мальчишка расплылся в счастливой улыбке.

Ник тоже улыбнулся: выходит, Спенсер не только вундеркинд, но и совершенно нормальный ребенок.

Скотт Макнелли выругался: одна из котлет провалилась сквозь решетку и упала прямо в огонь.

– И часто они проваливаются?

– Время от времени. У меня же руки пригодны только заполнять налоговые декларации. Черт!

В огонь упала вторая котлета.

– Зато они отлично прожарятся.

9

Ремонтом кухни руководил нудный, но достаточно добродушный архитектор по имени Джереми Клафлин. Он носил такие же круглые очки в черной оправе, какие Ник видел на фотографиях знаменитых японских и швейцарских архитекторов, чьи фамилии он, разумеется, не помнил. Довольно длинные волнистые седые волосы Клафлина служили эффектным обрамлением его румяной физиономии. Лаура проводила собеседования с ним, а также с другими архитекторами из Фенвика и окрестностей с такой дотошностью, словно выбирала няню для ребенка. Лауре было очень важно, чтобы нанятый ею архитектор не только мог похвастаться пришедшимися ей по душе проектами, но и обнаруживал, вместо чрезмерной самостоятельности, готовность сделать все именно так, как этого хочет она.

У Ника были нормальные отношения с Клафлином, как и почти со всеми остальными людьми на свете, но он очень скоро почувствовал, что раздражает архитектора. Конечно, Клафлин был рад тому, что может похвастаться работой в доме не кого-нибудь, а самого генерального директора корпорации «Стрэттон», а также тому, что без особого труда зарабатывает кучу денег, так как Лаура настаивала на приобретении для кухни самой дорогой мебели и самой дорогостоящей бытовой техники, но Ник не проявлял особого интереса к множеству связанных с этим мелких вопросов, казавшихся ему, мягко говоря, нелепыми: какую форму должна иметь кромка столешницы кухонной стойки – закругленную, полузакругленную или килевидную? На сколько столешница должна выступать за пределы стойки? Какой формы должны быть раковины в мойке? Какой высоты должна быть металлическая панель на стене за раковиной?

Клафлин засыпал сильно занятого на работе Ника факсами с чертежами и вопросами, а Ник неизменно отвечал ему, что все должно быть сделано так, как этого желала Лаура. На самом деле, Нику было глубоко наплевать на то, как будет выглядеть кухня, но он убил бы любого, хотя бы заикнувшегося о том, чтобы сделать что-то не так, как того хотела его погибшая жена. Ремонт был последним из больших замыслов Лауры; несколько месяцев перед автомобильной катастрофой она думала и говорила только о нем. Ник подозревал, что она вела себя так потому, что дети стали подрастать, и на заботу о них у нее уходило теперь не все свободное время. После рождения Лукаса она ушла из художественной школы им. Томаса Мора,[18] где преподавала историю искусства. Когда дети подросли, она хотела туда вернуться, но вакансий не нашлось. После этого Лаура стала тосковать по прежней работе, по умственному труду, связанному с преподаванием.

Лаура, безусловно, превосходила интеллектуальными способностями своего мужа. Ника взяли в Университет штата Мичиган лишь в расчете на то, что он будет блистать в его хоккейной команде. Так оно и произошло. Но при этом Нику пришлось попотеть для того, чтобы его не отчислили за низкую успеваемость, а Лаура играючи сдавала все экзамены на высшие оценки. Казалось, внутри ее бьет источник творческой энергии. Эту энергию нужно было на что-то тратить, иначе Лаура сошла бы с ума. Поэтому-то она и направила все свои силы на ремонт кухни.

Лаура хотела полностью преобразить старую кухню, превратив ее в истинное средоточие домашнего уюта, в очаг, вокруг которого собиралась бы вся семья. Лаура прекрасно готовила и представляла себе, как будет возиться на кухне в окружении детей. На новой кухне вся семья должна была чувствовать себя хорошо.

Отныне сделать кухню в точности такой, какой желала видеть ее покойная супруга Ника, было самым малым из того, чем он мог почтить ее память.

Конечно, у Лауры с Ником не всегда все было гладко. Ник не мог забыть, что тем вечером, когда она погибла, они поругались. Ник довольно быстро научился понимать жену и не стеснялся уступать ей во всех случаях, когда видел для этого хотя бы малейшую возможность. Лаура родилась в семье педиатра и провела детство и юность в полуразвалившемся доме, построенном еще в XIX веке. Вырвавшись оттуда, она хотела жить совсем по-другому, гораздо лучше. Ей хотелось стильного, элегантного жилища, каким никогда не был ее постоянно нуждавшийся в ремонте ветхий родной дом. Лаура подписывалась на множество глянцевых журналов, посвященных оформлению жилых интерьеров, казавшихся Нику похожими друг на друга, как две капли воды. Тем не менее Лаура упорно вырезала из них фотографии, вырывала целые страницы и складывала их в непрерывно толстевшую папку, на которой, при желании, могла бы написать «Дом моей мечты». Нику же дом, в котором было больше двух спален и столовая при наличии кухни, казался расточительной роскошью.

Ник вернулся домой чуть позже обычного и застал Клафлина ждущим его на кухне. Из гостиной доносились голоса Джулии и ее лучшей подруги Эмили. Девочки играли в компьютерную игру под названием «Симсы», в которой создавали существ, жутковатых своим сходством с живыми людьми, и заставляли этих электронных человечков делать самые невероятные вещи. Вот и теперь Джулия с Эмили заливались смехом, следя за похождениями очередного плода их воображения.

– Много работы? – дружелюбно спросил Клафлин, но смотрел при этом на Ника раздраженным взглядом человека, которому пришлось потерять в ожидании двадцать минут драгоценного времени.

Ник извинился, пожал архитектору руку и… замер на месте, заметив на кухне радикальные изменения. Все тумбы были накрыты столешницами. Сделав несколько шагов к центру кухни, Ник насторожился. Что-то явно было не так.

– Вижу, вам поставили новую сигнализацию, – сказал Клафлин. – Быстро сработано.

Ник кивнул. Он и сам заметил новые приспособления на стенах, но сейчас его занимало другое.

– Лаура хотела совсем другую стойку, – заявил он.

Лаура желала, чтобы в центре кухни стоял стол в виде большой стойки, за которым, на высоких табуретках, могли бы собираться ее домочадцы, пока она готовит им обед. Теперь же перед Ником возвышалась не стойка, а скорее длинная и высокая тумба со стенками из черного гранита. Ставить к ней табуреты не имело смысла. Сидящим на них некуда было бы деть ноги.

– Эта тумба закрывает вашим гостям в столовой вид на то, что делается на кухне, – с довольным видом заявил Клафлин. – Кроме того, на нее можно выставлять готовые блюда. Здорово я придумал, а?

– Но ведь это совсем не стол. За него не сядешь, – с сомнением в голосе пробормотал Ник.

– Да, – согласился помрачневший архитектор. – Но так и задумано. Это гораздо лучше простого стола. У вас отличная кухня, первоклассная бытовая техника, огромный обеденный стол, а что увидели бы сидящие за ним гости сквозь такую стойку, какую вы хотите? Грязную посуду: кастрюли, сковородки, тарелки, чашки, вилки. Вам это надо?

– Но дети не смогут сидеть за такой тумбой!

– А зачем им?..

– Лаура хотела, чтобы мы все вместе могли сидеть за стойкой в центре кухни. Она хотела, чтобы дети готовили там уроки, читали, играли или не знаю, чем еще занимались, пока она готовит!

– Но ведь вы же сами не готовите. А Лаура… Она… Короче, сами понимаете…

– Лаура хотела большую стойку, за которой можно сидеть, значит, здесь должна стоять такая стойка.

– Я же посылал вам по факсу чертежи этой тумбы, – немного помолчав, сказал Клафлин. – И вы их подписали.

– Наверное, я их даже не смотрел. Но мы же договорились о том, что здесь все будет так, как задумала Лаура.

– Но ведь эту тумбу уже изготовили по чертежу, который вы подписали. Ее обратно не примут. Теперь она ваша.

– Плевать, – сказал Ник. – Пусть ее переделают прямо на месте так, чтобы она была такой, как хотела Лаура.

– Но ведь я поставил здесь именно такую тумбу не случайно…

– Мне плевать, – повторил не терпящим возражений тоном Ник. – Переделать и все…

10

Как только Клафлин удалился, на кухне появилась Джулия. На ней была серая футболка, украшенная эмблемой футбольной команды «Мичиганские росомахи». Тем временем ее подруга Эмили сидела в гостиной, отправляя Симсов в очередное электронное приключение.

– Папа, ты президент «Стрэттона»?

– Президент и генеральный директор. Ты же знаешь. Беги сюда. Обними меня!

Джулия бросилась к Нику в объятия с такой готовностью, словно только и ждала этого приглашения. Ник наклонился и поцеловал дочь в лоб, с ужасом догадываясь о том, почему ей пришло в голову задать ему этот вопрос.

– Эмили говорит, что ты уволил половину жителей Фенвика.

Эмили опасливо покосилась на Ника из-за компьютера.

– Чтобы спасти фирму, нам действительно пришлось уволить очень много хороших людей.

– Она говорит, что ты уволил ее дядю.

«Ну вот. Началось», – подумал Ник.

– Я не знал, – сказал он вслух. – Мне очень жаль, что все так случилось.

Эмили попыталась испепелить Ника уничтожающим взглядом, какого он не ожидал от десятилетней девочки, и проговорила:

– Дядя Джон сидит без работы уже почти два года. Он говорит, что жил только ради «Стрэттона», а вы погубили ему жизнь.

Ник хотел воскликнуть: «Но не я же принял такое решение! И потом мы старались трудоустроить всех, кого сокращали, но очень многие не соглашались на работу, которую им предлагали!..»

Впрочем, он благоразумно не стал спорить с десятилетним ребенком, и как раз в этот момент, к его огромному облегчению, на улице раздался автомобильный гудок.

– Ну ладно, Эми, тебе пора. За тобой приехала мама.


Мать Эмили сидела за рулем новехонького золотистого «лексуса» длиной почти в половину товарного состава. На ней была белая футболка, белые шорты, легкая куртка с эмблемой «Фенвикский загородный клуб»[19] и дорогие на вид кроссовки. Она имела длинные загорелые ноги и модно подстриженные короткие темно-рыжие волосы, на ее пальце сверкало обручальное кольцо с огромным бриллиантом. Она была замужем за пластическим хирургом, у которого была любовница – молодая медсестра. Если о ней слышал даже Ник, до которого все городские сплетни доходили в последнюю очередь, это, скорее всего, было правдой.

– Здравствуйте, Ник, – ледяным тоном проговорила мать Эмили.

– Здравствуйте, Жаклин. Сейчас Эмили выйдет. Их было не отогнать от компьютера.

Жаклин скривилась в неискренней улыбке. Ник ее почти не знал. С родителями детей, ходивших в школу с Джулией и Лукасом, общалась Лаура. Впрочем, совсем недавно Жаклин Ренфро дарила Нику Коноверу на разного рода школьных мероприятиях и родительских собраниях ослепительные улыбки. Но эти времена прошли; теперь в Фенвике к Нику относились совсем по-другому.

– Как дела у Джима?

– Безработным, – с притворно безразличным видом сказала Жаклин, – не до пластических операций.

– Эмили сказала, что ее дядю тоже уволили. Это ваш брат или Джима?

– Мой, – после небольшой паузы процедила сквозь зубы Жаклин. – Извините, Эмили не следовало это вам говорить. Это невоспитанно с ее стороны. Я сделаю ей замечание.

– Не стоит. Она сказала то, что думала. А где именно работал ваш брат?

– По правде говоря, не знаю, – ответила Жаклин и громко позвала дочь: – Эмили, сколько можно копаться?

Воцарилось неловкое молчание. Наконец из дома появилась Эмили с огромным школьным рюкзаком за спиной.


Ник подошел к Джулии, но та не оторвала глаз от компьютера.

– Где Лукас? – спросил Ник.

– Не знаю.

– Ты сделала уроки?

Джулия не отвечала.

– Ты меня слышишь?

– А?

Предложи Ник Джулии мороженого, она бы услышала его с первого раза!

– Ты, конечно, еще не сделала уроки, а через полчаса мы будем ужинать. Сегодня вечером у Марты выходной. Поэтому выключай компьютер.

– Но я же играю!

– Сохрани. Доиграешь потом.

Ник подошел к лестнице наверх и позвал Лукаса. Дом был так несоразмерно велик, что сын у себя в комнате вряд ли мог его услышать, поэтому Ник поднялся, прошел мимо комнаты Лауры, дверь которой со дня ее гибели ни разу не открывали, и постучался к Лукасу.

Дверь была не закрыта и слегка поддалась. Ник распахнул ее и снова позвал: «Люк!» Никто не ответил. Лукаса в комнате не было. У него на письменном столе горела лампа и лежал какой-то учебник. Ник решил подойти поближе и посмотреть, что учит его сын. При этом он неосторожно толкнул письменный стол, на котором вспыхнул дремавший до того в черном энергосберегающем режиме монитор компьютера. На экране монитора Ник увидел ряд фотографий: голые тела совокупляющихся мужчин и женщин. Ник наклонился поближе к монитору.

В правом верхнем углу красовалась особенно большая фотография распутного вида голой девицы с огромной грудью. Над ней светилась красная надпись: «Жесткое порно. Любительские съемки».

Сначала Ник отреагировал на увиденное чисто по-мужски: наклонился еще, чтобы рассмотреть получше. При этом он ощутил возбуждение, не посещавшее его уже много месяцев. Впрочем, Ник почти сразу взял себя в руки и мысленно возмутился бесстыдству девиц на фотографиях, готовых к половым сношениям в Интернете на глазах миллионов совершенно им незнакомых возбужденных мужчин. Потом до Ника дошло, что перед ним компьютер сына и эти картинки рассматривает Лукас. Если бы что-либо подобное увидела Лаура, она закатила бы истерику, позвонила бы Нику на работу и потребовала бы, чтобы он немедленно приехал домой и серьезно поговорил с сыном.

Ник же просто растерялся. Он не знал, что ему делать. Лукасу уже исполнилось шестнадцать, и он выглядел вполне созревшим в половом отношении юношей. Разумеется, Лукас интересуется женщинами! Ник вспомнил, как примерно в этом же возрасте они с приятелем нашли в лесу замызганный и размокший «Плейбой». Они высушили его, а потом благоговейно листали его в гараже у Ника так, словно это была Библия Гутенберга.[20] Теперь Ник удивлялся тому, насколько невинными были изображения в том журнале по сравнению с тем, что сегодня можно найти в Интернете. Впрочем, тогда им с приятелем «Плейбой» совсем не казался невинным. Однако фотографии в журнале были так сильно отретушированы, что Ник был по-настоящему поражен увиденным, когда, вскоре после находки «Плейбоя», его глазам впервые предстала на короткой дистанции живая женская грудь. Это случилось в подвале дома у первой подруги Ника. Ее звали Джоди Катальфано. Она была самой хорошенькой девочкой в классе, давно не сводила глаз с Ника и была готова отдаться ему гораздо раньше, чем он сам набрался для этого храбрости… Как бы то ни было, ее груди были меньше, чем у девушек в «Плейбое», соски были больше, и по краям на них росли отдельные жесткие волоски…

И все-таки порнографические снимки на мониторе Лукаса чем-то раздражали Ника. Может, они выглядели слишком натуральными, слишком бесстыдными и слишком извращенными, чем всё, что ему приходилось видеть раньше. А еще Ника раздосадовала их доступность: пару раз щелкни мышью, и вот они, смотри сколько хочешь! Не то, что раньше, когда журналы с голыми женщинами мальчишки закапывали в прелую листву под деревьями или бережно хранили за старыми покрышками в глубине гаража. Неприятной, пожалуй, была именно доступность этих развратных картинок. А что, если их увидит Джулия?

Подняв трубку аппарата на столе у Лукаса, Ник позвонил ему на мобильный телефон.

Лукас долго не отвечал, потом долго не мог поднести телефон к уху.

– Да? – наконец проговорил он; где-то рядом с ним гремела громкая музыка, звучали чьи-то хриплые голоса.

– Куда ты запропастился, Люк?

– А что такое? – через некоторое время спросил Лукас.

– Что такое? Пора ужинать!

– Я уже поел.

– Ты что, не помнишь, что мы всегда ужинаем вместе?

Ник с почти маниакальной настойчивостью требовал, чтобы дети ужинали с ним за одним столом. Это правило стало особенно непререкаемым после смерти Лауры. Нику казалось, что в противном случае какая-то неумолимая центробежная сила лишит его остатков семьи.

– Так где же ты все-таки, Люк?

– Ладно, сейчас приду, – буркнул Лукас и прервал разговор.


Но прошел час, а Лукаса все еще не было дома. Джулия хотела есть, и они с отцом вдвоем сели ужинать за небольшой круглый стол, временно размещенный в углу кухни подальше от ремонтных работ. Прежде чем уехать по своим делам, Марта накрыла стол на троих. В духовке лежала на противне теплая жареная курица в фольге. Ник достал курицу, рис и брокколи. Курица оказалась в центре стола, и Ник даже не забыл подставку под противень, чтобы не поцарапать стол. Он был уверен в том, что Джулия не захочет капусту, и не ошибся. Девочка желала только куриную ножку и немного риса, а Ник слишком устал и решил с ней не ругаться.

– Мама готовила лучше, – сказала Джулия. – Эта курица совсем сухая.

– Она же два часа простояла в духовке.

– Все равно, мама жарила курицу лучше всех.

– Это точно, – вздохнул Ник. – Давай, ешь.

– А где Люк?

– Он сейчас придет.

«Не очень-то он торопится», – добавил про себя Ник.

Джулия смотрела на куриную ножку у себя в тарелке с таким видом, словно это был огромный таракан.

– Мне здесь не нравится, – наконец сказала она.

– Где «здесь»? – озадаченно спросил Ник.

– Здесь! – упорствовала девочка.

– В этом доме?

– У нас тут вообще нет соседей.

– Нет, есть, но…

– Но мы их вообще не знаем. Это не поселок, это просто дома в лесу.

– Здесь люди не любят общаться друг с другом, – согласился Ник. – Но мама хотела, чтобы мы сюда переехали. Она думала, что здесь безопасней, чем в нашем старом доме.

– Безопасней? А как же Барни? – У Джулии на глаза навернулись слезы.

– С новой сигнализацией мы в безопасности.

– В старом доме такого не бывало, – положив подбородок на сложенные руки, всхлипнула девочка.

Входная дверь распахнулась, и засвистела сигнализация. Через несколько секунд раздались тяжелые шаги, на кухне появился Лукас и швырнул рюкзак на пол. Нику казалось, что его сын с каждым днем становится все выше и шире в плечах. На нем была темно-синяя футболка с длинными рукавами, мешковатые штаны, сползшие на бедра до такой степени, что из-под них виднелась резинка трусов, и перевернутая назад козырьком бейсболка, под которой на голову молодого человека была навернута какая-то тряпка.

– Что у тебя на голове? – спросил Ник.

– Бандана. А что?

– Ты что, танцуешь хип-хоп?

Лукас закатил глаза и покачал головой.

– Я не хочу есть. Я пошел к себе.

– Ну посиди с нами! – умоляющим тоном возопила Джулия.

– На завтра много уроков, – буркнул Лукас и, ни на кого не глядя, вышел из кухни.

11

Ник поднялся вслед за сыном наверх.

– Нам надо поговорить.

– Опять? – простонал Лукас, увидел приоткрытую дверь своей комнаты и спросил: – Ты что, ко мне заходил?

– Сядь, Люк, давай поговорим.

Лукас заметил обращенный к двери монитор, подбежал к нему и отвернул его в сторону.

– Я не хочу, чтобы ты заходил ко мне в комнату.

– Я сказал: сядь.

Лукас сел на край кровати, уперся локтями в колени и положил подбородок на сложенные руки в манере, которой недавно стала подражать и его младшая сестра. При этом Лукас довольно злобно косился на отца.

– Я не разрешаю тебе смотреть порнографические сайты.

Лукас повернул лицо к Нику, отметившему незамутненный, чистый и невинный взгляд голубых глаз своего отпрыска. Он также заметил, что у Лукаса появился пушок на подбородке. Несколько секунд Лукас, кажется, не знал, как лучше поступить: начать отнекиваться или мужественно признаться в том, неоспоримые улики чего красовались на мониторе.

– Я и так все это знаю, Ник, – наконец сказал он. – Мне уже шестнадцать.

– Перестать называть меня «Ник»!

– Хорошо! Папа! – поморщился Лукас. – Скажи спасибо, что я не хожу на сайты с пытками и убийствами. Если бы ты увидел, что там показывают, ты сам бы включил мне порнуху.

– Если ты еще раз выйдешь на такой сайт, я отключу тебе Интернет.

– Не имеешь права. У меня должна быть электронная почта. Ее требуют в школе.

– Значит, у тебя останется доступ только к электронной почте. Я знаю, что такое возможно.

– Не имеешь права. Нам в школе задают искать информацию в Интернете.

– Я видел, какую информацию ты там ищешь… Где ты был сегодня днем?

– У друга.

– Я слышал по телефону музыку и голоса. Как в баре.

Лукас явно решил игнорировать это наблюдение отца.

– Что случилось с Зигги?

– Зигги – придурок.

– Он твой лучший друг.

– Если бы ты его знал, ты бы так не говорил.

– Ну и с кем ты теперь дружишь?

– С друзьями.

– Как их зовут?

– Какое тебе дело?

Ник на секунду задумался.

– Я хочу, чтобы ты снова ходил к Андербергу, – сказал он наконец сыну, который посещал этого психоаналитика в течение четырех месяцев после смерти матери, но потом перестал, мотивируя это тем, что «старик Андерберг в полном маразме».

– Ни за что.

– Но я вижу, что тебе необходимо выговориться, и раз ты не желаешь говорить со мной…

– О чем говорить?

– Послушай, Лукас, ты недавно пережил одну из самых страшных трагедий, какие только могут выпасть на долю человека. Я понимаю, что тебе тяжело. Но мне и твоей сестре от этого не легче!

– Никуда я не пойду! – рявкнул Лукас.

– Почему?

– Мне некогда, – сказал Лукас таким тоном, словно разговаривал со слабоумным. – У меня много уроков.

С этими словами он встал и прошел к письменному столу.


Налив себе виски со льдом, Ник стал смотреть телевизор в гостиной, но передачи его не заинтересовали. Через некоторое время напиток подействовал, в желудке у Ника потеплело, а в ушах – зашумело. Около полуночи он поднялся к себе. И Джулия, и Лукас уже погасили свет. Только что установленная панель сигнализации у него в спальне светилась зелёным светом. На ней значились черные буквы «Готово». Что готово? К чему готово? Мастер, установивший сигнализацию, сегодня днем звонил Нику на работу и провел с ним краткий инструктаж. Если где-нибудь в доме откроется дверь, на панели сигнализации появится надпись типа: «Тревога! Дверь гостиной». Если на первом этаже кто-нибудь начнет ходить, сигнализация скажет: «Тревога! Движение в гостиной» или что-нибудь в этом роде.

Почистив зубы, Ник разделся до трусов и забрался на двуспальную кровать. На столике рядом с кроватью, с той стороны, где раньше спала Лаура, лежала стопка книг. Со дня аварии к ней никто не прикасался. Марта вытирала с них пыль, но не смела их трогать. Пока казалось, что Лаура уехала куда-то, но в любой момент может вернуться. Ник давно уже с грустью заметил, что в стопке был старый список преподавателей и учащихся художественной школы им. Томаса Мора. Лаура наверняка там значилась и по ночам часто листала его, думая о прошлом.

Простыни были гладкими и холодными. Ник нащупал у себя под боком какой-то комок: один из плюшевых зверей Джулии! Улыбнувшись, Ник выбросил его из кровати. В последнее время Джулия повадилась каждый вечер засовывать ему в кровать новую зверушку. Ник понимал, что так она играет, отправляя спать с папой своих заместителей, потому что сама уже выросла и ей не разрешали спать в одной кровати с родителями.

Ник закрыл глаза, но ему было не уснуть. Виски совсем не помогло. В голове кружился беспорядочный хоровод образов: «У вас есть враги, мистер Коновер?» – бормотал полицейский, Джулия рыдала на краю бассейна с кроваво-красной водой…

Через пятнадцать минут Ник не выдержал, встал, включил свет в ванной, достал таблетку снотворного из коричневой пластмассовой баночки и проглотил, не запивая водой.

Включив лампу у кровати, Ник некоторое время читал. Вообще-то он мало читал. Художественная литература его совсем не интересовала. Читал он только биографические и документальные исторические произведения, да и на те в последнее время у него совсем не находилось времени. А книги о бизнесе и менеджменте, стоявшие на полках многих из подчиненных ему руководителей, он от всей души ненавидел.

Через некоторое время у Ника наконец стали слипаться глаза, и он выключил свет.

Неизвестно, сколько прошло времени, когда Ника внезапно разбудили настойчивые гудки. Мастера установили эту сигнализацию так, чтобы, когда Ник был дома, она срабатывала только у него в кабинете и спальне и звучала не слишком громко.

Ник сел на кровати. У него бешено билось сердце. Он ничего не понимал. Несколько мгновений до него не доходило, где он и что это за настойчивый звук.

Когда Ник наконец понял, что происходит, он вскочил и подбежал к панели сигнализации. Надпись на ней гласила: «Тревога! Периметр вокруг дома».

Стараясь не шуметь и не разбудить детей, Ник спустился вниз.

12

Ник спустился по лестнице босиком. В доме было темно и тихо. Взглянув на следующую панель сигнализации на стене у подножия лестницы, Ник убедился в том, что на ней тоже мигает надпись: «Тревога! Периметр вокруг дома».

У Ника плохо работала голова. Думать было мучительно трудно. Если бы не питавшееся адреналином, готовое выскочить из груди сердце, он упал бы и заснул прямо здесь.

Несколько секунд Ник собирался с мыслями, пытаясь понять, куда идти.

Внезапно где-то внутри дома загорелся свет. Ник чуть не вскрикнул от неожиданности, но, взяв себя в руки, пошел на свет и обнаружил, что загорелось освещение у него в кабинете. Потом он вспомнил, что управляющая камерами программа настроена так, чтобы реагировать на вызванные движением изменения в структуре пикселов. При этом смещение пикселов автоматически включало не только начинавшие запись камеры, но и свет в некоторых помещениях, чтобы спугнуть злоумышленника.

Немного успокоившись, Ник замедлил шаги и стал судорожно думать. Свет в доме включался в помещениях, ближайших к камерам, засекшим движение. Значит, что-то или кто-то движется по лужайке со стороны кабинета. Система запрограммирована так, чтобы сигнал тревоги поступал на пульт охраны лишь в случае вторжения в дом. Это сделано для того, чтобы полиция не приезжала из-за каждой бродячей собаки. Однако любое движение на лужайке, даже собачье, включает запись видеокамер и зажигает огни в некоторых помещениях!

Может, это просто олень?

Однако Ник не мог успокоиться.

Сквозь гостиную он прошел по коридору к кабинету. В кабинете горел свет.

Войдя в кабинет, Ник остановился. Голова у него работала уже лучше. В кабинете, естественно, никого не было. В помещении царила полная тишина, нарушаемая лишь негромким гудением невыключенного компьютера. Ник взглянул на высокие стеклянные двери, ведущие на лужайку, вгляделся в темноту за их стеклами и ничего не увидел. Ложная тревога!

Внезапно свет погас. Ник опять вздрогнул, но тут же вспомнил, что через две минуты после срабатывания свет должен автоматически выключаться. Подойдя вплотную к стеклянным дверям, Ник опять всмотрелся во мрак, но увидел только бледные отблески лунного света на листве деревьев и кустарников.

Светящийся циферблат настольных часов показывал десять минут третьего ночи. Дети спали наверху. Марта наверняка уже вернулась из города и спала у себя во флигеле рядом с кухней.

Ник еще раз всмотрелся в темноту перед домом. Через несколько секунд он повернулся, чтобы покинуть кабинет, но в этот момент лужайку осветил яркий свет прожекторов. Повернувшись к окну, Ник увидел фигуру человека, шагавшего к его дому со стороны близлежащей купы деревьев.

Подбежав к стеклу, Ник пригляделся и увидел, как развеваются при ходьбе полы длинного плаща незнакомца. Тот не торопясь шел через лужайку прямо на Ника.

Ник подошел к панели сигнализации и отключил ее. Потом он подошел к стеклянной двери и взялся за ручку, но передумал, вернулся к письменному столу, взял ключ из среднего ящика и открыл им нижний ящик, в котором лежал заряженный пистолет.

Вытащив пистолет из чехла, Ник передернул затвор так, как учил его Эдди Ринальди. Теперь в стволе пистолета был патрон.

Стараясь не прикасаться к спусковому крючку, Ник открыл левой рукой стеклянную дверь и вышел на лужайку. Его босым ступням стало холодно, их щекотала молодая трава.

– Стой! – крикнул Ник.

Незнакомец не остановился. Теперь Ник уже видел его очки в массивной оправе, выпученные глаза за толстыми стеклами, седые коротко подстриженные волосы, ссутулившуюся фигуру… Эндрю Стадлер шагал прямо на Ника Коновера, не реагируя на его окрики.

– Ни с места! – рявкнул Ник, поднимая пистолет.

Под широким плащом на Стадлере были белые штаны и белая рубашка. Он что-то бормотал про себя и неумолимо двигался прямо на Ника.

В голове Ника звучал голос Эдди Ринальди: «Этот Стадлер сумасшедший! Маньяк!..»

Сумасшедший приближался, уставившись на Ника выпученными глазами с таким видом, словно он не видит пистолет или видит, но совершенно его не боится.

– Стой, кому говорю! – орал Ник.

До него уже долетало бормотание сумасшедшего, поднявшего руку и со злобным видом указывавшего пальцем прямо на Ника.

– Тебе тут не спрятаться! – в очередной раз хрипло пробормотал Стадлер и сунул руку в карман плаща. У него на губах то появлялась, то снова исчезала совершенно безумная улыбка.

«Стадлера задержали по подозрению в убийстве семьи, жившей от него через дорогу…»

– Еще шаг, и я стреляю! – крикнул Ник, сжал пистолет обеими руками и прицелился прямо в грудь сумасшедшему.

– Ты никуда не спрячешься! – крикнул Стадлер и бросился прямо на Ника или к открытой у него за спиной двери, пытаясь вытащить что-то из кармана плаща.

Ник нажал на спусковой крючок. Все произошло за долю секунды. Раздался не слишком громкий выстрел. Пистолет дернулся и выплюнул в сторону стреляную гильзу. В воздухе едко запахло порохом.

Сумасшедший покачнулся и упал на колени. На его белой рубашке стало расплываться кровавое пятно там, куда попала пуля – в верхнюю часть груди.

Ник следил за раненым, не выпуская из обеих рук наведенного на него пистолета.

Внезапно сумасшедший с неожиданным проворством вскочил на ноги, хрипло заорал: «Ты не спрячешься!» – и бросился на Ника, от которого его отделяло теперь не более двух метров. С решительностью, подстегиваемой ужасом, Ник поднял пистолет выше и выстрелил еще раз. Теперь он увереннее держал пистолет в руках и не почувствовал сильной отдачи. Сумасшедший же пошатнулся и с разинутым ртом рухнул на бок. На этот раз ничто не задержало его падения, и он, издав горлом странный нечеловеческий звук, упал на лужайку, вывернув под самыми невероятными углами руки и ноги.

Замерев на месте, Ник несколько секунд смотрел на него.

В ушах звенело. Сжимая оружие в обеих руках, Ник шагнул вперед, чтобы лучше рассмотреть лицо упавшего человека. Сумасшедший лежал с разинутым ртом. По его губам и подбородку текла кровь. Очки в массивной оправе улетели, и теперь он смотрел куда-то прямо перед собой уже ничего не видящими глазами вполне нормального размера.

Последний раз хрипло выдохнув воздух, сумасшедший затих.

Ника обуял еще больший ужас, чем раньше. На всякий случай держа упавшего на прицеле, он подошел к нему и ткнул в грудь ногой.

Тело сумасшедшего перекатилось на спину. Теперь лунный свет поблескивал на пломбах в его широко разинутом рту; его глаза смотрели в ночное небо, а кровь по-прежнему струилась у него по лицу. Шум у Ника в ушах стих. Воцарилась пугающая тишина. Потом Нику показалось, что где-то далеко зашуршала листва. Потом где-то еще дальше залаяла собака.

Грудь лежащего на лужайке человека не шевелилась; он не дышал. Взяв пистолет в левую руку, Ник попытался нащупать пальцами правой руки пульс на шее у своей жертвы. Разумеется, сердце маньяка не билось; впрочем, Ник уже понял это по его остекленевшим глазам.

«Я его убил!» – подумал Ник.

«Я убил человека! – Ник был в ужасе. – Я убил его!»

Тут же у него в голове захныкал другой голос, плаксивый и испуганный, как у маленького ребенка. «А что мне оставалось делать? Я защищался! Он на меня бросился!..»

«Может, он просто потерял сознание?» – лихорадочно думал Ник.

Он опять пощупал горло сумасшедшему, но не нашел пульса. Он схватил лежащего перед ним человека за запястье, но и там ничего не нащупал. Он отпустил руку покойника, и та безвольно шлепнулась на землю.

Еще некоторое время Ник отчаянно тыкал лежащее перед ним тело ногой в грудь, но уже не сомневался в том, что перед ним мертвец.

«Это сумасшедший, – думал Ник. – Маньяк. Он убил бы моих детей прямо здесь, на лужайке, так, как это сделал с собакой… Боже мой, я убил человека!..»

У Ника подкосились ноги и он опустился на молодую траву. Из глаз потекли слезы. Почему же он плакал? От облегчения? От страха? Нет. Он плакал от отчаяния.

«Боже мой, – думал он. – Что же мне теперь делать?!»

Некоторое время он стоял на коленях, словно молился в церкви, где не был уже не один десяток лет. Ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание и рухнет на мягкую молодую травку. Он с ужасом ждал, что сейчас из дома появятся его разбуженные выстрелами обитатели. Только не это! Неужели его детям придется созерцать среди ночи труп перед своим домом!

Но никто не проснулся. Даже Марта. Собрав последние силы, Ник встал, бросил пистолет на траву и, шатаясь, как сомнамбула, прошел в кабинет. Сработал датчик, и снова вспыхнул свет.

У Ника подгибались ноги. Он рухнул в кресло за письменным столом и положил голову на сложенные перед собой руки. В голове кружился рой мыслей, но он ничего не мог придумать. Ему было очень страшно.

Что делать?! Кому звонить?! Кто мне поможет?!

Подняв телефонную трубку, Ник набрал девятку.

Девять, один, один. Полиция… Нет, не могу! Не сейчас!

Ник бросил трубку.

Сначала надо подумать… Что же сказать полицейским? Он защищался? Это была самооборона?.. А ведь полиция только и ищет повода упрятать его за решетку! Они будут задавать ему сотни вопросов, и одного неосторожного ответа хватит, чтобы он надолго сел в тюрьму…

Ник понимал, что в его нынешнем состоянии обвести его вокруг пальца вообще ничего не стоит.

Нет, одному ему не выкрутиться!

Снова взяв трубку, Ник набрал номер мобильного телефона единственного человека, который мог ему сейчас помочь.

«Ответь! – мысленно умолял Ник. – Ну ответь же!»

– Да, – хрипло пробормотал спросонья Эдди Ринальди.

– Эдди, это Ник…

– Ты что, рехнулся? Ты знаешь, сколько времени?

– Эдди, немедленно приезжай ко мне домой, – проговорил Ник и закашлялся; из открытых дверей тянуло холодом, и он дрожал всем телом.

– Ты что, совсем спятил?

– Приезжай немедленно!

– Что случилось?

– Маньяк… – с трудом проговорил Ник.

– Он появился?.. Вот черт! Он что, добрался до твоих детей?!

– Мне надо звонить в полицию, но я не знаю, как лучше ответить на их вопросы.

– Да что, в конце концов, у тебя там произошло?! – рявкнул Эдди.

– Я убил его, – прошептал Ник и замолчал, не зная, как описать произошедшее, но Эдди Ринальди, кажется, уже сам все понял.

– Ох, ни хрена себе!..

– Когда приедет полиция, начнутся вопросы…

– Никуда не звони, – перебил его Эдди. – Я буду через десять минут.

Трубка выскользнула из пальцев Ника, словно смазанная маслом.

«Боже мой! – думал он. – Боже мой, сделай так, чтобы все это мне только снилось!»

13

Спрятавшись в глубокой темноте под навесом над крыльцом, Ник грел руки о чашку с горячим кофе и ждал. Сейчас он реагировал только на внешние раздражители: холодный ночной воздух, тепло чашки в ладонях, порывы ветра. Все мысли у него в голове умерли. Он был привидением, бездушной тенью, над которой где-то витала душа Ника Коновера, с ужасом наблюдающая за тем, что творит ее тело. Ник пытался убедить себя в том, что видит страшный сон, от которого обязательно пробудится, хотя перед этим ему еще и предстоит помучиться. В то же время он понимал, что это не сон, что сейчас появится Эдди и начнутся хождения по мукам.

И действительно, «понтиак» Эдди Ринальди с выключенными фарами тихо подъехал к крыльцу. Эдди вылез из машины, осторожно прикрыл дверцу и подошел к Нику. На Эдди были спортивные штаны и темно-коричневая куртка.

– Ну рассказывай, что случилось! – нехарактерно озабоченным тоном приказал он Нику. Эдди сутулился, от него несло перегаром; казалось, он не до конца проснулся.

Ник переминался с ноги на ногу.

– Ладно, – буркнул Эдди. – Где он?

Они подошли к телу.

Решительно сжав кулаки, Эдди стоял над трупом и отбрасывал в свете прожекторов кривую длинную тень.

– Кто-нибудь слышал выстрелы?

Ник удивился. Он ожидал, что в первую очередь Эдди все-таки захочет узнать, как все произошло.

Покачав головой, Ник прошептал:

– Если бы Марта или дети слышали, они бы встали.

– А соседи?

– Трудно сказать. Охранники из будки у ворот обычно приезжают, если слышат подозрительный шум.

– В соседних домах не зажигали свет?

– Смотри сам, где соседние дома. За деревьями их не видно.

– Так. Выстрел этого пистолета похож на громкий хлопок, – кивнул Эдди и наклонился над трупом Стадлера. – Он входил в дом?

– Нет.

Эдди снова кивнул, но по его непроницаемому лицу Ник не понял, хорошо это или плохо.

– Он тебя видел?

– Конечно. Я стоял прямо здесь.

– Ты ему говорил остановиться?

– Разумеется. Ты думаешь, я совсем?..

– Ничего я не думаю, – успокаивающим тоном прошептал Эдди. – Ты все правильно сделал. Ты защищался!

– Он так и не остановился. Шел прямо на меня.

– Он бы и не остановился. А потом – расправился бы с твоими детьми.

– Я понимаю…

Эдди перевел дух и пробормотал дрогнувшим голосом:

– Как нехорошо вышло…

– Но я же защищался!

– Сколько раз ты стрелял? – Эдди наклонился над трупом Стадлера.

– Кажется, два.

– В грудь и в голову. Прямо в рот.

Ник заметил, что кровь перестала течь по лицу покойника. В искусственном свете фонарей запекшаяся кровь казалась теперь черной, а кожа убитого была белой и лоснилась. Его широко открытые невидящие глаза смотрели в пустоту.

– У тебя найдется кусок брезента?

– Брезента?

– Или большой мешок. Лучше пластиковый.

– Мешок?

– Ну да. Большой мешок. Из-под каких-нибудь материалов для ремонта на кухне.

– А зачем?

– А как ты его собираешься тащить без мешка?

У Ника похолодело внутри.

– Надо вызвать полицию.

– Ты что, рехнулся?! – не веря своим ушам, воскликнул Эдди. – Ты хоть представляешь, что с тобой тогда сделают?

– Так что же нам делать?!

– Я тебе сейчас все объясню. Не зря же я сюда явился среди ночи…

Ник понимал, что Эдди прав, но все равно пробормотал:

– Нехорошо как-то получается. Может, все-таки вызвать полицию?

– И не думай. Ты хоть отдаешь себе отчет в том, что убил человека из моего пистолета?

14

Не зная, что ответить, Ник зашел в кабинет, рухнул на стул у стены и уткнулся лицом в ладони.

– Я защищался, – повторил он зашедшему вслед за ним Эдди.

– Может быть.

– В каком смысле «может быть»? Что ты несешь? Это опасный маньяк!

– Он был вооружен?

– Нет. Но откуда мне было знать?!

– Верно, – согласился Эдди. – Может, у него в руках что-то блеснуло? Что-нибудь вроде ножа или пистолета, а ты не разобрал…

– Он сунул руку себе в карман. Ты же сам говорил мне, что у него есть пистолет. Вот я и решил, что он за ним полез.

Кивнув, Эдди решительно вышел из дома. Через полторы минуты он вернулся и швырнул на стол бумажник и связку ключей.

– Ни ножа, ни пистолета.

– Но мне-то откуда было знать?! Он все время бормотал: «Ты никуда не спрячешься!»

– Конечно, тебе неоткуда было знать. Ты знал только о том, что перед тобой сумасшедший. И что тебе оставалось делать?..

– А ты одолжил мне свой пистолет для самообороны, – сказал Ник. – Дал мне его на время. Ты же сам говорил, что это всего лишь административное правонарушение!

– Ты так ничего и не понял! – хлопнул ладонью об стол Эдди. – Ты его застрелил за пределами своего жилища, а не внутри его.

– Он пытался ворваться в дом. Поверь мне!

– Я-то тебе верю. Для пресечения злонамеренной попытки противоправного действия с причинением вреда допускается применение физической силы, – выпалил Эдди с таким видом, словно выучил это наизусть еще в полицейской академии, – но не смертоносного физического насилия. Закон говорит, что смертоносное физическое насилие можно применять только перед лицом угрозы смерти.

– Но ведь ты знаешь, с кем я имел дело!

– Ты, конечно, прав. И все равно знаешь, что с тобой сделают?

Ник допил кофе, который не подействовал. Если бы не страх и адреналин в крови, Ник заснул бы на стуле.

– Я директор крупной корпорации, уважаемый член общества…

– Ты Ник-Мясник, – прошипел Эдди. – Подумай о том, что с тобой сделают! Подумай о том, что будет с твоими детьми! Здешняя полиция тебя не пощадит.

– Но ведь по закону…

– Вот только не надо про закон! Я прекрасно знаю, как можно манипулировать законом. К твоему сведению, мне и самому приходилось к этому прибегать…

– Не все полицейские такие.

Эдди покосился на Ника, почти не скрывая злобы.

– Возможно. Но ты сам-то хоть понимаешь, что местная полиция обязательно обвинит тебя в умышленном убийстве?

– Может быть.

– Даже не сомневайся… На суде тебя оправдают только чудом… А до суда тебя ждет месяцев десять такого кошмара, какого и злейшему врагу не пожелаешь. Может, тебе даже попадется честный прокурор, но и на него будут давить, чтобы он на всю жизнь упрятал за решетку Ника-Мясника. А потом ты предстанешь перед присяжными. Это будут двенадцать человек, ненавидящих тебя лютой ненавистью. В нашем маленьком городке не найдется присяжного, у которого ты не уволил бы друга или родственника. А теперь еще застрелил несчастного больного старика.

– И все равно я невиновен, – пробормотал Ник.

– Это не тебе решать.

– Я защищался!

– Не надо только на меня орать. Я тебе верю. И все равно это убийство. По меньшей мере, непреднамеренное. Ты утверждаешь, что защищался, но у тебя нет ни свидетелей, ни телесных повреждений. У тебя есть только труп невооруженного старика. Помни об одном, сколько бы ты ни заплатил своему адвокату, судить тебя будут здесь, в Фенвике. Представляешь, что начнется по телевизору, в газетах? Каково будет твоим детям? Говоришь, они травмированы гибелью матери, увольнениями? А что с ними будет, когда их отца обвинят в убийстве? Как на них будут смотреть? Ты хочешь, чтобы они через все это прошли?

Ник не знал, что ответить.

– Скорее всего, тебя посадят, Ник. Если повезет, лет на пять-десять. Дети вырастут без тебя. На них все будут показывать пальцем и говорить, что их отец убийца и сидит в тюрьме. У них и так нет матери. Пожалей их… – безжалостно продолжал Эдди Ринальди.

Наконец Ник заговорил:

– Хорошо. Что ты предлагаешь?

Часть II

Косвенные улики

1

У Одри Раймс сработал пейджер. С трудом пробудившись от сладкого сна, в котором она беззаботно качалась на качелях на заднем дворе родного дома, Одри увидела вокруг себя темноту. Впрочем, было уже полседьмого утра. Не очень-то и рано. Но накануне ее дежурство закончилось в полночь, а потом она снова поругалась с Леоном, так что спала она от силы часа четыре.

В темноте Одри чувствовала себя неуютно, словно новорожденный цыпленок, лишившийся защитной скорлупы. В глубине души Одри любила, когда все известно наперед, все идет по плану, без неожиданностей, и тем не менее работала детективом в отделе особо опасных преступлений полиции Фенвика, где ей легко могли внезапно позвонить в любое время дня и ночи. Одри уже не помнила, почему раньше так стремилась на эту работу, боролась за нее. А ведь она была не только единственным чернокожим полицейским в своем отделе, но и единственной женщиной, и часто ей приходилось несладко.

Леон что-то промычал, повернулся на другой бок и закрыл голову подушкой.

Тихонько встав с кровати, Одри осторожно пересекла спальню, стараясь не споткнуться о пустые пивные банки, раскиданные Леоном накануне вечером, и позвонила диспетчеру с кухонного телефона.

В мусорном баке номер пятьсот в районе Гастингс обнаружен труп… Скверный район: проституция, наркотики, насилие, перестрелки!

Труп в этом районе мог появиться в результате бандитских разборок или передозировки наркотиков.

Да какая, в сущности, разница?

Одри старалась не думать о том, как сама она зачерствела. Ее уже не поражало безразличие оставшихся в живых. Она насмотрелась матерей, не проявлявших особого горя при известии о гибели сыновей. Наверное, такие сыновья живыми были не намного лучше мертвых. Матери в Гастингсе редко пытались оправдать своих сыновей. Они не питали по отношению к ним особых иллюзий.

Узнав, что за ней заедет Рой Багби, назначенный ее напарником в этом деле, Одри поморщилась. Как ни старалась, она не могла побороть неприязни к этому человеку, хотя и считала, что это не по-христиански.

Бесшумно одеваясь в гостиной, Одри повторяла свои любимые слова из послания апостола Павла: «Бог же терпения и утешения да дарует вам быть в единомыслии между собою, по учению Христа Иисуса, дабы вы единодушно, едиными устами славили Бога и Отца Господа нашего Иисуса Христа. Посему принимайте друг друга, как и Христос принял вас в славу Божию».[21]

Одри нравились эти слова, хотя она и чувствовала, что понимает их не до конца. Впрочем, уже сейчас ей было ясно, что сначала Господь учит нас тому, что такое настоящее утешение и настоящее терпение, а уж потом наделяет ими наши сердца. Лишь постоянно повторяя про себя эти слова, Одри могла не потерять присутствия духа, когда Леон впадал в депрессию и беспробудно пил. Одри хотела к концу текущего года перечитать всю Библию, но ее постоянно дергали по работе, и она уже не надеялась осуществить задуманное.

Рой Багби работал детективом в одном отделе с Одри и по какой-то непонятной причине испытывал к ней глубокую неприязнь, хотя и был с ней практически незнаком. Багби знал лишь, как она выглядит, какого она пола и какого цвета у нее кожа, но этого хватало, чтобы он умудрялся подобрать для нее слова, обижавшие ее почти так же глубоко, как некоторые фразы Леона.

Одри собралась. При ней был ее «ЗИГ-Зауэр»,[22] наручники, карточки с гражданскими правами задержанных, всевозможные бланки и рация. В ожидании напарника Одри уселась в любимое мягкое кресло Леона и открыла было старую, принадлежавшую еще ее матери Библию короля Якова[23] в кожаном переплете, но едва успела найти место, на котором остановилась, как к ее дому подкатил на служебном автомобиле детектив Багби.

Багби был крайне неряшлив. Его служебный автомобиль – роскошь, о которой Одри не могла пока и мечтать, – был завален пустыми банками из-под напитков и пакетами из-под чипсов. В нем стоял дух прогорклого растительного масла и вчерашнего табачного дыма.

Багби не поздоровался. Одри решила быть выше и сказала ему «доброе утро». Некоторое время царило неловкое молчание. Одри смотрела под ноги на полупустые тюбики с кетчупом, валявшиеся на полу, и горько сожалела о том, что не осмотрела сиденье, на которое села. Если Багби подсунул туда открытый тюбик, ее светло-синему деловому костюму конец!

На очередном светофоре Багби внезапно заговорил:

– Тебе ужасно повезло! – У Багби были жидкие прилизанные светлые волосы. Его брови были такими же светлыми, и на фоне его белесой кожи казалось, что их вообще нет.

– Повезло?

– Не с мужем, конечно! – хрипло расхохотался Багби. – Тебе повезло, что Оуэнс был в корягу пьян, когда до него дозвонился диспетчер. Если бы Оуэнс не нажрался, прислали бы его. А так, тебе повезло, и прислали меня.

– Вот как, – доброжелательным тоном проговорила Одри.

Когда она только-только пришла на работу в отдел, с ней разговаривали всего двое полицейских. Одним из них и был Оуэнс. Остальные ее просто не замечали. Одри с ними здоровалась, а они молча смотрели на нее, как на пустое место. Женского туалета в отделе, естественно, не было, – кто стал бы строить его для одной женщины! – и Одри пришлось ходить в мужской. Кто-то из полицейских все время старательно мочился на стульчак, чтобы ей было противно. Остальным детективам это казалось очень остроумным, и они потихоньку хвалили Багби, который это делал. Впрочем «милые шутки» Багби на этом не заканчивались, и в конце концов Одри пришлось ходить исключительно в туалет на первом этаже.

– Труп нашли в Гастингсе. В мусорном баке. В мешке для строительного мусора.

– Сколько он там пролежал?

– Откуда я знаю!.. Ты это, брось умничать!

– Постараюсь. А кто его нашел? Бездомные, копавшиеся в отходах?

– Мусорщик… И не распускай нюни, как в тот раз с негритенком. Или тебя быстро отстранят от дела. Я об этом позабочусь.

За несколько месяцев до того на руках у Одри умерла маленькая Тиффани Окинс. Ее отца, пристрелившего свою жену и ее любовника, скрутили, но до этого он успел выстрелить в свою дочь. Одри плакала навзрыд, глядя, как умирает хорошенькая девочка в розовой пижамке. Тиффани могла бы быть дочерью Одри, не способной иметь детей. Одри было не понять, как ярость может ослепить человека до такой степени, что он пойдет убивать не только бросившую его жену и ее любовника, но и собственную дочь.

При мысли об этом Одри пробормотала про себя: «…принимайте друг друга, как и Христос принял вас в славу Божию».

– Обещаю держать себя в руках, – сказала она вслух.

2

Тело нашли в мусорном баке на стоянке за маленьким занюханным кафе под названием «Счастливчик». Вокруг бака натянули желтую полицейскую ленту, за которой уже собралась обычная толпа зевак. Одри задумалась о том, как странно и грустно то, что очень многие люди привлекают к себе внимание братьев и сестер во Христе только после своей смерти. Она не сомневалась в том, что при жизни нынешний мертвец мог днями напролет бродить в полном отчаянии по улицам, и никто не обратил бы на него ни малейшего внимания, не говоря уже о том, чтобы протянуть ему руку помощи, но стоило ему умереть, как тут же собралась толпа, внимания которой при жизни он бы никогда не добился.

Впрочем, телевидения не было. Нигде не было видно фургона 6-го канала новостей. Скорее всего, в толпе не было даже репортера из «Фенвик фри пресс». Никому не хотелось ехать в шесть утра в такой район, как Гастингс, чтобы присутствовать при извлечении из мусорного бака трупа очередного бродяги.

Рой Багби остановился между двумя патрульными полицейскими автомобилями. Они с Одри молча вышли из машины. Одри заметила белый фургончик отдела идентификации пострадавших. Значит, некоторые эксперты уже прибыли. Но медиков еще не видно. Полицейский с нашивками сержанта, оповестивший диспетчера в полицейском участке о страшной находке, с гордым видом расхаживал вдоль желтой ленты, бросая грозные взгляды на зевак. Он был рад оказаться в центре внимания. Первый раз за всю неделю, а может, и за целый месяц, в его жизни случилось что-то стоящее внимания. Он подошел к Одри и Багби и потребовал, чтобы они расписались у него на бланке.

Одри заметила вспышку. Потом другую. Это работал Берт Коопманс из отдела идентификации. Одри относилась к Коопмансу с симпатией. Он быстро соображал и работал тщательно, если не сказать скрупулезно, как и все лучшие техники в полиции. При этом он держал себя с остальными совершенно нормально, чаще всего – дружелюбно. Одри нравились такие полицейские. Берт Коопманс увлекался стрелковым оружием. У него был свой сайт в Интернете, посвященный ружьям, пистолетам и их судебной экспертизе. Берту было лет пятьдесят. Он был худой, лысоватый и носил очки с толстыми стеклами. Сейчас он что-то снимал, обвешанный, как безумный папарацци, поляроидом, цифровым фотоаппаратом, пленочным фотоаппаратом и видеокамерой.

Непосредственный начальник Одри сержант Джек Нойс, руководивший отделом по особо опасным преступлениям, разговаривал с кем-то по телефону. Увидев, что Одри и Багби уже подлезли под желтую ленту, он жестом попросил их задержаться. Нойс был круглолицым и дородным. У него были грустные глаза и покладистый характер. Именно он уговорил Одри пойти на работу в его отдел. Тогда он утверждал, что ему в отделе нужна женщина. Возможно, он уже осознал свою ошибку, но не признавался себе в этом. Нойс всегда защищал Одри, а она старалась не докучать ему жалобами на мелкие обиды, которые постоянно терпела от своих коллег. Иногда до Нойса доходили разные слухи. В эти моменты он отзывал Одри в сторонку и обещал ей серьезно поговорить с остальными. Чего, конечно, никогда не делал. Нойс терпеть не мог ссориться.

Закончив говорить по телефону, Нойс сказал:

– Неизвестный пожилой белый мужчина лет шестидесяти. Пулевые ранения в грудь и в голову. Мусорщик заметил труп, когда приготовился опорожнять бак к себе в кузов грузовика. Это был его первый мусорный бак сегодня утром. Ничего себе начало трудового дня!

– Значит, сейчас в мусорном баке все его первоначальное содержимое, которое было там вместе с трупом?

– Да. Мусорщик не стал ничего трогать и остановил первый же полицейский патруль.

– Скажи спасибо, Одри, что по мертвецу не прошелся утрамбовыватель в кузове. После этого он походил бы на раздавленную кошку. Тогда б тебя точно вырвало! – жизнерадостно заметил Багби.

– Очень меткое сравнение, Рой, – с кривой усмешкой сказал Нойс. Одри всегда казалось, что сержант тоже не любит Багби, но из вежливости старалась не следить за их отношениями.

Багби потрепал Нойса по плечу и проследовал к мусорному баку.

– Мне очень неприятно, Одри, – негромко пробормотал Нойс.

– У Багби уникальное чувство юмора, – ледяным тоном ответила Одри, не вполне поняв, что же именно неприятно ее начальнику.

– Диспетчер утверждает, что Оуэнс был пьян, а следующим в списке стоял Багби. Сам бы я не отправил тебя работать вместе с ним… – пробормотал Нойс и замолчал.

Внезапно сержант помахал кому-то рукой. Одри повернулась и увидела гробовщика Кертиса Декера, вылезающего из своего старого черного «форда». Маленький, всегда смертельно бледный Декер вот уже двадцать семь лет обеспечивал ритуальные услуги для всего Фенвика, а также перевозил в морг при больнице им. Босуэлла трупы из всех частей города. Закурив сигарету, Декер со скучающим видом прислонился к своему черному фургону, ожидая, пока до него дойдет очередь.

У Нойса зазвонил телефон, и Одри воспользовалась этим моментом, чтобы отойти в сторону.

Берт Коопманс старательно наносил кисточкой белый порошок на край помятого темно-синего мусорного бака.

– Привет, Одри, – сказал он, не поднимая головы.

– Привет, Берт! – Рядом с баком воняло гнилью, а чуть подальше пахло жареным беконом из открытой задней двери кафе.

На асфальте валялось множество сигаретных окурков. Рядом с баком курили посудомойщики и приходящие повара. Среди окурков выделялись осколки коричневой пивной бутылки. Одри понимала, что здесь не найти никаких улик вроде пустой гильзы. Мужчину явно прикончили в другом месте.

– Вижу, работаешь вместе с Багби…

– Угу.

– Когда-нибудь тебе воздастся сторицей за твои муки.

Одри улыбнулась и покосилась на труп в баке. Завернутое в мешок тело валялось на грудах осклизлых салатных листьев и банановой кожуры между недоеденным сандвичем и огромной пустой жестянкой из-под растительного масла.

– Он что, так сверху и лежал?

– Нет, на него навалили другого мусора.

– Ты, конечно, ничего не нашел. Никаких гильз, ничего такого?

– Я не очень-то и искал. Тут восемь кубических ярдов отходов. Пусть в них пороются наши ребята в комбинезонах.

– Ты уже искал отпечатки пальцев на мешке?

– Ой, не догадался! – съязвил Коопманс.

– Ну и что же ты об этом думаешь, если уже все знаешь?

– Думаю? О чем?

– Ты разворачивал мешок?

– Конечно.

– Ну и? Что это? Ограбление? Ты нашел бумажник?

Коопманс закончил осматривать край бака и аккуратно убрал кисточку в специальную коробочку.

– Только это, – сказал он и показал Одри полиэтиленовый пакетик.

– Что это? Крэк?

– Точнее – белые кусочки неизвестного вещества в пакете.

– Похоже на крэк. Здесь на восемьдесят долларов.

Коопманс пожал плечами.

– У белого мужчины не может быть занятий в этом районе, кроме покупки наркотиков, – заявила Одри.

– А почему их не забрали с трупа?

– Хотела бы я знать.

– Где твой напарник?

Обернувшись, Одри увидела, как Багби с хриплым смехом разговаривает о чем-то с одним из патрульных полицейских.

– Он в поте лица опрашивает свидетелей… Берт, когда ты отдашь на анализ эту белую дрянь?

– В установленном порядке.

– И когда будут результаты?

– Через несколько недель. Знаешь, сколько работы в лаборатории полиции штата Мичиган!

– А у тебя нет с собой полевого набора для анализа?

– Кажется, есть.

– Дай мне перчатки. Я оставила свои в машине.

Коопманс выудил из нейлонового рюкзака синюю картонную коробку и достал из нее пару резиновых перчаток.

– Дай-ка мне этот пакетик, – попросила его Одри, натянув перчатки.

Коопманс покосился на Одри с некоторым любопытством, но, не говоря ни слова, передал ей пакет с крэком.

Белое вещество в пакете было расфасовано по более мелким пакетикам. Всего их было пять. Одри достала один из них и стала разворачивать.

– Чего это тебе взбрело в голову делать мою работу? Завтра ты потребуешь микроскоп, а послезавтра – белый халат!

Затянутым в резиновую перчатку пальцем Одри потрогала белую пилюльку. Странно! Какая правильная форма!

Внезапно Одри поднесла палец ко рту и лизнула.

– Ты что, спятила? – заволновался Коопманс.

– Ничуть, – ответила Одри. – От крэка у меня онемел бы кончик языка. Никакой это не крэк. Это лимонное драже.

– Может, тебе все-таки дать набор для анализов?

– Спасибо, не надо. Подсади-ка меня лучше в этот бак!.. И угораздило же меня надеть сегодня мои лучшие туфли…

3

Очередное обычное утро на работе. Ник Коновер прибыл на парковку у здания корпорации «Стрэттон» в семь тридцать, поднялся в офис, прочитал электронную почту, прослушал голосовые сообщения, ответил на полученные послания, записал голосовые сообщения тем, кто должен был появиться на работе позже.

«Боже мой, я убил человека!»

Обычный рабочий день… Накануне в воскресенье Ник подумывал о том, не отправиться ли в церковь на исповедь. Последний раз он исповедовался еще ребенком и прекрасно понимал, что сейчас никуда не пойдет, но все равно мысленно репетировал исповедь: представлял себе темную кабинку с ее характерным сладковатым запахом благовоний. У него в голове раздавались шаркающие шаги священника, звучал собственный голос: «Я грешен, святой отец, очень грешен. В последний раз я исповедовался тридцать пять лет назад. С тех пор я упоминал имя Господа моего всуе, я с вожделением взирал на чужих жен, я не проявлял терпения к своим детям, а еще я убил человека…»

Что сказал бы на это отец Гаррисон? Что сказал бы на это отец Ника?

«Мистер Коновер у себя, но он занят. У него совещание!» – это секретарша Ника Марджори профессионально давала за стеной его кабинета от ворот поворот ранним посетителям.

Сколько же ему удалось поспать за последние два дня? Ник чувствовал себя очень странно. Он балансировал между полным спокойствием и безграничным отчаянием. Внезапно ему страшно захотелось уснуть. Он с удовольствием закрыл бы дверь кабинета, положил голову на стол и поспал, но у его кабинета не было двери.

Да и кабинет-то его с трудом можно было назвать кабинетом. По крайней мере, он сам раньше и не подозревал, что у директора может быть такой кабинет. И не потому, что он никогда не мечтал стать директором корпорации «Стрэттон» или какой-нибудь другой фирмы. Ребенком, ужиная за кухонным столом вместе с родителями, он чувствовал носом едкий запах машинного масла от волос отца, хотя тот и принимал душ после смены. При этом Ник представлял себе, как вырастет и будет работать вместе с отцом в цеху, изгибая металл на станке. У отца были короткие узловатые пальцы. Грязь навсегда въелась ему под ногти. Ник не мог оторвать глаз от рук отца. Это были руки труженика. Золотые руки. Они могли починить все что угодно. Они могли построить на заднем дворе из старых досок настоящую крепость, которой завидовали все окрестные мальчишки. Обладатель этих рук возвращался с работы смертельно усталым, но, помывшись и поев, тут же отправлялся снова работать. На этот раз по дому. Со стаканчиком виски в руке отец Ника проводил обход своего жилища: этот кран протекал, здесь у стола шаталась ножка, эта лампочка не горела. Отец Ника любил все чинить, приводить в порядок. Но больше всего он любил, когда к нему не приставали. Ремонтируя сломанные вещи в разных углах дома, он уединялся. Для него это был прекрасный предлог, чтобы не разговаривать с женой или сыном. Ник понял это гораздо позже, когда поймал себя на том, что испытывает такую же склонность.

Раньше Нику и в голову не приходило, что он когда-нибудь будет управлять компанией, о которой его отец – в те редкие разы, когда он открывал рот, – говорил со смесью восхищения и раздражения. Вокруг Ника почти все работали на «Стрэттоне». Родители всех его сверстников и все остальные взрослые, с которыми ему приходилось заговаривать, работали на «Стрэттоне». Отец Ника постоянно ругался на старого жирного Арта Кэмпбелла, злобного мастера, терроризировавшего дневную смену. Впрочем, жаловаться на происходящее на «Стрэттоне» было все равно, что сетовать на погоду; в сущности, оставалось только терпеть. «Стрэттон» был как огромная семья, члены которой далеко не всегда любили друг друга, но не могли разорвать связывающие их узы родства.

Когда Нику было лет четырнадцать или пятнадцать, их водили со школой на «Стрэттон». Всех школьников в Фенвике водили на «Стрэттон», чтобы они поближе познакомились с фирмой, о которой их родители неизменно говорили за ужином, чья красная эмблема красовалась на белых бейсболках и на спортивной форме школьников и на огромном плакате при входе на школьный стадион. Мальчиков мог поразить огромный грохочущий и стучащий станками завод по производству стульев, однако практически все они уже побывали на нем раньше с родителями. Теперь же шумных подростков манил к себе, словно магнитом, административный корпус, при входе в который они почтительно замолчали.

В довершение визита группу школьников загнали в огромную приемную перед кабинетом президента и генерального директора компании Мильтона Девриса. Они оказались в святая святых, где билось сердце, от которого зависела жизнь их семей. Школьники чувствовали себя, как в гробнице великого фараона: им было страшно и ужасно интересно. Грозная секретарша Девриса Милдред Биркертс с лицом, похожим на морду английского бульдога, недовольным голосом произнесла перед ними небольшую заученную речь о том, как много в корпорации «Стрэттон» зависит от ее директора. Под аккомпанемент громового баса секретарши Ник вытянул шею и умудрился краешком глаза увидеть в раскрытую дверь рабочее место Девриса – безбрежный письменный стол из полированного красного дерева, на котором не было ничего, кроме золотого письменного прибора и аккуратной стопки белоснежной писчей бумаги. Самого Девриса в кабинете не было, да никто и не смел на это рассчитывать… Еще Ник увидел огромные окна и личный балкон с пышной растительностью.

Прошло много лет, и Мильтон Деврис умер. Ник Коновер к тому времени успел стать его любимым заместителем, и его вызвала к себе домой в огромный мрачный особняк на Мичиган-авеню вдова Девриса Дороти. Дороти Деврис, чья семья владела корпорацией «Стрэттон», сообщила Нику о том, что он назначается генеральным директором.

Ник смущенно переехал в помещение, где трудился до него Деврис. Размерами это помещение не уступало кабинету диктатора крупной страны. Все было на месте: огромный письменный стол красного дерева, высоченные окна, персидские ковры на стене, за которой теперь устраивалась секретарша Ника Коновера Марджори Дейкстра. Ник чувствовал себя обитателем мавзолея. Разумеется, к тому времени корпорация «Стрэттон» претерпела немалые изменения. Теперь требовалось, чтобы административный корпус вмещал в себя гораздо больше работников, чем раньше. Поэтому остальным сотрудникам пришлось отказаться от кабинетов и переселиться в пчелиные соты кабинок. Конечно, никому это нововведение не нравилось, но утешением могло служить то, насколько элегантно и удобно «Стрэттон» обставил и оснастил эти кабинки: стулья были мягкие, перегородки не слишком высокие, а все сетевые кабели и электрические провода были спрятаны под пол и под облицовку стен.

Однажды один посетитель Ника Коновера прошелся по поводу его огромного кабинета. Этим посетителем был глава всемирного отдела закупок корпорации «IBM», острый на язык, постоянно куда-то спешащий человечек.

«Трудно сказать, сколько кабинок влезло бы в ваш кабинет, мистер Коновер», – пробормотал он, неодобрительно разглядывая огромный письменный стол из красного дерева.

На следующий же день Ник приказал полностью переделать под кабинки свой кабинет и кабинеты всех своих заместителей. Те, конечно, начали ныть о том, что много лет горбатились на работе именно ради больших кабинетов с личными балконами, а не ради кабинок, как в общественных туалетах, но Ник настоял на своем.

Конечно, на оснащение кабинок пятого этажа пошло все самое лучшее: серебристые звукопоглощающие панели в блестящих стальных рамках, элегантная кожаная мебель и в том числе пользующиеся популярностью во всем мире невероятно дорогие кресла «Стрэттон-Симбиоз», одно из которых уже удостоилось чести стать экспонатом Музея современного искусства.

В конце концов люди привыкли к новой обстановке и перестали жаловаться, а когда журнал «Форчун»[24] опубликовал на целый разворот статью о том, как руководство «Стрэттона» не просиживает штаны в роскошных кабинетах, а трудится в поте лица своего наравне с остальными сотрудниками корпорации, они стали даже гордиться своими кабинками и возгордились ими еще больше с тех пор, как на «Стрэттон» стали приезжать группы студентов-дизайнеров, которые с разинутыми ртами осматривали пятый этаж административного корпуса и с восторженными лицами перешептывались между собой о том, что ничего круче они в жизни не видели.

И они были правы. Руководство «Стрэттона» сидело в самых продвинутых кабинках на земном шаре. И сидя в кабинках, оно прикидывало, как бы засадить весь остальной земной шар в такие кабинки. Ник иногда думал об этом и усмехался.

Конечно, никакой личной жизни на работе не стало вообще. Все тебя видели, все знали, когда ты пришел, когда ты ушел, кто к тебе зашел и так далее. Громкие разговоры по телефону теперь разносились по всему этажу.

Однако и это имело свою положительную сторону, представители покупателей теперь видели, что руководители «Стрэттона» не гнушаются продукцией своего производства, а прекрасно чувствуют себя, используя ее по прямому назначению.

Вот так и случилось, что у Ника Коновера больше не было кабинета. Теперь у него было только рабочее место. При этом он не скучал по огромному письменному столу и личному балкону, которые всегда казались ему никому не нужной роскошью. Обычно Ник прекрасно чувствовал себя на своем рабочем месте. Но не сегодня…


– Ник, вам плохо?

В кабинку Ника Коновера зашла Марджори с программой совещания руководства корпорации, назначенного на восемь тридцать. Секретарша Ника была, как всегда, безукоризненно элегантна. На ней был сиреневый костюм, нитка жемчуга – подарок, сделанный Ником несколько лет назад; от нее пахло дорогими духами.

– Нет-нет. Все в порядке.

Марджори не успокоилась и внимательно разглядывала Ника.

– У вас больной вид. Вы хорошо спали?

Нику очень хотелось признаться, что почти не спал две ночи, но он прикусил язык, представив, как Марджори рассказывает его заместителям: «Он сказал, что почти не спал две ночи, но не сказал почему!»

– От моего Лукаса сойдешь с ума, – пробормотал он и явно попал в точку.

– Вашему мальчику сейчас очень нелегко, – авторитетным тоном заявила Марджори, практически одна вырастившая двух сыновей и дочь.

– К тому же переходный возраст…

– Хотите дам дельный совет?

– Очень хочу, но чуть позже, – заявил Ник, мысленно прикидывая все возможные способы любой ценой уклониться от советов своей секретарши.

– Тогда у вас сейчас совещание. Вы готовы?

– Готов.

«Можно ли по виду человека сразу понять, что он убийца? – думал Ник. – Не видно ли это как-нибудь по его лицу?»

Ник был в таких расстроенных чувствах, что его сейчас не на шутку волновал этот вопрос. На совещании он почти не открывал рта, потому что не мог сосредоточиться. Внезапно он вспомнил, как они с Лаурой и с детьми отдыхали на природе. Они жили в домике в лесу, и однажды в домик заползла змея. Лаура с детьми завизжали и потребовали, чтобы Ник убил проклятую тварь лопатой, но он не стал убивать живое существо. Он объяснил жене и детям, что это неядовитый уж, но они все равно отсылали его за лопатой. Тогда он взял отчаянно извивавшегося ужа рукой и вышвырнул из дверей домика.

«Тогда я не смог убить змею…» – с горечью подумал Ник.

Как только закончилось совещание, он тут же покинул помещение, избегая лишних разговоров.

Вернувшись на свое рабочее место, Ник вышел во внутреннюю сеть «Стрэттона», чтобы узнать приемные часы начальника службы безопасности корпорации Эдди Ринальди. Ник с Эдди не разговаривали с того самого момента, когда тот уехал с трупом в багажнике. Всю субботу и все воскресенье Ник вздрагивал от телефонных звонков, опасаясь, что это может быть Эдди. Однако Эдди не позвонил Нику, а тот не звонил Эдди. Оставалось надеяться на то, что Эдди сумел выполнить задуманное, но теперь Нику было мало простой надежды. Он хотел быть в этом уверен.

Сначала Ник решил написать Эдди по электронной почте о том, что хочет с ним встретиться, но потом передумал. Электронная почта, голосовая почта, сообщения по телефону, – все это улики.

4

Одри ходила на вскрытия трупов в приказном порядке. Отдел медицинской экспертизы требовал, чтобы при вскрытии присутствовал хотя бы один из детективов, ведущих данное дело. Одри считала, что это глупость, потому что медики и так тщательно записывали все внешние и внутренние особенности трупа и готовы были сообщить детективам любые подробности.

С другой стороны, присутствие детектива на вскрытии могло помочь не упустить из виду то, что могло ускользнуть от внимания медиков. И все равно Одри никак не могла привыкнуть к вскрытиям. Она все время боялась, что ее вырвет, когда начнут резать труп. Впрочем, ее вырвало только в первый раз да и то потому, что резали страшно обгоревшее женское тело.

Однако на вскрытии Одри пугали не только чужие внутренности. Ей было очень неприятно смотреть на бездушные трупы, мало чем отличающиеся от развесного мяса. Именно поэтому Одри и решила пойти расследовать убийства. Кара, понесенная человеком, лишившим тела чужую душу, далеко не всегда примиряла с утратой родных и близких погибшего, но все же вносила хоть какое-то подобие порядка в погрязший в глубоком хаосе мир. К себе на рабочий компьютер Одри приклеила бумажку со словами мало известного непосвященным автора классического труда «Практическое расследование убийств» по имени Верной Геберт.[25] Слова Вернона Геберта звучали так: «Мы выполняем работу Бога на земле». Одри верила в это. Хотя чаще всего работать ей было нелегко, она твердо верила в то, что выполняет на земле Божью работу, к которой относилась очень серьезно и ответственно, отчего на вскрытии ей было не легче.

Одри боком вошла в отделанный белой керамической плиткой морг, пропахший хлоркой, формалином и дезинфицирующими средствами. Ее напарник отправился звонить по телефону и опрашивать свидетелей. Впрочем, Одри сильно сомневалась в том, что Рой Багби будет перетруждать себя расследованием по делу об убийстве «старого пердуна», как он успел окрестить жертву.

Морг и операционная для вскрытия находились в подвале больницы им. Босуэлла. Они скрывались за дверью с надписью «Помещение для патологоанатомов». Здесь все казалось Одри жутким – от слегка наклоненного для стока крови и прочих жидкостей стола из нержавеющей стали, на который клали труп, до пилы для костей на железной полке, зловещего вида банок в железной раковине и подноса для внутренних органов с потемневшей за долгие годы использования трубкой для отвода крови.

Сегодня вскрытие проводил молодой доктор по имени Джордан Мецлер, один из трех медицинских экспертов, выделенных в помощь полиции. Доктор Мецлер был очень хорош собой и знал это. У него были густые темные волнистые волосы, большие карие глаза, прямой нос, полные губы и ослепительная улыбка. Все знали, что долго он в этой должности не пробудет. Он был слишком хорош и для нее, и для Фенвика. Недавно ему предложили работу в одной из известных клиник Бостона. Через несколько месяцев доктору Мецлеру суждено сидеть в каком-нибудь дорогом бостонском ресторане с хорошенькой медсестрой из своей клиники и рассказывать ей о двух годах, проведенных им в забавном мичиганском захолустье.

– А вот и Одри! – воскликнул он и приказал трупу: – Встать! Смирно! Равнение на середину!

– Здравствуйте, доктор Мецлер, – с улыбкой проворковала ему Одри.

Она чувствовала, что нравится Мецлеру. Она понимала это уже хотя бы по тому, как он ей улыбался. Даже после восьми лет совместной жизни с Леоном Одри не растеряла женскую интуицию. Она хорошо понимала мужчин. Иногда ей даже казалось, что она знает их лучше, чем они знают себя. Кроме того, за годы замужней жизни и даже за два последних самых ужасных года Одри не потеряла чувства собственного достоинства. Она знала, что ее привлекательная внешность притягивает мужчин. Конечно, она не считала себя красавицей, но и недооценивать свою внешность ей тоже не приходило в голову. Она следила за собой, всегда пользовалась косметикой и безошибочно подбирала губную помаду под цвет своей кожи. Одри хотелось бы думать, что сохраняет привлекательность благодаря своей глубокой вере, но в церкви ей приходилось сталкиваться с другими верующими женщинами, внешности которых было трудно позавидовать.

– Вы извлекли пули? – спросила она.

– Пока нет. Рентген показал, что их две. Сейчас я их достану… А вы не знаете, кто это?

Одри не могла смотреть на сморщенную кожу трупа и желтовато-коричневые ногти на пальцах его ног. Поэтому, хочешь не хочешь, ей приходилось смотреть на доктора Мецлера, и она даже опасалась, как бы тому не взбрело что-нибудь в голову на ее счет.

– Нет. Но может быть, поможет дактилоскопия.

Эксперты только что сняли отпечатки пальцев с трупа, а также собрали все, что могли на нем найти: грязь из-под ногтей, грязь с одежды и т. д. В первую очередь отпечатки пальцев были направлены в автоматическую систему идентификации отпечатков пальцев штата Мичиган в Лансинге.[26]

– Есть признаки регулярного употребления наркотиков? – спросила Одри.

– Следы от иглы и все такое? Нет. Нету. Но посмотрим, что покажет анализ крови.

– Как вы считаете, он похож на бездомного?

Доктор Мецлер задумался.

– Пожалуй, нет. Его одежда была сравнительно чистой. Волосы, ногти – подстрижены. Зубы относительно в порядке. Нет. На бездомного он не похож. Конечно, его ногти не возьмут в музей маникюра, но он больше похож на нашего клиента, а не на вашего.

Клиентами доктор Мецлер называл трупы пациентов, скончавшихся у него в больнице, и доставленные из города по поручению полиции.

– Признаки насилия?

– На первый взгляд нет.

– У него какой-то разбитый рот, – заметила Одри, заставив себя приглядеться к трупу. – Зубы, кажется, сломаны… Его могли ударить по зубам рукояткой пистолета?

– Могли, – усмехнулся доктор. – Люди, знаете ли, на все способны. Даже ударить…

Тут доктор Мецлер спохватился и добавил серьезным деловым тоном:

– Зубы не вдавлены внутрь. От них только отлетели осколки там, где по ним ударила пуля. На губах следов удара нет. От удара тупым орудием они бы распухли и на них появились бы гематомы… И не забывайте о том, что ему в рот влетела пуля. Разве этого мало?

– Конечно же немало, – уважительным тоном ответила Одри, решившая позволить доктору и дальше наслаждаться своим мнимым интеллектуальным превосходством над ней: примитивную мужскую психику нельзя травмировать; ее нужно холить и лелеять; и именно этим Одри занималась всю свою взрослую жизнь. – Как вы считаете, доктор, когда он умер? Мы нашли труп в шесть утра…

– Называйте меня просто Джордан! – доктор Мецлер подарил Одри очередную ослепительную улыбку. – Трудно сказать. Он уже полностью окоченел.

– Когда труп нашли, он еще не окоченел. Окоченение наступает через три-четыре часа после смерти, значит…

– Знаете ли, Одри! Все не так просто. Надо учитывать множество факторов: его физическое состояние, температуру окружающей среды, причину смерти, бежал убитый в момент смерти или стоял и все такое. Все не так просто…

– А что насчет температуры тела? – спросила Одри как бы невзначай, чтобы доктор Мецлер не подумал, что она учит его работать.

– А что насчет нее?

– Температура трупа у мусорного бака была 88 градусов.[27] Значит, она была примерно на пять градусов ниже нормальной температуры человеческого тела. Если за каждый час после смерти труп остывает на температуру от половины градуса до двух градусов, выходит, что его убили за три-четыре часа до того, как его обнаружили. Я правильно рассуждаю?

– Золотые слова. Но они верны лишь в идеальном мире, – проговорил доктор Мецлер таким тоном, словно разговаривает с пятилетним ребенком, рассуждающим, что луна сделана из сыра и на ней живут мыши. – В нашем же несовершенном мире утверждать это невозможно. В мире столько разных факторов…

– Понятно.

– Вижу, вы разбираетесь в судебной медицине гораздо лучше остальных ваших коллег, чтящих нас здесь своим присутствием.

– Это важная часть моей работы.

– Если вам интересно, я могу многое вам об этом рассказать. В известном смысле чуть-чуть повысить вашу квалификацию. Видите ли, у меня в голове так много всяких знаний, которые обычные люди считают совершенно ненужными, и вдруг появляетесь вы!

«Как же вам, наверное, тяжело живется с грузом этих знаний в нашем несовершенном мире!» – хотела сказать Одри, но лишь молча кивнула и улыбнулась.

– Мне кажется, в полиции вас не ценят по достоинству, – заявил доктор Мецлер, демонстративно поправляя вокруг трупа трубочки, по которым в ходе вскрытия должна была стекать кровь и прочие жидкости.

– Не могу пожаловаться, – покривила душой Одри и покосилась на привязанную к левой ноге трупа бирку с надписью: «Неизвестный № 6».

– Позволю себе усомниться в том, что ваша красота помогает работе в полиции.

– Спасибо за комплимент, доктор, – ответила Одри, лихорадочно пытаясь придумать вопрос, чтобы уйти от поднятой темы, но в морге ее мозг работал со скоростью черепахи.

– Это отнюдь не комплимент. Это констатация факта. Вы очень красивы, Одри. И умны. Это редчайшее сочетание.

– Вот и мой муж говорит то же самое, – не моргнув глазом, соврала Одри, стараясь деликатно поставить на место не в меру бойкого доктора Мецлера.

– Я сразу заметил ваше обручальное кольцо, – с обольстительной улыбкой ответил доктор.

«Господи Боже мой! – в отчаянии подумала Одри. – Если я ему еще раз улыбнусь, он овладеет мной прямо на этом трупе!»

– Еще раз спасибо за комплимент, – выдавила она из себя. – Но скажите мне лучше, с какого расстояния, по-вашему, в него стреляли?

Мецлер криво усмехнулся, взглянул на труп и взял с металлической полочки у стола скальпель с таким видом, что Одри невольно попятилась, но доктор только печально вздохнул, с чувством воткнул скальпель в труп у правого плеча и сделал длинный разрез до самого лобка. Потом сделал такой же разрез от левого плеча. Это, кажется, чуть-чуть помогло ему смириться с неожиданным поражением на любовном фронте.

– Ожогов и сажи не обнаружено, – совершенно иным, деловым тоном произнес он.

– Значит, в него не стреляли в упор?

– Ни в упор, ни с близкого расстояния.

– А с какого примерно?

Полминуты доктор Мецлер работал молча.

– Откуда же нам знать, – наконец проговорил он. – Сейчас можно утверждать только одно: стрелявший находился на расстоянии более одного метра от жертвы. Когда мы найдем пули, а вы определите тип оружия, из которого они вылетели, найдете это оружие и проведете с ним ряд экспериментов, вы, возможно, получите более точный ответ на ваш вопрос.

Доктор занес электрическую пилу над кроваво-красными ребрами и щелкнул выключателем. Пила завизжала.

– Отойдите-ка в сторону! – крикнул доктор Мецлер. – А то я вас забрызгаю.

5

Нику Коноверу ужасно хотелось отменить еженедельный обед со Скоттом Макнелли, за которым нудно и монотонно обсуждались цифры, снова цифры и ничего кроме цифр, но теперь, в преддверии ежеквартального совета директоров, сделать это не представлялось возможным. Ника трясло, у него потели ладони, к горлу подступала тошнота. Обычно достаточно общительный, Ник не мог никого видеть. Он не мог вымолвить ни слова. У него появились зверские головные боли, и это при том, что до этого голова у него болела раз в двадцать лет. Нику казалось, что его вот-вот вырвет. Он чуть не падал в обморок от одного запаха кофе, но без кофе вообще ничего не соображал.

Повар кафетерия в административном корпусе накрыл Нику со Скоттом Макнелли небольшой круглый столик рядом со стойкой. Как обычно, Скотту Макнелли подали сандвич с баклажаном и сыром, а Нику – чашку томатного супа и сандвич с тунцом. На столе красовались аккуратно сложенные полотняные салфетки, вода со льдом в кувшине и кока-кола. Если Нику не нужно было с кем-то обедать, он обычно просто съедал сандвич у себя за письменным столом. Вплоть до своей гибели Лаура всегда упаковывала ему с собой обед на работу. Она клала в коробку сандвич с тунцом, пакетик жареной картошки и наструганную морковку, а коробку прятала Нику в чемоданчик. Это было что-то вроде традиции, сложившейся еще с тех давних времен, когда они зарабатывали мало. Уже много лет Ник вполне мог оплатить себе обед в кафетерии, но Лауре нравилось за ним ухаживать. Она готовила ему обед на работу даже тогда, когда преподавала в колледже и по утрам у нее было очень мало времени. Еще Лаура всегда писала ему пару добрых слов на желтом листке бумаги и прятала его в коробку с обедом. Находя эту бумажку, Ник всегда радовался, как ребенок, нашедший игрушку в шоколадном яйце. Иногда он обедал у себя за столом вместе с Макнелли или с другими своими сотрудниками, и когда они видели эту исписанную бумажку, Ник немного смущался, но еще больше – гордился вниманием супруги. Ничего не говоря Лауре, Ник не выбрасывал эти листочки и сохранил их все до одного. После ее гибели ему очень хотелось выкинуть или сжечь их, или избавиться от них каким-либо иным способом, потому что ему было больно даже смотреть на них, но он не решился их уничтожить. Он бережно хранил у себя на дне ящика письменного стола стянутые резинкой желтые листики, испещренные каллиграфическим почерком Лауры. Иногда ему хотелось достать их и перечитать, но он боялся, что не выдержит и разрыдается.

– У тебя совершенно больной вид, – заявил Скот Макнелли и впился зубами в сандвич.

– Да нет. Я нормально себя чувствую, – ответил Ник, отпил воды со льдом и вздрогнул от холода.

– Сейчас тебе станет лучше. Мои цифры тебя подбодрят! – с этими словами Скотт вытащил две пачки переплетенных документов и подсунул один экземпляр Нику.

Отчет о доходах, отчет о потоках наличности, бухгалтерский баланс…

– Читай, читай!.. Какие вкусные у них тут булочки! Интересно, на чем они их жарят? – Макнелли отхлебнул кока-колы. – А ты чего не ешь?

– Нет аппетита.

Ник рассеянно листал документы. Скотт некоторое время изучал кока-колу у себя в стакане и внезапно заявил:

– Я читал, что после введения заменителя сахара в организм крыс те теряют интерес к жизни.

Ник хмыкнул, не слушая Скотта.

– Ты видал крысу, потерявшую интерес к жизни? – продолжал тот. – Она сворачивается в клубок и не движется. Иногда она даже отказывается от кукурузы.

С этими словами Скотт снова впился в сандвич.

– А что такое «Стрэттон-Азия»? – спросил Ник.

– А я-то думал, ты вообще не читаешь… Это наша дочерняя фирма. Я создал ее, чтобы она распространяла нашу продукцию в Азии и в бассейне Тихого океана. Такой фирме легче получить все необходимые разрешения, и она может воспользоваться налоговыми льготами по соглашениям между США и многими азиатскими странами.

– Здорово. И что это, все законно?

– А ты, конечно, думал, что соблюдать законы не стоит?

– Не говори глупостей! – Ник поднял глаза на Скотта Макнелли. – Я что-то не понимаю. Неужели наши доходы действительно растут?

Скотт кивнул, попытался что-то сказать, но с полным ртом выдавил из себя лишь нечленораздельное мычание. Некоторое время Скотт энергично жевал и наконец заговорил:

– Как видишь, растут.

– Но ты же говорил, что наши дела не скоро пойдут в гору!

– Мало ли что я говорил? Как ты думаешь, за что мне платят здесь деньги? За мое умение находить правильные комбинации. Вот за что!

– Какие еще «комбинации»?

– Не забывай о том, что я хороший шахматист.

– Ладно. Подожди… – Ник вернулся к началу документа и стал внимательнее изучать цифры. – Вот ты пишешь, что наши продажи за рубежом выросли на двенадцать процентов. Сколько это в денежном выражении?

– Ты читай, читай. Там все написано. Черным по белому. Цифры не врут.

– Я только на прошлой неделе говорил с Джорджем Колесандро из Лондона. Джордж утверждает, что все очень плохо. Сомневаюсь, что Джордж считает хуже тебя.

– В Лондоне все считают в фунтах стерлингов, – покачал головой Скотт. – А фунт стерлингов по отношению к доллару сейчас очень вырос, – с загадочной улыбкой добавил он. – А мы должны все рассчитывать на основе самого последнего обменного курса, правда?

– Ах вот оно в чем дело! Ты все посчитал по другому курсу! – Ника трясло; сейчас он легко задушил бы хитрого Скотта Макнелли. – Выходит, на самом деле наши дела не лучше, а еще хуже, чем раньше, а ты замаскировал это, пересчитав все по другому обменному курсу?

– Общепринятые принципы бухгалтерии требуют, чтобы мы всегда пользовались самым последним обменным курсом.

– Принципы принципами, но на самом деле это только на твоей бумаге дела у нас лучше, чем в прошлом квартале! – Ник сжал пальцами виски. – А со «Стрэттон-Азией» ты проделал такую же «комбинацию»?

– Конечно. Я везде рассчитывал по новому обменному курсу, – проговорил Скотт, опасливо косясь на Ника.

– Но это же обман! – Ник хлопнул переплетенными документами по столу. – Ты что, хочешь меня подставить?

– Никто не собирается тебя подставлять! – Скотт покраснел и говорил, не поднимая глаз от тарелки. – Это не обман. Я просто смотрю на положение вещей с иной точки зрения. И вообще, если мы не покажем нашим хозяевам из Бостона, что у нас дела пошли в гору, они же порвут тебя первого. Послушай, в том, как я преподношу эти цифры, нет никакого обмана.

– Но они же не отражают истинного положения вещей!

– Скажем, они делают истинное положение вещей менее явным. Но ведь ты прибираешься дома перед приходом гостей? Моешь машину перед ее продажей?.. Никто из директоров ни о чем не догадается. Уверяю тебя.

– То есть ты считаешь, что твоя махинация сойдет нам с рук?

– Ну конечно же. И не забывай, пожалуйста, что сейчас речь идет о нашей с тобой работе, которую мы легко можем потерять!.. А так мы выиграем еще немного времени.

– Ну нет! – рявкнул Ник, нервно барабаня пальцами по столу. – Мы скажем им все как есть!

Макнелли покраснел еще больше то ли от стыда, то ли от злости или от того и от другого.

– А я-то надеялся, что ты поставишь мне памятник, – прошипел он сквозь сжатые зубы.

Ник невольно усмехнулся и вспомнил бывшего финансового директора «Стрэттона» Генри Хаченса. Старик Хаченс был непревзойденным бухгалтером старой школы. Никто не разбирался лучше него во всех хитростях старомодных бухгалтерских балансов, но он, конечно, ничего не знал о структурированном финансировании, производных ценных бумагах и других новомодных штучках, без которых теперь не могла выжить ни одна крупная фирма. Хаченс никогда не пошел бы на такое мошенничество, да он бы и не знал, как прокрутить такую комбинацию.

– Ты помнишь, что мы ужинаем сегодня вечером с Тоддом Мьюлдаром?

– Ровно в восемь, – ответил Ник.

Он с ужасом думал о предстоящем ужине. Мьюлдар позвонил ему несколько дней назад и сказал, что будет проездом в Фенвике таким тоном, что сразу стало понятно: без важного дела никому, тем более ему, не придет в голову «быть проездом в Фенвике», а уж тем более задерживаться в этом городишке на ужин.

– Я сказал Мьюлдару, что опишу ему наше финансовое положение перед ужином.

– Я попрошу при этом изложить все так, как оно есть.

– Бухгалтерия чем-то напоминает астрономию, – покачал головой Макнелли. – К одному астроному после лекции однажды подошла старушка и сказала, что он заблуждается, потому что земля плоская и покоится на панцире гигантской черепахи. «А на чем покоится черепаха?» – спросил старушку ученый. «Не заговаривайте мне зубы, молодой человек, – ответила ему старушка. – Черепаха всегда найдет, на что ей опереться».

– Ну и в какой роли ты выступишь сегодня перед Мьюлдаром? Астронома, старушки или, может быть, черепахи?

Макнелли пожал плечами.

– Короче, расскажешь ему все как есть. И будь что будет.

– Хорошо, – не поднимая глаз от тарелки, ответил Макнелли. – Будь по-твоему, директор здесь ты.

6

Телефон в кабинке у Одри зазвонил. Она посмотрела на номер звонившего и решила не поднимать трубку.

Одри хорошо знала этот номер. Это был номер женщины, регулярно звонившей ей раз в неделю с таких давних пор, что Одри уже не помнила, когда все это началось. А началось это тогда, когда был найден труп убитого сына этой женщины.

Женщину звали Этель Дорси. Это была приятная верующая негритянка, самостоятельно вырастившая четырех сыновей и гордившаяся ими, не имея ни малейшего представления о том, что трое из ее мальчиков по уши погрязли в бандитизме, торговле наркотиками и оружием. Когда сын Этель Дорси по имени Тайрон был найден застреленным в Гастингсе, Одри сразу поняла, что это убийство связано с наркотиками и, как и множество других связанных с наркотиками убийств, никогда не будет раскрыто. Теперь на Одри висело нераскрытое дело. Этель Дорси пострадала больше, она лишилась одного из сыновей, и Одри никак не могла набраться мужества и сказать бедной набожной женщине всю правду о том, что ее Тайрон погиб в перестрелке из-за наркотиков. Одри помнила слезы в глазах Этель, ее добрый открытый взгляд. Этель чем-то напоминала Одри ее бабушку. «Он хороший ребенок!» – повторяла Этель, и Одри была не в силах сообщить ей, что ее ребенка пристрелили, когда он торговал наркотиками. Пусть лучше Этель навсегда запомнит своего сына славным мальчуганом!

Этель звонила каждую неделю, вежливо извинялась и спрашивала, не нашли ли убийцу ее мальчика. А Одри говорила ей правду – нет, еще не нашли, но мы ищем и обязательно его найдем…

Одри было очень тяжело разговаривать с Этель. Она понимала, что убийца Тайрона Дорси, скорее всего, никогда не будет найден, а если случится чудо и его все-таки найдут, Этель Дорси узнает нечто такое, что будет для нее очень тяжелым ударом. И все-таки даже самый подлый бандит или вор – чей-то сын. Пренебрегать нельзя никем, а то придется пренебречь всеми. Иисус говорил о пастухе, оставившем все стадо ради поисков одной заблудшей овцы. Иисус сравнивал себя с этим пастухом.

Сегодня у Одри просто не было сил на разговор с Этель Дорси. Одри посмотрела на фотографию Тайрона, приклеенную к стенке ее кабинки вместе с фотографиями остальных потерпевших, чьими делами она когда-либо занималась. Она ждала, когда телефон перестанет звонить, и внезапно заметила сложенную вдвое белую бумажку, лежащую на коричневой папке, аккуратно подписанной ее собственной рукой: «Дело № 03486. Неизвестный белый мужчина».

Сложенная вдвое бумажка была похожа на самодельную открытку. Снаружи на ней была примитивно изображена церковь, а под церковью красовалась надпись готическим шрифтом: «Иисус любит тебя…»

Одри раскрыла самодельную открытку, примерно представляя, что ждет ее внутри.

«…но все остальные думают, что ты набитая дура!»

Одри скомкала плод жалкой фантазии Роя Багби и выкинула его в металлическую мусорную корзину. В стотысячный раз она посмотрела на уже желтеющую по краям карточку, приклеенную сбоку на мониторе ее компьютера: «Мы выполняем работу Бога на земле».

Интересно, что думает Рой Багби о своем труде? И думает ли он вообще?


Багби ввалился в отдел примерно через час.

– Отпечатки пальцев ничего не дали, – почти торжествующим тоном заявил он.

Значит, отпечатки пальцев убитого пожилого мужчины не совпали ни с одними из базы данных в Лансинге. Одри не очень удивилась. Отпечатки пальцев убитого могли быть в полиции лишь в том случае, если он ранее за что-нибудь привлекался.

– Из него извлекли пули тридцать восьмого калибра, – сказала она. – В латунной оболочке.

– Как нам повезло! – заявил Багби. – Такими пулями стреляет только тысяча разных пистолетов. Не больше.

– Не совсем так, – спокойно продолжала Одри, решив пропустить мимо ушей сарказм напарника и вести себя так, словно он действительно ничего не знает. – Когда в полицейской лаборатории посмотрят эти пули, там наверняка уточнят тип оружия.

Полицейская лаборатория штата Мичиган в Гранд-Рапидсе занималась оружием в этой части штата. Ее специалисты были очень опытными и с помощью разных приборов и базы данных интегрированной системы баллистической идентификации легко находили характерные следы оружия, в котором были применены те или иные боеприпасы.

– Значит, всего через полгода мы все узнаем, – сказал Багби.

– Я надеялась, что вы попросите провести анализ поскорее, когда отвезете туда пули.

– Я? – усмехнулся Багби. – Мне кажется, в Гранд-Рапидс лучше съездить тебе. Такой красавице стоит сделать глазки, и в лаборатории сразу бросят все остальное и вцепятся в твои пули.

– Хорошо. Я сама отвезу пули, – процедила Одри сквозь сжатые зубы. – А что сказали наши осведомители в Гастингсе?

– Никто из стукачей и слыхом не слыхивал о стариках, покупающих крэк в Свинарнике, – буркнул Багби с таким видом, словно делает Одри великое одолжение.

Свинарником в народе звали Гастингс, и Одри этому не удивлялась.

– При этом у него в кармане был не настоящий крэк.

– Ну да, – отмахнулся Багби. – А что ты хотела? Так всегда делают со старыми белыми придурками. Подсунули ему какой-то порошок и скрылись с деньгами.

– Это раздавленное лимонное драже, – сообщила Одри.

– Какая разница, что это такое! Может, старикан что-то заподозрил. Может, он потребовал деньги назад. Может, стал угрожать. Вот его и пристрелили. Забрали бумажник и унесли ноги. И дело с концом.

– А почему не забрали драже?

Багби с безразличным видом пожал плечами и развалился на стальном стуле.

– А почему труп не бросили в каком-нибудь закоулке, а потрудились завернуть его в мешок и дотащить до мусорного бака? На все это нужно время. И силы.

– Может, убийц было двое.

– И на них были резиновые перчатки?

– Какие еще перчатки? – злобно буркнул Багби.

– Лаборатория обнаружила медицинский тальк на ткани мешка. Таким тальком пересыпают новые резиновые перчатки.

– Может, этот тальк от перчаток в самой лаборатории. – Багби со скучающим видом ковырял стенку пальцем.

– Вряд ли. Они не первый день работают! А торговцы наркотиками, в целом, пренебрегают стерильной чистотой. – Теперь пришел черед Одри злиться: Рой Багби явно не давал себе ни малейшего труда пошевелить мозгами, словно все это его вообще не касалось.

– А где Нойс? – прошипел Багби. – Я его не вижу.

– Что?

– Я думал, ты выпендриваешься перед сержантом Нойсом.

«Спокойно! – подумала Одри и стала повторять про себя: – Принимайте друг друга, как и Христос принял вас в славу Божию».

Взяв себя в руки, она негромко проговорила:

– Я ни перед кем не выпендриваюсь. Я просто делаю свою работу.

Багби с трудом выпрямился на стуле и уставился на Одри осоловелыми глазами.

– Я знаю, что вы меня не любите, – с замиранием сердца заговорила Одри, – но не собираюсь извиняться перед вами за то, какая я есть. Боюсь, что вам придется потерпеть. Я вас не осуждаю, так постарайтесь не осуждать и меня. Это не частная лавочка. И принадлежит не вам. Это полиция. Если не хотите расследовать вместе со мной это дело, скажите об этом Нойсу. Или давайте работать.

У Багби был такой вид, словно он не знает, что лучше сделать: придушить Одри или убраться ко всем чертям, хлопнув дверью. Через несколько секунд он прошипел:

– Это ты-то меня не осуждаешь? Да святоши вроде тебя только этим и занимаются. Вы только и делаете, что следите за тем, кто что-то делает не так, и радуетесь, что вы лучше всех. В рай небось собралась? Молишься небось по вечерам? Упрашиваешь своего боженьку?

– Довольно!

В этот момент дверь со стуком отворилась. Вошел сержант Нойс.

– Скажите-ка, – начал он, переводя взгляд с Одри на Багби и обратно, – а вы изучали сводки о лицах, пропавших без вести в нашем городе?

– Сегодня утром, – ответила Одри. – Но сегодня утром в Фенвике никого не искали.

– Проверяйте почаще. Иногда о пропаже родственников заявляют не сразу.

– Вы имеете в виду кого-то конкретного? – спросил Багби.

– Нет, – ответил Нойс. – Но все равно стоит время от времени проверять.

7

Ник связался с Эдди по обычному телефону, не прибегая к электронным средствам коммуникации, так как боялся, что все, проходящее через них, оседает где-то в чреве серверов.

По предложению Эдди они встретились снаружи у юго-западного выхода из административного корпуса, недалеко от помещений службы безопасности. Эдди не хотел разговаривать внутри здания. Интересно, почему? Почему начальник службы безопасности «Стрэттона» не решается говорить внутри помещения, находящегося под его же охраной?

Ник с Эдди шли по мощеной дорожке вокруг стоянки. В воздухе витали запахи навоза с соседних ферм и жженой бизоньей травы.

– Ну и в чем дело? – спросил Эдди, закурив сигарету. – У тебя озабоченный вид.

– У меня? – криво усмехнулся Ник. – Интересно, с чего бы мне волноваться?

– Вот и я говорю.

Оглядевшись по сторонам, Ник прошептал:

– Что ты с ним сделал?

– Это тебе не нужно знать.

Кругом было тихо. Только стучали каблуки по асфальту.

– Мне надо знать.

– Тебе лучше ничего не знать. Поверь мне.

– Ты избавился от пистолета или он все еще у тебя?

– Чем меньше ты знаешь, тем лучше, – покачал головой Эдди.

– Ну ладно. Знаешь, я думал… Мне кажется, надо заявить в полицию. Я просто не могу по-другому. Это же была самооборона. Я знаю, что мне придется нелегко, но если я найду умелого адвоката, я выкручусь.

– Нет, – усмехнулся Эдди. – Образно выражаясь, сегодня не отрыгнуть вчерашний персик.

– Это как?

– Ты хотел, чтобы труп исчез, и я сделал так, чтобы он исчез. – Эдди явно с трудом сдерживал раздражение. – Ты замешал меня в свое преступление.

– В панике я принял необдуманное решение.

– Знаешь что, – сказал Эдди. – Не суй носа туда, в чем ничего не смыслишь. Я не указываю тебе, как ты должен управлять «Стрэттоном», а ты не командуй мной, когда речь идет об убийствах, полиции и так далее. Я на этом собаку съел.

– Я тобой не командую, я просто ставлю тебя в известность о своих намерениях.

– Теперь твои намерения касаются и меня, – сказал Эдди. – А я накладываю на них вето. Ты ни о чем не будешь заявлять и ничего не будешь предпринимать. Уже слишком поздно.

8

Они остановились перед скромным домом на 16-й Западной улице в районе Стипльтон. Одри чувствовала себя не в своей тарелке. Ей всегда было не по себе при первой встрече с родственниками убитого. Ей трудно было переносить выражение недоверия, боли, горя и отчаяния на их лицах. Сержант Нойс с самого начала предупреждал ее, что все это ни в коем случае нельзя принимать близко к сердцу, чтобы не сойти с ума. Надо защитить себя от чужих эмоций, даже если придется для этого казаться черствой, циничной и бесчувственной. Нойс утверждал, что этому можно научиться, но пока Одри не овладела этой наукой.

Одри больше нравилось само расследование, даже самые скучные и монотонные его стороны, когда у Роя Багби лопалось терпение. Но она не могла выносить чужое горе, не будучи в состоянии чем-нибудь ему помочь. В лучшем случае она могла обещать, что найдет убийцу чьего-то отца или чьей-то дочери, понимая при этом, что вернуть этого отца или эту дочь она не в силах.

В полицию поступило заявление от женщины, чей отец не вернулся домой в пятницу вечером. Описание этого человека: возраст, рост, вес, одежда – все совпадало. Одри не сомневалась в том, что речь идет именно об этом трупе. Из отдела по работе с населением тут же позвонили заявившей женщине и самым деликатным образом оповестили ее об обнаружении мертвого тела, которое, чисто теоретически, может принадлежать ее отцу. Женщину вежливо попросили посетить морг в больнице им. Босуэлла, чтобы убедиться в том, что это другой человек.

Алюминиевая дверь дома открылась и закрылась еще до того, как Одри успела выйти из машины, к которой шла теперь небольшого роста девушка. Она была просто миниатюрной и с расстояния семи метров казалась маленькой девочкой. На ней были белая футболка, линялые, запачканные какой-то краской джинсы и потрепанная джинсовая куртка. Волосы у нее на голове торчали в разные стороны, как у дикобразов, панков или вольных художников. Руки при ходьбе болтались в разные стороны, как у тряпичной куклы.

– Вы из полиции? – спросила она. У нее были большие, влажные карие глаза. Вблизи она оказалась очень миловидной и хрупкой. Ей было лет двадцать пять-тридцать. На лице застыло то самое выражение испуганного недоверия, которое Одри уже десятки раз видела у родственников погибших. Для такого изящного телосложения у нее был довольно низкий, приятный голос.

– Меня зовут Одри Раймс, – представилась Одри сочувственным тоном, протянув девушке руку. – А это мой напарник Рой Багби.

Рой стоял возле открытой водительской дверцы и не пожелал приблизиться к девушке, чтобы обменяться с ней рукопожатием, явно считая это лишней церемонией. Он лишь помахал девушке рукой и улыбнулся одними губами.

«Ну иди же сюда, пентюх! – подумала Одри. – Если ты так плохо воспитан и такой чурбан, что не испытываешь ни капли сочувствия, возьми на себя труд хотя бы это не показывать!»

– Кэсси Стадлер, – ладонь девушки была теплой и влажной. Тушь у нее на ресницах была чуть размазана. Она уселась на заднее сиденье полицейского автомобиля, и Багби тронулся с места.

Теперь Одри должна была разрядить обстановку в машине и постараться успокоить девушку. Но чем успокоить человека, которого везут в морг, скорее всего, на встречу с трупом отца? Кэсси Стадлер наверняка так же хорошо, как и Одри, знала, кого увидит в морге, но Одри все равно повернулась на переднем сиденье и стала разговаривать с девушкой.

– Расскажите мне о вашем отце, – попросила Одри. – Он часто гуляет по ночам?

Одри надеялась, что «гуляет» вместо «гулял» успокоит девушку.

– Нет, – коротко ответила Кэсси Стадлер.

– Он может заблудиться? Потерять дорогу?

– Что? А, заблудиться! Да, может. Иногда. В его-то состоянии неудивительно…

Одри, затаив дыхание, ждала продолжения откровений, но тут громовым голосом вмешался Багби:

– А ваш отец часто шлялся в Гастингсе?

В прелестных темных глазах девушки промелькнули удивление, обида, досада, горе… Не в силах все это переносить, Одри отвернулась и стала смотреть прямо перед собой.

– Значит… – пробормотала наконец девушка. – Значит, папа умер…

В молчании они заехали на стоянку больницы. Одри еще не приходилось выступать в этой роли. Что бы ни показывали в кино, детективам нечасто приходится идентифицировать трупы в морге. Кроме того, в морге трупы не раскладывают по ящикам, выдвигающимся из стен. Там вообще мало дешевых страхов из фильмов ужасов, но смерть все равно оставляет безрадостное впечатление.

Тело лежало на стальном столе покрытое зеленым покрывалом. Помещение блистало чистотой, и в нем пахло формалином. Джордан Мецлер, вежливый до недоступности, откинул зеленое покрывало с лица и шеи трупа жестом горничной, застилающей постель в дорогом отеле.

Одри увидела, как мелко задрожали губы на кукольном личике Кэсси Стадлер, и все сразу поняла.

9

В подвале больницы Одри обнаружила пустое помещение, в котором они с Кэсси и Роем Багби могли спокойно поговорить. Судя по всему, это была комната для отдыха медперсонала. В ней стояло штук десять разномастных стульев, маленький диванчик, телевизор и аппарат для кофе, которым, кажется, никто никогда не пользовался. Одри подвинула три стула к невысокому столу с пустыми банками из-под напитков и почти пустой пачкой бумажных салфеток. У Кэсси Стадлер тряслись плечи, она беззвучно плакала. Багби наверняка давно научился не принимать близко к сердцу чужое горе и с нетерпеливым видом крутил в пальцах авторучку. Одри не выдержала, обняла девушку за плечи и пробормотала: «Бедная, бедная моя! Я знаю, как тебе сейчас плохо!»

У Кэсси слезы потекли ручьем. Наконец она чуть-чуть успокоилась, заметила салфетки, взяла одну и вытерла себе нос.

– Извините, – пробормотала она. – Я не хотела…

– Не надо извиняться, – сказала Одри. – Мы понимаем, что вы сейчас чувствуете.

– Ничего, если я закурю? – Кэсси вытащила пачку и выудила из нее сигарету.

Покосившись на Багби, Одри кивнула. В больнице нельзя было курить, но Одри решила не напоминать об этом несчастной девушке. К счастью, Багби тоже молча кивнул.

Кэсси взяла дешевую пластмассовую зажигалку, прикурила и выдохнула облако дыма.

– Его застрелили… Пуля попала ему в рот?

В салоне ритуальных услуг труп привели бы в порядок. Конечно, лицо выглядело бы неестественно, как у всех подретушированных покойников, но, по крайней мере, во рту не зияла бы рана…

– Да, – ответил Багби. Он не стал углубляться в подробности, не сказал, что в Стадлера стреляли дважды. Багби следовал стандартной процедуре, гласившей, что никому ничего нельзя рассказывать, потому что убийце легче будет выдать себя, если он не будет знать, что именно известно полиции.

– О Господи! – воскликнула Кэсси, взяла пустую банку и стряхнула в нее пепел. – За что?.. И кто убил папу?!

– Мы это и стараемся выяснить, – сказала Одри, у которой кольнуло сердце, когда она услышала от взрослого человека слово «папа». При этом она вспомнила о своем папе, от которого всегда пахло по́том, табаком и одеколоном. – Для этого нам требуется ваша помощь. Я понимаю, что вам сейчас плохо и совсем не хочется говорить, но если вы что-то можете нам сказать, говорите. Это может помочь найти убийцу.

– Мисс Стадлер, ваш отец принимал наркотические средства? – спросил Багби.

– Средства? – удивилась Кэсси. – Наркотические? Какие?

– Например, крэк.

– Крэк? Мой папа? Конечно же нет.

– Вы не поверите, какие разные люди попадают в зависимость от крэка, – поспешно добавила Одри. – Такие, о которых вы бы никогда этого не подумали. Самых разных возрастов и профессий. Даже очень почтенные люди.

– Вряд ли мой папа вообще знал о существовании крэка. Он был простой человек.

– А может, он это от вас скрывал? – настаивала Одри.

– Все может быть, но не крэк. Я бы заметила, – выпустив струйку дыма, заявила Кэсси. – Я прожила с ним почти весь последний год. Я бы обязательно заметила.

– Вы уверены? – спросил Багби.

– Я сама не принимаю наркотики, но я хорошо знаю людей, которые принимают. Я ведь художник и живу в Чикаго. Там в среде моих друзей это довольно обычное дело, и я знаю, как ведут себя в таких случаях люди. Папа никогда себя так не вел. И вообще, об этом смешно даже говорить.

– А вы сами из Фенвика? – спросила Одри.

– Я здесь родилась, но мои родители развелись, когда я была маленькая, и мама увезла меня с собой в Чикаго. Я приезжаю… То есть приезжала сюда к нему в гости довольно часто.

– А почему в этот раз вы прожили с ним почти год?

– Он позвонил мне и сказал, что уволился со «Стрэттона». Мне стало за него страшно, ведь он был не вполне здоров… Мама умерла лет пять назад, вот я и приехала, чтобы присматривать за ним. Боялась, что один он не сможет.

– Про наркотики вроде бы все ясно, – сказала Одри. – А принимал ли ваш отец регулярно какие-либо другие лекарственные средства?

Кэсси кивнула и сжала виски пальцами:

– Принимал. Например «Риспердал». Это нейролептик.

– Нейролептик? – воскликнул Багби. – У него что, были проблемы с головой?

Одри закрыла глаза и беззвучно застонала. Даже от слона в посудной лавке можно ждать больше такта, чем от Багби!

Кэсси не спеша повернулась к Багби, посмотрела на него, потушила сигарету о крышку банки и протолкнула окурок в дырочку.

– Он страдал шизофренией, – совершенно спокойно проговорила она. – Почти всю свою жизнь. Но он не был буйным маньяком, – добавила она, повернувшись к Одри.

– А он уходил надолго из дома? – спросила та.

– Да нет. Так, иногда ходил гулять. На самом деле ему полезно было дышать свежим воздухом. Да и сидя дома без работы, он совсем измаялся.

– Чем он занимался на «Стрэттоне»? – спросил Багби.

– Работал в модельном цехе.

– Что это за цех?

– Там изготавливают пробные экземпляры новой продукции: стульев, столов и так далее.

– Он сам уволился? Его не сократили? – спросил Багби.

– Его собирались сократить, а он разозлился и уволился сам.

– Когда вы в последний раз его видели? – спросила Одри.

– В пятницу вечером. За ужином. Я приготовила ужин, мы поели, и он, как обычно, сел смотреть телевизор. А я пошла в комнату, которую использую как студию, и занялась картиной.

– Вы сказали, что вы художница?

– В некотором смысле. Раньше я этим занималась серьезней, но своей галереи у меня никогда не было. Я зарабатываю на жизнь уроками крипалу-йоги.[28]

– Здесь, в Фенвике?

– В Чикаго. В Фенвике у меня нет работы.

– Вы видели отца в тот день перед сном? – спросила Одри.

– Нет, – вздохнула Кэсси. – Я заснула в студии. Прямо на диване перед картиной. Так со мной бывает, когда картина не получается и я много думаю о ней. Я часто сплю там на диване всю ночь. Вот и в тот раз я проспала там до утра субботы. Я встала, позавтракала, а когда к девяти он не появился, я забеспокоилась и пошла к нему, но его у себя не было… Ой, тут нет ничего попить? Очень пить хочется. Просто умираю…

– Я схожу, – сказала Одри. – Что вам принести?

– Все равно.

– Воды? Колы?

– Лучше чего-нибудь сладкого, – неловко улыбнувшись, попросила Кэсси. – Сладкое меня взбодрит. Принесите «Спрайт» или «Севен-ап». Но не колы. От кофеина я схожу с ума…

– Рой, – сказала Одри. – В холле стоит автомат. Там продаются банки с разными напитками. Не могли бы вы?..

Багби удивленно вытаращился на Одри. У него на губах заиграла недобрая улыбка. Казалось, он вот-вот скажет какую-нибудь гадость. Но Одри решила любой ценой поговорить с Кэсси Стадлер с глазу на глаз. Почему-то ей казалось, что без Багби девушка будет с ней откровенней.

– Хорошо, – поколебавшись, сказал Багби. – Сейчас принесу.

Дверь за ним затворилась, и Одри откашлялась, чтобы начать разговор, но первой заговорила Кэсси:

– Он ведь на вас за что-то злится, правда?

«Боже мой! Неужели это так заметно!» – подумала Одри, но изобразила удивление и спросила:

– Кто? Детектив Багби?

– У него такой вид, словно он вас глубоко презирает, – кивнула Кэсси.

– У нас с ним нормальные рабочие отношения.

– Странно, что вы спускаете ему это с рук…

– Давайте лучше поговорим о вашем отце, – улыбнувшись, перебила девушку Одри.

– Хорошо, хорошо. Извините! Я это просто так сказала. – Кэсси снова плакала, вытирая слезы ладонью. – Я представить себе не могу, кто мог убить папу! И за что!.. Но мне кажется, что именно вы обязательно найдете убийцу!

У Одри тоже навернулись на глаза слезы.

– Обязательно, – прошептала она. – Даю вам слово…

10

Ресторан «Терра» был лучшим в Фенвике. В «Терру» ходили только по особым случаям: отпраздновать день рождения, повышение по службе или отметить визит старых друзей. Всем своим видом «Терра» показывала, что ее посетителям придется раскошелиться. Без галстуков мужчин туда просто не пускали. По залу расхаживали внушительного вида метрдотель и распоряжающийся винами официант с серебряным дегустационным стаканчиком, который он носил на ленте на шее с таким видом, словно это золотая олимпийская медаль. Прочие официанты были готовы в любой момент помолоть для вас перец в мельнице размером с крупнокалиберное орудие. На столах красовались ослепительно белые накрахмаленные скатерти. Огромное меню в кожаном переплете приходилось держать обеими руками. Список вин подавали отдельно. Он занимал двадцать листов большого формата. За несколько дней до гибели Лауры Ник был здесь с ней. «Терра» была любимым рестораном Лауры, и они праздновали в нем ее день рождения. Лауре особенно нравился фирменный шоколадный торт с обильной пропиткой. Ник всегда чувствовал себя не совсем уютно в этом роскошном ресторане, но тоже восхищался блюдами, которые здесь подают. Поэтому он иногда приглашал сюда важных клиентов.

Сегодня вечером он обедал здесь с человеком, превосходившим важностью любого клиента, – с собственным руководителем, одним из крупных инвесторов бостонской фирмы «Фэрфилд партнерс», скупившей контрольные пакеты множества компаний и в том числе корпорации «Стрэттон». Основатель «Фэрфилд партнерс» Уиллард Осгуд всегда назначал своих младших партнеров для контроля над деятельностью компаний, являющихся отныне его собственностью. За работой «Стрэттона» следил Тодд Мьюлдар. Нику Коноверу он не очень нравился, но выбирать не приходилось.

Вскоре после того как Дороти Деврис назначила Ника директором «Стрэттона» вместо своего покойного мужа, она снова вызвала его к себе в старый мрачный особняк и заявила, что ее семье не вынести бремени налогов и она продает «Стрэттон». Нику было поручено найти покупателя, и оказалось, что от желающих нет отбоя. За корпорацией «Стрэттон» не числилось долгов, у нее была стабильная прибыль, она твердо занимала свое место на рынке и пользовалась всемирной известностью. Однако большинство покупателей явно хотели приобрести «Стрэттон» лишь для того, чтобы поскорее подороже ее перепродать. Эти хищники могли сделать с корпорацией все что угодно, например распродать ее по частям. Но наконец «Стрэттоном» заинтересовался знаменитый Уиллард Осгуд, о котором говорили, что он покупает предприятия для себя и создает все условия для их самостоятельного развития. Журнал «Форчун» писал, что Осгуд, как знаменитый царь Мидас, обладает уникальной способностью превращать в золото все, к чему прикасается. Лучшего покупателя было трудно себе представить, а Осгуд даже лично прилетел в Фенвик. Точнее, он прилетел на собственном реактивном самолете в Гранд-Рапидс, а оттуда уже приехал в Фенвик на заурядного вида старом «крайслере» и стал убеждать Дороти Деврис и Ника продать «Стрэттон» именно ему. При этом он произвел на них обоих очень хорошее впечатление. При личной встрече он показался им таким же простым и открытым человеком, каким они видели его по телевизору. Он был убежденным сторонником Республиканской партии и закоренелым консерватором, как и Дороти Деврис. Уиллард сообщил Дороти, что никогда не имеет намерений расставаться с предприятиями, которые покупает, а также о том, что его правило номер один – каждый день делать деньги, а правило номер два – не забывать правило номер один. Дороти была очарована, когда Осгуд заявил ей, что предпочитает заплатить побольше за хорошую компанию, чем поменьше за плохую.

Вместе с Осгудом приезжал его заместитель Тодд Мьюлдар, светловолосый мужчина, игравший в свое время в футбол за Йельский университет,[29] а потом некоторое время работавший в крупной фирме «Маккинзи», оказывавшей консультации по управлению бизнесом. Тодд Мьюлдар говорил мало, но что-то в нем не понравилось Нику. Скорее всего, Ника раздражала его самодовольная ухмылка, но переговоры о продаже «Стрэттона» велись с Осгудом, и Ник решил не обращать на Мьюлдара особого внимания.

Однако теперь именно Мьюлдар приезжал на ежеквартальное заседание совета директоров «Стрэттона», Мьюлдар читал ежемесячные финансовые отчеты и задавал по ним вопросы, Мьюлдар одобрял или отвергал все решения, принятые Ником Коновером. А Уилларда Осгуда Ник с той их первой встречи больше не видел.


Ник прибыл на несколько минут раньше назначенного срока. Скотт Макнелли уже сидел за столиком и вертел в руках стакан кока-колы. Макнелли переоделся – сменил голубую рубашку с потрепанным воротником на новую, безукоризненно отутюженную голубую рубашку в широкую белую полоску, красный галстук и дорогой темный костюм. На Нике тоже был его лучший костюм. Когда-то Лаура сама выбрала ему этот костюм в дорогом магазине в Гранд-Рапидсе.

– Мьюлдар не намекал, зачем приехал? – усевшись за столик, спросил Ник. У него не было аппетита, ему страшно хотелось спать, а меньше всего ему хотелось сидеть в дорогом ресторане и поддакивать самоуверенному болвану из Бостона.

– Нет. Он ничего не говорил.

– А мне он сказал, что хочет подготовиться вместе с нами к ежеквартальному совету директоров.

– Наверное, это все из-за последних финансовых отчетов, которые я им отослал. Вряд ли они в восторге от них.

– И все-таки они не настолько плохи, чтобы все бросать и мчаться сюда…

– А вот и он, – пробормотал, прикрыв рот рукой, Скотт Макнелли.

Ник поднял глаза и увидел шагающего к ним высокого блондина. Ник и Скотт Макнелли встали ему навстречу.

Макнелли отодвинул стул, обошел столик и стал трясти обеими руками руку Мьюлдара.

– Здравствуй! Здравствуй! Давно не виделись!

– Здравствуй, Скотти!

Мьюлдар протянул Нику мясистую руку и сдавил в железной хватке его пальцы так, что Ник поморщился от боли и досады на то, что такая отвратительная манера рукопожатия не дает ему возможности в ответ продемонстрировать свою силу.

– Рад вас видеть, – сказал Мьюлдар Нику.

У Мьюлдара был широкий квадратный подбородок, маленький нос пуговкой и ярко-голубые глаза. Нику показалось, что они изрядно посинели с тех пор, как он в последний раз видел Мьюлдара в Бостоне. Наверняка цветные контактные линзы!

У Мьюлдара были впалые щеки человека, регулярно занимающегося спортом. На нем был дорогой серый с синим отливом костюм.

– Так значит, это ваш лучший ресторан?

– Для дорогих гостей из Бостона – все самое лучшее, – улыбнулся Ник, усаживаясь за столик.

Мьюлдар развернул большую полотняную салфетку и положил ее к себе на колени.

– Есть слабая надежда на то, что тут не отравят, – усмехнулся Мьюлдар. – При входе висит табличка. Там написано, что Американская автомобильная ассоциация присвоила этому заведению целых четыре звезды! Какое шикарное заведение!

Ник улыбнулся и подумал о том, с каким удовольствием дал бы сейчас Тодду Мьюлдару по морде за его высокомерие.

Внезапно Ник заметил мужчину и женщину, сидящих через столик. Мужчина до прошлого года работал начальником одного из отделов на «Стрэттоне». Потом его отдел закрыли, а всех сотрудников уволили. Этому мужчине было под пятьдесят, его двое детей учились в колледже. Несмотря на все усилия отдела кадров «Стрэттона» помочь ему куда-нибудь устроиться, он так и не нашел другой работы.

У Ника в очередной раз похолодело внутри, но он сделал над собой усилие, извинился перед Мьюлдаром и Макнелли, встал и пошел поздороваться со своим бывшим коллегой.

Первой Ника заметила женщина. Она помрачнела, отвернулась, что-то сказала мужу и встала, но к Нику так и не повернулась.

– Билл… – начал было Ник.

Мужчина молча встал и, не сказав Нику ни слова, направился вместе с женой к двери. Ник залился краской и некоторое время стоял, опустив руки. Он думал о том, зачем в очередной раз подверг себя такому унижению. Впрочем, в последнее время это происходило с ним так часто, что он даже начал подозревать, что действительно заслужил такое отношение.

Когда Ник вернулся за столик, Мьюлдар и Макнелли вели оживленный разговор о старых добрых временах, когда оба работали в фирме «Маккинзи».

В свое время сам Мьюлдар настоял на том, чтобы Скотта Макнелли взяли финансовым директором на «Стрэттон» вместо старика Хаченса. Ник ничего не имел против Макнелли, но иногда его раздражали панибратские отношения между Макнелли и Мьюлдаром.

– А как там Нолан Беннис? – чирикал Макнелли. – Помнишь его?.. Он работал с нами на «Маккинзи», – пояснил Макнелли Нику. – Не представляешь, что это за тип! – с этими словами он снова повернулся к Мьюлдару: – Помнишь Шедд-Айленд?.. Это остров у побережья Южной Каролины со всякими дорогими заведениями. «Маккинзи» всегда бронировала для нас там самую дорогую гостиницу, – еще раз пояснил Макнелли Нику. – Мы приглашали туда самых важных клиентов. А этот Нолан Беннис вышел с ними на теннисный корт в черных носках и уличных туфлях. Представляешь, что это было за зрелище! Курам на смех! И в теннис он играть не умел. Опозорил всю нашу фирму. С таким, как он, стыдно было показаться в приличном месте. Он что, по-прежнему работает на «Маккинзи»?

– Ты не читал последний список «Четыреста самых богатых людей Америки»? – спросил у Макнелли Мьюлдар.

– Нет, а что? – улыбнулся Макнелли.

– А то, что Нолан Беннис теперь директор фирмы «Вальюметрикс». Его состояние оценивается в четыре миллиарда долларов. Пару лет назад он приобрел в собственность эту гостиницу на Шедд-Айленде и пятьсот акров окрестной земли в придачу.

– Я всегда говорил, что Нолан Беннис далеко пойдет, – заявил Скотт Макнелли.

– Какое ностальгическое меню, – пробормотал Тодд Мьюлдар. – Подумать только, утиная грудка с малиновой подливкой! Как это патриархально!

К их столику подошла официантка.

– Разрешите предложить вам наши лучшие блюда сегодняшнего вечера? – сказала она.

Нику казалось, что он уже где-то видел эту официантку. Она тоже покосилась на Ника, но сразу опустила глаза. «Она меня знает? Неужели и ее уволили со „Стрэттона“?!»

– Сегодня мы рекомендуем морского окуня с жареной цветной капустой, беконом и мандариновой подливкой за двадцать девять долларов. А также седло барашка, запеченное в фисташках с тертым корнем сельдерея и лесными грибами. А гвоздь сегодняшнего вечера – тунец на гриле…

– Можно, я попробую догадаться, – перебил официантку Мьюлдар: – …приготовленный на японский манер, не слишком прожаренный в середине. Правильно?

– Правильно!

– В Бостоне он уже никому в рот не лезет!

– Мы где-то раньше встречались? – вмешался Ник, которому стало обидно за официантку.

– Да, мистер Коновер. Я раньше работала на «Стрэттоне». Оформляла командировки.

– Сочувствую… А как вам здесь?

– Раньше я зарабатывала в два с лишним раза больше, – процедила сквозь зубы официантка.

– Сейчас тяжелые времена, – пробормотал Ник.

– Выбирайте. Я подойду через пять минут, – буркнула официантка и удалилась.

– Как вы думаете, она плюнет нам в салат? – спросил Мьюлдар.


– У вас на «Стрэттоне» дела идут неважно. И не пытайтесь убедить меня в обратном, – заявил Тодд Мьюлдар.

– Верно, – поспешно отозвался Скотт Макнелли.

Ник с выжидательным видом кивнул.

– Если проблемы длятся квартал или два, можно во всем винить плохую экономическую ситуацию в стране, – продолжал Мьюлдар. – Но если дела идут плохо всегда, это уже похоже на штопор. А «Фэрфилд партнерс» не нуждаются в компаниях, вошедших в штопор.

– Я понимаю вашу озабоченность, – сказал Ник. – И поверьте, я ее разделяю. И тем не менее, уверяю вас, у нас все под контролем. Завтра нас посетит один очень крупный клиент. Очень-очень крупный. И он наверняка подпишет с нами контракт. Одного этого контракта хватит, чтобы переломить ситуацию.

– Мы не можем полагаться на удачу, – сказал Мьюлдар. – Может, ваш клиент подпишет контракт, а может, и нет. Вы, понятное дело, цепляетесь за эту надежду и не желаете ничего у себя менять, а на самом деле рынок капиталов требует созидательного разрушения. Перемены всегда требуют что-то разрушить, сбросить груз старого, чтобы взмыть вверх к новому. Ничего не поделаешь, старое всегда тянет вниз. Вы же директор! Вы должны преодолеть инерцию, по которой движется ваша корпорация. Потому что движется она сейчас в никуда. Сбросьте за борт старое! Распахните окна ветрам новых идей!

– Не знаю насчет созидательного разрушения, – пробормотал Ник, – но, по-моему, у нас все идет нормально. Дороти Деврис продала «Стрэттон» вам только потому, что увидела в вас инвесторов с дальним прицелом. Помню, как Уиллард Осгуд говорил мне и Дороти Деврис у нее дома на Мичиган-авеню: «Я хочу стать не только вашим партнером, но и вашей поддержкой. А управлять вашим делом я не хочу. Управляйте им сами. Наверняка будут моменты, когда нам вместе будет тяжело, но вы обязательно справитесь и не только не растратите, но и преумножите мои деньги!»

Тодд Мьюлдар с хитрым видом усмехнулся. Он явно понял, зачем Ник запомнил слова владельца «Фэрфилд партнерс», словно цитату из Священного Писания.

– Наверняка Осгуд так и говорил. Но вы должны знать одну важную вещь. Уиллард Осгуд сейчас в основном ловит рыбу на блесну во Флориде. Вот уже год с лишним его не волнует ничего, кроме расцветки мормышек.

– Он решил отойти от дел?

– Скорее всего, да. В самом обозримом будущем. И тогда тяжкое бремя ответственности падет на нас, тех, кто выполняет сейчас всю грязную и неблагодарную повседневную работу, пока он закидывает крючок в лазурные воды Карибского моря. А ведь мир меняется. Это раньше крупные инвесторы вкладывали двадцать или даже сто миллионов долларов, а потом шесть или десять лет тихо ждали своего дохода. Теперь все по-другому. Теперь инвесторы больше не ждут. Они хотят прибыли чуть ли не на следующий день.

– Отправьте их на ваш сайт в Интернете, – сказал Ник. На сайте «Фэрфилд партнерс» показывали мультик по басне Эзопа о зайце и черепахе. Отвратительный, слащавый мультик. – Пусть инвесторы посмотрят мультик про зайца и черепаху. Пусть вспомнят о том, что поспешишь – людей насмешишь, – добавил Ник.

– Теперь из черепах варят суп, – заявил Мьюлдар.

Скотт Макнелли громко расхохотался.

– У нас в городе черепаховый суп не в моде, – процедил Ник.

– Нам нужны здоровые, динамично развивающиеся компании, – с мрачным видом заявил Мьюлдар. – Разваливающиеся компании нам не нужны.

– Мы не разваливаемся, – спокойно сказал Ник. – Сейчас у нас трудности, но мы идем правильным путем и их преодолеем.

– Через пару дней состоится заседание совета директоров. Вы должны представить всесторонний план преодоления ваших трудностей. Сокращайте производство, продавайте недвижимость, делайте, что хотите! Помните о разрушении старого ради созидания нового! Нельзя, чтобы директора утратили доверие, которое к вам питают! – с торжествующим видом усмехнулся Мьюлдар. – Поймите меня правильно. Когда мы покупали «Стрэттон», мы покупали не только древний заводишко в глухой деревне и с допотопным оборудованием. Мы покупали его сотрудников. И вас тоже. Мы не хотим, чтобы вы развалились. Но для этого вы должны начать мыслить по-другому. Чтобы переломить ситуацию, вы должны в первую очередь изменить самих себя.

Скотт Макнелли с понимающим видом кивнул, прикусил нижнюю губу и стал теребить волосы за ухом.

– Вот я понимаю тебя, Тодд. И у меня есть неплохой план, – пробормотал он.

– Мы выслушаем любые идеи. Зачем, например, вы полностью изготавливаете вашу продукцию в США, когда ее можно за полцены делать в Китае?

– Мы обсуждали этот вариант, но отклонили его, – начал объяснять Ник, – потому что…

– Пожалуй, стоит вернуться к этому варианту, – перебил его Макнелли.

Ник пригвоздил Скотта Макнелли к стулу взглядом.

– Я знал, что могу на вас положиться, – заявил Мьюлдар. – А что у нас на десерт? Стойте, дайте мне самому догадаться… Чем нас угощали в конце 90-х годов прошлого века в Нью-Йорке? Правильно, шоколадным тортом!


Распрощавшись с Тоддом Мьюлдаром и проводив взглядом его взятый напрокат лимузин, Ник повернулся к Скотту Макнелли:

– Ты вообще за кого?

– О чем ты? Я говорил ему то, что он хотел слышать.

– Твой начальник я, а не Мьюлдар. Говори то, что хочу слышать я! Ты за кого?

Некоторое время Скотт Макнелли молчал, явно прикидывая, стоит ли нарываться на ссору, а потом пробормотал:

– Что это вообще за разговоры? «За кого?» Мы все в одной лодке.

– Даже в одной лодке одни гребут справа, а другие – слева.

– Ну хорошо, хорошо… Конечно же я за тебя, Ник. А то как же!

11

Леон смотрел телевизор и пил пиво. В последнее время, если Леон не спал, он всегда пил пиво. Одри смерила взглядом мужа, развалившегося в центре дивана в пижамных штанах и белой футболке, обтягивающей пузо, раздувшееся от пива, как барабан. За последние год с лишним Леон поправился на пятнадцать-двадцать килограммов и постарел лет на десять. Когда-то Одри могла похвастаться тем, что никогда не видела такого труженика, каким был ее муж. Леон не прогулял ни одного рабочего дня у конвейера и никогда не жаловался на усталость. Теперь же, когда у него отняли работу, он утратил интерес к жизни и погрузился в беспробудную праздность.

Одри подошла к дивану и поцеловала мужа. Тот был не брит и, судя по запаху, не мылся. Леон не поцеловал Одри в ответ, не спуская глаз с экрана. Одри некоторое время стояла рядом с диваном, уперев руки в бока.

– Привет, крошка, – наконец пробормотал хриплым, прокуренным голосом Леон. – Ты опять поздно.

Крошка! Так Леон всегда называл раньше свою жену, едва достававшую, при его двухметровом росте, ему до плеча.

– Я звонила и записала тебе сообщение на автоответчик, – сказала Одри. – Ты не поднял трубку. Наверное, опять был на совещании.

На совещании! Иными словами, Леон спал. А как еще Одри было описать новый образ жизни своего супруга и при этом не расплакаться. Нужно выплачивать кредит за дом, а ее муж целыми днями спит, пьет пиво и смотрит телевизор!

Конечно, несправедливо обвинять Леона во всех смертных грехах. Ведь он не сам бросил работу, его уволили по сокращению штатов. А где найти в дебрях Мичигана другую работу оператору электростатического напыления декоративных покрытий! Впрочем, уволили и многих других, и довольно много из их числа нашли-таки себе работу в магазинах, на оптовых овощных базах и в других местах такого рода. Конечно, платят им гроши, но даже такая работа лучше, чем никакой и, безусловно, лучше беспробудного сна на диване!

Леон молчал. У него были глубоко посаженные глаза, большая голова, сильное атлетически сложенное тело. Еще совсем недавно его можно было назвать красавцем-мужчиной, но сейчас у него был подавленный, убитый вид.

– Ты получил?.. Ты получил мое сообщение насчет ужина?

Одри попросила Леона приготовить ужин. Ничего особенного она от него не требовала. Просто разморозить в микроволновке гамбургеры и помыть зелень для салата. Пустяковое дело! Но на кухне ничем не пахло, и Одри поняла, что именно ответит ей Леон, еще до того, как он открыл рот.

– Я уже поел.

– Ну и ладно…

Одри звонила домой примерно в четыре часа, как только узнала, что ей придется задержаться, и гораздо раньше того времени, когда Леон ужинал. Стараясь не раздражаться, Одри пошла на кухню. На маленьком кухонном столе возвышалась груда немытых тарелок, стаканов, кружек и пивных бутылок. Стола практически не было видно. Одри было не понять, как один человек умудряется перепачкать за день столько посуды. И почему он не моет ее за собой. Выходит, она теперь одна и зарабатывает им на жизнь, и выполняет обязанности кухарки, посудомойки и все остальное тоже. В пластмассовом мусорном ведре лежала пластиковая тарелка, перепачканная в томатном соусе. Одри пощупала ее. Тарелка была еще теплой. Значит, Леон поел совсем недавно. Он проголодался и наелся, а ей ничего не приготовил, хотя она его и просила. А может, именно потому, что она его просила?

Вернувшись в комнату, Одри стала ждать, когда Леон обратит на нее внимание, но он не отрывался от бейсбольного матча. Одри откашлялась, но Леон так и не поднял на нее глаз.

– Леон, – сказала она, – мне надо с тобой поговорить.

– Говори.

– Посмотри на меня!

Леон наконец сделал звук потише и оторвался от экрана.

– Я же просила приготовить ужин нам обоим.

– Я не знал, когда ты придешь.

– Но я же сказала!.. – Одри прикусила язык, не собираясь на этот раз начинать скандал первой. – Я же просила приготовить ужин нам обоим, – спокойным голосом повторила она.

– Я думал, ты поешь, когда придешь, крошка. А то я бы приготовил, и все бы остыло.

Одри кивнула. Вздохнула. Она прекрасно представляла, что может сказать Леону и что он ей ответит. Она напомнит ему о том, что они договорились – он будет готовить ужин и мыть посуду, потому что ей одной со всем не управиться. А он спросит ее, как она управлялась со всем этим раньше, когда он ходил на работу. А она скажет ему, что ужасно устает, и хочет, чтобы он ей помогал, а то больше так не сможет. А он ответит, что уже больше так не может, потому что не может больше сидеть тут просто так, словно его выбросили на помойку, а у нее хотя бы есть работа…

Леон уже давно начал так говорить, а потом придумал, что готовить и мыть посуду – это женская работа, и он вот так ни с того ни с сего не будет делать женскую работу только потому, что ничего теперь не зарабатывает.

Раньше Одри начинала кричать, что не знает, откуда он взял, что это женская работа, и что убирать за собой должен каждый. И в конце концов, начинался очередной бессмысленный скандал.

– Ну и ладно, – пробормотала на этот раз Одри.


На Одри висело шесть дел. По трем из них еще шло расследование. Одним из них было убийство. К сожалению, особенности человеческого мозга очень редко позволяют сосредоточиться сразу на шести вопросах, поэтому сегодня вечером Одри решила думать только об Эндрю Стадлере. Она положила рядом с собой на диван папку с делом о его убийстве и стала читать, пока Леон смотрел бейсбольный матч и надувался пивом, чтобы потом заснуть беспробудным сном. Одри любила читать дела по вечерам. Она верила в то, что во сне ее подсознание продолжает бодрствовать и изучать обстоятельства преступлений.

Одри не могла понять, каким образом труп Стадлера оказался в мусорном баке в Гастингсе. Не могла она понять и откуда в кармане у трупа был поддельный крэк. А шизофрения Стадлера? Связана ли она как-то с его смертью? Надо поговорить с его бывшим начальником на «Стрэттоне» и в отделе кадров. А вдруг откроется, что Стадлер каким-то боком мог иметь отношение к наркотикам?

Одри очень хотелось расспросить Леона о модельном цехе на «Стрэттоне». Может, Леон даже встречал Стадлера на заводе или знает кого-нибудь, кто был с ним знаком?

Повернувшись к Леону, Одри уже открыла было рот, но, увидев его осоловелые глаза и поникшие плечи, ничего не сказала. Говорить с ним сейчас о потерянной работе было все равно, что сыпать соль на рану. Не стоило напоминать Леону о том, что у жены есть любимая работа, а у него нет ничего.

Короче, Одри решила не мучить мужа расспросами о «Стрэттоне».

Когда матч закончился, Леон пошел спать. Одри пошла за ним. Пока она чистила зубы и умывалась, она думала, во что ей лучше облачиться на ночь – в длинную ночную рубашку или в короткую футболку. Они с Леоном не занимались любовью уже месяцев шесть и отнюдь не потому, что она этого не хотела. Это Леон потерял всякий интерес к сексу. А самой Одри так хотелось бы, чтобы он его вновь обрел…

Когда она вошла в спальню, Леон уже храпел.

Одри нырнула рядом с ним под одеяло, выключила лампочку и почти сразу уснула.

Ей приснилось, как Тиффани Окинс умирала у нее на руках. Маленькая девочка в пижамке. Это могла бы быть ее дочка. Это могла бы быть она сама. Одри видела во сне своего отца, ей приснилось, как Кэсси Стадлер называет своего мертвого отца папой.

Затем всевидящее око ее бодрствующего подсознания узрело истину. Одри проснулась и медленно села в кровати.

Никаких улик! Все слишком чисто!

Тальк с резиновых перчаток на мешке! Те, кто возился с трупом, надели перчатки, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Торговцы наркотиками не пользуются резиновыми перчатками! На трупе нет никаких следов: волос, волокон, грязи. Ничего такого, что обычно бывает на трупах. Даже подошвы обуви убитого были тщательно вычищены.

Одри вспомнила, каким чистым показалось в морге тело убитого доктору.

Вот! Вот в чем все дело! Кто-то тщательно очистил труп и его одежду. И это был человек, прекрасно знавший, что именно обычно ищет полиция.

Труп Эндрю Стадлера явно не был в спешке сброшен в мусорный бак. Его спрятал туда кто-то тщательно обдумывавший свои ходы.

Стоило Одри понять это, и ей уже долго было не уснуть.

12

– Это просто солома! – заявила Джулия.

Ник не выдержал и рассмеялся. На столе стояла коробка из-под мюсли. На коробке были изображены два смеющихся ребенка – раскосая девочка-азиатка и белокурый мальчик-европеец. Ник подумал, что они смеются от радости, когда им сказали, что мюсли кончились.

– Это очень полезная еда, – объяснил дочери Ник.

– Почему мне всегда нужно есть какую-нибудь полезную гадость. Все остальные у нас в классе едят на завтрак то, что хотят.

– Очень сильно в этом сомневаюсь.

– Вот Пейдж, например, каждое утро ест яблочный пирог или фруктовые пирожные.

– Эта твоя Пейдж… – обычно Ник быстро находил правильные, с педагогической точки зрения, ответы, но сегодня утром голова у него работала так плохо, что он даже решил попробовать в будущем обойтись без снотворного, после которого вообще ничего не соображал. – Эта твоя Пейдж поэтому и плохо учится, что не ест на завтрак полезную еду.

Разумеется, сам Ник не верил в такие глупости. В детстве он ел на завтрак все, что хотел – и пирожки, и пончики, и плюшки, – и все равно хорошо учился. Ник не знал, действительно ли все родители заставляют теперь детей есть на завтрак мюсли или это была лишь причуда Лауры. Тем не менее и после гибели матери его дети должны были в обязательном порядке есть на завтрак здоровую и полезную пищу.

– У Пейдж отличные оценки по математике, – возразила Джулия.

– Ну и молодец. А вообще, мне наплевать, чем она завтракает!

На временном столике в углу кухни стоял телевизор. По телевизору показывали скучную местную рекламу.

– А где Люк? – спросил Ник.

– Не знаю. Наверное, еще спит, – пожала плечами Джулия и с ненавистью уставилась в миску, где в молоке плавали какие-то листики и орешки, не заслуживающие на вид звания человеческой пищи.

– Ну ладно. Поешь тогда йогурт.

– Он невкусный.

– Какой есть. Выбирай: йогурт или… солома.

– А почему у нас нет клубничного йогурта?

– Хорошо, я попрошу Марту купить клубничного. А пока съешь ванильный. Он тоже вкусный.

– Он ненастоящий. Это какой-то фито-йогурт. Ужасная дрянь.

– Или йогурт, или козий сыр. Выбирай.

– Козий сыр, – процедила сквозь зубы Джулия и посмотрела на отца, как на отравителя.

По телевизору начались местные новости. Ведущий, худой, вертлявый мужчина с прилизанными темными волосами, объявил что-то о «жертве беспощадного убийцы».

– Где пульт? – тут же спросил Ник.

Обычно Джулия выключала звук, когда по телевизору речь шла об убийствах, изнасилованиях и зверском обращении с малолетними. С удивленным и возмущенным видом она нашарила пульт между пакетом с обезжиренным молоком и сахарницей с фруктовым заменителем сахара и протянула его отцу. Схватив пульт, Ник стал дрожащими пальцами нащупывать кнопку громкости. Почему проклятые кнопки такие маленькие? На земле живут не одни только карлики! Наконец он нащупал кнопку, но тут на экране появилось до ужаса знакомое ему лицо с надписью крупными буквами: «Эндрю Стадлер». Ник замер. У него бешено стучало сердце.

«…В мусорном баке за кафе „Счастливчик“ в Гастингсе… – говорил телевизор, – …отдал тридцать шесть лет жизни корпорации „Стрэттон“, пока в марте прошлого года его не уволили…»

– Что случилось, папа? – спросила Джулия.

– Ничего… – Телевизор говорил о предстоящих похоронах. – Умер один из наших служащих. Давай, ешь сыр!

– Он был старый служащий?

– Очень старый, – ответил Ник.


Когда Ник пришел на работу, его секретарша Марджори Дейкстра уже сидела у себя за столом, пила кофе из кружки с логотипом корпорации «Стрэттон» и читала роман Джейн Остин.[30]

– Извините, – сказала она и с виноватым видом спрятала книгу в ящик стола. – Хотела дочитать до заседания нашего литературного кружка сегодня вечером.

– Читайте, читайте…

На письменном столе Ника уже лежал экземпляр «Фенвик фри пресс» с огромным заголовком на первой странице: «Проработав всю жизнь на „Стрэттоне“, пал жертвой убийцы!» Газету ему на стол наверняка положила Марджори. Она же сложила ее так, чтобы заголовок бросился Нику в глаза.

Дома Ник не успел посмотреть утреннюю газету. Он слишком волновался и очень спешил. Люк так и не встал, и Ник поднялся наверх будить сына. Голос Люка из-под груды одеял заявил, что ему сегодня в школу ко второму уроку, и он еще будет спать. Вместо того чтобы ругаться или спорить, Ник просто захлопнул дверь к Лукасу в спальню.

Теперь у Ника появилась возможность ознакомиться с газетной статьей. Впрочем, особых подробностей она не содержала. Тело было обнаружено в мусорном баке за одним кафе в Гастингсе. О том, что труп был завернут в мешок, в газете не писали. Ник не знал, забыли об этом упомянуть, или Эдди Ринальди выбросил мешок куда-то в другое место. Газета писала, что в убитого стреляли несколько раз. Но куда именно и сколько раз, в статье не говорилось. В полиции явно не стали сообщать журналистам слишком много подробностей. Хотя Нику и было неприятно все это читать, содержание статьи, в известной мере, его успокоило. Из нее достаточно убедительно вытекало, что безработного убили в опасном районе города в какой-то уличной разборке. В газете была помещена фотография Стадлера явно двадцатилетней давности, но уже тогда на нем были хорошо знакомые Нику очки, а тонкие губы были так же нервно сжаты. Прочитав такую статью, оставалось сокрушенно покачать головой при мысли о том, как потеря работы привела и так не вполне психически здорового человека в мир наркотиков и преступности, где он и нашел свой печальный конец. После этого большинство читателей могло спокойно переходить к спортивной странице, но у Ника на глаза навернулись слезы.

Я убил этого человека! Я убил чьего-то отца!

«Двадцатидевятилетняя дочь Эндрю Стадлера Кэсси проживает в Чикаго…» – писала газета, упомянувшая и о том, что бывшая жена Стадлера скончалась пять лет назад, а сам он был тихим и скромным человеком, всю свою сознательную жизнь проработавшим на заводе корпорации «Стрэттон».

Внезапно Ник осознал, что рядом с ним стоит Марджори и что-то ему говорит.

– Извините, что вы сказали?

– Я сказала, что все это очень печально.

– Не то слово…

– Похороны сегодня днем. У вас назначен телефонный разговор с начальником отдела отгрузок, но я могу перенести его на другое время.

Постепенно до Ника стал доходить смысл ее слов. Обычно Ник ходил на все похороны бывших работников «Стрэттона», как это делал Мильтон Деврис. Это была традиция. Церемониальная обязанность генерального директора корпорации.

И теперь Нику, хочешь не хочешь, нужно было идти на похороны Эндрю Стадлера, убитого его же рукою.

13

– От вас нет никакого толку! – заявила Одри.

Эксперт по работе с вещественными доказательствами Берт Коопманс взглянул на Одри, продолжая мыть руки под краном. При этом высокий и тощий Берт наклонил голову и удивленно прикрыл один глаз, как большая длинноногая птица.

– Я делаю все, что в моих силах, – скривившись, но достаточно дружелюбным тоном пробормотал он.

– Неужели вы действительно совсем ничего не нашли на трупе? – немного помолчав, еще раз спросила Одри.

– О каком именно трупе идет речь?

– О трупе Стадлера.

– Кто такой?

– Труп из мусорного бака в Гастингсе.

– Я сообщил о нем все, что мог.

– А он не показался вам слишком уж чистым?

– Чистым? О какой чистоте может идти речь, когда у трупа грязь под ногтями.

– Грязь? – задумалась Одри. – А где она?

– Отправил ее в Париж. Она теперь под стеклом в Лувре. Рядом с Джокондой, – усмехнулся Берт, подошел к шкафу и выудил из него папку. – Вот! «Волосы с лобка, волосы с головы, ногти с правой руки, ногти с левой руки. Неизвестное вещество из-под ногтей правой руки. Неизвестное вещество из-под ногтей левой руки…» Продолжать?

– Спасибо. Хватит. А что это за неизвестное вещество?

– Оно названо неизвестным потому, что природа его неизвестна, – еще раз покосился на Одри Берт.

– Может, это чья-нибудь кожа или грязь?

– Можешь мне не верить, но приходилось раньше видеть грязь, кожу и даже кровь.

– Но ведь грязь бывает самой разной!

– Видишь ли, в данном случае речь не идет о простой грязи. Это что-то непонятное. Я сделал примечание о том, что у этого вещества зеленоватый оттенок.

– Зеленая краска? Может, Стадлер скреб ногтями зеленые доски?

– Что такое краска, мне тоже известно, – заявил Берт и протянул Одри лист бумаги из папки. – Сходи лучше на склад за этой грязью. Взглянем на нее еще разок вместе.


Складом заведовал некий Артур, фамилии которого никто не помнил, – грузный апатичного вида мужчина с щетинистыми усиками над верхней губой. Одри нажала на звонок, и полчаса ждала, пока тот плелся к окошечку. Одри вручила ему розовый бланк и объяснила, что ей требуется номер пятнадцать. Все вещественные доказательства – волосы, взятые с головы и с лобка, две пробирки с кровью и все остальное – хранились в большом холодильнике. Артур со скучающим видом отправился к нему и через некоторое время вернулся с конвертом, подписанным: «Результаты вскрытия. Ногти». Потом он долго считывал штрихкод с конверта и штрихкод с удостоверения Одри.

Внезапно у нее за спиной раздался знакомый голос.

– Вижу, расследование убийства Стадлера в самом разгаре! – сказал Рой Багби.

Одри кивнула.

– А вы сейчас занимаетесь делом Джамаля Уилсона? – спросила она.

Багби пропустил ее вопрос мимо ушей. В окошке появился конверт, и Багби выхватил его у Одри из рук.

– Ого! Ногти!

– Тут кое-что надо еще раз изучить в лаборатории.

– Кое-что? Нельзя ли поконкретней? Мы разве не вместе расследуем это дело?

– Вместе. И вы могли бы больше мне помогать, – пробормотала Одри.

– Я с удовольствием помогу тебе отнести эти ногти в лабораторию.


Берт Коопманс явно удивился появлению Роя Багби, но ничего не сказал и положил на длинный лабораторный стол два листа копировальной бумаги. Достав из конверта два маленьких пакетика, он по очереди вскрыл их одноразовым скальпелем и высыпал их содержимое на листы бумаги.

– Как я и говорил, это какая-то зеленая грязь, – заявил Берт.

Они с Одри наклонились над бумагой. На них были хирургические маски, чтобы дыханием не сдуло что-нибудь случайно на пол. Багби отказался от предложенной ему маски.

– Может, посмотреть под микроскопом? – предложила Одри.

– Уже смотрел, но ничего интересного не увидел. – Берт поковырялся в комочках грязи деревянной лопаточкой. – Песок, какой-то мелкий зеленый порошок, какие-то катышки… Можешь отправить это в главную криминалистическую лабораторию штата, но там тебе скажут то же самое, и ответ придет через шесть недель.

– Я скажу вам, что это такое без всякого микроскопа! – заявил вдруг Багби.

– Неужели? – Берт и Одри переглянулись.

– У вас нет перед домом лужайки. А то вы знали бы, что это семя для гидропосева.

– А что это такое? – спросила Одри.

– Это семена травы в воде вперемешку со всякой дрянью. С измельченной газетой и все такое. Гидропосев используют, когда надо быстро засеять большую лужайку. Мне самому он не нравится. В этой жиже полно сорняков.

– А откуда зеленый цвет? – спросила Одри.

– Наверняка это краситель, – сказал Берт, почесав себе в затылке. – А катышки – это мульча.

– Что-то я не заметила перед домом у Стадлера свежезасеянной лужайки, – сказала Одри.

– О чем ты говоришь! – с важным видом заявил Багби. – Это не лужайка. Какая только дрянь у него не растет: росичка, широколистные сорняки!

– Вижу, вы знаток трав и злаков, – сказал Берт. – Так может, и ваш труп при жизни увлекался садоводством?

– Нет, – убежденно сказала Одри. – Он всю жизнь моделировал новые стулья на «Стрэттоне» и гнул железяки. Наверняка он ненавидел все живое. Я уверена, что эти семена оттуда, где его убили!

14

Кладбище на Тихой Горе было не самым большим и не самым ухоженным в Фенвике. Оно находилось у обрыва над автострадой и казалось всеми заброшенным. Ник никогда не бывал здесь раньше. Впрочем, он в принципе недолюбливал кладбища и по возможности их избегал. Если ему необходимо было идти на похороны, он отправлялся в церковь или в морг и удалялся, когда остальные отправлялись на кладбище. После похорон Лауры его отношение к кладбищам, разумеется, не изменилось в лучшую сторону.

Но сегодня посещения кладбища ему было не избежать, потому что он припозднился из-за неотложных переговоров с директорами «Стилкейса» и «Германа Миллера» по вопросу лоббирования важного для производителей мебели законопроекта, вынесенного в конгресс.

Ник оставил автомобиль неподалеку от того места, где разворачивалась погребальная церемония. Всего вокруг могилы собралось десять-двенадцать человек в траурных одеяниях. Среди них был священник, миловидная негритянка, пожилая чета, пять или шесть человек, явно работавших вместе со Стадлером на заводе, и хорошенькая девушка, наверняка дочь покойного. Она была невысокого роста, изящная, с большими глазами и торчащими в разные стороны, как у панка, короткими волосами. В газете писали, что ей двадцать девять лет от роду и живет она в Чикаго.

Ник осторожно приблизился. Священник говорил над гробом: «…Отче наш, благослови гроб сей брата нашего Эндрю, да покоится в нем с миром до пробуждения для вечной жизни и да узрит лицом к лицу Тебя, предвечного Господа нашего, ибо Твои сила и слава и ныне, и присно, и во веки веков…»

Рев проносившихся по автостраде автомобилей заглушал слова священника.

Некоторые из собравшихся повернулись и взглянули на Ника. Рабочие со «Стрэттона» узнали его и некоторое время старались испепелить его гневными взглядами. Красавица дочь Стадлера выглядела ошеломленной и оцепеневшей, как лань в свете прожекторов. Рядом с ней стояла миловидная негритянка. У нее по щекам катились слезы, но они не замутнили ее пронзительного взгляда. Ник не знал, кто это, хотя в Фенвике было не так уж много негров.

Ник не был готов к виду гроба из полированного красного дерева, возвышающегося на задрапированном зеленым бархатом устройстве, которому предстояло опустить его в могилу. Вид гроба сразил Ника. Гроб показался ему огромным и еще более страшным, чем труп Эндрю Стадлера на лужайке у него перед домом. В этом гробе читался окончательный приговор человеку, имевшему когда-то семью, или хотя бы дочь, и друзей. Пусть он был опасным, неизлечимым шизофреником, но при этом он был и отцом. Отцом этой прелестной молодой женщины с молочно-белой кожей. У Ника из глаз потекли слезы. Ему стало неловко.

Негритянка вновь покосилась на него. Кто же она такая?

Рабочие со «Стрэттона» тоже заметили его слезы и наверняка прокляли его лицемерие. Ник-Мясник проливает крокодиловы слезы над могилой их старого товарища, которого загнал в гроб своими руками! Омерзительное зрелище!

Наконец гроб медленно и плавно опустили в могилу, и собравшиеся стали кидать на крышку цветы и горсти земли. Некоторые из них подходили к дочери Стадлера, обнимали ее, жали руку, шептали слова утешения. Улучив удобный момент, Ник тоже приблизился к ней.

– Мисс Стадлер, меня зовут Ник Коновер. Я…

– Я знаю, кто вы, – ледяным тоном сказала девушка. Одна из ее ноздрей была проколота и украшена маленьким блистающим камешком.

– Я не знал вашего отца лично, но мне бы хотелось выразить вам свое сочувствие. Он был очень ценным работником…

– И при этом вы его уволили? – девушка говорила тихо, но не скрывая горечи в голосе.

– Это было неизбежно и очень болезненно. В то время было сокращено очень много ценных работников.

Девушка вздохнула с таким видом, словно не видела больше смысла говорить на эту тему.

– Когда моего отца уволили, вся его жизнь пошла прахом.

Ник думал, что уже привык к таким словам от бывших работников «Стрэттона», но здесь, на кладбище, от девушки, только что похоронившей своего отца, они как-то особенно его задели.

– Я понимаю, как трудно ему пришлось…

Ник заметил, что негритянка с живейшим интересом наблюдает за их разговором, хотя и находится на таком расстоянии, что ей вряд ли что-нибудь слышно.

– Что бы вы ни говорили, мистер Коновер, – с печальной усмешкой сказала дочь Эндрю Стадлера, – а моего отца все-таки убили именно вы.

15

Латона Сондерс, старшая сестра Леона, была очень крупной и властной женщиной, непоколебимо убежденной в своей правоте. Впрочем, другая вряд ли сумела бы воспитать шестерых детей. Одри она нравилась. Латона была полной ее противоположностью: она ругалась, когда Одри молчала, бранилась, когда Одри терпела, и упиралась, когда Одри поддавалась. Несмотря на трещину в отношениях Одри и Леона, Латона относилась к жене своего брата ничуть не хуже, чем прежде. Она, кажется, вообще не питала особых иллюзий относительно своего братца.

Одри довольно часто сидела с тремя младшими детьми Латоны. Обычно это ей было не в тягость. Одри нравились эти ребятишки: двенадцатилетняя девочка и двое мальчишек – девяти и одиннадцати лет. Конечно, они пользовались добросердечием Одри, не слушались ее и вытворяли при ней такое, за что строгая мать подвергла бы их беспощадной порке. При этом Одри понимала, что Латона тоже пользуется ее добротой и просит ее сидеть с детьми слишком часто. Но Одри и в голову не приходило отказываться, тем более что у нее не было и не могло быть своих детей.

Латона пришла домой на час позже обещанного. Она ходила на курсы, где объясняли, как можно открыть свое собственное маленькое дело. Муж Латоны Пол Сондерс работал мастером смены в автомастерской фирмы «Дженерал моторс» и обычно возвращался домой поздно, после восьми. Одри это не раздражало. Она тоже только что закончила длинную смену, в которую входило посещение похорон Эндрю Стадлера, и теперь, честно говоря, предпочитала провести несколько часов в обществе веселых ребятишек, а не с пьяным Леоном и с навязчивыми мыслями о Кэсси Стадлер. Шалости детей давали Одри прекрасную возможность отвлечься от проблем и забот.

Латона притащила в дом огромную картонную коробку, нагруженную белыми пластмассовыми баночками. Ее круглое, как луна, лицо лоснилось от пота.

– Вот это, – заявила она, захлопнув за собой входную дверь, – завтра же вытащит нас из пучины безденежья!

– И что же это такое? – спросила Одри, пока Камилла играла гаммы на пианино в детской, а мальчики смотрели телевизор.

– Что это такое?.. А это что такое?! Вы что, совсем охренели! – обращаясь к своим сыновьям, взревела Латона, с треском опустив коробку на кухонный стол. – Я понимаю, что тетя Одри вам все разрешает, но мы с вами четко договорились, когда вам можно смотреть телевизор, а когда – нельзя. Немедленно выключайте телевизор и марш делать уроки!

– Но Одри сказала, что нам можно посмотреть, – запротестовал было девятилетний Томас, в то время как давно усвоивший, что с матерью не поспоришь, одиннадцатилетний Мэтью уже плелся готовить уроки.

– Заткнись! Мне плевать, что вам разрешила Одри! – рявкнула Латона. – И не смей мне перечить!.. Это средство для похудения! – объяснила она Одри. – Через пару лет я с ним заработаю больше, чем Пол заработает за всю жизнь.

– Средство для похудения?

– Сжигатель жира! – с гордостью объявила Латона. – Улучшает метам… Метамб… Ме-та-бо-лизм! – наконец выговорила она по слогам. – Блокирует углероды. Совершенно натуральный продукт!

– Слушай, Латона, ты поосторожнее с этими проектами. Вам там на курсах всучат невесть что, потом всю жизнь расплачиваться будешь.

– Что ты несешь! – отмахнулась Латона. – Это же индустрия красоты! Похудеть хотят все. Представляешь, какие тут крутятся деньги!

С этими словами Латона достала из холодильника упаковку шоколадных рулетиков и сунула ее под нос Одри. Та покачала головой, а Латона выудила из упаковки сразу два рулетика и сунула их себе в пасть.

– Можно мне с тобой кое о чем поговорить, Латона?

– Мм? – спросила Латона с набитым ртом.

– Почему ты так разговариваешь с детьми? Я имею в виду, зачем ты используешь такие грубые выражения? По-моему, детям не стоит их слышать. Тем более от родителей!

У Латоны глаза на лоб вылезли от возмущения. Она уперла руки в бока, прожевала рулетики и проговорила:

– Одри, милая моя. Ты знаешь, как я тебя люблю. Но это мои дети. Понятно? Мои!

– И все-таки… – Одри уже жалела о том, что начала этот разговор, но теперь не знала, как выкрутиться.

– Дорогуша, эти маленькие мерзавцы другого языка не понимают. Поверь мне. Будь у тебя свои дети, мне б не пришлось тебе это объяснять.

Заметив, что Одри чуть не плачет, Латона немного смутилась.

– Ну прости, я не хотела тебя обидеть. Это у меня само по себе как-то вырвалось.

– Ничего страшного, – махнула рукой Одри. – Мне самой не стоило начинать.

– Вот! – заявила Латона, выудив из коробки большую пластмассовую банку. – Вот именно то, что тебе нужно!

– Это мне нужно?

– Для твоего бездельника-мужа. Раз уж все равно ни черта не делает, пусть хоть принимает сжигатель жира! Двадцать пять долларов девяносто пять центов! Совсем недорого!.. Знаешь, что! Только для тебя: шестнадцать долларов пятьдесят центов! Смотри, какая скидка! Бери, не пожалеешь!

16

Начальник службы безопасности корпорации «Стрэттон» бывший полицейский Эдвард Ринальди не очень понравился Одри. Прежде всего, ей не понравилось его странное нежелание с ней встречаться. Она все-таки шла к нему не с праздными разговорами, а расследовала убийство одного из бывших сотрудников их компании! Неужели он действительно настолько занят, как говорил ей об этом по телефону?

Потом, о нем ходили разные слухи. Перед тем как звонить Ринальди, Одри, естественно, навела о нем кое-какие справки, не сомневаясь в том, что начальника службы безопасности крупнейшей фирмы в городе в местной полиции кто-нибудь да знает. Одри узнала, что Эдди Ринальди был местным уроженцем, учился в школе вместе с Ником Коновером, нынешним генеральным директором «Стрэттона», и работал в полиции в Гранд-Рапидсе. Его контакты с местной полицией ограничивались касавшимися «Стрэттона» вопросами мелких хищений и вандализма. Однако один опытный полицейский из состава патрульных подразделений по фамилии Фогель сказал Одри, что Ринальди никогда не взяли бы на работу в полицию Фенвика.

– Почему? – удивилась Одри.

– Больно наглый. Любит наезжать.

– На кого, например?

– Да на нас. К его директору повадились лазать в дом, а он наехал на нас с таким видом, словно это мы убили директорскую собаку, а не какой-то уволенный придурок.

– Ну и как он на вас наезжал?

– Говорил, что мы ни черта не делаем, что нас надо всех поувольнять, и требовал от нас информацию об этом уволенном сотруднике.

– О каком сотруднике?

– Как это о каком? – удивился Фогель. – О том, чье дело вы расследуете. О Стадлере, конечно. Разве вы не поэтому задаете вопросы?

Внезапно к фигуре Эдварда Ринальди Одри почувствовала повышенный интерес.

Потом она позвонила в Гранд-Рапидс, но там вообще никто не хотел ничего рассказывать ей о Ринальди, пока один лейтенант по фамилии Петтигрю не признался ей в том, что никто из его коллег не жалеет о том, что Ринальди у них больше не работает.

– Видите ли, – уклончиво объяснял лейтенант Петтигрю, – он жил на широкую ногу.

– Ну и что?

– А то, что на наше жалованье так не пошикуешь.

– Он брал взятки?

– Возможно, но я имею в виду другое. Скорее всего, он сдавал в отделение далеко не все, что попадало к нему в руки на месте преступления.

– Он наркоман?

– Вряд ли, – усмехнулся лейтенант. – Мне кажется, его пристрастие – чемоданы с деньгами. Впрочем, его попросили уйти, не проводя никаких официальных расследований. Так что все это лишь слухи.

Но этого было вполне достаточно для того, чтобы Одри насторожилась.

Однако больше всего ей не понравилась манера поведения Ринальди: его уклончивость, бегающие глазки, странные ухмылочки, испытующий взгляд. В этом человеке было что-то вульгарное и скользкое.

– А где ваш напарник? – через несколько минут разговора спросил у Одри Эдвард Ринальди. – Разве вы не всегда работаете в паре?

– Часто, но не всегда, – ответила Одри и подумала, что Ринальди и Багби прекрасно бы спелись. Два сапога пара. – Так значит, Эндрю Стадлер влезал в дом к вашему генеральному директору?

Эдди Ринальди мгновенно опустил глаза, а потом уставился в потолок с таким видом, словно совершал колоссальное мысленное усилие.

– Не имею никаких оснований это утверждать.

– Но ведь вы затребовали информацию о нем в полиции? Вы его подозревали?

– Я стараюсь хорошо выполнять свою работу, – взглянув прямо в глаза Одри, ответил Ринальди, – и не исключаю никаких возможностей. Не сомневаюсь в том, что вы действуете точно так же.

– Извините, но я не поняла. Вы все-таки подозревали Эндрю Стадлера или нет?

– Видите ли, в дом моего руководителя не только влезали, но и делали там всякие непотребные вещи. Естественно, что в первую очередь мне пришло в голову изучить тех лиц, кто был уволен из нашей фирмы. Всех, кто не удержался от тех или иных угроз в ходе увольнения. Потом оказалось, что один из них лечится у психиатра. Естественно, мне захотелось узнать о нем побольше. Вам это не кажется логичным?

– Абсолютно. И что же вы узнали?

– Что я узнал?

– Да. Он угрожал при увольнении?

– Я бы этому не удивлялся. С людьми это случается. В такие моменты они могут наговорить все что угодно.

– А вот начальник модельного цеха утверждает, что Эндрю Стадлер никому не угрожал. В отделе кадров говорят то же самое. Он уволился, но никого не проклинал.

– Пытаетесь меня поймать? – усмехнулся Ринальди. – Напрасно. И вообще, подумайте только, о ком идет речь! Он же не вылезал из сумасшедшего дома!

– Ему поставили диагноз шизофрения?

– Чего вам от меня надо? Если вы меня спросите: это Стадлер выпустил кишки собаке Коновера? – я скажу вам: откуда я знаю?

– Вы с ним разговаривали?

– Нет, – отмахнулся Ринальди.

– Вы обращались в полицию, чтобы там провели расследование?

– Зачем? Чтобы совсем испортить этому несчастному придурку жизнь?

– Вы же сказали, что не удивились бы, услышав от него при увольнении угрозы.

Ринальди повернулся на своем удобном кресле и, прищурившись, уставился на экран компьютерного монитора.

– Кто у вас сейчас начальник отдела? Нойс?

– Да. Сержант Нойс.

– Передавайте ему от меня привет. Он добрый человек. И хороший полицейский.

– Хорошо. Передам.

«Что это? – подумала Одри. – Он намекает, что будет жаловаться на меня Нойсу? Но ведь Нойс практически не знает Ринальди! Я сама спрашивала о нем Нойса».

– Возвращаясь к моему вопросу, мистер Ринальди. Выходит, вы никогда не разговаривали со Стадлером и не обращали на него внимание полиции как на подозреваемого во вторжениях в дом мистера Коновера?

Эдди Ринальди задумчиво наморщил лоб, покачал головой и спокойно проговорил:

– У меня не было оснований считать, что это дело рук Стадлера.

– Значит, злоумышленник, вторгавшийся в дом мистера Коновера, до сих пор не найден?

– Это я должен спросить ваших коллег, что они предпринимают, чтобы его найти.

– А вы вообще когда-нибудь видели Эндрю Стадлера? Разговаривали с ним?

– Никогда.

– А мистер Коновер встречался со Стадлером? Разговаривал с ним?

– Вряд ли. Генеральный директор компании такого масштаба обычно редко встречается с рабочими. Разве что на собраниях.

– Тогда вас не удивляет то, что мистер Коновер был на похоронах Стадлера?

– Вот как? Это на него похоже!

– В каком смысле?

– Мистер Коновер очень трепетно относится к людям. Особенно к своим сотрудникам. В том числе к бывшим. Скорее всего, он ходит на все похороны сотрудников «Стрэттона». В таком маленьком городке, как наш, это неизбежно. Мистер Коновер здесь у всех на виду.

– Понятно. – Одри ненадолго задумалась. – А вы не показывали мистеру Коноверу списки уволенных сотрудников, возбудивших у вас подозрение, чтобы он сам подумал, не говорят ли ему что-нибудь особенное их имена?

– Обычно я его не беспокою по таким пустяковым вопросам, если у меня нет твердой уверенности. Я занимаюсь своей работой и не мешаю работать ему… Ну а вам я вряд ли чем-то могу помочь. Могу лишь сказать, что мне жаль мужика, тридцать шесть лет проработавшего на «Стрэттоне» лишь для того, чтобы его труп потом нашли на помойке.

17

– Алло! – Скотт Макнелли высунулся из-за перегородки, за которой сидела Марджори Дейкстра. – Не желаешь ли развлечься чтением? Книга ужасов под названием «Ежеквартальный финансовый отчет» в своей новой редакции готова!

Ник Коновер оторвал глаза от экрана монитора с неприятной электронной перепиской с юристом «Стрэттона» Стефанией Ольстром по поводу бесконечной и утомительной тяжбы с Министерством по охране окружающей среды, связанной с выбросами в атмосферу некоторых летучих органических соединений, содержащихся в клее, применявшемся «Стрэттоном» при изготовлении одной марки стульев, к тому же уже снятых с производства.

– Интересно? – спросил он у Макнелли.

– Не очень. Извиняюсь за то, что даю это тебе в последний момент, но мне пришлось переделать все цифры так, как ты этого хотел.

– Извини, что заставил тебя работать, – саркастически усмехнулся Ник. – Но в конечном итоге отвечать за эти цифры придется не тебе, а мне.

– Мьюлдар и Айлерс приезжают в Фенвик сегодня вечером, – сказал Скотт Макнелли. – Я сказал им, что покажу отчет им сегодня же перед ужином. Ты же знаешь этих людей… Они не отстанут…

Члены совета директоров всегда ужинали в Фенвике накануне ежеквартального заседания. Дороти Деврис, дочь основателя «Стрэттона» и единственный член его семейства, входящий в состав совета директоров, обычно приглашала их в загородный клуб Фенвика, в котором, по сути дела, почти единолично распоряжалась. Ужины эти были скучными и чопорными. О делах там почти никогда не говорилось.

– Знаешь, Скотт, сегодня вечером я не смогу поужинать с вами. – Ник встал и пошатнулся от острой головной боли.

– Как? Ты сошел с ума!

– Сегодня в школе у моей дочери праздник. Четвероклассники поставили спектакль. «Волшебник из страны Оз».[31] У моей Джулии там большая роль. Я никак не могу пропустить.

– Четвероклассники поставили спектакль? Ты шутишь?

– В прошлом году я не ходил на спектакль третьеклассников. Еще я не ходил на выставку их рисунков. Еще я не ходил практически ни на одно родительское собрание. А этот спектакль я пропустить не могу.

– Пусть тебе его запишут на видео!

– Запишут на видео? Какой из тебя после этого, на фиг, отец!

– Я сам никогда не хожу в школу и этим горжусь. А дети мои уважают меня еще больше за то, что я такой гордый и недоступный.

– Подожди! Еще немного, и они вообще забудут, кто ты такой. Кроме того, я не вижу в этих обедах ни малейшего смысла.

– Мы должны подкармливать директоров, чтобы они нас не уволили.

– Если меня уволят за то, что я не пошел с ними на ужин, им просто нужен повод для моего увольнения, и оно произойдет в любом случае.

– Хорошо, – сокрушенно покачав головой, сказал Макнелли. – Ты начальник, тебе и решать, но если хочешь услышать мой совет…

– Спасибо, Скотт, но я не хочу его слышать.

18

Сидя у себя за письменным столом, Одри некоторое время рассматривала свою небольшую коллекцию фотографий, а потом позвонила в криминальную лабораторию полиции штата Мичиган в Гранд-Рапидсе.

Накануне Одри потратила почти два часа, чтобы съездить в Гранд-Рапидс на автомобиле и передать пули в маленьком коричневом конверте молоденькому лаборанту. Лаборанта звали Халверсон, скорее всего, он только в этом году начал брить бороду и разговаривал с Одри по-деловому и подчеркнуто вежливо. Он спросил ее о гильзах таким тоном, словно она забыла их у себя в кармане. Одри пришлось объяснять, что гильз найдено не было. Она спросила лаборанта, когда будут готовы результаты, и он начал распространятся, как много у них работы, как мало сотрудников, и что сейчас они занимаются вещественными доказательствами, полученными три или четыре месяца назад. К счастью, сержант Нойс лично знал кого-то в полиции Гранд-Рапидса, и вежливого упоминания этой фамилии, как ни странно, хватило для того, чтобы лаборант Халверсон пообещал заняться ее пулями немедленно.

По телефону у Халверсона был совсем молодой голос. Он, конечно, не запомнил фамилии Одри, но та записала номер файла, по которому Халверсон тут же нашел ее пули в компьютере.

– Так, – с сомнением в голосе сказал Халверсон. – Посмотрим. Пули тридцать восьмого калибра в латунной оболочке. Это и так было ясно. Нарезка левая, шестая… Неужели вы вообще не нашли никаких гильз?

– Нет. Я же говорила. Тело подбросили в мусорный бак.

– При наличии гильз мы бы узнали гораздо больше, – сказал Халверсон таким тоном, словно уговаривал сдать припрятанные вещественные доказательства. – На гильзах остается гораздо больше следов, чем на пулях.

– К сожалению, гильз нет, – повторила Одри и терпеливо выслушала все полученные с помощью микроскопа данные.

– Итак, по ширине канавок и по ширине перемычки между канавками база данных нарезного оружия дает около двадцати различных моделей револьверов и пистолетов, из которых могли вылететь ваши пули.

– Целых двадцать, – разочарованно проговорила Одри.

– В основном это оружие фирм «Кольт» и «Дэвис». Бандиты часто пользуются ими. Так что ищите кольт или дэвис тридцать восьмого калибра. Или смит-вессон.

– Неужели нельзя узнать поточнее?

– Как я уже вам сказал, это пули с полой оконечностью в латунной оболочке. Возможно, они выпущены фирмой «Ремингтон», но голову на отсечение я вам за это не дам.

– А еще?

– Больше ничего. Впрочем, есть еще одна догадка, но не знаю, следует ли вам о ней говорить.

– Ну говорите же!

– Хорошо, но имейте в виду, что это мои личные соображения. Видите ли, ширина перемычки между канавками колеблется в пределах от 0,0254 до 0,054 дюйма. А ширина канавок – от 0,124 до 0,128 дюйма. Как видите, диапазон колебаний очень мал. Выходит, речь идет о приличном оружии, а не о дешевом пугаче. Поэтому, возможно, это смит-вессон, потому что эта фирма изготавливает оружие очень высокого качества.

– И сколько же у фирмы «Смит энд Вессон» таких моделей?

– Они не выпускают больше оружие тридцать восьмого калибра. А раньше такой калибр был только у их пистолета «Бэби-Сигма».

– «Бэби-Сигма»? Он так и называется?

– Нет. Раньше, в конце девяностых годов, «Смит энд Вессон» выпускали целый модельный ряд пистолетов под названием «Сигма». Самым маленьким из них был карманный пистолет тридцать восьмого калибра, который покупатели прозвали за малый размер «бэби».

Одри записала на листочке бумаги: «Смит-вессон, „Бэби-Сигма“ 38-го калибра».

– Спасибо большое, – сказала она лаборанту. – Значит, мы будем искать «Сигму» тридцать восьмого калибра производства фирмы «Смит энд Вессон».

– Я не утверждаю, что речь идет именно об этом оружии, и вам не следует пренебрегать всеми остальными возможностями.

– Разумеется. Я прекрасно это понимаю.

Сотрудники криминалистических лабораторий всегда относились с огромной осторожностью к собственным высказываниям, понимая, что любое их утверждение должно быть доказуемым и пройти проверку в суде.

– Как вы думаете, когда можно рассчитывать на новые данные по этим пулям? – добавила Одри.

– Когда поступит ответ из базы данных интегрированной системы баллистической идентификации.

Одри решила не спрашивать, когда ей ждать этого ответа, и распрощалась:

– Огромное вам спасибо. Если вам придут в голову еще какие-нибудь соображения, сразу же мне звоните!

19

Новехонький актовый зал Фенвикской начальной школы ничем не уступал лучшим театрам в крупных колледжах: бархатные кресла, прекрасная акустика, профессиональные светильники и динамики. Официально актовый зал назывался «Театр имени Мильтона Девриса». Оплатившая его отделку и оборудование Дороти Стрэттон Деврис пожелала, чтобы он был назван в честь ее покойного мужа.

Когда Ник ходил в эту школу, в ней вообще не было актового зала. Все собрания проводились в спортивном зале, где школьники сидели на длинных деревянных скамьях. Теперь же казалось, что четвероклассники ставят свой спектакль, как минимум, на Бродвее.

Осмотревшись по сторонам, Ник обрадовался своему решению прийти. Пришли родители и даже бабушки и дедушки всех остальных детей. Пришли даже такие родители, как отец Эмили Ренфро, пластический хирург, вообще не показывавшийся в школе. Мать Эмили, Жаклин Ренфро, была активисткой родительского комитета, но ее муж был слишком занят пластическими операциями и любовными играми со своими медсестрами. У некоторых родителей были маленькие цифровые видеокамеры, на которые они явно собирались записать спектакль, чтобы потом навсегда забыть об этой записи.

Ник, как всегда, опоздал. В последнее время он вообще всегда и всюду опаздывал. Марта привезла Джулию в школу час назад: четвероклассники должны были успеть переодеться в костюмы, которые несколько месяцев делали своими руками на уроках труда и рукоделия. Джулия пребывала в радостном возбуждении. Она играла Ведьму с Запада. Джулии ужасно хотелось играть ведьму, и, к ее неописуемому восторгу, эту роль дали именно ей. Все остальные девочки хотели играть только главную положительную героиню Дороти. Джулия понимала, что любая ведьма даст сто очков вперед даже самой знаменитой послушной девочке в мире, и Ник обожал за это свою маленькую дочь.

Джулия думала, что ее папа не придет на спектакль. Ник уже несколько раз говорил ей, что именно в этот вечер у него важный деловой ужин. Узнав об этом, Джулия очень расстроилась. Теперь она воспрянет духом, увидев его в зале. По правде говоря, Ник считал посещение школьных спектаклей такой же скучной родительской обязанностью, как стирка описанных пеленок, походы с детьми в цирк на льду или просмотры с ними отвратительно пошлых диснеевских мультиков, от которых дети, разумеется, приходили в восторг.

Задняя часть зрительного зала была отгорожена, а в первых рядах не было свободных мест. Оглядевшись по сторонам, Ник нашел-таки несколько свободных кресел среди враждебно косившихся на него или просто отворачивавшихся при виде его родителей. А может, это ему только кажется? Неужели у него на лбу крупными буквами написано, что он убийца? Конечно же нет! Если кто-то здесь и ненавидел Ника, так только за то, что он увольнял их родных, близких и друзей. Остальные его грехи пока не могли быть известны этим людям.

Ник заметил, что родители Эмили Ренфро смерили его ледяным взглядом и тут же отвернулись. Наконец он узрел хоть одно дружелюбное лицо. С этим человеком он ходил вместе в школу, а теперь Джулия училась в одном классе с его сыном.

– Привет, Бобби! – сказал Ник и сел в кресло, с которого Боб Кейси убрал свою куртку. Боб уже полностью облысел. У него было налитое кровью лицо, а огромное пузо едва не хлопало ему по коленям. Он был биржевым маклером и пару раз пытался подбить Ника принять участие в играх с ценными бумагами. В общем, Боб был неглупым малым, но основным его талантом была хорошая память, которую он, однако, использовал в основном для того, чтобы учить наизусть длинные диалоги из юмористических телепередач.

– Привет! – улыбнулся Боб. – Сегодня важная премьера!

– Это точно. Как жена?

– Нормально…

Последовало продолжительное томительное молчание. Потом Боб Кейси откашлялся:

– Ничего себе театрик забомбили! У нас такого не было.

– Зато у нас был спортзал.

– Все это баловство! – подмигнув Нику, заявил Боб и процитировал какого-то комика: – В наше время до школы было тридцать миль, и мы ходили туда пешком. Каждое утро. Мы ходили туда и в снег, и в град, и в дождь. В школу дорога вела в горку! Из школы – тоже. Так прошло наше счастливое детство.

Ник улыбнулся.

Боб Кейси повнимательней присмотрелся к Нику и спросил:

– У тебя был тяжелый год?

– У многих этот год был тяжелее…

– Да брось ты. Ты же потерял Лауру!

– Ну да…

– А как дом?

– Почти готов.

– Вот уже год, как он почти готов, – усмехнулся Боб. – А дети как? У Джулии-то, кажется, все в порядке?

– Да, у нее все хорошо.

– А Люк? Ему наверняка очень трудно?

Ник подумал, что Бобу Кейси, возможно, известно о проблемах Люка даже больше, чем ему самому.

– Чего ты хочешь от шестнадцатилетнего парня… – пробормотал Ник.

– Это очень трудный возраст. Да еще без матери…

Спектакль ничем не отличался от других спектаклей, поставленных силами четвероклассников, которые сами нарисовали декорации с Изумрудным городом и вырезали из раскрашенного картона Говорящую яблоню. Учитель пения кое-как играл на электрической органоле. Ведьма Джулия время от времени замирала как вкопанная, забыв слова, и зрительный зал начинал громким шепотом ей подсказывать.

Когда спектакль закончился, Жаклин Ренфро сделала над собой видимое усилие и подошла к Нику.

– Бедная Джулия, – сказала она. – Как ей сейчас трудно!

Ник нахмурился.

– Я хочу сказать, у нее теперь нет мамы, а вас никогда не бывает дома.

– К вашему сведению я провожу дома все свое свободное время, – сказал Ник.

Жаклин Ренфро пожала плечами и с довольным видом двинулась дальше, но ее муж Джим задержался. На нем был коричневый твидовый пиджак и голубая рубашка, словно он все еще учился в Принстонском университете.[32]

– Не знаю, что бы я без нее делал, – подмигнул он Нику, показав пальцем на удалявшуюся супругу. – И как это вы справляетесь один?.. Но Джулия у вас отличный ребенок. Вам с ней повезло.

– Я тоже так думаю.

– Семья – это здорово! – улыбнулся во весь рот Джим Ренфро. – Правда, иногда надоедает. Прямо не знаешь, что с ними делать, убивать, что ли?

Джим Ренфро еще раз с самодовольным видом подмигнул Нику.

У Ника зашумело в ушах, глаза застлала красная пелена, и он почувствовал, что сейчас не выдержит и ударит стоявшего перед ним тупицу.

К счастью, именно в этот момент к нему подбежала Джулия. На ней все еще были остроконечная ведьмина шляпа и страшный зеленый грим на лице.

– Папа! Ты пришел! – закричала она.

– А как же! – сказал Ник, обняв дочь.

– Ну как я играла? – с совершенно счастливым видом спросила Джулия, явно позабывшая о своих мучениях на сцене. Теперь ее распирала гордость.

– Прекрасно! – не моргнув глазом, соврал Ник, млея от любви к своей маленькой ведьмочке.

20

По пути домой в машине у Ника зазвонил мобильный телефон. Раздался душераздирающий синтетический рев фанфар, который Ник так и не нашел времени перепрограммировать.

На дисплее появился номер Эдди Ринальди. Ник вытащил телефон из держателя, не желая, чтобы голос Ринальди раздавался на всю машину. Джулия сидела на заднем сиденье и сосредоточенно изучала программку прошедшего спектакля. Лицо у нее все еще было в зеленом гриме, и Ник предвидел, как трудно будет убедить ее умыться перед сном.

– Слушаю тебя, Эдди.

– Наконец-то! Ты что, выключал телефон?

– Я был на школьном спектакле у Джулии.

– А… – протянул Эдди, не имеющий детей, не намеревающийся их заводить и проявляющий минимум интереса к чужим детям. – Мне надо к тебе заехать.

– Именно сегодня?

– Именно сегодня, – немного подумав, ответил Эдди. – Нам надо поговорить. Я приеду ненадолго.

– Что-то случилось? – заволновался Ник.

– Нет. Ничего. Но нам все равно надо поговорить.


Усевшись в кресло у Ника в кабинете, Эдди Ринальди с хозяйским видом закинул ногу на ногу.

– Ко мне приходил детектив из отдела по расследованию особо опасных преступлений, – спокойно проговорил он.

У Ника все похолодело внутри. Он подался вперед в кресле, стоящем рядом со стеклянной дверью, за которой совсем недавно лежал труп Эндрю Стадлера.

– Что ему было нужно?

– Да ничего особенного, – небрежно пожал плечами Эдди. – Обычная проверка.

– Обычная проверка?

– Она совершала опрос по месту последней работы убитого. Так всегда делают.

– Она? – спросил Ник, невольно избегая вертевшегося у него на языке страшного вопроса: «Они уже ищут убийцу? И пришли прямо на „Стрэттон“?»

– Да, она. Этакая чернокожая леди! – Эдди выразился на удивление изящно. Его расизм не был ни для кого секретом, но, возможно, он наконец понял, что его взгляды могут быть неприятны даже его старым приятелям. Или же он просто не хотел дразнить Ника.

– Я не знал, что в полиции Фенвика работает негритянка.

– Я тоже.

Воцарилось продолжительное молчание, нарушающееся лишь тиканьем настенных часов. Эти серебряные часы с гравировкой: «От благодарных сограждан!» были преподнесены Нику три года назад, когда его все любили.

– Что ей было нужно?

– Она расспрашивала меня о Стадлере.

– Что именно она хотела знать?

– Что именно? Ну, угрожал ли он и все такое.

Эдди явно уходил от прямых ответов. Ник насторожился.

– А почему она разговаривала именно с тобой?

– Я же начальник службы безопасности!

– Нет. Она пошла прямо к тебе по какой-то другой причине. Ты что-то недоговариваешь.

– Недоговариваю? Я все договариваю. Она просто узнала о том, что я наводил в полиции справки о Стадлере.

Вот оно! Эдди сам выдал себя, обратившись в полицию по поводу Стадлера!

– Черт возьми!

– Чего ты волнуешься? Ничего страшного не произошло.

– Ты так считаешь?! – Ник схватился руками за виски. – Сначала ты объясняешь в полиции, что один сумасшедший, уволенный со «Стрэттона», вспорол брюхо собаке директора, а через пару дней находят труп этого сумасшедшего. Думаешь, в полиции не в состоянии сложить два и два?

Эдди покачал головой и закатил глаза:

– Ты рассуждаешь, как мафиози с Сицилии. У нас в Фенвике никому и в голову не придет, что директор «Стрэттона» может лично расправиться с не понравившимся ему подчиненным. Теперь у нас в полиции знают только то, что Стадлер был сумасшедшим. А сумасшедшему легко напороться на пулю.

– Да?

– В Гастингсе! В Гастингсе вообще легко напороться на пулю. И не только сумасшедшему… А у полиции нет никаких оснований связывать гибель Стадлера со мной или с тобой.

– О чем же тогда она спрашивала?

– Она спрашивала, разговаривал ли ты когда-нибудь со Стадлером, был ли с ним знаком. Я сказал, что ты, наверное, вообще не подозревал о его существовании. И мне даже не пришлось для этого врать.

Стараясь успокоиться, Ник перевел дыхание.

– А если бы я знал Стадлера, что тогда? Мне что, достаточно было его знать, чтобы меня обвинили в его убийстве?! – воскликнул Ник с таким возмущением в голосе, словно уже сумел убедить себя в собственной невиновности.

– Да нет же! Она это спрашивала просто так. На всякий случай. И вообще, я убедил ее в том, что ты тут ни при чем.

– Откуда ты знаешь?

– Уж я-то знаю… Да ты сам подумай! Неужели директор «Стрэттона» будет убивать своих служащих! Курам на смех! Кто ж в это поверит?

– Ну, допустим, – после продолжительной паузы проговорил Ник.

– Я просто хотел сообщить тебе о том, что ей сказал, на тот случай, если она явится с вопросами к тебе.

– Она что, собиралась? – У Ника часто забилось сердце.

– Она мне ничего не говорила, но, по-моему, вполне может к тебе прийти.

– Ну хорошо. Я скажу ей, что раньше вообще ничего не слышал о Стадлере. Ты ведь так ей и сказал?

– Именно так. Скажи ей, что ты очень занятой человек.

– Хорошо.

– Скажи ей, что кто-то, скорее всего, взбесившийся от злости уволенный работник «Стрэттона», выпотрошил твою собаку, и ты обратился в полицию. Но кто именно этот маньяк, ты не знаешь.

– Хорошо.

– Скажи, что ты не знаешь, был этим маньяком Стадлер или это кто-то другой, и о мотивах убийства Стадлера тебе ничего не известно.

Ник кивнул, репетируя про себя ответы на все возможные вопросы и прикидывая, на чем его можно поймать.

– Значит, никаких улик против меня нет? – наконец пробормотал он.

– Неужели ты не помнишь, что я об этом позаботился?! – возмущенным тоном воскликнул Эдди.

– Помню. Но подумай об этом еще раз. Ты же был полицейским. Подумай как следует!

– Да, я был полицейским и уже подумал как следует.

– Никаких отпечатков пальцев? Ничего такого на трупе?.. Может, какие-нибудь волокна, ДНК, что-нибудь в этом роде?

– Мы уже сто раз об этом говорили!

– Давай поговорим еще раз.

– На теле ничего не было, – заявил Эдди. – Я проделал все, что должен был и мог сделать за то время, что у меня было.

– А пистолет?

– Что – пистолет?

– Что ты с ним сделал? Он все еще у тебя?

– Считаешь меня ненормальным?

– Ну и где он?

– На дне реки!

Как и большинство городов штата, Фенвик возник на берегу одной из множества рек, впадающих в озеро Мичиган.

– А гильзы?

– Тоже.

– А если пистолет найдут?

– Каким образом?

– Ну все-таки?

– Даже если его найдут, ко мне с ним не придут.

– Почему? Разве это не твой пистолет?

– Нет. Я его нашел.

– Нашел?!

– Кто-то его выбросил, а я подобрал. Это было еще в Гранд-Рапидсе. На месте одной перестрелки. Его выбросил какой-то бандит. Кто его знает, что это за пистолет! Главное, что о его существовании никто не знает. Я его не покупал. На него нет никаких бумаг.

Ник знал, что полицейские иногда тайком забирают себе оружие, найденное ими на месте преступления. Делая это, они сами становились преступниками, и Ник не очень обрадовался, услышав такое признание от Эдди. Если Ринальди незаконно хранит оружие, на что он еще способен пойти?..

– Ты в этом уверен? – спросил Ник.

– Абсолютно.

– А как же камеры слежения?

– Не забывай, с кем имеешь дело. Я же профессионал в своей области. Камеры в порядке.

– Что ты с ними сделал?

– А какая тебе разница?

– Не забывай о том, что мои собственные камеры, у меня дома, записали, как я убил человека!

Эдди прикрыл глаза и раздраженно отмахнулся:

– Я отформатировал жесткий диск, на который велась запись. Никаких записей с той ночи не сохранилось. Считай, что твои камеры заработали только на следующий день. Их ведь поставили только накануне, и в ту ночь их еще просто не ввели в эксплуатацию.

– Это правдоподобно?

– Совершенно правдоподобно. И вообще, ничего не бойся. Когда к тебе явится негритянка, будь с ней любезен, отвечай на все ее вопросы, расскажи ей все, что знаешь, а точнее ничего, потому что тебе ничего не известно, – усмехнулся Эдди.

– Мне известно о ее разговоре с тобой?

– Не знаю, – пожал плечами Эдди. – Все равно. Скажем, не известно. Я тебе об этом не говорил, потому что ты тут совсем ни при чем. Идет?

– Идет.

– Ну хорошо. Ни о чем не волнуйся и ложись спать, – сказал Эдди, поднимаясь на ноги. – Выглядишь ты неважно.

– Ладно… – Ник тоже встал, чтобы проводить Эдди до двери, но тут ему в голову пришла еще одна вещь. – Слушай, той ночью ты сказал мне, что это твой пистолет и улика против тебя и поэтому мне нельзя обращаться в полицию!

– Ну и что? – с каменным лицом спросил Эдди.

– А теперь оказывается, что этот пистолет не имеет к тебе никакого отношения! Я что-то не понимаю…

Некоторое время Эдди молчал, а потом пробормотал:

– Осторожность никогда не вредит. Запомни это! Никогда!

Выйдя вслед за Эдди из кабинета, Ник услышал чьи-то шаги и заметил промелькнувшую на вершине лестницы ногу в кроссовке. Лукас! Он что, только что вернулся домой? Или подслушивал у двери кабинета? Вряд ли! В первую очередь потому, что его абсолютно не интересует собственный отец… И все же…

И все же Ник не мог побороть вновь охватившего его чувства тревоги.

21

На следующее утро Ник ехал на работу в отвратительном настроении. Узнав о том, что на «Стрэттоне» теперь шныряет полиция, он долго не мог уснуть. Он допоздна ворочался в своей огромной постели, вставал, снова ложился…

Перед глазами Ника, как в калейдоскопе, мелькали события той страшной ночи: оскал Стадлера, выстрелы, труп на траве, физиономия Эдди Ринальди, завернутый в мешок мертвец на плече.

Ник больше не принимал снотворного, потому что у него кончились таблетки, а новых он не покупал, чтобы они не свели его в могилу. Ник старался не думать о событиях той страшной ночи. Для этого ему пришлось думать о работе. А думая о работе, он не мог не думать об утреннем заседании совета директоров. Он всегда волновался перед этими заседаниями, а сегодня он волновался больше обычного, живо представляя себе, сколько помоев будет вылито ему на голову.

На одном из светофоров он остановился рядом со сверкающим новехоньким серебристым «мерседесом». Разглядывая красивую машину, Ник заметил, что за рулем сидит Кен Коулман, начальник его отдела продаж. Ник опустил стекло в правой дверце и несколько раз посигналил, чтобы привлечь к себе внимание Коулмана. Наконец грузный лысоватый Коулман услышал сигналы Ника и с сияющим лицом опустил свое стекло.

– Здравствуйте, Ник! Какой на вас сегодня шикарный костюм!

– Совет директоров… А у вас новая машина?

– Только второй день на ней езжу! – осклабился Коулман. – Нравится?

– Такая стоит тысяч сто?

– Больше! – Коулман оживленно закивал головой, как заводной болванчик. – Она полностью упакована. Трехрежимный климат-контроль и рулевое колесо с подогревом!

Ловкие коммерческие директора на «Стрэттоне» зарабатывали побольше Ника, но он не завидовал их работе, способной превратить даже самого замечательного человека в беспринципного лицемера.

Загорелся зеленый свет, но Ник не тронулся с места.

– Вы ее купили или арендовали? – спросил он у Коулмана.

– Арендовал. Я всегда арендую машины.

– Ну и хорошо. Вам будет проще вернуть ее туда, откуда вы ее взяли.

Коулман замер с ошеломленным выражением на лице. Кто-то сзади начал сигналить, но Ник и бровью не повел.

– Мы уволили уже пять тысяч человек, – проговорил он. – Половину прежнего штата корпорации. Мы сделали это для того, чтобы спасти «Стрэттон» от банкротства, но при этом оставили без работы половину города, и я не допущу, чтобы мои подчиненные из состава руководства корпорации разъезжали по этому городу на автомобилях стоимостью в сто тысяч долларов. Ясно?

У Коулмана отвисла нижняя челюсть.

– Вы сегодня же сдадите эту машину и возьмете себе что-нибудь попроще, – продолжал Ник. – Если я еще раз увижу вас за рулем этого «мерседеса», вам не поздоровится.

С этими словами Ник Коновер нажал на газ и рванулся вперед.


Пять членов совета директоров корпорации «Стрэттон» и их гости собрались в холле перед залом для заседаний. Им подали кофе, сваренный в лучшем кафе Фенвика, потому что в прошлый раз Тодд Мьюлдар прошелся по поводу кофе из стрэттоновского кафетерия, с ухмылкой сравнив его с ароматизированными помоями. Ник не сомневался в том, что Мьюлдар просто решил в очередной раз продемонстрировать свое превосходство перед провинциалами, но промолчал и велел в следующий раз подать другой кофе, а также холодную французскую минеральную воду, дыню, клубнику, малину и самые дорогие пирожные из лучшей кондитерской.

Когда Ник вошел в холл, Тодд Мьюлдар в очередном дорогом костюме как раз говорил Скотту Макнелли, Дэвису Айлерсу из «Фэрфилд партнерс» и еще какому-то незнакомому человеку о том, что наилучшее впечатление Фенвик производит в зеркале заднего вида стремительно удаляющегося от него автомобиля. Айлерс и незнакомый мужчина расхохотались, а Макнелли вовремя заметил Ника и только хихикнул.

Дэвис Айлерс был еще одним из инвесторов фирмы «Фэрфилд партнерс», имеющих обширный опыт практической работы. Как и Мьюлдар с Макнелли, он когда-то работал на «Маккинзи», но в студенческие годы он играл в футбол не за Йельский университет, а за Дартмутский.[33] Впоследствии он управлял рядом крупных компаний в качестве их временного генерального директора.

Повернувшись ко входу, Тодд Мьюлдар увидел Ника и приветствовал его высоко воздетой рукой с чашечкой кофе.

– Здравствуйте, Ник! На удивление хороший у вас сегодня кофе!.. Жаль, что вы не ужинали с нами вчера вечером, но я понимаю ваши отцовские чувства, – добавил Мьюлдар и подмигнул Нику.

Ник пожал руку Мьюлдару, затем Макнелли, затем Айлерсу.

– Извините, вчера никак не мог прийти, – пробормотал он. – Моя дочь участвовала в школьном спектакле, и я…

– Вы правильно сделали, что поставили нас вчера вечером на свое место, – медленно проговорил Мьюлдар. – Директора директорами, а семья – прежде всего.

Нику очень хотелось плеснуть Мьюлдару в лицо горячим кофе, но он лишь взглянул ему в ярко-синие глаза и улыбнулся.

– Ник, разрешите представить вам нового члена нашего совета директоров Дэна Файнголда!

Файнголд оказался высоким мужчиной атлетического сложения с привлекательным лицом и копной начавших седеть каштановых волос. У него был вид типичного спортсмена из очередного престижного университета.

«Похоже, в „Фэрфилд партнерс“ других просто не берут», – подумал Ник.

Файнголд сжал руку так, что у Ника захрустели суставы.

– Неужели вы тоже играли в футбол за команду Йельского университета? – вежливым тоном осведомился Ник и подумал: «Новый член совета директоров „Стрэттона“? А меня кто-нибудь поставил в известность о его кандидатуре?»

– Дэн играл в бейсбол! – заявил Мьюлдар, ухватив за плечи Ника и Файнголда с таким видом, словно хочет столкнуть их лбами. – Он был легендарный подающий!

– Никакой не легендарный, – усмехнулся Файнголд.

– Легендарный, легендарный! – повторил Мьюлдар и взглянул на Ника. – Дэн двадцать лет занимался оснащением офисов всем необходимым. Помните компанию «Офис-Сорс»? Так вот Дэн ее практически создал. А когда Осгуд купил его компанию, он пригласил Дэна работать к себе.

– Ну и как вам Бостон? – спросил Ник у Дэна Файнголда. Он не знал, о чем еще говорить, потому что по-настоящему хотел бы спросить: «Зачем вы здесь? Кто пригласил вас в состав совета директоров и что здесь, собственно, происходит?»

Конечно, «Фэрфилд партнерс» имели право вводить в состав совета директоров «Стрэттона» своих представителей, но об этом было принято предупреждать заранее. Никто еще не являлся на совет директоров вот так – ни с того ни с сего. Возможно, это было сделано специально для того, чтобы поставить Ника на место…

– В Бостоне мне очень нравится. Этот город – самое подходящее место для такого гурмана, как я. Там множество замечательных ресторанов.

– Дэн совладелец потрясающей пивоварни на севере штата Нью-Йорк! – заявил Мьюлдар. – Они варят отличное бельгийское пиво. Лучше, чем в самой Бельгии! Правда, Дэн?

– Пожалуй, да!

– Добро пожаловать в наш совет директоров, – сказал Ник. – Ваши познания в производстве бельгийского пива нам несомненно пригодятся.

Ник где-то уже слышал о бельгийском пиве из штата Нью-Йорк, но никак не мог вспомнить, где именно…

По пути в зал для заседаний Мьюлдар взял Ника за локоть, отвел в сторону и негромко проговорил:

– Очень жаль, что с «Атлас-Маккензи» у вас ничего не вышло.

– Что?

– Скотт Макнелли все рассказал мне вчера вечером.

– О чем вы?

Мьюлдар с любопытством смерил Ника взглядом:

– О контракте, который вы хотели подписать.

– Что?!

Что он несет? Контракт с «Атлас-Маккензи» практически подписан! Как это – «ничего не вышло»?

– Не волнуйтесь, сегодня мы не будем это обсуждать, – прошептал Мьюлдар и позвал громким голосом: – Миссис Деврис!

Подойдя широкими шагами к только что появившейся Дороти Деврис, Тодд Мьюлдар схватил ее изящную руку своими здоровенными лапами и стал ждать, когда она подставит ему щеку для поцелуя.

На Дороти был бордовый брючный костюм с белой выпушкой по обшлагам. Ее седые волосы напоминали огромное белое облако с легким оттенком синевы, гармонирующим с ее серо-голубыми глазами. «Фэрфилд партнерс» оставили Дороти небольшую часть акций «Стрэттона» и место в совете директоров. Это было ее условие, и Уиллард Осгуд на него без колебания согласился. Оставив за основателями фирмы один из ее руководящих постов, Осгуд демонстрировал всему миру, что уважает традиции. Разумеется, Дороти ничего не решала. Ее роль в совете директоров была чисто декоративной. «Фэрфилд партнерс» владели девяноста процентами акций «Стрэттона», имели большинство в совете директоров и всем управляли. Дороти была достаточно умна, чтобы это понимать, но кроме этого, понимала, что все еще пользуется кое-каким личным авторитетом, по крайней мере, за пределами совета директоров.

Ее отец Гарольд Стрэттон работал подмастерьем у жестянщика, потом – верхолазом, потом – машинистом на железной дороге. Затем он работал механиком на заводе компании «Стилкейс» в Гранд-Рапидсе и только потом смог открыть собственное дело на деньги своего богатого тестя. Главным изобретением Стрэттона было использование роликоподшипников для облегчения перемещения выдвижных ящиков в картотечных шкафах. Его единственный сын умер ребенком, и у него осталась только Дороти, но женщины в те времена не управляли компаниями, поэтому дело перешло к ее мужу Мильтону Деврису. В последнее время Дороти Деврис жила в своем огромном мрачном особняке на Мичиган-авеню и пользовалась таким непререкаемым авторитетом во всех общественных делах Фенвика, как это может быть только в маленьких городках. Она входила в состав всех общественных комитетов Фенвика и председательствовала в большинстве из них. Хотя она и симпатизировала Нику, сделав его директором некогда принадлежавшей ей фирмы, она все равно относилась к нему снисходительно, как к выходцу из низких социальных слоев. Еще бы! Ведь отец Ника работал в цеху у нее на заводе! При этом она забывала о том, что и ее отец начинал подмастерьем у жестянщика.

Еще не оправившись от слов Мьюлдара, Ник подошел к Скотту Макнелли, уже занявшему свое привычное место за овальным столом из красного дерева.

– Так что там насчет «Атлас-Маккензи»? – прошипел Ник, стиснув пальцами плечо Макнелли.

Скотт Макнелли чуть не вывернул шею, чтобы взглянуть в глаза Нику.

– Мне позвонили на мобильник вчера вечером за ужином. А рядом со мной как раз сидел Тодд Мьюлдар… – Макнелли запнулся и замолчал, но Ник не отпускал его плечо. – «Атлас-Маккензи» собирается подписать контракт со «Стилкейсом». Точнее с тем предприятием, которое «Стилкейс» создал вместе с «Гейлом и Уэнтвортом»…

– И они сообщили это в первую очередь тебе?

– Во время переговоров Хардвик записал мой номер, и, наверное, он просто первым попался ему на глаза!

– В следующий раз о таких важных вещах докладывай в первую очередь мне! Ясно?

– Ясно, – пробормотал покрасневший Макнелли. – Просто Мьюлдар сидел рядом, и, сам понимаешь…

– Мы еще вернемся к этому разговору, – прошипел Ник и так сжал Скотту Макнелли плечо, что тот скривился от боли.

Под аккомпанемент скрипучего смеха Дороти Деврис, которую Мьюлдар знакомил с Дэном Файнголдом, Ник Коновер занял свое место во главе стола.

Зал для заседаний совета директоров корпорации «Стрэттон» был обставлен строже, чем любое другое помещение административного здания. В центре зала стоял огромный стол из красного дерева. Он мог принять пятнадцать человек, хотя с момента продажи «Стрэттона» «Фэрфилд партнерс» состав его совета директоров и отдаленно не приближался к такому числу человек. У каждого рабочего места, оснащенного плоским компьютерным монитором, способным подниматься и опускаться в результате нажатия всего одной кнопки, стояло роскошное черное кожаное кресло «Стрэттон-Симбиоз». В общем и целом таким залом для заседаний могла бы гордиться любая из крупнейших компаний в мире.

Откашлявшись, Ник осмотрелся по сторонам и сразу понял, что не находится в кругу друзей.

– Давайте сначала заслушаем финансовый отчет, – проговорил он.

22

Нику показалось, что Скотт Макнелли излагает свои неутешительные итоги почти дерзко, с мрачной решимостью и вызывающим видом человека, отдающего свое неизлечимо больное тело на растерзание стервятникам.

Конечно, без выступления Макнелли можно было и обойтись. Всем членам совета директоров предварительно разослали его отчет, но заседание совета директоров было почти ритуальным действом, в результате которого составлялся итоговый протокол. Кроме того, члены совета директоров не были обязаны знакомиться с предварительно разосланными им материалами.

Тем не менее Ник не сомневался в том, что Тодд Мьюлдар тут же схватил прибывший к нему в Бостон финансовый отчет со «Стрэттона» и впился в него так, словно это была, по меньшей мере, спортивная газета. Наверняка Мьюлдар даже не дождался, когда отчет ему распечатают, и прочитал присланные ему Скоттом Макнелли файлы прямо на экране компьютера.

Ник не сомневался в этом потому, что все вопросы Мьюлдара казались подготовленными заранее. Более того, они больше походили не на вопросы, а на выпады.

– Я не верю своим ушам! – заявил Тодд Мьюлдар, обращаясь ко всем собравшимся: Дороти, Дэвису Айлерсу, Дэну Файнголду и двум лицам, приглашенным на первую часть заседания – Скотту Макнелли и юристу «Стрэттона» Стефании Ольстром. Стефания, маленькая, серьезная на вид женщина с преждевременно поседевшими волосами и никогда не улыбающимся ртом, похожим на куриную гузку, вела протокол заседания. Глядя на Стефанию, казалось, что жизнь высосала из нее все соки и поглотила все ее эмоции, кроме раздраженного беспокойства.

– Это просто какая-то катастрофа! – продолжал Мьюлдар.

– Не спорю, итоги кажутся неутешительными, – попытался вставить Ник.

– Кажутся – это мягко сказано! Мне просто рыдать хочется! – взревел Мьюлдар.

– Дело в том, что позади тяжелый квартал года! Да что там квартал! Весь этот год был очень тяжелым для нашей отрасли промышленности, – сказал Ник. – Всем известно, как отражается на продажах офисного оснащения экономический спад. При первых же его признаках никому больше и в голову не приходит тратить деньги на новую офисную мебель.

Ника очень раздражало то, с каким видом на него смотрит Тодд Мьюлдар, но он продолжал:

– Обратите внимание на то, как мало за последний год возникло новых предприятий, как мало построили коммерческих площадей, как мало существующих предприятий расширяется. В последние два года нашей отрасли и так грозило перепроизводство, а при нынешнем падении спроса не приходится и говорить о том, чтобы повышать цены или надеяться на крупные прибыли в нашей отрасли.

– От слова «отрасль» меня просто воротит, – заявил Мьюлдар.

– От этого положение в отрасли не улучшится, – улыбнулся Ник и сложил руки на груди. При этом в нагрудном кармане у него что-то зашуршало.

– Как говорит Уиллард Осгуд, – сказал Мьюлдар, – объяснения это не оправдания. Объяснить можно все что угодно.

– Вы должны извинить мистера Коновера, – вставил Скотт Макнелли. – Дело в том, что он слышит эти цифры впервые.

– Как?! – воскликнул Мьюлдар. – Я ознакомился с финансовым отчетом компании раньше ее директора? Вас это, видно, совсем не интересует, – заявил он, повернувшись к Нику. – У вас есть дела поважнее, типа детсадовских представлений!

Ник пригвоздил Скотта Макнелли взглядом к стулу. Естественно, он впервые слышал эти цифры. Ведь финансовый директор успел показать ему только липовый отчет, которым хотел втереть очки совету директоров! Нику очень хотелось наорать на Макнелли и раскрыть перед всеми его махинации, но он не стал этого делать, не зная, к чему могут привести такие разоблачения.

Дрожащими пальцами Ник выудил из нагрудного кармана плотную желтую бумажку, на которой рукой Лауры было написано: «Я тебя люблю. Ты мой герой». У Ника на глаза навернулись слезы. Он так редко надевал этот костюм, что бумажка пролежала в кармане бог знает сколько времени. Аккуратно сложив бумажку вдвое, Ник опустил ее обратно в карман.

– Не надо так, Тодд, – сказал Дэвис Айлерс. – У нас у всех есть дети.

При этих словах незамужняя и никогда не имевшая детей Стефания Ольстром еще ниже наклонилась над ноутбуком и еще быстрее застучала по его клавишам.

«Спокойно! – уговаривал себя Ник, пока у него на ресницах сохли слезы. – Спокойно!» Зал для заседаний плыл у него перед глазами.

– Мистер Макнелли имеет в виду окончательные цифры. Естественно, я прекрасно знаком с общим положением вещей и меня радует то, что мы по-прежнему получаем прибыль, – сказал Ник Тодду Мьюлдару.

– Вы знакомы! – воскликнул Мьюлдар. – Вы знакомы с общим положением вещей! Так вот, разрешите мне сказать вам, что нам наплевать на то, что происходит в «вашей отрасли» в целом. Мы купили «Стрэттон» не потому, что ваша корпорация – среднестатистическое предприятие в вашей отрасли. Мы купили вас потому, что вы были в ней лучшими. Как вы думаете, почему мы обставляем наши офисы у себя в Бостоне вашей мебелью? Может быть, потому, что нам больше не из чего выбирать? Отнюдь! Потому что вы были лучшими!

– Мы и сейчас лучшие! – сказал Ник. – Не забывайте о том, что – по вашему же настоянию – мы стали сокращать штат наших сотрудников раньше остальных предприятий нашей отрасли. В этом мы их здорово опередили.

– Замечательно. И где же запланированные доходы?

– Дело в том, – вставил Скотт Макнелли, – что план мистера Коновера не учитывал экономического спада.

– Скотт, – с мрачным видом проговорил Тодд Мьюлдар, – мистер Коновер генеральный директор корпорации «Стрэттон». В своих планах он должен учитывать все. И экономические спады тоже… Послушайте, – Мьюлдар повернулся к Нику, – мы всегда предоставляем директорам наших предприятий большую свободу действий…

С этими словами Мьюлдар уставился на Ника своими синими глазами так, словно не мог предсказать, до чего именно может довести директора корпорации «Стрэттон» такая свобода.

– Мы не хотим управлять вашим предприятием, – продолжал Мьюлдар. – Вы должны управлять им сами. Но управляя им, не забывайте о том, что работаете на нас, а наша задача – защищать собственные интересы и интересы прочих наших инвесторов.

– Самое лучшее, что вы можете сделать для себя и для прочих ваших инвесторов, – стараясь говорить вежливым тоном, сказал Ник, – это вложить их и ваши деньги в развитие нашего производства именно сейчас, в момент спада, чтобы у нас были готовые новые продукты к моменту экономического подъема.

– Ну да, – хмыкнул Мьюлдар, копаясь в лежащих перед ним бумагах. – Вы уже и так потратили за последние три года тридцать миллионов долларов на разработку новой модели табуретки! То есть, простите, стула…

– И это совсем не дорого, – парировал Ник. – На эти деньги мы спроектировали не только стул, но и все оборудование для его изготовления. Мы приобрели на них двадцать шесть патентов и оплатили труд двух независимых групп дизайнеров. Между прочим, «Стилкейс» потратил больше на разработку своего стула «Мелодия», который пользуется огромным спросом. «Герман Миллер» тоже потратил не меньше на свой стул «Ариэль». Не забывайте, пожалуйста, о том, что именно благодаря передовому дизайну нашей продукции мы всегда считались лидером отрасли!

Мьюлдар не нашелся что ответить.

«Один–один!» – подумал Ник.

Прежде чем Мьюлдар успел собраться с мыслями, Ник сказал:

– Предлагаю на этом завершить обсуждение финансового отчета и перейти ко второй части заседания совета директоров!

Никто не стал возражать. Обычно в этот момент Скотт Макнелли, не являющийся членом совета директоров, покидал его заседание. На этот же раз он даже не пошевелился, уставившись в стол с непроницаемым выражением лица.

– Мы бы хотели попросить мистера Макнелли остаться, – сказал Тодд Мьюлдар.

– Остаться? – Ник не знал, что и думать. – А как же установленный порядок?

– Мы решили, – внезапно заговорил почти не открывавший до того времени рта Дэвис Айлерс, – что пришло время официально ввести мистера Макнелли в состав совета директоров. Мистер Макнелли занял такое важное место в структуре управления корпорацией, что мы хотели бы видеть его среди нас.

Ошеломленный Ник поперхнулся, не зная, что сказать. Он вновь попробовал взглянуть в глаза Скотту Макнелли, но тот опустил голову. Ник и так уже был возмущен внезапным приглашением в состав совета директоров «Стрэттона» какого-то Дэна Файнголда. А тут еще это! Ника опять никто не предупредил. Никто даже для вида не спросил его мнения по поводу кандидатуры Скотта Макнелли. Нику очень хотелось спросить всех присутствующих, почему так произошло, вывести их на чистую воду, но он лишь пробормотал:

– Хотели бы видеть, пожалуйста…

– Благодарим за поддержку, – сказал Айлерс.

– У нас есть еще несколько предложений, направленных на дальнейшее улучшение руководства корпорацией «Стрэттон», – сказал Мьюлдар.

– Вот как? – проговорил Ник, готовясь к самому худшему.

– Отныне заседание совета директоров будет проводиться не ежеквартально, а ежемесячно.

– И вам не лень будет ездить каждый месяц в Фенвик? – пробормотал Ник.

– Мы будем приезжать к вам через раз, – пояснил Мьюлдар. – А через раз вы будете ездить к нам в Бостон. Кроме того, вы будете предоставлять нам финансовые отчеты не ежемесячно, а еженедельно.

– Не вижу проблем, – не торопясь проговорил Ник. – Если мистер Макнелли будет успевать их готовить.

С этими словами Ник опять посмотрел на Скотта Макнелли, но тот так и не поднял глаз.

– Кроме того, – сказал Дэвис Айлерс, – отныне директор корпорации «Стрэттон» может увольнять своих заместителей и других подчиненных непосредственно ему руководителей корпорации только с одобрения совета ее директоров.

– В моем контракте говорится иное, – сказал Ник, чувствуя, как кровь прилила ему к лицу.

– Мы проголосуем за внесение соответствующих поправок в ваш контракт. Мы должны быть уверены в том, что у нас взаимопонимание по кадровым вопросам.

– Насколько я понимаю, – сказал Ник, – вы ожидаете, чтобы я наилучшим образом справился со своими обязанностями. Вы сами утверждаете, что готовы предоставить мне широкую свободу действий. И вы говорили, что не хотите управлять «Стрэттоном» сами, а поручаете это мне.

– Совершенно верно, – сказал Айлерс.

– Как-то это не очень увязывается с тем, что вы только что…

– Мы просто не хотим неприятных сюрпризов, – перебил Ника Мьюлдар, говоривший теперь спокойным тоном человека, не сомневающегося в своей победе. – Вы должны работать по плану. Речь идет о больших деньгах. Очень больших. Одному вам трудно справиться с управлением такой крупной корпорацией. Это не под силу почти никому. Поэтому вы должны опираться на ваших верных помощников, ваших сотрудников. Вот хоть на вашего финансового директора. Он вас не подведет. Рассчитывайте и на нашу помощь. Если вы тут все игроки одной большой команды, рассматривайте нас как своих тренеров, что ли!

– Хорошо, – не теряя самообладания, проговорил Ник и усмехнулся. – Таких тренеров мне как раз и не хватало…


Когда через полтора часа заседание совета директоров закончилось, Ник первым покинул зал для заседаний. Он старался унести оттуда ноги, пока еще был в состоянии держать себя в руках. Ник боялся, что не выдержит, пошлет всех ко всем чертям и подаст в отставку.

«Нет, – думал он. – По своей воле я не уйду. Такого подарка им от меня не дождаться. Пусть они сами меня увольняют».

Согласно условиям контракта, подписанного при продаже «Стрэттона» «Фэрфилд партнерс», в случае немотивированного увольнения Ника эта последняя компания должна была выплатить ему компенсацию в размере пяти миллионов долларов. Впрочем, на момент подписания контракта все разговоры об увольнении Ника казались научной фантастикой. Тогда Ник был в центре всеобщих симпатий.

Выйдя из зала для заседаний, Ник сразу заметил двух человек, сидящих в холле: белобрысого громилу в дешевом костюме и хорошо одетую миловидную негритянку.

Ту же, что видел на похоронах Стадлера.

Полиция!

– Мистер Коновер, – обратилась к нему негритянка. – Нам надо с вами поговорить.

Часть III

Чувство вины

1

Ник провел обоих полицейских в другое помещение для совещаний. Звать их к себе в кабинку он не мог. Там их разговор могли услышать и Марджори Дейкстра, и вообще кто угодно. Решив взять инициативу в свои руки, Ник сел во главе стола и заговорил, как только полицейские уселись на стулья. Он говорил спокойно, веско, деловым тоном, но вежливо. Он объяснил полицейским, что они имеют дело с руководителем крупной корпорации, у которого множество дел, и выразил удивление тем, что они заранее не договорились о встрече с ним или хотя бы просто не предупредили звонком о своем появлении. Затем Ник сказал, что все-таки понимает, насколько важна их работа, поблагодарил их за то, что они взялись за расследование обстоятельств гибели одного из бывших сотрудников корпорации, и сказал, что с удовольствием уделит им сейчас столько времени, сколько ему позволит плотный рабочий график.

На самом деле, Ник был страшно напуган внезапным приходом полиции, явившейся без звонка, словно не желая спугнуть его предупреждением.

– Господа, – подытожил он, – могу уделить вам пять минут. Сегодня я очень занят.

– Спасибо за то, что согласились с нами поговорить, – сказала негритянка.

Белобрысый детина молча пожирал Ника глазами, время от времени часто моргая с видом варана, гипнотизирующего аппетитного суслика. Ник сразу понял, что белобрысый опасен. Негритянка была очень вежливой и рассыпалась в извинениях. Такую нетрудно обвести вокруг пальца. А этот Басби, или Багби, или как его там, видно, в своем деле дока!

– Если вы позвоните моему секретарю и договоритесь с ней о встрече со мной, в следующий раз я с удовольствием побеседую с вами подольше.

– У нас не очень много вопросов, – буркнул блондин.

– Прошу вас, задавайте.

– Как вам известно, на прошлой неделе был найден труп сотрудника корпорации «Стрэттон», – начала негритянка. Она была очень миловидна и отличалась приятными манерами.

– Да, – сказал Ник. – Это был Эндрю Стадлер. Какое несчастье!

– Вы знали Эндрю Стадлера? – продолжала негритянка.

– К сожалению, нет, – покачал головой Ник. – У нас сейчас пять тысяч сотрудников, а два года назад их у нас было десять тысяч, – увы, нам пришлось многих сократить. Мне очень жаль, но у меня нет физической возможности познакомиться с каждым из них лично.

– И все же вы пришли к нему на похороны, – заметила негритянка.

– Конечно. А что в этом такого?

– Вы всегда ходите на похороны своих сотрудников? – спросил блондин.

– Не всегда, но, по возможности, хожу. К сожалению, теперь не все из наших сотрудников рады меня видеть… И все же, я чувствую, что отдать последний долг уважения усопшему – это самое малое из того, что я могу для него сделать.

– Значит, вы не были знакомы с Эндрю Стадлером? – спросила Ника негритянка.

– Нет. Не был.

– Но вы были в курсе его проблем, правда?

– Каких именно?

– Личных проблем.

– Я слышал, что ему приходилось лежать в больнице, но что из этого? Очень многие люди страдают психическими расстройствами, но мало кто из них опасен для общества.

– А откуда вы знаете, что он лежал в больнице? – тут же спросила Ника негритянка. – Вы знакомились с его личным делом?

– Кажется, я читал об этом в газете.

– В газете об этом не писали, – сказал блондин.

– А по-моему, писали, – возразил Ник. – Там было что-то о его проблемах с психикой, да?

– Но о больнице там не писали, – не терпящим возражений тоном заявил блондин.

– Значит, мне кто-то рассказал об этом.

– Ваш директор службы безопасности Эдвард Ринальди?

– Возможно. Я точно не помню.

– Понятно, – пробормотала негритянка и стала что-то записывать к себе в блокнот.

– Мистер Коновер, а Эдвард Ринальди говорил вам, что считает Эндрю Стадлера человеком, зарезавшим вашу собаку? – спросил Ника белобрысый полицейский.

Ник зажмурился, пытаясь вспомнить, о чем договорился с Ринальди.

«– Я скажу ей, что раньше вообще ничего не слышал о Стадлере. Ты ведь так ей и сказал?

– Именно так. Скажи ей, что кто-то, наверное, взбесившийся от злости уволенный работник „Стрэттона“, выпотрошил твою собаку, и ты обратился в полицию. Но кто именно этот маньяк, ты не знаешь».

– Нет, Эдди не называл никого по фамилии, – сказал наконец Ник.

– Точно? – с удивленным видом спросила негритянка.

Ник кивнул.

– Сказать вам по правде, для меня это был очень тяжелый год. Я возглавляю компанию, уволившую половину своих сотрудников. Какое, вы думаете, ко мне теперь отношение?

– Вас в Фенвике не очень любят? – подсказала Нику негритянка.

– Мягко говоря… Каких только писем я не получаю от своих бывших сотрудников! На меня злятся, мне жалуются на жизнь так, что у меня разрывается сердце!

– Вам угрожают?

– Возможно.

– В каком смысле – возможно? – спросил мужчина-полицейский.

– Видите ли, здесь на фирме я не сам вскрываю свою почту. И письма с угрозами сразу направляются в службу безопасности. Я не хочу их читать.

– Вы не хотите их читать? – удивился блондин. – А я бы почитал.

– А зачем? Чем меньше знаешь, тем спокойней спишь.

– Вы так думаете? – опять удивился блондин.

– Конечно. Зачем шарахаться от каждой тени?

– Мистер Ринальди сообщил вам, зачем он изучает личное дело Эндрю Стадлера? – настаивала негритянка.

– Я даже не знал, что Эдди изучал дело Стадлера.

– Значит, мистер Ринальди не сообщал вам о том, что занимается Стадлером? – не унималась она.

– Нет. Он вообще никогда ничего не говорил мне ни о каком Стадлере. И я вообще не сую нос в то, чем он занимается, раз он успешно справляется со своими прямыми обязанностями.

– Мистер Ринальди никогда не упоминал вам фамилию Стадлер?

– По-моему, нет.

– Вы меня запутали, – заявила негритянка. – Разве вы сами только что не сказали нам, что мистер Ринальди мог сообщить вам о том, что Эндрю Стадлер ложился в больницу. Но ведь при этом он не мог не упомянуть вам фамилию Стадлера.

Ник почувствовал, что за воротник ему течет тоненькая струйка пота.

– После гибели Эндрю Стадлера Эдди Ринальди мог вскользь упомянуть мне его фамилию, но, честно говоря, я уже не помню.

– Вот как? – пробормотала негритянка и замолчала.

Ник поборол желание вытереть потную шею, не желая демонстрировать, что нервничает.

– Мистер Коновер, – заговорил белобрысый полицейский, – в течение года с начала увольнений к вам в дом несколько раз проникали неизвестные. Это так?

– Да.

– К вам проникал один и тот же человек?

– Трудно сказать точно, но, наверное, да.

– Он вам что-нибудь писал?

– Да. Он писал на стенах. Краской из баллончика.

– Что именно он писал? – спросила негритянка.

– «Здесь не спрячешься».

– Так и писал?

– Да.

– Вам угрожали смертью?

– Нет. С тех пор как два года назад начались увольнения, мне время от времени угрожали по телефону, но убивать меня никто, кажется, не собирался.

– А как вы рассматриваете убийство вашей собаки? – спросил блондин.

– Как я его рассматриваю? Это дело рук сумасшедшего. Маньяка! – немного подумав сказал Ник и тут же прикусил язык.

А что, если полицейские решат, что под «сумасшедшим» он имеет в виду Стадлера?

И действительно, негритянка с мрачным видом кивнула и что-то записала к себе в блокнот.

– А что в полиции Фенвика? Кого-нибудь подозревают?

– Кто их знает!

– Мистер Ринальди участвует в обеспечении вашей личной безопасности за пределами работы? – спросила негритянка.

– Чисто по-дружески, – ответил Ник. – После убийства моей собаки я попросил его поставить мне новую сигнализацию.

– Значит, вы обсуждали с ним это происшествие? – продолжала негритянка.

Ник слишком долго колебался. Что же именно говорил ей по этому поводу Эдди? Говорил он ей, что ходил к нему домой после того, как зарезали Барни? Жалко, что не удалось поговорить с Эдди подольше! Узнать бы все, что он говорил негритянке! Все, до последнего слова!

– В общих чертах. Посоветовался с ним насчет новой сигнализации.

Теперь Ник с ужасом ждал следующего совершенно логичного для него вопроса: приходил ли Ринальди к нему после того, как в бассейне нашли выпотрошенного Барни? Что прикажете на это ответить?!

Вместо этого негритянка спросила:

– Мистер Коновер, как долго вы живете в вашем коттеджном поселке?

– Около года.

– Вы переехали туда после объявления о сокращении штатов?

– Примерно через год после этого.

– А зачем вы вообще там поселились?

– На этом настояла моя жена.

– Почему?

– Она волновалась.

– По какому поводу?

– Она опасалась за безопасность нашей семьи.

– Какие у нее для этого были основания?

– Не знаю. Наверное, что-то предчувствовала. Она ведь понимала, что далеко не все желают нам добра.

– Значит, вы знали об угрозах, – сказала негритянка. – Почему же вы только что сказали, что не знаете и не желаете знать ни о каких угрозах?

Ник сложил руки перед собой на столе. Он чувствовал, что вот-вот поддастся панике, как загнанное в угол животное, и решил отвечать четко и по делу.

– Я не знал и не знаю ни о каких конкретных угрозах. Однако я слышал, что такие угрозы раздавались, и о том, что отдельные психически нестабильные личности способны причинить вред мне и моей семье. Вокруг ходят самые разные слухи, и я не собирался дожидаться, когда самые худшие из них подтвердятся. Еще меньше собиралась этого ждать моя жена.

Оба полицейских вроде бы удовлетворились ответом Ника.

– А к вам в дом проникали до того, как вы переехали в коттеджный поселок?

– Нет. Никогда.

– Вот и прячься за забором, – усмехнулся белобрысый детектив. – И какой со всего этого прок?

– Почти никакого, – согласился с ним Ник.

– Но стоит это немалых денег, – буркнул блондин.

– Конечно.

– Однако вам это по карману.

– Это не я решил туда переезжать, а моя жена, – пожал плечами Ник.

– Ваша жена, – проговорила негритянка. – Она ведь погибла в прошлом году, так?

– Да.

– В обстоятельствах ее гибели не было ничего подозрительного?

– Ничего, – немного помолчав, проговорил Ник. – Она погибла в автомобильной катастрофе.

– За рулем были вы? – спросила негритянка.

– Нет. Она.

– Кто-нибудь был нетрезв?

– Да, – ответил Ник. – Водитель другой машины был сильно пьян.

– А вы были трезвы?

– Я был трезв, – поджав губы, буркнул Ник и посмотрел на часы. – Боюсь, что…

– Спасибо, что нашли для нас время, – сказал блондин и поднялся на ноги, но негритянка не двинулась с места.

– С вашего позволения, еще только пару вопросов, – сказала она.

– Может быть, в другой раз? – спросил Ник. – Я на самом деле очень…

– Прошу вас, потерпите ещё одну минуту. Мне очень хотелось бы довести наш разговор до конца… У вас есть огнестрельное оружие, мистер Коновер?

– Нет, – покачал головой Ник, надеясь, что его лицо не залилось при этом краской.

– Ни пистолета, ни револьвера?

– Нет. Вообще ничего.

– Хорошо… А где вы были вечером в пятницу на прошлой неделе?

– Дома.

– В котором часу вы легли спать?

– В пятницу?

– Да. Неделю назад.

Ник на мгновение задумался.

– Я был дома.

– И во сколько же вы легли спать?

– Ну я точно не помню, но обычно я ложусь в одиннадцать или в половине двенадцатого.

– Значит, в половине двенадцатого вы были уже в постели?

– Скорее всего. – Теперь Ник понял, что негритянка гораздо умнее и опаснее белобрысого верзилы, который только и умел, что грозно вращать глазами.

– А ночью вы не просыпались?

– Кажется, нет.

«О Господи! – думал Ник. – К чему она клонит?»

– Ну хорошо, – наконец сказала негритянка и поднялась на ноги. – Еще раз спасибо за то, что нашли время с нами поговорить.

Ник распрощался за руку с обоими полицейскими.

– Заходите ко мне в любое время, – пригласил он их. – Только позвоните заранее.

– Обязательно, – сказала негритянка, собралась было уходить, но замешкалась и заговорила опять: – Мне действительно неудобно отнимать время у такого занятого человека, как вы, мистер Коновер, но дело в том, что речь идет не просто о трупе, а о трупе того, кто был живым человеком, за которого кто-то переживал, которого кто-то любил. Ведь каждого из нас кто-то любит.

– Хотелось бы верить в то, что вы правы, – сказал Ник.

2

Проводив обоих полицейских до лифта, Ник вернулся в зал для заседаний, чтобы поговорить с Тоддом Мьюлдаром, но в зале уже никого не было. Поэтому Ник направился к своей кабинке. Шел он окружным путем. Мимо кабинки Скотта Макнелли.

Рядом с ней Ник поздоровался с Глорией, маленькой деловитой секретаршей Скотта Макнелли с широким лицом и светлой челкой.

– Здравствуйте, мистер Коновер, – сказала Глория. – Мистер Макнелли как раз…

– Большое мы сегодня сделали дело! – перебил в этот момент свою секретаршу возникший из-за перегородки Скотт Макнелли.

– Неужели? – пробормотал Ник и направился за перегородку прямо к большому овальному столу, за которым Макнелли проводил совещания со своими подчиненными.

– Перед нами открылись новые перспективы! – заявил Макнелли и начал собирать со стола папки с документами. – Ну и как тебе этот Файнголд?

– Вполне, – осторожно ответил Ник, дожидаясь, пока Макнелли переложит бумаги в шкаф.

– Он отличный парень! Между прочим, любитель тяжелого рока!

– Именно такой вам и нужен.

– В каком смысле?

– Он будет прекрасно смотреться на моем месте, ведь я ничего не смыслю в тяжелом роке.

– Ну перестань, пожалуйста. С его помощью мы просто укрепили совет директоров. Ты же его совсем не знаешь! А он – молодец! Когда мы с ним работали на…

– Почему я узнал о решении «Атлас-Маккензи» не подписывать с нами контракт от Мьюлдара, а не от тебя? – перебил Скотта Макнелли Ник. – Что ты задумал?

– Ничего я не задумал! – Скотт Макнелли покраснел и опустил глаза. – Я же говорил тебе! Хардвик позвонил мне, когда мы ехали на ужин. Я пытался до тебя дозвониться, но ты, наверное, отключил мобильник.

– Мог бы оставить мне сообщение.

– О таких вещах лучше говорить лично.

– Отправил бы мне электронную почту. Позвонил бы мне сегодня утром до совета директоров. Что вообще это значит? Почему я должен узнавать такие вещи от этого мерзавца Тодда Мьюлдара?!

– Я не смог с тобой связаться, извини! – всплеснул руками Скотт Макнелли.

– И о том, что тебя собираются ввести в состав совета директоров, ты тоже не смог мне сообщить? – рявкнул Ник.

Не отрывая глаз от стола, Скотт Макнелли пробормотал дрожащим голосом:

– Я ничего не…

– Что?! Не смей врать, что ты ничего заранее не знал!.. И все-таки, почему ты меня не предупредил? Опять не мог до меня дозвониться?

– Я… Я не мог, – пробормотал Макнелли дрожащим голосом, но при этом поднял наконец глаза, в которых сверкала злоба.

– Не мог?! Что ты несешь! Ты знал, что тебя введут в состав совета директоров, и не мог мне об этом сказать? Ты выставил меня на посмешище!

– Никто не выставлял тебя на посмешище, – сказал Макнелли. – Все не так просто. Конечно, мне следовало бы тебя предупредить, но Мьюлдар попросил меня молчать. Знаешь, поговори об этом лучше с ним.

– Обязательно поговорю, – сказал Ник.

«И не надо водить меня за нос!» – хотел было добавить он, но в последний момент что-то его остановило.


Ника поджидала Марджори Дейкстра с конвертом в руке.

– Здесь чек, который вы заказали.

– Спасибо! – Ник взял чек и хотел было пройти к себе, но Марджори его удержала.

– Мистер Коновер, скажите, пожалуйста! Этот чек… Он для Кэсси Стадлер?

– Да.

– Это очень крупная сумма. Она в счет выходного пособия ее отца, которое он не получил, потому что уволился по собственному желанию?

Ник кивнул.

– Но ведь «Стрэттон» не обязан выплачивать ей эту сумму, да?

– Не обязан, но…

– Какой же вы молодец, мистер Коновер! – со слезами на глазах воскликнула Марджори. – Это очень гуманный поступок!

Еще раз кивнув, Ник прошел наконец к себе за перегородку, поднял телефонную трубку и набрал номер мобильного телефона Тодда Мьюлдара. Некоторое время Мьюлдар не отвечал, и Ник хотел уже положить трубку, когда в ней внезапно раздался голос Мьюлдара:

– Слушаю!

Нику показалось, что это что-то вроде автоответчика, но он все-таки проговорил:

– Это Ник Коновер.

– А, Ник! Куда вы подевались? Улизнули куда-то потихоньку, я даже не смог с вами попрощаться.

– Вы хотите, чтобы я оставил пост директора «Стрэттона»?

– Почему вы так думаете? – секунду поколебавшись, спросил Мьюлдар.

– Из-за того, что произошло на совете. Не предупредив меня, вы ввели в его состав Скотта Макнелли и совершенно незнакомого мне нового человека, который вполне может метить на мое место. Потом эти ежемесячные заседания, еженедельные отчеты… Да еще запретили мне распоряжаться моими же собственными сотрудниками! Неужели вы принимаете меня за идиота!

– Конечно же нет. Вы не идиот и прекрасно понимаете, что, если бы мы хотели вас убрать, мы бы без колебаний это сделали.

– Выплатив мне при этом круглую сумму.

– Для компании «Фэрфилд партнерс» эта сумма не так уж и велика.

– Готовы вот так запросто расстаться с пятью миллионами долларов?

– Все эти разговоры беспочвенны. Мы просто захотели усилить совет директоров. Вот и все.

– Если вам не нравится, как я управляю «Стрэттоном», так прямо и скажите!

Мьюлдар что-то ответил, но связь ухудшилась, и Ник расслышал только слово «мешать».

– Что? – спросил он. – Я не расслышал. Повторите.

– Я сказал, что нам будет нравиться, как вы управляете «Стрэттоном», если вы не будете нам мешать.

– В каком смысле – мешать?

– Не перечьте нам, Ник, и все будет в порядке. Мы должны быть уверены в том, что вы с нами заодно.

– Я и так с вами, – сказал Ник, стараясь, чтобы эти слова прозвучали двусмысленно и со скрытой угрозой.

– Ну вот и отлично, – проговорил Мьюлдар, и его голос снова стал пропадать.

– Что? – спросил Ник.

– Ничего! Вижу, в вашей деревне не существует ретрансляторов. Я вас тоже почти не слышу. Так что давайте прощаться…

В этот момент сигнал пропал окончательно.

Некоторое время Ник вертел в руках чек, выписанный бухгалтерией «Стрэттона» на имя Кэсси Стадлер. По закону, уволившийся по собственному желанию Эндрю Стадлер не имел права на выходное пособие. Однако неизвестно еще, какое решение будет вынесено, если Кэсси Стадлер придет в голову обратиться в суд с требованием возмещения морального ущерба! Лучше заранее сделать так, чтобы это не пришло ей в голову, а то, поскупившись сейчас, в будущем можно потерять гораздо больше! Надо показать ей, что фирма, уволившая ее отца, готова идти ради его дочери на большие жертвы. Ни в коем случае нельзя допустить того, чтобы Кэсси Стадлер обратилась в суд!..

При этом Ник вспомнил слова негритянки-детектива: «Каждого из нас кто-то любит». Пусть Эндрю Стадлер был сумасшедшим, не отдававшим себе отчета в собственных поступках, а дочь все равно его любила.

– Позвоните Кэсси Стадлер, – попросил свою секретаршу Ник, – и скажите ей, что у меня кое что для нее есть. И спросите, куда мне к ней можно подъехать.

3

Сержант Джек Нойс вызвал Одри в свой огороженный стеклянными стенами кабинет, не превосходивший размерами ее собственную кабинку. Однако в отличие от кабинки Одри, кабинет Нойса мог похвастаться дорогой на вид аудиосистемой с огромными колонками, а также современным DVD-плейером. Нойс любил музыку и свою аппаратуру. Одри часто видела его с наушниками на голове. А иногда Нойс раскачивался в такт музыке из колонок, плотно закрыв дверь к себе в кабинет.

В качестве начальника отдела по расследованию особо опасных преступлений Нойс имел целый ряд административных обязанностей. При этом ему нужно было следить за работой полутора десятков подчиненных и посещать множество совещаний у начальства. Судя по всему, Нойс мог позволить себе расслабиться только под звуки своего любимого джаза. Вот и сейчас в его кабинете раздавались прекрасные и грустные звуки фортепиано.

– Ну и как тебе работается с Багби? – спросил Нойс, с сочувствием глядя на Одри сквозь очки в толстой оправе.

– Нормально.

– Ты ничего от меня не скрываешь?

– Нет, – усмехнулась она. – Если что, я б сказала. Но Багби, кажется, сам устал от своих дурацких штучек.

– Может, он начал тебя уважать?

– Вы его переоцениваете, – рассмеялась Одри.

– Но ведь ты же веришь в то, что человек может очиститься от скверны греха и восстать из мрака заблуждений… Впрочем, я позвал тебя не за этим. Вы ходили на «Стрэттон»?

– Неужели вам доложил об этом сам Багби?

– Нет, мне позвонил их начальник службы безопасности.

– Эдвард Ринальди?

– Да. Сначала ты ходила к нему, а потом вы оба ходили к Николасу Коноверу.

– А зачем вам звонил Ринальди?

– Он жаловался на то, что вы явились к директору его компании без предупреждения, словно намеревались его арестовать.

– Это я решила его не предупреждать, – нахмурилась Одри. – Я не хотела, чтобы Коновер заранее обдумал свои ответы и они обо всем договорились.

– О ком это ты? – сняв очки, Нойс стал тщательно протирать стекла мягкой салфеточкой.

– О Коновере и Ринальди. Дело в том, что после разговора с Ринальди у меня осталось странное впечатление. Сама не знаю почему.

– Так бывает, – кивнул Нойс. – Это интуиция.

– Ну да.

– Впрочем, в девяти случаях из десяти она подводит, – невесело усмехнулся Нойс.

– И все-таки я не хотела, чтобы Ринальди с Коновером успели согласовать свои показания.

– И для этого ты устроила засаду на директора корпорации «Стрэттон» у дверей зала для заседаний совета директоров?

– Я же говорю, что им нельзя было дать договориться.

– Я что-то не понял. Ты что, считаешь, что директор «Стрэттона» причастен к убийству Стадлера?

– Я так не говорила, – покачала головой Одри. – Но какая-то связь все-таки может существовать. За пару дней до убийства Стадлера дома у Коновера произошел неприятный случай. Кто-то убил его собаку и бросил ее труп в бассейн.

– Ого! – воскликнул Нойс. – Это был Стадлер?

– Пока неизвестно. Но дома у Коновера и до этого происходили странные вещи. С тех пор как он год назад переехал в новый дом, к нему несколько раз кто-то залезал. Злоумышленник ничего не брал, никого не трогал, а только писал надписи на стенках. О каждом случае ставили в известность нашу дежурную часть, но ничего не предпринималось. Насколько я знаю, никто даже не искал отпечатков пальцев на ноже, которым зарезали собаку. Судя по всему, к Николасу Коноверу теперь такое отношение, что никто не желает ради него ударить палец о палец.

– Скорее всего, ты права, но все-таки так нельзя.

– Может быть… Так вот, незадолго до гибели Стадлера Ринальди звонил к нам в дежурную часть, чтобы узнать, есть ли у них что-нибудь на него.

– Ну и что ему сказали?

– Много лет назад Стадлер был задержан в связи с гибелью семьи, проживавшей с ним по соседству, но в конечном итоге никаких обвинений против него выдвинуто не было.

– А почему Ринальди заинтересовался Эндрю Стадлером?

– Ринальди объяснил мне, что выделил его в списке уволенных сотрудников «Стрэттона», – всего пять тысяч человек! – где искал тех, кто может быть склонен к насилию.

– И что, Стадлер был к нему склонен?

– Ринальди дал уклончивый ответ на этот вопрос. Потом я разговаривала с начальником цеха, где раньше работал Стадлер, который сказал, что тот был тише воды, ниже травы. Однако, когда речь зашла о возможном сокращении, Стадлер так разозлился, что тут же уволился по собственному желанию и поэтому потерял крупное выходное пособие. Кроме того, Ринальди узнал, что Стадлер страдал психическими расстройствами.

– Значит, Ринальди подумал, что это Стадлер лазал в дом к Коноверу?

– Ринальди это отрицает, но мне кажется, что именно так он и подумал.

– Выходит, по-твоему, Коновер или Ринальди как-то причастны к убийству Стадлера?

– Я не знаю, но этот Ринальди какой-то странный.

– Я с ним знаком.

– Мне он намекнул, что вы с ним вообще чуть ли не друзья.

– Друзья? – усмехнулся Нойс.

– Когда Ринальди служил в полиции в Гранд-Рапидсе, его там не очень любили. Ему пришлось уйти оттуда, потому что подозревали, что он присваивает найденное на месте преступления.

– Откуда ты знаешь? – внезапно оживился Нойс.

– Я позвонила в Гранд-Рапидс и нашла тех, кто был готов о нем говорить.

– Вот это ты зря сделала, – нахмурился Нойс.

– Почему?

– Ты не представляешь, с какой скоростью распространяются сплетни. Не удивлюсь, если Ринальди очень скоро узнает о том, что ты наводила о нем справки, а это совсем ни к чему. Он насторожится, и его трудней будет уличить во лжи.

– Ладно…

– Значит, ты подозреваешь Ринальди в убийстве Стадлера?

– Я этого не говорила. Просто Ринальди бывший полицейский, и у него могут быть самые разные знакомые.

– Которых можно попросить прикончить свихнувшегося маньяка? – вопросительно подняв бровь, Нойс водрузил очки обратно на переносицу.

– Думаете, это невероятно?

– Думаю, не очень вероятно.

– А по-вашему, вероятнее, что из-за наркотиков убили человека, никогда не имевшего к ним никакого отношения? У Стадлера не было наркотиков в крови. В кармане у него лежал пакетик с фальшивыми наркотиками. По-моему, нас просто хотят убедить, что все было так, как кажется на первый взгляд.

– Возможно, ты права.

– Потом, на мешке, в который был положен труп, не найдено отпечатков пальцев. Вместо них там следы талька от резиновых перчаток, в которых обращались с трупом. Все это очень странно. Мне бы хотелось знать, кому Ринальди звонил в последнее время по телефону.

– Ты представляешь, какой шум поднимется, если мы потребуем у корпорации «Стрэттон» отчета о том, куда звонит начальник ее собственной службы безопасности?

– А как насчет списка звонков Ринальди с домашнего и мобильного телефонов?

– Это проще.

– Вы подпишете мое требование предоставить нам список его звонков?

– Хорошо, – поморщился Нойс. – Раз тебе что-то подсказывает интуиция, надо к ней прислушаться. Но тут есть еще одна вещь. Дело в том, что сейчас у корпорации «Стрэттон» в городе много врагов.

– Ну и что?

– Может показаться, что мы преследуем «Стрэттон» из чувства неприязни. Потакаем общественному мнению или вообще действуем по чьему-то заказу. Поэтому я хочу, чтобы все происходило строго в рамках закона и абсолютно беспристрастно. Во всех отношениях!

4

Дом Кэсси Стадлер стоял на 16-й Западной улице в районе Стипльтон. Его называли Стипльтон, «район шпилей», из-за множества церквей, которыми он раньше мог похвастаться. Ник хорошо знал этот район. Он сам вырос здесь в небольшом домике с неухоженной лужайкой, обнесенной забором из сетки. Когда Ник был маленьким, в Стипльтоне в основном жили рабочие со «Стрэттона». В отличие от семьи Коноверов, большинство из них были по происхождению поляками-католиками. Они зашивали свои сбережения в перины.

Проезжая по улицам Стипльтона, Ник почувствовал странную ностальгию. Знакомый бассейн, знакомый боулинг, знакомые запахи и звуки. Старые дома с железными крышами, старые магазины с допотопными вывесками. Даже стоящие рядом с ними автомобили были настоящими американскими – большими и старыми. Остальные районы Фенвика давно уже приобрели гораздо более современный облик: вегетарианские кафе, французские рестораны, торговые галереи, дорогие европейские автомобили. Эти районы зачастую выглядели смешно и нелепо, как маленькая девочка, нацепившая мамины туфли на высоком каблуке и вымазавшая себе рот губной помадой.

Остановив машину перед домом Кэсси Стадлер, Ник услышал, как по чьему-то радиоприемнику исполняют одну из любимых песен Лауры, которая даже разучивала ее на фортепиано, довольно фальшиво подпевая себе высоким голосом… При звуках этой песни у Ника защемило в груди. Он поднял в автомобиле все стекла, заткнул уши обеими руками и долго сидел без движения, глядя перед собой в пустоту.

Потом Ник вышел из машины и позвонил в звонок. Раздался мелодичный перезвон, напомнивший церковные колокола. Затем дверь дома отворилась, и из темноты прихожей на дневной свет появилась маленькая женская фигурка.

«Что я делаю? – думал Ник. – Я сошел с ума! Это же дочь человека, которого я убил!»

«Каждого из нас кто-то любит!» – опять вспомнил он.

– Мистер Коновер? – На Кэсси Стадлер были черная футболка и потертые джинсы. Девушка была еще стройнее, чем показалась Нику на похоронах. Выражение лица у нее было неприветливое. Взгляд – настороженный.

– Я на секунду. Можно войти?

– Зачем вы приехали? – У Кэсси были красные распухшие глаза, под ними притаились глубокие тени.

– У меня кое-что для вас есть.

– Заходите! – немного поколебавшись, пожала плечами девушка. Тон ее по-прежнему был ледяным, но она пропустила Ника в дверь.

Ник оказался в маленькой, темной, пропахшей плесенью прихожей. Небольшой столик был завален письмами и газетами. На стене, в большой золоченой раме, красовался безвкусный морской пейзаж. Скорее всего, это была репродукция. В углу, рядом с лампой, прикрытой матерчатым абажуром с бахромой, стояла ваза с засушенными цветами. На другой стене висела в строгой черной раме вышивка: на фоне домика, производившего гораздо более веселое впечатление, чем тот, в котором оказался Ник, красовалась надпись из цветных ниток: «Я живу у дороги. Заходи, путник, и будь как дома». Везде лежал толстый слой пыли. Казалось, здесь десятилетиями никто не убирался и ни к чему не притрагивался. Сквозь приоткрытую дверь Ник увидел часть маленькой кухни с пузатым белым холодильником.

– Итак, что вам нужно? – проговорила Кэсси, подойдя к тусклой лампе в углу.

Достав конверт с чеком из кармана пиджака, Ник протянул его девушке. Взяв его в руки, Кэсси уставилась на него с таким видом, словно никогда раньше не видала конвертов. Потом она достала из конверта чек. Прочитав значившуюся на нем сумму, Кэсси, напротив, не выразила ни малейшего удивления и не проявила никаких эмоций.

– Я не понимаю, – пробормотала она.

– Это самое меньшее из того, что мы можем для вас сделать, – сказал Ник.

– Что это за деньги?

– Выходное пособие, которое причиталось вашему отцу.

– Он же уволился по собственному желанию, – сказала начавшая что-то понимать Кэсси.

– Он погорячился.

Кэсси усмехнулась, обнажив ослепительно белые зубки. В другой ситуации они показались бы Нику очень красивыми, но сейчас он лишь вздрогнул.

– Очень забавно, – проговорила Кэсси мелодичным низким голосом. Даже когда девушка не улыбалась, уголки ее рта были чуть-чуть вздернуты кверху, и казалось, что на ее губах постоянно играет лукавая усмешка.

– Что?

– Это очень забавно.

– Забавно? Чек? Я вас не понимаю.

– Нет. Не чек. Ваш визит. Вот что забавно.

– Да?

– Вы словно от меня откупаетесь.

– Откупаюсь? Ни в коем случае! Просто мы допустили досадный промах. Мы не должны были отпускать вашего отца без этих денег, причитавшихся ему по праву. Неудивительно, что он был на нас так зол. Ведь он очень долго работал на «Стрэттоне» и заслужил самого доброго отношения.

– Это весьма крупная сумма…

– Но ведь он проработал у нас тридцать шесть лет. Именно эти деньги ему и полагались. Может, не по закону, но по совести – безусловно.

– По совести? Выходит, вы чувствуете себя виноватым? – теперь Кэсси не скрывала усмешки; при этом у нее было выражение глаз кошки, играющей с мышью.

– Не в этом дело. Я просто думаю, что мы должны вам помочь, – ответил Ник, все больше и больше чувствующий себя не в своей тарелке.

– Не знаю, как вы дошли до такой жизни, – пробормотала Кэсси.

«Пускай! – подумал Ник. – Пусть она смешает меня с грязью. Пусть она смешает с грязью „Стрэттон“. Пусть она выговорится. Может, ей полегчает. А может, полегчает и мне самому. Почему нет? Ведь я знал, на что иду, отправляясь сюда…»

– Я же Ник-Мясник!

– Бросьте! Я просто не понимаю, как вы можете жить, когда вас ненавидит почти весь город.

– У меня такая работа.

– Лучше такая, чем никакой.

– Не всегда.

– Пару лет назад вам, наверное, было лучше. Наверняка вас все обожали. Представляю, как вы купались в лучах собственной славы! И вот тебе на! Вы здесь!

– Не могу сказать, что для меня существует только чужое мнение… – неуверенно пробормотал Ник.

– Бросьте, – загадочно усмехнулась Кэсси. – Я же вижу, что вы очень страдаете, когда вас не любят.

– Извините, но мне пора.

– По-моему, я вас раздражаю, – сказала Кэсси. – И все-таки интересно, зачем такой явно не склонный к сентиментальности человек, как вы, явился сюда лично. Вы что, поувольняли всех рассыльных?

– Не знаю, – покачал головой Ник. – Наверное, я действительно за вас переживаю. У меня ведь тоже в прошлом году погибла жена.

– У вас есть дети? – Кэсси подняла на Ника карие глаза, в которых мелькнуло что-то похожее на боль.

– Двое. Мальчик и девочка.

– Сколько им?

– Джулии десять, а Лукасу шестнадцать.

– Потерять мать в их возрасте ужасно. Неужели чаша боли на пиршестве жизни не минует никого! – закатив глаза, пробормотала Кэсси.

– Мне пора на работу. Извините за беспокойство.

Внезапно у Кэсси подкосились ноги. Она сползла по стене на пол и растянулась бы на нем, если бы вовремя не оперлась на руку.

– О Господи! – простонала она.

– Вам плохо? – Ник наклонился над Кэсси.

Девушка поднесла вторую руку ко лбу и закрыла глаза. Ее полупрозрачная нежная кожа приобрела мертвенный оттенок.

– У меня от головы отлила кровь… Все поплыло перед глазами…

– Чем я могу вам помочь?

– Ничем. Мне просто надо посидеть… – еле заметно покачала головой Кэсси.

– Может, воды? – Ник опустился на колени рядом с девушкой, у которой был такой вид, словно она сейчас окончательно потеряет сознание и рухнет на пол.

– Не надо… – вновь покачала головой Кэсси. – Все в порядке…

– Нет. Сидите так. Сейчас я вам что-нибудь принесу.

– Не волнуйтесь, – прошептала Кэсси, закатив помутневшие глаза. – Со мной ничего не будет…

Однако Ник уже поднялся на ноги и прошел в кухню. Там он обнаружил раковину полную грязной посуды, а на кухонном столе – несколько картонных коробок из китайского ресторана. Оглядевшись по сторонам, Ник обнаружил электрическую плиту с чайником на конфорке. Судя по весу, чайник был пуст. Отодвинув тарелки в раковине, Ник налил в чайник воды. Некоторое время он не мог понять, какая ручка от какой конфорки. Наконец плита стала подавать признаки жизни.

– Вам нравится сычуаньская кухня?[34] – крикнул Ник.

Ответа не последовало.

– Эй, вы живы?

– Сычуаньская кухня довольно грубая, – раздался наконец слабый голос из прихожей. – Но в Фенвике всего пара китайских ресторанов. И оба довольно скверные… В Чикаго в десяти минутах ходьбы от моего дома китайских ресторанов штук шесть.

– Но я вижу, вы не гнушаетесь и нашим китайским рестораном.

– Он ближе всего к моему дому. А готовить мне в последнее время как-то нет настроения…

Кэсси появилась на пороге кухни. Она держалась за дверной косяк. У нее тряслись колени. Наконец она опустилась на хромированный кухонный стул с красным виниловым сиденьем рядом с кухонным столом.

Чайник стал закипать. Ник открыл допотопного вида холодильник, напомнивший ему вечно урчавшего монстра в родительском доме, но почти ничего в нем не обнаружил. Немного молока. Заткнутую пробкой полупустую бутылку австралийского вина. Штук пять яиц.

В самом углу холодильника он обнаружил остатки пармезана и пучок зеленого лука.

– У вас есть терка?

– Есть, если не шутите…

5

Ник поставил на стол перед Кэсси тарелку с омлетом и кружку чая. Он слишком поздно заметил, что кружка украшена старой эмблемой корпорации «Стрэттон».

Тем не менее Кэсси уплетала омлет за обе щеки.

– Когда вы в последний раз ели? – спросил ее Ник.

– Точно не помню, у меня в последнее время нет аппетита.

– Не помните?

– Да. Не помню. Мне недосуг об этом думать… А омлет очень вкусный! Большое спасибо!

– Рад, что он пришелся вам по вкусу.

– Никогда бы не подумала, что вы так хорошо готовите.

– Омлет – венец моих кулинарных способностей.

– Знаете, мне гораздо лучше. А ведь я чуть не потеряла сознание.

– У вас там еще кусочек колбасы в холодильнике, но я не стал его трогать. Откуда мне знать, может, вы вегетарианка?

– Вегетарианцы не едят яиц, – сказала Кэсси. – А вот некоторые разновидности глистов в отсутствии пищи пожирают сами себя.

– Если бы я не приехал, вы последовали бы их примеру?

– Возможно… Но генеральный директор корпорации «Стрэттон» избавил меня от этой участи омлетом. Об этом должны написать в газетах!

– А как вы оказались в Чикаго?

– Это долгая история. Я выросла в Фенвике, но в конце концов мама устала от папиных выходок. Это было еще до того, как ему поставили диагноз шизофрения. Мама переехала в Чикаго, а меня оставила здесь, с папой, но через пару лет я уехала к ней и стала жить с ней и ее вторым мужем… Ну вот, я кажется, не очень радушно принимаю гостей в своем родном доме. Так дело не пойдет!

Кэсси встала, подошла к одному из шкафчиков и открыла нижнюю дверку. Внутри оказалось целое собрание пыльных бутылок: вермут, ликер «Бейлис» и разные другие.

– Наверное, такой человек, как вы, не откажется от шотландского виски?

– Вообще-то мне пора домой, к детям.

– А, ну да… – протянула Кэсси с таким несчастным и одиноким видом, что у Ника защемило сердце. Он сказал Марте, что задержится на час, и уже не видел большой разницы между одним часом и двумя.

– Ну хорошо, налейте немножко.

Кэсси заметно повеселела и выудила из шкафчика бутылку виски.

– «Джеймсонс».[35] Ирландское, не шотландское. Ничего?

– Пойдет.

– Ой! – воскликнула Кэсси, достав из шкафчика пыльный граненый стакан. Стоило ей на него дунуть, как в воздух поднялось облачко пыли. Моя стакан под краном, Кэсси спросила: – Может, хотите со льдом?

– А у вас есть?

– Есть кубики. Ледяные. Для виски должны подойти.

Открыв дверцу морозилки внутри допотопного холодильника, Кэсси вытащила оттуда древнюю ванночку для льда того типа, с которым Ник в последний раз сталкивался лет двадцать назад. Она была оснащена алюминиевым рычажком для извлечения ледяных кубиков из гнезд. Кэсси нажала на рычажок и раздался хруст, напомнивший Нику о далеком детстве. С точно таким же хрустом доставал из ванночки лед его отец, поглощавший виски каждый вечер и в немалых количествах.

Бросив несколько неровных кубиков в стакан, Кэсси налила в него виски и подала стакан Нику. При этом она в первый раз взглянула ему прямо в глаза. У нее были большие, ясные глаза. Взглянув прямо в них, Ник почувствовал прилив желания, но тут же со стыдом одернул себя и взял стакан в руку.

– А вы ничего не хотите? – спросил он.

– Я терпеть не могу виски.

Чайник на плите засвистел. Кэсси сняла его с плиты, нашла в шкафу коробку с пакетиками и заварила себе в кружке чая на травах.

– Ну и как вам в родном доме?

Виски было приятным на вкус и крепким. У Ника сразу же чуть-чуть закружилась голова. Он и сам давно ничего не ел.

– Признаться, ощущения странные, – усевшись за стол, ответила Кэсси. – Сразу нахлынуло много воспоминаний, приятных и не очень. Не знаю, поймете ли вы меня…

– Ну попробуйте, расскажите.

– Представляете ли вы себе, что это такое, когда у одного из родителей психическое заболевание, а вы – слишком малы, чтобы понять, что именно происходит?

– Не очень. И на что же это было похоже?

Кэсси опустила на глаза веки и заговорила с отсутствующим выражением лица:

– Представьте себе, что отец вас очень любит, крепко вас обнимает, вы бодаетесь с ним лбами и чувствуете себя хорошо и спокойно, вы знаете, что вас любят, и весь мир сияет для вас яркими красками. И вот, в один прекрасный день, вашего отца не узнать, а точнее, это он вас не узнает…

– Так на него действовала болезнь?

– Он смотрит на вас и не узнает! Вы больше не его любимая дочка. Может, вы похожи на нее, но он говорит, что его не провести и он знает, что вас подменили. Вам три года, или четыре, или пять лет и вы тянете к отцу ручонки и кричите «Папа!», и ждете, что он возьмет вас на руки. А он в ответ: «Ты кто? Кто ты на самом деле? Уйди! Уйди!» – Кэсси так живо изображала интонации голоса больного человека, что Нику стало не по себе и он начал понимать, через что ей пришлось пройти. – Внезапно вы понимаете, что ваш собственный отец вас боится. Разумеется, ничего подобного вы не ожидали. Никто еще не испытывал по отношению к вам таких чувств. Если вы проказничали, мама и папа на вас просто злились, кричали, ругались. Для ребенка это нормально. Он понимает, что родители, которые кричат на него, потому что он плохо себя ведет, все равно любят его и понимают, кто он такой. Они не принимают его за подменыша, чертенка или маленькую ведьму. Они его не боятся. Если же у отца шизофрения, это совсем другое дело. Когда у него припадок, он не понимает, кто вы. Родная дочь для него постороннее и опасное существо. Обманщица. Совершенно чужой человек, – с этими словами Кэсси печально усмехнулась.

– Вижу, он был тяжело болен.

– Конечно же он был болен, – сказала Кэсси. – Но разве ребенок может это понять? Я не поняла бы этого, даже если бы кто-нибудь дал себе тогда труд мне это объяснить.

С этими словами девушка всхлипнула. Ей на глаза навернулись слезы, которые она утерла краем футболки, обнажив идеально гладкий плоский живот с маленьким пупком.

Ник отвел глаза в сторону.

– И никто так и не попробовал вам ничего объяснить?

– Когда мне было лет тринадцать, я наконец сама это поняла. Маме не нравилась его болезнь, а когда ей что-то не нравилось, она никогда об этом не говорила. Если вдуматься, такое отношение тоже не очень нормальное…

– Страшно подумать, что вам пришлось пережить! – Ник действительно ужасался и рассказу о детстве Кэсси Стадлер, и тому, через что она прошла в связи со смертью отца. Ему очень захотелось что-нибудь для нее сделать.

– Не надо об этом думать. От этих мыслей будет только хуже. И вам, и мне.

Уткнув в грудь подбородок, Кэсси некоторое время пыталась пригладить пальцами свои торчащие в разные стороны волосы. Когда она наконец подняла голову, Ник увидел, что щеки ее мокры от слез.

– Зачем вам все это? – всхлипнула она. – Наверное, вам лучше уйти…

– Кэсси! – Ник хотел просто успокоить девушку, но ее имя прозвучало в его устах неожиданно нежно.

Некоторое время Кэсси Стадлер просто тихо всхлипывала, а потом проговорила сдавленным голосом:

– Вам надо домой, к детям. Семья – самое главное…

– Какая у меня теперь семья!..

– Не смейте так говорить! – внезапно сверкнув глазами, воскликнула Кэсси. – Никогда не смейте так говорить о семье!

Казалось, внутри ее вспыхнул пороховой заряд, но после вспышки пламя тут же угасло, и Ник ничуть не удивился такой реакции от человека, только что похоронившего своего убитого отца.

– Извините, – проговорил он. – Я сам не знаю, что говорю. Детям и так было нелегко, а отец из меня вообще никудышный.

– А как погибла их мать? – негромко спросила Кэсси.

Ник отхлебнул виски. Перед его внутренним взором со страшной скоростью пронеслись кадры ужасного фильма: осколки стекла у Лауры в волосах, покореженная машина…

– Я не люблю об этом рассказывать…

– Да, понимаю. Извините.

– Не стоит извиняться. Мне понятен ваш интерес.

– Ой! Вы плачете!..

Тут и Ник почувствовал, что по щекам у него текут слезы. Ему стало стыдно. Он проклял про себя крепкое виски, но тут Кэсси встала со стула, подошла к нему, погладила его по щеке теплой рукой, наклонилась и прижалась к его губам своими губами.

Смутившись, Ник подался назад, но Кэсси придвинулась к нему еще ближе, еще крепче прижалась к его губам своими и положила руку ему на грудь.

– Кэсси, мне пора домой, – отвернувшись, пробормотал Ник.

– Ну да. Там ждут дети, – криво усмехнувшись, пробормотала девушка.

– Все дело в женщине, которая с ними сидит. Ей жутко не нравится, когда я опаздываю.

– Как, вы говорили, зовут вашу дочь?

– Джулия.

– Джулия. Какое красивое имя. Ну, ступайте домой. К дочери и сыну. Вы им нужны. Отправляйтесь к себе в коттеджный поселок.

– Откуда вы знаете про коттеджный поселок?

– Люди сказали.

– Да?.. Но мне там совсем не нравится.

– Нравится. Нравится. Еще как нравится!

6

Двенадцатилетняя дочка Латоны Камилла занималась на пианино в соседней комнате, и Одри было трудно сосредоточиться на том, что говорит сестра ее мужа. Вытаскивая кастрюлю с картошкой из духовки, Латона бубнила:

– Не будь у Пола постоянного заработка, не знаю, что бы мы делали с тремя маленькими детьми на шее.

– А как же твои таблетки? – спросила Одри, заметив в углу кухни пирамиду коробок со сжигателем жира.

– Твою мать! – рявкнула Латона, уронив кастрюлю на опущенную дверцу духовки. – В долбаной прихватке дыра!

Девятилетний Томас прибежал из столовой, где они с одиннадцатилетним братом Мэтью якобы накрывали на стол, а на самом деле по большей части баловались, грохоча посудой.

– Мамочка, ты не обожглась?

– Нет. Все в порядке, – сказала Латона, водружая кастрюлю на конфорку. – Иди! Заканчивайте накрывать на стол. И скажи Мэтью, чтобы сбегал и велел отцу и дяде Леону оторвать задницы от дивана. Сколько можно смотреть телевизор! Сейчас им подадут жрать!.. А таблетки… – добавила она, повернувшись к Одри. – Я опять опередила с ними свое время.

– Это как?

– В Фенвике, в этой грязной захолустной дыре, – медленно проговорила Латона, – никто не готов к терапии будущего. Все новое вызывает здесь страх!

– И что ты будешь делать со всеми этими баночками?

– Я знаю только то, что платить за них я не собираюсь. Пусть не надеются. Прочитай-ка, что написано мелким шрифтом в моем контракте. Думаю, это они мне дорого заплатят за обман!

– Сейчас, – без особого энтузиазма пробормотала Одри, которой меньше всего хотелось вмешиваться в очередную безумную затею Латоны.

– Вообще-то деньги не самое важное, – пробормотала Одри. – Мы не шикуем, но моего жалованья нам кое-как хватает.

– Это потому, что у вас нет детей, – заметила Латона.

– Моя самая большая проблема – Леон.

– А чем он вообще занимается целый день? – подбоченясь спросила Латона, не забывая при этом махать в воздухе обожженной рукой.

– Смотрит телевизор и пьет пиво, – ответила Одри.

– Я так и знала, что именно этим все и кончится. Мы его избаловали. Он был нашим любимчиком, моим и мамы. Мы ему все позволяли, а теперь ты расхлебываешь кашу, которую мы заварили… Ты что-нибудь слышишь?

– Ничего.

– Вот именно! – во все горло заорала Латона. – Камилла! Ах ты маленькая дрянь! Ты еще двадцать минут должна заниматься! Почему ты не играешь?

Из-за стенки послышался недовольный голос девочки.

– Замолчи и играй, а то останешься без ужина!.. Не понимаю, что с этой девчонкой, – прорычала Латона, повернувшись к Одри. – Совсем от рук отбилась!


На ужин был мясной рулет с картошкой и сыром. Еда была жирная и очень тяжелая для желудка, но невероятно вкусная. Леон сидел рядом с сестрой на одном конце стола. Муж Латоны – с другого конца. Между ними сидели два ерзавших мальчишки, а напротив них сидела Одри и стоял пустой стул Камиллы.

Из гостиной доносились унылые прерывистые звуки пианино. Одри узнала музыку. Брамс. Один из вальсов. Камилла вступила с ним в схватку не на жизнь, а на смерть.

Томас над чем-то расхохотался во все горло.

– Козел ты! – завизжал на него Мэтью.

– Закрой свою вонючую пасть! Не сметь ругаться, ублюдки! – взорвалась Латона.

Оба мальчика мгновенно затихли.

– Хорошо, мама, – пискнул с побитым видом Мэтью.

– Вот так-то, – пробормотала Латона.

Одри поймала взгляд маленького Томаса и сокрушенно покачала головой, не забыв при этом ему улыбнуться.

Леон не поднимал головы от тарелки.

– Жаль, что я не могу есть у тебя каждый вечер, Латона, – пробормотал он с набитым ртом.

Латона просияла, но тут же спохватилась и пробурчала:

– И поэтому ты не работаешь?

– А кем я, по-твоему, должен работать? – демонстративно отложив вилку, начал Леон. – Оператором электростатического напылителя на помойке?

– Кем-нибудь другим, – сказала Латона.

– Кем, например? – спросил Леон. – Кем здесь может работать человек с моей квалификацией?

– С его квалификацией! – расхохоталась Латона.

– А тебя когда в последний раз увольняли? – заорал в ответ Леон. – Ты хоть представляешь себе, что это такое? Как, ты думаешь, я теперь себя чувствую?

– Сейчас я скажу тебе, что я чувствую, когда ты сидишь на заднице целыми днями и ни хрена не делаешь! – заявила Латона и прислушалась. – Камилла! – рявкнула она. – Ты чем там занимаешься?

Девочка в соседней комнате отвечала глухо и неразборчиво.

– Мы уже ужинаем! – крикнула Латона. – Заканчивай урок, а то мы все съедим без тебя.

– Меня это достало! – взвыла Камилла.

– Можешь выть, сколько хочешь! – заорала в ответ Латона. – Пока не закончишь урок, есть не сядешь!

– Давайте-ка я с ней поговорю, – сказала Одри, аккуратно встала из-за стола и прошла в соседнюю комнату.

Камилла оперлась локтями о клавиши, положила голову на руки и рыдала. Одри села рядом на стул и стала гладить ее по голове, ерошить волосы.

– Что случилось, Камилла?

– Я больше не могу! – Камилла подняла заплаканное лицо. – У меня не получается! Я не понимаю. Это настоящая пытка!

Одри взглянула на ноты – «Брамс. Вальс ля минор».

– Ну, чего ты не понимаешь?

Ткнув в ноты мокрым от слез пальцем, Камилла оставила на листе мокрое пятно.

– Вот это. Трель или как это называется?

– Да, кажется, трель.

Одри попросила Камиллу немного подвинуться и сыграла несколько тактов.

– Так?

– Да. Но у меня не получается.

– Попробуй так, – Одри сыграла трель медленнее. – На октаву ниже.

Камилла прикоснулась дрожащими пальцами к клавишам и начала играть.

– Вот так. Слушай лучше! – Одри сыграла опять.

Камилла постаралась подражать Одри, и вышло у нее довольно похоже.

– Молодец! – сказала Одри. – Ты поняла. Сыграй еще раз.

На этот раз Камилла сыграла правильно.

– Теперь вернемся назад на пару тактов. Вот отсюда. Играй.

Камилла сыграла две первые строки на второй странице.

– Отлично! – воскликнула Одри. – Ты схватываешь все на лету! Теперь у тебя все получится без меня.

Камилла улыбнулась дрожащими губами.

– Когда у вас концерт?

– На будущей неделе.

– А что еще ты будешь играть?

– «Маленькие прелюдии».

– Бетховена?

Камилла кивнула.

– Можно мне прийти к тебе на концерт?

– А у тебя будет время? – на этот раз Камилла расплылась в улыбке.

– Конечно. Мне очень хочется тебя послушать. А теперь давай быстренько заканчивай. Мне скучно без тебя за столом.

Когда Одри вернулась в столовую, Пол поднял на нее глаза. Он был щуплым мужчиной с впалыми щеками, болезненным на вид, но очень добрым.

Тем временем в соседней комнате Камилла громко и уверенно исполняла вальс Брамса.

– Не знаю, чем ты ей пригрозила, – удивленно сказал он, – но ты наставила нашу девочку на путь истинный.

– Она, наверное, показала Камилле наручники, – предположила Латона.

– Скорее, пистолет, – пробормотал успокоившийся и вернувшийся к своей немногословной манере Леон.

– Да нет, – усаживаясь за стол, сказала Одри. – Камилле просто надо было помочь. Кое-что объяснить.

– Я хочу мороженого! – заявил Томас.

– Мороженое выдаю здесь я, – сказала Латона. – И в данный момент ты не значишься в моих списках на его получение.

– Почему?!

– Ты не доел половину своей порции мяса… А что ты сейчас расследуешь, Одри?

– Не хочется говорить об этом за столом, – ответила Одри.

– Можешь не вдаваться в кровавые подробности.

– У нас кровавые подробности на каждом шагу.

– Она расследует убийство сотрудника «Стрэттона» в Гастингсе, – сказал Леон.

Одри была поражена тем, что Леон вообще помнит, где именно она работает, но сочла своим долгом его упрекнуть:

– Вообще-то подробности моей работы нельзя разглашать.

– Да ладно! Мы же все родные люди, – махнула рукой Латона.

– Да, но все же, – настаивала Одри.

– Мы все будем молчать, как могила! – заявила Латона. – Считай, что мы проглотили язык и ничего не слышали об этом несчастном, поплатившемся жизнью за крэк или другую ядовитую дрянь такого рода, – многозначительно глядя на своих сыновей, проговорила Латона.

– А ведь я его знал, – сказал Леон.

– Кого? – удивилась Одри. – Эндрю Стадлера?

– Да, – Леон кивнул. – Обычно он ни с кем не общался, но я пару раз разговаривал с ним в раздевалке, – с этими словами Леон наложил себе в тарелку третью порцию мяса с картошкой. – Нормальный мужик.

– У него были психические расстройства, – сказала Одри.

– Никогда бы не сказал, – покачал головой Леон. – На вид совершенно нормальный. Вежливый. Скромный.

– Да? – удивилась Одри.

– Вот уж поверь мне, – сказал Леон.

– Я закончила! – гордо заявила Камилла, войдя в столовую и усаживаясь рядом с Одри. Девочка тихонько погладила под столом руку тети. У Одри от счастья затрепетало сердце.

– Долго же ты возилась, – сказала Латона. – Надеюсь, выучила все как следует.

– Ты отлично играла, – сказала племяннице Одри.

7

Придя на работу чуть раньше обычного, Ник выпил стаканчик кофе из автомата, обслуживающего руководителей «Стрэттона», и пошел проверять электронную почту. Как обычно, к нему прибыло изрядное количество предложений «Виагры» по цене аспирина, таблеток для десятикратного увеличения пениса и практически беспроцентных займов. Заголовки этих сообщений содержали самые невероятные орфографические ошибки, позволившие этим сообщениям проскользнуть сквозь сети почтовых программ, вылавливающих недобросовестную и назойливую рекламу. Помимо продавцов таблеток и банкиров к Нику обращались многочисленные мнимые вдовы и разнообразнейшие отпрыски покойных африканских диктаторов с обещаниями несметных гонораров за помощь в переводе многомиллионных сумм из их стран на счета в США.

Ник же думал о Кэсси Стадлер. Он находил ее не только очень привлекательной, но и совершенно непохожей на остальных женщин, с которыми ему приходилось иметь дело. Кроме того, явно не подозревающая о роли Ника в своей личной трагедии Кэсси, кажется, тоже им заинтересовалась.

Не получив никаких известий от фирмы «Атлас-Маккензи», колоссальная сделка с которой только что провалилась, Ник не расстроился. В любом случае он сам собирался связаться с представителями этой фирмы, чтобы узнать, почему они передумали, и попытаться уговорить их все-таки заключить контракт со «Стрэттоном».

Марджори еще не пришла на работу, и Ник набирал все номера сам. Было начало восьмого. Обычно руководители «Атлас-Маккензи» в это время были уже на работе. Чтобы поговорить с кем-нибудь из них, достаточно было набрать десятизначный номер. Совсем небольшое усилие. Сколько энергии для этого нужно потратить? Да не больше той, что содержится в маленькой горстке хлопьев, которые Джулия отказывалась есть по утрам! У него хватит на это сил! Зачем ему вообще секретарша?

Ответившая на звонок Ника дама заявила, что мистер Хардвик на совещании. Ник представил себе, какие страшные жесты делает Хардвик этой даме, чтобы она ни за что не звала его к телефону.

Вот так! Вот поэтому-то никогда и не нужно звонить самому – чтобы тебе не врали прямо в ухо!

Нику показалось, что секретарша на другом конце провода чуть не рассмеялась, рассыпаясь в извинениях за то, что не может сейчас соединить его с мистером Хардвиком. Кажется, ей нравилось водить за нос генерального директора другой крупной фирмы. Внезапно Ник вспомнил сердитую официантку в ресторане «Терра» и подумал, что она наверняка плюнула ему в салат. Что-то уж больно довольный вид был у нее.

Ник разглядывал окружающие его серебристые панели с почти нескрываемым отвращением. Деньги и положение могут защитить человека от многих вещей, но далеко не от всех. Когда пару лет назад Нику нужно было продлить водительское удостоверение, он не стоял в очереди в автомобильной инспекции, как делал это раньше. Руководителю крупной фирмы некогда стоять в очередях, по его поручению это сделал какой-то молодой сотрудник из юридического отдела «Стрэттона». Ник уже не помнил, когда в последний раз стоял в очереди на такси в аэропорту. За ним всегда присылали машину, и ему достаточно было высмотреть в толпе водителя с табличкой «КОНОВЕР». Кроме того, руководители крупных корпораций не возятся со своим багажом. За них это делают водители и носильщики. Но вот от плохой погоды должность Ника не защищала. И в автомобильных пробках никто не пускал свои машины в кювет, чтобы расчистить ему дорогу. В таких ситуациях Ник вспоминал, что он такой же человек, как и все остальные, и в конечном итоге его ожидает одинаковая со всеми остальными участь. Один человек командует, а другой человек подчиняется, но если командира ненавидит собственный сын, он вполне может позавидовать подчиненному, в котором дети души не чают. Болезни и смерть также не интересуются должностями и суммами на банковских счетах…

Потом Ник попытался дозвониться до Макфарланда. Так звали того руководителя на «Атлас-Маккензи», который внешне смахивал на Ричарда Никсона. Секретарша Макфарланда заявила, что ее босс в отъезде, и несколько раз повторила, что сообщит Макфарланду о звонке Ника, явно намекая, что самому Нику больше звонить Макфарланду не нужно.

Через двадцать минут из-за перегородки донеслись шуршание и аромат духов. Прибыла Марджори.

Ник встал, потянулся и обошел перегородку.

– Ну как дела? – спросил он. – Как литературный кружок? Что читаете? «Манчестерское аббатство»?

– Вы имеете в виду «Нортенгерское аббатство»? Мы прочитали его несколько недель назад. На этой неделе мы читаем «Мэнсфилд-парк».[36]

– Вот как?

– Я думала, что Джейн Остин написала «Нортенгерское аббатство» довольно рано в своей писательской карьере, а оказывается, эта книга была опубликована только после ее смерти, – сказала Марджори, поворачиваясь к компьютеру. – Удивительные вещи остаются после умерших людей.

Нику показалось, что кто-то прикоснулся ему к горлу ледяным лезвием ножа.

– «Доводы рассудка» тоже вышли после ее смерти, – продолжала Марджори, – и «Билли Бад»[37] вышел после смерти автора. Его мы читали в прошлом году. Я не знала, что вы вообще читаете книги. Приходите к нам в литературный кружок.

– Обязательно приду. Когда вы будете обсуждать «Руководство по техническому обслуживанию автоматической коробки передач автомобилей марки „шевроле“». Других книг я действительно не читаю, – сухо ответил Ник. – Я жду звонка с «Атлас-Маккензи». Мне могут позвонить Хардвик или Макфарланд. Обязательно соедините меня с ними. Где бы я ни был и что бы ни делал.

Следующие два часа Ник провел на смертельно скучных совещаниях. Руководитель отдела снабжения и шесть его помощников совместными умственными усилиями пришли к выводу о необходимости разнообразить список поставщиков металлизированной краски. Они высказывали свои соображения по этому поводу так возбужденно, словно только что придумали порох. Затем Ник заслушал отдел по охране труда, в состав которого входило несколько инженеров и несметное число юристов, которых волновали в основном последствия судебных процессов, а не здоровье рабочих. Никто так и не позвал Ника к телефону.

Возвращаясь к себе после совещаний, Ник вопросительно посмотрел на Марджори.

– А что, с «Атлас-Маккензи» обязательно должны звонить сегодня утром? – спросила она.

– Я сам звонил им рано утром, – вздохнул Ник. – Хардвик был на совещании, а Макфарланд куда-то ехал. Оба должны перезвонить мне при первой возможности.

Впрочем, Ник звонил им еще раз и выслушал те же обещания. Судя по всему, у руководителей «Атлас-Маккензи» были очень ограниченные возможности. Или другие более важные занятия…

– А может, они избегают с вами разговаривать?

– Не исключено.

– А вам очень нужно с ними поговорить? – с хитрым видом спросила Марджори. – Хотите я мигом их найду?

– Ну хочу… – улыбнулся Ник.

Ник пошел к себе за перегородку, а Марджори начала названивать по телефону. Ник слышал не все, что она говорила, но отдельные фразы до него долетали:

– Это авиакомпания «Юнайтед эйрлайнс», – авторитетным тоном говорила Марджори. – Мистер Макфарланд потерял свой чемодан, мы его нашли, но не можем дозвониться до мистера Макфарланда. Судя по всему, наш служащий неправильно записал номер его мобильного телефона…

Через минуту Марджори попросила Ника подойти к телефону.

– Я говорю с Джимом Макфарландом? – спросил Ник, подняв трубку.

– Да, – осторожно ответили на том конце телефонного провода.

– Говорит Ник Коновер.

– Ник? Здравствуйте! – Макфарланд говорил вежливым тоном, но с заметной дрожью в голосе.

Нику очень хотелось сказать: «Вы хоть отдаете себе отчет в том, сколько времени и средств мы потратили на разработку прототипов мебели для вашей компании? А теперь вы даже не даете себе труда мне позвонить!»

Вместо этого он, как можно непринужденнее, сказал:

– Я хотел бы узнать, на каком мы этапе. Что там с нашим контрактом?

– Ну да, – ответил Макфарланд. – Я и сам как раз собирался звонить вам по этому поводу.

– Ну так что?

– Видите ли, – Макфарланд шумно перевел дух, – когда мы обсуждали с вами контракт, мы не знали, что «Стрэттон» продается. А раз ваша компания выставлена на продажу, это меняет дело.

– «Стрэттон» продается? С чего вы это взяли? – стараясь говорить спокойно, спросил Ник.

В начале своей карьеры Ник думал, что руководителям не нужно лизать ничью задницу, и эта перспектива его прельщала. Однако со временем он понял, что над любым руководителем нависает задница руководителя более высокого ранга…

– Дело в том, что Хардвик всегда очень заботится о том, чтобы мы сотрудничали только с компаниями, способными в дальнейшем обслуживать оборудование, которое мы у них приобретаем, – говорил Макфарланд. – А раз вы продаетесь, о каком обслуживании может идти речь?

Ник был ошеломлен услышанным, но твердым голосом заявил:

– «Стрэттон» не продается.

Некоторое время Макфарланд молчал, а потом негромко сказал:

– Прошу вас никому не говорить о том, что я вам сейчас скажу. Так вот, в Гонконге мы пользуемся услугами той же самой юридической фирмы, что и «Фэрфилд партнерс». Вот мы и узнали…

– Это ерунда какая-то!

– Для нас – нет.

– Но послушайте же! Я все-таки генеральный директор корпорации «Стрэттон». Если бы она продавалась, я бы наверняка об этом знал. Как вы думаете, а?

– К сожалению, совершенно неважно, как и что думаю об этом я.

Страшнее всего было то, что Макфарланд говорил вполне сочувственно, тоном врача, сообщающего любимому пациенту о том, что его болезнь неизлечима.

8

В половине одиннадцатого Марджори высунула голову из-за перегородки.

– Напоминаю, что в половине первого вы обедаете с Родриком Дугласом из торгово-промышленной палаты, а сразу после обеда у вас совещание с руководством отдела по развитию бизнеса.

Повернувшись на стуле к окну, Ник рассеянно бросил:

– Хорошо. Спасибо.

На улице светило солнце, голубело небо, легкий ветерок шевелил на деревьях листочки. Самолет прочертил небо белой полоской.

Вот уже семь дней Эндрю Стадлер был на том свете.

При этой мысли Ник вздрогнул, словно из окна потянуло ледяным холодом. Он вспомнил тонкие черты лица Кэсси Стадлер, казавшейся ему очень хрупкой, словно сделанной из фарфора.

Вспомнив, сколько боли было у нее в глазах, Ник, не задумываясь, набрал номер Кэсси Стадлер.

– Алло? – сонным голосом сказала Кэсси.

– Это Ник Коновер. Я вас не разбудил?

– Разбудили? Нет. Я… А сколько сейчас времени?

– Все ясно. Я все-таки вас разбудил. Извините. Сейчас половина одиннадцатого. Спите дальше, не буду вам мешать.

– Нет-нет! – тут же воскликнула Кэсси. – Очень хорошо, что вы позвонили. Знаете, насчет вчерашнего…

– Кэсси, я позвонил, чтобы узнать, как вы себя чувствуете. По-моему, вчера вам было очень плохо.

– Может, сначала и было, но когда мы поговорили, мне стало гораздо лучше.

– Ну вот и отлично.

– Если хотите, приезжайте ко мне обедать.

– Сегодня?

– Ой, извините. Я сама не знаю, что говорю. Вы же директор крупной компании, у вас все обеды наверняка расписаны на десять лет вперед.

– Вот и нет, – ответил Ник. – Мой сегодняшний деловой обед только что отменился, и я собирался есть сэндвич у себя за рабочим столом… Вместо этого я с удовольствием приеду к вам.

– Да? Здорово! Вот только…

– Знаю. У вас пустой холодильник.

– Увы, но это так. Чем же я буду вас угощать?

– Я куплю что-нибудь по дороге. Увидимся ровно в двенадцать.

Повесив телефонную трубку, Ник пошел за перегородку к Марджори.

– Отмените, пожалуйста, все мои деловые встречи на сегодня, – попросил он.

– Что, обе?!

– Да.

– Да вы прогульщик! – улыбнулась Марджори. – Но какой сегодня прекрасный день! В детстве даже я, наверное, прогуляла бы уроки!

– Да нет, мне просто обязательно надо съездить в одно место.

9

Дом на 16-й Западной улице в Стипльтоне показался Нику еще меньше, чем был вчера. Он выглядел почти миниатюрным кукольным домиком. Два этажа. Стены отделаны чем-то белым – алюминием или пластиком. Чтобы понять, нужно было подойти и постучать пальцем. Черные ставни на окнах казались какими-то маленькими, несерьезными.

Ник заехал в супермаркет и теперь звонил в звонок с двумя коричневыми пакетами в руках. Внутри дома зазвенели колокола.

Прошло с полминуты, прежде чем Кэсси отворила дверь. На ней была черная вязаная кофточка без рукавов и узкие черные брюки. Ее бледное и грустное лицо было очень красиво. На губах была помада странного оранжевого оттенка, который тем не менее ей очень шел. И вообще у Кэсси был отдохнувший, посвежевший вид.

– А я-то думала, что вы пошутили и не приедете, – сказала она и проводила Ника в гостиную через прихожую мимо вазы с сухими цветами и вышивки на стене. В гостиной играла музыка. «Одна, всегда одна…» – пел низкий женский голос. Кэсси поспешила убрать звук.

Ник стал выкладывать купленные продукты: хлеб, яйца, сок, молоко, минеральную воду, фрукты, пару бутылок холодного чая.

– Вот, пожалуйста, – проговорил он, с важным видом выкладывая на бумажные тарелки сандвичи. – С индейкой и с ростбифом.

Кэсси с сомнением покосилась на ростбиф.

– В ростбифе слишком много крови, – сказала она. – Мне больше нравится хорошо прожаренное, испеченное до хрустящей корочки мясо.

– Хорошо, – согласился Ник. – Тогда я буду ростбиф, а вы берите индейку.

Некоторое время Ник и Кэсси молча жевали. Потом Ник, стараясь скрыть смущение, стал аккуратно свертывать бумажные салфетки. Кэсси допила почти весь холодный чай и вертела в руках пробку от бутылки. Молчание стало неловким, и Ник уже раскаивался в том, что приехал. Он судорожно придумывал, что бы сказать, но Кэсси его опередила:

– Какой только полезной информации не почерпнешь на пробках. На этой, например, написано, что самой последней в английском алфавите появилась буква «z».

Ник судорожно подыскивал ответ, но Кэсси продолжала сама:

– Спасибо, что навестили меня, оторвав время от управления одной из крупнейших американских компаний.

– Благодаря вашему приглашению я сумел отменить невероятно скучный бизнес-ланч!

– Я помешала вашей работе?

– Ни в коем случае. Я был рад улизнуть.

– А вы меня вчера очень удивили.

– Чем?

– Никакой вы не Ник-Мясник. Чего только не выдумают люди! Впрочем, как понять чужую душу, когда и в тихом омуте…

– Можно искупаться жарким днем?

– Что-то в этом роде… А иногда случается встретить человека на грани отчаяния, и как тут не протянуть ему руку?

– А мне не кажется, что вы на грани отчаяния.

– Я не о себе. Я – о вас.

– Что? – покраснев, спросил Ник.

Кэсси пошла ставить чайник.

– Мы оба пережили утраты, – сказала она от плиты. – Рильке[38] писал, что потеря близкого человека похожа на непреодолимый замкнутый круг.

– Ну да, – пробормотал Ник. – Помню, в детстве у меня был большой блестящий циркуль…

– До знакомства с вами я считала вас типичным директором. А знаете, кто вы на самом деле? – спросила Кэсси, глядя Нику прямо в глаза. – Вы семьянин до мозга костей.

– Скажите это моему сыну, – поперхнувшись, проговорил Ник.

– В его возрасте тяжело потерять мать, – негромко сказала Кэсси и достала из шкафа чайник и кружки.

– Терять мать тяжело в любом возрасте.

– Представляю, как вы теперь нужны вашему сыну.

– У меня складывается совсем обратное впечатление, – с горечью в голосе пробормотал Ник.

– Он чувствует себя одиноким и злится за это на весь мир. Вот и вам достается от него за компанию, – опустив глаза, проговорила Кэсси. – Но у вас все будет в порядке, потому что вы любите друг друга, и вы – одна семья.

– Мы были семьей.

– Вы даже не представляете, как повезло вашим детям!

– Неужели?

– Между прочим, – сказала Кэсси, повернувшись к Нику, – директор большой компании тоже своего рода глава большой семьи.

– Ну да, – с горечью сказал Ник. – Неплохая семейка. Как у эскимосов. Если дед ослеп и не ходит больше на охоту, внуки сажают его на льдину и отталкивают от берега палкой, чтоб он не посягал на запасы тюленьего жира в чуме.

– Сомневаюсь, что вы получили большое удовольствие от увольнений.

– Уволенные мною получили еще меньше удовольствия.

– У папы было много проблем, но, когда он ходил на работу, ему приходилось держать себя в руках. Став на работе ненужным, он совсем раскис.

Ник молча кивнул. У него защемило в груди.

– По правде говоря, я очень сердилась на «Стрэттон». И на вас очень сердилась, – сказала Кэсси. – Может, это оттого, что я женщина и все принимаю близко к сердцу. Но после увольнения папе действительно стало хуже. Такие события не могли пройти бесследно для его больной головы.

– Кэсси… – начал было Ник, но не смог продолжать.

– Но, познакомившись с вами, я все поняла. Вы тут ни при чем. Это ваши хозяева из Бостона заставили вас увольнять людей. Ведь хозяев волнует только прибыль.

– Действительно так.

– Но ведь вас-то волнует не только прибыль. Правда? Видите, я кое-что начала понимать. Возможно, последние пару лет директору «Стрэттона» приходилось не лучше, чем дочери шизофреника. Сегодня вас любят, а завтра ненавидят, – сказала Кэсси, опершись руками о стол.

– Мне очень жаль, что все так случилось с вашим отцом, – сказал Ник. – Вы даже не поверите, до какой степени мне самому больно…

Как же ей поверить, если, на самом деле, она ничего не знает!..

– А папа, – прошептала Кэсси дрожащим голосом, – папа не хотел… Он не хотел болеть, но ничего не мог поделать с болезнью. Она возвращалась внезапно… А он тоже хотел быть мне хорошим отцом, таким, как вы…

Кэсси начала всхлипывать и заплакала. Слезы текли по ее покрасневшим щекам, и она закрыла лицо руками.

Ник быстро встал, отодвинул стул и обнял Кэсси за плечи.

– Извините, – пробормотал он. – Извините, я не хотел…

Девушка была маленькая, как птичка, ее худенькие плечи дрожали. От нее повеяло каким-то пряным, экзотическим ароматом. Ник почувствовал, как в нем пробуждается желание, и ему стало неудобно.

– Извините, – повторил он.

– Хватит извиняться! – Кэсси подняла на него заплаканные глаза и попробовала улыбнуться. – Вы здесь ни при чем.

Ник вспомнил, как однажды чинил дома розетку, не вывинтив пробку, и его дернуло электрическим током. Сейчас его точно так же оглушило чувство вины. Он онемел.

– Я думаю, вы хороший человек, Николас Коновер, – сказала Кэсси.

– Вы же меня совсем не знаете.

– Я знаю вас лучше, чем вы думаете.

Ник почувствовал у себя на спине руку девушки. Кэсси прижалась к нему всем телом, поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы. На этот раз Ник и не подумал отворачиваться. Он ответил на поцелуй Кэсси и обнял ее за талию.

Девушка закрыла глаза.

На плите засвистел закипающий чайник.


Кэсси еще долго лежала на Нике, прижимаясь щекой к его мокрой от пота груди. Ник слышал, как ее бешено стучавшее сердце потихоньку успокаивается. Он погладил Кэсси по волосам, провел рукой по безупречно гладкой коже у нее на спине. Девушка что-то пробормотала и еще крепче прижалась к Нику маленькой упругой грудью.

– Я не знаю… – начал было Ник.

– Не знаешь, так молчи! – улыбнувшись, Кэсси приподнялась на локте, а потом – села, не слезая с Ника, и погладила волосы у него на груди.

Ник поерзал по жесткому дивану, приподнялся и обнял Кэсси. Теперь они оба сидели.

– Какой ты сильный!

Круглые маленькие груди Кэсси все еще дразнили Ника набухшими сосками. У нее была очень тонкая талия. Девушка потянулась к столу. При этом Ник успел поцеловать оказавшуюся у самого его носа грудь. Кэсси взяла со стола пачку «Мальборо» и пластмассовую зажигалку. Вытащив сигарету, она протянула ее Нику.

– Нет, спасибо, – сказал Ник.

Кэсси пожала плечами, закурила, затянулась и выпустила тоненькую струйку табачного дыма.

– «Я живу у дороги. Заходи, путник, и будь как дома», – сказал Ник. – Это твоя бабушка вышила?

– Нет. Это мама купила на барахолке. Ей нравилась эта надпись.

– Когда же ты отсюда уехала?

– Мне недавно исполнилось двадцать девять, а уехала я отсюда, когда мне было двенадцать. Давно это было. Но я часто приезжала к папе в гости.

– Ты ходила в школу в Чикаго?

– Собираешься писать биографию Кэсси Стадлер?

– Да нет. Я просто так.

– Мама вышла замуж во второй раз, когда мне было одиннадцать. За зубного врача. У него уже было двое детей почти моего возраста. Чуть постарше. Они так меня и не полюбили, их отец тоже. В конце концов от меня решили избавиться и отправили в интернат.

– Представляю, как тебе там было плохо.

– Да я бы не сказала. – Кэсси затянулась сигаретой. – Я была довольно развитым ребенком и училась лучше всех. Учителя меня хвалили. Я получала разные награды. На выпускных экзаменах я получила только высшие оценки. Видел бы ты меня в семнадцать лет. Сколько надежд я подавала! Не то что сейчас – сумасшедшая.

– Ты не похожа на сумасшедшую.

– Это я ловко маскируюсь.

– Зачем ты так говоришь? Это не смешно.

– Не смешно? Знаешь, жизнь часто шутит с нами, а мы не понимаем, а только делаем вид.

– Нет. С такими мыслями жить нельзя! – Ник покосился на часы и внезапно понял, что идет уже третий час, и ему давно пора на работу.

– Пора идти? – заметила его беспокойство Кэсси.

– Я… Мне…

– Иди, иди, Ник. Тебя ждет целая корпорация…

10

Заведующий психиатрическим отделением окружной больницы доктор Аарон Ландис постоянно усмехался. В конце концов Одри пришла к выводу, что у доктора что-то с мышцами лица, ведь в ее внешности, кажется, не было ничего комичного. У доктора были редкие седые волосы и безвольный подбородок, плохо скрытый аккуратно подстриженной седой бородкой. Сначала Одри стало жалко неказистого старого доктора, но ее жалость скоро испарилась.

Кабинет доктора был маленький, и в нем царил ужасный беспорядок. Повсюду валялись книги и бумаги. Одри с трудом нашла свободный уголок стула, чтобы присесть. Единственным украшением кабинета служила фотография некрасивой жены доктора и их неказистого сына, а также развешанные по стенам рентгеновские снимки человеческого мозга.

– Я так и не понял вашего вопроса, – заявил доктор Ландис, хотя Одри уже все ему объяснила на пальцах.

– Я спрашиваю, обнаруживал ли Эндрю Стадлер склонность к насилию?

– Вы требуете, чтобы я раскрыл врачебную тайну?

– Эндрю Стадлера нет в живых, – негромко проговорила Одри.

– Врачебная тайна не умирает вместе с больным. Вам следовало бы это знать. Так гласит постановление Верховного суда, вынесенное десять лет назад. Более того, принося Гиппократову клятву, я обещал свято хранить врачебную тайну.

– Эндрю Стадлера убили, доктор, и мы ищем его убийцу.

– Похвально, но не понимаю, как это меня касается.

– Нам пока неизвестны кое-какие подробности его гибели, и надеюсь, вы поможете пролить на них свет.

– Я буду рад вам помочь, если мне не придется нарушать при этом права мистера Стадлера.

– Благодарю вас, доктор. Итак, скажите мне в самых общих чертах, склонно ли большинство шизофреников к насилию?

Психиатр уставился в потолок, как будто не в силах больше переносить тупость окружающего мира, шумно перевел дух и с нескрываемым сочувствием посмотрел на Одри.

– Такое мнение – один из опаснейших предрассудков, касающихся шизофрении.

– Просветите же меня, доктор.

– Шизофрения – хроническое, периодически возобновляющееся психическое заболевание, возникающее, как правило, вскоре по достижении совершеннолетия и длящееся до смерти больного. Мы даже не знаем, болезнь это или синдром. Лично я предпочитаю говорить о спектральных шизофренических отклонениях, но большинство коллег со мной в этом не согласны. Основными же симптомами шизофрении являются нарушение мыслительного процесса, провалы в логике, искажение картины реального мира и галлюцинации.

– А паранойя?

– Зачастую тоже. И трудности в общении с окружающими… А можно я тоже задам вам один вопрос? Вам на работе наверняка часто приходится сталкиваться с насилием?

– Да.

– И что же, большинство преступников шизофреники?

– Нет.

– Вот именно. Большинство насильственных деяний совершается не шизофрениками, и большинство шизофреников не склонно к насилию…

– Но…

– Разрешите договорить! Большинство шизофреников никогда не прибегает к насилию. Шизофреник гораздо более склонен покончить с собой, чем убить другого человека.

– Значит, Эндрю Стадлер не был склонен к насилию?

– Я восхищен вашей настойчивостью, но вам не обвести меня вокруг пальца. Я не буду обсуждать с вами Эндрю Стадлера. Давайте я вам лучше скажу в самых общих чертах, как на самом деле связаны шизофрения и преступность. Чаше всего шизофреник становится не преступником, а жертвой преступления.

– Мистер Стадлер как раз и пал жертвой ужасного преступления, и нам хотелось бы понять, мог ли он спровоцировать собственное убийство, убив домашнее животное одного человека. Собаку, например.

– Даже если бы я мог ответить на этот вопрос, я бы все равно вам ничего не сказал.

– Но я же просто спрашиваю, способен ли он был на такой поступок.

– Я вам этого не скажу.

– Значит, вы утверждаете, что шизофреники никогда не прибегают к насилию?

– Разумеется, бывают исключения, – после длительной паузы сказал доктор Ландис.

– Был ли Эндрю Стадлер таким исключением?

– Я же вам говорил, что не буду обсуждать Эндрю Стадлера.

– Хорошо, разрешите задать вам чисто теоретический вопрос, – вздохнула Одри.

– Чисто теоретический!

– Представьте себе, чисто теоретически, разумеется, что некто постоянно влезает в дом к другому человеку и пишет там на стенах угрозы. И при этом ведет себя весьма ловко, не оставляя никаких следов и беспрепятственно проникая на огороженную территорию коттеджного поселка, в котором стоит этот дом. Потом этот некто убивает живущую в этом доме собаку. Что за человек способен на это?

– Вы хотите знать, что за человек, чисто теоретически, на это способен? – невесело усмехнулся доктор. – На это способен очень умный человек, целеустремленный, с развитым мышлением, не способный, тем не менее, держать в узде свои порывы, человек подверженный колебаниям настроения. Такие люди обычно очень боятся быть отвергнутыми. Они боятся, что их бросят. Эти страхи у них обычно проистекают в связи с возникшими у них в детстве проблемами с близкими людьми. У таких людей обычно черно-белое видение мира. Сегодня они вас боготворят, а завтра – презирают.

– Ну и?

– Такие люди могут внезапно и без видимых причин приходить в ярость. У них могут отмечаться кратковременные психические отклонения. Они склонны к самоубийству.

– Что может вывести такого человека из состояния равновесия?

– Шок. Утрата кого-то, кто был очень им дорог, или чего-то очень важного в их жизни.

– Например, работы?

– Наверняка.

– Может ли шизофреник быть таким человеком, как вы только что описали?

– Не исключено, – по некоторому размышлению ответил доктор Ландис. – Возможно. Но какое отношение это имеет к Эндрю Стадлеру? – с жутковатой усмешкой спросил он.

11

«Вам звонит Гровер Херрик!» – объявила на следующее утро по внутренней связи Марджори Дейкстра.

Гровер Херрик работал старшим менеджером по закупкам в хозяйственной администрации правительства США, занимающейся материально-техническим обеспечением различных правительственных учреждений. В данный момент он отвечал за крупнейший контракт, который «Стрэттон» собирался подписать с Министерством территориальной безопасности США, в которое теперь входили береговая оборона, таможня, служба иммиграции и натурализации, а также служба безопасности на транспорте – тысячи офисов, вмещающих в себя сто восемьдесят тысяч служащих плюс огромные правительственные средства. Своей ценой этот контракт уступал лишь контракту с «Атлас-Маккензи», а переговоры по нему велись почти так же долго.

Старшего менеджера хозяйственной администрации правительства США нельзя было заставлять ждать на телефоне. Ему нужно было отвечать немедленно и всегда внимательно его слушать. В прошлом году Ник Коновер уже раз шесть прилежно выполнял обязанности генерального директора корпорации «Стрэттон», терпеливо слушая о том, как, выйдя на пенсию, Херрик купит себе яхту. При этом Ник поддакивал Херрику с таким видом, будто может отличить кеч от иола.[39] Если бы Херрик пожелал обсуждать геморрой, Ник был бы вынужден проявить живейший интерес и к этой теме.

На этот раз Херрик не стал рассказывать Нику про яхту и сразу взял быка за рога.

– Знаете, мы, пожалуй, заключим контракт с компанией «Ховарт», а не с вами.

Ник почувствовал себя так, словно получил удар в солнечное сплетение.

– Почему?!

– А вы на что надеялись? – возмущенным тоном воскликнул Херрик. – Собирались подписать с нами контракт, быстренько переехать со всеми манатками в Шэньчжэнь,[40] а потом обставить офисы Министерства территориальной безопасности США китайской мебелью?!

– О чем вы вообще? – начал было ошеломленный Ник.

– Ну и когда же вы намеревались сообщить нам о переезде? Кстати, думаю некоторым сенаторам такой трюк с нашим контрактом совсем бы не понравился!.. Но дело даже не в сенаторах. Хозяйственная администрация правительства США покупает продукцию только американского производства. Зарубите это себе на носу!

– Подождите! Кто вам сказал, что «Стрэттон» покидает Соединенные Штаты?

– Какая вам разница? Запомните: нет дыма без огня. Мы сотрудничали со «Стрэттоном», когда имели дело с крупной американской корпорацией, а теперь… Я, конечно, понимаю, какую материальную выгоду вам сулит перевод производства в Китай, и все-таки, по моему личному мнению, вы совершаете большую ошибку!

– Что за чушь вы несете! Мы никуда не переезжаем! Это беспочвенные слухи, с которыми я к тому же не знаком!

– Вот, выходит, что вы задумали, – не обращая внимания на слова Ника, продолжал Херрик. – Хотели резко увеличить свои доходы за счет авансового платежа со стороны правительства и взвинтить цену вашей корпорации, рассчитывая на то, что тупые китайцы ни о чем не догадаются? Вот это вы называете стратегическим планированием? За это вам платят вашу огромную зарплату?

– Да нет же! Я вообще не понимаю, о чем вы!

– Я уже говорил, что раньше мы вам действительно симпатизировали. «Ховарт» тоже неплохая компания, но у них цены повыше. Вот мы и решили подписать контракт с вами, не понимая, что ваши цены ниже потому, что вы будете платить гроши китайским рабочим.

– Но послушайте же!.. – Ник тщетно пытался перебить Херрика.

– Лично мне во всем этом не нравится то, что на вас я убил уйму времени. Очень хочется выставить вам за это счет!

– Дайте же мне сказать!

– Семь футов под килем! Не скучайте без нас в Китае! – рявкнул Херрик и бросил трубку.

Ник громко выругался. Ему очень захотелось швырнуть телефон в дальний угол кабинета, но он вовремя вспомнил, что сидит в кабинке, где места едва хватит на то, чтобы как следует размахнуться.

– Вы о чем-то меня спросили? – высунулась из-за перегородки Марджори.

– Я бы вас спросил, что здесь происходит, но вот вы, пожалуй, не найдете ответа, – буркнул Ник и направился к кабинке Скотта Макнелли таким путем, чтобы миновать его секретаршу.

Рядом с кабинкой Макнелли Ник услышал, как тот говорит по телефону.

«Хорошо, Тодд, – говорил Скотт Макнелли. – Да. Почему бы и нет!»

Увидев Ника, Макнелли едва заметно вздрогнул, но тут же взял себя в руки и кивнул.

«Ну ладно, – проговорил он в трубку громче, чем раньше. – Мне надо идти. До встречи!»

– Приветствую вас, мой господин! – сказал Макнелли Нику, повесив трубку. – Добро пожаловать в наши трущобы!

– Как дела у Мьюлдара? – спросил Ник.

– Мы с ним поедем играть в гольф в Хилтон-Хед.

– Не знал, что ты играешь в гольф.

– Да я и не играю, – криво усмехнулся Макнелли. – Так. Валяю дурака. На моем фоне они вообще чемпионы мира. Поэтому-то меня и приглашают.

– Кто это «они»? Мьюлдар и остальные инвесторы с «Фэрфилд партнерс»?

– Мьюлдар с женой, я с Иден и еще один человек с женой.

– У меня был интересный разговор с «Атлас-Маккензи». Я говорил с Макфарландом.

– Да? – насторожившись, спросил Макнелли.

– Да. Узнал кое-что новое. Знаешь, почему они решили не подписывать с нами контракт?

– Наверняка не устроила цена, потому что к качеству наших изделий не придраться. Но не можем же мы отдавать свою продукцию даром!

– Макфарланд говорит, что, по его сведениям, наша корпорация выставлена на продажу. С чего бы это ему взбрело в голову?

Макнелли только развел руками.

– «Атлас-Маккензи» пользуется в Гонконге услугами той же юридической фирмы, что и «Фэрфилд партнерс», – заявил Ник. – Вот от этой фирмы они все и узнали.

– Ерунда какая-то!

– А самое смешное то, что сегодня мне практически то же самое заявил менеджер по закупкам из хозяйственной администрации правительства США.

– Что?! – вытаращил глаза Макнелли.

– Речь шла о контракте с Министерством территориальной безопасности. Так вот, и они решили обратиться к другому поставщику.

– Вот черт!

– А знаешь, почему? Потому что они закупают только произведенные в Америке изделия, а до них дошли слухи, будто мы собираемся переводить все наши производственные мощности в Китай. Ты представляешь?!

Макнелли помрачнел, выпрямился в кресле и, нахмурившись, проговорил:

– Если бы Мьюлдар и иже с ним планировали что-то в этом роде, они наверняка поставили бы об этом в известность хотя бы меня. Тебе не кажется?

– Кажется. Ну и что? Говорили они тебе чего-нибудь в этом роде?

– Конечно же, нет. Я бы сразу поставил об этом в известность тебя.

– Поставил бы?

– Клянусь!.. Мне вообще трудно представить себе, как это люди верят в самые невероятные слухи о том, что гамбургеры делают из крысятины, питьевую воду отбирают из канализации, а Луна через двадцать лет упадет на Землю!

– Послушай меня, Скотт, если только…

– Давай-ка лучше я кое-куда позвоню и наведу справки. Но я уверен в том, что все это – брехня!

– Очень надеюсь на то, что ты прав, – проговорил Ник. – Искренне на это надеюсь.

12

Эдди Ринальди не встал из-за стола, когда Ник после обеда зашел к нему в кабинет. Развалившись в кресле «Стрэттон-Симбиоз», Эдди лишь по-военному отдал честь. Вид у него при этом был почти издевательский. На серебристой панели за спиной у Эдди красовался плакат с изображением Пизанской башни и словами «Никогда ничего не делай. Ведь никто это все равно не заметит». Ник иногда задавал себе вопрос, почему Эдди Ринальди украсил свою кабинку именно этим плакатом.

– Меня повысили в должности? – проговорил Эдди. – Ты явился ко мне с докладом?

– Это называется «обход постов», – сказал Ник и сел на маленькую винтовую табуретку.

– Как видишь, я мирно сплю на посту.

Ник улыбнулся одними губами и, не вдаваясь в подробности, рассказал Эдди то, что услышал от Макфарланда и Херрика.

– Ни фига себе! – воскликнул Эдди. – Это же чистой воды вранье, да? Ты говорил об этом с Макнелли?

– Макнелли тоже говорит, что это ерунда. Но я уверен в том, что он что-то скрывает. Интересно, что.

– Ну если ты этого не знаешь, откуда же мне знать? – медленно проговорил Эдди.

– А хорошо бы узнать.

– Кажется, тебе опять нужна моя помощь, – усмехнулся Эдди. – Я же бывший полицейский. Веди сюда Макнелли. Для начала я выбью ему передние зубы. Зубочистки под ногти тоже не помешают.

– Ты бы лучше проверил, что он там пишет по электронной почте.

– Хорошо, попрошу техников переписать с сервера его электронную корреспонденцию.

– Спасибо.

– Еще можно попробовать записывать его телефонные переговоры и все такое прочее, – ухмыльнулся Эдди. – Знаешь, Ник, у тебя удивительная способность: если не в ту кучу вляпаешься, так в другую. Скажи спасибо, что у тебя есть друг, готовый соскребать дерьмо с твоих ботинок.

– Скажи мне, если найдешь что-нибудь интересное.

– А как же!

– И никому об этом ни слова! – сказал Ник, взглянув Эдди прямо в глаза.

– Буду нем как рыба!

Немного поколебавшись, Ник подтащил табуретку поближе к столу.

– Слушай, Эдди, ты говорил полицейским, что приходил ко мне домой после того, как убили собаку?

Некоторое время Эдди с испытующим видом разглядывал Ника.

– Меня об этом не спрашивали, а в полиции надо говорить только то, о чем тебя спрашивают. Это золотое правило номер один.

Ник кивнул.

– Меня тоже пока об этом не спрашивали, но если спросят, мы должны давать одинаковые показания. Давай скажем, что я тебя позвал и ты приехал. Ничего подозрительного в этом нет. Ведь ты же начальник моей службы безопасности!

– Ничего подозрительного… – повторил Эдди Ринальди. – Ну да… Знаешь, что? Не волнуйся ты так! По-моему, ты слишком много переживаешь!

13

Когда Ник вернулся к себе, Марджори Дейкстра с озабоченным видом протянула ему листок бумаги.

– Вам надо безотлагательно туда позвонить! – сказала она Нику.

На листке бумаги значился телефонный номер. Под ним четким красивым почерком Марджори было написано «Директор Дж. Сандквист».

Джером Сандквист. Двадцать пять лет назад он был у Ника учителем математики. Ник запомнил его как спортивного вида молодого человека, бывшего теннисиста, мерившего кабинет широкими шагами и старавшегося, чтобы ученики не скучали на его уроках. Хотя Сандквист и общался со школьниками достаточно дружелюбно, он не допускал ни малейшего панибратства с их стороны, и все относились к нему уважительно. Ник усмехнулся, вспомнив парту, за которой сидел. Ее рама была изготовлена из стальных трубок, а под сиденьем у нее была корзинка для учебников из металлической сетки. Эти парты и сейчас по-прежнему изготавливались в Фенвике на стрэттоновском заводе. Ник точно не помнил, но вроде бы такие парты продавались по сто пятьдесят долларов за штуку при себестоимости в сорок. При этом за долгие годы конструкция этих парт не претерпела особых изменений.

– Ник? – произнес Сандквист дружелюбным, но довольно сухим тоном. – Хорошо, что вы позвонили. Нам надо поговорить о вашем сыне.


Школа, в которую вместе с остальными старшеклассниками ходил Лукас, а когда-то и сам Ник Коновер, размещалась в большом кирпичном здании с высокими окнами. Перед школой красовалась лужайка с живой изгородью из можжевельника вроде тех, которые часто видишь напротив универсамов и офисных зданий, не отдавая себе отчета в том, что, при всей своей заурядности, они требуют постоянного ухода садовника. Ник вспомнил, какими маленькими и ничтожными показались ему и школа, и живая изгородь, когда он вернулся домой на каникулы после первого семестра в Университете штата Мичиган. Теоретически школа и теперь должна была показаться ему маленькой, но, на самом деле, школьное здание здорово разрослось и расширилось за счет новых пристроек, обзавелось новой облицовкой фасада и выглядело теперь почти новым. Во многом процветающий вид школьного здания объяснялся тем, как разрослась за последние двадцать лет корпорация «Стрэттон», стоимость которой три года назад перевалила за два миллиарда долларов. Однако чем выше взлетишь, тем больнее падать. Кроме того, падение «Стрэттона» грозило превратиться в Фенвике в лавину, способную привести к непредсказуемым последствиям.

Ник вошел в школьное здание сквозь двойные стеклянные двери и принюхался. Хоть школа и изменилась, внутри она пахла почти по-прежнему. Повсюду витал знакомый Нику грейпфрутовый запах дезинфекции. Скорее всего, закупленная в 1970 году бочка дезинфицирующего вещества еще не закончилась. Из столовой, как обычно, пахло подгоревшим гороховым супом. Этот запах, как и вонь кошачьей мочи, был неистребим. Школьники и учителя, вдыхавшие его каждый день, скоро к нему привыкали, но он ошеломлял их, когда они возвращались в школу после долгих летних каникул и снова окунались в ароматы лака для волос, которым обильно поливали себя старшеклассницы, в запахи вареных яиц из портфелей школьников, а также в запахи дезодорантов, пота и кишечных газов, витавшие вокруг снующих по школе представителей молодого поколения Фенвика.

Тем не менее очень многое изменилось. Раньше школьников привозил по утрам школьный автобус, теперь их довозили до школы родители на минивэнах или кроссоверах, а зачастую школьники приезжали в школу на своих машинах. Раньше в школе вообще не было чернокожих детей, по крайней мере не более одного или двух в каждом классе, – теперь же тон в школе задавали именно чернокожие ребята, похожие на рэперов, и белые ребята, которые во всем им подражали. К школе пристроили ультрасовременное новое крыло, напоминающее своим видом частную школу. Раньше в школе была курилка, в которой длинноволосые мальчишки, одетые на манер металлистов, дымили сигаретами и смеялись над отличниками вроде Ника. Теперь курение в школе полностью запретили, поклонников тяжелого рока совсем не было видно, зато появились готы с кольцами в носу.

Когда Ник учился в школе, он очень редко бывал в кабинете у директора и теперь с интересом разглядывал новые тяжелые шторы и красивый ковер на полу, а также украшавшие стены фотографии любимцев Джерома Сандквиста – прославленных теннисистов. Джером Сандквист не очень изменился. Теперь он был не молодым учителем, а директором школы и читал мораль, пожалуй, чаще, чем раньше, но от директора школы другого ожидать и не приходилось.

Сандквист вышел из-за стола и церемонно пожал Нику руку. После этого они уселись в мягкие кресла у стены. Сандквист покосился на лежащую у него на письменном столе бумагу, он явно знал наизусть ее содержание.

– Красиво у вас тут стало, – сказал Ник.

– Вы имеете в виду школу или мой кабинет?

– И то и другое.

– Нам помогают родители, сами когда-то ходившие в эту школу, а их немало. Процветание родителей – залог процветания школы. Надеюсь, ваши нынешние трудности скоро будут преодолены. Не сомневаюсь, что в этой связи у вас самого сейчас много проблем.

Ник пожал плечами.

– Насколько я помню, вы хорошо учились, – сказал Сандквист.

– По мере способностей.

– Скажем, вы неплохо учились, – усмехнувшись, сказал Сандквист. – По-моему, я так и не сумел привить вам любовь к алгебре и началам анализа. Вас больше интересовало практическое применение геометрии на хоккейном поле в плане подходящего угла броска шайбы в ворота между ног вратаря… Впрочем, экзамены вы всегда сдавали успешно. Еще помню, что вас обожали все девочки. Еще бы – высокий, голубоглазый, дважды вывел хоккейную команду нашей школы в полуфинал.

– Один раз в полуфинал, а второй – в финал.

– Да? В любом случае с тех пор таких успехов нам добиться больше не удавалось.

– Может, вам поискать нового тренера?

– Вроде бы наш новый тренер неплох. Как бы то ни было, он зарабатывает больше, чем я. И вообще трудно сказать, когда виноват тренер, а когда – игроки… Впрочем, вы занятой человек, так что давайте перейдем к делу.

– У Люка сейчас много проблем, – невольно стараясь защитить своего сына, начал Ник. – Я это понимаю и стараюсь сделать для него все, что в моих силах.

– Разумеется, – с некоторым сомнением в голосе произнес Сандквист. – Вам известно, что вашему сыну три дня запрещено появляться в школе? Дело в том, что его поймали с зажженной сигаретой во рту.

– Помню, раньше у вас была курилка.

– Больше курилки нет. В школе и на школьной территории курение категорически запрещено. Это известно всем.

– Разумеется, я против того, чтобы Лукас курил, – вставил Ник.

– Если его поймают еще раз, он будет исключен из школы.

– Но он же еще ребенок! И недавно у него погибла мать.

– Насколько хорошо вы знаете своего сына? – пристально взглянув на Ника, спросил Сандквист.

– В каком смысле – «насколько хорошо»? Это же мой сын! Кто может знать его лучше меня?!

– Я не хочу нагнетать страсти, но и сидеть со сложенными руками мы тоже не будем. Сегодня я разговаривал с нашим школьным психиатром. С его точки зрения, здесь дело не только в табаке. В этой связи вы должны знать, что мы имеем право обыскать шкафчик вашего сына и сделать это без предупреждения и в присутствии полиции.

– При чем тут полиция?

– Если мы найдем наркотики, полиция заведет на вашего сына уголовное дело. Нынче такой порядок. Я считал своим долгом предупредить вас об этом. Наш психиатр очень озабочен Лукасом. У него больше проблем, чем вам кажется, и не знаю, отдаете ли вы себе отчет в том, что ваш сын совсем не похож на вас.

– Не каждому же быть хоккеистом!

– Я не об этом, – сказал Сандквист, но не стал вдаваться в подробности и еще раз покосился на бумагу у себя на столе. – Кроме того, у Лукаса резко понизилась успеваемость. Раньше он учился только на отлично, а сейчас его учеба ни в какие рамки не лезет. Он же ничего не учит. Вы понимаете, что из этого вытекает?

– Понимаю, – сказал Ник. – Ему надо помочь.

– Правильно, – поджав губы, пробормотал Сандквист. – И мы ему помогаем.

У Ника сложилось впечатление, что директор школы оценивает его отцовские способности и уже занес перо над журналом, чтобы влепить туда неуд.

– Не понимаю, что это за помощь, не пускать мальчика в школу или вообще исключать его из нее, – сказал Ник и тут же задумался над тем, сколько раз такие слова уже звучали в этом кабинете.

– У нас такие правила, – сказал Сандквист и, прищурившись, откинулся на спинку кресла. – В нашей школе учится полторы тысячи детей, и мы должны защищать их интересы.

Ник набрал побольше воздуха в грудь.

– Смерть матери оказалась для Люка страшным ударом. Я понимаю, что ему сейчас очень тяжело, и всеми силами стараюсь ему помочь, но у меня складывается впечатление, что он связался с компанией, которая на него плохо влияет.

– Можно смотреть на этот вопрос с такого бока, – с каменным лицом заявил Сандквист, – а можно и с другого.

– В каком смысле? – пробормотал Ник.

– А в том, что это ваш сын может дурно влиять на других детей.


– Люк?

– Что? – Люк ответил немедленно, потому что Ник пригрозил сыну отобрать у него мобильный телефон, если он не будет отвечать на звонки отца.

– Где ты?

– Дома. А что?

– Что у тебя произошло в школе?

– О чем ты?

– О чем я? Догадайся. Меня вызвал к себе ваш директор.

– Ну и что он тебе сказал?

– Не валяй дурака! – Ник старался не заводиться, но разговоры с сыном все больше и больше напоминали ему попытки тушения пожара бензином из канистры. – Ты курил, и тебя поймали. И не важно, что я сам думаю о курении, важно, что об этом думают в школе, а тебя исключили из нее на три дня.

– Ну и что! Подумаешь!

– Как это «подумаешь»?!

– А вот так! – чуть дрогнувшим голосом заявил Лукас. – Дерьмо собачье эта ваша школа!

В этот момент на дисплее мобильного телефона у Ника появилось текстовое сообщение от секретарши: «Начинается заседание компенсационной комиссии. Не забыли?»

– Люк, я очень на тебя рассердился, – сказал Ник. – Мы с тобой еще об этом поговорим!

С этими словами Ник серьезно задумался о том, какой может быть прок от всех этих разговоров.

– И вот еще что, Люк!..

Но Люк уже выключил телефон.

14

Не успела Одри устроиться у себя за письменным столом, как к ней тут же подошел Багби. В одной руке у него была чашка с кофе, а в другой – пачка каких-то бумаг. Вид у него был вполне довольный.

– Ну что? – спросил он. – В психушке тебе, конечно, тут же выложили всю подноготную этого психа? Или как?

Теперь Одри поняла, чем Багби доволен. Он злорадствовал. Всем своим видом он показывал Одри, что заранее знал о том, что в больнице ей ничего не скажут, и нечего тратить на это время. Латона точно так же смотрела на своих мальчишек, когда их непослушание влекло за собой наказание.

– Врач рассказал мне много ценного о связи шизофрении и насилия, – ответила Одри.

– Все это ты прочла бы в любом учебнике… А о Стадлере он, конечно, отказался говорить? Мол, врачебная тайна и все такое прочее?

– Наверняка можно каким-то другим способом докопаться до результатов лечения Стадлера! – Одри просто не могла заставить себя признаться Рою Багби в том, что на этот раз он прав.

– А что бы сделал на твоем месте Иисус Христос, Одри? Попытался бы получить ордер на обыск?

Игнорируя шуточку Багби, Одри ответила:

– От ордера на обыск будет мало прока. Ну узнаем мы, когда его госпитализировали, когда выписали. Его медицинскую карту нам все равно не покажут…

– Кстати, об ордерах! – Багби помахал перед носом у Одри бумагами, которые держал в руке. – Почему ты не сказала мне о том, что затребовала списки телефонных звонков начальника службы безопасности «Стрэттона»?

– Неужели уже пришли результаты?

– А зачем они тебе?

Багби наверняка увидел их возле факса или в ящике, куда клали все поступающие для Одри бумаги.

– Дайте мне их!

– А почему тебя так интересуют звонки Эдварда Ринальди?

Одри смерила Багби ледяным взглядом, которому научилась у Латоны.

– Значит, вы отказываетесь передать мне эти бумаги?

Багби швырнул бумаги ей на стол.

Одри почувствовала прилив бодрости от этой маленькой победы и тут же устыдилась своей радости. Тем не менее настроение у Одри улучшилось, и она решила и в дальнейшем не стесняться подражать повадкам своей напористой родственницы.

– Благодарю вас, Рой. В ответ же на ваш вопрос скажу, что хочу узнать, не приходилось ли Ринальди звонить Эндрю Стадлеру.

– А зачем ему было звонить этому психу?

– Подумайте сами. Звонил же он к нам в архив, чтобы узнать, есть ли у нас что-нибудь на Стадлера. При этом он не спрашивал ни о ком другом. Значит, он подозревал именно Стадлера. Наверняка Ринальди решил, что именно Стадлер проникал в дом к Коноверу!

– Может, в этом он и не ошибался. После убийства Стадлера к Коноверу перестали лазать.

– Точнее, он больше не сообщал о том, что к нему залезали, – сказала Одри. – Кроме того, с тех пор прошла всего неделя.

– Выходит, к Коноверу лазал именно Стадлер, а Ринальди это понял?

– Может, да, а может, и нет. Меня не удивит, если окажется, что начальник службы безопасности «Стрэттона» звонил домой Стадлеру и угрожал ему. Он мог сказать Стадлеру: «Мы знаем, что это ты лазаешь к Коноверу, брось это делать, а то хуже будет!»

Компьютерный список вызовов, поступивший от провайдера сотовой связи, чьими услугами пользовался Ринальди, занимал двадцать страниц убористого текста. Взглянув одним глазом на список, Одри тут же увидела, что там много полезной информации, но кое-чего не хватает. У всех исходящих и входящих звонков стояла дата и время, но некоторые телефоны не сопровождались именами абонентов.

– Вы уже просмотрели эти списки? – спросила Одри у Багби.

– Пролистал. У этого Ринальди бурная личная жизнь. Полно женских имен.

– Эндрю Стадлер там не фигурирует?

Багби покачал головой.

– Вы посмотрели, с кем он разговаривал в тот день, когда произошло убийство, и той ночью?

– Смотрел, но не у всех телефонных номеров значатся имена абонентов, – заявил Багби, глядя на Одри, как на пустое место.

– Я тоже заметила это, но какой-либо закономерности в этом не усмотрела.

– Может, имя абонента не фиксируется автоматически, если номер не зарегистрирован провайдером?

– Возможно, – сказала Одри. Она старалась хвалить Багби не чаще, чем он ее, но разве не сказано в Притчах Соломоновых, что верное слово, сказанное в нужный момент, подобно золотому плоду на серебряном блюде! – Молодец, – добавила она. – Хорошая мысль.

Багби пожал плечами, но не от скромности, а словно желая тем самым сказать, что у него все мысли хорошие.

– Придется попотеть, чтобы узнать, чьи это номера, – буркнул он.

– Может, вы этим и займетесь?

– Как будто у меня есть свободное время! – фыркнул Багби.

– Ну кто-то же должен этим заниматься!

Багби фыркнул еще раз и ничего не ответил.

– А вы узнали что-нибудь новое об этом семени для гидропосева? – спросила Одри.

Ухмыльнувшись, Багби выудил из кармана штанов розовый лист с результатами анализов.

– Это «Пенмульча», – заявил он.

– Что это такое?

– «Пенмульча» – это смесь для гидропосева, запатентованная корпорацией «Лебанон Сиборд» из Пенсильвании. Эта фирма производит удобрения и посевные материалы, – пояснил Багби и стал читать из листка с анализами: – «…состоит из характерных одинаковых маленьких катышков длиной в полдюйма и в одну восьмую дюйма шириной…» Типа как хомячье говно! «Эти целлюлозные катышки состоят из замороженной и высушенной переработанной газетной бумаги, удобрения и сверхвпитывающих полимерных кристаллов. Кроме того, в состав мульчи входит зеленый краситель».

– А семена травы?

– В «Пенмульчу» семена не входят. Семена подмешивает к мульче фирма, засеивающая лужайку. Еще она добавляет клейкое вещество и готовит что-то вроде раствора, который разбрызгивают на землю. Он похож на гороховый суп. Только не такой густой. В нашем случае к мульче добавили семена кентуккийской синей травы, красной овсяницы и плевел.

– Здорово! – сказала Одри. – Только это почти ни о чем мне не говорит. Это что, обычный состав для гидропосева?

– Семена могут использоваться самые разные. Можно выбирать из девятисот наименований. Одни – дешевое дерьмо, другие – подороже.

– То есть все фирмы, засеивающие лужайки, готовят разные смеси?

– Конечно. Одно дело – засеивать обочину на автостраде, другое – лужайку перед дорогим домом. При этом, чем лучше мульча, тем лучше результаты.

– А «Пенмульча»?

– Это дорогая мульча. Намного лучше обычной дряни из перемолотой древесины. Дороговато. Не каждый может себе такую позволить. Обычно такой поливают лужайки как раз перед богатыми домами.

– Значит, надо узнать, какие фирмы используют «Пенмульчу».

– Это сколько ж надо звонить?!

– А сколько фирм засевают лужайки в Фенвике? Ну две-три. Неужели больше?

– Не в этом дело, – возразил Багби. – Ну найдем мы фирму, которая иногда использует «Пенмульчу» для гидропосева. Ну и что?

– И мы узнаем, чьи именно лужайки они полили «Пенмульчой». Если она действительно такая дорогая, этих лужаек будет немного.

– Ну и что дальше? Ну прогулялся наш труп по лужайке с «Пенмульчой», а дальше-то что?

– Вряд ли в Гастингсе очень много таких лужаек, – повторила Одри. – Как вы думаете, Рой?

15

Возвращаясь из школы на работу, Ник задумался о Кэсси Стадлер.

Кэсси была не только очень красива, – у Ника было более чем достаточно очень красивых женщин, особенно в молодости, – Кэсси была настолько умна и проницательна, что это его даже пугало. Казалось, Кэсси видит Ника насквозь. Пожалуй, она знала его лучше, чем он знал себя сам.

Кроме того, она очень привлекала Ника физически. Он первый раз за год с лишним оказался в одной постели с женщиной и почувствовал прилив сил. До этого ему казалось, что он вообще забыл, как это делается. Теперь же, вспоминая о вчерашнем дне, он не мог избавиться от эрекции.

Потом Ник вспомнил, кто Кэсси такая и как он с ней познакомился. Настроение его сразу ухудшилось, и он вновь ощутил жгучее чувство вины.

«С ума сойти! – думал он. – Я убил человека, а теперь сплю с его дочерью! С ума сойти! Что я делаю?! А если она все узнает? И вообще, сколько это может продолжаться?»

И все-таки Нику ужасно хотелось увидеться с Кэсси. Именно это желание его и пугало. Было уже достаточно поздно, и возвращаться на работу смысла не имело.

Остановив машину у тротуара, Ник вытащил из кармана пиджака лист бумаги, на котором записал телефон Кэсси. Весь во власти желания, не прислушиваясь больше к голосу совести, он достал мобильный телефон и набрал номер девушки.

– Алло, – сказал он, когда Кэсси подняла трубку. – Это Ник.

– Ник… – через мгновение проговорила Кэсси и замолчала.

– Я только хотел… – начал было он и тоже замолчал.

А что он, собственно, хотел? Повернуть время вспять? Сделать так, чтобы тогда ночью ничего не случилось? Все исправить? Но ведь это же невозможно! Что же он тогда хотел? Просто услышать ее голос, вот что!

– Я только хотел…

– Я знаю, – перебила его Кэсси.

– Ну как ты?

– А ты?

– Я хочу тебя видеть, – сказал Ник.

– Ник, – сказала Кэсси, – по-моему, тебе лучше держаться от меня подальше. У меня слишком много проблем. Честное слово.

«Много проблем? – Ник чуть не рассмеялся. – Да что ты знаешь о проблемах?! Ты еще не видела меня со смит-вессоном в руках!»

При этой мысли Нику чуть не стало плохо.

– По-моему, ты не права.

– Тебе не кажется, что ты и так достаточно для меня сделал?

Ник чуть не подпрыгнул на сиденье. Я для нее достаточно сделал?! Это как посмотреть…

– Я не очень тебя понимаю, Кэсси.

– Не думай, пожалуйста, что я не оценила твоего отношения ко мне. Мне было очень хорошо с тобой, но, по-моему, нам надо остановиться на этом. У тебя работа – огромная компания, которой нужно управлять. У тебя семья, которую ты должен сохранить. При чем тут я?

– Я как раз еду с одной встречи, – сказал Ник. – Я буду у тебя через пять минут.


– Привет! – сказала Кэсси, открывая пыльную дверь. На ней были потертые джинсы и заляпанная краской белая футболка. Она улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались морщинки. Она выглядела посвежевшей, и голос ее звучал бодрее. – Я не думала, что ты приедешь.

– Почему?

– Ну, знаешь, мужчины часто не возвращаются. Им кажется, что женщины хотят их окрутить.

– Может, я не такой, как все мужчины.

– Вполне возможно. А поесть ты сегодня ничего не захватил?

– В багажнике есть банка с омывателем стекол.

– Спасибо, но у меня от него болит голова… Что бы мне в следующий раз заказать? Как мило, что директор «Стрэттона» ходит для меня за покупками.

– Ник-Мясник имеет полное право покупать мясопродукты.

– Я бы предпочла обезжиренный йогурт, – заявила Кэсси и пропустила Ника в дом. – А в его отсутствии я заварю тебе чая, который ты купил в прошлый раз.

Кэсси исчезла на кухне. В доме играла музыка. Женский голос пел что-то о том, как страшно иногда бывает и самому отважному человеку.

– Ты сегодня отлично выглядишь, – сказал Ник, когда Кэсси вернулась с кухни. Она успела переодеться.

– Сегодня я уже почти в форме, – сказала девушка. – Раньше ты имел дело со мной в депрессивном состоянии. Ты же знаешь, что такое депрессия?

– Пожалуй, да. Но ты сегодня действительно в отличной форме.

– А ты выглядишь отвратительно, – мимоходом обронила Кэсси.

– У меня был трудный день, – сказал Ник.

Кэсси растянулась на диване с грубой обивкой, прошитой золотой ниткой на манер пятидесятых годов.

– Много проблем? Может, расскажешь?

– Честное слово, не хочется жаловаться.

– Ну давай, расскажи. Я ведь тут сижу совсем одна, и мне никто никогда ничего не рассказывает.

Ник откинулся на спинку допотопного зеленого кресла и стал рассказывать Кэсси о слухах, якобы ходивших о продаже «Стрэттона», опуская при этом некоторые подробности. Ник не упомянул имени Скотта Макнелли и не стал говорить о том, что его собственный финансовый директор, кажется, водит его же за нос. Сейчас Нику было неприятно об этом даже думать.

Обхватив руками колени, Кэсси собралась в клубок и внимательно слушала Ника.

– И в довершение всего мне позвонили из школы Лукаса, – выпалил он и замолчал. Он уже отвык рассказывать другим людям о своих делах и своей жизни. С момента гибели Лауры прошло уже столько времени, что он разучился.

– Ну и что произошло в школе? – спросила Кэсси.

Ник все ей рассказал, не умолчав о том, как звонил сыну домой, о том, что тот ему ответил, и о том, как тот повесил трубку.

Случайно посмотрев на часы, Ник внезапно понял, что не закрывает рта уже пять минут.

– Я никогда этого не понимала, – сказала вдруг Кэсси.

– Что именно?

– Зачем детей выгоняют из школы на три дня. Чего этим пытаются добиться? Чтобы они сидели дома?

– Наверное.

– Но ведь детям только этого и нужно. Они же спят и видят, как бы не ходить в эту проклятую школу!

– Может, они должны считать себя униженными в глазах товарищей?

– Подросток, скорее, будет этим гордиться.

– Я бы не стал этим гордиться.

– Ты, наверное, был паинькой, любимчиком учителей.

– Вот уж нет. Я был совершенно нормальным подростком. Только я проявлял больше осмотрительности. Я не хотел, чтобы меня выгнали из хоккейной команды… Кстати, а что там с чаем?

– На этой слабенькой электрической плите чай закипает целую вечность. Папа не разрешал провести к нам в дом газ. Почему-то он его недолюбливал. – Кэсси наклонила голову и прислушалась. – Кажется, закипает.

– Пора бы!

Кэсси вернулась с двумя горячими кружками.

– Это просто черный чай. Я, конечно, видела, что ты купил мне ромашку в пакетиках и даже каву-каву,[41] но вряд ли тебе самому они пришлись бы по вкусу.

– Да уж. Лучше не надо.

– Почему-то у меня такое чувство, словно ты принимаешь меня за одну из сумасшедших, исповедующих веру «Эры Водолея»,[42] – пробормотала Кэсси. – Возможно, потому, что я такая и есть. Чего греха таить? Ты производишь стулья, я преподаю асаны…[43] Выходит, мы оба помогаем людям принять сидячее положение!

– Так, может, расскажешь мне о моей ауре?

– У меня слишком практический склад ума, – усмехнулась Кэсси. – В этом я вся в папу. Чакры и все такое никогда меня особенно не привлекали.

– А я думал ты немножко не от мира сего.

– Неужели? – Кэсси отпила маленький глоточек чая. – А кто, интересно, будет решать за меня мои проблемы?.. Кстати, почему ты не пьешь чай?

– Потому что чай не похож на кофе.

Кэсси взяла бутылку бурбона «Четыре розы»[44] с низкого столика у дивана.

– На. Плесни в чай. Тебе понравится.

Ник налил в кружку немного бурбона, и чай действительно показался ему приятным.

– Так почему же ты все-таки пришел? – прищурившись, спросила его Кэсси. – Ради меня или потому что сам хотел?

– По обеим причинам.

– Значит, ты решил мною заняться? – усмехнулась Кэсси.

– По-моему, ты не такая беспомощная, чтобы кто-то тобой занимался.

– В целом ты прав.

– Ну что ж, имей в виду, что, если тебе когда-нибудь понадобится помощь, ты можешь на меня рассчитывать.

– Ты со мной решил распрощаться?

– Да нет, конечно!

– Ну и отлично! – Кэсси встала с дивана, подошла к окну и опустила жалюзи. В комнате воцарился полумрак. – Очень рада, что ты еще не уходишь.

Ник подошел к Кэсси со спины, обнял ее и стал гладить ей живот под вязаной кофточкой.

– Пошли наверх? – предложил Ник.

– Подожди, – пробормотала Кэсси.

Ник прижал ладони к грудям девушки и стал ласкать набухшие соски и целовать ей шею.

– Как хорошо! – прошептала Кэсси.

Не поворачиваясь, она сжала руками Нику бедра и прижалась к нему всем телом.

На этот раз Ник овладел ею сзади.


Ник с трудом перевел дух. Кэсси повернулась к нему. Она улыбалась, глаза ее сияли.

Пока Ник приходил в себя, Кэсси глотнула чаю и прилегла рядом с ним на диване. Она тихо подпевала в такт музыке, доносившейся со стороны проигрывателя.

– У тебя красивый голос, – похвалил ее Ник.

– Я пела в церковном хоре. Мама не вылезала из церкви и таскала меня с собой… Так вот, о тебе, – с неожиданным жаром заговорила Кэсси. – Ты не должен сдаваться. Если началась борьба не на жизнь, а на смерть, ты должен отдать ей все силы.

– Я всегда так играл в хоккей.

– В хоккее нельзя ни на секунду расслабляться!

Ник улыбнулся. Выходит, Кэсси и хоккей смотрит!

– Это точно. Игра развивается молниеносно. Расслабься хоть на мгновение, и все пропало.

– На «Стрэттоне» ты тоже никогда не расслаблялся?

– Похоже, что расслаблялся.

– Мне кажется, люди иногда недооценивают тебя, потому что им кажется, что ты хочешь любой ценой добиться того, чтобы тебя любили. Впрочем, если кто-то умудрится вывести тебя из себя, он горько в этом раскается.

– Может быть… – в голове у Ника закрутились мрачные воспоминания, которые он поспешил отогнать.

– Могу поспорить, что ты уже удивил многих. Возьмем, например, Дороти Деврис. Думаю, за последние несколько лет она к тебе охладела. Правда?

Ник удивленно заморгал. Раньше он никогда об этом не задумывался, но Кэсси, безусловно, была права.

– Откуда ты знаешь?

Кэсси опустила глаза.

– Ты только пойми меня правильно. Когда вдова Мильтона Девриса назначала его преемника, у нее в голове кружилось множество самых разных соображений. Но при этом она совершенно точно не искала человека, способного затмить собой ее дорогого Мильтона. Ей нужен был надежный человек. Твердый исполнитель ее воли и не более того. Человек, о котором можно было бы сказать: «Конечно, он не Мильтон. Но кто ж может сравниться с Мильтоном!» Дороти могла бы, как это обычно делается, объявить конкурс на замещение вакантной должности генерального директора «Стрэттона» и найти какого-нибудь опытного руководителя. Но ей это было не нужно. Ей была нужна копия Мильтона в миниатюре. А потом ты развернулся во всей своей красе и затмил собою память о Мильтоне Деврисе. Может, в финансовом отношении Дороти от этого только выиграла, но твоя популярность начала действовать ей на нервы.

Ник покачал головой.

– Ты со мной не согласен?

– Согласен, – медленно проговорил Ник, – только это раньше не приходило мне в голову. Твои слова заставляют меня задуматься, и я вынужден с ними согласиться. Дороти, конечно, рассчитывала, что все будет по-другому. Да я и сам не знал, как все обернется. Получив должность директора, я в первую очередь нашел себе несколько способных помощников и предоставил им свободу действий. Может, я сам и не семи пядей во лбу, но, по-моему, у меня хорошо получается разыскивать умных людей.

– Пока твои помощники тебе верны, у тебя все будет в порядке. Но стоит им изменить семье, как у тебя возникнут серьезные проблемы.

– Семье?

– «Стрэттону». Вашей большой семье.

– У тебя не глаза, а рентген, – сказал Ник. – Ты видишь людей насквозь.

Внезапно у Ника похолодело внутри. А что если она все понимает? А вдруг она видит кровь у него на руках?

– Об этом писали.

– Кто?

– Точно не помню. Может быть, Анаис Нин…[45]«Мы видим вещи не такими, какие они есть, а такими, какими можем их видеть».

– Я не совсем понял…

– Сложней всего иногда бывает понять людей, которых мы любим. Например, тебе трудно понять сына.

– Теперь он для меня полная загадка.

– Когда твои дети вернутся домой?

– Меньше чем через час.

– Я бы хотела на них посмотреть, – сказала Кэсси.

– Я думаю, не стоит…

Кэсси вскочила на ноги и судорожно попыталась пригладить свои торчащие во все стороны волосы.

– Извини! Я сама не понимаю, как это могло прийти мне в голову! – сказала она, изменившись до неузнаваемости. – Конечно, не стоит! Кто я такая? Я тут вообще ни при чем. Да мне бы и самой стало за себя стыдно! – с этими словами Кэсси подтянула заляпанные краской джинсы. – Не будем больше об этом. Ты всегда сможешь приезжать ко мне… Когда захочешь. До свидания, Ник. Возвращайся к своей семье.

– Ты неправильно меня поняла, Кэсси, – пробормотал Ник.

Кэсси замолчала. Ник взглянул в ее глаза и увидел в них бездну печали. Он почувствовал прилив нежности, и ему стало стыдно.

– Поехали к нам ужинать, – предложил он.

16

Ник ждал в очереди перед воротами своего коттеджного поселка. Кэсси грустно молчала. Ник волновался, но он взял себя в руки и не барабанил по рулевому колесу.

– Добрый вечер, Хорхе, – сказал Ник, медленно проезжая мимо охранника.

Кэсси наклонилась и выглянула из окошка.

– Добрый вечер. Меня зовут Кэсси.

– Добрый вечер! – ответил Хорхе и улыбнулся шире, чем обычно.

Ник отметил про себя вежливое поведение Кэсси, не забывшей поздороваться даже с такой пешкой, как охранник у ворот. Если только она не хотела продемонстрировать этим солидарность трудящихся перед лицом эксплуататоров-капиталистов, такое поведение можно было считать лишь признаком очень хорошего воспитания.

Ник не знал, как отреагируют его дети на появление в их доме новой женщины. На самом деле он очень нервничал. Кэсси была первой женщиной, с которой он вступил в неофициальные отношения после смерти Лауры, и он с трудом представлял себе, как к этому отнесутся его дети. С большой степенью уверенности можно было предположить, что Лукас будет держать себя враждебно, – такое защитное поведение он в последнее время обнаруживал ко всем окружающим. А Джулия? Ник терялся в догадках. Он вспоминал о том, что, по теории Фрейда, дочка может не захотеть ни с кем делиться любимым отцом. Кроме того, Джулия слепо любила покойную мать и могла возмутиться тем, что ее отец обратил внимание на другую женщину.

Можно было ожидать любых, самых неприятных сцен. При этом хуже всего должно было прийтись Кэсси. Ник очень за нее переживал и уже раскаивался в том, что втянул ее в эту историю. Наверняка лучше было найти какой-то более деликатный способ познакомить Кэсси с детьми.

Наконец они подъехали по дорожке к дому. Кэсси присвистнула.

– Шикарный дом, – сказала она. – Не ожидала. Как-то не в твоем стиле.

– Может, и не в моем, – признался Ник и ему стало немножко стыдно, словно он в чем-то упрекнул Лауру.

Кэсси покосилась на большой желтый мусорный бак в углу баскетбольной площадки.

– Ремонт?

– Легче начать, чем закончить.

– Portoncini dei morti, – произнесла Кэсси.

– Ты в Америке, – усмехнулся Ник. – Попробуй выучить английский.

– Ты наверняка не бывал в Губбио.

– Если там не производят мебель, не бывал.

– Это городок в Италии. Недалеко от Перуджи. Потрясающее место. Я там целый год занималась живописью. А точнее, валяла дурака. Место замечательное, но страшноватое. Постепенно начинаешь замечать, что в старой части города у домов заложены кирпичами дверные проемы. Оказывается, у них был древний обычай – закладывать кирпичами дверь, когда из нее выносили покойника. Такие двери и называли portoncini dei morti – «двери мертвецов». Призрачные двери.

– Каменщики у них не сидели без дела, – сказал Ник и вспомнил слова Лауры: «Это же первое, что люди видят у нас дома! На входной двери нельзя экономить!» Вот тебе и «дверь мертвецов»!

– Это был дом Лауры, да? – спросила Кэсси.

– В известном смысле.

Дверь им открыла Марта.

– Я вас предупреждал, что к ужину у нас гости, – напомнил ей Ник.

Марта не протянула Кэсси руку, а только пробормотала «Очень приятно» не слишком вежливым тоном, который приберегала для звонивших по телефону незнакомцев.

– А где Джулия? – спросил Ник у Марты.

– Смотрит телевизор в гостиной. Эмили увезли совсем недавно.

– А Люк?

– Он у себя. Говорил, что не останется ужинать.

– Останется как миленький, – ледяным тоном проговорил Ник и с ужасом вспомнил о том, что ему предстоит с сыном серьезный разговор о случившемся в школе, обещавший перерасти в грандиозный скандал.

Пожалуй, стоит отложить этот разговор на завтра!

Ник проводил Кэсси в гостиную, где Джулия смотрела по телевизору какое-то безумное ток-шоу.

– Привет, Джулия, – сказал Ник. – Познакомься, это Кэсси.

– Привет, – достаточно вежливо, но не слишком дружелюбно сказала Джулия и отвернулась к экрану.

– Кэсси будет с нами ужинать.

– Ладно. – Джулия опять повернулась и сказала Кэсси: – Обычно мы ужинаем одни.

С этими словами девочка снова повернулась к экрану, где кому-то как раз залепили в лицо кремовым тортиком.

– Не бойся, я ем мало, как птичка. Только что-нибудь поклюю. У вас нет сочных дождевых червей?

Джулия хихикнула.

– Ты болеешь за бейсбол?

– Ну да, – неуверенно ответила Джулия. – Это потому, что у меня футболка такая?

– Я болею за «Тигров Детройта».

Джулия только пожала плечами.

– Из-за этой футболки все девчонки в школе дразнят меня сорванцом.

– Они просто завидуют, потому что у них такой нет, – вставил Ник, но Джулия его не слушала.

– Ты была на стадионе «Комерика»?[46] – спросила у нее Кэсси.

Джулия покачала головой.

– Там очень здорово. Тебе понравится. Давай туда съездим?

– Давай, – недоверчиво пробормотала девочка.

– Меня тоже дразнили в школе сорванцом, – заявила Кэсси. – Потому что я не играла в Барби.

– Да? Я тоже терпеть не могу Барби! – воскликнула Джулия.

– Барби очень противная, – согласилась с ней Кэсси. – Я вообще не любила кукол.

– Я тоже их не люблю.

– Но у тебя, наверное, есть всякие мягкие зверушки, с которыми ты играешь?

– Да. «Малышки Бини»!

– Ты их собираешь?

– Ну да! – теперь Джулия заинтересовалась Кэсси. – Они ведь могут очень дорого стоить. Но только если их не трепать и не пачкать.

– Некоторые вообще не отрывают с них этикетку и сажают их на специальную полку.

Джулия энергично закивала.

– Но лично я таких людей не понимаю, – заявила Кэсси. – Ведь игрушки делают для того, чтобы с ними играть, а не смотреть на них… А у тебя их много?

– Даже не знаю… Наверное, много. Хочешь посмотреть?

– Конечно!

– Давайте не сейчас, – вмешался Ник. – По-моему, пора ужинать.

– Ладно, – согласилась Джулия и заорала: – Люк! Спускайся ужинать! У нас гости!

– Какая у тебя прелестная дочь, – сказала Кэсси, когда они с Ником вышли из гостиной.

– Она настоящий сорванец, – сказал Ник. – Вот Лукас Коновер, тот – само обаяние.

Они с Кэсси поднялись наверх. Нику не пришлось объяснять, за какой дверью комната Лукаса. Из-за двери неслась ужасающая музыка в сопровождении душераздирающих воплей. Грохотали барабаны, и кто-то орал во все горло о том, что сходит с ума, земля горит у него под ногами, а жизнь – сплошные муки. В промежутках между более или менее членораздельными фразами раздавался оглушительный визг.

– Это его любимая колыбельная, – сказал Ник и решил не стучаться к сыну.

Пусть его позовет ужинать Марта. Ее вид не всегда вызывает у Лукаса слепую ярость…

– Откуда ты столько знаешь о «малышках Бини»? – спросил Ник у Кэсси.

– Вчера я случайно прочитала о них в «Ньюсуик».[47] Но ты меня не выдавай!

– Ладно. Но Джулия, кажется, убеждена, что ты эксперт по этим зверушкам.

– Надо же мне было найти с ней какую-то общую тему. А вот твоему сыну мне, кажется, не заговорить зубы плюшевыми медвежатами.

– Да. Это довольно тяжелый случай, – не вдаваясь в подробности, заявил Ник. – Слушай, я схожу переоденусь. Через три минуты я вернусь.

Спустившись в гостиную, Ник застал там Кэсси и Джулию, которые о чем-то оживленно разговаривали.

– …и повсюду была кровь! – с широко открытыми глазами прошептала девочка.

– Какой ужас! – воскликнула Кэсси.

– Это зарезали Барни! – пролепетала Джулия со слезами на глазах. – А папа сказал, что защитит нас и сделает все, чтобы с нами ничего не случилось.

Нику не понравился этот разговор, и он громко откашлялся.

– Девочки, – позвал он, – пора ужинать!

– Джулия рассказала мне, как убили Барни, – сказала Кэсси, подняв на Ника глаза. – Это ужасно!

– Это было крайне неприятно! – сказал Ник, стараясь дать понять Кэсси резким тоном, что обсуждать эту тему не намеревается.

К счастью, именно в этот момент из кухни появилась Марта и объявила, что ужин готов.

– Хорошо. Девочки, пойдемте, – сказал Ник. – Марта, поднимитесь, пожалуйста, наверх и спросите, не пожелает ли Сид Вишэс[48] к нам присоединиться.

Марта пошла наверх, а Джулия спросила:

– А кто это Сид Вишэс?

– Не думала, что ты слышал о «Секс Пистолс», – улыбнувшись, сказала Нику Кэсси.

– Я видел про них по телевизору, но потом не выдержал и не стал дальше смотреть, – сказал Ник. – И все-таки я не такой отсталый элемент, как думает мой сын.

– Кто это Сид Вишэс? – не унималась Джулия.

Наверху раздались тяжелые шаги. Казалось спускается, по меньшей мере, Каменный Гость. Оказавшись внизу, Лукас молча обвел присутствующих ледяным враждебным взглядом.

– Люк, познакомься. Это Кэсси Стадлер, – сказал Ник.

– Кэсси Стадлер?!

Лукас произнес фамилию Стадлер таким зловещим тоном, что у Ника все похолодело внутри.

– Да, – стараясь говорить твердым голосом, произнес он. – Кэсси будет с нами ужинать.

– Мне надо уходить, – заявил Лукас.

– Сегодня тебе придется остаться.

– Я договорился готовить уроки вместе с друзьями.

«И что же вам задали? – Нику очень хотелось спросить. – Работать над курением травы?»

– Сегодня ты останешься дома, – вместо этого сказал он. – Садись за стол.

– Мне нравится музыка, которую ты слушаешь, – заявила Кэсси.

Лукас покосился на девушку и что-то хмыкнул с таким видом, словно не мог понять, что ей от него нужно.

– Если это можно назвать музыкой! – неуклюже решил защитить Кэсси Ник. – А если не эти вопли, он слушает рэп.

– А что же ему слушать! – сказала Кэсси. – Романтические баллады?

Лукас фыркнул.

Ник почувствовал, что над ним смеются, и буркнул:

– Между прочим, я тоже не слушал никаких романтических баллад.

Но Кэсси уже отвернулась от него и обратила все свое внимание на Лукаса.

– Скажи мне, пожалуйста, и как давно ты слушаешь «Потрошителей»?

– Да пару месяцев, – удивленно ответил Лукас.

– Теперь ребята твоего возраста их не слушают. А у тебя наверняка есть все их альбомы?

– Да. А еще я скачал из Интернета их песни, которые пока не вышли. И некоторые пиратские версии.

– Я так понимаю, «Потрошители» – это рок-группа? – спросил Ник, чувствуя себя исключенным из общего разговора.

– А нашего папу называют Мясником! – с нескрываемым удовольствием доложил Лукас.

– Слыхала… «Потрошители», конечно, очень здорово, но вот их Джон Хорриган полный придурок. Сейчас я расскажу тебе, как я с ним познакомилась, – сказала Кэсси Лукасу.

– Вы с ним знакомы? Серьезно? – вытаращив глаза спросил совершенно преобразившийся Лукас.

– Ну да, – кивнула Кэсси. – Ты помнишь, как Хорриган свалился в оркестровую яму на концерте в Саратоге? Так вот, с тех пор у него болели спина и шея. Он живет в Чикаго, а я там преподаю йогу. И вот в один прекрасный день он появляется у меня в классе, и мои упражнения ему помогают. Боли в спине проходят. Он договаривается со мной о дополнительных занятиях, а потом…

С этими словами Кэсси подошла к Лукасу, положила руку ему на плечо и что-то прошептала ему на ухо.

Лукас захихикал и покраснел.

– Не может быть! – сказал он. – А на сцене он такой… Ну и как это было? – покосившись на Ника и Джулию, спросил Лукас у Кэсси, понизив голос.

– Он думает только о себе, – ответила Кэсси. – Сначала мне казалось, что он просто очень неуклюжий, а потом я поняла, что на меня ему наплевать. Поэтому я перестала отвечать на его звонки. А гитарист он, конечно, отличный!

– Как это «он думает только о себе»? – спросила невинная десятилетняя Джулия.

– Он не дарил мне плюшевых игрушек, – ответила Кэсси, – потому что любит только живых нетопырей.

Лукас не удержался и расхохотался.

Джулия ничего не поняла, но тоже засмеялась. Потом засмеялся и Ник, хотя не смог бы объяснить себе, что именно его так рассмешило. Может, он просто обрадовался тому, что наконец слышит смех сына.

Марта принесла блюдо со свиными отбивными и миску салата.

– Если кто захочет добавки, есть еще, – заявила она немного раздраженным, а может, просто усталым голосом.

– Пахнет отменно, – сказал Ник.

– Не забывайте о салате, – напомнила Марта.

– Спасибо вам, Марта, – сказала Кэсси. – У меня уже текут слюнки.

– Я не приготовила никакого сладкого, – мрачно добавила Марта. – Но есть мороженое и фрукты.

– Я умею готовить бананы с ромом, – сказала Кэсси. – Кто-нибудь хочет?

– Еще бы! – улыбнулся Лукас.

У него были идеально ровные, ослепительно белые зубы, ясные голубые глаза и чистая кожа. Прелестный мальчик! Ник почувствовал было прилив отцовской гордости, но тут же вспомнил, что его сыну грозит исключение из школы.

Надо с ним поговорить! Серьезно поговорить! Но только не сейчас…

Мысль о предстоящем разговоре висела над Ником как дамоклов меч.

– Для этого нужны бананы, сливочное масло, коричневый сахар и ром, – перечислила Кэсси.

– Все есть, – отрапортовал Ник.

– И, конечно, огонь! Красиво, когда все пылает! – сказала Кэсси и повернулась к Лукасу. – Эй, есть зажигалка?

17

Ник отвез Кэсси домой. Вернувшись, он поднялся к Лукасу и застал его в наушниках на кровати. Вопреки ожиданиям Ника, Лукас снял наушники по первому его жесту и даже заговорил первым:

– А мне понравилась эта Кэсси.

– Ну вот и отлично! – Ник уселся на единственный в комнате сына стул, не заваленный книгами, бумагами или одеждой. Лукас сегодня казался дружелюбнее обычного, и Ник очень надеялся, что их разговор не перерастет в скандал. Набрав побольше воздуха в грудь, Ник начал:

– Нам с тобой надо поговорить.

Лукас молча смотрел на отца.

– Я тебе уже говорил, что сегодня меня вызывал директор школы.

– Ну и что?

– Ты хоть понимаешь, насколько серьезно то, что тебя выставили из школы на три дня?

– Это как трехдневные каникулы.

– Я боялся, что именно так ты и думаешь… Нет, Люк, это занесут в твое дело, с которым будут знакомиться в колледже, когда ты будешь туда поступать.

– А тебе-то что?

– Что ты несешь!

– Ты же даже не знаешь, что мы проходим в школе.

– Я вообще не знал, что ты туда ходишь, – не подумав, съязвил Ник.

– Вот именно. Ты все время на работе, а теперь делаешь вид, что тебя интересует, как у меня дела в школе.

Ник не переставал поражаться тому, как ловко Лукас принимал невинный вид и мерил его ангельским взором голубых глаз.

– Я за тебя переживаю.

– А чего за меня переживать? – усмехнулся Лукас.

– Это все из-за смерти мамы? – выпалил Ник и сразу же пожалел о сказанном. Но что еще ему было говорить?

– Что? – наморщил лоб Лукас.

– После смерти мамы ты очень изменился. Я это вижу, и ты сам это прекрасно понимаешь.

– Ну ты даешь! Вот уж не ожидал это услышать от тебя!

– Почему?

– Да ты на себя посмотри. Мама погибла, а ты сразу пошел на работу, как ни в чем не бывало.

– Но ведь мне надо работать!

– Трясешься за свою карьеру?

– Не смей разговаривать со мной таким тоном! – рявкнул Ник.

– Уходи. Я не желаю слушать твой бред.

– Я никуда не уйду, пока ты меня не выслушаешь, – заявил Ник.

– Хорошо! – Лукас встал с кровати и направился к двери. – Сиди здесь и говори, сколько хочешь.

Ник вышел за сыном в коридор и крикнул:

– Немедленно вернись!

– Мне надоели твои разговоры!

– Я сказал, вернись! Разговор еще не закончен.

– Я все и так понял. Извини за то, что тебе приходится за меня краснеть! – с этими словами Лукас, прыгая через две ступеньки, пустился вниз по лестнице.

Ник бросился за сыном.

– Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю!

Догнав Лукаса у входной двери, Ник схватил его за плечо.

Лукас повернулся и стряхнул с плеча отцовскую руку.

– Не трогай меня! – завопил он, схватился за большую бронзовую ручку и распахнул входную дверь.

– Немедленно вернись! – крикнул Ник ему вслед.

Но Лукас уже бежал прочь по дорожке.

– Меня достал твой паршивый дом! – крикнул он через плечо. – Ты тоже меня достал!

– Вернись немедленно! – крикнул Ник. – Куда ты?

Нику хотелось броситься вслед за сыном, но он остался на месте.

Зачем бежать? Куда?

Ник почувствовал себя беспомощным и никому не нужным.

Шаги Лукаса замолкли в темноте, Ник повернулся и вошел в дом. У подножия лестницы стояла Джулия. Она плакала.

Ник поспешил к дочери и крепко обнял ее.

– Не расстраивайся! Все будет хорошо, – пробормотал он. – Беги спать!


Принимая душ перед сном, Ник ругал себя за то, как неумело он разговаривал с сыном, и с ужасом думал о том, что вообще не способен найти с кем-либо общий язык. Другой человек на его месте наверняка нашел бы способ заставить сына прислушаться! Нику показалось, что он очутился в чужой стране, не зная местного языка и не понимая ни дорожных знаков, ни надписей. Он чувствовал себя безнадежно потерянным и одиноким.

Стоя под душем, Ник разглядывал батарею шампуней и кондиционеров для волос на полке у раковины. Это была косметика Лауры, но у него не поднималась рука ее выбросить.

Пока он намыливал голову, пена попала ему в глаза. Глаза стало невыносимо жечь, и из них потекли слезы. Теперь Ник стоял под душем и плакал, не понимая почему: из-за мыла или из-за того, что ему так ужасно плохо.

Ник уже надел пижамные штаны и футболку, когда сработала сигнализация: открылась входная дверь. Лукас вернулся.

Выключив свет, Ник лег в постель. Как всегда, он устроился с того краю, на котором спал, когда была жива Лаура. Он не знал, удастся ли ему когда-нибудь избавиться от этой привычки.

Дверь в его спальню приоткрылась. У Ника в голове мелькнула мысль, что Лукас решил перед ним извиниться, но это, конечно, был не Лукас.

В дверном проеме стояла Джулия. Ник хорошо видел на фоне света в коридоре ее длинные ноги и волнистые волосы.

– Мне не заснуть, – сказала Джулия.

– Иди сюда.

Девочка подбежала к кровати и забралась на нее.

– Папа, – прошептала она. – Можно, я сегодня буду спать с тобой?

Ник откинул Джулии волосы со лба и увидел ее заплаканное личико.

– Можно. Сегодня можно.

18

Леон, как всегда, спал допоздна, и субботним утром Одри, конечно, встала раньше него. Одри нравились царившие вокруг тишина и спокойствие. Она встала и заварила себе цикориевого кофе. Леон терпеть не может цикорий, и Одри, конечно, сделает ему нормального кофе, когда он проснется и сядет читать газеты. Но пока Одри может делать то, что хочется ей!..

Раньше Одри с Леоном всегда проводили субботу и воскресенье вместе. Но так было раньше, до того как Леон потерял работу, а Одри, наоборот, стала засиживаться у себя на работе как можно дольше, чтобы попозже возвращаться домой. Раньше Одри с Леоном долго спали субботним утром, а проснувшись, обнимали друг друга в постели и занимались любовью. Потом они вместе готовили еду, читали газеты и иногда даже еще раз ложились в постель. Утомившись от ласк, они ненадолго засыпали. Потом они куда-нибудь ходили: за покупками или просто так – погулять. По воскресеньям Леон спал до возвращения Одри из церкви, потом они ходили в кафе поесть чего-нибудь вкусного или что-нибудь делали по дому и снова занимались любовью.

Те счастливые дни ушли и казались теперь Одри такими же далекими, как древняя Месопотамия. Одри даже стала забывать, на что они были похожи. От них остались лишь туманные воспоминания.

Сегодняшним субботним утром Одри хотела достать бумаги и подумать о расследованиях, которыми была занята, но внезапно туман в ее воспоминаниях чуть-чуть рассеялся. Одри показалось, что они с Леоном оцепенели и ни один из них не решается первым двинуть ни рукой, ни ногой. Кто-то должен сделать первый шаг! Кто-то должен разорвать порочный круг и сломать новый унылый порядок вещей.

Подумав об этом, Одри решила взять инициативу на себя.

«Сколько раз ты еще будешь пытаться? – спрашивала она себя. – Сколько раз ты будешь биться головой о кирпичную стену, пока не успокоишься?!»

Но какой-то мудрый и полный сочувствия внутренний голос ответил: «Ты не должна сдаваться. Ты должна спасти Леона. Ведь он пострадал, а ты – нет. Вот тебе и рубить этот узел!»

Утро было тихим и прекрасным, кофе был вкусным, Одри отлично себя чувствовала и решила еще раз попытаться.

Тихонько пройдя по темной спальне, Одри осторожно выдвинула нижний ящик шкафа и достала из него короткую желтенькую ночную рубашку, которую когда-то заказала себе из каталога, но никогда еще не надевала.

Потом Одри прикрыла дверь в спальню и прошла в ванную. Там она с удовольствием приняла горячий душ. После душа она натерла тело ароматическим лосьоном из трав, а потом накрасилась, хотя обычно никогда не пользовалась дома макияжем. Взяв флакончик с «Опиумом», единственными из ее духов, которые похвалил Леон, она чуть-чуть надушила все нужные интимные места своего тела.

Поначалу чувствуя себя немного неловко в короткой ночной рубашке, Одри пошла на кухню и приготовила поесть. Она поджарила тосты с беконом. Леон очень любил по утрам тосты с беконом, гораздо больше яиц. Не забыла Одри заварить и целый кофейник любимого кофе Леона.

Она нашла беленький фарфоровый молочник в форме коровы, налила в него сливок и поставила его вместе с кофейником и тарелкой с тостами на поднос, который не без труда нашла в недрах кухонного шкафа и предварительно тщательно вымыла.

Хотя в течение последнего года Леон неизменно засыпал и просыпался в отвратительном настроении, на этот раз, увидев Одри с подносом, он широко улыбнулся.

– Доброе утро, крошка, – хрипло проговорил он. – Что это ты вдруг?

– Не желаешь ли подкрепиться?

– Тосты с беконом! Разве у меня сегодня день рождения?

– Да нет. Просто захотелось тебя побаловать! – Одри залезла на постель и поцеловала мужа.

Леон отпил кофе и с довольным видом хмыкнул.

– Красота! Но сначала – в туалет!

Поднос с угрожающим видом звенел и трясся, пока Леон из-под него выбирался.

Одри услышала, как Леон шумно писает в унитаз. Потом в бачке зашумела вода. Потом вода побежала из крана. Леон чистит зубы! А ведь в последнее время он почти что махнул рукой даже на это! Хороший знак! Одри обрадовалась. Хотя в последнее время Леон и раздался вширь почти как Латона, она по-прежнему находила своего мужа привлекательным.

Пока Леон залезал обратно в кровать, Одри держала поднос на весу. К ее удивлению, Леон снова ее поцеловал. Одри подвинулась к мужу и уже положила ему руку на плечо, когда он отстранился и снова взялся за чашку с кофе, но тут же поставил ее на место и, прежде чем пить, добавил в кофе сливок. Потом он взялся за вилку и нож и стал поглощать тосты.

– Ммм! Тепленькие! – пробормотал он с полным ртом.

Одри вспомнила чьи-то слова о том, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Неужели горячие тосты смогут растопить льды, в которых гибнет их брак?

Поглотив почти весь бекон и половину тостов, Леон повернулся к Одри.

– А ты что не ешь?

– Я поела на кухне.

Леон кивнул и стал доедать бекон.

– А я-то думал, что ты сегодня работаешь.

– Я решила устроить себе выходной.

– Что это вдруг?

– Захотелось побыть с тобой.

Хмыкнув, Леон впился зубами в тост.

– Давай сходим куда-нибудь погуляем, – предложила Одри.

– А разве у нас есть деньги? – немного помолчав, спросил Леон.

– Мы не разоримся, если один раз выберемся из дома, – сказала Одри. – Давай съездим на машине за город?

Леон немного подумал, а потом пробормотал с набитым ртом:

– Что ты задумала? Нашла мне работу вороньим пугалом на каком-нибудь поле?

Одри не показала, как неприятно ей это слышать.

– Давай не будем сейчас об этом, – пробормотала она.

– Ладно…

В этот момент у Одри зазвонил мобильный телефон. Сейчас Одри могли звонить только с работы, и она мысленно прокляла того, кто напомнил этим звонком ее мужу о том, что у него работы нет.

– Я только быстро поговорю и все, – сказала Одри и потянулась за телефоном, заметив при этом, с какой ненавистью на него косится Леон.

Звонил Багби, хотя раньше он никогда не тревожил ее по субботам. Нельзя сказать, чтобы Багби говорил каким-то особенно дружелюбным тоном, но и обычной грубости он не обнаружил.

– Я о звонках Ринальди.

– Одну секунду! – Одри выбежала из спальни, чтобы не говорить о работе в присутствии Леона. – Ну и что об этих звонках?

– В списке очень часто появляется один номер без имени абонента. Я посмотрел этот номер в «Брессере».

«Брессером» был один из телефонных справочников, в которых информация располагается по телефонным номерам, а не по фамилиям абонентов. Одри удивилась тому, что Багби взял на себя труд открыть телефонную книгу вместо того, чтобы прохаживаться, засунув руки в карманы. Может, Багби не так безнадежен, как кажется?

Тем временем Багби молчал, или ожидая реакции Одри, или готовясь совершить сенсационное разоблачение.

– Здорово! – проговорила Одри. – Молодец!

– А теперь догадайся, кто звонил Ринальди в два часа семь минут пополуночи в ту ночь, когда пристрелили Стадлера!

– Кто? Сам Стадлер?

– Нет, – ответил Багби. – Николас Коновер.

– В два часа ночи! В ту самую ночь, когда Стадлера застрелили?!

– Вот именно!

– А ведь Коновер сказал мне, что всю ночь проспал без задних ног.

– Выходит соврал.

– Выходит! – пробормотала Одри; у нее загорелись глаза. – Так, значит, это он!..

– Да, – усмехнулся в трубку Багби. – Я его прищучил!

– Да! – воскликнула Одри. – Здорово! Молодец!

Распрощавшись с Багби, Одри поспешила в спальню, но Леона в кровати уже не было. Он сидел на стуле и зашнуровывал кроссовки.

– Ты куда? – успела спросить его Одри.

Но Леон уже поднялся на ноги и вышел из спальни. По пути к двери он играючи смахнул поднос с кровати на пол. Тосты улетели под шкаф. Молочник разбился, и сливки растеклись по паркету, смешавшись с остатками кофе. Одри вскрикнула от неожиданности, потом вскочила и побежала за Леоном.

– Леон, постой! – закричала она. – Извини! Я не хотела!..

Не хотела чего? Ведь звонок же был по работе! Важный звонок!

– Быстро поговоришь и все? – прорычал Леон из прихожей. – Конечно, у тебя же дела! Работа! И при чем тут я? Ты хоть когда-нибудь думаешь о нас? Обо мне?..

У Одри опустились руки и чуть не подогнулись колени.

– Неправда, Леон! – пробормотала она. – Я разговаривала по телефону всего лишь минуту…

Но Леон уже хлопнул входной дверью.


Одри сидела дома одна. У нее было ужасное настроение, и она немного волновалась. Она понятия не имела, куда уехал на своей машине Леон.

Через некоторое время Одри позвонила Багби на мобильный телефон. Судя по всему, Багби не очень обрадовался, услышав ее голос, но он, кажется, вообще никогда не испытывал восторга от общения с ней.

– Вы сказали, что Коновер позвонил Ринальди в два часа семь минут в ту ночь. Он звонил Ринальди только один раз?

– Да, – ответил Багби.

Одри слышала в трубке монотонный рокот. Наверное, Багби куда-то ехал.

– Значит, Ринальди не звонил Коноверу первым. Не будил его. Иными словами, Коновер позвонил Ринальди по собственной инициативе?

– Мы знаем только то, что Ринальди не звонил той ночью ни с мобильного, ни с домашнего телефона. Может, он звонил Коноверу из автомата, но чтобы это знать, нам нужен список входящих звонков Коновера.

– Да… По-моему, нам нужно еще раз поговорить с этой парочкой.

– Да. Думаю, надо… Эй, я тебя не слышу! Подожди!.. – Прошло секунд тридцать, прежде чем снова раздался голос Багби. – Нам нужно на них надавить. По-моему, они начинают путаться в показаниях.

– Надо бы поговорить с ними завтра.

– Завтра воскресенье. Ты что, не пойдешь в церковь, или куда ты там ходишь?

– Завтра днем.

– Завтра днем я играю в гольф.

– Тогда я сама поговорю с Николасом Коновером завтра днем.

– В воскресенье?

– Да, в воскресенье. Ну и что? По воскресеньям-то он не работает!

– Воскресенья люди проводят с семьей, и мешать им не принято.

– У Стадлера тоже была семья. Знаете, что, Рой, я думаю, нам нужно поговорить с Коновером и Ринальди одновременно. И не предупреждать их заранее о нашем появлении. Я не хочу, чтобы они договорились о том, какие будут давать показания.

– Согласен. Но я же сказал, что завтра играю в гольф.

– Завтра я свободна почти целый день, – сказала Одри. – Служба в церкви заканчивается в одиннадцать. Называйте любое время после одиннадцати.

– Ну ладно… Только я лучше поговорю с Коновером сам. Я быстро его расколю. А ты поговори с Ринальди.

– Мне кажется, Ринальди чувствует себя лучше в мужской компании.

– А мне плевать на то, как он себя чувствует.

– Я забочусь не о его удобстве, – стала терпеливо объяснять Одри. – Просто у меня такое впечатление, что мужчине будет проще вывести его на чистую воду.

– Ты не понимаешь! – заорал в трубку Багби. – Расколоть Коновера непросто. Его надо прижать к стенке. Я сумею это сделать, а ты – нет, потому что ты размазня!

– Не такая уж я и размазня, как вы думаете, Рой, – негромко проговорила Одри.

19

Когда Ник появился в кафе, Кэсси уже сидела за столиком. Они встретились в лучшем кафе города под названием «Таун Граундс». Фенвик, как и всю Америку, захлестнула внезапная любовь к хорошему кофе. В результате «Таун Граундс», где раньше, не моргнув глазом, подавали растворимый кофе из банки, превратился в стильное заведение. Теперь здесь на кухне сами жарили зерна, а кофе продавали всем желающим на вынос или подавали за столик в стеклянных французских кофейничках.

Кэсси пила фруктовый чай. На скомканном пакетике рядом с ее чашкой Ник заметил изображение яблока, клюквы и каких-то других ягод. Кэсси выглядела подавленной и усталой. Под глазами у нее снова лежали глубокие тени.

– Я, кажется, опоздал? – спросил Ник.

– Нет-нет, – замотала головой девушка.

– А почему у тебя тогда такой вид?

– Я просто устала, – сказала Кэсси.

Они помолчали.

– Тебе понравилось у нас за ужином?

– У тебя чудесные дети.

– Ты им тоже очень понравилась. По-моему, Джулия соскучилась по женскому обществу.

– Ну да, ей, бедняжке, нелегко с двумя мужиками.

– Видишь ли, Джулия сейчас как раз в том возрасте, когда… Короче, я не знаю, кто ей будет рассказывать о прокладках, тампаксах и всем таком прочем. Не говоря уже о том, что я сам ничего в этом не понимаю.

– Может, няня? Как ее зовут? Марта?

– Это не то, что мама. У Джулии еще есть тетя Эбби, сестра Лауры, но после ее гибели Эбби у нас вообще не показывается. А Лукас занимается в основном тем, что меня ненавидит. Веселая у нас семейка! Нечего сказать! – После этого Ник рассказал Кэсси о том, как в очередной раз пытался поговорить с сыном, но тот хлопнул дверью.

– Ты говоришь о нем так, словно твой сын – паршивая овца.

– Иногда мне именно так и кажется.

– Значит, он очень изменился после смерти Лауры?

Ник кивнул.

– А как она погибла?

– Мне не хотелось бы об этом говорить, – покачал головой Ник. – Извини.

– Действительно. Не буду совать нос в чужие дела.

– Не обижайся, – сказал Ник. – Просто в воскресенье утром мне совсем не хочется об этом вспоминать… А впрочем… – он набрал побольше воздуха в грудь. – Мы ехали на машине на соревнования по плаванию и выскочили на лед. Машину занесло…

Ник замолчал и стал нервно барабанить пальцами по столу.

– Ты был за рулем? – негромко спросила Кэсси.

– Нет. Она.

– Значит, тебе не в чем себя упрекать.

– Как это – не в чем? Я только и делаю, что себя упрекаю.

– Но это же нелогично!

– Какая тут может быть логика!

– А что это были за соревнования по плаванию?

– Люк тогда занимался плаванием… Слушай, давай поговорим о чем-нибудь другом!

– Я думаю, Люк считает виноватым не только тебя, но и себя.

– Возможно. Это просто какой-то кошмар!

– В глубине души он очень хороший мальчик. Он просто позирует, как все подростки.

– Как же мне проникнуть в глубину его души? – Ник вздохнул. – Слушай, может, ты сама внушишь ему, что курить вредно?

– Можно попробовать, – усмехнулась Кэсси, достала из кармана джинсовой куртки пачку «Мальборо» и вытащила сигарету. – Но не уверена, что у меня получится. Представь, на что походил бы Сид Вишэс, читающий лекцию о вреде героина!

Кэсси прикурила от оранжевой пластмассовой зажигалки.

– Я думал, что йоги не курят, – сказал Ник.

Кэсси покосилась на него и стряхнула пепел в блюдечко.

– Разве йога не учит, как владеть дыханием и все такое?

– Брось ты, – пробормотала Кэсси.

Ник смутился.

– Можно кое-что у тебя спросить? – внезапно проговорила Кэсси.

– Ну?

– Джулия рассказала мне о вашей собаке…

У Ника похолодело внутри, и он стиснул под столом кулаки, но ничего не сказал.

– Это было ужасно, – продолжала Кэсси. – Скажи мне, что ты почувствовал, когда это произошло?

– Что я почувствовал? – Ник не знал, что ответить.

А что он мог почувствовать?

– Думаю, я, прежде всего, испугался, – сказал он. – Я испугался за детей, потому что подумал, что следующая жертва – они.

– А ты не разозлился? Если бы кто-нибудь сделал такое с членом моей семьи, я бы его убила. – Кэсси склонила голову набок и пристально смотрела на Ника.

Почему она его об этом спрашивает? У Ника опять похолодело внутри.

– Нет, не могу сказать, что я как-то особенно разозлился. Я гораздо больше испугался за детей, и мне захотелось их защитить.

– Ну да, – кивнула Кэсси. – Любой отец почувствовал бы то же самое на твоем месте. Это совершенно естественно.

– Поэтому я поставил в доме новую сигнализацию и предупредил детей, чтобы они были еще осторожнее. А что еще я мог сделать?

В этот момент у Ника зазвонил мобильник.

Извинившись перед Кэсси, Ник достал телефон и сказал в трубку:

– Ник Коновер слушает.

– Мистер Коновер? Это детектив Одри Раймс.

– Э… Добрый день, – через несколько секунд выдавил из себя Ник, пытаясь понять, слышит ли Кэсси, что говорит негритянка из полиции, но Кэсси с безучастным видом курила, рассеянно поглядывая на висевшую прямо у нее перед носом табличку «У нас не курят».

– Извините меня за то, что я беспокою вас в воскресенье, но мне обязательно нужно с вами поговорить. Это очень срочно. У вас найдется минута времени?

– Ну да, конечно… А в чем дело?

– Мне надо выяснить кое-какие мелкие подробности. Наверняка вы мне все проясните.

– Хорошо, – сказал Ник. – Во сколько мы встретимся?

– Через полчаса. Вам это удобно?

– Ну да, – немного подумав, ответил Ник.

Закончив разговор, Ник извинился перед Кэсси.

– Семья… – пробормотала девушка.

– Ну да, – кивнул Ник. – В следующий раз не буду отвечать.

– Ни в коем случае! – воскликнула Кэсси и взяла его за руку. – Семья прежде всего!

Ник высадил Кэсси у ее дома и тут же набрал номер мобильного телефона Эдди Ринальди.

20

Подъезжая к вычурным железным воротам с табличкой «Коттеджный поселок Фенвик», Одри подозревала, что окажется в другом мире. После церкви Одри переоделась в повседневную одежду, и сейчас ей казалось, что она одета, как оборванец. Ей даже стало стыдно своей маленькой «хонды». Охранник в будке смерил Одри неодобрительным взглядом, записал ее имя и стал звонить Коноверу. Впрочем, Одри подозревала, что неодобрение охранника вызвало пятно ржавчины на правом переднем крыле ее автомобиля, а отнюдь не цвет ее кожи.

Одри заметила несколько камер слежения. Камера, установленная на будке привратника, уже сняла ее вместе с машиной. Другая камера сняла задний номерной знак ее машины. Рядом с окошком в будке было что-то вроде бесконтактного датчика. Скорее всего, обитателям коттеджного поселка Фенвик достаточно было поднести к нему магнитную карточку, и ворота открывались сами собой. Все эти меры предосторожности произвели на Одри должное впечатление, но она задумалась о том, зачем они нужны. Все преступления в Фенвике совершались в его неблагополучном районе, и жителям остальных районов не было никакого смысла возводить вокруг себя глухую стену. Потом Одри вспомнила, что Коновер рассказывал ей о том, как его жена боялось угроз их семье со стороны уволенных по сокращению сотрудников «Стрэттона».

Подъехав к дому Коновера, Одри даже присвистнула. Иначе как особняком это сооружение назвать язык не поворачивался. Дом был огромным, выстроенным из кирпича и камня, и очень красивым. Раньше Одри видела такие дома только в кино. Дом стоял в центре необъятной лужайки, засаженной то деревьями, то цветочными клумбами. Шагая к дому по выложенной камнем дорожке, Одри огляделась по сторонам и заметила, что трава на лужайке редкая и невысокая. Подойдя еще ближе, она убедилась в том, что лужайка совсем недавно засеяна.

Недолго думая Одри сделала вид, что споткнулась, и упала на колени. При этом она успела засунуть к себе в сумочку пригоршню травы с лужайки.

В этот момент открылась входная дверь, и на пороге появился сам Николас Коновер.

– Вы не ушиблись? – спросил он, спускаясь по ступенькам крыльца.

– Нет. Просто я неуклюжая. Муж всегда говорит, что мне нужно заняться спортом.

– Вы не первая падаете на этих камнях. С ними надо что-то делать.

На Одри были выцветшие джинсы, темно-синяя рубашка с коротким рукавом и белые кроссовки. Раньше она не замечала, насколько высок, подтянут и силен на вид Николас Коновер. Настоящий атлет или бывший спортсмен. При этом Одри вспомнила, что в школе Коновер, кажется, был капитаном хоккейной команды.

– Извините, что побеспокоила вас в воскресенье, – сказала она.

– Ничего страшного, – ответил Ник. – Возможно, сейчас самое подходящее время. На неделе я бываю очень занят. Кроме того, я рад помочь вам в вашем важном деле.

– Ну вот и хорошо… Кстати, у вас очень красивый дом.

– Спасибо. Заходите. Хотите кофе?

– Нет, спасибо.

– Может, лимонада? Моя дочь готовит прекрасный лимонад.

– Да?

– Да. Разводит в воде порошок из пакетиков.

– Весьма заманчиво, но мне пока не хочется. – Не успели они подняться на крыльцо, как Одри оглянулась и добавила: – Какая красивая лужайка!

– Хороший комплимент любому хозяину.

– Мужчины любят траву. Наверное, она напоминает им о спорте. А ваша лужайка – почти площадка для гольфа.

– Вот в гольф-то я и не играю. Между прочим, для директора крупной фирмы это страшный недостаток.

– Действительно?.. Кстати, разрешите спросить у вас одну вещь! Дело в том, что мой муж все время переживает за состояние нашей собственной лужайки. Не могли бы вы меня в этой связи просветить? Вы что, навезли сюда специальную землю?

– Да нет. Засеял то, что было.

– Просто кинули семена в землю или набрызгали специальной смеси? Не помню, как она называется…

– Так и называется – смесь для гидропосева. Ее-то я и набрызгал.

– Хорошо. Скажу мужу. А то он почему-то не одобряет эту смесь. Считает, что в ней слишком много сорняков…

Входная дверь в дом Николаса Коновера выглядела музейным экспонатом – резное дерево цвета темного меда. Стоило Коноверу открыть ее, как прозвучал негромкий звук – сработала сигнализация. Ник провел Одри через огромный холл, потолок которого подпирали колонны… Вот, значит, как живут богачи! Одри старалась не вертеть головой по сторонам, но ей было трудно от этого удержаться.

Откуда-то раздались звуки фортепиано, и Одри вспомнила о Камилле.

– У вас кто-то играет на пианино? – спросила она.

– Моя дочь. Вам крупно повезло, обычно она занимается только из-под палки, и ее игры не услышать.

Одри прошла мимо комнаты, где за роялем сидела высокая худая девочка с темными волосами. Она была примерно того же возраста, что и Камилла. Девочка играла первую прелюдию из «Хорошо темперированного клавира» Иоганна Себастьяна Баха. Это была любимая прелюдия Одри. Конечно, девочка играла ее неуверенно и невыразительно, явно не понимая пока всей красоты этой музыки. Играла она на небольшом рояле «Стейнвей».[49] Увидев его, Одри вспомнила, как долго пришлось Латоне и Полу копить на полуразвалившееся вечно расстроенное пианино для Камиллы…

Одри захотелось остановиться и послушать музыку, но Коновер шел дальше, и она поспешила за ним. Оказавшись в элегантно обставленной комнате с персидскими коврами и большими, удобными на вид креслами, Одри сказала:

– Дети всегда не любят заниматься музыкой.

– Это точно, – сказал Коновер, направляясь к одному из кресел. – Их заставишь только под… – С этими словами он запнулся и поспешно продолжил: – Детям вообще не нравится ничего из того, что их просят делать родители… А у вас есть дети?

Одри не стала садиться напротив Ника, как на допросе. Вместо этого она выбрала кресло по соседству с ним.

– К сожалению, у нас с мужем нет детей, – сказала Одри и задумалась о том, на каком слове запнулся Коновер.

Что же он хотел сказать? «Только под дулом пистолета»?

Одри удивилась не этому обороту речи, а тому, как Николас Коновер постарался его избежать.

Рассмотрев семейные фотографии в серебряных рамках на столе перед креслами, Одри почувствовала укол ревности. На фотографиях она увидела Коновера с покойной женой, их сыном, дочкой и большой собакой.

Красивая, счастливая семья! Какой дом! Какие дети!

Одри снова почувствовала зависть, и ей стало стыдно.

«Зависть и гнев укорачивают жизнь», – писал Екклезиаст. Еще где-то, кажется, в Притчах царя Соломона, написано, что зависть, как гниение костей тела… Но кто может устоять перед завистью? Кто? «Се нечестивцы, процветающие в этом мире…» Это точно из Псалтири. «Но Ты поместил их в недобрых местах, откуда они скатятся к своей погибели».

Весь дом Одри поместился бы в паре комнат Николаса Коновера.

У нее никогда не будет таких красивых детей и вообще никаких не будет!

Именно этот человек уже почти погубил Леона, уволив его!..

Одри достала записную книжку и сказала:

– Я бы хотела уточнить пару мест нашего прошлого разговора.

Ник Коновер откинул руки за голову и потянулся в кресле.

– Слушаю вас, – сказал он.

– Вспомним вечер в пятницу десять дней назад.

Коновер уставился на Одри с недоумевающим выражением на лице.

– Той ночью убили Эндрю Стадлера, – напомнила ему Одри.

– А, понятно, – кивнул Коновер.

Одри уставилась в блокнот с таким видом, словно там записан их прошлый разговор с Коновером.

– Мы говорили о том, что вы делали той ночью, – напомнила она Коноверу. – Вы сказали, что были дома и в одиннадцать или одиннадцать тридцать уже спали. И проспали всю ночь.

– Ну да.

– Вы той ночью не вставали?

– Может, и вставал. В туалет, – наморщив лоб, сказал Коновер.

– Вы куда-нибудь звонили?

– Когда?

– Ночью. Когда просыпались.

– Не помню, – сказал Коновер, улыбнулся и выпрямился в кресле. – Если окажется, что я звоню кому-то по ночам, как лунатик, у меня гораздо больше проблем, чем я думал.

Одри улыбнулась ему в ответ и сказала:

– Мистер Коновер, в два часа семь минут в ту ночь вы позвонили начальнику своей службы безопасности Эдварду Ринальди. Вы помните это?

Коновер ответил не сразу. Некоторое время он изучал узоры на одном из персидских ковров.

– Вы говорите, ночью с пятницы на субботу? После полуночи? – наконец спросил он.

– Совершенно верно.

– Тогда все дни и ночи перепутались у меня в голове.

– В каком смысле?

– Я помню, что в те дни однажды ночью у меня в спальне сработала сигнализация. Дело в том, что сигнал раздается только у меня в спальне. Я не хочу будить весь дом…

– Говорите, сработала сигнализация? – пробормотала Одри и подумала, что это наверняка можно проверить.

– Ну да. По какой-то причине она сработала. Так иногда бывает. Я пошел вниз посмотреть, но ничего подозрительного не обнаружил. И все-таки я очень волновался. Вспомните о том, что накануне сделали с нашей собакой!

Одри поджала губы и что-то записывала, не поднимая глаз от блокнота.

– Так вот, Эдди, то есть Эдвард Ринальди, наш начальник службы безопасности, накануне присылал своих людей, которые и установили у нас эту новую сигнализацию. Кстати, она довольно сложная, и тогда ночью я не сразу понял, что это – ложная тревога или все-таки что-то случилось…

– Но вы не позвонили в фирму, поставившую сигнализацию?

– Нет. Первое, что пришло мне в голову, было позвонить Эдди и попросить его приехать посмотреть, что произошло.

Одри подняла глаза на Коновера.

– Вы не могли разобраться в этом сами?

– Наверное, мог. Но я хотел убедиться в том, что новая сигнализация работает, как надо. А если бы она опять сработала и я вызвал бы полицию, а оказалось бы, что это моя сигнализация во всем виновата! Я хотел, чтобы Эдди ее проверил.

– В два часа ночи?

– Конечно, Эдди был не очень доволен, – усмехнулся Коновер. – Но в свете предшествовавших событий, он согласился, что ему лучше лично самому все проверить, чтобы потом не раскаяться.

– И тем не менее в предыдущей беседе вы сказали мне, что спали тогда всю ночь.

– У меня просто в голове перепутались дни. Прошу прощения! – Коновер говорил спокойно, не раздраженно и дружелюбно. – Должен признаться, что я принимаю снотворное. Без него я плохо сплю, а приняв его, не всегда хорошо соображаю.

– Вы страдаете провалами в памяти?

– Да нет. Просто, когда я принял таблетку, а потом внезапно просыпаюсь, утром я могу об этом и не вспомнить.

– Понятно.

Коновер изменил свои показания, но его объяснения звучали вполне правдоподобно.

Ловко выкрутился! Или он действительно перепутал дни? С людьми это иногда бывает. Если не произошло ничего особенного, если Коновер не застрелил той ночью Эндрю Стадлера или не видел его до или после убийства, вряд ли эта ночь запечатлелась во всех подробностях в его одурманенной снотворным памяти, и вряд ли он четко помнил, что делал, а что нет.

– И мистер Ринальди к вам приехал?

– Да, примерно через полчаса, – кивнул Коновер. – Он обошел все кругом. Проверил сигнализацию и сказал, что, может, к дому подходил олень или пробегало какое-нибудь другое крупное животное.

– Не человек?

– Никаких признаков появления человека мы не обнаружили. То есть нельзя исключать, что к моему дому незамеченным подходил какой-то человек, но к тому времени как я встал, и как приехал Эдди, его уже и след простыл.

– Вы сказали, что приняли той ночью снотворное?

– Да.

– Значит, когда сработала сигнализация, вы находились под его действием?

– Ну да.

– Так, может, вы в таком состоянии просто не заметили человека?

– Вполне возможно.

– А кто-нибудь еще в доме вставал?

– Нет. Дети спали. Марта – она у нас за няню и домработницу – тоже не вставала. Я вам уже говорил, что сигнализация включается только у меня в спальне и не очень громко. А в доме толстые стены.

– Мистер Коновер, вы сказали, что сигнализация была новой. Сколько времени она у вас?

– Меньше двух недель.

– Вы поставили ее после случая с собакой?

– Да. Если бы я мог, я вырыл бы ров и построил подвесной мост. Я готов пойти на все ради безопасности моих детей.

– Понимаю. – Одри заметила камеры вокруг дома. – Если бы у вас была такая сигнализация раньше, возможно, посторонним и не удалось бы проникать к вам в дом.

– Возможно, – согласился Коновер.

– И при этом ваш поселок хорошо охраняют. Охранник проверяет всех входящих. По всему забору установлены камеры…

– На нашу территорию трудно проникнуть на автомобиле. А на своих двоих – довольно легко! Отойдите подальше от будки с охранником и лезьте через забор, и никто вам не помешает. Камера вас зафиксирует, но сигнализация не сработает. Это не предусмотрено.

– Очень странно! Почему так?

– Не знаю, но именно поэтому Эдди и решил защитить получше мой дом.

В этот момент Одри задумалась о камерах и о сигнализации. Если Эндрю Стадлер мог спокойно перелезть через забор и подойти по лужайке к дому Коновера, его изображение наверняка записали камеры, установленные вокруг дома!.. Ну и где же записи с этих камер?

Одри не рассчитывала найти старомодную систему с магнитной лентой. Она понимала, что современные охранные системы давно уже не работают с кассетами, но не сомневалась в том, что где-то на диске какого-нибудь компьютера такая запись должна существовать. Конечно, сейчас Одри не знала, где ее искать. Цифровые технологии были для нее в большой степени темным лесом, но про себя она решила обязательно найти эту запись.

– Знаете, – внезапно сказала она. – А вот теперь я не откажусь от чашечки кофе.

21

Одри вернулась домой лишь после семи и с легкой дрожью в пальцах отперла ключом входную дверь. Ведь она обещала Леону вернуться домой к ужину, хоть и не сказала, во сколько именно она вернется, чтобы не бесить его опозданиями. Но Леона все равно не было дома…

Вот уже несколько дней подряд Леон возвращался домой поздно. После десяти вечера. Где он пропадает? Что делает? Пьет? Впрочем, в последнее время Леон стал напиваться меньше, чем обычно. От него совсем не пахло спиртным.

Одри нашла еще одно объяснение отлучкам Леона, но об этом ей не хотелось даже и думать, хотя это и объясняло равнодушие Леона к половой жизни с женой.

Леон спит с другой женщиной! А в последнее время так обнаглел, что даже пропадает у нее по вечерам!

Пока Одри была на работе, а Леон сидел дома, у него была возможность переспать со всей женской половиной Фенвика, и его жена никогда бы об этом не узнала. Одри приходилось мириться с этой мыслью, но она не могла смириться с тем, что он без зазрения совести пропадает невесть где по вечерам.

Примерно в пять минут одиннадцатого раздался звук ключа в замке. В дом вошел Леон. Даже не поздоровавшись, он проследовал на кухню и налил себе стакан воды.

– Леон! – позвала Одри.

Леон ничего не ответил.

Не нужно работать в полиции, чтобы понять мотивы такого поведения, и Одри показалось, что ее ударили.


Ник сидел у себя в кабинете и перебирал бумаги на столе. Он уже несколько раз звонил Эдди домой и на мобильный телефон, но не получал ответа. На четвертый раз Эдди ответил.

– Ну что еще? – раздраженно спросил он.

– Она только что была у меня, – ответил Ник.

– Ну и что? Она просто пытается взять тебя измором. Не волнуйся, ничего у них не выйдет. Между прочим, ко мне тоже сегодня приезжал ее напарник по имени Багби и задал мне уйму тупых вопросов. Я тебе прямо скажу, никаких улик у них нет.

– Она спрашивала меня о моем звонке тебе той ночью.

– Ну и что ты ей сказал?

– Видишь ли, сначала я говорил ей, что проспал всю ту ночь напролет.

– Черт!

– Но это я ей говорил раньше. А когда она сказала, что знает о том, что той ночью я звонил тебе на мобильник, я сказал ей, что перепутал дни. Я объяснил, что той ночью сработала сигнализация, и я позвал тебя ее посмотреть…

Эдди молчал, и у Ника зашевелились волосы.

– Боже мой, Эдди, я сказал что-то не то?! Ты сказал своему полицейскому что-то другое?!

– Да нет. Ты все правильно сказал. Я сказал ему практически то же самое, когда раскусил, к чему он клонит.

– Нам нужно договориться буквально обо всем, чтобы говорить им одни и те же вещи!

– Хорошо.

– Да, вот еще. Она говорила, какая у меня шикарная сигнализация!

– У нее прекрасный вкус, – сухо отрезал Эдди. – И не только у нее, – добавил он шепотом. – У голой бабы у меня в постели – тоже. Она сказала, что у меня шикарный половой член. Поэтому мне с тобой сейчас некогда разговаривать.

– Камеры, Эдди! Ей понравились камеры!

– Ну и что?

– Ты уверен, что ей ничего не восстановить на кассете, которую ты стер?

– Я же говорил тебе, что там нет никакой кассеты! – рявкнул Эдди. – Это цифровая система! Повторяю: не волнуйся! Никто ничего не найдет! И мне некогда с тобой болтать! Я только что десять минут разогревал духовку и теперь хочу всунуть в нее свой батон, пока она не остыла. Ты понимаешь, о чем я?

– Ты все стер с жесткого диска? Его не могут восстановить?

– Хватит распускать сопли! – простонал Эдди.

Ник почувствовал прилив злости, но сумел удержать себя в руках.

– Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь, – ледяным тоном сказал он.

– Ты опять мне не веришь?! Ты что, считаешь, что я не умею работать? Кстати! Помнишь, что ты просил меня по поводу Скотта Макнелли?

– Ну да.

– Помнишь, он куда-то уезжал на неделю в прошлом месяце?

– Помню. Он ездил на ранчо в Аризону с бывшими однокурсниками. Говорил, что ему там не очень понравилось.

– В какую, к черту, Аризону! Он, конечно, все делал исподтишка, но ведь он скряга и поэтому прокололся. «Стрэттон» компенсирует часть стоимости авиабилетов своим сотрудникам. Так? Так вот, Макнелли обратился за компенсацией в нашу бухгалтерию. Я видел все квитанции. И как ты думаешь, куда он летал? В Гонконг!

– Не может быть!

– Сначала в Гонконг, а потом в Шэньчжэнь. Это такой огромный китайский промышленный город в двадцати километрах от Гонконга. Там заводов немерено…

– Я знаю о Шэньчжэне!

– Ну и что из всего этого вытекает?

– Из этого вытекает то, что Макнелли мне врет! – ответил Ник.

Еще это означало то, что слухи о продаже «Стрэттона» были совсем небеспочвенными.

– По-моему, куда ни сунься, ты по уши в дерьме! – заявил Эдди Ринальди и выключил телефон.

22

К своему удивлению, Одри застала Багби спозаранку на рабочем месте. Ее напарник был погружен в телефонный разговор о семенах для гидропосева.

«Ишь ты! – подумала Одри. – Он, кажется, всерьез взялся за дело!»

На Багби были его обычный светло-зеленый пиджак в неяркую клеточку, голубая рубашка и красный галстук. В этом наряде он походил на торговца подержанными автомобилями. И тем не менее, когда он не бесился и не ерничал, он уже не казался Одри таким уродом, как раньше. Она остановилась рядом с его письменным столом и стала терпеливо ждать, когда он закончит разговор. Через некоторое время Багби обнаружил ее присутствие и кивнул ей головой. Когда он наконец положил трубку, Одри молча показала ему маленькую баночку из-под крема. На дне баночки лежала щепотка грязи.

– Что это? – настороженно спросил Багби.

– Земля с лужайки Коновера. Я умудрилась ее прихватить с собой, – объяснила Одри, немного помолчала и добавила: – Совсем недавно лужайка Коновера подверглась гидропосеву.

– Ты стащила у Коновера землю?! – воскликнул озаренный прозрением Багби. – За это можно получить по шапке!

– Я знаю. Но мы никому не скажем, а просто посмотрим, что это такое. На вид это то, что найдено у Стадлера под ногтями.

– Но прошло уже две недели! Эта дрянь, наверное, уже сгнила. Катышки мульчи очень быстро гниют и разваливаются.

– Между прочим, за эти две недели не выпало ни капли дождя… А пока Коновер варил мне кофе, я разглядела его сигнализацию. Смотрите! – Одри протянула Багби листок бумаги. – У него целых шестнадцать камер. А это название компании, которая делает и обслуживает такие сигнализации. А вот модели и марки оборудования Коновера, включая цифровое записывающее устройство…

– Хочешь, чтобы я показал это техникам?

Одри с удивлением отметила про себя, что впервые в разговоре с ней Багби не ругается и не возмущается.

– По-моему, нам нужно отправиться к Коноверу и изучить это записывающее устройство, а заодно – поискать отпечатки пальцев и следы крови в доме и вокруг него.

– Думаешь, все произошло у Коновера в доме или рядом с домом и камеры все записали?

– Это не исключено.

– Не такие уж они дураки, чтобы не стереть запись!

– Всякое бывает. Чего только люди не забывают! Кроме того, сегодня нельзя просто вытащить кассету и выбросить ее. Может, стереть цифровые записи труднее? Надо все-таки знать, как это делается!

– Боюсь, что как раз Эдди Ринальди разбирается в этом.

– Может быть.

– Не может быть, а точно, – сказал Багби. – Неужели ты думаешь, что в этом разбирается Коновер?

– Нет, конечно. Наверняка это все Эдди. Наверное, Коновер увидел Стадлера рядом с домом или услышал, как он ходит. Может, сигнализация сработала, а может, нет… Потом Коновер вызвал Эдди и сказал ему, что какой-то тип лезет к нему в дом, а Эдди пошел к Стадлеру и, по той или иной причине, убил его.

– А потом избавился от трупа?

– Конечно. Он ведь работал в полиции и знает, какие улики ищут на теле. Вот он Стадлера и почистил.

– А грязь под ногтями забыл?

– Было два часа ночи. Темно. Они с Коновером волновались. Вот и забыли о ногтях.

– Потом кто-то отвез труп в Гастингс?

– Я думаю, Эдди.

– Наверное, в будке у ворот этого поселка записано, кто и во сколько въезжал и выезжал, – немного подумав, сказал Багби. – Там мы и узнаем, выезжал ли Коновер после Эдди. Или кроме Эдди никто не ездил.

– И что нам это даст?

– Если Стадлера убили в доме Коновера или рядом с ним, им пришлось везти труп до бака в Гастингсе. Везти они его могли только на машине. Если после двух ночи из поселка выезжали и Коновер, и Эдди, труп мог везти или один, или другой. Если выезжал только Эдди, труп мог везти только он.

– Согласна, – сказала Одри, немного подумала и добавила: – Между прочим, по всему забору вокруг поселка тоже стоят камеры.

– Если так, они попались! – ухмыльнулся Багби.

– Я хотела сказать, что эти камеры наверняка записали, когда Эдди въехал и когда выехал.

– Или они записали передвижения и Эдди, и Коновера.

– Да. Но еще важнее то, что они могли записать, как Стадлер лезет через забор. Если это так, станет понятно, где его убили.

– Ну да, – кивнул Багби. – Но из этого вытекает, что Эдди незаконно хранит пистолет 38-го калибра.

– Почему обязательно незаконно?

– Потому что я ездил к шерифу и узнал, что у Эдварда Ринальди зарегистрированы два пистолета – «Ругер»[50] и «Глок»,[51] охотничий карабин, пара гладкоствольных ружей. И при этом у него официально не чистится ни одного ствола 38-го калибра. Значит, он хранит пистолет 38-го калибра незаконно. Если, конечно, стреляли из его пистолета.

– Я тороплю, как могу, лабораторию штата, – сказала Одри. – Они ищут у себя в базе данных, не попадались ли им уже где-то пули, выпущенные из пистолета, которым застрелили Стадлера.

Багби посмотрел на Одри чуть ли не с уважением, но ничего не сказал.

– Чтобы найти этот пистолет дома у Ринальди, нам потребуется ордер на обыск.

– Ордер получить не так уж и сложно.

– Вот и отлично. Если мы найдем у Эдди пистолет 38-го калибра и окажется, что в Стадлера стреляли из него… – Одри стал забавлять разговор с Багби, который охотно подсказывал ей нужные ответы, хотя и держался с ней все еще настороженно.

– Да ничего мы у него не найдем. Он не такой дурак, чтобы держать этот пистолет у себя дома.

– Но поискать-то можно! Кстати, что он сказал насчет телефонного звонка ночью?

– Выкручивался. Не отрицал, что Коновер ему звонил. Объяснил это тем, что у Коновера дома сработала сигнализация и тот позвал его ее осмотреть. Сказал, что ему не хотелось, но он все-таки поехал, потому что Коновер его начальник. В целом Эдди держал себя довольно естественно. А Коновер?

– Коновер как-то петлял.

– Петлял?

– Я напомнила ему о том, что он раньше утверждал, что проспал всю ночь, а потом сказала, что мы знаем о его ночном звонке Ринальди. А Коновер подумал и заявил, что все наверняка было именно так, как я говорю, а он просто перепутал одну ночь с другой.

– Бывает… Ты ему веришь?

– Трудно сказать.

– Он держал себя при этом естественно?

– Вполне. Или он сказал правду, или очень хорошо подготовился к нашему разговору.

– Обычно видно, когда человек врет.

– Да. Но по Коноверу ничего не было видно.

– Может, он умеет врать?

– Или говорит правду. На самом деле, мне кажется, что он говорит только часть правды. Он действительно звонил Эдди, и Эдди к нему приехал. На этом правда заканчивается. А Эдди не говорил, что обнаружил, когда осматривал лужайку вокруг дома Коновера?

– Говорил. Он сказал, что ничего не обнаружил.

– Об этом они хорошо договорились, – сказала Одри.

– Может быть, даже слишком хорошо.

– Не знаю, что вы имеете в виду, но сейчас важно не это! Сейчас нам нужно действовать очень быстро. После того как мы одновременно побывали у обоих, они поймут, что мы их подозреваем, и бросятся уничтожать все улики, которые еще не уничтожены: пистолет, записи видеокамер.

– Поговори с Нойсом, – сказал Багби. – Пусть выпишет нам ордера на обыск. Вдруг они все-таки нам понадобятся? А я еще в пару мест позвоню. Кстати, ты сегодня свободна?

– Если надо, освобожусь.

– Я звонил тут стадлеровской дочке. Задал ей несколько вопросов.

– Ну и что?

– Да ничего. Говорит, что не знает, куда шлялся ее папаша в ту ночь, когда его пристрелили. И еще утверждает, что он никогда не упоминал о Коновере.

– Похоже на правду?

– У меня нет оснований подозревать, что и она врет.

– И у меня тоже, – кивнула Одри.

Через несколько минут Багби подошел к столу Одри с самодовольной ухмылкой.

– Спешу довести до твоего сведения, что Николас Коновер воспользовался услугами компании «Элита». Шестнадцать дней назад сотрудники этой компании разбрызгали смесь для гидропосева на лужайку вокруг дома директора корпорации «Стрэттон». От лица Коновера заказ сделал архитектор по фамилии Клафлин. Человек из «Элиты», с которым я разговаривал, прекрасно его помнит и помнит, что он заказал именно «Пенмульчу». Оказывается, в дом к Коноверу тянули газовую трубу, и часть лужайки пришлось раскопать. Вот архитектор и решил засеять всю лужайку сызнова самой лучшей мульчой. Человек из «Элиты» сказал мне, что, на его взгляд, «Пенмульча» не стоит тех денег, которые за нее дерут, но, конечно же, он не стал спорить с заказчиком, раз у него денег куры не клюют.

23

Обычно Скотт Макнелли приезжал на работу примерно в то же время, что и Ник Коновер, – примерно в половине восьмого утра. Они и другие рано приезжающие на работу сотрудники пользовались царившим вокруг спокойствием, чтобы проверить электронную почту и без помех приступить к работе.

Однако этим утром Ник отправился на другой конец здания, где работал Макнелли, и тихонько подошел к его кабинке. Каждый раз при мысли о том, как Макнелли наврал ему о том, что ездил на ранчо в Аризону, а сам тайно летал в Китай, Ник ощущал приступ ярости. Такое поведение Макнелли вместе со слухами о секретных переговорах о переводе производства «Стрэттона» в Китай не на шутку волновали Ника, который пришел к выводу, что наступил подходящий момент попробовать вывести зарвавшегося финансового директора на чистую воду.

– Куда ты поедешь в отпуск? – внезапно спросил Ник у Скотта Макнелли.

– Я? – удивленно спросил Макнелли. – Я бы лично сидел дома, но Иден, кажется, собирается в Акапулько.

– А чего так близко? Почему не в Шэньчжэнь? В какой гостинице ты обычно там останавливаешься?

Макнелли залился краской и опустил голову. Ник про себя отметил, что в последнее время финансовый директор вообще не поднимает на него глаз.

– В любой, если у них в ресторане хороший повар, – пробормотал Макнелли. – Обожаю утку в лимонном соусе.

– Зачем ты это делаешь, Скотт?

Макнелли молчал.

– Мы же оба помним, что Мьюлдару очень хочется перевести производство «Стрэттона» в Азию, – сказал Ник. – Вот этим-то ты для него и занимаешься? Изучаешь у меня за спиной китайские заводы?

Макнелли закатил глаза, вероятно пытаясь изобразить внутренние муки.

– Пойми меня правильно, Ник. На данный момент «Стрэттон» напоминает обкакавшегося котенка. Он хорошенький, но все стараются держаться от него подальше. Я просто обязан изучать такие возможности. Это и в твоих интересах.

– Какие такие возможности?

– Я прекрасно понимаю, что мысль об этом тебя расстраивает. Но если в один прекрасный день ты прочитаешь очередной финансовый отчет и возопишь: «Скотт, что же нам делать?», я смогу указать тебе путь к спасению.

– Короче говоря, ты тайно летал в Китай изучать китайские заводы, а потом наврал мне, что был в другом месте?

Макнелли прикрыл глаза, стиснул зубы и кивнул.

– Извини, – пробормотал он. – Это не я придумал. На этом настоял Мьюлдар. Он знал, что тебе это не понравится и ты постараешься сорвать любые переговоры с Китаем.

– Какие еще переговоры?! Выкладывай!

– Почему ты хочешь сделать меня крайним?

– Это просто вопрос.

– Я понял, но ничего больше не могу тебе сказать. И давай больше не будем об этом.

Ник вытаращил глаза. Скотт Макнелли больше не считал нужным увиливать. В груди у Ника вскипел гнев. Он чувствовал, что сейчас схватит тщедушного Макнелли за шкирку и вышвырнет его из окна.

Ник повернулся и, не говоря ни слова, зашагал прочь.

– Ник! – внезапно окликнул его Макнелли.

Ник Коновер молча обернулся.

– «Нан Хай».

– Что?

– «Нан Хай» – лучший отель в Шеэньчжэне. Прекрасный вид из окна, отличный ресторан. Тебе понравится.

– Мистер Макнелли, это Марджори! – раздался из динамика на столе у Макнелли голос секретарши Ника.

– Вы, конечно, ищете директора, – сказал Макнелли. – Он стоит передо мной.

– Мистер Коновер, вам звонили.

Ник взял со стола у Макнелли наушники, надел их на голову и воткнул штырек в разъем. Теперь финансовый директор не слышал слов секретарши.

– Что случилось? – спросил Ник.

– Полиция!

– Опять сработала сигнализация?!

– Нет, нет! Ничего такого. С детьми все в порядке. Это по другому поводу, но мне кажется, вам лучше с ними немедленно поговорить.

Ник снял наушники, швырнул их на стол и зашагал к себе.

Скотт Макнелли проводил его странным взглядом.

24

– Говорит Ник Коновер.

Одри удивилась тому, что Николас Коновер так быстро подошел к телефону. Она уже приготовилась к тому, что ее будет долго водить за нос директорская секретарша.

– Мистер Коновер, с вами говорит детектив Раймс. Извините за то, что вновь вас беспокою.

На другом конце телефонного провода Коновер несколько мгновений колебался, но потом достаточно дружелюбно ответил:

– Ничего страшного. Чем могу вам помочь?

– Нам бы хотелось осмотреть ваш дом.

– Осмотреть мой дом?

– Такой осмотр очень помог бы нам установить перемещения Эндрю Стадлера той ночью. Если к вашему дому подходил именно он, его могла спугнуть ваша новая сигнализация – камеры, прожектора и все такое прочее.

– Возможно, – сказал Коновер уже не так дружелюбно.

– Если мы установим, что именно он подходил к вашему дому, а не какой-нибудь олень, нам будет яснее, чем он занимался в последние часы жизни. Это нам очень поможет.

Одри услышала в трубке, как Коновер перевел дух.

– Ну и как именно вы собираетесь «осматривать» мой дом?

– Мы у вас там все посмотрим. Ничего особенного. Все, как обычно.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

По едва заметным изменениям интонации Коновера Одри поняла, что он начал нервничать.

– Наши техники будут собирать улики и фотографировать.

Одри не сомневалась в том, что Коновер уже все понял. Что бы она ни говорила, речь явно шла о сборе улик на месте преступления, и теперь ей следовало разговаривать с Коновером особенно осторожно.

– Вы будете искать у меня во дворе?

– Да. И в помещениях тоже.

– В доме?

– Да.

– Но ведь ко мне в дом никто не входил.

Одри была готова к такому повороту в разговоре с Коновером.

– Видите ли, если именно Эндрю Стадлер несколько раз проникал к вам в дом в течение года, мы можем обнаружить у вас в доме говорящие об этом улики. Ведь фенвикская полиция не искала раньше у вас в доме отпечатки пальцев, правда?

– Правда.

– Лично я считаю, что это возмутительно.

– И когда же вы хотите осмотреть мой дом? На этой неделе?

– Ход расследования требует, чтобы мы сделали это сегодня, – ответила Одри.

Коновер опять замолчал. Теперь – надолго.

– Знаете что! – наконец сказал он. – Я вам сейчас перезвоню. По какому номеру мне легче всего вас найти?

Одри задумалась о том, что собирается делать Коновер – обратиться к адвокату? Бежать к начальнику своей службы безопасности? Как бы то ни было, Одри была твердо намерена провести обыск в жилище Коновера – с его разрешения или без него.

В случае отказа Коновера Одри потребовался бы ордер на обыск. Чтобы получить его, ей понадобится час. Одри уже разговаривала с прокурором. Она позвонила ему домой рано утром и выдернула его звонком из постели. Когда прокурор полностью проснулся и вник в объяснения Одри, он сказал, что для обыска достаточно оснований и окружной судья обязательно подпишет ей ордер.

Однако Одри очень хотелось бы обойтись без ордера. К чему пугать Коновера? Это сделать никогда не поздно… Пока Одри предпочитала действовать деликатно – прикидываться, что считает Коновера законопослушным гражданином. Впрочем, она уже почти не сомневалась в том, что Коновер тоже притворяется и только делает вид, что помогает ей докопаться до истины, опасаясь ее реакции на более или менее открытый отказ помогать следствию.

Если Коновер не разрешит Одри осмотреть его дом, она тут же отправит в коттеджный поселок четыре наряда полиции, которые оцепят дом и прилегающие территории, чтобы никто ничего оттуда не вынес. А через час приедет сама Одри с ордером на обыск и бригадой по осмотру места преступления.

Одри пока не хотелось прибегать к силовым мерам, требующим соблюдения юридических формальностей. А без полученного в суде ордера обыск возможен только с письменного согласия Коновера. У Одри был стандартный бланк такого согласия, и Коноверу предстояло его подписать.

Впрочем, и в этом случае все было не совсем просто. Если Коновер распишется под своим согласием на обыск и подлинность его подписи будет подтверждена, он будет считаться давшим осознанное и добровольное согласие на обыск. Однако Одри были известны случаи, когда ловкие адвокаты подозреваемых добивались того, чтобы результаты такого обыска не учитывались в суде, настаивая на том, что подозреваемого вынудили поставить свою подпись, или на том, что он не полностью понимал, что именно подписывает. Одри была полна решимости не допустить ничего подобного. Она решила все сделать так, как ей посоветовал прокурор. Коновер подпишет согласие на обыск, поставит на нем число, а она пригласит двух понятых, и все будет в полном порядке. Если же Коновер не станет ничего подписывать, она отправится за ордером…

Через полчаса Коновер перезвонил Одри. Он вновь говорил уверенно и дружелюбно:

– Пожалуйста, детектив! Осматривайте мой дом. Я не возражаю.

– Спасибо, мистер Коновер. Мне придется попросить вас подписать согласие на проведение обыска. Таков порядок.

– Хорошо. Подпишу.

– Вы будете присутствовать при обыске? Я считаю, что вам лучше там быть. Но ведь у вас так много дел.

– Я приеду.

– Очень хорошо.

– Послушайте, детектив. Я не возражаю против того, чтобы вы искали у меня дома то, что вам нужно, но мне очень не хочется, чтобы об этом узнал весь город, а ведь с вами наверняка приедет целая колонна патрульных машин с сиренами, мигалками и все такое?

– Да нет, все не так страшно, – усмехнулась Одри.

– Вы не можете приехать на обычных гражданских машинах?

– В основном да. Кроме них приедет только особый микроавтобус с бригадой техников, но я попрошу их действовать поделикатнее.

– Деликатный обыск такой же абсурд, как и мягкий кирпич.

Одри неуверенно рассмеялась.

– Еще раз прошу избежать огласки, – сказал Коновер. – Фенвик городок маленький. Я не хочу, чтобы все говорили о том, что полиция обыскивает мой дом, потому что меня подозревают в жестоком убийстве. Мне бы очень хотелось, чтобы мое имя не упоминалось.

– Чтобы ваше имя не упоминалось? – повторила Одри и задумалась. «Интересно, почему?»

– Видите ли, я руководитель крупной компании. По определенным причинам меня здесь далеко не все любят, и мне совершенно не хочется, чтобы меня считали убийцей.

– Я вас понимаю, – сказала Одри.

– Я знаю, что вы меня не подозреваете. Но ведь другие-то этого не поймут. А слухи разлетаются очень быстро.

– Понимаю, – пробормотала Одри.

При этом она прекрасно знала, что заподозренные в убийстве невиновные лица обычно поднимают ужасный шум о полицейском произволе, возмущаются и протестуют. Они ищут поддержки у друзей и обязательно рассказывают всем направо и налево о том, как полиция беспардонно ворвалась к ним в дом.

А Ник Коновер, наоборот, не хочет, чтобы кто-нибудь знал о том, что им заинтересовалась полиция. Странно! Невиновные так себя не ведут.

Часть IV

Место преступления

1

На следующее утро после визита негритянки из полиции Ник проснулся рано. Он был весь в поту.

Футболка, в которой он спал, намокла у ворота. Промокла вся подушка. Пульс Ника бился с такой скоростью, словно он единолично вступил в схватку на хоккейной площадке с полным составом команды соперников.

Нику приснился страшный сон. Во сне он видел не расплывчатые разрозненные фрагменты, а похожую на кинофильм историю, где все было как в жизни, только еще страшнее.

Во сне все всё знали.

Все знали о том, что Ник совершил той ночью. Все всё знали о Стадлере. Куда бы Ник ни шел, где бы он ни был – в административном здании «Стрэттона», в заводском цеху, в супермаркете, в школе у детей, – все знали, что он убил человека. Тем не менее, без всякого смысла, Ник по-прежнему настойчиво прикидывался невиновным. Это походило на спектакль. Все всё знали, и он знал, что все всё знают, и все-таки он заявлял о своей невиновности.

Потом сон внезапно стал мрачным, похожим на фильмы ужасов, в которых маньяк с бензопилой преследует подростков. Кроме того, во сне Нику казалось, что он попал в прочитанный им в школе рассказ Эдгара Аллана По о сердце убитого, выдавшем убийцу.[52]

Нику снилось, что в один прекрасный день, вернувшись с работы, он обнаружил, что его дом кишит полицией. Это был не построенный на вкус Лауры особняк в коттеджном поселке, где он жил сейчас с детьми, а темный низенький домик в Стипльтоне, где он вырос. Впрочем, во сне родной дом Ника казался намного больше. В нем было множество коридоров и пустых комнат. Полиция рассредоточилась по ним и начала обыск, а Ник был не в силах ей помешать.

Он хотел во всеуслышание заявить о своей невиновности, но язык ему не повиновался.

Детектив Раймс и еще десяток анонимных полицейских рассыпались по всему зловещему своими необъятными размерами дому в поисках улик. Кто-то выдал Ника. Один из полицейских говорил другому, что Ника выдала Лаура. Лаура тоже была в доме. Почему-то она спала днем. Ник разозлился и начал на нее орать, но она только смотрела на него с непонимающим и обиженным видом. Потом раздался чей-то крик, и Ник побежал на него.

Ник спустился в подвал. Отнюдь не в подвал особняка в коттеджном поселке с его красивым деревянным полом, блестящим газовым котлом и водогреем, спрятанными за раздвижными металлическими дверьми. Это был темный и сырой, заросший плесенью подвал его родного дома.

В подвале нашли лужу омерзительной жидкости. Это была не кровь. Это было что-то другое – зловонные продукты разложения человеческого тела, непонятным образом просочившиеся сквозь бетон.

Один полицейский позвал остальных. Они стали ломать бетон и ломали его до тех пор, пока не натолкнулись на разложившиеся останки Эндрю Стадлера. Ник их тоже видел, и у него встали дыбом волосы. Притворяться невиновным больше было нельзя. Улика была обнаружена замурованной в бетон его подвала – гниющий труп, испускающий взывавшие к отмщению зловонные жидкости. Труп был очень тщательно спрятан и все-таки отомстил убийце…


Ник подъехал к своему дому и обнаружил там множество полицейских машин: патрульные автомобили, полицейский микроавтобус, какой-то фургончик и несколько гражданских машин. Вот тебе и «деликатная работа»!

Полицейским не нужно было включать сирены. Любой и так с первого взгляда понял бы, что тут происходит. К счастью, из-за деревьев машины не были видны соседям, но вряд ли их колонна прошла незамеченной у ворот.

Было почти пять часов. Детектив Раймс уже ждала Ника на крыльце. На ней был строгий костюм персикового цвета.

Заглушив двигатель своего автомобиля, Ник некоторое время сидел в тишине, понимая, что, выйдя из машины, он окунется в новую жизнь, в которой уже ничего не будет, как раньше. Двигатель машины Ника остывал и тихо пощелкивал. Солнце клонилось к закату и купало землю в своих темно-янтарных лучах, деревья отбрасывали длинные тени, на небе начинали сгущаться тучи.

Ник заметил, что зеленая лужайка напротив окон его кабинета уже стала ареной активной деятельности. Мужчина и женщина – наверняка технические эксперты из полиции – ползали по ней на четвереньках, как пасущиеся овцы, явно что-то разыскивая. На невысокой женщине была джинсовая рубашка, а ее необъятная задница была обтянута новехонькими на вид темно-синими джинсами. Мужчина, наоборот, был высокий, с длинными руками и ногами. На носу у него были очки с толстыми стеклами, а на шее болтался фотоаппарат.

Ник не спал. Его ночной кошмар ожил. При этом Нику было не понять, откуда полиция знает, что искать нужно именно рядом с его кабинетом.

Стараясь унять бешено стучащее сердце, Ник пытался дышать как можно ровнее и думать о чем-нибудь постороннем. Он вспоминал, как они с Лаурой семнадцать лет назад, еще до рождения детей ездили на Гавайские острова. Теперь Нику казалось, что это происходило в какой-то другой жизни. Он вспомнил похожий на идеальный полумесяц белый песчаный пляж в защищенной от ветра бухте, невероятно синюю кристально чистую воду и шуршащие листья кокосовых пальм. В те времена он ни о чем не тревожился и ощущал глубокий внутренний покой. Лаура держала его за руку, а гавайское солнце грело ему душу.

Заметив, что Ник не выходит из машины, детектив Раймс явно удивилась, но, кажется, не могла решить, что делать дальше – ждать его или идти к нему.

Ник догадался, что полицейские ищут стреляные гильзы.

Но ведь Эдди их подобрал!

В ночь убийства Ник ничего не соображал. Эдди спросил его, сколько раз он стрелял, и Ник ответил – два.

А вдруг на самом деле он стрелял три раза?

Эдди подобрал две гильзы, потому что не знал о третьем выстреле!

Сколько же их было? Два или три?

Если – три, сейчас третью гильзу найдет очкастый техник с фотоаппаратом или толстозадая женщина.

Лужайку никто не подстригал, потому что трава только появилась. Вертлявый парень, засеявший Нику лужайку, велел ему подождать три-четыре недели до первого покоса. Поэтому третья гильза не могла пасть жертвой стальных лезвий газонокосилки и, возможно, спокойно поблескивала сейчас в лучах вечернего солнца в ожидании цепких пальцев в резиновых перчатках…

Наконец Ник взял себя в руки, в последний раз перевел дух и вылез из машины.


– Прошу прощения за такое вторжение, – с неподдельно удрученным видом сказала детектив Раймс. – Большое спасибо за то, что разрешили нам тут поискать. Этим вы очень помогли следствию.

– Не стоит извиняться, – ответил Ник, удивляясь тому, что негритянка из полиции по-прежнему притворяется. Ведь он не сомневался в том, что она подозревает его в убийстве.

Над домом кружилась и каркала большая ворона.

– Я знаю, что у вас очень много работы…

– И у вас тоже много работы. Все мы – занятые люди, но я решил, что так будет лучше… – лишь произнеся последние слова, Ник понял, как двусмысленно они звучат, и у него пересохло во рту. Он судорожно сглотнул и испугался, что его волнение слишком заметно.

– Еще раз благодарю вас.

– А где ваш обаятельный напарник?

– Сегодня он занят.

В этот момент к ним подошел очкастый мужчина с фотоаппаратом. Он что-то держал в пинцете.

У Ника все поплыло перед глазами, и он с трудом разглядел, что в пинцете бурый сигаретный окурок.

Детектив Раймс молча кивнула, окурок оказался в бумажном пакете для улик, а Ник судорожно думал.

Стадлер курил? Или на лужайке курили ремонтировавшие кухню рабочие, которым запретили курить внутри дома?

Перед тем как лужайку засеяли, Ник уже находил окурки «Мальборо» на земле вокруг дома и собирался сделать замечание рабочим, не удосужившимся найти для пепельницы какую-нибудь банку. Это произошло еще тогда, когда он мог переживать из-за окурков на лужайке…

Детектив Раймс как ни в чем не бывало продолжала разговор:

– Надеюсь, вы не против того, что мы начали поиски вокруг дома до вашего приезда. Домработница не пустила нас внутрь в ваше отсутствие, а нам не хотелось терять время попусту.

– Я не против, – сказал Ник и отметил, что детектив Раймс говорит очень отчетливо, произнося каждое слово медленно и нарочито правильно. В такой манере речи было что-то холодное и официальное, не очень сочетавшееся со скромностью, сдержанностью, вежливостью и предупредительностью этой женщины. Обычно Ник гордился тем, что видит людей насквозь, но детектив Раймс оставалась для него загадкой. Накануне он пытался ее очаровать, но у него явно ничего не вышло.

– Нам придется вас дактилоскопировать.

– Пожалуйста.

– Нам также нужны отпечатки пальцев всех, кто проживает в этом доме – вашей домработницы, ваших детей…

– Детей? Это что, так необходимо?

– Если мы найдем в доме чужие отпечатки, мы должны понимать, что они принадлежат вашим детям.

– Вряд ли детям это очень понравится.

– Понравится, вот увидите, – с милой улыбкой возразила детектив Раймс. – Они примут это за забавную игру.

Ник пожал плечами. Они с детективом прошли в дом. При открывании двери сработала негромкая сигнализация. Дом показался Нику чужим: тихим, напряженным, приготовившимся к схватке.

Внезапно к Нику с испуганным видом подбежала Джулия.

– Папа! Зачем они здесь?

2

Ник сидел с детьми в гостиной. Дети расположились на диване лицом к огромному телевизору. Ник занял большое кресло, на которое раньше часто посягал Лукас. Ник уже не помнил, когда они в последний раз все вместе смотрели телевизор, но хорошо помнил, что в такие моменты Лукас всегда спешил плюхнуться в большое кресло, в то время как самому Нику казалось, что оно принадлежит ему по праву как главе семьи.

На небольшом столике рядом с телевизором Джулия с Лукасом сделали маленький мемориал псу Барни: там стояли фотографии их погибшего любимца, лежали его ошейник и жетоны. Там же были его любимые игрушки, включая растрепанного плюшевого барашка, с которым Барни спал и которого повсюду таскал за собой в слюнявой пасти. Рядом с барашком лежало написанное Джулией разноцветными фломастерами письмо, адресованное Барни на тот свет и начинавшееся словами: «Барни, мы по тебе очень скучаем!» Джулия объяснила отцу, что это Кэсси предложила создать такой мемориал убитой собаке.

Лукас, широко расставив ноги, развалился на диване. На нем, как всегда, были мешковатые джинсы, сползшие на бедра. На его черной футболке красовалась какая-то неразборчивая надпись. Тяжелые ботинки были расшнурованы. По мнению Ника, для мальчика из богатой семьи Лукас неплохо изображал из себя трущобного отщепенца.

Глядя куда-то в сторону, Лукас заговорил:

– Может, объяснишь нам, что происходит?

На самом деле Лукас смотрел сквозь высокое окно на людей, ползающих по лужайке.

– Это из-за того человека, что залезал к нам в дом, – объяснил Ник.

– «Здесь не спрячешься», – проговорила Джулия.

– Этот человек был не в своем уме.

– Это он убил Барни? – прошептала Джулия.

– Пока неизвестно, но не исключено.

– Это был отец Кэсси, – заявил Лукас. – Эндрю Стадлер. Он был псих.

– Не надо так говорить.

– Почему? – усмехнулся Лукас.

– Потому что его уже нет в живых, – сказал Ник. – Две недели назад он погиб. В полиции думают, что в ночь, когда его убили, он мог подходить к нашему дому.

– Они думают, что это ты его прикончил! – злорадным тоном проговорил Лукас.

У Ника похолодело внутри. Неужели Лукас действительно слышал их разговор с Эдди? Или он просто сложил два и два?

– Что ты несешь! – возмущенно воскликнула Джулия.

– На самом деле полиция просто пытается установить перемещения Стадлера той ночью, – сказал Ник.

– А зачем же тогда они собирают улики? Я их прекрасно вижу. Они забрали землю с нашей лужайки и ползают по ней с таким видом, словно что-то ищут.

Ник с трудом перевел дух.

Забрали землю с лужайки? Зачем? Неужели труп Стадлера был испачкан землей? Но ведь Эдди тщательно вытер подошвы его ботинок! Неужели на одежде сохранилась земля с лужайки?

Больше всего Ника пугало именно то, что он не имел ни малейшего представления о том, на что способна современная судебная экспертиза.

– Видишь ли, Люк, – стараясь говорить как можно спокойнее, сказал Ник. – Они просто ищут любые улики, которые покажут, приходил сюда ночью Стадлер или нет.

Говоря это, Ник понимал, что детям ничего не стоит вывести его на чистую воду. Они были совсем неглупые и смотрели достаточно телепередач и детективных фильмов, чтобы понять что к чему.

– А какая им разница, приходил он сюда или нет? – спросила Джулия.

– Им просто нужно установить все места, где Стадлер был той ночью, – сказал Ник. – Так постепенно они доберутся и до того места, где его убили.

– Если бы он приходил, его записали бы наши камеры, – заявил Лукас.

– Может быть, – сказал Ник. – Я точно не помню, когда нам поставили камеры и когда его убили.

– А я помню, – тут же сказал Лукас. – Днем поставили камеры, а ночью Стадлера убили.

Откуда он это знает? Неужели он это просто помнит?

– В таком случае полиция все узнает, когда изучит записи камер… Кстати, они хотят взять у вас отпечатки пальцев.

– Класс! – воскликнул Лукас.

– Зачем? Они же не думают, что это мы убили его? – с озабоченным видом спросила Джулия.

Ник с деланной беспечностью рассмеялся.

– Не волнуйся! Просто, когда они осмотрят дом, они будут знать, где чьи отпечатки.

– А еще они найдут отпечатки Эмили, – сказала Джулия. – И наверное, отпечатки Потрошителя. Да, Люк?

– Какого еще Потрошителя? – спросил Ник.

Лукас, ничего не отвечая, качал головой.

– Это парень, который одевается так же, как Люк. И он включает громкую музыку, когда тебя нет дома. И от него всегда пахнет табаком. И вообще он вонючий, – объяснила Джулия.

– Когда же он здесь бывает? – спросил Ник.

– Да он всего и приходил-то раз или два, – буркнул Лукас. – Ну и что? Это мой друг. У меня могут быть друзья? Или здесь – одиночная камера?.. Что, Джулия, довольна теперь? Ябеда проклятая!

Джулия не привыкла к тому, чтобы брат на нее кричал и обзывался, и убежала в слезах.

– Мистер Коновер…

В дверях гостиной с неуверенным видом стояла детектив Раймс.

– Да?

– Можно вас на минутку?

3

– Мы кое-что нашли у вас на лужайке.

– Что?

Детектив Раймс отвела Ника в прихожую, где их разговор не был слышен детям.

– Искореженный кусочек металла.

Ник пожал плечами с таким видом, словно не понимает, какое это имеет к нему отношение.

– Возможно, это фрагмент пули или гильзы.

– Гильзы? – Ник оцепенел, но внешне пытался изобразить спокойствие и вежливый интерес ни в чем не виновного человека, желающего помочь полиции поймать убийцу.

– Мне трудно сказать. Тут нужен специалист.

– Можно мне взглянуть? – спросил Ник и тут же пожалел о сказанном.

Зачем выдавать излишний интерес? Не надо переигрывать!

– Его уже унесли техники, – покачала головой детектив. – А вам я сказала потому, что хотела спросить у вас одну вещь. Я вас, кажется, уже об этом спрашивала, но все-таки: у вас нет оружия?

– Нет.

– Значит, вы никогда не стреляли рядом с этим домом. Но, может, стрелял кто-нибудь другой?

Ник попытался рассмеяться, но смех его прозвучал замогильно.

– К счастью, здесь не полигон, – пробормотал он.

– Значит, вам не известно, стрелял ли кто-нибудь из огнестрельного оружия у стен вашего дома?

– Нет, об этом мне ничего не известно.

– Никто никогда не стрелял?

– Никто и никогда. – По шее за ухом и дальше за воротник рубашки у Ника потекла струйка пота.

– Очень любопытно! – не торопясь кивнула детектив Раймс.

– А ваши техники уверены в том, что это пуля или гильза?

– Лично я не отличу пивную пробку от патрона 38-го калибра, – усмехнулась негритянка.

При этих словах Ник не удержался и вздрогнул, надеясь, что она этого не заметила.

– Но наши техники настоящие мастера своего дела, – продолжала детектив Раймс. – И я верю им на слово, а они сказали мне, что это железо похоже на часть патрона.

– Очень странно, – сказал Ник, стараясь делать вид, что ему совершенно все равно, и он не трясется от страха так, что у него темнеет в глазах и подгибаются ноги.

Эдди сказал Нику, что подобрал на лужайке все гильзы и остальные улики. Но ведь в темноте можно легко проглядеть небольшой кусок свинца или латуни, зарывшийся в землю! Кроме того, в ту ночь от Эдди воняло спиртным. Наверняка Эдди накануне напился и ночью плохо соображал. В таком состоянии он легко мог пропустить какую-нибудь важную улику!

Детектив Раймс открыла было рот, чтобы еще что-то сказать, но в тот момент Ник заметил, как кто-то несет мимо них в прозрачном полиэтиленовом пакете черную металлическую коробочку. Присмотревшись, он разглядел, что это женщина с необъятным задом тащит записывающее устройство, к которому были подключены видеокамеры его сигнализации.

– Эй, что это вы несете? – воскликнул Ник.

Женщина, у которой на груди был приколот значок с фамилией Тренто, остановилась и вопросительно посмотрела на негритянку.

– Это записывающее устройство вашей сигнализации, – пояснила детектив Раймс.

– Оно мне нужно! – начал было протестовать Ник.

– Я понимаю. Мы его вам сразу же вернем.

Ник сокрушенно покачал головой. Про себя он надеялся, что никто не замечает, как у него трясутся поджилки, и старался убедить себя в том, что Эдди успешно стер все записи той ночи, отформатировав жесткий диск.

Ник с трудом мог представить себе, что именно пришлось стирать Эдди – неловкие движения пожилого мужчины в длинном плаще, его болтавшиеся во все стороны руки, неуклюжее падение на землю?.. Или какая-нибудь из камер сумела записать и само убийство – Ника с пистолетом в руке и с искаженным от ярости лицом? Вот он нажимает на спуск. Мужчина в плаще подпрыгивает и падает на спину в облаке порохового дыма…

Но ведь все это стерто!

Эдди настаивал, что это так. Но ведь Эдди был невыспавшимся и нетрезвым. Ох уж этот Эдди! Вечно он ничего не доделывает до конца, ни о чем не думает и делает все впопыхах! Ему ничего не стоит забыть что-нибудь важное! Вот и теперь он мог что-нибудь перепутать. Например, неправильно отформатировать диск…

– Не могли бы вы дать нам ключи от обеих машин, мистер Коновер?

– От моих машин?

– От «шевроле», на котором вы ездите, и от минивэна, которым пользуется ваша домработница. Мы бы хотели снять в них отпечатки пальцев.

– Зачем?

– А вдруг Стадлер залезал к вам в машины? Пытался угнать их?

Нику уже было все равно. Измученный и смертельно усталый, он полез в карман за ключами от автомобиля, но в этот момент заметил какое-то оживление у себя в кабинете в конце коридора.

– Мне срочно надо проверить электронную почту! – заявил он.

– Что вы говорите? – удивленно наклонила голову детектив Раймс.

– Мне надо к себе в кабинет. Мне нужно поработать.

– Извините, мистер Коновер, но там еще некоторое время будет идти обыск.

– Сколько вам еще нужно?

– Не могу точно сказать. Кто знает наших техников? У них свои секреты, – сказала негритянка, очаровательно улыбнулась и добавила: – Можно мне задать вам еще один вопрос?

– Разумеется. Задавайте.

– О директоре вашей службы безопасности Эдварде Ринальди.

– Он-то тут при чем?

– Вы же не доверили бы охранять кому попало святая святых Фенвика – корпорацию «Стрэттон», – рассмеялась негритянка. – Наверняка вы все разузнали о Ринальди, прежде чем взять его руководить службой безопасности?

– Разумеется, – ответил Ник, хотя на самом деле тогда и не думал проверять Ринальди – своего приятеля со школьной скамьи.

– А что вы знаете о его прежней службе в полиции? – спросила Ника детектив Раймс.


Поперек дверного проема на входе в кабинет Ника красовалась желтая лента с надписью: «Место преступления. За ленту не заходить!»

Подлезая под ленту, Ник подумал, что натянувшие ее люди не знают, до какой степени эта надпись близка к истине.

В кабинете находились двое техников в резиновых перчатках. Один из них наносил кисточкой ярко-оранжевый порошок на двери, косяки, электрические выключатели, письменный стол, деревянные рамы и стекла высоких дверей, выходивших на лужайку. Второй техник чистил пол странного вида ручным пылесосом с черным бочонком и прямым соплом.

Некоторое время Ник наблюдал за них работой, а потом откашлялся и сказал:

– Зря хлопочете. У меня есть домработница.

Скорее всего, он пошутил неудачно. У техников наверняка не было домработниц.

Техник с пылесосом с презрительным видом покосился на Ника.

Ник промолчал. Он был уверен в том, что в его кабинете нет чужих отпечатков. Стадлер не заходил к нему в дом в ночь своей гибели. Он рухнул мертвым в шести с лишним метрах от высоких стеклянных дверей кабинета.

Однако сейчас Ник волновался совсем по другому поводу.

Ник не мог понять, почему полицию заинтересовал в первую очередь его кабинет, хотя Стадлер вполне мог проникать и в другие места его дома.

Почему же они сразу бросились кабинет?! Неужели они что-нибудь знают?!

– Мистер Коновер, можно ключ от этого ящика?

Один из техников с самоуверенным видом тыкал пальцем именно тот выдвижной ящик стола, в котором Ник держал пистолет, полученный от Эдди Ринальди.

У Ника похолодело внутри, но он взял себя в руки и спокойно сказал:

– Ключ в среднем ящике. Мне нечего прятать.

При этом Ник вспомнил о том, что в запертом ящике у него лежал не только пистолет, но и зеленая коробка с патронами с надписью: «Ремингтон» большими золотыми буквами.

Но ведь Эдди унес ее вместе с пистолетом! А вдруг не унес?..

Ник этого точно не помнил. Все события той страшной ночи слились у него в голове в расплывчатое пятно.

Неужели Эдди не забрал из ящика патроны?!

Затаив дыхание, Ник следил за тем, как техник роется в среднем ящике в поисках ключа. Найдя ключ, техник опустился на колени и стал открывать нижний ящик.

Ник чувствовал, как липнет к спине промокшая от пота Рубашка.

«В штате Мичиган нет смертной казни, – подумал Ник. – Я проведу остаток дней за решеткой!..»

Открыв нижний ящик, техник склонился над ним и стал разглядывать его содержимое.

Прошло несколько секунд. Пылесос выключили. Воцарилась тишина, и Ник почувствовал приступ дурноты. Он стоял перед желтой полицейской лентой с небрежным видом безразличного зеваки, а на самом деле боялся, что его вот-вот вырвет…

Техник поднялся на ноги. В руках у него ничего не было.

Неужели ящик действительно пуст? А если какой-нибудь патрон выпал из коробки и закатился в угол?! Нет, в этом случае техник наверняка стал бы его фотографировать! Значит, ящик все-таки пуст!..

Нику стало легче. На этот раз опасность миновала.

Другой техник, возившийся до этого с пылесосом, достал пульверизатор и стал что-то набрызгивать на стену вокруг электрического выключателя.

Это был очень красивый фигурный выключатель. Лаура заменила все электрические выключатели в доме, которые, на ее взгляд, были недостаточно элегантными, хотя Ник и не имел ничего против старых. Он вообще не задумывался об эстетических достоинствах и недостатках электрических выключателей. Такая ерунда просто не приходила ему в голову.

Потом техник стал брызгать на нижнюю часть высоких стеклянных дверей, выходящих на лужайку, а потом – на ковер.

Техники стали негромко переговариваться. Один пожаловался другому на то, что у него нет какого-то люминола. Второй стал говорить что-то о поиске при дневном свете, а первый категорически заявил, что гексаметилпарарозанилин[53] полное дерьмо.

Ник не понимал, о чем они говорят, и чувствовал себя полным идиотом в своем же собственном кабинете.

Первый техник пробормотал что-то о том, что «пятна наверняка уже выцвели», а другой настаивал на том, что «надо сравнить ДНК».

У Ника опять побежали по спине ручейки пота.

Под «пятнами» техники наверняка имели в виду кровь.

Они ищут кровь на выключателях, дверных ручках и на ковре! Невидимые невооруженному глазу вытертые пятна крови, которые легко обнаружат их химические реактивы! Но ведь Стадлер не входил в дом! Откуда здесь быть его крови?

В этот момент мозг начал предательски напоминать Нику о том, как из ран у Стадлера текла кровь, и о том, как сам Ник подошел к трупу и потрогал его голой ногой.

А что если при этом Ник наступил в кровь и сам этого не заметил?! Сейчас Нику уже было не оценить, насколько это вероятно.

А что если он все-таки наступил в кровь, а потом вошел в дом и пошел по ковру звонить Эдди?!

Той ночью ни он сам, ни Эдди, конечно, не заметили бы маленького кровяного пятнышка на ковре. А что если оно все-таки там есть и теперь ждет, когда его обнаружат скрупулезные техники?!

В этом момент техник без пульверизатора повернулся к Нику, который тут же заговорил, чтобы техники не догадались о том, что он с ужасом следит за их манипуляциями:

– А чем мне потом оттирать это с ковра?

Техник с пульверизатором пожал плечами.

– А порошок! – с деланным раздражением продолжал Ник. – Кто будет чистить после него стены?

Техник с пульверизатором не торопясь повернулся к Нику и злорадно усмехнулся.

– У вас же есть прислуга, – процедил он сквозь зубы.

4

– Эдди! – Перепуганный до смерти Ник звонил начальнику службы безопасности «Стрэттона» из своего домашнего кабинета.

– Ну что там еще? – с нескрываемым раздражением в голосе спросил Эдди Ринальди.

– Они ко мне сегодня приезжали!

– Ну и что? Ко мне они тоже приезжали. Они тебя просто запугивают.

– Но они у меня действительно что-то нашли!

– Что? – после небольшой паузы буркнул Эдди.

– Кусочек железа. Они говорят, что это может быть кусок гильзы.

– Что?! Они нашли гильзу?!

– Нет. Кусок гильзы.

– Ничего не понимаю, – совсем другим, озабоченным тоном заговорил Эдди. – Я же подобрал обе гильзы. Обе они были целехоньки. Ты же стрелял два раза, да?

– Да. Кажется, да.

– Ах, тебе кажется! Теперь тебе только кажется!

– Я же ничего не соображал. У меня все смешалось в голове.

– Ты сказал мне, что стрелял два раза, поэтому я нашел две гильзы и больше не искал. Может, мне нужно было всю ночь ползать по твоей лужайке с фонарем в зубах?

– Как ты думаешь, они действительно нашли часть патрона? – дрожащим голосом спросил Ник.

– Откуда я знаю? – рявкнул Эдди. – Черт! Пожалуй, пора заняться этой черномазой! Посмотрим, нельзя ли ее как-нибудь унять.

– Насколько я понял, она честный человек. Верующий.

– Ну вот и отлично. Честного человека проще всего искупать в грязи! – заявил Эдди и повесил трубку.


– Мы так ничего и не нашли! – сообщил Рой Багби. – Никакого оружия 38-го калибра. На все остальное оружие у Ринальди документы в порядке. Ни в доме, ни в машине тоже нет никаких волокон, следов крови, вообще ничего!

– Очевидно, Ринальди очень осторожен.

– И все-таки одну вещь я заметил, – гордо заявил Багби. – У Ринальди два настенных запирающихся сейфа для оружия. Они встроены в стену внутри большого платяного шкафа и завешаны одеждой. Каждый сейф имеет три гнезда. Но заняты не шесть гнезд, а четыре.

– Так может, у него только четыре ствола?

– Вот послушай, – с важным видом продолжал Багби. – В одном сейфе два ствола и в другом – два. Но по пыли видно, что в каждом сейфе было еще по одному пистолету, которые оттуда недавно убрали… Думаю, один из них как раз тот, из которого застрелили Стадлера.

– А другой?

– Не знаю. Наверное, просто не был зарегистрирован.

Одри уже направилась было к своей кабинке, когда ей в голову пришла одна мысль.

– А вы не предупреждали Ринальди об обыске?

– Что ты несешь!

– Откуда же он тогда узнал, что надо прятать незарегистрированное оружие?

– Вот и я удивляюсь!

– Коновер знал, что мы едем к нему с обыском, – сказала Одри, – и сказал об этом Ринальди. А Ринальди сразу понял, что мы можем в любой момент заявиться и к нему.

– Очень может быть, что все именно так и произошло, – немного подумав, согласился Багби.


Одри получила электронную почту от Кевина Ленегана из криминалистической лаборатории. Кевин просил ее зайти к нему.

Все техники из криминалистической лаборатории осматривали места преступлений, но некоторые из них имели узкую специализацию. Например, Коопманс мог обнаружить отпечатки пальцев на самых сложных поверхностях. Майкл умел восстанавливать сточенные номера на оружии. Джоан и Бриджит могли почти мгновенно подготовить улику для демонстрации в суде, составить любую карту по материалам аэрофотосъемки или изобразить любую самую заковыристую диаграмму.

К Кевину же обращались за поиском информации на цифровых и магнитных носителях. А обращались к нему за этим так часто, что он практически не выходил из лаборатории, где сидел, погрузившись в созерцание нечетких, расплывчатых изображений, полученных во время ограблений стационарными видеокамерами или снятых бортовыми видеокамерами патрульных полицейских автомобилей, автоматически включавшимися при срабатывании мигалок и сирены.

Кевин был тщедушным тридцатилетним мужчиной с редкой бородкой и длинными сальными волосами, оттенок которых Одри затруднилась бы определить, потому что никогда не видела их чистыми.

На рабочем столе перед Кевином лежало черное записывающее устройство установленной в доме Коновера сигнализации. Сейчас этот черный ящичек был подключен к компьютерному монитору.

– Привет, Одри, – сказал Кевин. – Здорово ты его напугала!

– Кого? – невинно спросила Одри.

– Коновера. Бриджит рассказала мне, как ты придумала про гильзу. Не думал, что ты такая хитрая!

– Внешность обманчива, – скромно потупила глаза Одри. – А как у тебя дела?

– Я не совсем понимаю, что здесь должно быть записано, – сказал Кевин. – Если тебе нужно убийство, здесь его нет.

Разумеется, Одри не ожидала, что убийство Стадлера будет раскрыто так просто, но все равно немного расстроилась.

– А что там есть? – спросила она.

– Примерно двадцать дней по небу бегут облака. День сменяет ночь, а ночь – день. Гаснет и загорается электрическое освещение. В один прекрасный день мимо дома прошмыгнули два оленя. Каждый день приезжают и уезжают автомобили. Отец, дети, их друзья и так далее ходят туда-сюда. Что мне нужно среди всего этого обнаружить?

– Меня устроил бы убийца с пистолетом.

– Увы, такого не обнаружено.

– Если бы убийство произошло в поле зрения камер, соединенных с этой коробкой, оно было бы в ней записано? – спросила Одри, показывая пальцем на черный ящик.

– Безусловно. В этой коробке жесткий диск фирмы «Макстор» емкостью сто двенадцать гигабайт. Он соединен с шестнадцатью камерами, настроенными на запись со скоростью семь с половиной кадров в секунду.

– А может быть так, что на нем чего-то не хватает?

– Как это «не хватает»?

– Ну не знаю. Может, с него что-нибудь стерли?

– Насколько я понимаю, с него ничего не стирали.

– А три недели записи с такой скоростью занимают много места на жестком диске этой емкости?

– В общем-то, да, – ответил Кевин с некоторым уважением в голосе. – Если бы запись велась непрерывно, этот диск полностью заполнялся бы каждые три дня. Однако камеры начинают запись, только когда засекают движение, поэтому диска хватает надолго.

– Значит, камеры начинают запись в тот момент, когда датчик определяет движение?

– Не совсем. Никакого датчика на самом деле нет. Программа непрерывно анализирует изображение, поступающее с камер, и начинает его запись только в том случае, если расположение определенного количества пикселов изменяется.

– А когда диск наполняется, новое изображение записывается поверх старого?

– Совершенно верно.

– А не может быть так, что поверх нужного мне изображения уже записалось новое?

– Насколько я понял, тебя интересует ночь шестнадцатого числа. Она тут записана.

– Меня интересует все, начиная с позднего вечера пятнадцатого числа и до пяти утра шестнадцатого. Сигнализация сработала в два часа ночи. Поэтому важнее всего то, что произошло около двух часов, а именно, в два часа семь минут.

Кевин повернулся на металлическом стуле и взглянул на монитор.

– Увы, – сказал он. – Запись начинается позже. В три часа восемнадцать минут ночи шестнадцатого числа.

– Но ведь сигнализацию поставили пятнадцатого числа! Неужели она не работала пятнадцатого числа днем или хотя бы вечером?

– Откуда я знаю? Но факт остается фактом. Запись началась шестнадцатого числа в три часа восемнадцать минут ночи. Примерно через час после того времени, которое тебя интересует.

– А то, что было раньше, не могли стереть?

– Признаков этого нет, – сказал Кевин. – Просто запись начинается тогда, когда я сказал.

– Но ведь предыдущую запись просто могли полностью стереть, да?

– Взять и стереть?.. Ну да. Наверное, могли. То есть это мог сделать человек, знакомый с этой системой.

«Эдди Ринальди!» – подумала Одри.

– А ты не можешь восстановить стертое? – спросила она Кевина.

– Лично я – не могу. И не знаю, кто это может. В криминалистической лаборатории штата, может быть…

– У них на это уйдет полгода.

– А может, и больше. И вообще не исключено, что восстановить эту информацию невозможно.

– А может, тебе все-таки стоит еще раз просмотреть эту запись?

– Зачем?

– Ну посмотри, подумай. Может, найдешь какие-нибудь признаки того, что предыдущая запись стерта.

– На это уйдет уйма времени, – покачал головой Кевин.

– Но ты же работаешь лучше всех и быстрее всех!

– И у меня при этом уйма работы. Мне нужно просмотреть множество записей для сержанта Нойса и детектива Джонсона.

– Про неуловимого грабителя?

– И про него тоже. А еще мне нужно просмотреть двое суток видеозаписи из одного магазина. Нойс хочет, чтобы я нашел там парня в черной куртке и белых кроссовках.

– Так там же таких будут сотни!

– Вот именно! А Нойсу нужны кроссовки строго определенной модели. С ума сойти! И все это невероятно срочно. Так что, если ты хочешь, чтобы я опять занимался твоей записью, доложи об этом Нойсу, и пусть он разрешит мне отложить остальные дела, а то сама понимаешь!..

5

На следующее утро Ника ждало на работе море очень скучных бумаг, но он был рад занять ими голову, чтобы не вспоминать об обыске и не думать о том, что могли найти у него в доме и что за кусок железа полиция нашла у него на лужайке. Из-за этого куска железа Ник не спал почти всю ночь, ворочаясь и обливаясь холодным потом от ужаса.

Среди бумаг было много материалов к судебному разбирательству, которое юрист «Стрэттона» Стефания Ольстром собиралась возбудить против одного из главных конкурентов корпорации – фирмы под названием «Кнолл». Речь шла о патенте на эргономичную подставку для компьютерной клавиатуры, запатентованную «Стрэттоном». Стефания утверждала, что «Кнолл» самочинно скопировал эту подставку.

Ежегодно «Стрэттон» возбуждал десятки подобных дел в суде. «Кнолл», скорее всего, тоже. Должны же юристы как-то отрабатывать свое жалованье! Вот и сейчас весь юридический отдел «Стрэттона» наверняка потирал руки в предвкушении будущей тяжбы. Ник, напротив, предпочитал арбитраж, понимая, что какое бы решение ни вынес суд, ни истец, ни ответчик особо не пострадают, а «Стрэттону» придется вынести на открытые слушания в качестве доказательств множество фирменных секретов, за которые тут же схватятся конкуренты. Кроме того, даже выигрыш в суде приносил мало доходов после вычета всех издержек. Исходя из этих соображений, Ник наложил на тяжбу с «Кноллом» свое вето.

Просидев еще час над такого же рода бумажками, Ник почувствовал, что у него заболела спина. В последнее время ему вообще совершенно не работалось у себя на рабочем месте. Его глаза невольно остановились на фотографиях: Лаура, Барни, дети.

Двух уже нет. Ему самому осталось недолго…

При этой мысли Ник вспомнил, что где-то слышал суждение о том, что Земля, возможно, – ад, в который попадают обитатели какого-то иного мира. Такого рода представления теперь не казались Нику дикими. Он сам превратил в ад жизнь многих людей, а теперь и его жизнь стала адом. Иными словами, Ник начал усматривать зловещие закономерности в событиях, происходящих с ним и вокруг него.

На компьютерном мониторе возникло электронное сообщение от Марджори Дейкстра. Хотя секретарша и сидела в трех метрах от Ника за тонкой перегородкой, она не хотела мешать своим появлением директору, производившему на нее в последнее время впечатление человека, тратящего неимоверные усилия для того, чтобы сосредоточиться на работе.

«Сегодня обед с Макнелли как обычно?»

Ник чуть не забыл о традиционном еженедельном обеде с финансовым директором. Теперь, когда ему напомнила об этом Марджори, Ник совсем упал духом. Конечно, ему очень хотелось поговорить с Макнелли начистоту и предложить ему убираться ко всем чертям со «Стрэттона» обратно в «Маккинзи», но время для этого еще не пришло. Сначала Ник должен был разобраться в том, что именно затевает Макнелли. Кроме того, теперь Ник не имел права уволить Макнелли, хотя ему этого и очень хотелось. С этими мыслями он отправил Марджори ответ:

«Хорошо. Спасибо».

В этот момент он заметил, что к нему пришла электронная почта от Кэсси. Он не давал ей свой электронный адрес и не знал ее адреса, и все-таки она ему написала. Немного поколебавшись, Ник открыл сообщение.

«От кого: ChakraGrrl@hotmail.com

Кому: Nconover@Strattoninc.com

Тема: от Кэсси

Ник, ты не проголодался? Приезжай на обед между 12.30 и 13.00. У меня есть сандвичи».

Ник сразу повеселел и тут же ответил:

«Жди. Буду».

– Марджори! – обратился он к секретарше. – Сообщите Макнелли, что я не могу сегодня с ним обедать.

– Хорошо. Какую сообщить причину?

– Да никакой!

По пути к лифту Ник увидел выходящего из туалета Скотта Макнелли.

– Я получил твое сообщение, – сказал Макнелли Нику. – Что-нибудь случилось?

– Ничего особенного. Одно неотложное дело.

– Я знаю, что ты не любишь слушать, когда я говорю о цифрах, – усмехнулся Макнелли.

– Это точно, – усмехнулся в ответ Ник и вошел в лифт.

Этажом ниже в кабину вошли две женщины из бухгалтерии и смущенно улыбнулись Нику.

– Здравствуйте, мистер Коновер, – пискнула одна из них.

– Здравствуйте, Ванда. Здравствуйте, Барбара, – поздоровался Ник.

Кажется, женщины были приятно удивлены тем, что директор знает их имена. Сам Ник старался выучить имена и фамилии всех сотрудников «Стрэттона», с которыми мог столкнуться по тому или иному поводу, понимая, что те от этого будут еще охотнее ходить на работу. В этой связи Ник с горечью подумал о том, что теперь, когда сотрудников на «Стрэттоне» все меньше и меньше, ему не особенно приходится перегружать свою память.

На третьем этаже в кабину лифта вошел Эдди Ринальди.

– Какие люди! – с почти пренебрежительным видом фыркнул он.

– Здравствуй, Эдди, – сказал Ник.

– Я и не сомневался в том, что ты решишь улизнуть на… На обед, – сказал Эдди.

При этом, произнося слово «обед», он почему-то подмигнул Нику.

«Чего это он размигался? – подумал Ник. – Неужели он знает, куда я собрался? Откуда?»

Потом Ник вспомнил, что сам попросил Эдди следить за электронной перепиской Скотта Макнелли.

Неужели теперь Эдди читает и его собственную переписку? Это уже ни в какие ворота не лезет!

А что теперь Ник мог поделать? Как он мог запретить Эдди совать свой нос в его дела? Ведь Эдди Ринальди все-таки был начальником службы безопасности «Стрэттона»!

Ник смерил Эдди ледяным взглядом, надеясь на то, что Ванда и Барбара из бухгалтерии не обращают на них с Эдди особого внимания.

– Я провожу тебя до машины, – сказал Эдди, вертя в руках зонт.

Ник кивнул.

Вместе с Эдди он молча прошел по главному холлу мимо фонтанчика, установленного там знатоками фэн-шуй,[54] утверждавшими, что без него попадавшие в административное здание «Стрэттона» люди были «обречены страдать энергетическим голоданием». Ник считал, что это полная ерунда, но не стал спорить, потому что старался избегать ненужных конфликтов. Кроме того, фонтанчик выглядел довольно симпатично, а большего от него, по мнению Ника, и не требовалось.

Сквозь большие стеклянные двери Ник увидел, что на улице идет дождь. Этим можно было объяснить наличие зонта в руках у Эдди. При этом Ник не знал, случайно Эдди попал вместе с ним в одну кабину лифта или нарочно оказался у него на пути. Еще Ник хотел спросить у Эдди, что именно детектив Раймс имела в виду, когда намекнула ему на то, что Эдвард Ринальди оставил службу в полиции Гранд-Рапидса по этическим соображениям.

Что это еще за намеки? А может, детектив Раймс просто пытается поссорить Ника с Эдди? Если это так, то действует она весьма ловко! А что если Эдди действительно соврал ему о том, что оставил полицию в Гранд-Рапидсе по собственному желанию? В этом случае от него можно ожидать любой другой лжи!..

Ник решил, что обязательно спросит об этом Эдди. Но не сейчас.

На улице Эдди открыл свой большой зонт. Когда они отошли достаточно далеко от здания, Эдди сказал:

– Теперь у Мумбы-Юмбы будут неприятности.

– У какой Мумбы-Юмбы?

– А какая у тебя есть знакомая Мумба-Юмба?

– Не валяй дурака, Эдди. Я спешу.

– Ты сам не валяй дурака! – прошипел Эдди, вцепившись Нику в плечо. – Я о твоей негритянке из полиции, которая старается засадить нас за решетку. Так вот, – продолжал Эдди, свирепо вращая глазами под стук капель по ткани зонта, – эта негритянка решила упрятать тебя в тюрьму за то, что ты уволил ее мужа!

– Ты что, серьезно?

– Конечно. И за такие выходки ее должны отстранить от ведения этого дела.

– А кто ее муж?

– Да никто. Напылял краску на стулья в цеху или что-то в этом роде! Дело не в нем, а в том, что его уволили со «Стрэттона», и за это его жена шьет тебе дело. Ясно?

– Пусть оставит нас в покое! – воскликнул Ник. – Личная месть в правоохранительных органах недопустима.

– Вот и я о том же. Ее вообще должны за это уволить.

– Ну и что нам теперь делать?

– Положись на меня! – ответил Эдди с ухмылкой, которую Ник при других обстоятельствах назвал бы гнусной. – А тем временем я могу рассказать тебе кое-что новое о твоем друге Скотте Макнелли.

Ник с вопросительным видом уставился на Эдди.

– Ты, кажется, просил меня узнать, что он там пишет по электронной почте и все такое?

– Ну и что он там пишет?

– Ты знаешь, чем занимался Скотт Макнелли практически каждые выходные на протяжении последних двух месяцев?

– Жег котлеты на гриле у себя перед домом, – ответил Ник. – Я был у него в прошлую субботу.

– Прошлая суббота – исключение. На остальные выходные он летал в Бостон. У него там что, больная бабушка?

– И при этом он получает скидки на билеты через нашу бухгалтерию? – спросил Ник.

– Разумеется. Наверное, он думает, что ты не интересуешься расходами на командировки сотрудников «Стрэттона».

– И это правда. У меня полно других дел. Я стою у руля крупной корпорации. Которая, кажется, идет ко дну…

– Кроме того, Макнелли непрерывно разговаривает по телефону с Тоддом Мьюлдаром из «Фэрфилд партнерс». И вряд ли они разговаривают о спорте.

– Так о чем же они разговаривают?

– Не могу сказать. Мне известны лишь номера телефонов, которые набирает Макнелли. А свою голосовую почту этот хитрец сразу стирает. Еще Макнелли с Мьюлдаром ведут обширную электронную переписку. Очень часто в ней нет ничего особенного – финансовые отчеты и разные другие цифры. Наверняка Макнелли догадывается о том, что его электронную почту могут читать другие. Поэтому все важные сообщения он шифрует…

– Шифрует?!

– Вот именно. Мои техники обнаружили штук двадцать зашифрованных документов, которыми постоянно обмениваются Мьюлдар с Макнелли.

Ник не представлял, зачем нужно Скотту Макнелли шифровать свою переписку. С другой стороны, он также не знал, зачем Скотту Макнелли надо было тайно летать в Китай.

– Ну и что же это за документы?

– Откуда мне знать! Я же говорю, что они зашифрованы. Но мои ребята обязательно их расшифруют, и я сразу же дам тебе знать.

– Хорошо! – Они уже были совсем рядом с машиной Ника, и он нажал кнопку на брелоке, чтобы открыть дверцу.

– Ладно, – сказал Эдди. – Желаю приятно… пообедать.

– Что ты имеешь в виду, Эдди?

– А где твой зонтик? Где твой плащ? У тебя что, заложили кирпичами окна? Не видел, что идет дождь?

– Я торопился.

– Спешка нужна только при ловле блох. А там, куда ты едешь, требуются непромокаемые резиновые изделия, – заявил Эдди и удалился.

6

Когда Ник подъехал к дому Кэсси, дождь припустил вовсю. Выскочив из машины, Ник опрометью бросился к входной двери и стал звонить в звонок под проливным дождем. Никто не ответил. Ник позвонил еще раз.

Не дождавшись ответа и в этот раз, Ник позвонил снова и посмотрел на часы.

Без двадцати час. Он не опоздал!

Промокнув до нитки, Ник позвонил еще раз, а потом постучал в дверь.

Хорошо, что на работе у него имелся запасной костюм. Генеральному директору «Стрэттона» не пристало изображать на рабочем месте мокрую курицу.

Наконец Ник догадался повернуть дверную ручку, и дверь, к его удивлению, отворилась. Войдя в прихожую, Ник позвал:

– Кэсси!

Ответа не последовало. Ник прошел на кухню.

– Кэсси, это я, Ник! Где ты?

В доме царила тишина.

Пройдя в гостиную, Ник убедился в том, что она пуста. Ник начал волноваться. Кэсси казалась ему очень ранимой и хрупкой.

У нее только что погиб отец! Кто знает, что она могла с собой сделать!..

– Кэсси! – громко крикнул Ник, но ему никто не ответил. На первом этаже девушки явно не было.

Встревожившись, Ник пошел на второй этаж. Наверху было еще темнее, чем внизу, а дом казался еще ближе к неминуемому разрушению по причине ветхого состояния. Неудивительно, что Кэсси не пускала его наверх!

Короткий коридор. Две двери по его сторонам и по одной двери в каждом из его концов. Все двери были приоткрыты. Ник начал с самой дальней двери. Это была спальня, в которой помещались только двуспальная кровать и комод. Постель была заправлена. Спальня выглядела и пахла так, словно в ней давно никого не бывало. Ник решил, что это комната Эндрю Стадлера. В другой спальне на противоположном конце коридора он обнаружил разбросанную постель и вывернутые наизнанку джинсы на полу. В комнате пахло знакомым индийским ароматом и сигаретами. Здесь явно спала Кэсси.

– Кэсси! – еще раз позвал Ник и стал искать девушку в соседней комнате. Там сильно пахло красками, и Ник сразу же догадался, что Кэсси использует ее в качестве мастерской. И действительно, на мольберте стояла незаконченная картина – странное изображение женщины, окруженной ярко-красными и оранжевыми мазками. У стены стояло еще несколько картин. Все они изображали ту же темноволосую обнаженную женщину с искривленным в крике ртом. Что-то в этих картинах напоминало знаменитое полотно Эдварда Мунка «Крик».[55] На каждой из них обнаженное женское тело лизали извивающиеся красно-оранжевые языки – то ли лучи заката, то ли пламя. Картины производили тревожное, но сильное впечатление. Хотя Ник и не разбирался в живописи, он сразу почувствовал, что они – творение рук талантливого человека.

Кэсси не было и здесь. Значит, с ней что-то случилось, или за два часа, прошедшие с того момента, как Ник ответил Кэсси по электронной почте, произошло что-то, заставившее девушку изменить свои планы. Может, она просто передумала или ей пришлось куда-то уехать, и она послала ему об этом сообщение по электронной почте, а сообщение не дошло. Такое тоже бывает!

Открыв последнюю дверь, Ник обнаружил ванную комнату. Он с удовольствием воспользовался долгожданной возможностью опорожнить мочевой пузырь, а потом взял полотенце и стал промокать рубашку и брюки. Повесив полотенце обратно на крючок, он собрался было выйти из ванной, но не удержался и стал изучать содержимое висящей на стене аптечки, ругая себя при этом за то, что роется в чужих вещах.

В аптечке он нашел не только обычные женские косметические и гигиенические средства, но и парочку пластмассовых медицинских баночек с этикетками «Литий» и «Зипрекс». Он знал, что «Литий» прописывают лицам, страдающим маниакально-депрессивными психозами, а второе лекарство было ему не знакомо. На этикетках баночек значилось имя Эндрю Стадлера. Выходит, Кэсси тоже не решалась выбросить лекарства отца!

– Это не только его лекарства!

Ник подпрыгнул от звука голоса Кэсси и густо покраснел.

– «Литий», например, мой, – сказала Кэсси. – Терпеть его не могу. У меня от него прыщи, и я толстею. Чувствую себя прыщавым подростком.

У Кэсси в руках была запечатанная пачка сигарет, и Ник сразу догадался, куда она ходила.

– Прости меня, Кэсси, – Ник так смутился, что даже не догадался притвориться, будто ищет таблетку от головной боли. – Я не хотел копаться в твоих вещах. То есть я в них копался, и теперь мне ужасно стыдно. Я ненавижу шпионить…

– Когда с неба течет вода, не трудно понять, что идет дождь. Разве для этого нужно шпионить? Когда перед тобой женщина, окончившая школу с золотой медалью, получившая высшую оценку на государственном экзамене по определению академических способностей, принятая во все колледжи, куда она отправила документы, и валяющая в жизни дурака, вместо того чтобы зарабатывать сотни тысяч долларов в области высоких технологий или изучать белки-переносчики сигнала в Нью-Йоркском медицинском колледже имени Альберта Эйнштейна, есть о чем задуматься.

– Но послушай, Кэсси…

Кэсси покрутила пальцем у виска.

– Нельзя не признать, что у такой женщины не все дома.

– Не надо так!

– А как надо? Ну хочешь, я надену белый халат и прочитаю тебе лекцию об уровне катехоламинов в медиальном прозэнцефалоне подбугровой области мозга? Тебе это больше понравится?

– Мне не кажется, что у тебя не все дома.

– Сумасшедших определяют по делам, а не по словам, – сказала Кэсси.

– Ну хватит уже!

– Тогда пошли вниз.

Усевшись на шершавый диван в гостиной, Кэсси продолжала рассказывать:

– Я получила полную стипендию для учебы в Университете Карнеги–Меллон,[56] но хотела учиться в Массачусетском технологическом институте.[57] Мой отчим не желал тратить на меня ни цента, поэтому мне пришлось нелегко в Массачусетсе. Первый курс оказался кромешным адом. Нет, учиться мне было легко и интересно, но вот другие студенты… Потом общежитие, где я жила, сгорело. В огне погибла половина студенток, и я унесла оттуда ноги. Вернулась домой и больше никуда не поступала. Так и сидела дома.

– У тебя был шок.

– Потом я пристрастилась к кокаину и «Валиуму».[58] Я вообще становилась зависимой от всех лекарств, которыми пыталась себя лечить. Мне понадобилось несколько лет, чтобы понять, что у меня «биполярные тенденции». Тогда я загремела на полгода в больницу с глубокой депрессией. Впрочем, лекарства, которые мне прописали, действовали неплохо.

– Выходит, и химия на что-то годится.

– Ну да. Но к тому времени я уже сбилась с Пути.

– С Пути? Это что-то религиозное?

– Путь, Ник, – это Путь. Вот ты, например, учился в Университете штата Мичиган, изучал там бизнес, получил работу на крупнейшем предприятии по производству офисной мебели, и все у тебя шло хорошо, пока ты трудился не покладая рук, никуда не совал свой нос и никому не действовал на нервы…

– Ну я понял. А ты?

– А я сбилась с Пути. Считай, что я заблудилась. Возможно, я шла по лесу, и тут поднялся страшный ветер и закидал Путь сухими листьями, и я пошла совсем в другую сторону. А может, проклятые птицы склевали хлебные крошки, отмечавшие Путь. Я не говорю, что моя жизнь лишена смысла. Возможно, она должна служить примером, предостережением тем, кто может совершить мои ошибки.

– Вряд ли мир так жесток, – сказал Ник.

– Люди вроде тебя думают именно так.

– Но ведь еще не поздно…

Кэсси шагнула к Нику, обняла его и прижалась к его груди.

– Как приятно так думать! – прошептала она.

7

Сержант Нойс вызвал Одри к себе в кабинет и усадил на стул.

– Мне звонил начальник службы безопасности «Стрэттона», – сообщил он ей.

– Он, наверное, волнуется.

– Он вне себя от ярости, Одри. Из-за ваших обысков у него и у Коновера.

– Не знаю, как Рой и его бригада, а мои люди вели себя очень сдержанно и аккуратно.

– Боюсь, что Рой разгромил квартиру Ринальди.

– Меня это не удивляет. Я проводила обыск с согласия Коновера, а у Роя был ордер на обыск.

– Рой – это Рой… Послушай-ка! – Нойс наклонился вперед и оперся руками о письменный стол. – Ринальди сказал мне одну вещь. Это очень серьезно.

– Он что, собирается подать на нас в суд? – усмехнулась Одри.

– Он знает о Леоне.

– О Леоне?

– Честно говоря, я удивлен тому, что он не заговорил о нем сразу. Наверное, он ничего о нем не знал, а потом изучил твою подноготную, и всплыло имя Леона.

– Вы знали, что Леона уволили со «Стрэттона». Я сразу вам об этом сообщила.

– Да, конечно, но, к сожалению, я придал этому мало значения. Я как-то все это не связал.

– Но ведь в этом городе со «Стрэттона» кого-то уволили практически в каждой семье!

– Это точно.

– Если отстранить от этого дела всех, кто имеет какое-то отношение к уволенным со «Стрэттона», работать будет некому. Кстати, наши эксперты и техники в этом отношении не исключение.

– И тем не менее мы должны действовать аккуратнее.

– Мне же совершенно случайно поручили это расследование. Я не напрашивалась!

– Я знаю.

– Кроме того, вначале оно вообще не имело никакого отношения к «Стрэттону».

– Согласен, но…

– Дайте мне договорить! Леон тут совершенно ни при чем! Я просто изучаю улики, и мои симпатии и антипатии тут совершенно не играют никакой роли. И вы это прекрасно знаете.

– Я-то это знаю. Но если дело дойдет до суда, тебе будет трудно доказать свою беспристрастность. Если об этом узнает прокурор, он немедленно потребует отстранить тебя от этого расследования, чтобы правоохранительные органы не в чем было упрекнуть. И он будет совершенно прав. На месте окружного прокурора я бы тоже любой ценой добился того, чтобы расследование не походило на личную месть.

Одри выпрямилась на неудобном стуле и взглянула своему начальнику в глаза:

– Вы что, отстраняете меня от этого дела?

– Да нет, – вздохнул Нойс. – Хотя, наверное, следовало бы… Ринальди этого требует, но ведь ты одна из наших лучших детективов.

– А вот это неправда. Раскрываемость у меня не выше, чем у остальных.

– Мне нравится твоя скромность, – рассмеялся Нойс. – В этом остальным есть чему у тебя поучиться… Конечно, ты могла бы раскрыть гораздо больше преступлений, но ведь ты только учишься. Кроме того, ты используешь микроскоп вместо телескопа.

– Что?

– Иногда ты попусту тратишь время, изучая то, что тебе кажется уликами, а на самом деле не имеет ни малейшего отношения к делу. Ты часто идешь по ложному следу. Со временем у тебя это пройдет. Скоро у тебя разовьется чутье, и ты сразу будешь чувствовать, на что стоит тратить время, а на что – нет.

Одри кивнула.

– Будь уверена в том, что я поддержу тебя в любой ситуации.

– Я знаю, – пробормотала Одри. Ее захлестнули эмоции, и она почувствовала к Нойсу что-то очень похожее на любовь.

– Я сам пригласил тебя к себе в отдел и помогал тебе всем, чем мог. Помнишь?

Одри опустила глаза и улыбнулась, вспомнив, через какое невероятное количество собеседований ей пришлось пройти. Бывало, стоило ей расслабиться и вообразить, что все испытания уже позади, как ее вызывал к себе очередной начальник. А Нойс все время помогал ей – подсказывал, как лучше себя вести и что отвечать.

– Это все из-за цвета моей кожи, – пробормотала Одри.

– Это все из-за того, что ты женщина. Между прочим, многие до сих пор думают, что ты не справишься со своей работой.

– Да ну!

– Не сомневайся в этом. Очень многие ждут, чтобы ты совершила какую-нибудь непоправимую ошибку и тебя уволили. А я не хочу, чтобы это произошло.

– Я тоже.

– Так давай вернемся к проблеме Леона, хоть ты ее и не считаешь проблемой. Между прочим, мы очень часто поступаем, руководствуясь подсознательными мотивами. Это наши защитные инстинкты. А ты любишь своего мужа, и тебе невыносимо тяжело смотреть, как он страдает, и ты подсознательно ненавидишь его обидчиков…

Одри начала было возражать, но Нойс ее перебил:

– Дай мне договорить!.. У тебя есть ряд фактов, улик и зацепок. Из них выстроился целый лабиринт, и тебе нужно найти в нем правильный путь. Возьмем, к примеру, семена для гидропосева. Ты большой молодец, что их обнаружила, но о чем они все-таки говорят? О том, что Стадлер ходил по лужайке Николаса Коновера? Возможно. О том, что он ползал по ней на четвереньках? Тоже может быть. Но из этого еще не вытекает то, что Коновер его застрелил.

– Это один из кусков головоломки.

– Да. Но что это за головоломка? Маленькая, из двадцати кусков для детей? Или из тысячи кусков типа тех, которые любит собирать моя жена? Все дело в том, что подозрений и семян для гидропосева недостаточно для того, чтобы выносить приговор.

– Труп Стадлера был слишком чистым, – начала объяснять Одри. – Кто-то профессионально его почистил, чтобы устранить все улики.

– Возможно.

– А Ринальди расследовал в полиции убийства.

– Тщательно устранить почти все улики способен не только бывший полицейский.

– Мы уличили Коновера во лжи, – продолжала Одри. – Он сказал, что проспал всю ночь, когда был убит Стадлер, а оказалось, что в два часа ночи он звонил Ринальди. У нас есть распечатка его телефонных звонков.

– И что, их показания расходятся?

– Коновер сказал, что перепутал дни и ночи и что, может быть, именно в ту ночь у него сработала сигнализация, и он позвал Ринальди выяснить, в чем дело, потому что сигнализацию поставили сотрудники Ринальди.

– Так, может, он действительно перепутал ночи?

– А самое важное, – в отчаянии всплеснула руками Одри, – это то, что им стало известно о том, что Стадлер все время шныряет вокруг дома Коновера, пишет на стенах всякие гадости и выпустил кишки его собаке. А потом Стадлера убивают. Вряд ли это совпадение.

– Ты в этом уверена?

– Я это чувствую.

– Пойми меня правильно, но я не считаю, что ты уже можешь полностью полагаться на свою интуицию. Рановато.

Одри снова кивнула, надеясь, что у нее на лице не написано, как она раздосадована.

– А кусок металла на лужайке Коновера? – спросил вдруг Нойс. – Что это за глупости?

– Да не было там ничего, – помолчав, созналась Одри.

– А Коноверу ты сказала, что вы нашли у него на лужайке кусок металла, напоминающий часть гильзы или пули.

Выходит, Ринальди успел нажаловаться Нойсу и об этом!

– Я этого не говорила.

– Но ты намекнула об этом Коноверу. Или нет?

– Ну намекнула, – призналась Одри.

– Значит, ты его обманула, чтобы у него сдали нервы, и он во всем признался, – невесело проговорил Нойс. – Так?

– Неужели я впервые в истории криминалистики воспользовалась таким приемом? – покраснев, пробормотала Одри.

– Конечно же нет. Мне и самому приходилось так поступать… Но сейчас мы имеем дело с генеральным директором «Стрэттона». Из этого вытекает, что за всеми твоими поступками очень пристально следят, и ты должна все тщательно взвешивать.

– Я это понимаю, но если мой маленький обман хоть немножко подтолкнул убийцу к признанию, в нем не было ничего плохого.

– Ну хорошо, – опять вздохнул Нойс. – Значит, вместо крэка у Стадлера в кармане было мятое лимонное драже. Может, его действительно обманули, а может, это все подстроено нарочно. Мы этого не знаем. Известно только то, что этот сумасшедший бродил ночью по Гастингсу. Что же удивительного в том, что он схлопотал в этом опасном районе пулю?

– Наши осведомители в Гастингсе ничего не слышали о его убийстве.

– В Гастингсе такое творится, что даже армии осведомителей за всем не уследить.

– Но!..

– Не стану надоедать тебе советами, но все-таки действуй осторожней. Прежде чем обвинять директора крупной корпорации и начальника его службы безопасности в том, что они сговорились убить человека, как следует взвесь все за и против. Ты обвиняешь людей, которым есть что терять. И они будут отчаянно защищаться. Подумай и о мотивах, которые руководят твоими собственными действиями. Разумеется, два высокопоставленных злодея в роли убийц производят намного больше впечатления, чем какой-нибудь мелкий торговец наркотиками. Но мы не в театре и не снимаем кино. Мы должны докопаться до истины и доказать ее. Договорились?

– Договорились.

– Это в твоих же интересах. И в наших.

– Я понимаю.

– При этом я не смогу тебе помогать, если ты не будешь держать меня в курсе дела. Отныне ты будешь рассказывать мне о каждом своем шаге. А то я не смогу тебе помочь, и может случиться так, что ты в этом горько раскаешься.

8

Эдди жил в небольшом жилом комплексе под названием «Каменный ручеек». Комплекс построили лет шесть назад, и состоял он из четырех пятиэтажных зданий из красного кирпича с большими окнами и декоративными деталями из мореного дерева. Дома стояли на большом травяном поле, прочерченном посыпанными гравием дорожками, и были украшены длинными балконами, на которые жильцы выставляли шезлонги и пальмы в кадках. Никакого ручейка поблизости и в помине не было, но галька вокруг автомобильной стоянки вполне могла происходить из его пересохшего русла. В целом жилой комплекс не производил впечатления уютного жилища и напомнил Нику офисное здание, в котором был кабинет зубного врача, куда он водил своих детей, но у Эдди Ринальди наверняка не возникало таких ассоциаций.

– Добро пожаловать в скромное жилище Эдварда Дж. Ринальди! – сказал Эдди, пустив Ника в квартиру. На Эдди были черные джинсы и серая шерстяная рубашка, вся в катышках от бесчисленных стирок.

Ник раньше не бывал у Эдди дома, но ничуть не удивился тому, что предстало его взору: стекло, блестящий металл, сизый ковер на полу, черная лакированная мебель, бар у стены, огромное зеркало над ним.

Самыми большими предметами в комнате были два мощных серебристых динамика, возвышавшихся, как ширмы, по обеим сторонам от черного дивана. Квартира адекватно отражала стиль жизни ее хозяина. В спальне Эдди показал Нику огромную водяную кровать и сообщил о том, что это самый востребованный предмет его домашней обстановки, и женщины уже в трех местах чуть не протерли в ней дырки своими голыми задницами.

– Ну как? – спросил Эдди, когда они вернулись в гостиную.

– Вполне в твоем духе.

– Не знаю, на что ты намекаешь, но это не мешает мне наслаждаться здесь всеми благами цивилизации! – заявил Эдди, усевшись в кресло, обитое серой искусственной замшей, и водрузив ноги на стеклянный журнальный столик рядом с книжками «Покер для профессионалов» и «Секреты Камасутры».

– Хочешь? – спросил он и выудил откуда-то из-под кресла бутылку виски.

– Нет, спасибо, – ответил Ник.

– Как хочешь. И все-таки у меня есть то, что тебе понравится, а точнее, заинтересует. Не зря же я позвал тебя к себе. Дело в том, что твой Скотт Макнелли пару недель назад стер два электронных сообщения. Наверное, он не знает о том, что все электронные сообщения архивируются на нашем сервере… Кстати, а кто такой Мартин Лай?

– Это наш менеджер по Юго-Восточной Азии. Он работает в Гонконге. Занимается нашими бумагами и все такое прочее. Ужасный зануда. А что?

– Ничего. Вот посмотри! – с этими словами Эдди протянул Нику два листа бумаги.

«Кому: SMcNallv@Strattoninc.com

От кого: MLai@Strattoninc.com

Мистер Макнелли, подтвердите, что 10 миллионов долларов США переведены сегодня утром со счета „Стрэттон-Азия“ на анонимный банковский счет по вашему указанию. Судя по коду SWIFT, наши деньги поступили в банк „Сен Фунг“ в Макао.[59] Теперь у нас на счету практически не осталось денег. Прошу не медлить с ответом.

Всего хорошего,

Мартин Лай,

менеджер (Юго-Восточная Азия),

корпорация „Стрэттон“, Гонконг».

Далее следовал немедленный ответ Скотта Макнелли.

«Кому: MLai@Strattoninc.com

От кого: SMcNally@Strattoninc.com

Мартин, все в порядке. Это обычная операция по репатриации средств, чтобы избежать чрезмерного налогообложения.

Спасибо за сообщение,

Скотт Макнелли».

Ник поднял глаза от бумаг и пробормотал:

– Десять миллионов долларов! Ничего себе!

– Я, конечно, не знаю, но мне кажется, что твой Макнелли совсем наплевал на осторожность. По-моему, он нарывается.

– Это точно.

– В отличие от тебя.

– В каком смысле?

– Ты же осторожен и не нарываешься, правда?

– О чем ты?

– Ник, ты ведешь себя в сто раз глупее Скотта Макнелли, что бы тот ни задумал. Опомнись, пока мы оба не оказались за решеткой! И даже не думай, что останешься на свободе, если я попаду в тюрьму!

– Что ты несешь?!

Эдди не унимался:

– Может, соизволишь мне объяснить, чего ты добиваешься от дочки Стадлера?

На мгновение Ник потерял дар речи, а потом взорвался:

– Ты что, имеешь наглость за мной следить? Теперь я понимаю твои грязные намеки в тот день, когда лил дождь! Имей в виду, ты не смеешь читать мою электронную почту и следить за тем, с кем я говорю по телефону!

– Послушай, Ник, мы теперь в одной лодке и должны грести в одну сторону. И не раскачивать лодку, и задумываться о последствиях своих поступков. Ты хоть представляешь, на что ты нарываешься?! – зарычал Эдди.

– Это не твое дело!

Эдди потянулся и заложил руки за голову. Серая рубашка у него под мышками почернела от пота.

– Ошибаешься, – процедил он сквозь зубы. – Это мое дело. Ведь если ты не бросишь валять дурака, нас обоих посадят в тюрьму. А я не собираюсь сидеть в тюрьме из-за твоего идиотизма.

– Оставь меня в покое! И оставь в покое ее!

– Это ты должен оставить ее в покое! Мне наплевать на твои личные дела: ты можешь насиловать подростков, растить в огороде коноплю. Это меня не касается. Но твоя связь с этой женщиной опасна нам обоим. Я не знаю, о чем ты думал, когда с ней связался, но это для нас очень опасно. И вообще, ей-то чего от тебя нужно?

– Ты слишком много на себя берешь!

– Не забывай о том, что ты убил ее отца, – со зловещим видом прошептал Эдди.

Ник побледнел. Он пытался отыскать нужные слова, но не находил их.

– Неужели ты ничего не соображаешь? – продолжал тем временем Эдди. – Полиция явно подозревает тебя в убийстве. А что если полиция поделилась своими подозрениями с дочкой Стадлера и подослала ее к тебе, чтобы она все вынюхала? А вдруг ты при ней проговоришься? Может, ее интересует то, чем ты занимался той ночью, а не то, что болтается у тебя между ног!

– Ерунда какая-то, – пробормотал Ник. – Я в это не верю.

И все-таки в душе у него зашевелились страшные подозрения. Разве не сказала она тогда в кафе: «Если бы кто-нибудь сделал такое с членом моей семьи, я бы его убила».

– Придется поверить, – отрезал Эдди. – Имей в виду, что ничего невероятного в этом нет.

Плеснув себе виски в стакан, Эдди одним глотком его осушил и крякнул.

– Я же тебе добра желаю, – продолжал он.

– Хватит! Не желаю тебя слушать! – раздраженно проговорил Ник, встал и направился к двери, но на полпути остановился, повернулся к Эдди и сказал: – Знаешь, по-моему, не тебе рассуждать о глупости и безрассудстве!

Эдди с наглым видом ухмылялся, развалившись в кресле, а Ник продолжал:

– Мне кажется, ты сказал мне не всю правду о том, почему ушел из полиции в Гранд-Рапидсе.

– Я уже говорил тебе о тех дурацких претензиях, которые ко мне там предъявили, – прищурившись, прошипел Эдди.

– Но ты мне не говорил о том, что тебя выгнали за мародерство.

– Черт! Наверное, это внушила тебе проклятая негритоска! Неужели ты ей веришь?!

– Пожалуй, я начинаю ей верить, – скривившись, проговорил Ник.

– Ну и верь, кому хочешь!

– Значит, ты это не отрицаешь?

– Такую ерунду даже отрицать нелепо. Конечно, я не ангел, но никогда не скатился бы до мародерства… Какие только гадости не услышишь о себе за спиной!

9

У Одри на столе зазвонил телефон. Она присмотрелась к номеру звонившего, чтобы не нарваться на бедную миссис Дорси, но звонили из Гранд-Рапидса. Одри поняла это по коду «616» и подняла трубку.

Одри звонила некая Сьюзен Каллоуэй из криминальной лаборатории полиции штата Мичиган. Она назвала себя техником интегрированной системы баллистической идентификации. Сьюзен Каллоуэй говорила спокойно, но веско, сухим официальным тоном. Она указала номер дела – это было дело об убийстве Эндрю Стадлера – и сказала:

– Насколько я поняла, вы хотели, чтобы мы сравнили присланную вами пулю с пулями, которые фигурируют у нас в других делах.

– Совершенно верно.

– В этом случае могу вам сказать, что у нас в системе зарегистрирована очень похожая пуля.

Одри кое-что знала об интегрированной системе баллистической идентификации. Это была компьютерная база данных, содержащая цифровые изображения всех пуль и патронов, которые попадали в руки полиции и ФБР на всей территории Соединенных Штатов в связи с различными преступлениями. В целом эта система напоминала глобальную базу данных с отпечатками пальцев, только хранились в ней изображения не отпечатков, а пуль и гильз.

– Очень похожая? – с сомнением переспросила Одри.

– Ну да. Идентичной ее назвать нельзя, – с легким раздражением в голосе сообщила Сьюзен Каллоуэй. – Лично мне кажется, что ваша пуля очень похожа на пулю с места преступления, совершенного шесть лет назад в Гранд-Рапидсе. Оружие, из которого вылетела та пуля, найдено не было.

– А что это было за преступление?

– Ноль девять два ноля ноль один.

Это было кодовое обозначение убийства, принятое в полиции штата Мичиган. Значит, из пистолета, застрелившего Стадлера, шесть лет назад в Гранд-Рапидсе убили другого человека. Одри еще не знала, что из этого вытекает. Пистолеты непрерывно кочевали из рук в руки на черном рынке оружия.

– Вот как! И что же известно об этом деле? – спросила Одри.

– К сожалению, ничего не могу вам сказать. Мне известен только официальный номер этого дела, но вам он ничего не скажет. Но я уже позвонила, куда следует, и затребовала пулю шестилетней давности, чтобы сравнить ее с вашей.

– Большое спасибо!

– Вас наверняка волнует, когда будет готов результат этого сравнения. По этому поводу могу вам сказать лишь то, что он будет готов, как только я получу эту пулю из полицейского управления в Гранд-Рапидсе.

– Спасибо за информацию, – вежливо поблагодарила Одри, и Сьюзен Каллоуэй повесила трубку.

Одри перевела дух.

И почему это технические эксперты всегда разговаривают с остальными своими коллегами таким тоном, будто те у них в неоплатном долгу?

Однако полученная информация очень заинтересовала Одри. Погрузившись в свои мысли, она прошла через весь участок в отдел криминалистический экспертизы и нашла там Кевина Ленегана. Кевин со скрещенными руками на груди склонился над компьютерным монитором, где мелькали какие-то изображения, поверх которых в самой верхней части экрана непрерывно бежали цифры.

Одри положила Кевину руку на плечо, и он подпрыгнул от неожиданности.

– Спокойно, – сказала Одри. – А то пропустишь мужчину в белых кроссовках.

– Почему я не умер в детстве, – вздохнул Кевин.

– Я не понимаю, почему такого классного специалиста, как ты, заставляют искать банального вора в белых тапках!

– Скажи это моему начальнику.

– А где он?

– Это женщина. Она в декрете. Сейчас мною командует Нойс. Вы с ним, кажется, дружите?

– Не так чтобы очень… Слушай, Кевин, ты не мог бы еще раз посмотреть мое записывающее устройство? Неофициально…

– В драгоценные мгновения моего отдыха?

– С меня причитается.

– Не обижайся, но я неподкупен.

– Так сделай это по доброте сердечной.

– О какой сердечной доброте может идти речь?

– Ну Кевин!..

Кевин заморгал усталыми глазами и пробормотал:

– Ну допустим, на меня что-то найдет, и вместо того чтобы спокойно пить кофе, я буду копаться в твоем записывающем устройстве. И что я должен в нем откопать?

10

– Я только что звонила в «Фэрфилд партнерс», – сообщила Нику Марджори Дейкстра, – но помощник Тодда Мьюлдара заявил мне, что шефа сегодня не будет в офисе, и я оставила ему сообщение.

– Попробуйте позвонить Мьюлдару на мобильный телефон. У вас же есть его номер?

– Конечно.

Ник в этом ни секунды не сомневался. Марджори Дейкстра была физически не способна потерять чей-либо телефонный номер или электронный адрес. Вся эта информация находилась у нее в таком безупречном порядке, что она могла по первому требованию Ника соединить его за несколько секунд с любым человеком, если тому, конечно, не приходило в голову увильнуть от разговора.

При этом телефонные звонки требовали определенного этикета. Если Марджори звонила Мьюлдару в офис и заставала его на месте, она должна была попросить Ника поднять трубку еще до ответа Мьюлдара. Ника всегда раздражали эти церемонии. Когда чей-нибудь секретарь звонил Марджори, та соединяла секретаря с Ником, секретарь говорил Нику: «Соединяю вас с мистером Смитом», Нику приходилось отвечать: «Спасибо» и ждать, когда заговорит мистер Смит так, словно у мистера Смита не было ни секунды драгоценного времени, и он не мог сразу поднять трубку. Нику до такой степени действовало это на нервы, что он изобрел свою систему. Он велел Марджори говорить чужому секретарю: «Попросите мистера Смита поднять трубку. Сейчас с ним будет говорить мистер Коновер». Обычно этот трюк действовал.

Однако, набирая номер мобильного телефона Мьюлдара, Ник не сомневался в том, что тот сам поднимет трубку, и не обдумывал методов борьбы с вежливым хамством чужих секретарей.

Разумеется, Мьюлдар ответил самолично.

– Добрый день. Вас беспокоит Ник Коновер.

– Ник! Добрый день.

Ник не слышал никакого постороннего шума и заподозрил, что на самом деле, Мьюлдар никуда не уезжал из своего офиса.

– Нам надо поговорить. У нас тут происходят странные вещи.

– Конечно же говорите. Выкладывайте все начистоту! – заявил Мьюлдар тоном психоаналитика.

– У нас сорвалось подписание двух крупных контрактов, потому что клиенты, независимо друг от друга, узнали о том, что «Стрэттон» якобы переводит свои производственные мощности в Китай.

– Ну и?

– Это правда?

– Порой сплетни граничат с фантастикой.

– Да, но я хочу от вас прямого ответа. Это правда? Скажите, рассматриваете ли вы вообще такую возможность? – сказал Ник и подумал, что гнусная жаба Тодд Мьюлдар не скажет правды даже под дулом пистолета.

– Вы знаете мое мнение по этому поводу. На мой взгляд, мы теряем уйму денег, продолжая эксплуатировать допотопные заводы в Мичигане. Не забывайте, что на дворе двадцать первый век. Мир изменился. Экономика стала глобальной.

– Все это замечательно, – сказал Ник. – Я это уже сто раз слышал и уже говорил вам о том, что, закрыв производство в Америке, мы уничтожим «Стрэттон». В любом случае, закрывать заводы в Мичигане будет кто-то другой, а не я.

– Не надо так громко. Я вас прекрасно слышу, – раздраженно сказал Мьюлдар.

– Я уже уволил по вашему приказу половину наших рабочих. Ничего более ужасного мне в жизни делать не приходилось. Но я не собираюсь превращать «Стрэттон» в маленький офис, имеющий неопределенное отношение к заводам, находящимся от него на расстоянии восьми тысяч миль.

– Я это уже понял, – сказал Мьюлдар. – А зачем вы, собственно, мне звоните?

– Я звоню, чтобы задать вам вопрос, на который я пока не услышал ответа. Вы действительно ведете переговоры о перемещении наших заводов в Китай?

– Нет, – тут же ответил Мьюлдар.

– Может быть, ведется подготовка к таким переговорам?

– Нет.

Ник не знал, что сказать.

Или Мьюлдар говорит правду, или нагло врет. Но если даже Мьюлдар врет, что с этим можно поделать?

Ник хотел было упомянуть о шифрованной переписке между Скоттом Макнелли и Мьюлдаром, но передумал, чтобы их не спугнуть.

Пусть Мьюлдар с Макнелли пока не знают, что начальник службы безопасности «Стрэттона» следит за ними, и у Ника останется хотя бы эта маленькая возможность получать крохи информации об истинном положении вещей.

– Тогда, может, вы объясните мне, зачем тайно отправляете Скотта Макнелли в Китай, как секретного агента, не поставив меня об этом в известность?

– Я ничего об этом не знаю, – несколько секунд поколебавшись, ответил Мьюлдар. – Поговорите об этом с самим Скоттом.

– Макнелли сказал, что ездил в Китай прощупывать почву. Даже если он делал это не по вашему поручению, имейте в виду – эти штучки со мной не пройдут.

– Скотт Макнелли не отчитывается передо мной в своей повседневной работе.

– А я не хочу, чтобы меня потом обвинили во всем том, что он исподтишка натворит у меня за спиной.

– Я тоже этого не хочу.

– У меня и так много важных дел. Мне некогда следить за собственным финансовым директором, совершающим загадочные вояжи на Восток.

– Да, вам приходится нелегко, – усмехнулся Мьюлдар; внезапно тон его голоса изменился так, словно ему в голову пришла блестящая мысль: – Насколько я знаю, у вас много личных проблем – смерть жены и все такое прочее. Если вы хотите проводить больше времени с детьми, мы вам в этом поможем. Может, вам стоит отдохнуть? Мы охотно предоставим вам годовой отпуск. Он пойдет вам только на пользу.

– Я прекрасно себя чувствую. Именно работа меня и бодрит, – ледяным тоном заявил Ник и подумал: «Нет, Мьюлдар, так просто ты от меня не избавишься!»

– Вот как! – протянул Мьюлдар. – Очень рад это слышать…

11

Рой Багби пожирал чипсы из хрустящего пакета. Его пальцы, которые – к приятному удивлению Одри – в последнее время могли похвастаться идеально чистыми и аккуратно подстриженными ногтями, пожелтели от крошки.

– Вполне может быть, – чавкая чипсами, заявил Багби, – Ринальди легко мог присвоить себе этот пистолет, когда работал в Гранд-Рапидсе.

– Он мог раздобыть его и в Фенвике. Бесхозные пистолеты гуляют по всей стране.

– И это тоже может быть… И как же он от него теперь избавился?

– Существует миллион способов, – сказала голодная Одри, раздраженно созерцая жадно набивающего себе рот Багби.

– В любом случае, в мусорном баке вместе с трупом пистолета не было.

– В городе сотни таких баков, – заявила Одри. – Еще существует свалка. А также есть канализационные люки, озеро, пруды и река… Нет, пистолета нам не найти.

– Увы, но это так, – согласился Багби, скомкал пустой пакет, бросил его в металлическую мусорную корзину у стены, промахнулся и выругался.

– Вы говорили с фирмой, установившей сигнализацию у Коновера?

– В известном смысле, да, – кивнул Багби. – В Фенвике одна такая фирма. Ее офис совсем недалеко отсюда, но я так до конца и не понял, чем они, собственно, занимаются. То есть они занимаются установкой сигнализаций, но в доме Коновера сигнализацию устанавливали не они. Эта фирма даже не обслуживает работу установленных ею сигнализаций. Этим занимается контора из Лансинга под названием «Центральная Мичиганская служба охраны». Именно там и хранятся все электронные записи.

– Ну и?

– Да ничего. Они подтвердили только то, что мы уже знаем. В ту ночь на шестнадцатое число сработала сигнализация по периметру дома Коновера. Она работала одиннадцать минут. Записи камер слежения должны находиться на записывающем устройстве, которое у тебя уже есть. Вот и все.

Одри объяснила Багби все про записывающее устройство из дома Коновера.

– Я попросила Ленегана посмотреть его еще раз. Но у него уйма работы. Нойс заставляет его изучать в первую очередь другие записи.

– Я так и знал.

– Кстати, мы должны проверить, что записали той ночью камеры слежения на заборе коттеджного поселка.

– Уже проверил, – покачал головой Багби. – Они связаны с базой в центре города. Ничего особенного. Стадлер лезет через забор и все.

– Очень жаль.

– А что если проверить обоих мерзавцев на детекторе лжи? – предложил Багби.

– Наверное, рановато. Надо собрать побольше улик. Кроме того, Нойс наверняка будет против.

– А ну его на фиг, этого Нойса! Следствие ведем мы, а не он. Ты обратила внимание на то, что он теперь с нас глаз не спускает?

– Вроде бы да.

– Наверное, чует сенсацию.

– Может, просто не хочет, чтобы мы дали маху? – пробормотала Одри, не решаясь рассказать напарнику о своем разговоре с Нойсом.

– С чего бы это нам дать маху? Мы что, новички?

– Это важное дело, – пожала плечами Одри.

– Тоже верно, – усмехнулся Багби.

Одри смущенно улыбнулась и отправилась было к себе в кабинку, но Багби ее окликнул:

– Слушай, Одри, эта твоя выдумка с куском гильзы или пули, которую вы как будто нашли…

– А? – обернулась Одри.

– Отличная выдумка, Одри, – сказал Багби. – Ты молодец!

12

Ник смертельно устал. Попытки понять закулисные махинации Макнелли и Мьюлдара высосали из него последние силы. А тут еще Эдди со своими предостережениями!

А что если Эдди прав? А вдруг Кэсси действительно что-то против него замышляет?

У Ника больше не было сил бороться. Он уже боялся того, что неосознанно чем-нибудь выдаст себя, лишь бы этот кошмар поскорее закончился.

Больше всего пугал Ника фрагмент гильзы или пули, найденный полицией у него на лужайке.

Раньше Ник всегда гордился железными нервами и недюжинной выдержкой. Возможно, они были следствием его привычки бороться за победу в хоккее, не сдаваться и побеждать даже тогда, когда в победу невозможно было поверить. Раньше Ник ни при каких обстоятельствах не поддавался панике. У Лауры нервы были гораздо слабее, и она всегда удивлялась хладнокровию мужа. Иногда ей даже казалось, что Ник не понимает остроты ситуации или ему на все наплевать. В таких случаях Ник лишь пожимал плечами и спокойно говорил: «А зачем нервничать? Чем это поможет?»

Но после убийства Стадлера Ник сам себя не узнавал. От его былого хладнокровия не осталось и следа. Проблемы и заботы, накопившиеся за последние несколько недель, тяжелым бременем легли ему на плечи. Нику казалось, что он вот-вот рухнет на землю под их грузом.

Но именно сейчас Ник не мог позволить себе сдаться.

Мысли о заговоре Макнелли и Мьюлдара, об их шифровках, тайных поездках и телефонных звонках приводили Ника в ярость.

«Может, вам стоит отдохнуть? Мы охотно предоставим вам годовой отпуск. Он пойдет вам только на пользу». Можно подумать, Мьюлдара действительно волновало здоровье Ника! Нет, Мьюлдар явно пытается его временно устранить. При этом он не хочет его увольнять. Почему? При желании финансовые магнаты из «Фэрфилд партнерс» могли бы уволить Ника в любой момент. При тех миллиардах долларов, которыми они ворочали каждый день, их вряд ли остановили бы пять миллионов долларов, которые им пришлось бы выплатить Нику при увольнении. Так в чем же дело? Почему его не увольняют?

Ник сел за компьютер и нашел в корпоративной базе данных Мартина Лая. На дисплее монитора всплыло обрюзгшее лицо флегматичного на вид человека, информация о нем, номер его телефона, адрес его электронной почты.

Ник посмотрел на часы. Между Мичиганом и Гонконгом было тринадцать часов разницы. Половина десятого утра в Фенвике означала половину одиннадцатого вечера в Китае. Ник поднял телефонную трубку и набрал домашний номер Мартина Лая. Телефон долго звонил, а потом заговорил автоответчик на китайском, за которым последовало несколько слов на ломаном английском.

«Мартин, – сказал Ник, – это Ник Коновер. Мне нужно с вами немедленно поговорить».

Оставив на автоответчике Мартина Лая все номера телефонов, по которым тот мог до него дозвониться, Ник потребовал, чтобы Марджори нашла номер мобильного телефона Мартина, и через минуту на экране монитора Ника возник телефонный номер невероятной длины.


Ник набрал длинный номер, но ему опять ответил автоответчик. Ник проверил деловой календарь Мартина Лая, и, судя по всему, менеджер по Юго-Восточной Азии должен был находиться в эти дни в гонконгском офисе «Стрэттона».

Ник снова вспомнил слова Мьюлдара: «Мы охотно предоставим вам годовой отпуск».

Неужели Мартина Лая уже отправили «в отпуск»? И что же, на самом деле, задумали Тодд Мьюлдар и «Фэрфилд партнерс»?

Решение пришло так внезапно, что Ник еще долго не мог понять, как он с самого начала не догадался, что нужно делать. Ему давно нужно было позвонить нужному человеку в разросшемся семействе «Фэрфилд партнерс».

В среднем ящике письменного стола Ник без труда нашел потрепанную визитную карточку с надписью «Рестораны „Кендолл“, директор группы Ронни Кендолл».

Ронни Кендолл был прирожденным бизнесменом – сметливым, изворотливым и говорившим с невообразимым техасским акцентом. Он начал с маленького ресторанчика техасско-мексиканской кухни в Далласе, который постепенно разросся в сеть преуспевающих ресторанов, а потом и в крупный холдинг. В основном это были рестораны техасско-мексиканской кухни, популярной на юго-западе Соединенных Штатов. Имелась у Кендолла и сеть кафе, в которых подавали творожные пудинги, сеть закусочных, в которых кормили не очень вкусными жареными цыплятами, сеть отвратительных японских ресторанов, в которых повара со свирепостью самураев рубили и резали полуфабрикаты прямо под носом у ошеломленных посетителей, а также сеть баров, где в качестве закуски к огромным ледяным коктейлям «Маргарита»[60] подавали жареные свиные ребрышки. Десять лет назад Ронни Кендолл продал свой холдинг Уилларду Осгуду.

Ник познакомился с Кендоллом на одной конференции в Токио, и они сразу друг другу понравились. Оказалось, что Кендолл болеет за хоккей и не пропустил ни одного матча, в котором Ник Коновер играл за команду Университета штата Мичиган. Ник признался Кендоллу, что его японский ресторан ему не понравился, и Ронни тут же воскликнул:

– У меня начинает крутить брюхо от одного вида этих ресторанов. Никогда туда не ходи, Ник. Но вот ведь чудо – многим там нравится!

Ник некоторое время ждал, пока его соединят с Ронни Кендоллом. Наконец Кендолл заговорил, и, казалось, остановить его будет невозможно. Ник с самого начала совершил большую ошибку, спросив у него, как идут дела. Кендолл немедленно сообщил Нику все подробности развития сети его закусочных с жареными цыплятами в штатах Джорджия и Южная Каролина, а затем, следуя своей неуловимой логике, принялся ругать моду на низкокалорийные продукты:

– Как я рад, что этот бзик прошел! Мы чуть не разорились! Представь себе низкокалорийный творожный пудинг! Или низкокалорийный диетический коктейль «Маргарита»! Бред собачий! А стоило нам заключить рекламный контракт со знаменитостью, – тут Кендолл назвал имя известного футболиста, – и даже снять несколько пятнадцати- и тридцатисекундных роликов, как эта знаменитость тут же загремела в тюрьму за изнасилование. Можешь себе это представить?

– Ронни, – наконец удалось вставить Нику. – Ты хорошо знаешь Тодда Мьюлдара?

– Как же мне не знать эту сволочь! – хрипло расхохотался Ронни Кендолл. – Я считаю его подлецом, и он наверняка обо мне такого же мнения. Но я стараюсь не попадаться ему на пути, а он держится от меня подальше. Мьюлдар и его прихлебатели стали вмешиваться в мой бизнес, и дошло до того, что я позвонил самому Уилларду Осгуду и сказал, чтобы он взял на короткий поводок своих шавок. Я сказал ему, что достаточно стар и богат, чтобы немедленно уйти в отставку. Наверное, Осгуд приструнил Мьюлдара, потому что тот от меня отстал. Кроме того, ему уже стало не до меня из-за аферы с микрочипами.

– С какими микрочипами?

– С самыми обычными. Как вы их там еще называете – микросхемами, полупроводниками.

– Ну и что у Мьюлдара с микрочипами?

– Ты что, не читаешь «Уолл-стрит джорнал»?[61] Там об этом писали. Компании типа «Фэрфилд партнерс» бросились вкладывать деньги в производство микрочипов и вкладывали, вкладывали, а производство раздувалось, как мочевой пузырь, а потом наступило перепроизводство, и последовал ряд крупных банкротств. Пузырь лопнул, – вновь хрипло расхохотался Ронни Кендолл, – и инвесторов обдало не дивидендами, а кислой мочой! Хотел бы я их в этот момент видеть!

– Подожди, Ронни, ты хочешь сказать, что «Фэрфилд партнерс» потеряли большие деньги из-за микрочипов?

– Не вся фирма, а Тодд Мьюлдар. Он вложил практически все деньги, которыми ему было доверено управлять, в производство микрочипов, которое лопнуло, и теперь его денежки тю-тю!

Ник и не думал смеяться вместе с Ронни.

– Я думал, существуют какие-то пределы на то, сколько «Фэрфилд партнерс» может вложить в ту или иную отдельную отрасль промышленности.

– Наверняка есть какие-то правила, но Мьюлдар такой наглый, что вряд ли их соблюдает. Это у него на роже написано. Когда курс акций некоторых компаний по производству микрочипов стал падать, он дешево скупил их все разом и хотел заставить их работать на себя. А они возьми и окажись на грани банкротства. Теперь Мьюлдар вот-вот потеряет все свои денежки. И не только свои. Такими махинациями он легко разорит Осгуда.

– Ты серьезно?

– Наверное, Мьюлдар теперь к тебе подлизывается. Я знаю, что «Стрэттону» сейчас приходится нелегко, но вы-то еще сводите концы с концами. Остальные-то деньги «Фэрфилд партнерс» Мьюлдар почти пустил на ветер. Теперь «Стрэттон» – единственный реальный источник его дохода. Не удивлюсь, если он начнет распродавать ваши акции направо и налево, чтобы выручить побольше денег. Но это дело не очень быстрое, и он может не успеть поправить свои финансы.

– На реализацию наших акций мелкими партиями уйдет не менее года.

– Наверное. А что, об этом уже поговаривают?

– Да нет.

– А вот Мьюлдару немедленно требуется крупное денежное вливание.

– Иными словами, ему нужны деньги?

– Точно.

– Ну да, они тут проводят всякие реорганизации по сокращению расходов на производство, – пробормотал Ник.

– Какое к черту сокращение расходов на производство! Если в доме пожар, поздно ставить счетчик на воду!

– В каком смысле?

– Мьюлдар оказался по уши в таком дерьме, что его может спасти только свалившаяся на него с неба в самое ближайшее время куча денег. Для этого он запросто может потихоньку быстренько продать «Стрэттон» любому, предложившему за него реальную цену. Я бы на твоем месте сейчас не спускал с Мьюлдара глаз!..

Стоило Нику повесить телефонную трубку, как ему позвонил Эдди Ринальди.

– Встречаемся в маленькой комнате для совещаний на твоем этаже, – не тратя времени на приветствия, проговорил Эдди. – Немедленно!

13

С момента посещения Ником квартиры Эдди в их и без того не самых сердечных отношениях наступило заметное похолодание. Эдди больше не зубоскалил, не смотрел Нику в глаза и вечно казался чем-то недовольным.

Однако в комнате для совещаний у него был такой вид, словно ему не терпится поделиться с Ником радостной новостью. Ник давно не видел Эдди таким счастливым. Эдди плотно прикрыл за собой двери и проговорил:

– Помнишь про кусок гильзы?

Ник чуть не поперхнулся. Слова застряли у него в горле.

– Это была подстава, – сказал Эдди.

– Что?!

– Полиция не находила никакого металла у тебя на лужайке.

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно.

– Зачем же они тогда сказали, что нашли?

– Брали тебя на пушку. Думали, что ты выдашь себя, начнешь изворачиваться, придумывать, откуда у тебя на лужайке могла оказаться гильза.

– Значит, они мне солгали?

– Я бы на твоем месте не стал так громко возмущаться, Ник.

– Но ты уверен, что они ничего не нашли? Откуда ты об этом знаешь?

– У меня есть свои источники информации… А на твоем месте я бы постарался быть более проницательным и не паниковать по каждому дурацкому поводу.

14

Ник поставил свой чемоданчик на пол в прихожей. Старинные сосновые полы, заменившие собой пришедшийся не по вкусу Лауре дуб родного пола прихожей, светились в янтарном свете встроенных в потолок ламп. Сначала Ник ждал, что вот-вот услышит стук когтей и побрякивание ошейника Барни, но потом все вспомнил, и ему стало очень грустно.

Было уже почти восемь вечера. Заседание комиссии по маркетинговой стратегии невыносимо затянулось. Ник позвонил домой в перерыве и попросил Марту покормить детей. Марта сказала ему, что Джулия у своей подруги Джессики. Поэтому Ник не рассчитывал застать дома никого, кроме Лукаса.

Однако сверху доносились чьи-то голоса. Наверное, в гостях у Лукаса какой-нибудь приятель.

Ник пошел наверх, и голоса стали отчетливее. К своему удивлению, Ник узнал голос Кэсси. Что она делает здесь вместе с Лукасом?

Лестница была очень добротной и не скрипела. Шагов Ника никто не услышал, хотя дверь в комнату Лукаса и была на сей раз открыта. Испытывая странные ощущения, Ник задержался на вершине лестницы и стал слушать.

– Это больше похоже на домашнее задание по физике! – жаловался Лукас. – И вообще, откуда поэту знать, как погибнет мир?

– Ты действительно думаешь, что стихотворение о том, как погибнет земной шар? – ответил Лукасу низкий голос Кэсси.

У Ника отлегло от сердца. Выходит, Кэсси просто помогает Лукасу готовить уроки!

– Но он же пишет про огонь и лед! И про то, как погибнет мир!

– Подумай о желании и ненависти, – сказала Кэсси. – Сердце человека может пылать, а может быть холодным как лед. Не думай о земном шаре. Подумай о внутреннем мире человека. Фроста[62] часто трудно понять, но он прекрасный знаток человеческих душ. Так о чем же он здесь, на самом деле, пишет?

– Наверное, о том, как легко переступить границу между любовью и ненавистью?

– Но ведь желание и любовь не одно и то же. Например, любовь к родной семье не связана с желанием. Ведь желание возникает тогда, когда у тебя нет его предмета. Желать – значит хотеть, а хотеть можно лишь того, чего у тебя нет.

– Наверное, это так.

– Подумай о старике Сайласе из второго стихотворения, которое вам задали. Он чувствует, что скоро умрет, и приходит домой.

– Только это не его дом.

– Уоррен в этом стихотворении говорит:


«Дом там, где нас, когда бы ни пришли,

Не могут не принять».[63]


Это, наверное, самые знаменитые строки Фроста. Ну и о чем это – о любви или о желании?

Ник сделал несколько осторожных шагов в сторону комнаты сына. Кэсси о чем-то тихо спросила Лукаса, а тот раздраженно и громко ответил:

– Откуда я знаю?! Одни говорят то, другие – это. Могли бы уж как-нибудь и договориться!

Ник снова замер.

Кэсси рассмеялась.

– А о чем тебе говорит ритм стихотворения? – спросила она. – Читай! Сначала все строки длинные. В них много ударений. А две последние? В которых он пишет о ненависти:


«…Хорош

И тоже подойдет».


Четко и ясно. Словно ставит точку. Подводит итог. Какой? О всесилии ненависти!

– Псих этот ваш Роберт Фрост, – рассмеялся Лукас. – Если рассуждать, как ты, все вроде ясно. Но ведь он начинает с огня!

– Очень многое начинается с огня, Люк. Но весь вопрос в том, чем все это кончается!..

Ник не мог решиться войти в комнату к Лукасу. Раньше он не стал бы колебаться, но теперь его сын стал совсем другим. Ник радовался тому, что Лукас разговаривает с Кэсси о своих уроках, потому что с отцом он теперь категорически не желал общаться на эту тему, да и самому Нику было теперь не помочь сыну-старшекласснику.

А вот Кэсси умудрилась найти с ним общий язык! И даже сумела разобрать с ним стихотворение. Еще бы! Медалистка…

Погромче топая, чтобы оповестить всех о своем возвращении, Ник прошел к себе в спальню, принял душ и почистил зубы.

Когда переодевшийся Ник заглянул к сыну, Лукас сидел там один и работал за компьютером.

– Привет, Люк! – поздоровался Ник.

Лукас смерил отца обычным раздраженным взглядом.

Ник хотел спросить сына, хорошо ли ему помогла Кэсси, и похвалить его за то, что он взялся за уроки, но не решился, опасаясь в очередной раз услышать, что лезет не в свое дело.

– А где Кэсси? – вместо этого спросил он.

– Наверное, внизу, – пожал плечами Лукас.

Внизу Кэсси не было ни в гостиной, ни на кухне. Ник позвал ее по имени, но не получил ответа.

«Что ж, – подумал Ник, – после того, как я рылся в ее лекарствах, она имеет полное право бродить у меня по дому».

И все-таки где она? Что она ищет?

Ник прошел через кухню и двинулся по коридору в сторону своего кабинета. Вскоре он увидел свет в открытой, как обычно, двери кабинета. За его письменным столом сидела Кэсси.

У Ника заколотилось сердце. Что она тут делает?

Он еще быстрее зашагал по ковру, заглушающему его шаги. Он шел беззвучно, хотя и не намеревался подкрадываться.

Ник заметил, что все ящики его письменного стола, кроме закрытого на ключ самого нижнего, немного приоткрыты, словно их поспешно прикрыл лазивший в них человек.

Сам Ник всегда аккуратно задвигал за собой все ящики. Он терпеть не мог, когда его письменный стол выглядел неряшливо.

Кэсси расположилась в черном кожаном кресле «Стрэттон-Симбиоз» и что-то писала в желтом блокноте.

– Кэсси!

Девушка вскрикнула и подскочила в кресле.

– Боже мой! – с трудом выговорила она, схватившись за сердце. – Пожалуйста, никогда больше так не делай.

– Извини, – сказал Ник.

– Я же полностью погрузилась в свои мысли, а ты так меня напугал… Но наверное, это мне надо извиняться за то, что я тут расселась без разрешения.

– Ничего страшного, – проговорил Ник, стараясь, чтобы его слова звучали как можно искренней.

Внезапно Кэсси начала задвигать ящики письменного стола.

– Я просто искала ручку и бумагу, – объяснила она. – Ты на меня за это не сердишься?

– Не сержусь, – выдавил из себя Ник.

– Мне пришла в голову мысль, и я должна была ее немедленно записать. Такое у меня бывает.

– Какая мысль?

– Да так… Я иногда записываю свои мысли. Может, когда-нибудь из них получится книга.

– Ты пишешь роман?

– Да какой там роман! Вся моя жизнь – роман… Ничего, что я сегодня пришла? Я звонила, но Марта сказала, что ты еще на работе, и мы поговорили с Лукасом. Он сказал мне, что ломает голову над одним стихотворением. А я как раз хорошо знаю его…

– Кажется, я помешал тебе наставлять моего сына на путь истинный.

– Не помешал. Я ему уже все объяснила, и сейчас он пишет начало доклада о современной поэзии. Мне кажется, из Лукаса будет толк.

– Если ты ему будешь помогать, – сказал Ник и подумал, что раньше никогда не слышал таких проницательных суждений о поэзии.

Так может, все дело действительно в этом! Может, Кэсси на самом деле пришла для того, чтобы помочь Лукасу разобраться с Робертом Фростом!

– Ты когда-нибудь преподавала? – спросил Ник.

– Чем я только в жизни не занималась…

Свет встроенных в потолок ламп играл на искрящихся волосах Кэсси, которая все еще производила бестелесное впечатление, хотя ее кожа и не была теперь такой бледной, как раньше. Девушка больше не казалась больной, и у нее исчезли темные круги под глазами.


– «Он думает, что Гаральда научит,

И хоть кому-то пользу принесет…»


– Что?

– Это из стихотворения «Смерть работника». В нем говорится о доме. И о семье.

– Сколько же ты знаешь!

– А ты?

– А я ненавижу математику. От финансовых отчетов у меня болят зубы.

– А спорт? Наверное, нет такого спорта, которым ты бы не занимался?

– Есть, – немного подумав, признался Ник. – Я никогда не занимался верховой ездой.

– А керлингом?

– Глупость какая! Разве это спорт!

– А стрельбой?

У Ника похолодело внутри, у него закружилась голова, и все поплыло перед глазами.

– Неужели ты никогда не стрелял по движущимся мишеням? Это же так здорово! – настаивала Кэсси.

– Нет. Никогда, – стараясь скрыть дрожь в голосе, пробормотал Ник и опустился в жалобно захрустевшее под его весом плетеное кресло. Лаура не разрешила ему взять с собой в новый дом его любимое старое кожаное кресло, казавшееся ей недостаточно изящным.

Ник стал тереть глаза, стараясь скрыть захлестнувшую его волну страха.

– Извини, – проговорил он. – Я очень устал. Рабочий день оказался слишком длинным.

– Если хочешь, расскажи мне, что у тебя происходит на работе.

– Давай в следующий раз. Ты не думай, я ничего от тебя не скрываю, только мне сейчас совершенно не хочется думать о работе.

– Хочешь я приготовлю тебе поесть?

– Ты что, умеешь готовить?

– Конечно же нет, – рассмеялась Кэсси. – Я готовлю только бананы с ромом. Но Марта наверняка оставила еду на твоей проклятой кухне, и мне остается только ее разогреть.

– А кто проклял мою кухню?

– Не знаю, но такого мнения придерживаются те, кто ее ремонтирует. Когда я пришла, они еще были здесь, и я с ними немного поболтала.

– Они, конечно, жаловались на то, что я велел переделать стойку в центре кухни?

– А как же им не жаловаться? Они говорят, что скоро сойдут с тобой ума!

– У меня нет времени постоянно за ними следить, а без присмотра они все делают не так.

– В каком смысле «не так»?

– Лаура совершенно точно знала, какой должна быть кухня, – немного поколебавшись, заявил Ник.

– Значит, все должно быть именно так, как хотела Лаура? Ты строишь здесь ее мемориальный склеп?

– Может, не обязательно поминутно копаться у меня в голове?

– Мне кажется, ты просто боишься доделывать кухню, потому что ее завершение поставит точку на чем-то другом.

– Давай лучше не будем об этом.

– Пенелопа тоже ткала днем покрывало, а ночью распускала его, чтобы ее работа никогда не кончалась. Ведь после завершения покрывала она должна была выбрать себе в новые мужья одного из женихов и позабыть об уплывшем Одиссее.

– Я не понимаю, о чем ты.

– А мне кажется, понимаешь.

– На самом деле, я давно хочу закончить эту чертову кухню. Она мне вот уже где… Ну да, Лаура очень любила ею заниматься, и пока кухню делают, может показаться, что она еще жива. Но ведь это не так… Короче, я хочу, чтобы из дома убрали весь мусор и чтобы рабочие ушли наконец. Я хочу, чтобы у меня был дом, а не бесконечная стройка. Дом, в котором будут жить Коноверы, а точнее… то, что от них осталось.

– Все предельно ясно, – сказала Кэсси и едва заметно улыбнулась. – Так почему бы нам по этому поводу не сходить поужинать в какой-нибудь ресторанчик?

15

Ник и Кэсси шли, взявшись за руки, вдоль автомобильной стоянки перед фенвикским «Гранд-Отелем». Вечер был прохладным и безоблачным. На небе мерцали звезды. У самых дверей Кэсси на мгновение остановилась и подняла голову вверх.

– Знаешь, когда мне было лет шесть, моя лучшая подруга Марси Струп сказала мне, что, на самом деле, каждая звездочка – душа умершего человека.

Ник хмыкнул.

– Потом в школе нам объяснили, что каждая звезда – огненный шар, а вокруг некоторых из них вращаются планеты. Помню, как на одном уроке нам рассказывали о гибели звезд – за несколько тысячных долей секунды ядро звезды разбухает, и звезда взрывается. На ее месте появляется гигантская раскаленная сверхновая звезда, которая быстро растворяется в пустоте. Помню, услышав это, я расплакалась прямо на уроке. А ведь я была уже не маленькой… Тем вечером я рассказала об этом папе, а он сказал мне, что так устроен мир – люди умирают, а звезды гибнут, чтобы уступить место новым людям и звездам… Папа сказал, что, если бы никто не умирал, на земле скоро не осталось бы места другим людям. Он сказал, что, если бы ничто не кончалось, ничто бы и не начиналось. Еще он сказал, что в небе все точно так же. Миры умирают, чтобы могли возникнуть новые миры! – с этими словами Кэсси крепко сжала руки Ника в своей. – Ну пошли! Я умираю от голода!

Холл фенвикского «Гранд-Отеля» был застелен старомодными коврами и заставлен громоздкой кожаной мебелью, как английский клуб, в котором кресла составлены в виде кругов, чтобы сидевшим на них было удобно беседовать. Ресторан скрывался за пурпурными бархатными портьерами. В меню фигурировали старомодные лакомства вроде утки с апельсинами и лосося по-голландски, но больше всего в меню было разнообразных стейков, в чьих прихотливых названиях мог разобраться лишь истинный любитель говядины. Ресторан пропах не самыми дорогими сигарами, дым которых пропитал всю мебель, как майонез пропитывает содержимое миски с салатом.

– Рыба у них тоже есть, – извиняющимся тоном сказал Ник, пока метрдотель вел их к столику в углу.

– Ну и что? По-твоему, девушки не едят мяса?

– Да нет. Наверное, едят. Если его поджарить.

– Совершенно верно.

Кэсси заказала хорошо прожаренные ребрышки, а Ник – стейк из филе с кровью.

Доев салат, Ник сказал Кэсси:

– Вот тебе задача. Я всегда заказываю салат, а сейчас вдруг понял, что, на самом деле, салаты мне совсем не нравятся.

– Это полегче великой теоремы Ферма,[64] – сказала Кэсси. – Значит, ты не любишь салаты? И чай ты тоже не любишь?

– Правильно. Я могу его пить. Лаура всегда его заваривала, и я его пил. А сейчас я ем салаты, которые заказываю. И тем не менее я никогда не любил ни чай, ни салаты.

– И ты только сейчас это понял?

– Вот именно! Я просто об этом раньше не думал. Или вот, например, китайская кухня. С одной стороны, она мне не нравится, а с другой – я спокойно ем китайскую еду. Я просто к ней безразличен.

– Продолжай.

– Баклажаны! Кто вообще сказал, что баклажаны съедобны? Они просто не ядовиты. С этим не поспоришь. Но разве все, что не ядовито, можно считать пристойной пищей? Будь я не очень голодным пещерным человеком, впервые наткнувшимся на баклажан и откусившим от него кусок, я бы не заорал на всю пещеру, что открыл деликатес. Я бы просто отсоветовал остальным пещерным людям тыкать в него стрелами, так как он явно не ядовит. По-моему, баклажан ничем не отличается от кленовых листьев. Их, наверное, тоже можно есть, только почему-то никто их не ест.

Кэсси пристально смотрела на Ника.

– Ну вот, а ты говорила, что я совсем себя не знаю, – заметил Ник, рассеянно теребя пальцами край скатерти.

– Я не совсем это имела в виду, – рассмеялась Кэсси и ласково погладила под столом коленку Ника. – Пошли они к черту, эти баклажаны! Очень важно то, что ты хорошо понимаешь, чем больше всего дорожишь. Поверь мне, это понимают далеко не все. А для тебя самое главное – твои дети, твоя семья, правда?

Ник кивнул и погрустнел.

– Когда я играл в хоккей, – сказал он, – я мог убедить себя в том, что, чем больше я тренируюсь и чем жестче я играю, тем лучше у меня получается. Так оно, на самом деле, и было. Так оно и бывает в большинстве случаев. Чем больше ты стараешься, тем лучше у тебя все получается. А вот в семье это не так. Отец может стараться сколько его душе угодно, а у него все равно ничего не получится. Чем больше я стараюсь достучаться до Лукаса, тем больше он меня ненавидит. Вот ты как-то сумела его разговорить, а у меня не выходит.

– Это все потому, что ты с ним все время споришь, Ник! Ты все время стараешься ему что-то внушить, а мальчик не хочет слушать внушений.

– Он смотрит на меня, как на пустое место.

– Это не так. Он когда-нибудь говорил с тобой о смерти Лауры?

– Нет. В семье Коноверов мужчины не показывают своих эмоций.

В этот момент Ник внезапно заметил, что недалеко от них сидит Скотт Макнелли. Макнелли тоже заметил Ника и помахал ему рукой. Вместе с Макнелли за столиком сидел высокий худощавый мужчина с узким лицом и острым подбородком. Макнелли что-то ему быстро говорил, показывая пальцем в сторону Ника. Судя по всему, Макнелли и высокий мужчина решали, что делать: убираться подобру-поздорову или все-таки поужинать. Судя по всему, они решили поужинать, но предварительно встали и подошли к столику Ника.

– Вот уж не ожидал, что ты завсегдатай этого заведения, – усмехнулся Скотт Макнелли, потрепав Ника по плечу.

– Я здесь не завсегдатай, – сказал Ник и добавил: – Познакомьтесь, это Кэсси… А это Скотт.

– Очень приятно, – сказал Макнелли. – А это Рэндолл Энрайт. Он помогает мне разобраться в некоторых юридических тонкостях нашей финансовой реконструкции. Ужасно скучное занятие. Для всех, кроме таких зануд, как я.

– Очень приятно, мистер Энрайт, – сказал Ник.

– Я тоже рад познакомиться с вами, мистер Коновер, – вежливо сказал высокий мужчина. Его пиджак был расстегнут, и, перед тем как протянуть Нику руку, он снял с носа очки и спрятал их в нагрудный карман рубашки.

– Как дела с подписанием контракта с группой «Фишер»? – спросил Ник у Скотта Макнелли.

– Вряд ли с этим контрактом стоит торопиться, – пробормотал Макнелли.

– Чем раньше мы его подпишем, тем лучше.

– Как скажешь, так и будет, – Макнелли опустил глаза и стал нервно теребить себе волосы за левым ухом. – Директор здесь ты.

– Я надеюсь, вам понравится Фенвик, – сказала Кэсси юристу. – А когда вы возвращаетесь в Чикаго?

Рэндолл Энрайт и Скотт Макнелли переглянулись.

– Не ранее завтрашнего дня, – ответил юрист.

– Приятного аппетита, – сказал Ник, всем своим видом давая понять, что обмен любезностями пора заканчивать.

Вскоре Нику и Кэсси принесли мясо со шпинатом и картофелем.

– Откуда ты знаешь, что он из Чикаго? – спросил Ник у Кэсси.

– У него очень дорогой костюм. Видел этикетку «Харт, Шаффнер и Маркс» на подкладке его пиджака? Местные таких не покупают. Это явно дорогостоящий юридический консультант, которого твой финансовый директор пригласил сюда, чтобы обсудить с ним какое-то важное дело.

Ник вопросительно посмотрел на Кэсси.

– У него на носу были очки для чтения, а им еще не приносили меню. Значит, твой Скотт показывал ему какие-то бумаги.

– Ах вот оно в чем дело!

– И Скотт явно расстроился, что мы их тут застали. Ведь они пришли сюда именно по тем же соображениям, что и мы – надеясь не встретить в таком месте знакомых.

Ник усмехнулся, ведь именно поэтому он и предложил пойти в затрапезный фенвикский «Гранд-Отель» с его прокуренным рестораном.

– Потом эта фраза «Директор здесь ты»! Когда люди говорят такие вещи, они обычно про себя добавляют «Пока…».

– Может, ты все-таки преувеличиваешь?

– А может, ты не в состоянии видеть дальше собственного носа?

– Возможно, – согласился Ник и рассказал Кэсси о секретном вояже Скотта Макнелли в Китай под предлогом невинной поездки на ранчо в Аризону.

– Вот видишь, – пожала плечами Кэсси. – Он водит тебя за нос.

– Весьма возможно.

– Но он все-таки тебе нравится?

– Да. То есть раньше нравился. Он такой смешной. И прекрасно справляется с цифрами. Мы в дружеских отношениях.

– В этом-то все и дело. Из-за этих «дружеских отношений» ты ничего и не замечаешь. А этот Скотт готов в любой момент нанести тебе удар в спину.

– Пожалуй, да.

– И при этом он тебя совершенно не боится.

– А что, он должен меня бояться?

– Безусловно. Именно тебя, а не этого миллионера из Бостона.

– Тодда Мьюлдара. Но ведь именно Мьюлдар теперь все решает, и Скотт это прекрасно понимает… И все-таки смешно получается. Ведь именно я взял его на работу. Неужели ему совершенно незнакомо чувство благодарности?

– Сейчас ты мешаешь Скотту. Ты стоишь на пути к цели, которую он себе поставил. А его цель – встать во главе вашей фирмы.

– Может, ты все-таки ошибаешься? Он не производит впечатление алчного человека.

– Такие люди, как Скотт Макнелли, никогда не демонстрируют свою любовь к деньгам и к тому, что на них можно приобрести. Ведь ты же сам мне говорил, что он носит рубашки двадцатилетней давности.

– Значит, ему нужны не деньги?

– Не совсем так. Таким людям, скорее, не нужны вещи, которые можно купить за деньги. Они не разъезжают в дорогих машинах и не пьют коллекционных вин. И при этом они удавятся за деньги. Деньги для них самоцель.

Ник задумался о хорошо известных ему местных миллиардерах – Майкле Милкене, Сэме Уолтоне и других, живущих в маленьких домиках и радующихся только при мысли о том, как ежедневно растут суммы на их банковских счетах. Он вспомнил слухи о том, что Уоррен Баффет живет в нищенском домишке в пригороде Омахи, купленном им когда-то за тридцать тысяч долларов. При этом Ник мысленно сравнил жалованье Скотта Макнелли с его скромным жилищем и подумал о том, что Кэсси, возможно, права.

– Скотт Макнелли решил сейчас любой ценой добиться задуманного, – продолжала Кэсси, – чтобы в дальнейшем замахнуться на еще большее.

– Все то, что ты говоришь, – у вас этому обычно учат до позы лотоса или после?

– Ладно, если ты мне не веришь, ответь мне на один вопрос. Как ты думаешь, кем себя видит Скотт Макнелли в будущем?

– В каком смысле?

– Как ты думаешь, где он будет чувствовать себя лучше: продавая стулья и картотечные шкафы или ворочая финансами в «Фэрфилд партнерс»?

– Теперь понял.

– Тогда спроси у себя самого, на кого твой Скотт, на самом деле, работает!

Ник криво усмехнулся.

– Я сейчас вернусь, – сказала Кэсси и встала из-за столика.

Пока она шла в сторону туалета, Ник любовался ее восхитительными бедрами. Очень скоро выйдя из туалета, Кэсси пошла мимо столика Скотта Макнелли и на секунду задержалась возле него. Она что-то сказала юристу, а потом присела на свободный стул рядом с ним. При этом она смеялась с таким видом, словно услышала какую-то очень остроумную шутку. Через несколько мгновений юрист что-то положил в руку Кэсси, которая опять засмеялась, встала и вернулась за столик к Нику.

– Что это ты там вытворяла? – спросил Ник.

– Ходила на разведку, – ответила Кэсси и протянула Нику визитную карточку юриста.

– Ловко, – заметил Ник и прочел на карточке: «Абботсфорд-Грюндиг».

– Особой ловкости не потребовалось. Я все-таки женщина!

– Ну да, – сказал Ник, – я, кажется, все-таки способен видеть дальше собственного носа. И теперь я вижу на некотором расстоянии от него очень красивую женщину.

– Я уже говорила тебе, что мы видим вещи не такими, какие они есть, а такими, какими способны их видеть.

– Это к тебе тоже относится?

– Это относится ко всем. Мы лжем сами себе, потому что без лжи нам не прожить и дня. Но приходит время, и ложь уходит на заслуженный отдых.

– Что ты имеешь в виду?

– Скажи мне правду, Ник, – сказала Кэсси и взглянула Нику прямо в глаза. – Какова истинная причина обыска у тебя дома?

16

Некоторое время Ник не находил слов для ответа.

Он еще не рассказывал о том, что полиция обыскивала у него и дом, и лужайку, и кого угодно удивило бы то, что он скрыл такое событие от близкого человека. Особенно, если во всем этом был замешан отец этого человека. Лукас и Джулия знали, что полиция искала следы Эндрю Стадлера. Но они, конечно, не представляли себе, по каким соображениям полиция искала его следы именно у них дома.

– Это Лукас тебе сказал? – осторожно начал Ник. Он старался дышать ровно и даже подцепил на вилку кусочек стейка, как будто бы тот мог полезть сейчас ему в горло.

– Этот обыск его просто потряс.

– Да? А мне показалось, что ему было, наоборот, интересно… Знаешь, Кэсси, я должен был тебе об этом рассказать, но не хотел тебя расстраивать. Все-таки это связано с твоим отцом…

– Я тебя понимаю, – сказала Кэсси, вертевшая в пальцах ложку. – Я все понимаю. Они думают, что это мой отец лазал к тебе в дом.

– Это не исключено, – сказал Ник. – Но, по-моему, они сами ничего толком не знают. У меня даже такое впечатление, что они считают меня каким-то боком причастным… – добавил он совсем не тем тоном, который репетировал про себя.

– К его смерти? – негромко спросила Кэсси.

Ник кивнул.

– Так ты причастен к ней или нет?

Ник ответил не сразу. Он не смотрел на Кэсси. Был физически не в состоянии смотреть ей в глаза.

– В каком смысле? – наконец выдавил он из себя.

Кэсси аккуратно положила ложку на стол рядом с ножом.

– Если бы ты знал, что мой отец вытворяет все эти безумства, ты, наверное, попытался бы ему помочь. Или сделать так, чтобы ему помогли… Но и я все время спрашиваю себя, почему я не сделала так, чтобы ему помогли. Почему я ничего не сделала? Неужели я ничего не могла сделать? У вас на «Стрэттоне» есть программы лечения психических отклонений у сотрудников, но он больше не мог ими воспользоваться. Какой-то заколдованный круг! Он уволился, потому что был психически болен, и утратил право на лечение, потому что уволился. Это несправедливо.

– Конечно, несправедливо, – осторожно пробормотал Ник.

– И вот потому, что ты так решил, я так решила, и еще не знаю, кто так решил, мой папа умер! – теперь по щекам Кэсси текли слезы.

– Кэсси! – прошептал Ник и взял ее руку. Рука казалась маленькой и очень белой в его ладони. Потом ему в голову пришла ужасная мысль о том, что его рука, старающаяся сейчас утешить плачущую девушку, держала пистолет, из которого убит ее отец.

– Знаешь, что? – всхлипывая, пробормотала Кэсси. – Когда я узнала… Когда я узнала, что… Короче, когда я об этом узнала, сначала мне показалось, что весь мир перевернулся вверх дном, но потом я почувствовала что-то другое. Я почувствовала облегчение… Ты меня понимаешь?

– Облегчение… – одними губами произнес Ник.

– Больницы, припадки, его страдания. Боль. Не настоящая, но еще хуже, чем настоящая… Ему не нравилось жить в этом мире. Ему вообще не нравилось жить. Он жил не в том мире, в котором живем мы с тобой. Он жил совсем в другом, страшном и уродливом мире.

– Вам обоим пришлось очень нелегко…

– И вот в один прекрасный день он исчезает. Потом его находят мертвым. Его убили. Застрелили невесть за что. Но впечатление такое, что его добили, чтобы он не мучился… Тебе не кажется, что все, происходящее с нами, не случайно?

– Наверное, многое происходит по определенной причине, – медленно проговорил Ник. – Но не все. Мне не кажется, что Лаура погибла по определенной причине. Это была простая случайность. Как будто бы с крыши случайно упал кирпич, а она случайно проходила мимо.

– Конечно, бывают и такие нелепые совпадения, – сказала Кэсси, вытирая слезы руками. – Но и нелепые совпадения имеют свои последствия. Они могут резко изменить жизнь человека. И что же ему тогда делать? Жить дальше, как будто ничего не случилось? Или бороться?

– Мне больше по душе первый вариант.

– Это мне понятно, – сказала Кэсси и взъерошила свои и без того торчащие во все стороны волосы. – Знаешь, Шопенгауэр[65] написал притчу под названием «Дикобразы». В ней говорится о том, как эти звери зимой жмутся друг к другу, чтобы согреться, и, естественно, страшно колют при этом друг друга своими иглами.

– Вот это компания!

– Значит, ты все понял. По отдельности они замерзают, а вместе они истекают кровью. Все люди такие. Вы с Лукасом не исключение.

– Вот Лукас точно дикобраз!

– Мне кажется, все мужчины в семействе Коноверов дикобразы, а точнее, обитатели средневековых замков, затворившие все свои ворота, поднявшие мосты надо рвами и заготовившие на стенах кипящую смолу для встречи врагов. Остается только надеяться на то, что вы не забыли набить свои подвалы провиантом на случай многолетней осады.

– Что ж, если ты все понимаешь лучше меня, скажи мне, с моим сыном все в порядке?

– Только до известной степени. Он, видишь ли, курит гашиш. Раза два в день. В таком состоянии ему трудно учиться.

– Гашиш? Ты уверена?

– Абсолютно. У него на шкафу две бутылочки «Визина» от красных глаз, а в шкафу баллончик «Фибриза».

Ник с непонимающим видом уставился на Кэсси.

– «Фибриз» – это такой спрей. Достаточно попрыскать им на одежду, и никакого запаха дыма! А еще у него в мусорной корзинке пустые пачки из-под сигаретной бумаги. Из нее крутят косяки.

– Боже мой! – выдохнул Ник. – Ему всего шестнадцать лет!

– А потом ему будет семнадцать и восемнадцать, а легче от этого никому не станет!

– Год назад ты бы его не узнала. Он был замечательный мальчик. Спортсмен.

– Как и его папа?

– Да, но я не терял матери в пятнадцать лет.

– Хуже всего то, что ты не желаешь говорить с ним об этом.

– Но он же еще ребенок, ему трудно говорить о таких вещах.

Кэсси задумчиво посмотрела на Ника.

– Что ты так на меня смотришь?

– Дело в том, что от этого хуже не только ему, – негромко проговорила Кэсси. – Хуже всего от этого тебе.

Ник набрал побольше воздуха в грудь.

– Если ты так любишь образные сравнения, скажу тебе, что в одной газете был комикс. Койот куда-то бежит, и вдруг земля кончается, потому что он пробежал край обрыва и не заметил. И вот, пока он по-прежнему молотит лапами, он бежит вперед по воздуху, как ни в чем не бывало, но стоит ему взглянуть вниз, как он камнем падает в пропасть. Мораль: никогда не смотри вниз!

– Чудненько, – прищурилась Кэсси, – весьма художественно. Шопенгауэр отдыхает. Кстати, ты обратил внимание на то, что Лукас не может на тебя смотреть, а ты с трудом заставляешь себя смотреть на него? Отчего бы это?

– Только не надо опять о дикобразах!

– Твой сын потерял мать, и теперь ему просто необходим отец. Но тебя никогда нет дома, а когда ты дома, от тебя тоже не много прока. Ведь ты же не очень красноречив, правда? Твоему сыну нужно, чтобы ты залечил его душевные раны, а ты не можешь этого сделать, потому что просто не знаешь, как это делается. Твой сын чувствует себя очень одиноким и из-за этого бросается на тебя, а ты бросаешься на него.

– Тебе надо работать психологом, – сказал Ник. – Мне кажется, ты все правильно отгадала.

– А я ничего и не отгадывала. Большую часть мне рассказал сам Лукас.

– Он тебе все это рассказал? Не может быть!

– Он в очередной раз накурился, и у него развязался язык. Он плакал и долго говорил.

– Он накурился в твоем присутствии?!

– Мы курили с ним вместе, – усмехнулась Кэсси. – Одну большую жирную сигарету. И долго разговаривали. Жаль, что ты его не слышал. Ему есть что сказать. Но он не знает, как к тебе подступиться. А тебе обязательно нужно его выслушать.

– Ты курила марихуану с моим сыном?!

– Да.

– Ну ты даешь! Как ты могла?!

– Ой, папочка, может, ты меня теперь выпорешь?

– У Лукаса и так проблемы с этой поганой травой. А тут еще ты! Он же во всем тебе подражает! Какой пример ты ему подаешь?

– Я сказала ему, чтобы он не курил, если ему на следующий день в школу. И он сказал, что не будет.

– Черт тебя подери! Что ты себе вообще воображаешь! Мне плевать на твое тяжелое детство! Не забывай, что сейчас ты имеешь дело с моим сыном! С шестнадцатилетним мальчиком, севшим на наркотики!

– Выбирай выражения, Ник, – проговорила Кэсси низким хриплым голосом; она густо покраснела, и черты лица ее странно застыли. – У нас с Люком был очень откровенный разговор. Он рассказал мне много разных вещей…

С этими словами Кэсси смерила Ника загадочным взглядом из-под полуприкрытых век.

Ник был вне себя от злости, и вместе тем ему было страшно. Ему очень хотелось как следует отругать Кэсси за то, что она курила наркотики вместе с Лукасом, но он боялся услышать то, что она могла от него узнать. Ведь Лукас мог слышать той ночью выстрелы! Он мог подслушать разговор отца с Эдди о событиях той ночи!

– Каких еще разных вещей? – выдавил из себя Ник.

– Самых разных вещей, – со зловещим видом прошептала Кэсси.

Ник закрыл глаза и стал ждать, когда его пульс придет в норму. Когда он открыл глаза, Кэсси в ресторане уже не было.

17

Одри получила сообщение по электронной почте от Кевина Ленегана. Эксперт по электронике из криминальной лаборатории просил Одри зайти к нему.

Одри вскочила с места и буквально побежала в сторону лаборатории.

– Какой у нас в городе лучший ресторан? – сразу же спросил ее Кевин.

– Наверное, «Терра». Сама я там никогда не была.

– А «Тако Гордито» тебе не нравится?

– А почему ты спрашиваешь?

– Потому что тебе придется накормить меня ужином… Я говорил тебе, что этот ящик начал записывать в три часа восемнадцать минут ночи. Через час после того времени, которое тебя интересовало. Так?

– Говори, что ты обнаружил!

– Жесткий диск этого записывающего устройства разбит на два раздела. В одном хранятся снятые камерами изображения, а в другом находятся программы, управляющие работой системы, – с этими словами Кевин повернулся к компьютеру, взялся за мышь и щелкнул.

– Кстати, очень продвинутая система, – заметил он. – Поддерживает Интернет.

– И что из этого вытекает?

– Из этого вытекает, что хозяин этого дома может следить за происходящим в нем из своего кабинета на работе.

– К чему ты это?

– Просто так. Пришлось к слову. Взгляни-ка лучше на это!

– Мне эти цифры ни о чем не говорят.

– Но это же совсем просто. Не сложнее, чем запрограммировать таймер видеомагнитофона. Или тебе это делает муж?

– Мой муж тоже не овладел этой премудростью.

– Честно говоря, я тоже. Человеческому разуму это недоступно… Смотри сюда. Это журнал событий.

– За пятнадцатое число?

– Совершенно верно! Теперь дотумкала? В журнале говорится о том, что запись началась пятнадцатого числа в четыре минуты первого пополудни. А не пятнадцать часов позже, как можно подумать!

– Ты нашел какие-нибудь новые изображения?

– Нет. Ты что, не поняла? Кто-то отформатировал тот раздел жесткого диска, где хранятся изображения, а потом снова запустил запись, и стало похоже, что до трех с чем-то ночи никаких записей не велось. Но в нетронутом разделе диска есть журнал, из которого прямо вытекает, что запись началась на пятнадцать часов раньше. В журнале говорится, что должна существовать запись за пятнадцатое число, но на самом деле никаких файлов за пятнадцатое число нет.

– Их стерли?

– Наверняка.

– Ты в этом уверен? – спросила Одри.

– Я уверен в том, что запись на это устройство началась около полудня пятнадцатого числа.

– Нет, я спрашивала, уверен ли ты, что не можешь найти здесь еще какие-нибудь изображения?

– Уверен. Их тут нет.

– Очень жаль.

– Ты что, недовольна?! Я думал, ты скакать будешь от радости. У тебя есть доказательство того, что отсюда стерли интересующую тебя информацию!

– Ты читал в детстве книжку под названием «К счастью»?

– Нет. Мама привязывала меня к дивану напротив телевизора, и я учился жизни по телесериалам. Поэтому-то я и не женат.

– А я эту книжку читала и перечитывала. В книжке есть мальчик Нед, и его приглашают в гости, но, к несчастью, эти гости очень далеко. К счастью, друг одолжил ему самолет, но, к несчастью, у самолета загорелся мотор…

– Ой, какое невезенье!

– Но, к счастью, в самолете есть парашют…

– Но, к несчастью, Нед так обгорел, что ему не дернуть за кольцо. Я правильно догадался?

– Вот и в деле, которое я расследую, все, как в этой книжке – не одно, так другое!

– Моя половая жизнь протекает по тому же принципу, – заметил Кевин. – К счастью, девушка, которая нравится Кевину, приходит к нему в гости, но, к несчастью, она оказывается феминисткой и воинствующей лесбиянкой, которой надо от Кевина, только чтобы он научил ее пользоваться «Фотошопом».

– Спасибо тебе, Кевин, – поднимаясь с табуретки, сказала Одри. – С меня обед в «Тако Гордито».

– Ужин, – решительно заявил Кевин. – Мы договаривались об ужине!

18

Ник приехал на работу на полчаса позже, чем обычно. Он парковал машину перед административным зданием, когда у него зазвонил мобильный телефон.

Ему звонила из Милана первый заместитель генерального директора корпорации «Стрэттон» по новым технологиям Виктория Зандер.

– Ник, – сказала она, – я в Италии на Миланской международной мебельной ярмарке и так расстроена, что едва могу говорить.

– Прошу вас, успокойтесь и расскажите, что произошло.

– Объясните мне, пожалуйста, что происходит с проектом «Дэшборд».

Речь шла об одном из новых проектов Виктории – серии разнообразных модульных стен и перегородок из стекла, – которым она особенно дорожила. Ник тоже дорожил им, но по чисто материальным соображениям, – у конкурентов ничего подобного не было, и этот продукт корпорации «Стрэттон» был обречен на успех.

– В каком смысле, «что происходит»?

– Мы потратили на этот проект столько времени и столько денег, что я вас просто не понимаю. «Приостановить разработку всех проектов, требующих крупных денежных трат». Как у вас только рука поднялась такое подписать! И могли бы меня заранее предупредить!

– Послушайте, Виктория!..

– Я просто не знаю, как мне работать после этого на «Стрэттоне»! «Герман Миллер» уже два года настойчиво меня переманивает, и в такой ситуации я не вижу, почему бы мне не принять их…

– Подождите, Виктория! Успокойтесь! Кто вам сказал, что работы по вашему проекту приостановлены?

– Да вы же сами и сказали! Я только что получила электронную почту от Скотта Макнелли!

«Какую еще электронную почту?!» – хотел взреветь Ник, но взял себя в руки и сказал:

– Виктория, это какая-то ошибка. Я вам скоро перезвоню.

С этими словами Ник захлопнул дверцу автомобиля и направился на поиски Скотта Макнелли.


– Мистера Макнелли нет на месте, – заявила Глория. – У него деловая встреча.

– Где именно? – спросил у секретарши Ник.

– Он не сказал, – немного поколебавшись, ответила Глория.

– Пожалуйста, позвоните ему на мобильный телефон. Прямо сейчас.

– Извините, мистер Коновер, – снова поколебавшись, сказала Глория. – Мистер Макнелли сейчас в цеху, а там мобильные телефоны не принимают.

– В цеху? В каком именно?

– По производству стульев. Он… Он проводит там экскурсию.

Экскурсию?

По сведениям Ника, Скотт Макнелли за всю свою жизнь от силы пару раз бывал в производственных помещениях «Стрэттона».

– С кем?

– Мистер Коновер, умоляю вас. Мне не велели…

– Он велел вам никому об этом не говорить?

Глория закрыла глаза и закивала:

– Да, да. Извините, мне страшно неудобно!..

«Извините?! Я генеральный директор этой поганой корпорации!» – захотелось взреветь Нику, но он опять взял себя в руки и отеческим тоном проговорил:

– Ничего страшного, Глория. Все в порядке…


Ник не бывал в цеху по производству стульев уже месяца три. Раньше он ходил по цехам каждый месяц, а то и чаще, смотрел, как работают люди, задавал им вопросы, выслушивал их жалобы, изучал, сколько скопилось нереализованной продукции. При этом он проверял показатели качества на каждом рабочем месте, чтобы его примеру следовали начальник цеха и все его мастера.

Регулярным посещениям цехов Ник научился у Мильтона Девриса и любил ходить по ним до тех пор, пока не начались увольнения. Теперь, оказавшись в цеху, он чувствовал, что тонет в волнах ненависти. Ник прекрасно понимал, что, по мнению рабочих, Деврис строил завод, а Коновер его разрушает.

Тем не менее Ник знал, что ему необходимо возобновить ежемесячные обходы цехов и здесь, в Фенвике, и на втором заводе в десяти милях от города.

Ник поклялся себе, что обязательно будет это делать, если его в самом ближайшем будущем не уволят, а заводы не позакрывают.

На стене из красного кирпича висела большая надпись: «С момента последнего несчастного случая прошло…». Рядом с ней висела электрическая панель, на которой светилось «322 дня». Кто-то зачеркнул слова «несчастного случая» и написал поверх них большими черными уродливыми буквами «увольнения».

У входа в цех, как всегда пахло сваркой, припоями и горячим металлом. Эти запахи напомнили ему, как он приходил на работу к отцу летом, когда учился в школе и во время каникул в колледже.

За обшарпанным письменным столом сидела полная девушка, встречавшая посетителей, выдававшая им защитные очки и отвечавшая на телефонные звонки. Увидев Ника, она сказала:

– Доброе утро, мистер Коновер.

– Доброе утро, Бетти, – сказал Ник, помнивший ее имя, но забывший ее итальянскую фамилию.

Расписываясь в книге посетителей, Ник заметил, что Скотт Макнелли расписался в ней двадцать минут назад. Рядом с подписью Макнелли стояла еще чья-то неразборчивая подпись.

– И вы, и мистер Макнелли! Все сразу! Что-нибудь произошло? – встревожен но спросила Бетти с итальянской фамилией.

– Нет. Ничего. Я как раз ищу мистера Макнелли. Вы случайно не в курсе, куда он пошел?

– Нет. Не знаю. Но он не один.

– А как зовут его гостя?

– Не знаю, – ответила девушка и смутилась так, словно ее застали спящей на рабочем месте, но Ник не мог ее упрекать в том, что она не стала требовать документов от человека, явившегося в сопровождении финансового директора корпорации «Стрэттон».

– Мистер Макнелли не сказал, куда поведет своего гостя?

– Нет. Кажется, он собирался показать ему производство.

– Мистер Кеннеди пошел вместе с ними?

Брэд Кеннеди был начальником цеха, и в его обязанности входило показывать свое хозяйство именитым гостям.

– Нет. Позвать его?

– Не надо.

Ник надел дурацкие на вид защитные очки и вошел в цех.

Он уже позабыл, какой там стоит грохот. На площади в миллион квадратных футов с металлом проделывали всевозможные шумные операции. В цеху Ник пошел по «зеленой дорожке» – выкрашенному зеленой краской участку пола, на который никогда не заезжали носившиеся на невероятной скорости электрические автопогрузчики. Пол цеха содрогался. Это работал тысячетонный пресс, штамповавший основания для кресел «Стрэттон-Симбиоз». Пресс находился в прямо противоположном конце цеха, но его удары ощущались повсюду.

Ник гордился заводскими цехами. Сердце «Стрэттона» билось именно здесь, а не в шикарном административном здании с его серебристыми кабинками, плоскими компьютерными мониторами и прочими сверкающими декорациями. Пульсом корпорации «Стрэттон» были удары гигантского пресса, от которых содрогались все внутренности у проходящих мимо него людей. Рядом с этим прессом работало еще несколько допотопных и опасных гидравлических агрегатов, способных играючи гнуть стальные трубы со стенками дюймовой толщины. Отец Ника работал как раз на таком станке – шипящем чудовище, готовом в любой момент отхватить зазевавшемуся рабочему руку. Отцу Ника такой станок откусил кончик безымянного пальца, не столько разозлив его, сколько раздосадовав, потому что настоящей причиной несчастья был не станок, а невнимательность того, кто на нем работал. Отец Ника ругал только себя самого за то, что после многих лет работы допустил такой досадный промах.

Ник долго искал Скотта Макнелли и злился на него все больше и больше. Ника выводила из себя мысль о том, что Макнелли, которого он сам же пригласил работать на «Стрэттон», имеет теперь наглость, не сказав ему ни слова, закрывать проекты, прекращать их финансирование и вести какие-то непонятные закулисные игры.

В цеху трудилось четыреста рабочих и около сотни служащих, производящих стулья для обтянутых брюками и юбками от «Армани» и «Прада» задниц банкиров, директоров и высокооплачиваемых дизайнеров.

Ник всегда поражался царящей в цеху чистоте. Нигде не было видно пролитого масла, на каждом рабочем месте виднелась разборчивая табличка. На каждом участке висели сводки по травматизму. Зеленым в них были отмечены дни, прошедшие без происшествий, желтым – дни, когда кто-то был легко травмирован, и красным – дни, когда кого-то увезли в больницу.

Криво усмехнувшись, Ник порадовался тому, что закон не требует наличия таких сводок в домах у работников «Стрэттона», а то каким бы цветом он отметил тот день, когда застрелил Эндрю Стадлера?

Ник высматривал двоих мужчин в костюмах, которые должны были выделяться своим видом среди рабочих (и немногочисленных работниц) в футболках, джинсах и пластиковых касках.

На заметных местах висели большие пропагандистские мониторы, на которых то и дело возникали крупные надписи вроде: «„Стрэттон“ – большая семья. Мы заботимся о Вас! Требуйте список льгот для Вас и членов Вашей семьи!», «Каждый инспектор – наш потенциальный покупатель!» или «„Стрэттон“ поздравляет Джима Сойера с юбилеем – 25 лет безупречной работы на нашем заводе!»

Радио исполняло бодрую музыку.

Ник подошел к участку сборки кресел «Стрэттон-Симбиоз». Он сам скопировал метод их сборки с того, что видел на заводе «Форда», и организовал переход на новую технологию. Теперь перед каждым рабочим местом висел световой индикатор, цвет которого менялся с зеленого на желтый, а потом – на красный, отмечая течение времени, отведенного на сборку каждого изделия. Зато теперь на сборку одного кресла уходило всего пятьдесят четыре секунды. А еженедельно в этом цеху производилось десять тысяч кресел «Стрэттон-Симбиоз».

Ник прошел мимо робота, смывающего масло с деталей перед сборкой и автоматически отбрасывающего их в разноцветные контейнеры, из которых их затем брали рабочие. Потом он в невольном восхищении остановился перед недавно приобретенным новым роботом, отбирающим нарезанные на куски одинакового размера прямые металлические прутки, изгибающим их в пяти местах на установленное количество градусов и нарезающим их на нужное количество частей. Весь процесс занимал двенадцать секунд. Ни секундой больше, ни секундой меньше.

Перед прессом, изготавливающим стальные трубки, спал рабочий с зелеными затычками в ушах. Вероятно, Ник застал его в момент перерыва…

Сменный мастер Том Пратт заметил Ника и, махая рукой, поспешил ему навстречу. Нику невозможно было уклониться от разговора с ним.

– Здравствуйте, мистер Коновер! – Пратт был невысоким коренастым человечком такого плотного телосложения, словно только что вышел из-под пресса. – Давненько вы к нам не заходили!

– Много работы! – крикнул Ник, стараясь перекричать грохот машин. – Вы не видели Скотта Макнелли?

Пратт кивнул и ткнул пальцем в дальний конец цеха.

– Спасибо!.. А это что такое? – с этими словами Ник показал на оранжевый контейнер, полный колесиков для стульев.

Странно! Новая компьютерная система инвентаризации, введенная Скоттом Макнелли, следила за тем, чтобы на заводе не оставалось лишних деталей, отсутствие которых, по теории самого же Макнелли, – залог экономичного производства.

– А что я могу поделать, мистер Коновер! Они прибывают и прибывают. Мы же не сами их делаем!

– Странно. Что-то раньше я такого не замечал. Надо позвонить поставщику в Сент-Джозеф. Там эти колесики делает для нас завод компании «Пирлес».

– Нет, сэр, – крикнул Пратт. – С прошлого месяца у нас другой поставщик. Теперь колесики к нам везут из Китая!

– Что?

– Из Китая! Не понимаю, зачем это нужно! Если раньше попадался брак, нам его тут же меняли. Ведь до Сент-Джозефа рукой подать! А теперь надо отправлять их морем назад в Китай и ждать прибытия следующего судна!

– А кто поменял поставщика?

– Брэд Кеннеди сказал, что на этом настоял Тед Холландер. Брэд возражал, но его не послушали. Сказали, что китайские колесики гораздо дешевле!

Тед Холландер был директором по снабжению и подчинялся непосредственно Скотту Макнелли.

Ник сжал кулаки.

– Посмотрим, что тут можно сделать, – дипломатично сказал Ник. – Стоит начать экономить, как некоторые явно перегибают палку.

Ник пошел было дальше, но Пратт удержал его за руку.

– Постойте, мистер Коновер!

– Что еще?

– Проклятая линия для производства плоских заготовок останавливается уже во второй раз с начала дневной смены. Из-за нее нам не выполнить план!

– Ей же в обед сто лет!

– Вот именно! Наладчики говорят, что ее нужно срочно менять. Я знаю, что другая такая линия стоит уйму денег, но, по-моему, выбирать не приходится!

– Мне остается только положиться на ваше мнение, – вежливо сказал Ник.

Пратт удивленно покосился на Ника. Он явно ожидал возражений.

– Поймите меня правильно, – продолжал Пратт. – Новая линия нужна, чтобы не останавливать производство. Ее надо приобретать как можно скорее.

– Я с вами полностью согласен.

– Но ведь нашу заявку на новую линию отклонили, – крикнул Пратт. – Ваши люди сказали нам, чтобы мы повременили, потому что «Стрэттон» не пойдет сейчас на крупные расходы!

– Какие именно «мои люди»?

– Мы отправили заявку в прошлом месяце, а две недели назад нам так ответил Холландер.

– «Стрэттон» пойдет на любые расходы в интересах бесперебойного производства! – заявил Ник. – А то как же работать нашим заводам!.. Опять кто-то перегнул палку, – добавил он, сокрушенно покачав головой.

Внезапно Ник заметил двоих мужчин в костюмах и защитных очках. Они быстро шагали мимо деталей, сложенных штабелями в проходах, по направлению к выходу из цеха. Скотт Макнелли, оживленно размахивая руками, что-то рассказывал своему спутнику, которого Ник сразу узнал. Это был юрист из Чикаго, с которым он накануне вечером познакомился в ресторане.

Этот юрист якобы консультировал Макнелли по вопросам финансовой реконструкции. Зачем же Скотту Макнелли, ничего не знающему о реальном производстве в цеху, тайно водить на завод юриста, которому там явно нечего делать?

Ник хотел было нагнать обоих и задать им этот вопрос, но потом передумал. Ему уже надоело выслушивать откровенную ложь.

19

Кэсси не прислала Нику электронной почты. Собственно говоря, Ник и не ожидал от нее никаких сообщений, но чувствовал, что должен перед ней извиниться. Поэтому он нашел ее электронный адрес и написал:

«Куда девался мой дикобразик?

Н.»

Потом он поправил монитор и ввел в окошко поисковой системы имя Рэндолла Энрайта и название его фирмы с визитной карточки, которую добыла Кэсси.

Помимо других городов у фирмы «Абботсфорд-Грюндиг» были офисы в Лондоне, Чикаго, Лос-Анджелесе, Токио и Гонконге.

На домашней странице фирмы Ник прочитал следующее:

«Более двух тысяч юристов фирмы „Абботсфорд-Грюндиг“ в 25 офисах по всему миру предоставляют свои услуги национальным и международным корпорациям, организациям и правительственным учреждениям…»

Ник еще раз ввел имя Рэндолла Энрайта. Оно возникло наряду с другими именами на странице с заголовком «Слияние и приобретение компаний». Эта страница гласила:

«Юристы нашего отдела „Слияние и приобретение компаний“ специализируются на сделках, одновременно подпадающих под законодательство различных государств. Они оказывают консультации по вопросам получения лицензий и по соблюдению требований действующих законов. Они оказывают юридические консультации в рамках более двадцати действующих законодательств. Среди наших клиентов много крупных корпораций, действующих в области телекоммуникаций, промышленности и обороны…»

И так далее, и тому подобное.

В любом случае Ник понял, что специалисты фирмы «Абботсфорд-Грюндиг» не занимаются реструктурированием финансов.

Скорее всего, им не занимался и Скотт Макнелли, преследующий совсем другие цели.


На юристе «Стрэттона» Стефании Ольстром был темно-синий костюм, белая блузка и массивное золотое ожерелье явно призванное сделать ее облик авторитетным. Вместо этого тяжелое ожерелье и такие же большие золотые серьги делали Стефанию очень маленькой. У нее были короткие седые волосы, глубокие складки вокруг рта и мешки под глазами. Ей было лет пятьдесят, но выглядела она на все семьдесят. Возможно, труд в корпорациях быстро старит юристов.

– Садитесь, пожалуйста, – предложил ей Ник.

– Благодарю вас, – обычным озабоченным тоном пробормотала Стефания Ольстром. – Вы просили меня найти информацию о фирме «Абботсфорд-Грюндиг»?

Ник кивнул.

– Я не знаю, что именно вас интересует, но речь идет о крупной международной фирме с офисами во многих странах. Она возникла в результате объединения одной старой британской фирмы с немецкой.

– А Рэндолл Энрайт?

– Он занимается слиянием и приобретением различных организаций. Имеет хорошую репутацию. Специалист по китайским законам. Провел много лет в Гонконге, пока, по настоянию жены, не вернулся в Соединенные Штаты… А можно узнать, почему он вдруг так вас заинтересовал?

– Я тут натолкнулся на его имя… – уклончиво ответил Ник. – А что вы знаете о фирме «Стрэттон-Азия»?

– Не очень много, – нахмурилась Стефания. – Это созданная Скоттом Макнелли дочерняя корпорация. Но он никогда не обращался по ее поводу в мой отдел.

– Вас это не удивляет?

– У нас и так много дел, и мы не ищем себе лишней работы. Я просто думала, что он пользуется услугами юристов в Гонконге.

– Взгляните на это, – сказал Ник и подал Стефании лист бумаги с электронной перепиской между Мартином Лаем в Гонконге и Скоттом Макнелли, обнаруженной Эдди Ринальди в недрах стрэттоновских серверов. – Десять миллионов долларов отправились в какой-то банк в Макао, – добавил Ник, пока Стефания изучала содержание листа. – О чем это может говорить?

Стефания быстро взглянула на Ника и тут же опустила глаза.

– Я не понимаю сути вашего вопроса, – пробормотала она.

– При каких обстоятельствах десять миллионов долларов обычно переводят на анонимный банковский счет в Макао?

– Я не имею права делать заявлений, которые могут пойти во вред другим лицам, – покраснев, сказала Стефания. – И в любом случае мои заявления будут бездоказательны.

– Я настойчиво прошу вас высказать свое мнение.

– Надеюсь, оно останется между нами?

– Разумеется.

Немного поколебавшись, Стефания Ольстром сказала:

– В Макао отмывают деньги. В банках Макао открывают тайные счета китайские лидеры. Так же, как свергнутые диктаторы из третьего мира открывают счета на Каймановых островах.

– Очень интересно. Продолжайте.

– Это или украденные деньги, – явно чувствуя себя не в своей тарелке, продолжала Стефания, – или взятка… Но поймите меня правильно. Это только предположение!

– Конечно, конечно!

– Строго между нами!

– Вы боитесь Скотта Макнелли?

У Стефании бегали глазки. Она не поднимала головы.

– Но ведь он же мой подчиненный! – заметил Ник.

– На бумаге, – пробормотала Стефания.

– В каком смысле? – воскликнул Ник, побледнев от гнева.

– Согласно штатному расписанию, мистер Макнелли подчиняется вам! – быстро сказала Стефания. – Я имела в виду только это!

20

– У меня кое-что для тебя есть, – сказал Нику по телефону Эдди Ринальди.

– Встречаемся в маленькой комнате для совещаний через десять минут, – сказал Ник.

– Может, ты лучше зайдешь ко мне? – поспешил предложить Эдди.

– Зачем?

– Мне надоело кататься туда-сюда на лифте.

Ник решил не унижаться до споров с подчиненным, пробормотал «Хорошо» и повесил трубку.


– Ты не представляешь себе, какое количество электронных сообщений отправляет Макнелли! – сказал Эдди, развалившись в новом кресле. Ник заметил, что это была очень дорогая сверхсовременная и супермодная разновидность кресла «Стрэттон-Симбиоз», обтянутая мягчайшей кожей от «Гуччи». – Можно подумать, что он – электронный генератор спама.

– Ну и что? – спросил Ник, разглядывая новый плоский монитор на письменном столе у Эдди.

– Кроме того, Макнелли заказывает по Интернету «Виагру». Жрет ее горстями. Наверное, стесняется покупать в аптеке. Боится, что узнают. Город наш невелик.

– Плевать на его «Виагру»!

– А еще он заказывал по Интернету кассеты с порнографическими фильмами. «Горячие попки», «Анальные радости». Как тебе это нравится?

– Мне на это наплевать, – повторил Ник. – Это меня не касается. Меня интересует только то, что касается нас.

– А вот это, – сказал Эдди и, выпрямившись в кресле и достав откуда-то большую папку, кинул ее на стол перед Ником, – касается нас непосредственно. Интересно, насколько хорошо ты знаешь эту Кэсси Стадлер?

– Ты опять?! – рявкнул Ник. – Перестань читать мою электронную почту, или я…

– И что же ты сделаешь? – спросил Эдди, глядя Нику прямо в глаза.

Ник покачал головой и промолчал.

– Не забывай о том, что мы теперь в одной лодке, – сказал Эдди, и Ник прикусил язык. – Куда я, туда и ты… Кстати, – насмешливым тоном продолжал Эдди, – не забывай о том, что мне совершенно необязательно читать твою электронную почту. Мне и так прекрасно известно все, что происходит у тебя дома.

– Каким это образом? – нахмурившись, пробормотал Ник.

– Твои камеры подключены к Интернету и передают изображение на сервер «Стрэттона», – пожал плечами Эдди. – Нравится тебе это или нет, а я все равно вижу всех, кто приходит к тебе домой. А эта девчонка ошивается у тебя постоянно.

– Ты не смеешь шпионить за мной!

– Еще пару недель назад ты умолял, чтобы я тебе помог. А сейчас ты еще раз скажешь мне спасибо. Тебе известно, что эта девка сидела восемь месяцев в психушке?

– Не восемь, а шесть, – ответил Ник. – И это был не сумасшедший дом. Она лежала в больнице в связи с депрессией после того, как при пожаре в общежитии сгорели студентки, вместе с которыми она училась.

– А тебе известно, что за последние шесть лет она вообще не платила налогов? Выходит, она шесть лет не работает. Это не кажется тебе странным?

– Мы здесь не в отделе кадров и не в налоговой полиции. Между прочим, она преподавала йогу. По-твоему, в кругу преподавателей йоги принято регулярно платить налоги?

– Подожди. Сейчас ты еще не то узнаешь. Ее зовут совсем не Кэсси.

Ник нахмурился.

– Хелен, – усмехнулся Эдди. – Ее настоящее имя Хелен Стадлер. Так значится в ее свидетельстве о рождении. Каких-либо данных о том, что она официально меняла имя, нет.

– Ну и что? К чему ты клонишь?

– Она мне не нравится, – заявил Эдди. – Что-то в ней не то. Мы уже с тобой об этом говорили, но я все-таки повторю еще раз. Ты очень рискуешь. Я не знаю, что она вытворяет с тобой в постели, но это не стоит пожизненного тюремного заключения.

– Я просил тебя узнать, что замышляет Скотт Макнелли. Остальное тебя не касается!

Немного помолчав, Эдди достал другую папку.

– Вот зашифрованные документы, о которых я тебе говорил. Мои ребята их расшифровали. На самом деле это черновые проекты одного и того же документа, курсировавшего между Макнелли и каким-то юристом в Чикаго.

– Рэндоллом Энрайтом?

– Так точно.

– О чем говорится в документе?

– Не знаю. Море юридической терминологии.

Ник стал смотреть содержимое папки. Многие листы были помечены словом «Проект» или «Черновик». Документы действительно пестрели юридическими терминами и кишели цифрами – уродливые исчадия бухгалтерской и юридической казуистики.

– Может он продает секреты нашей фирмы? – предположил Эдди.

– Да нет, – покачал головой Ник, у которого захватило дух от того, что он понял. – Он продает всю нашу фирму.

21

– Почему вы мне так доверяете? – спросила Стефания Ольстром, с которой Ник встретился в небольшом помещении для совещаний на ее этаже, потому что в другом месте их могли заметить вместе и без труда подслушать разговор.

– В каком смысле?

– Вы что, не понимаете, что Скотт Макнелли готовит удар вам в спину? И это при том, что вы сами пригласили его сюда работать!

– Я поверил ему. Это было ошибкой… А вы тоже собираетесь ударить меня в спину?

– Я? Нет, – ответила Стефания и улыбнулась. – Я просто смущена и польщена вашим доверием.

Ник никогда раньше не видел улыбки на лице Стефании, сморщившемся совершенно комичным образом.

– Что ж, – сказал Ник. – Если я ошибся в одном человеке, это еще не значит, что я не должен доверять остальным.

– С этим я согласна, – сказала Стефания и водрузила на нос очки. – Итак, вы и сами поняли, что это за документ?

– Это окончательное соглашение о купле-продаже, – сказал Ник.

За свою рабочую карьеру ему приходилось читать сотни контрактов. От их ужасающего юридического языка у него болела голова, но он научился докапываться до смысла, скрывающегося за шеренгами диковинных слов.

– «Фэрфилд партнерс» продают нас какой-то фирме из Гонконга, именуемой «Пасифик-Рим», – сказал он.

– Это не совсем так, – покачала головой Стефания. – Насколько я понимаю, все это выглядит довольно странно. Во-первых, в контракте не указывается вообще никаких активов – никаких заводов, сотрудников и всего такого. Если покупателю они нужны, они обязательно должны быть перечислены в контракте. Далее, в статье о претензиях и гарантиях говорится, что покупатель несет на себе все расходы по закрытию производственных мощностей в США и по увольнению всех сотрудников. Лично мне вполне ясно, что «Пасифик-Рим» приобретает только торговую марку «Стрэттон» и собирается избавиться и от заводов, и от их сотрудников.

Ник удивленно вытаращил глаза.

– Конечно, у них полно своих заводов в Шэньчжэне, но неужели они действительно готовы заплатить такие огромные деньги только за торговую марку? – недоверчиво воскликнул он.

– Это вполне вероятно. «Стрэттон» – это в первую очередь класс – известная, надежная американская фирма, прославившаяся элегантностью и солидностью своей мебели. А кроме торговой марки они получат наработанные нами каналы распространения нашей продукции. Вы только подумайте! Себестоимость нашей продукции, изготовленной в Китае, будет ничтожной, а потом они прилепят к ней этикетку «Стрэттон» и продадут по цене, которая принесет им высокую прибыль и при этом окажется гораздо ниже цен остальных американских производителей!

– И что это за фирма «Пасифик-Рим»?

– Понятия не имею, но для вас узнаю. Судя по всему, этот Рэндолл Энрайт работает не на «Фэрфилд партнерс», а на покупателя, то есть как раз на «Пасифик-Рим».

Ник кивнул. Теперь он понимал, зачем Скотт Макнелли организовал Энрайту экскурсию по заводу. Выходит, Энрайт приехал в Фенвик осматривать завод от лица его покупателей, которые сами не захотели появляться на «Стрэттоне», чтобы сохранить в тайне грядущую сделку.

– Они могли бы поставить вас в известность хотя бы ради соблюдения приличий, – сказала Стефания.

– Им известно, что я ни за что на это не соглашусь.

– Поэтому-то они и ввели Скотта Макнелли в состав совета директоров. Азиаты всегда желают вести переговоры только с высшими руководителями. Кстати, если бы Тодд Мьюлдар считал, что ваше увольнение принесет ему какую-либо пользу, он давно бы уже от вас избавился.

– Совершенно верно.

– Да вот только ваше увольнение сейчас ему только навредит. Дело в том, что увольнение генерального директора накануне сделки всегда отпугивает покупателей. Все начинают судорожно прикидывать, какие проблемы возникли у компании. Кроме того, у вас много полезных связей. Поэтому они решили, что вас лучше не увольнять, а изолировать. Что они, собственно, и сделали.

– Раньше я думал, что Тодд Мьюлдар просто дурак, а теперь понимаю, что он еще и мерзавец… А что значит вот это дополнительное соглашение?

– Никогда не видела ничего подобного, – поджала губы Стефания. – Насколько я понимаю, оно должно подтолкнуть покупателя на незамедлительное совершение сделки. Но это лишь моя догадка. Тут требуется мнение специалиста.

– Кого, например? Среди тех, кого я знаю, только Макнелли способен разобраться в таких заковыристых фразах.

– Макнелли не один на свете, – сказала Стефания. – Помните, был такой Хаченс?

22

Отныне Ник боялся появляться в общественных местах.

Это не касалось его работы, он уже привык надевать маску уверенного, вежливого и дружелюбного генерального директора Ника Коновера, в то время как его снедала непрерывная внутренняя тревога. В первую очередь это касалось тех мест, где собирались незнакомые ему или малознакомые люди, например, у детей в школе, в магазине или в ресторане за обедом. В таких местах Нику было очень тяжело делать вид, что с ним все в порядке.

Ему и раньше было нелегко видеть уволенных им людей, вежливо и дружелюбно произносить дежурные слова, зачастую подвергаясь при этом бойкоту с их стороны. Но теперь все это стало просто невыносимо. Куда бы Ник ни шел, с кем бы он ни встречался, ему казалось, что у него на лбу написано огромными красными буквами: «УБИЙЦА».

Так же он чувствовал себя и сегодня вечером на концерте у Джулии. Его дочь долго и со страхом ждала этого концерта, который проходил в одном из старых, пропахших плесенью городских театров. На желтую сцену поставили большой рояль «Стейнвей», раздвинули красный бархатный занавес, а гостей усадили на такие же красные бархатные кресла с неудобными деревянными спинками.

Мальчики в маленьких фраках с бабочками и девочки в белых платьицах возбужденно сновали по фойе театра. Бросались в глаза двое маленьких негритят в пиджачках с галстуками. Они сопровождали свою старшую сестру в белом платье и с большим бантом в волосах. Для Фенвика с его небольшим негритянским населением это было необычное зрелище.

К своему удивлению, Ник увидел Эбби, старшую сестру Лауры. Эбби была на несколько лет старше Лауры, у нее тоже было двое детей. Ее муж имел постоянный доход от средств, вложенных в банк и был абсолютно ничем не примечательной личностью. Он называл себя писателем, но большую часть времени играл в теннис или гольф. У Эбби были такие же светлые голубые глаза, как у Лауры, такая же лебединая шея, но у Лауры были вьющиеся кудри, а волосы Эбби были прямыми и ниспадали ей на плечи. Она была замкнутее покойной сестры и выглядела недоступной. Ник не очень ее любил, и она, кажется, отвечала ему тем же.

– Здравствуй, – сказал Ник, взяв Эбби за локоть. – Очень мило с твоей стороны прийти на концерт. Джулия приятно удивится.

– Это со стороны Джулии было очень мило пригласить меня на концерт, – парировала Эбби.

– Так это она тебя пригласила?

– А разве не ты сказал ей меня пригласить?

– Джулия многие вещи уже решает самостоятельно… А как у тебя дела?

– У нас все нормально. А как твои дети?

– Иногда ничего, – пожал плечами Ник, – а иногда и не очень. Они по тебе скучают.

– Да? Но ты-то, надеюсь, без меня не скучаешь? – язвительно проговорила Эбби.

– Будет тебе, – сказал Ник. – Мы все рады тебя видеть. Почему ты к нам никогда не заходишь?

– Ну потому… – начала Эбби, – потому… Нет, мне трудно об этом говорить…

– О чем?

– Видишь ли, Ник, – пробормотала Эбби. – С тех пор как…

– Ладно, ладно, – поспешил перебить ее Ник. – Но ты все равно заходи к нам, мы все будем рады.

– Нет, Ник, – еле слышно прошептала Эбби и опустила глаза. – Дело в том, что, когда я вижу тебя… – Эбби подняла на Ника глаза, потом снова уставилась в пол и наконец выговорила: – Мне очень тяжело видеть тебя, Ник.

Нику показалось, что ему нанесли удар в солнечное сплетение. Он вспомнил, как одевал набальзамированное тело Лауры, покоившееся на металлическом столе. Он упросил директора салона ритуальных услуг разрешить ему самому одеть покойную жену, но не мог в тот момент смотреть на ее лицо.

– Ты думаешь, она погибла из-за меня?

– Давай не будем об этом говорить, – оборвала Эбби. – А где Джулия?

– Да где-то здесь.

Почувствовав чью-то руку у себя на плече, Ник повернулся и, к своему огромному удивлению, увидел Кэсси.

– Кэсси! – воспрянув духом, воскликнул Ник. – Откуда ты?

Кэсси приподнялась на цыпочки и быстро чмокнула Ника в губы.

– Как же я могла пропустить такое событие!

– Неужели Джулия и тебе приказала сюда явиться?

– Она рассказала мне о своем концерте. И этого было достаточно. Близкие просто обязаны ходить на такие концерты. Ты так не считаешь?

– Я… э…

– Брось ты! Ведь мы же с ней почти родные. Кроме того, я обожаю классическую музыку. Ты не веришь?

– Что-то сильно в этом сомневаюсь.

Кэсси исчезла так же внезапно, как и появилась.

– Это твоя подружка? – с плохо скрываевым презрением в голосе спросила Эбби.

У Ника похолодело внутри.

– Это… Ее зовут Кэсси, но она…

Кто она? Не подружка? Кто же тогда? Может, я просто с ней сплю? При этом я убил ее отца. Забавное совпадение, не так ли? Расскажи об этом своему мужу. Писатель он или не писатель! Пусть напишет об этом роман!

– Очень красивая, – насмешливо прищурившись, процедила Эбби.

Ник кивнул, чувствуя себя полным идиотом.

– Впрочем, не сказала бы, что она в твоем вкусе. Она что, художница или что-то в этом роде?

– Да. Художница. И преподает йогу.

– Очень рада, что у тебя снова появилась женщина, – ядовито прошипела Эбби. – Ведь прошел уже год. И трауру конец! – добавила она, пронзив Ника ледяным взглядом.

Ник не нашелся, что ей ответить.


Латона поучала своих злополучных собеседников, размахивая у них перед носом указательным пальцем с коралловым ногтем устрашающих размеров. Одри знала, откуда у Латоны взялись такие ногти, потому что та уже давно надоедала Одри уговорами купить у нее французский маникюрный набор именно с такими чудовищными накладными ногтями. На Латоне было просторное ярко-зеленое гавайское платье и огромные звенящие серьги.

– Я легко могу зарабатывать сто пятьдесят долларов в час, – распиналась Латона, – участвуя в интерактивных опросах по Интернету. Я буду сидеть дома в пижаме за компьютером и выражать свое мнение, а они мне будут за это платить!

Увидев Одри, Латона расплылась в улыбке.

– А я-то думала ты на работе! – воскликнула она, прижимая Одри к своей необъятной груди. – Неужели и Леон явился?

Латона тут же позабыла об интерактивных опросах, и жертвы ее красноречия поспешили унести ноги.

– Я не знаю, где Леон, – призналась Одри. – Когда я заезжала домой, его там не было.

– Где бы он ни был, ясно, что он не на работе, – хмыкнула Латона.

– Может, ты знаешь, где он пропадает? – выдавила из себя Одри, хотя ей было очень неудобно спрашивать такие вещи.

– Думаешь, Леон передо мной отчитывается?

– Не знаю… – Одри придвинулась поближе к Латоне. – Не знаю. Я просто не знаю, что и думать.

– Ты слишком много думаешь о нем. Он этого не заслуживает.

– Дело не в этом. Дело в том, что его теперь почти совсем не бывает дома.

– Считай, что тебе крупно повезло!

– А ведь у нас уже очень давно не было близости, – выдавила из себя Одри.

– Умоляю тебя, – покачала головой Латона. – Меня совершенно не волнуют подробности половой жизни моего пропащего братца.

– Но Латона! Попробуй понять меня! Мне кажется, с ним что-то происходит!

– Что такое? Совсем спился?

– Нет. Просто его не бывает дома.

– Думаешь, этот подлец тебя обманывает?

Одри стиснула зубы и со слезами на глазах кивнула.

– Хочешь, я с ним поговорю? Я даже могу его кастрировать!

– Нет. Пока не надо. Попробую сама разобраться.

– Как хочешь. Если что, сразу звони, и я объясню этому ублюдку, какую замечательную женщину он вознамерился обвести вокруг пальца!

23

Одри чуть не расплакалась, слушая, как дочь Николаса Коновера исполняет первую прелюдию из «Хорошо темперированного клавира». Конечно, девочка играла посредственно – несколько раз попала не на ту клавишу, играла механически, без особого чувства. Камилла, например, играла гораздо лучше – с блеском и задором исполнила вальс Брамса, при звуках которого у Одри сердце наполнилось гордостью. Но дело было совсем не в этом. Одри думала о том, что́ скоро случится с Джулией Коновер. Эта маленькая девочка, неуклюжая в новеньком платьице, уже потеряла мать, и, казалось, большей трагедии себе не представить. Но в самом ближайшем будущем ей предстояло потерять и отца!

Через пару дней ее отец будет арестован по обвинению в убийстве. После этого Джулия будет видеть его только на свиданиях в тюрьме. На нем будет оранжевый спортивный костюм, и разговаривать они будут через пуленепробиваемое стекло. Потом ее отца будут судить, вокруг нее будут ходить самые отвратительные слухи, она будет плакать по ночам, и некому будет ее успокоить. Кто будет ее утешать? Приходящая за деньги нянька? При мысли об этом у Одри сердце обливалось кровью.

Очень скоро жизнь этой девочки, не обещающей стать знаменитой пианисткой, но излучающей радость и дружелюбие, резко изменится навсегда. Выходило, что жертвой убийства был не только Эндрю Стадлер. Жертвой убийства была и эта маленькая девочка. Такие мысли наполняли сердце Одри печалью и недобрыми предчувствиями.

После того как учительница музыки миссис Гварини поблагодарила всех слушателей за внимание и предложила им освежиться напитками в фойе театра, Одри обернулась и увидела Николаса Коновера.

У Коновера в руках была видеокамера. Рядом с Коновером сидела красивая молодая женщина, а рядом с ней – сын Коновера Лукас. Молодая женщина нежно погладила Коновера ладонью по щеке, а Одри подпрыгнула от неожиданности. Она узнала эту женщину. Это была Кэсси Стадлер. Дочь Эндрю Стадлера.

Одри не знала, что и думать.

Выходит, Николас Коновер спит с дочерью человека, которого он убил!

Все закружилось перед глазами у Одри, как в калейдоскопе.

24

Оба они приезжали на работу в одно и то же время, и рано или поздно им суждено было встретиться.

Ник Коновер и Скотт Макнелли старательно избегали друг друга. На совещаниях, где им обоим приходилось присутствовать, они общались достаточно вежливо, но теперь ничего не обсуждали в неформальной обстановке ни до, ни после заседания.

Сейчас же им было не избежать встречи нос к носу. Ник стоял и ждал лифта, когда подошел Скотт Макнелли.

– Доброе утро, Скотт, – первым поздоровался Ник.

– Доброе утро, Ник.

Воцарилось молчание.

К счастью, подошел еще один человек – женщина из бухгалтерии. Она поздоровалась с Макнелли, которому подчинялся ее отдел, а потом смущенно пробормотала: «Здравствуйте!» в сторону Ника.

Втроем они поехали вверх. Женщина вышла на третьем этаже.

– Значит, ты теперь очень занят? – с неожиданной для себя самого злобой в голосе спросил Ник у Макнелли.

– Как обычно, – пожал плечами тот.

– А занимаешься ты в основном тем, что отменяешь новые проекты. Например, «Дэшборд».

– Да, я отложил его выполнение, – секунду поколебавшись, сказал Макнелли.

– Я что-то не помню, чтобы в твои обязанности входила работа с новыми проектами.

Некоторое время Макнелли молчал, словно не желая отвечать на замечание Ника, а потом пробормотал:

– Меня касаются все расходы таких масштабов.

Лифт поднялся на верхний этаж.

– Ну ладно. До встречи, – с заметным облегчением в голосе сказал Макнелли, но Ник нажал на кнопку аварийной остановки. Двери лифта так и не открылись, и сработал звонок аварийной сигнализации.

– Ты что?!

– На кого ты работаешь, Скотт? – сквозь зубы процедил Ник, прижав Макнелли в угол кабины лифта. – Думаешь, я не знаю, что происходит?

Ник был готов к тому, что покрасневший Макнелли, как всегда, станет отшучиваться, но прочел в расширившихся зрачках финансового директора не страх, а злобу.

«Он не боится тебя», – сказала Нику Кэсси.

– Мы не на войне, Ник. Здесь нет линии фронта…

– Слушай меня внимательно! Ты больше не посмеешь отменять или «откладывать» наши проекты, не доложив сначала об этом мне. Ясно?!

– Все не так просто, – Скотт Макнелли говорил спокойно, хотя у него и начал нервно дергаться левый глаз. – Я весь день напролет принимаю решения…

В шахте лифта по-прежнему звенел звонок.

Ник понизил голос почти до шепота.

– Не забывай, на кого ты работаешь, Скотт! Любые твои приказы и распоряжения, выходящие за пределы твоих прямых обязанностей, будут мною отменяться. При необходимости прилюдно. Нравится тебе это или нет, – прошипел Ник, – но ты работаешь здесь на меня. Не на Тодда Мьюлдара и не на Уилларда Осгуда, а на меня. Ясно?!

Левый глаз Скотта Макнелли задергался еще сильнее. Наконец он открыл рот и заговорил:

– Ты, Ник, сам должен понять, на кого ты работаешь. А работаешь ты, как и я, на наших акционеров. Все очень просто, а ты не желаешь этого понять. Ты ведешь себя так, словно эта корпорация принадлежит тебе самому. Так вот, да будет тебе известно, она не принадлежит ни мне, ни тебе. Думаешь, ты лучше меня, потому что распустил нюни по поводу увольнений? Ты все твердишь, что «Стрэттон» – это семья. Так вот, да будет тебе известно, «Стрэттон» – это не семья, а деловое предприятие. А руководить деловым предприятием ты явно не в состоянии.

– Ты обнаглел в доску…

– А ты получил от «Фэрфилд партнерс» только ключи от машины, а сама машина принадлежит «Фэрфилд партнерс».

– В машине всегда один водитель, – набрав побольше воздуха в грудь, заявил Ник.

Теперь у Скотта Макнелли не только дергался глаз, но и пульсировала вена на виске.

– Неужели ты не заметил, что здесь многое изменилось? – прошипел он. – Ты не имеешь права меня уволить.

Макнелли попробовал дотянуться до кнопки, чтобы открыть двери, но Ник заслонил собой пульт управления лифтом.

– Может, я и не имею права тебя уволить, – сказал он. – Но пока я здесь работаю, ты не смеешь вести никаких переговоров о продаже этой компании.

Скотт Макнелли криво усмехнулся. Прошло несколько секунд. В шахте лифта продолжал оглушительно звенеть звонок.

– Хорошо, – сказал наконец ледяным тоном Скотт Макнелли. – Директор здесь ты…

Нику показалось, что он с огромным трудом удержался от того, чтобы добавить: «Пока…»

25

Все еще продолжая кипеть, Ник добрался до рабочего места и стал просматривать электронную почту. Нигерийские миллионеры, как всегда, предлагали ему поделиться своими награбленными деньгами. Кроме того, поступил ряд предложений о предоставлении займов, а также о продаже по бросовым ценам таблеток для увеличения пениса и снятия головной боли.

Ник позвонил Генри Хаченсу и договорился на следующий день вместе с ним пообедать или выпить чашку кофе. Потом он позвонил на домашний телефон Мартину Лаю. В Гонконге было около девяти часов вечера.

На этот раз Мартин Лай поднял трубку.

– Это вы, мистер Коновер! – нервно затараторил он. – Извините за то, что я вам не перезвонил. Меня не было. Я был в командировке.

Ник знал, что Лай ему лжет. Наверняка он удивился звонку от генерального директора «Стрэттона» и связался со Скоттом Макнелли, который велел ему никуда не звонить.

– Ничего страшного, – сказал Ник. – Но сейчас мне нужна ваша помощь в важном деле. Что вы можете рассказать мне о переводе десяти миллионов долларов со счета «Стрэттон-Азия» на анонимный счет в Макао?

– Я ничего об этом не знаю, – немедленно заявил Мартин Лай.

– Вы хотите сказать, что не знаете, по какой причине эти деньги были сняты с вашего счета?

– Я вообще ничего об этом не знаю!

Скотт Макнелли явно научил Мартина Лая, что ему нужно говорить.

– Это финансовое нарушение дошло до моего сведения. Я весьма озабочен. Неужели вы ничего не можете сказать по этому поводу до начала официального расследования?

– Ничего, – сказал Лай. – Я впервые об этом слышу.


Ник смотрел на монитор компьютера. Внезапно раздался голос Марджори Дейкстра:

– Мистер Коновер, вам опять звонят из школы вашего сына!

Ник застонал.

В этот момент на экране монитора появилось сообщение от Стефании Ольстром:

«Надо поговорить. Есть новая информация».

– Кто звонит? – спросил Ник у Марджори. – Опять Сандквист?

«Зайдите ко мне. Немедленно!» – напечатал он Стефании Ольстром.

– Да, – ответила Марджори. – И кажется, он страшно зол!

– О Боже мой! – вновь застонал Ник. – Соедините меня с ним!


Стефания Ольстром выходила из лифта, в который намеревался сесть Ник. Он затащил ее обратно в кабину и сказал:

– Я очень спешу. У меня личная проблема. Говорите, что вы узнали!

– «Пасифик-Рим» – это консорциум, в который негласно входит НОАК. Народно-освободительная армия Китая.

– А зачем китайской армии покупать «Стрэттон»?

– Да они такие же капиталисты, как и мы. Они уже скупили тысячи зарубежных фирм, в основном через посредников, чтобы избежать политических скандалов. Интересно, знает ли об этом Уиллард Осгуд. Он не очень-то жалует коммунистов.

– Действительно, – сказал Ник. – А еще меньше их любит Дороти Деврис. Интересно, знает ли об этой сделке она?

26

– Ник, я знаю, что вы крайне занятой человек, – сказал Джером Сандквист, проводя Ника мимо украшавших стены его кабинета фотографий мускулистых теннисистов, – но если я и отвлек вас от каких-то важных дел, прошу винить в этом не меня, а вашего сына.

Сандквист нарочно говорил громко, чтобы его слышал Лукас, сидящий на стуле у стены. Он сидел ссутулившийся, поникший и казался очень маленьким. На нем была клетчатая рубашка поверх серой футболки и спортивные брюки с молниями выше колена, чтобы превращать их в шорты.

Ник уже сто лет не видел сына в шортах, а тот не поднял глаз на вошедшего в кабинет отца.

Стоя посреди кабинета в плаще и с зонтом в руках, так как на улице вновь шел дождь, Ник проговорил:

– Ты что, опять курил в школе?

Лукас ничего не ответил.

– Отвечай отцу, Лукас! – усаживаясь за письменный стол необъятных размеров, приказал Сандквист, и Ник невольно задумался о том, почему самые большие письменные столы и самые большие кабинеты чаще всего бывают у далеко не самых нужных на свете людей.

Потом Ник задумался о том, что Джером Сандквист всего лишь директор одной из школ штата Мичиган, но в данный момент играет в судьбе семьи Коноверов гораздо большую роль, чем, например, Уиллард Осгуд.

Лукас покосился на директора школы покрасневшими глазами и снова уставился в пол.

Неужели его довели до слез?

– Хорошо, если ему не хватает мужества признаться во всем самому, буду говорить я, – с торжествующим видом заявил Сандквист. – Я вам уже говорил, что, если ваш сын еще раз закурит в школе, он будет из нее исключен.

– Я это помню, – пробормотал Ник.

– Я также говорил вам о том, что в случае обнаружения у него наркотиков, мы вызовем полицию.

– Каких наркотиков?

– Несколько лет назад школьный совет единогласно принял решение о том, что любой учащийся, курящий, распространяющий или даже просто имеющий при себе марихуану, будет выдворен из школы, подвергнут аресту и в установленном порядке исключен из школы.

– Подвергнут аресту? – пробормотал Ник, и у него пробежал холодок по спине. Он понял, что у Лукаса красные глаза не потому, что он плакал, а потому, что он курил гашиш.

– В таких случаях мы вызываем полицию, чтобы она делала свое дело. И должен сказать вам, что законы штата Мичиган очень сурово наказывают несовершеннолетних, у которых находят марихуану. Возможно, две тысячи долларов штрафа вас и не напугают, но очень часто судьи приговаривают несовершеннолетних и к тюремному заключению на срок от сорока пяти суток до одного года.

– Но послушайте…

– Согласно законам штата Мичиган, мы должны немедленно вызвать полицию. Другого выхода у нас нет.

Ник кивнул и схватился руками за виски. Его голова раскалывалась от боли.

Боже мой! Люк исключен! Но ведь в радиусе сорока миль нет другой обычной школы! А в какую частную школу Люка возьмут после исключения за наркотики? Что бы сказала сейчас Лаура? Она бы нашла выход из этой ситуации!

– Давайте поговорим, – сказал наконец Ник. – С глазу на глаз. Без Люка.

Сандквисту довольно было шевельнуть головой, чтобы Лукаса и след простыл.

– Жди в коридоре, – приказал вслед ему Сандквист и повернулся к Нику. – Мне очень жаль, что я вынужден так поступить.

– Ну послушайте же! – Ник подался вперед в кресле; на мгновение все смешалось у него в голове; он больше не был видным гражданином Фенвика, президентом и генеральным директором крупной компании; он снова стал мальчиком, умоляющим сурового директора школы о прощении. – Я тоже очень сердит на Люка. Может быть, даже больше вас. Мы должны дать ему понять, что его поведение недопустимо. Но ведь он же сделал это в первый раз!

– Мне почему-то кажется, что он сделал это далеко не в первый раз, – покосившись на Ника, заявил Сандквист. – Но в любом случае это ничего не меняет. Я обязан выполнить постановление школьного совета.

– Но ведь у него не нашли оружия, он не продавал наркотики другим школьникам. Он просто курил сигарету, да?

– Теперь и этого достаточно, – кивнув, сказал Сандквист.

– Прошу вас, подумайте о том, что вынес мой сын за год, прошедший с момента смерти его матери! – Ник говорил таким умоляющим тоном, что сам стеснялся звуков своего голоса.

Судя по всему, директора школы не разжалобили слова Ника. Более того, у него был почти злорадный вид. Ник почувствовал, что в его душе закипает гнев, но понимал, что в этой ситуации ни в коем случае не должен дать ему волю.

– Я умоляю вас о милосердии, – набрав в грудь побольше воздуха, проговорил Ник. – Я сделаю все, что в моих силах, для вашей школы. Все, что может сделать для нее «Стрэттон»!

– Вы что, хотите откупиться? – произнес по слогам Сандквист.

– Конечно же нет! – воскликнул Ник, хотя они с Сандквистом прекрасно понимали, о чем идет речь. Крупная скидка на мебель могла сэкономить для школы сотни тысяч долларов в год.

Сандквист прикрыл веками глаза и покачал головой.

– Вы поступаете недостойно, Ник! – сказал он. – Что станет в будущем с вашим сыном, если он поймет, что может нарушать установленные для всех правила только потому, что его отец директор крупной компании?

– Он никогда не узнает о нашем разговоре! – поспешил заверить Сандквиста Ник, хотя и сам не мог поверить в то, что только что предложил директору школы взятку.

Как же он пал! Взятки – оружие Скотта Макнелли и Тодда Мьюлдара, а не Ника Коновера!

Теперь Сандквист смотрел на него взглядом, в котором сквозило разочарование и, возможно, даже презрение.

– Будем считать, что вы ничего такого не говорили, – процедил он сквозь зубы. – Но я окажу снисхождение вашему сыну по причине гибели его матери. Я сообщу полиции, что мы сами во всем разберемся. В таком случае они обычно не вмешиваются. Ваш сын исключается из школы на пять дней, но в течение этого периода и в течение всего остального учебного года он обязан регулярно посещать собеседования со школьным психологом. Если у него опять обнаружат наркотики, я немедленно передам его в руки полиции.

Ник встал и подошел к письменному столу директора.

– Благодарю вас, – проговорил он, протягивая Сандквисту руку. – Огромное вам спасибо за понимание и снисхождение.

Сандквист сделал вид, что не замечает протянутой руки.


Через десять минут Ник вышел вместе с Лукасом из стеклянных дверей школы. Дождь лил как из ведра. Ник открыл большой зонт, но Лукас зашагал вперед под дождем с таким видом, будто твердо решил вымокнуть до нитки.

Рядом с автомобилем отца Лукас тоже остановился в нерешительности. Казалось, он сейчас пустится наутек.

Пока Ник выезжал с парковки, в машине царило напряженное молчание.

Действие марихуаны явно прошло, и Лукас сидел подавленный и злой. У него был такой вид, словно он попал в плен и готовится ничего не говорить даже под пыткой.

Ник же молчал потому, что боялся того, что скажет, если откроет рот.

Лукас потянулся к магнитоле и нашел какую-то громкую рок-музыку.

Ник немедленно выключил радио.

– Ну что, небось гордишься собой? – сказал Ник.

Лукас молча смотрел на дворники, монотонно вытирающие мокрое ветровое стекло.

– Знаешь, таким поведением ты очень расстроил бы маму. Скажи спасибо, что ее больше нет с нами.

Лукас молчал, но Ник ждал ответа. Он уже собирался сказать еще что-то, когда его сын глухим голосом произнес:

– Ты об этом позаботился.

– Что ты несешь?!

Лукас не ответил.

– Что за чушь ты несешь?!

Внезапно Ник увидел на ветровом стекле перед собой собственную слюну, и до него дошло, что он уже не говорит, а орет. Остановив машину у тротуара, Ник повернулся к Лукасу.

– А что ты хотел бы от меня услышать? – проговорил Лукас глухим дрожащим голосом, избегая смотреть в глаза отцу.

Ник не верил своим ушам.

– Что ты все-таки имеешь в виду? – проговорил он, собрав последние крупицы спокойствия.

– Ничего, – попробовал отмахнуться от него Лукас.

– И все-таки, что ты имеешь в виду?

– Откуда мне знать? Меня же там не было.

– Что с тобой происходит, Лукас? – Дворники скребли ветровое стекло, щелкало реле невыключившегося поворотника. Дождь струился по стеклам машины. Казалось, они с Лукасом спрятались от дождя в маленькой хижине, но и ту все время грозило разметать ветром. – Слушай, Люк, мамы больше нет. У тебя есть только я. Ты этому не очень рад. Я тоже. Но давай попробуем наладить жизнь в этой непростой ситуации.

– Не я эту ситуацию создал.

– Никто не создавал этой ситуации, – сказал Ник.

– Ты убил маму, – Лукас говорил так тихо, что сначала Нику даже показалось, что он ослышался.

У Ника защемило сердце.

– Не могу, – пробормотал он. – Не могу я об этом сейчас говорить. И не знаю я, что мне с тобой делать.

– Не надо со мной ничего делать…

– Нет. Так дальше продолжаться не может! – Ник дышал так тяжело, словно только что пробежал стометровку. – Слушай же. Я расскажу тебе, что случилось с матерью тем вечером. И, видит Бог, мы уже с тобой об этом говорили!..

– Нет, папа, – сказал Лукас дрожащим голосом, но с решимостью в глазах. – Мы об этом не говорили. Ты об этом только упоминал. Ты говоришь только о том, какой я пропащий, а эта тема для тебя закрыта.

В автомобиле стали запотевать стекла. Ник закрыл глаза.

– Не проходит и дня, чтобы я не думал о том, все ли возможное я сделал, чтобы спасти маму…

На глаза у Лукаса навернулись слезы.

– Ты никогда не говорил… – дрожащим голосом проговорил он.

– Большой автомобиль вынырнул, как из-под земли… – начал было Ник, но замолчал; вспоминать это ему было невыносимо больно. – Случилось то, чему суждено было случиться, Люк. Ни я в этом не виноват, ни ты…

– Это были мои соревнования по плаванию, – через несколько мгновений пробормотал Лукас.

– Не надо выдумывать никаких причин, Люк. Твои соревнования не были причиной того, что произошло.

– А я к ней так и не сходил. Потом. В больницу… – Лукас с трудом ворочал языком от нахлынувших эмоций или от марихуаны, Ник не знал, от чего именно, и не хотел знать.

– Она лежала в коме. Она уже практически умерла.

– А вдруг она бы все-таки меня услышала? – пробормотал Лукас тонким дрожащим голосом.

– Она знала, что ты ее любишь. Ей не обязательно было об этом напоминать. И вряд ли она хотела, чтобы ты запомнил ее такой, какой она лежала в коме. Я уверен, что она была бы рада, если б знала, что тебя не было в больнице. Вы с ней так хорошо понимали друг друга, словно были настроены на одну волну. Знаешь, возможно, в той ситуации только ты поступил так, как того бы хотелось ей.

Лукас закрыл лицо руками и через некоторое время заговорил, словно откуда-то очень издалека:

– За что ты так меня ненавидишь? За то, что я на нее похож, и тебе больно на меня смотреть?

– Лукас, – собрав в кулак всю свою волю и зажмурив глаза, начал Ник. – Послушай меня! У меня нет никого дороже тебя… Я люблю тебя больше собственной жизни, – хриплым голосом проговорил наконец Ник и обнял сына.

Сначала Лукас вздрогнул и поежился, а потом что-то произошло у него внутри, и он тоже обнял отца и крепко прижался к нему, как делал это совсем маленьким ребенком.

Ник чувствовал, как вздрагивает от рыданий тело его сына, но только через несколько секунд понял, что и сам трясется, рыдая вместе с ним.

27

Зазвонил телефон. Одри рассеянно подняла трубку.

– Это детектив Раймс? – медленно и отчетливо проговорил приятный женский голос.

У Одри резко упало настроение.

– Да, это я, – ответила она, хотя ей очень хотелось ответить, что детектив Раймс в отпуске.

– Здравствуйте! Это Этель Дорси.

– Здравствуйте, миссис Дорси, – сочувственным тоном поздоровалась Одри. – Как вы себя чувствуете?

– Ну а как я могу себя чувствовать после смерти Тайрона… Слава Богу, у меня осталось еще трое таких же замечательных сыновей.

– Многое в жизни кажется нам несправедливым, миссис Дорси, – сказала Одри. – Но в Писании сказано, что те, кто проливает слезы, услышат гимны радости.

– Да. Я знаю, что Господь видит наши слезы и собирает их в свой сосуд.

– Да, конечно.

– Слава Богу.

– Во веки веков, аминь.

– Мне неудобно вас беспокоить, но не узнали ли вы что-нибудь нового по делу моего Тайрона?

– Пока нет. Но мы упорно работаем, – покраснев, соврала Одри.

– Пожалуйста, не бросайте поиски!

– Ни в коем случае! – За последние несколько недель Одри вообще не думала об этом деле и была очень рада тому, что миссис Дорси ходит в другую церковь.

– Я знаю, что вы делаете все возможное.

– Это так.

– Да поможет вам Бог!

– И вам тоже, миссис Дорси.

Одри повесила трубку. Ей было очень-очень стыдно. К счастью, телефон почти сразу же зазвонил снова.

Звонила Сьюзен Каллоуэй, занимавшаяся интегрированной системой баллистической идентификации в криминальной лаборатории в Гранд-Рапидсе. На этот раз она говорила чуть-чуть в другом тоне, и Одри догадалась, что едва заметная дрожь в ее голосе – признак той степени радостного возбуждения, при которой люди, не являющиеся криминалистами-экспертами по огнестрельному оружию, визжат и бросают в воздух чепчики.

– Кажется, мы обнаружили для вас кое-что интересное, – проговорила Сьюзен Каллоуэй.

– Вы сопоставили пули?

– Да. Извините за то, что это заняло немало времени.

– Ничего страшного.

– Просто мне далеко не сразу привезли эти пули. Везти-то их было каких-то километров восемь, но разговоров было столько, словно я требую, как минимум, скальп старшего кладовщика.

Одри вежливо хихикнула.

– Ну и что эти пули? – спросила она у возбужденного технического эксперта. – Они вылетели из одного пистолета?

– Основная проблема заключалась в том, что этим делом больше никто не занимается. Прошло уже шесть лет, и оба детектива, которые вели следствие, больше у нас не работают. Так мне сказали. Они всегда найдут, чем оправдать проволочку… Но все-таки пули мне привезли. Они другой модели, но пистолет оставил на них такие же следы, как и на ваших.

– Значит, и наши пули, и пули шестилетней давности вылетели из одного и того же пистолета?

– Да.

– А что это за пистолет?

– Абсолютно точно это установить не удалось. Но, скорее всего, это смит-вессон 38-го калибра. Но категорически утверждать это я не берусь.

После этого Сьюзен Каллоуэй сообщила Одри, под какими номерами проходят в полиции Гранд-Рапидса пули шестилетней давности.

– Выходит, в Гранд-Рапидсе найдется и вся остальная информация по этим пулям? – спросила Одри.

– Да. Хотя не знаю, что они еще смогут вам сообщить. Я уже сказала вам, что оба детектива, расследовавшие это дело, у них больше не работают.

– Но я наверняка смогу узнать там хотя бы их имена.

– Это я и сама могу вам сказать. Тут в документе значится фамилия детектива, сдавшего пули.

Сьюзен Каллоуэй надолго замолчала, и Одри уже хотела спросить, не умерла ли она на другом конце провода, как телефонная трубка ожила:

– Пулю сдал детектив Эдвард Дж. Ринальди. Но он уволился, так что эта информация вряд ли принесет вам какую-нибудь пользу…

При звуке имени начальника службы безопасности корпорации «Стрэттон» у Одри учащенно забилось сердце.

Часть V

Здесь не спрячешься!

1

«У Маллигана» – так назывался маленький фенвикский ресторан на Бейнбридж-Роуд. Он славился своими макаронами с приправой из мясного фарша и помидоров. О непревзойденном мастерстве поваров этого ресторана, перещеголявших не только самих себя, но и своих коллег в Италии, было написано в пожелтевшей заметке из газеты «Фенвик фри пресс», висевшей в рамке на самом видном месте при входе. В молодости Ник частенько сюда забегал.

Фрэнк Маллиган давно умер. Теперь рестораном владел Джонни Фрешет. Он был на пару лет старше Ника и Эдди и учился с ними в одной школе. В свое время Джонни отсидел три года в тюрьме за торговлю наркотиками.

Ник не заходил в этот ресторан уже много лет и сразу отметил его потрепанный вид. Столы были обшарпаны, со следами от горячих кружек и тарелок.

В этот утренний час ресторан был готов накормить своих посетителей завтраком, и в воздухе витали запахи кофе, кленового сиропа и бекона.

Судя по всему, Эдди был знаком с местными официантками. Возможно, он часто тут завтракал.

Ник с Эдди сели за столик в углу подальше от окна. Пара других посетителей что-то поедала за стойкой. Больше в ресторане никого не было.

– Ты отвратительно выглядишь, – сказал Эдди.

– Спасибо за комплимент, – раздраженно ответил Ник. – Ты тоже.

– У меня плохая новость.

– Что такое? – затаил дыхание Ник.

– Полиция идентифицировала пистолет.

– Ты же сказал, что выбросил его! – побледнев, воскликнул Ник.

– А я его и выбросил.

– Так как же они его идентифицировали?

Эдди ничего не ответил, потому что к их столику подошла источающая невыносимый запах духов официантка и наполнила из кофейника их большие белые кружки.

– Оказывается, теперь у них есть всякие мудреные баллистические базы данных, – пробормотал Эдди, когда официантка удалилась.

– Я вообще не понимаю, о чем ты! – буркнул Ник, отхлебнул кофе и обжег себе язык. На самом деле, он догадывался, к чему клонит Эдди Ринальди, но боялся себе в этом признаться.

– Они определили, из какого пистолета вылетела пуля.

– В каком смысле? – рявкнул Ник, осознал, что срывается на крик, и понизил голос: – Ведь пистолета-то нет! Ты же сказал, что его выбросил!

– Вероятно, теперь они могут делать это без пистолета, – сказал Эдди, расковырял пару ванночек со сливками и лил их себе в кружку до тех пор, пока ее содержимое не приобрело неаппетитный бурый оттенок. – Им достаточно иметь несколько пуль, и с помощью большой базы данных они определяют, которые из них вылетели из одного пистолета. Наверное, они сопоставили пули из трупа Стадлера с пулями с того давнишнего места преступления, где я раздобыл пистолет. Не знаю. Человек, от которого я все узнал, не стал вдаваться в подробности.

– А от кого ты это узнал?

– Неважно, – покачал головой Эдди.

– Но это точно?

– Точнее не бывает.

– Боже мой, Эдди! – дрогнувшим голосом заговорил Ник. – Ты же утверждал, что нас не найдут. Ты говорил, что пистолет не зарегистрирован на твое имя, что ты подобрал его на месте преступления, и он вообще нигде не фигурирует!

– Я так думал! – Эдди выглядел нехарактерно растерянным; он побледнел, на лбу у него выступили капельки пота. – Но иногда события принимают нежелательный оборот.

– Что же нам делать? – хрипло спросил Ник.

Эдди поставил кружку на стол и смерил Ника ледяным взглядом.

– Ничего. Мы ничего не будем говорить и все будем отрицать. Ясно?

– Но если они знают, что пистолет, из которого я стрелял, подобрал ты?

– Они могут это подозревать, но доказательств у них нет. Возможно, они докажут, что пуля, убившая Стадлера, вылетела именно из того пистолета, но им не доказать, что подобрал его я. Все их улики косвенные. У тебя дома они тоже ничего не нашли, а просто пытались взять тебя на испуг. У них множество косвенных улик вроде этой истории про пистолет, но у них нет ни прямых улик, ни свидетелей. Единственное, что они могут сделать, – это запугать тебя до такой степени, что у тебя развяжется язык. А я не хочу, чтобы ты раскололся. Ничего не признавай. Ясно? – Эдди глотнул кофе, не сводя глаз с Ника.

– А они не могут нас арестовать, чтобы им легче было на нас давить?

– Если ни один из нас ни в чем не признается, не могут.

– Но ты же не собираешься ничего признавать? – прошептал Ник. – Ты будешь молчать, правда?

Губы Эдди медленно расползлись в такой гнусной ухмылке, что у Ника мороз побежал по коже.

– Вижу, ты начал понимать, что происходит, – пробормотал Эдди. – На самом деле, на меня им глубоко наплевать. Кто я такой? Мелкая сошка. А ты – важная птица, которую в этом городе все ненавидят. Я их не интересую. Они охотятся на тебя! Понял?

Ник кивнул, и весь ресторан поплыл у него перед глазами.

– Они могут докопаться до правды только в том случае, если ты расколешься, – сказал Эдди. – А ведь ты можешь пойти с ними на сделку. Ты ведь можешь меня продать, правда? Но ты совершишь очень большую ошибку, потому что я сразу об этом узнаю. Даже если ты просто намекнешь, что готов что-то сообщить полиции, я мгновенно об этом узнаю, и мой адвокат тут же отправится к окружному прокурору и выложит ему все, как было.

– Твой адвокат? – прохрипел Ник.

– Скажу тебе прямо, Ник. Мне много не дадут. Я ведь просто им на тебя не донес. На первый раз мне могут дать месяцев шесть, а может, и вообще осудят условно. Особенно если я во всем чистосердечно признаюсь и расскажу на суде присяжным о том, кто настоящий убийца.

– Но ведь ты же не будешь этого делать! – пробормотал Ник, словно со стороны слыша свой доносившийся откуда-то издалека голос.

– Я сделаю это только в том случае, если ты что-нибудь скажешь в полиции. Вообще-то мне нужно было все им рассказать в самый первый день. Я вообще не понимаю, как это меня угораздило во все это вляпаться. Наверное, я, по доброте сердечной, решил помочь приятелю, попавшему в очень скверную историю. Лучше бы я остался тогда в постели и спокойно спал. Так нет же, понесла меня к тебе нелегкая, и смотри, как все оборачивается! Наверное, мне давным-давно нужно было тебя заложить. Не знаю, почему я этого не сделал. Теперь поздно рассуждать, но, будь уверен, если ты хоть на миллиметр откроешь в полиции рот, я буду защищать свои интересы. В тюрьму я из-за тебя не сяду.

– Никому я ничего не скажу, – с трудом переводя дух, сказал Ник.

Эдди покосился на Ника с таким видом, словно получал от этого разговора большое удовольствие.

– Ну вот и молодец, – сказал он. – Держи язык за зубами, и все будет в порядке. Не распускай нюни, не теряй головы, и мы обязательно выкрутимся.

– Может, еще кофе? – спросила подошедшая с кофейником официантка.

– Нет, спасибо. С меня довольно, – с трудом выдавил из себя Ник.

2

Насколько было известно Нику, фенвикский клуб «Ракетка» носил это гордое имя совсем не потому, что его завсегдатаи были фанатичными приверженцами тенниса. Например, для Генри Хаченса он просто стал вторым домом. Хаченс работал на «Стрэттоне» финансовым директором в те времена, когда его должность более скромно именовалась «финансовым контролером». Хаченс работал на Мильтона Девриса двадцать пять лет, а с приходом Ника помогал ему подготовить все необходимые бумаги для продажи акций «Стрэттона» «Фэрфилд партнерс». Он блестяще справился с этой работой и всегда держал себя безукоризненно вежливо, хоть и немного суховато. Когда пришло время, и Ник, не желая вызывать Хаченса к себе, лично пришел к нему в кабинет и сообщил, что «Фэрфилд партнерс» хотят посадить на его место своего человека, Хаченс не вымолвил ни слова протеста.

Тогда Ник сказал Хаченсу чистую правду, но оба они знали, что, если бы Ник заупрямился, «Фэрфилд партнерс» наверняка не стали бы настаивать на новой кандидатуре финансового директора. Хаченс был очень опытный и умелый финансовый контролер старой закалки, а «Фэрфилд партнерс» кишели новоиспеченными финансистами, разглагольствовавшими о преимуществах интерактивной калькуляции и систем учета экономической добавленной стоимости. В их глазах Хаченс был живым динозавром, не желавшим рассуждать о «стратегическом планировании». «Фэрфилд партнерс» гораздо приятнее было иметь дело со Скоттом Макнелли, по их мнению, способным помочь Нику «поднять „Стрэттон“ на новый качественный уровень». В свое время и сам Ник днем и ночью мечтал о «новом качественном уровне», а теперь эти слова вызывали у него зубную боль.

– Давно не виделись, Ник, – сказал Хаченс, приветственно поднимая бокал с мартини, но не вставая из-за стола. – Желаете что-нибудь выпить?

Издали Хаченс казался пышущим здоровьем крепышом, но вблизи становилось ясно, что у него просто обычная для любителя выпить красная рожа. Казалось, он насквозь пропитан джином.

– Рановато еще, – пробормотал Ник, покосившись на показывающие одиннадцать утра часы.

– Ну да, конечно, – пробормотал Хаченс. – Вы же на работе. Какой пример вы подали бы тысячам своих подчиненных!

С этими словами Хаченс осушил свой бокал и подал официанту знак принести следующий.

– Да. Пока я вынужден ходить на работу.

– Слышал я о вашей работе, – потирая руки, сказал Хаченс. – В городе только и говорят, что об увольнениях. А в Бостоне вами наверняка жутко довольны! Подумать только, что моя скромная персона оказалась первой в бесконечном списке уволенных. За что такая высокая честь?

– «Стрэттон» очень многим вам обязан, – побледнев, пробормотал Ник. – Я всегда говорил вам, как высоко ценю ваш труд.

– Конечно, где бы вы нашли другого идиота, так старательно строившего себе эшафот!.. Спасибо, Винни, – поблагодарил Хаченс принесшего ему следующий коктейль пожилого официанта с клубным красным галстуком-бабочкой на бычачьей шее.

– Принесите мне, пожалуйста, стакан томатного сока, – попросил официанта Ник.

– Вы всех очень удивили, – заявил Хаченс, выудил из коктейля оливку и стал с задумчивым видом ее жевать.

– Мне очень нелегко давались такие решения. И я прекрасно понимаю, как трудно пришлось многим…

– Вы меня не поняли, – перебил Ника Хаченс. – Я не об увольнениях. Многие не думали, что из вас выйдет хороший директор. Никто не сомневался в вашей преданности «Стрэттону», но на роль его руководителя вы как-то не тянули.

– Что ж, – разглядывая большой каменный камин, белые скатерти на столиках и широкий ковер от стены до стены, протянул Ник. – Но сам Деврис…

– Мильтон тут ни при чем! – перебил Ника Хаченс. – Если бы он строил на вас планы, он еще при жизни назначил бы вас своим первым заместителем или на другую очень высокую должность, как всегда делается, когда руководитель выбирает себе преемника.

– Согласен, – стараясь не раздражаться, сказал Ник.

– Мильтон вам просто симпатизировал. Мы все вам симпатизировали, но, на самом деле, Мильтон считал вас слишком зеленым, – сказал Хаченс, изучая содержимое своего бокала. – Вы были таким рубахой-парнем. Казалось, вы готовы на все, лишь бы все вас любили. Настоящие руководители не такие. Мильтон считал, что вы не сумеете проявить жесткость, когда в этом возникнет необходимость. Но он ошибался. Какая ирония судьбы!

– Судьба гораздо ироничней, чем вам кажется, – сказал покрасневший от услышанного Ник. – Вот, взгляните.

С этими словами он вытащил из черной кожаной папки контракт, расшифрованный специалистами Эдди Ринальди, и подал его Хаченсу.

– Что это такое?

– Это я хотел бы услышать от вас, – ответил Ник, искреннее надеясь на то, что Хаченс не слишком пьян и что-нибудь поймет.

Водрузив на нос очки в тонкой проволочной оправе, Хаченс начал листать документ. Читая его, он несколько раз криво усмехнулся.

– Вот это да, – наконец сказал он. – Насколько я понимаю, это не ваших рук дело?

– Нет.

– О, Мильтон! Как жаль, что тебя больше с нами нет! «Стрэттону» без тебя придется туго… «Пасифик-Рим»! Ну и название! – пробормотал Хаченс, убирая очки в карман и протирая осоловелые глаза. – Кто это? Итальянцы или малайцы? Впрочем, я и сам догадываюсь, что джентльмены из Бостона решили утопить «Стрэттон» в Янцзы.[66]

Ник рассказал Хаченсу услышанное им от Стефании Ольстром, считавшей, что настоящий покупатель – китайская армия.

– Какая прелесть! – рассмеялся Хаченс. – Изумительно. Даже как-то неудобно так надувать коммунистов.

– Надувать?

– Если этот бухгалтерский баланс отражает истинное положение вещей, «Стрэттон» процветает. Но я почему-то подозреваю, что баланс насквозь фальшивый.

«Очередная комбинация Скотта Макнелли!» – подумал Ник.

– Окажись у меня в руках ваши последние отчеты о прибылях и убытках и появись у меня такое желание, я бы разложил вам все по полочкам так, что даже вы поняли бы, где кроется обман, – отхлебнув из бокала, заявил Хаченс. – Но даже с пустыми руками я авторитетно вам заявляю, что кто-то пытается выдать желаемое за действительное. Автор этого документа использует счета нераспределенной прибыли за прошлый год, чтобы скрыть текущие убытки. Знаете, что бывает за такой бухгалтерский учет? Помните фирму, которую не так давно поймали на аналогичных махинациях? Так вот, ей пришлось выплатить штраф в размере трех миллиардов долларов. Не стоит шутить с начисленной кредиторской задолженностью!

– Но зачем это нужно? – спросил Ник. – Ведь новый владелец «Стрэттона» очень скоро поймет, что его надули, и подаст на «Фэрфилд партнерс» в суд.

– В том-то и дело, что не подаст!

– Почему?

– Тут есть очень хитрая статья, запрещающая любые тяжбы, – ткнув пальцем в бумаги, объяснил Хаченс. – После подписания контракта не допускаются никакие судебные разбирательства по поводу содержащихся в нем утверждений и заявлений.

– Зачем же покупателям на это соглашаться?

– Думаю, ответ напрашивается сам собой, – сказал Хаченс. – Должно существовать какое-то дополнительное соглашение, гарантирующее очень крупную выплату какому-то лицу, возможно, китайскому правительственному чиновнику, способному гарантировать и ускорить заключение сделки.

– За взятку?

– Я бы избегал таких вульгарных выражений. У китайцев есть чудесная традиция. Празднуя начало нового года по лунному календарю, они дарят друг другу на счастье деньги в конвертах.

– Десять миллионов долларов – дорогой подарок.

– На первый взгляд такая сумма может показаться излишней, но на самом деле многие заплатят гораздо больше, чтобы прорваться сквозь китайские бюрократические препоны с их бесконечными придирками.

– Но ведь новый год по лунному календарю еще не скоро!

– То-то и оно! Значит, это все-таки не бескорыстный подарок на счастье. Бьюсь об заклад, что деньги, перекочевавшие на анонимный счет в Макао, немедленно перекочевали на другой счет в коммерческом банке на Лабуане.

– Где?

– Лабуан – это остров у побережья Малайзии. На этом кусочке песка процветает мощная индустрия оффшорных банковских операций. По сравнению с лабуанскими, швейцарские банкиры кажутся очень щепетильными. Именно на Лабуане китайские чиновники прячут свои наворованные деньги.

– Вот уж не знал!

– Именно на это они и рассчитывали. Послушные мальчики и девочки не знают о Лабуане и уж конечно не переводят туда своих денег.

– Боже мой! – воскликнул Ник. – Сколько же народа участвует в этой махинации?!

– Трудно сказать. Но с вашей стороны достаточно двух подписей. От «Стрэттона» вполне может подписаться ваш очаровательный финансовый директор, а от «Фэрфилд партнерс» – какой-нибудь активный пайщик-руководитель. Признаюсь, мне кажется, что сделка будет осуществлена наспех, но эти двое друзей наверняка очень спешат. В наше время вообще все спешат… Может, все-таки выпьете со мной бокал мартини?

– Я заказал томатный сок, – сказал Ник, – а его все не несут.

– Знаете, его, наверное, вообще не принесут! – прошептал Хаченс. – Как же я сразу не сообразил! Ведь нас обслуживает Винни!.. Впрочем, вы наверняка привыкли к такому обхождению…

– О чем вы?

Хаченс покосился на официанта и медленно покачал головой.

– Вы же уволили его брата…

3

Одри нашла Роя Багби по мобильному телефону. Багби обедал в своей любимой закусочной. Он с трудом слышал Одри. Вокруг него раздавались раскаты смеха, ножи и вилки стучали о тарелки, гремела хриплая рок-музыка.

– Когда вы вернетесь? – несколько раз переспросила Одри.

– Я обедаю! – заявил Багби.

– Я понимаю, но у меня важное дело.

– Что?

– Приезжайте скорей!

– А это не может подождать?

– Нет.

– Но мне только что принесли гамбургеры! Я сижу в… – Багби назвал ресторан и его адрес.

– Сейчас я приеду! – сказала Одри и выключила телефон, прежде чем Багби успел возразить.


Сначала Багби разозлился на то, что Одри не дала ему спокойно пообедать с приятелями – тремя мужчинами его возраста, одетыми в полицейскую форму, но очень скоро успокоился, извинился перед друзьями, и они с Одри уединились в отдельной кабинке.

– Вот и отлично! – заявил, он, выслушав рассказ Одри о пулях и пистолете. – Считай, мы их уличили!

– Но ведь это лишь косвенная улика, – возразила Одри.

На чудовищном красном галстуке у Багби расцвело пятно кетчупа, существенно повышающее его эстетические достоинства.

– А чего ты хотела? – выпучив глаза, заорал Багби. – Чтобы Коновер принес свой дневник с записью о том, как они с Ринальди прикончили этого психа?!

– Я не уверена в том, что прокурор сочтет эти улики достаточными.

– Ты о каких уликах?

Одри хотела было попросить Багби не орать, но решила, что сейчас не время ссориться.

– Об уликах, говорящих о том, что Эдвард Ринальди и Николас Коновер, скорее всего, имеют прямое отношение к убийству Эндрю Стадлера, – терпеливо объяснила она.

– Ну и что же?

– Помолчите, пожалуйста! Дайте договорить!

Не ожидавший от Одри такой наглости, Багби, к ее великому удовольствию, замолчал, и она продолжала:

– Пистолет, из которого убили Стадлера, стрелял на месте преступления, где шесть лет назад работал Ринальди. Этот пистолет тогда не нашли, но из этого еще не вытекает, что тогда, в Гранд-Рапидсе, его прикарманил Ринальди. У нас недостаточно доказательств.

– Но ведь сама-то ты так не думаешь? И я так не думаю!

– Вряд ли даже наше совместное мнение убедит окружного прокурора выдвинуть обвинение в убийстве против генерального директора огромной корпорации и еще одного из ее руководителей.

– Я уверен, что на детекторе лжи Ринальди расколется, – заявил Багби.

– Он может отказаться от детектора лжи.

– Уверяю тебя, что согласится, если его обвинят в умышленном убийстве, грозящем ему пожизненным заключением без права на амнистию! – Багби откинулся на спинку дивана, смакуя свои мысли. – Здорово мы их прищучили! – пробормотал он и улыбнулся.

К своему удивлению, Одри поняла, что впервые в жизни видит на лице Роя Багби бесхитростную радостную улыбку. Привыкшая к его злорадным усмешкам и неприятным ухмылкам, Одри не могла в это поверить. Впрочем, радость шла Багби не больше, чем крокодилу. Все его лицо покрылось глубокими складками, как накрахмаленная простыня.

– Коновер откажется от детектора лжи, – сказала Одри. – И вообще, мы еще не знаем, кто из них стрелял в Стадлера.

– Ну и что? Обвиним их обоих в умышленном убийстве, а убийцей будем считать того, кто не успеет покаяться первым.

– Не уверена, что до этого дойдет дело. И вообще неизвестно, выдаст ли прокурор ордер на их арест.

– Так езжай обрабатывать прокурора. Ты же знаешь, как это делается!

– Нойс будет этим недоволен.

– Пошел он к черту! Это наше дело, а не его.

– Все равно, – сказала Одри. – Я пока не уверена. Мне не хотелось бы неприятностей.

Багби начал считать по пальцам левой руки.

– Мы обнаружили, что семя для гидропосева под ногтями у трупа такое же, как на лужайке у Коновера, мы узнали, что с записывающего устройства сигнализации Коновера стерта информация за интересующее нас время, мы выяснили, что в два часа ночи у Коновера сработала сигнализация, и он тут же ринулся звонить Ринальди, мы узнали, что этот псих мог раньше лазать к Коноверу в дом, а теперь мы знаем про пули и пистолет. Чего еще нужно?! По-моему, более чем достаточно!

– Я сначала расскажу обо всем Нойсу.

– Бежишь к доброму папочке? – покачал головой Багби. – Неужели ты еще не поняла, что Нойс не за нас?

– Почему вы так считаете?

– Сама посуди. Чем ближе мы подбираемся к директору «Стрэттона», тем больше Нойс нам мешает. Он не подпускает нас к Коноверу. Не удивлюсь, если «Стрэттон» купил Нойса.

– Да бросьте вы!

– Серьезно! В том, как Нойс принимает сторону Коновера, есть что-то подозрительное.

– Нойс просто боится скандала, когда речь идет о таких видных людях.

– По-моему, Нойс слишком сильно его боится. Потом, вспомни, когда я нагрянул с внезапным обыском к Ринальди, тот успел избавиться от двух пистолетов. Словно кто-то его заранее предупредил.

– Возможно, он выкинул их сразу после того, как они с Коновером совершили преступление, – сказала Одри. – Или Коновер позвонил ему и сказал, что я еду к нему с обыском, и Ринальди на всякий случай тут же избавился от улик.

– Все это теоретически возможно. Но посмотри, как Нойс мешает нам работать, занимает тебя другой ерундой, чтобы не дать тебе расследовать убийство Стадлера. Я больше Нойсу не доверяю.

– Он мой друг, Рой, – негромко проговорила Одри.

– По-моему, ты ошибаешься, – сказал Багби.

Одри промолчала.

4

Особняк Дороти Деврис на Мичиган-авеню в Восточном Фенвике оказался меньше, чем раньше казался Нику, но производил сейчас еще более мрачное впечатление своей готической остроконечной крышей. Внутри его полы из мореного дерева были покрыты багровыми, как кровь, восточными коврами. Темная мебель была изготовлена из красного дерева и во многих случаях покрыта темной парчой. Гардины были задернуты. Ник вспомнил, что Дороти Деврис не хотела, чтобы ткани выгорали на солнце. Ярче всего в доме сейчас светилась бледная кожа его хозяйки.

– Вы, кажется, хотели чаю? – прищурившись, спросила Ника Дороти Деврис. Она сидела неподвижно, как статуя, в обтянутом пурпурной тканью кресле эпохи королевы Анны.[67] На потолке висела тяжелая люстра, но Дороти Деврис и не подумала ее включать.

– Благодарю вас, нет, – ответил Ник.

– Извините, я вас, кажется перебила, – сказала Дороти Деврис. – Прошу вас, продолжайте.

– Я вам уже описал ситуацию в целом. Мы с вами немало поработали, когда продавали «Стрэттон» «Фэрфилд партнерс». А трудились мы для того, чтобы сохранить наследие вашего отца и вашего мужа.

– Наследие, – проговорила Дороти Деврис. – Какое звучное слово!

В полумраке Нику было не понять, какого цвета на ней платье – темно-серое или темно-синее.

– Шутить с этим не приходится, – сказал Ник, которому показалось, что Дороти Деврис немного повеселела. – Гарольд Стрэттон создал фирму, которая оставила позади другие предприятия отрасли. А создал он ее здесь, в Фенвике, тем самым сообщив всем деловым людям Америки о существовании нашего города.

Дороти Деврис напечатала за свой счет и всем раздавала красочную книгу, в которой воспевались достижения ее мужа Мильтона на деловом поприще. Кроме того, Ник прекрасно понимал, что Дороти не устоять перед разговорами о роли ее отца в мировой истории.

– Гарольд Стрэттон ужаснулся бы при мысли о том, что его любимое детище разберут по винтикам и отправят в Китай. Меня эта мысль тоже ужасает. Это было бы страшной ошибкой, от которой пострадают и Фенвик, и «Стрэттон».

– Вы это говорите мне с какой-то определенной целью? – с непонимающим видом спросила Дороти Деврис.

– Разумеется.

– С какой именно? – спросила Дороти Деврис тоном школьной учительницы.

– Вы владеете частью акций корпорации. Вы входите в состав совета ее директоров. Если вы меня поддержите, мы постараемся убедить остальных не продавать «Стрэттон». А если я буду настаивать на этом один, все подумают, что я просто трясусь за свое место. Поверьте! Эта сделка повлечет за собой страшные последствия. Китайцам совершенно не нужны наши заводы. У них своих предостаточно. Они быстренько распродадут все станки и цеха, а потом – уволят последних оставшихся рабочих.

– Какая страшная перспектива…

– Но ведь так оно и будет!

– У вас, оказывается, талант драматического актера… Но вы ведь явились сюда не для того, чтобы узнать мое мнение?

– Как раз за этим я к вам и пришел.

– Но ведь вы меня о нем не спросили. Вы лишь изложили ваш собственный взгляд на ситуацию.

– Я просто хотел ввести вас в курс дела, – удивленным тоном сказал Ник, – чтобы потом выслушать вас. Я пришел к вам за помощью и советом, – немного помолчав, добавил он.

– Неужели? – с кислой миной проговорила Дороти Деврис.

У Ника зародились самые страшные подозрения. «Неужели она все уже знала?!» – с ужасом подумал он.

– По правде говоря, меня удивляет, что вы апеллируете к эмоциям, а не к здравому смыслу и деловой целесообразности, – сказала Дороти Деврис. – Потому что я не помню, чтобы вы являлись ко мне за помощью и советом, когда решили прекратить производство кресел «Стрэттон-Ультра» – величайшего наследия моего мужа… Какое все-таки звучное слово – наследие… – негромко добавила она.

Ник промолчал.

– И вы не приходили ко мне за помощью и советом, прежде чем уволить пять тысяч работников и осквернить гордое имя «Стрэттон», превратив его в жупел, – продолжала Дороти. – А ведь Мильтон так старался, чтобы при слове «Стрэттон» всем приходило в голову только самое лучшее в Фенвике. Это тоже была часть его наследия.

– Но ведь вы же сами проголосовали за увольнения!

– А вы бы хотели, чтобы хрупкая женщина встала на пути несущегося на всех парах паровоза?.. Но я не жалуюсь. Поймите меня правильно. Мы продали корпорацию. Теперь она почти полностью принадлежит «Фэрфилд партнерс». Поэтому вопросы вроде поднятого сейчас вами должны решаться в деловом ключе.

– Я прошу прощения, но неужели вас оставляет безучастной мысль о том, что «Стрэттон» станет собственностью китайских коммунистов?

– Бросьте вы, – поморщившись, буркнула Дороти Деврис. – От вас я не желаю слышать таких рассуждений. Мне кажется, что ради денег вы готовы на все и сейчас просто лицемерите… Кстати, моя семья получила очень хорошие деньги от «Фэрфилд партнерс» за акции «Стрэттона», а при его перепродаже азиатам нам, думаю, тоже перепадет достаточно крупная сумма.

– Значит, вы все знали? – пробормотал Ник, вглядевшись Дороти Деврис в глаза.

Дороти промолчала.

– Хотите верьте, хотите нет, но я предложила вам пост Мильтона не для того, чтобы вы разрушили «Стрэттон». Тем не менее вам это удалось. Вы придумали дутый «офис будущего». Вы истребили все настоящее, истинное, заменив его на серебристое папье-маше. Мильтон ужаснулся бы тому, что вы сделали. Впрочем, зачем я вас обвиняю? Я же сама назначила вас директором «Стрэттона».

– Зачем же вы это сделали? – задал свой последний вопрос Ник.

– Откровенно говоря, – немного подумав, с кривой усмешкой сказала Дороти Деврис, – я и сама теперь этого не понимаю.

5

Одри обещала держать Нойса в курсе расследования убийства Эндрю Стадлера. Она знала, что имеет право, не ставя Нойса в известность, требовать от прокурора ордера на арест Коновера и Ринальди, но чувствовала, что это будет нехорошо. Нойса следовало предупредить по соображениям элементарной учтивости. Одри немедленно поставила Нойса в известность о том, что́ ей сообщили про пули, и внезапно начинать с ним игру в прятки было бы смешно. Этим Одри просто разозлила бы Нойса. Кроме того, он бы обиделся, а обижать его Одри совсем не хотелось.

В кабинете Нойса негромко играла труба.

– Это Дюк Эллингтон? – спросила Одри.

– Да. Самое интересное, что Дюк терпеть не мог работать. Он все делал в последний момент. Вечером накануне записи мать кормила его ужином, а он садился за фортепиано и за пятнадцать минут выдавал очередной шедевр, который на следующий же вечер транслировали по радио в исполнении его оркестра… – покачав головой, Нойс дождался конца мелодии и выключил проигрыватель. – Ну что у тебя?

– У нас достаточно улик, чтобы арестовать Коновера и Ринальди.

Сначала Нойс слушал ее объяснения с вытаращенными глазами, а потом прищурился.

– Одри, разреши угостить тебя мороженым.

– Я стараюсь не есть сладкого.

– Тогда ты посмотришь, как ем мороженое я…


Нойс за обе щеки уплетал ванильное мороженое с клубничным сиропом, а Одри смотрела в сторону, потому что мороженое было чудесным на вид, а после обеда ей всегда хотелось чего-нибудь вкусненького.

– Ты не боишься, что тебя уволят, после того как ты их арестуешь и не сможешь доказать их вину? – спросил Нойс, облизывая клубничный сироп с ложки. – Я надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, кого собираешься арестовывать?

– Думаете, Николас Коновер всесилен?

– Николас Коновер состоятельный и влиятельный человек, но самое важное то, что он работает на фирму инвесторов из Бостона, которые будут защищать свое имя и свои деньги, а следовательно, и его. Если для этого им понадобится подать в суд на полицию маленького городка Фенвик в дебрях штата Мичиган, они без колебания это сделают. При этом они подадут в суд на тебя и на всех нас.

– Но ведь все может случиться и по-другому! – возразила Одри, глотая слюну от одного вида мороженого. – Инвесторы могут не захотеть, чтобы название их фирмы фигурировало в деле об умышленном убийстве, и быстренько уволят Коновера.

– Возможно, но очень маловероятно, – сказал Нойс, не прекращая поедать содержимое своей вазочки.

– Но если я действительно убеждена в том, что Коновер и Ринальди замешаны в убийстве, и меня поддержит прокурор, что в моих действиях незаконного?

– Ты не представляешь, во что собираешься нас всех втянуть! Кроме того, прокурор подпишет ордер на арест только в том случае, если рассчитывает обязательно выиграть дело в суде. А для этого еще маловато улик.

– Как это маловато?

– А вот так! – Нойс наконец оторвался от мороженого. – Давай посмотрим. Какая у тебя главная улика? Пули? Ну и что? Ринальди расследовал дело в Гранд-Рапидсе и нашел пули. Потом оказалось, что пистолет, из которого они вылетели там, стрелял и здесь…

– И это не случайно. Ринальди не был образцовым полицейским.

– Осторожно! Это всего лишь сплетни. Полицейские любят поливать друг друга грязью, – вздохнул Нойс, – но сплетни не доказательство. Ты можешь сколько угодно утверждать, что Ринальди подобрал этот пистолет в Гранд-Рапидсе, но доказать ты это не можешь.

– Не могу, но…

– Ну и что, по-твоему, скажет на это защитник Ринальди? Пистолет, стрелявший в Гранд-Рапидсе, выстрелил в Фенвике. Подумаешь! Это не первый случай в мировой практике. А где, по-твоему, фенвикские наркоторговцы покупают оружие? Да все там же – во Флинте, в Лансинге, в Детройте и в Гранд-Рапидсе. Где-то ведь им нужно покупать оружие!

Одри молча смотрела, как Нойс пожирает ванильное мороженое, стараясь каждый раз выудить ложкой клубничину из сиропа.

– Вероятнее всего, какой-то бандит из Фенвика купил этот пистолет у другого бандита в Гранд-Рапидсе, – продолжал Нойс.

– А семя для гидропосева? А такая же мульча, как на лужайке у Коновера?

– Вряд ли человека признают виновным в умышленном убийстве из-за семени для гидропосева.

– А ночной звонок Ринальди, о котором Коновер наврал, что его не было! – в отчаянии воскликнула Одри.

– Он мог перепутать одну ночь с другой. Так объяснит его защитник, и ему поверят.

– Но ведь у сигнализации Коновера стерт кусок записи именно за интересующее нас время. И мы можем это доказать!

– Вы не можете доказать, что он стерт умышленно. Эту запись могла стереть сама система.

Нойс явно проконсультировался с Кевином Ленеганом.

– Может, и так, – согласилась Одри.

– Кроме того, вы с Багби опросили соседей Коновера, и никто из них той ночью не слышал выстрелов.

– Но ведь в этом проклятом поселке дома стоят далеко друг от друга! А пистолеты 38-го калибра не грохочут, как гаубицы!

– Одри, вы с Багби не нашли ни крови, ни пистолета, ни отпечатков пальцев, ни свидетелей. Чем ты вообще обоснуешь свое обвинение?

– У нас есть мотив для убийства и возможность его совершить. Человек, подозревавшийся ранее в убийстве, зарезавший собаку, не раз проникавший в дом Коновера, ошивается по ночам рядом с его домом, и Коновер…

– Этот человек, кажется, был безоружен.

– Тем хуже для Коновера.

– Но ты же сама мне раньше говорила, что Стадлер был кротким, как овечка, и не склонным к насилию!.. Слушай, Одри, если бы у тебя были убедительные доказательства, я бы сам посоветовал тебе как можно скорее арестовать Коновера и Ринальди и обвинить их в убийстве. Но у тебя же только косвенные улики. Чем ты докажешь их виновность?

– Я знаю, что это они убили Эндрю Стадлера, и докажу это!

– Ты неисправимая оптимистка.

– Вот уж не знала о себе такого.

– Любой человек, любящий Бога на твой манер, – оптимист. Но горькая правда состоит в том, что люди нашей профессии не могут быть оптимистами. Со временем ты узнаешь, как часто свидетели отказываются от своих показаний, как часто виновные уходят от наказания и как часто преступления остаются не раскрытыми. В полиции все пессимисты и циники. По-другому нельзя. Я тебе не рассказывал об одном деле, которое расследовал, когда только-только поступил на работу в полицию? Одну женщину застрелили, когда она стояла у стола в своей гостиной. Ее муж все время изворачивался и придумывал себе разные алиби, а мы все время уличали его во лжи. Чем дольше он изворачивался, тем увереннее мы были в том, что именно он застрелил свою жену.

– А он, конечно, не стрелял? – нетерпеливо спросила Одри.

– А знаешь, почему он все время врал? Оказывается, в момент убийства он совокуплялся с сестрой своей жены и не желал в этом признаваться, несмотря на предъявленное ему обвинение в умышленном убийстве. В конце концов, этот мошенник во всем признался лишь после того, как был назначен день суда над ним. А знаешь, кто застрелил его жену? Да никто! Влетевшая в открытое окно шальная пуля. На улице как раз случилась бандитская разборка, а жене крупно не повезло. А может, она так поплатилась за то, что они жили в очень неблагополучном районе. Короче, то, что казалось нам вполне очевидным, в конечном итоге оказалось не имеющим отношения к действительности. А все потому, что мы спешили и не подумали как следует.

– Намек понятен, – сказала Одри, наблюдая, как Нойс вылизывает остатки сиропа. – Но мы-то как следует подумали.

– Сумасшедшего с пакетом фальшивого крэка в кармане нашли убитым в Гастингсе. Какой-то наркоторговец застрелил его и засунул его труп в мусорный бак. Именно эта версия кажется наиболее вероятной. Версия о том, что его застрелил директор крупной корпорации, как будто ему больше нечем заняться, выглядит на фоне первой обыкновенной фантастикой. Знаешь, как говорят в Техасе? Если слышишь звук копыт, в десяти случаях из десяти это бандиты, а не зебра. А ты гоняешься за зеброй.

– Но…

– Конечно, я понимаю, что бандитов в Техасе – пруд пруди, – кого ими там удивишь! – а зебра – это нечто из ряда вон выходящее. Но я советую тебе спуститься с небес на землю. Времени у тебя не так много. Что за женщина звонит тебе каждую неделю?

– Этель Дорси.

– Ее сына Тайрона убили из-за наркотиков. Сколько времени в день ты посвящаешь расследованию этого убийства?

– Сейчас у меня совсем нет на это времени.

– Вот как? А тебе не кажется, что ты водишь за нос Этель Дорси?

– Я… – не нашлась, что ответить Одри.

– Ты хороший работник, и из тебя может выйти отличный детектив. Но сейчас ты тратишь попусту свое драгоценное время. Вспомни, сколько еще не раскрытых преступлений!

– Ну да… – Слова Нойса сразили Одри, возразить на них было нечего.

– Я хочу, чтобы ты приняла участие еще в одном расследовании. Не вместо того, которым ты сейчас занимаешься, а наряду с ним. Думаю, это новое дело даст тебе возможность блеснуть. Не то что труп сумасшедшего в мусорном баке. Так вот, ограблением магазина Эрнандеса занимается Дженсен, но он ушел в отпуск. Займись-ка этим ограблением.

– Но ведь у Дженсена есть напарник – Фелпс.

– Фелпс взял неделю за свой счет, поэтому ограблением Эрнандеса придется заняться тебе. Между прочим, суд назначен на понедельник, а прокурор хочет ознакомиться с материалами этого дела в пятницу.

– Через два дня?

– Вот именно. Кроме тебя, никто с этим не справится.

– Ну да… – пробормотала сбитая с толку и совершенно подавленная Одри.

6

Марта вышла в прихожую с кухонным полотенцем в руках. Наверняка она услышала сигнал, сработавший, когда Ник открыл входную дверь.

– Что-то случилось? – спросил у Марты Ник, прислушиваясь к раздававшемуся в доме девичьему смеху.

– Ничего не случилось, – покачав головой, буркнула Марта тоном, говорившим совершенно противоположное.

– Что это за веселье?

– К нам явилась мисс Стадлер, – скривившись, заявила Марта.

– А! – протянул Ник. – Тогда все в порядке.

Марта пожала плечами с таким видом, словно у нее совершенно иное представление о порядке.

– Вас что-то не устраивает? – спросил ее Ник.

– Я больше не знаю, кто входит в состав семьи, проживающей в этом доме!

Ник почувствовал, что назревает скандал, и молча от него уклонился.

В гостиной была Кэсси. На ней были слишком большая футболка с надписью «Стрэттон» и черные джинсы. Кэсси сидела с Джулией, одетой в бирюзовый спортивный костюм с надписью «Пышка» на заднем месте.

Ника никто не заметил, и он стал молча наблюдать и слушать.

– В этом нет ничего противного, – говорила Кэсси.

– Противно! Противно! – верещала Джулия и хохотала, как гиена.

– Просто ты взрослеешь. Твое тело меняется. Скоро тебе начнут нравиться мальчики, и ты начнешь ухаживать за своим телом. Это совершенно нормально. Человек каждое утро должен ухаживать за своим телом, а не только есть овсяные хлопья.

– Ненавижу овсяные хлопья! – с довольным видом захихикала Джулия.

– Самое главное – не стесняться своего тела. Обо всем, что с ним происходит, можно и нужно говорить. Тут нечего стыдиться. Возьмем, к примеру, груди. Что в них плохого? Прыщи гораздо противнее!

Джулия снова весело захохотала.

Ник понял, что у Кэсси с Джулией женский разговор. Ему сразу же полегчало, но в то же время он ощутил укол ревности из-за того, какими близкими друг другу стали Кэсси и Джулия. Он уже объяснял Кэсси, как боится предстоящего ему разговора с дочерью о менструации. Он опасался, что в результате такого разговора Джулия начнет испытывать к отцу отвращение. Марта же, несмотря на свои обтягивающие джинсы, отличалась чопорностью и смущалась при первом же намеке на секс. В связи с этим она решительно заявила, что разговоры с Джулией о месячных не входят в ее обязанности.

Кэсси же рассуждала об этих вещах совершенно спокойно и естественно. Ее низкий голос звучал серьезно и успокаивающе. Насколько, конечно, было возможно настроить на серьезный лад и успокоить непоседливую десятилетнюю хохотушку.

– Многое изменится, но многое и останется прежним, – сказала Джулии Кэсси. – Главное – не забывай о том, что папа всегда будет тебя любить, что бы с тобой ни происходило.

Ник откашлялся и сказал дочери:

– Привет, Джулия.

Та вскочила на ноги и обняла его.

– Папа!

– А где твой брат?

– Наверху делает уроки.

– Вот и отлично… А откуда у тебя такой костюм?

– Кэсси купила.

– Вот как!

Обтягивающий спортивный костюм с надписью на заднице, по представлениям Ника, не очень подходил для десятилетней девочки.

Кэсси подняла глаза и с невинным видом пожала плечами.

– Я всегда слыла гуру в области моды среди младшеклассников.


Когда Джулия убежала к себе, Ник повернулся к Кэсси.

– Спасибо тебе. Я понял, что ты рассказывала Джулии о том, что мне было бы ей не растолковать.

– Она у тебя просто прелесть, Ник. И самое главное – она знает, что ты ее папа и всегда будешь ее любить.

– Оставайся с нами поужинать.

– Не могу.

– Дела?

– Да нет. Просто засиделась я тут у вас. Пора и честь знать.

– Думаешь, Джулия или Люк считают тебя простой гостьей?

– Прямо и не знаю, что тут можно подумать, – усмехнулась Кэсси.

– Оставайся, – сказал Ник. – Мне нужно посоветоваться с тобой насчет работы.

– Хорошо. Припади к источнику моей мудрости.

Ник рассказал Кэсси о разговоре с Дороти Деврис.

– Вот это да! – пробормотала Кэсси. – Но все равно, эта тетка погоды не делает. Кто там у них главный? Тодд Мьюлдар?

– В этом все и дело.

– Значит, надо понять, кто главней Мьюлдара.

– Председателем фирмы «Фэрфилд партнерс» является Уиллард Осгуд, – пожал плечами Ник. – Но судя по всему, в последнее время он отошел от дел.

– Уиллард Осгуд? Такой в очках? Который все твердит про судьбу американского народа? Это ты про него давал мне читать в журнале «Форчун»? Если это он, отправляйся прямо к нему.

– Зачем? Он теперь ничего не решает.

– Насколько я понимаю, Осгуд считает себя благодетелем нации и отцом своего детища – «Фэрфилд партнерс». Вряд ли он спокойно отнесется к махинациям, о которых ты мне рассказал.

– Это верно. Но времена меняются. Наверное, теперь все решают не такие, как Осгуд, а такие, как Мьюлдар.

– Видишь ли, возможно, Мьюлдар скрывает правду не только от тебя, но и от Осгуда. Ведь это возможно?

– Наверное, да.

– Так может, тебе следует отправиться прямо к Осгуду?

– А если ты ошибаешься и он все знает?

– А ты можешь предложить что-то другое? И потом подумай, а вдруг я не ошибаюсь!

7

Одри получила электронную почту от Кевина Ленегана из криминалистической лаборатории.

– Догадайся, что у меня для тебя есть! – сказал Кевин, когда к нему прибежала Одри.

– Ты нашел стертую запись?!

– Это невозможно. Я же тебе говорил! Смотри на этот код. Я его только что заметил. Это значит, что изображения, полученные с этих камер, передавались по определенному графику на удаленный сервер.

– Что?

– Некоторые записи, поступающие в архив, например, записи камер, включавшихся в ответ на движение, автоматически передавались на удаленный сервер по запрограммированному вот здесь адресу.

– Кевин, – с легким раздражением в голосе сказала Одри, – думаешь, я что-нибудь поняла?

– Я говорю о той записи, которую ты ищешь. Мы думали, что она безвозвратно стерта. Да, в этом записывающем устройстве она стерта, но я тебе только что объяснил, что эта запись была отправлена по Интернету в компьютерную сеть «Стрэттона», где и должна сохраниться в виде резервной копии. Понятно?

– А ты можешь влезть в компьютеры «Стрэттона» прямо отсюда?

– Неужели ты думаешь, что я работал бы тут, умей я вытворять такие штучки?.. Но если ты отведешь меня на «Стрэттон», я знаю, где нужно искать.

8

Ник потратил час на то, чтобы добраться до международного аэропорта имени Джеральда Форда.[68] Потом он пять часов летел до Бостона. Самолет приземлился в оживленном аэропорту Логан,[69] способном вместить зараз все население Фенвика. Минуя ресторан морской кухни, книжный магазин и магазин подарков, Ник добрался до эскалатора, ведущего на автостоянку, где, среди множества шоферов в униформе, обнаружил смуглого мужчину в синем пиджаке и серых брюках с табличкой «Николас Конвер» в руках. Решив не обижаться на ошибку в своей фамилии, Ник Коновер поспешил к присланному за ним водителю.

Фирма «Фэрфилд партнерс» снимала под свои офисы обширные площади в возвышающемся в самом центре деловой части Бостона гранитном здании с огромными окнами. Офисы Уиларда Осгуда занимали тридцать седьмой и тридцать восьмой этажи. В приемной, между тропических растений, было расставлено множество серых диванов и кресел. Ник предполагал, что у него будет предостаточно времени для того, чтобы насладиться их комфортом, прежде чем Уиллард Осгуд соизволит его принять, но, к его удивлению, секретарша с рыжими волосами пригласила его немедленно проследовать в стеклянную дверь. Ник даже сверился с часами, опасаясь, что опоздал, но до назначенного времени оставалось еще несколько минут.

Пройдя сквозь стеклянную дверь, Ник оказался не в кабинете Осгуда, а перед блондинкой в очках в красной пластмассовой оправе.

– Здравствуйте, мистер Коновер, – поздоровалась блондинка. – Как долетели?

– Нормально, – ответил Ник.

– Желаете что-нибудь? Воды, колы, кофе?

– Нет спасибо, – ответил Ник, решив, что не даст заговорить себе зубы.

– К сожалению, мистер Мьюлдар в отъезде. А то он обязательно пришел бы поздороваться с вами.

«Не сомневаюсь!» – подумал Ник и сказал:

– Доложите, пожалуйста, о моем прибытии мистеру Осгуду. Мне, в первую очередь, нужно побеседовать именно с ним.

– Сию секунду! – воскликнула блондинка в красных очках.

В офисах «Фэрфилд партнерс» были невероятно высокие потолки. Это объяснялось тем, что два этажа, которые они занимали, были объединены в один. На стенах между огромными окнами висели фотографии Уилларда Осгуда на обложках журналов – Осгуд с удочкой на обложке журнала «Охота и рыболовство», Осгуд в синем костюме и желтом галстуке на обложке журнала «Форбс». Квадратное добродушно-внимательное лицо Осгуда и его очки были совершенно одинаковы на обеих фотографиях, словно под них просто приклеивали разную одежду.

– Присядьте пока здесь, – добавила блондинка, указав Нику на коричневый кожаный диван.

Усевшись, Ник стал осматриваться по сторонам. В кабинете стоял огромный стеклянный письменный стол, над ним на стене были развешаны рыболовные трофеи. Наконец до него дошло, что он сидит в кабинете самого Уилларда Осгуда. Выглянув в окно, Ник увидел в отдалении Бостонскую бухту, а еще дальше какие-то маленькие острова.

Через несколько мгновений в кабинете появился сам Уиллард Осгуд в точно таких же круглых очках, как на обложках журналов. Ник встал и понял, что Осгуд сантиметров на пять выше его.

– Ник Коновер! – громовым голосом воскликнул Осгуд и похлопал Ника по плечу. – Вы заметили, какое у меня кресло?

С этими словами Осгуд показал пальцем на свое кресло «Стрэттон-Симбиоз».

– Вам так понравилось это кресло, что вы купили «Стрэттон»? – усмехнулся Ник.

– Я правильно поступил? – спросил Осгуд, вопросительно подняв косматую бровь.

– Если вы не разочаровались в кресле, не разочаруетесь и в «Стрэттоне».

– Чему обязан вашим визитом?

– Я прошу вас помочь мне решить одну проблему.

Осгуд заметно удивился, но улыбнулся и проговорил:

– Разрешите мне сначала воспользоваться вашим продуктом. Мне лучше думается сидя, – сказал он и уселся к себе за письменный стол. Ник сел в кресло напротив.

– Насколько я помню, в Фенвике вы говорили, что ваше правило – не расставаться с ценными приобретениями, – с места в карьер начал Ник.

Уиллард Осгуд покачал головой с таким видом, словно все уже понял.

– Да, это мое правило номер два, – сказал он, откашлявшись и похрустев суставами пальцев. – Мое правило номер один – никогда не терять денег.

Ник понял, что Осгуду известно о намерении Мьюлдара продать «Стрэттон».

Выходит, Кэсси ошиблась… Но все ли знает Осгуд?

– Судя по всему, у Тодда Мьюлдара другие правила, – сказал Ник.

– У Мьюлдара был нелегкий год, – тут же ответил Осгуд. – И вполне убедительные объяснения…

– Но вы же сами говорили, что объяснения еще не оправдание!

– Вы цитируете меня, как Священное Писание, – улыбнулся Осгуд, обнажив безупречные фарфоровые зубы.

– Мне кажется, что одно из объяснений заключается в том, что «Фэрфилд партнерс» остались без присмотра. Мьюлдар прямо говорит, что вас не застать в офисе, и рыбалка интересует вас теперь гораздо больше размера полученной прибыли.

– Надеюсь, вы ему не поверили? – ухмыльнувшись до ушей, спросил Осгуд.

– Я не знаю, что и думать.

– Говоря так, мои помощники имеют в виду, что мое время прошло. Тем самым они намекают на то, что пробил их час, – с этими словами Осгуд откинулся в кресле, но «Стрэттон-Симбиоз» учел его вес и не дал ему стукнуться затылком о стеклянную стенку. – Я вам сейчас кое-что расскажу, но пусть это останется между нами.

Ник кивнул.

– Пару лет назад я пригласил Мьюлдара в Исламораду в штате Флорида на ежегодную миграцию тарпона.[70] Мьюлдар явился с новехонькой удочкой с дорогущей катушкой. На нем был широченный кожаный ремень с серебряными бляшками и все такое прочее, – усмехнулся Осгуд. – Мьюлдару не занимать самоуверенности. Он рассказал мне, как много раз ловил на блесну на Аляске, где жил в каком-то домике, при котором были ресторан и сауна, а обслуживающий персонал делал за него все, разве что не вытирал ему зад на горшке. Поэтому я любезно пустил его на нос катера и смотрел, как он несколько часов пытается хоть что-то вытянуть из воды. Но у него не клевало, хоть ты тресни. Он злился. Леска у него путалась. Пару раз он сам себя поймал крючком за воротник. Наконец мне надоело на него смотреть, я встал, вытравил двадцать метров лески и, как только подплыла стая, забросил блесну. Рыба клюнула, и я вытащил из воды двухметрового красавца. Можете мне не верить, но каждый раз, когда я забрасывал, я вытаскивал рыбу…

– Здорово, – сказал Ник; ему нравился рассказ, хотя он еще и не догадался, к чему клонит Осгуд.

– Мне кажется, Мьюлдар так и не понял, что дело не в стоимости удочки и катушки, а в тренировке. Чтобы добиться успеха, нужно много лет непрерывно практиковаться. Опыт незаменим.

– А с чем едят тарпона?

– Да ни с чем. Его вообще не едят. В этом-то вся и прелесть. Сначала с ним надо бороться, втащить его на борт катера. А потом его полагается отпустить в воду.

– Не уверен, что я бы на это согласился, – хмыкнул Ник.

– Как бы то ни было, Мьюлдар действительно совершил несколько ошибок. Для его скудного опыта он играет слишком смело.

– Я бы назвал его игры махинациями.

– Не забывайте о том, что я в курсе происходящих событий, – мрачно заявил Осгуд.

– А может, вы все-таки знаете не все? – пробормотал Ник, достал из чемоданчика папку и положил ее на стол перед Осгудом.

Осгуд водрузил на нос свои очки и стал просматривать документы в папке. При этом на лбу у него появились идеально горизонтальные, расположенные на равном расстоянии одна от другой морщины. Казалось, его лоб расчертили по линейке.

– Жаль, что он сделал все именно так, – пробормотал Осгуд.

– Как именно?

– Втайне от вас. По-моему, это нехорошо. Я предпочитаю играть в открытую. Теперь я понимаю, почему вы приехали ко мне и почему вы расстроены.

– А вот я прекрасно понимаю, почему Мьюлдар все сделал втайне от меня, – быстро проговорил Ник. – Он прекрасно знает, что я возражал бы, то есть и сейчас возражаю против такой сделки. Хотя у меня и нет возможности помешать Мьюлдару, он боится, что я могу устроить скандал и сделать его планы достоянием общественности. Вот он и решил состряпать все потихоньку, чтобы я обо всем узнал только после заключения сделки. А тогда будет слишком поздно что-либо менять.

– Скорее всего, это именно так. Но, повторяю, я не одобряю его поступок.

– Мьюлдару срочно нужны деньги, чтобы выручить вашу фирму, попавшую в трудное положение, после того как он потерял много денег на микрочипах.

– Я лично говорил Мьюлдару, что вы умный человек и с вами следует вести себя честно.

– Может, ему следует вести себя честно и с вами и рассказать вам, кто на самом деле стоит за «Пасифик-Рим»? А он, наверное, решил, что ваши политические убеждения не позволят вам брать деньги из такого источника, потому что настоящий хозяин «Пасифик-Рим» – НОАК!

Осгуд не проронил ни слова.

– Народно-освободительная армия Китая, – пояснил Ник. – Вооруженные силы китайских коммунистов.

– Я это знаю, – перебил его Осгуд. – Мне всегда известны малейшие подробности любой касающейся меня сделки. В противном случае я бы давным-давно разорился.

– Значит, вы все знали? – пробормотал Ник.

– Разумеется, знал. В этом нет ничего противозаконного, мой юный друг.

– Китайцам-коммунистам! – пробормотал Ник, словно заклиная этими словами старого консерватора.

– Господи боже мой! Да ведь речь идет всего лишь об офисной мебели! Мы же не продаем коммунистам крылатые ракеты или атомные бомбы! Это письменные столы, стулья и картотечные шкафы! Не думаю, что вместе с ними мы передаем в руки противника меч, которым он нас же и обезглавит!

– А вы смотрели, какую информацию о финансовом положении «Стрэттона» предоставил Мьюлдар своим покупателям из «Пасифик-Рим»?

– Такие мелочи меня не интересуют, – сказал Осгуд, оттолкнув от себя папку с бумагами. – Я доверяю своим партнерам по фирме… Ник, мы с вами оба занятые люди…

– А я бы на вашем месте заинтересовался этой мелочью. Мьюлдар предложил покупателям фальшивый бухгалтерский баланс, составленный финансовым директором «Стрэттона» Скоттом Макнелли, способным вести себя, как отпетый мошенник!

– Убедительно прошу вас не изображать здесь оскорбленную добродетель, Ник! – сверкнув фарфоровыми зубами, заявил Осгуд.

– Добродетель тут ни при чем. Это незаконно.

– Бухгалтерским учетом можно вертеть по-разному, – нетерпеливо отмахнулся Осгуд. – Кроме того, в контракте есть статья, запрещающая покупателю подавать на нас в суд, даже если он вдруг очнется.

– И об этом вы тоже знаете, – уныло проговорил Ник.

– Вы попусту тратите мое и свое время, Коновер, – сверля Ника глазами, сказал Осгуд. – Дело сделано. Обратного пути нет. И нечего распускать сопли. Вы закончили? Вот и отлично!

Осгуд поднялся из-за стола и нажал кнопку.

– Джейн, проводите, пожалуйста, мистера Коновера, – сказал он в микрофон.

– Нет, я еще не закончил, – не вставая с кресла, заявил Ник.

9

Начальник информационного отдела корпорации «Стрэттон» не походила на знатока электроники. Это была дородная женщина по имени Карли Линдгрен. Ее красивые длинные каштановые волосы были завязаны в узел на макушке. На ней был темно-синий костюм. На шее лежало плетеное золотое ожерелье, а в ушах висели золотые серьги.

Чтобы договориться с миссис Линдгрен о встрече, Одри хватило одного звонка и заявления, что она говорит из полиции. Однако при виде ордера на обыск Карли Линдгрен сжалась, как загнанная в угол тигрица. Она долго изучала ордер, словно пытаясь найти в нем ошибку. Впрочем, простые люди обычно не знают, как должны выглядеть ордера. К тому же ордер Одри был выдан по полной форме. Одри уговорила прокурора выдать ордер на обыск с очень широкими полномочиями, хотя, в действительности, ее интересовали только хранящиеся на сервере «Стрэттона» резервные копии изображений, снятых камерами в доме Коновера.

Одри и Кевину Ленегану пришлось ждать, пока растерявшаяся Карли Линдгрен не обзвонит все свое начальство, вплоть до технического директора. Одри и не пыталась запомнить, куда звонит Карли Линдгрен, потому что ее это не очень интересовало. Одри знала, что теперь ни один руководитель корпорации «Стрэттон» не в состоянии помешать ей сделать свое дело.

Примерно через двадцать минут в распоряжение Кевина предоставили пустое помещение с компьютером. Одри оставалось только наблюдать. Осмотревшись по сторонам, она увидела голубой плакат, на котором крупными буквами было написано что-то о том, что «Стрэттон» – одна семья и все его работники стремятся к одной цели. Одри и Кевин сидели на очень удобных стульях, и Одри заметила, что на них стоит марка «Стрэттон». В полицейском участке таких комфортабельных стульев не было. Кевин вставил в компьютер лазерный диск и установил с него какую-то программу. Он объяснил Одри, что это программа-просмотрщик, которую он скачал с интернет-сайта компании, изготовившей записывающее устройство для камер в доме у Коновера. Эта программа должна была позволить Кевину находить и просматривать записи, сделанные камерами данной модели.

– А ты знаешь, где искать эти записи? – озабоченно спросила Одри.

– В установках записывающего устройства все указано, – объяснил Кевин. – Название файла, дата, время и все остальное. Не волнуйся.

Но Одри не могла унять дрожь волнения. Ее всю трясло от возбуждения, хотя она и старалась успокоиться, убеждая себя в том, что Кевин обязательно найдет сцену убийства Эндрю Стадлера или вообще не найдет никакой записи за интересующее ее время.

Нечасто удается найти видеозапись, изображающую убийство! Это редкая удача! Подарок судьбы!

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

Подняв глаза, Одри увидела в дверях Эдварда Ринальди, и у нее екнуло сердце. Под таким углом зрения Ринальди казался высоким, широкоплечим и сильным. На нем были черный пиджак и черная рубашка без ворота. Он злорадно усмехался.

– Здравствуйте, мистер Ринальди, – сухо поздоровалась Одри. Обычно она старалась разговаривать вежливо даже с лицами, заподозренными в убийстве, но что-то препятствовало ее нормальному общению с Эдди Ринальди. По какой-то причине он очень ей не нравился. Возможно, Одри отталкивали его прожженный вид, его наглые манеры и ухмылка человека, получающего удовольствие от того, что водит за нос других.

– У вас есть ордер на просмотр содержания компьютерной сети нашей корпорации?

– Хотите взглянуть?

– Нет-нет. Я уверен, что все бумаги у вас в порядке. По-моему, вы очень дотошная дама.

– Спасибо за комплимент.

– Наверное, лучше сказать не дотошная, а въедливая. Насколько я понимаю, вы ищете у нас записи с камер, установленных дома у нашего директора?

– Да. Его домашнее записывающее устройство у нас в лаборатории.

Одри прикинула, стоит ли сообщить Ринальди о том, что с этого устройства стерта важная часть информации, и проследить за его реакцией, но потом решила, что ему рано об этом знать.

– Ну вот, – пробормотал Кевин.

Ринальди взглянул на него с таким видом, словно впервые его заметил. Потом перевел глаза на Одри и стал рассматривать ее с равнодушно-насмешливым видом.

– Не понимаю, что вы рассчитываете там обнаружить, – наконец пробормотал он.

– Мне почему-то кажется, что вы об этом догадываетесь.

– Пожалуй, догадываюсь.

– Ну и?

– Несколько кадров со старым шизофреником, бредущим ночью по лужайке у дома нашего директора. Но я не понимаю, зачем вам эти кадры.

Одри наклонилась к компьютеру, за которым работал Кевин. Тот наклонил к ней монитор. Одри прищурилась, но не увидела никакого изображения. Внезапно она рассмотрела напечатанные крупными буквами слова «ЗДЕСЬ ТОЖЕ СТЕРТО!».

– Очень хорошо, – кивнула Одри. – Молодец!

Дотянувшись до клавиатуры, она напечатала: «ПОДЫГРАЙ МНЕ!»

– Очень хорошо, Кевин, – повторила Одри. – Ты не можешь сделать почетче?

– Могу, – ответил Кевин. – У меня есть отличная программа. Она убирает все артефакты, вызванные движением, и уменьшает сползание точек. У нее есть фильтр, который отделит хроматические данные от светового сигнала. Достаточно будет продублировать, а потом устранить чередование, и мы получим прекрасное четкое изображение. Этого человека будет отлично видно.

Кевин нажал еще на какую-то клавишу, и все надписи исчезли с монитора еще до того, как Эдди Ринальди смог бы их разглядеть.

Однако самым странным было то, что Ринальди даже не пошевелился и не попытался взглянуть на монитор. У него был совершенно безучастный вид.

Одри поняла, что Ринальди прекрасно знает, что Кевин только что обнаружил на сервере «Стрэттона» стертые записи.

Выходит, он стер их сам?!

10

У Ника дрожали руки, и он положил их на колени, чтобы Осгуд не заметил его волнения.

– Мистер Осгуд, поймите меня правильно. Я хочу, чтобы мы и дальше работали вместе. Вы хотите спасти деньги, потраченные впустую Мьюлдаром, а я хочу спасти мою корпорацию. Мы оба не желаем остаться в убытке.

Водрузив очки обратно к себе на нос, Осгуд что-то неразборчиво буркнул и смерил Ника ледяным взглядом.

– Мне кажется, – сказал Ник, – что вас нельзя обвинить в безрассудстве.

Краем глаза Ник заметил, что в кабинете появилась блондинка в красных очках. Она стояла у самого входа и ждала от Осгуда сигнала выпроводить Ника.

Понизив голос, чтобы его не слышала блондинка, Ник проговорил:

– Мне кажется, что лично вы никогда бы не позволили Скотту Макнелли и Тодду Мьюлдару выплатить взятку в размере десяти миллионов долларов какому-то китайскому чиновнику, способному ускорить заключение сделки.

– О чем это вы?! – опершись руками на стеклянную столешницу, Осгуд с грозным видом подался вперед.

– Своими действиями Макнелли и Мьюлдар ставят под угрозу само существование вашей фирмы. Если информация об этой взятке просочится на свет божий, «Фэрфилд партнерс» грозят очень крупные неприятности, – развел руками Ник. – Погибнет все, над чем вы трудились всю свою жизнь. Неужели, по-вашему, стоит так рисковать? Неужели у вас нет других путей добиться своего?

– Джейн! – рявкнул Осгуд. – Оставьте нас! Мы еще немного поговорим… Что вы несете, Ник?! – прорычал он, когда секретарша вышла.

– «Стрэттон-Азия».

– Что это такое?

Неужели на этот раз Осгуд действительно ничего не знает? Или он ловко притворяется?

– Ознакомьтесь с содержанием последних двух листов в папке, и вы поймете, каким образом Мьюлдар хочет провернуть это дельце за месяц, а не за год. Называйте, как хотите, но это простая взятка, являющаяся вопиющим нарушением закона США, запрещающего их гражданам, компаниям и представительствам предлагать взятки государственным чиновникам иностранных государств. Вы, конечно, представляете себе, какое наказание грозит вашей фирме за нарушение этого закона.

Осгуд так схватился за папку с документами, что Ник больше не сомневался в его неосведомленности об этой махинации. Водрузив очки на нос, Осгуд погрузился в чтение.

Через несколько минут он поднял глаза на Ника. Обветренное лицо Осгуда налилось кровью. У него был ошеломленный вид.

– Вот это да! – пробормотал он. – Значит, в неведении держали не только вас.

– Я чувствовал, что Мьюлдар что-то от вас утаивает, – сказал Ник.

– Это очень неразумно с его стороны.

– Отчаянные люди склонны к необдуманным поступкам. А мне вся эта сделка не нравится с начала и до конца. «Стрэттон» стоит намного больше тех денег, за которые его продают китайцам. Его с гораздо большей прибылью можно продать и американцам, и при этом не придется выплачивать десять миллионов долларов в виде взяток.

– Черт бы побрал этих мерзавцев! – воскликнул Осгуд.

– Вы знаток ловли тарпона, но теперь мы, кажется, имеем дело с ядовитыми муренами.

– На этот раз Мьюлдар взял на себя слишком много! – свирепо вращая глазами, прорычал Осгуд.

– Он, наверное, думал, что вы отошли от дел…

– Иногда кое у кого возникает желание обвести меня вокруг пальца, – оскалив фарфоровые клыки, прошипел Осгуд. – Они думают, что я совсем в маразме. Каким же горьким бывает их разочарование, когда до них доходит, что это не так. Но раскаиваться им бывает уже поздно…

С Уилларда Осгуда упала маска честного и принципиального предпринимателя. Теперь он был страшен.

– Между прочим, очень многие вас тоже недооценивали, – сказал Осгуд. – Возможно, я один из этих недальновидных людей. Поэтому теперь я вас внимательно слушаю. Какие у вас будут предложения?

11

– Папа! – подбежав к Нику, воскликнула Джулия. – Ты уже вернулся!

– Как видишь!

Поставив чемодан на пол, Ник поднял дочку на руки. При этом у него захрустели кости. Джулия уже была ребенком солидного веса.

– Как дела?

– Хорошо!

У Джулии всегда все было хорошо – дома, в школе, вообще везде.

– А где твой брат?

– Наверное, у себя, – пожала плечами Джулия. – А ты знаешь, что Марта уехала к родным на Барбадос?

– Да. Знаю. Она заслужила отпуск. Я оплатил ее поездку. Это подарок ей от всей нашей семьи. А где Кэсси?

В отсутствие Марты Кэсси с радостью согласилась присмотреть за детьми Ника.

– Здесь. Мы занимались с ней йогой.

– А где она сейчас?

– Не знаю. Может, у тебя в кабинете.

Ник на мгновение замялся.

Опять!.. Но ведь там ничего нет. Бояться нечего. Это все паранойя.

– У нее для тебя сюрприз, – сказала Джулия с озорной улыбкой. – Но я обещала тебе не говорить.

– А можно я попробую догадаться?

– Нет!

– Ну один разок!

– Ну нет же! – завопила Джулия. – Это же сюрприз!

– Ну ладно. Ничего мне не говори. Но у меня для тебя тоже есть сюрприз!

– Какой?

– Хочешь съездить на Гавайи?

– Конечно!

– Ну вот и отлично! Мы улетаем завтра вечером!

– А школа?

– Я поговорил, и вас с Люком на несколько дней освободили от уроков.

– Гавайи! Ура! Мы поедем на Мауи?

– Да.

– Туда же, куда и в прошлый раз?

– Да. В тот же самый домик на пляже!

Джулия бросилась на шею к отцу.

– Я буду плавать с маской! – заявила она. – И я научусь виндсерфингу! Ведь я уже большая, да?

В прошлый раз Лаура не разрешила Джулии плавать на доске под парусом, потому что девочка была еще маленькой.

– Да.

– Ура! Люк обещал меня научить! А ты будешь нырять с аквалангом?

– Буду. Если не забыл, как это делается.

– А помнишь, как я нашла в домике ящерицу, а у нее оторвался хвост? Как это было прикольно!


Ник решил пройти к себе в кабинет коротким путем через кухню, но замер на месте, едва переступив порог.

Вместо обычного полиэтилена он узрел своего рода бумажную стену. Присмотревшись, Ник понял, что это склеенная скотчем подарочная оберточная бумага, на которую наклеена крест-накрест подарочная синяя лента с бантиками.

– Ну как?

Кэсси тихо подошла к нему сзади, обняла его за пояс и поцеловала в шею.

– Что это?

Ник обернулся, обнял Кэсси и поцеловал ее в губы.

– Сейчас увидишь… А чем все кончилось в Бостоне?

– Скажу только, что ты во всем оказалась права.

Кэсси кивнула. У нее под глазами опять появились тени.

Она выглядела усталой, осунувшейся.

– Вот увидишь, все будет хорошо, – сказала она. – Ты вовремя вывел их на чистую воду.

– А можно мне развернуть мой подарок?

– Прошу!

Ударом кулака Ник пробил бумажную стену. Кухня была ярко освещена. Горели все лампы. Гранитная стойка в центре кухни была безукоризненна. Именно такой ее и нарисовала Лаура.

– Вот это да! – восхищенно пробормотал Ник.

Подойдя к стойке, он провел по ней рукой. За этой стойкой легко и удобно могла разместиться вся семья. Точно так, как этого хотела Лаура.

Кэсси стояла со счастливой улыбкой на лице.

– Как тебе это удалось? – спросил Ник.

– Конечно же я не могла сделать ее своими руками. Может, я и научилась у отца мастерить, но не до такой же степени. Но я очень целеустремленная, – скромно потупившись, заявила Кэсси. – Мастера закончили работу всего за один день, но ты не представляешь, как мне пришлось их упрашивать, пинать и погонять, чтобы они пошевеливались.

– Ты просто чудо! – сказал Ник.

– Я ничего не бросаю на полпути, – Кэсси немного помолчала и негромко спросила: – Ник, неужели ты так никогда и не расскажешь мне о ее смерти?

Ник закрыл глаза, набрал побольше воздуха в грудь, открыл глаза и заговорил:

– У Лукаса были соревнования по плаванию. Было полвосьмого вечера, но уже темно. На дворе стоял декабрь, и темнело рано. Мы ехали в Стрэтфорд, потому что соревнования проводились в стрэтфордском бассейне. По этой дороге иногда ездят грузовики, которые хотят побыстрей добраться до федеральной автотрассы…

Ник снова закрыл глаза. Мысленно он вновь перенесся в тот вечер. Темно. Он сидит в машине… Раньше ему это только снилось в кошмарных снах, а теперь он самолично вызывал эти образы из небытия. Ник говорил негромким монотонным голосом:

– Навстречу нам ехал тягач с полуприцепом. Его водитель, как выяснилось потом, накачался пивом, а на асфальте был лед. Лаура сидела за рулем. Она терпеть не могла водить в темноте, но я ее упросил, потому что мне было нужно срочно позвонить в несколько мест по мобильному телефону. Ведь я директор и у меня ненормированный рабочий день! Мы о чем-то поругались, и Лаура не очень следила за дорогой. Она слишком поздно заметила, что тягач с прицепом занесло через двойную сплошную, и он движется навстречу нам по нашей стороне дороги. Лаура начала поворачивать, но не успела. Тягач врезался в нас… Странное дело, – сказал Ник, открывая глаза. – Удар совсем не показался мне сильным. Столкновение совсем не походило на страшные автокатастрофы в кино, где машины поднимаются в воздух и разлетаются на куски. Удар был примерно таким, как при лобовом столкновении электрических автомобильчиков на аттракционах. Что-то захрустело, но я не сломал себе позвоночник и даже не потерял сознания. Я заорал: «Какая скотина! Он же наверняка пьян!» – и повернулся к Лауре, но она мне ничего не ответила. Тогда я заметил, что с ее стороны лобовое стекло разбито. У нее на лбу были осколки стекла. И в волосах у нее тоже что-то блестело. Крови практически не было. Никаких рваных ран. Казалось, она уснула.

– Ты ни в чем не виноват. Ты ничего не мог изменить, – прошептала Кэсси.

Все вокруг расплылось, и Ник понял, что его глаза полны слез.

– Я мог изменить сотню разных вещей. Если бы я сделал по-другому хоть одну из них, Лаура была бы сейчас жива. Когда мы уезжали из дома, Лаура хотела куда-то позвонить, а я заставил ее положить трубку, потому что мы опаздывали. Я сказал, что она, как дура, потратила пятнадцать минут на то, чтобы накраситься, отправляясь на соревнования по плаванию. Еще я сказал ей, что на этот раз не собираюсь опаздывать и хочу удобно сесть у самого края бассейна, чтобы хорошо видеть пловцов. Если бы я позволил Лауре позвонить по телефону, грузовик спокойно проехал бы своей дорогой и она бы не погибла. Если бы я не торопился, мы спокойно доехали бы до места назначения. А зачем я звонил тогда по телефону из машины? Неужели эти звонки не могли подождать до утра? Тогда я сам бы сидел за рулем. Лаура водила гораздо хуже меня. Она вообще терпеть не могла водить машину. А еще я не должен был ссориться с ней, когда она сидела за рулем… И вот еще – она хотела поехать на моей машине. Мой «шевроле» большой и прочный, он лучше выдержал бы такой удар, но я сказал, что для внедорожника будет трудно найти место на стоянке, и уговорил Лауру ехать на ее маленьком седане… И это только начало всего того, что я мог изменить, но не изменил. Я думал об этом много недель после гибели Лауры…

Кэсси теребила себе волосы. Ник даже не знал, слушает она его или нет.

– Кровоизлияние в мозг, – продолжал он. – Лаура умерла в больнице на следующий день.

– Хороший ты человек, Ник.

– Нет, – ответил Ник. – Я не хороший. Но мне чертовски хотелось бы им стать.

– Ты отдаешь другим всего себя.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты не знаешь меня. Ты не знаешь всего, что я сделал. Ты не знаешь, сколько я отнял…

– Ты дал мне новую семью.

«А перед этим отнял у тебя отца!» – подумал Ник. Он долго смотрел на Кэсси и смеялся над своими подозрениями в ее адрес, смеялся над собой, вспомнив, как боялся того, что Кэсси проникла к нему в дом, чтобы уличить его в убийстве отца.

Потом Ник подумал о том, как плохо разбирается в людях. Не раскусил же он Скотта Макнелли, хотя с самого начала и понял, что за птица Тодд Мьюлдар. Эдди Ринальди? Насчет него Ник никогда не питал особых иллюзий. Его совершенно не удивило, когда Эдди стал угрожать выдать его полиции.

А Кэсси? С самого начала Ник не мог ее понять и не очень хорошо понимал ее даже сейчас. Может быть, ему застилали глаза страшное чувство собственной вины и ее непреодолимая привлекательность? Ясное дело, психика Кэсси была не очень устойчива. Но ведь она страдала депрессиями, да еще и потеряла отца. Тут у кого хочешь крыша поедет!.. Что же будет с ней, когда она узнает всю правду?!

Ника не пугали угрозы Ринальди признаться во всем полиции. Участь этого мерзавца тоже не волновала Ника.

Ник решил, что расскажет Кэсси всю правду, как только вернется с детьми с Гавайев. А потом пойдет и расскажет все детективу-негритянке.

Ник не сомневался в том, что его арестуют, даже если окружной прокурор решит, что это была самозащита. Он все-таки убил человека.

После разговора с Осгудом в Бостоне Ник поехал на такси в крупную юридическую фирму «Роупс и Грей», где у него был знакомый, занимавший должность адвоката на уголовных процессах. Это был умный и порядочный человек, с которым Ник познакомился еще в Мичигане. Ник рассказал ему всю правду о случившемся.

Выслушав Ника, адвокат ужаснулся и прямо заявил, что сухим из воды в такой ситуации не удалось бы выйти никому. Он сказал, что, в лучшем случае, Ника признают виновным в непреднамеренном убийстве, и тогда он проведет в тюрьме года два. Однако, по его мнению, Нику легко могли дать гораздо больше – пять, семь и даже десять лет тюрьмы – за то, что он пытался замести следы: прятал труп и скрывал улики. Адвокат сказал, что если Ник хочет сдаться властям, он найдет для него адвоката в Мичигане и добьется, чтобы дело Ника слушалось в его родном штате. Он сказал, что договорится с окружным прокурором в Фенвике, чтобы Нику зачли явку с повинной, и честно предупредил, что все это будет стоить больших денег.

Теперь Ника больше всего волновала участь детей.

Что с ними будет? Станет ли о них заботиться их тетя Эбби?

Мысли об этом не давали ему покоя.

Однако, решив наконец во всем признаться, Ник почувствовал большое облегчение. Он вспомнил сон о том, как разложившийся труп Эндрю Стадлера, спрятанный в бетонном подвале, и понял, что не может больше лгать. Правда о содеянном рвалась наружу.

Где-то через неделю после совместного отдыха с детьми он скажет Кэсси всю правду!

Ник даже начал про себя репетировать этот разговор.

– Что с тобой? – спросила Кэсси.

– В последнее время я много думал и принял, наконец, ряд решений.

– Ты думал о «Стрэттоне»?

– Нет. Я думал о своей жизни.

– Неужели все так плохо? – озабоченно спросила Кэсси.

– Нет, – покачал головой Ник. – Теперь все будет хорошо.

– Нам будет хорошо?

– Видишь ли, это не совсем о нас.

– Как это?

– Придет время, и ты все узнаешь.

Кэсси погладила его по руке. Ник взял ее маленькую дрожащую ручку в свою большую сильную ладонь.

«Рука, убившая ее отца!» – с горечью подумал он.

– Завтра мы улетаем, – сказал он. – На Гавайи. На несколько дней. Я уже взял билеты.

– На Гавайи?

– На Мауи. Лауре там больше всего нравилось. Мы открыли это чудесное место еще до того, как у нас появились дети. Мы жили там в домике прямо на берегу океана. У домика свой бассейн, но кому он нужен, когда в двух шагах весь Тихий океан!

– Какое райское место!

– До гибели Лауры мы каждый год все вместе ездили туда. Это было лучшее время в году. Лаура всегда заказывала один и тот же домик. По-моему, это были самые счастливые времена нашей жизни. Помню, в последний приезд мы как-то лежали с Лаурой в постели, и она сказала, что хочет, чтобы все это никогда не кончалось…

– Как здорово! – пробормотала Кэсси. У нее горели глаза, но общее выражение ее лица было непривычно умиротворенным.

– Я позвонил в туристическое агентство, и, к моему удивлению, оказалось, что наш домик свободен.

– А ты уверен, что хочешь возвращаться туда, где все будет напоминать тебе о Лауре? Может, лучше поехать в новое место, чтобы потом были новые воспоминания?

– Может, ты и права. Я знаю, что не буду там так счастлив, как раньше. И тяжелые воспоминания у меня тоже будут. Но все равно, это станет началом чего-то нового. Мы будем там одной дружной семьей. Никаких споров, выяснений отношений… Мы будем бегать по пляжу, купаться, отдыхать, объедаться ананасами и ни о чем не думать! Конечно, все будет не так замечательно, как раньше, но это станет чем-то, что мы сможем вспоминать, когда наступят перемены. А перемены обязательно наступят.

– А дети могут не ходить школу?

– Я уже позвонил туда и попросил, чтобы их освободили от занятий на несколько дней. Я уже забрал билеты, – с этими словами Ник вытащил из кармана билеты и помахал ими веером с таким видом, словно это козырные карты.

– Три… Три билета, – пробормотала Кэсси и сложила руки на груди.

– Да. Я и дети. Вся наша семья. Я уже не помню, когда мы ездили куда-то втроем без посторонних.

– Вся семья… Без посторонних… – сдавленно пробормотала Кэсси.

– Мне важно восстановить добрые отношения с детьми. Ты с ними лучше находишь общий язык, чем я, и это здорово. Но все-таки это не совсем правильно. Зачем мне устраняться от общения с собственными детьми и сваливать все на тебя? Ведь я их отец. Пусть и не самый замечательный… Я хочу сплотить нашу семью, чтобы ее члены всегда любили и поддерживали друг друга.

Кэсси промолчала. На ее лице застыла напряженная маска.

– Извини, Кэсси, – пробормотал Ник, поняв, что повел себя нетактично. – Поверь, мы тебя тоже любим.

У Кэсси странно подергивались веки, а на шее пульсировала жилка. Казалось, она с трудом держит себя в руках или пытается не выпустить на волю.

– Но ведь Люк и Джулия мои единственные дети, – смущенно улыбнулся Ник. – А я не знаю, когда мне удастся в следующий раз побыть вместе с ними…

– Вся семья… Без посторонних… – снова, как эхо, повторила Кэсси.

– Я считаю, что такие каникулы втроем пойдут нам на пользу, правда?

– Хочешь спрятаться?

– В каком-то смысле да.

– Хочешь спрятаться? – повторила, как заклинание, Кэсси.

– Считай, что так.

– От меня.

– Что? Ты неправильно меня поняла. Я совсем не хочу…

– Нет, – медленно покачала головой Кэсси. – Там не спрячешься. И здесь не спрячешься.

– Что ты сказала?! – в ужасе спросил Ник.

– Разве не это писали у тебя в доме? – со странной усмешкой проговорила Кэсси. – Джулия мне все рассказала.

– Ну да, – согласился Ник. – Именно это.

– Я вижу буквы на стене.

– Не валяй дурака, Кэсси.

– В книге пророка Даниила говорится о том, как вавилонский царь закатил роскошный пир. Вино текло рекой, царило всеобщее веселье. Внезапно чья-то таинственная рука начертала на стене письмена. Царь испугался до смерти и позвал пророка. Даниил же растолковал ему значение надписи: дни царя и его царства сочтены. Скоро царь будет убит, – пробормотала Кэсси, глядя куда-то вдаль невидящим взглядом.

– Кэсси, ты меня пугаешь.

Внезапно встрепенувшись, Кэсси смерила Ника более осмысленным взглядом.

– Пожалуй, мне грех расстраиваться. Теперь я все понимаю. А раньше – заблуждалась… Но как же это больно и унизительно! Как унизительно, когда тебя ставят на свое место. И Струпы сделали это. Это в порядке вещей… Но ты не обращай внимания, делай то, что считаешь нужным. То, что нужно твоей семье. Важнее семьи ничего не бывает.

– Ну ладно тебе, Кэсси, – сказал Ник и протянул к ней руки. – Иди сюда!

– Я лучше пойду, – ответила Кэсси. – Тебе не кажется, что достаточно и того, что я сделала?

– О чем ты, Кэсси? – запротестовал Ник. – Я тебя не понимаю.

– А ведь я могу сделать гораздо больше! – с этими словами Кэсси беззвучными шагами направилась к кухонной двери. – Гораздо больше!

– Мы с тобой обязательно поговорим, – сказал Ник. – Когда мы вернемся.

– Гораздо больше! – через плечо бросила Кэсси.

12

Ранним воскресным утром собравшаяся в церковь Одри сидела на кухне и ела бутерброд, запивая его кофе. Леон еще спал. Одри просматривала счета и ломала себе голову над тем, как они будут жить дальше, когда проедят выходное пособие Леона. Обычно Одри каждый месяц гасила всю задолженность, скопившуюся на ее кредитной карте, но скоро ей придется все время жить в долг, оставляя на счете лишь ту минимальную сумму, с которой он не будет заморожен. Еще придется отказаться от оплаты множества телевизионных каналов, хотя Леон и сойдет с ума от того, что не увидит больше любимые спортивные матчи.

Внезапно у Одри зазвонил мобильный телефон. Судя по коду, звонили из Гранд-Рапидса.

Звонил лейтенант Лоренс Петтигрю, с которым она разговаривала об Эдварде Ринальди. За последнее время Одри несколько раз пыталась до него дозвониться. Нойс недвусмысленно дал ей понять, что не приветствует ее расспросы о прошлом Ринальди в Гранд-Рапидсе, но на этот раз Одри пошла наперекор желаниям своего начальника.

– Вы мне звонили? – спросил Петтигрю. – Чем я могу вам помочь? Говорите. Но быстро, потому что мы с детьми сейчас поедем кушать мороженое.

Петтигрю и раньше плохо отзывался о Ринальди, поэтому Одри понимала, что новые вопросы об этом человеке повлекут за собой лишь очередное излияние желчи, но ей нужно было узнать, не помнит ли Петтигрю что-либо о деле шестилетней давности, во время расследования которого Ринальди мог подобрать пистолет, из которого застрелили Эндрю Стадлера.

Петтигрю не помнил никаких подробностей этой ничем не примечательной перестрелки между распространителями наркотиков.

– А что касается Ринальди, – прибавил он, – я рад, что мы от него избавились. Он не украшал собой полицейский мундир.

– Ринальди был уволен?

– Его вынудили уйти по собственному желанию. Но на вашем месте я не очень распространялся бы в Фенвике о его прошлом.

– Потому что он начальник службы безопасности корпорации «Стрэттон»?

– Не поэтому. Как зовут вашего начальника? Джек Нойс?

– Да.

– Так вот, Джек Нойс мог бы очень многое рассказать вам об этом Ринальди, но на вашем месте я не стал бы приставать к нему с такими вопросами.

– По-моему, сержант Нойс не располагает особо подробной информацией о Ринальди.

– Нойс знает Ринальди как облупленного, – желчно усмехнулся Петтигрю. – Будьте уверены! Они с Эдди были напарниками.

У Одри по коже побежали мурашки.

– Сержант Нойс был напарником Ринальди? – недоверчиво спросила она.

– Наверное, лучше сказать, что он был его подельником.

– Выходит, за Нойсом тоже водились грехи? Вы это хотите сказать?

– Ну а с какой стати, по-вашему, Джека Нойса сослали в Сибирь?

– В какую Сибирь?

– Поймите меня правильно, но из Гранд-Рапидса Фенвик кажется нам Сибирью.

– Значит, Нойса тоже вынудили уйти из полиции в Гранд-Рапидс?

– Ринальди и Нойс – два сапога пара. Я не знаю, кто из них больше мародерствовал, но, кажется, один не уступал другому. Поэтому-то они и были напарниками. Один покрывал другого. Эдди, кажется, больше интересовался оружием, а Джек Нойс собирал бытовую технику, акустические стереосистемы и все в таком роде. Но, в первую очередь, оба любили, конечно, деньги.

– Они оба?.. – у Одри подступила к гор тошнота; больше всего ей сейчас хотелось завернуться в одеяло, уснуть и ни о чем не думать.

– Не говорите ничего обо мне Нойсу! – сказал Петтигрю. – Он все-таки умудрился остаться в полиции, а у нас не принято сводить счеты.

Поблагодарив Петтигрю, Одри отшвырнула мобильный телефон и побежала в ванную, где ее вырвало.

Потом Одри умылась, ей очень хотелось заснуть и забыться, но пора было идти в церковь.

13

Первая абиссинская церковь Нового Завета находилась в некогда внушительном, но постепенно обветшавшем каменном здании. Бархатные подушечки на скамьях совершенно истрепались и во многих местах были заклеены скотчем. В церкви было холодно и зимой и летом. Холод исходил от каменных стен и каменного пола. Церкви не хватало средств, чтобы должным образом отапливать свои огромные внутренние помещения.

Нынешним воскресным утром в церкви было мало народу. Впрочем, в ней всегда было мало народу, не считая Пасхи и Рождества.

Одри увидела несколько знакомых белых лиц. Эти люди постоянно появлялись здесь на службе, вероятнее всего, не находя должного духовного окормления в церквах, где собирались белые прихожане. Латоны с семьей не было. Одри это не удивило. Семейство сестры ее мужа ходило в церковь лишь несколько раз в год. В начале их совместной жизни Леон ходил с Одри в церковь, но потом заявил, что это не для него. Одри даже не знала, чем он сейчас занят – спит или опять куда-то отправился.

Сегодня утром Одри переживала не только за Леона. Ей не давало покоя то, что она узнала о Нойсе. Одри казалось, что ее подло предал этот скрывающий от нее свою истинную сущность человек, старающийся казаться ее другом и помощником. От одной мыли об этом Одри опять становилось дурно.

Однако теперь Одри чувствовала себя свободной. Ей больше не приходилось мучиться угрызениями совести по поводу того, что она подводит Нойса, делая что-то за его спиной. Одри все стало ясно. Независимо от того, был Нойс подкуплен корпорацией «Стрэттон» или нет, он, безусловно, предупреждал своего прежнего партнера Ринальди обо всех намерениях полиции. Возможно, он делал это против своего желания, опасаясь, что Ринальди расскажет все о его прошлом, но дела это не меняло.

Одри вспоминала о своих бесконечных разговорах с Нойсом, касавшихся убийства Эндрю Стадлера, о советах, которые щедро рассыпал Нойс, о том, как он уговаривал ее действовать с величайшей осторожностью и не арестовывать Коновера и Ринальди за недостаточностью улик. Как знать, что еще предпринял Нойс, чтобы затормозить или даже запутать следствие! В любом случае теперь Одри не собиралась докладывать Нойсу о том, что они с Багби в самое ближайшее время получат ордера на арест директора корпорации «Стрэттон» и начальника ее службы безопасности. Нойс не должен быть в курсе, а то он предупредит Ринальди и постарается сорвать аресты.

По крайней мере, в церкви Одри чувствовала себя умиротворенно. Здесь все ее любили. Все здоровались с ней, даже совершенно незнакомые люди – почтенные старцы, учтивые молодые люди, бойкие девушки, заботливые матери и увенчанные сединами кроткие старушки. Максина Блейк была во всем белом, а на голове у нее возвышалась замысловатая шляпка, похожая на перевернутое ведро, просунутое в кольца Сатурна. Обняв Одри, Максина прижала ее к своей необъятной груди и обдала облаками духов, перемешанными с потоками тепла и любви.

– Слава Господу Богу! – воскликнула Максина.

– Во веки веков, аминь! – ответила Одри.

Служба началась с опозданием на двадцать минут, но никто не расстроился и не удивился, потому что чернокожие американцы не отличались особой пунктуальностью и ни от кого ее не требовали.

По проходу двинулись наряженные в красивые красно-белые одеяния певчие. Они ритмично хлопали в ладоши и распевали «Дорогу в Небо». Им стал аккомпанировать электрический орган. Потом вступили трубы и барабан, потом Одри стала подпевать певчим вместе с остальной паствой. Одри всегда хотела петь в церковном хоре, но стеснялась своего заурядного голоса, хотя и замечала, что многие певчие писклявят и даже фальшивят. Впрочем, у некоторых из них были красивые голоса. Мужчины пели в основном густым басом. Но был среди них и тенор, не страдавший идеальным музыкальным слухом.

Преподобный Джемисон, как всегда в начале службы, провозгласил: «Слава Господу Богу!», на что паства хором ответила: «Во веки веков, аминь!» Трижды восславил священник Господа Бога, и трижды отозвались ему верующие. Службы преподобного Джемисона всегда были прочувствованными и не слишком растянутыми, хотя и не отличались особой оригинальностью. До Одри дошли слухи, что преподобный сдирает тексты своих проповедей с интернет-сайта баптистов. Однако, когда кто-то упрекнул его в этом, преподобный ответил: «Я дою много коров, но сбиваю свое масло».

Сегодня преподобный Джемисон говорил об Иисусе Навине и сынах Израилевых, которые вступили в праведную битву с пятью царями ханаанскими за Землю обетованную, и о том, как эти пять царей, на руку Иисусу, вступили в битву все вместе, а затем, страшась за свою жизнь, вместе же спрятались в пещере. Узнав об этом, Иисус Навин повелел засыпать вход в эту пещеру камнями. Когда же сыны Израилевы одержали победу, Иисус повелел открыть вход в пещеру и вывести оттуда царей, которых затем унизил тем, что вожди его воинов наступили этим царям ногами на выи. После этого преподобный Джемисон заявил, что цари прятались напрасно, ибо от Господа Бога не спрячешься. Разве что в аду.

Услышав эти слова, Одри задумалась о Николасе Коновере и о том, как неизвестный писал на стенах его дома «Здесь не спрячешься!».

В этой фразе было что-то зловещее, и она, конечно, пугала Коновера.

Не спрячешься? От чего? От кого? От загадочного мстителя? От чувства вины? От своих прегрешений?

Однако в стенах церкви эти суровые слова не пугали Одри.

Звучным голосом преподобный Джемисон прочел из 28-й Притчи: «Скрывающий свои преступления не будет иметь успеха; а кто сознается и оставляет их, тот будет помилован!»

Преподобный Джемисон всегда писал свои проповеди так, чтобы они хоть чем-нибудь затрагивали каждого среди паствы, и Одри невольно задумалась о том, что Николас Коновер похож на ханаанского царя, прячущегося в пещере.

Но ведь в ней не спрячешься! Выходит, Эндрю Стадлер был прав…

Преподобный Джемисон взмахнул рукой, и дородная солистка хора Мейбл Дарнел запела. Ей аккомпанировал, стоя на видном месте, седовласый органист Айк Робинсон с большими добрыми глазами и ласковой улыбкой.


У самых скал

Я приют искал,

Камни обнимал,

В них я прятался!


– раскачиваясь, пела Мейбл. –


Но седой утес

Мрачно произнес:

От Господних гроз

Здесь не спрячешься!

Здесь не спрячешься!


Коротенькие пальцы Айка Робинсона в джазовом ритме мелькали над клавиатурой.

Хор подхватил:


Здесь не спрячешься!

Здесь не спрячешься!


У Одри по всему телу побежали мурашки. Она дрожала от возбуждения.

Не успели замолкнуть голоса хора и звуки органа, как вновь загремел голос преподобного Джемисона:

– Друзья мои, никому из нас не спрятаться от Господа Бога! «И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор, – возопил преподобный так громко, что вместе с ним завыл микрофон, – и говорят камням и горам: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца, – тут преподобный понизил голос и заговорил зловещим шепотом: – Ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?»[71]

Преподобный Джемисон замолчал, возвещая своим многозначительным видом о конце проповеди. Затем он предложил всем желающим подойти к алтарю и помолиться про себя. Айк Робинсон исполнял приятную медленную музыку. Человек десять встали со скамей и прошли к алтарной перегородке, где преклонили колени и погрузились в молитву. Одри не молилась там со дня смерти своей матери. Внезапно, повинуясь какому-то внутреннему порыву, она тоже встала и прошла к алтарю, где преклонила колени между кольцами Сатурна на шляпке Максины Блейк и другой женщиной, которую, кажется, звали Сильвия. Одри знала, что муж Сильвии недавно умер от осложнений после пересадки печени, оставив ее с четырьмя маленькими детьми.

Одри подумала о том, каково сейчас приходится этой Сильвии, и ее собственные проблемы показались ей ничтожными. Но так бывает всегда – даже ничтожные проблемы снедают человека и кажутся огромными, пока не забываются по пришествии действительно огромных проблем.

Чувствуя, как беснуется внутри нее раздражение манерами Леона, Одри вспомнила слова из Послания апостола Павла к ефесянам (4: 26–27): «Гневаясь, не согрешайте: солнце да не зайдет во гневе вашем; и не давайте места диаволу».

Теперь Одри понимала, что не может больше жить во гневе и раздражении, и решила как можно скорее от них избавиться.

Понимая, что разочарование в Джеке Нойсе у нее никогда не пройдет, Одри решила, что оно не помешает ей выполнить свой долг.

Потом Одри задумалась о мучившей фортепиано бедной маленькой дочке Николаса Коновера, вспомнила ее хорошенькое открытое личико. Эта девочка только что потеряла мать, и очень скоро ей предстояло остаться без отца. Тяжелее всего Одри было думать о том, что она вынуждена сделать этого ребенка сиротою.

Одри расплакалась и долго обливалась горючими слезами, пока кто-то обнимал ее за плечи и успокаивал. Наконец Одри почувствовала себя защищенной любящими ее людьми и успокоилась.

На улице было пасмурно и хмуро. Одри вытащила из сумочки мобильный телефон и позвонила Рою Багби.

14

На улице послышался звук подъехавшей машины.

Леон? Нет, не Леон! У двигателя его машины другой звук. Леон где-то шляется по бабам. И это в воскресенье!

От этой мысли Одри стало очень печально, но она решительно взяла себя в руки.

Открыв дверь, Одри впустила в дом Роя Багби.

– Значит, ты все-таки решилась? – усмехнулся Багби.

Одри провела Багби в гостиную, где тот уселся в кресло Леона. Одри села напротив него на диван. Багби случайно задел за что-то ногой, и из-под кресла со звоном выкатились две коричневые бутылки.

– Потихоньку выпиваешь? – покосившись на них, спросил Багби. – Нервишки шалят?

– Я вообще не пью пиво! – смутившись, заявила Одри. – У него отвратительный вкус. А что у вас нового?

– Проблема.

– Опять?

– Проблема не самого плохого толка. Наш друг Эдди хочет сдать Коновера.

– В каком смысле?

– Он хочет с нами договориться.

– И что же он вам сказал?

– Пока ничего. Только намекнул на то, что у него есть интересная нам информация.

– Так пусть выкладывает.

– Сначала он хочет от нас гарантий. Я уверен в том, что Ринальди сообщник Коновера.

– А что если стрелял не Коновер, а именно Ринальди? – немного подумав, спросила Одри.

– Ну и что? Если он сдаст Коновера за помощь и подстрекательство, считай, они оба в наших руках.

– Он в курсе, что нам известно про пули и пистолет.

– Ты, что ли, ему сказала? Я не говорил!

Покачав головой, Одри рассказала Багби все, о чем ей сообщили по телефону из Гранд-Рапидса.

– Вонючка Нойс! – взорвался Багби. – Что я тебе говорил!

– А что вы мне говорили?

– Он мне никогда не нравился!

– Это потому, что он вас не любит!

– Это тоже верно, но дело не в этом. Выходит, они с Эдди слишком много знают друг о друге. А теперь у нас есть рычаг влияния на Нойса!

– В такие игры я не играю! – решительно заявила Одри.

– Вот черт! Приспичило же тебе именно сейчас играть в принципиальность!

– Но постарайтесь понять, что все это ничем не кончится. Я уверена в том, что Нойс уже догадался о том, что мы про него все узнали.

– Думаешь, догадался?

– Он знает, что я не раз звонила в Гранд-Рапидс, и понимает, что я копаю очень глубоко… Впрочем, если хотите играть в ваши игры с Нойсом, играйте, мне все равно. Но лучше не сейчас. Теперь нам нужно поскорей заканчивать расследование. Очень важно как можно скорее получить ордера на арест и сделать это так, чтобы Нойс об этом ничего не знал и не смог предупредить Ринальди.

Багби вздохнул, пожал плечами и развел руками.

– А еще мне не хочется ни о чем договариваться с Ринальди.

– Почему это? – возмутился Багби. – Мы же возьмем его тепленьким!

– Вы же сами говорили, что у нас уже все схвачено, и мы вот-вот раскроем это преступление. Вы же не рассчитывали на признания Ринальди, когда это говорили! Так неужели не можете сейчас обойтись без него?

– Почему не могу? Могу, – пробормотал Багби.

– Я хочу обвинить их обоих в умышленном убийстве. А кто из них настоящий убийца, станет ясно позднее.

– Значит, теперь ты считаешь, что у нас все схвачено?

– Почти. Завтра с раннего утра я еще раз поговорю с психиатром Стадлера.

– А не поздновато?

– Отнюдь. Если он согласится подтвердить, что Стадлер был психически ненормальным и даже потенциально опасным, мне будет легче говорить с прокурором, и мы обязательно получим ордера на арест этой парочки.

– Но ведь психиатр отказался с тобой разговаривать!

– Попробую его разговорить.

– Ты не заставишь его говорить.

– Не заставлю, но попробую уговорить.

– Ты сама-то в это веришь?

– Во что?

– В то, что Стадлер был опасным.

– Я не знаю, но думаю, что Коновер и Ринальди считали именно так. Если психиатр подтвердит, что Стадлер был опасным, мотив убийства налицо. Тут Коноверу не поможет ни один адвокат. И нам не понадобится никакая сделка с Ринальди.

– А Нойса ты не хочешь подцепить на крючок?

– Нет, – покачала головой Одри. – Я на него не сержусь, – немного подумав, добавила она. – Просто я очень разочарована в нем и расстроена.

– Знаешь что! Я всегда думал, что люди вроде тебя… Ну, которые таскаются в церковь и все такое, на самом деле притворяются такими хорошими. А ты, смотрю, всерьез решила сделать все по совести.

– Да, я попытаюсь сделать все по совести, – усмехнулась Одри. – Думаешь, Иисус Христос был слабак! А вот и нет. Он был крутой мужик!

Багби рассмеялся. Одри попыталась прочесть мысли в его глазах и, к своему величайшему удивлению, заметила в них искорку неподдельного восхищения.

– Говоришь, он был крутой мужик? Мне это по душе.

– А когда вы в последний раз были в церкви, Рой?

– О, только не это! Не надо меня агитировать. Я туда не пойду, хоть ты тресни!.. Кроме того, Иисусу, кажется, надо поработать с твоим мужем.

Одри залилась краской и ничего не ответила.

– Извини, Одри, – немного помолчав, сказал Багби. – Я не хотел тебя обидеть. И знаешь, очень тебя прошу, обращайся ко мне на ты!

– Не надо извиняться, – сказала Одри. – В сущности, ты совершенно прав.

15

На улице было холодно. Зима готовилась вступить в свои права. Над Фенвиком нависло зловещее серое небо, в любую минуту сулившее дождь.

Однако в гостиной у Одри было жарко. Когда Багби уехал, она в первый раз после лета разожгла камин. Дрова весело разгорелись и время от времени трещали. Одри вздрагивала от треска, но не отрывалась от книги.

Открыв Евангелие от Матфея, Одри оплакивала человека, которого раньше считала своим другом. При этом она не забывала и о Леоне, думая о предстоящем выяснении отношений. При этом теперь она, как никогда, чувствовала себя выше ревности, упреков и мести.

Казалось, у Нойса с Леоном вообще ничего общего, но, на самом деле, оба оказались колоссами на глиняных ногах. Леон был пропащим человеком, но она его любила. Одри понимала, что склонна сурово судить других. Может, ей стоит научиться прощать. Не об этом ли написано в Евангелии от Матфея? Раб одного царя должен был своему государю десять тысяч талантов и не мог вернуть свой долг. Царь хотел уже продать его со всею семьею, чтобы выручить эти деньги, когда раб пал ему в ноги и стал просить о милости, обещая все заплатить. Царь смилостивился над рабом и отпустил его, простив ему долг. Раб же нашел одного из своих товарищей, который был должен ему сто динариев, и, схватив его, душил, требуя возвращения долга. Царь же приказал привести к нему неблагодарного раба и сказал: «Злой раб! Весь долг тот я простил тебе, потому что ты упросил меня; не надлежало ли и тебе помиловать товарища твоего, как и я помиловал тебя?»[72]

В замке входной двери со скрежетом повернулся ключ.

Леон! Вернулся со своих секретных похождений!

– Привет, малышка, – войдя в гостиную, сказал Леон. – Что я вижу – камин! Здорово!

– Что-то ты больно рано, – проговорила Одри.

– А на улице собирается дождь.

– Где же ты был, Леон?

– Дышал свежим воздухом, – сказал Леон и быстро отвернулся.

– Сядь, пожалуйста. Нам надо поговорить.

– От такого начала просто кровь стынет в жилах, – пробормотал Леон, но все-таки сел в свое любимое кресло с видом человека, чувствующего себя не в своей тарелке.

– Так дальше продолжаться не может, – заявила Одри.

Леон кивнул.

– Ну и?..

– Что?

– Я тут читала Библию…

– Вижу. Ветхий Завет или Новый?

– А что?

– С тех пор как я еще ходил в церковь, я помню, что в Ветхом Завете всех непрерывно судят.

– Все мы не ангелы. А в Библии говорится о том, как Иисус запретил казнить блудницу, которую хотели закидать камнями.

– К чему это ты?

– Может, все-таки расскажешь мне, что ты вытворяешь?

К удивлению Одри, Леон бодро рассмеялся.

– Наверное, моя сестра вбила тебе в голову эти глупости?

– Или ты мне все расскажешь, или это наш последний разговор.

– Крошка! – пробормотал Леон, сел рядом с ней на диван и подвинулся поближе. Одри очень удивилась, но не стала к нему прижиматься, а села прямо и сложила руки на коленях. Из-под дивана выкатилась коричневая бутылка. Одри подняла ее.

– Ты где-то пьешь или ходишь к какой-то женщине? – спросила она.

Леон опять рассмеялся, от чего Одри разозлилась еще больше.

– Какой же ты детектив! – наконец сказал Леон. – Это же безалкогольное пиво!

– Да? – смутилась Одри.

– У меня уже семнадцать дней капли во рту не было, а ты даже не заметила.

– Правда?

– Прощение – это девятый уровень. Мне еще до него далеко.

– Что еще за «девятый уровень»?

– На восьмом уровне надо написать список всех, кого обидел, и попросить у них прощения. Это мне тоже предстоит сделать. Только я терпеть не могу писать списки!

– Неужели?.. Ты что, действительно вступил в общество анонимных алкоголиков?[73]

Леон растерялся.

– Как ты догадалась?.. Я не говорил тебе потому, что боялся, что не выдержу и брошу.

– Молодец! – сквозь слезы прошептала Одри. – Я так тобой горжусь.

– Не стоит, крошка. Я еще только на третьем уровне.

– Это как?

– Очень непросто! – с этими словами Леон стал вытирать слезы Одри большой мозолистой рукой. Потом он наклонился и поцеловал ее, а она ответила на его поцелуй.

Одри уже почти забыла, как они целовались с мужем, но сразу начала вспоминать, и ей это очень понравилось.

Потом они пошли в спальню.

На улице пошел дождь, но им было тепло вдвоем в постели.

Одри решила, что на следующий день встанет пораньше и поедет за ордерами на арест Эдварда Ринальди и Николаса Коновера.

16

По пути к прокурору Одри услышала голос Джека Нойса.

Нойс стоял в дверях своего кабинета и махал ей рукой.

Одри на секунду остановилась.

– Одри, – с какой-то новой интонацией в голосе позвал ее Нойс. – Нам надо поговорить.

– Извините, но я очень спешу.

– Что случилось?

– Я потом вам все расскажу.

Нойс удивленно поднял брови.

– Извините, Джек, но мне некогда.

– Я не знаю, что тебе там обо мне наговорили, но…

Он все знает! Разумеется, он все знает!

Одри взглянула прямо в глаза Нойса и сказала:

– Я вас слушаю.

Нойс набрал побольше воздуха в грудь, покраснел и выдавил из себя:

– Ну и идите все к черту!

Нойс захлопнул за собой дверь кабинета, а Одри пошла своей дорогой.


В презрительной усмешке доктора Ландиса на этот раз сквозило удивление.

– Мы же об этом уже говорили! Вы ведь уже просили меня раскрыть врачебную тайну, касающуюся мистера Стадлера! Если вы надеетесь, что из-за вашей назойливости я передумаю…

– Вы, конечно, знакомы с тем, что говорится о конфиденциальности в «Принципах медицинской этики», изданных Американской ассоциацией психиатров.

– Прошу вас, только не надо…

– Вы имеете право разгласить соответствующую конфиденциальную информацию о своем пациенте по требованию правоохранительных органов.

– Там говорится о «санкционированном требовании». У вас имеется постановление суда?

– При необходимости я его получу. Но сейчас я обращаюсь к вам не как представитель правоохранительных органов, а как человек.

– Это две разные вещи.

Не обращая внимания на выпад Ландиса, Одри продолжала:

– С точки зрения общечеловеческой морали, вы имеете полное право разглашать то, что вам известно об истории болезни Эндрю Стадлера, если вы заинтересованы в том, чтобы его убийца был привлечен к ответственности.

– Не вижу связи, – пробормотал Ландис, прикрыв глаза веками с таким видом, словно погрузился в пучину глубоких размышлений.

– Видите ли, мы нашли убийцу Эндрю Стадлера.

– Ну и кто же он? – равнодушно спросил Ландис с деланным безразличием, скрывающим естественное любопытство.

– Я не могу назвать вам его имя до официального предъявления обвинения, но готовы ли вы под присягой дать показания о том, что Эндрю Стадлер был иногда склонен к насилию?

– Нет.

– Неужели вы не понимаете, как много от этого зависит?

– Я не стану давать таких показаний, – заявил доктор Ландис.

– Если вы отмолчитесь, его убийца может уйти от заслуженного наказания. Неужели вас это не волнует?

– Вы хотите, чтобы я сказал, что Эндрю Стадлер был склонен к насилию, но я не могу этого говорить, потому что это неправда.

– В каком смысле?

– Эндрю Стадлер ни в малейшей степени не был склонен к насилию.

– Откуда вы знаете?

– Строго между нами, – ответил Ландис, почесав себе подбородок, – Эндрю Стадлер был несчастным, измученным, больным человеком, но ни разу не проявил ни малейшей склонности к насилию.

– Доктор Ландис, убийца считал, что Стадлер с хладнокровной жестокостью выпотрошил его собаку и писал угрожающие надписи на стенах его дома. Мы считаем, что именно это было мотивом, побудившим его застрелить Стадлера.

В глазах у Ландиса вспыхнул странный огонек.

– Ну да. Похоже на правду, – пробормотал он, но тут же встрепенулся и заявил: – Я вам авторитетно заявляю, что Стадлер не мог потрошить собак и расписывать стены угрозами.

– Подождите. Вы же сами говорили мне раньше о вспышках ярости, кратковременных помутнениях рассудка!

– Говорил. И при этом я описывал синдром, именуемый пограничное расстройство психики.

– Хорошо. Но вы же говорили, что шизофреники вроде Стадлера могут этим страдать.

– Я видел таких больных, но это был не Эндрю Стадлер.

– Так о ком же вы говорили?

Ландис колебался.

– Умоляю вас, доктор!

Через десять минут запыхавшаяся Одри выбежала из здания психиатрической лечебницы с мобильным телефоном в руке.

17

Внеочередное заседание совета директоров было назначено на два часа дня. Большинство участников уже собралось у дверей зала для заседаний. Скотт Макнелли прибежал первым. Утром он уже успел засыпать Ника сообщениями с вопросом о повестке дня заседания, но все они остались без ответа. Когда Макнелли порывался увидеть Ника, Марджори Дейкстра, по указанию своего начальника, говорила, что его нет на месте.

– Что мы будем обсуждать? – спросил у Ника Макнелли. Ник заметил, что на финансовом директоре не обычная синяя рубашка с застиранным воротником, а новенькая белая рубашка из дорогого магазина. – Скажи! Я должен знать, о чем пойдет речь!

– Потерпи, скоро все узнаешь.

– Я терпеть не могу импровизаций.

– Придется потерпеть, – с загадочным видом сказал Ник.

– Но я же хочу тебе помочь! – ныл Макнелли, потирая пальцами лиловые мешки под глазами.

– Если хочешь мне помочь, – сказал Ник, – принеси мне стакан кока-колы. И не надо льда, если она из холодильника.

Скотт Макнелли открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут появился Дэвис Айлерс в светло-зеленых брюках и синем пиджаке поверх белой рубашки без галстука. Обняв Макнелли за плечи, Айлерс отвел его в сторону.

– Какая у нас повестка дня? – спросил Ника подошедший к нему Тодд Мьюлдар. – Мы с Дэном и Дэвисом прилетели сюда вместе на самолете «Фэрфилд партнерс», и ни у одного из нас не оказалось повестки!

– Повестка дня очень интересная, – улыбнувшись, ответил Ник. – Просто она не распечатана.

– Это черт знает что! Созывают внеочередное совещание совета директоров, не удосужившись распечатать повестку дня! – воскликнул Мьюлдар, переглянувшись с Дэном Файнголдом. – Надеюсь, вы все как следует взвесили, прежде чем вызывать нас сюда? – обращаясь к Нику, проговорил Мьюлдар почти отеческим заботливым тоном.

– Вижу, решили взять быка за рога? – пробормотал Файнголд, похлопав Ника по плечу.

– Как ваша пивоварня? – спросил у него Ник.

– Отлично. Темное пиво сейчас в большой цене.

– По правде говоря, – заговорщическим тоном сообщил ему Ник, – мне больше нравится светлое пиво. Оно прозрачное. В нем трудней спрятать черные мысли.

Осмотревшись по сторонам, Ник увидел в противоположном углу Скотта Макнелли и Дэвиса Айлерса. Макнелли пожимал плечами и разводил руками. Нику не нужно было слышать их разговора, чтобы понять, о чем спрашивает Айлерс.

Взяв Ника за локоть, Мьюлдар отвел его в сторону.

– Вам не кажется, что созывать совет вот так, не предупредив заранее, не очень красиво? – пробормотал он глухим голосом.

– Как председатель совета директоров я имею право в любой момент назначить его внеочередное заседание, – как ни в чем не бывало ответил Ник.

– Но что же мы будем обсуждать? Нам с Дэном пришлось отменить важную встречу. Впрочем, в этом нет ничего страшного, но сегодня вечером «Нью-йоркские янки» играют с «Красными носками из Бостона».[74] Нам пришлось сдать билеты на этот матч. Надеюсь, мы пропустим его не зря!

– Не извольте сомневаться! Прибыв сюда, вы ничего не потеряли… К сожалению, я не успел заказать ваш любимый кофе. Вам придется помучиться…

– С вами не привыкать! – усмехнулся Мьюлдар и тут же посерьезнел. – Очень надеюсь, что вы отдаете себе отчет в своих поступках, – пробормотал он и переглянулся со Скоттом Макнелли.

В помещение вошла Дороти Деврис. На ней были синяя юбка и синий пиджак с огромными пуговицами. У нее был недовольный вид, и она теребила костлявой рукой брошь у себя на груди. Ник помахал Дороти рукой, а она улыбнулась ему одними губами.

Внезапно Ник заметил Эдди Ринальди. Начальник службы безопасности быстро подошел к нему и с раздраженным видом прошептал:

– У тебя опять сработала сигнализация.

– Я сейчас не могу! – простонал Ник. – Ты же видишь! Ты не можешь сам с этим разобраться?

– Могу, – кивнул Эдди. – Это утечка газа.

– Утечка газа?!

– Мне позвонили с фирмы, обслуживающей твою сигнализацию. Потом они почти тут же мне перезвонили и сказали, что им позвонила какая-то миссис Коновер и сказала, что все в порядке. По-моему, мне лучше туда съездить. Что это еще за «миссис Коновер»? Или ты тайно обвенчался?

– Не знаю, – покачал головой Ник. – К тому же Марта уехала на Барбадос…

– Значит, это твоя подруга?

– Откуда ей там быть? Кроме того, дети уже наверняка вернулись из школы.

– Ладно. Сейчас я туда съезжу, – положив руку на плечо Нику, сказал Эдди. – С газом не шутят!

Осмотревшись по сторонам, Эдди криво усмехнулся и направился к двери.

Через несколько минут собравшиеся заняли места вокруг огромного стола из красного дерева в зале для заседаний совета директоров. Скотт Макнелли нервно вертел в разные стороны компьютерный монитор.

Ник не стал садиться на свое обычное место во главе стола. Вместо этого он сел рядом с председательским стулом и кивнул как обычно чем-то озабоченной Стефании Ольстром, тут же взявшей в руки толстую папку.

– Я хочу начать с хорошей новости, – сказал Ник. – Сегодня утром мы подписали контракт с фирмой «Атлас-Маккензи».

– Это замечательно! – воскликнул Тодд Мьюлдар. – Вы сами их уговорили? Какой вы молодец!

– К сожалению, я тут ни при чем, – ответил Ник. – С ними говорил сам Уиллард Осгуд.

– Вот как! – ледяным тоном произнес Мьюлдар. – Это на него не похоже!

– Он сам вызвался разговаривать с ними, – сказал Ник. – Я его к этому не принуждал.

– Неужели! – со снисходительным видом пробормотал Мьюлдар. – Значит, Осгуд решил показать, что еще на что-то способен, тряхнуть, так сказать, стариной.

– В некотором смысле, – сказал Ник и, нажав кнопку, обратился к своему секретарю: – Марджори, все на месте. Сообщите об этом, пожалуйста, нашему гостю.

– Однако мы собрались здесь не для того, чтобы упиваться успехами, – подняв глаза на собравшихся, сказал Ник. – Нам необходимо обсудить ряд серьезных вопросов, затрагивающих будущее нашей корпорации… Мое внимание часто обращали на высокую себестоимость нашей продукции. Возможно, в свое время я уделил мало внимания этому вопросу. Однако теперь мы приняли решение всерьез за него взяться. В самом ближайшем будущем нашу самую простую и недорогую мебель начнут выпускать на хорошо зарекомендовавших себя китайских предприятиях. Тем самым мы снизим ее себестоимость и отпускные цены, в результате чего повысим свою конкурентоспособность.

Дороти Деврис презрительно усмехнулась. Мьюлдар и Макнелли переглядывались с таким видом, словно проспали свою остановку в поезде.

– Дорогую же и престижную мебель, на которой зиждется имидж нашей корпорации, – сказал Ник, – мы будем по-прежнему выпускать в Фенвике.

– Извините, что перебиваю, – откашлявшись, сказал Мьюлдар. – Вы вот все говорите «мы приняли решение», «мы будем выпускать». А кто это «мы»? Дирекция «Стрэттона»? На самом деле, многие из членов совета директоров считают, что время таких полумер прошло.

– Я это знаю, – громко сказал Ник. – А еще я знаю то, что некоторые из вас, возможно, пока не знают, да и сам я узнал об этом недавно. Знаю же я о том, что некоторые лица, представляющие «Фэрфилд партнерс», начали переговоры о продаже торговой марки «Стрэттон» азиатскому консорциуму под названием «Пасифик-Рим» из Шэньчжэня.

Ник не знал, какая будет реакция на такое разоблачение – удивление, возмущение, – но особой реакции не последовало. Собравшиеся откашливались и шуршали бумагами.

– Можно мне сказать несколько слов? – с довольным видом спросил Тодд Мьюлдар.

– Разумеется, – ответил Ник.

Мьюлдар встал и повернулся так, чтобы его слова были обращены ко всем сидящим за столом.

– Во-первых, я хотел бы извиниться перед генеральным директором корпорации «Стрэттон» за то, что мы держали его в неведении относительно планируемой сделки. Мы, пайщики фирмы «Фэрфилд партнерс», внимательно изучали текущие экономические и финансовые показатели и наконец нашли блестящую возможность, упустить которую при нынешнем плачевном положении дел на «Стрэттоне» было бы, по меньшей мере, глупо. В то же самое время Ник Коновер с похвальной искренностью заявил, что существуют решения, которые для него неприемлемы. Мы с уважением отнеслись к его взглядам и принципам и очень ценим работу, проделанную им на благо «Стрэттона». Однако в данном случае последнее слово остается отнюдь не за руководством «Стрэттона»… Я могу лишь похвалить Ника Коновера за то, с каким пылом он отстаивал свою точку зрения, демонстрируя этим, насколько ему небезразлично будущее «Стрэттона». Однако теперь «Стрэттон» оказался на переломном этапе своей судьбы, и любые решения относительно его будущего должны приниматься бесстрастно.

Мьюлдар сел и вальяжно откинулся на спинку кресла «Стрэттон-Симбиоз».

– Всех сотрудников «Маккензи», – явно любуясь самим собой, продолжал Мьюлдар, – с первого дня их работы учат, что критическая ситуация не терпит полумер. Между прочим, китайский иероглиф, означающий «кризис», состоит из элементов, которые по отдельности значат «опасность» и «возможность».

– Очень интересно! – с жизнерадостной улыбкой ответил Ник. – Однако подозреваю, что китайский иероглиф, означающий «блестящая возможность», состоит из элементов, означающих по отдельности «увольнение» и «безработица».

– Мы вам многим обязаны, – снисходительным тоном заявил Мьюлдар. – И весьма вам благодарны. Все мы высоко оценили сделанное вами для «Стрэттона». Но настало время перемен.

– Вы любите говорить за всех. Но, возможно, некоторые из нас предпочитают говорить сами за себя.

Ник встал и поклонился вошедшему в зал высокому человеку в очках.

Это был Уиллард Осгуд.

18

Центральная станция оптического наблюдения, обеспечивающая надзор за периметром коттеджного поселка Фенвик, обслуживала еще три таких поселка. Станция помещалась в низком здании без окон, примостившемся среди торговых галерей и дешевых закусочных. На вид это здание можно было принять за склад. Оно было огорожено сеткой, на которой значился номер дома. Других особых примет у него не было. Одри понимала, что такая маскировка диктуется соображениями безопасности, так как внутри низкого здания, помимо всего прочего, находятся два больших аварийных дизельных генератора электрической энергии.

Не надеясь на теплый прием, Одри получила ордер на обыск станции оптического наблюдения и отправила его копию по факсу начальнику станции.

Тем не менее заместитель технического директора станции Брайан Манди оказался довольно приветливым человеком. Он никак не препятствовал Одри и даже, наоборот, пытался ей помочь, но при этом так много говорил, что у нее уже звенело в ушах от его болтовни. У Брайана Манди было что-то с ногами, и он перемещался в кресле на колесиках. Одри следовала за ним, вежливо улыбалась, кивала и притворялась, что ей интересны его объяснения, хотя на уме у нее сейчас было совсем другое.

Брайан Манди провел Одри мимо лабиринта кабинок, в которых сидели женщины в наушниках. Ловко маневрируя креслом, Манди хвастался тем, что его станция обслуживает системы противопожарной безопасности ряда крупных компаний и густонаселенных жилых комплексов. Манди рассказал Одри о том, что рабочие места на станции соединены защищенной сетью с многочисленными камерами слежения, изображение с которых можно видеть с помощью специальной программы. Переместившись в другую часть станции, где за компьютерными мониторами сидели главным образом мужчины, Манди с гордостью рассказал о том, что все видеофайлы помечены с помощью алгоритма MD5, гарантирующего их подлинность и исключающего любую возможность позднейшего изменения изображения.

Одри не поняла технической сути дела, но взяла на заметку сказанное Манди, потому что это показалось ей хорошим аргументом в суде.

Брайан Манди сообщил Одри, что и сам с удовольствием поработал бы в правоохранительных органах, но на частном предприятии зарплата существенно выше.

– Все записи, начиная с изображений, полученных тридцать дней назад, хранятся вот здесь, – заявил Брайан Манди, когда они с Одри оказались в другом помещении, заполненном серверами и другими накопителями информации. – Более старые записи отправляются в архив. Это далеко отсюда. Так что считайте, что вам повезло.

Одри сообщила Брайану Манди интересующую ее дату, и он подключился к черному серверу, внутри которого виднелось несколько жестких дисков с резервными копиями изображений, снятых видеокамерами слежения. Манди нашел файл с записями, сделанными с двенадцати до восемнадцать часов того дня, когда дома у Коновера зарезали собаку, и показал Одри, как разыскивать файлы, относящиеся к конкретным камерам, но она сказала ему, что все равно не знает, какая камера могла снять то, что ее интересует, и хочет посмотреть снятое всеми камерами, сработавшими в тот период от движения.

Одри хотела знать, кто пробрался на территорию коттеджного поселка Фенвик примерно в то время, когда убили собаку Коновера.

– Этот диск почему-то всех интересует, – заявил Брайан Манди. – В журнале записано, что не так давно с него что-то скопировал начальник службы безопасности корпорации «Стрэттон».

– А у вас не отмечено, какие именно кадры он записал?

Манди покачал головой, ковыряя во рту зубочисткой.

– Он только сказал, что работает на директора «Стрэттона» Николаса Коновера, и спросил, какие камеры стоят по периметру возле дома этого директора, и виден ли им дом. Но оказалось, что дом слишком далеко и камерам не виден.

Очень скоро Одри обнаружила, что камера № 17 записала изображение высокой нескладной фигуры в больших очках и развевающемся плаще. Эндрю Стадлер приближался к забору.

– Это его тоже заинтересовало, – сообщил Манди.

Ясное дело! Поэтому-то Коновер и Ринальди решили, что собаку выпотрошил именно Стадлер!

При этом Одри показалось, что Эндрю Стадлер высматривает кого-то впереди себя. Он не оглядывался, не боялся, что за ним следят. Он явно сам за кем-то следил.

Одри помнила, что сказал ей вчера доктор Ландис, и догадывалась, за кем следит Эндрю Стадлер.

– А можно мне перемотать немного назад? – спросила Одри.

– Это цифровая запись, она не перематывается, как магнитофонная лента, – заявил Манди, облизывая зубочистку.

– А как же мне посмотреть предыдущие изображения?

– Вот так! – Манди навел на нужное место курсор и дважды щелкнул клавишей мыши.

– Давайте посмотрим, что было, например, на пятнадцать минут раньше.

– Какую камеру будем смотреть?

– Не знаю. Давайте попробуем любую за пятнадцать минут до появления человека, которого мы только что видели.

Брайан Манди настроил изображение так, как просила Одри, которая начала переключаться с камеры на камеру. Любопытство Манди взяло верх над приличиями. Он так и сидел рядом с Одри с таким видом, словно у него не было других занятий.

К счастью, записей оказалось не очень много, потому что камеры начинали записывать только тогда, когда обнаруживали движение.

За семь минут до того, как Эндрю Стадлер целенаправленно перелез вслед за кем-то через забор коттеджного поселка Фенвик, через тот же забор перелезла другая фигура. Этот человек в кожаной куртке был гораздо меньше и двигался с кошачьей ловкостью.

Доктор Ландис сказал Одри: «Время от времени Стадлер переставал принимать лекарства. Естественно, его жена не выдержала и ушла от него. Она бросила дочь вместе с отцом и забрала ее только через несколько лет. Понятно, что девочка получила серьезную психическую травму, от которой, впрочем, могла бы оправиться, если бы не наследственная генная предрасположенность…»

Приблизившись к металлическому забору, человек в кожаной куртке повернулся к камере и улыбнулся.

Это была Кэсси Стадлер. Казалось, она позировала.

«Ее настоящее имя Хелен Стадлер, – сообщил Одри доктор Ландис. – Она стала называть себя по-другому в подростковом возрасте. Настоящее имя казалось ей слишком тривиальным. Возможно, она воображала себя Кассандрой, наделенной даром провидения девушкой из греческих мифов, которой никто не верил…»

Именно Кэсси Стадлер много раз пробиралась в дом Николаса Коновера и писала на его стенах зловещие фразы. Судя по тому, что Одри увидела сегодня на экране монитора, именно Кэсси выпотрошила собаку Коновера.

Именно она, а не ее отец, который много раз ходил вслед за ней к дому Коновера, зная о ее помешательстве!

Эндрю Стадлер понимал, что его дочь не в своем уме, винил себя в этом и с маниакальным упорством сетовал на это в разговорах с доктором Ландисом.

Дрожащими руками Одри взяла мобильный телефон и набрала номер Ландиса.

Ответил автоответчик. Дождавшись сигнала, Одри взволнованно заговорила:

– Доктор Ландис! Это детектив Раймс. Мне с вами нужно немедленно поговорить!

Доктор Ландис поднял трубку.

– Вы говорили мне, что Хелен Стадлер помешана на почве семьи, которой у нее никогда не было, – сказала Одри. – Ей причиняли боль семьи, в которые она не могла войти, и семьи, которые ее отвергали.

– Да. Это так, – ответил доктор. – Ну и что?

– Вы упомянули семью, которая жила напротив дома Стадлеров. В детстве Хелен все время ходила туда играть к своей лучшей подруге. Она постоянно сидела у нее дома, пока родителям подруги это не надоело, и они не попросили Хелен Стадлер уйти?

– Да, – серьезным голосом ответил доктор Ландис.

– Много лет назад Эндрю Стадлера допрашивали в связи с пожаром в этом доме, в результате которого погибло все семейство Струп, потому что Эндрю Стадлер тоже ходил туда и что-то у них чинил…

– Эндрю говорил о том, что дочь научилась от него мастерить, и он объяснял ей, как в доме работают разные системы, и в том числе газ. Однажды вечером, после того как Струпы выставили Хелен Стадлер из своего дома, она прокралась к ним в подвал, открыла газовый кран, подождала и, уходя, чиркнула спичкой.

– Боже мой! Никто так и не узнал, что это сделала она!

– Я думал, что эта история – плод больного воображения ее отца, его мании преследования относительно своей дочери. Да и кто стал бы подозревать в убийстве двенадцатилетнюю девочку? Полиция думала, что дом поджег Стадлер, но доказательств не нашли, а у него было железное алиби. Нечто похожее, как вам известно, случилось и в Университете Карнеги–Меллон, где Хелен Стадлер училась на первом курсе. Эндрю рассказывал мне, что она вместе с другими студентками входила там в женское объединение и твердила, что ее подруги для нее как новая семья. Потом Эндрю сказал, что гораздо позже узнал о взрыве газа в женском общежитии, в результате которого погибли восемнадцать студенток. Это произошло в тот день, когда Хелен в совершенно расстроенных чувствах вернулась из Питтсбурга и все время рассказывала о том, как одна из студенток в общежитии сказала ей что-то такое, от чего она почувствовала себя отверженной.

– Спасибо вам, доктор! Мне надо бежать! – воскликнула Одри.

Брайан Манди подъехал к Одри в своем кресле и сказал:

– Какое совпадение! Мы говорили с вами о доме Коновера, а десять минут назад в нем сработала сигнализация.

– Сигнализация у Коновера?!

– Нет, к нему в дом никто не залез. Это другая сигнализация. Датчик опасных концентраций газа в окружающем воздухе. Наверное, у него утечка газа. Но хозяйка сказала, что ничего страшного не случилось.

– Хозяйка?

– Ну да. Миссис Коновер!

– Никакой миссис Коновер нет, – побледнев, прошептала Одри.

– Ну не знаю, – пожал плечами Манди. – Так она себя назвала…

Но ринувшаяся к дверям Одри уже его не слушала.

19

Тодд Мьюлдар немедленно вскочил на ноги. Вслед за ним поднялись Айлерс и Файнголд. Они вежливо улыбались, но не могли скрыть растерянности.

– Ничего, если я с вами посижу? – буркнул Уиллард Осгуд.

– Мистер Осгуд! – воскликнул Мьюлдар. – Какая приятная неожиданность! Видите, – повернувшись к Нику, добавил он, – настоящие хозяева всегда держат руку на пульсе!

Не обращая внимания на Мьюлдара, Осгуд занял место во главе стола.

– «Стрэттон» продан не будет, – заявил Ник. – Его продажа не пойдет на пользу ни ему самому, ни «Фэрфилд партнерс». Мы пришли к такому выводу, внимательно изучив текущие экономические и финансовые показатели. Мы – это мистер Осгуд и я.

– Можно мне сказать? – воскликнул Мьюлдар.

– Мы упускаем уникальную возможность, – пробормотал Скотт Макнелли. – Второй такой может не подвернуться.

– Возможность чего? – спросил Ник. – Возможность все погубить?

С этими словами Ник повернулся к Стефании Ольстром:

– Прошу вас! Вам, конечно, некогда было подготовить слайды, поэтому давайте по старинке!

Стефания разложила бумаги из своей папки на три отдельные стопки.

– Действия, о которых пойдет речь, наказуемы и подпадают под действие статьи 43 закона о даче взяток иностранным должностным лицам от 1999 года, международного закона 1998 года о пресечении взяточничества и честной конкуренции, статей о мошенничестве с ценными бумагами, статьи 10 пункта «б» закона о торговле ценными бумагами 1934 года и под судебное постановление 106-5… Я еще не успела как следует ознакомиться с соответствующими разделами прецедентного права, но, конечно, нарушена статья 136-5 закона о ценных бумагах, судебное постановление 1362–1, а также… – с отчаянием в голосе продолжала Стефания.

– Благодарю вас, – перебил ее Ник. – Уверен, что общая картина уже ясна.

– Да, – буркнул Осгуд. – Дино Панетта в Бостоне сказал мне то же самое.

– Но это же нелепо! – воскликнул, то бледнея, то краснея, Мьюлдар. – Эти обвинения не обоснованы! Я протестую!

– Слушай, Тодд! – со страшной гримасой на лице рявкнул Осгуд. – Если хочешь, можешь ловить рыбу, насадив на крючок свои яйца, но я не позволю тебе губить нашу фирму! Вчера вечером я спрашивал себя о том, где я просчитался. Но, на самом деле, просчитался не я, а ты, когда игнорировал наши правила и вложил огромную сумму в микрочипы. Кто дал тебе право распоряжаться такими большими деньгами? Из-за тебя наша фирма чуть не обанкротилась! А потом ты решил спасти ситуацию, быстренько продав «Стрэттон». Хотел этими деньгами заткнуть все финансовые дыры, которые сам же и проделал? Не выйдет! Не выйдет! – стукнув кулаком по столу, громовым голосом повторил Осгуд. – Потому что ты чуть не подвел «Фэрфилд партнерс» под турецкий монастырь! Еще немного, и в наших документах начали бы рыться адвокаты из комиссии по ценным бумагам! Тодд, ты хотел поймать большую рыбу, а чуть не потопил весь корабль!

– Вы преувеличиваете, – заискивающим тоном начал Тодд Мьюлдар. – «Фэрфилд партнерс» ничто не грозит…

– Разумеется, не грозит, – ответил Осгуд.

– Ну вот и хорошо, – не зная, что и думать, пробормотал Мьюлдар.

– Не грозит, – продолжал Осгуд, – потому что мы приняли единственно правильное решение, продемонстрировав, что не имеем никакого отношения к правонарушителям. Как только до нашего сведения дошли их преступные замыслы, мы тут же сделали все возможное, чтобы прервать с ними любые деловые отношения. В том числе мы подали в суд на Тодда Эриксона Мьюлдара за злостно неправомерное поведение по отношению к остальным пайщикам фирмы «Фэрфилд партнерс». Тебе, Тодд, известно, что пай инвестора, обвиненного в таком поведении, безвозвратно отчисляется в общий капитал фирмы.

– Вы шутите! – Мьюлдар моргал так, словно ему сыпанули в глаза песком. – Это же мои деньги! Вы не можете вот так взять и!..

– Не только можем, но уже это сделали. При вступлении в состав пайщиков ты подписал такое же соглашение, как и все остальные. Помнишь, что в нем говорится о злостно неправомерном поведении и о том, что бывает с теми, кто в нем уличен? Вот так-то! Можешь опротестовать наше решение. И ты наверняка его опротестуешь. Но ведь большинство видных адвокатов обязательно потребуют от тебя авансом очень большую часть своего гонорара. А мы уже возбудили отдельный иск против тебя и твоего сообщника мистера Макнелли на сумму сто десять миллионов долларов. Судья уже обещал заморозить эту сумму на ваших счетах до вынесения судебного решения.

Лицо Скотта Макнелли побледнело, как гипсовая маска. Он сидел и механически теребил прядь волос у себя на виске. Слушая Осгуда, Ник смотрел в окно на сожженную бизонью траву и внезапно заметил, что из обугленной земли проклюнулась молодая зелень.

– Это полное безумие! – хрипло завизжал Тодд Мьюлдар. – Вы не имеете права! Я не позволю с собой так обращаться! Извольте относиться ко мне с уважением! Я полноправный пайщик в «Фэрфилд партнерс», а не какая-нибудь камбала у вас на крючке!

– Это точно, – повернулся Осгуд к Нику. – Камбала – хорошая, вкусная рыба, а Мьюлдар – грязная, вонючая мокрица.

– Действительно, – пробормотал Ник. – Кстати, должен сделать еще одно заявление. Теперь, когда «Стрэттон» спасен, я ухожу в отставку.

– Что? – воскликнул ошеломленный Осгуд. – Что вы сказали?

– Боюсь, что в ближайшем будущем в моей личной жизни произойдут существенные перемены, и мне не хотелось бы, чтобы «Стрэттон» впредь каким-либо образом был связан с моим именем.

Все собравшиеся за столом были поражены не меньше Осгуда. Стефания Ольстром сокрушенно качала головой.

Ник встал и крепко пожал Осгуду руку.

– «Стрэттону» и так немало досталось. В официальном заявлении об уходе я укажу, что увольняюсь по собственному желанию, чтобы проводить больше времени с семьей. Что, на самом деле, чистая правда, – подмигнув Осгуду, сказал Ник. – Счастливо оставаться!

Ник встал и решительным шагом вышел из зала. Впервые за очень долгое время у него было доброе расположение духа.


Марджори Дейкста плакала, глядя, как Ник собирает семейные фотографии в рамках. Телефон разрывался, но она не поднимала трубку.

– Не понимаю, – всхлипнула Марджори. – Не можете же вы вот так взять и просто уйти!

– Конечно, не могу. Я все вам объясню, – сказал Ник, вытаскивая из нижнего ящика стола стянутую резинкой пачку записок от Лауры. – Но найдите мне сначала какую-нибудь коробку!

Марджори отправилась за коробкой и по пути подняла телефонную трубку. Через мгновение она уже была в кабинке Ника.

– Мистер Коновер, – нахмурившись, сказала она. – У вас дома происходит что-то неладное.

– Все в порядке. Я отправил туда Эдди.

– Видите ли, я только что разговаривала с какой-то женщиной – Кэти или Кэсси, я не разобрала. Она говорила очень быстро, словно чем-то очень испуганная. Она просила вас как можно скорее приехать домой… Мне все это очень не нравится!

Уронив фотографии в рамках на стол, Ник бросился к двери.

20

Пока Ник бежал на стоянку, он позвонил домой, но никто не поднял трубку.

Очень странно! Ведь Кэсси только что звонила из его дома! И что она вообще там делает? А где дети? Они уже должны быть дома и собирать сумки и чемоданы в поездку! Они же спят и видят Гавайи!

Допустим, Лукас редко берет дома трубку, но Джулия-то могла бы и ответить! Она обожает болтать по телефону! А Кэсси? Позвонила и куда-то пропала! Очень странно!

Надо позвонить Лукасу на мобильный телефон!

Ник не помнил наизусть номер сына, потому что звонил ему нечасто.

Мчась бегом по стоянке, Ник лихорадочно искал в памяти телефона номер сына. Навстречу ему попались какие-то работники «Стрэттона» и вежливо с ним поздоровались, но Нику было не до приветствий.

Наконец Ник нашел номер Лукаса и нажал кнопку.

Телефон звонил, но Лукас не отвечал.

«Давай же! Отвечай! – мысленно уговаривал сына Ник. – Я же говорил, что заберу у тебя телефон, если ты не будешь мне отвечать!»

Через некоторое время раздался записанный на автоответчик обычный раздраженный голос Лукаса: «Говорит Люк Коновер. Оставьте мне сообщение после звукового сигнала…»

Ник сунул телефон в карман. Сердце его бешено колотилось. Нащупав брелок с ключами от машины, Ник нажал кнопку, подбежал к автомобилю, открыл дверцу, плюхнулся на водительское сиденье и завел двигатель.

С ревом маневрируя к выезду со стоянки, Ник позвонил на мобильный телефон Эдди Ринальди, но не получил ответа и от него.


– Ее здесь нет! – сказал по телефону Рой Багби. – Мы с полицейским нарядом у нее дома, но ее нет!

– Она дома у Коновера! – крикнула в трубку Одри. – Там утечка газа!

– Что?!

– Я туда еду! Ты тоже езжай туда! И вызови пожарных!

– Откуда ты знаешь, что она у Коновера?

– На станции сработала газовая сигнализация, и оттуда позвонили к Коноверу домой. Она подняла трубку. Скорей туда, Рой! Скорей!

– Зачем?

– Я потом тебе все объясню. И возьми с собой полицейских с оружием!

Одри выключила мобильник, потому что некогда было спорить с напарником.

Утечка газа… Семейство Струп напротив… Уходя, она чиркнула спичкой… Ей было всего двенадцать…

Студенческое общежитие в университете… Она училась на первом курсе… Сгорело восемнадцать студенток…

Семьи, которые ее отвергали…

Потом Одри позвонила Николасу Коноверу на работу, но его не было на месте.

– Скажите ему, что это очень срочно! – потребовала Одри. – У него дома серьезная авария.

– Он только что уехал домой, – печально ответила секретарша.


Утечка газа!

Ник попытался представить себе, что могло произойти. Если дети почувствовали запах газа, им должно было хватить ума выбежать на улицу. Поэтому-то домашний телефон не отвечает. А мобильник Лукаса? Может, он забыл его в доме?

А почему не отвечает Эдди Ринальди?

Эдди Ринальди и шагу не делал без мобильного телефона.

Почему же он не отвечает?

Если не придется ждать на светофорах, через двенадцать минут он будет у ворот коттеджного поселка Фенвик!

Ник надавил на газ, но тут же немного притормозил, чтобы не терять времени на разговоры с каким-нибудь не в меру ретивым полицейским, который может остановить его за большое превышение скорости. Поняв, кто перед ним, такой полицейский назло Нику будет целый час изучать его права и документы на машину.

Сосредоточившись, Ник ехал к дому, не обращая внимания ни на что вокруг. При этом он снова и снова пытался дозвониться до Эдди.

Подъехав к воротам и не заметив пожарных машин или скорой помощи, Ник немного успокоился.

Может, ничего страшного и не произошло? Утечка газа еще не значит – пожар.

Неужели дети, Кэсси и Эдди отравились газом и поэтому не отвечают?

Ник не знал, можно ли до такой степени надышаться газом у него на кухне.

– Здравствуйте, мистер Коновер, – поздоровался Хорхе из-за пуленепробиваемого стекла своей будки.

– У меня дома проблемы! – крикнул Ник.

– К вам уже проехал начальник вашей службы безопасности мистер Ринальди.

– Давно?

– Сейчас посмотрю в журнале.

– Потом! Открывайте ворота!

– Уже открываются.

Ворота, как обычно, открывались издевательски медленно.

– Нельзя ли побыстрее? – крикнул Ник.

– Вы же знаете, что нельзя, – со смущенной улыбкой ответил Хорхе. – Ваша знакомая тоже приехала.

– Моя знакомая?

– Мисс Стадлер. Она приехала около часу назад.

Неужели дети сами позвали Кэсси? Почему же они не попросили меня ее пригласить? Неужели для этого я им больше не нужен?

– Черт возьми! – рявкнул Ник. – Быстрей открывай проклятые ворота!

– Я не могу! Извините…

В отчаянии Ник надавил на газ и пошел на таран. Его тяжелый джип врезался в металлические ворота. Они заскрежетали, но устояли.

– Проклятая консервная банка! – выругал Ник свою машину.

Ворота продолжали мучительно медленно открываться.

Хорхе вытаращил глаза на Ника.

Наконец ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы в них прошла машина. Снова нажав на газ и ободрав все бока «шевроле», Ник ворвался на территорию поселка и, не обращая внимания на ограничение скорости, помчался к дому.


Рядом с домом тоже не было ни пожарных, ни скорой помощи, ни полиции.

Может, ничего страшного? Неужели ложная тревога?

Нет. При ложной тревоге кто-нибудь да ответил бы на его отчаянные звонки!

Если дом действительно полон газа, Эдди мог забрать детей и Кэсси и увезти их в безопасное место. Неужели этот лживый мерзавец все-таки оказался настоящим другом? Придется перед ним извиниться!

В этот момент Ник увидел машину Эдди Ринальди. Она стояла рядом с красным «фольксвагеном» Кэсси и с минивэном, которым обычно пользовалась Марта.

Значит, и Эдди, и Кэсси, и дети где-то здесь! Где же они?

Подбежав к дому по каменной дорожке, Ник заметил, что в нем плотно закрыты все двери и окна, словно все уже уехали в отпуск. Рядом с домом воняло тухлыми яйцами.

Газ!

Много газа, если пахнет даже на улице! Хорошо, что к газу добавляют пахнущую примесь, чтобы быстрее заметить утечку!

Входная дверь была заперта.

Неужели, убегая, ее не забыли запереть?

Недолго думая, Ник достал ключи и открыл дверь.

В доме было темно.

– Эй, кто-нибудь есть? – крикнул Ник.

Никто ему не ответил.

Повсюду царило невыносимое зловоние. От тошнотворного смрада было трудно дышать.

– Эй?

Нику показалось, что он слышит какие-то звуки. Какой-то глухой стук.

Сверху? Снизу?

Дом был настолько добротно построен, что было не понять, откуда доносятся звуки, но на кухне точно никого не было.

Опять какой-то далекий стук. Потом звук шагов…

Внезапно перед Ником возникла Кэсси. У нее был усталый, подавленный вид.

– Кэсси! – воскликнул Ник. – Слава богу ты здесь! А где дети?

Кэсси медленно, словно нехотя, шла к Нику. Одну руку она держала за спиной. Глаза у нее были мутные. Она смотрела куда-то в пространство за спиной Ника.

– Кэсси?

– Да, – монотонно пробормотала она. – Слава богу я здесь.

Откуда-то раздался пронзительный механический писк.

Это еще что такое?!

– А где все?

– В надежном месте, – не очень уверенно проговорила Кэсси.

– А где Эдди?

– Он тоже… в надежном месте, – немного подумав пробормотала Кэсси.

Ник шагнул было вперед, чтобы обнять девушку, но она отшатнулась и покачала головой.

– Нет, – пробормотала она.

– Что?

Ник еще не понял, что происходит, но ему стало страшно.

– Уходи отсюда, – сказал он. – Надо открыть окна. И вызвать пожарных. Это очень опасно. Газ в любую секунду взорвется. А где Люк и Джулия?

Пищало все громче. Наконец Ник понял, что пищит лежащая на кухонном столе желтая металлическая коробочка с гибкой трубкой. Ник где-то уже ее видел, но не мог вспомнить, где именно.

Зачем она пищит?

– Хорошо, что ты приехал домой, Ник, – проговорила Кэсси. Вокруг ее глаз лежали такие темные тени, что глаза зияли черными дырами. – Я знала, что ты приедешь. Папа должен защищать свою семью. Ты хороший папа. Мой папа был плохой. Он никогда меня не защищал.

– Что с тобой, Кэсси? – спросил Ник. – У тебя испуганный вид.

– Мне очень страшно, – кивнула Кэсси.

У Ника по коже поползли мурашки. Он уже видел у Кэсси этот отсутствующий взгляд. Казалось, девушка так далеко, что до нее уже не докричаться.

– Кэсси, где мои дети? – доброжелательным, но твердым голосом спросил Ник, внутренне содрогаясь от ужаса.

– Я боюсь саму себя, Ник. И ты тоже должен меня бояться.

Левой рукой Кэсси достала из кармана джинсовой рубашки металлическую зажигалку Люка, украшенную черепом, костями и пауками. Настоящую наркоманскую зажигалку! Откинув большим пальцем крышку, Кэсси провела им по колесику зажигалки.

– Стой! – крикнул Ник. – Ты что, с ума сошла?!

– Чего ты кричишь! Ты же прекрасно знаешь, что я сумасшедшая. Неужели ты не видишь, как на стене проступают буквы? – Кэсси тихо запела: – «Здесь не спрячешься! Здесь не спрячешься!»

– Где дети?

Теперь желтая коробочка уже не пищала, а непрерывно выла, разрывая барабанные перепонки. Ник наконец вспомнил, что видел ее раньше в подвале, где ее установил газовщик. Это был детектор концентрации газа в воздухе. Его задача заключалась в том, чтобы предупреждать об утечке газа. Чем больше было газа в воздухе, тем громче и чаще пищал детектор. Непрерывный визг говорил о том, что концентрация газа в воздухе достигла опасной величины. Возникла угроза взрыва. Кто-то принес детектор из подвала на кухню, и теперь Ник догадывался, кто именно это сделал.

– Они в надежном месте, – монотонно проговорила Кэсси и наконец выдвинула из-за спины правую руку. В ней был огромный стальной кухонный нож для разделки больших кусков мяса.

Боже мой! Она не на шутку свихнулась! Господи, хоть бы кто-нибудь помог!

– Кэсси! – Ник шагнул к девушке и попытался ее обнять, но она выставила вперед нож, а левой рукой подняла вверх зажигалку, играя большим пальцем на колесике.

– Ни с места, Ник, – проговорила она.


За пуленепробиваемым стеклом будки у ворот в коттеджный поселок Фенвик появилась физиономия привратника.

– Да? – хрипло донеслось из динамики.

– Откройте! Полиция! – заявила Одри и показала значок.

Стоило охраннику увидеть его, как он тут же начал открывать ворота.


– Боже мой! Кэсси! Не надо…

– Мне и самой это не по душе, – пробормотала Кэсси.

В этот момент Ник заметил, что лезвие ножа в свежей крови.

21

Высокие металлические ворота начали открываться. Но открывались они мучительно медленно. Одри долго барабанила пальцами по рулевому колесу. Наконец она не выдержала и попросила:

– Пожалуйста, побыстрее. Мне надо спешить.

– Я не могу быстрее! – воскликнул охранник. – Они быстрее не открываются.


– Убери нож, Кэсси, – сказал Ник, стараясь говорить спокойно, дружелюбно и проникновенно.

– Я уберу. Обязательно уберу. Но сначала я должна доделать начатое… Ты не представляешь, как я устала. Пора заканчивать. Долго так продолжаться не может.

– Доделать начатое? – с трудом ворочая языком, проговорил Ник. – Что ты сделала с ними, Кэсси?

От ужаса у Ника все похолодело внутри.

Нет! Только не это! Только не детей!

– С кем?

Господи, прошу тебя! Только не детей!

– С ними… С моей семьей…

– Они в надежном месте. Семья всегда должна быть в надежном месте. Семья должна быть защищена.

– Умоляю тебя, Кэсси, – со слезами на глазах прошептал Ник. – Где мои дети?

– В надежном месте.

– Скажи мне… Скажи мне, они… – Ник не мог выговорить слово «живы» и не мог даже представить себе, что с ним станет, если они уже мертвы.

– Неужели ты не слышишь? – Кэсси склонила голову на плечо. – Неужели ты не слышишь, как они стучат? Они надежно заперты в подвале. Слышишь?

Теперь Ник вновь обратил внимание на далекий стук.

Они бьются в подвальную дверь!

От облегчения у Ника чуть не подкосились колени.

Значит, она заперла их в подвале… Но они живы! А откуда идет газ? Тоже из подвала?

– А где Эдди? – с трудом выговорил Ник.

Господи! Хоть бы Эдди был вместе с детьми в подвале! Эдди придумает, как оттуда выбраться – вышибет дверь, вскроет замок. Проклятый подвал без окон! Вентиляционные окошечки с решетками слишком малы. Человеку сквозь них не вылезть!

– Эдди с ними нет, – покачала головой Кэсси. – Мне он никогда не нравился.

С этими словами Кэсси помахала в воздухе зажигалкой с черепом.

– Не надо, Кэсси. Ты же нас всех погубишь. Прошу тебя, не надо!

Кэсси по-прежнему махала зажигалкой, не убирая большого пальца с колесика.

– Я его не просила приезжать. Я попросила приехать только тебя. Зачем мне какой-то Эдди? Разве он член семьи?

Ник лихорадочно осматривал кухню и внезапно заметил что-то на лужайке за кухонными дверьми.

Сквозь высокие стекла Ник разглядел тело Эдди Ринальди.

Его светлая рубашка была красная от крови. Ник все понял и чуть не заорал от страха.


Ворота открывались ужасно медленно. Можно было подумать, что обитатели коттеджного поселка Фенвик с их помощью демонстрировали всему остальному миру, что их благосостояние позволяет им никуда не спешить.

Сжав руль побелевшими пальцами, Одри мысленно подгоняла ворота.

Наконец они открылись, и Одри нажала на газ.

Она знала, какая трагедия сейчас разыграется в доме у Коновера. Знала, что несчастная безумная женщина опять совершит то, что уже делала раньше.

Каким-то образом Кэсси Стадлер проникла к Коноверу в дом. Возможно, ей это было совсем не трудно, ведь у них с Коновером, кажется, установились весьма близкие отношения. Возможно, у нее даже был свой ключ. Потом случилось страшное. По какой-то причине Кэсси опять почувствовала себя отвергнутой. Доктор Ландис сказал, что Кэсси очень серьезно психически больна. Ею маниакально обуревает желание стать членом какой-нибудь семьи, и стоит ей почувствовать себя отвергнутой, как в ее мозгу вспыхивает неуправляемая лютая ярость.

Кэсси Стадлер явно намеревается испепелить дом Коновера!

Одри очень надеялась на то, что детей еще нет дома.

Еще рано! Хоть бы они были в школе! Хоть бы дом оказался пуст! В этом случае погибнет лишь бездушное здание.


– Пожалуйста, убери зажигалку, – с фальшивой теплотой в голосе проговорил Ник. – Это все из-за Гавайев? Да? Из-за того, что я не взял тебя с нами?

Хоть бы она убрала проклятую зажигалку! Тогда можно броситься и на нож!

Зажигалка! Достаточно одной искры, чтобы все взлетело на воздух. А искру можно высечь и случайно. Нужно действовать очень осторожно…

– А с какой стати тебе брать меня в семейную поездку, Ник? Это же семейные каникулы. А какое отношение я имею к твоей семье?

Ник все понял. Он понял, что совсем не знал Кэсси, а точнее, видел в ней лишь то, что хотел в ней видеть. Ведь она же сама говорила, что мы видим вещи не такими, какие они есть на самом деле, а такими, какими способны их видеть.

Но теперь Ник уже достаточно узнал эту девушку, чтобы понять, что вытекает из того, что она говорит.


Выйдя из машины, Одри сразу почувствовала запах газа.

У дома стояло четыре машины. Две из них принадлежали Николасу Коноверу. Остальные Одри видела впервые. Машины Багби не было. Багби был на другом конце города, и ему было еще ехать и ехать. Одри надеялась на то, что ему хватит ума приказать полицейским включить сирену и мигалки, чтобы мчаться без остановки.

Что-то подсказало Одри, что в главную дверь лучше не входить, и она повиновалась своему инстинкту.

Достав пистолет из кобуры у себя под мышкой, Одри пошла по зеленой просторной лужайке за дом, откуда рассчитывала незаметно проникнуть внутрь. Через окно Одри заметила в кухне маленькую худенькую фигурку и поняла, что это Кэсси Стадлер.

Потом Одри увидела на лужайке тело. Пригнувшись к самой земле, она подбежала к нему.

Это был Эдвард Ринальди со вспоротым животом.

Жуткое зрелище!

Его ничего не видящие широко открытые мертвые глаза смотрели прямо в небо. Одна его рука была вытянута к кухне, а другой он держался за вывалившиеся из распоротого живота внутренности. Его светлая трикотажная рубашка была исполосована ножом и потемнела от крови. Лужайка вокруг трупа тоже была залита кровью.

Одри пощупала пульс, но ничего не нашла. Потрогав вену на шее, Одри наконец убедилась в том, что Эдди Ринальди мертв.

Ему уже было ничем не помочь. Положив пистолет на землю, Одри достала мобильный телефон и мгновенно дозвонилась до Багби.

– Вызови наших медиков, – сказала ему Одри. – И скорую помощь за трупом.

Одри и раньше приходилось видеть изуродованные трупы. Но ей никогда еще не было так страшно. Поборов страх, она побежала за дом.


– Это я во всем виноват, – покачал головой Ник. – Я так торопился уехать отсюда с детьми, что совсем забыл про тебя. Это я дал маху.

– Не надо, Ник, – пробормотала Кэсси, но в ее глазах промелькнуло такое выражение, словно она старалась поверить его словам.

– Нет, серьезно. Ну что это за семейный отдых без тебя? Ты же стала настоящим членом нашей семьи! Если бы меня так не доставали на работе, я бы не забыл…

– Не надо, – чуть громче сказала Кэсси все еще недовольным голосом.

– Мы можем стать одной семьей, Кэсси. Я хочу этого. А ты?

– Все это уже было! – со слезами на глазах воскликнула Кэсси. – Все это уже было раньше! Я знаю, что всё будет как всегда!

– Как всегда? – уныло пробормотал Ник, увидев, как гаснут в глазах девушки огоньки последней надежды.

– Да. Всё как всегда. Тебя принимают с распростертыми объятиями, и когда ты привыкаешь и чувствуешь себя как дома, тебя больно щелкают по носу. Есть черта, за которую тебя не пускают. Это словно каменная стена. Как дома у Струпов.

– У каких Струпов?

– В один прекрасный день они сказали, что мне к ним больше нельзя. Что я просиживаю у них целые дни и мешаю их семье жить своей жизнью. Наверное, так бывает всегда, но я не смогу пройти сквозь это еще раз. С меня хватит.

– Ты ошибаешься, – сказал Ник. – Так бывает не всегда. Ты станешь членом нашей семьи.

– Миры не вечны. Иногда одни из них погибают, чтобы на их месте возникли другие.

Желтая коробочка визжала, не переставая.


Сначала Одри хотела войти в дом сквозь высокие стеклянные двери кухни, но передумала.

Надо быть осторожней!

Одри подбежала к следующим стеклянным дверям, но они были заперты.

Может быть, есть вход через подвал?

Откуда-то со стороны бассейна за домом доносилось шипение. Обойдя дом, Одри увидела трубу и догадалась, что по ней идет газ. На земле рядом с трубой валялись какие-то железяки и разводной ключ. Судя по всему, с трубы были сняты какие-то клапаны. Поэтому-то газ и шипел, поступая в дом под большим давлением. На его пути больше не было препятствий.

Газовая труба, как обычно, шла в подвал.

Вдруг Одри услышала чей-то голос. Кто-то старался перекричать шипение газа. Голос доносился из зарешеченного окошечка метрах в семи от Одри.

Подбежав к окошечку, Одри опустилась на колени к самой решетке. Из окошечка невыносимо воняло газом.

– Эй! – крикнула Одри.

– Мы здесь! Внизу!

Кричал какой-то мальчик, наверное, сын Коновера.

– Кто там? – крикнула Одри.

– Это я – Лукас. Мы здесь с сестрой. Она нас заперла.

– Кто?

– Эта сумасшедшая! Кэсси!

– Где ваш отец?

– Я не знаю. Помогите, а то мы тут сдохнем!

– Спокойно! – крикнула Одри, хотя сама ощущала все что угодно, кроме спокойствия. – Слушай, Лукас! Делай то, что я буду говорить!

– Кто вы?

– Детектив Раймс! Слушай меня! Как там твоя сестра?

– Ей страшно! А вы что думали!

– Джулия! Джулия, ты меня слышишь?

– Слышу! – раздался испуганный тоненький голос.

– Ты можешь дышать?

– Что?

– Детка, подойди к этой решетке! Старайся дышать воздухом, который через нее идет, и с тобой ничего не будет!

– Хорошо, – пискнула Джулия.

– Лукас! Слушай меня! Там у вас горит пламя для розжига?

– Какое пламя?

– Ты рядом с водогреем? У водогрея обычно есть пламя для розжига газа. Если оно горит, дом скоро может взорваться. Это пламя надо погасить.

– Нет никакого пламени, – раздался из глубины подвала голос Лукаса. – Она наверняка погасила его, чтобы дом не взорвался раньше времени.

«Молодец! Соображает!» – мысленно похвалила Лукаса Одри.

– Ну ладно, – сказала она. – А кран есть? Чтобы перекрыть газ. Этот кран должен быть на трубе рядом со стеной, сквозь которую входят трубы.

– Нет там никакого крана!

Вздохнув, Одри стала думать.

– Слушай, – через секунду крикнула она Лукасу. – Какие-нибудь двери в доме открыты?

– Не знаю! Откуда мне знать? – ответил мальчик.

– По-моему, они все закрыты… А на улице нигде не спрятан запасной ключ? Например, под каким-нибудь камнем?

– Под каким еще камнем! Нате, держите! – сказал мальчик, и между прутьями решетки высунулся маленький ключ.


В подвале продолжали стучать.

Значит, они еще живы!

Потом Лукас что-то закричал.

Ура! Они живы! И стараются выбраться…

– Я прямо сейчас позвоню и куплю тебе билет. За любые деньги. Ты полетишь с нами!

При этом Ник понимал, что ему ни в коем случае нельзя пользоваться телефоном. Он помнил историю о том, как дома у одной женщины тоже была утечка газа, и она стала звонить в службу спасения, а провод телефона едва заметно заискрил, и дом тут же взорвался.

– Дети будут очень рады тому, что ты летишь с нами, – продолжал он. – Вот увидишь…

– Не надо, Ник!

Кэсси опустила руку с ножом, но поигрывала зажигалкой в другой руке.

Ник ждал мгновения, когда Кэсси отвлечется, чтобы прыгнуть на нее и сбить с ног.

– Имей в виду, – глухо сказала Кэсси, – что я вижу тебя насквозь! Я знаю, о чем ты сейчас думаешь.


Одри осторожно повернула ключ в замке задней двери и потихоньку открыла ее.

В доме раздался звуковой сигнал, оповестивший всех находившихся в нем о том, что кто-то открыл дверь.

От запаха газа Одри чуть не стошнило.

Одри медленно двинулась вперед, пытаясь понять, куда ей идти. Она не помнила расположения комнат в доме Коновера и шла на голоса Лукаса и Джулии.

Неужели сумасшедшая Кэсси Стадлер захватила Коновера в заложники? А что если сигнал об открытии двери ее напугал и она сделает какую-нибудь глупость?

Ключ рядом с трубой подсказал Одри, что Кэсси открыла полный напор газа, как она уже делала раньше с другими домами.

Теперь Кэсси достаточно чиркнуть спичкой, чтобы убить себя, запертых в подвале детей и Одри. Почему же она до сих пор этого не сделала?

Одри не знала, что думать.

Может, Кэсси ждет, чтобы в доме скопилось побольше газа? Чтобы он разлетелся на куски? Скорее всего это так! Значит, в первую очередь надо спасать детей!

Стук раздавался где-то совсем рядом. Через секунду Одри уже стояла у двери, в которую стучал Лукас, схватилась за тяжелый засов и с усилием отодвинула его. Дверь распахнулась. Из нее вылетел подросток.

– Тихо! – прошептала Одри. – Где твоя сестра?

– Вот!

Из подвала выбежала заплаканная девочка.

– Бегите! – прошептала Одри, показывая в сторону отпертой задней двери. – Быстро из дома! Оба!

– Где папа? – хныкала Джулия. – Где он?

– С ним все в порядке, – соврала Одри. – А теперь – живо из дома!

Джулия выбежала из задней двери и припустилась по лужайке прочь от дома, но Лукас не тронулся с места.

– Не стреляйте из пистолета, – сказал он Одри. – Дом взорвется.

– Без тебя знаю, – ответила Одри.


– Что это было? – спросила Кэсси.

– Что?

– Какой-то звук. Это сигнализация? Кто-то вошел в дом?

– Я ничего не слышал.

Кэсси осторожно осмотрелась по сторонам, не сводя глаз с Ника больше, чем на долю секунды, чтобы он не посмел двинуться с места.

– Знаешь, – наконец сказала она, – интересно, как менялось мое мнение о тебе. Сначала я думала, что ты разрушаешь семьи. Ведь ты же погубил моему отцу жизнь, когда уволил его. Поэтому я должна была дать тебе понять, что и ты не застрахован от несчастья.

– Так это ты писала «Здесь не спрячешься»? – внезапно догадался Ник.

– Потом я узнала тебя получше и решила, что ошибалась. Ты показался мне хорошим человеком. Но теперь я поняла, что первое впечатление всегда самое верное.

– Кэсси, убери зажигалку. Давай поговорим. Давай во всем разберемся!

– Знаешь, почему я обманулась в тебе? Я решила, что ты хороший, когда увидела, как ты любишь своих детей.

– Прошу тебя, Кэсси!

За спиной у девушки была дверь в задний коридор. Внезапно Ник уловил там еле заметное движение. Чью-то мимолетную тень. Кто-то осторожно приближался по коридору.

Ник понимал, что ему надо смотреть только Кэсси в глаза. Не сводя глаз с ее расширившихся зрачков, он заметил боковым зрением женскую фигуру, кравшуюся по коридору к кухне.

Детектив Раймс!

Не смотреть! Смотреть только Кэсси в глаза!

Ник заставил себя смотреть в полуприкрытые веками глаза Кэсси – бездонные кладези горя и безумия.

– Ты не такой, как мой папа. Мой папа меня боялся. Он зачем-то все время следил за мной. Ходил за мной повсюду, но он не относился ко мне так же хорошо, как ты относишься к своим детям.

– Неправда. Он любил тебя, – дрожащим голосом пробормотал Ник.

Детектив Раймс медленно приближалась.

– Той ночью ты был ужасно напуган. Я стояла за деревьями и все видела. Ты кричал ему «Ни с места!» и «Еще шаг, и я стреляю!» – покачала головой Кэсси. – Представляю себе, что тебе о нем наговорили! Шизофреник! Ты же думал, что это он убил вашу собаку, да? Ты же не мог знать, что у него в кармане была записка о том, что он ни в чем не виноват. Ты думал, что он вытаскивает из кармана пистолет. Поэтому ты поступил правильно. Ты защищал свою семью. Своих детей. Ты выстрелил и убил его. Ты сделал то, что на твоем месте должен был сделать любой отец. Ты защищал свою семью!

Боже мой! Она всегда знала, что я убил ее отца! Она знала об этом с самого начала! Я разрушил ее семью, а теперь она уничтожит мою!

Ник похолодел от ужаса.

Кэсси кивнула и подняла левую руку с зажигалкой. Ник вздрогнул, но Кэсси просто потерла себе нос запястьем.

– Да, я была здесь той ночью, – всхлипнула она. – Я пришла раньше его, а он следил за мной. Он знал, что я опять иду к твоему дому. Я все видела!

Краем глаза Ник заметил, что детектив Раймс медленно подходит все ближе и ближе, но не смел свести глаз с Кэсси.

– Папа приближался к тебе, а ты все время кричал ему, чтобы он остановился, а он все равно шел на тебя, потому что уже ничего не соображал! – покачала головой Кэсси. – Я никогда не забуду, каким ты был, когда его убил. Я никогда не видела такого испуганного и расстроенного человека.

– Я не знаю, что мне сказать тебе, Кэсси. Мне очень и очень жаль, что все так случилось. Но я тоже пострадаю за то, что сделал. Я отвечу за это.

– Жаль? Ты так ничего и не понял. Не надо извиняться. Я вовсе не сержусь на тебя. Ты правильно поступил. Ведь ты же защищал свою семью!

– Кэсси, прошу тебя…

– Ты все правильно сделал. Я должна благодарить тебя за это. Ты освободил меня. Мой отец томился в темнице своего безумия, а я была прикована к нему… А потом мы познакомились, и я узнала, какой ты сильный. Я думала, что ты хороший. Думала, что тебе нужна жена, а твоим детям – мама. Я думала, мы можем стать одной семьей.

– Мы можем стать одной семьей.

Кэсси печально улыбнулась и покачала головой, играя зажигалкой в левой руке и сжимая нож в правой.

– Нет, – сказала она. – Я знаю, чем это кончится. Со мной уже так не раз бывало, – с этими словами Кэсси заплакала. – Я больше не могу. Я устала. Закрытую дверь не откроешь. Даже если она вдруг отворится, все равно это будет уже не то. Ты меня понимаешь?

– Понимаю, – с выражением глубокого сочувствия на лице Ник попробовал сделать шаг вперед.

– Стой! – Кэсси подняла руку с зажигалкой, и Ник попятился.

– Все будет хорошо, Кэсси. Вот увидишь!

У Кэсси по щекам текли слезы, оставляя на них черные полосы туши.

– Пора! – сказала она и крутанула большим пальцем колесико зажигалки.

22

Медленно продвигаясь в сторону кухни, Одри внимательно слушала. Она слышала, о чем говорят Ник с Кэсси, и удивилась тому, насколько несущественным ей сейчас показалось признание Ника.

Одри вспоминала Евангелие от Матфея, притчу о милосердном царе и жестоком рабе. Еще она думала о карточке, приклеенной к ее монитору на работе. «Мы выполняем работу Бога на земле».

Одри уже знала, как она поступит с Коновером, ведь Стадлера застрелили из пистолета, украденного шесть лет назад Эдвардом Ринальди, чей труп лежал теперь на лужайке.

Убийца Эндрю Стадлера мертв! Но об этом потом! Сейчас надо остановить Кэсси Стадлер!

Дело усугублялось тем, что Одри никогда не обучали освобождению заложников. Поэтому пока она просто кралась, прижимаясь к прохладной стене коридора. Наконец она добралась до кухонной двери.

Интересно, видит ли ее Коновер? Скорее всего, да.

Одри слышала громкий писк и видела, что его испускает приборчик, измеряющий концентрацию газа в воздухе. Приборчик пищал непрерывно. Это означало, что создавшаяся смесь газа и воздуха взрывоопасна. Кэсси дождалась самого подходящего момента для взрыва.

Одри понимала, что ей нужно продумывать свои действия на несколько шагов вперед.

Что если она внезапно бросится сзади на Кэсси, но та все равно успеет чиркнуть зажигалкой? Этого нужно избежать любой ценой!

Одри прокралась мимо какого-то стола, стараясь не задеть его и не уронить стоящую на нем вычурную тяжелую лампу.

Наконец Одри оказалась в одном помещении с Кэсси и Ником.

Ну и что теперь делать?


С первой попытки колесико не высекло искры из кремня. Кэсси нахмурилась. По ее щекам текли слезы.

Детектор газа визжал, а Кэсси пела красивым низким голосом: «У самых скал я приют искал…»

– Кэсси, не надо.

– Это все из-за тебя. Это ты во всем виноват.

– Я поступил неправильно.

Внезапно Кэсси взглянула куда-то за спину Ника и удивленно проговорила:

– Люк?

– Да. Это я, – сказал Люк. Он шел прямо к Кэсси.

– Люк, немедленно выйди из дома! – сказал Ник.

– Что ты здесь делаешь, Люк? – спросила Кэсси. – Я же сказала, чтобы вы с Джулией тихо сидели в подвале!

Выходит, Одри Раймс сумела проникнуть в дом через заднюю дверь и вытащить из подвала запертых там детей. Но где же Джулия?!

А Лукас наверняка прошел сюда по заднему коридору через гостиную!

– Ты нас заперла, – сказал Люк и подошел прямо к Кэсси. – Наверное, ты сделала это случайно. Но я нашел запасной ключ.

Он что, тоже сошел с ума?!

– Люк, уходи! – взмолился Ник.

Но Лукас не обращал внимания на отца.

– Кэсси, – сказал Лукас и с открытой доброй улыбкой положил Кэсси руку на плечо. – Помнишь стихи Роберта Фроста, с которыми ты мне помогла? «Смерть работника», кажется? Уже не помню.

Кэсси не стряхнула с плеча руку Лукаса. Она посмотрела на него, и глаза ее чуть-чуть потеплели.

– «Дом там, где нас, когда бы ни пришли, не могут не принять», – уныло проговорила она.

Лукас кивнул.

В этот момент он на долю секунды взглянул на отца, и Ник понял, что сын подает ему сигнал взглядом.

– Помнишь, что ты мне говорила? – сказал Люк, глядя прямо в глаза Кэсси невинным мальчишеским взором. – Нет ничего важнее дома и семьи. Ты сказала, что в конечном итоге это стихотворение о семье…

– Люк, – проговорила Кэсси изменившимся голосом.

В этот момент Ник бросился на нее и попытался схватить, но гибкая, как кошка, Кэсси вывернулась из его рук. Ник все-таки ударил ее плечом, и она отлетела в сторону, выронив из руки нож. Прежде чем Ник успел сделать еще хоть один шаг, она вскочила и подняла в воздух руку с зажигалкой.

– Эх вы! – проговорила она со странным выражением лица. – А я-то чуть вам не поверила!.. Все. Пора. Этот мир сейчас умрет!

За спиной Кэсси кто-то появился.

– Кэсси! – воскликнул Ник. – Смотри на меня!

Кэсси уставилась на него ничего не видящими глазами.

– Я больше от тебя не прячусь! – сказал Ник. – Взгляни мне в глаза, и ты увидишь, что я не прячусь!

Кэсси сияла. Такой красивой Ник ее еще не видел. Девушка преобразилась. Лицо ее было совершенно спокойно. Она провела большим пальцем по колесику зажигалки.

В этот момент откуда-то сзади вылетела тяжелая каменная лампа и ударила Кэсси по голове. У девушки забулькало в горле, и она рухнула на пол. Зажигалка улетела под холодильник.

Лицо Одри Раймс блестело от пота. Она смотрела на лежащее на полу тело, на лампу и, кажется, не верила в то, что это ее рук дело.

Ник остолбенел.

– Бежим! – крикнула Одри. – Все из дома!

– Где Джулия? – крикнул Ник.

– На улице, – ответил Лукас.

– Бегите же! – заорала Одри. – Дом взорвется от малейшей искры. Быстро на улицу, а тут пусть работают пожарные!

Лукас бросился вперед, не без труда отпер входную дверь и держал ее открытой, пока Одри и Ник не выскочили из дома.

Джулия стояла в самом начале каменной дорожки на солидном расстоянии от входной двери.

Подскочив к ней, Ник взвалил ее к себе на плечо и побежал дальше. Лукас и Одри поспевали за ним. Они пробежали еще несколько десятков метров, когда раздался вой полицейских сирен.

– Смотрите! – внезапно воскликнул Лукас, показывая пальцем в сторону дома.

Ник сразу же увидел, на что показывает сын. У окна, пошатываясь, стояла Кэсси с сигаретой во рту.

– Не надо! – заорал Ник, хотя и знал, что Кэсси его не слышит.

Ослепительная вспышка. Земля содрогнулась. Через секунду лопнули стекла в окнах, а рамы и двери взлетели в воздух. Из всех дверных и оконных проемов вырвалось пламя. Дом превратился в огромный огненный шар. В небо поднялся столб черного дыма. Джулия завопила. Крепко сжимая ее в руках, Ник бросился прочь от дома. За ним бежали Лукас и Одри. Их догнала волна жара, но они были уже далеко.

Добежав до центральной аллеи поселка, Ник наконец остановился и с трудом опустил дочь на землю. Он посмотрел назад в сторону дома, но увидел только столб дыма и языки пламени над вершинами деревьев.

Сирены выли примерно на том же расстоянии, что и раньше. Скорее всего, полиция и пожарные ждали, пока откроются ворота.

Впрочем, пожарным здесь уже почти нечего было делать.

Ник положил руку на плечо Джулии и обратился к Одри Раймс.

– Прежде чем мне предъявят обвинение, я бы хотел провести несколько дней вместе с детьми. Мы устроим себе короткие каникулы. Вы не возражаете?

Детектив Раймс с непроницаемым выражением лица смотрела на Ника.

После показавшейся ему вечностью паузы она проговорила:

– Не возражаю.

Ник еще несколько мгновений смотрел на далекое пламя, а потом повернулся, чтобы поблагодарить Одри, но та уже шла к машине, подъехавшей во главе колонны из нескольких полицейских автомобилей. За рулем машины сидел знакомый Нику белобрысый полицейский в штатском.

Кто-то дрожащей рукой взял Ника за локоть. Это был Лукас. Вместе они еще несколько минут молча созерцали сполохи пламени, озарившие серое пасмурное небо.

Эпилог

Первые два дня Ник отсыпался: ложился рано, вставал поздно, дремал на пляже. Их домик официально именовался виллой и стоял на пляже Каанапали, начинавшемся прямо у его порога. Ночью в домике был слышен убаюкивающий шум прибоя. Хотя Лукас и не любил вставать рано, здесь они с Джулией вскакивали ни свет ни заря и бежали плавать в масках или просто купаться. Лукас даже обучал сестру серфингу. Когда дети возвращались в домик, Ник только встал и пил кофе на террасе. Потом они все вместе поздно завтракали, а точнее, рано обедали, а потом дети снова отправлялись плавать с масками к вулканическому рифу Пуукекаа, считавшемуся у древних гавайцев священным местом, потому что души умерших ныряли с него в иной мир. Ник много разговаривал с детьми, но серьезных тем они не поднимали. Казалось, еще ни до кого не дошло, что они только что потеряли все свое имущество. Тем не менее никто, как ни странно, на это не жаловался.

Несколько раз Ник пытался заставить себя поговорить с детьми о том кошмаре, который ждал его дома – о суде и вероятном тюремном заключении, – но пока так и не смог это сделать, возможно, по той же причине, по которой никто не вспоминал тот день, когда сгорел их дом. Ник не хотел портить каникулы, зная, что много лет больше не сможет быть вместе с детьми.

Казалось, сейчас они вместе несутся на доске по гребню огромной волны, не думая ни о бездонной пучине под ними, ни о таящихся там зубастых чудовищах. Казалось, самое главное – всем вместе держаться за руки, подставлять лица солнцу и не думать о том, что внизу, потому что одной мысли об этом хватило бы, чтобы пойти ко дну.

Они просто купались, плавали с маской и катались на досках по волнам прибоя. На второй день Ник спал на пляже слишком долго, и теперь у него болела обгоревшая спина.

Ник не взял с собой никакой работы, потому что ее у него просто не было, а мобильный телефон он выключил.

Лежа на пляже, он читал, думал и дремал на крупном белом песке, наблюдая за тем, как солнце неспешно шествует своим путем над водами океана.

На третий день Ник наконец заставил себя включить телефон и сразу получил множество сообщений от друзей и сотрудников «Стрэттона», которые услышали или прочитали о пожаре у него дома. Ник прослушал все сообщения, но ни на одно не ответил.

В одном из сообщений его бывший секретарь Марджори Дейкстра рассказала ему, что фенвикская газета опубликовала несколько статей о том, как «Фэрфилд партнерс» чуть не продали корпорацию «Стрэттон» китайцам и собирались закрыть все ее заводы и уволить всех рабочих, но «бывший директор „Стрэттона“ Николас Коновер им помешал и оставил свою должность, чтобы проводить больше времени с семьей».

Это были первые за долгое время статьи, в которых «Стрэттон» не упоминался в связи с очередными неприятностями. Кроме того, Марджори Дейкстра отметила, что впервые за три года Ник фигурировал в газетных заголовках как Николас Коновер, а не как Ник-Мясник.

На четвертый день Ник лежал в шезлонге и читал книгу о высадке союзников в Нормандии, которую начал уже давно, а сейчас решил наконец закончить, когда в домике зазвонил его мобильный телефон.

Ник даже не поднял головы от книги, но через минуту появился Лукас с его телефоном в руке.

– Папа, тебя!

Ник поднял глаза от книги, потом не торопясь отметил страницу, на которой остановился, и нехотя взял телефон.

– Мистер Коновер?

Ник сразу же узнал голос, и у него, по привычке, все сжалось внутри.

– Здравствуйте, детектив Раймс, – сказал он.

– Извините, что беспокою вас на отдыхе.

– Ничего страшного.

– Мистер Коновер, то, что я скажу, должно остаться строго между нами, хорошо?

– Хорошо.

– Вам следует связаться со своим адвокатом и проинструктировать его, чтобы он обратился к окружному прокурору с вашим чистосердечным признанием.

– Зачем?

– Если вы добровольно признаетесь в непреднамеренном убийстве и даже в попытке скрыть улики, окружной прокурор будет ходатайствовать, чтобы вас осудили условно без отбывания срока тюремного заключения.

– Как это так?

– На Гавайях вы наверняка не читаете «Фенвик фри пресс»?

– Эту газету доставляют сюда крайне нерегулярно.

– Ну так вот! Между нами говоря, наш окружной прокурор держит нос по ветру, а общественное мнение в Фенвике резко изменилось в вашу пользу. Прокурор считает, что присяжные вас оправдают, а ему не хотелось бы проигрывать процесс. Кроме того, Эдвард Ринальди, уже давно бывший не в ладах с законом, теперь мертв, и счеты сводить не с кем. А еще сегодня в газете напечатали статью о том, как безобразно фенвикская полиция повела себя тогда, когда к вам в дом лазали.

– Ну и что?

– Прокурор боится, что вы расскажете еще больше о том, как полиция палец о палец не ударила для того, чтобы предотвратить разыгравшуюся трагедию. А я сказала прокурору, что, если и мне придется выступать свидетелем по вашему делу, общественность узнает о местной полиции такое, что скандала не избежать. Разумеется, прокурору такой скандал ни к чему.

На несколько секунд Ник потерял дар речи.

– А сами-то вы что об этом думаете? – наконец выдавил он из себя.

– Мое дело маленькое. Но вы наверняка хотите узнать, считаю ли я, что справедливость восторжествовала?

– Что-то в этом роде.

– Мы оба понимаем, что окружной прокурор вынужден отказаться от большинства обвинений против вас по политическим мотивам. А что касается справедливости, – вздохнула Одри Раймс, – я не считаю, что кому-нибудь стало бы лучше, если бы ваши дети осиротели. Таково мое личное мнение.

– Могу ли я поблагодарить вас за все, что вы для нас сделали?

– Меня не за что благодарить, мистер Коновер. Я просто стараюсь поступать по совести. – Одри немного помолчала. – Кроме того, ваше дело такое непростое, что в нем важнее всего не наделать непоправимых ошибок.

Ник положил телефон на песок и долго созерцал солнечные блики на волнах океана.

Через некоторое время из домика появились Лукас и Джулия. Они заявили отцу, что идут гулять в тропический лес на близлежащие водопады.

– Хорошо, идите, – сказал Ник, – Лукас, не забывай о том, что ты старший и отвечаешь за сестру.

– Папа, ей уже почти одиннадцать лет! – пробасил Лукас.

– Да, я уже не маленькая! – гордо заявила Джулия.

– Только умоляю вас не сходить с ума и не нырять в водопады!

– Нырять в водопады? Как это нам не пришло в голову раньше! – с интересом воскликнул Лукас.

– И не сходите с тропинки. И не не упадите, а то сломаете себе шею.

– Папа, я тебя умоляю! – закатил глаза Лукас, и они с Джулией двинулись по тропинке между пальмами. – Пап, дай мне двадцать долларов, – внезапно обернулся к Нику сын.

– Зачем?

– А если нам захочется поесть?

– Хорошо. – Ник достал из бумажника сорок долларов и протянул сыну.

Ник смотрел на уходивших детей. Они уже загорели. Волнистые волосы Джулии развевались на ветру. У нее были длинные худые ноги, как у молодой лошадки. Джулия была уже не девочка, но еще и не женщина. Лукас был выше сестры и шире ее в плечах. Скоро он будет совсем взрослым.

Ник смотрел вслед детям. Лукас обернулся.

– Папа!

– Что?

У самой границы прибоя чайка увидела рыбу, хрипло крикнула и нырнула за ней в воду.

Лукас некоторое время пристально смотрел на отца.

– Пошли с нами! – наконец крикнул он.

Благодарность

Корпорация «Стрэттон» – это легкоузнаваемые реальные компании «Стилкейс» из города Гранд-Рапидса, штат Мичиган, и «Герман Миллер» из города Зиланда, штат Мичиган. Там вам подтвердит это любой работник. Я крайне благодарен ряду ведущих сотрудников этих компаний, которые поняли разницу между вымыслом и действительностью и разрешили мне не только посетить их офисы и заводы, но и приставать к их работникам с вопросами, которые иногда могли показаться бессмысленными и даже глупыми. В корпорации «Стилкейс» мне невероятно помогли директор информационного отдела Дебра Бейли и менеджер по связям с общественностью Джинайн Хилл. В своей жизни мне пришлось посетить немало крупных компаний, но нигде я не встречал такого теплого и дружелюбного приема, как в отделе по связям с общественностью корпорации «Стилкейс». Кроме того, Дебра Бейли провела со мной такую интересную экскурсию по Гранд-Рапидсу, что у меня почти возникло желание переехать жить в этот город. Очень положительное впечатление произвел генеральный директор корпорации «Стилкейс» Джим Хэкетт, который не поскупился на время и рассказал, с какими трудностями сталкивается директор крупной фирмы, требующей модернизации и переживающей не самые легкие времена. Президент фирмы «Стилкейс-Северная Америка» Фрэнк Мерлотти-младший рассказал мне историю мальчика, выросшего в маленьком городке и впоследствии ставшего руководителем крупнейшей местной компании. В Зиланде Брюс Буурсма провел для меня очень интересную экскурсию по потрясающему административному зданию фирмы «Герман Миллер». Журналист Роб Керкбрайд, газета «Гранд-Рапидс пресс», многое поведал мне об этих двух компаниях. К счастью, я нигде не встретил человека, хотя бы отдаленно напоминающего Скотта Макнелли.

Генеральные директора и финансовые директора, с которыми я общался, собирая материал для романа «Директор», просили меня не раскрывать их имена. Несомненно, у них были для этого веские основания, и я сердечно благодарю их за то, что они смогли уделить крупицы своего драгоценного времени для того, чтобы мой роман был написан. Мой друг Билл Тьюбер, финансовый директор корпорации «И-Эм-Си», оказал мне огромную помощь в самых разных отношениях и в первую очередь тем, что объяснил, чем все-таки, на самом деле, занимаются финансовые директора. Скотт Шун, мой бывший товарищ по Йельскому университету, а ныне высокопоставленный сотрудник фирмы «Томас Эйч. Ли партнерс» из Бостона, счел возможным отвлечься от очень важных дел, для того чтобы помочь мне как можно правдивее изобразить вымышленную фирму «Фэрфилд партнерс» и ее деятельность. Никого, похожего на Тодда Мьюлдара, я тоже, к счастью, не встретил.

Мой старый приятель Джайлс Макнами, директор фирмы «Макнами Лоренс и компания», очень активно помогал мне плести в книге сети дьявольски изощренных финансовых махинаций. Пользуясь случаем, благодарю его за помощь и выражаю восхищение его изобретательностью. Майк Бингл из «Силвер-Лейк партнерс» также очень помог мне в разработке хитросплетений сюжета. (Благодарю Роджера Макнами из «Элевейшен партнерс» за то, что он познакомил нас с Майком.) Нелл Майноу, создательница «Корпоративной библиотеки», разъяснила мне, как выполняют (или не выполняют) свою работу советы директоров.

Огромное спасибо специалистам из нашей службы безопасности, ни один из которых не походил на Эдди Ринальди, в том числе Джорджу Кэмпбеллу, бывшему начальнику службы безопасности фирмы «Фиделити инвестментс», и неподражаемому Джону Чори, главному инженеру корпорации «Системы безопасности Фиделити». Боб Маккарти из фирмы «Дедикейтид микрос» просветил меня в области того, как функционируют цифровые системы наблюдения. Об этом же мне рассказывали Джейсон Лефорт из «Скайвей секьюрити» и в первую очередь Том Бригхэм из фирмы «Бригхэм Скалли». Благодарю также Рика Ваучера из занимающейся сигнализациями в городе Саут-Ярмут, штат Массачусетс, фирмы «Сисайд Алармс». Благодарю Скипа Брэндона, бывшего помощника заместителя директора ФБР и основателя международной консалтинговой фирмы по вопросам безопасности «Смит-Брэндон», с которым мы подружились еще в те времена, когда он помогал мне своими советами писать книгу «Нулевой час», за то, что он очень интересно рассказал мне о том, как отмываются деньги и функционируют подставные корпорации. Благодарю адвоката Джея Шапиро из фирмы «Каттен, Мьюкин, Зейвис, Розенман», ставшего моим основным источником информации по вопросам криминального права. Если бы я попал в такую же переделку, как Ник Коновер, я заручился бы услугами Джея Шапиро, не раздумывая ни секунды.

Расследование даже самого заурядного убийства может оказаться трудным делом, а я чуть не свел с ума двух моих детективов, стараясь сделать работу Одри Раймс и Роя Багби как можно труднее. В этой связи выражаю глубочайшую признательность писателю, эксперту по огнестрельному оружию и прекрасному рассказчику, остроумно описавшему все перипетии нелегкой службы в полиции, Дину Гаррисону из криминалистической лаборатории полиции в Гранд-Рапидсе, а также недавно вышедшему в отставку, легендарному сыщику, детективу Кеннету Коойстре, пишущему увлекательнейшие книги о войне и оказавшему мне неоценимую помощь. Райан Ларрисон, эксперт по огнестрельному оружию полиции штата Мичиган, посвятил меня в хитрости интегрированной системы баллистической идентификации. Кроме того, благодарю Джин Гитцен из отдела криминалистической экспертизы в городе Спрингфилд, штат Миссури, сержанта Кэти Мерфи из полиции Кембриджа, а также детектива Лайзу Холмс из бостонской полиции. Доктор медицины Стэнтон Кесслер вновь проконсультировал меня по патологоанатомическим вопросам. Майк Хэнзлик рассказал мне о том, каким опасным может быть природный газ.

Я уже не помню, каким я был в шестнадцать лет, и если мне удалось убедительно изобразить Лукаса Коновера, то лишь благодаря метким замечаниям Эрика Бима и Стивена Паппиуса-Лефебра, интереснейшие беседы с которыми произвели на меня самое глубокое впечатление (хотя эти молодые люди и были совсем не такими раздраженными и злыми на весь мир, как мой персонаж). Описывая семейную жизнь Ника Коновера и особенно его взаимоотношения с сыном, я часто опирался на бестселлер «Из чего только сделаны мальчики» медика Майкла Гурьяна.

Секреты рыбной ловли мне раскрыл мой друг Аллен Смит. Профессиональный теннисист и выдающийся хоккеист Стив Кунихан рассказал мне о хоккее.

Благодарю Кевина Биля, подыскивавшего материал для этой книги и для некоторых других моих книг. Благодарю моего замечательного бывшего секретаря Рэчел Померанц.

Спешу поблагодарить ряд других моих добрых друзей и в первую очередь Джо Тайга и Рика Вайсбурда, внесших свой вклад в создание этой книги. Мой брат доктор Джонатан Файндер помог мне советами в области медицины; большую помощь оказала мне моя младшая сестра Лайза Файндер – научный сотрудник библиотеки колледжа «Хантер».[75] Моя старшая сестра Сьюзен Файндер, работающая адвокатом в Гонконге, проверила все, что касается Китая.

Как всегда, я в высшей степени признателен моему замечательному литературному агенту Молли Фридрих и ее помощнику Полу Сайрону из агентства «Аарон Прист» за их постоянную поддержку и большой вклад в редактирование книги.

Что касается моего издательства «Сент-Мартинс пресс», мне остается лишь благодарить Бога за то, что я нашел издательство, которое может похвастаться такими компетентными и энергичными сотрудниками. Я благодарю их всех и в первую очередь генерального директора Джона Сарджента, издателя Салли Ричардсон, Мэтью Шира, Джона Каннингхэма, Джорджа Витта, Мэтта Бальдаччи, Кристину Харкар, Нэнси Трипук, Джима Димьеро, Элисон Лазарус, Джеффа Капшю, Брайана Хеллера, Кена Холланда, Эдди Лекаунта, Тома Сиино, Роба Ренцлера, Джона Мерфи, Грегга Салливана, Питера Насо и Стива Айхингера. Из числа сотрудников «Аудио Ренессанс» благодарю Мэри-Бет Рош, Джо Макнили и Лауру Уилсон.

Что же касается моего редактора Кита Калы, мне остается только сказать, что он лучший редактор на свете.

Моя дочь Эмма стала моим основным источником информации о современных одиннадцатилетних девочках, об их интересах, включая компьютерные игры. В последние месяцы работы над «Директором», когда я был очень занят, она безропотно носила холодный лимонад ко мне в домик под горой в Труро, где я работал, и всегда старалась чем-нибудь меня развеселить. Она и моя жена Мишель Сауда оказали мне огромную поддержку в ходе работы над этой книгой.

И наконец, выражаю огромную благодарность своему брату Генри Файндеру, ведущему редактору журнала «Нью-йоркер»,[76] – неистощимому источнику идей и несравненному стилисту. Без него у меня ничего бы не вышло.

Джозеф Файндер

Дьявольская сила

Тайны и секреты – это тоже оружие, им не место в идеальном мире. Но мы живем в атмосфере скрытой вражды, где это оружие постоянно используется против нас. Если ему не противодействовать, оно сделает нас беззащитными перед опасностью, масштабы которой трудно вообразить. И хотя это может показаться тривиальным, следует подчеркнуть тот очевидный факт, что оружие секретности лишается своей эффективности, если против него целеустремленно бороться.

Сэр Уильям Стефенсон, "Человека призывают к бесстрашию"

Бывший агент КГБ ищет работу по специальности. Телефон: Париж, 1-42-56-76.

Из объявления в "Интернэшнл геральд трибюн", январь 1992 года

Мишель и нашей будущей дочери

Слово к читателям

Драматические события сентября-октября 1994 года, потрясшие мир, разумеется, не будут забыты никогда. Но широкой общественности известны лишь немногие подробности того, что происходило в те грозные дни, а скорее всего, она вообще толком ничего не знает. По крайней мере, по сей день.

Несколько месяцев назад, а именно 8 ноября 1994 года, федеральная почтовая служба доставила ко мне домой в Манхэттен объемистую бандероль. В пакете весом более девяти фунтов[77] находилась рукопись, частично отпечатанная на машинке, частично написанная от руки. Попытки выяснить, кто послал бандероль, ни к чему не привели. Федеральная почтовая служба могла лишь с уверенностью сказать, что фамилия и имя отправителя вымышленные (место отправления значилось на бандероли: Боулдер, штат Колорадо) и что оплата доставки производилась наличными.

Вместе с тем три независимых специалиста-графолога однозначно подтвердили мою догадку о том, что почерк на рукописи принадлежит Бенджамину Эллисону, бывшему оперативному сотруднику Центрального разведывательного управления, а после отставки – адвокату одной известной юридической фирмы в Бостоне, штат Массачусетс. Я предположил, что Эллисон распорядился направить мне рукопись в случае своей смерти.

Хоть мы с Беном Эллисоном и не были близкими приятелями, все же в бытность свою студентами Гарвардского университета целый семестр прожили в одной комнате общежития. Бен был добрым, надежным парнем, покладистым, обходительным, с заразительным смехом, всегда опрятным и подтянутым. Волосы у него были темно-каштановые, глаза – карие. Несколько раз встречал я и его жену Молли, она мне одно время даже нравилась. Когда ее отец, покойный Харрисон Синклер, занимал пост директора ЦРУ, мне доводилось несколько раз брать у него интервью по разным поводам – этим и ограничилось наше знакомство с папашей.

После публикации неплохо документально обоснованных журналистских статей в газете «Нью-Йорк таймс» вряд ли приходилось сомневаться в том, что Бен и Молли исчезли в водах залива Кейп-Код у берегов штата Массачусетс неделю спустя после осенних событий 1994 года, к которым они, более чем вероятно, имели какое-то отношение. Целый ряд надежных источников из разведки неофициально подтвердил мне, что Бена и Молли, скорее всего, убили как агентов Центрального разведывательного управления, которые слишком много знали, на что, собственно, и намекалось в тех статьях в «Нью-Йорк таймс».

Но, что бы там ни было, пока их тела не найдены, истинной правды нам не узнать.

* * *

Но почему все же адресат именно я? С чего это Бен Эллисон направил вдруг свою рукопись мне? Может, из-за моей репутации справедливого и беспристрастного (по крайней мере, я так сам о себе думаю) автора многих материалов по международным отношениям и разведке? Возможно, этому способствовал успех моей последней книги «Кончина ЦРУ», которая задумывалась как разоблачительный сенсационный очерк для еженедельника «Нью-йоркер».

Но наиболее вероятно – Бен сделал это потому, что хорошо знал меня и доверял: он твердо верил, что я никогда не передам его рукопись в ЦРУ или какое-то другое правительственное ведомство. Сомневаюсь, что Бен мог предвидеть, какое огромное количество предупреждений с угрозами смерти выдадут мне за последние месяцы по телефону и пришлют по почте, какая коварная и откровенно грубая кампания запугивания будет развязана против меня моими же знакомыми из разведывательного сообщества и какое давление окажет на меня ЦРУ, с тем чтобы не допустить публикации настоящей книги.

Без обиняков скажу сразу, что исповедь Бена сначала ошарашила меня, показавшись шокирующей, странной, более того – невероятной. Но когда издатели книги попросили меня подтвердить достоверность фактов и событий, упомянутых Эллисоном, я взял несколько подробных интервью у тех людей, которые общались с Эллисоном и хорошо знали его по работе адвокатом и по службе в разведорганах, а кроме того, провел обстоятельные журналистские расследования в столицах некоторых европейских государств. На основании этого я с уверенностью утверждаю, что рассказ Бена о тех тревожных событиях, каким бы удивительным он ни показался, правдив и точен.

Рукопись, которую я получил по почте, была написана сумбурно, явно в спешке, поэтому я взял на себя смелость отредактировать ее для издания и исправить отдельные бросающиеся в глаза неточности и ошибки. Кроме того, в некоторых местах я вставил газетные вырезки и процитировал документы, чтобы придать повествованию большую достоверность.

Несмотря на противоречивость этого документально подтвержденного рассказа, он, вне всякого сомнения, является первым полным изложением событий, которые действительно происходили в то тревожное время, и я искренне рад, что помог извлечь истину на свет Божий.

Пролог

ДЖЕЙМС ДЖЕЙ МОРРИС

The New York Times

«Нью-Йорк таймс»

Директор ЦРУ погиб в автокатастрофе

Харрисон Синклер, 67 лет, был одним из руководителей перестройки ЦРУ после «холодной войны». Завтра президент назначит его преемника.

ОТ НАШЕГО РЕПОРТЕРА ШЕЛДОНА РОССА

ВАШИНГТОН, 2 марта. Директор ЦРУ Харрисон Х. Синклер погиб вчера в результате того, что управляемый им автомобиль упал с шоссе в овраг в сельской местности в Вирджинии, в 26 милях от штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли. Других жертв не было.

Мистер Синклер, возглавлявший ЦРУ чуть менее года, был одним из основателей этой организации в послевоенные годы. У него осталась дочь Марта Хейл Синклер…

* * *

Вполне уместно начать эту историю с описания церемонии похорон.

В свежевырытую могилу опустили гроб, в котором был пожилой человек. Лица стоявших вокруг могилы людей выражали скорбь и печаль, присущие всем приходящим на подобные церемонии. Но что отличало этих людей от многих других, так это добротная дорогая одежда и отчетливое веяние богатства и власти. Зрелище было необычным: в это серое, промозглое мартовское утро на маленьком деревенском кладбище в графстве Колумбия, на западе штата Нью-Йорк, собралась группа сенаторов Соединенных Штатов, членов Верховного суда и представителей истеблишмента Нью-Йорка и Вашингтона. Взяв по обычаю в руки комки земли, они бросили их на крышку гроба и направились к черным лимузинам – «БМВ», «мерседесам», «ягуарам» и другим автомашинам, на которых ездят богатые и могущественные избранники.

Разумеется, я присутствовал тоже, но вовсе не потому, что относился к знаменитостям, богачам или вершителям судеб. В ту пору я был простым адвокатом в преуспевающей бостонской юридической фирме «Патнэм энд Стирнс» и, хотя получал вполне приличное жалованье, чувствовал себя не в своей тарелке среди такого блестящего общества.

Но я как-никак являлся зятем покойного.

Моя жена Молли (официально ее звали Марта Хейл Синклер) была единственным ребенком Харрисона Синклера, легендарного загадочного мастера шпионажа. Хэл Синклер, как его звали близкие, являлся одним из основателей Центрального разведывательного управления, затем прославился как неутомимый боец на фронтах «холодной войны» (грязная работа, но кому-то и ее надо делать) и, наконец, стал директором ЦРУ, вытягивая погибающую организацию из кадрового кризиса, разразившегося после окончания «холодной войны».

Как и его предшественник Уильям Кейси, Синклер ушел на тот свет, будучи директором ЦРУ. Умерев на боевом посту, любой директор ЦРУ поневоле заставлял всех ломать голову: какие секреты старый мастер шпионажа унес с собой в могилу? И в самом деле, Хэл Синклер прихватил с собой тайну чрезвычайной важности. Но в то холодное хмурое утро на похоронах ни Молли, ни я, ни кто-либо из высокопоставленных лиц, приехавших попрощаться с покойным, этого знать, конечно же, не могли.

В том, что смерть моего тестя произошла при странных обстоятельствах, никаких сомнений не возникало. Он погиб неделю назад на дороге в штате Вирджиния в автомобильной катастрофе. Глубокой ночью он торопился на срочное совещание в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли. Его автомашина оказалась сброшенной с шоссе под откос, как полагают, другой неизвестной машиной, перевернулась, взорвалась и сгорела в огненном смерче.

За день до катастрофы в одном из переулков Джорджтауна нашли убитой его секретаршу Шейлу Макадамс. По версии вашингтонской полиции, она стала жертвой ограбления – исчезли ее сумочка и украшения. По правде говоря, мы с Молли с самого начала подозревали, что ее отец и Шейла были убиты, ни о каком ограблении и несчастном случае и речи быть не могло – и не только мы одни так думали. Во всяком случае, в «Вашингтон пост», «Нью-Йорк таймс» и по телевидению в сообщениях об этих инцидентах так и намекалось на убийство. Но у кого поднялась рука на этих людей? В старое тревожное время мы, разумеется, не замедлили бы возложить вину на КГБ или на другую темную таинственную руку «империи зла», но Советского Союза к тому времени уже не существовало. Без сомнения, у американской разведки все еще немало противников, но кому же конкретно понадобилось предательски убивать директора ЦРУ? Молли к тому же считала, что у ее отца завязался с Шейлой роман, не носивший, однако, скандального характера, поскольку Шейла была не замужем, а мать Молли умерла шесть лет назад.

Хотя Хэл Синклер был по натуре скрытным и нелегко сходился с людьми, я всегда чувствовал расположение к нему с того самого момента, когда Молли представила меня. Я подружился с Молли еще в Гарварде, но дальше дружбы наши отношения тогда не зашли – она только что поступила в колледж, а я уже заканчивал учебу. В ту пору между нами, без всякого сомнения, уже проскочила искра, хотя оба мы были увлечены другими. Молли встречалась с одним болваном, который спустя год надоел ей до чертиков.

Когда я окончил колледж, Хэл Синклер взялся за меня и завербовал в ЦРУ, определив на секретную работу и считая, по-видимому, что из меня выйдет незаурядный шпион, но я его надежд не оправдал. Шпионаж представляется обывателю таинственным и опасным делом, полным неожиданностей и жестокости, и я сделался бы в конце концов первоклассным оперативным сотрудником, если бы не моя опрометчивость.

Итак, целых два напряженных года, перед тем как поступить в школу права при Гарвардском же университете, я был секретным оперативным сотрудником Центрального разведывательного управления и работал довольно успешно до самой трагедии в Париже. После нее я уволился из ЦРУ и поступил учиться на юриста, ничуть не сожалея о содеянном.

В результате нелепого случая в Париже я стал вдовцом и не мог даже думать о женитьбе, пока снова не повстречался с Молли и у нас не завязался серьезный роман.

Молли, будучи дочерью человека, которого прочили на должность директора Центрального разведывательного управления, горячо поддержала мое решение покончить со шпионским ремеслом. При этом она исходила прежде всего из интересов семьи, так как хорошо знала отрицательные стороны этой профессии и хотела по возможности избежать беспокойной жизни.

Даже когда Хэл Синклер стал моим тестем, я по-прежнему редко виделся с ним и так и не смог узнать поближе. На нечастых семейных встречах (он был исключительно трудолюбив, день и ночь просиживая на службе) Хэл относился ко мне тепло и участливо, я чувствовал его симпатию. Но не более того.

Как я уже отметил, история эта началась при погребении Харрисона Синклера на деревенском кладбище. Когда прибывшие проститься с покойным начали расходиться к своим лимузинам, пожимая друг другу руки и раскрывая черные зонтики, ко мне, споткнувшись, подошел долговязый худощавый человек лет шестидесяти с небольшим, с седыми взъерошенными волосами.

Костюм на нем сидел мешковато, галстук сбился набок, но, хотя одет он был небрежно, сама одежда стоила больших денег: черный двубортный шерстяной костюм сшит явно у модного портного, рубашка в полоску изготовлена на заказ фирмой «Сэйвил Роу». Хоть прежде я и не встречал этого человека, тем не менее сразу догадался, что это сам Александр Траслоу, один из старейших и известных руководителей ЦРУ.

Как и Хэл Синклер, он являлся столпом истеблишмента и имел репутацию порядочного и высоконравственного человека. Во время скандального уотергейтского дела в 1973–1974 годах ему довелось несколько недель пробыть на посту исполняющего обязанности директора Центрального разведывательного управления. Никсон невзлюбил его главным образом из-за того, что Траслоу, как тогда поговаривали, отказался подыграть президентскому окружению, не позволил использовать ЦРУ для прикрытия грязных делишек. Короче, его быстренько заменили более покладистым «своим» человеком.

Несмотря на свой несколько неопрятный вид, Алекс Траслоу выглядел довольно элегантно, никогда не повышал голоса и считался хорошо воспитанным стопроцентным янки, происходившим из старинного англосаксонского протестантского рода вроде Сайруса Вэнса или Эллиота Ричардсона, от которых за целую милю разило благопристойностью и порядочностью. После того, как Никсон снял его с поста руководителя ЦРУ, он ушел в отставку, но никогда не жаловался на президента и не строил против него козней, считая, что джентльмену не подобает рыться в чужом грязном белье. Черт побери, на его месте я хотя бы провел пресс-конференцию, но Алекс не пошел даже на это.

Немного осмотревшись и прочитав циклы лекций в разных аудиториях, Алекс Траслоу учредил в Бостоне собственную международную консалтинговую компанию, которую в обиходе называли Корпорацией. Она консультировала фирмы и юридические конторы, разбросанные по всему миру, как нужно действовать на вечно меняющемся, непостижимом мировом рынке. Неудивительно также, что, используя безупречную репутацию своего шефа в разведывательном сообществе, Корпорация тесно сотрудничала с ЦРУ.

Александр Траслоу слыл в кругу коллег-разведчиков выдающимся мастером своего дела. После смерти Хэла Синклера его фамилия фигурировала в коротеньком списке кандидатов на пост директора ЦРУ. По этическим нормам, бытующим в ЦРУ, его следовало бы назначить директором сразу – столь популярна была его кандидатура как среди молодых сотрудников, так и старых «зубров». Правда, раздавались и голоса сомневающихся, в связи с работой Траслоу в «частном секторе». Наконец, были и такие, кто высказывал здравые суждения насчет «новой метлы». Но так или иначе там, на кладбище, я мысленно заключил сам с собой пари, считая, что здороваюсь с будущим директором Центрального разведывательного управления.

– Примите мои глубокие соболезнования, – сказал он Молли, и на глазах его навернулись слезы. – Ваш отец был замечательным человеком. Нам будет так недоставать его.

Молли лишь кивнула головой. Знала ли она его? Я не имел понятия.

– Бен Эллисон, если не ошибаюсь? – спросил он, пожимая мне руку.

– Рад видеть вас, мистер Траслоу, – ответил я.

– Зовите меня просто Алексом. Удивляюсь, как это мы не встречались в Бостоне, – продолжал он. – Вам, должно быть, известно, что я приятель Билла Стирнса?

Уильям Кэслин Стирнс III был совладельцем конторы «Патнэм энд Стирнс», где я работал, и издавна сотрудничал с ЦРУ. Вот в каком окружении довелось мне вращаться после ухода из разведки.

– Он говорил о вас, – вспомнил я.

Ничего не значащая беседа продолжалась, пока мы шли к стоянке автомашин, а затем Траслоу взял, что называется, быка за рога.

– Знаете ли, – заявил он, – я как-то сказал Биллу, что весьма заинтересован в том, чтобы заполучить вас на работу в мою компанию в качестве юриста.

Я лишь вежливо рассмеялся, заметив:

– Извините, но с тех пор, как я ушел из ЦРУ, я не имел никаких дел ни с Управлением, ни с другими подобными учреждениями. Не думаю, что я нужный вам человек.

– Да нет же, ваше прошлое не имеет ничего общего с новым делом, – настаивал Алекс. – Будете заниматься сугубо деловыми вопросами. Мне сказали, что вы самый лучший юрист в Бостоне по вопросам права интеллектуальной собственности.

– Вас неправильно информировали, – возразил я с вежливой улыбкой на лице. – Юристов получше меня – пруд пруди.

– Вы очень скромны, – мягко настаивал он. – Давайте встретимся и позавтракаем где-нибудь. – Он улыбнулся уголками губ. – Как, Бен, договорились?

– Извините меня, Алекс. Я, конечно, польщен, но, боюсь, интереса к этому делу не испытываю. Очень сожалею, но никак не могу.

Траслоу пристально посмотрел на меня своими печальными карими глазами, напоминающими глаза бассет-хаунда. Затем передернул в недоумении плечами и опять пожал мне руку.

– Нет, это я сожалею, Бен, – ответил он, печально улыбнувшись, и нырнул на заднее сиденье черного «линкольна».

Думаю, мне следовало бы знать, что на этом дело не закончится. Но я как-то не задумывался над тем странным способом, каким он хотел завербовать меня, а когда догадался, зачем и почему, было уже слишком поздно.

Часть первая

Корпорация

The Independent

«Индепендент»

Стоит ли Германия перед крахом?

НАЙДЖЕЛ КЛЕМОНС, НАШ КОРРЕСПОНДЕНТ В БОННЕ

В мрачные месяцы биржевого краха, ввергнувшего Германию в самый глубокий с 20-х годов экономический и политический кризис, многие здесь стали считать, что их страна, бывшая одно время ведущей в Европе, находится на краю гибели.

Во время вчерашней массовой демонстрации в Лейпциге свыше ста тысяч участников протестовали против экономических лишений, падения жизненного уровня и потери работы тысячами и тысячами людей по всей стране. Даже раздавались призывы к установлению в стране диктатуры, которая вновь привела бы Германию к ее прежнему величию.

В Берлине вспыхнули голодные бунты, участились случаи террора со стороны неонацистов и правых экстремистов, а также резко возросла уличная преступность, особенно в землях бывшей Западной Германии. В стране заканчиваются выборы нового канцлера, проходящие в ожесточенной борьбе. Всего десять дней назад был убит лидер христианско-демократической партии.

Правительство Германии продолжает объяснять кризис 1994 года всемирным спадом производства, а также непрочностью недавно возникшей общенациональной фондовой биржи «Дойче берзе».

Некоторые обозреватели многозначительно замечают, что последний экономический кризис подобных масштабов, разразившийся во времена Веймарской республики, породил Адольфа Гитлера.

1

Офисы юридической фирмы «Патнем энд Стирнс» находятся в узких улочках бостонского финансового центра, среди зданий банков, фасады которых облицованы гранитом. Здесь своеобразная бостонская Уолл-стрит, увеселительных заведений и баров тут почти нет. Наши конторы занимают два этажа в красивом старинном доме на Федеральной улице, на первом этаже которого размещается солидный старый банк «Брамин», прославившийся тем, что в свое время отмывал деньги для мафии.

Может быть, мне следует пояснить, что фирма «Патнэм энд Стирнс» является, по сути дела, юридической компанией, тесно сотрудничающей с ЦРУ. С правовой точки зрения, все выглядит безупречно: существование фирмы не нарушает устава ЦРУ (Управлению запрещено заниматься внутренними делами, только лишь международными). Центральному разведуправлению довольно часто приходится консультироваться, скажем, по проблемам иммиграции и натурализации (если нужно тайно привезти в США своего провалившегося агента) или по вопросам недвижимости (если нужно приобрести собственность, скажем, безопасную явку, либо помещение под офис, либо что-то еще, да так, чтобы не прослеживались связи с Лэнгли). Или же когда требуется совет, как перевести деньги на многочисленные счета или снять со счетов в банках Люксембурга, Цюриха или где-то еще, хоть на острове Большой Кайман, на что особенно горазд Билл Стирнс.

Но «Патнэм энд Стирнс» занимается, конечно же, не только скрытыми операциями ЦРУ, а проводит гораздо более обширную работу. Как водится, в штат первоклассной юридической фирмы обычно входят примерно тридцать адвокатов и двенадцать компаньонов, специализирующихся по широкому кругу юридических проблем, начиная с тяжб корпораций и кончая вопросами недвижимости, разводов, имущества, налогов, интеллектуальной собственности и так далее.

Я занимался последними вопросами – интеллектуальной собственностью, то есть патентами и авторскими правами на издание и воспроизведение художественных произведений, разбираясь, кто являлся автором того-то и того-то, а кто присвоил созданное другими.

Вы, наверное, помните, как несколько лет назад один известный изготовитель туфель и тапочек придумал снабжать обувь ниппелем, что позволяло носившему эту обувь накачивать ее воздухом. Цена такой обуви подскочила до полутора сотен долларов за пару. Вот защитой его прав я и занимался – это была моя официальная работа. Я оформил ему «железобетонный» патент, или, если вы воспринимаете такое определение буквально, то словно железобетонный.

Последние несколько месяцев в моей конторе лежали две дюжины больших кукол, приводя в недоумение многочисленных клиентов. Это я помогал одному владельцу фабрики игрушек из западного Массачусетса запатентовать автоматическую линию по изготовлению больших детских кукол. Вы, наверное, еще не слыхали о больших детских куклах, а все потому, что клиенту, к моему немалому огорчению, предъявили претензии. Гораздо умнее я поступил, когда посоветовал одной компании, выпускающей печенье, воздержаться от показа по телевидению в рекламном мультипликационном ролике маленького человечка, подозрительно напоминающего Пиллсбери Доубоя.

Кроме меня вопросами интеллектуальной собственности в фирме «Патнэм энд Стирнс» занимался еще один адвокат, оба мы составляли «отдел», если вас интересует штатная структура нашей фирмы с ее секретариатами и всем таким прочим. Все это означает, что фирма рекламировала себя как юридическую корпорацию, занимающуюся самыми разнообразными правовыми вопросами, улаживанием всех дел, включая проблемы переизданий и патентов. Все ваши правовые запросы удовлетворялись под одной крышей. Вроде покупок в супермаркете.

Меня считали неплохим адвокатом, но совсем не потому, что мне нравилась работа или я живо интересовался ею. В конце концов, как говорится в одной старой поговорке, адвокаты – единственные граждане, которых не наказывают за нарушения законов.

Но зато я наделен редким природным даром, которым обладают менее десятой доли процента всего человечества: эйдетической (или, говоря попросту, фотографической) памятью. Такая способность не сделала меня проворнее и находчивее других, но определенно облегчила мне учебу в колледже и в правовой школе университета, сокращая время на механическое зазубривание отдельных текстов и даже целых страниц. Я в состоянии воспроизводить по памяти целые страницы, видя их, как картинки наяву. Но я обычно никому не рассказываю о своих возможностях, ибо это не тот дар, который помогает обрести массу друзей. Так или иначе, этот дар, будучи моим неотъемлемым свойством, заставлял постоянно помнить о себе и не высовываться из общего ряда.

* * *

Чтобы поднять престиж фирмы, ее владельцы Билл Стирнс и покойный Джеймс Патнэм первые несколько лет почти все свои доходы тратили на внутреннее обустройство служебных помещений. Теперь они были устелены персидскими коврами и уставлены хрупкими редкостными вещицами начала прошлого века, что придавало интерьеру гнетущий чопорный вид. Даже телефонный звонок звучал в них приглушенно. В приемной за старинным письменным столом, отполированным до зеркального блеска, восседала секретарша, само собой разумеется – англичанка. Я встречал там клиентов, богатейших владельцев недвижимости, которые в своих владениях вели себя по-хозяйски, покрикивая на сотрудников, а входя в нашу приемную, в замешательстве стихали и чувствовали себя, как нашкодившие школьники.

Как-то раз, спустя месяц с небольшим со дня похорон Хэла Синклера, я торопился в свою контору на назначенную встречу. В приемной я столкнулся с Кеном Макэлвоем, младшим компаньоном фирмы, который почти уже полгода занимался невыразимо нудной тяжбой одной корпорации. Он нес целый том деловых бумаг и выглядел таким жалким, будто только что вырвался из богадельни. Я ободряюще улыбнулся Кену и направился к себе в кабинет.

Моя секретарша Дарлен, поздоровавшись, коротко махнула рукой и сказала:

– Там кто-то пришел.

В нашей фирме Дарлен – самая большая трусиха, запугать ее не составляет никакого труда. Она всегда одета во все черное, волосы красит в блестящий черный цвет, а вокруг глаз наводит густые темно-синие тени. Вообще-то, она чрезвычайно эффектна, и я стараюсь не огорчать и не обижать ее.

Я вызвал клиента на эту встречу, чтобы уладить один запутанный вопрос, который не мог решить посредством переписки вот уже свыше полугода. Он касался одного приспособления под названием «Альпийские лыжи» – изумительно хитроумного изобретения, имитирующего скоростной спуск на лыжах, с помощью которого пользователь мог заниматься оздоровительной зарядкой – аэробикой, как на тренажере «Нордик трэк», и серьезно укреплять свои мускулы.

Изобретатель «Альпийских лыж», некто Херб Шелл, обратился ко мне за помощью. Раньше он работал персональным тренером в Голливуде, потом наладил производство своего изобретения. И вот вдруг примерно с год назад по вечерней программе телевидения стали рекламировать более дешевые приспособления под названием «Скандинавский лыжник», что, само собой разумеется, сразу же отодвинуло на задний план изобретение Херба. «Скандинавский лыжник» стоил намного дешевле: в то время как «Альпийские лыжи» продавались по цене шестьсот долларов (а «Альпийские золотые лыжи» даже по тысяче с лишним), розничная цена «Скандинавского лыжника» составляла всего сто двадцать девять долларов и девяносто девять центов.

Херб Шелл уже поджидал меня в моем кабинете, вместе с ним сидели Артур Соммер, президент и главный менеджер компании «Е-3 ФИТ», производящей тренажер «Скандинавский лыжник», и его адвокат Стивен Лайонс, очень толковый юрист с прочными связями на самом верху; о нем я много слышал, но до этого не встречал.

Про себя я рассмеялся, увидев, что Херб Шелл и Артур Соммер удивительно похожи друг на друга – оба толстенькие, с солидными животиками. Вскоре после нашей первой встречи Херб за завтраком конфиденциально сообщил мне, что он больше не работает персональным тренером, ему до чертиков надоело вкалывать день и ночь и он предпочел бы наконец немного передохнуть.

– Джентльмены, – обратился я к собравшимся, поздоровавшись со всеми за руку. – Пора как-то решить эту проблему.

– Да будет так! – согласился Стив Лайонс.

Известно, что его недруги (коих насчитывается легион) за глаза зовут его «психом Лайонсом», а его небольшую, но зубастую юридическую контору – «логовом льва».

– Итак, – продолжал я, – ваш клиент откровенно содрал конструкцию изделия моего вплоть до последнего винтика, явно нарушив его авторское право. Мы не раз обращались к вам по этому поводу, но дело чертовски запутано, и если мы его не решим сегодня же, то обратимся в Федеральный суд за соответствующим постановлением. Мы также потребуем возмещения убытков, которые, как вам известно, в случае сознательного нарушения авторского права выплачиваются в тройном размере.

На патентном законодательстве много не заработаешь, оно довольно запутано и противоречиво – в нем слепой ведет слепого, любил я говорить. Поэтому я решил цепляться за малейшие противоречия.

Артур Соммер так и побагровел от злости, но ничего не сказал, а лишь натянуто улыбнулся, поджав тонкие губы. Его адвокат откинулся на спинку стула, приняв угрожающую позу.

– Послушайте, Бен, – начал он. – Раз уж в этом деле не просматриваются физические действия, то мой клиент выражает искреннее желание решить его полюбовно и выплатить полмиллиона долларов. Я отговаривал его от этого шага, но эта шарада дорого обходится ему и всем нам…

– Всего пятьсот тысяч? Повысьте сумму раз в двадцать.

– Извините, Бен, – возразил Лайонс. – Но ваш патент не стоит и той бумажки, на которой он напечатан. – Он крепко сжал ладони вместе. – Право на него давно утрачено.

– Что за чушь, черт побери, вы городите?

– У меня имеются доказательства, что изготовление и продажа «Альпийских лыж» началась более чем за год до оформления на них соответствующего патента, – самодовольно ответил Лайонс. – А если точнее, то шестнадцать месяцев назад. Следовательно, этот чертов патент недействителен. Установленный законом срок патентования нарушен.

В деле, таким образом, открылись новые обстоятельства. До сих пор мы подступали к нему только с одной стороны (и о ней упоминали в нашей переписке), а именно: что по своей конструкции «Скандинавский лыжник» схож с «Альпийскими лыжами» и, таким образом, нарушены положения патента. Теперь же Лайонс поднял новую правовую норму – так называемое «право продажи», согласно которому изобретение не патентуется, если оно запущено для «широкого использования или в продажу» ранее, чем за год до обращения за выдачей патента.

Но я постарался не выказать удивления. Хороший адвокат должен быть одновременно и умелым артистом.

– Неплохая увертка, – заметил я. – Но она бесполезна, и вы, Стив, хорошо это знаете.

Замечание мое звучало веско, неважно, что под ним подразумевалось.

– Послушайте, Бен… – прервал меня Херб.

Лайонс передал мне скоросшиватель с документами.

– Взгляните-ка, – попросил он. – Вот копия информационного листка Клуба здоровья «Биг эппл» в Манхэттене с фотографией их последнего спортивного инвентаря – «Альпийских лыж». Он издан почти за полтора года до того, как мистер Шелл обратился за патентом. А вот и счет на эти лыжи.

Я раскрыл скоросшиватель, равнодушно взглянул на фотографию и документы и отдал папку обратно.

– Послушайте, Бен, – начал опять Херб. – Давайте выйдем на минутку переговорим.

Мы оставили Лайонса и Соммера в кабинете, а сами прошли в пустой конференц-зал, расположенный рядом.

– Что за чертовщина возникла вдруг вокруг всего этого дела? – спросил я.

– Все так. Они правы.

– Значит, вы и в самом деле стали торговать этими штуками более чем за год до заявки на патент?

– Фактически за два года. Я продал их доброй дюжине персональных тренеров в клубах здоровья в самых разных городах.

Я холодно взглянул на него и спросил:

– Зачем вы это сделали?

– Господи, Бен, да не знал я закона! Как же еще, черт побери, вы считаете можно опробовать эти штуки, если не раздать их другим? Других способов испытать нагрузочные механизмы, кроме как предложить их гимнастическим залам и клубам здоровья, просто не существует.

– Ну а посредством всего этого вы смогли внести в них усовершенствования?

– Конечно, еще как смог.

– Тогда другое дело. Как быстро вы пришлете мне документы с подтверждением внедрения усовершенствований из своей штаб-квартиры в Чикаго?

Когда мы вернулись в кабинет, Стив Лайонс так и сиял, предвкушая победу.

– Догадываюсь, – сказал он с выражением сочувствия на лице, – что мистер Шелл накачал вас соответствующим образом.

– Да, да, угадали, – ответил я.

– Нужно готовиться заранее, Бен, – сообщил он. – Вам следовало бы сначала заглянуть в законы.

Это был напряженный момент. И тут заработал мой телефакс, заскрипел, застучал и начал выдавать печатный текст. Я подошел к аппарату и, взглянув на отпечатанный документ, сказал:

– Стив, я хочу лишь, чтобы вы не тратили попусту время, зачитывая соответствующие параграфы закона.

Он посмотрел на меня в недоумении и слегка ухмыльнулся.

– А теперь взгляните сюда, – продолжал я. – Вот вторая серия выпуска сборника федеральных законов номер 917, разосланная в 1990 году.

– О чем это он говорит? – внятно шепнул Соммер на ухо Лайонсу. Тот же, не желая в моем присутствии выглядеть неосведомленным, молча смотрел на меня.

– Это что, все правда? – настаивал Соммер.

Не меняя выражения лица, Лайонс коротко бросил:

– Я должен взглянуть на бумагу.

Телефакс закончил печатать, выдав напоследок точку, и документ выполз из машины. Я протянул его Лайонсу:

– Вот письмо от менеджера клуба «Биг эппл» Хербу Шеллу, где он высказывает свои соображения насчет «Альпийских лыж» и сообщает, как на них лучше удерживаться и как их можно переделать и усовершенствовать.

В этот момент к нам вошла Дарлен и, молча положив передо мной сборник «Федеральные законы. Выпуск 917, вторая серия», тихо вышла. Даже не заглянув в книгу, я протянул ее Лайонсу.

– Вы и в такие игры играете? – запинаясь, произнес он.

– Да нет, совсем даже не играю, – ответил я. – Просто мой клиент во время испытаний тренажерных лыж продал несколько штук и собрал отзывы на проданные образцы. Следовательно, положение «право продажи» здесь просто неприменимо, уважаемый Стив.

– Не имею представления даже, откуда вы получаете эти сборники…

– От «Минвилль сэйлс корпорейшн», через компанию «Парамаунт системз».

– Да бросьте вы! – обиделся Лайонс. – Я даже никогда не слыхал…

– Открывайте-ка страницу 1314, – сказал я, уселся на стуле и, откинувшись на спинку, закинул ногу на ногу. – Давайте посмотрим, что там говорится. – И монотонным голосом начал читать наизусть:

«Практика утраты владения патентом при продаже на сторону и широком использовании изобретения не применима к тем случаям, когда патент, хотя и оформлен спустя более года после продажи изобретения на сторону, но патентовладелец позднее ввел в изобретение усовершенствования и модификации, значительно улучшающие потребительские свойства изобретения, поскольку период испытания и опробования изделия на стороне необходим для того, чтобы определить, может ли…»

Все это время Лайонс сидел, держа в руках открытую книгу, и следил по тексту за моим чтением на память этого положения. Он закончил за меня последнее предложение:

«…изобретение служить предназначенной цели».

Затем он взглянул на меня и челюсть у него отвисла.

– Увидимся в суде, – предупредил я.

Херб Шелл ушел от меня тогда очень довольным, обогатившись на целых два миллиона долларов, а я имел удовольствие напоследок перекинуться со Стивом Лайонсом парой фраз.

– Вы изучили это вонючее дело от доски до доски, – согласился он. – От первого до последнего слова. Как, черт бы вас подрал, вы умудрились дойти до всего этого?

– Заранее нужно готовиться, – ответил я и крепко пожал ему руку. – И следить за публикацией законов.

2

Рано утром на следующий день я завтракал в Гарвард-клубе в Бостоне вместе со своим боссом Биллом Стирнсом.

И вот за завтраком я узнал, что очутился в ужасно шатком положении.

Стирнс завтракал там каждое утро: миссис Стирнс, болезненная домохозяйка родом из Уэллесли, ничем не занималась, кроме работы на общественных началах в музее изящных искусств. Я почему-то думал, что встает она поздно, затем долго наводит макияж перед зеркалом, ну а поскольку их двое парней к тому времени уже упорхнули из родимого гнезда и ступили на предопределенную жизненную тропу в качестве бостонских студентов-младшекурсников, Биллу вряд ли удавалось позавтракать дома.

В Гарвард-клубе он всегда садился за один и тот же столик напротив широкого окна с видом на панораму города. Неизменно заказывал фирменное блюдо клуба – яйца, приготовленные по особому рецепту (Стирнс питал антипатию к уходящему двадцатому веку, делая исключения его мимолетным причудам вроде 60-х годов). Иногда он завтракал в полном одиночестве, почитывая за столом «Уолл-стрит джорнэл» или «Бостон глоб», а кое-когда приглашал одного или несколько старших партнеров фирмы и обсуждал с ними деловые вопросы или вел жаркие споры об игре в гольф.

Изредка и мне доводилось завтракать с ним. Если вы думаете, что мы, будучи давними коллегами, как заговорщики, болтали о всяких делах-делишках ЦРУ, то со всей ответственностью заявляю, что мы с Биллом Стирнсом обычно говорили только о спорте (в чем я разбираюсь довольно неплохо и имею смелость даже подшучивать над собеседником) или о недвижимости. Так получилось, что в то утро Билл пожелал поговорить о более серьезных вещах.

Стирнс относился к тем людям, которых, если их не знают хорошо, считают добродушными дядюшками. Ему было уже около шестидесяти, седые волосы, румяное лицо, довольно внушительное брюшко. Дорогие двухтысячные костюмы от фирмы «Луис оф Бостон» сидели на нем, как купленные на дешевых распродажах в «Филенес бейсмент».

По правде говоря, после кошмарной двухлетней службы в качестве секретного агента ЦРУ я чувствовал себя на легальной работе в «Патнэм энд Стирнс» в полной безопасности и обрел настоящий покой. Но в эту фирму я попал как раз благодаря своей прежней службе в Центральном разведуправлении. Билл Стирнс ранее, еще при легендарном Аллене Даллесе, руководившем Центральным разведывательным управлением в 1953–1961 годах, являлся генеральным инспектором ЦРУ.

Когда девять лет назад я поступал на работу в «Патнэм энд Стирнс», то ясно дал понять, что, несмотря на свою прежнюю службу в разведке, не имею ничего общего с ЦРУ. Моя короткая служба в этой организации принадлежит прошлому, сказал я тогда Биллу Стирнсу, да так оно и было на самом деле. К чести Стирнса, он лишь недоуменно пожал плечами и сказал: «А разве тут кто-то говорил о ЦРУ?» При этом я заметил, что в глазах у него сверкнул огонек. Кажется, он подумал, что со временем я обмякну и работать мне будет нетрудно.

Он знал, что Управлению удобнее иметь дела со своими людьми и что на меня будет оказываться всяческое давление, чтобы я по-прежнему сотрудничал с разведкой, и в конце концов сдался. А ради чего же еще бывший оперативный сотрудник вроде меня поступит на работу в фирму, подобную «Патнэм энд Стирнс», тесно сотрудничающую с ЦРУ? Ответ так и напрашивался: конечно же, ради денег, которые мне положили здесь в гораздо больших размерах, нежели в любой другой компании.

Я понятия не имел, зачем Билл Стирнс пригласил меня позавтракать в то утро, но подозревал, что неспроста. И вот я сижу, уплетая сдобу с начинкой из голубики. Кофе я выпил уже предостаточно и ощущал в животе приятную тяжесть, отчего даже вставать не хотелось. Мне никогда не нравились деловые завтраки: думаю, что Оскар Уайлд был прав, когда сказал, что за завтраками блистают одни нудные и тупые люди.

Когда подали горячее блюдо, Стирнс вынул из портфеля газету «Бостон глоб».

– Полагаю, вы уже прочли насчет «Фёрст коммонуэлс», – заметил он.

Тон, которым были произнесены эти слова, сразу же насторожил меня.

– Я еще не видел сегодняшней «Глоб», – ответил я.

Он передал мне газету через стол. Я внимательно просмотрел первую страницу. Там, прямо под изгибом, мне бросился в глаза заголовок, заставивший сразу же испытать покалывание в животе. Он гласил:

«Федеральные власти закрыли инвестиционный фонд».

Под ним мелким шрифтом было напечатано:

«Активы фонда „Фёрст коммонуэлс“ заморожены ККЦБ».

Фонд «Фёрст коммонуэлс» – это маленькая инвестиционная фирма в Бостоне, распоряжавшаяся всеми моими деньгами. Хотя фонд и носил претенциозно громкое название, по своим размерам он был совсем крошечным, управлялся одним моим знакомым и обслуживал всего полдюжины клиентов. В нем хранились, по сути дела, все мои сбережения, и он ежемесячно переводил с них проценты в погашение закладной.

Я получал их до сегодняшнего утра.

Богачом, как Стирнс, я не был. Отец Молли оставил после себя совсем немного наличных, несколько сертификатов и облигаций на предъявителя, да дом в Александрии, который и так был заложен и перезаложен. Оставил он еще один курьезный документ, подписанный им и заверенный у нотариуса. В нем Молли предоставлялось полное и безоговорочное право распоряжаться всеми его средствами как внутри страны, так и за границей, согласно действующему законодательству, и прочее, и прочее… Подробности этого завещания только засорили бы ваши мозги, поскольку они относятся к праву, регулирующему владение недвижимостью и имуществом. Я назвал документ курьезным неспроста, поскольку Молли, будучи единственной живой наследницей Харрисона Синклера, автоматически получала право распоряжаться наследством. Для этого никаких завещаний и других бумаг не надо. Ну да ладно, может, Синклер по своей натуре был чрезвычайно предусмотрительным человеком.

Мне же лично он оставил один-единственный предмет: первое издание мемуаров директора ЦРУ Аллена Даллеса «Искусство разведки» с дарственной надписью автора. На авантитуле книги было написано: «Хэлу с глубочайшим восхищением. Аллен». Ну что ж, посмертный дар Синклера довольно приятен, но вряд ли его можно считать богатым наследством.

Когда несколько лет назад умер мой отец, в наследство мне осталось немногим более миллиона долларов, которые после уплаты налога сразу же сократились наполовину. Всю оставшуюся сумму я перевел в «Фёрст коммонуэлс», маленькую компанию с хорошей репутацией. Главу компании Фредерика Осборна, или попросту Дока, я знавал с давних времен, сталкиваясь по разным юридическим делам, и он всегда производил на меня впечатление проницательного, неглупого человека. Кажется, это Нельсон Олгрен сказал: «Никогда не ешь в месте, называемом „У Момса“, и никогда не играй в карты с парнем по имени Док». И сказал он так, когда еще на свете не было управляющих фондами.

Может, кое-кого и заинтересует вопрос: а почему такой прохиндей, каким меня все считали, вложил все свои деньги в одно место – ведь яйца в одной корзинке не носят. Да, по правде говоря, я и сам не раз задавал себе этот вопрос и до сих пор продолжаю ломать над ним голову. Ответ, как мне представляется, содержится в двух фактах. Во-первых, Док Осборн был все же моим другом и у него была безупречная репутация. Поэтому мне казалось, что наводить о нем справки – излишнее дело. А во-вторых, я всегда считал свое наследство чем-то вроде курицы, несущей золотые яйца, и не трогал вклад, довольствуясь процентами, поскольку получал приличное жалованье. Ну и еще я считал, что люди, имеющие дело с деньгами, о своих собственных деньгах не пекутся, как говорится, у сапожника дети вечно бегают без сапог.

Почувствовав, как подступает тошнота, я выронил вилку. Быстро прикинув в уме, я сразу же понял, что ежели не выцарапаю свои деньги у «Фёрст коммонуэлс», то немедленно обанкрочусь – мой заработок, каким бы изрядным он ни был, не мог покрыть выплаты в погашение закладной. В данный период, когда в Бостоне спрос на недвижимость был вялым, я просто не мог продать дом, разве только с немыслимым убытком.

Кровь бурно запульсировала у меня в висках. Я взглянул на Стирнса.

– Помогите мне выпутаться, – робко попросил я.

– Бен, извини, но не могу, – ответил Стирнс, разжевывая яйцо.

– Что это все значит? Я в этих делах ни черта не понимаю, вы же знаете.

Он отпил кофе и со стуком поставил чашку на блюдце.

– А это значит вот что, – вздохнув, начал он разъяснять. – Денежки ваши теперь заморожены вместе со счетами всех других клиентов фонда «Фёрст коммонуэлс».

– Но кто их заморозил? Кто имеет на это право? И для чего?

Я бегал глазами по репортажу в «Глоб», пытаясь ухватить смысл написанного.

– А Комиссия по контролю за ценными бумагами – ККЦБ, вот кто. Ну и еще аппарат Федерального прокурора в Бостоне.

– Заморожены, – тупо пробормотал я, сам не веря в случившееся.

– В офисе прокурора США много не говорят, там объявили лишь, что предстоит расследование.

– Расследование чего?

– Они сказали мало чего, только что-то насчет нарушений постановлений и законодательства по вопросам ценных бумаг. Сообщили также, что разморозить счета можно не ранее чем через год, да и то в зависимости от исхода расследования, которое проведет ККЦБ.

– Заморожены, – снова повторил я. – Боже ты мой. – Я провел ладонью по лицу. – Ну ладно. А я могу что-то сделать?

– Не можете, – резко ответил Стирнс. – Ничего вы не можете, кроме как ждать результатов расследования. Я, конечно, могу попросить Тодда Ричлина переговорить с одним его приятелем из комиссии, но, боюсь, все будет напрасно (Ричлин работал у нас и знал все тонкости финансового дела).

Я взглянул через окно на улицы города, кажущиеся совсем малюсенькими с высоты тридцатого этажа, на котором мы сидели: зелень публичного сада казалась зеленым мхом игрушечной железной дороги, хорошо просматривались великолепное трехполосное Коммонуэлс-авеню и тянущееся параллельно ей Мальборо-стрит, на которой я жил. Если бы у меня был синдром самоубийцы, лучшего места, чтобы выпрыгнуть, не сыскать.

– Ну ладно, пошли дальше, – попросил я.

– Комиссия по контролю за ценными бумагами и министерство юстиции, действуя через офис федерального прокурора в Бостоне, прикрыли «Фёрст коммонуэлс» по подозрению в связях с торговцами наркотиками.

– Наркотиками?..

– Да, поговаривают, что Док Осборн некоторым образом замешан в отмывании денег наркомафии.

– Но я-то ведь не имею никаких дел с тем дерьмом, куда вляпался Док Осборн!

– А на это всем наплевать. Помните, как федеральные власти накрыли тогда крупную брокерскую контору Дрекселя Бернхэма по учету векселей? Они буквально вломились в помещение, на всех надели наручники и опечатали двери. Я вот что хочу этим сказать: если вы сможете проникнуть в офис «Фёрст коммонуэлс» через год, то найдете там окурки сигарет в пепельнице, недопитый кофе в чашках и все такое прочее.

– Но клиенты Дрекселя ведь не потеряли же свои вклады.

– Ну и что из этого? Возьмем филиппинца Маркоса или иранского шаха – они в свое время умудрились прихватить все свои денежки и получать по ним солидные проценты – на благо старого дядюшки Сэма.

– Прихватить все свои денежки, – механически повторил я.

– На дверь «Фёрст коммонуэлс» в буквальном смысле повесили замок, – продолжал между тем Стирнс. – Федеральные судебные исполнители захватили все компьютеры, все записи и документы, конфисковали…

– Ну, а когда же я смогу получить свои деньги?

– Может, годика через полтора вы и сможете с превеликим трудом выцарапать свои денежки, а может, понадобится еще больше времени.

– Ну а что же, черт побери, мне теперь делать?

Стирнс с шумом выдохнул воздух и сказал:

– Вчера вечером я встретился с Алексом Траслоу.

Затем, обтерев губы салфеткой, он, как бы между прочим, добавил:

– Бен, я бы хотел, чтобы вы выкроили время и переговорили с его коллегами.

– У меня нет ни минуты свободной, Билл, – ответил я. – Извините, не могу никак.

– Алекс мог бы положить вам для начала свыше двухсот тысяч долларов в год только за урочные часы, Бен.

– Да у нас не меньше полдюжины юристов с моей квалификацией. Даже более опытных.

– Ну не во всех же областях, – заметил Стирнс и откашлялся.

Я понял, что он имел в виду, и сказал:

– Даже если они и достаточно подготовлены в юриспруденции.

– Похоже, он так и думает.

– Ну и что же в таком случае он хочет поручить мне?

Подошла официантка, крупная грудастая женщина лет шестидесяти, и, налив нам в чашки свежего кофе, тепло, по-родственному, подмигнула Стирнсу.

– Уверен, довольно обычную работенку, – ответил он, стряхивая крошки с лацканов пиджака.

– Ну, а почему все же мне? Почему не «Доновану, Лежеру»?

Так называлась респектабельная юридическая фирма в Нью-Йорке, созданная самим «Диким Биллом» – Донованом, руководителем Управления стратегических служб, выдающейся личностью в истории американской разведки. Эта фирма, как известно, тоже имела связи с ЦРУ. По некоторым соображениям, секретным, как сама разведка, удивительна разница между словами «как известно» и «по слухам».

– Конечно, нет никаких сомнений, что Траслоу прибегает к помощи фирмы «Донован, Лежер». Но ему нужен местный адвокат, из бостонской юридической фирмы, а таких, вроде вас, с которыми ему удобнее вести дела, не так уж и много.

Я не смог удержаться от улыбки.

– Удобнее… – повторил я, потешаясь над деликатным выражением Стирнса. – По-видимому, ему понадобилось срочно натаскивать кого-то для выполнения шпионских заданий, и он не хочет, чтобы сор выносили из избы.

– Бен, послушайте. Вам предоставляется изумительная возможность. Думаю, в этом заключается ваше спасение. Что бы там Алекс ни замышлял, уверен, что он вовсе не собирается упрашивать вас вернуться на секретную работу в ЦРУ.

– А что мне дадут за это?

– Полагаю, кое-что можно устроить. Скажем, предложить материальную помощь. Или аванс под залог ваших будущих заработков в Корпорации. Высчитывать станут из премиальных по итогам года.

– Это что, своеобразная взятка?

Стирнс неопределенно пожал плечами и глубоко вздохнул.

– Вы и впрямь верите, что ваш тесть погиб в случайной автокатастрофе? – вдруг спросил он.

Мне стало неловко от того, что он вслух высказал мои подозрения, но, тем не менее, я возразил, заявив:

– Причин сомневаться в версии, которую мне преподнесли, у меня нет. А какое это имеет отношение к…

– Вас выдает ваша же манера речи, – сердито заметил Билл. – Вы говорите, будто гребаный чинуша. Все равно как пресс-атташе из отдела ЦРУ по связям с общественностью. Алекс Траслоу считает, что Хэла Синклера просто-напросто убили. Какие бы чувства вы, Бен, ни таили против ЦРУ, ваш долг перед Хэлом, Молли и перед самим собой помочь Алексу всеми возможными способами.

Наступило неловкое молчание, потом я все же спросил:

– Ну а что общего имеют мои юридические познания с предположениями Траслоу насчет смерти Хэла Синклера?

– Поговорите с ним за ленчем. Уверен, он вам понравится.

– Я уже с ним встречался раньше, – ответил я. – Не сомневаюсь, что он выдающийся деятель. Но я обещал Молли…

– Мы могли бы использовать все это для дела, – уговаривал Стирнс, рассматривая скатерть – верный признак того, что он начинает терять терпение. Если бы он был собакой, то в этом месте не утерпел бы и зарычал. – А вы смогли бы иметь деньги.

– Извините меня, Билл, – твердо настаивал я. – Но я не могу. Вы понимаете почему.

– Я понимаю, – спокойно сказал Стирнс и поманил официантку, чтобы расплатиться. При этом он даже не улыбнулся.

* * *

– Нет, Бен, – категорически заявила Молли, когда я рассказал ей все в тот же вечер.

Обычно она легко возбуждалась, становилась даже игривой, но со смертью отца круто изменилась и, понятное дело, сделалась совсем другой женщиной. Не то чтобы какой-то сердитой, мрачной – такие чувства нередко появляются у тех, у кого умирают родители, – но неуверенной в себе, колеблющейся, замкнутой. За последние недели Молли стала совсем другим человеком, мне было больно глядеть на нее. «Как же она могла так измениться?» – не раз задавался я вопросом.

Я не знал, как отвечать на ее возражение, поэтому просто потряс головой.

– Но ты же не виноват ни в чем, – продолжала она в конце приступа истерии. – Ты же адвокат. Неужели не можешь что-то придумать?

– Если бы я был продувной бестией и рассовал бы заранее деньги по разным фондам, то краха не произошло бы. Задним умом все крепки.

Молли готовила ужин, чем она обычно занималась, когда нужно было успокоить нервы. Она надела на себя мой старый спортивный свитер, который я носил еще в студенческие годы, и великоватые джинсы и что-то там взбивала в глубокой миске, пахнущее помидорами, маслинами и чесноком.

Если бы вам довелось встретить Молли Синклер, не думаю, что вы сочли бы ее красивой. Но постепенно ее облик стал бы привлекать вас, а когда пообщались бы с ней подольше, то сильно удивились, если бы кто-то сказал, что в ней нет ничего такого необычного.

Она немного выше меня, росту в ней примерно пять футов десять дюймов с небольшим вместе с непокорной копной взбитых черных волос, у нее сине-серые глаза, черные ресницы и здоровый румяный цвет лица, который, на мой взгляд, представляет большую природную ценность. Я всегда считал ее загадочной личностью, себе на уме, и ничуть не меньше сейчас, чем тогда, когда мы учились в колледже. К тому же еще она обладала спокойным, уравновешенным характером.

Молли совсем недавно зачислили в штат Массачусетской больницы широкого профиля, и она работала там детским врачом. В свои тридцать шесть она была старше своих коллег, поскольку позже других вступила на стезю практикующего врача. В ее характере было не спешить, особенно когда она хотела сделать что-то как следует. После окончания колледжа она свыше года путешествовала по Непалу. В Гарварде, специализируясь в медицине, она стала изучать итальянский язык и даже написала курсовую работу по творчеству Данте, что само по себе уже означало свободное владение языком, однако в вопросах органической химии она столь же свободно не разбиралась.

Молли любила цитировать Чехова, который как-то сказал, что доктора отчасти схожи с адвокатами, но если адвокаты лишь грабят клиентов, то доктора не только грабят их, но еще к тому же и убивают. И все же, несмотря ни на что, медицина ей нравилась, и она ничуть не задумывалась о материальных выгодах профессии врача. Мы с ней частенько мечтали – полушутя, полусерьезно – бросить работу, продать свой городской дом и переселиться куда-нибудь в глушь, открыть сельскую больницу и лечить бедных детишек. Мы назвали бы ее больницей Эллисона-Синклер, что звучит словно лечебница для психических больных.

Молли закончила кипятить соус, убавила огонь, и мы перешли из кухни в гостиную, которая, как и все другие комнаты в доме, была загромождена всяким хламом: какими-то ведрами, медными трубами и прочим старьем, и все это к тому же покрыто густым слоем пыли. Там мы уселись на перетянутые кресла, временно покрытые пластиковыми чехлами, и начали серьезный разговор.

Пять лет назад мы с Молли приобрели этот прелестный старинный особняк, стоящий на Мальборо-стрит в приморском районе Бостона. Прелестным, однако, дом был только снаружи. Внутри же он заключал лишь потенциальную возможность стать таковым.

В это время на рынке недвижимости цены достигли своего пика, а через несколько месяцев резко упали. Вы, может, и думаете, что я продувная бестия, но тогда я, как и множество других «умников», самонадеянно полагал, что цены на недвижимость будут только повышаться. Так вот, купленный нами дом относился к таким, про которые в рекламных объявлениях говорится, что это не дом, а «мечта умельца». Засучивайте рукава и приступайте к воплощению своих замыслов. При покупке агент по продаже недвижимости, конечно же, таких слов нам не говорил, но зато не сказал он также, что канализационные трубы в нем засорились, деревянные перекрытия источили жуки-древоточцы, а планки под штукатуркой вконец прогнили. В 80-х годах нередко любили повторять, что кокаин – это Божье наказанье тем, у кого много денег. В 90-х таким наказанием стали закладные на недвижимость.

Я получил свое вполне по заслугам. Ремонту дома не было конца-края, не в пример возведению египетских пирамид в Гизе. Только захочешь починить покосившуюся лестницу, нужно сначала заменить прогнившие балки стен, для чего, в свою очередь, требуется… Э, да что там говорить.

Хорошо хоть, что в доме не оказалось крыс. Я всю жизнь боялся крыс, испытывая перед этими маленькими тварями необъяснимый бесконечный страх, не говоря уже об отвращении, которое питают к ним все остальные нормальные люди. Подыскивая жилище, я отверг несколько других домов, хотя они очень понравились Молли, только из-за того, что мне померещились там промелькнувшие тени крыс. Про крысоловов и говорить не приходилось: я глубоко убежден, что крыс, как и тараканов, истребить невозможно, они выживут в любых условиях. Время от времени, когда мы утыкались в «видак», Молли любила подшутить надо мной и незаметно ставила кассету с фильмом «Уиллард» со всякими ужасами про крыс. Мне же было не до смеха.

И как будто нам еще не хватало стрессов, мы целыми месяцами цапались по поводу того, иметь или не иметь ребенка. Вопреки наиболее распространенной ситуации, когда жена хочет родить, а муж против, мне хотелось ребенка, а еще лучше нескольких. Молли же категорически возражала. Я считал это странным для педиатра, поскольку она придерживалась мнения, что детей должны воспитывать не родители, а педиатры. Она полагала, что ее карьера детского врача только-только началась и своих детей иметь было рано. Поэтому между нами часто возникали ожесточенные споры по этому вопросу.

Должен сказать, что я был не прочь разделить с ней ответственность за воспитание ребенка, она же считала, что в истории цивилизации еще ни один мужчина не разделил такой ответственности. По правде говоря, я уже собирался стать отцом: когда моя первая жена, Лаура, погибла, она была беременна. Молли же беременной еще не была никогда.

Итак, споры наши не прекращались.

– Мы могли бы продать отцовский дом в Александрии, – начала Молли разговор.

– По нынешним ценам на рынке мы за него почти ничего не получим. А твой отец не оставил тебе, по сути дела, ничего. Он никогда по-настоящему не думал о деньгах.

– А не можем ли мы получить заем?

– А под какой же залог?

– Я могла бы заложить драгоценности из лунного камня.

– Да за них шиш дадут, – засомневался я. – Лучше носи сама.

– А что Александру Траслоу нужно от тебя?

В самом деле – что, когда юристов поопытнее меня, как собак нерезаных? Мне не хотелось повторять подозрения Стирнса, что отца Молли убили: так или иначе, такое объяснение никак не пролило бы свет на причину того, зачем я понадобился Траслоу. Ради чего, спрашивается, бередить ее рану?

– Мне не хочется даже ломать голову, для чего я вдруг понадобился ему, – запинаясь, ответил я.

Оба мы прекрасно знали, что все это как-то связано с моей прежней работой в ЦРУ, но до конкретной причины додуматься не смогли.

– Ну а как там дела в отделении интенсивной терапии для новорожденных? – спросил я, чтобы уйти от разговора, о ее работе в Массачусетской больнице.

Молли только покачала головой:

– Я хочу поговорить об этих штучках Траслоу, – она задумчиво накрутила на палец прядь своих волос и сказала далее: – Отец дружил с Траслоу. Я имею в виду, что они доверяли друг другу, хотя близкими приятелями не были. Но отец всегда любил его.

– Вот и хорошо, – заметил я. – Значит, он добрый человек. Но тот, кто хоть раз был шпионом, шпионом останется навсегда.

– То же можно сказать и о тебе.

– Нет, я давал обещание, Молли.

– Стало быть, ты полагаешь, что Траслоу хочет дать тебе какое-то секретное задание?

– Сомневаюсь. Больно высокая зарплата.

– Но ведь работа связана с ЦРУ.

– Необязательно. ЦРУ – просто самый крупный клиент Корпорации.

– Мне не хочется, чтобы ты соглашался, – настойчиво повторила Молли. – Мы же уже говорили – эта твоя работа ушла в прошлое, с ней покончено. Ты напрочь порвал с ней… так и держись.

Она знала, как важно было для меня полностью отрешиться от своей прежней работы оперативного сотрудника, приучившей меня к холодной расчетливой жестокости.

– Я тоже очень хочу остаться в стороне, – заметил я. – Но Стирнс изо всех сил уговаривал меня не отказываться.

Молли встала с кресла и опустилась передо мной на колени, обняв мои бедра.

– Я не хочу, чтобы ты снова стал работать у них. Ты же обещал мне. – Разговаривая, она принялась поглаживать мои ноги и уставилась на меня умоляющими глазами, в которых таилась непостижимая загадка. Ее действия сбивали меня с толку. – А ты можешь с кем-нибудь посоветоваться? – наконец спросила она.

Я надолго задумался, а потом заявил:

– Разве что с Эдом Муром.

Эдмунд Мур знал внутреннюю кухню ЦРУ лучше всех на свете, ибо прослужил там вплоть до отставки – более тридцати лет. Во время моей короткой работы в разведке он натаскивал меня, был, как говорят разведчики, моим «реббе». Кроме того, он обладал поразительным нюхом на распутывание всяких загадок. Эд жил в Вашингтоне, в Джорджтауне, в старинном дивном особняке и, похоже, на пенсии был занят по горло, даже больше, нежели в дни активной деятельности в ЦРУ: перечитывал, видимо, все изданные мемуары, посещал собрания ветеранов ЦРУ, встречался в ресторанах с закадычными друзьями, выступал как эксперт на заседаниях сенатских подкомитетов и делал еще миллион всяких дел, которые я даже перечислить не могу.

– Поговори с ним по телефону, – посоветовала Молли.

– Я сделаю еще лучше. Если выкрою свободное время завтра днем или послезавтра, то слетаю в Вашингтон и повидаюсь с ним.

– Если он выкроит время на встречу с тобой, – подковырнула Молли.

Тут она принялась теребить и возбуждать меня, явно давая понять для чего, а когда я наклонился, чтобы поцеловать ее в шею, вдруг вскочила и вскрикнула:

– О Боже! Там же этот чертов соус подгорает.

Я пошел вслед за ней на кухню и, когда она выключила горелку (за соусом теперь присматривать больше не надо), подошел к ней сзади и обнял. Хлопоты и заботы так заморочили нас, что малейшее замечание с ее или с моей стороны могло опять втянуть нас в бесконечную перебранку.

Я поцеловал ее в правое ухо и медленно повел назад в гостиную, и там прямо на полу мы принялись заниматься любовью, не обращая внимания на пыль, и сделали небольшую передышку лишь для того, чтобы Молли разыскала колпачок и вставила его внутрь.

Этим же вечером я позвонил Эдмунду Муру, и он вместе с супругой любезно пригласил меня к себе домой завтра вечером на скромный обед.

На другой день, отложив три малозначащие встречи, я прилетел на аэробусе компании «Дельта» в Вашингтон и, когда на Джорджтаун стали опускаться сумерки, уже пересек на такси мост Ки, с шумом и грохотом проехал по разбитой Н-стрит и остановился прямо перед кованой чугунной оградой, за которой стоял дом Эдмунда Мура.

3

После обеда мы с Эдмундом прошли в его домашнюю библиотеку. Она оказалась просто великолепной: вдоль стен стояли в два яруса дубовые книжные стеллажи, инкрустированные вишневым деревом. Вдоль верхнего яруса тянулся помост, а у нижнего лежали библиотечные стремянки. В вечернем сумеречном свете комната казалась янтарной. У Мура была, на мой взгляд, очень богатая коллекция книг про шпионов и разведчиков. Некоторые из них написали перебежчики из Советского Союза и восточноевропейских стран, а Эд Мур помог им издать их в американских и английских издательствах в годы, когда ЦРУ еще занималось такими делами (гласно, во всяком случае). В отдельных шкафах хранилась литература, посвященная творчеству Троллопа, Карлейля, Диккенса, Раскина. Выглядели они будто собрания сочинений в едином переплете, купленные для украшения интерьера и придания библиотеке старинного респектабельного вида. Но я-то хорошо знал, что Эд Мур кропотливо выискивал и приобретал эти издания на аукционах и в букинистических магазинах Парижа и Лондона, а также в комиссионках и на книжных развалах в городах по всем Соединенным Штатам. Я ничуть не сомневался, что он все их внимательно прочел сразу же по приобретении или попозже.

Потрескивали в камине горящие дрова, отбрасывая в помещение уютные желтоватые блики. Мы уселись перед камином в потертые кожаные кресла. Эд потягивал портвейн урожая 1963 года, которым он особенно гордился, я же предпочел виски «Сингл-молт».

Мне нравилась обстановка, которую Мур столь тщательно создавал для себя. В его городском особняке как-то забывалось, что ты находишься в Джорджтауне 90-х годов, перенасыщенном модерновой бытовой электроникой, и будто переносишься в Англию эпохи Эдуарда VII.[78] Эдмунд Мур – выходец из Среднего Запада, а точнее – из Оклахомы, но за время работы в ЦРУ приобрел манеры, свойственные питомцам самых престижных американских университетов, и стал таким же, какими были его сверстники, окончившие в свое время Йельский или Принстонский университет. Такие манеры – не притворство и не показуха, они вырабатываются с годами и становятся естественными у тех, кто долго работает в организациях вроде ЦРУ. По сути дела, и само Управление менялось вместе с ним. В 60-е годы, когда студенческие городки ведущих университетов захлестнула волна забастовок и наркотиков, ЦРУ стало вербовать молодых сотрудников из спокойных учебных заведений Среднего Запада. Таким образом, происходило вытеснение представителей восточной части США из ЦРУ. И вот тогда в Управлении появился один оригинальный оклахомец, который мог бы еще в 40-х годах посещать лекции в Йельском университете, и никто даже не удивился его появлению. «Аристократические замашки, – сказал мне как-то Мур, – единственное, что остается от богатого наследства, когда выйдут все денежки». Ну, а в действительности же Мур женился как раз на денежном мешке – его жена Елена была внучкой одного богатого изобретателя, придумавшего какую-то важную штуковину для телефонного аппарата.

– У нас не соскучишься, не так ли? – спросил он с озорной усмешкой, когда я представлялся ему в ЦРУ.

Ему уже тогда приближался седьмой десяток. Роста он был небольшого, почти как гномик, голова круглая и лысая, очки в массивной черной оправе сильно увеличивали его глаза. Коричневый твидовый костюм еще больше подчеркивал его тщедушное телосложение.

– Шикарная публика, путешествия, первоклассные гостиницы?..

– …Красивые женщины и трехзвездочные рестораны «Мишлен», – с готовностью подхватил я тогда.

– О, конечно же.

Когда я работал в Париже, Мур являлся начальником европейского отдела в оперативном департаменте ЦРУ, то есть, попросту говоря, моим непосредственным боссом. Он, конечно же, отлично знал, что жизнь тайного оперативного агента в действительности означает бесконечное писание нудных «надлежащих донесений» и телеграмм, обеды в грязных ресторанчиках и ожидания под холодным дождем на автостоянках.

После гибели моей первой жены Лауры, Мур, приложив все силы, выпер меня из штаб-квартиры в Лэнгли и устроил встречу с Биллом Стирнсом в Бостоне. Он остро чувствовал, что если я останусь в ЦРУ после всего, что произошло, то совершу очень серьезную ошибку. Некоторое время я сильно обижался на него, но вскоре понял, что он так поступил в моих же интересах.

Мур был стеснительный, скромный человек, склонный к наукам, с виду совсем не пригодный для оперативных дел, где преуспевают напористые, ловкие горлопаны. Согласно кадровой расстановке в ЦРУ, его скорее можно было бы принять за аналитика профессорского уровня, но ни в коем случае не за выдающегося мастера шпионажа. До второй мировой войны он преподавал историю в Оклахомском университете в Нормане, а во время войны служил в военной разведке, но в душе все равно оставался приверженцем гуманитарных наук.

На улице в это время выл и стонал ветер, потоки ливня сотрясали стекла в высоких французских дверях в дальнем конце библиотеки. Двери выходили в прекрасный садик, в центре которого размещался маленький пруд с прирученными утками.

Штормовой ветер с ливнем начался во время обеда, который состоял из запеченного в горшочках мяса, приготовленного его еще более миниатюрной, нежели он сам, женой Еленой. За обедом мы болтали на самые отвлеченные темы: о политике президента, ближневосточном кризисе, приближающихся всеобщих выборах в Германии, вспоминали общих знакомых и говорили с болью в сердце о смерти Хэла Синклера. Эд и Елена выразили в этой связи свое глубокое соболезнование. После обеда Елена, извинившись, ушла к себе наверх, оставив нас вдвоем для серьезного разговора.

Я еще подумал, что всю свою замужнюю жизнь ей приходилось то и дело извиняться и уходить наверх, в другую комнату, или идти гулять, пока ее супруг не поговорит с каким-нибудь «призраком», как у нас называют шпионов, заглянувшим по неотложному делу. Вместе с тем она была любознательной и общительной по натуре, придерживалась строгих взглядов, но любила посмеяться и по своей шаловливости и взбалмошности напоминала мне артистку Рут Гордон.

– Я понимаю так, что сидячий образ жизни тебя вполне удовлетворяет? – начал разговор Эд.

– Я люблю проводить жизнь, сидя вместе с Молли. Я с нетерпением жду, когда же у меня наконец будет полноценная семья. Но работа в Бостоне в качестве адвоката меня не очень-то волнует.

Эд улыбнулся и, отхлебнув глоток портвейна, продолжал:

– Твоих прежних треволнений вполне хватило бы на несколько жизней.

Мур, будучи осведомлен о моем прошлом, знал, что следственная комиссия ЦРУ подразумевала под словом «опрометчивость», когда разбирала мое персональное дело.

– Да есть тут одна возможность поволноваться снова.

– Да, – сразу согласился он, – у тебя имелись веские причины терять голову. Но тогда ты был еще молодым. А вообще-то ты считался неплохим агентом – и это самое главное. Боже мой, ты же тогда совсем не ведал страха. Мы даже опасались, что тебя придется осаживать. А правда ли, что во время учебы на «ферме» ты поломал карьеру одному инструктору?

Я молча пожал плечами. Да, был такой случай. Во время учебы в секретном учебном центре ЦРУ в Кэмп-Пири меня затыркал своими придирками инструктор по военной подготовке. Он допекал меня и перед строем моих товарищей-курсантов, изводил и после занятий, чем довел до белого каления – меня вдруг охватила волна бешенства. Мне показалось, будто в животе выплеснулась и разлилась по всему телу едкая горечь, отчего все мое нутро внезапно заледенело. Дремавший в подсознании зверь вмиг проснулся: я превратился в примитивного дикаря, в свирепое животное и правым кулаком изо всех сил врезал инструктору в его наглую морду, сломав ему челюсть. Молва о моем «подвиге» тут же прокатилась по всему центру, его рассказывали и пересказывали за вечерним чаем, приукрашивая и привирая. С тех пор со мной обращались с почтением и осторожностью, как с гранатой с выдернутой чекой. Впоследствии такая репутация сослужила мне добрую службу, благодаря ей меня отобрали на оперативную работу и давали всякие опасные задания, которые другим поручать не хотели. Но вместе с тем такая репутация находилась в противоречии с моим спокойным, рассудительным складом ума и уж просто никак не соответствовала моему характеру.

Мур положил ногу на ногу и, откинувшись на спинку кресла, сказал напрямик:

– Ну-ка, выкладывай, зачем пожаловал сюда. Догадываюсь, что по телефону мы об этом говорить не могли.

Конечно же, не могли, подумал я, не имея телефона, надежно защищенного от подслушивания. ЦРУ лишало таких привилегий всех, уходивших в отставку, даже с такого высокого поста, который занимал Эдмунд Мур.

– Расскажите мне про Александра Траслоу, – попросил я.

– А-а, – удивился он, и брови его поползли вверх. – Догадываюсь, ты выполняешь для него какую-то работу.

– Обдумываю такую возможность. Дело в том, Эд, что я влип в беду с финансами.

– Как это?

– Вы, вероятно, кое-что слышали о маленькой компании в Бостоне под названием «Фёрст коммонуэлс».

– Кое-что слышал. Попалась на махинациях с отмыванием денег наркомафии или что-то вроде этого?

– Да, с этими махинациями. Компанию прикрыли. Вместе со всеми моими ценными бумагами и наличностью.

– Глубоко сочувствую.

– И тут вдруг Корпорация Траслоу сделала мне довольно лестное в смысле денег предложение. Мы с Молли получили бы ссуду.

– Но ведь ты занимаешься правовыми вопросами интеллектуальной собственности и патентов… или как там их называют?

– Совершенно верно.

– На мой взгляд, Алексу скорее понадобились бы услуги какого-то…

Он прервался на минутку, чтобы отхлебнуть еще немного портвейна, а я в этот момент воспользовался паузой и закончил:

– Какого-то более ушлого знатока по части прятать деньги в хранилищах за границей?

Мур чуть-чуть улыбнулся и, согласно кивнув, продолжал:

– А может, ты как раз-то ему и нужен. У тебя репутация одного из лучших и многоопытных оперативников в области…

– И непредсказуемого, и вы это знаете, Эд.

* * *

«Непредсказуемый», как я знал, было одно из многих прозвищ, которыми наделили меня в разведуправлении коллеги и начальники. Ко мне относились с опаской, удивлением и даже порой с недоумением. Работа у меня была не кабинетная, а оперативная, живая, но в то же время порой даже опасная для жизни. Вот тут-то как раз и пришлись кстати отрицательные черты моего характера. Кое-кто считал меня бесстрашным, но это не так. Те, кто полагал, что я скорее бесшабашный, были ближе к истине.

В действительности же Бен Эллисон становился жестоким и безжалостным только при определенных обстоятельствах. И эти качества зачастую выбивали меня из колеи, я знал это, и в конечном счете именно из-за них-то мне и пришлось уйти из ЦРУ.

Перед назначением в Париж меня направили на стажировку в Лейпциг, чтобы обвыкнуть и набраться кое-какого опыта. Приехал я туда под прикрытием диппаспорта торгового атташе. В числе первых заданий мне поручили допросить одного довольно пугливого осведомителя – советского солдата из дислоцировавшейся поблизости воинской части – и обеспечить ему надлежащую безопасность. Поручение возложили на меня, потому что я изучал в Гарварде русский язык и прилично говорил на нем. Я выполнил задание без сучка без задоринки и был вознагражден – получил более серьезное, но и гораздо более опасное задание.

Мне поручили перебросить из Лейпцига в Западную Германию одного физика – перебежчика из Восточной Германии. В «мерседесе», в котором я сидел за рулем, за задним сиденьем был устроен специальный тайник, где и спрятался этот физик.

На пограничном пункте, где мы проходили обычную проверку, восточногерманские пограничники запустили под днище автомашины специальные устройства с зеркалами, чтобы удостовериться, не прячется ли там кто-нибудь из немцев, пытаясь убежать из своей несчастной страны. По ту сторону нас уже ожидал представитель западногерманской разведки. Я спокойно прошел паспортный контроль и уже мысленно поздравлял себя с блестяще выполненным заданием, как вдруг этот разведчик высунулся и приветственно помахал мне рукой. Кто-то из восточногерманских пограничников опознал его и, само собой, обратил внимание на меня.

Внезапно из будки выскочили трое, а затем еще семеро полицейских ГДР, и окружили мою машину. Один встал впереди и, вытянув руку, дал мне команду остановиться.

И вот я сидел за рулем и думал о маленьком физике, который, скорчившись в три погибели, без воздуха, обливаясь потом, замер в крохотном потайном отсеке, устроенном между задним сиденьем и багажником. Думал, так сказать, о своем бесценном грузе. Физик был храбрый мужчина. Он рисковал жизнью, собственно, ни за что – мог бы и так спокойно перейти границу.

Я улыбнулся, глянул влево, вправо и вперед. Загородивший мне путь полицейский самодовольно усмехался, потом я узнал, что он был офицером восточногерманской службы безопасности – штази.

Меня взяли в кольцо, классическое кольцо, применяемое при задержании, мы изучали эту тактику в Кэмп-Пири. Тут окруженному остается только сдаться. Ставить под угрозу жизнь других, а тем более убивать, никак нельзя – слишком серьезные могут быть последствия.

И вот в этот момент на меня что-то нашло. Леденящая душу злость волной окатила меня – ну прямо как тогда, когда я сломал челюсть инструктору по военной подготовке. Я почувствовал себя так, будто оказался в ином мире. Сердце билось ровно, лицо не побагровело, я оставался внешне спокойным, но меня охватило дикое желание убивать.

Разрывай оцепление, приказал я себе, ломай его.

И я до отказа нажал педаль газа.

Никогда не уйдет из моей памяти лицо офицера штази, возникшее впереди, перед ветровым стеклом. Челюсть у него отвисла от ужаса, в глазах промелькнуло неверие в собственную гибель.

Безучастно, с ледяным спокойствием змеи смотрел я вперед. Все представлялось мне, как в замедленной съемке. Глаза офицера встретились с моими, в них четко читался ужас. А в моих он увидел полное равнодушие. Не злость, не отчаяние, нет – только ледяное спокойствие.

С жутким глухим стуком машина ударила офицера, и его тело взлетело на воздух. Последовал град автоматных очередей, но я уже пересек границу и доставил «груз» целым и невредимым.

Потом мне, само собой, дали в Лэнгли хорошую взбучку за «ненужную» и «безрассудную» выходку. Но начальство все же нашло способ выразить мне поощрение. Ведь в конечном счете я переправил физика, не так ли?

Однако в итоге от всего пережитого я вынес не чувство удовлетворения от выполненного задания и не гордость за проявленный героизм. Во мне надолго остались горечь и неприязнь к самому себе. Когда я пересек границу, то примерно с минуту действовал, как бездушный автомат и умудрился врезаться прямо в кирпичную стену, правда, не получив ни царапины.

Этот инцидент оставил во мне неизгладимые шрамы.


– Нет, Бен, – возразил Мур. – Непредсказуемым ты никогда не был. Ты обладал редким сочетанием изумительного здравого смысла и… отчаянной смелости. В том, что случилось с Лаурой, твоей вины нет. Ты всегда был одним из лучших наших оперативников. Больше того, обладая феноменальной памятью, ты был очень ценным кадром.

– Моя… эйдетическая память, как ее называют невропатологи, может, и была весьма полезной в колледже и в правовой школе, но в наши дни, когда повсюду понатыканы электронные блоки памяти, она ничего особенного уже не представляет.

– А ты встречался с самим Траслоу?

– Я видел его на похоронах Хэла. Минут пять мы поговорили, и все. Я по сей день даже не знаю, чего он от меня хотел.

Мур встал и направился через всю комнату к французским дверям. Одна из дверей громыхала заметно сильнее других, тогда он прижал и запер ее – стало потише. Вернувшись на место, он сказал:

– А не помнишь ли ты то громкое дело о гражданских правах, которое затевалось против ЦРУ в 70-х годах? Тогда один чернокожий претендовал на должность аналитика у нас, но ему дали от ворот поворот по довольно пустяковым причинам.

– Ну как же, конечно, помню.

– Ну, так вот, дело это в конце концов благополучно разрешил не кто иной, как Алекс Траслоу. Он заявил тогда, что управление кадров ЦРУ никогда больше не будет проводить дискриминации по признакам расы или пола. Его заявление стало из ряда вон выходящим: он предложил ввести в ЦРУ систему продвижения по службе согласно знаниям и опыту, что не позволяло «старой гвардии» держать национальные меньшинства в черном теле и не допускать их до постов своего уровня. Немало ветеранов до сих пор имеют за это зуб на Траслоу – как же, он ведь позволил этим меньшинствам войти в их бело-лилейный клуб. Ну и, как ты, может, уже слышал, его называют в числе вероятных кандидатов на пост твоего покойного тестя. Знаешь об этом? – Я согласно кивнул головой. – Что тебе известно о том, чем он сейчас занимается? – спросил Мур.

– Да в сущности ничего. Секретные работы по заказу ЦРУ, которые, как я понимаю, Лэнгли по уставу не имеет права или не может выполнять.

– Я покажу тебе кое-что, – предложил Мур и поднялся снова, пригласив меня на сей раз пойти вместе с ним. С ворчаньем и кряхтеньем он полез по деревянной винтовой лестнице на помост вокруг верхнего яруса книжных стеллажей библиотеки. – Куда же мне переставить отсюда все тома Раскина, когда он мне больше не понадобится? Отвратительная бумага – этот мерзкий старый сукин сын никогда мне не нравился. Вот что случается, когда племянницы выходят замуж, – бормотал он про себя вслух. – Ну наконец-то мы добрались. Вот мои боевые трофеи.

Футов десять мы передвигались по узким подмосткам, по которым только кошкам лазить, мимо книжных рядов в грязновато-коричневых переплетах, пока наконец Мур не остановился перед панелью, прикрывающей стену между стеллажами. Он слегка толкнул панель, и она легко отошла в сторону, открыв нишу, в которой лежал серый металлический ящик с крышкой, выкрашенной в канцелярский серый цвет.

– Прелестно, – шутя заметил я. – Вы что, нанимали мальчиков из службы ремонта бытовой техники, чтобы они соорудили вам этот тайник?

По правде говоря, это было самое ненадежное место для оборудования тайника от тех, кто занимался взломами и кражами, но я вовсе не собирался говорить Эду об этом.

Он вытащил ящик и открыл крышку, затем продолжал монотонным голосом:

– Да нет, все не так. Когда я купил этот дом в 1952 году, тайник уже был тут. Богатый старый фабрикант, который построил этот дом, – готов поспорить, что он один из тех дурацких персонажей, сошедших со страниц романов Эдит Вартон, – любил всякие тайнички. Здесь есть одна выдвижная панель, вделанная в каминную полку, но я ею никогда не пользовался. Вряд ли он когда-либо думал, что его особняк в конечном счете попадет в руки настоящего разведчика – «призрака».

В ящике лежали кое-какие секретные бумаги из ЦРУ, о чем я догадался, заметив «шапки» с индексами и реквизитами.

– Не знал я, что они разрешили вам забрать перед отставкой кое-какие документы, – заметил я.

Эд повернулся ко мне и поправил оправу очков.

– Да нет же, не разрешили, – засмеялся он. – Я верю в твое благоразумие.

– Всегда готов вам услужить.

– Хорошо. Я, по сути дела, ничем не нарушил ни единого положения законодательства о сохранении государственных тайн.

– Вам их кто-то передал?

– Помнишь ли Кента Аткинса из парижской резидентуры?

– Ну как же! Мы же с ним даже дружили.

– Ладно. Теперь он в Мюнхене. Работает заместителем начальника бюро. Это он исхитрился передать мне документы. Самое большее, что я мог сделать, – принять меры предосторожности и спрятать бумаги дома подальше от любопытных взоров грабителей или от таких, как ты.

– Итак, я правильно понял, что «фирма» ничего не знает о них?

– Сомневаюсь даже, что они обнаружили пропажу, – сказал Эд и вынул скоросшиватель из манильского картона. – Здесь про то, чем занимается Алекс Траслоу. А знаешь ли ты что-нибудь о том, чем занимался твой тесть незадолго до смерти?

* * *

Ливень за окном в это время начал стихать. Мур разложил на отполированном дубовом столе около французских дверей целую шеренгу папок и скоросшивателей. В них содержались данные о расформировании КГБ и разведывательных служб стран восточного блока: непрекращающийся поток секретных сведений о политике, действиях и людях, поступавший из Москвы, Берлина и других городов, находящихся за так называемым «железным занавесом». В досье хранились также выдержки из отчетов и докладов офицеров КГБ, пытавшихся выменять секреты за предоставление убежища на Западе или продать целые связки папок представителям ЦРУ или западным корпорациям. В них находились и расшифрованные телеграммы, содержащие отрывки информации, которая распространялась КГБ по всему миру, и (я понял это с первого взгляда) материал, носивший потенциально подстрекательский и подрывной характер.

– Видишь ли, – вежливо заметил Мур, – информации здесь вполне хватает, чтобы нас как можно скорее прикончить в застенках Лубянки.

– Что вы имеете в виду?

Эд тяжело вздохнул и ответил:

– Уверен, что ты слышал про клуб-собрания по средам.

Я согласно кивнул. Этим клубом называли регулярные собрания по средам отставных высших руководителей ЦРУ: директоров департаментов, их заместителей, начальников управлений и прочих высокопоставленных чиновников. Им нравилось общаться друг с другом и вместе ходить на ленчи в разные французские рестораны в Вашингтоне. Молодые рядовые сотрудники «конторы» называли между собой их встречи «сборищами ископаемых».

– Ну ладно. В последние месяцы слышалось немало всяких разговоров, что мы все видим возрождение того, что раньше называлось Советским Союзом.

– А будет ли от этого польза?

– Польза? – Эд посмотрел на меня поверх очков пристальным недоуменным взглядом. – Не считаешь ли ты полезным заполучить неопровержимые документальные доказательства, что Советский Союз организовал убийство Джона Ф. Кеннеди?

Секунду-другую я ошалело хлопал глазами, а затем заколебался: то ли обратить все в шутку, то ли продолжать слушать с невинным видом.

– Не думаю, что все это осчастливит Оливера Стоуна, – глубокомысленно изрек я.

Эд так и покатился со смеху:

– Но ведь секунду-другую ты верил мне, не правда ли?

– Я же прекрасно знаю, что вы изрядный шутник, – соврал я.

Он все никак не мог сдержать смех, а потом сдвинул очки на лоб и сказал:

– Генералы КГБ и штази пытались обскакать нас и всучить информацию о средствах и имуществе КГБ в разных странах мира. А также сообщить о людях, которые работали на них.

– Думаю, что нам такая информация очень пригодилась бы.

– Возможно, в некотором историческом смысле, – ответил Мур и, сняв очки, помассировал горбинку носа. – Но кого интересуют выброшенные на помойку старые красные, которые тридцать лет назад сотрудничали с правительством, больше не существующим.

– Уверен, что такие люди нашлись бы.

– В этом нет сомнений. Но нас-то это не интересует. Несколько месяцев назад на одном нашем традиционном ленче по средам я услышал историю про известного Владимира Орлова.

– Бывшего председателя КГБ?

– Того самого, а говоря более точно, последнего председателя КГБ, перед тем как люди Ельцина разогнали эту организацию. И куда же, как ты думаешь, подался этот парень, когда лишился работы?

– Уехал в Парагвай или в Бразилию?

Мур лишь коротко разразился смешком:

– Господин Орлов поступил лучше и не стал околачиваться на даче под Москвой в ожидании, когда российское правительство возьмет его за жабры за неустанную работу на боевом посту. Он взял да и уехал в изгнание.

– И куда же?

– Вот тут-то весь вопрос, – воскликнул Эд и, взяв со стола стопку бумаг, протянул их мне.

Это была фотокопия телеграммы от одного сотрудника ЦРУ в Цюрихе с сообщением о появлении в кафе на Цилштрассе Владимира Орлова, бывшего председателя советского КГБ. Его сопровождала Шейла Макадамс, помощник по текущим делам директора Центрального разведывательного управления Харрисона Синклера. Телеграмма была отправлена всего месяца полтора назад.

– Не уверен, что я что-нибудь понял, – заметил я.

– А это значит, что за три дня до смерти Хэла Синклера его секретарша и – я полагаю, что не открываю тебе тайну, – любовница Шейла Макадамс встречалась в Цюрихе с бывшим шефом КГБ.

– Неужто встречалась?

– Встреча была организована, видимо, самим Синклером.

– Вероятно, они договорились о какой-то сделке?

– Конечно же, – нетерпеливо подхватил Мур. – На следующий день сведения о Владимире Орлове исчезли из большинства картотек и банков данных ЦРУ, по крайней мере, из доступных всем сотрудникам, оставшись только там, куда допущены пять-шесть высших руководителей. Небывалый случай! После этого и сам Орлов исчез из Цюриха. Теперь нам неизвестно, куда он уехал. Похоже на то, что Орлов передал секретарше Хэла кое-какие сведения в обмен на то, чтобы мы исключили его из наших досье и потеряли из виду.

– Но мы никогда не узнаем, что же было в действительности. Спустя два дня Шейлу убили в переулке в Джорджтауне, а на следующий день погиб Хэл в той ужасной «катастрофе».

– Так кто же убрал их?

– Вот это-то, мой дорогой Бен, как раз и намерен разузнать Александр Траслоу. – Огонь в камине затухал, и Мур нехотя шевелил головешки. – В Центральном разведуправлении сейчас кавардак. Ужасный кавардак. Разгорается борьба не на жизнь, а на смерть.

– Между?..

– Слушай меня внимательно. В Европе воцарился страшный хаос. Англия и Франция находятся в плачевном состоянии, а Германия, по сути дела, уже переживает депрессию.

– Да, все так. Но ведь что-то должно делаться…

– Говорят – это только слухи, уверяю тебя, но исходят они от хорошо информированных бывших высокопоставленных чиновников ЦРУ, – что кое-кто в Управлении уже нащупал пути проникновения в европейский хаос.

– Эд, все это очень и очень неопределенно…

– Да, – согласился он, но так категорически, что даже озадачил меня. – Кое-кто… Проникновение… и прочие расплывчатые короткие фразы мы применяем тогда, когда наши знания основываются на слухах и непроверенных фактах, но дело в том, что отставники, которым остается теперь лишь играть в гольф да потягивать сухое мартини, сильно встревожены. Мои друзья, которые прежде руководили нашей организацией, поговаривают об огромных суммах денег, которые перекидывают с одних счетов на другие в Цюрихе…

– А о чем это говорит? Что мы расплачиваемся с Владимиром Орловым? – перебил я. – Или же он платит нам за протекцию?

– Дело тут не в деньгах! – пылко возразил он, сверкнув золотыми зубами.

– А тогда в чем же? – тихо спросил я.

– Прежде всего позволь мне заметить, что скелеты еще не начали выползать из чуланов. А когда выползут, ЦРУ к тому времени вполне может объединиться с КГБ на куче обломков истории.

Долго мы сидели в полной тишине. Я уже собрался было заметить: «А разве от этого будет так уж плохо?» – но тут глянул на лицо Мура. Оно стало совсем бледным. Вместо этого я спросил:

– Ну а что думает обо всем этом Кент Аткинс?

С полминуты Эд молчал, собираясь с мыслями, а потом сказал:

– Ничегошеньки я не знаю, Бен. Кент запуган до смерти. Он сам спрашивал меня, что творится.

– Ну и что же вы ответили ему?

– А то, что бы там ни затевали наши доморощенные ренегаты совершить в Европе, самим европейцам все это как-то безразлично. Непосредственно это затронет нас – тут уж как пить дать. Да и весь остальной мир затронет. И я дрожу от одной лишь мысли о том, какая угроза мирового пожара таится во всем этом.

– А поконкретнее что это значит?

Эд ничего не ответил на этот вопрос, лишь слабо и печально улыбнулся и покачал головой, а затем сказал:

– Мой отец умер на девяносто втором, а мать – восьмидесяти девяти. Долгожительство присуще всему нашему роду, но никто из его членов не сражался в годы «холодной войны».

– Не понимаю, Эд. Что за мировой пожар?

– Видишь ли, когда твой тесть в последнее время еще возглавлял «фирму», он все время думал о том, как спасти Россию. Он был убежден, что если ЦРУ не примет решительных мер, то власть в Москве захватят реакционные силы. А тогда «холодная война» покажется сладким сном. Может, Хэл до чего-то и додумался. – Эд поднял свой маленький пухлый кулачок и, приложив его к поджатым губам, сказал далее: – Всем нам угрожает опасность, всем, кто работает на Центральное разведуправление. Уровень самоубийств среди нашего брата, как тебе известно, довольно высок. – Я согласно кивнул. – И хотя наших агентов убивают при исполнении служебных заданий довольно редко, все же и такое случается, – произнес он скорбным тоном. – Тебе ведь известно и это.

– Так вы опасаетесь, как бы вас не убили?

Эд снова улыбнулся и покачал головой:

– Мне уже вот-вот стукнет восемьдесят. Мне вовсе не улыбается прожить остаток жизни с вооруженным охранником под кроватью. Ну допустим, что ко мне приставят одного. Не вижу я никаких причин жить в клетке.

– А вам доводилось получать угрозы?

– Пока ни одной не получал. Меня больше волнуют заведенные порядки.

– Порядки?..

– Скажи мне вот что. Кто знает, что ты приехал ко мне?

– Только Молли.

– И никто больше?

– Никто.

– Но ведь остается еще телефон. – Я пристально посмотрел на него, задавшись вопросом, уж не к паранойе ли скатывается он, той самой, которая поразила Джеймса Англетона в последние годы его жизни. И как бы прочитав мои мысли, Мур заметил: – Обо мне, Бен, не беспокойся. Шарики у меня крутятся нормально. Конечно, мои подозрения могут быть и ошибочными. Если со мной должно что-то случиться, то этого не миновать. Именно этого мне следует опасаться, не так ли?

Я никогда не видел, чтобы Эд впадал в панику, поэтому его здравое отношение к возможным угрозам несколько успокоило меня. Но все же я счел нужным заявить:

– Думаю, что вы, по-видимому, слишком чувствительны.

Он опять печально улыбнулся, сказав при этом:

– Может, и так, а может, и нет. – Затем он взял большой крафт-пакет и подвинул его ко мне, заметив: – Его прислал мне один друг… вернее, друг моего друга.

Открыв конверт, я вынул оттуда глянцевую цветную фотографию размером восемь на десять дюймов.

За считанные секунды я опознал человека на фотографии, и у меня сразу же заныло под ложечкой.

– Господи Боже мой, – только и вымолвил я, похолодев от ужаса.

– Извини меня, Бен, но ты обязан знать правду. Фотография разрешает все сомнения насчет того, убили или не убили Хэла Синклера.

Я безучастно глядел в одну точку, чувствуя головокружение.

– Алекс Траслоу, – продолжал Эд, – теперь, может, последняя реальная надежда для нашей «фирмы». Он геройски сражался, чтобы спасти нас от этой – лучшего слова не подобрать – раковой опухоли, поразившей организм ЦРУ.

– Неужели дела столь плохи?

Мур молча отрешенным взглядом смотрел на отражение комнаты в темных стеклах французских дверей.

– Видишь ли, много лет назад, когда мы с Алексом были еще младшими аналитиками в Лэнгли, над нами стоял инспектор, который, как нам стало ясно, в выводах и оценках допускал жульничество – он всячески преувеличивал угрозу, исходящую от одной итальянской крайне левой раскольнической группировки. А делал он это для того, чтобы увеличить бюджетные ассигнования на оперативные расходы. И вот Алекс не побоялся осадить его и назвать вещи своими именами. Уже тогда за Алексом закрепилась репутация справедливого парня. Его неподкупная честность казалась неуместной, даже странной в таком бесцеремонном учреждении, каковым является наше Управление. Помнится, еще его дед был пресвитерианским пастором в Коннектикуте, вот от него-то Алекс, по всей видимости, и унаследовал такую непреклонность в вопросах порядочности. Да ведь ты и сам что-то знаешь? Люди уважали его за порядочность и справедливость.

Мур снял очки и, прикрыв глаза, погладил веки.

– Единственная проблема заключается в том, что я не уверен, есть ли в ЦРУ другие люди, подобные Алексу, – сказал он напоследок. – А если ему уготовят путь, схожий с путем Хэла Синклера… ну что ж, кто знает, что тогда может произойти?

4

Спать я лег только после полуночи. Лететь обратно в Бостон челночным рейсом было уже поздно, а Мур и слышать не хотел, чтобы я отправился в гостиницу, в то время как в его доме пустовало несколько комнат в связи с тем, что дети выросли и разлетелись из родного гнезда. Итак, спать я отправился в удобную комнату для гостей на третьем этаже и установил сигнал будильника на шесть часов утра, чтобы в урочное время быть уже у себя в конторе.

Пролежав без сна около часа, я вдруг подскочил на кровати с колотящимся сердцем и включил ночную лампу. Фотография лежала на месте. «Молли ведь никогда не видела ее», – подумал я. Я поднялся с постели и под ярко-желтым светом ночника вложил фотокарточку обратно в крафт-пакет и спрятал в боковое отделение кейса.

Затем я погасил свет, лег и начал ворочаться и метаться в постели, пока не понял, что уснуть не удастся, и тогда опять включил свет. Как правило, я избегал снотворного отчасти благодаря службе в ЦРУ (его сотрудники должны быть готовы свернуть постель по первому вызову), а отчасти потому, что, будучи правоведом по проблемам интеллектуальной собственности, считал себя вправе встряхнуться от дел, наводящих тоску и сон.

Итак, встав с постели, я включил телевизор и принялся искать какую-нибудь усыпляющую передачу. Обычно такие передачи велись по каналу «Си-эн-эн». По программе же канала «Си-эн-эн», как оказалось, в это время передавали беседу «Германия в тисках кризиса».

На экране показывали трех журналистов, обсуждающих германские проблемы: ситуацию, крах Немецкой фондовой биржи и демонстрации неонацистов. В результате довольно горячего спора они пришли к выводу, что Германия вплотную приблизилась к неминуемой угрозе установления новой диктатуры, которая поставит мир перед ужасной перспективой. Будучи журналистами, они, похоже, утвердились в таком мнении.

Одного из них я узнал сразу же. Это был Майлс Престон, корреспондент английской газеты, – румяный здоровяк (не в пример большинству знакомых мне англичан), обладающий блестящим, искрометным умом. Я знал его еще с самого начала своей карьеры в ЦРУ как великолепного, чрезвычайно информированного, с солидными налаженными связями компанейского малого. Естественно, я заинтересовался и стал внимательно прислушиваться к тому, что он говорит в передаче.

– Давайте называть вещи своими именами, договорились? – предлагал он из студии телекомпании «Си-эн-эн» в Вашингтоне. – Так называемые неонацисты, стоящие за всеми массовыми беспорядками, являются на деле самыми настоящими прежними нацистами. Я считаю, что они просто сидели и выжидали этот исторический момент. Смотрите, немцы наконец-то, спустя много лет, все же создали объединенную фондовую биржу, в лице «Дойче бёрзе», а что в результате произошло: она раскачивалась туда-сюда, а потом лопнула, не так ли?

До службы в парижской резидентуре, как я уже упоминал ранее, меня направили на стажировку в Лейпциг, чтобы пообвыкнуть и набраться опыта. Я только что закончил обучение на «ферме» и находился за границей без жены. Лаура осталась в Рестоне, в штате Вирджиния, чтобы продать дом, а потом уже выехать ко мне. И вот я сижу в одиночестве в маленькой, битком набитой пивной «Тюрингер хоф» на Бургштрассе в Альтштадте и потягиваю пивко из огромной кружки, не обращая внимания на окружающих.

И вдруг я заметил, что позади меня встал какой-то человек, явно западноевропеец.

– По всему видно, вам скучновато, – сказал этот человек с явным акцентом англичанина.

– Ничуть, – ответил я. – Нахлещитесь этой бурды как следует, и все покажется вам интересным.

– В таком случае не разрешите ли мне подсесть к вам?

Я пожал плечами, и он сел за мой столик.

– Американец? Дипломат или кто-то еще? – поинтересовался он.

– Из госдепартамента, – представился я. Я находился в ГДР «под крышей» торгового атташе.

– А я из журнала «Экономист». Майлс Престон. Давно здесь?

– Да около месяца.

– И уже ждете не дождетесь, когда уедете?

– Немцы мне уже начали надоедать.

– Вне зависимости от количества выпитого пива, – добавил он шутливо. – А сколько еще пробудете?

– Да пару недель. А потом махну в Париж. Вот куда я стремлюсь. Французы мне всегда нравились.

– О-о, – согласился он, – французы – это те же немцы, только с хорошей едой.

Так мы перекидывались ничего не значащими фразами, а потом до моего отъезда в Париж несколько раз встречались в барах или в ресторанах за обедом. Похоже, он поверил, что я из госдепартамента, по крайней мере, уточняющих вопросов не задавал. Может, он и подозревал, что я сотрудник ЦРУ, но мне об этом не известно. Раза два, когда я обедал с друзьями из «фирмы» в «Ауэрбах келлер», одном из немногих приличных ресторанов города и популярном среди иностранцев, он случайно приходил туда, видел меня, но не подходил, возможно, понимая, что мне не хочется знакомить его с моими коллегами. Он мне, вообще-то, нравился, и вот почему: был он журналистом или не был, но он никогда не лез с расспросами, не выведывал информацию и не интересовался, чем я в действительности занимаюсь в Лейпциге. Он мог быть грубым в беседе, допускать даже глупости – что вызывало смех у нас обоих, – но в то же время мог быть и чрезвычайно тактичным. Оба мы вели одну линию, делали одно дело, что, вероятно, и влекло меня к нему. Оба мы охотились за информацией, разница заключалась лишь в том, что я собирал ее на теневой стороне улицы.

И вот теперь, увидев Майлса по телевидению, я поднял трубку стоящего у постели телефона. Было уже полвторого ночи, но в вашингтонской студии компании «Си-эн-эн» кто-то дежурил, без сомнения, из молодых практикантов. Он-то и сообщил мне нужную информацию.

* * *

Мы встретились с Майлсом Престоном за завтраком рано утром в гостинице «Палм». Он был все такой же энергичный и радушный, как и прежде.

– А ты женился вновь? – спросил он после второй чашки кофе. – То, что случилось с Лаурой в Париже… Боже мой, не знаю, как ты только пережил такое несчастье…

– Да, – перебил я. – Женат на женщине по имени Марта Синклер… Она детский врач.

– Врач, говоришь? Беда с ними, с врачами, Бен. Жена должна быть в меру умной, чтобы оценить ум мужа, и глупой, чтобы восхищаться им.

– Она, может, немного смышленее того, что требуется, но это ради моего же блага. Ну а как насчет тебя, Майлс? Помнится, у тебя был довольно устойчивый поток женщин.

– Никогда не совершал грязных поступков. Разве только угодишь в женские руки, но и то быстро выскальзываешь из объятий. – Он сдавленно рассмеялся и знаком подозвал официантку, чтобы заказать третью чашку кофе. – Синклер, – пробормотал он. – Синклер… На наследнице владельца большого магазина ты, конечно, не женился бы, не так ли? Уж не дочка ли Харрисона Синклера?

– Она самая.

– В таком случае прими мои соболезнования. Его что… убили? А, Бен?

– Ну ты, Майлс, как всегда, проницателен. Почему спрашиваешь?

– Извини меня, прости. Но в своем деле… не могу же я отмахиваться от слухов.

– Ну что ж, а я-то надеялся, что ты, возможно, сумеешь просветить меня на этот счет, – сказал я. – Убили его или нет, понятия не имею, но ты не первый даешь мне намек на такую возможность. Смысла в этом не вижу: насколько мне известно, у моего тестя личных врагов не было.

– Тут мыслить личностными категориями не следует. Вместо этого нужно руководствоваться политическими соображениями.

– Как это?

– Харрисон Синклер был известен как открытый и активный сторонник оказания помощи России.

– Ну и что?

– А то, что многие не хотят ей помогать.

– Конечно, – заметил я. – Немало американцев выступают против того, чтобы бросать деньги России. Они говорят: хорошие деньги не след давать после плохих дел, и все такое прочее. Особенно сейчас, во время глобальных финансовых трудностей.

– Да не это я хотел сказать. Есть такие люди – нет, не так, лучше назвать их силами, Бен, – которые хотят совсем уничтожить Россию.

– Что за силы такие?

– Вот рассуждай: Восточная Европа полностью развалилась. Она богата природными ресурсами, но ее раздирают разногласия. Многие восточные европейцы успели позабыть сталинские порядки и снова мечтают о диктатуре. Собственно, Восточная Европа уже созрела для этого. Кажется, Вольтер сказал примерно так: «Мир – это огромный храм, в котором царит разлад».

– Я как-то не усекаю твоей логики.

– Германия, парень. Германия – вот что главное. Мы вскоре увидим рождение новой германской диктатуры, и возникнет она, Бен, совсем не случайно. Ее возрождение замышлялось еще в добрые старые времена. А те, кто замышлял, вовсе не хотят иметь возрожденную, усиливающуюся Россию. Нужно всегда помнить, что германо-российское политическое соперничество явилось главной причиной возникновения в нашем столетии двух мировых войн. Слабая Россия – залог силы Германии. Может – лишь только может, – твой тесть, будучи влиятельным сторонником становления сильной демократической России, встал кое-кому поперек пути. Кстати, а кого прочат вместо него?

– Траслоу.

– Гм. Тоже из числа ярых сторонников России, наш Алекс, не так ли? Конечно, не из любимчиков старых ребят. Не следует удивляться, если он немного изменился. Ну что же, ладно. Мне нужно идти на тренировку. Я ведь холостяк, как тебе известно, и должен поддерживать форму. Ваши американские дамы стали такими требовательными в наши дни.

* * *

Спустя час, ожидая в аэропорту начала посадки на челночный рейс до Бостона, я позвонил в офис Александра Траслоу и сообщил о согласии встретиться с ним.

5

Я подъехал к зданию, в котором работал, в четверть десятого на раздолбанном городском такси с оторванной ручкой на правой задней двери, которым управлял какой-то подозрительный псих. Я заехал из аэропорта домой, быстро переоделся – Молли еще не приходила с ночного дежурства – и помчался в свою контору. И опоздал на пятнадцать минут.

Моя секретарша Дарлен с удивлением посмотрела на меня и напомнила:

– У вас же в девять совещание в конференц-зале, или вы позабыли?

– Я подзадержался в Вашингтоне, – оправдывался я. – Был там по делам. Не могли бы позвонить, извиниться от моего имени и перенести его?

– А как насчет Сэчса? Он прождал полчаса.

– Черт возьми! Дайте-ка его номер. Я сам ему позвоню.

– А еще звонила Молли, сказала, что срочно. – И она передала мне розовую полоску бумаги с сообщением.

«Интересно, – подумал я, – что же случилось такое срочное, что Молли даже позвонила, тогда как обычно она в это время совершает обход в больнице?»

Я поблагодарил Дарлен и вошел в свой кабинет, прошмыгнув мимо строя огромных трехфутовых детских кукол, и плюхнулся в кожаное кресло около стола. Некоторое время я сидел и думал, позвонила ли Дарлен в конференц-зал, а потом взял и набрал коммутатор Молли – у нее никто не отвечал. Тогда я попросил дежурного оператора передать ей, что звонил муж.

Сделав все неотложные дела, я решил приступить к работе, но никак не мог сосредоточиться. Тогда я поднял трубку, намереваясь позвонить в кабинет Билла Стирнса, но передумал и положил трубку на место. Траслоу я попросил принять меня завтра утром, и Стирнс уже мог знать об этом.

У меня на столе стояла пресс-статуэтка из числа тех, которые описать очень трудно – нужно посмотреть на них самому. Она называлась «исполнитель штрафных бросков». Когда мне понадобился пресс для бумаг на столе, я перебрал сотни пресс-кругляшек, пока не наткнулся на эту трехдюймовую статуэтку. Кроме этого, в моем кабинете висело электронное баскетбольное кольцо, укрепленное на щите с пластиковым покрытием. Я повесил щит на стене напротив письменного стола, и, когда попадал в кольцо кожаным черно-белым мячом, раздавался возбужденный электронный голос: «Прекрасный бросок!», сопровождаемый бешеным ревом толпы болельщиков, что, вообще-то, звучало весьма неуместно в нашем чопорном заведении.

«Ну что там еще?» – спросил я себя.

Прошло минут десять, а Молли все не звонила.

Послышался приглушенный стук в косяк двери, и вошел Билл Стирнс с очками для чтения «Бен Франклин» на носу.

– Я встречаюсь с Траслоу, – сразу сказал я и замер, затаив дыхание, и пристально глядя на него.

– Алекс будет весьма рад.

Медленно я выдохнул воздух сквозь зубы:

– Ну и прекрасно. Но я еще не пришел к твердому решению. Только согласился встретиться и переговорить. – Брови у него поползли вверх от удивления. – А насколько важны его дела для «фирмы»? – спросил я. Стирнс объяснил. – И я не буду получать свою зарплату до конца года, пока не подсчитают все доходы? Верно? – уточнил я.

Теперь брови у него медленно поползли еще выше, отчего на лбу появились морщины.

– Чего вы добиваетесь, Бен?

– Прояснить все. Траслоу хочет, чтобы я представлял его интересы, и вы тоже этого же хотите. Получилось так, что у меня неожиданно возникла нужда в наличных, хоть немного.

– Ну и что из этого?

– Хочу, чтобы он дал мне денег. Сразу же. Не отходя от кассы.

Стирнс снял очки, резко сложил их и засунул в нагрудный карман.

– Бен, – начал он, – все это в высшей степени…

– Все это можно сделать. Я встречаюсь с Траслоу, подписываю с ним контракт, он переводит прямо на мой счет гонорар с пятью нулями. И мы приступаем к делу.

Стирнс долго раздумывал и потом согласно пожал мне руку:

– Ну и крепкий же вы, сукин сын. Ладно, Бен. По рукам. Приступаем к делу.

Он повернулся и пошел было из кабинета, но вдруг с порога обернулся и спросил:

– А с чего это вы вдруг передумали?

Тут же Билл вернулся в кабинет, удобно устроился в кожаном кресле для клиентов и, закинув ногу на ногу, приготовился слушать.

– В угоду вам я мог бы ответить, что благодаря вашему умению убеждать, – ответил я с усмешкой.

– Ну а все же? – улыбнулся Билл.

– Мне понадобились стимулы, – продолжал я, слегка улыбаясь, и крепко сжал пресс-статуэтку, отчего на ладони остался трехдюймовый отпечаток.

– Послушайте, – начал я после минутного молчания, видя, что Стирнс снова собирается уходить. – Вчера вечером у меня был долгий разговор с одним старинным другом из ЦРУ. – Стирнс понимающе кивнул головой, глядя ничего не выражающими глазами в пространство. – Он изучал обстоятельства смерти Харрисона Синклера.

Минуту-другую он сидел и думал, прикрыв глаза, а потом спросил:

– Ну и что?

– Он считает, что его смерть каким-то образом связана с деятельностью КГБ.

Билл протер глаза обеими ладонями и простонал:

– Старым ветеранам «холодной войны» нелегко отрешиться от прежних иллюзий, не так ли? Разумеется, КГБ и «империя зла» в свое время действительно были виновниками многих злодеяний. Даже главными. Но вот КГБ уже нет на свете несколько лет. Да даже когда и был, не позволял себе такие штучки, вроде убийства директора Центрального разведывательного управления. – С этими словами он ушел от меня.

Я сидел и раздумывал, не показать ли ему фотокарточку, которую Эд вручил мне, но тут зазвонил телефон.

– Звонит Молли, – раздался в трубке ровный металлический голос Дарлен. Я сразу же переключил кнопку и поднял трубку.

– Молли… – начал было я.

Она же просто рыдала в трубку, глотая слова, – разобрать ничего нельзя было.

– Бен… я… это же ужасно…

Стремглав я ринулся в коридор, к лифту, на ходу надевая плащ. Пробежал мимо Билла Стирнса, который, наклонившись, разговаривал с Джекобсоном, нашим новым толковым сотрудником. Стирнс лишь быстро и пронзительно посмотрел на меня понимающим взглядом.

Как если бы он знал…

6

В свое время (кажется, с тех пор минула тысяча лет) я полгода обучался в учебном центре ЦРУ в Кэмп-Пири, штат Вирджиния, или на «ферме», как мы между собой называли эту базу. Там чему только меня не учили, начиная с того, как незаметно проскользнуть мимо кого-нибудь, и кончая тем, как пилотировать легкий самолет или стрелять из пистолета по мчащемуся автомобилю. Один из моих инструкторов-наставников любил повторять, что мы должны постигать искусство шпионажа с таким усердием, чтобы со временем делать все автоматически, инстинктивно. Даже спустя годы ничто не должно застигнуть нас врасплох, наше тренированное тело должно знать, как реагировать на неожиданность, упреждая мысль. Я не верил в это: проработав несколько лет адвокатом, я был уверен, что этот инстинкт у меня наверняка исчез.

Я припарковал автомашину не на стоянке позади своего дома, а за полквартала от него, на Коммонуэлс-авеню. Зачем? Наверное, инстинктивно, по укоренившейся привычке за время службы в разведке.

Молли столкнулась с чем-то ужасным, о чем даже не могла говорить по телефону. Вот все, что я понял, но тем не менее…

Я быстро промчался по переулку позади нашего квартала, подбежал к черному ходу в дом и остановился перед дверью, нащупывая в кармане ключ. Затем, быстро отперев замок, вошел и тихонько стал красться по темной деревянной лестнице.

Все вроде тихо – изредка доносился обычный домашний шум: слабое пульсирование горячей воды, текущей по трубам, дребезжание работающего холодильника, жужжание и потрескивание разной бытовой техники, установленной в доме. Испытывая безотчетное беспокойство, будучи в напряжении, я вошел в длинную узкую комнату, в которой мы намеревались устроить библиотеку, но пока еще ничего не ставили. Книжные стеллажи, вытянувшиеся от пола до самого потолка, оставались пустыми. Мы наняли маляра Фрэнка, и он покрасил стеллажи всего пару дней назад – масляная краска еще не совсем высохла. Я уже намеревался подняться по лестнице наверх, в спальню, как вдруг заметил уголком глаза нечто непонятное.

Мы с Молли перенесли в эту комнату все свои книги и рассортировали их по предметам и темам, чтобы расставить по полкам, когда они будут готовы. Книги стояли разобранные по стопкам около стены напротив стеллажей, прикрытые чистой пластиковой клеенкой. Рядом с ними стояли, тоже накрытые клеенкой, дубовые ящики с картотекой и папками, которые я собрал из личных архивных бумаг несколько лет назад.

Кто-то явно трогал их.

В папках кто-то рылся, чувствовалась опытная рука, но все равно было заметно. Клеенку приподнимали, но обратно набросили не так, как она лежала: гладкой, без рисунка, цветной поверхностью внутрь, а не наружу.

Я подошел поближе.

Книги, собранные в стопки, теперь лежали не в прежнем порядке, но с первого взгляда ничто не пропало, и даже книга Аллена Даллеса «Искусство разведки» с авторской дарственной надписью оказалась на месте. Однако при более внимательном рассмотрении я увидел, что папки лежат совсем в другом порядке, некоторые перевернуты, а папки с документами Молли, относящимися к ее учебе на медицинском факультете, заняли место моих университетских документов. Все уложено как-то не так: вкривь и вкось.

Из документов, похоже, ничего тоже не пропало, только все перетасовано. Явно давалось понять, что в доме производился обыск.

Кто-то рылся в наших вещах и как бы преднамеренно переставил папки и книги?.. Уж не предупреждая ли?

С бьющимся сердцем я быстро поднялся по лестнице, вошел в спальню и там увидел… Молли, свернувшуюся калачиком в самом центре нашей постели поистине королевских размеров. Она так и не сняла рабочей одежды, которую всегда надевала, уходя в больницу: плиссированную серую юбку и светло-оранжевый шерстяной свитер. Волосы, обычно аккуратно зачесанные назад, растрепались в беспорядке. Я обратил внимание, что она надела золотой медальон с камеей – подарок ее отца. Он принадлежал ее матери и переходил из поколения в поколение в семье Синклеров и Эвансов. Думаю, она считала медальон счастливым талисманом.

– Что такое, любовь моя? – Я подошел поближе. Тени, наведенные вокруг глаз, безнадежно размазались – ясно, что долго плакала. Я прикоснулся к ее шее – она была влажной и горячей. – Что случилось? – спросил я. – Что тут произошло?

Она крепко держала в руках крафт-пакет, прижав его к груди.

– Откуда ты взяла его?

Трепеща всем телом, дрожащим голосом она только и смогла вымолвить:

– Из твоего кейса. Где лежат твои счета. Утром я искала счет за телефон… – С ужасом я припомнил, что по приезде из Вашингтона, заскочив домой, я оставил этот кейс, а вместо него взял другой. Она открыла глаза, покрасневшие от слез. – Я ушла с работы на пару часиков пораньше, спасибо Бартону, и решила отоспаться, – медленно, с трудом рассказывала она, – но уснуть никак не могла. Слишком переутомилась. А потом… почему-то мне пришло в голову оплатить счета, но счета за телефон найти нигде не могла, тогда я посмотрела в твоем кейсе…

На фотографии, которую я держал в руках, был запечатлен отец Молли сразу после смерти.

Я рассчитывал оградить ее, насколько возможно, от ужасных подробностей смерти ее отца. Во время автокатастрофы тело Харрисона Синклера столь сильно обгорело, что о захоронении его в открытом гробу и речи быть не могло. Помимо жутких увечий, вызванных взрывом бензобака, его голова оказалась оторванной почти напрочь (во время автокатастрофы, как объяснил мне судебно-медицинский эксперт). Я полагал, что Молли лучше не показывать фото отца в таком виде; и я и она согласно решили, что ей следует помнить его таким, каким она видела его в последний раз: крепким, энергичным и сильным. Я хорошо помнил, как она рыдала в морге в Вашингтоне над жалкими останками отца. Нет, определенно Молли не следовало приводить тогда в морг и подвергать еще большему стрессу.

Но она все же настояла. Я же врач, говорила она, и навидалась всяких увечий. Но все же видеть изувеченного родного отца – это совсем другое дело, от этого зрелища наверняка остаются незаживающие душевные раны. Хоть тело ее отца и было сильно изувечено, она тем не менее нашла в себе силы опознать его, указав на тусклую голубую татуировку сердца на его плече (которую ему накололи в Гонолулу во время второй мировой войны, когда он однажды вечером напился до бесчувствия), его кольцо на память о студенческих годах и родинку на подбородке. А потом она отключилась и перестала контролировать себя.

Фотография, которую Эд Мур передал мне, была снята после смерти Хэла, но до автомобильной катастрофы. Она неопровержимо свидетельствовала, что его убили.

Хэл Синклер был сфотографирован по плечи, глаза его широко открыты, в них запечатлено жгучее негодование. Губы, неестественно бескровные, слегка приоткрыты, будто он силился что-то сказать.

Но он, вне всякого сомнения, был мертв. Сразу же под челюстью зияла ужасная широкая рана от уха до уха, из которой вывалилась красно-желтая телесная ткань. Шея Синклера была располосована от левой сонной артерии до правой.

Мне хорошо знаком этот прием: нас учили распознавать разные способы убийства с первого взгляда. Рана наносится одним быстрым ударом, сразу же лишающим мозг притока артериальной крови, подобно тому, как если бы внезапно перекрыли воду. Смерть наступает мгновенно.

Убийцы поступили таким образом: убили Хэла Синклера, по какой-то неведомой нам причине сфотографировали его, затем поместили в автомашину и…

Убийцы.

Я, конечно, сразу же признал, кто они такие.

В разведывательной службе есть понятие «почерк», или «отпечаток пальца» убийства, которое означает, что такая-то конкретная группа или организация предпочитает убивать именно таким способом.

Располосовать ловко шею жертвы от уха до уха умели убийцы из разведслужбы бывшей Восточной Германии, которая у немцев называлась Государственной службой безопасности, а сокращенно – штази.

Такой способ убийства был их почерком, а фотография – визитной карточкой. Но визиткой разведывательной службы, которая в ту пору уже не существовала.

7

Молли тихо плакала, плечи ее дрожали, а я успокаивал ее, целуя в затылок и нежно приговаривая:

– Молли, дорогая, прости меня, что я не доглядел и ты невзначай наткнулась на фото.

Она вцепилась в подушку обеими руками, уткнулась в нее лицом и с трудом выговаривала, глотая слова:

– Это какой-то кошмар… Что они с ним сотворили…

– Кем бы они ни были, Молли, их поймают. Они уже почти попались. Я понимаю, что это не утешит тебя.

Я и сам не верил в то, что говорил, но Молли нужно было как-то успокоить, хотя бы словами. Я ничего не сказал ей о своих подозрениях, что наш дом обыскивали.

Она повернулась, ища глазами мое лицо. Сердце у меня сжалось.

– Кто осмелился на такое, Бен? Кто?

– Любой государственный чиновник может стать жертвой психопата. Особенно занимающий такой секретный пост, как директор ЦРУ.

– Но… это же значит, что папу сначала убили, так ведь?

– Молли, вспомни, ты разговаривала с ним утром в тот день, когда его убили.

Она всхлипнула, достала салфетку «Клинекс» и вытерла нос.

– Утром в тот день… – повторила она механически.

– Ты сказала, что ни о чем таком вы не говорили.

Она кивнула головой и глухо произнесла:

– Я помню, он жаловался, что внутри Управления идет какая-то возня между разными силами, а какая – много распространяться не стал. Но он считал, что это в порядке вещей. Он понимал, что ЦРУ – такое учреждение, которое в узде не удержишь. Думаю, он просто хотел выговориться и отвести душу, но, как всегда, не мог сказать о чем-либо секретном.

– Ну а дальше?

– А дальше – больше. Он тяжело вздохнул и сказал… нет, нет, не сказал, а пропел: «Дураки ломятся туда, куда умный нипочем не пойдет…» Пропел своим басом.

– А-а, помню эту песню. Ее Синатра исполнял. Верно?

Она опять кивнула и приложила салфетку к губам.

– Это его любимая песня. Синатру он не любил, а песня ему нравилась. Ну не так чтобы она для него была душещипательной. Так или иначе, он частенько напевал ее, когда убаюкивал меня маленькой.

Я встал с постели, подошел к зеркалу и поправил галстук.

– Уходишь, на работу, Бен?

– Н-да. Извини меня.

– Я чего-то боюсь.

– Понимаю. Но я же рядом. Позвони мне, если что, как только захочешь.

– Ты намерен подписать контракт с Алексом Траслоу, так ведь?

Я одернул лацканы пиджака и причесался, но конкретного ничего не сказал.

– Поговорим попозже, – сухо ушел я от прямого ответа.

Она как-то странно посмотрела на меня, будто собираясь сказать что-то, а потом вдруг вымолвила:

– А почему ты никогда не говорил мне о Лауре?

– А я не… – начал было я.

– Нет. Послушай. Я понимаю, что тебе больно, даже невыносимо говорить о ней. Я понимаю все. Поверь, я вовсе не хочу снова бередить твои раны, но вспомни, что случилось с папой… Ну ладно, Бен, я всего лишь хочу знать, имеет ли твое решение работать у Траслоу какую-то связь с убийством Лауры, с какими-то попытками уточнить и прояснить обстоятельства или что-то еще…

– Молли, – спокойно сказал я, не желая говорить на эту тему. – Не надо об этом.

– Ну ладно, – согласилась она. – Извини меня.

Она определенно что-то знала, но что – об этом я в то время еще не догадывался.

* * *

В тот день я многое вспомнил про Харрисона Синклера. Самое раннее воспоминание относится к случаю, когда он отпустил одну непристойную шутку.

Синклер был высокий, худощавый, элегантный мужчина с седовласой головой, ранее явно увлекался спортом (занимался академической греблей в Амхерсте). По натуре своей он был покладист, обаятелен, с чувством собственного достоинства, любил пошутить.

Когда я еще учился в колледже, мне как-то с двумя другими студентами довелось посещать семинар по ядерному оружию в Массачусетском технологическом институте. Однажды утром, в понедельник, я вошел в семинарскую аудиторию и заметил там постороннего – высокого, хорошо одетого пожилого мужчину. Он сидел за профессорским столом, сделанным в виде гроба, и слушал выступавших, не проронив ни слова. Я посчитал – и не ошибся – что он из друзей профессора. Лишь много лет спустя я узнал, что Хэл, который к тому времени уже стал третьим лицом в ЦРУ, директором департамента оперативной службы, приезжал тогда в Бостон координировать операции по пресечению деятельности группы шпионов из-за «железного занавеса», завербовавших некоторых преподавателей Массачусетского технологического института.

Получилось так, что на том семинарском занятии я представлял свой реферат на тему пагубности американской ядерной политики взаимного гарантированного уничтожения, сокращенно – МАД. Помнится, это была жалкая курсовая работа студента. В заключении работы как-то бестолково обыгрывалось созвучие, что МАД (по-английски МАД – сумасшествие, безумие) – это «поистине сумасшедшая политика». По правде говоря, я зря хулю сам себя: доклад все-таки был довольно приличным, с привлечением открытых советских и американских первоисточников по проблемам ядерной стратегии.

После семинара импозантно выглядевший незнакомец представился, поздоровался со мной за руку и сказал, что мой доклад произвел на него хорошее впечатление. Так мы стояли, беседуя, и тут он произнес непристойную, но довольно забавную шутку насчет ядерного оружия и всего такого прочего. А потом я увидел свою подружку Молли Синклер, входившую в аудиторию. Мы поздоровались, удивившись неожиданной встрече вне Гарвардского студенческого городка.

Хэл пригласил нас обоих на ленч в ресторан «Мэйсон Роберт» на Школьной улице, в здании Олд-Сити-холл (с тех пор я с Молли побывал там еще разок, когда сделал ей предложение выйти за меня замуж, а она ответила, что подумает). За столом мы немало выпили, да и нашутились вдоволь. Хэл отпустил там еще одну неприличную шутку, отчего Молли покраснела.

– Вам обоим нужно держаться друг друга, – сказал он на ушко Молли, но не так уж тихо, чтобы я не услышал, – он мировой парень.

Она еще больше покраснела, стала совсем пунцовой.

Нас явно влекло друг к другу, но стали мы мужем и женой только через несколько лет.

* * *

– Рад снова встретиться с вами, – сказал Александр Траслоу. Я сидел на следующий день вместе с ним и Биллом Стирнсом в банкетном зале ресторана «Ритц-Карлтон». – Но должен признаться – удивлен немного. Когда мы говорили на похоронах Хэла, я остро почувствовал, что мое предложение вас ничуть не заинтересовало.

Одет он был в другой костюм, тоже сшитый на заказ, но уже изрядно помятый. С костюмом как-то не вязался галстук-бабочка: маленький, аккуратный, темно-синего цвета и неловко повязанный. Я надел свой лучший костюм, оливково-зеленого приглушенного цвета в клетку, приобретенный в магазине Андовера на Гарвардской площади, я намеревался произвести достойное впечатление на ветеранов.

Алекс Траслоу критически оглядел меня с разочарованным видом, одновременно намазывая масло на поджаренную булочку.

– Полагаю, вам известно о моей кратковременной карьере разведчика, – самонадеянно заявил я.

Он кивнул и сказал:

– Билл кое-что говорил мне. Знаю, что вы пережили трагедию и что вас уволили в отставку вчистую.

– Да, все так и было, – пробормотал я.

– Но это были ужасные дни.

– Такие дни, что мне и сейчас не хотелось бы говорить о них.

– Извините. По этой причине вы и уволились из «фирмы», правильно ли я понимаю?

– Да, это был предлог, – поправил я. – Но уволился я, вообще-то, из-за профиля работы. Ради семейного блага. Я поклялся жене, что не буду связываться с разведкой.

Алекс положил на стол булочку с маслом, так и не откусив, и заметил:

– И сам себе тоже.

– Так точно.

– Ну что ж, тогда давайте говорить напрямую. Вам известно, чем занимается моя Корпорация?

– Да так, в общем и целом.

– Ну так вот. Это международная консалтинговая компания. Полагаю, что лучшей характеристикой для нее будет сказать, что один из ее клиентов – это учреждение, где вы прежде работали. И я думаю, что вам об этом прекрасно известно.

– Стало быть, и это учреждение нуждается в ваших консультациях, – не утерпел я подковырнуть.

Траслоу лишь неопределенно пожал плечами и, слегка улыбнувшись, ответил:

– Да, без сомнения, но вы же понимаете, что я сейчас говорю лишь по праву адвоката своего клиента.

Я согласно кивнул головой, а он между тем продолжал:

– По различным причинам это учреждение нуждается в помощи частных компаний, не связанных с правительственными организациями. Каковы бы ни были причины – может, потому, что я работал в «фирме» столь длительно, что почти стал его неотъемлемой частью, – руководство из Лэнгли поручает и мне выполнять время от времени их заказы.

Я взял остывшую булочку и откусил кусочек. Про себя же я заметил, что Траслоу тщательно избегал произносить «ЦРУ».

– Да, вот еще что, – вступил в разговор Стирнс и, положив руку на плечо Алекса, подчеркнул: – Удивительная скромность, – а мне же пояснил: – Знаете ли, что Алекс состоит в окончательном списке кандидатов на должность директора «фирмы»?

– Да, знаю, – подтвердил я.

– Должно быть, в подходящих кандидатах ощущается нехватка, вот меня и включили, – скромно заметил Траслоу. – Посмотрим, что из этого выйдет. Как я уже сказал, моя Корпорация занимается выполнением ряда заказов, которые по тем или иным причинам поручило нам Лэнгли.

Стирнс пояснил:

– Вам же известно, что конгресс внимательно следит за деятельностью разведки и может в любое время прекратить ее работу. Особенно теперь, когда русский вопрос снят с повестки дня.

Я вежливо улыбнулся. На эту тему напряженно велись всякие разговоры среди сотрудников Управления, особенно среди тех, кто хотел бы бесконтрольно делать все, что ему заблагорассудится, вплоть до самых бредовых замыслов, вроде предложений подсунуть Кастро сигару со взрывчаткой внутри и безнаказанно убивать диктаторов из стран «третьего мира».

* * *

– Ну ладно, – заключил Траслоу и понизил голос. – «Русский вопрос», как назвал его Билл, то есть распад Советского Союза, породил для нас целый ряд совершенно новых проблем.

– Конечно! – заметил я. – На кой черт нужно ЦРУ, если нет врага? Но в таком случае кому будет нужна Корпорация?

– Все не совсем так, – не согласился Траслоу. – Остается еще множество врагов. К сожалению, нам еще долго понадобится ЦРУ. Реформированное разведуправление, улучшенное. Конгресс, может, пока этого и не понимает, но со временем и до него дойдет. Ну а как вам известно, ЦРУ теперь меняет цели, все больше занимаясь вопросами экономического шпионажа и шпионажа среди частных компаний. Американские фирмы защищаются от компаний других стран, которые всячески стремятся выкрасть у них экономические и технические секреты. Вот где поле будущих сражений. А знаете ли вы, что незадолго до смерти Харрисон Синклер установил контакт с последним председателем бывшего КГБ?

– При посредничестве Макадамс, – уточнил я.

Он замолчал, удивившись и вздернув подбородок, а затем подтвердил:

– Да, так. Но, по-видимому, Хэл в это время тоже находился в Швейцарии и не только Шейла, но и он сам встречался с Орловым. Вспомним о предсмертной агонии советской империи – о провалившемся путче в августе 1991 года. В те дни старые опытные разведчики уже поняли, что игра проиграна. Бюрократы из коммунистической партии доживали последние денечки. Советская армия перешла на сторону Бориса Ельцина, а она ведь была тогда единственной надеждой на сохранение Советского Союза, хотя бы на время. А КГБ…

– Который и инспирировал этот путч, – не удержался я.

– Да, инспирировал и руководил, хотя гордиться тут нечем – дело-то ведь не выгорело. Сотрудники КГБ знали, что и недели не пройдет, ну, может, месяца, и их разгонят. И вот в этот момент Управление стало особенно пристально следить за Лубянкой. Следить за тем, как организация безропотно взойдет на эшафот…

– Или будет яростно сопротивляться, – вставил я.

– Уточнение вполне уместное, – согласился Траслоу. – Во всяком случае, именно тогда наше Управление стало отмечать необычно большие поступления «дипломатической почты» – дорожных чемоданов, мешков и коробок, если уж быть точным, – привозимой курьерами из Москвы в советское посольство в Женеве. Получателем груза был местный резидент КГБ.

– Извините меня, пожалуйста, – сказал тут Стирнс и поднялся из-за стола. – Но я должен уехать в офис.

Он попрощался, пожал Траслоу руку и уехал. Мы с Алексом, как я понял, должны были решать дело один на один.

– А не знаете ли, что там было в этих мешках и коробках?

– По правде говоря, не знаю, – ответил Траслоу. – Но полагаю, что-то очень ценное.

– Так для того, чтобы это выяснить, и понадобилась моя помощь?

Траслоу кивком головы подтвердил мою догадку. Наконец-то, он начал расправляться с булочкой.

– Ну а как конкретно?

– Путем расследования.

Я замолчал, размышляя, а потом спросил:

– Ну а почему же именно я?

– А потому что… – тут он начал говорить потише, – я не могу доверять этим парням из Лэнгли. Мне нужен человек со стороны – такой, кто знаком с «кухней» Центрального разведывательного управления, но не связан с ним.

Он надолго замолчал, как бы проверяя, достаточно ли откровенно говорит со мной. Наконец, встрепенулся и произнес:

– Выбора у меня особого нет: не знаю, кому в Управлении могу и дальше доверять.

– Что вы под этим подразумеваете?

Секунду-другую он колебался, а потом пояснил:

– В Лэнгли, Бен, процветает коррупция. Уверен, вы наслышаны о всяких историях…

– О некоторых знаю.

– Ну а вообще-то, дела там гораздо серьезнее, чем вы представляете. Кое-какие граничат с уголовными преступлениями… или с вопиющим мошенничеством.

Мне вспомнились предупреждения Мура: «В Центральном разведуправлении сейчас кавардак… Разгорается борьба не на жизнь, а на смерть… Огромные суммы денег… перекидывают с одних счетов на другие…» Тогда они показались мне преувеличенными пессимистическими причитаниями старика, засидевшегося в свое время на руководящем посту.

– Мне нужна конкретика, – попросил я.

– Конкретные факты вам предоставят, – ответил Траслоу. – И в гораздо большем объеме, чем вы ожидаете. Есть такая организация… небольшая… называется Совет старейшин… Но про нее здесь говорить не следует.

Лицо у него побагровело и он покачал головой.

– Ну а какое отношение имел Хэл Синклер ко всем этим «дипломатическим грузам»? – спросил я.

– Да в том-то и дело, что мы ничего не знаем. Никто не знает, для чего он встречался с Орловым, почему встреча проходила в строжайшей тайне. Не знаем также, какая конкретно заключалась сделка. Ну а потом появились слухи, что… дескать, Хэл получил на лапу огромные деньги…

– Получил на лапу? Хэл? И вы верите этим грязным сплетням?

– Бен, я же ведь вовсе не говорил, что верю слухам. Более того, я никак не желаю верить им. Я знаю Хэла и уверен, что, если даже он и встречался тайно с Орловым, ничего криминального не затевал. Но, независимо от его намерений, есть веские причины считать, что его убийство как-то связано с этой встречей. – «Довелось ли ему видеть фотографию, которую передал мне Мур?» – подумал я. Но не успел я спросить его об этом, как он продолжил свою мысль: – Дело тут вот в чем: через считанные дни сенат США собирается начать слушания по вопросу широко распространившейся коррупции внутри ЦРУ.

– Открытые слушания?

– Да. Отдельные заседания, без сомнения, закроют для журналистов. Но сенатский комитет по разведке уже достаточно наслушался этих сплетен и смело взялся разбирать их.

– Ну а Хэл замешан в них? Вы это хотели мне сказать?

– Официально не замешан. Пока не замешан. Я думаю даже, что до сената вряд ли дошли эти слухи. Там знают только, что пропала огромная сумма денег. Вот внутренняя инспекция Лэнгли и сделала мне заказ на расследование этих эпизодов. Изучить, чем занимался Хэл Синклер в последние дни своей жизни. Выяснить, почему его убили. Разыскать пропавшие деньги, узнать, куда они уплыли, кто замешан в этом деле. Расследование следует проводить тайно – коррупция проникла слишком глубоко. Таким образом, остается моя Корпорация «Траслоу ассошиейтс».

– А сколько пропало денег, о которых идет речь?

Траслоу в недоумении пожал плечами:

– Очень много. Огромное богатство. Позвольте мне уж и не говорить, по крайней мере, сейчас.

– И вам я понадобился, чтобы…

– Я хочу, чтобы вы выяснили, что делал Хэл, встречаясь с Орловым. – Он посмотрел на меня, его карие глаза покраснели и увлажнились. – Бен, пока у вас есть прекрасный предлог отказаться от предложения. Я пойму причину. Учту, что вы пережили. Но для выполнения задания, о котором я говорил, вы один из самых лучших исполнителей. – Я пожал плечами, будучи польщенным и признательным, но не знал, что и как ответить. – У нас с вами много общего, – начал между тем разъяснять Траслоу. – Я мог бы сказать эти слова про вас с самого начала. Вы человек откровенный и честный. Управлению вы отдавали всего себя, без остатка, и всегда сохраняли оптимизм. Скажу больше: за многие годы, проведенные мною в Управлении, я понял, что его основным целям угрожают всякие идеологи и фанатики как левого, так и правого толка. Англетон сказал как-то мне примерно следующее: «Алекс – вы один из лучших наших сотрудников, но парадокс в том, что те же ценности, что делают вас сейчас незаменимым в работе, вы, достигнув определенного уровня, станете отвергать как негодные». – Он коротко сочувственно засмеялся и продолжал: – В то время я не слушал его предостережений, пока не дожил до седых волос и не понял, что он был прав. Я нутром чую, что вы, Бен, из того же теста, что и я. Мы делаем нужное дело, но есть такие, кто, стоя в стороне, с неодобрением относится к нам. – Он отхлебнул воды из стакана и снова улыбнулся мне, видимо, в смущении, что сказал слишком много. Затем передал мне многостраничную карту вин и сказал: – Не взглянете ли, Бен? Выберите себе что-нибудь по вкусу.

Я открыл карту в кожаном переплете и, быстро пробежав глазами перечень, попросил:

– Я хотел бы попробовать немного вина «Гранд-Пью-Дукасс-Поллак».

Траслоу улыбнулся и, забрав карту вин назад, попросил:

– Ну а что написано на третьей странице вверху?

На секунду-другую я задумался, восстанавливая в памяти страницу.

– Вино «Стэг-Лип-Мерло, 1982».

Траслоу в подтверждение кивнул.

– Но я вовсе не стремлюсь выступать на сцене вроде цирковой собачки, – запротестовал я.

– Знаю. Извините меня. У вас очень редкий дар. Как же я вам завидую.

– Ну, этот дар помогал мне учиться в Гарварде, особенно там, где приходилось многое запоминать, к примеру изучать английский язык, историю, историю искусств…

– Ну и хорошо. Видите ли, Бен, ваша… Эйдетическая память даст вам огромные преимущества в разведывательной работе, когда потребуется запомнить, скажем, ряды кодов и тому подобное. Если, разумеется, вы дадите согласие. Между прочим, я полностью согласен с теми условиями, которые вы обсуждали с Биллом.

Условия эти я вымогал, но из вежливости не сказал об этом.

– Ну, Алекс, когда я с Биллом обсуждал эти условия, я и понятия не имел, что от меня требуется.

– Ничего, все нормально…

– Нет, позвольте мне закончить. Если я понимаю вас правильно – что речь идет о реабилитации доброго имени Хэла Синклера, – то я не имею никакого намерения становиться наемником.

Траслоу насупился, лицо его приняло сердитое выражение.

– Наемником? Ради Бога, Бен, я же знаю ваше незавидное финансовое положение. По крайней мере, наше соглашение предоставит мне возможность хоть чем-то помочь вам. А если хотите, я могу даже зачислить вас в штат с твердым окладом.

– Спасибо, нет необходимости.

– Ну и ладно, я рад, что вы будете с нами.

Мы обменялись рукопожатием, будто завершили сделку.

– Послушайте, Бен, моя супруга Маргарет и я собираемся сегодня вечером поехать к себе домой в Нью-Хэмпшир. Начинается весенне-летний сезон. Мы будем рады, если вы с Молли поужинаете там с нами – никаких деликатесов не будет, приготовим только жареное мясо на решетке, ну и все такое прочее. Увидите моих внучат.

– Приглашение заманчивое, – сказал я.

– А завтра сможете приехать?

Завтра у меня будет напряженный день, но я смогу выкроить время, поэтому сразу согласился:

– Да, конечно. Завтра же и приедем.

* * *

Весь оставшийся день я никак не мог сосредоточиться. Неужели отец Молли всерьез оказался замешанным в какие-то тайные сделки с бывшим шефом КГБ? Мог ли он на самом деле прикарманить деньги – «огромное богатство», как сказал Траслоу? Смысла в этом не находилось.

А как же объяснение причины его убийства… в нем есть какой-то смысл, разве не так?

Обрывки напряженных мыслей крутились в моей голове, и не было никакой возможности связать концы с концами.

Зазвонил телефон. Дарлен сообщила, что на проводе Молли.

– Во сколько мы встречаемся с Айком и Линдой? – спросила она откуда-то из шумного коридора своей больницы.

– В восемь, но я отменю встречу, если ты хочешь. В связи с обстоятельствами.

– Нет, не надо… я хочу встретиться.

– Они поймут нас, Мол?

– Не отменяй. Мне надо развеяться.

К счастью, ближе к вечеру времени на грустные размышления уже не осталось. Ровно в четыре пришел Мел Корнстейн, пухленький человечек лет пятидесяти с хвостиком, одетый в дорогой модный итальянский костюм, в темных очках авиаторского типа, вечно сидящих косо. У него был вид сбитого с толку эксцентричного гения, каковым он, по-моему, и был на самом деле.

Корнстейн сколотил приличное состояние на изобретении компьютерной игры под названием «Спейстрон», о которой вы, конечно же, слышали. А если не слышали, то вкратце расскажу. Игра относится к типу «охотничьих», в ней вы выступаете в роли пилота космического корабля и должны ускользнуть от атак вражеского космического корабля, который стремится уничтожить вас, а потом и всю планету Земля. Может, это звучит и наивно, но игра является чудом компьютерной техники. В ней применен стереоскопический эффект, и она создает впечатление, что вы и в самом деле летите в космос – видите будто наяву, как проносятся мимо кометы, метеориты и вражеский космический корабль. К игре прилагалась хитроумная программа пилота, придуманная и запатентованная Корнстейном, поистине новое слово в компьютерном деле. Добавьте еще к этому его же ранее запатентованное изобретение, подающее команды голосом: «Слишком завалил влево!» или «Слишком близко подлетаешь!» – и вот перед вами объемное изображение в сочетании со звуком, и все это делается при помощи вашего персонального компьютера. От продажи новинки компания Корнстейна ежегодно получала что-то порядка сотни миллионов долларов прибыли.

Но вот недавно другая компания, разрабатывающая компьютерные программы, выбросила на рынок диски с игрой, весьма схожей со «Спейстроном», отчего доходы Мела Корнстейна резко сократились. Нет нужды говорить, что он хотел бы что-то предпринять против нежданного конкурента.

Он удобно уселся в кожаное кресло около моего рабочего стола, от него так и веяло отчаянием. Мы немного поболтали о всяких пустяках, но он был явно не в настроении. Затем он передал мне коробку с программой игры конкурента, называвшейся «Спейстайм». Я вставил диск в компьютер, включил аппаратуру и изумился, увидев, насколько схожи игры.

– Эти парни даже не потрудились внести в программу что-нибудь новенькое, не так ли? – спросил я.

Корнстейн снял очки и протер их, а затем ответил:

– Я хочу прихлопнуть этих гребаных подонков.

– Задержитесь на минутку здесь, – начал я уговаривать. – Я собираюсь провести независимую экспертизу и получить авторитетное заключение, какие положения патента нарушены и насколько.

– Я намерен как следует врезать этим ублюдкам.

– Всему свое время. Давайте пройдемся по всем нарушенным пунктам патента, пункт за пунктом.

– Программы идентичны, – продолжал долбить Корнстейн, водружая очки на место и опять криво. – Мне затевать тяжбу прямо здесь или как?

– Ну вот что, компьютерные игры патентуются на тех же принципах, что и настольные. Да, вы патентуете взаимоотношения между физическими элементами и заложенной в них концепцией, то есть путь, где они пересекаются и взаимодействуют.

– Я хочу просто врезать им.

Я согласно кивнул и заметил:

– Мы приложим все силы.

* * *

Фокачио – это одно из потрясающих, необычных блюд, которые готовят вместе с аругула и радичио в итальянском ресторане на берегу залива Бэк-Бей. Обслуживают в нем молодые и красивые девушки, одетые во все черное, будто только сошедшие с рекламы. В зале стоит нескончаемый гул голосов, заглушаемый время от времени громоподобной музыкой в стиле хард-рок. Такие североитальянские рестораны, расположенные в городах Америки, отличаются своим шумом. Похоже, шум и грохот – неотъемлемая часть их.

Молли запаздывала, но мой близкий друг Айк и его супруга Линда уже сидели за столом и старались перекричать шум и грохот, разговаривая друг с другом. Со стороны казалось, что они злобно грызутся, но на деле они просто вели беседу – другого способа не было. Айзек Кован учился вместе со мной в школе права, где специализировался на том, как одолеть меня в теннисе. Теперь он работал адвокатом и занимался корпоративным правом, столь нудным занятием, что даже не может говорить про свою работу, но я-то знаю, что это дело как-то связано с перестрахованием. Линда, по профессии детский психиатр, была на седьмом месяце беременности. Оба Кована – высокие, веснушчатые, с рыжими волосами – удивительно схожи по своим внешним данным. Мне было легко общаться с ними обоими.

Они говорили о матери Айка, приехавшей в гости. Затем Айк повернулся ко мне и упомянул что-то насчет кельтской игры, в которую мы сыграли на прошлой неделе. Мы поболтали немного о работе, о беременности Линды (она намеревалась порасспросить Молли о генетической проверке, которой ее хотели подвергнуть), о моем коронном ударе слева ракеткой по мячу (которому я, по сути, уже разучился) и наконец добрались до отца Молли.

Айк и Линда, похоже, всегда стеснялись говорить о знаменитом отце Молли, опасаясь, что их обвинят в излишнем любопытстве. Айк знал в общем и целом о моей прежней работе в ЦРУ, многого я ему не раскрывал и дал понять, что говорить на эту тему не желаю. Он знал также, что я уже был женат прежде, что моя первая жена погибла, но все это опять-таки в общем и целом. Само собой разумеется, временами эти отрывочные данные не позволяли нам о многом говорить откровенно.

Кованы выразили мне соболезнования, поинтересовались, что поделывает Молли. Я понимал, что не могу говорить им о том, чем занимался в последнее время, особенно об обстоятельствах смерти Хэла Синклера.

Когда мы уже почти расправились с закусками (из принципа блюдо фокачио мы не заказывали), появилась Молли и принялась без конца извиняться за опоздание.

– Ну, как прошел день? – спросила она меня и поцеловала в щеку.

Она пристально и долго смотрела на меня, мне стало ясно, что ее интересует встреча с Траслоу.

– Прекрасно, – ответил я.

Она поцеловалась с Айком и Линдой, села за стол и сказала:

– Не думаю, что долго выдержу все это.

– Медицину? – не поняла Линда.

– Недоношенных, – пояснила Молли, применяя медицинский термин, обозначающий преждевременно родившихся детей. – Сегодня я принимала двойняшек и еще одного ребенка. Так вот, все трое весили менее десяти фунтов. Все часы я провела, выхаживая эти крохотные бедные создания, пытаясь вставлять им артериальные катетеры и успокаивая расстроенпых родителей.

Айк и Линда сочувственно и понимающе покачали головами.

– Все больше детей рождается с дефектами, – продолжала рассказывать Молли, – или с инфекционными заболеваниями мозга. Меня вызывают к ним каждую третью ночь…

Я решился перебить ее:

– Давай пока оставим эту тему, а?

Она повернулась ко мне с широко раскрытыми глазами:

– Оставим эту тему?

– Все идет нормально, Мол, – спокойно произнес я.

Айк и Линда, чувствуя себя не в своей тарелке, сосредоточенно уплетали салат «Цезарь».

– Извините меня, – сказала Молли.

Я незаметно взял под столом ее руку. Мысли о работе иногда не оставляли ее и во время досуга – такое с ней случалось, но сейчас я понимал, что жена еще не оправилась от шока, поразившего ее, когда она увидела ту фотографию.

Во время обеда она оставалась рассеянной: кивала головой и вежливо улыбалась, но мысли ее явно витали далеко. Айк и Линда наверняка сочли, что ее странное поведение объясняется недавней смертью отца, да так оно, по сути, и было.

Возвращаясь домой на такси, мы с Молли поцапались: злобно шипели друг на друга из-за Траслоу, Корпорации, ЦРУ и насчет того, что раз я уже дал ей слово, то должен держать его вечно.

– Да будь все проклято, – шепотом сказала она. – Ежели ты уж снюхался с этим Траслоу, то, стало быть, опять затеваешь эти ужасные игры.

– Молли, – пытался я вставить слово, но раз уж она завелась, перебить ее было невозможно.

– Поваляйся с собаками – сам блохастым станешь. Тьфу, пропасть! Ты же обещал мне, что никогда больше не полезешь в это дерьмо.

– Да не собираюсь я лезть опять в то дерьмо, Мол, – защищался я.

Секунду-другую она молчала, а потом спросила:

– А ты говорил с ним насчет смерти отца, а?

– Нет, не говорил, – соврал я чуть-чуть, но мне не хотелось волновать ее и рассказывать, что сенат собирается проводить расследование факта присвоения ее отцом огромной суммы.

– Но что бы он ни хотел от тебя, ведь это имеет какое-то отношение к его смерти, так ведь?

– В известном смысле так.

В этот момент таксист вильнул, чтобы объехать колдобину, надавил на клаксон и помчался по левой полосе движения.

Некоторое время мы ехали молча. Затем, будто специально дождавшись драматического момента, она вдруг сказала ничего не выражающим тоном:

– Знаешь ли, я звонила судмедэксперту из графства Фэйрфакс.

Сначала я не понял:

– Фэйрфакс? Зачем?..

– А это там отца убили. Звонила насчет письменного заключения о вскрытии. Согласно закону, такое заключение выдается ближайшим родственникам по их требованию.

– Ну и что?

– Все бумаги опечатаны.

– Что это значит?

– Что они больше не выдаются. Их могут теперь посмотреть только окружной прокурор и генеральный прокурор штата Вирджиния.

– Почему? Потому что он… он… был… из ЦРУ?

– Нет. Потому что кто-то, замешанный в этом деле, решил, что мы узнали что-то. Узнали, что это было заказное убийство.

Остальной путь до дома мы сидели и молчали, а когда приехали, по какой-то пустяковой причине опять поругались и отправились спать, дуясь друг на друга.

Может, покажется странным, но сейчас я вспоминаю тот вечер с грустной нежностью, ибо он был одним из последних вечеров, которые мы провели вместе, а через два дня все и завертелось.

8

В ту ночь, последнюю нормальную ночь в моей жизни, мне приснился сон.

Снился мне Париж, будто я там находился наяву (этот сон снился мне уже, наверное, тысячу раз).

Я как будто зашел в магазин готовой одежды на улице Фобур, обыкновенный магазин мужской одежды со многими крошечными светлыми примерочными вроде кроличьих клеток, и заблудился, переходя из клетушки в клетушку в поисках обусловленного места встречи с тайным агентом, пока наконец не попал в комнату для переодевания. Это и была та самая явка для встречи с агентом. Там на вешалке висел французский джемпер с пуговицами темно-синего цвета, который я и купил согласно полученным указаниям, найдя, как предполагалось, в кармане джемпера обрывок листка с зашифрованным сообщением.

Я долго провозился, расшифровывая и запоминая указания, и запаздывал ко времени, когда должен был позвонить, поэтому в бешенстве заметался по лабиринту клетушек в этом мерзком магазине, разыскивая телефон и найдя его, наконец, в подвале. Это был нескладный старинный французский аппарат желтовато-коричневого цвета, по необъяснимой причине почему-то не работавший. Я упорно набирал и набирал номер, и вот – слава тебе Господи! – наконец он заработал!

На том конце подняли трубку – оказалось, Лаура, моя жена.

Она просто рыдала, умоляя меня вернуться скорее домой, на улицу Жакоб. Случилось что-то ужасное. Меня охватил страх, я пустился бегом и через несколько секунд (это ведь было во сне, в конце концов) прибежал на свою улицу, оказавшись перед входом в наш дом и заранее зная, что там увижу. Тут начиналась самая жуткая сцена сна: думая о том, что мне не следует входить в дом – тогда, дескать, этого не произойдет, – под влиянием какого-то ужасного гипнотического воздействия я все-таки вошел туда. Я поплыл по воздуху, ощущая, как подкатывается тошнота.

Навстречу мне из дома вышел какой-то человек в толстой шерстяной охотничьей одежде, обутый в кроссовки «Найк». Американец, решил я, лет тридцати от роду. Хотя я видел его мельком, в основном со спины, все же заметил густые вьющиеся черные волосы и – эта деталь каждый раз отчетливо прокручивалась у меня в памяти – длинный розовый уродливый шрам вдоль его челюсти, от уха до подбородка. На шрам было жутко смотреть, но я его четко помню по сей день. Человек сильно прихрамывал, будто ходьба причиняла ему сильную боль.

Я не остановил этого человека – с чего бы я стал его останавливать? – а вместо этого, пока он шел восвояси, вошел в дом, где сильно пахло свежей кровью, запах становился все гуще, пока я поднимался по лестнице в свою квартиру, и, наконец, эта вонь стала просто невыносимой. Тут меня снова начало тошнить, а потом я оказался на лестничной клетке и увидел в луже крови два неуклюже лежащих трупа, а среди них – быть того не может, подумал я, – оказалась и Лаура.

Здесь я, как правило, просыпался.

* * *

Но наяву все произошло иначе. Мой сон, всегда один и тот же, был искаженным преломлением действительности.

Работая в Париже в качестве оперативного сотрудника ЦРУ, я отвечал за связи с некоторыми ценными, строго законспирированными агентами и руководил деятельностью одной небольшой группы. Там, в Париже, я достиг кое-каких успехов: так, мне удалось разоблачить советских военных разведчиков, проникших на один завод по производству турбин, расположенный в окрестностях Парижа. Для прикрытия я представлялся архитектором одной из американских компаний. Мои апартаменты на улице Жакоб были тесноватыми, но зато солнечными и находились в шестом округе, самом лучшем пригороде Парижа, как я считал. Мне чертовски повезло: большинство моих коллег по разведке жили в сером и грязном восьмом округе. Мы с Лаурой лишь недавно поженились, она ничуть не роптала насчет того, что мы живем не в самом Париже: она была художницей, естественно поэтому, что в мире насчитывалось всего несколько городов, где она хотела бы пожить, а Париж, само собой, стоял на первом месте. Она была миниатюрной, неотразимо привлекательной блондинкой с длинными светлыми волосами, которые укладывала в пучок.

Мы часто и подолгу обсуждали, иметь ли нам детей, и обоим хотелось иметь их. Но я так и не узнал, что она была беременна – этот факт потом потряс меня более всего. Она все не находила подходящего момента рассказать мне об этом. Я всегда считал, что она намеревалась сказать мне о беременности как-то по-особенному, по-своему, после того, как сама свыкнется с этим состоянием. Я знал только то, что она чувствовала тошноту несколько дней – наверное, подцепила какую-то инфекцию, еще подумал я тогда.

Примерно в это же время со мной установил контакт один из младших офицеров КГБ, служивший референтом в советской резидентуре в Париже, который решил работать на нас из корысти. Он сказал, что располагает кое-какой информацией, добытой в московских архивах, и готов передать ее нам. В обмен на это он просил убежище, деньги, охрану и работу.

Я поступил так, как требовалось согласно инструкции, и план первой встречи разработал с шефом нашего отделения в Париже Джеймсом Тоби Томпсоном. Наши оперативные работники всегда недоверчиво относились к так называемым «явкам вслепую», которые означали встречу с незнакомым агентом в месте по его выбору. В этом случае всегда велик риск угодить в ловушку.

Но этот агент, назвавшийся Виктором, согласился встретиться на наших условиях, что подкупало и казалось заманчивым. Я организовал встречу, хоть и рискованную, но все же очень нужную. Мы договорились, что три коротких звонка по моему домашнему телефону в шестом округе будут означать готовность встретиться в определенном месте и в установленное время. После этого произошла «случайная» встреча в одном богатом магазине мужской одежды на улице Фобур, но, в отличие от приснившейся, все прошло без сучка без задоринки. В комнате для переодевания висел на вешалке темно-синий шерстяной джемпер, оставленный, как и было обговорено, якобы беззаботным покупателем, передумавшим его покупать. В левый карман джемпера я положил обрывок конверта с адресом, где и когда произойдет следующая встреча.

Назавтра мы встретились на одной из безопасных явок ЦРУ – в какой-то грязной, замусоренной квартире. Я по опыту знал, что большая часть случайных перебежчиков, как правило, оказываются бесполезными, но и ими нельзя пренебрегать: многие из крупных шпионов в истории разведки переходили в другой лагерь именно так.

У Виктора были светлые волосы – он явно надел парик, ибо, судя по смуглому цвету лица, у него должны были быть черные волосы. Пониже челюсти, на горле, виднелся длинный ярко-красный шрам. Он показался мне еще тем «фруктом», по крайней мере, с моей точки зрения. Во время встречи он обещал в следующий раз, если договоримся о сделке, принести очень важный секретный документ, который потрясет мир. Этот документ, пояснил он, выкраден из архивов КГБ. Он назвал даже его кодовое наименование: «Сорока».

Как сказал мне шеф и близкий друг Тоби Томпсон на следующем инструктаже, эта маленькая деталь заинтриговала его. По-видимому, за всем этим крылось что-то существенное.

Итак, я договорился о второй встрече. С тех пор я прокручивал в уме все обстоятельства дела тысячи раз. Виктор неспроста обратился ко мне – он, по всей видимости, знал, кто я, несмотря на мою «крышу». Все удобно расположенные безопасные явки оказались занятыми под инструктажи, встречи и прочее. Поэтому с разрешения и даже одобрения Тоби Томпсона я организовал вторую встречу с Виктором, на которой собирался присутствовать и Джеймс, у себя на квартире на улице Жакоб.

Лаура, хотя ее и мучили время от времени приступы тошноты, уехала из города, во всяком случае, дома ее не было. Накануне вечером она отправилась повидаться с друзьями, проживавшими в Гиверни, и посмотреть на сад Моне. Она собиралась отсутствовать целых два дня, поэтому квартира была целиком в нашем распоряжении.

Рисковать мне тогда не следовало, но об этом легко говорить сейчас.

Встреча должна была проходить в середине дня, однако я задержался, присутствуя на групповых переговорах по специальному закодированному телефону с заместителем шефа оперативного департамента Эмори Сент-Клером, проводившим селекторное совещание из Лэнгли. В результате я опоздал на целых двадцать минут, думая, что Тоби и Виктор уже находятся в квартире.

Помню, как я увидел черноволосого мужчину, одетого в охотничью куртку в крупную клетку, с решительным видом выходившего из моего дома, и подумал, что это кто-то из соседей или их гость. Поднимаясь по лестнице, я почувствовал странный запах, который становился все сильнее по мере того, как я поднимался. Ближе к третьему этажу стало ясно – пахнет кровью. Сердце у меня забилось, как бешеное. И вот на площадке нашего этажа передо мной открылась незабываемая жуткая картина. Распластавшись на полу, в море свежей крови лежали рядом Тоби и… Лаура.

Я вроде тогда даже закричал от ужаса, но не уверен в этом. Все вокруг стало растягиваться во времени, будто в замедленной съемке. Я рухнул на колени перед Лаурой и, обняв ее голову, стал укачивать, не веря глазам своим. Она не должна была возвратиться домой – тут какая-то ошибка.

Ей выстрелили прямо в сердце, кровь забрызгала весь белый шелковый ночной халат. Она не дышала, пульс не бился. Повернувшись, я увидел, что Тоби всадили пулю в живот, он все еще трепыхался в луже крови и глухо стонал.

Не помню, что было потом. Кто-то поднялся наверх или я позвал кого-то. Я ничего не соображал, находился в каком-то трансе. Меня с трудом оторвали от бедной Лауры, которую я старался оживить, прилагая все силы.

Тоби Томпсон все же выжил, но стал калекой: пуля повредила позвоночник, и он оказался парализованным на всю жизнь.

Лаура же была мертва.

Позднее выяснилось, как это все произошло.

Лаура, почувствовав недомогание, вернулась тогда домой пораньше, утром. Она позвонила мне на работу, чтобы сказать об этом, но меня, не помню по какой причине, на месте не оказалось. Потом вскрытие показало, что она была беременна. Тоби пришел в квартиру за несколько минут до полудня, имея при себе оружие на всякий непредвиденный случай. Дверь оказалась неплотно закрытой, офицер КГБ находился внутри, держа Лауру на мушке пистолета. Увидев входящего Тоби, Виктор направил пистолет на него и выстрелил, затем повернулся и выстрелил в Лауру. Тоби выхватил свой пистолет, выстрелил тоже, но не попал и тут же потерял сознание от болевого шока.

Видимо, советская разведка решила отомстить мне. За что же? За то, что я разоблачил их шпионскую сеть на турбинном заводе? Или же за те стычки в Восточной Германии, в которых меня ранили, а нескольких восточногерманских и советских агентов убили? И вот кагэбэшники подослали этого Виктора с заданием заманить меня в ловушку и убить. Но вместо меня погибла Лаура, которая в то время не должна была находиться дома, а я же, задержавшись на работе, по прихоти судьбы уцелел. Я, главный виновник всего этого ужаса, остался жить. Тоби Томпсон оказался калекой, обреченным провести остаток своей жизни в инвалидной коляске, а Лаура погибла.

Ну а черноволосый мужчина в клетчатой куртке, которого я увидел выходившим из нашего дома, был не кто иной, как Виктор, снявший светлый парик.

Много позднее руководство приняло решение, что, хотя моей вины и не было, тем не менее действовал я не так, как следовало бы: операцию продумал не столь тщательно, как требовалось, а лишь в общем и целом, и отрицать этого я не мог, хоть Тоби и санкционировал ее. В известном смысле я, в конечном счете, оказался виновным в убийстве собственной жены и в увечье Тоби.

В отставку меня никто не гнал; я мог бы апеллировать к вышестоящему административному органу. Со временем я пережил бы несчастье, раны в моей душе зарубцевались бы. Но в ту пору я никак не смог вынести этого, хотя и знал наверняка, что на моей работе случившееся бы не отразилось.

* * *

Некоторое время шло расследование обстоятельств. Всех, хоть в малейшей степени причастных к этому делу, начиная с секретаря шифровальщиков и кончая директором европейского отдела оперативного департамента Эдом Муром, бесконечно вызывали на всякие комиссии и подвергали всевозможным проверкам и испытаниям. Я только и занимался тем, что отмывался от всяких обвинений следствия, так что у меня больше не оставалось сил выносить все эти придирки. Моя жена и будущий ребенок были убиты. Жизнь представлялась мне бесцельной.

Так шли неделя за неделей, а я все еще находился в чистилище. Меня поселили в гостинице в нескольких милях от Лэнгли. Каждое утро привозили «на работу» в белый конференц-зал без окон на втором этаже. Там меня уже ждал следователь (каждые несколько дней они менялись), который широко улыбался, тепло и крепко (по-чиновничьи) пожимал мне руку, предлагал чашечку кофе, растертого в деревянной кофемолке, с разведенными из порошка сливками в коричневом молочнике.

Затем он вытаскивал запись предыдущего допроса. Со стороны мы походили на двух знакомых парней, выясняющих, почему там, в Париже, случилось что-то не так.

На самом же деле следователь изо всех сил пытался поймать меня на малейших противоречиях, выявить мельчайшую трещинку в объяснениях, крохотное отклонение, поймать на этом и «расколоть».

После семи недель таких пыток – что стоило, наверное, немалых непредвиденных расходов – расследование прекратили, не собрав никакого компромата на меня.

Меня вызвали на беседу к Харрисону Синклеру, который тогда по-прежнему являлся третьим лицом в ЦРУ, директором оперативного департамента и одновременно заместителем директора ЦРУ. Хотя мы раньше и встречались всего пару раз, накоротке перекинувшись несколькими фразами, он вел себя со мной, как со старым другом. Не могу сказать, что он прикидывался: скорее всего, он и в самом деле хотел, чтобы я не чувствовал себя скованным. Хэл сочувственно отнесся ко мне. Он по-дружески положил мне руку на плечо, усадил в кожаное кресло, а сам сел на маленькое креслице напротив. Затем по-дружески наклонился ко мне, будто собираясь посвятить в сверхсекретную тайну, и рассказал анекдот про одну пожилую пару, застрявшую в лифте в доме для престарелых в Майами. Помню только, что изюминка анекдота заключалась в словах: «Так вы теперь холостяк?»

Хотя я и чувствовал, как у меня за последние два месяца только-только начали зарубцовываться душевные раны, тем не менее, помнится, я даже нашел в себе силы смеяться и шутить, ощущая, как ослабевает напряжение хотя бы в момент беседы. Мы вспоминали и о Молли. После двухлетней службы в Корпусе мира в Нигерии она поселилась в Бостоне. Она давно порвала все отношения, как она говорила, со своим сокурсником по колледжу.

Молли хотела бы, сказал Синклер, чтобы я позвонил ей, когда снова смогу общаться с людьми. Я ответил, что постараюсь позвонить.

Синклер сказал мне также, что шеф моего отдела Эд Мур решил, что мне лучше уйти из ЦРУ, ибо мое дальнейшее продвижение по службе будет вечно находиться под вопросом. Хотя я и был полностью оправдан, подозрения все же остались. В этой ситуации мне, дескать, лучше всего уйти. Мур, сказал он мне, уперся и твердо стоит на своем.

Возражать я не мог. Мне ничего не хотелось, только лишь «слить бензин» да забиться в какую-нибудь дыру и переспать там несколько дней, а потом проснуться и считать, что все это было ужасным сном.

– Эд полагает, что вам лучше всего поступить в какую-нибудь правовую школу, – вывел меня из оцепенения Хэл.

Я безучастно слушал его соображения. Что там, в этом праве, может быть интересного для меня? Ответ, который я позднее нашел на этот вопрос, был неутешителен, но что я мог тогда поделать? Разве можно делать что-нибудь хорошо и толково, если к этому не лежит душа?

Мне хотелось поговорить с Хэлом о том, что произошло, но его эта тема совсем не интересовала. Он придерживался разработанной тактики: по его мнению, лучше было занять нейтральную позицию, в прошлое вникать он не желал.

– Из вас выйдет недюжинный адвокат, – сказал он на прощание и отпустил какую-то забавную, но довольно грязную шутку в адрес юристов. Оба мы рассмеялись.

В тот день я ушел из штаб-квартиры ЦРУ с чувством, что покидаю это учреждение навсегда.

А та кошмарная сцена, виденная мною в Париже, потом преследовала меня всю жизнь.

9

Загородный дом Алекса Траслоу расположен на юге Нью-Гэмпшира, из Бостона туда можно добраться на машине менее чем за час. Молли вполне оправилась от потрясения, смогла выкроить время и поехать туда вместе со мной. Думается, она хотела лично убедиться, что Траслоу прав и что я не совершаю колоссальную ошибку, согласившись работать на Корпорацию.

Старинный красивый дом Траслоу располагался на высоком берегу озера и оказался гораздо просторнее, чем мы ожидали. Обшитый белыми досками с черными ставнями, он некогда был довольно уютным и ухоженным. Похоже было, что первоначально, лет сто назад, здесь стоял скромный двухкомнатный фермерский домик, постепенно к нему все время пристраивали другие помещения, и дом разросся, неуклюже изгибаясь вдоль волнистого гребня высокого холма. Там и сям краска с досок облезла.

Когда мы приехали, Траслоу уже сидел дома и разводил огонь в камине. Одет он был по-домашнему: клетчатая шерстяная ковбойка, мешковатые вельветовые в широкий рубчик брюки, белые носки и высокие ботинки. Он поцеловал Молли в щечку, фамильярно похлопал меня по спине и предложил водку и мартини. И тут только до меня дошло, что больше всего в Александре Траслоу заинтриговало и привлекло меня. Каким-то поразительным образом – скорбный изгиб бровей, щепетильная честность – он напоминал моего отца, который умер от инсульта, когда мне едва минуло семнадцать лет, незадолго до моего отъезда на учебу в колледж.

Продолжая разговор, мы вышли на воздух. Его супруга, Маргарет, стройная брюнетка лет шестидесяти, тоже вышла из дома, вытирая на ходу руки о край ярко-красного передника. За ней со стуком захлопнулась дверь.

– Мне очень жаль вашего отца, – сказала она, обращаясь к Молли. – Нам так недостает его, да не только нам – многим.

Молли улыбнулась, поблагодарила за сочувствие и заметила:

– А здесь у вас чудесно.

– О-о, – подхватила Маргарет, подойдя к мужу и нежно прикладывая к его щекам ладони. – Каждый раз мне так не хочется уезжать отсюда. Когда Алекс ушел из ЦРУ, он вынудил меня проводить практически каждый уик-энд и все лето в других местах. Я смирилась, потому что выбора не было.

С виду капризная и самодовольная, она напоминала непослушного, но все равно любимого ребенка.

– Больше всего Маргарет предпочитает жить на Луизбург-сквэр, – заметил Траслоу.

Луизбург-сквэр – это небольшой анклав для бостонской элиты на самом верху Бэкон-хилла, где у Александра Траслоу находился городской дом.

– Вы ведь тоже живете в нашем городе, не так ли?

– Да, у залива Бэк-Бей, – ответила Молли. – Может, вы видели плакаты и брошюрки «Сделай сам»? Так это про нас и наш дом.

– Занимаетесь ремонтом, как я понимаю? – со смешком заметил Алекс.

Прежде чем мы ответили, из дома выскочили двое малышей: ревущая во весь голос маленькая девочка лет трех и преследующий ее мальчик чуть-чуть постарше.

– Элайес! – с укором крикнула миссис Траслоу.

– Сейчас же прекратите! – скомандовал Алекс, подхватывая девочку на руки. – Элайес, не дразни сестренку. Зоя, поздоровайся с Беном и Молли.

Маленькая девочка с опаской посмотрела на нас заплаканными глазами и спрятала личико, уткнувшись деду в грудь.

– Она стесняется, – пояснил Алекс. – Элайес, поздоровайся за руку с Беном Эллисоном и Молли Синклер.

Светловолосый упитанный малыш протянул нам по очереди маленькую пухлую ладошку и убежал прочь.

– Детки моей дочери, – начала объяснять Маргарет.

– Моя чертовски замотанная дочь, – перебил ее супруг, – и ее муж-трудоголик сейчас сидят на концерте симфонической музыки. А это значит, что их бедные детишки должны ужинать вместе с нудными старыми дедушкой и бабушкой. Верно, Зоя?

И, держа внучку одной рукой, дед принялся щекотать ее другой. Она захихикала с видимой неохотой, а потом вдруг опять разразилась плачем.

– Похоже, у маленькой Зои разболелось ушко, – забеспокоилась Маргарет. – Она плачет, не переставая, с тех пор, как ее привезли сюда.

– Ну-ка дайте мне взглянуть, – попросила Молли. – У вас нет тут случайно амоксицилина, может, есть?

– Амокси… чего? – не поняла Маргарет.

– Не беспокойтесь. Я вспомнила, что у меня в машине есть сто пятьдесят кубиков в пузырьке.

– Вот уж действительно прямо вызов врача на дом! – воскликнула Маргарет.

– Да еще бесплатно, – подхватила Молли.

* * *

Ужин был устроен великолепно, истинно по-американски: цыпленок, зажаренный на решетке, печеная картошка и салат. Цыпленок оказался вкуснейшим – Алекс с гордостью сообщил нам способ приготовления.

– Знаете, как говорят? – сказал он, когда мы принялись уплетать сливочное мороженое. – Пока младшие дети научатся содержать дом в порядке, старшие внуки разнесут все на клочки. Верно ведь, Элайес?

– Неверно, – проворчал внук.

– А у вас есть дети? – поинтересовалась Маргарет.

– Пока еще нет, – ответил я.

– Я считаю, что дети должны быть невидимыми и неслышимыми, – заявила Молли. – Хотя бы время от времени.

Маргарет чуть было не полезла в бутылку, но тут же поняла, что Молли просто дурачится.

– И это еще говорит детский врач! – с притворным возмущением проворчала она.

– Иметь детей – самая великая радость, – заявил Траслоу.

– А разве нет такого пособия под названием «Внуки – такая забава, что я хотела бы завести сначала их, а потом уж детей»? – в шутку сказала Маргарет и засмеялась вместе с мужем.

– В этом есть доля правды, – согласился Алекс.

– Но если вы вернетесь в Вашингтон, то от всего этого придется отказаться, – заметила Молли.

– Знаю. Но не думайте, что мне от этого станет легче.

– Да тебя еще никто не просил, Алекс, – напомнила Маргарет.

– Да, не просил, – согласился Траслоу. – А по правде говоря, занять место вашего отца – перспектива не из приятных.

Молли согласно кивнула.

– Ничто так не надоедает, как постоянное тыканье достойным примером, – вступил я в разговор.

– Ну а теперь, милые дамы, – объявил Алекс, – надеюсь, вы не будете возражать, если мы с Беном удалимся куда-нибудь и поговорим о делах.

– Нам от этого будет только лучше, – резко ответила его супруга. – Молли поможет мне уложить детей спать. Если уж она на работе может терпеть их вокруг себя, то и этих вытерпит.

* * *

– Несколько недель назад, – начал рассказывать Траслоу, – Центральное разведуправление задержало одного человека по подозрению в убийстве. Румына. Из их тайной полиции – секуритате.

Мы устроились в комнате с каменным полом, которую Траслоу, судя по всему, приспособил под домашний кабинет, за большим столом из ясеня. В комнате стояла старинная потертая мебель, единственное, что не сочеталось со стариной, – это новейший черный телефонный аппарат с шифратором-скремблером на рабочем столе.

– Его допрашивали. Он оказался жестоким убийцей.

– Мне неизвестно, что он там выложил, поэтому молчу и внимательно слушаю.

– После нескольких напряженных допросов он наконец-то раскололся. Да толку чуть – он мало что знал. Содержали его в строго изолированной камере. Он заявил, что располагает кое-какими сведениями. Чем-то, связанным с убийством Харрисона Синклера…

Тут Алекс стал запинаться.

– И?

– Он умер, не успев ничего толком рассказать.

– Наверное, приложил руку не в меру усердный следователь?

– Нет. Они сумели проникнуть в систему, добраться до него и укокошить. Руки у них длинные.

– Ну и кто это они?

– Лицо или группа лиц, – медленно и зловеще произнес Алекс, – внутри ЦРУ.

– А вам известны их имена?

– В том-то и дело, что нет. Они глубоко законспирированы. Безликие личности, Бен, эта группа внутри Лэнгли… про нее слухи давно ходят. Вы что-нибудь слышали о «Чародеях»?

– Вчера вы упомянули о каком-то совете старейшин, – заметил я. – Но кто они такие? Чего они добиваются?

– Мы не знаем. Они слишком хорошо укрыты, за несколькими линиями фронта.

– И вы вот полагаете, что… «Чародеи» стояли за убийством Хэла?

– Не полагаю, а предполагаю, – уточнил он. – Возможно даже, что Хэл был одним из них.

От этих слов у меня даже голова кругом пошла… Хэл… ведь его убил кто-то из тех, кого готовили в разведке ГДР – штази. А теперь вот Траслоу толкует о каком-то румыне. Как соединить концы с концами? Что он имеет в виду?

– Но вам же должно быть кое-что известно о том, кто они такие?

– Нам известно лишь то, что они ухитрились незаметно стянуть с разных счетов ЦРУ десятки миллионов долларов. Все проделано чрезвычайно ловко, по-хитрому. А Харрисон Синклер, оказывается, присвоил из общей суммы двенадцать с половиной миллиончиков.

– Но вы же не верите всерьез этому трепу. Вам прекрасно известно, как скромно он жил.

– Послушайте, Бен. Я не хочу даже верить, что Хэл Синклер прикарманил хотя бы цент.

– Вы не хотите верить? А тогда какого черта обо всем этом говорите?

Траслоу отвечать на этот вопрос не стал и молча протянул мне папку в твердой картонной обложке. На ней виднелся гриф ЦРУ – «гамма-один», что означало такой высокий уровень секретности, что я к нему в бытность свою рядовым сотрудником организации допущен не был.

Внутри папки находились подборки фотокопий счетов, компьютерные распечатки, смутные, нечеткие фотографии. На одной фотокарточке снят мужчина в панаме на голове, стоящий в каком-то зале.

Вне всякого сомнения, это был Хэл Синклер.

– Где это все снято? – спросил я, хотя уже догадывался, где.

– Это Хэл в банке на острове Большой Кайман, очевидно, дожидается управляющего банком. На других снимках Хэл сфотографирован в банках Лихтенштейна, Белиза и Ангуильи.

– Это ничего не доказывает.

– Бен, послушайте меня. Я был близким другом Хэла. Снимки ошеломили меня. Хэл отсутствовал несколько дней – якобы заболел или взял отгулы. И связаться с ним было невозможно – домашний автоответчик переадресовывал всех в его офис. Видимо, как раз в те дни он и вносил деньги на свои счета. Прослежены его отдельные загранпоездки по фальшивым паспортам.

– Это какое-то вонючее дерьмо, Алекс!

Траслоу лишь тяжело вздохнул, очевидно, эти факты тревожили и его:

– Вот его подпись под регистрационными бумагами корпорации «Анштальт» из Лихтенштейна, открывающими анонимные зашифрованные счета. Подлинный владелец счета, как видите, – Харрисон Синклер. У нас есть также копии перехваченных переводов значительных сумм в коммерческий сберегательный банк на Бермудах. Зарегистрирован этот банк, разумеется, в Либерии. Имеются еще записи его телефонных разговоров, копии телексов, телеграмм с распоряжениями о переводах. Тут сам черт ногу сломит, Бен. Пласт на пласте, в скорлупе другая скорлупа – как русская матрешка. Все это и есть доказательства, простые и четкие, и они разрывают мне сердце. От них никуда не денешься.

Я не знал, что и думать. Про документы можно было сказать лишь одно – это были убийственные улики. Ну а какой из этого вывод? Что мой тесть был мошенником, присвоившим казенные деньги? Если бы вы знали его так же хорошо, как и я, то поняли бы, как тяжко было мне смириться с таким выводом. И все же всегда и во всем есть хотя бы зернышко сомнения. Мы никогда не знаем до конца другую душу.

– Ключ к разгадке лежит во встрече Синклера с Орловым в Цюрихе, – между тем продолжал Алекс. – Вспомните: с чем у вас ассоциируется город Цюрих?

– С гномами.

– Гм. Почему же?

– Цюрихские гномы.

Такое название, кажется, пустил в оборот один английский журналист в начале 60-х годов. Он так назвал швейцарских банкиров, которые скрытно оказывали услуги разным мафиози и баронам наркобизнеса, за что их и «наградили» таким названием.

– О-о, конечно же. Если он встречался в Цюрихе с Орловым и о чем-то договаривался, то первое, что придет в голову, – какие-то сделки при посредничестве гномов, – согласился Траслоу и, размышляя, добавил: – Встреча между руководителем ЦРУ и последним шефом КГБ.

– Может, ничего не значащая встреча?

– Возможно. Молю Бога, чтобы в этом лежало объяснение всего. Верно, так оно и окажется. Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему я предлагаю реабилитировать доброе имя Хэла вам? Центральное разведуправление обратилось ко мне с просьбой установить, где упрятаны пропавшие огромные суммы денег, по сравнению с которыми двенадцать с половиной миллионов, присвоенные Синклером, кажутся жалкими крохами. Мне необходима ваша помощь. Вы сможете убить одним махом сразу двух зайцев: разыскать деньги и добыть доказательства невиновности Хэла. Могу я рассчитывать на вас?

– Да, – твердо ответил я. – Конечно же, можете.

– Вы понимаете, Бен, что нужны максимально четкие и убедительные доказательства. Вы пройдете обычную процедуру проверки: детектор лжи, проверка благонадежности и все такое прочее. Сегодня же вечером я передам вам скремблер для кодирования разговоров по вашему служебному телефону, совместимый со скремблером к моему телефону в офисе. Но честно предупреждаю: людей, которые будут стараться всячески мешать вашему расследованию, предостаточно.

– Понимаю, – ответил я.

По правде же говоря, я ни черта не понимал, или понимал далеко не все, и к тому же понятия не имел, что же задумал Траслоу. Узнал же я об этом лишь на следующее утро.

10

Развернувшиеся на следующий день события я помню очень отчетливо, и каждый раз, когда вспоминаю их, меня охватывает необъяснимый безотчетный страх.

Служебные помещения Корпорации «Траслоу ассошиейтс» занимали все четыре этажа узкого старинного здания на Бикон-стрит (совсем близко, пешком можно дойти от дома Траслоу на Луизбург-сквэр). На медной табличке, укрепленной на массивной резной парадной двери, значилось: «Траслоу ассошиейтс, инкорпорейтед» и больше ничего: считалось, что вы и так все знаете и расспрашивать не станете. Внутри все было обустроено на самом высоком уровне. Сначала проходите в вестибюль, где вас встречает секретарша с безукоризненной прической, проверяет, кто вы такой, и вы проходите в небольшую приемную, элегантно обставленную дорогой мебелью. Я прождал там минут десять, удобно устроившись в черном кожаном кресле и листая журнал «Вэнити фэйер». Среди журналов лежали «Арт энд антикс», «Кантри лайф» и другие, все делового характера, Бог знает почему. Никакой неприглядной периодикой и близко не пахло.

Ровно через десять минут после назначенного времени появилась секретарша Траслоу, едва оторвавшаяся от весьма важных служебных дел (догадываюсь, попивала кофеек с датским сливочным печеньем), и провела меня по скрипучей, покрытой ковром лестнице наверх, в кабинет Траслоу. Секретарша представляла собой типичную помощницу шефа по общим вопросам: примерно тридцати пяти лет, довольно смазливая и эффектная, в строгом костюме парижской фирмы «Шанель», с поясом и золотистой цепочкой на шее тоже от «Шанель».

Она сказала, что ее зовут Донной, и предложила мне на выбор минеральную воду, кофе или свежий сок апельсина. Я предпочел чашечку кофе.

Александр Траслоу вышел из-за стола, когда я входил к нему в кабинет. Свет в комнате сиял столь ярко, что я пожалел, что не прихватил солнечные очки. Он свободно лился сквозь высокие чистые окна и отражался от ослепительно белых стен в старинном стиле.

Около письменного стола Траслоу в кожаном кресле сидел плотный, с покатыми плечами, черноволосый человек лет пятидесяти с небольшим.

– Бен, – начал Траслоу, – позвольте мне представить Чарльза Росси.

Росси поднялся, крепко пожал мне руку и произнес:

– Рад познакомиться с вами, мистер Эллисон.

– Я тоже, – ответил я, а когда мы оба опустились в кресла, добавил: – Зовите меня просто Бен.

Росси слегка улыбнулся и кивнул головой.

Секретарша принесла свежесваренный кофе в итальянском фаянсовом кофейнике и поставила его перед нами. Все шло хорошо. Я вынул из кейса желтый блокнот и шариковую монблановскую ручку.

Секретарша оставила нас одних. Траслоу повернулся и принялся что-то печатать на амтеловском пульте – устройстве, позволяющем бесшумно связаться с секретаршей во время совещаний или телефонных переговоров.

– То, что мы намерены обсудить с вами, должно храниться строго в тайне, – предупредил он.

Я понимающе кивнул головой и отхлебнул глоточек кофе – великолепного кофе из поджаренных по-французски зерен с чем-то еще.

– Чарльз, извини, пожалуйста, оставь нас на минутку одних, – попросил Алекс.

Росси поднялся и вышел из кабинета, аккуратно затворив за собой дверь.

– Через Росси мы будем поддерживать связь с ЦРУ, – пояснил Траслоу. – Он прибыл сюда из Лэнгли специально для работы с вами по данному делу.

– Я как-то не очень все понимаю, – заметил я.

– Росси позвонил мне вчера вечером. В связи с особой секретностью порученного нам задания Центральное разведуправление, понятное дело, озабочено сохранением тайны. Поэтому руководство настояло на том, чтобы применить к исполнителям свою процедуру проверки.

Я с пониманием кивнул.

– Мне тоже такая процедура кажется излишней, – продолжал между тем Траслоу. – Вы же и так подвергались просвечиванию насквозь и всяким там проверкам и перепроверкам. Но перед окончательной проверкой Росси хотел бы пропустить вас через предварительный тест. По соглашению с Центральным разведывательным управлением мы обязались перебирать все косточки вновь поступающим на работу сотрудникам.

– Понимаю, – согласился я.

Он имел в виду полиграф, или детектор лжи, проверку на котором обязаны проходить по нескольку раз за свою службу в ЦРУ все его сотрудники: при поступлении на службу, потом периодически во время службы и иногда после особо важных операций или в чрезвычайных случаях.

– Бен, – продолжал Траслоу, – видите ли, мы хотели бы, чтобы вы, как главное лицо в расследовании, выследили Владимира Орлова и выяснили, по мере возможности, что происходило во время его встречи с вашим тестем. Вполне может статься, что Орлов вел с Хэлом Синклером двойную игру. Мне нужно знать, так это было или не так.

– Выследить Орлова? – переспросил я.

– Это все, что я вправе сказать, пока вы не пройдете проверку. Ну а поскольку вас уже «просвечивали» раньше, то мы можем поговорить немного шире, – сказал он и нажал кнопку. Вошел Росси.

Траслоу вышел из-за своего массивного стола и, подойдя к Росси, похлопал его по плечу.

– Теперь я передаю вас в руки Чарльза, – обратился он ко мне и пожал на прощание руку. – Рад вас всегда видеть, старый приятель.

Я заметил, что Траслоу опять повернулся к амтеловскому пульту и нажал кнопку на телефонном аппарате. Выходя из кабинета, я в последний раз бегло взглянул на него. Он сидел, глубоко задумавшись, его темная фигура, четко выделяющаяся на фоне яркого солнечного света, так и врезалась мне в память.

* * *

Чарльз повез меня в темно-синем служебном лимузине через реку и подрулил к ультрасовременному зданию на Кендалл-сквер в Кембридже, неподалеку от Массачусетского технологического института, компаний «Рейтсон», «Джминзим» и других крупных и престижных корпораций.

Поднявшись на лифте на пятый этаж, мы вошли в рабочее помещение с полом, покрытым серым фабричным паласом, отделанное светлыми панелями и сверкающее хромированной сталью. Прямо на стене перед нами висела серая невзрачная табличка с надписью: «Научно-исследовательские лаборатории: пропуск посетителей по особому разрешению».

Я вспомнил, что здесь некогда помещались закрытые лаборатории ЦРУ, в которых велись исследовательские работы. Об этом явно свидетельствовало все: и непонятное название на табличке, и безликость, и пугающая тишина. Я знал, что у ЦРУ были свои лаборатории и испытательные станции в окрестностях Вашингтона, а также собственное здание на Уотер-стрит в Нью-Йорке, но никак не ожидал, что они окажутся в Кембридже, на территории технологического института, однако в этом заключался особый смысл.

Без лишних слов Росси подвел меня к системе больших металлических дверей, открыл их, вставив в вертикальную щель магнитную карточку с личным шифром. Двери автоматически открылись, и мы вошли в огромный зал, в котором рядами стояли компьютерные терминалы. Перед ними сидели сотрудники и что-то набирали на пультах.

– Ну, как смотрится, а-а? – поинтересовался Росси, задержавшись на пороге зала. – Довольно скучная картина.

– Посмотрели бы вы только на нашу фирму, – сказал я в ответ.

Он вежливо улыбнулся и пояснил:

– Здесь проводится текущая проработка и опробирование почти всех проектов и планов. Изучается работа микросхем, автоматических криптографических аппаратов, приборов ночного видения и прочей новой аппаратуры. А вы знакомы с этими новинками?..

– Боюсь, что нет.

– Ну что ж, возьмем, к примеру, автоматический шифровальный аппарат. Он изобретен в Управлении военно-прикладных исследований, входящем в состав Министерства обороны.

Я согласно кивнул, и он подвел меня к работающему терминалу СПАРК-2, за которым сидел жилистый молодой бородач, увлеченно нажимая на клавиши.

– Ну вот, этот терминал создан в компании «Сан Майкросистемс», и он совместим с суперкомпьютером СМ-3, который выпускает фирма «Тинкинг машинс корпорейшн».

– Понятно.

– Как видите, Кейт разрабатывает сейчас криптографические алгоритмы текстовой части плана. Это значит, что к разработанным теоретически кодам подобрать ключ оказывается невозможным. Написанные на английском тексты затем мы можем переводить на машинный язык и придавать закодированной информации такой вид, что она по-английски звучит как ничего не значащий документ, причем не набор каких-то фраз, а складная, вполне невинная проза. После этого посредством речевого опознавательного устройства наши компьютеры смогут расшифровать текст, зашифрованный специальным вентиляционным кодом, я имею в виду так называемый ранцевый код – есть и такой.

Понять я, конечно, ничего не понял, но на всякий случай с важным знающим видом кивнул головой. Росси же, однако, оказался весьма наблюдательным человеком.

– Работа у меня нелегкая, – извиняющимся тоном произнес он. – Позвольте, я объясню все по-другому, скажем так: наш сотрудник зашифровывает секретный документ и готовит специальный сценарий для обычной радиопередачи новостей по каналам «Голоса Америки». Всем радиослушателям передача покажется обычной, но с помощью настроенного соответствующим образом компьютера ее легко можно расшифровать.

– Здорово!

– Ну и кроме того, мы еще разрабатываем целый ряд всяких нужных штучек. К примеру, в другой опытной лаборатории конструируется самая разная радиоаппаратура, а изготавливается она в серийном порядке в других местах.

– А где она применяется?

Росси покачал головой, как бы в раздумье, а потом сказал:

– Это крошечные аппаратики, сделанные из силикона и ксенона, размером всего в доли микронов. Их можно, позвольте подчеркнуть, незаметно заложить в компьютер, и они будут служить в качестве передающих устройств. Ну, есть и более интересные сферы их применения, но я просто не имею права раскрывать их. Итак, если мне позволят…

Мы вернулись в белый коридор и через него прошли в следующее секретное помещение, которое Росси открыл, вставив в вертикальную щель другую магнитную карточку. Повернувшись ко мне, он кратко напомнил:

– Здесь усиленная охрана.

Мы очутились в совершенно белом коридоре без единого оконца. На висящей прямо перед нами табличке можно было прочесть: «Допуск сотрудников по особому разрешению».

Росси повел меня по коридору и через другую сложную систему дверей мы вошли в какой-то странный на вид бетонный бокс. В центре его находилась застекленная камера, в которой стоял большой белый механизм, размерами примерно футов пятнадцать в высоту и десять – в ширину. Механизм чем-то походил на квадратный газовый баллон огромных размеров. Рядом со стеклянной камерой стояло несколько компьютеров.

– Магнитно-резонансный имиджер, – узнал я. – Видел такие в больницах. Но этот, похоже, значительно крупнее.

– Ну и прекрасно. Те аппараты, которые вы видели у медиков, работают в диапазоне от половины до полутора тесла, которыми измеряют индукцию магнитного поля. Только отдельные экземпляры, которые вам, возможно, доводилось видеть, достигают мощности в два тесла. Используются они для специальных надобностей. Сила же этого механизма достигает четырех тесла.

– Очень мощный аппарат.

– Да, и в то же время вполне безопасный. Теперь в нем кое-что модифицировано. Работами по модификации руководил я, – уточнил Росси.

Глаза его рассеянно блуждали по голым стенам бокса.

– Безопасен в смысле чего?

– Вы сейчас видите аппарат, который готовится на замену устаревшему детектору лжи. Усовершенствованный магнитно-резонансный имиджер вскоре будет применяться в ЦРУ для опросов и проверок разведчиков, руководителей разного ранга, тайных агентов и других, чтобы получить верный и точный «отпечаток» мыслей.

– Не объясните ли подоходчивее?

– Уверен, что вам известно о многих недостатках старых полиграфных систем. – Я, разумеется, знал, но хотел бы, чтобы он сам рассказал. Росси пояснил: – Работа старых детекторов лжи основывается на улавливании изменений в частоте пульсации крови и на измерении электродами уровня реагирования кожи – ее увлажнение, температуру и прочее. Методика, разумеется, примитивная, и ее результативность – какая? – всего-навсего шестьдесят процентов, а то и меньше.

– Ну хорошо, хорошо, – в нетерпении перебил я.

Росси же продолжал терпеливо объяснять:

– Советский Союз, как вам известно, вообще не применял эти штучки. Там даже проводились занятия, где объяснялось, как обмануть детекторы. Боже мой, да вы, наверное, помните то время, когда двадцать семь кубинских двойных агентов из их службы безопасности шпионили против нас, хотя их и «просвечивали» через систему проверок ЦРУ?

– Конечно же, помню, – подтвердил я.

Об этом случае широко говорили в кулуарах Центрального разведывательного управления.

– Это чертово устройство фиксирует, как вы знаете, только эмоциональную реакцию, а она очень и очень различна в зависимости от темперамента человека. И, тем не менее, детектор лжи остается пока главным инструментом всех проверок людей, участвующих в наших разведывательных операциях. Причем не только в системе ЦРУ, но и в разведуправлении министерства обороны, в Агентстве национальной безопасности и еще в ряде разведывательных учреждений и спецслужб. Вся безопасность их оперативных мероприятий покоится на этой аппаратуре, обеспечивая якобы точность и надежность данных и применяясь даже при проверках поступающих на службу новобранцев.

– Но ведь детектор лжи легко обмануть, – напомнил я.

– Удивительно легко, – согласился Росси. – И не только из-за социальных накладок или из-за людей, которые не замечают нормальные отклонения в человеческих чувствах, не учитывают переживания, связанные с чувством вины или озабоченности, муки раскаяния и прочие эмоциональные возбуждения. Ведь любой подготовленный соответствующим образом профессионал может обвести детектор вокруг пальца, приняв наркотики. Даже с помощью самых простых способов, к примеру, причинив себе во время теста физическую боль, можно добиться отклонений от действительности. Господи! Да просто уколите себя чертежной кнопкой.

– Ладно, уколю, – подстегнул я Росси.

– Итак, с вашего позволения, я хотел бы начать проверку, а потом отвезти вас обратно к мистеру Траслоу.

11

– Еще полчасика, – предупредил Росси, – и вам можно уходить по своим делам.

Мы стояли около застекленной камеры с магнитно-резонансным имиджером внутри и смотрели, как при помощи компьютера 3-Д воспроизводится в цвете человеческий мозг. Впереди на экране вырисовывался мозг человека, а затем его полушария и составные части отделялись друг от друга и расходились, будто дольки розоватого грейпфрута.

За монитором компьютера сидела одна из лаборанток Росси, выпускница Массачусетского технологического института, невысокая черноволосая девушка по имени Энн, и набирала различные изображения мозга. Кора головного мозга, объяснила она мне мягким, каким-то детским голоском, состоит из шести слоев.

– Мы открыли, что внешний вид головного мозга человека, говорящего правду, заметно отличается от мозга того, кто умышленно лжет, – сказала она и добавила с доверительным видом: – Я, разумеется, пока еще понятия не имею, порождаются ли такие отличия в нейронах или в глиальных клетках, но мы исследуем и этот процесс.

Она набрала на экране изображение мозга лжеца, который явно был потемнее и этим отличался от мозга говорящего правду.

– Если вас не затруднит, снимите, пожалуйста, пиджак, – предложил Росси, – так вам будет удобнее.

Я снял пиджак и галстук и повесил их на спинку стула. Тем временем Энн вошла во внутреннюю камеру и принялась настраивать аппаратуру.

– А теперь вытаскивайте все металлические предметы, – скомандовал Росси. – Ключи, ремни с пряжками, подтяжки, монеты. Часы тоже снимите. Поскольку магнит здесь мощный, железяки всякие вылетают из карманов, а часы могут встать или же собьются с хода. И бумажник выкладывайте сюда, – приговаривал он с юмором и сдавленным смешком.

– А бумажник-то зачем?

– А затем, что эта магнитная штука может размагнитить намагниченные предметы, такие как банковская кредитная карточка, магнитные записи на лентах и микродисках и все такое прочее. Нет ли у вас на голове стальной пластины или еще чего-то вроде этого? Нет?

– Нет ничего. – Я вынул все из карманов и положил на лабораторный столик.

– Ну что ж, хорошо, – заметил он и повел внутрь стеклянной камеры. – Может, вам неловко в замкнутом пространстве? Не беспокоит вас это чувство?

– Да вроде нет.

– Прекрасно. Внутри тут есть зеркало, так что можете любоваться собой, но большинство людей не любит пялить на себя глаза, распластавшись в этом аппарате. По-видимому, некоторые думают, что видят себя в своем гробу, – подметил он опять со смешком.

Я улегся на белый с колесиками стол, вроде операционного, а Энн обвязала меня ремнями. Ремни мягкой губчатой подкладкой удобно обхватили голову, удерживая ее неподвижной. Но все же ощущать себя привязанным не очень-то приятно.

Затем Энн медленно вкатила стол внутрь аппарата. Внутри него, как и предупреждали, оказалось зеркало, в котором отражались мои голова и грудь.

Откуда-то из глубины бокса послышался голос Энн:

– Включаю магнит.

И тут же из динамика, установленного рядом, я услышал, как спросил Росси:

– Ну как там, все у вас в порядке?

– Все нормально, – ответил я. – Сколько мне здесь торчать?

– Шесть часов, – послышался насмешливый голос. – Шучу, шучу. Минут десять-пятнадцать.

– Непривычно как-то.

– Все готово?

– Дайте немного освоиться.

– Вы услышите глухие стуки, – доносился голос Росси, – но они не заглушат мои команды. Понятно?

– Понятно, – в нетерпении подтвердил я.

Ремни не позволяли мне поворачивать голову, отчего я чувствовал себя неловко, поэтому еще раз попросил:

– Дайте немного обвыкнуть.

Тут вдруг раздался стук, дробный и ритмичный. Он сопровождался другим ритмичным звуком.

– Бен, – отчетливо раздался в динамике звенящий голос Росси. – Я собираюсь задать вам ряд вопросов. Отвечайте на них только «да» или «нет».

– Знаю, не впервые прохожу проверку на детекторе.

– Вас зовут Бенджамин Эллисон? – послышался дребезжащий голос.

– Да, – ответил я.

– Вас зовут Джон Доу?

– Нет.

– Вы врач?

– Нет.

– У вас были любовные связи на стороне?

– Что такое? – сердито спросил я.

– Пожалуйста, следите за моими вопросами. Да или нет?

Я заколебался. Как и у Джимми Картера, у меня некогда была одна сердечная привязанность, но не больше.

– Нет, – твердо решил я.

– Вы работали в Центральном разведывательном управлении?

– Да.

– Вы проживаете в Бостоне?

– Да.

Тут я услышал женский голос из глубины бокса, по-видимому, голос Энн, а затем и мужской откуда-то рядом. Вновь в динамике раздался вопрос Росси:

– Вы были агентом советской разведки?

Я быстро залопотал что-то несуразное, отрицая.

– Да или нет, Бен. Вы знаете, что эти вопросы задаются для того, чтобы определить параметры уровней при вашем беспокойстве. Вы были агентом советской разведки?

– Нет, – резко ответил я.

– Вы женаты на Марте Синклер?

– Да.

– Нормально себя чувствуете там, а, Бен?

– Прекрасно, продолжайте.

– Вы родились в Нью-Йорке?

– Нет.

– Вы родились в Филадельфии?

– Да.

– Вам тридцать восемь лет?

– Нет.

– Вам тридцать девять лет?

– Да.

– Вас зовут Бенджамин Эллисон?

– Да.

– Ну а теперь, Бен, мне нужно, чтобы вы неправильно ответили бы на пару следующих вопросов. Ваша юридическая специальность право недвижимости?

– Да.

– Вы когда-нибудь занимались мастурбацией?

– Нет.

– Ну а теперь говорите правду. Когда вы служили в американской разведке, вы в то же время работали на разведслужбу какого-нибудь другого государства?

– Нет.

– После ухода из Центрального разведуправления у вас когда-либо были контакты с каким-нибудь разведчиком из бывшего Советского Союза или из страны Восточного блока?

– Нет.

Наступила долгая пауза, а затем опять послышался голос Росси:

– Спасибо, Бен. На этом все.

– Тогда вытаскивайте меня отсюда.

– Энн вас извлечет через минутку.

Ритмичный стук прекратился так же внезапно, как и возник. В тишине стало как-то полегче. Уши у меня заложило. Вновь раздались откуда-то издали голоса: «…лаборатория… техники… разумеется…»

– Все готово, мистер Эллисон, – донесся до меня голос Энн, когда она выкатывала стол наружу. – Уповаю на Бога, что с ним все в порядке.

– Извините, не понял? – переспросил я.

– Я сказала, что все готово, – повторила она и, наклонившись, отстегнула сперва головные ремни, а потом сняла ремни с ног и пояса.

– Со мной все нормально, – заверил я. – Только вот уши немного заложило, но, думаю, и это пройдет через пару дней.

Энн пристально посмотрела на меня, нахмурила брови и, сказав: «Все пройдет», – помогла мне слезть со стола.

– Все прошло не так уж плохо, – заметила она, когда я вставал на ноги, и сердито добавила: – Не сработало, не сработало.

– Что не сработало?

Она озадаченно взглянула на меня и опять замолчала. Потом, поколебавшись немного, пояснила:

– Все прошло очень хорошо.

Я пошел вслед за ней в соседнюю комнату, где нас, отдыхая, ждал Росси, засунув руки в карманы пиджака.

– Спасибо, Бен, – сказал он. – Ну вот, вы и прошли проверку. Никаких сюрпризов. Компьютерный усилитель имиджа – по сути, снимок волн биополя вашего мозга – показал, что вы были совершенно откровенны, если не считать тех вопросов, на которые я попросил вас дать заведомо неверный ответ.

Он повернулся и поднял стопку папок. Я в это время подошел к лабораторному столику забрать свои вещички и вдруг услышал, что он что-то бормочет насчет Траслоу.

– Что? Траслоу? – не удержался я.

Он повернулся ко мне, вежливо улыбаясь:

– Что вы имеете в виду?

– Вы мне что-то говорили? – поинтересовался я.

Секунд пять-шесть он в недоумении смотрел на меня. Затем отрицательно покачал головой, глаза его смотрели холодно.

– Забудем об этом, – предложил я, но, конечно же, слышал его прекрасно.

Мы стояли на расстоянии не более трех футов друг от друга – никак не могло быть, чтобы я не услышал его бормотания. Точно, он что-то говорил про Траслоу. Странно как-то. Неужели он не помнит, что говорил вслух.

Я повернулся и стал смотреть на кучку своих вещей на столике: вот часы, вот пояс, монеты и все прочее. И вдруг Росси снова заговорил вслух.

– Возможно ли это? – сказал он, да так же четко, как и в прошлый раз.

– Сработало ли? – опять раздался у меня в ушах голос, как-то глухо, будто издалека, но…

…на этот раз я твердо убедился…

…рта он не открывал.

Росси не произнес ни слова. Я это ясно понял, и внутри у меня все похолодело.

Часть вторая

Дар

Согласно трем последним сообщениям, Пентагон уже израсходовал миллионы долларов на секретные работы по исследованию экстрасенсорных явлений и изучению проблемы использования искусственно созданного биополя человеческого мозга для выполнения шпионских заданий…


* * *

FINANCIAL TIMES

«Файнэншл таймс»

Европа опасается, как бы реваншистской Германией не стали править нацисты

ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА В БОННЕ ЭЛИЗАБЕТ УИЛСОН

В предвыборной борьбе за пост канцлера Германии, в которой участвуют три кандидата, победу одерживает, как оказывается, герр Юрген Краусс, лидер возродившейся Национал-социалистской партии, опережающий обоих умеренных соперников: лидера Христианско-демократической партии Вильгельма Фогеля и священника…

12

Долго мы смотрели в недоумении друг на друга. Росси и я.

И потом, спустя многие месяцы, я никак не мог толком объяснить кому-либо, и прежде всего самому себе, что же все-таки произошло.

Я слышал голос Чарльза Росси почти так же ясно, так же отчетливо, как если бы мы разговаривали друг с другом, стоя рядом.

Голос звучал несколько по-иному, не так, как всегда. Его тембр отличался от обычного примерно так же, как отличается голос человека, говорящего издалека по телефону, от его же голоса, когда он стоит рядом и говорит отчетливо. И еще было небольшое отличие: голос доносился глухо, будто из-за тонкой перегородки в номере в дешевом мотеле.

Таким образом, между подлинным голосом Росси и его – как еще можно назвать? – «умственным» или «мысленным», голосом существовала отчетливая разница. Его обычный голос был живым, выразительным, а «мысленный» – какой-то дряблый, безжизненный, обесцвеченный.

Я понял, что могу слышать мысли Росси.

В голове у меня застучало, кровь закипела, в правом виске появилась сильнейшая боль. Все вокруг: Росси, его глазеющая лаборантка, аппаратура, лабораторная прорезиненная одежда, висящая на вешалке у дверей, – все засверкало, замерцало многоцветной радугой ауры. Кожу у меня стало неприятно покалывать, волны холода и тепла поочередно охватывали тело, к горлу подкатывала тошнота.

Тысячи томов исписаны на темы способностей экстрасенсов, большинство этих книг – сущая чепуха, я это знаю не понаслышке, так как прочел, вероятно, все из них, и ни один теоретик не упоминал о том явлении, которое произошло со мной.

Я мог слышать мысли Росси. Слава Богу, что не все мысли, а то я сошел бы с ума. Только те, которые занимали его в данный момент и казались ему самыми важными и неотложными. Это я стал понимать гораздо позже. Но когда я впервые услышал чужие мысли, я этого еще не сознавал и различий, как сейчас, не видел. В ту пору я только знал, подчеркиваю – знал, что слышу нечто такое, что Росси не произносил вслух, и меня охватил несусветный ужас. Я очутился на самом краю пропасти и с трудом преодолевал страх, чтобы не потерять остатки своего разума.

В этот момент я был убежден, что внутри меня что-то сломалось, оборвалась нить моего рассудка, что сила магнитного поля в магнитно-резонансном имиджере сделала со мной что-то страшное, каким-то образом повредила нервную систему, отчего я утратил способность схватывать и верно оценивать реальность.

Вследствие этого я реагировал на происходящее единственным путем, каким мог в тот момент: абсолютным отрицанием. Хорошо, что я оказался таким проницательным и сообразительным и уже тогда понял, что следует держать при себе эту странную и ужасную метаморфозу, хотя в тот момент мне такое и не сразу пришло в голову. Инстинктивно я все же стремился сохранить хотя бы видимость того, что мыслю по-прежнему здраво, и не дать понять Росси, что слышу его мысли.

Он заговорил первым, спокойно заметив:

– Я ничего не говорил насчет мистера Траслоу.

При этом он внимательно изучал меня, на очень близком расстоянии заглядывая в глаза.

Медленно подбирая слова, я ответил:

– Мне послышалось, Чарльз, что говорили. Должно быть, показалось.

Повернувшись к лабораторному столику, я взял бумажник, ключи, монеты, авторучку и стал распихивать все по карманам. При этом я медленно и осторожно пятился назад, подальше от него. Головная боль усиливалась, холод охватил все тело с головы до пят. Начался сильнейший приступ мигрени.

– Я вообще ничего не говорил, – ровно и спокойно сказал Росси.

Я кивнул головой и безразлично улыбнулся. Нужно где-то присесть, чем-то обмотать голову, утихомирить боль.

Он опять принялся долго и пристально изучать меня и… Я снова услышал тихий шепот:

– А обрел ли он ее?

С деланно беззаботным видом я спросил:

– Ну раз уже мы сделали все на сегодня…

Росси подозрительно глянул на меня и, моргнув раз-другой, сказал:

– Присядем на пару минуток и поговорим.

– Видите ли, – пояснил я, – у меня ужасно болит голова. Мигрень, я наверняка знаю.

Теперь я стоял в шести футах от него и надевал пиджак. Росси, не отрываясь, пристально глядел на меня, как на огромного удава, свертывающегося в кольца и распрямляющегося посреди его спальни. В тишине я напрягся, стремясь опять услышать его мысли, уловить хотя бы их нечеткий голос.

Ничего не слышно.

Может, мне все это показалось? Может, это были галлюцинации, как и мерцающая аура вокруг предметов в этой комнате? Ну а теперь, после такого внезапного нарушения рассудка, может, я снова прихожу в себя?

– А раньше у вас случались приступы мигрени? – спросил Росси.

– Никогда. Думаю, что это результат тестирования.

– Быть не может. Прежде таких случаев не было ни на детекторе лжи, ни на магнитно-резонансном имиджере.

– Ну что ж, – решил я, – как бы там ни было, мне надо вернуться на работу.

– Но мы еще не все закончили, – возразил Росси, поворачиваясь ко мне лицом.

– Боюсь, что…

– Мы быстро управимся… Я сейчас вернусь.

Он направился в смежную комнату, где стояли коробки с компьютерными дискетами. Я видел, как он подошел к одному из техников и что-то отрывисто сказал. Техник передал ему небольшие листки с распечатками компьютерной записи.

Росси вернулся, держа в руках листы с рисунками, сделанными компьютером во время теста. Он уселся за длинным лабораторным столом с черной крышкой и жестом пригласил меня присесть напротив. Секунду-другую я колебался, а затем с услужливым видом присел. Он разложил на столе рисунки. Сначала бегло взглянув на них, он затем наклонил голову и стал пристально изучать. Мы сидели на расстоянии примерно футов трех друг от друга. И тут я опять услышал мысли Росси, приглушенные, но все равно четко различимые: «Считаю, что ты все же приобрел способность».

Вслух же он произнес:

– А вот взгляните-ка, здесь изображение вашего мозга в начале теста. – И показав на первый рисунок, который я придвинул к себе поближе, пояснил: – Как видите, никаких изменений на большинстве участков во время всего теста, потому что вы говорили правду.

А мысли же его в это время настойчиво долбили: «Ты должен доверять мне. Ты должен доверять мне».

Потом он показал изображения, сделанные в конце теста, и даже я, не специалист, сразу заметил, что их цвет заметно отличается от цвета первоначальных рисунков – вдоль коры мозга появились желто-красные цвета, в то время как сначала преобладали коричневые и бежевые краски. Пальцем Росси показал на те участки головного мозга, где появились изображения.

– А вот здесь вы лгали, – и, чуть улыбнувшись, добавил он с деланной вежливостью: – Как я и просил вас.

– Вижу.

– Меня волнует ваша головная боль.

– Все пройдет, – успокоил я.

– Боюсь, что боль появилась из-за аппаратуры.

– Из-за шума, – уточнил я. – По-видимому, боль возникла из-за шума. Ну ничего. Все пройдет.

Росси, не отрываясь от изучения изображений моего мозга, понимающе кивнул, а сам в это время напряженно думал: «Нам было бы намного легче работать, если бы мы доверяли друг другу». Голос мыслей, казалось, затихал, а потом возник снова: «Скажи мне».

Поскольку же вслух он ничего не говорил, то я решился напомнить:

– Ну, если больше ничего не предстоит…

«Позади тебя… – снова раздался голос его мыслей, теперь громкий и предостерегающий. – Подходит к тебе… заряженный пистолет… сзади опасность… в твою голову целятся».

Вслух он не говорил. Это он так мысленно представлял.

Я ничем не выдал своего волнения, продолжая пялить на него глаза с ничего не понимающим и вопрошающим видом.

«Вот ближе, ближе. Слава Богу, он хоть не слышит шаги позади себя».

Мне стало понятно, что он испытывает меня. Я в этом был просто уверен. Я не должен реагировать, не должен показывать, что испугался, – он же этого как раз и добивается, приказывал я себе. Он пытается заметить хоть малейший признак испуга на моем лице, хоть слабый проблеск страха в глазах, хочет захватить меня врасплох, добивается, чтобы я вздрогнул и тем самым показал бы, что слышу его мысли.

– Тогда я все-таки ухожу, – спокойно заявил я.

Мысленно он спросил: «Слышит ли он?»

Вслух же сказал:

– Ну что ж. Поговорим в следующий раз.

Голос же его мыслей продолжал: «Либо он врет, либо…»

Я следил за его лицом – рта он не раскрывал, снова я ощутил, как ко мне подкрадывается страх, как стало покалывать и зудеть в разных местах, а сердце забилось еще быстрее.

Росси не отрывал от меня глаз, и я точно заметил по ним, что он смирился с неудачей. Ну что ж, подумал я, хоть на время мне удалось обдурить этого типа. Но что-то в его облике настораживало меня, и я чувствовал, что долго морочить ему голову мне не удастся.

13

Я сидел, не в силах опомниться, на заднем сиденье такси и ехал на работу по широким, запруженным машинами улицам около правительственного центра. Голова раскалывалась еще сильнее, все время я чувствовал, что меня вот-вот стошнит.

Должен признаться, что в то время меня начала охватывать глубокая и безотчетная паника. Мне казалось, что весь мир как бы перевернулся вверх ногами. Все утратило смысл. Вместе с тем я страшно боялся, что подошел к самому краю состояния, за которым теряется здравомыслие.

Теперь я слышал голоса, непроизносимые вслух слова. Я слышал, говоря без обиняков, мысли других людей так же отчетливо, как если бы они говорили вслух. И я был убежден, что теряю рассудок.

Даже теперь, когда прошло столько времени, я не могу точно припомнить, что я осознал тогда, в первые дни, и что мне стало известно гораздо позднее.

Слышал ли я в действительности чужие мысли или же мне казалось, что я их слышал? Могло ли быть такое? А если задаваться вопросом ближе к теме, то непонятно, что имели в виду Росси и его лаборантка, когда спрашивали друг у друга: «Сработало ли?»

Мне казалось, что этому есть единственное объяснение: они знали. Почему-то они – Росси и его лаборантка – не удивились тому, что имиджер сотворил со мной – так и должно было быть. Для меня не было сомнений в том, что именно их аппаратура каким-то образом подправила нормальную функцию моих мозгов.

А знал ли Траслоу, что произошло?

Тем не менее, минуту спустя, после трезвого размышления обо всем случившемся, я с опаской спросил себя: а не повело ли меня к помешательству.

Такси с трудом продиралось сквозь поток машин, а в мое сознание закрались новые сомнения, усиливающиеся с каждой секундой. А что, если эта «проверка на детекторе лжи» всего лишь предлог, способ вынудить меня подвергнуться этой непонятной процедуре?

Короче говоря, знали ли они, что со мной произойдет?

Новый вопрос: а Траслоу знал об этом?

Ну и наконец: сумел ли я обмануть Росси? Или же он считал, что я все же обрел этот странный и ужасный дар?

Росси, опасался я, знал. Обычно, когда кто-то что-то говорит и его слова застают нас в состоянии задумчивости – а у нас с Росси такие ситуации случались, – то мы реагируем на это с удивлением, а нередко и с удовольствием. Без сомнения, нам доставляет удовлетворение сделать таким образом приятное своему собеседнику.

Но вовсе не было похоже, чтобы Росси удивлялся. Скорее, он казался – как бы поточнее выразиться? – испуганным, встревоженным, подозрительным. Будто он специально ждал такого развития событий.

Припоминая там, в такси, эту сцену с Росси, я подумал: а сумел ли я в самом деле убедить его, что в моей реакции ничего необычного не было, что я, по всей видимости, случайно настроился на ход его мыслей и что это всего лишь совпадение и ничего больше.

Такси теперь следовало по району, где были расположены финансовые учреждения, я наклонился вперед и хотел подсказать шоферу, куда ехать дальше. Шофер, негр средних лет, с редкой бороденкой, сидел рассеянно и вел машину, будто задумавшись. Нас разделяла потертая плексигласовая перегородка, я стал было говорить ему в переговорное окошко и внезапно понял нечто удивительное: мыслей водителя не было слышно. Теперь было от чего вконец запутаться. Что, мой дар иссякает или же вообще исчез? А может, это от плексигласовой перегородки или расстояние великовато, а может, еще что-то? И снова вопрос: а не игра ли это моего воображения.

– Здесь нам направо, – подсказал я водителю, – а там слева будет большое серое здание.

Никакой реакции. Слышалось лишь радио, приглушенно раздавались голоса по широковещательному каналу да потрескивали статические разряды от мотора, а больше ничего.

А может, аппаратура сотворила с моими мозгами нечто такое, что прошло столь же внезапно, как и появилось?

Окончательно запутавшись в рассуждениях, я расплатился с водителем и вошел в вестибюль здания, где толпилась масса людей, возвращающихся на работу с ленча. Стоял невообразимый шум и гам от их разговоров. Вместе с толпой служащих, возвращавшихся на работу, меня внесли в лифт и утрамбовали там. Я нажал кнопку своего этажа и – должен признаться – принялся «слушать», или «читать», или как там еще назвать, мысли стоящих рядом, но из-за шума и гула попытки мои не удались. В висках у меня застучала кровь. Я ощутил себя как бы в замкнутом пространстве, снова подкатилась тошнота, на затылке выступила испарина. Но вот двери лифта сомкнулись, и толпа замолчала, как это нередко бывает при подъеме в лифтах.

Теперь я услышал быстро меняющиеся обрывки всяких слов, или, как мне показалось в тот момент, мазки слов и фраз, вроде как запись на магнитофонной ленте, если ее проигрывать назад (или перематывать, не выключая звук перед цифровой записью, – новейшая техника позволяет проделывать и такие трюки).

Толпа прижала ко мне одну женщину лет сорока, с пышными рыжими волосами, с невозмутимо спокойным взглядом. По-видимому, она работала секретаршей у какого-то адвоката, поскольку здание занимали по преимуществу юридические конторы. На вид она была довольно приятной, на губах у нее играла легкая улыбка. Но вот я различил голос ее мыслей – он определенно исходил от нее. Звук становился более отчетливым, накатываясь издали волнами, то усиливаясь, то затихая, как это бывает с голосами на перегруженной линии со спаренными телефонами.

«Терпи, невозможно терпеть, – слышался голос ее мыслей. – Сделать что-нибудь мне он не смеет… сделать мне он не смеет…»

Я изрядно удивился резкому контрасту между внешне приятным и сдержанным поведением этой женщины и ходом ее мыслей, граничащих с истерикой.

Затем я навострил уши по направлению к мужчине слева, похожему на адвоката, в костюме в тонкую полоску (их как раз любят носить адвокаты) и в очках в роговой оправе. На вид ему было лет пятьдесят с небольшим, на лице – смутное выражение скуки. И вот издали доносится голос его мыслей, и даже не голос, а крик: «На минутку опоздал, и они начали там без меня, подонки…»

Машинально я стал «настраиваться», как прислушиваются в разноголосице толпы к знакомым голосам, на голоса, выбирая тембр или четкость звука, это оказалось совсем не трудно в царившей в лифте тишине.

Зазвонил звоночек, и двери раздвинулись на этаже прямо перед приемной нашей компании «Патнэм энд Стирнс». Я стремглав промчался мимо своих коллег, едва замечая их, и очутился в своем офисе.

Первой меня встретила Дарлен. Как обычно, оделась она во все черное, но на сей раз на вороте платья вокруг ее высокой шеи красовались кружева, которые, как она, вероятно, сочла, должны делать ее более женственной. Выглядели же они так, будто откопала эту дрянь где-то на барахолке, устраиваемой Армией Спасения. Подойдя к ней поближе, я услышал, как она подумала: «С Беном стряслось что-то серьезное».

Дарлен начала что-то говорить, но я просто отмахнулся, влетел в свой кабинет, молча поздоровавшись с большими детскими куклами, сидящими вдоль стены, и плюхнулся на стул перед тумбочкой с телефонами.

– Переключи телефон на себя, – попросил я Дарлен по переговорному устройству, встал, плотно закрыл дверь и пересел в мягкое кресло, наконец-то почувствовав себя в желанном одиночестве и в полной безопасности. Долго я сидел так в глубокой тишине, уставясь в пустое пространство, потирая пульсирующие виски, убаюкивая руками голову и прислушиваясь к бешеному стуку сердца.

* * *

Отдохнув немного, я вышел к Дарлен и спросил, какие новости. Она с любопытством оглядела меня, явно интересуясь, все ли со мной в порядке. Протянув мне стопку розовых листков-телефаксов, она добавила:

– Звонил мистер Траслоу.

– Спасибо за известие.

– Вам теперь получше?

– Что ты хочешь сказать?

– У вас голова болела, а теперь как, прошло?

– А-а. Эта мерзкая мигрень. Головная боль, оказывается, отвратительная штука.

– Знаете ли, я всегда держу таблетки адвиля от головной боли. – Она полезла в ящичек тумбочки, где хранила всякие медикаменты. – Примите сразу парочку. Меня тоже мучают мигрени, каждый месяц случаются – хуже не бывает.

– Точно, хуже не бывает, – согласился я и взял несколько таблеток.

– Да, вот еще что, с вами хотел бы переговорить как можно скорее Аллен Хайд из «Текстроникса».

Мистера Хайда, придумавшего большие детские куклы, донимали конкуренты, но он должен был со дня на день получить от них отступные.

Я поблагодарил ее за предупреждение и внимательно углубился в подборку телефаксов. Дарлен повернулась к пишущей электрической машинке «ИБМ-Селектрик» – не удивляйтесь, в «Патнэм энд Стирнс» все еще в ходу пишущие машинки: в некоторых случаях юридические документы приходится печатать на машинке, а не на лазерном принтере – и снова принялась, как одержимая, стучать по ней.

Я, само собой разумеется, не мог удержаться от соблазна и, подойдя совсем близко к ней, наклонился, будто интересуясь, что она там так неистово тюкает.

И сразу же услышал немного приглушенный, но отчетливый голос мыслей Дарлен: «Кажись, он потерял что-то и никак не найдет», а затем все смолкло.

– Со мной все в порядке, – спокойно сказал я.

Дарлен крутанулась на вертящемся кресле и, широко раскрыв глаза, спросила:

– А-а?

– Обо мне не волнуйся. Утром у меня были напряженные переговоры.

Она долго с удивлением смотрела на меня, затем собралась с мыслями.

– А кто волнуется-то? – фыркнула она и крутанулась снова к пишущей машинке.

А я же услышал ее внутренний голос в том же разговорном тоне: «Я что-то сказала?»

Вслух же она произнесла:

– Мне что, связаться по телефону с Траслоу?

– Пока не надо, – ответил я. – До переговоров с Корнстейном у меня еще остается сорок пять минут, мне нужно прогуляться на свежем воздухе, иначе башка наверняка взорвется.

В действительности же мне хотелось просто посидеть спокойно в темной комнате, обмотав пледом голову, но я посчитал, что прогулка по улице, какой бы болезненной та ни оказалась, лучше поправит мою разболевшуюся голову.

Я повернулся и уже хотел было пойти в кабинет за плащом, но в этот момент у Дарлен зазвонил телефон.

– Офис мистера Эллисона, – бросила она. – Минутку, мистер Траслоу, – и, нажав кнопку, чтобы не слышен был наш разговор, спросила:

– Что сказать? Вы здесь?

– Я сам возьму.

– Бен, – услышал я голос Траслоу, когда взял трубку в своем кабинете. – Я думал, вы вернетесь поговорить немного.

– Извините, – стал оправдываться я. – Тест продолжался дольше, нежели я рассчитывал. У меня сегодня сумасшедший день. Если вы не возражаете, давайте условимся сейчас о встрече.

Наступила долгая пауза.

– Прекрасно, – раздался наконец в трубке голос Траслоу. – Что вы там сделали с этим Росси? Он показался мне каким-то пришибленным, но, может, я зря волнуюсь?

– У вас не было раньше случая видеть его, чтобы сравнивать?

– В любом случае, Бен, я догадываюсь, что вы проходили проверку на детекторе лжи с изменяющимися цветными картинками.

– Надеюсь, вы не удивились.

– Конечно же, нет. Но нам нужно поговорить. Я хотел бы ввести вас в курс дела полностью. Появились кое-какие новые идеи.

В голосе его послышался смех, и я понял почему.

– Меня пригласил в Кемп-Дэвид сам президент, – продолжал он между тем.

– Поздравляю.

– Поздравления преждевременны, он хочет обсудить со мной кое-что, как сказал его помощник.

– Похоже, вы приняли приглашение?

– Ну ладно… – заключил Траслоу; казалось, он почему-то заколебался. – Я скоро перезвоню, – и повесил трубку.

* * *

По Милк-стрит я пошел по направлению к Вашингтон-стрит – этому излюбленному месту тусовок пешеходов, поэтому-то улицу иногда даже называют городским местом встреч. Там я бесцельно пошел вдоль Саммер-стрит, которая, как залив, разделяет два огромных конкурирующих универсальных магазина – «Филенес» и «Джордан-Марш». Улица эта вся заставлена палатками, лотками, ручными тележками, где продается всякая всячина: воздушная кукуруза и соленые сушки, бедуинские головные накидки и бостонские рубашки для туристов, южноамериканские свитера ручной вязки и многое другое. На улице, как всегда, полным-полно народу: покупатели, уличные музыканты, клерки из офисов. В это время дня атмосфера улицы пропитана разными звуками – какая-то какофония выкриков и бормотания, вздохов и ахов, шепотов и воплей. И все это – голоса мыслей.

На Девонширской улице я зашел в магазин электронных бытовых товаров и там безучастно смотрел на экран цветного телевизора с двадцатидюймовым экраном, отмахнувшись от назойливых услуг продавца. Несколько телевизоров были настроены на каналы, где передавали «мыльные оперы», один – на канал «Си-эн-эн» и еще один – на передачи повторных фильмов, где транслировали старый черно-белый фильм 50-х годов с участием Донны Рид. По каналу «Си-эн-эн» светловолосая дикторша говорила что-то про какого-то американского сенатора, который неожиданно умер. Я сразу же узнал его лицо на экране: да это же сенатор Марк Саттон из Колорадо – его нашли убитым в собственном доме в Вашингтоне. Полиция, как сообщалось, полагала, что его «укокошили», по всей видимости, не по политическим мотивам, а просто чтобы ограбить.

Ко мне опять подошел с уговорами продавец.

– Знаете ли, у нас уже всю неделю идут нарасхват телевизоры японской «Мицубиси», так что торопитесь, – начал он обхаживать меня.

Я лишь любезно улыбнулся в ответ, ничего не сказав, и вышел на улицу. Голова по-прежнему раскалывалась. Я очутился на пешеходном переходе, когда там зажегся желтый свет и надпись: «ВНИМАНИЕ».

Близко от меня остановилась, дожидаясь, когда погаснет красный сигнал «ЖДИТЕ», симпатичная молодая женщина с коротко подстриженными светлыми волосами, одетая в светло-розовый спортивный костюм и кроссовки. В обычных условиях мы привыкли держаться подальше от незнакомцев – поэтому она стояла несколько в отдалении, погруженная в свои мысли. Я вытянул шею в надежде подслушать, что там она думает, но она сердито зыркнула в мою сторону, будто я был какой-то сексуальный извращенец, и отодвинулась еще дальше.

Люди вокруг суетились и мелькали слишком часто, и я не успевал прислушаться к их голосам из-за отсутствия опыта. Поэтому я был вынужден вытягивать шею, стоя на месте, по возможности незаметно для окружающих, но все попытки оказывались тщетными.

Что ж, выходит, мой дар испарился? Может, все это было игрой моего больного воображения?

Ответа на этот вопрос не находилось.

А может, мое биополе попросту ослабло?

Вернувшись назад, на Вашингтон-стрит, я заметил газетный киоск, вокруг которого толпились прохожие, покупая газеты и журналы «Глоб», «Уолл-стрит джорнэл», «Нью-Йорк таймс» и другие, и, когда на переходе зажегся разрешающий сигнал, перешел улицу и подошел к киоску. Там какой-то молодой человек читал первую страницу газеты «Бостон геральд». Я заметил на ней броский заголовок: «Шайка бандитов прирезала жертву» – с фотографией какого-то мелкого мафиозного «шестерки», арестованного в Провиденсе. Я заинтересовался и подошел поближе, будто желая порыться в старых номерах «Геральда», лежащих перед ним.

Нет, никаких звуков от него не исходит.

Вот женщина лет тридцати, по виду похожая на юриста, быстро просматривает подшивку газет, явно ища что-то. Я пододвинулся к ней сколько можно ближе. И от нее тоже звуков нет.

Может, мой дар иссяк? Или же, подумал я, все эти люди недостаточно огорчены, раздражены, напуганы, и поэтому их мозг не излучает биополя достаточной мощности или излучает, но не той частоты (что еще может быть?), и я не могу уловить волны?

Но вот, наконец, я наткнулся на мужчину лет сорока, хорошо одетого, судя по всему – преуспевающего банкира, стоящего у подборки журналов «Повседневная женская одежда» и безразличным взглядом уставившегося на разложенные экземпляры в глянцевитых обложках. Что-то в его глазах подсказало мне, что он глубоко занят своими мыслями. Я подошел поближе, сделав вид, будто рассматриваю обложку последнего номера журнала «Атлантик», и прислушался.

«…Выгнать ее… она собирается поднять это раздолбанное дело… черт знает, каким образом она будет реагировать, она же гребаная мошенница… позовет ли она Глорию и расскажет ей все, черт возьми… что же мне делать, выбора у меня нет, какой же я идиот, что трахал эту секретаршу…» – мелькали его мысли.

Украдкой быстро взглянул на банкира – его мрачное лицо не шелохнулось.

Тут я смог сформулировать ряд, как вы догадываетесь, выводов, или, если хотите, обобщений, касательно того, что произошло и как мне надо поступать.

Первое. Мощный магнитно-резонансный имиджер «сдвинул» мои мозги таким образом, что теперь я обрел способность «слышать» мысли других людей. Правда, не всех, но, видимо, большинства и, пожалуй, наверняка некоторых.

Второе. Я мог «слышать» далеко не все мысли, а лишь те, которые «выражались» с несколько усиленной экспрессией, иначе говоря, я «слышал» лишь мысли, связанные с особой страстью, боязнью, гневом. Кроме того, я мог «слышать» мысли людей, находящихся вблизи от меня – максимум в двух-трех футах.

Третье. Чарльз Росси и его лаборантка не только не удивились этому новому качеству, но и явно ожидали его. Это значит, что они уже применяли магнитно-резонансный имиджер для этих целей еще до моего появления на горизонте.

Четвертое. Проявленная ими неуверенность относительно того, сработал их метод или нет, свидетельствует о том, что и ранее он либо не работал должным образом, или же срабатывал, но крайне редко.

Пятое. Росси твердо не знал, удался ли этот эксперимент на мне. Отсюда следует, что я могу быть относительно спокойным до тех пор, пока не дам понять, что обладаю вновь приобретенным даром.

Шестое. Из этого вытекает, что рано или поздно они все же узнают правду и станут использовать меня для каких-то своих запланированных целей.

Седьмое. По всей видимости, жизнь моя теперь изменится. Больше спокойно и безопасно чувствовать я себя не буду.

Я посмотрел на часы, прикинул, что забрался далековато и заторопился обратно в офис. Через десять минут я входил в вестибюль здания, где находилась моя фирма. До назначенной встречи оставалось несколько минут.

По какой-то необъяснимой причине на ум мне пришло лицо сенатора, которого я видел в программе новостей по телевидению. Сенатор Марк Саттон, доктор наук и полковник в отставке, был застрелен. Теперь я вспомнил: сенатор Саттон занимал пост председателя специального сенатского подкомитета по разведке. А ранее – вроде лет пятнадцать назад? – он являлся заместителем директора Центрального разведывательного управления, затем его назначили на освободившуюся должность в сенате, а спустя два года избрали в тот подкомитет.

И еще…

И еще он входил в круг старинных друзей Хэла Синклера. Они жили вместе в студенческом общежитии еще в Принстонском университете, да и в ЦРУ пошли работать вместе.

Таким образом, уже трое ветеранов ЦРУ погибли за последнее время: Хэл Синклер и два его близких наперсника.

По-моему, случайности могут быть где угодно, но только не в разведке.

Я позвонил по переговорнику Дарлен и попросил принести что-нибудь перекусить.

14

Вошел Мел Корнстейн, одетый в костюм от Армани, который вовсе не походил на костюм, сшитый на заказ, да к тому же еще плохо скрывал его полноту. Серебристый галстук Мел украсил блестящей желтой заколкой в виде полумесяца, казавшейся яйцом.

– Где этот олух? – с ходу вопросил он, протягивая мне пухлую руку и оглядывая кругом комнату.

– Фрэнк О'Лири придет сюда минут через пятнадцать. Пригласил вас пораньше, чтобы кое-что предварительно обсудить.

Фрэнк О'Лири был изобретателем «Спейс-Тайм», той самой компьютерной игры, которая являлась явной компиляцией удивительной игры «Спейстрон» Мела Корнстейна. Он и его адвокат Брюс Кантор согласились явиться на переговоры и выработать первоначальный вариант соглашения. Обычно такой шаг означал, что ответчики по иску поняли, что им лучше мирно все уладить, ибо если дело дойдет до суда, то они потеряют больше. Сутяжное дело, любят повторять юристы, – нечто вроде машины, в которую входишь как свинья, а выходишь в виде сосисок. Но они, конечно, могли явиться и просто из вежливости, хотя адвокаты к таким любезностям и не склонны. Вполне возможно также, что О'Лири и его адвокат захотели продемонстрировать свои бойцовские качества и уверенность и попугать нас немного.

Я же в тот день, как нарочно, чувствовал себя неважно. По сути дела – хоть боль в голове почти прошла, – я едва мог нормально соображать, и даже Мел Корнстейн подметил мое угнетенное состояние.

– Вы слышите меня, адвокат, или нет? – спросил он раздраженно, когда я потерял нить его рассуждений.

– Конечно же, слушаю, Мел, – ответил я, пытаясь сосредоточиться, а сам сделал из этого еще один вывод: если мне не нужно узнавать мысли другого человека, я могу их и не слышать. Это я обнаружил, сидя подле Корнстейна: меня совсем не одолевал голос его мыслей во время нашей беседы, которая носила весьма бурный характер. Я мог услышать его, как обычно, но если «хотел» услышать, что он думает, я легко мог это сделать, настроившись на его мысли и проникнув в них.

Точно описать, как это у меня получалось, я не могу, но этот процесс похож на то, как мать выделяет голос своего ребенка, плачущего среди дюжины других голосящих детей. Его можно сравнить также с гулом голосов во время приема, когда при желании можно различать отдельные голоса. Или еще понятнее сравнить этот процесс с разговором по радиотелефону, когда слышны отголоски переговоров других людей, накладывающиеея на ваши разговоры, и если вы станете внимательно прислушиваться, то все ясно услышите и поймете.

Вот и я стал прислушиваться к голосу мыслей Корнстейна, то усиливающемуся от обиды, то пропадающему от отчаяния, пока, наконец, не понял, что могу по своему желанию слышать лишь его речь.

Когда появились О'Лири и Кантор, источая любезность, я выбрал нужную дистанцию, постаравшись сесть поближе к ним.

О'Лири – высокий, рыжеволосый, очкастый мужчина лет тридцати – и Кантор – маленький, плотный, агрессивный юрист в возрасте около пятидесяти – расположились у меня в офисе, как у себя дома, и бесцеремонно плюхнулись в мягкие кресла, будто мы были старинными закадычными друзьями.

– Бен, – бросил фамильярно Кантор вместо приветствия.

– Рад видеть тебя, Брюс, – добродушно откликнулся я, как обычно говорят при встрече старые друзья.

На подобных встречах полагается говорить только адвокатам. Если при этом все же присутствуют их клиенты, то они могут лишь выдавать своим адвокатам нужные справки и не выступать со своими рассуждениями и предложениями по делу. Но Мел Корнстейн, просто кипя от злости, отказался поздороваться с пришедшими и не удержался от оскорблений:

– Максимум через полгода ты, О'Лири, будешь мыть посуду в «Макдоналдсе». Надеюсь, тебе понравится нюхать там вонь от французского жареного жира.

О'Лири лишь спокойно ухмыльнулся и взглянул на Кантора, как бы прося его: «Ну дай по мозгам этому психу». Кантор переадресовал его взгляд мне, и я сказал:

– Мел, позвольте уж улаживать дело мне и Брюсу.

Мел скрестил руки и замолк, с трудом удерживая кипящую злость.

На нашей встрече мы должны были прояснить довольно простой вопрос: видел ли Фрэнк О'Лири прототип «Спейстрона», когда «разрабатывал» свой «Спейстайм»? Схожесть этих игр даже не вызывала сомнений. Но если бы удалось доказать без малейших сомнений, что О'Лири видел «Спейстрон» на любой стадии разработки до того, как игру запустили в продажу, то мы выиграли бы тяжбу. Тогда это стало бы так просто, как дважды два – четыре.

О'Лири, разумеется, придерживался версии, что впервые увидел «Спейстрон» в магазине, где продаются записанные на дискетках программы к компьютерам. Корнстейн же был уверен, что О'Лири как-то исхитрился заполучить прототип игры от какого-то его инженера-программиста, но доказать свои подозрения не мог. Я же стремился всячески уклониться от стычки со склочным, задиристым «петухом», почтенным эсквайром Брюсом Кантором.

Битых полчаса Кантор разглагольствовал по поводу ограничений торговли и нечестной практики. Мне было трудно уловить его аргументы, но я достаточно хорошо понимал, что он просто старается запугать нас и выбить из колеи. Ни он, ни его клиент не собирались уступать своих позиций ни на дюйм.

В третий раз я задал один и тот же вопрос:

– Можете ли вы со всей уверенностью утверждать, что ни ваш клиент и никто из его персонала ни разу не присутствовали во время пробных разработок игры, проводившихся в компании мистера Корнстейна?

Фрэнк О'Лири по-прежнему безучастно сидел, скрестив на груди руки и делая вид, что ему все надоело, а выкручивается, как может, пусть его адвокат. Кантор же, наклонившись вперед, со слащавой улыбочкой на лице между тем продолжал:

– По-моему, вы и так уже выскребли всю бочку до дна, Бен. Если у вас нет ничего…

И тут я услышал, как раздался писклявый неясный голосок мыслей О'Лири, думающего о чем-то. Различить четко его голос я еще не мог, но, сделав вид, будто справляюсь в своих записях, для чего наклонился вперед, я сконцентрировал свое внимание на мысли О'Лири и перестал слушать болтовню Кантора.

«Айра Хованиан, – напряженно думал О'Лири. – Черт возьми, если Хованиан начнет болтать…»

– Да, Брюс, – будто между прочим заметил я. – Может, ваш клиент поведает нам кое-что об Аире Хованиане.

Кантор нахмурился, выказывая недовольство, и буркнул:

– Не знаю, что вы там…

Но тут О'Лири вдруг схватил его за руку и горячо зашептал ему в ухо. Кантор недоуменно взглянул на меня, резко повернулся к своему клиенту и что-то прошептал ему в ответ.

Я опять сделал вид, будто мне нужно кое о чем справиться с записями, вытянул шею и начал внимательно прислушиваться, но в этот момент Корнстейн легонько похлопал меня по плечу и тихонько зашептал:

– А какое отношение имеет Айра Хованиан ко всему этому делу? Да каким образом вы вообще прознали про него?

– А кто это такой? – быстро спросил я.

– Вы не знаете?..

– Скажите мне сейчас же.

– Да это один парень, он уволился из моей компании месяца за два до запуска «Спейстрона» в производство. Отъявленный скандалист.

– Как это?

– Мне жаль этого дубину. Он утратил остатки совести и стал вымогать черт-те что. Догадываюсь, что подыскал себе где-то работенку получше, ну а если остался бы, то сейчас бы разбогател.

– Он что, продавал секреты производства?

– Кто? Айра? Да он нуль без палочки.

– Послушайте, – терпеливо объяснял я. – О'Лири знает его преотлично. Он что-то значит для него.

– Вы раньше ничего не говорили…

– Мне о нем стало известно лишь на днях, – пояснил я. – Ну хорошо, дайте мне подумать минутку.

И с этими словами я отодвинулся от Корнстейна и прикинулся, будто глубоко изучаю записи в желтом блокноте. А в нескольких футах от меня сидели и о чем-то оживленно перешептывались наши ответчики.

«…Украл работающий прототип из сейфа. Он вызнал шифр замка. Продал мне за двадцать пять тысяч баксов сразу и сотню тысяч потом, когда начнем получать прибыли».

Я быстро схватил блокнот и продолжал внимательно прислушиваться, но голос мыслей затих. О'Лири сидел, улыбаясь, притворяясь беззаботным, и мысли его теперь текли спокойно, а стало быть, не выдавали ни звука.

Я уж собрался было опять повернуться к Корнстейну и спросить его о чем-то, как вдруг «услышал» другую волну мыслей.

«…Гори он синим пламенем. Какого черта он собирается что-то доказывать? Сам же совершил преступление, верно ведь? Итак, к кому он намерен обратиться теперь?»

Теперь уже Кантор повернулся ко мне и предложил:

– Давайте встретимся снова денька через два. Мы и так сегодня засиделись.

Несколько секунд я раздумывал, а затем ответил:

– Если вы вместе с клиентом предпочитаете закончить сегодня, ну что ж – очень хорошо. Нам ведь тоже понадобится время, чтобы запросить у мистера Хованиана кое-какие подробности. Он и так уже представил нам довольно любопытную информацию касательно рабочей модели «Спейстрона» и сейфа в помещении компании.

Кантор, по всему было видно, был вполне удовлетворен предложением. Он опустил ногу с колена, затем опять закинул ее на колено и нервно затеребил свой подбородок.

– Видите ли, – сказал он несколько повышенным тоном, – вы блефуете. Но давайте лучше не отнимать друг у друга драгоценное время. Если вы намерены добиться хотя бы справедливых условий, то в интересах моего клиента я предлагаю оставить у него все программы, мы тем временем подготовимся к…

– Четыре с половиной миллиона, – перебил я Кантора.

– Что-что? – открыл он от изумления рот.

Я встал и протянул, как бы на прощание, руку:

– Ну, что ж, джентльмены, у меня есть кое-какие свидетельские показания. Поскольку вы оба знаете о тяжком преступлении и умышленно скрываете его от прокурорского надзора, то, думаю, из всего этого затеется интересный судебный процесс. Благодарю вас за то, что любезно согласились прийти сюда.

– Подождите секундочку, – тяжело выдохнул Кантор. – Мы можем прийти к согласию…

– Четыре с половиной миллиона, – повторил я.

– Да вы с ума спятили!

– Джентльмены, – укоризненно увещевал я.

Оба клиента, О'Лири и Корнстейн, в изумлении молча вытаращили на меня глаза, как будто я свихнулся, снял с себя штаны и лихо заплясал на письменном столе.

– Господи! – только и смог вымолвить Корнстейн.

– Давайте… ну давайте потолкуем, – сдался Кантор.

– Хорошо, – согласился я и присел. – Давайте потолкуем.

Переговоры наши длились сорок пять минут. Фрэнк О'Лири согласился выплатить четыре миллиона двести пятьдесят тысяч долларов единовременно в течение трех месяцев при условии, что дискетки с компьютерными программами «Спейстайм» отныне больше не будут поступать в продажу.

Незадолго до перерыва на ленч О'Лири и Кантор в расстройстве покинули мой офис. Мел Корнстейн же, прослезившись, крепко обнял меня, щедро отблагодарил и ушел, впервые за последние месяцы сияя, как надраенный металлический доллар.

Оставшись один в своем кабинете, я сидел, не обращая внимания на телефонные звонки и совершая великолепные броски в электронное кольцо, после которых раздавался металлический голос судьи: «Очко!», сопровождаемый неистовым восторженным ревом бостонских болельщиков. А я, как последний идиот, глупо улыбался самому себе и задавался вопросом, сколько еще мне будет так везти. Как оказалось впоследствии, безмятежное везение длилось всего один день.

15

Как оказалось, я совершил элементарнейшую ошибку, присущую начинающим разведчикам, – не принял мер против возможной слежки.

Проблема заключалась в том, что я утратил выдержку. Мир для меня перевернулся вверх ногами. Общепринятые закономерности моей степенной, размеренной жизни адвоката больше никак к нему не подходили. Мы идем по жизни бездумно, механически, работаем и выполняем свои обязанности, будто с шорами на глазах. А теперь шоры с меня в одно мгновение слетели, разве я мог в таком состоянии сохранить прежнюю бдительность?

Я ушел с работы пораньше, чтобы заскочить кое-куда, а потом уже пойти домой. Подошел пустой лифт – было еще рано для часа пик, – я вошел. Мне мучительно хотелось поговорить с кем-нибудь, но с кем я могу пообщаться? С Молли? Да она сразу же вообразит, что я уже дошел до ручки. Как все врачи, мыслила она слишком рационально. Конечно же, я расскажу ей все в свое время – но когда?

А что, если поговорить с другом Айком? Что ж, это можно, но опять-таки пока рисковать не стоит и рассказывать ему не время.

Опустившись на два этажа, лифт остановился – вошла молодая женщина, высокая, рыжеволосая, с наведенными тенями вокруг глаз, несколько полноватая, но фигуристая, шелковая блузка на ней красиво облегала высокую грудь. Мы стояли и молчали, как обычно молчат в лифте незнакомые люди, очутившиеся в металлической коробке вблизи друг от друга. Она казалась чем-то встревоженной. Оба мы внимательно смотрели, как на табло меняются цифры, у меня к тому времени, слава Богу, боль в висках совсем прошла.

Я задумался было о Молли, как вдруг «услышал» голос мыслей едущей со мной в лифте женщины: «А какой же, интересно, он в постели?»

Инстинктивно я посмотрел на нее, дабы убедиться, а не говорит ли она вслух? На какое-то мгновение мой взгляд встретился с ее, но она тут же отвела глаза и снова стала следить за мелькающими цифрами на табло над дверью.

Я еще более напрягся и разобрал: «Недурной остолоп. Наверное, довольно крепкий малый. Похож на адвоката – значит, крайне строгий и нудный тип, но от одной почки кто же удержится».

Я опять посмотрел на нее – и на этот раз встретил ее мимолетный взгляд, но на секундочку подольше.

Если уж женщина что-то задумает, то она непременно добьется своего. Я почувствовал внезапный приступ собственной вины. Ведь я незаметно проник в ее затаенные мысли, интимные вожделения, грезы, наконец. А это уже грубейшее нарушение общечеловеческой морали, попирающее все правила приличий, принятых во флирте, этом танце реплик, намеков и предположений, который срабатывает довольно успешно, ибо ничего не говорится напрямик, ничего не утверждается безапелляционно.

Я понял, что эта женщина с готовностью отправится со мной в постель. Как правило, язык телодвижений ничего наверняка не передаст, некоторым женщинам флирт нравится, но они никогда не переступают грань, а лишь хотят убедиться, не утратили ли свою способность кружить мужчинам голову. Дойдя до грани, они идут на попятную, сразу вспоминают все условности и приличия, прикидываются, что им ничего не нужно, а требуется только, чтобы за ними поухаживали. Такие любовные игры сбивают с толку не только мужчин, но и женщин, поскольку все мы привыкли верить чувствам партнера (а более вероятно, еще до игры), полагаясь на собственную неспособность узнать, что точно на уме у нее или у него. Из этого незнания и исходит наша неуверенность.

Но я-то ведь знал. Я знал абсолютно точно, о чем думала эта женщина. И по некоторым причинам глубоко опечалился, так как стал как бы нарушителем общепринятых норм поведения человека.

В то же время знаю наверняка, что другой мужчина на моем месте не преминул бы воспользоваться подвернувшимся случаем. А почему бы и не воспользоваться? Я же знал, что она этого хочет, к тому же находил ее довольно соблазнительной. Если бы даже она и не проявила интереса ко мне, я бы понял (или «услышал» ее мысли) это и знал бы, что и как ответить. Чары ее действовали притягательно.

Ну что тут сказать – я ведь целомудрен не более других мужчин. И даже несмотря на то, что Молли я искренне любил. И тут до меня дошло, что мои отношения с Молли больше никогда не будут прежними.

* * *

В начале вечера в Бостонской публичной библиотеке читателей было не так уж много, и я получил подборку заказанных книг уже через двадцать минут. Литературы об экстрасенсах и их способностях издано немало. Ряд книг имеет (по понятным причинам) скромные названия вроде таких, как «Психологические опыты за „железным занавесом“» или «Научные основы телепатии». Другие же книги, наоборот, носят крикливые тенденциозные заголовки, например, «Как развить свои умственные способности» или же «Экстрасенсами могут стать все». Эти книги я бегло пролистал и отложил сразу в сторону. Несколько серьезных с виду книг после краткого чтения первых страниц оказались вовсе не серьезными – там приводилось множество всяких рассуждений и домыслов и слишком мало было убедительных фактов, страницы изобиловали всякого рода статистическими таблицами и ссылками на другие труды. В конце концов я все же наткнулся на три подходящих тома «Псих» (это слово оказалось жаргонным сокращением «психологии»), «Последние открытия в явлении парапсихологии» и «Границы разума».

Я чувствовал себя странно, поскольку, несмотря на то, что материал в них излагался наукообразным языком, создавалось впечатление, что над ними сосредоточенно сидел человек, страдающий мигренью, и читал рассуждения и предположения о том, что такое явление, как головная боль, по-видимому, может существовать на самом деле. Мне даже захотелось встать и закричать на весь затихший библиотечный зал: «Какие тут к черту теоретические предположения! У меня это явление наяву!»

Но я не встал и не закричал, а тщательно «пропахал» эти три сборника, где среди статей разных шарлатанов и полоумных всезнаек оказался ряд работ толковых ученых, заслуживающих доверия. Они писали, что некоторые индивиды обладают способностью тем или иным путем читать мысли других людей. Среди этих ученых было несколько лауреатов Нобелевской премии и выдающихся исследователей из университетов Дьюка, Принстона, Стэпфорда, Оксфорда, Лос-Анджелеса и немецкого Фрайбурга. В своих статьях они рассматривали такие разделы психиатрии, как «психометрия» и «психокинез». И все же большинство этих ученых достигли признанных успехов в традиционных исследованиях, а работам в области парапсихологии либо уделяли мало внимания, либо относились к ним несерьезно. Тем не менее, одна серьезная статья на эту тему была опубликована в солидном научном английском журнале «Нейчер».

Суть ее заключалась в следующем: возможно, четверть всего человечества когда-либо испытала на себе в той или иной форме проявление телепатии. И тем не менее, большинство из нас не позволяет себе признаться в этом. Я прочел целый ряд свидетельств, которые показались мне вполне правдоподобными и внушающими доверие. Вот один из примеров: некая женщина обедает с друзьями в Нью-Йорке и внезапно с уверенностью чувствует, что ее отец умер. Она бросается к телефону – оказывается, ее отец и в самом деле умер в больнице от сердечной недостаточности в тот самый момент, когда она это почувствовала. Другой пример: студент одного колледжа ощутил внезапное необъяснимое желание срочно позвонить домой, а позвонив, узнал, что его младший брат попал в страшную автомобильную катастрофу. Я вычитал, что гораздо чаще люди получают «сигналы» или «предчувствия» во сне, так как в это время им меньше всего мешает скептицизм.

Но ни один из описанных случаев не походил на то, что случилось со мной. Я ведь не получал «сигналов», ничего не «предчувствовал» и не воспринимал настоятельных «призывов». Я «слышал» – другого слова не подберу – мысли других людей, хотя и только вблизи. По сути дела, на расстоянии нескольких футов я уже ничего не «слышал». Это значило, что я улавливал какие-то излучения человеческого мозга. А вот об этом-то ни в одном сборнике как раз ничего не говорилось.

Наконец, в сборнике «Границы разума» я нашел одну заинтриговавшую меня статью. В ней автор рассказывал о применении методов воздействия на психику человека различными полицейскими подразделениями во многих штатах США и Пентагоном в операциях военной разведки во время войны во Вьетнаме. Упоминалось также, что эти методы использовались Пентагоном в январе 1982 года при поисках генерала Дозвера, похищенного «красными бригадами» в Италии.

Далее я нашел ссылку на служебный журнал американской армии «Милитари ревью» за 1980 год, в котором упоминалось о «новой битве умов». В одной из статей журнала рассматривалась проблема «значительного потенциала» «использования телепатического гипноза» в войне – психологической войне. Там упоминалось о советском «психотропном» оружии – с помощью парапсихологии было потоплено несколько американских ядерных подводных лодок, а также об использовании психических методов для расшифровки кодов в ЦРУ.

Кроме того, в сборнике говорилось о слухах относительно работ по созданию «психологических оперативных сил», проводившихся в цокольном помещении Пентагона в обстановке строжайшей секретности под руководством помощника начальника штаба по разведке.

А на следующей странице я нашел упоминание о строго засекреченном плане ЦРУ относительно возможного использования экстрасенсов в разведывательных целях.

Работы по этому плану, говорилось в статье, были отменены в 1977 году директором Центрального разведуправления адмиралом Стэнсфилдом Тернером. По крайней мере, предполагал автор статьи, они были отменены официально. Об этих работах мало что известно, знают только, писал автор, фамилию человека, руководившего ими, от одного перебежчика – бывшего сотрудника ЦРУ.

Звали руководителя Чарльз Росси.

* * *

Окончательно запутавшись во всей этой галиматье и сильно встревожившись, я почувствовал, что мне нужно «разрядиться», занявшись физическими упражнениями, прочистить мозги и начать трезво мыслить.

Вот уже пару лет я являюсь членом спортивного клуба на Бойлстоун-стрит, который мне весьма подходил из-за того, что находился вблизи от работы и дома. В его состав входила самая разношерстная публика: юристы и бизнесмены, продавцы и управляющие среднего звена, спортсмены-профессионалы и прочие; гимнастическое оборудование клуба было на самом высоком уровне. Я никак не мог уговорить Молли ходить туда заниматься вместе. Она придерживалась мнения, что у каждого выработался свой биоритм и ей незачем терять время на всякие там мудреные тренажеры, она, дескать, и без того следит за здоровьем.

Я переоделся в тренировочный костюм и минут двадцать занимался на гребном тренажере, все время думая о том, что узнал в библиотеке, и в конце концов пришел к выводу, что, строго говоря, я не читаю мысли других людей. Я способен воспринимать низкочастотные излучения мозга, порождаемые в его отдельной части – речевом центре коры. Другими словами, я слышу слова и фразы, трансформировавшиеся из мыслей и готовые вот-вот сорваться вслух с уст. По всей видимости, если моя догадка верна, некоторые мысли излучают биоволны такой силы, чтобы можно было их уловить, только при эмоциональном возбуждении, когда мы проговариваем их в уме, как бы намереваясь сформулировать, хотя вслух и не произносим. И вот в этот-то момент некоторые из них улавливаются… Ну… хотя бы мною.

Если бы мне побольше узнать, как функционирует человеческий мозг! Но я не мог подвергать себя опасности и идти консультироваться к невропатологам и психиатрам: в данный момент доверяться мне никому еще нельзя и нужно держать свои способности в тайне.

Эти мысли роились у меня в голове, когда я тренировался на тренажере для гребли, пока не потемнела от пота майка и я не перешел на другой тренажер. На нем нужно было изо всех сил давить на педали вверх и вниз, вцепившись руками в руль и оставаясь все время в вертикальном положении, в то время как на ярко-красном экране компьютера высвечивались показатели ваших мучений.

Рядом на таком же тренажере восседал тучный мужчина лет пятидесяти, одетый в рубашку с распахнутым воротом и белые шорты и смахивавший на металлическую рамку тренажера пот, обильно катившийся с ушей, носа и подбородка. Его очки в оправе даже затуманились от пота. Мне как-то довелось немного поговорить с ним в клубе, не помню о чем, – и я припомнил, что его зовут не то Элан, не то Элвин, то ли еще как-то вроде этого и что он вице-президент бедствующего бостонского банка «Бикон гаранти траст». Из-за нерадивости руководства и неурядиц в экономике страны банк медленно, но неуклонно приближался к краху. Элан или Элвин – как его там? – помнится, вечно находился в угнетенном состоянии, но кто осмелился бы осуждать его?

Увлеченно работая педалями на тренажере, Эл не замечал меня. Невидящими глазами уставился он в пространство, приоткрыл рот и тяжело дышал, отдуваясь.

Мне тоже хотелось остаться наедине со своими раздумьями, но совершенно непроизвольно я не смог удержаться и подслушал его мысли.

«Может, дядюшка Кэтрин? – думал он. – Нет. Комиссия по контролю за ценными бумагами сразу доберется до него. Эти ублюдки своего не упустят. Это же незаконно, как и продажа моих акций. Должен же быть выход».

Всего, о чем он думал, разобрать я не смог. Мысли его то возникали, то пропадали, слышались то громче, то тише, то отчетливо, то невнятно, как в радиоприемнике на коротких волнах, когда ловишь далекую заморскую радиостанцию.

Но теперь я всерьез заинтересовался этими делишками насчет противозаконности и Комиссии по контролю за ценными бумагами. Поэтому я слегка повернул голову по направлению к тяжело работающему, истекающему потом Элу и навострил уши.

«Курс акций опять, черт бы его побрал, взмывает вверх. Почему так устроено, что мне не позволительно приобретать акции моей же компании? Это же неправильно. Интересно, а еще кто-нибудь из членов совета директоров думает так же, как и я? Да конечно же, думает. Все они только и прикидывают, как бы на этом деле потуже набить свою мошну».

Монолог становился все более интересным, и я все внимательнее прислушивался к нему, не обращая внимания, что мою заинтересованность могут заметить со стороны. Эл же, забывшись в своих алчных помыслах, похоже, совсем не обращал на меня внимания.

«Ну что ж, посмотрим, – продолжал он размышлять. – Завтра в два часа ночи объявят. Все финансовые обозреватели в стране, сотни тысяч держателей акций узнают, что бедный, весь в долгах, старый „Бикон траст“ теперь приобретен надежной и богатой Саксонской банковской корпорацией, и служащие их материнской компании скупят за бесценок акции „Бикона“. Наши акции поднимутся с одиннадцати с половиной пунктов до пятидесяти или даже шестидесяти пунктов всего за два дня. Черт возьми! А я должен сидеть сложа руки… Есть же выход. Может, у Кэтрин найдется богатенькая подружка. Может, ее дядюшка сможет предпринять что-нибудь такое, что поставит меня вне всяких подозрений – купит завтра с утра пораньше акции на чье-нибудь имя…»

Сердце у меня забилось учащенно. Мне стало известно нечто такое, что можно назвать внутренней информацией.

Итак, акции «Бикон траста» намерена приобрести Саксонская банковская корпорация. О сделке будет объявлено завтра. Элан или Элвин является одним из небольшой группки посвященных менеджеров и адвокатов. Курс акций «Бикона» наверняка резко подскочит, и всякий, кто сумеет заранее узнать об этом, может здорово разбогатеть. Эл строит планы, как бы самому обогатиться, но таким путем, чтобы ничего не разнюхали ищейки Комиссии по контролю за ценными бумагами. Сомневаюсь, чтобы он смог найти такие пути.

Но а я вот смогу.

Завтра же я смогу в течение нескольких часов сорвать огромный куш с акций «Бикон траста», по сравнению с которым мое утраченное гнездышко с золотыми яйцами в размере полумиллиона долларов покажется жалкими крохами. Но я никого не знаю на всем белом свете, кто бы свел меня с «Бикон-траст». Моя компания никогда не имела с ним каких-либо дел (мы ее попросту игнорировали). Мне нужно держаться так, чтобы не перекинуться с Элом ни малейшим словечком, даже не сказать ему «хэлло». Так будет лучше для нас обоих.

Ну и что же сможет со мной поделать эта Комиссия по контролю за ценными бумагами? Подать на меня в суд и представить перед жюри из моих же коллег, обвинив меня в том, что я подслушал чужие мысли с целью незаконного обогащения? Да в таком случае председателя этой комиссии сочтут идиотом и в момент упекут в комнату со стенами, обитыми резиной, еще задолго до того, как в Комиссии начнут собирать против меня бумаги.

Я слез с тренажера изрядно вспотевший. Целых сорок пять минут я усиленно занимался тяжелыми физическими упражнениями и даже не почувствовал этого – настолько углубился в свои мысли.

16

Вскоре я уже был дома. Минут через двадцать послышались щелчки отпираемых замков парадной двери. Раздался громкий голос Молли:

– Бен?

– Поздновато явилась, – заметил я, притворяясь раздраженным. – Скажи, пожалуйста, что важнее – жизнь ребенка или мой ужин?

Я взглянул на нее, улыбнувшись, и увидел, как она сильно измоталась.

– Эй, – встревожился я и поднялся, чтобы обнять ее. – Что случилось?

– Тяжелый денек выпал, – устало сказала она, медленно покачав головой.

– Но теперь-то ты дома.

Я обнял ее и поцеловал долго-долго, почти взасос, а затем взял ее за заднее место и сам прижался к ней.

Ее руки, холодные и сухие, скользнули мне за спину, прямо под резинку на трусах.

– М-м-м, – сладко замычала она, горячо задышав мне в шею.

Теперь уже я запустил свои «грабли» прямо ей под блузку, а там пробрался под белый хлопчатобумажный бюстгальтер и, нащупав теплые затвердевшие соски, стал их нежно щекотать.

– М-м-м, – мычала Молли от удовольствия.

– Пойдем наверх? – предложил я.

Она лишь тихонько постанывала, а потом по всему телу ее пробежала дрожь.

«Кухня…» – услышал я ее мысль.

Я наклонился над ней, не выпуская из руки ее правую грудь и щекоча и лаская кончиками пальцев твердый набухший сосок.

«Давай на кухне. Стоя. Ах, прямо здесь…» – молила она мысленно.

Выпрямившись, я нежно обнял ее за плечи и повел из гостиной на кухню, а там мягко посадил прямо на полированный поцарапанный стол.

Ее мысли. Нельзя так делать, это нехорошо, стыдно, но, охваченный страстью, остановиться я уже не мог.

«Ох, да-да…»

Молли тихо постанывала, пока я расстегивал на ней блузку.

«И другую грудь. Не останавливайся. Обе груди…»

Повинуясь ее мыслям, я принялся ласкать ей ладонями сразу обе груди, а затем нагнулся и пососал их поочередно.

«Не шевелись… замри так…»

Я, не отрываясь, продолжал сосать и лизать Молли груди, а сам все толкал и толкал ее, пока она не распласталась на столе, сдвинув в сторону посуду. Мне не пришлось посмотреть фильм «Почтальон всегда звонит дважды», но помню рекламные кадры из него: не Лана ли Тернер вместе с Джоном Гарфилдом вытворяли там нечто подобное на кухонном столе?

Тут, продолжая тереться лицом о ее грудь, я прижал свой задеревеневший член к ее ляжкам и стал медленно водить им взад-вперед, а когда я начал стаскивать с нее влажные трусики, то услышал: «Нет, нет, еще…»

И, исполняя ее невысказанные желания, я целиком переключился на ее груди, лаская их дольше обычного.

* * *

Так мы и занимались любовью прямо на кухонном столе, расколотив при этом дешевенькую фаянсовую чашку, но в экстазе даже не заметив, как она разбилась. Должен признаться, что секс у нас получился самый эротический и сладкий в моей жизни. Молли так увлеклась, что даже забыла о предохранении. Она испытывала оргазм за оргазмом, слезы блаженства градом катились по ее щекам. А потом мы лежали на софе в гостиной рядом с кухней, крепко обняв друг друга, оба мокрые от пота, пропахшие ароматом любви.

И тем не менее, когда все кончилось, я чувствовал себя безмерно виноватым. Говорят, что все люди испытывают смущение и подавленность после полового акта. Но я считаю, что такое испытывают только мужчины, усматривающие в совокуплении нечто непристойное. Молли выглядела несказанно счастливой и совсем потеряла голову, играя руками с моим покрасневшим, опавшим, мокрым членом.

– Ты же не предохранялась, – вспомнил я. – Это что, значит, ты все-таки решилась завести детей?

– Да нет, – ответила она в полусне, – сейчас у меня такая фаза цикла, что я не забеременею, риска нет тут никакого. Но зато как все здорово!

Я все больше ощущал себя виноватым, хищником и развратным злодеем, поскольку овладел ею обманом и самым бессовестным путем. Подслушав ее невысказанные желания, я, по сути дела, вертел ею, как хотел, и использовал бесчестным образом, достойным всяческого осуждения.

И я почувствовал себя словно вывалявшимся в дерьме.

– Да-а, – произнес я вслух. – Трахнулись мы просто здорово.

* * *

Свадьбу мы справляли на открытом воздухе в живописной старинной усадьбе недалеко от Бостона. День этот я помню смутно. Припоминаю только, что все вокруг суетились, глазея на меня, а я нарочно подпоясался красным кушаком и натянул не вполне приличные черные носки.

Незадолго до начала церемонии меня взял под локоть Хэл Синклер. В смокинге он выглядел еще более импозантно, нежели в костюме, когда я его увидел впервые: на фоне седых волос резко выделялось его загорелое удлиненное симпатичное лицо. Все привлекало в нем: раздвоенный подбородок, тонкие губы, морщинки вокруг насмешливых глаз и рта. Он казался каким-то раздраженным, но вскоре я понял, что он просто беспокоится за судьбу дочери, – прежде я его таким взволнованным ни разу не видел.

– Теперь ты заботься о моей дочери, – сказал он.

Я посмотрел на него, ожидая, что он намерен отмочить какую-то шутку, но он сохранял серьезность и строгость.

– Слышишь, что я говорю?

Я ответил, что слышу. Конечно же, я позабочусь о Молли.

– Теперь ты заботься о Молли.

И тут только до меня дошло, засосало под ложечкой. Так вот в чем дело! Первую мою жену убили. Хэл, правда, никогда даже словом не обмолвился об этом, но знал, что если бы я строго придерживался инструкций, то Лаура не погибла бы. Разве все это произошло не из-за моей оплошности?

«Ты ведь убил свою первую жену, Бен, – так и говорил весь его вид. – Пожалуйста, не убивай вторую».

Лицо у меня так и пыхнуло от жара. Меня так и подмывало послать его… подальше, но не мог же я сказать так своему будущему тестю, да еще в день свадьбы. И вместо ругательства я постарался ответить как можно спокойнее и теплее:

– Не волнуйтесь, Хэл. Я о ней позабочусь.

* * *

– Сегодня у меня, Мол, был один клиент, – завел я потом разговор, когда мы сидели на кухне, потягивая водку с тоником. – Нормальный вроде, вполне разумный парень…

– А чего это ему понадобилось в «Патнэм энд Стирнс»? – спросила Молли и отхлебнула глоток из стакана, куда добавила кусочки льда. – Вкусно как! Люблю, когда много-много лимонного сока.

Улыбнувшись, я продолжал:

– Ну так вот, этот клиент, вроде вполне нормальный, ни с того ни с сего вдруг спросил меня, верю ли я в возможность экстрасенсорного восприятия.

– А-а, это явление сокращенно называется ЭСВ.

– Ну слушай дальше. Видишь ли, этот клиент утверждает, что он, дескать, может улавливать мысли других людей. Как бы читать их.

– Да ладно тебе, Бен. А сам-то ты что думаешь?

– Ну, он стал пробовать на мне, и я убедился на деле, что такое возможно. А теперь мне хотелось бы знать, как ты относишься к этому явлению – согласна ли с такой возможностью?

– Нет, то есть да. Почем я знаю, черт побери? Что тебе от меня надо?

– Ну а ты сама-то что-либо слышала о таком явлении?

– Конечно, слышала, не раз. В телепередаче «Сумеречная зона» такие штучки, как ты знаешь, частенько показывают. Ну и еще об этом говорил Малыш в детской книжке Стефана Кинга. Лучше послушай меня, Бен, нам нужно серьезно поговорить.

– Ну давай поговорим, – согласился я, а сам насторожился.

– Ко мне сегодня в больнице пристал один парень.

– Какой такой парень?

– Какой парень? – с иронией передразнила она меня. – Да ты же, черт тебя подрал, прекрасно знаешь, какой.

– Молли, о чем ты говоришь?

– О сегодняшнем дне, о больнице. Он сказал, что ты объяснил ему, как найти меня.

От удивления я даже поставил стакан на стол.

– Что?

– Ты разве не говорил с ним?

– Клянусь, что обо всем этом понятия не имею. Так кто-то, говоришь, приставал к тебе?

– Не приставал, я не это хотела сказать. Ну, этот парень, ты знаешь, он сидел около нашего отделения в комнате для посетителей. Я догадалась, что это он послал кого-то из персонала позвать меня. Я его не знаю. Одет он был как-то по-чиновничьи: серый костюм, голубой галстук и все такое прочее.

– Кто он такой?

– Вот в этом-то и дело. Не знаю.

– И ты не…

– Послушай, – резко перебила она, – выслушай меня. Он спросил, не Марта ли я Синклер, дочь Харрисона Синклера. Я ответила: «Да, а в чем дело?» Он попросил меня уделить ему пару минут, ну я и согласилась. – Молли посмотрела на меня – глаза у нее, казалось, были обведены красноватой тенью и воспалились – и продолжала: – Он сказал, что только что разговаривал с тобой, что он был другом моего отца. Поэтому я решила, что он работает в ЦРУ, да и вид у него был такой. Он хотел переговорить со мной минуты две-три, я и сказала: «О'кей».

– Ну и что ему было нужно?

– Он спросил, не знаю ли я что-нибудь о счете, который открыл отец незадолго до смерти. Что-нибудь о коде счета или еще о чем-нибудь. Я даже толком не поняла, о чем он, черт бы его побрал, говорил.

– О чем же?

– Он ведь с тобой не договаривался, не так ли, а? – спросила она и не смогла удержаться от слез. – Бен, все это враки, не может быть такого.

– И ты не узнала, как его зовут?

– Меня как обухом по голове ударило! Я едва могла говорить.

– Ну а как он хотя бы выглядел?

– Такой высокий. Очень светлокожий, почти альбинос. Блондин, волосы даже очень светлые. С виду сильный, но какой-то женственный. Не знаю, может, гермафродит. Он сказал, что выполняет секретное задание Центрального разведуправления, – рассказала она и добавила тихим голосом: – Он сказал, что они там расследуют, как он назвал, слухи о том, не мог ли папа присвоить деньги, и поэтому ему нужно выяснить, не остались ли после папы какие-нибудь бумаги, не говорил ли он мне что-нибудь. Может, оставил коды к счетам. В общем, все, что может быть связано с этим делом.

– А ты сказала ему, чтобы они не совались со своими ослиными мордами, а?

– Я сказала ему, что произошла какая-то ужасная ошибка, спросила, ну ты знаешь, какие у них есть доказательства, и все такое прочее. А парень сказал что-то невразумительное, что они опять будут спрашивать меня, пока же они будут уточнять, что мог отец сообщить мне. А потом он сказал…

Тут ее голос сорвался, и она прикрыла глаза ладонью.

– Ну, давай дальше, Молли.

– Он сказал, что присвоение денег, по всей вероятности, как-то связано с убийством отца. Еще он знал про фотографию… – она опять прикрыла глаза ладонью.

– Он сказал, что из ЦРУ сильно жмут, чтобы все эти домыслы и слухи выпустить на свободу, сообщить газетам и телевидению. Я ответила, что они не могут так поступить, все это вранье погубит репутацию отца. А он сказал: «Мы тоже не хотели бы так делать, мисс Синклер, все, что нам нужно, – это ваше содействие».

– Ой, Боже мой, – только и смог я вымолвить.

– Это все имеет какое-то отношение к Корпорации, а, Бен? С тем, что ты там собираешься делать вместе с Алексом Траслоу?

– Да, – наконец решился я. – Да, думаю, что имеет.

17

На следующий день ни свет ни заря – и в самом деле, должно быть, очень рано, так как Молли еще не вставала, – я продрал глаза, оглядел по привычке комнату и увидел, что на радиочасах со светящимся циферблатом еще нет и шести.

Рядом спала Молли, свернувшись калачиком и подложив ладони под груди. Мне всегда нравилось смотреть, как она спит: по-детски беззащитная, волосы спутаны, макияж стерт. Спит она более глубоко, нежели я. Временами мне кажется, что от сна она получает большее удовольствие, чем от секса. Но и просыпается зато посвежевшей, веселой и бодрой, будто только что вернулась из краткосрочного отпуска, где чудесно отдохнула. Я же отхожу от сна в подавленном состоянии, оцепеневшим и раздраженным.

Я встал с постели и по холодному паркетному полу прошел в уборную, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить ее. Но ее не так-то просто оторвать от сновидений. Затем я вернулся к постели и присел рядом с ней на краешек, склонив голову над ее головой, надеясь «подслушать» что-нибудь из ее грез. Но рассказать, что из этого вышло, вряд ли удалось бы. Ничего связного я не уловил, никаких, даже отдельных, кусочков мыслей не «услышал», как «слышал» их вчера.

Я разобрал только отдельные звуки вроде музыкальных тонов, которые вовсе не походили на речь на каком-либо знакомом мне языке. Впечатление было такое, будто я крутил маховичок настройки радиоприемника в каком-то иностранном государстве. И вдруг послышался довольно отчетливо набор каких-то слов. «Компьютер», разобрал я, затем какое-то слово, похожее на лису, и «монитор» и, наконец, внезапно – «Бен», ну, а потом опять пошли бессмысленные музыкальные звуки.

И тут Молли вдруг проснулась. Почувствовала ли она мое дыхание на своем лице? Медленно открыв широко глаза, она в недоумении уставилась на меня и резко приподнялась.

– Бен, что случилось? – встревоженно спросила она.

– Ничего.

– А сколько сейчас времени? Семь?

– Да всего шесть.

Я немного поколебался в раздумье, а потом все же решился:

– Я хочу поговорить с тобой.

– А я хочу спать, – заныла она и закрыла глаза. – Потом поговорим.

Перекатившись на другую сторону постели, она вцепилась в подушку.

Я слегка коснулся ее плеча:

– Молли, милая моя. Мы должны поговорить.

Не раскрывая глаз, она пробормотала:

– Ну валяй, говори.

Я опять коснулся ее плеча, на этот раз она открыла глаза и, спросив: «Что такое?», – медленно поднялась и села на кровати.

Обойдя кругом постель, я подошел к ней, и она подвинулась, освобождая мне место.

– Молли, – начал было я и запнулся.

Как бы сказать ей? Как объяснить такое, чего и сам толком не понимаешь?

– Ну?

– Мол, мне это и в самом деле трудно объяснить. Думаю, тебе лучше сейчас просто послушать. Знаю, что ты даже не поверишь, я бы наверняка и сам не поверил – но пока только выслушай. Хорошо?

Она с подозрением бросила на меня взгляд:

– Это что, имеет какое-то отношение к тому парню в больнице?

– Ну пожалуйста, просто послушай. Видишь ли, тот человек из ЦРУ по-хитрому подъехал ко мне и упросил пройти проверку на магнитно-резонансном детекторе лжи.

– Ну и что? Зачем ты это говоришь?

– Думаю, что детектор что-то сделал со мной… с моими мозгами.

Глаза у нее от беспокойства широко раскрылись, затем поползли вверх брови:

– Что произошло, Бен?

– Ничего. Послушай меня. Какая-то невероятная история, Молли. Ну веришь ли ты хоть капельку, что у некоторых людей может быть дар экстрасенса?

– Это у твоего клиента, о котором ты говорил вчера вечером? – спросила она. – Никакого клиента и не было, не так ли? – и тяжело вздохнула: – Ой, Бен.

– Послушай, Молли…

– Бен, у меня есть кое-какие знакомые, и ты сможешь посоветоваться с ними. У нас в больнице…

– Молли…

– Очень хорошие, приятные люди. Заведующий психиатрическим отделением для взрослых особенно…

– Ради Бога, Молли. Не волнуйся. Я еще не рехнулся. Со мной все в порядке. Ты же знаешь, что за последние десятилетия появилось немало исследований, в которых доказывается достаточно аргументированно, если отнестись к этому без предубеждения, что некоторые люди могут улавливать мысли других людей. Вот гляди, – продолжал я. – В феврале 1993 года на ежегодном собрании Американской ассоциации содействия наукам выступал с докладом один психолог из Корнуэлла. Его доклад запротоколирован. Он представил железные статистические выкладки, что экстрасенсорное восприятие существует, что человеческие существа и в самом деле могут читать мысли других людей. Его доклад принят для опубликования самым престижным журналом в области психологии. А председатель ученого совета факультета психологии Гарварда отозвался о его докладе как о «весьма убедительном». – Молли сидела с надутым видом, больше не глядя на меня, но я не обращал внимания на нее и настойчиво продолжал: – До недавних пор я никогда не обращал внимания на эти явления. В мире полно всяких мистификаторов и шарлатанов, а я всегда считал таких людей недалекими, если не сказать хуже. – Теперь я стал запинаться, нести всякую чепуху, отчаянно пытаясь говорить рационально, обоснованно и, по-возможности, убедительно, как обычно говорят адвокаты. – Позволь, я поясню тебе суть. Дело в том, что ЦРУ, КГБ и целый ряд других разведывательных служб в разных странах – думаю, и израильская разведка Моссад в том числе – издавна интересуются тем, как использовать в целях шпионажа тех людей, которые обладают хоть чуть-чуть «психическими» способностями – лучшего слова пока я не подобрал. Ради поисков таких людей даже разработаны широкие программы – это установленный факт, – а когда таких находят, то стремятся привлечь для целей шпионажа. Помню, когда я работал в Центральном разведуправлении, слышал всякие слухи о специальных программах. А теперь и сам я кое-что почитал об этом.

Молли медленно покачивала головой, и я не мог понять от чего: от неверия или от скорби. Она дотронулась до моей коленки и сказала:

– Бен, как ты думаешь, Алекс Траслоу имеет ко всему этому какое-то отношение?

– Выслушай меня. Когда я… – Тут я сбился и задумался. – Гм?

Тогда я поднял руку, прося ее замолчать, и попытался сперва отключиться, а затем стал внимательно прислушиваться. Конечно же, она очень расстроилась, и это отчетливо сказалось на ее мыслях.

«Розенберг, – услышал я четко голос ее мыслей. Я прикусил губу и стал слушать еще внимательнее. – Показать ему эти гребаные штучки Траслоу. Ему трудно будет вернуться обратно после общения со всеми этими шпионами, после того, что с ним произошло. Там пиши пропало. Стэн Розенберг уделит ему внимание сегодня же, если я попрошу его лично для меня…»

Тут я не вытерпел и вмешался:

– Молли, ты же ведь собираешься позвонить Стэну Розенбергу, правда? Ему ведь, не так ли?

Она с печалью во взоре посмотрела на меня:

– Это наш новый заведующий психиатрическим отделением. Я говорила тебе о нем раньше, разве не помнишь?

– Нет, Молли, нет. Никогда не говорила. Ты только думала сейчас о нем. – Она согласно кивнула головой и посмотрела отсутствующим взглядом вдаль. – Молли, ну послушай меня еще хоть секундочку. Вспомни кое о чем, припомни что-то такое, о чем я никак не смогу додуматься.

– Бен, – ответила она с вымученной улыбкой на устах.

– Вспомни… ну припомни хотя бы имя твоей учительницы в начальной школе. Вспомни, Молли.

– О'кей, – терпеливо согласилась она. Затем, закрыв глаза, будто силясь вспомнить что-то, она начала припоминать, и я отчетливо услышал ее думу: «Миссис Носито».

– Ее звали миссис Носито, не так ли?

Молли молча подтвердила, а затем раздраженно спросила:

– Что все это значит, Бен? Ты что, потешаешься надо мной?

– Послушай меня, черт бы все побрал. Со мной что-то сделали в лаборатории Росси. Как-то подправили мои мозги, что-то сотворили с ними. Мои мозги несколько свихнулись, что-то с ними сделалось. Я выскочил из их лаборатории, умея – как бы тебе объяснить? – слышать, читать или как-то еще улавливать мысли других людей. Конечно, не все время и не все мысли. Только те, которые приходят в голову людям в состоянии гнева, страха или возбуждения, – но я так или иначе улавливаю их. Очевидно, кто-то открыл, что очень мощная магнитно-резонансная машина может влиять на мозги и подправлять их, или, по меньшей мере, мозги отдельных людей…

«Пять-пять-пять-ноль-семь-два-ноль. Когда он уйдет в ванную или поднимется наверх, я позвоню Морин. Она решит, что делать…»

– Молли. Послушай. Ты же ведь собираешься позвонить какой-то Морин. Номер телефона 555-07-20. – Она тупо уставилась на меня. – Не могу я объяснить, как это происходит, Молли. Ну не знаю, и все тут. Поверь мне, Молли.

Она по-прежнему не отводила от меня непонимающего взгляда, глаза ее застилали слезы, рот приоткрылся от удивления.

– Как это у тебя получается? – только и смогла прошептать она.

О-о, слава тебе Господи! Слава Богу! Она заговорила здраво.

– Молли! Подумай кое о чем – о том, о чем я, возможно, даже пока не знаю. Ну пожалуйста.

Она подогнула ноги к груди, обняла колени и крепко задумалась. И я услышал ее мысль:

«Троллоп. Никогда не читала его „Башни Барчестра“. Хотелось бы мне почитать в свободное время. В следующий отпуск…»

– Ты думаешь о том, что никогда не читала книгу Троллопа «Башни Барчестра», – очень внятно сказал я.

Молли медленно, но едва слышно вздохнула:

– О-о, нет, нет… О-о, нет, – повторила она, и я просто-напросто обалдел, увидев ее лицо не то чтобы изумленное, но безмерно испуганное: – О-о, Бен, нет, не может быть, пожалуйста, не надо!

* * *

Она подергала себя туда-сюда за подбородок, как бы непроизвольно, в глубоком раздумье. Потом встала с постели и зашагала взад-вперед.

– Ну а ты согласен показаться кому-нибудь из моей больницы? – спросила она. – К примеру, невропатологу, которому мы могли бы рассказать все, как было?

Я долго думал, как быть, и наконец сказал:

– Нет, не думаю, что стоит.

– Почему же нет?

– Да кто мне поверит?

– Ну если ты расскажешь им все, что сказал мне, а еще лучше продемонстрируешь свои способности, то как же они не поверят тебе?

– Да, ты права. Ну и что из того? Что это нам даст?

Она в отчаянии ударила рукой об руку, а потом, подбоченясь, спросила:

– Как все это случилось? – голос ее звенел на пределе. – Как это могло произойти?

– Молли, – сказал я, поворачиваясь, чтобы посмотреть на нее, а она в этот момент вертела в руках какую-то морскую раковину, взятую с туалетного столика. – Что случилось, то случилось. Никто не скажет мне того, о чем я сам не знаю.

Молли внимательно посмотрела на меня:

– Ну а что известно Алексу Траслоу, ты знаешь?

– Что? Насчет меня? Может, ничего. Я не дал Росси вообще ничего узнать – ну, по крайней мере, я так думаю…

– А ты говорил с Алексом насчет этого?

– Да нет еще.

– А почему?

– Да… не знаю.

– Позвони ему сейчас же.

– Он в Кемп-Дэвиде. – Молли как-то насмешливо посмотрела на меня. – Он там разговаривает с самим президентом, – пояснил я.

– Выпрашивает диктаторские полномочия? Понимаю, ну а Биллу Стирнсу ты говорил?

– Да нет, не говорил.

– А почему не говорил? – спросила она, подумав.

– Что ты имеешь в виду под словом «почему»?

– Я имею в виду, что ты боишься чего-то?

– Молли, ну не нужно. Дальше…

– Нет, Бен, подумай еще разок.

Она обошла кровать и присела около меня, водя пальцем по раковине.

– Компанию «Траслоу ассошиейтс» наняли, чтобы разыскивать пропавшие денежки; работа, как я понимаю, сверхсекретная, поэтому к тебе подослали какого-то парня из ЦРУ, ну а он под видом проверки на детекторе лжи пропустил тебя через эту чертову штуку – супердетектор лжи, как тебе объяснили. Может, он таковым и является, не знаю. Тогда все о'кей. А может, этот же сверхмощный имиджер еще воздействует – назовем это побочным эффектом – и на человеческие мозги или на какие-то его отдельные участки? И они знают об этом? И таким образом вызывают у людей способность прослушивать волны, излучаемые мозгом других? Я хочу узнать, как ты догадался, что им известно, что с тобой стало или что может с тобой статься?

– Видишь ли, после того, как с нами вчера это случилось – с тобой в больнице, когда на тебя наехал тот парень, и со мной, – как можно думать иначе?

– Послушай, Бен, – сказала она приглушенно, немного подумав.

– Ну?

Она повернулась ко мне и почти вплотную приблизила свое озабоченное лицо к моему лицу.

– А когда мы… занимались любовью вчера. Ну там, на кухне.

Я как-то сразу почувствовал себя виноватым и пришибленным.

– А-а-а, гм-м?

– Ты это… делал, не так ли?

– Делал…

– Читал мои мысли, я же знаю, – в голосе ее послышалось раздражение.

Я натянуто улыбнулся.

– А тебя что волнует…

– Бен, не крути.

– Мне с тобой не надо никаких способностей экстрасенса, – начал я с притворной игривостью.

Молли резко отдернулась от моего лица.

– Читал, читал мои мысли, я же вижу! – теперь она по-настоящему рассвирепела. – Ты же подслушивал мои мысли, наглец, мои фантазии, правда ведь?

Но прежде, чем я открыл рот, чтобы сказать «да», она взорвалась:

– Подонок!

Затем она поднялась с постели, уперла руки в бока и, прямо глядя мне в лицо, выпалила:

– Ну ты, сукин сын! Не смей больше никогда проделывать со мной такие фокусы!

18

Полагаю, что реакцию Молли понять вполне можно. Если знаешь, что твои сокровенные мысли стали известны кому-то и их можно подслушивать, то при этом невольно испытываешь какое-то чувство гадливости и стыда.

Да, я и Молли, оба, испытали наивысшее в своей жизни сексуальное блаженство, а теперь, это, должно быть, кажется ей низким, подлым, нечестным. Но почему? Если порассуждать, то мой новый дар позволил мне узнать нечто такое, что в обычных условиях я никак не смог бы узнать, и, таким образом, не смог бы удовлетворить ее затаенное желание.

Верно ведь?

Человеком разумным делает нас одно обстоятельство – наша способность не делиться своими мыслями с другими людьми. Я хочу сказать, что человек сам решает, какие мысли он может открыть другим, а какие сохранить в тайне. И вот я, умник, взял да и перешел запретную грань. Когда час спустя мы с Молли расставались, она поцеловала меня на прощание подчеркнуто холодно и отчужденно. И разве можно обвинять ее в холодности после всей той гадости, что ей довелось узнать про меня?

Думаю, в глубине души у меня таилась надежда, что утром я проснусь и обнаружу, что мне все приснилось в страшном сне, что я опять отправлюсь на свою спокойную и безопасную работу в качестве адвоката по правам интеллектуальной собственности и заверчусь, как водится, по всяким там летучкам и совещаниям.

Может, мои надежды покажутся вам несколько странными, ведь, в конце концов, способность читать мысли других – это неистощимая фантазия или мечта многих и многих из нас. На свете есть даже чокнутые, которые покупают книги или видеокассеты, в которых рассказывается, как стать экстрасенсом. По сути, не открою секрета, если скажу, что каждый из нас хоть раз в жизни испытал жгучее желание обрести такой дар.

Но не надо желать этого дара. Поверьте мне на слово.

* * *

Итак, я пришел к себе в контору и, поболтав о том о сем с Дарлен, прикрыв плотно дверь, позвонил моему брокеру Джону Матера из «Шерсона». Как-то я перевел со своего банковского счета несколько тысяч долларов в эту брокерскую компанию. Эти деньги, да еще кое-какие ценности (главным образом привилегированные акции с высокими дивидендами) составляли вполне приличную сумму, чтобы заключить биржевую сделку. По сути дела, я пустил в оборот и деньги, которые Билл Стирнс ссудил мне, чтобы спасти меня от банкротства, нищеты и разорения.

В конце концов, дело-то выгорало верное.

– Джон, – сказал я после обмена любезностями, – почем идут акции «Бикон траст»?

Джон, грубоватый, открытый мужлан, ответил без раздумий:

– Нипочем. Задарма. Их спускают любому дурню, проявившему к ним интерес. Какого черта тебе понадобилось это дерьмо собачье, Бен?

– Ну а сколько просят за акции?

Слышно было, как Джон протяжно и горестно вздохнул. Затем защелкал компьютерный пульт и наконец он ответил:

– Одиннадцать с половиной просят, за одиннадцать отдают.

– Ну-ка подсчитай, – предложил я. – За тридцать тысяч баксов сколько же я получу акций… что, что?..

– Ты что, тронулся? Не будь идиотом.

– Джон, давай покупай.

– Мне не позволительно давать тебе советы, – ответил Джон, – но почему бы тебе еще разок все не обдумать и не позвонить мне снова, когда очухаешься.

Несмотря на его бешеное сопротивление и протесты, я все же поручил ему приобрести две тысячи восемьсот акций «Бикон траст» по одиннадцать с четвертью максимум. Через десять минут он перезвонил снова и сообщил, что отныне я «гордый владелец» двух тысяч восьмисот акций «Бикон траста», купленных по одиннадцать долларов за штуку, а напоследок все же не удержался и обозвал меня дубиной стоеросовой.

Я улыбнулся сам себе, а затем, собравшись с духом, стал было набирать номер Траслоу, но тут вдруг вспомнил, что он собирался уехать в Кемп-Дэвид, и сразу же запаниковал. Мне было настоятельно необходимо повидать его и выяснить, намеренно ли меня наделили новым даром и знал ли он об этом…

Но как теперь найти его?

Перво-наперво я позвонил в «Траслоу ассошиейтс», а там его секретарша ответила, что он уехал в город и связаться с ним никак нельзя. Да, сказала она, я знаю, кто вы такой, знаю, что вы его близкий друг, но понятия не имею, как поймать его.

Тогда я позвонил ему домой на Луизбург-сквэр. Женский голос ответил (по-видимому, экономка), что мистера Траслоу в городе нет, он в Вашингтоне, я полагаю, а миссис Траслоу находится в Нью-Гэмпшире. Она дала мне телефон, и я наконец-то связался с Маргарет Траслоу. Первым делом я поздравил ее с назначением Алекса, а затем сказал, что мне позарез нужно как-то связаться с ним незамедлительно.

Секунду-другую она колебалась, а потом спросила:

– Бен, а подождать не можете?

– Очень срочное дело, – ответил я.

– А его секретарша? Может, она как-нибудь поможет вам?

– Мне нужно поговорить только с Алексом, – настаивал я. – И немедленно.

– Бен, вы же знаете, что он в Мэриленде, в Кемп-Дэвиде, – мягко увещевала она меня. – Ну не знаю я, как связаться с ним, к тому же чувствую, что беспокоить его сейчас не стоит.

– Но можно же все-таки как-то связаться с ним. К тому же, думаю, он не будет против, чтобы я побеспокоил его. Если он сейчас с президентом или еще где-то, ну что же – прекрасно. Но если не…

Наконец, с некоторым раздражением, она все же согласилась позвонить в Белый дом тому чиновнику, который передавал приглашение Алексу, и спросить, нельзя ли связаться с мужем. Она согласилась также передать мою просьбу, что если Траслоу будет все же звонить мне, то только с помощью скремблера.

* * *

На регулярных летучках адвокатов нашей фирмы царила такая же скука, что и на совещаниях всех других компаний, за исключением разве телевизионных развлекательных передач «Закон в Лос-Анджелесе». Мы заседали регулярно, раз в неделю, по пятницам. Заседать начинали в десять утра и обсуждали те вопросы, которые приходили в голову Биллу Стирнсу.

Вот и на этот раз, попивая кофеек с весьма недурными слойками из соседней булочной, мы рассматривали целый ряд вопросов, предложенных Биллом. Тут был и самый скучный пункт – сколько новых компаньонов следует принять на работу в следующем году (решили, что шесть), и довольно сенсационный – стоит ли нам брать на себя защиту интересов одного известного главаря преступной шайки с бостонского дна – нет, не так – якобы главаря, который, как оказалось, являлся братом одного из самых влиятельных в стране политических деятелей и которого государственная лотерейная комиссия обвиняла в каких-то махинациях (решили, что не стоит).

Я сидел и слушал, но мысли мои витали в облаках. Даже если бы на летучке обсуждался вопрос, непосредственно касавшийся меня, скажем, какая-нибудь гигантская продовольственная корпорация предъявляла бы иск другой такой же огромной компании, что та, дескать, стянула у нее рецепт приготовления какого-то вонючего жира, а мне поручили бы вести это дело, то все равно я не смог бы уследить за ходом развернувшейся дискуссии.

Чувствовал я себя явно не в своей тарелке, довольно неловко и шатко, будто меня внезапно раздели догола в самый неподходящий момент. А тут еще Билл Стирнс, восседавший на председательском месте за длинным, похожим на гроб столом, бросал на меня подозрительно долгие взгляды. Может, у меня началась мания преследования? А может, он и в самом деле все знает?

Нет, быть того не может: откуда ему знать?

Тогда я попытался настроиться на ход мыслей своих коллег, пока они сидели, зевая или рисуя чертиков на бумаге, или выступали со своими соображениями, но на этот раз у меня ничего не получалось. Возбужденных, раздраженных, злых коллег оказалось так много, что их мысли слились у меня в ушах в один непрестанный гул, в нескончаемую какофонию, в которой я не мог выделить чью-то отдельную мысль. Да, я мог различить кое-какие оттенки – например, разный тембр, отличающий мысль от обычного голоса. Но эти оттенки трудно было уловить, а временами они вообще сливались в один гул, и я просто-напросто терялся и напрасно ломал себе голову.

И все-таки удержаться от попыток услышать чью-нибудь мысль я не мог. Так, на короткое время мне удалось услышать мысли Тодда Ричлина, нашего финансового ловкача, который говорил что-то об активах, пассивах и поступлениях, а сам в это время исступленно и раздраженно думал: «Вот Стирнс удивленно поднял брови, к чему бы это? А Кинней все порывается вскочить и сбить меня с толку, осел эдакий».

Тут началась словесная перепалка между Торном и Квигли, выскочившими с предложениями нанять приходящего преподавателя, чтобы тот научил наших безграмотных сотрудников правильно писать и говорить, ну и, естественно, появились мысли на этот счет. В результате возник кошмарный гомон, отчего я окончательно почти лишился рассудка.

И все это время, когда бы я ни глянул на председательское место за столом, Билл Стирнс не сводил с меня глаз.

Наконец, ход совещания резко ускорился, а это верный признак того, что до конца осталось не более получаса. Ричлин и Кинней совсем зациклились в гладиаторской схватке по поводу тяжбы крупной бостонской фирмы в сфере развлечений, дело которой вел Кинней, а я все еще пытался вытряхнуть из головы непрерывное бормотание голосов и тут вдруг услышал, что Стирнс объявил перерыв, и увидел, как он быстро поднялся с места и пошел из конференц-зала.

Я вскочил и вприпрыжку побежал за ним, но он быстрым шагом покидал зал.

– Билл, – громко позвал я.

Он обернулся, взглянул на меня холодными глазами и, ничего не сказав, продолжал быстро идти. Мне даже показалось, что он нарочно удирает от меня. Исчез общительный Билли Стирнс, а в его обличье появился другой Билл – строгий, настроенный решительно и вместе с тем какой-то встревоженный. Да он что, тоже все знает?

– Извини, Бен, я сейчас не могу говорить с тобой, – отрубил он каким-то странным, не терпящим возражений голосом, какого я раньше никогда у него не слышал.

* * *

Я вернулся в свой кабинет, посидел там несколько минут, и вдруг раздался телефонный звонок – звонил Александр Траслоу.

– Черт возьми, Бен, у тебя что-то срочное? – послышался его голос, странно и непривычно ровно искаженный скремблером.

– Да, Алекс, очень срочное, – ответил я. – Этот канал не прослушивается?

– Да нет же. Думаю, ты радуешься, что я принес с собой это устройство.

– Надеюсь, мне не пришлось отрывать вас от разговора с президентом или еще от чего-то важного.

– Да конечно, нет. Он советуется с двумя-тремя своими министрами, как быть с германским кризисом, так что я сижу тут и загораю. Ну что там у тебя?

Я кратко рассказал ему, что со мной произошло в той «научно-исследовательской лаборатории» и осторожненько намекнул насчет своих вновь приобретенных способностей.

Последовало долгое-предолгое молчание, паузе, казалось, конца-края не будет. Может, он подумал, что я совсем умом тронулся? Может, он даже трубку повесил?

Когда же Алекс начал, наконец, говорить, то перешел почти на шепот.

– Проект «Оракул», – выдохнул он.

– Что?

– Боже мой, я слышал всякие сказки, но чтобы наяву…

– Вы что-то знаете?

– Знает все Господь Бог, Бен. Я же знаю только, что этот малый Росси тоже подключен к этому проекту. Я думал… черт возьми… я слышал, что у них кое-что получилось, что сработало с кем-то там. Но, как мне говорили, в конце концов, Стэн Тернер давным-давно прихлопнул этот проект. Выходит, что все-таки не прикрыл его до конца. Мне, вроде бы, говорили, что у Росси не все идет гладко.

– Так вам не докладывали?

– Да кто мне станет докладывать? Мне сообщили лишь, что проводилась обычная проверка. Теперь ты, надеюсь, понимаешь, что я имел в виду, когда упомянул о необходимости пропустить тебя через процедуру проверки. ЦРУ ведь никто не контролирует. Ни черта не знаю, кому можно доверять здесь…

– Алекс, – перебил я. – Я намерен полностью порвать всякие отношения с вашей фирмой.

– Ты что, Бен, твердо настроился? – сразу же запротестовал Траслоу.

– Извините, но ради своей безопасности, безопасности Молли… и вашей… я собираюсь на время залечь на дно. Исчезнуть. Порвать всякие контакты с вами и с любым из ЦРУ.

– Бен, послушай. На мне лежит ответственность… это я ведь в первую очередь вовлек тебя в эту заварушку. Что бы ты там ни решил сделать, твое решение для меня свято. Я просто раздваиваюсь: мне хочется, чтобы ты надавил, и интересно посмотреть, что этим бравым ребятам из ЦРУ нужно от тебя. А в то же время хочется уберечь тебя и спрятать где-нибудь за городом, чтобы ты там отсиделся. Даже не знаю, что тебе и посоветовать.

– Не знаю, что за чертовщина приключилась со мной. До сих пор не могу постичь этого и не знаю даже, смогу ли понять когда-нибудь. Но…

– Не имею я права советовать тебе, что делать. Решай сам. Может, хочешь переговорить с Росси, выпытать у него, чего ему нужно от нас? А вдруг он опасен? А может, просто перестарался? Принимай сам решение, Бен. Вот и все, что я могу тебе посоветовать.

– Ну что же, спасибо и на этом, – ответил я. – Я все хорошенько обдумаю.

– Ну а пока, может, я могу чем-нибудь быть полезен?

– Да ничего не надо, Алекс. Пока нет никого, кто бы мог мне помочь.

Не успел я повесить трубку, как раздался другой звонок.

– Звонит какой-то Чарльз Росси, – доложила по переговорнику Дарлен.

Я поднял трубку и спросил:

– Росси?

– Мистер Эллисон, я звоню, чтобы пригласить вас прийти как можно поскорее и…

– Ну уж нет, – резко ответил я. – С ЦРУ я ни о чем не договаривался. Уславливался я обо всем с Алексом Траслоу, да и с ним все договоренности с этой минуты аннулированы.

– Нет-нет, не кладите трубку, подождите минутку!

Но я уже бросил ее.

19

Джон Матера, мой брокер с фондовой биржи, так удивился, что насилу смог выдавить из себя:

– Черт побери, ты слышал?

Мы разговаривали по телефонной линии биржи, где записываются все переговоры, поэтому я ответил тоном, будто знать ничего не знаю:

– Чего слышал?

– Ну этот… «Бикон»… что произошло с ним… его приобрела Саксонская корпорация…

– Какой ужас, – вскричал я, притворяясь взволнованным. – А как это скажется на акциях?

– Скажется? Уже сказалось. Они подскочили на целых тридцать вонючих пунктов. У тебя, Бен… да ты же увеличил втрое свои денежки, а день ведь еще не кончился. Ты уже загреб побольше шестидесяти тысяч, что очень даже недурственно за пару часиков работы.

– Продавай акции, Джон.

– Да на кой черт?..

– Продавай, Джон. И немедля.

По некоторым причинам я отнюдь не радовался привалившему богатству, наоборот, ощутил, как меня охватила волна необъяснимого тупого страха. Все случившееся со мной за прошедшие несколько часов я мог как-то оправдать игрой своего воображения, как некое ужасное заблуждение. Но в данном случае я исхитрился прочитать мысли человека, следовательно, узнал его внутреннюю информацию, и вот – конкретный результат моего подленького действия.

Причем моим новым свойством мог воспользоваться и кто-то другой, внимательно за мной наблюдавший. Я понимал, что серьезно рискую, так как Комиссия по контролю за ценными бумагами не дремлет и вполне сможет усмотреть что-то нечестное в моем быстром обогащении. Но я сильно нуждался в деньгах и поэтому позволил себе воспользоваться своим даром.

Я быстренько дал указания Джону, как поступить с деньгами, на какой счет их перевести, а потом позвонил Эдмунду Муру в Вашингтон.

* * *

В трубке долго раздавались длинные гудки – автоответчика Мур не признавал и всегда считал подобные хитроумные штучки бестактными. Я уж было собирался положить трубку, но тут в ней прорезался чей-то мужской голос.

– Да?

Голос явно не Эда, говорит какой-то молодой мужчина, да еще начальственным тоном.

– Позовите, пожалуйста, Эда Мура, – попросил я.

– А кто говорит?

– Его приятель.

– А как зовут этого приятеля?

– Не ваше дело. Позовите тогда Елену.

Из глубины комнаты доносились рыдания женщины, то усиливающиеся, то затихающие.

– Кто там меня спрашивает? – послышался откуда-то издалека ее ломающийся голос.

– Извините меня, сэр, но она не может подойти к телефону, – объяснил мужчина.

Женщина зарыдала еще сильнее, а потом я разобрал и слова:

– О Господи Боже мой! Деточка моя, детка…

Тут раздались судорожные мучительные всхлипывания.

– Что за чертовщина там происходит? – не сдержавшись, закричал я в трубку.

Человек на том конце провода прикрыл трубку рукой, посоветовался с кем-то, а потом ответил:

– Мистер Мур скончался. Его нашла мертвым супруга всего несколько минут назад. Самоубийство. Извините меня. Это все, что я могу сказать.

* * *

Меня как обухом по голове хватило, я не мог вымолвить ни слова.

Эд Мур… самоубийство? Мой дорогой друг и учитель, такой тщедушный, взбалмошный и вместе с тем столь сердечный старикан. Я был шокирован, потрясен столь основательно, что даже слез у меня не было.

Быть того не может.

Самоубийство? Он упоминал что-то смутно о нависшей над ним угрозе и об опасениях за свою жизнь. Да, конечно же, нет тут никакого самоубийства. Но все же, когда мы с ним говорили, он показался мне каким-то расстроенным, немного сбитым с толку.

Эдмунд Мур мертв.

Нет, это наверняка не самоубийство.

Я позвонил в Массачусетскую больницу и попросил подозвать Молли, ибо верил в ее здравомыслие, полагался на ее советы, в чем, собственно, и нуждался сейчас, как никогда прежде.

* * *

Было от чего перепугаться не на шутку. Молодым разведчикам, только что поступившим на секретную службу, присуще свойство подавлять в себе чувство страха и сводить его на нет, ибо они считают, что тем самым проявляют силу воли и способность управлять собой. Но опытные ветераны хорошо знают, что страх может оказаться их самым надежным и ценным союзником. Поэтому следует всегда прислушиваться к своему врожденному чутью и полагаться на него.

И вот теперь моя интуиция подсказывала, что мой нежданно-негаданно приобретенный дар поставил меня и Молли перед очень серьезной угрозой.

Молли долго искали по всей больнице, наконец, дежурный телефонист прокуренным голосом сказал:

– Извините, сэр, ее телефон не отвечает. Может, мне соединить вас с кем-нибудь из отделения интенсивной терапии?

– Да, пожалуйста.

К телефону подошла какая-то женщина и ответила с испанским акцептом:

– Извините, мистер Эллисон, но она уже ушла.

– Куда же?

– Домой. Минут десять назад.

– Как это?

– Она ушла как-то сразу. Сказала, что ей нужно срочно уйти, что-то связанное с вами. Я была уверена, что вы в курсе дела.

Положив трубку, я кинулся к лифту. Сердце у меня неистово забилось.

* * *

Дождь лил, как из ведра, потоки воды хлестали под напором шквального ветра. Над головой низко нависли свинцовые тучи, перемежаясь с желтоватыми просветами. Мимо пробегали люди в непромокаемых макинтошах и дождевиках, порывы ветра выворачивали у них черные зонтики.

Пока я бежал от такси до парадной двери, успел промокнуть до нитки. Уже смеркалось, но в доме нигде не горел свет. Странно как-то.

Я буквально влетел в переднюю. Почему она пришла домой? Ведь она должна дежурить в больнице всю ночь напролет.

Первое, что мне бросилось в глаза, – выключенная охранная сигнализация. Означает ли это, что она уже дома? Молли ушла утром после меня, а она всегда такая аккуратная, даже, может быть, чересчур, и никогда не забывала включать сигнализацию, хотя в доме не было ничего ценного, на что можно позариться и стащить.

Отпирая дверь из передней в комнаты, я заметил и вторую необычную вещь: кейс Молли, стоящий тут же, – она никогда не расставалась с ним, куда бы ни шла.

Значит, она должна быть дома.

Я включил свет и тихонько поднялся по лестнице к спальне. Свет там тоже не горел, Молли не было. Тогда я быстро поднялся по лестнице к другой комнате, которую она приспособила под свой кабинет, несмотря на царящий в нем из-за ремонта беспорядок.

Никого нет.

Тогда я позвал:

– Молли?

Никакого ответа.

В крови у меня резко подскочило количество адреналина, в голове завертелись всякие мысли.

Если ее здесь нет, тогда, может, она задержалась в пути? А если так, то кто и зачем вызвал ее домой? И почему она даже не позвонила мне?

– Молли? – снова позвал я немного погромче.

Кругом тишина.

Тогда я быстро помчался вниз, по пути включая повсюду свет. Нет ее нигде – ни в гостиной, ни на кухне.

– Молли? – еще раз позвал я, на этот раз в полный голос.

Во всем доме царила гробовая тишина.

И тут зазвенел телефонный звонок, от чего я даже вздрогнул.

Быстро подскочив к телефону и сняв трубку, я крикнул:

– Молли?

Но это оказалась не она. Чей-то незнакомый мужской голос произнес:

– Мистер Эллисон?

Голос с акцентом, но каким?

– Да, я.

– Нам нужно поговорить. Дело срочное.

– Что вы с ней сделали, мать вашу так, – взорвался я. – Что вы…

– Пожалуйста, не кипятитесь, мистер Эллисон. Разговор не телефонный и не у вас дома.

Я глубоко и медленно задышал, стараясь успокоить бешено стучавшее сердце.

– Кто это говорит?

– Встретимся на улице и прямо сейчас. Дело касается безопасности вас обоих. Ну и всех нас.

– Где же, черт бы вас побрал… – начал я было говорить.

– Вам все объяснят, – снова стал успокаивать меня незнакомец. – Мы поговорим…

– Нет! – решительно возразил я. – Я хочу знать немедленно!

– Послушайте, – зашептал в трубку вкрадчивый голос. – В самом конце вашего квартала стоит такси. В нем сидит ваша жена и ждет вас. Вы выйдете из дома, повернете налево и пойдете по…

Но я даже не стал слушать до конца. Швырнув на пол телефонную трубку, я резко повернулся и вихрем помчался к парадной двери дома.

20

На улице было темно, пустынно и скользко от воды. Моросил мелкий-мелкий дождь.

И вот в конце квартала, ярдах в ста, показалось стоящее желтое такси. «А почему в конце квартала? Почему именно там?» – задавался я вопросом.

Я припустился бежать и, приблизившись, разглядел на заднем сиденье машины силуэт женской головы. Она не двигалась.

«Молли это или не она? На таком расстоянии сказать с уверенностью нельзя, но ведь она же должна быть там? Зачем она там? – думал я на бегу. – Что случилось?»

Что-то заставило меня инстинктивно замедлить бег, и я молниеносно оглянулся по сторонам.

Что там такое?

Что-то не так. Появилось слишком много прохожих в это позднее время, да еще под дождем. Идут они как-то необычно, слишком медленно. Люди под дождем стараются ускорить шаг…

А может, меня просто обуяла чрезмерная подозрительность?

Да конечно же, прохожие как прохожие, идут своим путем.

И тут на какое-то мгновение, на сотую долю секунды, я перехватил взгляд одного из прохожих – высокого сухопарого мужчины в черном или темно-синем дождевике и в темной вязаной шапочке с козырьком. Он явно следил за мной. Наши глаза встретились на долю секунды.

Лицо у него было неестественно бледным, будто совершенно обесцвеченным. Губы тонкие и бескровные, как и лицо. Под глазами глубокие желтоватые круги. Выбивающиеся из-под шапочки волосы тоже очень светлые и зачесаны назад.

Он моментально отвел взгляд, притворившись, будто посмотрел на меня нечаянно.

Почти альбинос, сказала тогда Молли. Тот самый человек, который «приставал» к ней в больнице, выпытывая, а не говорил ли ей Харрисон Синклер что-нибудь про счета и деньги.

Теперь все предстало в ином свете. Телефонный звонок, силуэт Молли в такси – все это определенно предвещало угрозу, а за время своей службы в ЦРУ я научился чуять опасность, мгновенно оценивать обстановку… и опять я перехватил чей-то взгляд, тусклый блеск чего-то такого – металлического? – в свете уличного фонаря через дорогу.

Затем послышался слабый шуршащий звук, будто от трения материи об материю или об кожу. На фоне обычного уличного шума я явственно различил знакомый звук – так шуршит кобура, когда из нее вытаскивают оружие, может ли быть такое?

Тут же раздался гортанный мужской возглас: «Ложись!» – я мгновенно распластался на тротуаре.

Внезапно уличную тишину расколола пугающая какофония звуков – какое-то адское смешение выстрелов и выкриков… негромкие выстрелы из автоматов, снабженных глушителями, противный визг пуль, отскакивающих рикошетом от капотов впереди стоящих автомашин. Где-то раздался скрежущий звук тормозов и одновременно звон разбивающегося вдребезги лобового стекла. Кое-где начали биться и оконные стекла – наверное, от шальных пуль.

Я привстал на четвереньки, пытаясь определить, откуда стреляют, и так, на четвереньках, быстро пополз в сторону, а мысли в голове скакали галопом. Где стреляют? Догадаться точно нельзя…

С другой стороны улицы? Слева? Да, вроде слева, со стороны… точно, из такси!

Ко мне бежала темная фигура, раздался еще один предостерегающий крик, разобрать, что кричат, нельзя, но я на всякий случай опять распластался на тротуаре, и тут же мгновенно прошлась еще одна автоматная очередь. На этот раз пули просвистели в опасной близости. Что-то больно ужалило меня в щеку и лоб, чиркнуло по челюсти и вонзилось в ляжку. И только я прополз мимо какой-то автомашины, как у нее вдребезги разлетелось переднее стекло.

Я угодил в западню: преследующий меня человек неотступно приближался, а оружия у меня не было. Не помня себя, я нырнул под стоявшую рядом машину, а следом раздалась еще одна очередь из бесшумного автомата, чей-то дикий предсмертный вопль, визг тормозов, и… все смолкло.

Могильная тишина.

Из-под колес автомашины я сразу же разглядел прямо на другой стороне улицы в свете зажженных фар распластанное неподвижное тело человека – лицо его было повернуто в сторону, затылок разможжен в кровавое месиво.

Неужели это тот самый альбинос, которого я заметил секундами раньше?

Нет, сразу видно – не он. Убитый помассивнее и поприземистее.

В полной тишине в ушах у меня все еще стоял хлесткий треск выстрелов и звон разбитого вдребезги стекла. Долго лежал я под машиной, боясь пошевелиться, ибо малейшее движение сразу выдало бы мое убежище.

А потом услышал, как меня кто-то зовет.

– Бен! – голос будто знакомый.

Вот голос приближается – он раздается из открытого окна двигающейся автомашины.

– Бен! С вами все в порядке?

Какое-то мгновение я не мог даже рта раскрыть.

– Черт побери, – услышал я опять тот же голос. – Надеюсь, его не зацепило.

– Здесь я, – наконец-то выдавил я из себя. – Тут я, тут.

21

Через несколько минут я, еще не придя в себя от пережитого, ехал на заднем сиденье в пуленепробиваемом белом автомобиле.

Впереди, между мною и водителем, в отдельной кабинке, отгороженной от меня толстым стеклом, сидел Чарльз Росси. В салоне автомобиля были установлены всякие электронные приспособления, столь необходимые пассажиру в пути: встроенный небольшой телевизор, кофемолка-кофеварка, даже факсовый аппарат.

– Я рад, что с вами все в порядке, – раздался металлический голос Росси, усиленный двусторонним электронным переговорным устройством. Разделявшее нас стекло оказалось звуконепроницаемым. – Нам нужно всерьез поговорить.

– Что, черт бы вас побрал, все это значит?

– Мистер Эллисон, – сказал Росси таким тоном, будто все ему уже надоело. – Ваша жизнь в опасности. И это совсем не игрушки.

Странно как-то, но страха я не ощутил. Может, еще не отошел от всего того, что только что произошло? Скажем, от шока из-за внезапного исчезновения Молли? Наоборот, я чувствовал какое-то слабое, отдаленное раздражение, уверенность, что все складывается не так, как должно… И при этом не испытывал, как ни странно, никакого гнева.

– Ну а где же Молли? – тупо поинтересовался я.

– Ей ничто не угрожает. Знайте это, – ответил с натужным вздохом по переговорнику Росси.

– Она у вас? – спросил я.

– Да, – подтвердил будто издалека Росси, – она у нас.

– Что вы с ней сделали?

– Вы ее скоро увидите, – пообещал Росси, – и поймете, что мы сделали это ради ее же безопасности. Уверяю вас.

Говорил он многообещающе, спокойно и рассудительно.

– Вы ее увидите довольно скоро. Мы ее охраняем. Вы сможете пообщаться с ней несколько часов – и все поймете.

– Ну ладно, а кто же хотел убить меня?

– Мы не знаем.

– Вы много чего не знаете, не так ли?

– Был ли это кто-то из наших или еще откуда-то, сказать об этом пока не можем.

Кто-то из наших. Из ЦРУ, что ли? А «еще откуда-то» – это из других спецслужб? В таком случае, что им известно обо мне?

Я потянулся к дверной ручке и попытался открыть дверь, но она оказалась запертой.

– И не пытайтесь, – сказал Росси. – Пожалуйста. Вы представляете слишком большую ценность для нас. Я вовсе не хочу, чтобы вас даже ранили.

Машина ехала и ехала, куда – я не знал, не соображал даже. Только теперь я стал приходить в себя.

– Меня все же зацепило, – сообщил я.

– Гм-м. Вы вроде в порядке, Бен?

– Нет, меня долбануло.

Почувствовав боль в ляжке, я расстегнул ремень и, запустив руку под трусы, вытащил из ноги иглу – маленькую черную стрелку, вокруг которой уже начала воспаляться кожа.

– Что это вы сделали? – спросил я.

– Что сделали? – не понял Росси.

Теперь я узнал, где мы ехали – по шоссе Сторроу-драйв в ряду для езды без ограничения скорости.

Они всадили мне кетамин, подумал я.

Опять послышался в динамике металлический голос Росси:

– Ну-у?

Мне нужно говорить вслух и в то же время держать свои мысли при себе.

Вкололи ли мне раствор бензодиазерина? Нет, должно быть. Похоже, что это раствор кетамин гидрохлорида, или «особый К», как его называют в быту, – сыворотка для обездвиживания животных.

В ЦРУ изредка прибегают к впрыскиванию кетамина нежелательным субъектам. Он создает так называемое «диссоциированное обезболивание», обычно проявляющееся в том, что субъект перестает воспринимать окружающую среду, к примеру, может не чувствовать боли: он как бы отрывается от реальной действительности. Или же при впрыскивании нужной дозы он может сознавать, что ему угрожает опасность, но быть при этом поразительно беспечным, на все соглашаться, хотя и будет понимать, что соглашаться ни в коем случае нельзя.

Если нужно заставить кого-то делать такое, чего он никак в обычном состоянии делать не будет, лучшего наркотика, чем кетамин, не придумать.

Я оглянулся окрест и, заметив, что приближаемся к аэропорту, как-то тупо подумал: что это они собираются делать со мной? По крайней мере, неплохо, что еще соображать мог. Да и вообще, все не так уж плохо. Опять в душе наступило какое-то раздвоение.

Одна моя часть, слабенькая и далекая, тихонько просила распахнуть дверь автомашины, выпрыгнуть и бежать, бежать… А другая – более сильная и близкая – громким голосом настоятельно убеждала, что все, дескать, идет нормально, волноваться незачем. Меня просто испытывают своеобразным путем, а испытание проводит Чарльз Росси – вот и весь сказ.

У меня они выведать ничего не смогут, ничего стоящего. Ну а если бы они намеревались меня прикончить, то уж давно бы кокнули.

Но рассуждать подобным образом об опасности – по меньшей мере глупо. Какая-то параноидальная мнительность, совершенно ненужная.

Все идет нормально, своим чередом.

Мне слышен спокойный голос Росси, находящегося от меня на расстоянии сотен миль:

– Если бы я оказался на вашем месте и со мной произошло то же самое, я испытывал бы те же чувства, что и вы. Вам кажется, что никто ничего не знает, – вы даже сами себе не верите. Временами на вас находит приподнятое настроение, и вы готовы своротить горы, а временами вас охватывает безотчетный страх.

– Я что-то никак не могу усечь, о чем это вы говорите, – ответил я, но как-то равнодушно и неубедительно, скорее машинально, не подумав.

– Всем нам было бы намного проще и лучше, если бы мы сотрудничали, а не конфликтовали.

На это я ничего не ответил. Наступила минутная пауза, а затем Росси сказал:

– Мы в состоянии охранять вас. Оказалось, что есть люди, которым стало известно о вашем участии в эксперименте.

– Эксперименте? – переспросил я. – Вы это что, имеете в виду магнитно-резонансный имиджер? Этот новый детектор лжи?

– Нам известно, что существует один шанс из тысячи, или, лучше сказать, один шанс из сотни, что имиджер оказал на вас желаемое воздействие. У нас есть веские основания считать так. Согласно вашим медицинским показателям, хранящимся в ЦРУ, у вас есть для этого необходимые данные – коэффициент умственного развития и особенно ваша эйдетическая память. Это как раз то, что нужно. Конечно, полной уверенности у нас пока нет, но есть серьезные признаки для оптимизма.

Я сидел, безучастно уставившись на сиденье автомашины, обтянутое дорогой кожей.

– Вы проявляете недостаточную бдительность, и вам это хорошо известно, – продолжал Росси. – Другой бы на вашем месте, с вашей подготовкой разведчика, да еще с вашими знаниями, был бы осмотрительнее.

Теперь все мое естество напряглось и ощутило тревожное состояние. В затылке стало неприятно покалывать. Но мой обленившийся беспечный мозг, похоже, перестал воспринимать реальность и напрочь отключился от природных инстинктов, и мне стало как-то все до лампочки.

А Росси между тем говорил:

– …И совсем не обратили внимания, что ваши домашний и служебный телефоны стали прослушиваться, на законном, между прочим, основании: по подозрению в причастности к афере фонда «Ферст коммонуэлс». А в некоторых комнатах вашего дома были вмонтированы электронные подслушивающие устройства – так что шансов у вас практически не оставалось.

Я лишь медленно покачал головой.

– Нет нужды, конечно же, говорить, что мы записывали каждое ваше слово – а вы проявляли явную беспечность, как при встрече со своим клиентом Мелом Корнстейном, так и, разумеется, во время разговоров со своей супругой. Я вовсе не собираюсь вас осуждать, потому что с вашей стороны нет никаких причин подозревать, будто что-то предпринималось. Поэтому, в конечном счете, не было причин использовать опыт, приобретенный вами на службе в разведуправлении.

Он остановился на секунду-другую, а далее слегка обеспокоенно произнес:

– Вообще-то, все не так уж и плохо. Если бы мы упустили вас из-под столь плотного наблюдения, то не смогли бы выручить в трудную минуту.

Я с трудом подавил зевок, от чего чуть не свернул себе шею.

– Алекс… – начал было я, но Росси не дал мне закончить.

– Извините нас за все это. Вы должны понять, что все делалось ради того, чтобы предохранить вас от самого себя. Когда действие кетамина прекратится, вы поймете, что иного выхода у нас не было. Мы же на вашей стороне, всерьез заинтересованы в том, чтобы с вами ничего не произошло, и просто-напросто нуждаемся в вашем сотрудничестве с нами. Поскольку вы спокойно выслушали меня, то, полагаю, начнете с нами сотрудничать. Если не захотите что-то делать, насильно заставлять вас никто не станет.

– А-а, понимаю – консультировать по правовым проблемам… изредка, – невнятно бормотал я.

– Некоторые очень хорошие люди возлагают на вас большие надежды.

– Росси… – бессвязанно бормотал я, глотая слова; губы и язык отказывались повиноваться. – Мы были… директор проекта… психологический план ЦРУ… проект «Оракул»… вас зовут…

– Вы представляете для нас слишком большую ценность, – подчеркнул Росси. – Поэтому мы не хотим, чтобы с вами что-то случилось.

– Почему вы сидите там… что вы там прячете?

– Я изолирован от вас, – объяснил Росси. – Вы же знаете золотое правило разведки. При ваших возможностях вам опасно знать слишком много, иначе вы будете представлять угрозу для всех нас. Поэтому лучше держать вас в неведении.

Наконец мы подъехали к какому-то неприметному строению в аэропорту Логан.

– Через несколько минут здесь будет военный самолет, на котором мы полетим на военно-воздушную базу Эндрюс. Скоро вам захочется поспать, вам нужно поспать.

– Зачем… – пытался я спросить, но закончить фразу не смог.

Росси долго молчал, а потом опять стал успокаивать:

– Скоро вам все объяснят. Все, все.

22

Помнится мне, как что-то говорил Росси там, в автомобиле, а затем вдруг я будто очнулся после тяжелого похмелья внутри какого-то пустого самолета, очень похожего на военный. По-видимому, меня внесли в него на руках, а может, и на носилках.

Летит ли со мной Росси, я не знал, во всяком случае, его нигде не было видно. Рядом сидели какие-то люди в военной форме. Охраняют, что ли, меня? Они что, думают, что я стану удирать и выпрыгивать с высоты десять тысяч футов? Они что, не знают, что я не вооружен?

Во время той уличной перестрелки в меня всадили, видимо, изрядную дозу кетамина, так как я все еще никак не мог очухаться и здраво рассуждать. Но, тем не менее, попробовал.

Итак, мы летим на военно-воздушную базу Эндрюс. Может, меня везут в штаб-квартиру ЦРУ? Не должно быть, смысла в этом нет никакого, Росси же хорошо известно, что я могу читать чужие мысли, поэтому ему, должно быть, меньше всего хочется везти меня в Лэнгли. Похоже, он знает, чего я не могу делать – улавливать исходящие от мозга волны через стекло или с расстояния нескольких футов. Об этом он сам сказал там, в автомобиле, сидя за стеклянной перегородкой.

А действует ли по-прежнему мой новый дар? Пока я не знал. Какова продолжительность его действия? Возможно, он уже исчез столь же внезапно, как и возник?

Я пошевелился на сиденье, ослабил привязные ремни и увидел, как повернули головы и насторожились мои охранники.

А была ли Молли там, в такси? Ведь Росси же говорил, что она у них, жива, здорова. А тогда почему она в такси? Да еще стоящем у тротуара? Наверняка это была приманка: просто нашли какую-то женщину, похожую на Молли, и посадили ее в такси, чтобы заманить меня. Но люди ли Росси сделали это? Или же безымянные, неизвестные «другие»? Тогда кто же эти «другие»?

Тут я с трудом выдавил из себя:

– Эй!

Один из охранников поднялся и подошел ко мне поближе, но, как я заметил, не вплотную.

– Чем могу быть полезен? – любезно осведомился он.

Это был высокий, массивный, коротко подстриженный молодой человек чуть старше двадцати лет.

Я повернулся к нему, посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

– Меня подташнивает.

Он поднял брови, наморщил лоб и ответил:

– У меня есть инструкции…

– Меня сейчас вырвет, – заторопился я. – Я просто хочу, чтобы вы знали об этом. Так сделайте что-нибудь, что предусмотрено вашими инструкциями.

Молодой человек беспомощно оглянулся вокруг. Другой охранник фыркнул и, покачав головой, сказал:

– Извините. Может, дать вам стакан воды или еще чего-то в этом роде?

– Воды? Черт побери. Что с этой воды? Тут же должен быть сортир.

Охранник обернулся к коллеге и прошептал ему что-то. Тот ответил каким-то неуверенным жестом, а первый охранник сказал мне:

– Извини, дружище. Могу предложить только тазик.

Я попытался пожать плечами, насколько позволяли привязные ремни, и ответил:

– Давай тащи.

Он прошел куда-то вперед, в кабину, и вскоре принес нечто похожее на алюминиевый ночной горшок и поставил его у моей головы.

Тут я стал кашлять, кряхтеть и тужиться, притворяясь, будто меня тошнит, а охранник держал тазик у моего рта, причем голова его оказалась на расстоянии в полфута от моей, рот его скривился от отвращения.

– Надеюсь, тебе за это платят очень даже неплохо, – вымолвил я через силу.

Он ничего не ответил.

Тут я постарался изо всех сил напрячь свои затуманенные кетамином мозги.

«…не повредить бы ему», – расслышал я голос его мыслей.

Я улыбнулся, узнав, о чем он думает, и закашлялся снова.

«…ради чего…»

А спустя несколько секунд послышалась и целая фраза:

«…Чтобы он ни сделал, это пусть „фирма“ избирается… ничего нам не объяснили… наверное, разоблаченный шпион… вроде на него не похож… скорее похож на хренового адвокатишку».

– Я вижу, приятель, что тебя не так уж и выворачивает-то, – заметил охранник, убирая тазик.

– Полегче что-то стало, – оправдывался я. – Но ты его далеко не убирай.

Таким образом я узнал, во-первых, что мой дар сохранился, а во-вторых, что из этих парней мне ничего не удастся вытянуть: их нарочно оставили в неведении, кто я такой и куда меня везут.

Прошло немного времени, и я опять провалился в глубокий сон.

* * *

Проснувшись, я вдруг увидел, что сижу уже не в самолете, а в автомашине – лимузине «крайслер», выпускаемом по заказу правительства. Все косточки и суставы у меня ныли и болели. Машину вел шофер – мужчина лет сорока, с седоватыми волосами, одетый в темно-синюю штормовку.

Мы ехали по сельской местности штата Виргиния, где-то в стороне от Рестона, оставляя позади пятизвездочные гостиницы, аптеки «Оско» и сотни маленьких магазинчиков и лавочек на торговых улицах, пробираясь по извилистым, узким лесным дорогам. Сперва я подумал, что мы добираемся до Лэнгли каким-то окольным путем, но потом заметил, что движемся совсем в противоположную сторону.

Ехали мы в какой-то глухомани – в подобных местах в Вирджинии ЦРУ содержит несколько собственных конспиративных домов для всяких надобностей: встреч с агентами, допросов перебежчиков и других нужд. Иногда под такие явки используются квартиры в больших домах в окрестностях Лэнгли, но все же спецслужбы предпочитают проводить подобные мероприятия на разных ранчо, обставленных дешевой мебелью, взятой напрокат на месяц, с зеркалами в безвкусных аляповатых рамах, с водкой и вермутом в холодильнике.

Спустя несколько минут мы подъехали к узорчатым воротам, установленным в ограде из кованого чугуна высотой футов пятнадцать. И ограда, и ворота выглядели ухоженными и, по-видимому, строго охранялись, может даже, к ним был подведен электрический ток. Но вот ворота автоматически открылись, и мы поехали по темной обсаженной деревьями аллее; проехав несколько сот ярдов, мы очутились на кругу перед старинным особняком, построенном в георгианском стиле начала прошлого века из крупных каменных блоков. В сгустившейся темноте дом показался мне таинственным и зловещим. Свет горел лишь в одном окне на третьем этаже и в нескольких на втором, да на первом освещалась большая гостиная, шторы в которой были не задернуты. Освещался также парадный подъезд. Окинув взглядом этот роскошный особняк, я еще подумал: а во сколько обходится Центральному разведуправлению его содержание и на какой период его арендуют?

– Ну вот, сэр, – сказал водитель. – Мы и приехали.

Он говорил с мягким произношением, присущим многим государственным чиновникам, прибывшим на работу в Вашингтон из близлежащих графств Вирджинии.

– Ладно, – заметил я. – Спасибо, что подвезли.

– Желаю всего хорошего, сэр. – На полном серьезе, не поддержав мою шутку, ответил водитель.

Я вышел из машины и направился по гравиевой дорожке, выложенной плитняком, прямо к парадной двери, которая при моем приближении сама распахнулась настежь.

Часть третья

Конспиративный особняк

The Wall Street Journal

«Уолл-стрит джорнэл»

Кризис ЦРУ

По имеющимся сведениям, президент наконец-то назначил нового шефа ЦРУ. Удастся ли поставить шпионское ведомство под контроль?

ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА МАЙКЛА ХЭЛПЕРНА

В разгар самых невероятных слухов, циркулирующих в Вашингтоне по поводу широкой незаконной деятельности Центрального разведывательного управления, президент США, по имеющимся сведениям, закончил отбор кандидатов на пост нового директора ЦРУ.

Согласно последним предположениям, он остановил свой выбор на профессиональном разведчике из ЦРУ Александре Траслоу, к кандидатуре которого и конгресс, и разведывательное сообщество относятся в общем и целом благосклонно.

Однако многие наблюдатели высказывают опасения относительно того, что мистер Траслоу, предпринимая попытки обуздать ЦРУ, которое, как здесь считают, вышло из-под контроля правительства, столкнется с определенными трудностями, а некоторые из них ему вообще вряд ли удастся преодолеть.

23

Войдя в огромную роскошную гостиную, я ничуть не удивился, увидев человека, сидящего в инвалидной каталке на колесиках. Меня спокойно, будто мы расстались только вчера, приветствовал Джеймс Тоби Томпсон III. Он, конечно, здорово постарел со времени того трагического инцидента в Париже, который положил конец моей карьере в разведуправлении, а что еще ужаснее – унес жизнь прекрасной женщины и парализовал ноги этого замечательного человека.

– Добрый вечер, Бен, – едва слышно произнес Тоби своим низким скрипучим голосом.

Ему уже было под семьдесят, одет он был в строгий темно-синий костюм. На ногах – черные спортивные ботинки, начищенные до зеркального блеска – они редко ступали на землю, а может, и вообще не касались ее. Совершенно седые волосы, несколько длинноватые для мужчины его возраста и особенно для ветерана спецслужбы. Помнится, в Париже, когда мы в последний раз виделись, волосы у него были как смоль черные, с седоватым отливом на висках. Глаза – карие.

Держался он с достоинством и вместе с тем как-то удрученно.

Тоби сидел в своем кресле около огромного камина, сложенного из камней, в котором неестественно ярким пламенем непонятно для чего полыхал огонь. Я сказал «непонятно для чего», потому что громадная гостиная размером пятьдесят на сто футов и с потолком высотой почти двадцать футов почему-то очень сильно охлаждалась кондиционерами – а ведь был май месяц. Мне тут же пришло в голову, что Ричард Никсон любил разводить в камине огонь в охлаждаемом кондиционерами Овальном кабинете даже в середине лета.

– О-о, Тоби, – радостно поприветствовал я, подходя к нему, чтобы пожать руку. Но он тут же отпрянул от меня подальше футов на тридцать на своей каталке и больше не приближался.

В одном из кресел возле камина восседал Чарльз Росси. Неподалеку, на обшитой дамасской тканью софе, сидели два молодых человека в дешевых костюмчиках, которые любили носить охранники ЦРУ. С уверенностью можно было утверждать, что они имели при себе оружие.

– Спасибо, что приехал, – произнес Тоби.

– Ну, это спасибо не мне, – ответил я, стараясь скрыть разочарование холодным приемом. – Это надо благодарить мистера Росси и его мальчиков. Или хищников из Центрального управления.

– Ну прости, – усмехнулся Тоби. – Зная тебя и твой темперамент, я не мог придумать иного способа заполучить тебя сюда.

– Вы же ясно дали понять, – перебил его Росси, – что не желаете с нами сотрудничать.

– Ну что же, сработано неплохо, – согласился я. – Этот наркотик действительно подавляет волю. Вы и впредь собираетесь держать меня под капельницей с этим наркотиком, чтобы сделать послушным?

– Думаю, когда ты выслушаешь нас до конца, то будешь более покладист. Ну а ежели решишь не сотрудничать, то тут мы уж ничего поделать не сможем. Дверь в клетке – плохой помощник охотнику в поле.

– Ну тогда валяй, начинай, – предложил я.

Стул с прямой спинкой, на котором я сидел, похоже, был поставлен так, чтобы я мог видеть одновременно Росси и Томпсона и говорить с ними обоими, не поворачиваясь. Но в то же время, как я заметил, он находился от них на значительном расстоянии.

– На этот раз управление подыскало вам довольно надежный конспиративный особняк в глуши, – заметил я.

– Да, он и в самом деле принадлежит одному отставнику из ЦРУ, – улыбнувшись, ответил Тоби. – Ну а как ты поживал все это время?

– У меня все в порядке, Тоби. И ты выглядишь неплохо.

– Настолько, насколько от меня ждут.

– Ты уж извини, но не было у меня случая встретиться и потолковать, – сказал я.

Он пожал плечами и снова улыбнулся, будто я ляпнул какую-то глупость.

– Ну, это же порядки, заведенные в разведуправлении, – пояснил он. – Не мои совсем. Я бы тоже хотел повидаться.

Росси молча сидел и слушал, как мы обмениваемся любезностями. А я между тем продолжал:

– Не могу выразить тебе, как я сожалею…

– Бен, – перебил меня Тоби. – Пожалуйста, не надо об этом. Я никогда тебя не винил. Случилось то, что случилось. Со мной произошла, конечно же, жуткая история, но то, что случилось с тобой, с Лаурой…

На минуту-другую мы оба замолкли. Я прислушивался к шипению оранжевого пламени газа, лизавшего в камине искусственные полешки из керамики:

– Молли… – начал я.

Тоби взмахом руки попросил меня помолчать.

– Скоро увидишь, – сказал он. – С ней все в порядке. К счастью – спасибо Чарльзу, – как и с тобой.

– Думаю, я имею право попросить, чтобы мне кое-что разъяснили, – настойчиво сказал я.

– Да, имеешь, Бен, – согласился Тоби. – Уверен, ты поймешь, что нашего нынешнего разговора не было. Твой полет в Вашингтон нигде не зафиксирован, а бостонская полиция уже похерила рапорт о случайной перестрелке на Мальборо-стрит. – Я понимающе кивнул. – Извини, что мы отсадили тебя подальше от себя, – пояснил он. – Но ты же понимаешь, что нам нужно принимать меры предосторожности.

– Да ладно, если вы ничего такого подленького не замышляете, – возразил я.

Росси издали улыбнулся и добавил:

– Да, ситуация довольно необычная, такую мы даже не просчитывали. Я уже объяснял, что единственный известный мне путь отделить вас и не дать возможности узнать наши мысли, что совершенно необходимо для данной операции, – это держаться от вас подальше.

– Для данной операции, – повторил я.

Тут я услышал приглушенный скрип – это Тоби повернул свою каталку поудобнее, чтобы смотреть мне прямо в лицо. Повернувшись, он заговорил медленно, с трудом подбирая слова.

– Тебя пригласил сюда Алекс Траслоу для выполнения определенной работы. Я не собирался прибегать к хитроумным приемам, чтобы ты оказался здесь, но Чарльз вынужден был так поступить. Ты не медвежонок и он не медведица, чтобы все время за тобой присматривать и защищать.

Росси лишь улыбнулся.

– Это игра, Бен, стоит свеч, – сказал далее Тоби. – Цель у нас с Алексом одна, только мы применяем разные средства. Нельзя упускать из виду тот факт, что здесь поставлено на карту одно из наиболее значимых и многообещающих открытий в истории человечества. Думаю, что когда ты узнаешь о нас побольше, то пойдешь вместе с нами. Ну а если изберешь другой путь – возражать не будем.

– Ну, давай дальше, – заинтересованно сказал я.

– Чарльз разъяснил тебе, что мы решили привлечь тебя как самого подходящего человека. Все необходимое для дела у тебя имеется: память, интеллект и все такое прочее.

– Так, выходит, вы заранее все знали, что произойдет? – спросил я.

– Нет, не знали, – ответил Росси. – У нас все время шли срывы и неудачи.

– Минутку, подождите минутку. Что же точно вам было известно?

– Да мало что, – спокойно сказал Тоби. – Знаем, что теперь ты приобрел способность улавливать радиоволны на сверхнизких частотах – так называемые СНЧ, которые излучает человеческий мозг. Не возражаешь, если я закурю?

С этими словам Тоби вытащил пачку сигарет «Ротманс» – помнится в Париже он курил только эту марку, – вынул сигарету, а пачку положил на подлокотник кресла.

– Да даже если бы и возражал, – заметил я, – все равно на таком расстоянии дыма я не учую.

Тогда Тоби пожал плечами – дескать, как хочешь, – и зажег сигарету. С наслаждением выпустив из носа густую струю дыма, он продолжал:

– Нам известно, что этот… дар – может, он и заслуживает лучшего названия – ничуть не ослабел с того момента, как ты приобрел его. Нам известно также, что ты можешь воспринимать только те мысли, которые возникают в минуты сильного душевного волнения. Не свои, конечно, мысли, а тех людей, которых ты стараешься «услышать». Это явление укладывается в положение теории доктора Росси, согласно которой интенсивность излучения волн мозга, или СНЧ, пропорциональна интенсивности эмоциональной реакции индивида. А эмоции, как известно, различаются по силе разряда электрических импульсов.

Тоби замолк на секунду-другую, чтобы снова затянуться сигаретой, а потом сказал хрипло, выпуская дым:

– Ты меня слышишь? Я ведь не на стадионе.

Я лишь улыбнулся в ответ.

– Разумеется, Бен, нам гораздо интереснее послушать, что ты сам скажешь о своем опыте, нежели выслушивать свою же болтовню вроде того, что я тут наплел.

– А как вы пришли к мысли применить магниторезонансный имиджер? – спросил я.

– А-а, ну это объяснит мой коллега Чарльз, – пообещал Тоби. – Может, ты знаешь, Бен, а может, и не знаешь, что в последние годы я числюсь заместителем директора оперативного департамента по резерву. – Он имел в виду, что числился в штате центрального аппарата в Лэнгли, но работал большей частью у себя дома. – Я отвечаю за так называемые специальные оперативные мероприятия.

– Ну что ж, тогда прекрасно, – заметил я, ощущая странное чувство легкого головокружения. – Пожалуй, кто-нибудь из твоих парней сможет рассказать, что это за… оперативные мероприятия, как ты вроде назвал их.

Тоби Томпсон сделал последнюю затяжку и загасил окурок сигареты в хрустальной пепельнице, стоявшей на инкрустированном дубом столике рядом с ним. Посмотрев, как медленно тает в воздухе синеватый табачный дымок, он повернулся ко мне и заметил:

– То, о чем мы говорили, – дело чрезвычайно секретное. – Выждав секунду-другую, он закончил: – И оно, как ты представляешь, довольно длительное и сложное.

24

– Центральное разведывательное управление, – начал рассказывать Тоби, не глядя на меня, – издавна проявляет живой интерес к… скажем так… необычным приемам разведки и контрразведки. Я, разумеется, не имею в виду всякие там штучки вроде взрывчатых сигар для Фиделя Кастро или еще более изощренного изобретения болгарских спецслужб – зонтика с наконечником, снабженным шприцем со смертельным ядом рисином. Не знаю, многое ли тебе было известно о таких приемах в дни своей работы в Управлении…

– Да нет, совсем немного, – заметил я.

Тоби строго посмотрел на меня, будто выразив недовольство, что его перебили, и сказал далее:

– Наши люди, разумеется, следили за тобой, когда ты читал литературу в Бостонской публичной библиотеке, стало быть – тебе должно быть известно кое-что из открытой печати. Ну а действительность – она, мой друг, намного интереснее.

Заруби себе на носу: причина, по которой большинство правительств засекречивает свои мероприятия, заключается в том, что они боятся стать посмешищем. Все тут просто, как яйцо. Ну а в обществе вроде нашего, в стране, похожей на Соединенные Штаты, чванливой, известной своим тупоумным прагматизмом… Ну что ж, думаю, основатели ЦРУ хорошо сознавали, что самая большая угроза их существованию будет исходить не от произвола и правового нигилизма общества, а от его насмешек и подковырок.

Я с понимающим видом ухмыльнулся и согласно кивнул головой. До той трагедии в Париже мы с Тоби крепко дружили, и мне всегда нравился его скупой здравый юмор.

– Ну так вот, Бен, – продолжал он, – только горстка самых высших руководителей ЦРУ всегда была в курсе, чем занимается Управление в данной сфере. Я хотел бы заверить тебя, что в этом плане у нас все чисто. – Он посмотрел мне прямо в глаза и чуть-чуть откинул голову назад: – Опыты по парапсихологии, как тебе, без сомнения, известно, начались примерно в 20-х годах в Гарварде и в университете Дьюка – там ставились серьезные эксперименты под руководством крупных ученых, но, разумеется, широкая научная общественность всерьез их никогда не воспринимала. – Он криво ухмыльнулся и добавил: – Такова, между прочим, особенность всех научных переворотов. Ведь земля же плоская – а как же может быть иначе?

Первую работу, потрясшую устоявшиеся представления в этой области, выполнил некий Джозеф Бэнкс Райн из университета Дьюка в конце 20-х – начале 30-х годов. Ты, наверное, видел карты Зенера?

– Гм-м? – неуверенно промямлил я.

– Ну, ты же знаешь, это известные карты для определения восприятия экстрасенсов, на которых представлены пять символов: квадрат, прямоугольники, круги, волнистые и прямые линии. Так или иначе Райн и его последователи узнали, что некоторые люди обладают особым даром – как оказалось, их очень мало и способности у них проявляются в разной степени. У подавляющего большинства людей таких задатков, разумеется, нет. Или, как утверждают некоторые ученые, у большинства есть потенциальные зачатки свойств, которые можно развить и на практике проявить как дар экстрасенса, но наше сознание не дает им развиваться.

Так или иначе, с конца 20-х годов в целом ряде лабораторий ведутся исследования различных форм парапсихологических явлений. Тебе известен, к примеру, исследовательский фонд доктора Райна по изучению природы человека, есть также лаборатория Уильяма С. Менниджера по изучению проблем сна при Меймонидесском медицинском центре в Бруклине, где выполнены интересные работы в области телепатии во сне. Несколько подобных лабораторий были созданы Национальным институтом здоровья мозга, где велись исследования и для Центрального разведывательного управления.

– Но ведь ЦРУ начало функционировать не раньше… какого же года?.. а-а, 49-го, – заметил я.

– Да, мы с этим несколько запоздали. По архивным данным нашего управления, мы начали проявлять серьезный интерес к практическому применению результатов этих исследований не ранее начала 1952 года. Занимались главным образом выявлением лиц с соответствующими психическими задатками. Но тогдашнее руководство ЦРУ, похоже, больше заботилось о том, чтобы засекретить проводившиеся исследования…

– Из боязни, что их подымут на смех, – перебил я Тоби. – Но как, черт побери, ЦРУ ладило с этими психами? Я хочу спросить, имело ли оно дело с живыми людьми или же интересовалось только экспериментами и теоретическими выкладками? А если были живые люди, то они наверняка знали, что ими интересуются сотрудники спецслужб.

Тоби лишь медленно и как-то криво ухмыльнулся.

– Да, так и было, – пояснил он. – Возникали всяческие трудности – я читал об этом. Сотрудники выкручивались как могли, применяли двойную слепую систему безопасности, используя сразу двух посредников. Но, как я говорил, приступили мы к этим работам с запозданием, когда нас стали подгонять Советы.

Тут откашлялся Росси и уточнил:

– Таких экспериментов потребовала «холодная война».

– Да, это так, – согласился Тоби. – Еще в 50-х – 60-х годах ЦРУ начало получать надежные перепроверенные донесения о предпринимаемых Советами исследованиях в области парапсихологии в военных целях. Кажется, примерно в тот период высшие руководители ЦРУ и приняли решение начать в системе разведуправления работы по практическому применению способностей экстрасенсов для целей разведки. Но подумай только, какое это ненадежное и коварное занятие! Ведь на каждое лицо, обладающее хотя бы зачатками такого дара, приходятся сотни прохвостов, мистификаторов и помешанных старых дур с их «волшебными» кристаллами. В любом случае, ты, наверное, помнишь всякие слухи о полете «Аполлона-14» на Луну в 1971 году, когда астронавт Эдгар Митчелл впервые провел в космосе парапсихологический эксперимент, который, между прочим, не получился. В ту пору – в первые годы таких широких исследований – мы вместе с медицинскими лабораториями военных и Национальным управлением по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА) ежегодно тратили на изучение явлений парапсихологии почти миллион долларов. Сумма, разумеется, смехотворная, но мы все же духом не падали.

Ну а потом, в начале 70-х годов, от военной разведки Министерства обороны пошли скопом засекреченные донесения, в которых сообщалось, что вскоре мы столкнемся с угрозой советских исследований, которые дадут КГБ, ГРУ и Советской Армии возможность проделывать всякие хитроумные операции по определению расположений войск, кораблей и прочих военных объектов и установок. Кое-кто из высшего руководства ЦРУ всерьез воспринял эти сведения. Не думаю, что разглашу тайну, если скажу, что даже Ричард Никсон проявлял к этому делу живейший интерес.

В середине 70-х годов наша разведка подтвердила, что у Советов имеются несколько секретных институтов по парапсихологии для военных целей. Ведущий находился в Новосибирске. Ну а потом, в 1977 году, органами КГБ в Москве был арестован репортер из газеты «Лос-Анджелес таймс», который якобы пытался заполучить сверхсекретные документы из одного такого института. Этот факт, разумеется, подстегнул ЦРУ, поскольку отныне и та и другая стороны узнали, что противнику известно, чем каждая из них занимается…

Но до поры до времени в ЦРУ программа по парапсихологии оставалась столь глубоко засекреченной, что о ней не упоминалось ни в одном документе. Она проходила под названием «Информация о новейших биологических передаточных системах». Через несколько лет после моего… несчастного случая… меня пригласили возглавить работы над одним проектом, поставив цель – ускорить их… или прекратить за ненадобностью. «Сваргань что-нибудь – конфетку или дерьмо, а там посмотрим, что выйдет», – получил я наказ.

Я понимающе кивнул головой и заметил:

– И ты решил, что вышло дерьмо?

– Да, что-то в этом роде. Разумеется, я был настроен очень скептически, как и любой другой, окажись он на моем месте. Я довольно неприязненно относился ко всем этим затеям, полагая, что мне поручили работенку из разряда «придумай сам, чего делать», лишь бы занять меня чем-нибудь, ну а что еще они могли предложить вышедшему в тираж оперативному работнику, да к тому же ставшему безногим калекой? Но вот, – тут он показал рукой на сидящего рядом Росси, – в один прекрасный день я повстречал доктора Чарльза Росси и от него узнал нечто такое, что, как я понял, может перевернуть весь мир.

* * *

– Может, тебе предложить что-нибудь, – спросил Тоби, поняв, что возбудил мое любопытство. – Ты же любишь виски, не так ли?

– А почему бы и не выпить? – поддержал я. – День тянулся так нудно.

– Да, разумеется, шлепнем. Действие кетамина вроде уже прошло, так что выпить не грех. Что-нибудь покрепче? Шотландского? Хотя нет, Чарльз, помнится, предпочитает водочку, что, разве не так?

– Да, водочку со льдом, – подтвердил Росси. – Да еще, с вашего позволения, сверху посыплем перчиком.

Встал один из охранников – я заметил, что под мышкой у него обозначилась кобура, – и неторопливо вышел. Через несколько минут, которые мы по понятным причинам просидели молча, он вернулся, держа поднос с выпивкой. Он явно не готовился к профессии бармена, но тем не менее умудрился налить рюмки до краев, не пролив ни капли спиртного.

– Ну вот скажи мне, пожалуйста, – спросил я. – Почему я не могу уловить ваши мысли?

– На таком расстоянии… – начал было объяснять Росси.

– Нет. Я не смог уловить мысли даже вашего охранника, когда он подошел ко мне с подносом. Тут речь не идет о расстоянии. Почему же так получилось?

Секунду-другую Тоби смотрел на меня в раздумье. От сильного света глаза его, казалось, ушли вглубь.

– Из-за глушения, – сказал он наконец.

– Не понимаю что-то.

– СНЧ. Колебания сверхнизкой частоты. – Он обвел рукой вокруг залы. – Из динамиков, установленных в разных местах гостиной, излучаются радиочастоты неслышного белого шума, передаваемые на той же частоте, что и излучения мозга человека. Вот поэтому-то ты и не можешь ничего подслушать.

– Так это значит, что вы можете сесть ко мне поближе?

Тоби только лукаво улыбнулся в ответ:

– Мы не хотим испытывать судьбу.

Я понимающе кивнул и, решив больше не спрашивать об этом, сказал:

– А я-то думал, что все эти работы ЦРУ с экстрасенсами свернул еще Стэн Тернер в 1977 году, когда он был директором ЦРУ.

– Официально да, – согласился Росси. – Ну а по сути своей их успешно упрятали от чужих глаз чиновники, так что даже люди, служившие в Управлении, вряд ли знали о том, что работы по-прежнему ведутся.

Тоби продолжил свой рассказ:

– До встречи с Росси мы в основном стремились выявить тех людей, которые обладали даром экстрасенса. Но их так мало, и они редко встречаются. Вскоре встал вопрос: а как практически расшевелить эти способности? И можно ли вообще сделать это искусственным путем? Цель казалась довольно заманчивой, но совершенно недостижимой. Чарльз… но об этом пусть лучше расскажет Чарльз.

Росси уселся поудобнее, глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

– В начале 80-х годов, – начал он свой рассказ, – я работал в небольшой компании в Калифорнии, занимаясь разработкой одной штуки, представлявшей определенный интерес для Пентагона. Если популярно объяснить, это был электронный возбудитель паранойи, или «дезинтегратор психических нейронов», как его называли по-научному, подавлявший синоптические связи, существующие между нервными клетками мозга. По сути дела, действие электронного аппарата аналогично широко известному наркотику ЛСД. Поганая штука, конечно же, ну а потом парни из Пентагона переключили нас на напалм, который придумали в компании «Доу кемикл». Так или иначе, Бен, работы наши по психике с места не сдвигались, но вот меня разыскал Тоби, предложил двойное жалованье и сманил из солнечной Южной Калифорнии сюда, в этот суматошный мегаполис. Здесь я продолжил его работы по исследованию результатов действия электромагнитных стимуляторов на человеческий мозг. Мы сразу же увлеклись идеей управления разумом. Я сосредоточился на проблемах СНЧ, радиоволн сверхнизкой частоты, как сказал Тоби. Как вы знаете, мозг излучает электрические сигналы. Вот Тоби и задался целью выяснить, нельзя ли искусственно создать сильные сигналы той же самой частоты, что излучает мозг, и направить их обратно на мозг, чтобы стимулировать в нем сумбур и неразбериху, вызвать помехи, может, даже остановку его работы.

– Прелестно, – подковырнул я.

Но Росси не обратил внимания на колкость и продолжал:

– Однако в этом направлении мы ничего существенного не добились, зато изучили и поняли возможности СНЧ. Я разыскал труды доктора Милана Ризла из Пражского университета, в которых он исследовал проблемы гипноза, и открыл, что некоторые люди под влиянием гипноза способны расслабляться и утрачивать привычные представления до такой степени, что им можно внушать команды телепатическим путем. Вот его открытие и заставило меня задуматься.

А затем совершенно случайно в 1983 году в одной из больниц в Нидерландах произошла интересная история. Некий пожилой пациент проходил обычное медицинское обследование на магнитно-резонансном имиджере и, как оказалось, приобрел в результате способность экстрасенса, хоть и в слабом проявлении, но зато документально зафиксированную. Тут же к этому человеку и его врачам зачастили представители спецслужб из Голландии, Франции и Америки, и все они подтвердили тот факт, что этот пациент и в самом деле приобрел способность воспринимать мысли других людей, находясь от них в непосредственной близости. Невропатологи объяснили это явление влиянием сильного магнитного поля МРИ на кору человеческого мозга.

– А эта способность долго действовала? – поинтересовался я.

– Да нет, не очень, – ответил Росси. – В конце концов этот человек сошел с ума. Он стал жаловаться на жуткие головные боли, ужасный шум в ушах и однажды в припадке безумия разбил себе голову о каменную стену и погиб.

Тут Росси опять приложился к рюмке водки, отхлебнув изрядный глоток.

– Интересно, а почему же МРИ не оказывал такого же воздействия на других людей? – спросил я.

– Вот и мне это тоже интересно, – ответил Росси. – Аппаратура МРИ стала широко применяться во всем мире с 1982 года, но то было первое сообщение о столь неожиданном явлении. Проведя тщательное обследование этого голландца, совместная группа нидерландских, французских и американских ученых пришла к выводу, что этот человек обладал определенными задатками, которые и предопределили возникновение у него способности экстрасенса. Во-первых, он отличался необыкновенно блестящим умом: по таблице Стэнфорда-Бинета, коэффициент умственного развития у него превышал 170; а во-вторых, обладал фотографической памятью.

Я с понимающим видом кивнул головой.

– Ну, были у него и другие потенциальные задатки: хорошо развитая память на запоминание устной речи и изрядная тренировка в области математических исчислений. Я тогда летал в Амстердам, и мне удалось встретиться с этим голландцем еще до того, как он сошел с ума.

По возвращении в Лэнгли я попытался воспроизвести этот уникальный эксперимент. Для этого мы пригласили несколько человек обоего пола, которые, по всей видимости, обладали нужными задатками – соответствующим уровнем развития интеллекта, великолепной памятью, необычными математическими способностями и прочими качествами. Ну и, не говоря им ничего о характере эксперимента, мы подвергли их магнитному облучению на самом мощном МРИ, какой только смогли достать. Этот имиджер был изготовлен в Германии на заводах известной компании «Сименс АЭГ». Здесь мы его немного усовершенствовали. И тем не менее успешного результата не добились ни разу, пока не появились вы.

– Почему же так? – поинтересовался я, допив виски и поставив пустой стакан на столик рядом.

– А вот это мы до сих пор не знаем, – резко ответил Росси. – Если бы только знать, но мы не знаем. Не знаем также, почему с вами эксперимент удался. Ну, разумеется, у вас есть все необходимые задатки: высокий интеллект, фотографическая память, которой обладают менее сотой доли процента всего населения. А в шахматы, Бен, вы как, играете?

– Играю, и довольно неплохо.

– Вот это действительно здорово! Да, кроме того, как нам известно, вы щелкаете как орешки, всякие там кроссворды и головоломки. Наверное, вы когда-то занимались и медитацией?

– Ага, – кивнул я – пробовал. Но это было давным-давно.

– Бен, мы очень внимательно изучили все твои показатели, когда ты обучался на «ферме» в Кэмп-Пири, – добавил Тоби. – И твоя кандидатура подошла как нельзя лучше, но, разумеется, мы понятия не имели, выйдет ли из всего этого какой-либо толк.

– Похоже, вы как-то безразлично относились к проявлениям моих способностей, – заметил я, обращаясь сразу ко всем присутствующим.

– Да что вы, совсем наоборот, – запротестовал Росси. – Очень далее интересовались. Более того, проявляли чрезвычайный интерес. С вашего позволения, мы хотели бы начиная с завтрашнего утра проделать с вами ряд опытов. Тесты будут совсем нетрудные.

– Мне кажется, особой необходимости в этом нет, – подчеркнул я. – Буду весьма рад продемонстрировать свои способности прямо сейчас.

Мое предложение смутило собеседников, возникло минутное молчание, а затем Тоби деланно хихикнул:

– Ну зачем же сейчас, можем и подождать.

– Вы, видимо, неплохо осведомлены об этом явлении. Может, скажете, сколь долго оно будет продолжаться?

Росси опять задумался, а потом пояснил:

– Вот этого-то мы тоже не знаем. Надеюсь, что достаточно долго.

– Достаточно долго? – испугался я. – Достаточно долго для чего?

– Бен, – спокойно сказал Тоби. – Как ты понимаешь, мы привезли тебя сюда не просто так. Нам нужно проделать с тобой ряд экспериментов. Ну а потом… нам еще нужна твоя помощь.

– Моя помощь, – повторил я, не особенно пытаясь скрыть свое раздражение. – Ну а что это за помощь, о которой вы толкуете?

В огромной, похожей на пещеру гостиной опять воцарилось долгое молчание, а потом Тоби констатировал:

– Думаю, ты назовешь это дело шпионским занятием.

Теперь я сидел, не шевелясь и раздумывая, минут пять, а собеседники молча разглядывали меня.

– Извините меня, джентльмены, – наконец заявил я, поднимаясь, и, медленно повернувшись к двери, направился к ней. Тут же встали двое охранников, один подошел к двери, преградив путь, а другой занял позицию у меня за спиной.

– Бен! – громко позвал Тоби.

– Ну что вы, Бен, – почти одновременно с Тоби сказал Росси.

– Бен, сядь, пожалуйста, – услышал я спокойный голос Тоби. – Теперь, боюсь, у тебя особого выбора нет.

25

За время своей службы в Центральном разведуправлении я много чему научился, в том числе узнал, когда нужно лезть на рожон, а когда и заткнуться. Я не знал, сколько охранников меня сторожат, имея в виду не только рядом сидящих двух, но и других, находящихся в доме, но твердо знал, что и они должны быть. Мысленно я прикинул свои шансы на побег, их было мизерное количество – один на десять тысяч, скорее даже на сотню тысяч.

– Ты ставишь нас в трудное положение, – упрекнул меня сзади Тоби.

Я медленно повернулся к нему:

– Слишком многого хотите от птички в клетке.

Он посмотрел на меня с каким-то беспокойством и стал объяснять:

– Мы… я не хочу прибегать к принуждению. Мы призываем к твоему разуму, чувству долга, к твоей исключительной порядочности, наконец; отсутствием этих качеств ты отнюдь не страдаешь.

– Ну и к моему желанию снова увидеться с женой, – подковырнул я.

– Да, и к этому тоже, – согласился он. В возбуждении он сильно сжимал и разжимал кулаки.

– Ну и, разумеется, вы меня уже проинформировали предостаточно, – сказал я далее. – Я знаю слишком много, верно ведь? Не так ли принято говорить в спецслужбах? Таким образом, у меня полное право уйти отсюда, но мне, видимо, не дадут дойти даже до ворот.

– Ты ведешь себя просто возмутительно – с раздражением ответил Тоби. – После всего того, что мы рассказали, на кой черт нам нужно причинять тебе какие-то неприятности? Ну разве только во имя науки…

– А для чего ЦРУ заморозило мои денежки в фонде? – с горечью спросил я и почувствовал, как напряглись мускулы в икрах моих ног, постепенно переходя в судороги. В животе замутило, на лбу выступила испарина. – Ну, это гребаное дело с «Ферст коммонуэлс»?

– Послушай, Бен, – сказал Тоби после долгого молчания. – Мы хотели бы уладить все дела к обоюдной выгоде, взывая к твоему рассудку. Думаю, что раз уж ты выслушал нас, то мы придем к согласию.

– Ладно, – решил я наконец. – Этого мне больше всего и хочется. Ну, начинайте, а я послушаю.

– Уже поздно, Бен, – заметил Тоби. – Ты устал. Да и я устал тоже, а меня легко утомить. Утром, перед тем как отправиться в Лэнгли для тестов, мы возобновим разговор. Чарльз, как ты считаешь?

Росси что-то невнятно пробурчал насчет согласия, быстро, но пронзительно глянул на меня и вышел из залы.

– Ну вот, Бен, – сказал Тоби, когда мы остались одни. – Надеюсь, здешняя обслуга приготовила тебе все необходимое для спокойного сна: сменила постельное белье, положила туалетные принадлежности, ну и все такое прочее. – Он мягко улыбнулся. – Даже зубную щетку.

– Нет, Тоби, так не пойдет. Ты все же забыл одну деталь. Я ведь сказал, что хочу повидаться с Молли.

– Бен, пока я еще не могу тебе устроить встречу с ней, – ответил Тоби. – Это просто физически невозможно.

– Ну, в таком случае, боюсь, мы не придем ни к какому соглашению.

– Да нет ее тут поблизости.

– Тогда я хотел бы переговорить с ней по телефону. Прямо сейчас, не откладывая.

Тоби долго присматривался ко мне и потом подал рукой знак охранникам. Один из них вышел, принес черный кнопочный телефон и, воткнув штепсель со шнуром в телефонную розетку, поставил аппарат на столик рядом со мной.

Затем охранник взял в руку телефонный справочник и долго набирал номер. Я подсчитал: он нажал одиннадцать раз пальцем – значит, междугородний телефон, три нажатия – местный телефон. Затем еще два. Охранник с нетерпением прислушивался к звукам в трубке и наконец сказал: «Девяносто три». Послушав еще немного, он протянул трубку мне.

Еще не сказав ни слова, я сразу же услышал голос Молли, высокий и какой-то жалобный.

– Бен? Боже мой, это ты?

– Это я, Молли, – заговорил я как можно бодрее.

– Ой, Боже мой, с тобой все в порядке?

– Я… у меня все в порядке, Молли. А как ты там?..

– Тоже в порядке. Все о'кей. Где они тебя прячут?

– В безопасном доме где-то в Вирджинии, – сообщил я и посмотрел на Тоби. Он согласно кивнул, как бы разрешая спросить.

– Ну а тебя где черти носят?

– Не знаю, Бен. Кажется, в какой-то… гостинице, а может, в меблированных комнатах. В окрестностях Бостона, неподалеку от него.

Тут я почувствовал, как на меня опять накатывается волна гнева. Обращаясь к Джеймсу, я спросил:

– Где она?

– В охраняемом месте в пригороде Бостона, – ответил тот, подумав немного.

– Бен! – заторопилась Молли. – Скажи мне только, эти люди…

– Да все в порядке, Мол. Насколько я знаю. Завтра узнаю побольше.

– Это все связано, – перешла она на шепот, – связано с этим?.. Ну, ты понимаешь…

– Да.

– Ну пожалуйста, Бен. Какая бы там чертовщина ни произошла, причем здесь я-то? Они не должны этого делать! Разве законно? Могут они…

– Бен, – предостерег Тоби. – Боюсь, мы должны прервать теперь ваш разговор.

– Я люблю тебя, Мол, – сказал я, решив закончить разговор. – Не беспокойся ни о чем.

– Не беспокоиться ни о чем? – недоверчиво переспросила она.

– Вскоре все войдет в норму, – заверил я, хотя и сам не верил в свои слова.

– Я люблю тебя, Бен.

– Знаю, – ответил я и услышал в трубке гудки отбоя.

Положив трубку, я сказал Тоби:

– У вас не было причин пугать Молли.

– Да для ее же безопасности, Бен.

– Понимаю. Такой же безопасности, как и в моем случае.

– Верно, Бен, – подтвердил он, не обращая внимания на мой сарказм.

– Максимум охраны, – продолжал я. – Я в такой же безопасности, как и заключенные в тюрьме.

– Ну ладно тебе, Бен. Завтра, когда мы обо всем поговорим, ты сможешь уйти на все четыре стороны.

– А сейчас? Ежели я сейчас уйду?

– Завтра, – твердо сказал он. – Завтра, и после того, как выслушаешь нас. Если после разговора захочешь уйти, обещаю, что не стану тебя задерживать.

Он включил электромотор на своей инвалидной коляске и поехал по персидскому ковру в дальний конец гостиной, к двери.

– Спокойной ночи, Бен. Они проводят тебя до спальни.

И тут мне в голову пришла одна мысль. Занятый ее обдумыванием, я пошел к главной лестнице в сопровождении двух охранников.

26

Меня проводили в просторную комнату, обставленную элегантной мебелью в стиле вермонтской сельской гостиницы. У одной из стен стояла пышная, поистине королевских размеров кровать, покрытая белым покрывалом. После длинного, выматывающего силы дня она особенно располагала к отдыху, но спать не хотелось. В спальне стояли также кресло из темного ореха и набор небольших столиков. Бегло осмотрев их, я обнаружил, что они привинчены к полу и с места их не сдвинуть. К комнате примыкала большая изысканно отделанная ванная: пол выложен зеленой итальянской плиткой, стены отделаны черно-белыми фаянсовыми изразцами, краны и ручки довоенные, еще 30-х годов.

Пол в спальне, который ужасно скрипел под ногами, полностью, от стены до стены, был покрыт светлым ковром. На стенах там и сям развешены со вкусом подобранные картины: пейзажи, написанные маслом неизвестными художниками. Они тоже, как и столы, намертво прикреплены к стенам, будто кто-то ожидал, что сюда может ворваться дикий зверь и все расшвырять к чертовой матери.

На окнах с толстыми свинцовыми стеклами висели до самого пола и во всю ширину тяжелые темно-бордовые с золотом портьеры. Я заметил, что окна защищены тонкой, почти невидимой металлической сеткой, которая, вне всякого сомнения, не только не позволяет разбить стекло, но и подключена к электронной сигнализации.

Я был, по сути дела, узником.

Эта комната, понял я, предназначалась для содержания шпионов-перебежчиков и прочих агентов, с которыми особо церемониться не надо. Совершенно очевидно, что и меня причислили к этой категории.

По всему выходило, что со мной поступали, как с заложником, несмотря на внешне любезное обращение со стороны Тоби. Они поймали меня и держали здесь, как какого-то экзотического подопытного придурка, которого еще надо пропустить через всякие тесты и проверки, а уж потом определить, на что он годен.

Вместе с тем во всех мерах чувствовалась импровизация. Обычно, когда планируется какая-либо операция, принято предварительно рассматривать ее под разными углами зрения, просчитывать каждую мелочь, иногда даже принимать во внимание и нелепые ситуации. Зачастую все запланированное заранее идет наперекосяк, или, как написано на наклейках, прилепленных к задним бамперам некоторых автомашин: «Не тронь – а то дерьма не оберешься». Но я чувствовал, что здесь приготовления проводились на скорую руку, в аварийном порядке, и это вселяло в меня надежду на возможность побега.

Правда, у них в руках оставалась Молли, но если я буду на свободе, то смогу с большим успехом договориться о ее освобождении. Нужно немедленно что-то предпринимать.

Переодеваясь в красную фланелевую пижаму, заботливо приготовленную для меня, так как мой костюм разорвался и был испачкан во время перестрелки на Мальборо-стрит, я уже сознавал, что с Молли все будет в порядке. Вполне возможно, что они и в самом деле захватили ее ради ее же безопасности – ну и, конечно, чтобы разлучить нас и морально давить на меня. Вы ведь знаете: чтобы заставить кого-то пойти на согласие, нужно связать его девушку и положить на железнодорожные рельсы, так ведь? В данном случае, на Молли никакой поезд, конечно, не наедет, а самое худшее, что может произойти, так это то, что она крепко обложит матом своих тюремщиков. Мне известно, как любит ЦРУ применять меры воздействия к своим жертвам.

Ну а что касается меня… что же, это совсем другое дело. Как только я приобрел этот дьявольский дар, над жизнью моей нависла угроза, причем с разных сторон. И вот теперь у меня появился простой выбор: сотрудничество или же…

Или же что?

Почему Тоби не говорит всей правды – зачем им понадобился один-единственный уцелевший тогда в Париже человек для сверхсекретных экспериментов? Не смахивает ли все это на то, чтобы убить курицу, несущую золотые яйца? Или, может быть, приоритет секретности взял верх над всеми другими соображениями?

Возможно, хотя… Возможно, мне лучше взять судьбу в собственные руки. Поскольку уж я обладаю бесспорным преимуществом над всеми остальными людьми, дар будет длиться неизвестно сколь долго и нет никаких признаков, что сила его иссякает… И тут мне пришло на ум, что, поскольку мое заточение организовано второпях, без должной подготовки, я смогу выудить кое-какую нужную информацию из какого-нибудь охранника.

Тоби или кто-то другой, отвечающий за эту операцию, принял все меры предосторожности при отборе охранников, которые абсолютно ничего не знали о моих способностях или о целях операции в целом. Но, само собой разумеется, их обязательно проинструктировали о том, что все известные им детали операции следует держать в строжайшем секрете.

Когда один из охранников – его звали Чет – сопровождал меня в спальню, расположенную на третьем этаже, я постарался идти как можно ближе к нему. По всему было видно, что он получил надлежащие инструкции не вступать со мной в разговоры и вообще держаться подальше от меня.

Но, разумеется, его не проинструктировали не думать, к тому же мышление – это один из видов деятельности человека, которым управлять мы никак не можем.

– Хотел бы я знать, – спросил я его, когда мы поднялись на второй этаж, – сколько здесь таких, как ты?

– Извините, сэр, – ответил Чет, резко мотнув головой. – Но мне запрещено вступать с вами в разговоры.

Тут я повысил голос, притворяясь рассерженным:

– Ну а как же мне знать, черт побери, что я в безопасности? Сколько же таких, как ты, охраняют меня? Можешь ли ты хоть назвать мне цифру?

– Извините, сэр. Пожалуйста, поднимайтесь наверх.

Когда он вводил меня в спальню, мне уже стало известно, что перед входной дверью будут стоять всю ночь двое охранников, а Чет заступит в первую смену, чему он очень рад, и что он страстно желает узнать, кто я такой и чего я такого натворил.

Почти весь первый час я посвятил тому, что тщательно изучал спальню, разыскивая всякие подслушивающие устройства (они обязательно должны были быть, но обнаружить их я не сумел) и тому подобную аппаратуру. Рядом с постелью стояли радиочасы – самый вероятный прибор с такими устройствами. Но и в них ничего не оказалось.

Примерно в полвторого ночи я постучал в дверь, вызывая охранника. Через секунду-другую дверь открылась – появился Чет: «Чего изволите?»

– Извини, что беспокою тебя, – сказал я. – У меня в горле что-то першит, не можешь ли принести мне стаканчик воды с содой.

– Тут где-то должен быть маленький холодильник, – нерешительно ответил он, а сам весь напрягся, покачиваясь из стороны в сторону и держа руки по швам, будто его инструктируют.

– Да ведь все уже ушли, – поощрил я его с глуповатым видом.

– Я вернусь через пару минут, – сказал он раздраженным тоном, повернулся и закрыл за собой дверь. Я подумал, что он позовет кого-нибудь снизу по портативному радиопереговорному устройству, поскольку получил строгое указание ни при каких обстоятельствах не покидать вверенный пост.

Минут через пять в дверь мягко постучали. А я к этому времени запустил радиочасы на полную громкость, включил также душ на всю катушку, заполнив ванную густым паром, приоткрыл дверь, и пар валил в спальню.

– Я в душе, – громко отозвался я на стук. – Поставь там где-нибудь.

Вошел другой охранник в форме, держа в руках поднос с бутылкой французской минералки – неплохо бы выпить стаканчик, еще подумал я. Пока он в растерянности оглядывался по сторонам, отыскивая место, куда бы поставить поднос, я стремительно ринулся на него.

Охранник был явно профессионалом, неплохо натренирован, но я тоже не слабак, кое-что знал и умел, поэтому тех двух-трех секунд, пока он соображал, что к чему, мне вполне хватило, чтобы застать его врасплох. Я припечатал его к полу, поднос и бутылка с грохотом шлепнулись на ковер. Он моментально очухался и, вскочив на ноги, двинул меня что есть силы левой в челюсть. Удар был довольно болезненным.

Голос по радио громким скрипучим голосом бормотал что-то: «…Она пошла вниз… теперь я смог… пойти», да тут еще шум воды, льющейся из душа, заглушали все звуки, разобрать, конечно же, ничего нельзя было и…

Деревянный поднос оказался самым боевым оружием: схватив его с пола правой рукой, я резко и сильно рубанул им по горлу охранника, попав ребром подноса прямо в самое уязвимое место – по адамову яблоку. Охранник тяжело застонал, пытаясь сделать мне подсечку ногами, и я вдруг услышал его мысль: «…не могу… стрелять… не должен стрелять… твою мать…»

Тут я понял, что взял над ним верх, узнав, что он не может сделать. В этом-то и заключалось его уязвимое место – он не мог применить оружие. Пока он сжимал свои пудовые кулаки, я успел захватить его мертвой хваткой и завалить вперед на живот. Схватка происходила рядом с массивным креслом с подлокотниками. Когда он падал, то крепко, со стуком ударился головой о дубовый подлокотник. Что-то прохрипев и с шумом выдохнув, он вдруг как-то сразу обмяк, рот у него непроизвольно перекосился, и он неподвижно растянулся на полу.

Охранник был без сознания. Он ударился, но не так, чтоб уж очень сильно. Минут через десять, ну от силы двадцать, он придет в себя.

И все это время, пока мы боролись, радио что-то громко бормотало и бормотало.

Я точно знал, что через несколько секунд сюда войдет второй охранник, заподозрив неладное.

У лежащего без сознания охранника в кобуре под мышкой оказался великолепный девятимиллиметровый полуавтоматический револьвер «рюгер-П90»,[79] из которого мне хоть и редко, но все же приходилось постреливать ради тренировки. Моментально нагнувшись, выхватив револьвер, я перезарядил его, спустил предохранитель и… выпрямившись, увидел, что надо мной угрожающе навис другой охранник, совсем не Чет, а из следующей смены, и направил на меня свой пистолет.

– А ну-ка брось, – резко скомандовал он. Мы глядели друг на друга в каком-то оцепенении. – Полегче, – продолжал он. – Никто не собирается бить тебя, если бросишь эту штуку. Положи потихоньку на пол и топай, а потом…

Выбора у меня не оставалось. Я посмотрел на него пустыми глазами и выстрелил навскидку. Я целился так, чтобы только ранить его, да и то несерьезно. Раздался внезапный звонкий выстрел, вспышка, резкий запах пороха. Я сразу же увидел, что попал ему в ляжку, и он растянулся на полу. Он, разумеется, не был профессиональным убийцей – я это понял, потому как прочел немало книг о них и получил, таким образом, бесценную информацию.

И вот я встал над ним с «рюгером», нацеленным ему в голову.

В глазах его я ясно прочел боль от пулевой раны и безмерный страх. Тут я услышал и мучительные слова «…Боже, нет, Боже, нет, он не сделает этого, Боже…»

Я тут же спокойно предостерег его:

– Если только двинешься, сразу пристрелю. Так что извини.

Глаза его еще больше расширились, нижняя губа тряслась от, страха. Я взял у него пистолет и положил к себе в карман. Затем приказал:

– Сиди тихо и считай до ста. Если только двинешься раньше, поднимешь шум, вернусь и убью.

А потом, выйдя из комнаты, я захлопнул за собой дверь и, услышав, как автоматически щелкнул замок, бросился бежать по темному коридору.

27

Пригнувшись, я прокрался вдоль обшитых дубовыми панелями стен холла и быстро оценил обстановку. В конце холла тускло темнело что-то – похоже, там виднелась полуоткрытая дверь. Может, там стоял кто-то, да еще не один. За дверью, предположил я, находилась комната для отдыха сменившихся охранников, где они, вероятно, потягивали кофеек.

Я еще подумал: а нет ли там, в комнате, чего-нибудь подходящего для меня?

Нет, вряд ли там есть что-то нужное, лучше не рисковать и не заглядывать туда.

Я продолжал красться вдоль холла, держась подальше от света. И вдруг раздался громкий металлический щелчок – включилось радиопереговорное устройство, которое оставил второй охранник, прежде чем войти в спальню. Это сигнал, требующий ответа. Я же, не зная пароля, не мог ответить за охранника. Лучше даже и не пытаться.

Все это означало, что в моем распоряжении не более минуты, а потом появится кто-то еще, чтобы выяснить, почему никто не откликается на его вызов.

В холле темно, повсюду закрытые двери. Я не знал внутреннего расположения помещений, запомнив лишь общие контуры этого роскошного особняка, пока меня вели от машины к дверям.

Теперь я двигался по направлению от парадной лестницы – там появляться опасно, она расположена в самом центре здания. Я твердо знал, что в доме должна быть и боковая лестница для прислуги.

Ну вот, наконец, и боковая лестница, – узкая, неосвещенная, ступеньки деревянные и потертые – типичная лестница для слуг, расположенная в самом конце крыла здания. Я стал спускаться по ней, стараясь не шуметь, хотя все равно ступеньки трещали и скрипели, казалось, на весь дом.

Не успел я спуститься до второго этажа, как сверху послышались чьи-то шаги. Вот они ускорились, затем раздались громкие голоса. Мой побег обнаружили гораздо раньше, чем я ожидал. Охранники знали, что я скрываюсь где-то в доме, поэтому нет сомнений, что выходы перекрыты, все в доме подняты на ноги и на меня будет устроена настоящая облава.

Взглянув вверх, затем вниз, я понял, что на первый этаж мне не пробиться. Тогда посмотрим, что там на втором.

Выбора не было, надеяться можно было лишь на счастливый случай. Бегом я добежал по лестнице до второго этажа, к сожалению, пол его не покрывал ковер, как этажом выше, и топот моих ног слышался повсюду. Голоса приближались, раздаваясь все громче.

Всюду темень, лишь за окном в конце коридора неярко светила луна. Я резко повернулся и стремглав помчался к окну, распахнул его и хотел было прыгнуть, не сообразив сперва, что под окном расстилается не мягкая рыхлая лужайка, а твердый асфальт.

Да, внизу, в добрых двадцати пяти футах, меня ждал асфальт или щебенка, покрывающие утрамбованную площадку для стоянки автомашин. Ничто не препятствовало прыжку, но прыгнуть я не мог – это было бы верное самоубийство.

И тут раздался сигнал тревоги, по всему дому пронзительно зазвенели сотни звонков, заглушая все остальные звуки. Повсюду вспыхнул свет, яркие люминисцентные лампы осветили зал, все коридоры и помещения. Свет то гас, то вспыхивал, а тревожные сигналы непрерывно раздавались повсюду.

«Двигайся же, ради Бога, не стой на месте», – мысленно закричал я себе. Да, нужно двигаться, но куда? В какую сторону?

И я в отчаянии помчался прочь от окна, к парадной лестнице в центре здания, на ходу пытаясь найти незапертую дверь… четвертая, пятая, шестая… наконец, седьмая открыта… Я влетел в маленькую и темную ванную комнату, окно в ней приоткрыто, из него тянет сквозняком. Под легким дуновением ветерка слегка шевелился виниловый занавес душа. Я сорвал занавес с крючков, и он с шелестом упал на пол.

Тревожные звонки звучали все громче и призывнее. Где-то вблизи послышался треск, хлопанье дверей, крики.

Ну, а что теперь?

Под рукой один лишь проклятый занавес для душа. Как же это я не догадался прихватить с собой простыню!

Привязать бы его к чему-нибудь – мелькнула в голове безумная мысль. Привяжи. Где-то тут торчит крюк. Нужно что-то попрочнее. Но нет ничего подходящего. Ничего, за что можно было бы привязать занавес и держаться за него, пока выкарабкаюсь из окна, а теперь уже и секунды нет искать что-то – слышно, как приближаются шаги… все ближе, они, должно быть, ищут меня по всему этажу. В отчаянии я озирался вокруг, сердце мое бешено билось, готовое выпрыгнуть из груди, я слышал громкие голоса в холле, футах в двадцати: «Направо! Живее двигаемся!»

Распахнув пошире окно, я увидел, что оно затянуто тонкой сеткой от мошкары. Громко выругавшись, я вцепился в сетку, пытаясь ее оторвать, но крепежные штыри как прикипели к стене – с места не сдвинуть. Тогда я отошел немного назад и, разбежавшись, прыгнул очертя голову… пролетел через окно, сквозь сетку, в ночную темень, извиваясь в воздухе, как кошка, стремясь упасть ногами вперед.

Я грохнулся на землю – не на мягкую траву, а на холодную твердую почву, чуть не свернув себе шею, и сразу же вскочил на ноги, больно ударившись косточкой лодыжки, отчего даже вскрикнул.

Впереди виднелись какие-то деревья, рощица деревьев, в темноте их почти нельзя было различить, но на третьем этаже то вспыхивал, то гас тревожный свет, освещая окрестности.

Зарокотала приглушенная очередь выстрелов. Позади меня, слева. Около уха, совсем близко, просвистели пули, вспоров воздух. Я пригнулся пониже. Беспорядочная стрельба не стихала, все приближаясь. Я бегом ринулся по траве под защиту деревьев и успел добежать, слава Богу. Это же естественное укрытие, под ними надежнее. В нескольких футах росло дерево с расщепленным стволом, за ним виднелось такое же. Я выбрал второе и быстро двинулся к нему, подгоняемый тупой болью в лодыжке и в плечах. Через мгновение я уже был у ограды.

Под током ли она? Кто знает?

Высота – футов пятнадцать, отлита из черного чугуна, надежна от проникновения грабителей, охраняема… а каково напряжение тока? Высокое ли? Может, все же рискнуть.

Вряд ли есть смысл возвращаться – назад дороги нет, стоять на месте тоже нельзя, в моем распоряжении всего несколько секунд, а потом они подбегут – и все кончено. Слышно даже, как они высыпали во двор, бегут в моем направлении, их, кажется, много, стрельба уже у меня за спиной, они обнаружили меня, но прицельно стрелять им мешают деревья.

Вздохнув поглубже, я решил осмотреться. Дом окружает густой виргинский лес, в нем деревья с кустами и всякая живность вроде белок да бурундуков, быстро снующих там и сям, вверх и вниз по ограде, и…

Опрометью кинулся я к ограде и, ухватившись за горизонтальную балку, полез наверх, на острые пики. Там, поколебавшись секунду-другую, показавшиеся мне вечностью, схватился прямо за остроконечные верхушки ограды и… ощутил холод твердого чугуна. Нет. К ограде ток не подключен. Если бы был ток, белки и бурундуки не резвились бы на ней, так ведь? Попробуй, порезвись под током. Я осторожно, стараясь не зацепиться и не оцарапаться, перекинул через ограду ноги и спрыгнул по ту сторону на рыхлую, покрытую травой землю – и был таков.

А позади меня остался тот залитый светом особняк, вспышки сигнальных огней, крики и гам, тревожившие ночную темень.

Я помчался что было духу, не разбирая дороги и слыша позади себя крики и топот ног преследователей, но они находились по ту сторону ограды. Я понял, что оторвался от них.

Я бежал, морщась от боли и ругаясь вслух, но не сворачивая в сторону. Наконец показалась дорога, и я оказался у развилки, где, помню, мы проезжали, когда ехали в особняк. И вот уже я мчусь по темной узкой дороге, и вдруг впереди ярко засветились автомобильные фары. Машина, я заметил, что это была «хонда-аккорд», ехала не так чтобы уж очень быстро, но и не медленно, я решил было «проголосовать», но все же поостерегся. Автомашина появилась на главной дороге, а мне надо было быть настороже. И вот пока я приближался к ней, фары вдруг вспыхнули ослепительным «дальним светом», и тут же позади вспыхнули фары другой автомашины, и я, по сути, оказался освещенным двумя машинами сразу – «хонда» светила спереди, а какой-то американский автомобиль – сзади.

Я завертелся, не зная, куда бежать, а машины быстро стали приближаться сразу с двух сторон, а потом, как по команде, из темноты вынырнули еще две, завизжав тормозами рядом с первыми.

Четыре пары фар сразу ослепили меня, и я закрутился как волчок, пытаясь вырваться из-под лучей яркого света, но бежать было некуда, а потом из одной автомашины раздался громкий голос, эхом отдавшийся в ночной темноте.

– Блестящий побег, Бен, – громко говорил Тоби. – Ты, как всегда, на высоте. Ну давай, садись ко мне, пожалуйста.

Меня со всех сторон окружили какие-то люди, нацелив пистолеты, и я нехотя положил «рюгер».

Тоби сидел на заднем сиденье машины, подъехавшей последней. Говорил он, опустив боковое стекло.

– Дико извиняюсь, – спокойно произнес он. – Но все равно, побег был просто великолепен.

28

Меня привезли на простой служебной машине, темно-синем седане марки «крайслер», в Кристал-Сити, в штате Вирджиния. Там мы въехали прямо в подземный гараж неприметного служебного здания без всяких вывесок и табличек. Я знал, что у ЦРУ есть несколько домов в Кристал-Сити и его окрестностях, этот, несомненно, тоже был одним из них.

До лифта и седьмого этажа меня сопровождал шофер, дальше он повел меня по длинному коридору, стены которого были окрашены в желтовато-коричневый цвет, как принято во всех правительственных учреждениях. Меня привели в комнату номер 706, выкрашенную в темный, неровный, напоминавший замерзшее ночное окно цвет. Там нас встретил дежурный референт и провел во внутренние помещения, где представил бородатому невропатологу, по виду индийцу лет сорока, назвавшемуся доктором Санья Мехта.

Без сомнения, вам любопытно, пытался ли я прочесть мысли сопровождавшего меня шофера или людей, мимо которых проходил по коридору. Отвечу сразу: да, пытался. Шофер был тоже из ЦРУ, да и одет был в такую же униформу, что и тот водитель, который привез меня в особняк. Но от него я не узнал ничего. Самое большее, что мне удалось узнать, пока шел по коридору, это то, что здание действительно принадлежит Центральному разведуправлению и используется для научно-технических работ.

С доктором Мехта получилось все наоборот. Не успел я поздороваться с ним, как прочитал его немой вопрос: «Можете ли вы слышать мои мысли?»

Поколебавшись немного и решив больше не прикидываться простачком, я громко ответил:

– Да, могу.

Он жестом пригласил меня присесть и мысленно спросил: «А мысли других людей вы тоже можете слышать?»

– Нет, – начал я объяснять. – Только тех людей, которые…

«Только мысли, имеющие характерные особенности. Скажем, те, которые возникают под влиянием сильных переживаний, верно?» – услышал я.

Улыбнувшись, я согласно кивнул.

Затем я услышал какую-то фразу на незнакомом языке и предположил, что она выражена на одном из языков Индии.

Тут доктор Мехта впервые заговорил:

– На хинди вы ведь не говорите? Не так ли, мистер Эллисон?

По-английски он говорил, как истинный англичанин.

– Нет, не говорю.

– Ну а я двуязычный, что означает, что свободно думаю и говорю на хинди и по-английски. Так вы сказали мне, что не понимаете мои мысли, выраженные на хинди? А вы слышите их? Верно ли?

– Верно.

– Но, разумеется, не все мои мысли, – продолжал он. – За минувшие пару минут я кое о чем подумал на хинди и на английском. У меня возникли, наверное, сотни разных мыслей, если так можно назвать поток всяких идей. Но вы можете различать лишь те из них, которые я продумываю с большим напряжением.

– Полагаю, что так оно и есть.

– Не можете ли пересесть сюда на минутку?

Я снова согласно кивнул.

Он встал из-за стола и вышел из комнаты, затворив за собой дверь.

Я сел на его место и внимательно оглядел стоящую на столе коллекцию пластмассовых сувенирных пресс-папье, установленных так, что они обрушатся, если их качнуть, и вскоре услышал другие мысли. Голос был женский, высокий и с болью: «Они убили мужа… Убили Джека. О Боже мой. Они убили Джека».

Минуту спустя доктор Мехта вернулся.

– Ну как? – спросил он.

– Я слышал голос, – ответил я.

– Чей?

– Женский. Она думала, что ее мужа убили. Мужа зовут Джек.

Шумно вздохнув, доктор Мехта медленно покачал головой и спросил:

– Ну как?

– Что как?

– Вы больше ничего не слышали, кроме этих мыслей, не так ли?

Он придал слову «слышать» то же значение, какое и я имел мысленно в виду.

– Все было тихо.

– Вот. Но до того были и другие мысли – тут вы правы. Интересно, очень интересно. Я допустил бы, что вы улавливаете горе, страдание. Но вы не распознаете переживания, чувства. Похоже, что слышите только описательные мысли, выраженные в словах, верно?

– Да, верно.

– Ну а можете рассказать точно, что слышали?

Я повторил то, что слышал.

– Так и было, – подтвердил он. – Великолепно. А как вы отличаете голос человека от услышанных мыслей?

– Ну… тембры разные, звучат они по-разному, – пытался я объяснить. – Все равно что фразу сказать – это одно, а прошептать – другое. Или… похоже на то, когда мысленно вспоминаешь разговор со всеми модуляциями, интонациями и прочими атрибутами. Я воспринимаю слова, произнесенные голосом, совсем по-другому, нежели мысленные слова.

– М-да, интересно, – заметил доктор Мехта.

Он встал, взял со стола пресс-папье в виде Ниагарского водопада, повертел его в руках и поставил на полку позади рабочего стола.

– Но первого-то голоса вы не слышали, а?

– Не знаю, был ли тот голос.

– Был, мужской голос, с другой стороны этой стены, но говорившего попросили думать спокойно, без эмоций. Второй голос принадлежал женщине. Она была в той же комнате, ее проинструктировали представить себе мысленно что-то ужасное и думать об этом с особым напряжением. Комната, между прочим, звуконепроницаема. Третий голос, который вы тоже не уловили, исходил также от женщины, но она находилась в другой комнате, в сотне ярдов отсюда.

– Вы сказали, что она мысленно представила себе… – сказал я, – то есть вообразила, что ее мужа и впрямь убили.

– Да, это так.

– А не значит ли это, что я не сумел отличить ее подлинные мысли от придуманных?

– Можно и так сказать, – согласился Мехта. – Интересно, не так ли?

– Но это оценка неполная, – ответил я.

Затем он целый час гонял меня по всяким тестам, чтобы уточнить, насколько чувствителен мой дар, какой должен быть уровень эмоций, чтобы я улавливал звучание мыслей, на каком расстоянии от меня должен находиться «подслушиваемый» субъект и другие вопросы. В конце он дал такое объяснение:

– Как вы и предполагали, ваша необычная способность является результатом воздействия магнитного поля МРИ на ваш мозг.

Он закурил сигарету «Кэмел». Пепельница у него была сувенирная, но дешевенькая, из тех, что изготовляют в Уолл-Драге в Южной Дакоте.

Выпустив целый клуб дыма, что, видимо, помогало ему сосредоточиться, он продолжал:

– Многое о вас мне не известно, знаю лишь, что вы адвокат и что вас собираются использовать в Центральном разведывательном управлении. Так или иначе, больше этого знать мне не положено. Ну а сам я являюсь заведующим психологическим отделом ЦРУ.

– Стало быть, психологические тесты, допросы и все такое прочее?

– В основном – да. Полагаю, мои сотрудники еще подвергнут вас разным тестам, прежде чем направить на учебу на «ферму» или для засылки куда-нибудь, ну и, само собой разумеется, после выполнения задания. Досье на вас забрали, стало быть, знать больше того, что я сказал, при всем своем желании не могу. И желания такого у меня нет. – Выпустив еще один клуб дыма, он продолжал далее: – Ну а если вы ожидаете, что я просвещу вас насчет вашей способности читать мысли, то, к сожалению, должен вас разочаровать. Когда Тоби Томпсон пришел ко мне несколько лет назад, я подумал, что он – спятил.

Я только улыбнулся.

– Скажу честно, – заметил он далее, – я не из тех, кто верит в чудеса. Не потому, что по своей сущности тут все нелепо и смешно. Имеется немало свидетельств, чтобы утверждать, что некоторые особи животных обладают способностью даже общаться таким образом, я имею в виду дельфинов и собак. Но мне никогда не доводилось встречать свидетельства, ну, если не считать очень уж недостоверных анекдотических сообщений, что и люди имеют подобные свойства.

– Полагаю, теперь вы думаете по-другому, – предположил я.

Мехта лишь рассмеялся и пояснил:

– Мысли рождаются в самых разных частях человеческого головного мозга: в гиппокампах, лобовой части коры и в других местах коры. Один из моих коллег, некто Роберт Галамбос, выдвинул теорию, что процесс мышления совершается с помощью глиальных клеток, а вовсе не нейронов. Вы, наверное, слышали про так называемый «центр Брока»?

Я ответил, что только слышал такой термин, а вот о его значении понятия не имею.

– Ну тогда слушайте. Французский хирург Пьер-Поль Брока открыл, что участок человеческого мозга, ведующий речью, находится в левой лобовой доли. Именно там, по Брока, располагается речевой механизм. В другом месте, известном под названием «поле Вернике», мы воспринимаем и осознаем речь. Оно находится в левой височной и теменной долях. Я утверждаю, что, когда одна из этих долей, скорее всего «поле Вернике», хотя бы немного нарушена под воздействием сильного магнитного поля, излучаемого магнитно-резонансным имиджером, то нейроны перестраиваются. Вот это-то и дает вам возможность «слышать» приходящие колебания низкой частоты, излучаемые из «поля Вернике» в мозгу других людей. Нам издавна известно, что мозг посылает такие электрические сигналы. Ну а вы, как я считаю, просто-напросто воспринимаете их. Вы наверняка знаете, что мы иногда «слышим» собственные мысли, будто они произносятся голосом.

– Да, иногда «слышим».

– Так вот. Я полагаю, что в определенный момент такого мышления в речевых центрах мозга происходит совпадающее действие. И вот тогда-то, именно в этот момент, и вырабатываются электрические сигналы. Ну ладно, хватит об этом. Недавно ученые, изучающие это явление, сделали два серьезных открытия.

Одно из них описывается в научном докладе, опубликованным два года назад в журнале «Сайенс» группой исследователей из центра Джона Гопкинса. Они открыли, что могут воспроизвести и компьютерный имидж процесса мышления человека. Они подсоединили электроды к мозгу обезьяны и применили компьютерные графики, чтобы проследить электрические сигналы, излучаемые той частью головного мозга, которая контролирует двигательные функции. Таким образом, прежде чем макака начинала двигаться, они смогли за тысячную долю секунды увидеть на экране компьютера электрические сигналы ее мозга. Поразительно! Мы и впрямь можем разглядывать процесс мышления, совершающийся в мозгу.

Ну а второе открытие сделано несколькими геобиологами из Калифорнийского технологического института. Они открыли, что человеческий мозг содержит вещество, состоящее из семи миллиардов микроскопических магнитных кристалликов. По сути дела, каждый магнит представляет собой скопление намагниченных кристалликов из железистых минералов. Эти ученые заинтересовались: нет ли какой-нибудь связи между раком и электромагнитным полем, ибо до сих пор не выяснено, имеют ли магнитные кристаллы что-либо общее с раком. Но мои коллеги, и я в том числе, ломаем голову над проблемой: а что, если мы сможем с помощью магнитно-резонансного имиджера как-то изменить структуру этих крохотных магнитиков в человеческом мозгу, скажем так – перестроить их? Вот вы являетесь адвокатом, специалистом по патентному праву, следовательно, можно предположить, что следите за техническими новинками и технологическими разработками.

– Ну, в общем и целом да, слежу.

– Так вот, еще в начале 1993 года было объявлено об ошеломляющем прорыве, сделанном почти одновременно японским конгломератом по производству компьютеров «Фуджису» и Японской телеграфной и телефонной корпорацией, а также технологическим университетом города Граца в Австрии. Применяя совершенно разные методики биокибернетики, фиксируя различные электрические импульсы, излучаемые мозгом, посредством электро-энцефалографических приборов они узнали, что человек действительно может управлять некоторыми специально сконструированными компьютерами, отдавая им команды мысленно. С помощью мысленных приказов подопытный субъект может передвигать стрелку на компьютерном экране и даже печатать буквы. Вот вкратце про это явление. На данный момент нам известно лишь, что такое возможно.

– А почему же в таком случае нельзя вызвать аналогичную способность у любого другого индивида?

– Ну, видите ли, на этот вопрос ответить очень и очень трудно, – подчеркнул доктор. – Возможно, здесь как-то должен затрагиваться участок коры, где расположено «поле Вернике». А возможно, это зависит от количества или плотности нервных клеток в этом поле. А что касается конкретно вас, то тут есть какая-то связь с вашей фотографической памятью. По правде говоря, я об этом ничего не знаю, одни только ничем не обоснованные предположения. Но что бы там ни предполагалось, как бы ни складывались обстоятельства, с вами такое произошло. И сделало вас поистине весьма ценным индивидом.

– Ценным? – поинтересовался я. – Для кого ценным?

Но доктор Мехта уже повернулся и вышел из комнаты.

29

– Я вполне удовлетворен, – заявил Тоби Томпсон. И в самом деле, по нему было видно, что он рад безмерно.

Я сидел в стерильной, залитой светом белой комнате для допросов и смотрел на Тоби, находящегося в смежной комнате за большим и толстым листом стекла. Стекло было все заляпано отпечатками пальцев, а свет в комнате был столь яркий, что легко можно потерять счет времени и забыть, что уже восемь утра, а я не спал всю ночь. Комната располагалась в подземелье неказистого служебного здания, построенного в 60-х годах.

– Ответь мне на несколько вопросов, – попросил я. – Зачем здесь стеклянный барьер? И почему бы тебе не оборудовать эту комнату заглушающими устройствами СНЧ, как в том конспиративном доме?

Тоби лишь тоскливо улыбнулся.

– Да она оборудована. Но лучше не рисковать. Я не очень-то доверяю всякой технике. А ты как, доверяешь?

Но мне не хотелось придавать беседе шутливый тон, я очень устал после тестов доктора Мехты, длившихся свыше часа.

– Если бы мне удалось бежать… – начал я рассказывать.

– То мы не остановились бы ни перед чем, лишь бы изловить тебя снова, Бен. Ты слишком ценен для нас. Видишь ли, по всем твоим психологическим параметрам, имеющимся в нашем распоряжении, выходило, что от тебя можно ожидать попытки побега. Поэтому я особо и не удивился. Ты ведь, Бен, должен помнить, что, уволившись из ЦРУ, ты перестал ощущать запах семьи.

– А что это такое, запах семьи?

– Этот энтомологический термин применяется к муравьям. Ты же помнишь мое увлечение муравьями.

Я вспомнил, что до второй мировой войны Тоби учился на энтомолога, но война круто изменила его судьбу, и он занялся военной разведкой, сначала в Управлении стратегических служб, а потом в ЦРУ. Но он не терял интереса к жизни муравьев, жадно читал всякую научную литературу по этому вопросу и поддерживал контакт со своим старинным другом по Гарварду Е.О.Вильсоном, который стал крупнейшим в мире ученым-энтомологом. Но Тоби мог похвастаться своими знаниями о жизни этих насекомых, разве только изредка используя научные термины.

– Еще как помню, Тоби. Так говоришь – запах семьи?

– Когда муравей встречает другого муравья, он направляет в его сторону свои усы-антенны. Если этот муравей окажется другого вида, на него немедленно нападают. Но если повстречавшийся муравей принадлежит к тому же виду, хоть он и из другого муравейника, с ним доброжелательно общаются, однако ему достается меньше еды, пока он не приживется в семье. Ну а когда приживется, то уже ничем не отличается от других обитателей муравейника.

– Так, значит, я появился из другой семьи? – в нетерпении спросил я.

– Тебе доводилось когда-либо видеть, как муравей предлагает пищу другому муравью? Зрелище довольно трогательное и интимное. Ну а нападение, конечно же, картина не из приятных. Один из бойцов или оба непременно погибают.

Я положил руки на поверхность коричневого, хорошо отполированного стола заседаний, за которым сидел, и забарабанил пальцами.

– Все это хорошо, – сказал я. – Но скажи мне вот что: кто охотился за мной в тот вечер?

– В Бостоне?

– Да, там. Ответ «нам не известно» меня не удовлетворит.

– Но так оно и есть. Мы и впрямь ничего не знаем. Известно только, что произошла утечка…

– Да провались оно все пропадом, Тоби, – взорвался я. – Мы же должны ладить друг с другом.

– Я и стараюсь ладить с тобой, Бен! – почти закричал Тоби, что очень удивило меня. – Как я уже говорил, после того инцидента в Париже я отвечаю за этот проект. Его назвали проект «Оракул» – ты же знаешь, как этим парням из секретного отдела службы безопасности нравится давать планам и проектам всякие мелодраматические кодовые названия. Слово это имеет латинский корень – оракулум, происходящий от слова ораре, то есть «говорить». Говорит мысль, разум, не так ли? – Я неопределенно пожал плечами. – Проект «Оракул» – это своеобразное подобие Манхэттенского проекта, ну того, по созданию атомной бомбы, только этот в области телепатии, но они схожи по расходам, напряженности, чрезвычайной засекреченности и считаются теми, кто знает об их существовании, совершенно безнадежным делом. После того как голландец, о котором ты слышал, стал в результате магнитного облучения экстрасенсом на несколько месяцев – а точнее, на сто тридцать три дня до совершения самоубийства, – мы провели более восьми тысяч опытов с живыми людьми.

– Восьми тысяч? – воскликнул я в удивлении.

– Подавляющее большинство этих людей знало, разумеется, что с ними проводятся медицинские эксперименты, за это им прилично платили. Но только двое из них приобрели в результате слабые признаки экстрасенсов, да и то всего лишь на день-два. С тобой же…

– Да вот, два дня уже прошло, а ничего не рассосалось.

– Великолепно. Все идет великолепно.

– Ну а на какой хрен все это нужно? «Холодная война» канула в прошлое, а проклятое…

– Да ну тебя, – не согласился Тоби. – Все как раз наоборот. Ты прав – мир изменился, но опасность в нем отнюдь не исчезла. По-прежнему существует русская угроза, там зреет еще один путч. Удастся он или приведет к полному краху системы? А там, как знать, может, Россия, чтобы восстановить рухнувшую империю, пойдет по пути веймарской Германии, приведшей к власти Гитлера. Все еще клокочет как бурлящий котел, Ближний Восток. Там свирепствует терроризм – по сути, мы вступаем в эпоху разгула такого терроризма, с каким прежде никогда не сталкивались. Нам нужно прививать людям качество, которое у тебя уже в избытке: не сдаваться и держаться до последнего. Нам требуются агенты, которые в состоянии разгадывать чужие намерения. В мире всегда будут саддамы хусейны или муаммары каддафи и кто-то, черт бы их побрал, еще вроде них.

– Но скажи мне все же вот что: а зачем же устроили пальбу там, в Бостоне? Проект «Оракул» осуществляется уже сколько лет?

– Около семи.

– И тут вдруг по мне начали стрелять. Очевидно, возникла какая-то необходимость. Кое-кому я понадобился очень уж сильно и срочно. Смысла в этом не вижу никакого.

Тоби лишь тяжело вздохнул и дотронулся до стекла, разделявшего нас.

– Советской угрозы более нет, – медленно произнес он. – И слава Богу. Но сейчас мы столкнулись с гораздо более трудной и распространенной угрозой: с сотнями тысяч безработных шпионов из распавшегося Восточного блока: информаторами и матерыми мокрушниками – целый дурно пахнущий букет. Во всяком случае, многие из них в том букете.

– Но это не объяснение, – возразил я. – Они всего лишь рядовые исполнители. На кого же, черт бы их побрал, они работают? И ради чего?

– Да провались все пропадом, – не выдержал и громко закричал Тоби. – Как, по-твоему, кто прикончил Эдмунда Мура?

В изумлении я уставился на него. Глаза у Тоби широко раскрылись, в них четко читались испуг и боль.

– Так ты спрашиваешь, – медленно и спокойно произнес я, – кто убил его?

– Ой, Бен, ради всех святых. По официальной версии он схлопотал пулю из личного револьвера «смит-вессон» образца 1939 года, изготовленного по заказу ЦРУ в 1957 году.

– А на самом деле?

– Такой револьвер образца 1939 года заряжается девятимиллиметровыми пулями от пистолета «парабеллум». Это первая модель калибра девять миллиметров, выпущенная в Америке.

– Куда это ты, черт возьми, клонишь?

– Пуля, разворотившая мозги Эда Мура, вылетела из специального пистолета калибра девять миллиметров, восьмизарядного. Такая обойма у «Макарова». Усек?

– Советского производства, – вспомнил я. – Образца конца 50-х годов. Или…

– …Или восточногерманского производства. Обойма выпускалась для пистолета «М» в Восточной Германии. Не думаю, чтобы Эд Мур использовал в своем личном пистолете, выданном в ЦРУ, пули, изготавливаемые восточногерманской тайной полицией. А как ты считаешь?

– Но ведь эта чертова штази больше не существует, не так ли, Тоби?

– Да, Восточной Германии больше нет. Ее спецслужбы ликвидированы. Но их дело и люди живут. И кто-то пользуется их услугами. Кто-то нанимает их для своих целей. Вот почему ты нужен нам, Бен.

– Ладно, – ответил я, повышая голос. – Мне это ясно. Но что делать-то, черт бы всех побрал.

Молча он приступил к своей привычной процедуре – вынул пачку сигарет «Ротманс», открыл ее, постучал о подлокотник кресла-каталки, пока не вылезла сигарета, закурил и, выпустив клуб дыма, сказал:

– Мы хотим, чтобы ты разыскал последнего шефа КГБ.

– Владимира Орлова?

Он кивнул головой.

– Но вы же наверняка знаете, где он прячется? При возможностях Центрального разведуправления…

– Мы знаем лишь, что он скрывается где-то в Северной Италии. В области Тоскана. И это все.

– Как же, черт возьми, вы докопались до этого?

– Я никогда не разглашаю источники своей информации и методы их получения, – ответил Тоби и скривил губы в улыбке. – В настоящее время Орлов серьезно болен. Его видели у одного кардиолога в Риме. Вот и все, что нам известно. Он лечится у этого врача уже несколько лет, с первого своего визита в Рим в конце 70-х годов. Этот врач периодически лечит многих крупных мировых лидеров. Орлов полностью доверяет ему. Нам также известно, что после консультаций у этого кардиолога его увезли куда-то в неустановленное место в Тоскане. Его шоферы великолепно умеют отрываться от хвостов.

– А делали ли негласный обыск помещений?

– У этого итальянского кардиолога? Мы пошарили в его рабочих помещениях в Риме. Да все без толку: историю болезни Орлова он, должно быть, прячет за семью замками.

– А если я найду Орлова? Что из этого?

– Ты же зять самого Харрисона Синклера, женат на его дочери. Совершенно немыслимо ожидать, что ты вступишь в какую-то сделку с ним. Разумеется, он будет очень осторожен и подозрителен, но и ты не промах. Как только обнаружишь его, так начинай выяснять все, о чем он говорил с Хэлом Синклером. Все-все. Точно ли, что Хэл присвоил огромные деньги? Что обещал ему Орлов? Ты же знаешь русский язык, а с твоим даром…

– Да из него и слова-то не выдавишь.

– Одним махом ты сможешь разыскать пропавшие сокровища и восстановить честное имя Хэла Синклера. Ну а сейчас, Бен, то, что ты узнаешь о Хэле, вполне возможно, не обрадует тебя.

– Быть того не может.

– Да, это так, Бен. Ты ведь нипочем не поверишь, что Харрисон Синклер был проходимцем и вором. Не верит в это и Алекс Траслоу, как и я. Но подготовься к тому, что тебе станет известно, как бы невыносимо и мерзко это ни показалось. Такое задание довольно рисковое.

– От кого задание-то?

Джеймс откинулся на спинку каталки и, помолчав немного, сказал:

– Самые ненадежные люди в разведке – это мы сами. Как ты знаешь, наиболее выдающимся энтомологом в XIX веке был швейцарец Огюст Форель; так вот он однажды сказал, что самыми опасными врагами муравьев являются другие муравьи. Самые опасные враги шпионов – это другие шпионы… – Он сложил ладони вместе, как в молитве, сцепив пальцы, и сказал: – Какую бы сделку Владимир Орлов ни затеял с Хэлом Синклером, уверен, что говорить о ней он не станет.

– Не вешай мне дерьмо на уши, Тоби, – возмутился я. – Да ты и сам не веришь, что Хэл невиновен.

Он тоскливо вздохнул и ответил:

– Да, не верю. Но очень хочу верить. И все же ты, по меньшей мере, можешь и сумеешь выяснить, что затевал Хэл накануне своей смерти. И для чего?

– Что затевал Хэл? – машинально пробормотал я. – Ведь его убили. – Вздрогнув, Джеймс поднял на меня глаза. Он, казалось, испугался либо моей несдержанности, либо чего-то еще, а чего – я и сам не понял. – Кто убил его? – требовательно спросил я. – Кто убил Хэла?

– Убийца, насколько мне известно, был бывшим офицером штази.

– Я имею в виду не конкретного исполнителя-мокрушника. Кто стоял за его спиной? Кто отдал приказ убить его?

– Пока мы ничего не знаем.

– Может, это ренегаты из ЦРУ, из группы «Чародеев», про которых говорил мне Алекс?

– Может, и они. А может – извини, я знаю, что тебе будет неприятно слышать мои слова, но все-таки подумай, – а может, и Синклер был из этой же колоды? Одним из этих «Чародеев». И, может, он выпал из колоды?

– Ну, это только одна версия, – возразил я. – А должны быть и другие.

– Согласен. Может, Синклер и вступил в какую-то сделку с Орловым, стоящую огромных денег. И Орлов – то ли из жадности, то ли из опасений – взял и отдал приказ устранить Синклера. В конце концов, не логично ли предположить, что кто-то из этих бывших восточногерманских или румынских головорезов взялся как наемник выполнить разовое поручение какого-то лица, бывшего его шефа.

– Мне нужно переговорить с Алексом Траслоу.

– До него не дозвониться.

– Нет, – возразил я. – Он сейчас в Кемп-Дэвиде. Дозвониться туда можно.

– Он в пути, Бен. Если тебе очень нужно переговорить – попытайся завтра. Но время нам терять негоже. Перед нами дело первостепенной важности.

– Ты собираешься держать в заложниках Молли, так ведь? Ну и как долго?

– Бен, мы в отчаянном положении. Дела складываются очень и очень плохо. – Он глубоко вздохнул и выдохнул. – Между прочим, что касается Молли, то это не мое предложение. Я вместе с Чарльзом Росси возражал до последнего, пока не посинел.

– Но действовал-то заодно с другими.

– С ней обращаются исключительно корректно. Обещаю, что так и будут обращаться. Она тебе потом сама скажет. Ее стерегут в частной резиденции неподалеку от Бостона. Начальству в больнице сказали, что ей пришлось срочно уехать по неотложным семейным делам. Ну а по сути, она несколько дней отдохнет в спокойной обстановке, в чем очень и очень нуждается.

Я почувствовал, как кровь ударила мне в голову, и изо всех сил старался оставаться спокойным.

– Тоби, – сказал я ровным голосом. – Помнится, ты как-то заметил, что, когда тревожат муравейник, муравьи не отряжают молодых муравьев на охрану. Они направляют старых муравьев, так, кажется, говорил ты. Потому что, если их убьют, то ничего страшного не произойдет. Такое действие называется альтруизмом – так лучше для всей муравьиной семьи, верно ведь?

– Мы сделаем все возможное, чтобы оберегать тебя.

– Ну ладно, я дам согласие, но на двух предварительных условиях.

– Каких же? Говори.

– Во-первых, это будет единственное поручение, которое я выполню по чужому заданию. Я не собираюсь становиться подопытным кроликом или еще какой-то там «шестеркой». Как? Принимаете?

– Принимаем, – спокойно подтвердил Джеймс. – Хотя и не теряю надежды, что в один прекрасный день мы сумеем убедить тебя изменить настрой.

Не обратив внимания на его оговорку, я продолжал далее:

– Ну и, во-вторых, вы получите информацию только после того, как освободите Молли. Я разработаю точные условия и обязательства. Но это будет моя игра, и играть мы станем по моим правилам.

– Ты ведешь себя по-глупому, – заметил Тоби, повысив голос.

– Может, и по-глупому, но без этого я на сделку не пойду.

– Я не могу принять это условие. Оно противоречит всему установленному порядку.

– Принимай, Тоби.

Тоби сидел и долго раздумывал.

– Черт с тобой, Бен! Согласен, – наконец решился он.

– Ну тогда все в порядке, – подвел я итог. – Сделка заключена.

Тоби положил ладони на стоящий перед ним стол.

– Я отправляю тебя в Рим. Самолет вылетает через несколько часов, – сказал он напоследок. – Нельзя терять ни минуты.

Часть четвертая

Тоскана

International Herald Tribune

«Интернэшнл геральд трибюн»

Теракт против лидера Национал-социалистской партии Германии

ОТ КОРРЕСПОНДЕНТА «НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС» АЙЗЕКА ВУДА

БОНН. Юргена Краусса, неугомонного председателя возрожденной нацистской партии Германии, который опережал своих соперников на проходящих здесь выборах канцлера, сегодня утром застрелили прямо на предвыборном массовом митинге.

Пока никто не взял на себя ответственность за террористический акт.

Таким образом, борьбу за пост германского канцлера будут продолжать всего два кандидата, причем оба они считаются центристами. Иностранные дипломаты, выражая официально соболезнования в связи с убийством герра Краусса, в то же время с облегчением говорят…

30

Прежде я бывал в Риме несколько раз, но город никогда мне особенно не нравился. Не спорю, Италия – одна из чудесных стран на свете, пожалуй, даже моя любимая, и, тем не менее, Рим всегда казался мне каким-то мрачным, перенаселенным и скучным. Прекрасны, конечно же, площадь Микеланджело дель Кампидольо, собор Святого Петра, вилла Воргезе, улица Венето – они поражают воображение своей древностью, пышностью и помпезностью, но вся эта роскошь как-то довлеет над тобой и будто предвещает надвигающуюся беду. Ну и еще: куда бы вы ни направились в этом городе, всегда каким-то образом выйдете к памятнику королю Виктору Эммануилу II, этой безвкусной аляповатой скульптуре из брешианского белого мрамора, установленной на площади Венеции, вечно окутанной густой дымкой от выхлопов городского транспорта. Именно здесь любил произносить свои речи Муссолини, ну а я всегда старался, по возможности, обходить это место стороной.

Когда я прилетел в Рим, моросил дождичек и было, несмотря на начало лета, как-то неприятно холодновато. Перед зданием международного аэропорта Фьюмичино под усиливающимся дождем стояло несколько такси в тщетной надежде принять пассажиров и мчаться, куда скажут.

Я разыскал бар, заказал там чашечку кофе и долго смаковал его, чувствуя, как кофеин снимает тупую боль в лодыжке. Прибыл я сюда по фальшивому паспорту, которым снабдили меня колдуны и маги по части изготовления всяких фальшивых документов, работающие в технической службе ЦРУ (в тесном сотрудничестве, позвольте заметить, с Управлением иммиграции и натурализации США).

По паспорту я стал Бернардом Мейсоном, американским бизнесменом, прибывшим в Рим, чтобы уладить кое-какие тайные делишки с итальянским филиалом своей корпорации. Врученный мне паспорт казался безукоризненным: если бы я не был уведомлен, то подумал бы, что его использовали уже не один раз для всяких заграничных поездок, к тому же он побывал в руках неряхи. Но, разумеется, его сфабриковали только что специально для меня.

Я быстро разделался со второй чашечкой кофе с ликером «Корнетто» и заторопился в зал отдыха. Удобств там не было почти никаких: стоял лишь черно-белый телевизор и ничего больше. Около стены, под большим зеркалом, тянулся ряд раковин-умывальников, напротив находились четыре туалетные кабинки; входные двери туда вытянулись от пола до потолка и были выкрашены блестящей черной краской. Крайняя левая кабинка оказалась занятой, а в центре была свободна. Я немного постоял перед умывальниками, вымыл руки и лицо, причесался, дожидаясь, пока не откроется дверь левой кабинки. Наконец она распахнулась, вышел тучный низенький пожилой араб, на ходу затягивая потуже ремень на толстом брюхе. Он ушел из зала, даже не помыв руки, а я сразу же вошел в опустевшую кабинку и запер ее.

Подняв сиденье, я вскарабкался на стульчак и внимательно осмотрел пластмассовый бачок под самым потолком. Крышка его, как мне и говорили, легко поддалась, и вот у меня в руках толстый перевязанный пакет. В пухлом конверте из плотной манильской бумаги лежала завернутая в чистую холщевую тряпочку коробка с пятьюдесятью патронами калибра 0,45 дюйма от автоматического «кольта» и матовый вороненый полуавтоматический «СИГ-зауэр-220», совершенно новенький, в масле. Этот «СИГ», на мой взгляд, самый надежный из всех пистолетов на свете. Он комплектуется ночным прицелом из трития, длина ствола четыре дюйма, в стволе – шесть рифленых нарезов, а весит всего двадцать шесть унций без обоймы. Дай Бог, чтобы мне не пришлось применять это грозное оружие.

Настроение у меня было, прямо скажем, препоганое. Я ведь поклялся, что никогда больше не ввяжусь в смертельные игры, а тут на тебе – втянулся. И опять мне придется заниматься грязными делами, с которыми, как я думал, покончил когда-то раз и навсегда.

Завернув пистолет и патроны обратно в тряпку, я засунул их в наплечную сумку, а пакет оставил в бачке, закрыв его и крепко прижав.

Выходя из зала отдыха и направляясь к стоянке такси, я нутром почуял что-то неладное, что-то не то вокруг, какое-то чрезмерное оживление. Во всех аэропортах царит неразбериха, возбуждение, суета, поэтому это идеальное место для ведения слежки. За мной явно следили. Я каждой клеткой тела ощущал это. Не могу сказать, что я улавливал чьи-то мысли – слишком много народу сгрудилось в небольших толпах, повсюду звучало вавилонское смешение языков, а итальянский язык я знал так себе – в пределах надобностей по службе. Но я интуитивно чувствовал слежку. Ко мне медленно, но верно возвращался инстинкт, которым я некогда обладал в совершенстве, но который долго дремал во мне за ненадобностью.

И вот, наконец, я выследил свой «хвост». Это был плотный, смуглый человек лет под сорок или чуть больше, одетый в серо-зеленый спортивный костюм. Он сидел, будто отдыхая, около аптечного киоска, прикрывая лицо газетой «Коррьера делла сера».

Я ускорил шаг и выскочил наружу. Он тут же пристроился мне вслед, причем ничуть не маскируясь. Вот это-то и озадачило меня. Похоже, он нисколько не волновался, что его обнаружат, а это, по-видимому, означало, что его коллег тут полным-полно. Может даже, они нарочно делали все, чтобы я их засек.

Я сел в первое попавшееся такси – это оказался белый «мерседес» – и бросил шоферу:

– В «Гранд-отель», пожалуйста.

«Топтун» мгновенно кинулся в другое такси – я это заметил сразу же. Вероятно, теперь в слежку включится еще один автомобиль, а может, два или три. Через сорок минут езды по забитым транспортными потоками в этот утренний час пик улицам Рима такси, наконец-то, подъехало по узкой улочке Витториа Эмануель Орландо к парадному подъезду «Гранд-отеля». В мгновение ока к такси кинулись сразу четыре носильщика, погрузили мой багаж на тележку, помогли выйти из машины и проводили в уютный, элегантный вестибюль гостиницы.

Одному из носильщиков я отвалил более чем щедрые чаевые и обратился в конторку к портье. Тот, улыбнувшись, быстро просмотрел список лиц, забронировавших номера. Затем по его лицу пробежало тревожное выражение.

– Синьор… э-э, мистер Мейсон? – переспросил он с виноватым видом.

– Что, какие-то проблемы?

– Да вроде того, сэр. У нас нет на вас брони…

– Может, номер забронирован на имя моей компании? – предположил я. – Это «Транс атлантик».

Просмотрев еще раз список, портье отрицательно покачал головой.

– А вы знаете, когда посылали заявку?

Я положил ладонь на мраморную стойку конторки и сказал:

– Понятия не имею, черт бы их побрал. Ваш проклятый отель, конечно же, забит до отказа…

– Если вам нужен номер, сэр, уверен, что…

Я дал знак бригадиру носильщиков и сказал портье:

– Нет, здесь не остановлюсь. Уверен, что в «Экссельсиоре» подобных ошибок не допускают.

А бригадиру скомандовал:

– Вынесите мой багаж через служебный вход. Да не рядом с парадной дверью, а в задний. Ну а мне вызовите такси до «Экссельсиора» на улице Венето. Да поскорее.

Бригадир слегка склонил почтительно голову, жестом дал команду одному из носильщиков, и тот повез тележку с моим багажом к служебному входу в задней части вестибюля.

– Сэр, если и произошла какая-то ошибка, я уверен, мы сумеем очень быстро исправить ее, – сказал портье. – У нас есть свободный одиночный номер. Есть также несколько небольших номеров-люкс на выбор.

– Не хочется беспокоить вас, – кичливо ответил я и пошел вслед за тележкой с багажом к входу в вестибюль.

Через несколько минут к тыльной стороне гостиницы подъехало такси. Носильщик погрузил чемодан и сумку в багажник «опеля», я щедро отблагодарил его и сел в машину.

– В «Экссельсиор», синьор? – поинтересовался водитель.

– Нет, – ответил я. – В «Хасслер», вилла Медичи. На площадь Святой Троицы.

* * *

Гостиница «Хасслер» выходит фасадом на Испанскую лестницу, это одно из красивейших мест в Риме. Я в ней останавливался прежде, и сейчас ЦРУ зарезервировало здесь комнату по моей просьбе. Эпизод в «Гранд-отеле» был разыгран мною, конечно же, нарочно и, похоже, неплохо сработал – во всяком случае, «хвоста» больше не замечал. Я не знал, сколь долго меня не обнаружат, но пока все шло, как надо.

Усталый и измотанный долгим перелетом, я принял душ и как подкошенный рухнул на огромную, королевских размеров постель, прямо на дорогие хрустящие накрахмаленные и отглаженные простыни, моментально провалившись в глубокий сон, потревоженный лишь беспокойным сновидением о Молли.

* * *

Через несколько часов меня разбудил далекий автомобильный сигнал, донесшийся откуда-то от Испанской лестницы. День был уже в самом разгаре, яркий солнечный свет заполнил весь мой люкс. Я выскользнул из-под одеяла, поднял телефонную трубку и заказал кофе и чего-нибудь поесть. Желудок у меня урчал от голода.

Посмотрев на часы, я перевел стрелки на римское время и прикинул, что в Бостоне только начался рабочий день. Затем я позвонил в один вашингтонский банк, где еще несколько лет назад открыл текущий счет. Мой брокер Джон Матера уже, должно быть, перевел на этот счет «заработанные» мною на операции с акциями банка «Бикон траст» деньги. Но перевода вашингтонский банк, как оказалось, до сих пор не получал. Я легко догадался, что это ЦРУ все еще продолжает фокусы с моими деньгами. Мне известны их козни, и я твердо настроился больше не доверять им.

Спустя пятнадцать минут в большой, обрамленной позолотой чашке принесли кофе и великолепно приготовленные бутерброды: на толстые мягкие куски белого хлеба сверху уложены тонко нарезанные ломтики ветчины, сыра и ярко-красный помидор, и все это полито ароматным оливковым маслом.

Никогда еще я не ощущал такого одиночества. С Молли, я был уверен, все в порядке, ее, по сути дела, охраняют надежно, будто врага. Но я не переставал беспокоиться за нее, меня волновало, что они там могли наговорить ей про меня, как она воспримет все это, ведь может и напугаться. Но в одном я был убежден твердо: ее саму не запугать и не сломать, наоборот, она устроит своим тюремщикам тот еще ад, спокойной жизни им не видать.

При этой мысли я улыбнулся, и тут же зазвонил телефон.

– Мистер Эллисон? – раздался голос с типичным американским говором.

– Да, я.

– Добро пожаловать в Рим. Вы выбрали для приезда очень хорошее время.

– Спасибо за комплимент. Здесь гораздо спокойнее и удобнее, чем в Штатах в это время года.

– И гораздо больше достопримечательностей, которые стоит посмотреть, – сказал мой собеседник из ЦРУ, тем самым обменявшись со мной паролем.

Я положил трубку.

Минут через пятнадцать я вышел из гостиницы на улицу, освещенную мягким светом уходящего римского дня. На Испанской лестнице толпилась масса людей – они стояли, сидели, курили, фотографировали, кричали что-то друг другу, шутили и смеялись. Понаблюдав немного за всеобщей суматохой, я ощутил срочную необходимость убраться отсюда и поскорее сел в проходившее мимо такси.

31

На площади Республики, неподалеку от главного римского железнодорожного вокзала, я взял у фирмы «Маджоре» напрокат автомашину, предъявив водительское удостоверение на имя Бернарда Мейсона и золотую кредитную карточку «Сити-банк виза». (Кредитная карточка была настоящей, но счет на имя несуществующего мистера Мейсона был открыт переводом из юридической конторы в Фэрфаксе, штат Вирджиния, распоряжением ЦРУ.) Мне предложили тускло светящуюся черную автомашину марки «фиат-лянча», огромную, как океанский лайнер: именно такую марку предпочел бы американский нувориш Бернард Мейсон.

Клиника кардиолога находилась неподалеку от вокзала, на проспекте дель Ринашименто, этой шумной, с оживленным движением главной магистрали Рима рядом с площадью Навона. Оставив машину на подземной стоянке в полутора кварталах от нужного места, я разыскал дом доктора, у входа в который блестела медная табличка с выгравированной надписью: «ДОКТОР АЛЬДО ПАСКУАЛУЧЧИ».

Пришел я за сорок пять минут до назначенного времени, поэтому решил походить по площади. По некоторым причинам я пришел к выводу, что лучше придерживаться обусловленных сроков встречи и не приходить раньше. Визит к кардиологу был назначен на восемь часов вечера – время, конечно, поздноватое, но выбрано оно не случайно: только в это время мог посетить врача богатый американский магнат Бернард Мейсон, ведущий затворническую жизнь. Предполагалось, что выбитый из привычной колеи, доктор Паскуалуччи станет более покладист и почтителен. Он считался одним из лучших кардиологов в Европе, именно поэтому бывший шеф КГБ и предпочел обратиться к нему. Итак, вполне логично, что мистер Мейсон, проживший в Риме несколько месяцев, обратился за советом в этому врачу, а не к кому-то еще. Паскуалуччи известили, что этот американец уже лечился у другого врача-терапевта, которого он знал понаслышке, и что Мейсон придет под покровом темноты и тайно из-за опасений, что будет нанесен ущерб интересам его деловой империи и фирма понесет огромные финансовые убытки, если станет известно, что он страдает каким-то сердечным заболеванием. Паскуалуччи, разумеется, и понятия не имел, что терапевт, на которого ссылался Мейсон, на самом деле был осведомителем ЦРУ.

В это вечернее время желто-коричневая облицовка зданий на площади Навона ярко освещалась светом прожекторов, что представляло великолепное зрелище. На площади суетились группы людей, заполняя открытые кафе, они смеялись, шутили и выказывали свое восхищение блестящим зрелищем. Сновали в обнимку пары, увлеченные друг другом или разглядыванием соседей. В другое время они просто прогуливались бы по улицам. Площадь эта возникла на руинах древнего ипподрома, построенного императором Домицианом в I веке. (Вечно буду помнить, что именно Домициан как-то сказал: «Императорам на роду написано быть самыми несчастными людьми на свете, поскольку общество убеждается в реальности существования заговоров против жизни императоров лишь тогда, когда их убивают».)

В вечерних сумерках сверкали и переливались всеми цветами радуги струи двух фонтанов, сооруженных в XVIII веке архитектором Лоренцо Бернини. Кажется, они магнитом притягивают к себе людей: фонтан «Четыре реки» в центре площади и фонтан «Мавр» в южной стороне. Необычное место эта площадь Навона. Несколько веков назад здесь устраивались забеги на колесницах, а потом, по приказу папы, ипподром затопили и получилось такое водохранилище, что на нем устраивались целые морские баталии на потеху зрителям.

Продираясь сквозь толпу гуляющих, я чувствовал себя чужаком, ибо их искрометное веселье резко контрастировало с моим озабоченным видом. На своем веку, во время посещения заморских городов, мне не раз доводилось бывать на подобных празднествах, и я всегда считал забавным и интересным слышать вокруг незнакомую речь. В этот же вечер, наделенный (может, на свою беду) таким необычным даром, я, по сути дела, растерялся, так как мысли окружающих меня людей сливались в один непрестанный и монотонный гул.

Но вот я различил в этом гуле слова на итальянском языке: «Не было у меня недели хуже этой» – а вслед расслышал и горестную мысль: «Мы могли бы его спасти». Затем опять громкие слова: «Он вышел со своими девчонками» – а потом снова послышалась мысль-сожаление: «Несчастный».

И вдруг явственно послышались путаные мысли, на этот раз чисто по-американски: «Да пропади он пропадом, бросил меня тут одну». Я обернулся. В нескольких шагах от меня шла явно американка, лет двадцати с небольшим, одета в свитер под курткой из жеваной джинсовой ткани. Лицо круглое, чистое, губы сердито надуты. Увидев, что я разглядываю ее, она зыркнула в мою сторону глазами. В смущении я отвел взгляд и тут же услышал другую фразу. Сердце мое глухо застучало.

«Бенджамин Эллисон».

Откуда донеслись эти мысли? Откуда-то с расстояния не более шести футов. Должно быть, из этой вот толпы вокруг меня, но от кого именно? Изо всех сил я старался держаться спокойно и не вертеть головой из стороны в сторону, рискуя свернуть себе шею, чтобы хотя бы мельком определить человека, похожего на сотрудника ЦРУ и следящего за мной. И вдруг я совершенно случайно повернулся и вновь услышал: «Нельзя допустить, чтобы он заметил».

Я тут же прибавил шагу, направляясь к церкви святой Агнессы, но никак не мог вычислить, кто же это следит за мной. Тогда я круто повернул влево, нечаянно зацепил пластмассовый кофейный столик и повалил его; чуть было не сбив с ног какого-то пожилого мужчину, я ринулся в темный узкий переулок, где отвратительно воняло мочой. Позади себя я услышал взволнованные голоса мужчины и женщины. Я побежал по переулку, а сзади раздался топот преследователей. Подбежав к какому-то подъезду, я заскочил внутрь – оказалось, что это вход в какое-то служебное помещение. Там я прижался к высоким деревянным дверям, чувствуя затылком облупившуюся краску. Затем присел на холодный кафельный пол и осторожно выглянул из разбитого стекла в середине входной двери. В темноте, я надеялся, разглядеть меня нельзя.

Да, вот он, наблюдавший за мной «топтун».

По переулку двигалась целая гора мышц, растопырив руки для сохранения равновесия. Да, я видел этого массивного мужчину там, на площади, справа от себя, но он выглядел, как настоящий итальянец – так искусно маскировался под него, – с непривычки я его не смог отличить. Но вот он прошел прямо напротив меня, прошел медленно, и я увидел, как он вонзился взглядом в дверь, за которой я прятался, стоя на коленках, и услышал его мысли: «Побежал туда…»

Заметил ли он меня?

Смотрел он прямо, а не вниз.

Нащупав холодную сталь пистолета во внутреннем кармане пиджака, я потихоньку вытащил его, затем снял с предохранителя и положил палец на спусковой крючок.

Человек двинулся дальше по переулку, внимательно вглядываясь в двери подъездов по обе стороны. Я высунулся из двери и наблюдал за ним, пока он не дошел до конца переулка, а там, постояв секунду-другую, завернул за угол направо.

Я откинулся назад и облегченно глубоко вздохнул, затем на минутку прикрыл глаза и, высунувшись вперед, опять оглядел переулок. «Топтуна» не было. До поры до времени я оторвался от него.

Через несколько невыносимо медленно тянущихся минут я поднялся, вышел из подъезда и зашагал по переулку туда же, где исчез «топтун», и по запутанному лабиринту тускло освещенных боковых улиц направился к дому кардиолога.

* * *

Ровно в восемь вечера доктор Альдо Паскуалуччи открыл дверь в свой кабинет и, слегка склонив голову, поздоровался со мной за руку. Он оказался очень маленьким, круглым, но не толстым человечком, одетым в удобный коричневый твидовый костюм, под которым виднелся свитер из верблюжьей шерсти. Лицо у него было доброе. Волосы черные, слегка тронутые сединой, аккуратно причесанные. В левой руке он держал пеньковую трубку, воздух кругом благоухал приятным табачным дымом.

– Входите, пожалуйста, мистер Мейсон, – пригласил он.

Говорил он по-английски совсем без итальянского акцента, как истый англичанин, да еще выпускник Кембриджа. Жестом руки, в которой была зажата трубка, он пригласил меня войти.

– Благодарю вас за то, что согласились принять меня в столь неудобный час, – сказал я.

Он наклонил голову – не понять, то ли в знак одобрения, то ли неудовольствия – и произнес, улыбаясь:

– Рад познакомиться. Премного наслышан о вас.

– И я рад. Но прежде должен спросить…

Я сделал паузу и сосредоточился… никаких мыслей расслышать не удалось.

– Да? Пожалуйста, присядьте сюда и снимите рубашку.

Я сел на покрытый бумажной простыней стол для обследований, снял пиджак и рубашку и сказал:

– Мне нужна твердая гарантия, что целиком могу положиться на ваше благоразумие.

Он взял лежащий на столе манжет для измерения кровяного давления, обмотал мне руку и, соединив концы манжета вместе, ответил:

– Все мои пациенты могут рассчитывать на полную конфиденциальность. По-другому я не работаю.

Тогда я задал вопрос понастойчивее, нарочно стремясь вывести его из равновесия и вызвать раздражение:

– Но можете ли вы гарантировать?

И не успел Паскуалуччи рта открыть, накачивая в этот момент манжету, отчего она неприятно сжала мне руку повыше локтя, как я услышал его мысль: «…Индюк напыщенный… нахал…»

Он стоял очень близко от меня, я даже чувствовал его дыхание, пропахшее табаком, ощущал в нем раздражение и понял, что могу читать его мысли по-итальянски.

Паскуалуччи был двуязычным, меня предупредили об этом заранее: хотя родился он в Италии, воспитывался же в Англии, в Нортумбрии, а учился в Кембридже и Оксфорде.

Ну и что все это значило? Что из того, что он двуязычен? Может, он говорит по-английски, а думает в это время по-итальянски, как сейчас, во время работы.

Сухим тоном, почти официально, он сказал:

– Мистер Мейсон, как вам хорошо известно, я лечу некоторых очень высокопоставленных и избегающих широкой огласки людей. Их имена я никому не называю. Если вы не удовлетворены моими заверениями, можете уйти от меня в любое время.

Он продолжал накачивать манжет до тех пор, пока рука у меня не задеревенела. Я даже заподозрил, что он нарочно так сделал. Но вот, высказав свое мнение, он нажал на клапан, и воздух с шипением стал выходить из манжета.

– Не раньше, чем мы достигнем взаимопонимания, – парировал я.

– Прекрасно. Так вот, доктор Корсини сказал, что у вас время от времени случаются приступы, отчего начинает заметно учащенно биться сердце.

– Да, так оно и есть.

– Мне нужна полная картина вашего заболевания. Для этого следует пройти либо обследование на аппарате Холтера, либо провести тест с помощью таллия, это мы потом посмотрим. Но прежде всего скажите мне сами, что заставило вас прийти ко мне?

Я повернулся к нему и, посмотрев прямо в лицо, сказал:

– Доктор Паскуалуччи, из некоторых источников мне стало известно, что вы лечили и Владимира Орлова, гражданина бывшего Советского Союза. Вот это-то в первую очередь и интересует меня.

Он смутился и быстро залопотал несвязно:

– Я говорил… как я сказал… можете подыскать себе другого кардиолога. Могу даже порекомендовать какого…

– Да я же просто говорю, доктор, что если его история болезни или еще какие-то данные, не знаю, как вы их называете, ну те, что у вас хранятся здесь, в кабинете, если то, что в них написано… скажем так, стало известно определенным спецслужбам, то и мою историю болезни, стало быть, тоже можно легко заполучить. Мне хотелось бы знать, какие меры предосторожности вы предпринимаете.

Доктор Паскуалуччи окинул меня пристальным сердитым взглядом, побагровел, и я очень явственно услышал его мысли…

* * *

Спустя примерно час я уже пробивался на «лянче» сквозь запруженные машинами суматошные, громкоголосые улицы Рима к его окраине, к улице дель Трулло, а там свернул направо, на улицу Сан-Джулиано, расположенную в довольно уединенном и современном районе города. Проехав по ней несколько метров, я подрулил к стоящему на правой стороне улицы бару.

Это была одна из обычных забегаловок, где всегда можно перекусить на скорую руку или выпить чашечку кофе, – небольшое белое оштукатуренное здание с полосатым желтым тентом перед входом, под которым стояли удобные белые пластиковые стулья и столики. На рекламном плакате кафе «Лавацца» было написано: «Жареное мясо – птица – хлебобулочные изделия – макароны».

На часах было еще без двадцати десять, в баре суетились подростки в кожаных куртках, толкаясь с пожилыми работягами, попивающими свое винцо. Из музыкального автомата громко неслась старая американская песенка «Танцевать с кем попало я не стану» в исполнении Уитни Хьюстон – ее голос я сразу признал.

Мой связник из ЦРУ Чарльз ван Эвер, тот самый, который звонил мне днем в гостиницу, еще не приходил. Было несколько рановато, впрочем он, по всей видимости, будет сидеть в машине на стоянке, расположенной позади бара. Я устроился на стуле, заказал бокал вина и принялся оглядывать публику. Какой-то юноша играл в карточную игру на компьютере – на экране стремительно мелькали крести, бубны, пики, черви. За маленьким столиком устроилась большая семья, оттуда то и дело доносились тосты и здравицы. Партнера моего не было видно, все посетители, похоже, завсегдатаи этого заведения, за исключением, разумеется, меня.

В кабинете кардиолога я убедился в правоте слов доктора Мехта о том, что двуязычные лица и думают тоже на двух языках сразу, на этой своеобразной языковой смеси. Мысли доктора Паскуалуччи одновременно звучали и на итальянском и на английском, причем первое слово могло думаться на одном языке, а следующее – на другом. Моих познаний в итальянском языке вполне хватило, чтобы понять суть его размышлений.

Мне стало известно, что в маленьком чулане при его кабинете вместе с моющими средствами, вениками, щетками, фотокопиями разных бумаг, компьютерными дисками, лентами для пишущей машинки и тому подобной рухлядью стоит на полу массивный сейф из железобетона. В нем хранятся образцы контрольных анализов, досье с документами о преступной небрежности при лечении одного больного, допущенной Паскуалуччи свыше десяти лет назад, и несколько папок с бумагами, касающимися некоторых высокопоставленных пациентов доктора. Там хранились досье на видных итальянских политических деятелей, принадлежащих к соперничающим партиям, на главного исполнительного директора крупнейшей в Европе автомобильной компании и на Владимира Орлова.

Доктор Паскуалуччи приложил к моей груди стетоскоп и долго-долго вслушивался, а в этот момент я лихорадочно соображал, как заставить его прокрутить в памяти комбинацию цифр, отпирающих замок сейфа, как мне уловить его мысль, но все, что я слышал в то время, – это сплошной гул в его голове, похожий на треск и шипение при настройке коротковолнового приемника, да отдельные слова: «Вольте-Бассе… Кастельбьянко»… Опять: «Вольте-Бассе… Кастельбьянко»… И наконец: «Орлов»…

И я узнал все, что мне требовалось узнать.

Ван Эвер все еще не появлялся. В ожидании я припоминал, какой он на фотографии: крупный, краснощекий мужчина шестидесяти восьми лет, крепко закладывающий за воротник. Густые волосы у него поседели и отросли чуть ли не до плеч – это хорошо видно на всех его последних фотографиях, хранящихся в досье ЦРУ. Нос у него крупный и весь в прожилках, как у заядлого пьяницы. Алкоголик, любил говорить Хэл Синклер, – это человек, который вам не нравится, потому что он пьет не меньше вашего.

В четверть одиннадцатого я расплатился по счету и потихоньку вышел из парадной двери бара. На стоянке автомашин было темновато, но я легко рассмотрел стоящие там машины: «фиаты-панда», «фиаты-ритмо», «форды-фиеста», «пежо» и черный «порше». После назойливого шума и гама в баре я с удовольствием дышал прохладным воздухом на тихой, спокойной стоянке, устроенной в этом уединенном месте Рима, где чище и свежее, чем в других районах.

В самом дальнем ряду стоял матово сверкающий темно-зеленый «мерседес» с номерным знаком «Рим-17017». В нем и спал за рулем ван Эвер. Можно было подумать, что он примчался с автогонок, а теперь отдыхает и набирается сил перед следующим трехчасовым заездом, на этот раз на север, в Тоскану, но в машине никто не ковырялся, она стояла с выключенным светом. Ван Эвер, как я посчитал, отсыпался после возлияния изрядного количества спиртного, что, согласно данным из досье на него, было его ежедневной потребностью. Подобные грешки простительны, разумеется, рядовому пьянчужке, но тут – человек, которому надлежит бывать везде и знать всех и вся.

Переднее стекло «мерседеса» было наполовину затемнено. Приблизившись, я еще подумал, а не повести ли мне машину самому, но решил, что такое предложение может больно задеть самолюбие ван Эвера. Я влез в машину и сразу же привычно настроился улавливать его мысли во сне, ну если не фразы, то хоть отдельные слова.

Но мыслей никаких не было. Абсолютная тишина. Мне показалось это странным, нелогичным…

…и тут вдруг я почувствовал сильное возбуждение, в крови у меня резко подскочил уровень адреналина. Я четко разглядел его длинные седые волосы, завивающиеся колечками на шее и наползающие на темно-синюю водолазку, голова запрокинута назад, рот широко открыт, будто он сладко похрапывает во сне, а ниже, на горле… нелепо зияла неправдоподобно широкая рана. Лацканы пиджака перепачканы ужасными густыми темно-красными кровавыми пятнами, кровь с них медленно капает вниз. Из побелевшей морщинистой шеи еще сочится дымящаяся кровь.

Я оцепенел от ужаса и сперва даже не поверил своим глазам. От мысли, что ван Эвера больше нет в живых, колени у меня мелко задрожали, ноги стали ватными и непроизвольно подогнулись, я выскочил из машины и опрометью кинулся прочь.

32

С бешено колотящимся сердцем я кинулся бежать по улице дель Трулло, где нашел оставленную мною автомашину. Несколько секунд я тыркал ключом, не попадая в прорезь в замке, наконец, попал, отпер дверь и быстро юркнул за руль. Сделав размеренно несколько глубоких вдохов и выдохов, я заставил себя немного успокоиться.

Видите ли, все это время у меня перед глазами стояла кошмарная картина, которую я видел тогда в Париже, она сбивала с толку и мешала мыслить нормально. Воспоминания настойчиво отбрасывали меня назад, в прошлое, в каком-то калейдоскопе представилась мне та квартира на улице Жакоб, два недвижимых тела, и одно из них – моя любовь… Лаура.

За время службы в разведке редким оперативным агентам приходится сталкиваться с убийствами – во время работы видеть трупы им, как правило, не приходится. А когда все же случается, они обычно ведут себя так же, как и все другие люди: теряются и не знают, что делать; в них вмиг пробуждается инстинкт самосохранения, и они стремятся удрать подальше. Большинство оперативных сотрудников, которым довелось лично лицезреть жестоко убитых людей, долго на службе не выдерживают и увольняются в отставку.

Но со мной происходило все наоборот. Вид крови и кошмарных ран притуплял мои чувства, внутри меня что-то ломалось и выключалось. И при виде трупа меня обуревал гнев, я брал себя в руки, сосредоточивался и становился спокойным и хладнокровным. Мне будто делали укол какого-то успокаивающего средства.

Осмысливая произошедшее, я перебрал мысленно несколько версий. Кто знал, что я встречаюсь с ван Эвером? Кому он мог сказать о намеченной встрече? Кто – не тот ли человек, кому он сказал, – отдал приказ убить его? И почему? Ради какой цели?

Мне хотелось верить, что ван Эвера убили те самые люди, которые следили за мной в Риме с момента моего прилета в аэропорт. А за этим неизбежно возникал вопрос: почему же не убили меня? Ведь совершенно ясно, что тот, кто перерезал глотку ван Эверу, приходил по мою душу. Быть того не может, что его убил кто-то другой, а не тот, кто следил за мной (так или иначе, уходя от Паскуалуччи, я принял меры предосторожности и сделал все, чтобы ускользнуть от возможных «топтунов»).

Таким образом, волей-неволей мне опять приходилось убеждаться в том, что ван Эвера убил (или убили) кто-то, работающий внутри ЦРУ. Тот, кто знал, что он идет на встречу со мной, кто мог перехватывать переговоры, которые вел Джеймс Томпсон из Вашингтона с ван Эвером, находящимся в Риме. А чем больше я размышлял, тем сильнее убеждался, что цэрэушникам нанимать уголовников не требовалось – они с успехом прибегали к услугам бывших офицеров штази.

Однако это умозаключение дела ничуть не проясняло. Ну что ж, рассмотрим тогда мотивы.

Маловероятно, чтобы ван Эвера убили по ошибке вместо меня – все-таки он ничуть на меня не похож. А может мне уготована смерть в другом месте, раз уж я обречен?

Отнюдь не исключено, что у ван Эвера была какая-то информация и его убийцы никак не хотели, чтобы он передал ее мне. В его обязанности входило, говорил мне Тоби, сопровождать меня в Тоскану, как только я установлю местонахождение Орлова, и организовать мне встречу. Протокола и порядков я не знал, не представлял даже, как мне познакомиться с отставным председателем КГБ. Не могу же я просто прийти и постучаться в дверь к незнакомому человеку.

Может, причина кроется в этом? Может, ван Эвера убили, чтобы он не подвел меня к Орлову? Для того, чтобы «выбить меня из седла», расстроить мои планы, затруднить, насколько возможно, встречу с Орловым? Не дать мне что-либо пронюхать насчет «Чародеев»?

И тут вдруг меня осенило.

Я же опоздал на встречу с сотрудником ЦРУ. Преднамеренно ли или из тактических соображений, но все равно опоздал.

Как и большинство оперативных сотрудников разведслужбы, ван Эвер, видимо, пунктуально придерживался назначенного времени встречи. И кто-то с ножом в руке застал его врасплох…

Кто?

Тот, кто поджидал, когда он встретит кого-то. Кого же?

Меня.

Знали ли они, с кем должен был встретиться ван Эвер? Они, видимо, знали лишь, что он должен встретиться с кем-то.

Приди на место встречи вовремя, я, наверное, тоже сидел бы на переднем сиденье рядом с ван Эвером с перерезанным горлом.

Откинувшись на мягкую спинку сиденья в автомашине, я медленно и тяжело вздохнул.

Могло бы так быть? Конечно.

Все могло быть.

* * *

Пока я рассчитывался за проживание в гостинице «Хасслер» и грузил свои вещи в багажник «лянчи», наступила глубокая ночь. На автостраде A-I движения практически не было, лишь изредка с шумом проносились грузовики, спешащие доставить грузы.

У консьержки гостиницы я попросил посмотреть карту области Тоскана Итальянского туристического клуба, которая оказалась хоть и сложной, но зато точной. Запечатлеть ее в своей памяти представляло для меня пару пустяков. На ней я нашел маленький город под названием Вольте-Бассе, расположенный неподалеку от Сиены, а до нее три часа езды в северном направлении…

Первым делом нужно было привыкнуть к манере езды итальянских водителей, которые не только то и дело пренебрегали правилами дорожного движения (к этому мне не привыкать: по сравнению с бостонскими, водители во всех других странах мира беспримерно послушны и дисциплинированны), но были попросту агрессивны. Мало-помалу, внимательно глядя на желтоватую дорогу, я успокоился и стал мыслить четче.

Итак, я следил за дорогой и одновременно думал. Мчался я по дороге с левосторонним движением со скоростью сто пятьдесят километров в час. Дважды во время пути я внезапно сворачивал на обочину и, выключив двигатель и свет, внимательно вглядывался и вслушивался, не преследует ли меня кто-нибудь. Предосторожность, конечно же, элементарная, но и она, бывает, срабатывает. За мной вроде бы никто не следил, но стопроцентной уверенности в этом, разумеется, не было.

Вот меня стал догонять какой-то автомобиль, вот он приблизился, включил дальний свет, и под ложечкой у меня заныло. Когда машина почти поравнялась со мной, я резко сбавил скорость и вывернул руль вправо.

Затем еще какая-то машина попыталась обогнать меня, вот и все, больше ничего необычного не случилось.

Нервы у меня расшатались до предела. Мысли путались. Они едут своим путем-дорогой, уговаривал я себя. Они уже скрылись из виду. Крепче держи руль в руках. Держись до конца. Ты добьешься своего.

Это все из-за того, что я обрел… дар… и стал, по сути дела, монстром. Понятия не имею, сколько еще продержится во мне этот дар, но он успел бесповоротно изменить мою жизнь, и несколько раз я уже оказывался на волосок от гибели.

А самое тревожное – это то, что дар и все, связанное с ним, опять превратили меня в того самого человека, которым я никак не хотел быть: я стал безжалостным, беспощадным автоматом, одним из тех, какими делает нормальных людей служба в Центральном разведывательном управлении. Теперь я понял, что способности экстрасенса, которыми я оказался наделенным, представляют собой ужасное качество. Вовсе не какое-то там эксцентричное и чудесное, а поистине страшное. Никому не дозволено проникать за защитные стены, окружающие мысли других людей.

Итак, думал я, я оказался вовлеченным в эпицентр какой-то жуткой заварухи, что уже оторвало меня от жены и несколько раз ставило мою жизнь под угрозу.

Так кто же эти крутые парни? Какая-то банда в ЦРУ?

Вне всякого сомнения, мне вскоре все станет известно про них. Там, в затерянном тосканском городишке Вольте-Бассе.

* * *

Вольте-Бассе оказался даже не городишком, а скорее крошечной деревушкой, малюсенькой точкой на туристической карте. В ней по обе стороны узкой дороги номер семьдесят один, проходящей прямо через Сиену, тесно сгрудилось несколько серых каменных домов. Среди них, как положено, стоял небольшой бар, где продавали бакалейные товары и мясные продукты. Больше никаких заведений не было.

В полчетвертого утра, погруженная в темноту и тишину, эта деревушка будто вымерла. На карте, которая прочно улеглась в моей памяти, были обозначены мельчайшие подробности, но ничего похожего на слово «Кастельбьянко» на ней не было. На улице в этот ранний утренний час – вернее сказать, глубокой ночью – никто разумеется, не появлялся, так что некого было спросить.

Я очень устал, мне позарез нужно было отдохнуть, но на дороге негде притулиться. Инстинкт подсказывал мне непременно поискать где-нибудь укромное местечко. Я отъехал от Сиены по семьдесят первой дороге, проскочил современный городок Росиа и поехал по лесистым холмам. Сразу же за каменоломней я заметил дорогу, ведущую к какому-то частному владению. Таких дорог в тосканских лесах предостаточно – в конце их высится, как правило, старинный замок. Дорога оказалась узкой, темной и опасной из-за насыпанного на полотно гравия и крупного камня. «Фиат-лянча» то и дело налетал на камни и с трудом продирался по-этому коварному пути. Вскоре я увидел редкий кустарник и направил машину прямо туда. В кустах меня вряд ли заметят, по крайней мере, до рассвета.

Выключив мотор, я вытащил из чемодана одеяло, которое предусмотрительно стащил из гостиницы «Хасслер», и накрылся им. Откинув переднее сиденье назад как можно дальше, я устроился на нем в полулежачем положении и, чувствуя свое одиночество, вслушиваясь, как потрескивает, остывая, мотор, довольно скоро провалился в сон…

33

Проснулся я на утренней заре, весь помятый и плохо что соображающий. Где это я? Почему-то вспоминалась удобная постель дома, лежащая рядышком теплая Молли, и вдруг я тут, на переднем сиденье взятой напрокат автомашины, да еще где-то в лесах Тосканы.

Поставив сиденье на место, я выехал из кустов на трассу и через несколько километров оказался в Росиа. В воздухе чувствовалась свежесть, поднявшееся над горизонтом солнце бросало косые золотистые лучи на черепичные крыши домов. Кругом было тихо, не слышалось ни звука. Но вот тишину расколол тарахтящий в центре городка грузовичок, затем он с надрывом завыл, заурчал, с трудом взбираясь на первой скорости по извилистой дороге на крутой холм, и покатил к каменоломне, мимо которой я проезжал ночью.

В Росиа были, кажется, всего две большие улицы, недавно застроенные как придется невысокими домами с красными крышами. Во многих из них на первом этаже были расположены крохотные магазинчики – бакалея, хозяйственных товаров первой необходимости, либо торгующие овощами и фруктами, периодикой и писчебумажными принадлежностями. В этот ранний час все они еще были закрыты, только в конце тихой улочки работала небольшая таверна, откуда доносились оживленные мужские голоса. Я направился прямо к ней. Там сидели простые работяги, потягивая кофеек, почитывая спортивные газеты и перебрасываясь репликами. Я вошел, все замолкли и повернули головы ко мне, внимательно и с любопытством разглядывая. Я уловил кое-какие их мысли, но в них не было ничего стоящего.

Поскольку брюки мои порядком помялись, да еще на мне был надет толстый свитер из грубой шерсти, то, надо думать, они никак не могли угадать, кто такой перед ними. Если я один из тех иностранцев (большинство из них англичане), которые владели окрестными виллами или арендовали их, то почему же раньше им не приходилось встречать меня? И что этот чокнутый иностранец делает тут спросонок в шесть часов утра?

Заказав чашечку кофе с молоком, я сел в сторонке за небольшим круглым столиком из пластика. Работяги мало-помалу опять вернулись к житейским разговорам, а мне в это время принесли кофе, налитый в небольшую чашечку с трещиной; сверх дымящегося темного кофе плавал толстый золотистый слой сливок. Я отхлебнул порядочный глоток, посмаковал приятный напиток и почувствовал, как кофеин взбадривает застоявшуюся в жилах кровь.

Немного подкрепившись, я поднялся и пошел к самому пожилому на вид рабочему – пузатому, лысому мужчине с давно небритым круглым лицом. Поверх темно-синей рабочей спецовки он надел еще грязный белый фартук.

– Добрый день, – поприветствовал я его по-итальянски.

– Добрый день, – откликнулся он, глядя на меня с некоторым подозрением. Посетители таверны говорили с мягким тосканским акцентом: у них твердый звук «це» получался «хе», а твердый звук «ч» звучал мягче, как «ше».

Мобилизуя все свои познания в итальянском, я кое-как умудрился составить фразу:

– Я разыскиваю Кастельбьянко.

Он недоуменно пожал плечами и обратился к собеседникам с вопросом:

– Мне кажется, этот малый хочет продать тому немцу страховой полис или еще что-то.

Ага! Тому немцу. Может, они принимают Орлова за немца? Может, он живет здесь под видом немца-эмигранта?

Кругом раздался хохот. Самый молодой из присутствующих – смуглый, долговязый верзила лет двадцати с небольшим, весьма похожий на араба, прокричал:

– Втолкуй ему, чтобы он поделился с нами комиссионными.

Тут хохот перешел в дикое ржание.

Еще кто-то подал реплику:

– А не думаете ли, что этот малый ищет работенку камнетеса?

Я громко засмеялся вместе со всеми и спросил:

– А вы что, все работаете в каменоломне?

– Да нет, – ответил смуглый верзила, – вот этот, например, – он похлопал пожилого работягу по плечу – работает мэром Росиа, а я его заместитель.

– Вот и прекрасно, ваше превосходительство, – обратился я к лысому пожилому человеку и спросил его, не для немца ли из Кастельбьянки заготавливают они и обрабатывают камни.

Он лишь махнул на меня рукой, и все кругом снова заржали. Молодой человек прояснил:

– Если бы мы занимались этим, тогда, как вы думаете, прохлаждались ли бы здесь в это время? Этот немец платит каменщикам по тринадцать тысяч лир в час!

– Если хочешь разжиться телятинкой, то этот мужик достать сумеет, – сказал мне другой посетитель таверны про пожилого «мэра», который в этот момент поднялся, вытер руки о фартук (теперь я понял, что он забрызган кровью скотины) и направился к выходу. Вслед за ним ушел и его помощник – тот, который мне популярно объяснил, что «мэр» – это мясник.

После их ухода я спросил смуглого молодого парня:

– Ну а все же, где же эта Кастельбьянко?

– В Вольте-Бассе, – объяснил он. – В нескольких километрах отсюда по направлению к Сиене.

– А это что, городок?

– Городок? – скептически рассмеялся он. – Слишком жирно, чтобы считаться городом, он вовсе не городок, и даже не деревня, так, имение. Все мы мальчишками много лет назад любили играть в Кастельбьянко, ну а потом его продали.

– Как так продали?

– Да так… приехал сюда какой-то богатый немец. Говорят, что он немец, не знаю, может, он швейцарец или еще кто-то. Все тут покрыто тайной, никто толком ничего не знает.

Он подробно объяснил, как разыскать Кастельбьянко, я поблагодарил его и уехал.

* * *

Не прошло и часа – и вот я наконец-то нашел это имение, где, по всей видимости, скрывался Владимир Орлов. Если, разумеется, информация, которую мне удалось выудить у кардиолога, окажется верной. Пока же полной уверенности у меня не было. Тем не менее, разговоры в таверне насчет затворника «немца» вроде бы подтверждали информацию. Так, стало быть, местные жители считают, что Орлов – важная шишка из Восточной Германии и спрятался здесь после того, как рухнула Берлинская стена? Что же, лучшего прикрытия, чтобы замаскироваться, не придумать.

Кастельбьянко оказалось чудесной старинной виллой, построенной в позднем романском стиле на высоком холме с видом на Сиену. Само здание казалось довольно большим и несколько аляповатым. В одном из крыльев велись, очевидно, ремонтно-реставрационные работы. Вокруг виллы раскинулся парк, который некогда был великолепным, а теперь зарос и был запущен. Имение находилось в конце узенькой дороги, вьющейся среди холмов неподалеку от Вольте-Бассе.

Кастельбьянко, без сомнения, было некогда родовым имением знатной тосканской семьи, а много веков назад являлось, по-видимому, укрепленным пунктом многочисленных этрусских городов-государств. Вокруг запущенного парка простирались леса, густо заросшие дикими серебристо-зелеными оливковыми деревьями, и поля, в которых выращивались подсолнухи, кругом виднелись виноградники, росли высоченные кипарисы.

Я быстро догадался, почему Орлов выбрал именно эту виллу. Дело в том, что ее удаленность и расположение на высоком холме лучше обеспечивали необходимую безопасность. Поверх высокой каменной ограды была проложена, как я заметил, проволока под током. Такая ограда не то чтобы непреодолима (по сути дела, ничего непреодолимого на свете не существует для людей, поднаторевших на проведении незаконных тайных обысков, но я, к счастью, к таковым не относился), но очень неплохо укрывала от постороннего взгляда.

У единственного входа находилась недавно установленная будка, в которой сидел охранник и проверял всех приходящих. Единственными приходящими сюда посторонними были, как я узнал тем утром, рабочие из Росиа и окрестностей – каменщики и плотники, приезжающие на старом пропыленном грузовичке. Их тщательно досматривали и пропускали внутрь на весь день.

Кто знает, может, Орлов приволок этого охранника с собой из самой Москвы? Ну а ежели пройти через этого охранника, то наверняка внутри есть еще и другие. Таким образом, идея взломать ворота и прорваться совершенно безрассудна.

Внимательно понаблюдав несколько минут за имением из машины, а потом подойдя поближе, я наметил кое-какой план.

* * *

В нескольких минутах езды от этого места вдоль дороги протянулся городок Совичилле, центр коммуны, расположенной к западу от Сиены, самый непритязательный столичный город из всех виденных мною на свете. Я остановился в самом центре городка, на площади Гульельмо Маркони перед церковью, рядом с грузовиком, развозящим бутылки с минеральной водой. На площади все было спокойно, тишину нарушали только беспечный свист какой-то птички, сидящей в клетке перед входом в кафе, да болтовня кучки пожилых женщин, обсуждавших что-то поблизости. Увидев желтый наборный диск телефона-автомата, я зашагал к нему, а в это время тишину расколол громкий звон колокола. Тогда я повернул к кафе, зашел и заказал чашку кофе и бутерброд. Почему – не знаю, но в мире нет кофе лучше итальянского. Кофе в стране не выращивают, но зато итальянцы знают, как готовить его, и в любой придорожной таверне или дешевой закусочной вам предложат великолепный кофе «каппуччино», гораздо лучший, нежели в так называемом североитальянском ресторане на восточной стороне Верхнего Манхэттена.

Потягивая потихоньку кофе, я думал о том, что кое в чем мне удалось преуспеть со времени отъезда из Вашингтона. И все же, несмотря на все мои потуги, главная цель плавала в тумане. Я являлся обладателем необычного дара, а что толку из этого? Как я смогу пустить его в ход? Ну, выследил я бывшего шефа советской разведки – конечно, это уже неплохо, чтобы ЦРУ закончило разгром разветвленной шпионской сети, будь у Управления побольше времени и прояви оно хоть немного изобретательности.

Ну а дальше что?

А теперь, если все пойдет по плану, я окажусь лицом к лицу со старым поднаторевшим мастером шпионажа из КГБ. Может, мне и удастся узнать, зачем он встречался с моим покойным тестем. А может, не удастся.

Вот что я знал наверняка, или, вернее, считал, что знал, так это то, что опасения Эдмунда Мура оказались не напрасными. Их высказывал также и Тоби Томпсон. Кое-что, в чем замешано ЦРУ, уже происходит, что-то, имеющее весьма существенное и угрожающее значение, а кое-что даже привело к глобальным последствиям. События развиваются с нарастающей быстротой. Сперва убили Шейлу Макадамс, затем отца Молли. Потом ликвидировали сенатора Марка Саттона. И вот теперь здесь, в Риме, пришили ван Эвера.

Но какая вырисовывается общая картина?

Тоби направил меня с заданием разузнать, что только можно, у Владимира Орлова. При выполнении задания меня чуть не убили.

Почему? С какой целью?

Чтобы мне не удалось узнать нечто такое, что стало известно Харрисону Синклеру? Нечто такое, из-за чего его и убили?

Присвоение чужих денег, эта обыкновенная человеческая жадность, вряд ли является убедительным объяснением. Инстинктивно я почувствовал, что истинная причина гораздо серьезнее, гораздо значимее, она-то и толкнула неизвестных пока заговорщиков на путь убийства.

Ну а если мне повезет, то я узнаю от Орлова эту подлинную причину.

Если мне повезет. А повезет мне только в том случае, если я узнаю тайну, которую никак не хотят раскрыть некоторые люди, обладающие безмерной властью.

Вместе с тем, весьма даже вероятно, что я ничего не узнаю. А Молли остается заложницей. Я же вернусь домой с пустыми руками. И что тогда?

А тогда мне никогда не придется жить в безопасности, да и Молли тоже. По крайней мере до тех пор, пока будет существовать мой ужасный дар, а Росси и его подручные будут знать, где меня найти.

В таком удрученном состоянии я вышел из кафе и направился по извилистой главной улице к маленькому магазинчику под названием «Боеро», на витрине которого красовалось оружие, патроны и всякое охотничье снаряжение, поскольку данный район облюбовали охотники. На ящиках и коробках, лежащих в беспорядке на витрине, виднелись этикетки таких известных оружейных фирм, как «Роттвейл», «Браунинг» и «Кассия экстра».

То, что не продавалось здесь, я раскопал в Сиене, в гораздо большем и богатом магазине охотничьих товаров «Маффей», расположенном на улице Ринальди. В нем были дорогие охотничьи куртки и всякие разные принадлежности (я еще подумал, что их продают тем богатым тосканцам, которые хотят пустить пыль в глаза, отправляясь на однодневную охоту ради спортивного интереса, или же которые просто хотят выглядеть заправскими охотниками).

Затем я зашел в местный банк и оттуда перевел значительную сумму со своего счета в вашингтонском банке в лондонское отделение «Америкэн экспресс», а уже из Лондона – в Сиену, где мне и выдали деньги в американских долларах.

Наконец-то выпало время передохнуть, я собрался с мыслями, все как следует обдумал и решил – надо позвонить.

На улице Термини в Сиене оказалось отделение Итальянской телефонной компании СИП, там из телефонной будки я набрал по автомату американский телефонный номер. После обычных щелчков, потрескиваний, хрипов и статических разрядов на третьем длинном гудке телефон на том конце провода наконец-то откликнулся. Женский голос произнес:

– Тридцать два два нуля слушает…

Я попросил:

– Добавочный восемьдесят семь.

Еще несколько щелчков в трубке, и тембр гула почти незаметно изменился, будто сигнал стал проходить по особому изолированному оптико-волоконному кабелю. Так оно, видимо, и происходило, сигнал пошел по такому кабелю: из пункта связи около Бетесды, штат Мэриленд, на переговорную станцию в Торонто, в Канаде, а оттуда – обратно, но уже в Лэнгли.

Наконец, в трубке послышался знакомый голос. Это он, Тоби Томпсон.

– Муравей катаглифиса, – сказал он, – выполз на полуденное солнышко.

Эти слова были обусловленным паролем, придуманным нами, и они обозначали серебристого муравья из Сахары; он может выдерживать такую высокую температуру, которую не переносит ни одно живое существо на свете – почти шестьдесят градусов по Цельсию.

Я ответил тоже обусловленной фразой:

– Да и бегают они побыстрее любых других животных.

– Бен! – закричал Тоби. – Где ты находишься, черт бы тебя побрал… где ты?..

Можно ли мне доверять Тоби? Может – да, а может – нет, но все же лучше использовать все возможности. В конце концов, что, если Алекс Траслоу прав и в Центральное разведывательное управление проникли враги? Я знал, что, если соблюдать меры предосторожности во время телефонных разговоров, учитывать многочисленные передаточные и соединительные пункты и прочее, я могу спокойно говорить не более восьмидесяти секунд, прежде чем засекут место, откуда я веду разговор, поэтому говорить надо побыстрее.

– Бен, как там идут дела?

– Тоби, может, мне кой-кого подменить? Чарльз ван Эвер убит, уверен, что тебе известно…

– Ван Эвер? Как?..

Насколько я мог судить, разговаривая по современному чуду-средству связи, Тоби и в самом деле был просто ошарашен, услышав это известие. Я глянул на часы и сказал:

– Приглядываюсь, прислушиваюсь, расспрашиваю…

– Но где ты сейчас? На связь в обусловленное время не выходил. Мы решили…

– Просто хочу, чтобы ты знал, что по обусловленному времени на связь выходить не буду. Это небезопасно. Но связи я не оборву. Позвоню снова ночью, часов в десять-одиннадцать по моему времени, и требую, чтобы меня сразу же соединили с Молли. Ты сумеешь организовать разговор – у тебя ребята не промах. Если связи не будет в течение двадцати секунд, я положу трубку…

– Послушай, Бен…

– И еще одно. Начинаю думать, что твой аппарат прослушивается. Советую поискать утечку, иначе я совсем прекращу с тобой связь, а тебе этого не хотелось бы.

И с этими словами я повесил трубку. Прошло семьдесят две секунды: засечь меня вряд ли успели.

Я не спеша поплелся через толпу по улице Термини и вскоре наткнулся на киоск, где продавались всякие иностранные газеты, среди них были «Файнэншл таймс», «Индепендент», «Монд» и «Интернэшнл геральд трибюн», «Франкфуртер альгемайне цайтунг», «Нойе цюрхер цайтунг» и многие другие солидные издания. Я взял экземпляр «Интернэшнл геральд трибюн» и глянул на ходу на первую страницу газеты. Ведущей темой, разумеется, был крах фондовой биржи в Германии.

А пониже, на левой стороне страницы, я прочел заголовок, набранный шрифтом помельче:

«Комитет сената США расследует коррупцию в ЦРУ».

Увлеченный чтением статьи, я нечаянно столкнулся с молодым итальянцем и его девушкой, одетыми в оливково-зеленые костюмы. Молодой человек, в летних темных очках, что-то свирепо закричал на меня по-итальянски, но что именно – я не понял.

– Извините, – как можно нахальнее и грознее буркнул я в ответ.

И тут я увидел в левом верхнем углу газеты другой заголовок:

«Александр Траслоу назначается руководителем ЦРУ».

Ниже следовал текст:

«Как стало известно из источников, близких к Белому дому, Александра Траслоу, старейшего сотрудника ЦРУ, одно время, в 1973 году, исполнявшего обязанности главы этого ведомства, собираются назначить его директором. Мистер Траслоу, в настоящее время являющийся руководителем одной международной консалтинговой фирмы, поклялся начать большую чистку внутри ЦРУ, сотрудники которого, как утверждают, запятнали себя причастностью к коррупции».

Дела, таким образом, стали проясняться. Неудивительно, стало быть, почему Тоби с горечью упоминал о «первостепенной важности». Траслоу представляет собой определенную угрозу для некоторых очень влиятельных людей. А теперь, когда его назначают вместо погибшего Харрисона Синклера, он вполне сможет кое-что сделать в отношении «раковой опухоли», которая, как он говорил, разъела все Центральное разведуправление.

Убили Хэла Синклера, убили и Эдмунда Мура, и Шейлу Макадамс, и Марка Саттона, и, возможно… вероятно… и многих других.

Следующий объект убийства очевиден.

Это – Алекс Траслоу.

Да, Тоби прав – нельзя терять ни минуты.

34

В самом начале четвертого часа пополудни я отправился на машине к каменному карьеру, вблизи которого провел минувшую ночь.

Спустя час с четвертью я уже сидел на переднем сиденье старого побитого грузовика «фиат», подрулившего к главным воротам Кастельбьянко. На мне была рабочая одежда: темно-синие саржевые штаны и светло-голубая заношенная и пропыленная рубаха. Управлял грузовиком тот самый долговязый смуглый парень, с которым я разговаривал в таверне ранним утром.

Звали его Руджеро, как оказалось, отец его был итальянец, а мать – марокканская эмигрантка. Я прикинул, что он должен быть по характеру общительным, разговорчивым и довольно падким на всякие подношения парнем, и я не ошибся. Разыскал я его в каменоломне и отозвал в сторону, чтобы кое-что выведать. Вернее сказать, купить у него информацию.

Я наплел ему, что сам, дескать, являюсь канадским бизнесменом, занимаюсь куплей-продажей недвижимости, а за стоящую информацию готов недурно заплатить. Сунув ему в карман пять десятитысячных банкнот в лирах (это около сорока долларов), я сказал, что мне позарез надо как-то добраться до «немца» и переговорить с ним по делу, а конкретно – предложить изрядный куш в наличных (что, вообще-то, запрещено законом) за имение Кастельбьянко. У меня якобы уже есть и потенциальный покупатель; «немец», таким образом, быстро и без труда получит изрядный навар.

– Ага, подожди минутку, – с готовностью ответил Руджеро. – Мне не хотелось бы потерять работу.

– Об этом беспокоиться не стоит, – заверил я его. – Чего бояться-то, если все тут в ажуре.

Руджеро тут же выложил все, что мне было нужно, насчет реставрационных работ в Кастельбьянко. Он рассказал, что с каменщиками имеет дело только один подрядчик из обслуживающего персонала виллы, он же заказывает мраморные и гранитные плитки. Видимо, «немец» затеял нешуточные реставрационные работы – в полуразрушенном крыле здания пол застилался темно-зеленым флорентийским мрамором, а терраса обкладывалась гранитом. Для этого подрядчик нанял опытных каменщиков из Сиены, настоящих мастеров своего дела.

Руджеро отчаянно торговался за свою информацию. Мне пришлось выложить целых семьсот тысяч лир, то есть свыше полтысячи долларов, за то, чтобы он отпросился с работы на несколько часов и помог мне. Затем он позвонил подрядчику в Кастельбьянко и передал ему, что флорентийский мрамор, заказ на который они получили три дня назад, оказывается, заканчивается. Подрядчик сразу же вспылил и совершил ужасную ошибку, приказав доставить весь недостающий мрамор немедленно.

Вряд ли кто-либо в Кастельбьянко стал бы возражать против готовности каменоломни досрочно выполнить заказ – так оно и оказалось. В самом худшем случае, если, скажем, охранники Орлова заподозрили бы неладное, Руджеро всегда смог бы отвертеться, заявив, что его, дескать, просто ввели в заблуждение. И ему ничего не будет.

Уже через несколько минут мы стояли перед воротами Кастельбьянко. Из каменной будки вышел охранник с длинным листом бумаги на доске с зажимом и подошел к грузовику, подмаргивающему фарами при ярком солнечном свете.

– Ну, чего надо?

Его тон и произношение сразу выдали в нем русского. Да и по внешнему облику – коротко подстриженные соломенного цвета волосы, краснощекая морда – в нем можно было сразу признать парня из русской крестьянской семьи. Таких тупых, исполнительных, жестоких головорезов особенно любили вербовать на службу на Лубянку.

– Привет, – весело выкрикнул Руджеро.

Охранник милостиво кивнул, сделал пометку в списке допущенных к проезду на виллу, глянул на мраморные плиты в кузове и, внимательно посмотрев на меня, снова удовлетворенно кивнул.

Я нагло уставился на него и сердито нахмурил брови, будто мне уже невтерпеж, когда закончится эта глупая процедура.

Руджеро завел мотор и медленно повел грузовик между массивными каменными колоннами. Пыльная дорога огибала небольшие домики с покатыми крышами, сложенные из камня. В них, видимо, проживал обслуживающий персонал. Во двориках перед домами гуляли куры и утки, сердито кудахтая и крякая. Двое работников посыпали белыми удобрениями из большого мешка редкую травку на лужайке.

– Его люди живут здесь, – пояснил Руджеро.

Я лишь хмыкнул в ответ, не пожелав спросить, кто это «его люди», хотя Руджеро, может, и знал – кто.

Слева на склоне холма паслось небольшое стадо овец. У них были розовые изящные мордочки, совсем непохожие на морды американских овец, а когда мы проезжали мимо, они, глядя на нас, блеяли, как бы подозревая в чем-то нехорошем.

Впереди появилось главное здание.

– А как дом выглядит изнутри? – поинтересовался я.

– Никогда не был внутри. Слышал только, что там роскошно, но запущено все основательно. Требуется большой ремонт. Слышал я, что немец поэтому и купил виллу по дешевке.

– Повезло ему.

Тут мы поехали вдоль невысокого парапета, установленного по верху извилистого оврага, и миновали какое-то приземистое каменное строение без окон.

– Крысиный дом, – заметил Руджеро.

– Что? Что?

– Да я так, в шутку. Туда обычно сваливают кухонные отбросы. Крысы там так и кишат, поэтому я держусь подальше от этого места. Теперь они собираются устроить в нем склад.

Я содрогнулся при одном напоминании о крысах – всю жизнь я панически боялся их.

– А как это ты умудрился столь многое узнать про это имение? – полюбопытствовал я.

– Про Кастельбьянко-то? Да я, еще когда был мальчишкой, любил здесь играть со сверстниками. Все пацаны любили ходить сюда играть.

Он переключил коробку передач на нейтралку и покатил к террасе, где несколько загорелых пожилых рабочих сидели, сгорбившись, и высекали на плитах известняка замысловатый орнамент из концентрических кругов.

– В те дни, когда имение Кастельбьянко принадлежало семье Перуцци – Мончинис, владельцы разрешали ребятам из Росиа играть здесь. Им было на все наплевать. А иногда мы помогали прислуге выполнять всякие работы по дому.

Он потянулся к боковому ящику, вытащил оттуда две пары брезентовых рукавиц и протянул мне одну. Потом взялся за рычаг механического устройства для выгрузки мрамора и сказал:

– Если у тебя есть человек, готовый перекупить имение у немца, тогда постарайся найти людей, которые снимут и колючую проволоку вокруг. Этим местом должна пользоваться вся коммуна.

Он выпрыгнул из кабины, я вылез тоже и пошел за ним к заднему борту грузовика, где он стал поднимать с земли мраморные плиты и аккуратно укладывать их в ровный ряд около террасы.

– Какого дьявола ты сюда приперся, Руджеро? – крикнул один из каменщиков, повернувшись к нам и махнув рукой.

– Спроси начальство, – ответил ему Руджеро, продолжая сгружать плитки. – Я делаю свое дело. За это мне деньги платят.

Я стал помогать сгружать и сортировать мрамор: тонкие, необработанные плитки – укладывать в одну сторону, отполированные – в другую. Плитки были совсем не тяжелые, но довольно хрупкие, так что приходилось обращаться с ними весьма осторожно.

– А меня никто не предупреждал, что привезут мрамор, – между тем говорил, отчаянно жестикулируя, тот же каменщик, который оказался бригадиром. – Мрамор привозили на той неделе. Твои ребята что, спятили, или как?

– Я делаю только то, что мне велено, – ругался в ответ Руджеро, показывая рукой на виллу. – Того мрамора не хватило, вот Альдо и решил прислать этот. Да ладно, что бы там ни было, не твое это собачье дело.

Бригадир поднял мастерок, пригладил цементную кладку и примирительно сказал:

– Ну, черт с тобой.

Некоторое время мы проработали молча, поднимая плиты, перенося их и укладывая, стараясь работать ритмично, а потом я спросил:

– Эти рабочие, они что, знают тебя?

– Бригадир знает. Мой брат у него работал пару лет. Осел он лопоухий. Ты что, хочешь разгрузить все эти плиты?

– Почти все, – ответил я.

– Почти.

Работая без разговоров, я присматривался к дому и местности. Вблизи Кастельбьянко оказалось вовсе не роскошным дворцом. Здание было, конечно, большим и довольно красивым, но уже сильно обветшало и местами разрушилось. Наверное, потребуется выложить не менее миллиона долларов, чтобы вернуть великолепие, каким оно блистало века назад, но вряд ли у Орлова есть на счету такие огромные деньги. А где он вообще взял деньги, подумал я, а потом решил, что почему бывшему шефу советской разведки не найти путей по-умному прикарманить толику из безмерного бюджета, которым он, по сути, бесконтрольно распоряжался, и перевести суммы в конвертируемой валюте в швейцарские банки? А сколько он платит своим охранникам, которых никак не менее полудюжины? Не так уж и много, видимо, но он к тому же укрывает этих парней, оберегает их от ареста и тюрьмы, что грозит им, если они вернутся в Россию. Как быстро меняются события в истории: еще недавно всемогущие офицеры госбезопасности, щит и меч коммунистической партии, теперь дрожат от страха за свою шкуру, а на них ведется охота, как на бешеных собак.

Меня все же беспокоила сравнительная легкость, с которой удалось проникнуть на территорию виллы Кастельбьянко. Так какие же меры безопасности приняты здесь для охраны человека, который трясется за свою жизнь, человека, который вынужден был просить защиты у шефа ЦРУ, как какой-нибудь чикагский лавочник, искавший покровительства от рэкетиров у подручных Аль-Капоне?

Нет, все же система безопасности здесь самая современная, хотя и не видно никаких снайперов, скрытых видеокамер с круговым обзором.

Безопасность здесь покоилась на совершенно иных началах. Она заключалась прежде всего в анонимности охраняемого и оказалась столь надежной, что даже в ЦРУ не знали, где он скрывается. Слишком широкие и строгие меры безопасности стали бы… ну ладно, я не могу удержаться, чтобы не сказать: своеобразной красной тряпкой для быка. Слишком тщательная и строгая система охраны неизбежно привлекла бы к себе ненужное внимание. Почему бы богатому эксцентричному немцу не нанять для охраны несколько человек? Но налаживать слишком уж изощренную систему охраны – дело довольно рискованное.

Ну хорошо, так или иначе, мне удалось проникнуть на объект, а согласно добытым данным, Орлов должен тоже находиться здесь. Теперь встала проблема: каким образом мне пробраться в сам дом? А когда я проберусь туда, возникнет еще более трудная задача: как выбраться оттуда живым и невредимым?

В двадцатый раз прокрутив мысленно свой план, я дал сигнал своему итальянскому пособнику бросить все эти мраморные плиты и следовать за мной.

* * *

– Помогите! Ради всех святых, помогите мне кто-нибудь! – кричал Руджеро, что есть сил молотя в тяжелую деревянную дверь, ведущую в кухню. На его руку выше локтя было просто страшно смотреть: из глубокой раны обильно капала кровь.

Я присел в кустах за ржавыми железными бачками, куда сваливали остатки пищи, и наблюдал. Внутри раздался какой-то шум – значит, отчаянные крики и стуки услышали. Наконец, дверь медленно, со скрипом открылась, показалась пожилая толстая женщина в кухонном фартуке, надетом поверх бесформенного цветастого домашнего платья. Ее карие глаза, резко выделяющиеся на фоне морщинистого лица и гривы растрепанных седых волос, широко раскрылись при виде раны на руке Руджеро.

– Что это такое? – вскрикнула она по-русски испуганно визгливым голосом. – Боже мой! Входи, молодой человек! Быстрее!

Руджеро отвечал, естественно, на итальянском:

– Плита упала. Мрамор очень острый.

Я предположил, что женщина эта – экономка, а когда Орлов находился у власти, служила у него домашней работницей и, по моим представлениям, относилась ко всем несчастным случаям по-матерински, что характерно для русских женщин ее поколения. Она, само собой разумеется, и не подозревала даже, что Руджеро оказался раненным вовсе не острым краем мраморной плиты, а это я искусно разукрасил ему руку с помощью грима, купленного в лавке в Сиене. Она не могла и предположить, что, когда повернулась, чтобы помочь этому молодому итальянцу войти в кухню и оказать ему первую помощь, кто-то еще выпрыгнет из кустов и схватит ее. Я быстро прижал к ее носу и рту пропитанную хлороформом тряпку, не дав ей даже пикнуть, и удержал от падения ее обмякшее крупное тело.

Руджеро потихоньку затворил за нами кухонную дверь и встревоженно глянул на меня, без сомнения думая: а кем это «канадский бизнесмен» является на самом деле? Но его помощь щедро оплачена, поэтому он меня не выдаст.

Играя в детстве в Кастельбьянко, Руджеро хорошо напомнил, где находится вход на кухню. Он также вкратце описал мне расположение внутренних помещений. Таким образом, по-моему, он с лихвой отработал полученные авансом денежки.

Затем я вынул припрятанную в кармане тонкую нейлоновую бечевку, с помощью Руджеро связал экономку, стараясь затягивать петли не слишком туго, и воткнул ей в рот кляп, чтобы она не шумела, когда очухается. После этого мы перенесли ее бесчувственное тело с пропахшей луком кухни в большую кладовку.

Там мы распрощались, пожав друг другу руку. Я отстегнул ему «расчет» в американских долларах. С вымученной улыбкой на устах он сказал «чао» и убежал.

Из кухни несколько каменных ступенек вели в темный коридор, по обе стороны которого оказалось несколько пустых спальных комнат. Я крался по коридору как можно тише, стараясь не вызвать ни звука. Где-то в глубине дома послышалось слабое тревожное жужжание, но звучало оно так далеко – будто в милях от этого места. Нигде не было слышно обычных домашних звуков, хотя в старых замках такие звуки не редкость.

Тут я подошел к месту, где сходятся сразу два коридора, – пустому углублению, в котором стояли два небольших потертых деревянных кресла. Настойчивое раздражающее жужжание становилось все отчетливее и громче. Казалось, оно раздается совсем где-то рядом. Я пошел на звук вниз, повернул налево, прошел несколько шагов вперед и опять свернул влево.

Сунув руку в карман спецовки, я нащупал ствол «зауэра» и почувствовал холодную сталь пистолета.

И вот я оказался перед высокими створками дубовой двери. Жужжание и звон явно доносились оттуда, повторяясь с регулярными интервалами.

Вытащив пистолет и пригнувшись как можно ниже, я медленно отворил одну створку и прокрался внутрь, не зная, кто или что ждет меня там.

Помещение оказалось большой и пустой столовой с голыми стенками, посредине стоял огромный дубовый стол с сервизом на одного человека.

Ленч, видимо, уже закончился. За столом сидел один-единственный человечек – маленький, лысоватый, по виду совершенно безвредный пожилой мужчина в очках с толстыми стеклами в черной оправе. Он с озлоблением жал на кнопку вызова экономки, которая, разумеется, никак не могла явиться на его сигнал. Фотокарточку этого человека я видел не один десяток раз, но все равно никак не ожидал, что этот коротышка и есть сам Владимир Орлов.

Он был в строгом костюме и в галстуке, и уже поэтому в домашней обстановке выглядел как-то нелепо: ну кто еще придет к нему в гости, когда он прячется за семью замками? Костюмчик на нем был вовсе не из элегантных английских, которые так любят носить нынешние русские из высшего эшелона власти. Наоборот, он был поношенным, старомодным, мешковатым, сшитым в Советском Союзе или где-то еще в Восточной Европе много-много лет назад.

Владимир Орлов являлся самым последним шефом КГБ, его неулыбчивое, суровое лицо я разглядывал бесчисленное число раз на фотографиях в досье ЦРУ и в разных газетах. Его вытащил откуда-то из недр КГБ Михаил Горбачев на смену предавшего его в дни путча шефа КГБ с целью свержения правительства, в дни, когда Советская власть билась в предсмертных судорогах. Мы мало что знали о нем, кроме того, что он был «надежным» и «дружественно расположенным» к Горбачеву, ну и прочие общие характеристики и всякие неподтвержденные домыслы.

И вот он сидит передо мной – маленький и жалкий. Вся власть и сила, казалось, ушли из него. Он сердито глянул на меня и произнес по-русски, глотая окончания:

– Кто вы такой?

Секунд десять-двадцать я не знал, что ответить, а затем нашелся и сказал по-русски, спокойно, чего и сам не ожидал:

– Я зять Харрисона Синклера и женат на его дочери Марте.

Маленький человечек с ужасом уставился на меня, будто я был привидением. Косматые брови его поползли вверх, глаза сначала сузились, затем широко распахнулись, лицо мгновенно побледнело.

– Боже мой, – прошептал он, – Боже мой.

Я же просто стоял и глядел, и сердце у меня готово было выпрыгнуть наружу, я не понимал, за кого он меня принимает.

Он медленно поднялся из-за стола, грозно и в то же время как-то обличающе глядя на меня.

– Как же, черт вас побери, вы проникли сюда?

Я ничего не отвечал.

– Глупо с вашей стороны заявиться в мой дом, – сказал он едва слышным шепотом. – Харрисон Синклер предал меня. А теперь нас обоих прикончат.

35

Медленно входил я в похожую на пещеру столовую. Шаги гулко звучали в ее голых стенах и в высоком куполообразном потолке.

Орлов сохранял на лице своем бесстрастное и повелительное выражение, но глаза его беспокойно бегали туда-сюда. Несколько секунд мы молча разглядывали друг друга.

Мысли у меня скакали галопом. «Харрисон Синклер предал меня. Теперь нас обоих прикончат», – все еще звучали в ушах его слова.

Предал его? Что он хотел этим сказать?

Орлов заговорил первым, голос у него громко и четко звенел и перекатывался под сводами потолка:

– Как вы осмелились прийти ко мне?

Он протянул руку под стол и нажал потайную кнопку. Откуда-то из холла послышался продолжительный звонок. Тут же раздался звук приближающихся шагов. Экономка, по-видимому, пришла теперь в себя, но развязаться или подать голос вряд ли могла, поэтому на вызов не откликалась. Скорее всего, это какой-нибудь охранник услышал звонок и заподозрил что-то неладное.

Я вынул из кармана «зауэр» и направил его на бывшего председателя КГБ. Я еще подумал, а стоял ли он когда-либо под «пушкой» всерьез, а не в шутку. В системе госбезопасности, где он прослужил почти всю свою жизнь, так, по крайней мере, говорилось в его досье, которое мне довелось читать, среди офицеров разведки и контрразведки ценилось не умение обращаться с пистолетами, автоматами и ядами, а способность ловко и вовремя составлять отчеты и писать докладные записки.

– Зарубите себе на носу, – сказал я, пряча пистолет под стол, – что я вовсе не собираюсь причинять вам вред. Мы просто наскоро переговорим, вы и я, а потом я исчезну. Если появится охранник, заверьте его, что все идет нормально. Иначе вы наверняка умрете, вот это я обещаю вам твердо.

Не успел я перейти к главному, как дверь внезапно распахнулась и в столовую влетел охранник, которого я прежде не видел. Направив на меня автомат, он заорал:

– Не шевелись!

Я натянуто улыбнулся и быстро зыркнул глазами на Орлова; секунду-другую поколебавшись, он сказал охраннику:

– Уходи. Спасибо, Володя, со мной все в порядке. Я невзначай задел кнопку тревоги.

Охранник опустил автомат, медленно и внимательно окинул меня взглядом – а поскольку я был одет в рабочую спецовку, то показался ему подозрительным – и, пробормотав: «Извините», вышел из столовой и аккуратно закрыл за собой дверь.

После его ухода я сел за стол напротив Орлова. На лбу его блестела испарина, лицо явно побледнело. Хотя он и сохранял видимость хладнокровия и надменности, но был явно напуган.

Теперь я сидел всего в нескольких футах от него, может, даже слишком близко, что ему не нравилось, и он отводил голову всякий раз, когда говорил. На лице его то и дело проскакивала гримаса неудовольствия.

– Зачем вы заявились сюда? – грубо проворчал он хриплым голосом.

– Чтобы узнать, что за соглашение вы заключили с моим тестем, – ответил я.

Наступило долгое молчание, я в это время весь напрягся, пытаясь расслышать голос его мыслей, но никакого голоса не услышал.

– За вами же наверняка следили. Вы подвергаете нешуточной угрозе и меня, и себя.

Ничего не отвечая, я продолжал с напряжением ловить голос его мыслей, и тут вдруг услышал какой-то шум, бессмысленные фразы, которые не смог даже понять. Проскочил сгусток мыслей, но разобрать что-либо было невозможно.

– Вы же не русский, так ведь? – спросил я.

– Зачем вы заявились сюда? – снова спросил Орлов, поворачиваясь на стуле. Локтем он задел за тарелку и с грохотом оттолкнул ее к другим блюдам. Голос его окреп и стал громким и наглым. – Дурак набитый.

Он говорил, а я в этот момент слышал еще какие-то его мысли, которые не понимал, он мыслил, видимо, на каком-то незнакомом мне языке. На каком же? Это не русский язык, не может того быть, он звучит как-то странно. Я морщился, прикрывал глаза, прислушивался и слышал лишь поток каких-то гласных звуков, слова же разобрать никак не мог.

– Что это такое? – говорил он между тем. – Зачем вы сюда приперлись? Что вам здесь нужно?

Он отодвинул дубовый резной стул с высокой спинкой подальше от меня. Раздался режущий визг ножек стула о кафельный пол.

– Вы же родились в Киеве, – говорил я. – Верно ведь?

«Убирайся отсюда!» – расслышал я голос его мысли.

– Вы не русский по национальности, не так ли? Вы украинец.

Он поднялся и стал медленно пятиться к двери. Я тоже поднялся и, вынув «зауэр», вынужденно произнес с угрозой:

– А ну, стоять на месте.

Он замер, как вкопанный.

– По-русски вы говорите с небольшим украинским акцентом. Вас выдает мягкое «ге» с придыханием.

– За каким хреном ты сюда приволокся?

– Ваш родной язык украинский, – невозмутимо продолжал я. – И думаете вы по-украински, разве не так?

– Так вам и это известно? – рявкнул он. – Вам сюда незачем было приходить, угрожать мне, вынюхивать, что там Харрисону Синклеру известно. – Он сделал шаг ко мне, шаг, который должен был обозначать угрозу, а на деле оказался жалкой попыткой перехватить психологическую инициативу. Старый полувоенный френч сталинского покроя висел на нем, словно на чучеле гороховом. – Если у вас есть что-то сказать мне или передать, то поскорее уж выдайте свое потрясающее сообщение. – Он сделал еще один шаг. – Я допускаю, что у вас есть что сказать, и даю вам пять минут, чтобы выложить, а затем убирайтесь подобру-поздорову.

– Присядьте, пожалуйста, – пригласил я и пистолетом показал на стул. – Мое дело много времени не займет. Зовут меня Бенджамин Эллисон. Как я сказал, женат я на Марте Синклер, дочери Харрисона Синклера. Она целиком и полностью унаследовала всю собственность своего покойного отца. Ваши контакты – а я уверен, что вы поддерживаете широкие и устойчивые контакты, – могут подтвердить, что я не самозванец и действительно являюсь тем, кем представился.

Казалось, он смягчился и расслабился, но вдруг сделал стремительный бросок и прыгнул на меня, вытянув вперед руки. С каким-то громким, нечеловеческим, гортанным выкриком «а-а-а-х!» он кинулся на меня и, обхватив мои колени, попытался свалить. Я изогнулся, устоял и, схватив его за плечи, заученным приемом уложил на пол. Растянувшись у ножек дубового стола, тяжело дыша, с побагровевшим лицом, он только и смог выдавить: «Нет». Очки его откатились со стуком в сторону. Не отводя от него пистолета, я протянул руку, достал очки, водрузил их ему на нос и свободной рукой помог встать на ноги.

– Пожалуйста, – предостерег его я, – прошу вас, не пытайтесь проделывать снова подобные трюки.

Орлов бессильно опустился на стоящий рядом стул, он был похож на куклу-марионетку, у которой обрезали нити, но все еще сохранял настороженность. Меня почти заколдовал вид этого в недавнем прошлом мирового лидера, который так быстро, на глазах, скукожился в буквальном смысле слова. Мне припомнилось, как я однажды повстречался с Михаилом Горбачевым после лекции в школе имени Кеннеди в Бостоне, куда он приехал уже после того, как его столь бесцеремонно выгнал из Кремля Борис Ельцин. И тогда я тоже удивился, увидев, что Горбачев – невысокий человек, обыкновенный простой смертный. Еще, помнится, я испытал тогда сильную симпатию к нему.

Послышались какие-то фразы по-русски. Я четко расслышал его мысли на чистом русском языке, но их окружал поток украинских фраз и слов, как окружает урановый стержень толстая графитовая оболочка. Вот что я разобрал.

Да, родился он в Киеве, а когда ему исполнилось пять лет, семья переехала в Москву. Как и тот кардиолог в Риме, он был двуязычен, хотя думал по большей части на украинском языке, а мысли на русском проскакивали лишь изредка.

Вот он четко подумал о «Чародеях» в ЦРУ.

– Между прочим, – тут же заметил я, стараясь придать своим словам особый вес и значимость, – о наших «Чародеях» вы мало что знаете.

Орлов только рассмеялся в ответ, зубы у него оказались гнилыми, неровными, некоторых недоставало.

– Я знаю все, господин… Эллисон.

Я пристально вглядывался в его лицо, напрягался, стараясь уловить хоть какую-то мысль. И снова поток их продолжался на украинском. Лишь изредка улавливал я знакомые слова, по звуку схожие то с русскими, то с английскими словами, а иногда и с немецкими. Так, я четко расслышал слово «Цюрих», затем «Синклер» и еще какое-то слово, похожее на «банк», но твердой уверенности в том не было.

– Нам нужно поговорить, – настаивал я. – О Харрисоне Синклере. И о сделке, заключенной с ним.

Тут я опять пододвинулся к нему поближе, приняв глубоко задумчивый вид. Теперь на меня обрушился целый поток незнакомых слов, расплывчатых и неразличимых, но одно из них просто оглушило меня. Да, он опять думал о Цюрихе или еще о чем-то, звучащем очень похоже на это слово.

– Сделка называется! – проворчал старый мастер шпионажа и громко, сухо рассмеялся. – Да он украл у меня и у моей страны миллиарды долларов – слышите, миллиарды! – а вы еще имеете наглость называть это сделкой!

36

Да, это правда. И Алекс Траслоу был прав.

Но… миллиарды долларов? Что-то здесь не так. От этих цифр у меня даже голова вдруг слегка закружилась. Так ли все это? Исторически деньги являлись первопричиной многих злодеяний человека, если покопаться в них поглубже. А Синклера и других разве убили не из-за денег? А из-за чего Центральное разведуправление раскололось на два лагеря, о чем предупреждал меня Эдмунд Мур?

Миллиарды долларов!

Орлов явно глядит на меня высокомерно, можно сказать, даже надменно, пытаясь выправить дужки очков.

– Ну а теперь, – сказал он, вздохнув, переходя на английский язык, – мои люди найдут меня, только это вопрос времени. Я в этом ничуть не сомневаюсь. Я нисколько не удивляюсь, что ваши люди выследили меня. На земле нет такого места – я имею в виду места, где можно сносно существовать, – где человека нельзя найти. Но одного я никак не пойму, зачем понадобилось заявляться сюда и тем самым подвергать мою жизнь опасности, каковы бы ни были ваши намерения. Ваш поступок – в высшей степени дурацкий.

По-английски он говорил блестяще, совершенно свободно, да еще с оксфордским произношением.

Быстро вздохнув поглубже, я ответил:

– Добираясь сюда, я соблюдал все меры предосторожности. Вам можно не волноваться, за мной никто не увязался.

Его лицо даже не дрогнуло, только ноздри слегка раздулись, а глаза смотрели холодно и твердо и ничего не выражали.

– Я пришел сюда, – продолжал между тем я, – чтобы восстановить справедливость, чтобы исправить ошибку, которую мой тесть допустил в сделке с вами. Я готов предложить вам большую награду, если вы поможете отыскать пропавшие деньги.

Орлов презрительно скривил губы и заметил:

– Даже с риском оказаться вульгарным, господин Эллисон, я очень хотел бы знать, что вы подразумеваете под «большой наградой»?

Я кивнул головой и встал. Вынув из кармана пистолет и положив его на стол так, чтобы он не дотянулся, я нагнулся и, засучив штанину, вынул из-под бандажа, обвязанного вокруг ноги, плотную пачку американских долларов. То же проделал и с другой ногой. Затем, сложив обе пачки, положил их на стол.

Там было очень много денег, может, Орлов в жизни не видел такой суммы, да и мне не приходилось. Такая сумма просто завораживала.

Он пристально глядел на деньги, перетасовывал пачку, как колоду карт, по-видимому, желая хотя бы поверхностно убедиться, что они не фальшивые. Затем поднял на меня глаза и спросил:

– Сколько же там… это?.. Наверное, тысяч семьсот пятьдесят, а?

– Да нет, ровно миллион.

– Ага, – удовлетворенно промолвил он, глаза у него стали квадратными. И тут он вдруг рассмеялся таким неприятным ироническим козлиным смешком и деланным театральным жестом небрежно подвинул пачку ко мне. – Господин Эллисон, как вам известно, я нахожусь в затруднительном финансовом положении. Но эта сумма – она ведь ничто по сравнению с тем, что я надеялся получить.

– Может быть, – ответил я. – Но с вашей помощью я смогу найти пропавшие деньги. Однако прежде всего нам нужно переговорить.

Орлов лишь улыбнулся:

– Я беру ваши деньги в качестве дара доброй воли. Но отплатить мне пока нечем. Конечно же, переговорить мы можем. Ну а потом, видимо, и придем к согласию.

– Прекрасно, – поддержал я. – В таком случае позвольте мне задать первый вопрос: кто убил Харрисона Синклера?

– А я-то думал, господин Эллисон, что вы мне скажете – кто?

– Но ведь тут явный почерк агентов штази. Кто же отдал им такой приказ?

– Похоже, конечно, на штази. Но еще неизвестно, штази или румынская секуритате, я же к этому не имею никакого отношения. И в самом деле – ведь не в моих интересах было устранять Харрисона Синклера.

В недоумении я поднял брови вверх.

– Когда убили Харрисона Синклера, – пояснил Орлов, – я понял, что меня и мою страну нагрели на десять с лишним миллиардов долларов.

Тут я почувствовал, как в лицо мне прилила кровь, а щеки стало даже пощипывать. По всему было видно, что Орлов говорил правду. Сердце у меня глухо и ровно застучало.

Разумеется, тосканская вилла Орлова была не из разряда скромных, но нельзя также и сказать, чтобы он купался в роскоши, как некоторые высокопоставленные нацистские бонзы в Бразилии и Аргентине спустя годы после окончания второй мировой войны. За такие сумасшедшие деньги можно не только жить всю жизнь припеваючи, но и, что еще более важно, обеспечить себе самую надежную охрану до самой смерти.

Да, но десять миллиардов долларов!

Орлов же между тем говорил дальше:

– Как называются мемуары, написанные Уильямом Колби, директором ЦРУ при президенте Никсоне? «Благородные мужчины»? Так вроде?

Я как-то с опаской согласно кивнул. Орлов мне почему-то не нравился, может, по причинам, ничего общего не имеющим с различиями в идеологии, а просто из-за соперничества сотрудников КГБ и ЦРУ, которое глубоко укоренилось в их умах. Хэл Синклер как-то признался мне, что, когда он возглавлял резидентуры ЦРУ в разных столицах мира, самыми лучшими его друзьями всегда были его супротивники из резидентур КГБ. В нас больше сходства, нежели различий, любил он повторять.

Но нет, надменность и высокомерие Орлова показались мне отвратительными. Всего минуту назад он прыгнул и навалился на меня, как старая баба, а теперь вот сидит как ни в чем не бывало, будто турецкий паша, а думает про себя по большей части по-украински, которого я не понимаю.

– Ну ладно, – продолжал Орлов. – Билл Колби, может, и был благородным человеком. Может, даже более чем благородным для своих занятий. Да и Харрисон Синклер тоже казался благородным, пока не предал меня.

– Извините, не понимаю что-то.

– Что он вам рассказывал о переговорах со мной?

– Да почти ничего.

– Незадолго до развала Советского Союза, – стал говорить Орлов, – я тайно завязал контакт с Харрисоном Синклером через запасные каналы, которые не использовались уже много лет. Ну, это были… так сказать… разные пути. И я через них запросил у него помощи.

– Для чего же?

– А для того, чтобы вывезти из Советского Союза большую часть золотых запасов, – кратко пояснил он.

Я просто оторопел, его слова даже ошеломили меня… но они все же были не беспочвенными. Я судил об этом на основе того, что читал в газетах или слышал от знакомых по разведслужбе.

В Центральном разведывательном управлении всегда исходили из того, что у Советского Союза золотой запас исчисляется в нескольких десятках миллиардов долларов в центральных кладовых Госбанка и в хранилищах поблизости от Москвы. И потом вдруг, сразу же после провалившегося путча твердолобых коммунистов в августе 1991 года, Советское правительство официально заявило, что у него в запасе золота всего на три миллиарда долларов.

Новость эта облетела весь финансовый мир и потрясла его до самого основания. Куда же, черт бы его побрал, исчез вдруг почти весь золотой запас? На этот счет выдвигались всякие домыслы и предположения. В одном из таких более или менее достоверных предположений сообщалось, что Коммунистическая партия Советского Союза отдала соответствующее распоряжение упрятать за границей сто пятьдесят тонн серебра, тонны платины и, по меньшей мере, шестьдесят тонн золота. Утверждалось также, что партийные боссы из СССР, возможно, упрятали не менее пятидесяти миллиардов долларов в банках Швейцарии, Монако, Люксембурга, Панамы, Лихтенштейна и в целом ряде периферийных офшорных банков, вроде банка на островах Кайман.

Особенно рьяно лидеры компартии отмывали деньги в последние годы своего существования. Руководители советских частных компаний создавали повсюду совместные предприятия и фиктивные фирмы, чтобы вывезти твердую валюту из своей страны.

Дело дошло до того, что правительство Ельцина вынуждено было обратиться к услугам американской сыскной компании «Кролл ассошиейтс», между прочим, одного из основных конкурентов Корпорации Алекса Траслоу, чтобы проследить, где спрятаны деньги, но из этого ничего не вышло. Сообщалось также, что один крупный перевод в швейцарские банки сделал управляющий делами ЦК КПСС, который вскоре после провала путча совершил самоубийство или был просто-напросто прикончен.

Так что совсем нельзя исключать, что мне всячески мешают разыскать пропавшее золото и с этой целью Чарльза ван Эвера убили в Риме бывшие коллеги Орлова.

* * *

С удивлением слушал я то, что говорил Орлов.

– Россия, – сказал он, – раскололась на части.

– Вы, очевидно, имеете в виду Советский Союз?

– И Советский Союз, и Россия. Я имею в виду и то, и другое. Мне, да и вообще всем, у кого еще варит голова, ясно, что Советский Союз, используя избитую фразу Карла Маркса, выброшен на свалку истории. Но и Россия, моя любимая Россия, тоже вот-вот развалится. Меня назначил на пост председателя КГБ Горбачев после того, как Крючков оказался замешанным в путче. Но власть уже ускользала из рук Горбачева. Твердолобые коммунисты растаскивали богатства страны. Они чуяли, что власть переходит к Ельцину, и залегли на дно в ожидании, когда Горбачева окончательно добьют.

Я лично читал и слышал много всяких историй про то, как таинственно исчезали богатства России то в виде твердой валюты, то в драгметаллах, даже в виде произведений искусства. Так что то, о чем говорил Орлов, было мне не в диковинку.

– Ну… и в этой обстановке, – говорил он далее, – я решил вывезти из России как можно больше ее золотого запаса. Твердолобые пытались вернуть себе власть, но, если бы мне удалось отбросить их лапы от национального богатства, они оказались бы бессильными. Вот таким образом я и решил спасти Россию от катастрофы.

– Да и Хэл Синклер так думал, – заметил я не столько Орлову, сколько себе.

– Да, точно так и думал. Я знал, что он разделял мои взгляды. Но то, что я предложил, его испугало. Я предложил ему провести нигде не зарегистрированную операцию, в ходе которой ЦРУ помогло бы КГБ тайно переправить русское золото. Вывезти его из СССР, а когда все успокоится, привезти обратно.

– Ну, а почему в этом деле понадобилась помощь со стороны ЦРУ?

– Золото не так-то просто скрытно перевозить, даже более того – чрезвычайно сложно. А учитывая то обстоятельство, что за мною наблюдали десятки пар глаз, я никак не мог дать команду отправить золото из России. За мной и моими доверенными людьми неотступно следили, мы все время находились «под колпаком». Ну и, само собой разумеется, я в то же время не мог избавиться от него, скажем, продать – тогда меня моментально вычислили бы.

– Ну и, значит, вы встретились в Цюрихе.

– Да, встретились. Организовать такую встречу было чрезвычайно сложно. Он открыл специальные счета с перечислениями, чтобы переправить золото, и согласился, чтобы я «исчез». Кроме того, он дал мне все необходимые координаты для того, чтобы снимать деньги со счетов ЦРУ в разных банках.

– Но как могли Синклер или, скажем, ЦРУ сообщить эти данные?

– Да ну вас, – отмахнулся Орлов, – для этого существуют сотни разных путей, да вы же сами это прекрасно знаете. Это те же каналы, по которым тайно переправляли в стародавние времена перебежчиков из России.

В эти каналы входила, как мне было известно, система курьеров военных атташе, охраняемых положениями Венской конвенции. По этим каналам были вывезены из-за «железного занавеса» несколько широко известных перебежчиков.

До меня, к примеру, доходил слух об одном таком легендарном перебежчике – Олеге Гордиевском, которого, как сообщалось в неподтвержденных сводках ЦРУ, вывезли из СССР в грузовике, перевозящем мебель. Слух, разумеется, неточный, но вполне возможный.

Орлов продолжал:

– Даже огромный военно-транспортный самолет объявили перевозящим дипломатическую почту, и он улетел из страны без таможенного досмотра. Ну и еще направлялись, само собой разумеется, опломбированные грузовики. Мы использовали для переправки считанное число путей, больше не могли, потому что за нами следили очень и очень пристально. Осведомители были повсюду, даже среди сотрудников моего секретариата.

Но что-то показалось мне не так, и я спросил:

– Но как Синклер определил, что он может на вас положиться? Каким же образом он удостоверился, что вы не из числа мошенников?

– Все очень просто: я ему тоже кое-что предложил.

– Не понял. Поясните, пожалуйста.

– Он намеревался провести в ЦРУ чистку, полагая, что Управление прогнило снизу доверху. А я выложил ему в подтверждение некоторые факты и доказательства такого загнивания.

37

Орлов взглянул на дверь, явно ожидая, когда войдет кто-нибудь из охраны. Вздохнув, он сказал далее:

– В начале 80-х годов мы наконец-то разработали средства перехвата и расшифровки самых хитроумных замаскированных переговоров между штаб-квартирой ЦРУ со своими зарубежными отделениями и с правительственными учреждениями.

Вздохнув еще раз, он натянуто улыбнулся. Похоже было, что рассказывать ему приходилось не в первый раз.

– Установленные на крыше советского посольства в Вашингтоне спутниковые параболические и микроволновые антенны стали улавливать широкий спектр сигналов. Радиоперехваты подтвердили информацию, полученную ранее от одного нашего агента, внедренного в Лэнгли.

– Кто это?

Еще одна слабая улыбка. Мне даже показалось, что это не улыбка, а короткое судорожное движение губ, выражение глаз при этом не менялось – он все время оставался настороже.

– Какое же, по вашему, самое значимое достижение ЦРУ со дня основания и по, скажем, 1991 год?

Теперь настал мой черед улыбнуться:

– Я считаю, что это разгром мирового коммунизма и то, что для ребят из КГБ настала не жизнь, а сущий ад.

– Правильно. А разве был когда-нибудь такой период, когда Советский Союз представлял для Соединенных Штатов реальную угрозу?

– С чего начинать? С Литвы, Латвии, Эстонии? Или, может, с Венгрии? Берлина? Праги?

– Нет, нет, все не то. Имеется в виду непосредственная угроза самим Соединенным Штатам.

– У вас была атомная бомба, не забывайте об этом.

– Это верно, что была, но мы боялись применить ее не меньше вашего. Только вы ее применили, а мы нет. Неужели в Лэнгли всерьез верили, что у Москвы имеются и средства, и желание подмять под себя весь мир? И что же, там считали, мы станем делать, когда захватим весь мир? Станем управлять им так же, как наши, с позволения сказать, великие уважаемые лидеры управляли некогда великой российской империей?

– И вы и мы заблуждались, – согласился я.

– Ага. Но такое… заблуждение… безусловно позволяло ЦРУ долгое время держать раздутые штаты и создавать видимость чрезмерной загруженности, так ведь?

– Для чего вы это все говорите?

– Просто так, – отрезал Орлов. – Теперь ваша самая главная задача – разгромить промышленный и экономический шпионаж, разве не так?

– Да, мне об этом тоже говорили. Мир теперь стал иным, – заметил я.

– Согласен. Речь идет о международном промышленном шпионаже. Японцы, французы, немцы – все хотят украсть у несчастных бедненьких, осажденных американских корпораций их ценные промышленные и экономические секреты. И только Центральное разведывательное управление может обеспечить американскому капитализму безопасную и спокойную жизнь.

Но вот смотрите, в середине 80-х годов КГБ стал единственной в мире разведывательной службой, имеющей необходимые средства для перехвата радиосигналов, исходящих из штаб-квартиры ЦРУ. И мы регулярно получали подтверждения самых мрачных прогнозов некоторых моих насквозь пропитанных коммунистическими идеями собратьев. Из перехватов радиообменов между Лэнгли и резидентурами ЦРУ в иностранных столицах, между Лэнгли и Федеральным резервным банком и другими организациями нам стало известно, что ЦРУ уже несколько лет вынуждено было направлять свой мощный разведывательный аппарат на борьбу с экономическими структурами своих союзников – Японии, Франции и Германии. И все это делалось ради обеспечения американской национальной безопасности.

Он замолк на минутку и повернулся, чтобы взглянуть на меня, а я воспользовался паузой и заметил:

– Ну и что? Это же происходит в любом бизнесе, обычная, так сказать, его часть.

– Да, так, – продолжал Орлов, устраиваясь поудобнее на стуле и поднимая обе ладони одновременно, будто в подтверждение своих слов. – Мы полагали, что перехватили и узнали в общих чертах, как происходит обычно отмывание денег – ну, вы знаете, что деньги переводятся со счетов штаб-квартиры в Лэнгли в Федеральном резервном банке в Нью-Йорке в отделения ЦРУ в разных странах мира. Когда нужно финансировать тайные операции по защите демократии, то, вы думаете, деньги переводятся из Нью-Йорка, скажем, в Брюссель или из Нью-Йорка в Цюрих, в Панаму, Сан-Сальвадор? Ну уж нет. Совсем не так. – Он посмотрел на меня и опять судорожно улыбнулся, а потом сказал: – Чем глубже наши финансовые гении копали… – но, заметив мой скептический взгляд, пояснил: – Да, да. Среди массы наших серых придурков были и гениальные личности. Чем глубже они копали, тем основательнее подтверждались их предположения, что это было не обычное отмывание денег. Деньги не просто перечислялись, они делались. Деньги накапливались. Прибыли извлекались из промышленного шпионажа. Радиоперехваты подтвердили такую догадку.

Занималось ли этим делом ЦРУ как организация? Нет, ни в коем случае. Наш источник внутри Лэнгли подтверждал, что этим занималось всего несколько человек, подпольным, частным, образом. Такие операции контролировались небольшой группкой лиц, работающих в ЦРУ.

– «Чародеями», – уточнил я.

– Должен сказать, что название это звучит иронически. Но отдельные чиновники из ЦРУ, входящие в эту группку, безмерно обогатились. Используя разведслужбу, они извлекали из шпионских операций огромные доходы и сколотили для себя лично целые состояния.

Я знал, что оперативные сотрудники ЦРУ зачастую снимали «навар» с отпущенных им на операции ассигнований и фондов, отчеты по использованию которых составлялись кое-как и не подкреплялись первичными документами. Такая упрощенная отчетность велась якобы по соображениям секретности, а на самом деле из-за того, что ни один директор ЦРУ, отдавая распоряжения по проведению тайных операций в какой-нибудь стране «третьего мира», не желал оставлять документальных следов, которые могли бы потом использовать всякие комитеты и комиссии конгресса. Многие мои знакомые оперативные работники завели привычку отстегивать себе десять процентов от сумм, выделенных им на проведение той или иной операции (они так и называли такое хапание – «десятиной»), и перекидывали утаенные деньги на личные закодированные счета в Швейцарии. Я никогда не позволял себе ничего подобного, но те, кто занимался отстегиванием «десятины», обделывал эти делишки под прикрытием секретности, чтобы ничего не выползло наружу. Потом израсходованные таким образом суммы, вызывавшие в Лэнгли черную зависть, списывались в обычном порядке, и все было шито-крыто.

Я сказал обо всем этом Орлову, но он отрицательно покачал головой и пояснил:

– Мы говорим сейчас о громадных суммах денег, а вовсе не о «десятине».

– А кто они такие, эти «Чародеи»?

– Поименно мы их не знаем. Они очень и очень здорово законспирировались.

– А как же они сколотили свои богатства?

– Для этого не надо иметь глубоких познаний в области бизнеса или микроэкономики, господин Эллисон. «Чародеи» общаются между собой накоротке: на глубоко законспирированных встречах или совещаниях, где разрабатывается стратегия, в служебных кабинетах или в офисах корпораций, в автомашинах, где угодно: в Бонне, Франкфурте-на-Майне, Париже, Лондоне или Токио. И с соответствующей охраной и мерами предосторожности. Ну что же, таким образом сделать крупные вложения в стратегических целях на мировых фондовых биржах Нью-Йорка, Токио или Лондона – дело плевое. В конце концов, зная, что акции, скажем, «Сименса», или «Филипса» или «Мицубиси» вот-вот подскочат в цене, вы тем самым прекрасно знаете, куда следует вкладывать деньги. Что, разве не так?

– Но это же вовсе не считается присвоением чужого имущества, так ведь? – не согласился я.

– Конечно, так. Это и впрямь не присвоение. Но это называется махинациями на фондовой бирже, нарушением сотен и сотен законов Америки и других государств. А «Чародеи» это прекрасно знают и, тем не менее, продолжают делать. Их счета в банках Люксембурга, на острове Большой Кайман и в Цюрихе пухнут и растут. Они уже успели сколотить себе целые состояния на сотни миллионов долларов, если не больше. – Орлов снова посмотрел на двустворчатую дверь из столовой, опять на его худощавом лице быстро пробежала усмешка, и он сказал далее: – Подумайте только, как могли мы использовать все эти факты, – радиоперехваты, шифротелеграммы, расшифровки… Мозги свихнутся. Мы не могли даже просить кого-то использовать эти материалы в пропагандистских целях. А материал был сенсационный – Америка крадет секреты у своих союзников! Ничего путного сделать мы не могли. Только однажды мы преднамеренно организовали утечку: НАТО, дескать, может самораспуститься.

– Боже мой!

– Да, ну а тут подоспел 1987 год.

– А что тогда произошло?

Орлов медленно и укоризненно покачал головой.

– А вы разве не помните?

– Что было в 1987 году?

– Вы, выходит, забыли, что случилось с американской экономикой в 1987 году?

– Экономикой? – переспросил я, сильно озадаченный. – Помнится, в октябре 1987 года на фондовой бирже произошел обвал, помимо…

– Вот-вот. Обвалом, может, слишком громко называть ту панику, но, вообще-то, американскую фондовую биржу потрясло тогда довольно основательно, я имею в виду 19 октября 1987 года.

– Ну а какое это имеет отношение к…

– Обвал фондовой биржи, говоря вашими словами, вовсе не обязательно означает катастрофу для тех, кто готов к такому потрясению. Тут даже получается наоборот: так, к примеру, группа смекалистых инвесторов может даже извлечь немалую выгоду из такого обвала посредством, скажем, продажи акций на короткий срок, фьючерных операций и арбитражных услуг, ну и всяких прочих сделок, верно ведь?

– Да что вы говорите?

– Я говорю, господин Эллисон, что раз уж мы знали, что замышляют «Чародеи», каковы их тайные ходы-выходы, то мы могли следить за их деятельностью очень и очень пристально – а они об этом ничегошеньки не знали.

– Ну и они, конечно же, наживали деньги, используя обвал 1987 года, так что ли?

– Да, именно так. Да еще пустив в продажу обобщенные компьютерные программы и используя четырнадцать тысяч индивидуальных расчетных счетов, тщательно выверенных в Токио, и, нажимая на те или иные рычаги в нужное время и в нужном темпе, они не только сколотили огромные деньги в период того обвала, господин Эллисон. Они, собственно, и спровоцировали этот обвал. – Ошеломленный таким известием, я лишь бездумно таращил глаза. – Ну так вот. Как вы понимаете, – продолжал далее Орлов, – у нас имелись очень сильные доказательства того, какой вред нанесла мировому сообществу группка, сложившаяся внутри ЦРУ.

– А вы использовали эти доказательства?

– Разумеется, господин Эллисон. Было такое время, когда мы это сделали.

– Когда же?

– Когда я говорю мы, то имею в виду нашу организацию. Припомните события 1991 года, заговор против Горбачева, инспирированный и организованный КГБ. Как вы хорошо помните, ЦРУ уже к тому сроку располагало информацией о подготовке этого заговора. И как, по-вашему, почему вы палец о палец не ударили, чтобы упредить события?

– Ну, есть всякие рассуждения на этот счет, – припомнил я.

– Да, есть рассуждения, теории там всякие, а есть факты. Факты говорят о том, что у КГБ было подробное разоблачительное досье на эту группу, которая называла себя «Чародеями». Это досье, будь оно представлено широкой мировой общественности, здорово пошатнуло бы авторитет Америки, как я уже вам говорил.

– И, стало быть, ЦРУ в этом деле проявило нарочитую нерасторопность, – предположил я. – Его шантажировали угрозой разоблачения.

– Вот-вот, точно. А кто же, как вы думаете, отказался от использования такого оружия? Разумеется, не убежденный противник Соединенных Штатов. И не преданный сотрудник КГБ. Какое еще лучшее доказательство мог бы я предложить?

– Да, – согласился я. – Идея блестящая. А кто знал о существовании этого досье?

– Только немногие, – ответил он. – Ну, конечно, Крючков, который сидит сейчас где-то в тюрьме за участие в путче против Горбачева, его старший помощник, которого казнили… нет, нет, извините, я ошибся. Вспомнил: «Нью-Йорк таймс» опубликовала как-то статью, где говорилось, что он «совершил самоубийство» сразу же после провала путча, верно я говорю? Конечно же, верно.

– И вы передали Синклеру это поразительное досье?

– Нет, не передал.

– Почему же?

Снова быстро пожав плечами и судорожно улыбнувшись, он пояснил:

– А потому, что это досье исчезло.

* * *

– Как это исчезло?

– Коррупция в те дни в Москве свирепствовала особенно сильно, – стал объяснять Орлов. – Даже еще сильнее, нежели сейчас. Старые порядки, а это миллионы людей, работавших в бюрократических системах, министерствах, разных секретариатах, вся система советской государственной власти понимала, что дни ее сочтены. Директора заводов распродавали товары и оборудование на черном рынке. Чиновники торговали документами из главных архивов КГБ с Лубянки. Люди Бориса Ельцина вытащили из главных управлений КГБ многие дела, и досье и бумаги перешли в руки других владельцев! И вот тогда-то мне и доложили, что досье на «Чародеев» куда-то запропастилось.

– Досье вроде этого просто так не пропадают.

– Конечно же, нет. Мне доложили, что это досье прихватила с собой домой одна рядовая сотрудница из канцелярии Первого главного управления КГБ, а потом взяла и продала его.

– И кому же?

– Немцам, как мне доложили.

– Немцам? Еще этого не хватало.

– Точнее, консорциуму немецких бизнесменов. Как мне рассказывали, продала она его за два с небольшим миллиона немецких марок.

– Это всего миллион американских долларов. Да она же наверняка могла бы отхватить гораздо больше.

– Конечно же! Досье стоило очень больших денег. В нем содержались документы, с помощью которых можно было взять за горло некоторых очень высокопоставленных чиновников из ЦРУ! Ценность содержащихся там бумаг во много раз превышает ту сумму, за которую их продала та дурочка из ПГУ. Поистине от жадности теряется разум.

Я с трудом удержался от улыбки и сказал в размышлении:

– Немецкий консорциум… А с чего это вдруг немецким бизнесменам понадобилось пошантажировать цэрэушников?

– Вот чего не знаю, того не знаю.

– Ну а теперь-то ведь знаете?

– Есть у меня кое-какие догадки на этот счет.

– Какие же?

– Вот вы спрашивали меня про факты, – сказал Орлов. – Я встречался с Синклером в Цюрихе, само собой разумеется, в обстановке абсолютной секретности. Тогда я уже эмигрировал из своей страны и знал, что никогда больше туда не вернусь. Синклер просто пришел в бешенство, когда узнал, что у меня нет больше досье с компроматом, и угрожал расторгнуть сделку, улететь обратно в Вашингтон и плюнуть на всю эту затею. Мы переругивались с ним несколько часов. Я все пытался убедить его, что не держу камня за пазухой и не обманываю.

– Ну, и он поверил?

– Тогда мне показалось, что поверил, теперь же так не считаю.

– Почему?

– Потому что тогда я полагал, что мы заключили сделку, а потом оказалось, что вовсе не заключили. Из Цюриха я направился прямо сюда. Между прочим, этот дом подыскал мне Синклер. Здесь я ждал дальнейших вестей от него. На Западе где-то упрятано золото на десять миллиардов долларов – оно принадлежит России.

Риск был, конечно же, огромный, но я положился на честность Синклера, больше даже, чем на честность – на его собственную заинтересованность. Он не хотел, чтобы Россия шарахнулась вправо, чтобы в ней установилась шовинистическая диктатура. Хотел он также, чтобы и мир в целом встал на демократические рельсы. Но я думал, что это все он говорил ради того, чтобы заполучить досье. Ведь он не получил от меня досье на «Чародеев». Должно быть, он решил, что я играю нечестно. Иначе зачем же ему понадобилось обманывать меня?

– Обманывать вас?

– Вот смотрите. Золото, оцениваемое в десять миллиардов долларов, поступило в хранилище Цюриха и было помещено в надежные подземные сейфы на Банхофштрассе, а чтобы до него добраться, надо знать два разных кода – один код у меня, другой – у него. Ну а потом Харрисона Синклера убили, и теперь уже нет надежды выручить спрятанное золото. Так что надеюсь, вы поняли, что у меня не было никакой заинтересованности в том, чтобы его прикончили, так ведь?

– Да, понял, – согласился я. – Заинтересованности у вас быть не могло. Но может, я могу помочь как-то?

– Ну, если вы знаете код, который был у Синклера…

– Нет, не знаю, – ответил я. – Нет у меня кода. Мне он ничего не говорил.

– В таком случае боюсь, что помочь вы никак не сможете.

– Неверно. Кое-что я все же могу сделать. Мне нужно только знать, как зовут того банкира, с которым вы встречались в Цюрихе.

В этот момент высокие створки двери в дальнем конце столовой внезапно распахнулись. Я быстро вскочил, но пистолета решил не доставать, так как подумал, что это, должно быть, опять пришел какой-то охранник Орлова, – в таком случае все обойдется тихо-мирно, мне вовсе не хотелось рисковать, показывая, будто я угрожаю чем-то хозяину дома.

Я увидел, как мелькнула темно-синяя одежда, и сразу все понял. В столовую ввалились сразу трое итальянских полицейских, нацелив на меня автоматические пистолеты.

– Руки по швам! – рявкнул один.

Быстро пройдя по столовой, они окружили меня. В этой ситуации мой пистолет оказался бы бесполезным, численный перевес был на их стороне. Орлов стоял несколько поодаль, около стены, в него полицейские из оружия не целились.

– Не двигаться, – сказал другой. – Ты арестован.

Я стоял, как столб, ошеломленный, не говоря ни слова. Как же могло такое случиться? Кто вызвал их сюда? Я просто ничего не соображал.

И тут я увидел маленькую черную кнопку вызова, установленную в ножке дубового обеденного стола, там, где ножка касалась пола. Это была такая же кнопка, какие устанавливают в банках и нажимают ногой в том случае, когда нужно вызвать полицию. Тогда где-то далеко-далеко раздается сигнал тревоги – в данном случае, подумал я, тревожный звонок зазвенел, наверное, в отделении муниципальной полиции в Сиене, поэтому-то полицейские так долго не объявлялись. Без сомнения, полиция находилась на содержании этого таинственного «немецкого» эмигранта, которому нужна надежная охрана и безопасность.

Я наконец-то понял, что Орлов кинулся на меня несколько минут назад с единственной целью – отвлечь мое внимание. Он знал наверняка, что я повалю его на пол, и тогда он откатился и дотянулся до кнопки тревоги рукой или же ногой.

Но все равно что-то было не так.

Я взглянул на бывшего шефа КГБ и заметил, что он не в шутку встревожен. Что же испугало его?

Он смотрел на меня.

– Разыщи золото! – прохрипел он. – Проследи путь золота!

Что он имел в виду?

– Имя? – крикнул я ему. – Назови мне имя банкира!

– Не могу назвать, – захрипел он снова и замахал руками, указывая на полицейских. – Они…

Понятно. Разумеется, он не мог произнести это имя вслух при этих полицейских.

– Имя! – повторил я. – Назови мысленно имя!

Орлов только озадаченно глядел на меня с каким-то отчаянием и вдруг резко обернулся к полицейским.

– Где мои люди? – крикнул он. – Что вы сделали с моими…

Внезапно он резко бросился вперед, тут же раздался грохот, и я мгновенно понял, что он означает. Повернувшись, я увидел, что один из полицейских поливает Орлова огнем из автомата. Огненная очередь прошила его грудь. Руки и ноги его непроизвольно дернулись, и он издал жуткий предсмертный стон. Из груди хлынула кровь, забрызгивая пол, стены, полированный обеденный стол. Голова его почти оторвалась от туловища, и он рухнул на пол, как бесформенный куль, кошмарный и кровоточащий.

Невольно из груди моей вырвался крик ужаса, и я выхватил пистолет, не думая о численном превосходстве полицейских.

И тут вдруг наступила полная тишина. Автоматный огонь оборвался. Ничего не соображая, в каком-то оцепенении, я поднял руки и сдался на милость врагов.

38

А дальше произошло худшее, что мне только довелось пережить в своей жизни.

Полицейские заковали меня в наручники и медленно повели через сводчатую дверь к старенькому голубому полицейскому фургону. Одеты они были в форму карабинеров, да и выглядели похоже, но на самом деле ими не являлись. По всему чувствовалось, что они профессиональные наемные убийцы. Но кто их нанял? Я просто оцепенел от ужаса и едва что соображал. Ведь Орлов вызывал своих охранников, и как же он изумился, когда заявились эти. Но кто же они такие? И почему заодно не прикончили меня?

Один из налетчиков что-то быстро и тихо скомандовал по-итальянски, двое других молча кивнули и запихнули меня в фургон. Сопротивляться я не мог – обстановка не позволяла, поэтому безропотно подчинился. Один из полицейских разместился внутри фургона позади меня, другой сел за руль, а третий устроился на переднем сиденье и наблюдал за дорогой. Никто не сказал ни слова. И я молча смотрел на своего стража, полного и угрюмого молодого человека. Сидел он футах в двух от меня. Я напрягся и сосредоточился, но голоса мыслей не услышал. Доносился лишь громкий монотонный рокот мотора – это фургон поехал по грунтовой дороге имения. Или, может, показалось, что мы едем, поскольку сзади у фургона никаких окон не было. Свет проникал лишь через люк на крыше кузова. Наручники натирали запястья до крови.

Я опять постарался ни о чем не думать, а всю энергию направил на то, чтобы сосредоточиться. За последнюю неделю мозги напрягать мне особо не приходилось, поэтому и сейчас не составляло труда отвлечься от всяких абстрактных мыслей – пусть мозги окончательно очистятся от всяких дум, а работают лишь в одном направлении – как приемник. Если я настроюсь решительно, тогда услышу вихри и потоки мыслей, отличающиеся особой тональностью, а это поможет мне не обращать внимание на словесную речь и посторонние звуки.

Итак, я напрягся, перестал думать о чем-либо и приготовился слушать мысли, и вот… сначала послышалось мое имя… затем еще какое-то знакомое слово… и так слабо, едва слышно, что я сразу же понял – это голос мыслей.

Звучал он по-английски.

Охранник явно думал по-английски.

Он вовсе не полицейский и совсем не итальянец.

– Кто вы такой? – спросил я по-английски.

Охранник взглянул на меня, лишь на секунду выдав свое замешательство, затем, молча и неприязненно пожал плечами, будто не понимая вопроса.

– По-итальянски вы говорите прекрасно, – заметил я.

Мотор фургона в это время стал сбавлять обороты и замолк совсем. Мы остановились. Должно быть, где-то невдалеке от имения – ехали-то всего лишь несколько минут. Интересно, где это они намерены спрятать меня?

Двери фургона открылись, и двое других полицейских влезли внутрь. Один направил на меня автомат, а другой жестом приказал лечь на пол. Я лег, и он принялся опутывать мне ноги черной нейлоновой веревкой. Я, как мог, сопротивлялся – брыкался и извивался, но он все равно продолжал плотно обматывать мне обе ноги вместе. Обвязывая меня, он обнаружил второй пистолет, который я прятал в кобуре под левой подмышкой.

– А вот и еще один, ребятки, – с торжеством возвестил он на чистом английском языке, показывая пистолет.

– Хорошо, если не окажется еще, – заметил другой полицейский, похоже, старший из них, глухим, хриплым, прокуренным голосом.

– Ну что ж, поищем получше, – буркнул третий и обыскал меня с головы до ног.

– Ну ладно, с этим покончено, – сказал старший. – Мистер Эллисон, а ведь мы ваши коллеги.

– Докажите, – потребовал я, лежа лицом вниз. Видел я только свет, падающий из люка на крыше прямо надо мной.

– Можете верить, а можете не верить – дело ваше, – продолжал старший.

Ответа не последовало.

– Нам все равно. Мы только зададим парочку вопросов. Если будете до конца откровенны, то бояться вам нечего.

Он говорил, а я чувствовал, как на мои оголенные руки, лицо, шею, уши льется холодная и густая жидкость – ее впору наносить кистью.

– Вам известно, что это такое? – спросил проклятый старший полицейский.

Я ощутил, что жидкость сладковата на вкус.

– Догадываюсь.

– Вот и хорошо.

Втроем они вынесли меня на руках из темного фургона наружу, на яркий дневной свет. Драться с ними я никак не мог, убежать тоже. Оглядываясь вокруг, пока они несли меня, я заметил деревья, кусты и мотки колючей проволоки. Оказывается, мы и не выезжали с территории Кастельбьянко, так как находились неподалеку от главных ворот, перед одним из приземистых каменных зданий, которые я видел, когда проезжал на грузовике.

Подойдя к зданию, они положили меня на землю, и я почувствовал ее сырой запах, затем отвратительную вонь гниющих отбросов и понял, где мы находимся.

Тут старший из моих похитителей сказал:

– Все, что от тебя требуется, – сказать, где золото.

Лежа пластом на земле и чувствуя затылком сырость и прохладу, я ответил:

– Орлов сотрудничать отказался. Мне и так с трудом удалось просто переговорить с ним.

– Ну а вот это неправда, мистер Эллисон, – заметил тот, что постарше. – Вы с нами не откровенны.

Он встал передо мной на колени, вертя в руке небольшой блестящий предмет – теперь я разглядел, что это была острая опасная бритва. Он приблизил лезвие к моему лицу, и я в страхе инстинктивно закрыл глаза. Боже, нет! Не надо, не позволяй им!

На щеке я ощутил мягкое поглаживание холодного металла и сразу же жгучую боль, будто в нее вонзились тысячи иголок.

– Мы не хотим уж слишком уродовать вас, – уговаривал старший. – Ну пожалуйста, скажите нам, снабдите информацией. Где золотишко-то?

По правой стороне моего лица медленно текло что-то тягучее и горячее.

– Понятия не имею, – не сдавался я.

Теперь бритва поползла по другой моей щеке, такая холодная и вместе с тем странно приятная.

– Мне определенно не нравятся ваши россказни, мистер Эллисон, но выбора у нас нет. Давай снова, Фрэнк!

– Нет, не надо, – шепотом произнес я.

– Где золото?

– Я же говорил, не имею…

Еще одно скобление кожи. Холодное прикосновение стали, затем щека стала гореть, и я почувствовал, как кровь потекла у меня по лицу, заливая крысиную приманку, которой они намазали мне лицо. В глазах защипало, невольно полились слезы.

– Вы же прекрасно знаете, почему мы поступаем так, мистер Эллисон, – сказал старший.

Я извивался, стараясь перевернуться на живот, но двое крепко прижимали меня к земле.

– Будьте вы прокляты, – закричал я. – Орлов сам не знал! Вам что, трудно поверить в это? Он не знал, стало быть, и я не знаю.

– Не заставляйте нас мучить вас, – уговаривал старший. – Вы же прекрасно знаете, что мы не остановимся, пока все не вызнаем.

– Если вы отпустите меня, я помогу найти вам золото, – прошептал я.

Тогда старший махнул рукой, в которой держал пистолет, и младший, повинуясь приказу, подхватил меня одной рукой под голову, а другой под колени и понес, как ребенка. Я извивался и колотился у него на руках, но все мои потуги оказывались тщетными – держали меня крепко.

На этот раз они внесли меня в холодное, темное, сырое каменное здание, отвратительно пахнущее гнилыми объедками пищи. Я услышал там какие-то шорохи. Примешивался еще какой-то запах, едкий и противный, вроде керосина или бензина.

– Вчера отбросы отсюда все вычистили, – заметил старший, – поэтому они сильно проголодались.

Шорохи заметно усилились.

Слышны потрескивания полиэтиленовых пакетов, опять шуршание, на этот раз какое-то неистовое. И запах – точно, пахнет бензином или керосином.

Они усадили меня на пол, ноги по-прежнему оставались связанными. В эту маленькую отвратительную каморку свет проникал только через дверь, в просвете которой я заметил силуэты двух лжекарабинеров.

– Что, черт бы вас побрал, вы задумали? – прохрипел я.

– А вот сперва скажи нам, где золото, тогда мы унесем тебя отсюда, – прокуренным, скрипучим голосом ответил старший. – Это ведь так просто.

– Боже ты мой, – не мог не воскликнуть я, хотя и понимал, что показывать свой страх им ни в коем случае нельзя, но как удержаться-то?

Царапанья и шорохи все ближе и громче. Они доносятся со всех концов.

– В вашем личном досье, – проскрежетал старший, – говорится, что вы панически боитесь крыс. Помогите нам, и мы вас отпустим.

– Я же сказал, не знал он!

– Запри его, Фрэнк, – рявкнул старший.

Дверь в каменном боксе захлопнулась, лязгнул засов. Сразу же все померкло вокруг, а когда глаза мои привыкли к темноте, приобрело мрачный желтоватый оттенок. Отовсюду доносились звуки шмыгания и шуршание. Со всех сторон на меня надвигались крупные темные тени.

– Когда будете готовы заговорить, – крикнули с улицы, – мы придем сразу.

– Нет! – завопил я. – Я сказал вам все, что знаю!

Что-то пробежало по моим ногам.

– Боже мой…

С улицы опять донесся хриплый голос:

– А знаете ли вы, что эти крысы привыкли к темноте? Они ориентируются исключительно на запахи. Ваше лицо, перепачканное кровью и сладкой приманкой, вроде как мед для мух. Они обгложут вас от жадности до косточек.

– Не знаю я ничего про это золото! – завопил я в отчаянии.

– В таком случае мне очень жаль вас, – опять захрипел старший «карабинер».

Я почувствовал, как около моего лица появилось сначала несколько крупных, теплых, мохнатых тушек, потом их стало еще больше. Открыть глаза я не решался и чувствовал только, как щеки мои начинают резать острые зубы, как они больно вонзаются в плоть, слышал шуршащие звуки, ощущал, как по ушам волочатся длинные хвосты, а по шее скользят влажные лапки.

Испытывая неописуемый ужас, я готов был жутко завопить, но удерживала меня лишь мысль, что за стеной стоят мои палачи и ждут не дождутся, когда я начну молить о пощаде.

39

Но все же каким-то образом, каким не знаю, я не утратил способности здраво мыслить.

Изогнувшись, я все же умудрился перевернуться лицом вверх, распугав при этом крыс и смахнув их с лица и шеи. Через несколько минут я освободился от пут, но проку от этого было мало, потому что мои палачи за стенкой все предусмотрели: выбраться отсюда, из этого бастиона с толстыми стенами, можно лишь через дверь, а она надежно закрыта на засов.

Я попытался поискать на ощупь свои пистолеты, но вскоре понял, что их не забыли унести. В носке у меня оставалась привязанной к щиколотке обойма с несколькими патронами, но они сами по себе не стреляют – для этого нужно оружие.

Глаза окончательно привыкли к темноте, и я выяснил, откуда идет едкий запах. У одной из стен среди всякого хлама и инструмента для огородных работ стояло несколько канистр с бензином.

Этот крысиный дом, как назвал его мой новый итальянский знакомый, использовался не только в качестве кухонной помойки, в нем к тому же хранилось всякое барахло, нужное для ремонта дома и ведения хозяйства: бумажные мешки с цементом, полиэтиленовые пакеты с удобрениями, садово-огородный инвентарь, распылители удобрений, разный инструмент – и все это свалено, как попало.

Поскольку крысы продолжали шмыгать вокруг меня, я должен был непрестанно двигать руками и ногами и отпугивать их, а сам в это время перебирал инструмент в поисках подходящих орудий. Грабли, подумал я, вряд ли подойдут, чтобы взломать прочную, обитую железными листами дверь, да и другой сельскохозяйственный инвентарь тоже не используешь. Наиболее подходящим средством для штурма казался бензин – но штурма чего? А как его можно зажечь? Спичек или зажигалки у меня нет. Ну а если я расплескаю бензин в боксе и как-то подожгу? Что из того? Да я же сгорю заживо, и никто от этого ничего не выиграет, разве что только мои тюремщики. Глупее не придумаешь. Но какой-то выход все же должен быть!

Я почувствовал, как у меня по шее прошелся сухой венчик волос крысиного хвоста, и невольно вздрогнул.

Из-за стены нараспев опять крикнули:

– Нам нужна всего лишь информация.

Самым простым и верным способом выкрутиться можно было бы, если придумать такую информацию, прикинуться, что сломался, не выдержал, и выложить ее. Но их вряд ли проведешь, они же ждут от меня и такой финт, их наверняка хорошенько проинструктировали. Но все равно выбираться отсюда как-то надо. А как? Я же не иллюзионист Гудини. Крысы, эти противные жирные коричневые твари с длинными чешуйчатыми хвостами, так и шныряли вокруг моих ног, покряхтывая и попискивая. Их суетилось уже несколько дюжин. Некоторые взобрались на стены, пара взгромоздилась на верхушку бочки с удобрениями и оттуда прыгнула на меня, почуяв запах крови, засохшей на щеках. С отвращением и ужасом я отшвырнул их прочь. Другая крыса укусила меня в шею. Я неистово замолотил руками, затопал ногами и исхитрился даже раздавить нескольких. Но было ясно – долго протянуть мне здесь не удастся, крысы сожрут меня непременно.

И тут на глаза мне попался большой пакет с удобрениями. В темноте я все же смог разобрать этикетку: «Гранулированный химикат. Удобрения». На другой этикетке, ромбовидной, виднелась надпись: «Окислитель». Такие удобрения обычно применяются для подкормки растений, в них содержится, как написано на этикетке, тридцать три процента азота. Я нагнулся пониже и прищурился, разглядывая надписи. Удобрения состоят из селитры и натрия, смешанных в равных частях.

Так, значит, – удобрения.

А можно ли?..

Это уже идея. Вероятность ее осуществления невелика, но попробовать стоит. Другого выхода просто нет.

Я нагнулся и вынул из-под левого носка патроны для «кольта» калибра 0,45 дюйма. Пистолет у меня нашли и отобрали, а тонкую обойму не заметили. В ней находилось семь патронов – не много, конечно, но и их можно пустить в дело. Я вынул из обоймы все семь патронов.

Из-за стены опять донесся голос:

– День кончается, Эллисон. Наслаждайся. И ночку тоже прихватишь ради наслаждения.

Страх и отвращение не отпускали меня ни на секунду, пока я проходил по кишащему крысами боксу к стенке. В ней я отыскал узкую трещину и загнал туда один за другим в ряд все семь патронов пулями наружу. Теперь нужно разыскать что-то вроде клещей – для этого лучше всего подойдут кусачки для перекусывания проволоки. Они хоть и старые и ржавые, но исправные. Осторожно и аккуратно я зажимал кусачками пули и, раскачав, вытаскивал их из гильз. Пули мне ни к чему – понадобится только содержимое гильз: порох и капсюли.

Сразу три крысы заерзали на моих ногах, одна запрыгнула даже на колено, ухватилась когтями за рубашку и поползла по мне, пытаясь добраться до лица. Я чуть не задохнулся от ужаса, затрясся от отвращения и с силой отшвырнул крыс, шмякнув их на каменный пол.

Еще не придя в себя, я осторожно вытащил из расщелины все гильзы и высыпал из них порох на клочок бумаги, оторванной от мешка с цементом. Получилась небольшая кучка сероватого взрывчатого вещества из нитроцеллюлозы и нитроглицерина.

Теперь предстояло выковырнуть капсюли из гильз, а это уже небезопасная операция. Капсюль – это малюсенький никелевый диск в нижней части гильзы, в нем содержится немного сильновоспламеняющегося вещества – тетрацина. Он чрезвычайно чувствителен ко всяким ударам и резким нажимам.

В темноте, да еще в окружении снующих туда-сюда крыс, эту операцию нужно делать особенно осторожно и внимательно. Первым делом я принялся искать в боксе что-нибудь похожее на буравчик или шило, но ничего подходящего не попадалось. Может, при тщательном ощупывании каждого уголка и ниши мне и удалось бы найти что-либо подходящее, но я просто боялся шарить голыми руками по темным закоулкам, где так и шныряли крысы. Разумеется, своим страхом перед этими тварями гордиться мне не следует, но у всех есть свои слабости, каждый питает отвращение к чему-нибудь, так что мой страх, уверен, вы согласитесь с этим, вполне объясним. В кармане я нащупал серебряную шариковую авторучку – может, ее как-то пустить в ход, если действовать по-умному?

С исключительной осторожностью вставил я кончик стержня в место, где запрессован капсюль, и выковырял его. Со вторым справился уже быстрее и легче, а затем в течение нескольких минут вытащил и все остальные, но капсюль из седьмой гильзы не трогал…

Тут я опять почувствовал, как на шею мне забралась крыса, и внутренне содрогнулся, даже в животе у меня неприятно сжался комок.

Затем я аккуратно и осторожно, как только мог, опустил один за другим вынутые капсюли в нераскуроченную гильзу, сверху насыпал пороху и крепко-накрепко зажал отверстие указательным пальцем.

Таким образом, у меня получился миниатюрный взрыватель для бомбы.

После этого я разыскал небольшую ржавую трубку, старую бутылку из-под фруктовой воды, какую-то тряпку и почти прямой длинный гвоздь. На поиски всего этого ушло минут пятьдесят, так мне показалось в темноте, в то время как по полу там и сям шныряли крысы, почти сплошными, жуткими до ужаса стаями. В животе у меня по-прежнему оставался какой-то комок, казалось даже, что все завязано крепким узлом. Я непрестанно дрожал от отвращения и ужаса.

Затем я забил камнем гвоздь в старую длинную доску, пока его конец не вылез с другой стороны. Теперь возьмемся за удобрения. В двух пятидесятифунтовых мешках были насыпаны азотные удобрения с концентрацией от 18 до 20 процентов, а в одном хранились даже 34-процентные удобрения. Вот за него-то я и взялся. Разорвав мешок, я набрал пригоршню и высыпал ее в приготовленную кучку цемента, взятую из другого мешка. Несколько крыс, корчась и извиваясь, пробрались к этой кучке, топорща и дергая усами от нетерпения и жадности. Я сшиб их пустой бутылкой из-под воды. Туловища их оказались намного крепче и мускулистее, чем я предполагал. Если бы мне пришлось подробно рассказывать об этом эпизоде, то при всем желании я не смог бы это сделать – настолько ужас обуял меня, а действовал я исключительно инстинктивно, как механический робот.

Этой же бутылкой я раздробил твердые кругляшки спрессованных удобрений. После прокатки несколько раз бутылкой из этих кругляшек получилась хорошо размолотая приличная кучка удобрений. В идеальных условиях эту операцию проделывать вовсе не обязательно, но условия-то были далеко не идеальные. Ее выполняют обычно профессионалы-автогонщики, чтобы повысить октановое число в горючем, для чего применяют нитрометан, да и то в виде голубой жидкости. Но где мне было взять такую жидкость в этом каменном боксе? Здесь хранится лишь бензин, который, конечно, тоже пригодился бы, хотя он и не столь эффективен. Таким образом, при размельчении нитрогенных удобрений уменьшаются размеры частиц, но зато увеличивается их общая поверхность, повышается чувствительность, а реакция происходит более активно и бурно.

Затем я открыл пробку канистры и аккуратно полил бензином размельченную кучку удобрений. Среди кишащих крыс началась возня и суматоха: почуяв опасность, они кинулись в паническое бегство, совершая при этом невероятные прыжки и перевороты и прячась в многочисленные расщелины в стенах.

Очень осторожно я вложил приготовленную таким образом из удобрений взрывчатку в проржавевшую длинную трубку и закупорил ее подходящим по размерам камнем. Диаметр трубки достигал примерно полдюйма, что как раз и требовалось. Во взрывчатое вещество я вложил самодельный запал и впрессовал нетронутый патрон от «кольта».

Осмотрев свою самоделку, я внезапно остро почувствовал, как у меня ушла душа в пятки: а вдруг она не сработает? Разумеется, все необходимые для взрыва вещества заложены в бомбе, но кто знает, что из этого получится, особенно если учесть, в каких условиях и спешке я ее изготовлял.

После этого я со всей силой с треском всадил трубку в щель между двумя камнями в стене. Она вошла туго. Сработать обязательно должна. А если не сработает?

Если заряд не сдетонирует, а лишь медленно сгорит, тогда все мои труды пойдут прахом, а ядовитый дым забьет все это крохотное помещение и отравит меня. Не исключено также, что при взрыве бомба может искалечить меня, ослепить или причинить еще какой-то непредсказуемый вред.

К выступающей из стены части самодельной бомбы я приложил длинную доску с гвоздем так, чтобы он острием касался капсюля патрона. Затем, затаив дыхание и ощущая, как глухо стучит в груди сердце, я завязал себе глаза грязной тряпкой и поднял камень, который несколько минут назад использовал в качестве молотка. Держа камень в правой руке, я нацелился им прямо в шляпку гвоздя, а затем, отойдя назад на два шага, с силой швырнул его.

Взрыв получился просто страшный, неправдоподобно громкий, будто близкий удар грома. Все вокруг вспыхнуло ослепительно оранжевым светом, видимым даже сквозь грязную тряпку, туго повязанную поверх глаз; посыпался град камней и искр – целый водопад шрапнели, а весь мир превратился для меня в огненный шар. Это было последнее, что запечатлелось в моей памяти.

Часть пятая

Цюрих

Le Mond

«Монд»

Результаты всеобщих выборов нового германского канцлера успокоили мир

В столицах многих стран мира вздохнули с облегчением, когда стало ясно, что клокочущая Германия избрала новым канцлером страны центриста Вильгельма Фогеля и отвергла тем самым неонацизм.

ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА В БОННЕ ЖАНА ПЬЕРА РЕЙНАРА

Европе можно больше не опасаться возвращения нацизма, ибо избиратели в экономически поверженной Германии подавляющим большинством проголосовали за…

40

Кругом белым-бело, мягкий белый цвет. Именно цвет, а не бесцветность, густой белый цвет повсюду, который успокаивал и привносил умиротворенность своей неподвижностью и белизной. И еще до меня отчетливо донеслось откуда-то издалека непонятное бормотание.

Мне казалось, будто плыву в облаке, ныряю вниз, загребаю вправо, но где низ, где верх – не знаю, да и мне все как-то безразлично.

Еще раз послышалось какое-то бормотание.

Я только что с трудом открыл глаза, которые, казалось, слиплись и закрылись на веки вечные, и попытался приглядеться, откуда исходит приглушенное бормотание.

– Он приходит в себя, – расслышал я. – Глаза открылись.

Мало-помалу окружающая обстановка приняла более четкие очертания.

Я лежал в комнате, где все было белым: покрыт я белыми накрахмаленными муслиновыми простынями, руки перевязаны белыми бинтами. Другие части своего тела разглядеть не удалось.

Лежал я в простенькой комнате, стены ее сложены из белого известняка. Похоже на крестьянский дом или что-то вроде этого. Где я? К левой моей руке подключена трубка для внутривенного вливания, но, похоже, это не больница.

Затем я услышал, как ко мне обратились по-английски с каким-то акцентом:

– Мистер Эллисон?

Я попытался что-либо связно сказать, но ничего не получилось.

– Мистер Эллисон?

Я еще раз попробовал произнести что-нибудь, и опять ничего не вышло, но, может, я ошибся? Должно быть, я все же что-то хмыкнул или промычал, потому что опять услышал, как сказали:

– Ну вот и хорошо.

Теперь я смог разглядеть и того, кто говорил. Им оказался невысокий узколицый мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и добрыми карими глазами. Одет он был в толстый вязаный свитер из грубой серой шерсти, шерстяные серые широкие брюки, на ногах поношенные кожаные ботинки. Лет ему примерно сорок пять – пятьдесят. Он протянул мне пухлую мягкую ладонь, и мы поздоровались.

– Меня зовут Больдони, – представился он. – Массимо Больдони.

С большим трудом я начал было:

– А где…

– Я врач, мистер Эллисон, хотя и знаю, что не похож на врача. – Говорил он по-английски с благозвучным итальянским акцентом. – На мне, правда, нет медицинского халата, потому что по воскресеньям я обычно не работаю. Ну а отвечая на ваш вопрос, скажу, что вы находитесь у меня дома. К сожалению, у нас в доме несколько комнат пустуют. – Должно быть, он заметил недоумение на моем лице, потому что пояснил далее: – Это подере – старый крестьянский дом. Моя жена устроила в нем нечто вроде пансионата.

– Не… – пытался вымолвить я. – Как я…

– Хорошо, что вы пытаетесь вспомнить, что с вами случилось.

Я посмотрел на свои перевязанные руки, а потом опять перевел взгляд на доктора.

– Вам дьявольски повезло, – рассказывал он. – Вы, по-видимому, немного оглохли, ну, еще у вас обожжены руки, а остальное все в порядке – так что вскоре поправитесь. Ожоги несерьезные, пострадали отдельные участки кожи – потом увидите сами. Вы счастливый человек. Одежда ваша загорелась, но вас нашли прежде, чем огонь добрался до тела.

– А крысы? – спросил я.

– Они у нас не страдают бешенством или какими-то опасными заболеваниями, – успокоил он. – Вас тщательно осмотрели. Наши тосканские крысы на редкость здоровые. А отдельные укусы мы смазали чем надо, они быстро заживут. Может, и останутся малозаметные рубчики, но и они со временем рассосутся. Вот, собственно, и все. Я ввел вам морфий, чтобы облегчить боль, поэтому-то вы, возможно, и чувствуете временами, будто плывете. Так ведь?

Я согласно кивнул. Мне и в самом деле было легко и приятно, никакой боли не ощущалось. Я захотел узнать поточнее, кто такой этот доктор и как я очутился здесь, но не мог говорить связно, во всем теле чувствовались слабость и вялость.

– Постепенно я буду уменьшать дозы. Ну а сейчас с вами хотели бы поговорить ваши знакомые.

Он повернулся и постучал слегка несколько раз в небольшую округлую деревянную дверь. Она открылась, и доктор пригласил кого-то войти.

Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание.

В инвалидном кресле вкатился Тоби Томпсон, такой усталый и съежившийся. А рядом с ним шла Молли.

– Ой, Боже мой, Бен, – только и вымолвила она и кинулась ко мне.

Никогда еще не казалась она мне такой прекрасной. На ней были коричневая твидовая юбка, белая шелковая блузка, нитка жемчуга, которую я купил в «Шреве», и золотой медальон с камеей, подаренный на счастье отцом.

Мы поцеловались и долго не могли оторваться друг от друга.

Она окинула меня внимательным взглядом, глаза ее помутнели от слез.

– Я… мы… так беспокоились за тебя. Боже мой, Бен.

Она взяла обе мои руки в свои.

– Как это вы оба… попали сюда? – умудрился я выдавить.

Тут я услышал скрип колес каталки – это Тоби подъехал поближе.

– Боюсь, мы примчались сюда немного поздновато, – сказала Молли, слегка сжав мне руки. От боли я чуть вздрогнул, и она моментально отпустила их. – Боже мой, прости, пожалуйста.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Тоби.

На нем был синий костюм и сверкающая лаком черная ортопедическая обувь. Седые волосы тщательно причесаны.

– Да, полагаю, со мной все в порядке. Вот увидите, когда меня перестанут пичкать всякими болеутоляющими лекарствами. Где это я нахожусь?

– В селении Греве в горах Кьянти.

– А доктор?..

– На Массимо можно полагаться целиком и полностью, – улыбнулся Тоби. – Он у нас пользуется особым доверием и при необходимости оказывает медицинскую помощь. Изредка мы используем его пансионат под конспиративное убежище.

Молли погладила меня по щекам, как бы желая удостовериться, что я и впрямь лежу здесь, перед ней. Теперь, когда я более внимательно вгляделся, я увидел, какой у нее измотанный вид, под покрасневшими глазами обозначились круги, которые она тщетно пыталась скрыть кремом и пудрой. Но несмотря на все, выглядела она прекрасно. Она нарочно надушилась моими любимыми духами. Я находил ее, как и всегда, просто неотразимой.

– Боже мой, как же я скучала без тебя, – промолвила Молли.

– Я тоже, детка.

– Ты никогда прежде не называл меня «деткой», – изумилась она.

– Никогда не поздно, – пробормотал я, – придумать новое обращение к любимой.

– Ты никогда не перестанешь удивлять меня, – вмешался в наш разговор Тоби. – Никак не пойму, как ты исхитрился проделать это?

– Что проделать?

– Как ты умудрился пробить такую дыру в стене каменного сарая. Если бы ты не пробил ее, то теперь был бы уже покойником. Эти крутые ребята всерьез настроились держать тебя в нем, пока не сожрут крысы или не отдашь концы с перепугу. Или придумают еще что-нибудь похуже. Ну и, конечно же, наши люди никогда не узнали бы, где искать тебя, если бы не этот взрыв.

– Я не понимаю, – сказал я, – как вы узнали, что я здесь?

– Мало-помалу поймешь, – заверил Джеймс. – Мы сумели засечь твой звонок из Сиены за восемь секунд.

– За восемь секунд? А я-то думал…

– Техника телесвязи у нас значительно усовершенствовалась с тех пор, как ты ушел из разведки. У тебя есть прекрасная возможность убедиться, что я говорю сущую правду, Бен. Если не возражаешь, я подвину это чертово кресло поближе.

Пока же мне вполне хватало и его устного заверения, так или иначе в голове у меня стоял полный сумбур и сосредоточиться я никак не мог.

– Как только мы засекли по линии, откуда ты говоришь, сразу же отправились сюда.

– И слава Богу, что засекли, – заметила Молли. Она по-прежнему держала меня за руки, будто боялась, что я исчезну, если она их выпустит.

– Я дал команду немедленно обеспечить Молли охрану, и мы вместе вылетели в Милан в сопровождении нескольких ребят из службы безопасности. Ну и подоспели, я бы сказал, как раз вовремя. – Он шлепнул ладонями по подлокотникам кресла-каталки. – Добраться сюда оказалось не так-то просто. В Италии немного дорог с такими препятствиями и крутыми поворотами, как эта. Ну ладно, так или иначе, теперь у меня под рукой всегда есть снадобье против болей. А помнишь, я говорил тебе, что если капнуть одну-единственную капельку воды у входа в муравейник…

Я лишь тяжко вздохнул и взмолился:

– Пожалей меня, Тоби. Не надо про муравьев. У меня и так нет сил.

Но Тоби уже завелся и не слушал мои увещевания:

– …как рабочие муравьи мигом помчатся по муравейнику, поднимая тревогу, предупреждая о надвигающемся наводнении и даже указывая, где находятся запасные выходы. И менее чем за полминуты все муравьиное семейство готово к эвакуации.

– Великолепно, – с иронией заключил я.

– Прости меня, Бен. Я лучше предоставлю слово Молли. Во всяком случае, она внимательно присмотрит за доктором Больдони и сделает все, чтобы тебя получше лечили.

Я повернулся к жене:

– Скажи правду, Мол. У меня что, серьезные травмы?

Она лишь печально, но не безнадежно улыбнулась. На ее глазах все еще не высохли слезы.

– С тобой, Бен, будет все в норме. Правда, правда – ты поправишься. Не хочу тревожить тебя.

– Давай говори, я послушаю.

– У тебя на руках ожоги первой и второй степени, – объяснила она. – Будет больно, но серьезного ничего нет. Обожжено не более пятнадцати процентов кожи на теле.

– Ну а если нет ничего серьезного, то почему же меня привязали к этим всяким причиндалам? – Тут я впервые обратил внимание, что к концу указательного пальца у меня прикреплена какая-то трубка с чем-то красноватым и блестящим внутри, похожая на те, которые прикрепляют к астронавтам. Я поднял палец с трубкой: – А это еще что за чертовщина?

– Измеритель кислорода в крови. Красноватое свечение – это лазерный луч. Прибор измеряет насыщенность крови кислородом, нормальная величина которой девяносто семь процентов. У тебя же эта цифра намного выше, около сотни процентов, что, вообще, и следует ожидать. Бен, при взрыве тебя слегка контузило. Доктор Больдони опасался, что огонь обжег тебе и верхние дыхательные пути, что могло бы привести к тяжелому исходу – тогда у тебя оказалась бы пораженной трахея, а это уже смертельная опасность, если при осмотре не заметить ожога. Ты еще выплевывал при кашле какие-то кусочки, вот доктор и испугался – не обгоревшие ли это частички легочной ткани. Но я внимательно пригляделась и разобралась, что это, слава Богу, всего-навсего сажа. Тут мы поняли, что ожога дыхательных путей нет, в них попали только сажа и копоть.

– Ну а как меня лечили-то, а, доктор?

– Мы вливали вам витамин «Ай» в жидком виде, ну и потом витамин «Д5» пополам с обыкновенным солевым раствором. И давали по двадцать капель «К» в двухсотпроцентном растворе.

– Не понимаю. А по-английски это что?

– Извините. Это обычный бромистый калий. Я должен быть уверен, что организм у вас не обезвожен, поэтому давал побольше жидкости. Вам нужно ежедневно делать перевязки. Вот то белое вещество под повязками на руках – это «мазь Сильвидена».

– Тебе хорошо – у тебя под рукой всегда будет личный врач, – с улыбкой сказал Тоби.

– Плюс к тому же у тебя будет масса времени, чтобы отдохнуть в кровати, – вынесла свой вердикт Молли. – Вот для этого я принесла кое-что почитать.

Она положила рядом кипу газет и журналов. Сверху лежал журнал «Тайм», на обложке которого красовался большой портрет Алекса Траслоу. Выглядел он неплохо: бодрым и энергичным, хотя фотограф, похоже, выбрал такую точку съемки, чтобы получше оттенить мешки у него под глазами. «ЦРУ в кризисе» – гласила надпись под портретом, а пониже написано буквами помельче: «Наступит ли новая эпоха?»

– Алекс выглядит здесь, будто он ни разу не высыпался за последние десять лет, – заметил я.

– На другой фотографии он больше похож на самого себя, – заметил Тоби и оказался прав. На обложке еженедельника «Нью-Йорк таймс мэгэзин» Алекс Траслоу горделиво снят с аккуратно расчесанными на пробор седыми волосами. «Спасет ли он ЦРУ?» – вопрошал заголовок.

Я и сам гордо просиял и, сложив из журналов шалашик, спросил:

– А когда его будет утверждать сенат?

– Да уже утвердил, – сказал Джеймс. – На следующий же день после назначения. На сенатский комитет по разведке надавил сам президент, указав, что ему нужен как можно скорее не исполняющий обязанности директора ЦРУ, а полновесный директор. Затянувшаяся процедура утверждения вызвала бы только хаос и неразбериху. Его утвердили подавляющим большинством, против же голосовали, помнится, всего двое.

* * *

– Потрясающе, – заметил я. – Спорю, что угадаю, кто голосовал против.

И я назвал самых крикливых крайне правых сенаторов, оба они были из южных штатов.

– Да, именно они, – подтвердил Тоби. – Но эти шуты гороховые ничто по сравнению с реальными противниками.

– Очевидно, внутри ЦРУ? – догадался я. Он согласно кивнул. – Ну а тогда скажите мне, кто были те головорезы, которые замаскировались под итальянских полицейских?

– Пока мы не знаем. Знаем только, что они американцы. Предполагаю, что профессиональные наемники.

– Из разведуправления?

– Ты имеешь в виду, не из штата ли ЦРУ они? Нет, никаких сведений о них не обнаружено. Они… их убили. Была… очень жаркая перестрелка. Погибли двое наших славных парней. Мы сняли отпечатки пальцев, сделали фото и теперь проверяем все на компьютерах, может, что-то и прояснится.

Тоби посмотрел на часы:

– А вот сейчас…

И в этот момент зазвонил телефон, установленный на столике рядом.

– Это, должно быть, тебя, – сказал Тоби.

41

Звонил Алекс Траслоу. Слышимость была прекрасной: его голос звучал очень отчетливо, он, должно быть, усиливался электронными устройствами, а это говорило о том, что линия защищена от прослушивания.

– Слава Богу, что с вами все в порядке, – начал он.

– Благодаря Богу и вашим ребятам, – ответил я. – А вы, Алекс, выглядите несколько растерянным на обложке «Тайм».

– А Маргарет говорит, что я там вроде как законсервированный. Кто их поймет, может, они решили поместить такой нелестный портрет, чтобы подчеркнуть вопрос: «Наступит ли новая эпоха?» – и сами же отвечают: «Ни в коем случае. Этот старик с задачей не справится». Ты же меня знаешь – я ведь такой консервативный, а люди всегда хотят, чтобы вливалась свежая кровь.

– Ну и что из этого? Они тоже ошибаются. Во всяком случае, примите мои поздравления со вступлением в должность.

– Президенту пришлось и впрямь выкручивать кое-кому руки, чтобы добиться своего. Но это так, между прочим. Важнее другое, Бен. Нужно, чтобы ты вернулся обратно.

– Как так?

– После всего того, что с тобой случилось…

– Да, Алекс, вообще-то, я, конечно, пока не в форме, – признался я. – Вы мне говорили тогда насчет пропавших огромных ценностей, что их нужно разыскать и все такое прочее, верно ведь?

– Разумеется, нужно.

– Ладно. Вы говорили о пропавших ценностях, а у меня не было даже представления об их размерах, а также о происхождении.

– Хотите просветить меня?

– Прямо сейчас? – Я вопросительно посмотрел на Тоби, а он повернулся к Молли и спросил:

– Будете ли вы категорически возражать, если я попрошу вас оставить нас на пару минут одних – нам позарез нужно переговорить наедине?

Глаза у Молли покраснели и опухли, по щекам поползли слезы. Она глянула на него и отрезала:

– Буду категорически возражать.

Алекс переспросил по телефону:

– Бен, что там за задержка?

Тоби продолжал с виноватым видом объяснять Молли:

– Нам… нужно обсудить кое-какие важные технические вопросы…

– Извините меня, – холодно ответила она. – Я никуда не уйду. Мы с Беном партнеры, и я не желаю, чтобы мною пренебрегали.

Несколько секунд мы раздумывали, а затем Тоби сдался:

– Ну ладно, будь по-вашему. Но я полагаюсь на ваше здравомыслие…

– Можете положиться.

И я пересказал по телефону Алексу, а заодно и присутствующим здесь Тоби и Молли, суть того, что Орлов рассказал мне. На лицах Тоби и Молли во время рассказа явно читалось неподдельное изумление.

– Боже милостивый! – только и смог прошептать Алекс. – Ну, теперь в этом деле проглянул смысл. Но как, черт побери, приятно слышать! Стало быть, Хэл Синклер ни в чем предосудительном не замешан. Он пытался лишь спасти Россию. Конечно же. Ну а теперь… пожалуйста, возвращайтесь домой.

– Как это так?

– Ради Бога, Бен. Эти люди, которые подвергли вас таким дьявольским пыткам, наверняка наняты кликой.

– «Чародеями»?

– Может быть. Другим смысла нет. Хэл, должно быть, сообщил все кому-то еще. Кому-то такому, на которого он рассчитывал, что тот поможет ему осуществить продуманные меры с золотом. Ну а тот, по-видимому, вел двойную игру. А как еще они могли узнать про золото?

– Может, были какие-то дела в Бостоне?

– Может, и были. Хотя нет, я бы тогда сказал «вероятно».

– Но такое объяснение не подходит ко всему, что произошло в Риме, – возразил я.

– Убийство ван Эвера? Да. И ты спросил еще, почему я настаиваю, чтобы ты вернулся домой.

– Кто же стоит за тем убийством?

– Не представляю даже. Не вижу очевидной связи между убийством и деятельностью «Чародеев», хотя и такой вероятности исключать нельзя. Однако наверняка тот, кто убил его, знал о твоей предстоящей встрече с ним. Может, они перехватили шифровку из Вашингтона в Рим? А может, произошла утечка? Кому, черт побери, стало известно о встрече?

– Здесь утечка?

– А что такого? Всадили «жучка» в телефон ван Эвера, а может, подслушали на телефонном узле в Риме. Ты же сам знаешь, мы ведь говорили о прежних товарищах Орлова – вот тебе и зацепка. Но до правды тут не докопаться. Знаешь ли, все это так странно.

* * *

– А ты сумел прочитать мысли Орлова? – спросил меня Тоби, когда закончился разговор с Алексом.

Я кивнул головой и пояснил:

– Прочитать-то прочитал, да толку что? Орлов ведь родился на Украине.

– Но он же разговаривает по-русски? – возразил Тоби.

– Русский – его второй язык. Когда до меня дошло, что он думает на украинском языке, я упал духом. Дело приняло совершенно иной оборот. А потом я вспомнил, что тот психиатр из ЦРУ, доктор Мехта, предполагал, что я улавливаю мысли не непосредственно, а сверхнизкие частотные радиоволны, излучаемые речевым участком мозга. Таким образом, я слышу слова так, как они прокручиваются в мозгу перед тем, как их произнести вслух, или даже не произнести, а только подготовить к речи. Поэтому я намеренно вел с Орловым беседу и на английском, и на русском языках, поскольку он говорит на обоих. Такой маневр помог мне понять некоторые его мысли, поскольку в уме он переводил английские слова на родной украинский.

– Неплохо придумано, – сказал Тоби, одобрительно кивнув головой.

– Да, неплохо. Я задал ему несколько вопросов, зная заранее, что, прежде чем ответить, он продумает мысленно ответы и составит фразы в уме.

– Неплохо, неплохо, – согласился Тоби.

– А иногда, – продолжал я, – он твердо намеревался не давать ответа, но все равно мысленно прокручивал по-английски те фразы, которые не собирался произносить вслух.

Болеутоляющее средство снова начало проявлять свое действие, и мне стало трудно сосредоточиться на разговоре. Теперь мне хотелось только закрыть глаза и провалиться в сон на несколько дней.

Тоби пошевелился в своем кресле и подъехал ко мне поближе, качнув рычаг. Раздался тихий скрип колес.

– Бен, – сказал он. – Несколько недель назад один бывший полковник из секуритате – это румынская тайная полиция при убитом диктаторе Николае Чаушеску – невзначай вышел на нашего тайного осведомителя и рассказал ему кое-что, ну а тот потом все передал нам.

И Тоби рассказал, что румынский полковник имел связь с одним ловкачом, который фабрикует поддельные документы и удостоверения личности для всяких наемников, работающих за плату по разовым поручениям.

Мы помолчали минуту-другую, и Тоби продолжал:

– Мы схватили этого румына. Во время интенсивного допроса выяснилось, что ему кое-что известно о заговоре с целью убийства некоторых высокопоставленных американских сотрудников из разведслужбы.

– А кто его организовал?

– Пока не знаем.

– А кого намечено устранить?

– Тоже не знаем.

– Ну и что вы думаете – тут есть какая-то связь с пропавшим золотом?

– Вполне возможно, что есть. А теперь скажи мне вот что: говорил ли Орлов, где упрятаны те десять миллиардов?

– Нет, не говорил.

– А как ты думаешь, он знал – где, но не хотел сказать?

– Нет, не знал.

– И он не сообщил тебе ни тайного кода, ничего такого прочего?

Тоби, казалось, искренне расстроился.

– Так что же, выходит Синклер все-таки провернул грандиозную аферу? Ты же понимаешь, что, скажи он Орлову, что собирается проделать, когда золото на десять миллиардов будет найдено, и тогда…

– Ну и что тогда? – не выдержав, встряла в разговор Молли и пристально уставилась на него со свирепым видом. На щеках ее проступили красные пятнышки, и я понял, что слушать дальше у нее не хватало сил. И она тихо произнесла, почти шепотом: – Мой отец был прекрасный и добрый человек. Он был прямой и честный, какие редко встречаются. Ради всех святых, самое худшее, что вы только можете сказать про него, это то, что он был слишком прямолинеен.

– Молли… – начал было Тоби.

– Как-то в Вашингтоне я ехала с ним в такси, он нашел на заднем сиденье двадцатидолларовую купюру и, не задумываясь, передал ее шоферу. При этом он сказал, что тот, кто потерял деньги, может вспомнить – где и обратиться в компанию, откуда такси, ну а я и сказала: «Пап, а шофер ведь наверняка прикарманит эти денежки…»

– Молли, – умоляюще попросил Тоби с тоскливым взглядом во взоре. – Мы ведь должны обсудить все варианты, какими бы невероятными они ни казались.

Я невольно стал настраиваться на ее мысли, но она сидела далековато и уловить ее мысли я не сумел. По правде говоря, я даже не знал в тот момент, сохранилась ли во мне эта дьявольская способность. Может, от всего пережитого там, в крысином сарае, я лишился этого дара так же внезапно, как и обрел его. Я еще подумал, что, если способность исчезла, черт с ней, тужить не стоит.

Одно было ясно: если она о чем-то и думала, то с большим волнением. Так или иначе я прекрасно представлял себе, какая сумятица сейчас у нее в голове. Мне так хотелось выпрыгнуть из постели, обнять ее и успокоить – слишком тяжело было видеть ее в таком смятенном состоянии. А я был вынужден лежать в этой проклятой постели с забинтованными руками и ощущать, как то и дело кружится голова.

– Тоби, – заметил я как бы размышляя, – а ведь Молли права: то, о чем мы говорим, никак не подходит к складу Хэла.

– Но нам тогда придется танцевать от того же места, откуда и начали, – возразил Тоби.

– Нет, – ответил я. – Орлов все же оставил мне след.

– Какой?

– «Проследи путь золота, – сказал он. – Разыщи золото». И думал при этом о городе, где оно спрятано.

– О Цюрихе?

– Нет, не о нем, о Брюсселе. В этом есть свой резон, Тоби. Поскольку Бельгия, как известно, не входит в число главных рынков золота, то не трудно будет вычислить, где может быть спрятано в Брюсселе золото на сумму в десять миллиардов долларов.

– Я сейчас же позабочусь о твоем немедленном вылете туда, – предложил Тоби.

– Нет, не надо! – воскликнула Молли. – Никуда он не поедет. Ему нужно лежать в постели неделю, не меньше.

Я медленно покачал головой и ответил:

– Нет, Мол. Если мы не разыщем его, следующим прикончат Алекса Траслоу. А потом и нас. Нет ничего проще, чем подстроить «несчастный случай».

– Но если я позволю тебе встать с постели, то, как врач, нарушу клятву Гиппократа…

– Да забудь ты про эту клятву Гиппократа, – настаивал я. – Наша жизнь под угрозой. На карту поставлено безмерное богатство, а если мы не найдем его, то тогда… тебе не доведется жить в согласии с этой чертовой клятвой.

Тоби придвинулся ко мне совсем вплотную и тихо-тихо прошептал:

– Я с вами.

И с тонким жужжанием электромотора своего кресла-каталки он медленно поехал прочь.

* * *

В комнате стало тихо. Живя в городе, мы привыкаем к городскому шуму и не замечаем его. Но здесь, на севере Италии, с городской улицы шум вообще не доносился. Из окна в тусклом предвечернем свете Тосканы виднелись высокие, созревшие подсолнухи, их высохшие коричневые стебли смиренно склонились ровными рядами.

Тоби выехал, оставив нас с Молли поговорить наедине. Она присела около меня на кровати и машинально поглаживала мои ноги через одеяло.

– Прости меня, пожалуйста, – сказал я.

– За что прости?

– Не знаю за что. Просто говорю: виноват я очень.

– Ладно, принимаю твои извинения.

– Надеюсь, что все это враки насчет твоего отца.

– Но в глубине сердца…

– А в глубине своего сердца я не верю, чтобы он поступил когда-то плохо. Но мы обязаны все выяснить до конца.

Молли оглядела кругом комнату, а потом, увидев в окне живописный вид тосканских холмов, сказала:

– А ты знаешь, мне здесь нравится, я бы осталась тут жить.

– И я бы тоже остался.

– Правда? Думаешь, мы здесь прижились бы?

– А тебе понравилось бы, если бы я открыл здесь тосканский филиал компании «Патнэм энд Стирнс»? Ну что ж, давай начнем.

– Нет, мы будем зарабатывать деньги с помощью твоего дара… – скривила она в улыбке губы. – Мы могли бы переехать сюда. Ты бросишь свою адвокатскую практику, и мы заживем счастливо…

Помолчав немного, она сказала:

– Я хочу поехать вместе с тобой. В Брюссель.

– Молли, это же так опасно.

– Я могу оказаться полезной. Ты сам знаешь. Но так или иначе, никуда ты не поедешь без сопровождения врача. Во всяком случае, при твоем нынешнем состоянии здоровья.

– А почему ты вообще не против моих поездок куда-либо? – спросил я.

– А потому, что я знаю, что все это враки про папу. И хочу, чтобы ты докопался до правды.

– А ты принимаешь в расчет такую возможность, хотя и весьма отдаленную, что, если я и докопаюсь до сути, то может оказаться, что отец твой не такой уж паинька?

– Послушай, Бен. Отец мой погиб. Самое худшее уже позади. Ничего хуже этого быть не может.

– Ладно, – сказал я. – Согласен с тобой. – Веки мои начали смыкаться, у меня не хватало сил бороться со сном. – А теперь дай мне заснуть.

– Ну, так я позвоню в Брюссель и забронирую номер в гостинице, – услышал я ее голос, доносившийся издали, будто за миллион миль отсюда.

– Алекс Траслоу предупреждал меня насчет змей в саду, – тихо шепнул я. – И… и я начинаю думать, а не из этого ли клубка Тоби?

– Бен, у меня кое-что есть. Такое, что может пригодиться нам там.

Молли говорила еще что-то, но я уже не воспринимал ее слова, а потом ее голос, казалось, зазвучал тише и наконец совсем замолк.

Чуть позже – может, через несколько минут, а может, и секунд – я услышал, как Молли тихонько выскользнула из комнаты. Откуда-то издалека донеслось до меня блеяние барашка, и я быстро уснул.

42

В международном аэропорту Милана нас провожал до стойки авиакомпании «Сюиссэр» Тоби Томпсон. На прощание Молли поцеловала его в щеку, а я пожал руку, и мы прошли через контрольную арку с определителем наличия металлических предметов. Через несколько минут по радио объявили посадку на наш самолет, вылетающий в Брюссель. Я знал, что в эту же минуту Тоби садится в самолет, отправляющийся рейсом в Вашингтон.

Действие болеутоляющих таблеток, от которых я «плавал» последние два дня, стало проходить (хотя голова у меня по-прежнему была не в порядке и я с трудом улавливал неясный голос мыслей Тоби). Я знал, что мне следует отказаться от лекарств, чтобы все время быть начеку. Теперь руки мои, особенно предплечья, без болеутоляющих средств просто горели огнем. Они дрожали, а каждый удар сердца, посылающий свежую кровь, отдавался в них, словно удар ножом. Но самое худшее – оказалось, что без болеутоляющих средств меня стала мучить непрерывная головная боль.

И все же, несмотря на это, я нашел в себе силы пронести две сумки (в багаж мы ничего не сдавали) и уложить их в самолете на полки над сиденьями. Тоби купил нам авиабилеты в первый класс и передал новые паспорта. Теперь мы стали супругами Осборнами: я – Карлом, а Молли – Маргарет, владельцами небольшого процветающего магазинчика по продаже сувениров и подарков в городке Каламазу, штат Мичиган.

Я сел в кресло около окна (Тоби приобрел билет на место около окна по моей просьбе) и внимательно наблюдал, как суетилась аэродромная команда «Сюиссэр» вокруг самолета, заканчивая последние предполетные приготовления. Я весь напрягся в ожидании. Переднюю дверь в салоне авиалайнера закрыли и опечатали несколько минут назад. Со своего места мне все было прекрасно видно.

Как только последний техник отошел от самолета и убрал пассажирский трап, я принялся дико вопить.

Размахивая перевязанными руками, я орал что есть мочи:

– Выпустите меня отсюда! Боже мой! О-о, Боже милостивый! Выпустите меня!

– Что такое? Что такое? – всполошилась Молли.

Естественно, все пассажиры в ужасе уставились на нас. По проходу подбежала стюардесса.

– О-о Господи! – продолжал я вопить. – Мне нужно выйти… сейчас же!

– Извините, сэр, – сказала стюардесса, высокая блондинка с плоским мужеподобным непреклонным лицом. – Мы не разрешаем пассажирам покидать самолет перед самым взлетом. Может, мы сможем что-то сделать для вас?..

– Что такое с тобой? – лезла с расспросами Молли.

– Выпустите меня! – еще раз потребовал я и поднялся с кресла. – Мне позарез нужно выйти отсюда. Нет больше сил терпеть эту дикую боль.

– Сэр! – укоризненно воскликнула стюардесса.

– Забирай сумки! – скомандовал я Молли.

Размахивая руками, со стонами и причитаниями я стал пробираться к проходу между креслами. Молли быстро вытащила сумки из багажной полки над головами, каким-то образом умудрилась повесить на свои хрупкие плечи обе мои сумки на ремнях, а свои ухватить за ручки, и мы пошли по проходу к передней двери самолета. Однако путь нам преграждала все та же стюардесса.

– Сэр! Мадам! Извините, но согласно инструкции… – начала она отчитывать нас.

Но тут закричала в страхе какая-то пожилая дама:

– Да выпустите его отсюда!

– О-о Боже мой! – завывал я.

– Сэр, самолет вот-вот взлетит.

– Отойди! Прочь с дороги! – заорала вдруг Молли, всегда бешеная в гневе. – Я его врач! Если не выпустите нас сию же минуту, вам всучат прямо в руки будь здоров какой иск. Я имею в виду вас лично, леди, и тогда на вас обрушится вся ваша чертова авиакомпания и задаст вам жару, понимаете это или нет?

Глаза у стюардессы стали квадратными, она попятилась и прижалась к креслам, освобождая нам проход. Я быстро сбежал по служебному трапу, который, слава Богу, еще не отвели от самолета, а Молли, воюя с сумками, неотступно следовала за мной. Так мы пробежали по стоянке и вломились в здание аэропорта. Уже там я взял багаж у Молли и, хоть сильно болели руки, сам понес его. Молли поплелась за мной к билетной кассе «Сюиссэр».

– Что, черт бы тебя побрал, ты собираешься делать?

– Не шуми, спокойно… Потерпи минутку.

К счастью, кассиры компании не заметили, откуда мы появились. Я вытащил тугую пачку денег (их любезно отстегнул мне Тоби) и купил два билета первого класса до Цюриха. Самолет вылетал туда через десять минут. На рейс мы успели вовремя.

* * *

Хотя полет из Милана в Цюрих на самолете «Сюиссэр» проходил нормально и без всяких происшествий (а я всегда предпочитал летать самолетами именно этой компании, а не каких-либо других), меня все время мучили сильные головные боли. Я старался успокоиться и ни о чем не думать. Молли быстро уснула. Еще до посадки в самолет, даже еще раньше – по сути, до приезда в аэропорт, – она чувствовала себя неважно, ее слегка подташнивало. Внимания на свое состояние она не обратила: дескать, ничего серьезного. По-видимому, она простудилась еще во время перелета из Вашингтона в Италию на «боинге-747», который она окрестила «тюбиком из-под зубной пасты», – в нем дуло, как в аэродинамической трубе. Ей вообще явно претило летать самолетами.

Я твердо решил, что отныне безоглядно доверять Тоби было бы глупостью. Может, я и становился чересчур подозрительным, но больше испытывать судьбу мне не хотелось; а что, если Тоби и впрямь является тем самым змеем в саду…

Вот поэтому-то я и наплел ему, что отправляюсь в Брюссель. Конечно же, у Орлова и в мыслях не было Брюсселя, но об этом никто, кроме меня, не знал. Я был уверен, что примерно через час сотрудники отделения ЦРУ в Брюсселе узнают, что супруги Осборн из Милана туда не прилетели, и поднимут тревогу. Поэтому лучше не сидеть сложа руки, а предпринять обходной маневр.

«Проследи путь золота, – успел крикнуть мне Орлов перед своим жутким концом. – Проследи его».

Теперь я понял, что он имел в виду. Или, по меньшей мере, подумал, что понял. Он вместе с Синклером совершил сделку в Цюрихе. Да, как зовут банкира, он не сказал, но все же думал о нем, мысленно назвал его. Керфер – так, кажется, произнес он. Это что, название банка? Или же так зовут человека? Стало быть, мне надлежит в первую очередь установить банк, в который решили поместить золото эти два «рыцаря плаща и кинжала».

Слова «проследи путь золота» могут также означать призыв следить за прессой, откуда только и можно почерпнуть кое-что о повадках зверя, убившего Синклера. А еще более вероятно, что так только и можно избежать ловушки, где меня и Молли наверняка ухлопают.

Я попытался расслабиться и не забивать себе голову всякими мыслями, но вопросы так и крутились в голове, и первым возник такой: а почему во время нашего короткого разговора Тоби первым делом осторожно спросил, глядя на мои ожоги, а осталась ли у меня способность… улавливать чужие мысли. По правде говоря, я и сам пока не знал, что ответить: я еще не восстановил силы и не собрал волю, чтобы умственно сосредоточиться.

Ну а что, если попробовать? Я напряг все силы и, пока Молли спала, попытался привести в действие свой дар. Голова раскалывалась немилосердно, казалось, никогда в жизни она так не трещала. Наверняка это сказывается контузия, полученная тогда, при взрыве. А еще хуже, если боль как-то связана с теми способностями экстрасенса, которыми меня наделили в лаборатории в соответствии с проектом «Оракул». Может, я начинаю сходить с ума, что-то не то творится с моими мозгами? Помнится, кто-то – Росси или Тоби? – невзначай обмолвился, что один из тех, на ком ставили опыты, голландец, кажется, сошел с ума? Его довел до самоубийства несмолкающий гул в голове. Теперь я начинаю понимать, что его толкнуло на такой шаг.

Вместе с тем я испытывал беспокойство: а вдруг этот дьявольский дар, которым меня все же в конце концов наделили, исчез и я больше им не обладаю?

Итак, я нахмурился, прищурился и попытался настроиться на прием чужих мыслей, но ничего не получалось. Со всех сторон до меня доносился гул и разные шумы, из-за чего улавливать волны СНЧ представлялось совершенно невозможным. Во-первых, приглушенно и монотонно гудели двигатели самолета; во-вторых, почти не смолкали разговоры сидящих поблизости пассажиров; в-третьих, откуда-то сзади, из салона для курящих, доносился громкий смех, прерываемый радостными возгласами; в-четвертых, в задних рядах, совсем близко, заливался плачем грудной ребенок; в-пятых, в проходе постукивал колесиками и звякал посудой сервировочный столик с бутылками и банками, который возила стюардесса.

Рядом со мной сладко посапывала во сне Молли, но мне очень уж не хотелось нарушать данное ей обещание. Ближайшие пассажиры сидели на порядочном расстоянии от нас – как-никак летели мы первым классом.

Потихоньку я все же подвинулся поближе к Молли, наклонил голову, сконцентрировался и услышал громкое бормотание. Но она вдруг зашевелилась, будто почувствовав, что я прилаживаюсь к ней, и открыла глаза.

– Чего это ты делаешь? – спросонок спросила она.

– Да вот… проверяю тебя, – быстро нашелся я.

– Вот как?

– Как ты себя чувствуешь, Молли?

– Да вроде полегче. Но все же подташнивает.

– Ну, извини.

– Да ладно тебе. Пройдет все. – Она медленно приподнялась, поглаживая свою затекшую спину. – Бен, скажи мне, у тебя есть четкий план… чем заняться в Цюрихе?

– Нет, одни наметки, – ответил я. – Главное начать, а дальше буду действовать в соответствии с обстановкой.

Она понимающе кивнула и, дотронувшись до моей правой руки, спросила:

– Ну как, болит?

– Понемногу утихает.

– Ну и хорошо. Я понимаю, что тебе, конечно, нравится разыгрывать из себя бравого мужчину, но в то же время знаю, как тебе больно. Если хочешь, на ночь я дам тебе что-нибудь снотворное. Ночью хуже всего болит: ты же не можешь все время оглаживать свои руки?

– Зачем? Особой необходимости нет.

– Ну, в крайнем случае, скажи мне.

– Ладно, ладно, скажу.

– Бен? – Я посмотрела на ее глаза – они покраснели. – Бен, мне приснился папа. Но ты, наверное, уже знаешь.

– Молли, но я же обещал тебе, что не буду…

– Да ладно тебе, я это так, к слову пришлось. Так вот, во сне я увидела… Ты знаешь те места, где мы жили, когда я была маленькая: Афганистан, Филиппины, Египет? С самого раннего детства я всегда ощущала отсутствие отца. Я понимаю, что все дети сотрудников ЦРУ переживают такое же чувство: отец всегда в отъезде, ты не знаешь, где он, почему уехал и что делает, а твои друзья то и дело спрашивают, а почему это твоего папы никогда нет. Ну, ты и сам знаешь. Мне всегда казалось, что отца поблизости нет, и так продолжалось до тех пор, пока позднее я не решила сама, что если буду поласковее с мамой, то и отец станет подольше оставаться дома и играть со мной. Потом я повзрослела, и отец сказал мне, что работает в ЦРУ. Я восприняла известие одобрительно: мне казалось, что от положения отца повысится и мой вес среди друзей, во всяком случае, двое из них уже стали на меня рассчитывать. Но оказалось, что жить легче от этого ничуть не стало. – Она принялась медленно вращать маховичок кресла, а когда спинка приняла почти горизонтальное положение, откинулась и закрыла глаза как бы в раздумье: – Ну, а когда его рассекретили, то есть когда он стал работать в ЦРУ открыто, то и тогда нам ничуть легче не стало. Он работал без передыху, превратился в настоящего раба своей службы. Ну, а что же сделала я? Да тоже стала рабыней своей работы, ударилась в медицину, что в некотором смысле еще хуже, чем разведка.

Тут она заплакала, а я решил, что это сказывается усталость или душевная травма, которую нам обоим только что пришлось перенести.

Шмыгнув носом и горестно вздохнув, она между тем продолжала:

– Я всегда почему-то думала, что, когда отец уйдет в отставку, а я выйду замуж, мы станем лучше понимать друг друга. А теперь… – и тут она поперхнулась и жалобно произнесла: – А теперь я никогда…

Дальше продолжать Молли не смогла, а я нежно поглаживал ее волосы, давая понять, что дальше говорить и не надо.

* * *

Последний раз я видел отца Молли, когда приезжал в Вашингтон утрясти некоторые служебные дела. Он уже несколько месяцев был директором Центрального разведывательного управления. Я как-то не находил подходящего предлога, чтобы позвонить ему из гостиницы «Джефферсон», где остановился. Возможно, мне отчасти льстило, что мой тесть занимает такой важный пост в этом почтенном учреждении. Играло ли какую-то роль мое самолюбие? Само собой разумеется. Мне хотелось погреться в отблесках чужой славы. Несомненно также, что я подумывал и о том, чтобы вернуться в ЦРУ с некоторой помпой, несмотря на то, что триумф-то не мой, а тестя. И я позвонил ему.

Хэл ответил, что ему было бы приятно встретиться со мной и позавтракать на скорую руку или выпить что-нибудь (он ревностно следил за своим здоровьем, спиртного в рот ни капли не брал, а под выпивкой подразумевал безалкогольное пиво или свой излюбленный фруктовый коктейль из клюквенного сока, сельтерской воды и лимона).

Он послал за мной машину с шофером, что вынудило меня изрядно струхнуть: а что, если какой-нибудь репортер из «Вашингтон пост» засечет, что Хэл злоупотребляет своим служебным положением? Дескать, вот и Харрисон Синклер, это живое воплощение честности и твердых моральных устоев, посылает за своим зятем правительственный лимузин, да еще за счет налогоплательщиков. И за кем? За тем, кто вполне в состоянии доехать и на такси. Я с ужасом представил себе, как завтра же на первой полосе газеты появится фотография, где видно, как я забираюсь в большой черный служебный лимузин.

В последний раз я выбирался из штаб-квартиры ЦРУ крадучись, тайком, зажав под мышкой картонную коробку, по всяким закоулкам дотащился до стоянки автомашин, стараясь избегать сослуживцев. Теперь же я возвращался в здание с парадного подъезда, как триумфатор. В вестибюле меня встретила Шейла Макадамс, симпатичная тридцатилетняя помощница шефа разведки по текущим вопросам, и провела в кабинет Хэла.

Пышущий здоровьем, он был весьма рад увидеться со мной, отчасти, как я почему-то подумал, чтобы похвалиться своими новыми служебными апартаментами. Завтракали мы в его небольшой персональной столовой; на ленч нам подали салат по-гречески и поджаренные хлебцы с баклажанами, а в высокие хрустальные стаканы налили клюквенный сок с сельтерской водой и лимонным соком.

Мы немного поболтали о том о сем, слегка коснувшись дел, которые привели меня в Вашингтон. Затем поговорили о тех переменах в ЦРУ, которые произошли в связи с распадом Советского Союза, и о том, какие планы строит Хэл, пока руководит разведкой. Посплетничали об общих знакомых, затронули и политические проблемы. В общем и целом, завтрак прошел в приятной обстановке.

И я никогда не забуду слова, которые он сказал на прощание. Когда мы шли к выходу, он положил мне руку на плечо и произнес:

– Я заметил, что мы никогда не говорили о том, что произошло тогда в Париже. – Я поглядел на него с недоумением. – То, что произошло с тобой, я хочу сказать…

– Да, а в чем дело? – все еще не понял я.

– Хочется все же когда-нибудь пообстоятельнее поговорить с тобой об этом. Мне есть, что сказать.

Мне как-то сразу стало не по себе:

– Ну давайте поговорим сейчас.

И с облегчением я услышал в ответ:

– Сейчас я не могу.

– Должно быть, у вас весь день забит до отказа…

– Да не в этом дело. Просто я не могу сейчас, скажу немного погодя.

Но потом мы уже не встретились.

* * *

Прилетев в аэропорт Клотен, мы взяли такси «мерседес» и доехали до центра Цюриха. Шофер нарочно прокатил нас по самым интересным и памятным местам. Мы проехали мимо огромного, недавно отремонтированного здания Центрального железнодорожного вокзала, объехали вокруг памятника Альфреду Эшеру, политическому деятелю XIX века, положившему начало Цюриху как современному банковскому центру.

Я заранее заказал номер в «Савой Бауэр ан вилль», старейшей гостинице города, в которой обычно останавливаются преуспевающие американские адвокаты и бизнесмены. В 1975 году гостиницу прекрасно отреставрировали, и она неплохо вписалась в ансамбль старых домов на площади Парадов, где до всего – рукой подать, а главное – близко до Банхофштрассе, на которой почти каждый дом – это банк.

Мы зарегистрировались у портье и поднялись в свой номер, он оказался очень приятным – кругом всякие медные ручки и инкрустированные деревянные панели, и при этом никаких штучек-дрючек под старину или, наоборот, под модерновый стиль.

Разместившись в номере, мы нехотя перекинулись впечатлениями. Молли опять предложила мне принять успокоительные таблетки, но я отказался. Тут я заметил, что она устала и хочет спать, да и сам чувствовал, что меня тоже клонит ко сну. Уснуть мне нужно было во что бы то ни стало, но сон никак не приходил. Все время кололо и щипало в руках, а в голове мелькали воспоминания о только что прошедших днях.

Где-то в одном из подземных хранилищ под Банхофштрассе, всего в нескольких ярдах от нашей гостиницы, таится ответ на вопрос, что же произошло с десятью миллиардами долларов золотом, вывезенными из бывшего Советского Союза, и почему так нелепо погиб Хэл Синклер. Не пройдет и несколько часов, как мы, вполне вероятно, значительно приблизимся к разгадке этой тайны. Неплохо, если бы это произошло уже на следующее утро.

На краю журнального столика, около настольной лампы, лежал свежий номер газеты «Интернэшнл геральд трибюн», оставленный специально для постояльцев гостиницы. Я взял газету и от нечего делать лениво глянул на первую страницу.

Над статьей на правой стороне была помещена фотография человека с очень знакомым лицом. Хотя я и не удивился, прочитав текст внизу, все равно его содержание показалось мне зловещим предвестником надвигающейся беды. Вот что там было написано:

Последнего шефа КГБ нашли убитым в Северной Италии

ОТ КРЕЙГА РИМЕРА, КОРРЕСПОНДЕНТА «ВАШИНГТОН ПОСТ»

РИМ. Владимир Орлов, последний руководитель советской разведслужбы КГБ, найден местной полицией убитым в своей резиденции в двадцати пяти километрах от Сиены. Ему исполнилось семьдесят два года.

В дипломатических кругах поговаривают, что господин Орлов скрывался в области Тоскана в Италии целых семь месяцев после побега из России.

Итальянские власти подтверждают, что господина Орлова убили в момент вооруженного нападения. Его убийцы не установлены, но полагают, что они принадлежат либо к его политическим противникам, либо к сицилийской мафии. По неподтвержденным данным, господин Орлов незадолго до убийства якобы был замешан в противоправных финансовых махинациях.

Российские правительственные круги отказались комментировать смерть господина Орлова. В официальном заявлении, сделанном сегодня утром в Вашингтоне назначенным на днях шефом ЦРУ Александром Траслоу, говорится: «Владимир Орлов руководил процессом ликвидации самого огромного советского аппарата подавления, за что мы все глубоко признательны ему. Мы скорбим в связи с его кончиной.»

Я присел на кровать, пульс застучал в голове, руках, ладонях. Рядом в статье говорилось о новом руководителе Германии. Заголовок гласил:

«Фогель раскрывает объятия Америке».

В статье сообщалось:

«Новый канцлер Германии Вильгельм Фогель, избранный на этот пост подавляющим большинством голосов через несколько дней после краха Немецкой фондовой биржи, ввергнувшего весь народ Германии в панику, пригласил недавно назначенного нового директора ЦРУ Александра Траслоу посетить с официальным визитом Германию, чтобы обсудить вопросы дальнейшего укрепления американо-немецких отношений.

Новый шеф разведслужбы немедленно принял это первое официальное государственное приглашение и, как полагают, встретится в Бонне не только с вновь избранным канцлером, но и со своим немецким контрпартнером, директором Германской федеральной разведслужбы Гансом Кенигом…»

И я сразу же понял, что жизнь Траслоу находится под угрозой, да еще в самой непосредственной от нее близости.

Владимир Орлов недаром предупреждал, что твердолобые в его стране захватывают власть. А что говорил мой приятель, английский корреспондент Майлс Престон относительно того, что слабая Россия – залог силы Германии? Нет ли здесь какой-то связи? Орлов, который, как и Харрисон Синклер, пытался спасти Россию, теперь мертв. Новый лидер Германии скакнул к власти именно в тот период, когда Россия ослабла и ей приходится туго.

Анонимные теоретики, к сонму коих я не отношусь (кажется, я уже упоминал об этом), любят писать и разглагольствовать о неонацизме в том духе, будто уже вся Германия только и мечтает стать снова Третьим рейхом. Это абсолютная чепуха, глупость. Немцы, с которыми мне доводилось встречаться и разговаривать во время краткого пребывания в Лейпциге, думали и мечтали совсем о другом. Они не были нацистами, или коричневорубашечниками, они не носили свастику или что-либо подобное. Это были добрые, скромные, патриотически настроенные люди, по сути своей ничем не отличающиеся от средних русских, средних американцев, шведов, камбоджийцев и представителей других народов.

Но вопрос-то касается вовсе не простых людей, не так ли?

«Германия, парень, – сказал тогда Майлс. – Германия – вот что главное. Мы вскоре увидим рождение новой германской диктатуры, и возникнет она, Бен, совсем не случайно. Ее возрождение замышлялось еще в добрые старые времена. Замышлялось».

Да и Тоби тоже предупреждал о зреющем широком заговоре с целой цепью политических убийств.

А затем сверкнул свет в конце туннеля, вспышка фейерверка озарила густую темень, наступил момент истины.

И ее привнес во время нашей беседы убитый Владимир Орлов. Он напомнил тогда о крахе фондовой биржи США в 1987 году. Вот что он заявил: «Обвал фондовой биржи, говоря вашими словами, вовсе не обязательно означает катастрофу для тех, кто готов к такому потрясению. Тут многое получается наоборот: так, к примеру, группа смекалистых инвесторов может извлечь немалую выгоду из такого обвала…»

Помнится, я еще спросил, а не «Чародеи» ли воспользовались крахом фондовой биржи и увеличили свои капиталы?

Конечно же, они, подтвердил он: «Пустив в продажу обобщенные компьютерные программы, используя четырнадцать тысяч индивидуальных расчетных счетов, тщательно выверенных в Токио, и нажимая на те или иные рычаги в нужное время и с нужным темпом, они не только сколотили огромные деньги в период того обвала, господин Эллисон. Они, собственно, и спровоцировали этот обвал».

А если «Чародеи» смогли спровоцировать в 1987 году такой глубокий и в то же время принесший им огромные прибыли кризис фондовой биржи, то… почему бы им не организовать нечто подобное и в Германии?

Ведь Алекс высказывал же мрачное предостережение о том, что ЦРУ разъедают раковые метастазы коррупции. Они выражаются, в частности, и в том, что разведка теперь собирает по всему миру сверхсекретные сведения экономического характера с тем, чтобы манипулировать фондовыми биржами, а через них – оказывать давление на правительства.

Может ли быть такое?

Следовательно, приглашая Александра Траслоу в Германию, новый канцлер Фогель имел при этом какие-то скрытые замыслы? А что, если в Бонне начнут протестовать против приезда американского обер-шпиона? По крайней мере, сообщения о неонацистских демонстрациях не сходят со страниц прессы. И разве в такой обстановке кто-нибудь удивится, если Александра Траслоу прикончат немецкие экстремисты? Нет, все же это тщательно разработанный, последовательный план.

Алекс, разумеется, слишком много знает о «Чародеях» и о подспудных пружинах краха Немецкой фондовой биржи…

В Вашингтоне уже было девять часов вечера, когда я наконец дозвонился до Майлса Престона.

– Крах Немецкой фондовой биржи? – хрипло переспросил Майлс таким тоном, будто я сморозил какую-то глупость. – Бен, послушай, эта биржа лопнула потому, что немцы наконец-то создали единую фондовую биржу «Дойче берзе». Еще четыре года назад такого случиться никак не могло. А теперь скажи мне вот что: с чего ты это вдруг заинтересовался экономикой Германии?

– Не могу сказать, Майлс…

– Ну а чем ты вообще-то сейчас занимаешься? Ты где-то в Европе, верно ведь? Где же?

– Ну просто в Европе, а больше не спрашивай.

– А чего ты там потерял?

– Извини, пожалуйста.

– Бен Эллисон – мы же друзья. Со мной не финти.

– Если бы мог, не финтил. Но не могу.

– Ну как знаешь… черт с тобой, я все понял. Если собираешься разбираться с этим делом, я тебе могу помочь. Поговорю кое с кем, кое-что покопаю, поспрашиваю кругом. Как тебе позвонить?

– Не могу сказать…

– Тогда сам звони мне.

– Я позвоню, Майлс, – бросил я на прощание и положил трубку.

Долго я сидел потом на краю кровати, тупо уставившись в окно, откуда открывался великолепный вид на площадь Парадов. Там в лучах яркого солнца блестели красивые старинные здания. И тут меня почему-то охватил безотчетный, тупой страх.

43

Я не спал – просто не мог уснуть, и тогда решил позвонить одному из своих знакомых адвокатов в Цюрихе. Он, к счастью, оказался в городе, да еще в своей конторе. Звали его Джон Кнапп, он специализировался в области корпоративного права, то есть права акционерных обществ – отрасли еще более скучной, нежели патентное право, чему я особенно радовался. Жил он постоянно в Цюрихе и вот уже лет пять являлся представителем одной солидной американской юридической компании. Банковскую систему Швейцарии он знал несравненно лучше, чем кто-либо другой из известных мне юристов, потому что учился в свое время в Цюрихском университете и иногда выполнял по поручению своих клиентов некоторые довольно щекотливые операции по переводу денег. Мы были знакомы еще со студенческой скамьи, учась на одном курсе и одном отделении правовой школы в Гарварде и, случалось, играли в теннис. Я подозревал, что в глубине души он недолюбливал меня, как и я его, но адвокатские дела частенько сводили нас вместе, поэтому мы поддерживали непринужденный, шумливый дух товарищества, столь характерный для отношений матерых мужчин.

Молли все еще спала, будить ее я не решился и оставил записку, что вернусь через час или два. Выйдя из гостиницы, я поймал около подъезда свободное такси и попросил шофера подвезти меня до «Кронненхалле» на Рамиштрассе.

* * *

Джон Кнапп был худощавым мужчиной маленького роста и страдал обычной болезнью всех коротышек. Как крохотная собачонка чихуахуа, бывает, грозно рычит на огромного сенбернара, так и он старался пыжиться, напускать на себя важный и надменный вид с величественными жестами, а в результате выглядел смешным, если не сказать больше – карикатурным. У него были небольшие карие глазки, коротко подстриженные каштановые волосы, а на лоб начесана челка, отчего он походил на разбитного монаха-расстригу. Долго прожив в Цюрихе, он привык носить одежду, по цвету и фасону принятую у швейцарских банкиров: темно-синий костюм английского покроя и бургундские рубашки в полоску, выписанные, видимо, из Парижа от «Шарве», ну и, конечно же, плетеные запонки.

На встречу он приехал с запозданием на целую четверть часа, по всей видимости, намеренно: он был из породы тех парней, которые перечитали все брошюрки и самоучители, растолковывающие, как добиться успеха и влияния, устроить ленч для нужных людей, пустить пыль в глаза и открыть свою контору на людном месте у перекрестка.

Бар «Кронненхалле» всегда набит битком, я с трудом пробирался между столиками в поисках заказанного места. Публика в зале была что надо – сливки местного общества. Кнаппу нравилось вращаться в подобных кругах, и он регулярно ездил кататься на лыжах на модные горные курорты.

– Господи, да что же это с твоими руками? – воскликнул он в недоумении, пожав мне правую перевязанную руку немножко сильнее, чем следовало бы, и заметив, как я поморщился.

– Да это мне маникюр не так сделали, – пошутил я.

Выражение испуга на его лице моментально сменилось на гримасу неудержимой живости и веселья.

– Так ты хочешь сказать, что порезал себе пальцы вовсе не о бумагу, когда с увлечением листал заявления и жалобы клиентов?

Я лишь улыбнулся, хотя меня так и подмывало отмочить какую-нибудь колкость из своего богатого арсенала шуточек и осадить его (адвокаты, занимающиеся корпоративным правом, особенно ранимы и не терпят подковырок, я это знаю по собственному опыту), тем не менее промолчал и не сказал ни слова. В моих правилах всегда помнить, что нудный и скучный собеседник – это такой человек, который болтает и болтает, в то время как вам хотелось бы, чтобы он побольше вас слушал. Ну ладно, Бог с ним, так или иначе, он мигом забыл о моих перевязанных руках и переключился на другие темы. Быстренько покончив со всякими общими предварительными словами, он взял быка за рога:

– Ну а все же, какого черта ты приперся сюда, к нам, в Цюрих?

Я потягивал виски с содовой, а он заказал себе вишневой наливки.

– На этот раз, боюсь, мне придется быть кое в чем осмотрительным, – объяснил я. – Приехал по делам.

– Ага, – многозначительно и понимающе промолвил он.

Без сомнений, кто-нибудь из наших общих знакомых рассказал ему, что я одно время работал в разведке. Может, он даже считал, что моя прошлая работа и обусловила успех на адвокатском поприще (разумеется, он и сам хотел бы быть причастным к разведке). Так или иначе я полагал, что с Кнаппом лучше держаться, напустив туману, нежели выдумывать какую-то легенду, поэтому я решился чуть приоткрыть карты:

– У одного моего клиента здесь осталось наследство, вот он и пытается разыскать его.

– А это что, твоя побочная работа? Халтурка, так сказать?

– Не совсем так. Но, вообще-то, этим делом занимается наша фирма. Больше того, что я уже сказал, разреши мне не говорить.

Он поджал обидчиво губы, усмехнулся, будто и без меня знал уже все, и предложил:

– Ну валяй, послушаем, что тебе надо.

Со всех сторон несся такой неумолчный шум и гам, что всякая попытка уловить голос его мыслей оказалась бы безуспешной. Несколько раз я придвигался и наклонялся к нему, напрягаясь и сосредоточиваясь изо всех сил, но безрезультатно. Оставалось ждать, что он скажет вслух, а это меня как раз и не устраивало. Все слова его были настолько банальны, мелочны и глупы, что о них и говорить не стоило.

– Ну, а что тебе известно насчет золота? – задал я первый вопрос.

– А что тебя конкретно интересует?

– Я следую по следам вклада золота в один из местных банков.

– В какой банк-то?

– Убей – не знаю.

Он лишь иронически фыркнул и пояснил:

– Послушай, бедолага. Здесь официально зарегистрировано четыре сотни банков, да еще, считай, сотен пять филиалов и отделений. А в Швейцарию ежегодно поступают миллионы унций нового золота из Южной Африки и отовсюду. Так что желаю удачи в поисках золотишка.

– Ну, а какой банк самый большой?

– Самый большой банк? Большая тройка – это Анштальт, Ферейн, Гезелльшафт.

– Что за названия?

– Извини, пожалуйста. Анштальтом мы зовем «Креди сюисс», или «Швейцарский кредит». Ферейн – это «Сосьете де банк сюисс» («Швейцарская корпорация банков»). Ну а Гезелльшафт – это «Юнион де банк сюисс», то есть «Объединение швейцарских банков». Так, значит, ты думаешь, что золото помещено в один из этой троицы, а в какой конкретно – не представляешь?

– Во-во, понятия не имею.

– Ну а сколько золота-то?

– Тонны.

– Тонны? – еще одно ироническое хмыканье. – Я очень и очень сомневаюсь. О чем мы говорим? Какой стране принадлежит золотишко-то?

Я лишь в недоумении пожал плечами:

– Да не стране. Процветающей частной компании.

Кнапп лишь протяжно присвистнул. Какая-то блондинка, одетая в узкое светло-зеленое платье, подпоясанная тонким пояском, обернулась на его свист, видимо, подумав, что это он таким образом выразил свое восхищение ее фигурой. Но, разобрав, очевидно, что для этого монаха-расстриги в синем костюме интерес она вряд ли представляет, быстренько отвернулась.

– Итак, в чем тут проблема? – поставил он вопрос, допив вишневку и поманив пальцем официанта, чтобы тот принес еще бокальчик. – Кто-то перепутал или забыл номер счета?

– Ну вот послушай, – начал я подделываться под его манеру разговора, хотя мне это очень не нравилось. – Если в Цюрих прибудет весьма значительная партия золота и ее поместят на хранение под кодовым номером, то куда, скорее всего, поместят?

– В специальные хранилища. Ну а банкам решать такие задачи становится все труднее. Они уже набили свои подвалы золотом и ценностями под завязку, свободных мест больше нет, а муниципальные власти не дают разрешения строить высокие здания, так что им приходится зарываться в землю, словно кротам.

– Стало быть, под Банхофштрассе?

– Во-во, прямо под нее.

– А может, сподручнее перепродавать золото прямо здесь и превращать его в легко реализуемые ценные бумаги или в банкноты? В немецкие марки, швейцарские франки или еще в какую-то твердую валюту?

– Ни в коем случае. Швейцарское правительство панически боится инфляции, поэтому установило предельные суммы, которые иностранцы могут держать в местных банках в форме наличности. Максимальная сумма наличности в иностранной валюте не должна превышать ста тысяч франков.

– Но ведь золото не приносит процента на вклад, верно ведь?

– Само собой разумеется, не приносит, – согласился Кнапп. – Но в Швейцарии ты вообще не найдешь банка, где выплачивают проценты, на которые можно сносно жить-поживать. Обычно ставка устанавливается не более одного процента, а то и вообще ни шиша. А кое-когда даже самому вкладчику приходится платить за то, что банк взял его деньги на сохранение. Я ничуть не шучу. Многие банки удерживают до полутора процентов при выдаче вклада.

– Ну хватит об этом. А теперь вот что скажи: если посмотреть на золото, ведь можно определить его происхождение, из какой страны оно поступило, разве не так?

– Обычно можно. Золото, ну я имею в виду то, которое центральные банки используют в качестве золотых резервов, хранится в виде золотых слитков, как правило, по двенадцать с половиной кило в чушке, содержащей золота пробы «три девятки», то есть чистого золота в слитке – 99,9 процента. На клейме слитка обычно указываются страна, проба и серийный номер. – Тут официант принес Кнаппу его вишневку, а он взял ее, даже не спросив, в какой стране ее изготовили, и продолжал говорить далее: – Каждый десятый слиток золота проверяется, для чего его просверливают в шести разных местах и миллиграммы отскабливают на пробу. В общем, на подавляющем большинстве золотых чушек стоит знак, указывающий, где добыли для них исходный материал. – Он сдавленно хихикнул, медленно отхлебнул порядочный глоток вишневой наливки и продолжал далее: – Попробуй вот этого пойла. Уверен, тебе понравится. Чтобы там ни говорили, а рынок золота – дело очень щекотливое и напряженное. Помню, как совсем недавно случилась довольно забавная заварушка. Весьма солидную партию золотишка затеяли сплавить Советы, а тут кто-то из бдительных заметил, что на некоторых слитках на клеймах стоит царский орел. Ну, понятное дело, гномы и засуетились.

– С чего бы это они?

– Слушай дальше, дружище. Случилось это в 1990 году. Представляешь, в 1990 году от Рождества Христова вдруг появились слитки золота с царскими, романовскими орлами на клеймах! Было от чего прийти в изумление. Все подумали: горбачевское правительство, которое доживало последние деньки, решило выбросить на рынок остатки золотого запаса страны! Подчищало, так сказать, все, что оставалось внутри некогда бездонной бочки. Ну, а ради чего еще оно стало бы выскребать остатки царских золотых резервов? В результате цены на золото резко рухнули вниз – до пятидесяти долларов за унцию.

Я медленно отпил виски с содовой, почувствовав, как кровь прилила мне в голову, и спросил:

– Ну а что потом?

– Что потом-то? А потом ничего. Как оказалось, все произошло в результате самого обыкновенного советского бардака, полной неразберихи внутри финансового механизма Советов. Получилось так, что в результате нагромождения ошибки на ошибку, они сами запутались, где хранится царское золото. Видя, что цены на рынке золота пляшут, они решили дождаться наивысших цен и припрятали здесь у нас золотишко на хранение до лучших времен. Недурно задумано, как ты считаешь, а? Совки, они ведь не все поголовно олухи.

Долго я сидел в раздумье. А что, если все его слова дезинформация, «липа», так сказать? А что, если… Но смысла во вранье не находилось. И, допив стакан, я спросил, стараясь казаться как можно равнодушным:

– Итак, стало быть, золото тоже можно отмывать?

Секунду-другую Кнапп соображал, а потом заметил:

– Да-а… конечно же, можно. Его нужно только переплавить, переделать пробу, избавиться от клейма. Если нужно проделать все это в тайне, то не надо только связываться с дураками, хоть это и трудно, но зато все будет шито-крыто, и стоит переделка недорого. Золото полностью видоизменяется. Но учти, Бен, этими делишками я не балуюсь. Ты, как я понимаю, разыскиваешь целую груду золота, принадлежащую какому-то твоему клиенту, а где она спрятана – толком не знаешь, так ведь, а?

– Да все не так-то просто. Более точно насчет золота сказать не могу. Ну а ты вот что объясни мне: когда ты говоришь о тайне, сохраняемой швейцарскими банками, то что это значит? Трудно ли проникнуть в эту тайну?

– Постой, постой, – засуетился Кнапп. – Мне на ум сразу приходит что-то из области шпионажа.

Я в недоумении посмотрел на него, а он пояснил:

– Очень даже нелегко, Бен. Здесь у нас наиболее глубоко почитаются слова «принцип конфиденциальности» и «беспрепятственный обмен валюты», а попросту говоря, здесь уважают неотъемлемое право индивида на сохранение тайны размеров своих вкладов. Я хочу сказать, что, когда Ульрих Цвингли затеял в Цюрихе реформацию, утопив все эти католические изваяния святых в реке Лиммат, перво-наперво что он сделал, это содрал со статуй золотые украшения и позолоту и передал их городскому совету, что и послужило началом швейцарской банковской системы.

Но швейцарцы – это такие люди, их поневоле полюбишь. Они просто помешались на секретности, если она способствует конфиденциальности. Мафиози, заправилы наркобизнеса, коррумпированные диктаторы из стран «третьего мира» – все с чемоданами, набитыми награбленными ценностями, и все их вклады Швейцария хранит в тайне, подобно тому, как священник охраняет тайну исповеди. Но нельзя забывать, что, когда сюда во время войны заявились нацисты и прижали швейцарцев, те сразу же проявили сговорчивость и сообщили нацистам имена евреев из Германии, имевших вклады в швейцарских банках. Теперь они не прочь рассказывать байки, что якобы всячески противились нацистам, когда те заявились грабить деньги евреев, но поделать, дескать, ничего не смогли. Да, да, нацисты обчистили местные банки, ну не все подряд, но, во всяком случае, многие. А потом награбленные деньги отмывал «Базельский коммерческий банк» – это достоверно задокументированный факт. – Он говорил, а сам так и шарил глазами по толпе, будто выискивая кого-то. – Послушай, Бен, а не кажется ли тебе, что ты ищешь иголку в стоге сена?

Я согласно кивнул, рассматривая запотевший пустой стакан из-под виски, и ответил:

– Вполне может статься. Но вообще-то, мне известно одно имя.

– Имя? Какое имя?

– Полагаю, имя одного банкира.

Я не сказал, что тогда, в Кастельбьянко, у Орлова в голове промелькнуло имя Керфер, и я назвал его сейчас.

– Уже неплохо, зацепка есть, – заметил торжественно Кнапп. – Назвать бы тебе это имя пораньше. Доктор Эрнст Керфер – исполнительный директор «Банка Цюриха». Вернее, был таковым еще месяц назад.

– Что, ушел в отставку?

– Да нет, похуже. Умер. Инфаркт или что-то вроде этого, хотя я и не могу достоверно сказать, что у него случился инфаркт. Он был порядочный сукин сын, но здорово управлял делами своего банка – этого не отнять, а дел хватало по горло.

– Понятно, – подумав, ответил я. – А не знаешь ли, кто теперь в банке вместо него?

Кнапп лишь окинул меня таким взглядом, будто я с Луны свалился:

– Спроси что-нибудь потруднее, дружище. В швейцарских банках мне известен каждый. Это же моя работа, долдон ты эдакий. Новым директором-распорядителем теперь там некий Эйслер, доктор Альфред Эйслер. Если желаешь, могу позвонить и порекомендовать, чтобы он переговорил с тобой. Ну как, хочешь?

– Да не откажусь, – согласился я. – Было бы очень даже неплохо.

– Ну что же, проблем тут нету.

– Спасибо тебе, дружище, – поблагодарил я.

* * *

Достать оружие в Швейцарии оказалось делом куда более трудным, нежели я предполагал. Связи у меня были очень ограниченными, если не сказать, что их вообще не существовало. К Тоби или кому-либо еще из ЦРУ обращаться опасно. Теперь я никому уже не доверял. В случае крайней необходимости можно, конечно, позвонить и Траслоу, но этого шага лучше всего избегать: как я могу быть уверенным, что линия связи с ним не прослушивается? Поэтому лучше всего вообще не звонить. В конце концов, подкупив управляющего магазином спортивных товаров и охотничьих принадлежностей, я получил адрес одного человека, который мог оказать мне услугу: им оказался родственник управляющего, он держал магазинчик антикварных книг и вдобавок втихую приторговывал всякой всячиной.

Его лавка находилась в нескольких кварталах от магазина спорттоваров. Позолоченными буквами на оконной витрине готическим шрифтом было написано: «КНИЖНЫЙ МАГАЗИН. АНТИКВАРИАТ И МАНУСКРИПТЫ».

Я вошел, над дверью тонко звякнул звоночек. В маленьком темном помещении пахло плесенью и сыростью, примешивался и ванильный запах старых, полусгнивших кожаных переплетов.

Высокие стеллажи из темного металла битком забиты кое-как запихнутыми без всякого разбора книгами и пожелтевшими журналами. Они лежали в беспорядке и на полу, не оставляя ни дюйма свободного места. Узкий проход между стеллажами вел в глубь помещения, к маленькой, заваленной книгами и бумагами дубовой конторке, за которой восседал хозяин. Он вежливо поприветствовал меня:

– Гутен таг.

Я кивнул головой в ответном приветствии и, оглядываясь кругом будто в поисках нужной книги, спросил его по-немецки:

– А до которого часа вы работаете?

– До семи, – ответил он.

– Тогда я зайду попозже, когда освобожусь.

– Но если у вас сейчас найдется свободная минута, – предложил он, – я кое-что покажу. В задней комнате у меня есть новые приобретения.

Таким образом, мы обменялись паролем.

Он встал из-за конторки, запер входную дверь, а на окне повесил табличку «закрыто». Затем он повел меня в небольшую комнатку, где от наваленных кое-как книг в кожаных переплетах повернуться было негде. В ящиках для обуви у него оказалось несколько пистолетов, лучшими из них были, на мой взгляд, «ругер-марк-4» (приличный полуавтоматический пистолет, но калибр у него маловат – всего 0,22 дюйма), затем «смит-вессон» и «глок-19».

Я предпочел взять «глок», ибо у него, как говорили мои знакомые по разведслужбе, больше достоинств, чем недостатков, да он и так всегда нравился мне. Хозяин слупил с меня за пистолет непомерную сумму, но здесь была как-никак все же Швейцария.

* * *

За обедом в «Агнес Амберге» мы думали каждый о своем и не обмолвились ни словом, остро ощущая необходимость расслабиться и хотя бы на время почувствовать себя самыми обыкновенными туристами. С перевязанными руками мне было нелегко расправляться с цесаркой, но так руки хоть не очень болели.

«Проследи путь золота…»

Теперь мне известно имя банкира и название банка. Таким образом, я приблизился к цели еще на несколько шагов.

Ну а раз мне известны направление и путь, то, может, скоро узнаю и почему убили Синклера, иначе говоря, раскрою заговор, стоящий за этим убийством. Разумеется, если мой дьявольский дар возродится снова.

Мы сидели в тягостном молчании. И прежде, чем я открыл рот, Молли сказала:

– А знаешь ли, в какой стране мы находимся? А в той, где женщины вплоть до 1969 года не имели избирательного права.

– Ну и что из этого?

– А то, что, как я думала, в США с женщинами-врачами не очень-то считаются. После того, как я побывала сегодня у врача, больше таких слов никогда не скажу.

– Ты была у врача? – удивился я, хотя и знал уже, подслушав в пути ее мысли. – Это насчет того, что тебя подташнивает?

– Ну да.

– Ну и что тебе там сказали?

– А сказали вот что, – решилась она, нервно скатывая в трубочку белую матерчатую салфетку. – Я беременна. И ты прекрасно знаешь об этом.

– Да, – признался я. – Мне это уже известно.

44

Еле сдерживая нетерпение, мы заспешили обратно в гостиницу. Мысль о том, что я являюсь творцом живого существа и что в ту памятную ночь мы испытали подлинную страсть, поневоле наполняла меня неподдельной радостью, но вместе с тем вкрадывалась и тревога. Хотя Лаура и была беременна, при ее жизни мне о том узнать не довелось. Так что только сейчас я впервые почувствовал себя будущим отцом. Ну а что касается Молли, то она столько лет предохранялась, что я поневоле подумал, что она отнесется к этой новости удрученно и даже начнет говорить об аборте и всяком таком прочем.

Но все произошло совсем наоборот. Ее охватило глубокое волнение, радость так и переполняла ее всю. Может, это как-то связано с тем, что она недавно потеряла отца? Может и так, но кто знает, как зарождаются чувства и желания?

Едва закрылась дверь в номер, как Молли принялась лихорадочно срывать с меня одежду. Она гладила мою грудь, затем руки ее скользнули мне за талию, опустились ниже – на ягодицы, а оттуда ладони нежно поползли вперед, одновременно она исступленно целовала меня. Я отвечал ей с неменьшей страстью, стаскивая с нее шелковую кремовую блузку, торопливо расстегивая пуговицы (несколько штук оторвались и попадали на ковер), добираясь в нетерпении до ее упругих грудей, до сосков, которые уже затвердели и поднялись. А затем, не в состоянии пустить в ход обожженные и перевязанные руки, я начал целовать и лизать ее груди, постепенно приближаясь к соскам. Молли вся трепетала. Толкая ее плечами и грудью – мои перевязанные руки нелепо торчали словно клешни у рака, – я опрокинул ее на широченную кровать, а сам упал на нее сверху. Но взять ее сразу оказалось не так-то просто. Мы боролись друг с другом, извивались и толкались с таким остервенением, какого я еще никогда не видел за все время нашей супружеской жизни, но от этого я только сильнее возбуждался. И еще до того, как я вошел в ее тело, она охала и стонала в предвкушении несказанного сладострастия.

* * *

А потом мы, как водится, лежали в теплом предвечернем свете, липкие от пота, с наслаждением вдыхая запах любви, нежно лаская друг друга, и тихо, вполголоса, переговаривались.

– Когда же это случилось? – спросил я.

Я хорошо помнил, как мы занимались любовью, когда я только что стал экстрасенсом, и так увлеклись, что она даже забыла о предохранении. Но это ведь было совсем недавно.

– Да еще в прошлом месяце, – сказала Молли. – Но мне тогда и в голову не приходило, что что-то случится.

– Ты забыла сделать необходимое?

– Отчасти да.

Я лишь улыбнулся, раскусив ее невинную уловку, но виду не подал и согласно кивнул.

– Видишь ли, – заметил я, – женщины твоего возраста непременно стараются забеременеть, для чего приобретают всякие приспособления для овуляции, покупают медицинские книги и все такое прочее. Ну а ты просто однажды забыла вставить колпачок – и все получилось случайно.

Она согласно кивнула и, загадочно улыбнувшись, ответила:

– Да не все так уж и случайно.

– Интересно, а как же?

Она недоуменно пожала плечами и спросила:

– А мы разве не договаривались заранее?

– Может, и договаривались. Но я против ничего не имею.

Мы еще полежали молча, а потом она сказала:

– Ну как твои ожоги?

– Да все в норме. Естественный эндорфин – преотличное болеутоляющее средство.

Тут она заколебалась, как бы собираясь с силами сообщить что-то весьма важное. Я отчетливо услышал, как она мысленно произнесла: «Ужасная новость, но ему не привыкать», а затем сказала вслух:

– Ты же изменился, не так ли?

– Что ты имеешь в виду?

– Сам знаешь. Ты стал таким, каким обещал никогда больше не быть.

– Верно, Мол. Но выбора, собственно говоря, у меня не было.

Ответила она медленно и печально:

– Нет, я имею в виду совсем иное. Ты же стал совсем другим – я чувствую это, ощущаю всеми фибрами души. Для этого мне совсем не надо быть экстрасенсом. Это похоже на то, будто все годы, прожитые нами совместно в Бостоне, вычеркнуты из нашей жизни. Ты как-то замкнулся в себе. Мне это не нравится, пугает меня.

– И меня тоже пугает.

– Вот ты, к примеру, разговаривал среди ночи.

– Во сне что-ли?

– Да нет, по телефону. С кем это ты говорил?

– Да с одним знакомым журналистом, Майлсом Престоном. Я встречался с ним в Германии, когда только-только начинал работать в ЦРУ.

– Ну и вот, ты что-то спросил его насчет краха Немецкой фондовой биржи.

– А я-то думал, что ты десятый сон видишь.

– Ты считаешь, что крах имеет какое-то отношение к смерти папы?

– Не знаю. Может, и имеет.

– А я кое-что нашла.

– Да, да, – заметил я. – Помнится, ты что-то говорила, когда я еще плохо соображал, там, в Греве.

– Кажется, теперь я начинаю догадываться, зачем отец оставил мне письмо с завещанием.

– О чем это ты говоришь?

– Ну, вспомни про тот документ, который он оставил мне, выразив в нем свою волю. Он завещал мне дом, акции, облигации и тот мудреный финансовый документ, как обычно называют его юристы, предоставляющий мне все права на его собственность внутри страны и за границей.

– Ну как же, хорошо помню. Ну и…

– Так вот, для наследования собственности внутри нашей страны документ тот совершенно не нужен, она и так автоматически переходит ко мне. Но что касается всяких там счетов за границей, где банковское право в каждой стране свое, такой документ очень кстати.

– Да, особенно применительно к счетам в швейцарских банках.

– Да, особенно здесь.

Молли встала с постели, подошла к стенному шкафу, открыла чемоданчик и вынула конверт.

– Вот этот финансовый документ, – торжественно объявила она.

Затем покопалась еще в чемодане и нашла там книгу, которую ее отец почему-то подарил мне, – первое издание мемуаров Аллена Даллеса «Искусство разведки».

– На кой черт тебе сдалось таскать все это с собой? – поинтересовался я.

Она ничего не ответила, вернулась к постели и положила конверт и книгу на мятые листы бумаги.

Сначала она открыла книгу. Ее серая массивная суперобложка была чистенькая, а корешок сразу же треснул, как только она раскрыла книгу посредине. Наверное, ее уже открывали прежде не один раз. А может, даже и всего один раз, когда легендарный Даллес достал авторучку и надписал на авантитуле темно-синими чернилами своим четким почерком: «Хэлу с глубочайшим восхищением. Аллен».

– Вот единственное, что папа оставил тебе, – сказала Молли. – И я долго-долго размышляла, к чему бы это.

– И я тоже ломал голову.

– Он любил тебя и, хотя всегда жил очень экономно, жадюгой не был никогда. Мне стало любопытно, почему же он оставил тебе только эту книгу. Я хорошо знала склад его ума – он любил всякие головоломки и загадки. Ну а когда меня повезли к тебе, то позволили заскочить домой забрать кое-какие вещички, ну я прихватила завещание и документы, которые мне оставил отец, а также книгу и решила тщательно все пересмотреть на досуге, надеясь найти кое-какие отцовские пометки. Когда я была маленькой, он обычно делал для меня такие пометки – отмечал в книгах нужные страницы, чтобы я не пропустила их и не забыла. Ну вот я и нашла такую пометку. Смотри-ка сюда.

– Гм-м. Любопытненько взглянуть.

Я посмотрел на ту страницу, на которую она указывала. Это оказалась страница семьдесят три, на ней рассказывалось о кодах и шифрах, а слова «розовый секретный код» были подчеркнуты. Рядом с ними на полях виднелась нечеткая запись карандашом «L2576HI».

– Вот так он писал семерку, – объясняла Молли. – А это наверняка двойка. А так он писал букву «I».

Я мигом догадался, в чем тут дело. Розовый секретный код означал код «Оникс». Даллес явно не хотел называть его прямо. Это был легендарный код времен первой мировой войны, а к ЦРУ он перешел от дипломатической службы США. От него давным-давно отказались, так как его «раскололи», но, тем не менее, изредка все же употребляли. Стало быть, надпись «L2576HI» означала какую-то зашифрованную фразу.

Хэл Синклер оставил Молли юридический документ, посредством которого она получила доступ к счетам в банке. А мне он оставил номер этого счета, но его еще предстояло расшифровать.

– А вот еще одна пометка, – обратила внимание Молли. – На предыдущей странице.

Она показала на верх страницы семьдесят второй, где Даллес, чтобы объяснить простому читателю, как зашифровываются документы, взял в качестве примера цифру 79648. Она тоже была слегка подчеркнута карандашом, а рядом Синклер еле видно написал «R2». Этот знак относился к коду, которым пользоваться перестали сравнительно недавно, мне же применять его никогда не доводилось. Я предположил, что цифра 79648 означает какое-то другое число (или слово), которые можно расшифровать, применив код «R2».

Для расшифровки мне требовалось связаться с местным бюро ЦРУ, но сделать этого я не мог из-за опасения, как бы в штаб-квартире не узнали, где я скрываюсь. Поэтому я позвонил одному своему старинному приятелю, с которым служил вместе еще в отделении ЦРУ в Париже. Несколько лет назад он вышел в отставку и теперь преподавал политические науки в университете города Эри в штате Пенсильвания. Мне как-то пришлось дважды выручать его из неприятных историй из-за его же собственной дурости: первый раз, когда по его вине провалилась ночная операция, а во второй – когда я писал объяснительную записку по поводу этого провала и постарался выгородить его.

Таким образом, он был безмерно благодарен мне, не колеблясь, согласился выдать звонок своему надежному другу, который по-прежнему работал в ЦРУ, и попросил его не в службу, а в дружбу быстренько спуститься на этаж пониже, в архив шифров. Поскольку любая книга с шифрами семидесятипятилетней давности вряд ли представляет из себя государственную тайну, друг моего приятеля сообщил ему по телефону серии кодов. После этого он позвонил мне в гостиницу (разговор я оплатил заранее) и продиктовал нужные цифры.

Так наконец-то я заполучил номер счета в банке.

Однако второй код оказался орешком покрепче. Шифровальной книги с этим кодом в архиве не оказалось, поскольку им до сих пор пользовались.

– Я сделаю все возможное, чтобы достать, – пообещал мой приятель из Эри.

– А я перезвоню тебе, – закончил я разговор.

Мы с Молли сидели и молчали. Я машинально листал мемуары Даллеса. Раздел книги «Коды и шифры» открывался эпиграфом – знаменитым изречением государственного секретаря Генри Стимсона, которое он сделал в 1929 году:

«Порядочные люди письма друг друга не читают».

Разумеется, Стимсон ошибался, и Даллес недаром привел его цитату. В шпионском деле все читают письма друг друга и вообще все, что смогут прочесть. Хотя, может быть, потому, что шпионы к категории порядочных людей не относятся.

Интересно, а какую хреновину выдал бы Генри Стимсон насчет того, может ли порядочный человек читать мысли других людей?

Через час я снова позвонил в Эри. Приятель сразу же поднял трубку, но голос его изменился и стал каким-то напряженным.

– Я не смог достать книгу, – заявил он.

– Как так? Ее что, взял кто-то?

– Она изъята.

– Как это?

– Очень просто – изъята. Все экземпляры взяли из открытого фонда и никому не выдают.

– А с каких это пор?

– Со вчерашнего дня. Бен, что все это значит?

– Извини, старина, – ответил я, а в груди у меня сжалось сердце от нехорошего предчувствия: и здесь рука «Чародеев». – Я должен бежать. Спасибо тебе.

И положил трубку.

* * *

Утром мы пошли по Банхофштрассе и, миновав несколько кварталов от площади Парадов, очутились на нужной улице. Большинство местных банков свои операционные конторки и служебные помещения оборудуют на верхних этажах зданий, а на нижних располагаются фешенебельные магазины.

Хотя «Банк Цюриха» носил довольно претенциозное название, на деле он оказался маленьким, скромным учреждением, и управляла им одна семья. Вход в банк найти было нелегко – он оказался в переулке, отходящем от Банхофштрассе, около кондитерской. На небольшой медной пластине виднелась гравировка «Б.Ц. И КОМПАНИЯ».

Кто не знает этого сокращения, тому и знать незачем.

Когда мы входили в вестибюль, я ощутил за спиной какое-то движение, внутренне напрягся и быстро повернулся кругом. Мимо проходил явно местный житель – банкир или владелец магазина, высокий, худощавый, одетый в темно-серый костюм. На душе стало легче, и, взяв Молли под руку, я ввел ее в вестибюль.

Но что-то не давало мне покоя, и я снова оглянулся назад – местный житель спешил по делам. Тут я вспомнил его лицо – бледное, даже чересчур, с большими растянутыми желтоватыми кругами под глазами, бледными тонкими губами и редкими светлыми волосами на голове, зачесанными назад. Без всякого сомнения, его лицо напоминало мне чье-то еще.

И вдруг я вспомнил тот дождливый вечер в Бостоне, когда на Мальборо-стрит разгорелась ожесточенная пальба, промелькнувшую длинную сухопарую фигуру.

Да, это был он! Сомнений нет. Сразу я как-то его не припомнил и не среагировал, но теперь был абсолютно уверен, что это тот самый альбинос из Бостона околачивается здесь, в Цюрихе.

– Что случилось? – встревожилась Молли.

Я повернулся, и мы продолжили путь в вестибюль.

– Ничего особенного, – успокоил я. – Пошли. Нам предстоит провернуть здесь одно дело.

45

– Что там такое, Бен? – испуганно воскликнула Молли. – Там кто-то прошел?

Но не успела она сказать еще что-то, как откуда-то из глубины невидимый служащий спросил, зачем мы сюда пожаловали.

Я представился, назвав свое подлинное имя. Невидимка, не меняя тона, ответил:

– Входите, пожалуйста, господин Эллисон. Герр директор Эйслер уже ожидает вас.

Должен отдать должное Джону Кнаппу – он все-таки обладал известным влиянием в местных кругах.

– Пожалуйста, выньте все металлические предметы, – продолжал между тем говорить служащий. – Ключи, перочинные ножички, крупные монеты. Можете положить их на хранение в ящичек.

На стене мы увидели небольшой ящик и, вынув из карманов монеты, ключи и прочую металлическую мелочь, положили все в него. «Внушительная предусмотрительность», – еще подумал я про себя.

Послышалось слабое гудение – и перед нами автоматически открылись двери с электронными запорами. Посмотрев наверх, я заметил под потолком пару небольших японских телевизионных камер слежения. Мы с Молли прошли в небольшую комнату и остановились перед другими дверьми, тоже открывающимися с помощью электронного устройства.

– Ты пушку случаем не приволок с собой? – шепнула Молли.

Я мотнул головой. «Пушку», «приволок» – откуда только моя жена таких словечек нахваталась?

Двери открылись, и нас встретила молоденькая блондинка, немного полноватая, в больших очках в металлической оправе, которые на ком-то другом, может, и выглядели бы довольно модными. Она представилась личным секретарем герра Эйслера и повела нас по коридору, застланному серым ковром. На секунду-другую я замешкался в приемной, а затем последовал за ними.

Рабочий кабинет доктора Альфреда Эйслера оказался совсем небольшим и простенько обставленным, стены были обиты панелями из ореха. На них висели несколько акварелей в светлых деревянных рамках. Я ожидал увидеть всякие дорогие красивые предметы – восточные ковры, дедовские напольные часы, мебель из красного дерева, но ничего подобного и в помине не было. Даже письменный стол был довольно простым – из хромированного металла и стекла. И на нем ничего не лежало. Напротив стола стояла пара шведских кресел, на вид довольно удобных, обтянутых белой кожей, и кожаная кушетка, тоже белого цвета.

Эйслер показался мне довольно высоким, примерно моего роста, но чуточку пополнее, носил он черный шерстяной костюм. На вид ему можно было дать лет сорок с небольшим, лицо круглое с выступающим подбородком, глаза глубоко посажены, большие уши слегка оттопырены. Около рта, на лбу и между бровей прорезались заметные морщины. На голове не осталось ни волосочка – лысина так и сияла. Весь облик его невольно привлекал внимание – от него веяло чем-то мрачным.

– Мисс Синклер, – приветствовал он Молли, пожав ей руку. Эйслер прекрасно знал, кому следует уделить внимание в первую очередь – не супругу, понятное дело, а его половине, ведь это она, согласно положениям швейцарского банковского права, наследница зашифрованного счета своего отца.

Мне Эйслер в качестве приветствия слегка кивнул головой:

– Мистер Эллисон.

Голос у него оказался низким – глубоким басом, в акценте причудливо смешались швейцарско-немецкий говор и чистое оксфордское произношение англичанина.

Мы с Молли уселись в кресла из белой кожи, а он устроился на кушетке. Для начала мы обменялись ничего не значащими словами, обычно предшествующими деловому разговору, а его секретарша принесла на подносе по чашечке кофе. Когда Эйслер говорил, складки у него на переносице обозначались еще резче, при разговоре он жестикулировал руками с наманикюренными ногтями, причем так вычурно, что своими манерами напоминал женщину.

Наконец он натянуто улыбнулся и всем своим видом дал понять, что пора переходить к главному: что у нас за дело к нему и что нам нужно.

Я вынул из портфеля соответствующий документ о наследстве, подписанный отцом Молли, и передал ему. Он просмотрел текст и сказал:

– Догадываюсь, вам нужен доступ к зашифрованному вкладу.

– Совершенно верно, – подтвердила Молли сухим деловым тоном.

– Но сначала нужно выполнить несколько формальностей, – как бы извиняясь, произнес банкир. – Требуется подтверждение вашей личности, заверенный образец вашей подписи, ну и еще кое-что по мелочи. Полагаю, что у вас имеются поручительства от американских банков?

Молли важно кивнула головой и вытащила целую кипу бумаг с необходимыми рекомендациями. Взяв бумаги, он нажал кнопку вызова и передал их появившейся секретарше.

Минут пять мы болтали о всяких пустяках, о «Кунстхаузе» и о других достопримечательностях Цюриха, которые стоит осмотреть, а потом послышалось жужжание зуммера телефона. Эйслер поднял трубку и, уронив «да», несколько секунд слушал, что ему говорят. Положив трубку, он опять деланно улыбнулся.

– Удивительная вещь – телефакс, – заметил он. – Прежде такая процедура обычно отнимала гораздо больше времени. Не могли бы вы…

И с этими словами он протянул Молли шариковую ручку и подставку, обтянутую твердой резиной, на которой лежал чистый фирменный бланк «Банка Цюриха», и попросил ее написать прописью номер счета, а над тонкой серой линией в центре бланка указать номер счета цифрами и поставить свою подпись.

Когда Молли закончила писать номер счета, столь оригинально зашифрованный ее отцом, Эйслер снова вызвал секретаршу, передал ей бланк и опять заговорил о разных пустяках. Беседа несколько затянулась, пока подпись Молли сверялась, как он объяснил, посредством оптических приборов с ее подписью, полученной по факсу из нашего банка в Бостоне.

Снова раздалось жужжание телефона, подняв трубку, он сказал «спасибо». И положил ее. Тут же опять появилась секретарша и принесла серый скоросшиватель под номером 322069. Номер счета мы определили правильно. Таким образом, первый барьер был взят нами чисто.

– Ну а теперь, – сказал Эйслер, – чем конкретно могу быть полезен?

Я заранее намеренно сел в кресло поближе к нему. Теперь я наклонился вперед и сосредоточился.

Нужно прогнать все мысли. Воспользоваться наступившей тишиной. Напрячься и сконцентрироваться. И вот мой дар стал прорезаться. Послышались отдельные слова по-немецки, разумеется, однако фразы понять невозможно.

– Пожалуйста, слушаю вас, – повторил он, глядя, как я вытягиваю шею и сосредоточенно хмурю брови.

Моя дьявольская способность еще не восстановилась полностью. Немецкий язык я изучал, для чего прошел интенсивные языковые курсы еще на «ферме», но он думал как-то непривычно быстро, и я не улавливал ход его мыслей. Не мог я толком расслышать и слова. Пауза затягивалась, и я решился:

– Нам хотелось бы узнать величину вклада.

Я снова вытянул шею, немного наклонился вперед и напрягся, пытаясь выделить из потока мыслей на немецком языке отдельные слова, которые понятны мне, и ухватиться за них.

– Я не уполномочен обсуждать частные вопросы, – нудно процедил Эйслер. – Да все равно, так или иначе, это мне не известно.

И тут я расслышал слова «стальная камера».

Без всякого сомнения, это слово имело ко мне прямое отношение. Итак, стальная камера, то есть хранилище золота.

Тогда я спросил:

– Вклад, видимо, хранится в специальном хранилище – верно ведь?

– Да, сэр, – подтвердил Эйслер, – хранится там. Вклад, в сущности, довольно объемный.

– Я хотел бы сразу и пройти туда.

– Как пожелаете, – засуетился Эйслер. – Конечно же. Сразу и пойдете. – Он привстал с кресла. Лысая голова его сверкнула в свете маленьких лампочек, скрытно укрепленных на потолке. – Полагаю, вам известна комбинация кода для открытия замка в хранилище.

Молли в растерянности посмотрела на меня и подала знак, что ей эта комбинация не известна.

– Думаю, что та же самая, что и номер счета, – самонадеянно заявил я.

Эйслер коротко хмыкнул и сел обратно в кресло:

– А я ведь и впрямь не знаю кода. По соображениям безопасности мы и своим клиентам не советуем говорить нам его номер. Но как бы там ни было, этот номер не совпадает с номером счета.

– У нас он есть. Уверен, что есть, но где запропастился – не помним. Отец моей супруги оставил после себя целую кучу всяких бумаг и записок. Может, вы поможете нам разобраться. Сколько чисел в этом коде?

Он заглянул в досье и ответил:

– Боюсь, не могу сказать даже этого.

Но я уже подслушал его мысль, да еще несколько раз. Мысленно он произнес число цифр – оно так и вертелось где-то в речевом центре его мозга: «Четыре…»

Стало быть, четыре цифры?

И я как бы нехотя заметил:

– В коде четыре цифры?

Он снова рассмеялся и пожал плечами: такая игра ему явно понравилась, весь его вид говорил об этом; а мы взяли еще один барьер.

– Существует закодированный вклад, который мы обслуживаем, – терпеливо разъяснял он, как разъясняют непонятное тупоумному дитяти. – По закону вам разрешается закрывать свой вклад или переводить его по вашему желанию. А кроме того, имеются также и хранилища. Это, по сути дела, сейфы для хранения ценностей, об охране и безопасности которых взяли на себя заботу мы. Но допуска к этим ценностям у нас нет. И мы никогда не входим в хранилища, за исключением разве уж очень чрезвычайных происшествий. Мистер Синклер предусмотрел условия, согласно которым, чтобы открыть хранилище, нужно назвать код допуска.

– В таком случае сообщите нам его, – попросила Молли, стараясь держаться как можно высокомернее.

– Извините, мадам, но никак не могу.

– Я законная наследница его счета и требую сообщить цифру кода.

– Если бы я мог, то с радостью сообщил бы вам, – отбивался Эйслер. – Но, по условиям, изложенным в этом договоре, никак не могу этого сделать.

– Но ведь…

– Извините, – твердо и окончательно заявил он. – Боюсь, это никак невозможно.

– Но я же законная наследница всего имущества и достояния моего отца, – с возмущением упорствовала Молли.

– Прошу меня извинить, – невозмутимо отвечал Эйслер. – Очень надеюсь, что вы прилетели сюда – из Вашингтона, так ведь? – не ради того, чтобы узнать код. Что вам стоит поднять трубку и позвонить туда – звонок сбережет вам массу времени и предотвратит ненужные расходы.

Я сидел и молчал, не слушая этого обмена любезностями и забыв закрыть молнию на своем кожаном портфеле.

И вдруг я четко услышал слово «четыре», а вслед за ним и другие цифры. «Восемь… семь…» – читал он в досье, а потом назвал мысленно все цифры, не спеша и по порядку: «Четыре… Восемь… семь… девять… девять».

– Видите ли, мисс Синклер, – произнес вслух банкир, – здесь применена система двойных цифр, предназначенная…

– Да, – перебил я Эйслера и, пошарив рукой в портфеле, вытащил какой-то листок и сделал вид, будто внимательно разглядываю цифры. – Вот этот код. Я нашел его.

Эйслер замолчал, кивнул головой и подозрительно посмотрел на меня.

– Великолепно, – отозвался он, когда я назвал цифры кода. – По условиям, предложенным самими вкладчиками, теперь, когда у вас есть доступ к вкладу, он переходит из пассивного состояния в активное…

– Вкладчики? – удивившись, перебил я его. – Разве вкладчик не один?

– Да, сэр, не один. Этот счет открыт на двух вкладчиков. Ваша супруга в качестве законной наследницы является только одним из них.

– А кто второй-то вкладчик? – задала вопрос Молли.

– А вот этого сказать вам не могу, – пояснил Эйслер виноватым и вместе с тем снисходительным тоном. – Требуется вторая подпись. По правде говоря, я и сам не знаю, кто такой этот второй владелец вклада. Порядок таков: совладельцы вклада сообщают нам каждый по отдельности свои цифры и порядок кода, открывающего двери в хранилище, и мы вводим эти данные в компьютеры. При этом зашифровываются также образцы их подписей. Таким образом, в случае необходимости, выведя этот код на экране дисплея можно получить изображение подписи вкладчика, так сказать, в натуре, графически. Вот какую сложную систему применяем мы у себя в банке в целях безопасности, чтобы в случае, если к нам будут предъявляться какие-либо претензии, никто не смел бы обвинить служащих банка в каких-то махинациях.

– Ну а что же все это значит для нас? – задала вопрос Молли.

– А это значит, – стал объяснять Эйслер, – что вам позволено на законном основании всего лишь осмотреть хранилище и проверить его содержимое. Но вы не вправе ни забрать назад вклад, ни перевести его в другое место без ведома и разрешения второго вкладчика.

* * *

После этого мы в сопровождении доктора Альфреда Эйслера спустились в тесном лифте на несколько пролетов ниже и, оказавшись глубоко под Банхофштрассе, направились в хранилище.

Сначала мы прошли по короткому коридору, застланному серым ковром, вдоль его стен тянулись стальные рельсы-поручни. В самом конце коридора стоял здоровенный охранник в униформе оливкового цвета. Он поздоровался с директором банка и отпер тяжелую стальную дверь.

Молча мы прошли через эту дверь, спустились немного вниз и по другому коридору со стальными поручнями вошли в небольшое закрытое помещение, обозначенное цифрой 7. В нем стояла клетка, три стены которой сделаны из стальных рельсов, а четвертая была сплошной металлической из блестящей хромированной стали. В центре помещения находился большой штурвал с шестью спицами – очевидно, какой-то механизм, открывающий и закрывающий сплошную металлическую стену.

Эйслер снял с кольца на своем поясе ключ и открыл клетку.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – пригласил он, показав на маленький столик из серого металла и два стула около него. В центре стола мы увидели бежевый настольный телефон без диска или кнопок и небольшой черный электронный клавишный пульт.

– В условиях соглашения о хранении ценностей, – пояснил банкир, – предусмотрено, что во время набора кода для входа в хранилище сотрудникам банка запрещено находиться в этом помещении. Цифры кода набирайте медленно, во избежание ошибки перепроверяйте себя, ту ли цифру вы нажали. Если ошиблись, то можно сделать вторую попытку. Ну а если и во второй раз ошибетесь, то включится электронный запорный механизм, и в хранилище нельзя будет войти по меньшей мере в течение суток.

– Понятно, – заметил я. – Ну а что будет, когда мы наберем код для входа в хранилище?

– В это время, – рассказывал Эйслер, – замок внутреннего хранилища откроется с помощью электронного устройства, а вы должны повернуть вот этот штурвал, – он указал на колесо с шестью спицами. – Не бойтесь, оно с виду только тяжелое, а поворачивается очень легко. Ну и дверь в хранилище откроется.

– А когда мы все сделаем, как быть дальше? – спросила Молли.

– Когда вы закончите проверять содержимое или же если у вас возникнут какие-то проблемы, пожалуйста, позвоните мне по этому телефону, просто подняв трубку.

– Благодарю вас, – сказала Молли, и доктор Эйслер ушел, оставив нас одних. Спустя какое-то время мы услышали, как за ним захлопнулась вторая стальная дверь.

– Бен, – шепнула Молли, – какого черта мы тут…

– Наберись терпения, – огрызнулся я и медленно и осторожно – мои перевязанные пальцы работали довольно неуклюже – набрал код 48799, следя, как на табло маленького черного пульта поочередно зажигаются для контроля красные цифры. Когда я нажал последнюю «девятку», послышался металлический свистящий звук, будто трескалась сургучная печать.

– Ну, заметано! – воскликнул я.

– У меня даже дыхание сперло, – проговорила Молли сорвавшимся от волнения голосом.

Вместе мы подошли к штурвалу и повернули его, он с каким-то пощелкиванием внутри легко проворачивался в наших руках.

И вот половина стальной стены медленно отползла в сторону.

Хранилище внутри освещалось слабой лампой дневного света. Оно показалось мне уж очень тесным, отчего я даже испытал в душе некоторое разочарование. Стены камеры казались неровно выложенными кирпичами, размеры ее составляли примерно пять на пять футов. И она почему-то оказалась совершенно пустой. Но, приглядевшись как следует, я понял, что ошибся.

Когда глаза у меня привыкли к слабому освещению, оказалось, что стены выложены вовсе не кирпичами. Это тускло отсвечивали массивные слитки золота, желтые с красноватым отливом.

Похожее на пещеру хранилище почти все, от пола до потолка, было заполнено золотом на миллиарды долларов.

46

– Боже мой! – только и смогла прошептать Молли.

А я стоял, как столб, разинув рот от изумления. Осторожно озираясь по сторонам, подходили мы к стенам хранилища, сплошь заставленным золотыми брусками. Они вовсе не блестели и не сверкали, как обычно думают люди. При беглом взгляде все они казались тусклыми, желтовато-горчичного цвета, но, присмотревшись получше, я заметил, что некоторые аккуратно уложенные слитки имели ровный желтый цвет сливочного масла (это новые слитки, почти стопроцентно чистые), а другие отливали красноватым налетом, что говорило о наличии в них примесей меди: их, видимо, отлили из золотых монет и украшений. На торце каждого бруска виднелись большие выбитые цифры серийных номеров. Если бы не этот глубокий желтый цвет и не густая патина на чушках, то их можно было бы принять за простые аккуратно уложенные в штабели кирпичи, во множестве встречающиеся, почитай, на каждой стройке.

На многих чушках виднелись царапины и вмятины – их, по всей видимости, выплавили в России лет сто назад, а может, и раньше. Некоторые, я это знал наверняка, захватили у гитлеровской армии победоносные войска Сталина, но большая часть изготовлена из золота, добытого в Советском Союзе. Некоторые слитки были просверлены – это из них брали пробы. Самые новые слитки имели трапецевидную форму, но большинство отлито в виде прямоугольных вытянутых брусков.

– Боже мой, Бен, – вымолвила Молли, поворачиваясь ко мне. Лицо ее раскраснелось, глаза широко распахнулись. – Ты что-нибудь понимаешь?

По известным причинам говорила она шепотом. Я молча отрицательно мотнул головой.

Молли подошла к золоту и попыталась поднять чушку, но тщетно – слишком тяжела оказалась ноша, и лишь обеими руками она все же подняла ее. Подержав несколько секунд, она с глухим стуком положила тяжелый брусок обратно на место и сунула большой палец во вмятину в нем.

– Это же настоящее золото, верно ведь? – как бы с сомнением сказала она.

Я молча кивнул головой. Само собой разумеется, я очень волновался и вместе с тем перепугался, отчего в крови у меня резко подскочило содержание адреналина.

Известно знаменитое высказывание Владимира Ильича Ленина насчет золота. Вот что он писал:

«Когда мы победим в мировом масштабе, мы, думается мне, сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира…».[80]

Изречение это неверно во многих аспектах. Более точно подметил сущность золота древнеримский поэт Плаутий, который сказал еще за два века до нашей эры:

«Ненавижу золото: оно толкает многих людей во многих обстоятельствах на дурные поступки».

Справедливо сказано.

Из задумчивости меня вывела поза Молли, сидящей прямо на цементном полу и подпирающей спиной стену из золотых брусков на миллиарды долларов. Казалось, что душа ее выпорхнула из бренного тела. Хотя она и не побледнела, но выглядела, как одуревшая.

– И кто же владелец всего этого? – спокойно спросила она.

– Не знаю.

– А догадываешься?

– Даже не догадываюсь. Пока что.

Она обхватила руками колени и притянула их к самой груди.

– Сколько же его?

– Чего?

– Золота. Сколько же здесь золота? – задала она вопрос и прикрыла глаза.

Я прикинул на глазок размеры камеры. Штабели золотых чушек вытянулись вверх на шесть футов. Длина каждой чушки девять дюймов, ширина три, а высота один дюйм. На подсчет рядов ушло некоторое время, их оказалось 526, каждый высотой шесть футов. Итого, общая длина всех слитков 3.156 футов. Стало быть, в хранилище находятся… 37.879 золотых брусков.

А верны ли мои подсчеты?

Я вспомнил, что в одной газетной заметке как-то рассказывалось о Федеральном резервном банке в Нью-Йорке, и постарался восстановить в памяти ее содержание. Там отмечалось, что в хранилище банка длиной в половину футбольного поля было упрятано золота на сумму порядка 126 миллиардов долларов, если исходить из рыночной цены золота в 400 долларов за унцию. Я не знал цену золота на тот день, когда Орлов и Синклер завладели национальными ценностями Советов и спрятали их здесь, но ради примерного подсчета можно взять те же 400 долларов за унцию.

Нет, так дело не пойдет.

Ну ладно. Подсчитаем по-другому. В самом большом помещении в Федеральном резервном банке хранится штабель золотых чушек объемом десять на десять и на восемнадцать футов. В нем насчитывается 107.000 чушек стоимостью 17 миллиардов долларов.

От лихорадочных подсчетов у меня даже голова закружилась. Объем золота в этом хранилище составляет примерно треть от объема того золота в Резервном банке.

Я опять взял за основу первоначальную цифру 37.879 золотых чушек. Золото сейчас идет по 400 долларов за унцию, но более вероятно, что оно продается по 330 долларов. Ну что ж, пойдем дальше. Если одна унция золота стоит 330 долларов, то один золотой слиток весом 400 тройских унций, то есть 12,5 килограмма, будет оцениваться в 132 тысячи долларов.

Стало быть, все это золото стоит… пять миллиардов долларов.

– Пять, – сказал я вслух.

– Пять миллиардов? – не поверила Молли.

– Ага.

– Не могу даже вообразить себе такую махину, – заметила Молли. – Вот она здесь, высится в штабелях… я опираюсь на нее спиной… и все же не могу охватить умом сумму в пять миллиардов… и все они мои…

– Нет, не твои.

– Ну хотя бы половина?

– И половина не твоя. Все принадлежит России.

Молли пристально окинула меня холодным взглядом, а потом сказала:

– А ведь ты не шутишь.

– Верно, отнюдь не шучу.

– Он ведь говорил о десяти, – вспомнил я спустя некоторое время.

– О каких десяти?

– Здесь, должно быть, пять миллиардов, а Орлов говорил мне о десяти миллиардах долларов.

– Но он мог и ошибиться. Или же водил тебя за нос.

– Или же половина золота уже уплыла.

– Уплыла? На что ты намекаешь, Бен?

– Я думал, что мы наконец-то нашли золото, – размышлял я вслух. – А оказывается, что нашли всего лишь половину.

– Ой, а это что такое? – встревоженно спросила Молли.

– Где?

В щели между двумя вертикальными штабелями золотых чушек, около самого пола, виднелся небольшой конверт сероватого цвета.

– Какого черта?.. – начала она, вытаскивая конвертик. Вытащить его не составляло никакого труда.

Глаза у Молли стали квадратными, она перевернула конверт и, увидев, что он не надписан, осторожно открыла клапан.

Внутри оказался фирменный листок почтовой бумаги с голубой каемкой по краям, а вверху крупными заглавными буквами было напечатано: «ХАРРИСОН СИНКЛЕР».

В центре листа отец Молли написал что-то своей рукой.

– Вот, да это… – начала было Молли, но я не дал ей договорить.

– Не говори вслух. Покажи мне, что это такое.

На листке две строчки. На первой строчке написано: «Абонементный ящик 322. „Банк де Распай“». А на второй давался адрес: «Париж, 7-й округ, бульвар Распай, 128».

Ну вот и все. Название банка есть и его адрес в Париже тоже имеется. Номер абонементного ящика – это, вероятно, номер хранилища. Хранилища чего? Что же под этим подразумевается? Видимо, понимать надо буквально: номер ячейки в хранилище. Вот к чему привела очередная головоломка Синклера.

– Что, что там такое?.. – спросила Молли.

– Пошли, – нетерпеливо перебил ее я, засовывая в карман листок с конвертом. – Разговор с герром Эйслером еще не окончен.

47

«Мертвый человек, – писал Плутарх в „Параллельных жизнеописаниях“, – не кусается». А спустя много веков после него кто-то, вроде бы Джон Драйден, заметил: «Мертвецы загадок не задают».

Оба изречения неверны: мертвые еще как кусаются и задают загадки. Хэл Синклер, к примеру, после своей смерти долго продолжал подкидывать нам всякие головоломки, которые еще предстояло раскусить.

Старый блестящий мастер шпионажа Харрисон Синклер и в свои шестьдесят с небольшим лет не раз выкидывал всякие фортели и удивлял сотни людей на этом свете – друзей и коллег, начальников и подчиненных, врагов и недругов по всему миру и в Лэнгли. И даже после смерти от него, похоже, по-прежнему следовало ожидать разные неожиданности, крутые виражи и хитроумные запутанные ходы. От какого другого умершего можно было бы ждать подобные сюрпризики, идя по оставленным им следам?

Мы позвонили личной секретарше Эйслера и попросили, чтобы он немедленно принял нас. И пока мы с Молли перешептывались в хранилище, она уже стояла в коридоре и поджидала нас.

– Какая-то проблема? – озабоченно поинтересовалась она.

– Да, – коротко отрезала Молли.

– В любом случае, всегда рады помочь, – говорила секретарша, сопровождая нас к лифту и далее, к кабинету директора.

Она напустила на себя деловой вид, но все же ее швейцарская холодность немного растопилась, и она по пути беспечно щебетала, будто в последний момент все мы стали близкими друзьями.

Молли что-то вежливо отвечала ей, а я не говорил ни слова. В правом кармане пиджака у меня лежал пистолет «глок», и я то и дело ощупывал его пальцами.

Чтобы пронести его в банк, да еще через специальные двери с детекторами на предмет обнаружения металла, надо было проявить недюжинное мастерство и ловкость, чему меня обучили в ЦРУ, за что я ему премного благодарен.

Один мой коллега по службе в разведке, некий Чарльз Стоун (его необычайные приключения вы наверняка знаете), как-то рассказал мне, как он умудрился пронести «глок» через стойку безопасности в аэропорту Шарля де Голля в Париже.

Большинство частей этого пистолета сделано из пластмассы, поэтому Стоун, проявив сообразительность, разобрал его и мелкие металлические детали уложил в толстый бритвенный футляр, крупные же спрятал в раме саквояжа, а пластмассовые части просто рассовал по карманам. Все это он беспрепятственно пронес через контроль, где просвечивают рентгеновскими лучами ручную кладь.

К сожалению, метод Стоуна для моих условий не подходил, так как никакого багажа в банк с собой я не нес и через детектор металла и рентгеновский аппарат его не пропускал. Все должно было быть при мне, а сигнальные устройства наверняка сразу же обнаружили бы спрятанный пистолет.

Поэтому я придумал свой способ, как пронести его, воспользовавшись несовершенством в детекторах металла. Эта аппаратура проявляет максимум чувствительности в центре магнитного поля. В пистолете системы «глок» относительно мало металлических деталей. Поэтому я просто-напросто привязал его к длинному нейлоновому шнуру и, прикрепив другой конец шнура к поясному ремню, положил в правый карман брюк, где предварительно проделал дыру. Пистолет, таким образом, свободно болтался у меня под штаниной около лодыжки, а я засунул руку в карман и крепко держал конец шнура, пока проходил через стойку детектора металла. При этом весьма важно поддать пистолет ногой так, чтобы он попал на самый край магнитного поля детектора, где оно самое слабое и почти ничего не обнаруживает.

Само собой разумеется, когда я проходил через эту стойку, то почти замер с перепугу, что мой трюк не удастся и попытка обмануть детектор окажется тщетной. Но, тем не менее, проскочил я без всяких проблем, а в приемной, следуя за Молли и секретаршей, нарочно немного задержался и быстро поднял и удобно уложил пистолет в кармане брюк.

Доктор Эйслер, который казался еще более обеспокоенным, нежели его секретарша, предложил нам кофейку, но мы вежливо отказались. Озабоченно нахмурив брови, он сел на диван напротив нас.

– Ну а теперь, – спросил он дрожащим, но все же четким голосом, – скажите, что за проблема возникла вдруг?

– Да в хранилище не хватает содержимого, – ответил я.

Он окинул меня долгим пристальным взглядом и, высокомерно пожав плечами, сказал:

– Мы знать ничего не знаем о содержимом своих клиентов в хранилище. Мы обязаны лишь предпринять все меры безопасности и все…

– Но банк ведь отвечает за целостность содержимого.

Эйслер сухо рассмеялся.

– Боюсь, что не отвечает. Но, так или иначе, ваша супруга всего лишь совладелец.

– Похоже, что значительная часть золота пропала, – наморщил лоб я. – Слишком большое количество, чтобы этого не заметить. Я хотел бы знать, куда его могли отправить.

Глубоко вдохнув и выдохнув, Эйслер понимающе кивнул головой и беспечно сказал:

– Мистер Эллисон, мисс Синклер, вы, конечно же, прекрасно знаете, что я не вправе рассказывать о каких-либо переводах и перечислениях…

– Но раз уж дело касается моего вклада, – вспылила Молли, – то я, наверное, вправе знать, куда его переправили!

Подумав немного, Эйслер снова снисходительно кивнул:

– Мадам, сэр, что касается закодированных вкладов, то наша обязанность заключается в том, чтобы допускать к ним всех лиц, которые отвечают всем требованиям, предусмотренным лицом или лицами, внесшими данный вклад. А во всем остальном, чтобы защитить всех заинтересованных лиц, мы обязаны придерживаться тотальной конфиденциальности.

– Но мы-то ведь, – холодно заметила Молли, – ведем разговор о моем вкладе. Я настоятельно требую сказать, куда отправлено мое золото.

– Мисс Синклер, конфиденциальность в подобных делах является старинной традицией банковской системы нашей страны, и «Банк Цюриха» обязан неукоснительно ее соблюдать. Извините меня, если у вас есть еще какие-то проблемы, мы могли бы…

Тут одним движением руки я выхватил из кармана «глок» и нацелил его прямо в высокий лоб Эйслера.

– Пистолет заряжен, – предупредил я, – и я готов нажать курок. Не надо… – Увидев, что он потихоньку подвинул ногу вправо, к кнопке тревоги, вделанной в стол в нескольких дюймах от него, я снял курок с предохранителя. – Не надо глупить и поднимать тревогу.

Предупредив Эйслера, я подвинулся к нему поближе, так что дуло пистолета теперь оказалось всего в дюйме или паре дюймов от его лба.

Теперь мне не надо было особо напрягаться и сосредоточиваться – мысли его так и рвались наружу, и я мог легко читать их: безудержно лился целый поток мыслей, правда, большинство по-немецки, но изредка проскакивали и английские фразы и слова, когда он готовился говорить вслух по-английски предложения, возражения или выражать протест и негодование.

– Как видите, мы находимся в безвыходном положении, – предупредил я.

По выражению моего лица и тону он понял, что, несмотря на мое отчаянное положение, я сохранял присутствие духа и, не колеблясь, пустил бы ему пулю прямо в лоб.

– Если вы дошли уж до точки, что готовы прикончить меня, – произнес Эйслер с поразительным хладнокровием, – то не добьетесь ничего хотя бы потому, что не уйдете из этого кабинета. Выстрелы услышит не только секретарша, но и чувствительные элементы, установленные здесь и реагирующие на резкие движения и звук.

Он говорил неправду – я это сразу усек. И он, понятное дело, боялся: такое с ним прежде никогда не случалось.

– Даже если предположить, – продолжал он, – что я выложу вам нужные сведения, которых у меня и в помине нет, все равно вы никак не выберетесь из банка – это уж как пить дать.

Вот здесь он, похоже, говорил правду – я это здорово почувствовал, хотя для того, чтобы понять логику его рассуждений, обладать особо острым восприятием было совсем не обязательно.

– Но я готов положить конец этому безрассудству, – продолжал Эйслер. – Если вы положите пистолет и немедленно уберетесь прочь, шума я поднимать не буду. Я понимаю, что вы находитесь в отчаянном положении. Но угрозами от меня все равно ничего не добьетесь.

– Но мы вам вовсе не угрожаем, – возразил я. – Нам нужны всего лишь сведения о вкладе, который по банковскому законодательству и Америки, и Швейцарии принадлежит моей супруге.

Со лба Эйслера покатились две струйки пота, прорезав глубокие линии. Решимость его заметно отступала, и вновь я услышал поток его мыслей, некоторые из них были сердитые, другие – жалобные. Он явно колебался в душе.

– А что, кто-нибудь забирал золото из этого хранилища? – спокойно спросил я.

«Никто, – отчетливо услышал я его мысль. – Никто».

Он закрыл глаза, как бы приготовившись к выстрелу, который оборвет его жизнь. Теперь пот катился с него градом.

– Не могу сказать, – прошептал он.

Значит, никто золота отсюда не забирал. Но все же…

И тут мне вдруг пришла в голову другая мысль: «А что, если другая половина золота сюда вовсе и не вкладывалась, а стало быть, никуда отсюда и не переводилась?»

Я все время держал пистолет в руке, а тут стал медленно приближать его к голове Эйслера, пока ствол не коснулся виска, и слегка прижал его. Пистолет даже немного спружинил, образовав вокруг ствола заметные белые круги на виске.

– Не надо, пожалуйста, – прошептал он. Так тихо, что я едва расслышал его просьбу.

Теперь его мысли заторопились и лихорадочно заскакали, я ничего не смог уловить в их хаосе.

– Отвечайте, – настаивал я, – и мы вас оставим в покое.

Он проглотил слюну, закрыл глаза и, опять открыв их, прошептал:

– Десять миллиардов долларов золотом в слитках. Наш банк получил это золото целиком.

– Ну и куда же его распределили?

– Половину поместили в хранилище. Вы сами видели это золото.

– А остальное?

Он опять сделал судорожный глоток.

– Остальное продано. Мы оказывали содействие при его продаже на рынке золота через брокеров, с которыми сотрудничаем на конфиденциальной основе. Оно было расплавлено, а затем переделано.

– А какова его стоимость?

– Да, наверное, пять… или шесть…

– Миллиардов?

– Да.

– Оно было обменено на ликвидные средства? Продано за наличные?

– Был телеграфный перевод.

– Куда же?

Опять он закрыл глаза, мускулы на его лице напряглись, будто он молился.

– Не могу сказать.

– Куда?

– Не вправе сказать.

– Деньги переведены в Париж?

– Нет, пожалуйста, не могу…

– Куда отправлен телеграфный перевод?

«Германия… Германия… Мюнхен…»

– Деньги перечислены в Мюнхен?

– Можете убить меня, – снова шепнул он, закрыв глаза. – Я готов к смерти.

Решимость его удивила меня. Какая одержимость охватила его? Что толкнуло на такую безрассудную решимость? Может, он думает, что я беру его на «пушку»? Но в таком случае ему нужно дать понять, что меня вокруг пальца не проведешь. Да и какой здравомыслящий человек вообразит, что я блефую, что мой пистолет даже не заряжен, когда я стою вот тут рядом и приставил оружие к его виску? Нет, он скорее предпочел бы быть убитым, чем нарушить традицию конфиденциальности швейцарских банков!

Затем послышался слабый звук журчащей воды, и я увидел, что он обмочился. На брюках между ног у него появилось большое мокрое пятно. Испуг его был неподдельным. Глаза закрылись, он сам весь как бы захолодел, парализованный страхом.

Но я не отставал от него, просто не мог этого сделать. Прижав поплотнее пистолет к его виску, я медленно и настойчиво повторял:

– Нам нужно только имя. Скажите, куда переведены деньги. Кому. Назовите имя.

Все тело Эйслера сотрясала дрожь. Глаза он не открывал, губы плотно сжал и скривил, мускулы напряг. Пот ручьем катился по его лицу, подбородку и шее. Даже лацканы серого пиджака на нем и галстук потемнели от пота.

– Я же сказал, нам нужно только имя.

Молли молча сидела и смотрела на меня, на глазах ее навернулись слезы, время от времени она морщилась, как от боли. Она с трудом переносила разыгравшуюся сцену. «Крепись, Мол, – хотелось мне сказать ей. – Сиди и не рыпайся».

– Вы же знаете, какое имя мне нужно.

И через минуту я услышал это имя. Эйслер по-прежнему хранил молчание. Губы его дрожали, он вот-вот готов был расплакаться, но сдерживался изо всех сил и не произнес ни слова.

Но он думал, хотя вслух ничего не говорил. Я уже намеревался было отпустить пистолет, как мне в голову пришла новая мысль, и я спросил:

– А когда в последний раз произведен ему перевод из вашего банка?

«Сегодня утром», – подумал Эйслер.

Он крепко зажмурился, большие капли пота опять потекли по его носу, а с носа – на лацканы пиджака.

Итак, сегодня утром. Опустив пистолет, напоследок я заметил:

– Ну что ж. Вижу, вы человек с железной волей.

Медленно он открыл глаза и взглянул прямо на меня. В глазах его все еще четко просматривался, конечно же, испуг, но вместе с тем появилось и что-то новенькое, похожее на блеск триумфатора, вспышку радости за то, что выдержал в поединке и не сломался.

И вот наконец-то он, слава Богу, заговорил, хоть и ломающимся голосом:

– Если не уберетесь из моего офиса немедленно же…

– Вы ничего нам не сказали, – подбодрил я его. – Я просто восхищаюсь вами.

– Если вы не уберетесь…

– В мои планы не входит убивать вас, – продолжал я. – Вы ведь человек чести и делаете свое дело как надо. Наоборот, если вы согласны, что здесь ничего не происходило, что вы не будете сообщать обо всем этом в полицию и позволите нам уйти из банка без помех, то мы будем считать инцидент исчерпанным и тихо уйдем.

Разумеется, я был твердо уверен, что, как только мы покинем банк, он сразу же кинется звонить в полицию (на его месте я бы тоже так же поступил), но все равно мы в результате выиграем несколько минут, которые нам так нужны.

– Да, – произнес он опять ломающимся голосом и откашлялся. – Немедленно убирайтесь отсюда. И если вы еще сохранили хоть чуточку здравого смысла, в чем я здорово сомневаюсь, то вообще сразу же уматывайте из Цюриха.

48

Мы поспешно выскочили из банка, а оказавшись на Банхофштрассе, прибавили шагу. Эйслер, как видно, выполнил свое обещание и позволил нам беспрепятственно уйти из банка (наверное, из соображений личной безопасности и безопасности служащих), но теперь, думал я, он наверняка уже позвонил в охрану своего банка и муниципальную полицию. При этом он назвал, разумеется, наши подлинные имена, а не вымышленные псевдонимы, под которыми мы можем скрываться всего несколько часов, а потом нас все равно непременно разоблачат и схватят. А самое страшное – то, что люди «Чародеев» теперь сразу узнают, где мы находимся, а может, уже и знают, но мне об этом даже и думать не хотелось.

– Ну, узнал имя? – на ходу спросила Молли.

– Да. Но разговаривать сейчас не надо.

Я был весь на взводе, внимательно приглядывался ко всем прохожим, выискивая в толпе знакомое лицо того вероятного убийцы-альбиноса, которого впервые увидел в Бостоне.

Нет, здесь его не видно.

Но тут же я кожей ощутил, что нас «пасут».

Для слежки за людьми применяются десятки разнообразных приемов и методов, но поднаторевшего оперативного сотрудника спецслужбы редко можно облапошить и застать врасплох. Что касается того альбиноса, то я его «уделал», а говоря на жаргоне службы наблюдения – раскрыл его. При слежке за мной у него не было никаких шансов, что я его не замечу, разве только если слежка будет вестись не плотно, а издали. И действительно, поблизости его фигура не мелькала.

Но, как я очень скоро убедился, он действовал не один. Прилипли другие «хвосты», которые я пока не вычислил. В густой толпе народу на Банхофштрассе раскрыть «топтунов» было чрезвычайно трудно, а может, и вообще невозможно.

– Бен, – начала было Молли, но я так сердито зыркнул на нее, что она тут же осеклась.

– Не сейчас, еще не время, – пояснил я, стараясь регулировать дыхание.

Подойдя к Баренгассе, я повернул направо, Молли последовала за мной. В огромных стеклянных витринах магазинов хорошо отражалась вся улица, и я легко видел всех, кто шел вслед за нами, но ничего подозрительного не обнаружил. Наверняка за нами следили профессионалы. По всей вероятности, слежка велась уже в тот момент, когда я входил в банк и заметил того блондина, а он понял, что я его раскрыл, и решил больше не показываться мне на глаза. Теперь в игру вступили его соучастники.

Мне обязательно надо их засечь.

Молли глубоко и прерывисто вздохнула:

– Это какое-то помешательство, Бен. Так же нельзя, опасно, черт бы все побрал! – Понемногу она успокаивалась. – Послушай, мне всерьез было противно смотреть, как ты приставил пистолет к башке того парня. Мне противно было смотреть, что с ним сделалось. Это так гнусно.

Мы шли по Баренгассе, я приглядывался к прохожим на обеих сторонах улицы, но пока никого заслуживающего внимания не обнаружил.

– Пистолет? – переспросил я. – Да пистолеты не раз спасали мне жизнь.

Она лишь тяжко вздохнула:

– Папа тоже говорил об этом. Он научил и меня стрелять из оружия.

– Из дробовика, что ли? Или из чего-то вроде этого?

– Из пистолетов и револьверов крупного калибра. 0,38 и 0,44 дюйма. Не хвастаясь, скажу, что стреляла я просто здорово. Была снайпером, чтоб ты знал. Как-то раз я даже попала со ста футов в глаз буйвола на мишени в полицейском тире, а после этого положила папин пистолет и больше никогда не стреляла и попросила его не хранить оружие дома.

– А вот если бы тебе довелось как-нибудь применить оружие для самозащиты или чтобы защитить меня?..

– Да, разумеется, я бы применила его не задумываясь. Но никогда не заставляй меня стрелять.

– Не буду. Обещаю тебе.

– Спасибо. А что, с Эйслером было необходимо поступать именно так?

– Да, боюсь, по-другому нельзя было. Теперь я знаю имя. Имя и номер счета, которые, быть может, подскажут нам, куда исчезло золото.

– А как насчет «Банка де Распай» в Париже?

Я лишь мотнул головой и признался:

– Не знаю до сих пор, что означает эта записка. Кому еще она предназначается.

– Ну а для чего же тогда отец оставил ее там?

– Не знаю.

– Но если существует номер секретного абонементного ящика, то к нему, стало быть, и шифр должен быть, правда ведь?

– Да, обычно бывает.

– Ну а где же этот шифр?

Я снова отрицательно мотнул головой:

– Пока у нас его нет. Но к ящику должны быть подходы, лежать пути, и в первую очередь – это Мюнхен. Если бы можно было как-то перехватить Траслоу, пока с ним не случилось несчастья, я нашел бы эти подходы.

Ускользнули ли мы от «топтунов»?

Вряд ли.

– Ну а как насчет Тоби? – спросила Молли. – Почему бы не позвонить ему?

– С ним опасно связываться. Да и вообще с любым из ЦРУ.

– Но мы воспользовались бы его помощью.

– В его помощь я не верю.

– А что, если все же попытаться связаться с Траслоу сейчас же?

– Хорошо, – согласился я. – Он, наверное, уже летит в Германию. Но если я смогу остановить его…

– Ты куда?

Прервавшись на полуслове, я круто повернулся и заспешил к уличной телефонной будке. Разумеется, звонить напрямую в офис Траслоу в ЦРУ было уж слишком рискованно. Но тем не менее, имелись и другие пути. К примеру, можно выдать очень короткий звонок и поступать по обстановке. Словом, запасные пути были.

Остановившись около будки (Молли стояла рядом), я внимательно огляделся: пока ничего подозрительного не видно.

Телефонистка на международной телефонной станции соединила меня с частным переговорным пунктом в Брюсселе, номер которого я помнил наизусть. Соединившись с Брюсселем, я мог набирать через их пункт другие номера с помощью сложной телефонной системы, при этом если на конечном телефоне кто-то заинтересуется, откуда я звоню, и захочет проследить всю линию от начала до конца, то замкнется на переговорном пункте в Брюсселе.

Итак, трубку в офисе Траслоу поднял его исполнительный помощник. Я назвался именем, по которому Траслоу сразу бы догадался, кто ему звонит, и попросил доложить директору.

– Извините, сэр, – ответил секретарь. – Но директор в данный момент находится на борту военного самолета и летит где-то над Европой.

– Но с ним же можно связаться через спутниковую связь, – настаивал я.

– Сэр, мне не разрешено…

– Дело чрезвычайно важное! – почти кричал я в трубку.

С Траслоу нужно связаться во что бы то ни стало и предупредить, чтобы он не появлялся в Германии.

– Извините, сэр… – отвечал он.

И я повесил трубку. Все – я опоздал.

И тут я вдруг услышал свое имя.

Я рывком повернулся к Молли – она рта не раскрывала. Тогда я подумал, что мне это послышалось. Довольно странное восприятие.

Но чу – опять определенно слышится мое имя. Я огляделся вокруг.

Снова слышится мое имя, но оно, без сомнения, не произносится вслух – это голос мысли.

Однако вблизи нет никакого мужчины, который мог бы…

Ба! Да это вовсе не мужчина, а женщина! Что же, мои преследователи, оказывается, из шеренги работодателей, которые выступают за предоставление женщинам равных возможностей с мужчинами. Политически тут не подкопаешься.

В нескольких шагах от нас у газетного стенда стояла одинокая женщина и, казалось, с увлечением читала французскую сатирическую газету «Канар аншене». На вид ей можно было дать лет тридцать пять, рыжеватые волосы у нее коротко подстрижены, на ней строгий деловой костюм оливкового цвета. Выглядела она физически хорошо развитой и была, как я догадывался, довольно сильна. Без всякого сомнения, свою работу она выполняла преотлично и, думается, могла справиться и с более сложными обязанностями, нежели просто «пасти» жертвы.

Но ежели она «топтун», то следит за мной уже столько времени, что я и представить себе не могу. А кто ее нанял на эту работу? Уж не пресловутые ли «Чародеи» из ЦРУ, о чем предупреждал Траслоу? Или, может, люди, связанные с Владимиром Орловым, которым стало известно о существовании золота и что я иду по его следам?

Они – работодатели – точно знают, что я заходил в «Банк Цюриха» и вышел оттуда с пустыми руками…

С пустыми руками – да, вышел, но зато теперь с достоверными сведениями. С именем мюнхенского банкира, который получил на хранение пять миллиардов долларов золотом.

Ну а теперь настал мой черед.

– Мол, – постарался сказать я как можно спокойнее, – тебе надо убираться отсюда.

– Что…

– Говори потише. Действуй так, будто ничего не случилось, – прошептал я ей. – Мы не одни. Тебе нужно уходить.

– Но где они? – испуганно спросила она.

– Уходи и быстро забирай багаж из камеры хранения около Главного железнодорожного вокзала, – шепнул я и, немного подумав, продолжал: – Затем поезжай в гостиницу «Бор-о-Лак» на Тальштрассе. Любой таксист в Швейцарии знает, где она расположена. В ней есть ресторан, который называется «Гриль-рум». Там я тебя и встречу. – И, протянув кожаный портфель, сказал: – А его возьми с собой.

– А что, если…

– Шевелись!

В ответ Молли зашептала, как бешеная:

– Ты же в таком положении, что не сможешь справиться с угрозой, Бен. Твои руки, твое физическое состояние…

– Иди!

Она свирепо посмотрела на меня и, ничего не сказав, повернулась и быстро зашагала по улице. Сцена получилась разыгранной мастерски и по-умному: наблюдатель подумал бы, что мы поцапались – столь естественной получилась у Молли реакция.

Рыжеволосая сразу же оторвалась от газеты, посмотрела вслед Молли, потом на меня и опять принялась читать газету. Совершенно очевидно, что она решила остаться караулить меня, главного выслеживаемого зверя.

Ну что ж, хорошо, сейчас она увидит, на что я горазд.

Внезапно и резко развернувшись, я быстро помчался вдоль улицы. Уголком глаза заметил, что рыжеволосая оторвалась от газеты и, забыв про всякую осторожность и маскировку, припустила за мной.

Как раз неподалеку находился узенький переулок, в него-то я повернул. Сзади, с Баренгассе, слышались какие-то выкрики и доносился стук каблуков той женщины. Я плотно прижался к кирпичной стене и увидел рыжеволосую в оливковом костюме, спешащую вслед за мной, заметил, как она вытащила пистолет, и, поняв, что теперь моя безопасность целиком зависит от «глока», выстрелил в нее.

Послышался глухой стон. Лицо у женщины перекосилось, она неловко подалась вперед и зашаталась. Я ранил ее в ногу, видимо, в ляжку. Без раздумий я прыгнул и побежал навстречу ей, ведя на ходу огонь, но стараясь, чтобы пули не попали в нее, а ложились бы рядом. Мотая головой и дергая плечами, она опять чуть не упала, но изогнулась и удержалась на ногах. Затем, подняв руку с пистолетом, она стала целиться в меня – секунда показалась мне вечностью, но тут моя пуля попала ей в запястье, ладонь у нее невольно разжалась, и пистолет с лязгом упал на тротуар, а я одним махом подскочил к ней, сбил с ног и прижал к земле, локтем правой руки упираясь ей в горло, а левой рукой удерживая туловище.

Какое-то время она лежала, не шевелясь.

Она была ранена в ногу и руку, темные кровяные пятна проступали через оливковую шелковую одежду в нескольких местах. Но, несмотря на ранения, сил в ней оставалось предостаточно, к тому же она была гибкая и хорошо натренированная. Извернувшись и вскочив внезапно на ноги, она со всей яростью обрушилась на меня, чуть не свалив на землю. Я вынужден был хрястнуть ее локтем по хрящику на горле, чтобы она утихомирилась.

Эта женщина оказалась гораздо моложе, нежели показалось раньше, наверное, ей было чуть больше двадцати лет, к тому же она обладала недюжинной силой.

Молниеносным уверенным движением руки я подхватил ее пистолет – небольшой «вальтер» – и запихнул его в нагрудный внутренний карман пиджака.

И вот эта обезоруженная и явно испытывающая сильную боль женщина-убийца застонала, издав гортанное животное рычание, а я поднял пистолет, целясь ей прямо между глаз.

– Это девятнадцатизарядный пистолет, – спокойно произнес я. – Я истратил пять пуль. Стало быть, осталось четырнадцать.

Глаза у нее широко раскрылись, но не от страха, а от демонстративной злости.

– Я, не задумываясь, убью тебя, – говорил я. – Ты понимаешь, что я не шучу, а если не понимаешь, то мне на это наплевать. Я убью тебя, потому что должен защитить себя и других. Но пока лучше подожду.

Она медленно сужала глаза как бы в знак того, что понимает и готова подчиниться.

Теперь стали слышны сирены полицейских машин, они раздавались все громче, вот уже почти рядом. Не думает ли она, что появление швейцарской полиции даст ей возможность беспрепятственно ускользнуть?

Я по-прежнему был готов стрелять в любой момент, понимая, что эта тварь – профессиональный убийца, она способна без колебаний убить любого, да кроме того, за это ей наверняка отвалят целую кучу денег.

Она готова на все. Но просто так, ни за что, умирать она не станет, будет драться до конца. В любом человеке присутствует жажда жизни, и даже у профессионального убийцы сохраняются человеческие инстинкты.

Итак, первым делом нужно заставить ее уйти отсюда, пока нас не обнаружили.

– Ну а теперь, – скомандовал я, – вставай полегоньку на ноги. А потом поворачивайся кругом и иди потихоньку. Я буду поддерживать тебя. Если же ты отмочишь какую-нибудь штучку и сделаешь не так, как я сказал, не мешкая пристрелю тебя.

Я поднялся, убрал локоть с ее горла и, держа «глок» прямо у ее лба, смотрел, как она медленно, с трудом и болью вставала на ноги. Поднявшись, она впервые обратилась ко мне, сказав по-английски «не надо» с явным акцентом какого-то европейского языка.

– Поворачивайся кругом, – приказал я в ответ.

Она медленно повернулась ко мне спиной, а я быстро обыскал ее – при ней ничего больше не было, ни второго пистолета, ни даже ножа.

– Ну а теперь пошли, – сказал я, ткнув пистолетом ей в затылок, принуждая тем самым двигаться побыстрее.

В конце квартала в стене оказалась довольно просторная ниша, и я неожиданно толкнул ее в это темное углубление, все время держа «глок» наготове около ее головы.

– А ну-ка, встань ко мне лицом.

Она медленно повернулась. На лице ее лежала печать угрюмого упрямства. Вблизи оно показалось квадратным, почти мужским на вид, но отнюдь не отталкивающим. На лице проглядывала гримаса боли, которую она тщетно пыталась скрыть то ли из самолюбия, то ли из-за беспокойства. Под глазами нанесен синеватый грим и подведены бледно-голубые тени с едва заметными блестками. Округлые пухлые губы аккуратно густо накрашены губной помадой малинового цвета.

– Кто ты такая? – спросил я.

Она ничего не ответила. Лицо у нее казалось каменным, только под левым глазом судорожно подергивалась жилка.

– В твоем положении тебе не следует играть в молчанку.

Теперь у нее начала дергаться вся левая щека, но в глазах явно читалась тоска.

– Кто тебя нанял? – не отставал я.

В ответ молчание.

– Вот, чувствуется настоящий профессионал, – продолжал я. – В наши дни так редко их встретишь. Тебе, должно быть, прилично заплатили.

Молчок. Щека по-прежнему дергается.

– Кто такой блондин? – настойчиво лез я с расспросами? – Ну, тот альбинос?

Молчание. Она посмотрела на меня, будто порываясь сказать что-то, а затем опять замкнулась в себе. Ох, как хороша была она в этот момент, всячески стараясь не показать страха.

Сначала мне пришла в голову мысль, а не припугнуть ли ее снова, но тут я вспомнил, что у меня есть и другие пути выведать нужные сведения. Иные возможности, иные способы. Я ведь совсем было забыл про свой дар, который, собственно, и привел меня сюда.

Итак, я придвинулся к ней поближе и нацелил пистолет точно между глаз. И сразу же на меня обрушился поток непонятных звуков из каких-то скомканных странных гласных и согласных – несомненно, это раздался голос ее мыслей, но на языке, которого я не знал. И, как ни странно, чувства страха в них я не уловил.

Левая щека ее продолжала конвульсивно дергаться, но, оказывается, вовсе не от страха, который каждый человек испытывает по-своему. Эта женщина оказалась в темной нише под угрозой оружия, но при этом ничуть не испугалась.

У сотрудников секретных служб имеется широкий набор разнообразных наркотиков, с помощью которых они могут держать своих тайных агентов в состоянии спокойствия и собранности. Это целая фармакология блокадных и притупляющих чувства химических веществ, которые, если их ввести человеку, будут активно проявлять свое действие годами. Как знать, может, эта женщина как раз и находилась под влиянием таких наркотиков. С другой стороны, она, может, по природе своей была такой неестественно спокойной, принадлежала к такому редкому сорту людей, которым не ведомо чувство страха в условиях, когда другие испытывают его. Стало быть, она как никто другой подходит для выполнения всяких шпионских заданий. И сдалась она мне вовсе не из-за страха, а по очень здравым соображениям. По всей видимости, она замыслила захватить меня врасплох, когда я ослаблю бдительность.

Людей, вообще не знающих страха, на свете не бывает. Без него – мы не люди. Все мы испытываем страх в той или иной мере. Мы все живем благодаря этому чувству.

– Как его зовут? – опять шепнул я.

«Макс».

В потоке звенящих звуков ее мыслей я отчетливо расслышал слово «Макс». Похоже, это слово. Имя, понятное на всех языках.

– Макс, – произнес я громко. – Макс… А дальше?

Посмотрев ей в глаза, я не увидел в них ни страха, ни удивления, лишь тупое безразличие.

– Меня предупредили, что ты можешь откалывать такие штучки, – заговорила она наконец-то. Акцент в речи у нее чувствовался европейский. Но какой конкретно? Не французский, тогда, может, скандинавский? Финский или норвежский?.. Она пожала плечами: – Я мало что знаю. Поэтому-то меня и взяли на задание.

Вот теперь я узнал акцент: датский или фламандский.

– Ты мало что знаешь, – повторил я, – но не может быть, чтобы совсем ничего не знала. Тогда от тебя пользы бы не было. Тебя наверняка инструктировали, назвали клички и все такое прочее. Как фамилия Макса?

И снова я услышал ее мысль: «Макс».

– Попробуй, допроси меня, – нахально предложила она.

– Как его фамилия?

– Не знаю. Уверена, что Макс, во всяком случае, не настоящее его имя.

Я согласно кивнул:

– И я уверен, что ты права. А с кем он связан?

Опять недоуменное пожатие плечами.

– На кого ты работаешь?

– Ты имеешь в виду, как называется компания, которая платит мне зарплату? – спросила она снова с нахальной ухмылкой.

Я подвинулся к ней еще ближе, ощутив даже на своем лице ее горячее дыхание. Пистолет я не отводил, левой рукой прочно прижимая ее к кирпичной стене.

– Как зовут-то тебя? – спросил я. – Надеюсь, что это-то ты знаешь.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

«Занна Хьюгенс», – подумала она.

– Откуда ты, Занна?

«Отвяжись, твою мать! – услышал я ее мысль по-английски. – Отстань, паскуда».

Она знает английский, немецкий, фламандский. Возможно, одна из тех убийц, которых любят привлекать к выполнению отдельных разовых заданий за высокую плату секретные службы разных стран. ЦРУ, к примеру, пользуется услугами датчан и фламандцев не только потому, что они хорошие исполнители, но и из-за их природных способностей к легкому усвоению многих иностранных языков, что позволяет им легко и незаметно смешаться с местным населением разных стран и скрыть свое подлинное происхождение.

Больше из ее мыслей я ничего не уловил. В голове у нее все время вертелась и плавала одна и та же бессмысленная фраза: «Имя, имя, имя, имя, имя… твою мать… имя, имя, назови мне имя».

– Знать ничего не знаю, – выпалила она, обрызгав слюной мне лицо.

– Тебе наказали выведать у меня имя, не так ли?

Опять у нее задергалась левая щека, густо накрашенные малиновые губы крепко сжались. Подумав секунду-другую, она наконец заговорила:

– Я же знаю, что ты какой-то чудик. – Ее вдруг прорвало, и слова полились по-английски с четким мелодичным фламандским акцентом. – Я знаю, что тебя обучали в ЦРУ. Я знаю, что каким-то образом ты обрел эту сверхъестественную способность и иногда можешь слышать мысли других людей, проникать в мысли тех, кто напуган. Я не знаю, как, зачем и где заполучил ты эту способность или, может, она у тебя от рождения… – Она жалобно скулила, быстро-быстро тараторила, несла всякий вздор, что в голову придет, но до меня сразу дошло, что она затеяла. – …или зачем ты объявился здесь, – болтала она без умолку, – но я знаю, что от тебя всего можно ожидать: ты безжалостен, кровожаден; и я знаю также, что живым возвращаться в США ты не намерен; но я, может, и помогла бы тебе как-то; пожалуйста, не убивай меня, не убивай, я же на работе, я прицельно по тебе не стреляла; ты увидишь, пожалуйста…

Искренне ли молила она о пощаде? Вот о чем я тотчас же подумал. Был ли страх в ее глазах? Может, перестал действовать наркотик, подавляющий страх, или же ее наконец-то охватили стресс и испуг?

И вот пока я раздумывал, как мне поступить, она неожиданно схватила меня за лицо и попыталась выцарапать мне глаза острыми ногтями, пронзительно завизжав при этом, а ногой ударив меня в пах. Естественно, я мгновенно был сбит с толку и испугался, поэтому среагировал чуть-чуть запоздало, но все же совсем врасплох она меня не застала.

Сумев удержать пистолет, я положил забинтованный неуклюжий палец на спусковой крючок, а она дергала меня за руку, безуспешно пытаясь сбить с прицела. Инстинктивно я отпрянул назад и слегка нажал на курок – голова у нее раскололась, и, испустив дух, она рухнула на землю.

Сохраняя спокойствие, я наклонился и обыскал ее, но каких-либо документов, бумаг или даже сумочки при ней не оказалось – ничего, кроме маленького бумажничка с небольшой суммой швейцарских франков, которые предназначались, видимо, для выполнения данного ей на это утро задания.

А после этого я поднялся и, не оглядываясь, ушел.

* * *

Долго разыскивал я Молли в ресторане «Гриль-рум» при гостинице «Бор-о-Лак» и с ужасом и мукой подумал вдруг, а что, если ее уже нет в живых? Я понял, что они добрались и до нее. Как это уже было со мной, я уцелел и вышел невредимым из схватки, а в это время другие убийцы достали мою жену.

«Гриль-рум» – это своеобразное уютное заведение, похожее на клуб, с баром на американский лад, с большим каменным камином. За столиками кругом сидели и завтракали, уплетая вкусные кусочки рыбы, местные бизнесмены. В перепачканной одежде с кровавыми пятнами я никак не вписывался в общую мирную картину, многие посетители бросали на меня косые враждебные взгляды. Только я повернулся, намереваясь уйти, ко мне подошла официантка в униформе и спросила:

– Не вы ли мистер Осборн?

Я тут же вспомнил, что теперь выступаю под этим вымышленным именем, и поэтому ответил:

– А вы почему интересуетесь?

Она слегка кивнула головой и протянула мне сложенный листок бумаги.

– От миссис Осборн, сэр, – пояснила она и встала рядом, вопросительно глядя на меня в ожидании чаевых, пока я открывал листок. Я дал ей десятифранковую банкноту, и она поспешно ушла.

«Синий „форд-гранада“ у парадного подъезда», – было написано в записке почерком Молли.

49

Когда мы приехали в Мюнхен, уже стемнело. В Цюрихе мы забрали багаж из камеры хранения при вокзале и сели на поезд, отправляющийся в 15 часов 39 минут, а прибыли на Мюнхенский главный вокзал в 20 часов 09 минут.

В поезде все прошло тихо-спокойно, только однажды, когда мы пересекали германскую границу, на душе стало чуть-чуть тревожно, и я приготовился к встрече с пограничниками, проверяющими паспорта. У швейцарцев было предостаточно времени, чтобы сообщить немецким властям о наших фальшивых паспортах, особенно если к этому делу подключилось ЦРУ, в чем я ничуть не сомневался.

Но теперь настали иные времена. Раньше, бывало, пассажиров будили среди глубокой ночи, дверь в купе рывком распахивалась и грубый голос лаял на немецком языке: «Германский паспортный контроль!» Такие денечки ушли в далекое прошлое. Европа объединяется. Проверка паспортов производится лишь изредка.

Напряжение, настороженность, нервное возбуждение не спадали, я здорово вымотался за день и попытался соснуть в пути, но никак не мог.

В отделении «Дойче феркерсбанка» на железнодорожном вокзале мы обменяли валюту, и я занялся подыскиванием подходящей гостиницы. В «Метрополе», который находился очень удобно – прямо напротив вокзала, свободных мест не было. Я сумел зарезервировать номер только в отеле «Бауэришер хоф унд палас монтгелас», расположенном на Променаденплац, в самом центре города, но и то за непомерно высокую плату, что поделаешь: в шторм любой порт – убежище, и на том спасибо.

Затем из телефона-автомата я позвонил домой Кенту Аткинсу, заместителю шефа бюро ЦРУ в Мюнхене. Тому самому Аткинсу, которого я когда-то натаскивал в Париже, куда он приехал на стажировку. Он был приятелем Эдмунда Мура и, что еще более важно, снабдил Эда документами, свидетельствующими, что по службе над ним нависла угроза.

Когда я звонил ему из будки, часы показывали уже полдесятого. Он взял трубку сразу же:

– Да?

– Кент?

– Да?

Голос у него звучал отчетливо и встревоженно, но чувствовалось, что он говорит спросонок. На разведслужбе поневоле приобретаешь жизненно важный навык просыпаться сразу же и быть готовым четко соображать за доли секунды.

– Послушай, парень, а не раненько ли ты спать ложишься? Еще и десяти нет.

– Кто это?

– А это я, отец Джон.

– Кто? Кто?

– Отец Жан, – припомнил я по-французски старую шутку, ходившую в кругу наших приятелей; я подумал, что ее-то он наверняка не забыл и сразу сообразит что к чему.

Последовало долгое молчание, а затем:

– Кто это… Ой, Боже мой. Где ты?

– Можем ли мы встретиться? Шлепнем накоротке, поговорим о том о сем.

– А подождать нельзя?

– Нет. Извини, но дело не ждет. Как насчет встречи в «Хофбраухауз» через полчасика?

Аткинс ответил моментально и с сарказмом:

– А почему бы нам не встретиться прямо в вестибюле американского посольства?

Я понял шутку и улыбнулся про себя. Молли озабоченно посмотрела на меня – я одобряюще кивнул ей.

– Встретимся на Леопольде, – сказал он и повесил трубку. По его голосу чувствовалось, что он смутился.

Леопольдом мы называли Леопольдштрассе в Швабинге – районе на севере города. Я знал это, и он знал, что я знаю. Там находится Английский парк – место очень удобное для встреч, особенно Моноптерос – храм, построенный на пригорке в парке в начале XIX столетия. Весьма подходящее место для встречи с незнакомцем в первый раз.

Мы не стали рисковать и не поехали на Леопольдштрассе прямо с вокзала на метро, а вместо этого прошлись пешком окольным путем до Мариенплац, этой центральной площади города, на которой вечно толпится народ. На ней стоит уродливое здание нового городского муниципалитета, серый раскрашенный фасад которого ярко освещается всю ночь, а на юго-западной стороне недавно воздвигнут довольно некрасивый универсальный магазин, который явно нарушает единый старинный готический стиль всей площади, хотя этот стиль сам по себе уже безобразный.

По большому счету, Германия мало в чем изменилась с тех пор, как я в последний раз побывал здесь. В этом я убедился, наблюдая, как терпеливо и тупо стоит толпа в ожидании зеленого света светофора на переходе через Максбургштрассе, в то время как поблизости нет ни одного автомобиля и можно смело перебежать на красный свет, причем никто этого нарушения не заметит. Но закон есть закон. Некий молодой человек метался там туда-сюда, перебирая ногами от нетерпения, словно лошадь на старте скачек, но даже он не осмелился нарушить общепринятые правила.

В частностях же Германия изменилась довольно резко. Толпы людей на Мариенплац вели себя громче и развязнее по сравнению с прежними вежливыми людьми, обычно фланировавшими здесь по вечерам. Сбиваясь в небольшие злобствующие кучки, бритоголовые неонацисты издавали расистские кличи.

Отдельные дома в готическом стиле, обычно чистые и опрятные, обезображены нацистскими лозунгами и надписями вроде: «Иностранцы, вон отсюда!» – в различных оскорбительных словосочетаниях. Видны и другие нацистские призывы: «Смерть евреям и шайкам иностранцев», «Германия сильнее без Европы». Не забыты нападки и на бывшую Восточную Германию: «Осси – паразиты». Фронтальную стену изысканного ресторана испоганил лозунг давно минувших дней: «Германия для немцев». И тут же рядом печальный призыв: «Больше человечности, долой насилие».

На уличных решетках, откуда несет теплом, на смятых картонных ящиках спят десятки бездомных. Витрины многих магазинов разбиты и заколочены досками, а продавцы, казалось, вымерли. На одном лозунге написано: «Кончай торговлю!»

Мюнхен стал походить на город, утративший контроль. И я невольно подумал: а не походит ли на него и вся страна, которая переживает сейчас самый серьезный экономический кризис со дней, предшествующих приходу Гитлера к власти.

На поезд метро мы с Молли сели на Мариенплац и доехали до станции Мюнхенер фрейхейт. Там вышли из подземки и прошли по заасфальтированным дорожкам Английского парка мимо искусственного озера и Китайской башни. Моноптерос мы нашли довольно быстро. Церковь всегда напоминала мне мемориал Джефферсона – такие же громоздкие колонны и вычурные завитые капители. Молча мы обогнули храм. В 60-х годах здесь околачивались бродяги, хиппи и им подобные. Теперь же он стал, видимо, местом свиданий подростков обеих полов, одетых в американские спортивные студенческие свитера и кожаные куртки.

– А почему ты думаешь, что деньги перевели в Мюнхен? – спросила Молли. – Разве финансовый центр Германии не Франкфурт?

– Да, Франкфурт. Но Мюнхен – промышленный центр. Главный город индустрии и в то же время Баварии. Настоящий финансовый город. Иногда Мюнхен называют «невидимой столицей» Германии.

Пришли мы рановато, или, скорее, Аткинс явился с запозданием. Приехал он на насквозь проржавевшей, антикварной развалюхе «форде-фиеста», некоторые детали в нем были прикручены проводом и изоляционной лентой. В машине громко играло радио, а может, это был плейер: классическую старую песню дискотек «Деньги ей за так не достаются» пела Донна Саммер. В Париже, как я вспомнил, он был без ума от дискотек. Музыка прекратилась, только когда он выключил зажигание, мотор заглох, и автомобиль остановился футах в пятидесяти от нас.

– Неплохая машина, – улыбнулся я, когда он подошел к нам. – Очень удобная.

– Да ну тебя. Довольно паршивая, – даже не улыбнувшись, ответил он.

Лицо его выражало сильную озабоченность и настороженность, как и голос, когда он говорил со мной по телефону. Ему было где-то около сорока, выглядел он гибким и худощавым, на голове – копна рано поседевших волос, резко контрастирующих с густыми темными бровями. Лицо у него вытянутое, с тонкими чертами, по сути, даже губ не видно, но в то же время выглядел Аткинс отнюдь не отталкивающим, а скорее привлекательным. По характеру своему он был довольно беспутным, легкомысленным малым, что долгое время сильно мешало ему продвигаться по службе (руководящий состав высшего звена в Лэнгли стал более либеральным и просвещенным лишь недавно).

Аткинс изрядно постарел с тех пор, как мы расстались в Париже. Под глазами у него появились четкие круги – верный признак частой бессонницы. В Париже он, помнится, отличался беспечностью и ничуть не задумывался о происходящем, теперь же он был явно озабочен чем-то, и я знал чем.

Я стал знакомить его с Молли, но он не придерживался общепринятых правил вежливости. Поэтому просто протянул руку, а меня фамильярно похлопал по плечу.

– Бен, – сказал он, и в глазах его промелькнула тревога. – Уматывай отсюда к чертовой матери. Уезжай вообще из Германии. Мне нельзя светиться вместе с тобой. Где ты тут остановился?

– В «Яресцайтен», – соврал я.

– Там слишком много народу и очень небезопасно. На твоем месте я бы вообще и в Мюнхене не стал задерживаться.

– Почему так?

– А потому, что ты теперь персона нон грата.

– Здесь?

– Не только здесь. Повсюду.

– За что же?

– Ты попал в список неблагонадежных.

– Как так? Почему?

Аткинс замялся, глянул на Молли, потом на меня, как бы спрашивая, а стоит ли продолжать дальше. Я согласно кивнул.

– А тебя «заклеймили».

– Что? Как это?

На жаргоне сотрудников ЦРУ, скомпрометированного или засвеченного агента «клеймят» ради его же безопасности, для чего быстро убирают из того места, где ему не следует оставаться, и переводят в другое, более спокойное место. Но в последнее время это жаргонное словечко стало все чаще употребляться в ироническом смысле и означать, что руководители агента перестали доверять ему, так как он сам стал представлять опасность для разведслужбы.

Аткинс рассказал, что по всем заграничным резидентурам ЦРУ разослан приказ, предписывающий всем сотрудникам при встрече незамедлительно задержать меня.

– Ты попал в циркулярный приказ по разведуправлению, а всадил тебя туда один говнюк по имени Росси. Ну а здесь-то ты чего поделываешь?

Аткинс быстро зашагал, по-видимому, чтобы снять нервное напряжение. Мы пошли за ним, стараясь не отставать, Молли при этом пришлось чуть ли не бежать вприпрыжку. Она пока ничего не говорила, предоставив мне вести разговор.

– Кент, мне нужна твоя помощь.

– Я же спросил, чего ты здесь поделываешь? Ты что, совсем уже спятил?

– Что тебе известно про меня?

– Меня предупредили, что ты здесь, возможно, промелькнешь. Ты сюда прибыл по частному делу или какому еще?

– С тех пор, как я вышел из игры и поступил учиться в правовую школу, я занимаюсь частными делами.

– Но ты же ведь опять вступил в игру, – закинул он удочку. – Зачем?

– Меня вынудили вступить.

– Так всегда все говорят. Тебе никогда не выйти из игры.

– Да брось ты. Я вступил временно.

– Говорят, тебя включили в какую-то чрезвычайно секретную экспериментальную программу. Что-то вроде научно-исследовательской программы, которая может очень здорово усилить твои возможности. Не знаю, что за этим скрывается. Ходят всякие смутные слухи.

– Слухи эти – чистой воды барий, – заметил я.

Он понял, о чем я говорю. Слово «барий» применяют в КГБ, когда хотят сказать о нарочно допущенной утечке ложной информации с целью выявить пути и источники утечки. В аналогичных целях барий применяется и в медицине для распознавания заболеваний органов пищеварения.

– Может, и так, – согласился Аткинс. – Но тебе, Бен, нужно залечь на дно. Лучше вам обоим. Исчезнуть. Ваши жизни под угрозой.

Когда мы подошли к пустынному месту – грязная тропка вилась через молодую рощицу – я остановился и сказал:

– А ты знаешь, что Эд Мур умер?

Он прищурился и ответил:

– Да, знаю. Я разговаривал с ним вечером, накануне его убийства.

– Он сказал мне, что тебя запугали до смерти.

– Ну, это он преувеличил.

– Но ты же точно запуган, Кент. Ты просто обязан сказать мне, что тебе известно. Ты же передал Муру документы…

– О чем это ты говоришь?

Тут Молли, заметив, что при ней он не слишком разговорчив, сказала:

– Я пойду прогуляюсь. Мне позарез нужно подышать свежим воздухом.

И уходя, легонько похлопала меня по шее.

– Он сам сказал мне, Кент, – продолжал я. – Я никому об этом не болтал, даю слово. Ну а здесь у нас просто времени нет. Так что же все-таки тебе известно?

Он прикусил тонкую нижнюю губу и нахмурился. Рот его растянулся в прямую линию, круги под глазами стали еще больше. Посмотрев на часы, подделку под «Ролекс», он ответил:

– Документы, которые я передал Эду, были довольно сырыми и неточными.

– Но ты же знаешь больше, чем там написано, не так ли?

– В письменном виде у меня ничего нет. Никаких документов. Все, что знаю, – почерпнул в беседах, разговорах.

– Но Кент, это же подчас самая ценная информация. Эда Мура и убрали-то из-за нее. У меня есть кое-какие сведения, которые могут оказаться полезными.

– Не нужны мне твои проклятые сведения.

– Послушай.

– Нет, – возразил Аткинс. – Это ты слушай меня. Я говорил с Эдом за несколько часов до того, как эти гребаные подонки инсценировали его самоубийство. Он предупреждал меня о заговоре убийц по политическим мотивам.

– Да, да, – заметил я и почувствовал, как заныло под ложечкой. – А против кого же?

– Эд знал лишь фрагментики. Всякие домыслы и догадки.

– Против кого же?

– Против одного парня, который мог здорово почистить разведуправление.

– Догадываюсь. Алекс Траслоу.

– Ты знаешь об этом?

– Еще бы. Я и работаю на него.

– Рад слышать, что работаешь на него и на благо ЦРУ.

– Весьма польщен. Ну а теперь мне нужна кое-какая информация. Недавно на счет одной корпорации в Мюнхене перевели огромную сумму денег. В «Коммерцбанк».

– А на чей счет-то?

Могу ли я доверять ему или нет? В этом деле мне следует целиком положиться на здравую оценку Эда Мура, и я решился:

– Ты мне веришь или нет?

Аткинс глубоко вздохнул и решительно ответил:

– Верю, Бен.

– Перевод пришел на имя Герхарда Штосселя. Корпоративный счет принадлежит концерну «Краффт АГ». Расскажи мне все, что знаешь про них.

Он мотнул головой.

– У тебя, должно быть, неверная информация. Дружище, тебе просто запудрили мозги.

– Почему ты так считаешь?

– Да знаешь ли ты, кто такой Штоссель?

– Нет, откуда мне знать, – признался я.

– Господи! Вот святая простота! Да ты что, газет не читаешь? Герхард Штоссель – председатель совета директоров громадного концерна, ворочающего недвижимым имуществом, «Нойе вельт». Считается, что он обладает огромной собственной недвижимостью и контролирует ее значительную долю, поступающую на рынок во всей объединенной Германии. Еще нужно сказать, что Штоссель является экономическим советником нового канцлера Фогеля. Тот уже пригласил его занять пост министра финансов в своем правительстве. Он хочет, чтобы Штоссель поправил пошатнувшуюся экономику страны. Недаром его называют факиром у Фогеля, своего рода финансовым гением. Как я уже сказал, тебе кто-то вкрутил мозги.

– Каким же образом?

– Компания недвижимости Фогеля никак не связана с концерном «Краффт АГ». А что тебе известно об этом концерне?

– Я сюда и приехал отчасти для того, чтобы узнать. Знаю только, что это гигантский производитель вооружений.

– Всего лишь самый огромный в Европе. Главная контора у него в Штуттгарте. Он гораздо крупнее, чем другие германские военные концерны: «Крупп», «Дорнье», «Краусс-Маффей», «Мессершмитт-Бельков-Блом», «Сименс», да еще и «БМВ» не забудь сюда же добавить. Он побольше «Инжениерконтор Любек», этой компании по строительству подводных лодок; больше даже объединений «Машиненфабрик Аугсбург-Нюрнберг», «Мессершмитт», «Даймлер-Бенц», «Рейнметалл»…

– А почему ты решил, что у Штосселя нет связей с «Краффтом»?

– А на этот счет закон есть. Когда несколько лет назад «Нойе вельт» попыталась приобрести имущество «Краффта», Федеральное картельное управление приняло на этот счет специальное постановление. В нем предусмотрено, что эти две суперкомпании не могут взаимно заниматься делами друг друга, что их слияние породило бы неконтролируемую гигантскую монополию. Тебе, наверное, известно, что слово «картель» происходит от немецкого «картелль». До его создания додумались немцы.

– Но у меня информация все же верная, – заверил я.

Все это время, пока мы беседовали, я не только говорил и слушал, но и напряженно старался уловить мысли Кента. Изредка мне это удавалось. Но каждый раз его мысли подтверждали его же слова, сказанные вслух, он говорил правду, во всяком случае, ту, которую знал.

– Если… если твоя информация верна, – сказал он, подумав, – я не стану даже расспрашивать, где ты ее добыл, я знать не хочу… но она, черт побери, убедительно свидетельствует, что компания Штосселя все же как-то тайно, наверное, скупила акции «Краффта»!

Я повернулся посмотреть, где там Молли, – она находилась поблизости и вышагивала взад-вперед.

Все это означало, подумал я, что «Банк Цюриха» перевел миллиарды долларов на счет германской корпорации, этой самой крупной компании, ворочающей недвижимостью, объединившейся с крупнейшим производителем вооружений… а за этой сделкой стоит Вильгельм Фогель, очередной канцлер Германии и одновременно будущий фактический лидер Европы. Подумать-то я подумал, но вслух говорить об этом не стал.

Не желая даже размышлять о последствиях такого расклада, я поневоле вздохнул, но пересилить себя не смог. Результаты, как до меня сразу же дошло, могли оказаться гораздо плачевнее, чем я предполагал.

50

– Может, тут сыграла роль взятка? – предположил я.

– Вряд ли. У Штосселя чистые руки. Это все знают, – возразил Аткинс.

– Вот такие-то чаще всего и берут взятки.

– Согласен. Я же не утверждаю, что он не брал взятку. Но дело в том, что любая финансируемая компания в Германии теперь пристально изучается. Это делается для того, чтобы индустриальные гиганты не взяли бы под свой контроль политическую жизнь. Для скрытой перекачки денег есть много путей, но ни одна корпорация не пойдет на такой шаг. Германская служба безопасности внимательно следит за этим. Так что, если у тебя есть точные доказательства – документальные факты, они, конечно, станут динамитом в политике.

Что я мог сказать в ответ? Документов у меня не было. Имелись всего лишь подслушанные мысли Эйслера. Но как сказать про это Аткинсу?!

– Более важная причина, – предположил я, – почему миллиарды долларов или немецких марок тайно переведены в страну, может состоять в том, что они очень и очень нужны кандидату в канцлеры. Но документальных фактов у меня нет. Я считал, что Фогель из умеренных, такой, знаешь ли, из популистов.

– Пойдем прогуляемся, – предложил Аткинс.

Уголком глаза я не выпускал Молли из поля зрения. Мы пошли, она последовала за нами, соблюдая дистанцию.

– Ну ладно, – начал Аткинс, наклонив на ходу голову. – Немецкая экономика находится сейчас в такой разрухе, которую не испытывала с 20-х годов, так ведь? Массовые беспорядки наблюдаются в Гамбурге, Франкфурте, Берлине, Бонне – называю лишь крупные города, а ведь они еще и во многих малых городах. Повсюду повылезали неонацисты. По всей стране прокатилась волна насилия. Ты согласен со мной?

– Ну-ну, давай дальше.

– Итак, у немцев сейчас ведется большая избирательная кампания. И что же происходит за несколько недель до выборов? Сильнейший крах фондовой биржи. Полная, непоправимая катастрофа. Германская экономика развалилась – ты сам слышал об этом, а теперь можешь убедиться собственными глазами. На ее месте возник пустырь. Наступила фаза депрессии, которая в известном смысле даже хуже, чем великая депрессия в США в 30-х годах. Итак, немцы в панике. Прежний поводырь, разумеется, свергнут, на его место избрана новая личность – человек толпы. Человек чести – бывший школьный учитель, глава семьи, который вернет все на круги своя. Спасет Германию. Вновь сделает ее великой.

– Да, – согласился я. – Повторение пути, по которому Гитлер пришел к власти в 1933 году, в самый разгар веймарской катастрофы. А не думаешь ли ты, что Фогель замаскировавшийся нацист?

Впервые за вечер Кент коротко рассмеялся, издав скорее какое-то фырканье, нежели смех.

– Нацисты, или, точнее, неонацисты, популярностью не пользуются, – пояснил он. – Все они экстремисты. Они не выражают интересы большинства избирателей. Думается, немцы вынесли поучительный урок. Да, Гитлер был в их истории. Но случилось это много лет тому назад, а народ за это время изменился. Немцы хотят снова стать великой нацией. Им хочется объявить себя мировой державой.

– И Фогель…

– Фогель не тот, за кого он себя выдает.

– Как понимать это?

– А это значит, что я пытался раскопать этот факт, когда передавал документы Эду Муру. Я знал, что он порядочный человек и ему доверять можно. Он не в штате разведуправления, стоит в стороне от всего, что происходит. Ну и к тому же большой знаток европейских дел.

– И что же ты раскопал?

– Спустя несколько месяцев после того, как рухнула Берлинская стена, меня перебросили работать сюда. Мне поручили допрашивать агентов КГБ, штази и подобных им ребят. Тогда ходили слухи, только слухи, ты же помнишь, что Владимир Орлов вывез из СССР огромную сумму денег. Большинство рядовых агентов ничего не слышали про это. Но когда я попытался заполучить сведения об Орлове, я узнал, что во всех досье на него значится, что его местонахождение «неизвестно».

– ЦРУ скрывало его местонахождение, – сказал я.

– Верно. Странно, конечно, но бывает. Но вот довелось мне как-то допрашивать одного кагэбэшника, он был из старших офицеров Первого главного управления и, похоже, сильно нуждался в деньгах, ну и начал болтать, что видел как-то у себя на службе бумаги насчет коррупции в ЦРУ. Говорил он, конечно, правду: медведь стал гадить в своем лесу. Замешана была целая группа должностных лиц, фамилии их не помню, да это и не столь важно.

Но вот что заставило меня задуматься: этот офицер КГБ упомянул кое-что об американском плане, вернее о плане ЦРУ, как он сказал, относительно того, как верховодить на фондовой бирже Германии.

Я только с пониманием кивнул головой и почувствовал, как у меня в груди гулко застучало сердце.

– Тот офицер рассказал, – продолжал далее Кент, – что в октябре 1992 года Франкфуртская фондовая биржа согласилась создать единую централизованную германскую фондовую биржу «Дойче берзе». А надо иметь в виду, что хозяйства европейских стран находятся в сильной зависимости друг от друга, а их денежное обращение тесно взаимосвязано в Европейской валютной системе. Так что крах «Дойче берзе» неизбежно вызвал бы расстройство экономики всей Европы. А тут еще следует учитывать, что оживленная торговля готовыми компьютерными программами и активизация смешанного, портфельного, страхования неизбежно влекут за собой резкий рост продаж и покупок по компьютерным системам. На внутреннем германском рынке все шло своим чередом: в замкнутой цепи «торговля – промышленность» заминок и разрывов не наблюдалось. Планировалось, что закупки и продажа по компьютерам будут совершаться автоматически – стоит только нажать кнопку, и торговля пойдет. И вот весь процесс хорошо налаженной экономики резко нарушился. Вдобавок к тому же, поскольку «Бундесбанк», центральный банк Германии, был вынужден поднять учетную ставку по ссудам и займам, валюта перестала быть устойчивой. Так что в результате во всех европейских странах тоже разразился кризис, он затронул и рынок ценных бумаг. Ну да частности здесь не столь уж важны. Суть в том, что тот офицер КГБ сказал, что разработан план подрыва и разрушения европейской экономики. Этот тип здорово соображал в финансовых хитросплетениях, поэтому я прислушивался к его словам. Он подчеркнул, что все рычаги уже наготове, осталось только выбрать нужный момент и быстро и внезапно начать переливать капиталы…

– А где же теперь этот умник, ну, этот кагэбэшник?

– Заболел корью, – печально улыбнулся Кент и пожал плечами. Это выражение означало, что его убили, но все выглядело так, будто он умер естественной смертью. – Думаю, что его укокошили свои же.

– А ты докладывал об этом?

– А как же. Это ж моя работа, мужик. Но мне приказали все похерить, свернуть все расследования – это якобы вредит германо-американским отношениям. Сказали, чтобы я не тратил попусту время и заткнулся.

Тут я вдруг понял, что мы очутились перед допотопным проржавевшим «фордом-фиеста» Аткинса. Стало быть, мы сделали порядочный крюк, а я так увлекся, что даже не заметил этого. Молли подошла к нам.

– Ну, мальчики, вы все обговорили?

– Да, – ответил я. – Пока все. – И попрощался с Аткинсом: – Спасибо тебе, дружище.

– Да не за что, – ответил он, открывая дверь автомашины. Он ее не запирал на ключ: никто, по какой угодно нужде, не стал бы угонять такую рухлядь.

– Однако, Бен, пожалуйста, последуй моему совету. Ты и Молли. Убирайтесь к чертовой матери отсюда. На твоем месте я не рискнул бы даже переночевать здесь, – опять настоятельно посоветовал он.

Пожав ему руку, я попросил:

– Не можешь ли подкинуть нас к центру города?

– Извини, дружище, – ответил он. – Больше всего мне не хочется, чтобы меня засекли с тобой. Я согласился встретиться лишь потому, что мы друзья. Ты помогал мне в трудные времена. Я многим обязан тебе. Но лучше поезжай на метро. Сделай такое одолжение.

Он сел за руль и пристегнулся ремнем.

– Желаю удачи, – сказал он на прощание, захлопнув дверь, опустил стекло и добавил: – И уматывайте отсюда.

– А не можем ли мы снова встретиться?

– Нет. Боюсь, нельзя.

– Почему же?

– Держись от меня подальше, Бен, а то меня укокошат. – Он вставил ключ в замок зажигания и уточнил: – Умру от кори.

Я взял Молли под руку, и мы направились по дорожке к Тиволиштрассе.

Дважды Кент пытался завести машину, но безуспешно – лишь с третьей попытки мотор заурчал.

– Бен, – начала было Молли, но что-то встревожило меня, я повернулся и увидел, что Кент разворачивается задним ходом.

Музыка, нет музыки, вспомнил я.

Когда он выключал мотор, прекратилась и песня Донны Саммер. Там радиоприемник, объяснил он. Теперь мотор работает, а радио не слышно.

Но он же не выключал приемник.

– Кент! – закричал я, скакнув к машине. – Прыгай из нее!

Он лишь взглянул на меня удивленно, как-то смущенно улыбнулся, будто желая спросить, не собираюсь ли я отмочить какую-нибудь новую шутку.

И внезапно его улыбающееся лицо исчезло во вспышке ослепительного света, послышался какой-то непривычный глухой хлопок, будто треснула сосновая палка, но это лопнули стекла в «форде» Кента; затем раздался оглушительный взрыв, словно вдруг рядом грянул гром, вырвалось зелено-желтое пламя, в момент ставшее янтарным и кроваво-красным; из него высунулись длинные синие и коричневые языки; и, наконец, взметнулся вверх пепельный столб, похожий на грозовое облако, а из него высоко в воздухе разлетались всякие железки от машины. Что-то больно ударило меня по шее – оказалось, циферблат от поддельных часов «Ролекс».

Мы с Молли вцепились друг в друга и, онемев от ужаса, секунду-другую смотрели на этот кошмар, а затем сорвались с места и припустили бежать что было духу во мрак Английского парка.

51

Днем, в начале первого, мы уже оказались в Баден-Бадене, знаменитом старинном курорте с минеральными водами, уютно расположенном среди сосен и берез в горах немецкого Шварцвальда. Мы недурно прокатились во взятом напрокат серебристом «мерседесе-500» (такие машины с кожаными сиденьями любят молодые дипломаты из канадского посольства в Германии). Четырехчасовая в меру осторожная езда по автобану А8, пролегающему по живописным местам к северо-западу от Мюнхена, оставила незабываемое впечатление. Одет я был хоть и в консервативный, но все же не вышедший из моды костюм, который приобрел в магазине «Лоден-Фрей» на Маффей-штрассе, когда мы удирали из Мюнхена.

В гостинице на Променадплац мы провели кошмарную бессонную ночь. Жуткий взрыв в Английском парке, ужасная смерть моего друга – все это так ярко запечатлелось в нашей памяти. Несколько часов мы только и говорили об этом и успокаивали друг друга, стараясь осознать, что все-таки произошло.

Теперь мы поняли, что прежде всего нам следует разыскать Герхарда Штосселя, этого немецкого фабриканта и барона, ворочающего сделками с недвижимостью, который только что получил огромный денежный перевод из Цюриха. Я был уверен, что вся эта тайна завязана на нем. Поэтому нужно каким-то образом очутиться в непосредственной близости от Штосселя и выведать его сокровенные мысли. К тому же еще следует обязательно встретиться с Алексом Траслоу в Бонне или в любом другом месте, где он может появиться, и предупредить его. Тогда он либо уедет отсюда, либо предпримет соответствующие меры безопасности.

Рано поутру, вконец отказавшись от бесполезных попыток уснуть, я позвонил одной корреспондентке из «Шпигеля», которую немного знал еще в Лейпциге как журналистку, занимающуюся экономическими проблемами.

– Элизабет, где сейчас Герхард Штоссель? Он мне позарез нужен.

– Неужто сам великий Герхард Штоссель? Уверена, он в Мюнхене. Там, где головная контора «Нойе вельт».

В Мюнхене его не было, я это уже выяснил, позвонив кое-куда, поэтому спросил:

– А как насчет Бонна?

– Я не спрашиваю, зачем тебе понадобился Штоссель, – ответила она, поняв по моему голосу, что дело не терпит отлагательства. – Но нужно знать, что к нему не так-то просто подобраться. Я сейчас наведу справки.

Минут через двадцать она перезвонила:

– Он в Баден-Бадене.

– Я не спрашиваю, откуда тебе известно, но полагаю, что источник надежный.

– Даже очень и очень, – подтвердила она и, не успел я рта раскрыть, добавила: – Он всегда останавливается в гостинице «Бреннерпарк-отель унд Спа».

* * *

Баден-Баден в XIX веке был модным фешенебельным курортом знати – здесь всегда шумно толпились богатые дворяне и промышленники со всех концов Европы. Именно тут, спустив все до последнего пфеннинга в казино «Шпильбанк», написал в отчаянии Достоевский своего «Игрока».[81] Теперь сюда приезжают немцы и жители других стран покататься на лыжах, поиграть в гольф и теннис, посмотреть скачки на Иффезхеймском ипподроме и принять лечебные ванны с горячей минеральной водой, поступающей из недр гор по артезианским скважинам.

Небо с утра заволокло тучами, в воздухе похолодало, а когда мы наконец разыскали гостиницу «Бреннерпарк-отель унд Спа», расположенную посреди частного парка на берегу речки Осбах, уже накрапывал мелкий холодный дождичек. Баден-Баден – городишко небольшой, привыкший к пышным и торжественным празднествам. На его зеленых улицах и аллеях, по обеим сторонам которых растут рододендроны, азалии и розы, с утра до вечера царит веселье и оживление. Теперь же, однако, городок выглядел притихшим, безлюдным и таинственным.

Молли осталась в «мерседесе» дожидаться меня, а я вошел в просторный и тихий вестибюль гостиницы. Немало мне пришлось поездить по белу свету за последние месяцы. Столько всего пришлось пережить нам обоим с того дождливого серого мартовского дня в глубинке штата Нью-Йорк, когда мы опускали в могилу гроб с телом Харрисона Синклера, и вот мы здесь, в этом заброшенном немецком курортном местечке, и снова идет противный моросящий дождь.

За регистрационной стойкой сидел высокий молодой человек в униформе, взъерошенный и преисполненный служебного рвения:

– Чем могу быть угоден, сэр?

– У меня срочная бумага герру Штосселю, – пояснил я с деловым видом, показав конверт небольших размеров.

Себя я назвал Кристианом Бартлеттом, вторым атташе канадского консульства с Тальштрассе в Мюнхене.

– Передайте, пожалуйста, ему это письмо, – сказал я на немецком языке – хоть с жутким акцентом, но понять вполне можно.

– Да, разумеется, сэр, – с готовностью поднялся портье и протянул руку за конвертом. – Но его здесь нет. Он ушел в полдень.

– Куда же? – поинтересовался я и положил конверт во внутренний карман пиджака.

– Думаю, принять ванну.

– В какое же место?

Он недоуменно пожал плечами:

– Извините, но я не знаю.

* * *

В Баден-Бадене, по сути дела, всего два приличных заведения с ваннами, и оба на Ромерплац: одно со старыми банями, их еще называют Фридрихсбад, а другое – термы Каракаллы. Сначала я зашел в эти термы, опять разыграл сценку с письмом и натолкнулся на равнодушный ответ: герра Штосселя здесь не было и нет. Но в разговор вмешался пожилой служитель и сказал:

– Герр Штоссель сюда не ходит. Поищите его в Фридрихсбаде.

Там какой-то служитель средних лет с желтым болезненным лицом подтвердил: да, герр Штоссель находится здесь.

– Я Кристиан Бартлетт из консульства Канады, – сказал я по-немецки. – Мне нужно весьма срочно увидеть герра Штосселя.

Служитель медленно, но упрямо как осел, покачал головой:

– Он сейчас парится, а нам наказал не беспокоить его.

Однако он все же не устоял перед моим импозантным видом, а может, потому, что я был иностранец, и любезно согласился проводить меня в парную, где могущественный герр Штоссель изволил принимать ванну. Если дело действительно очень срочное, то пусть сам и решает. Мы обогнали официанта в белой униформе, катящего сервировочный столик с бутылками минеральной воды и прохладительными напитками, прошли мимо других служителей, несущих стопки махровых белых полотенец, и наконец попали в коридор, в котором вроде никого, кроме нас, больше не было. Лишь около парной важно восседал грузный круглолицый охранник, затянутый в форму, отчего чувствовал себя явно не в своей тарелке из-за прорывающегося через дверь пара. Взглянув на нас и не отрываясь от стула, он сердито пробурчал:

– Сюда не входить!

Удивленно взглянув на него, я лишь улыбнулся. Затем быстрым и ловким движением выхватил из кармана пистолет и рукояткой приложил охранника по голове. Он охнул и тяжело сполз со стула. Резко повернувшись кругом, я ударил рукояткой служителя по затылку, и тот тоже завалился на пол.

Затем я быстро затащил и того и другого в находящуюся рядом подсобку и закрыл дверь.

Белая униформа служителя пришлась мне как раз впору. На металлическом столике лежал пустой поднос, на него я поставил несколько бутылок минеральной воды из небольшого холодильника и неторопливо засеменил к двери парной. Она поддалась с трудом и с громким скрежетом.

В один момент меня обволок пар, густой, как вата. Он переливался волнами и мешал смотреть. В парной стояла невыносимая жара, дышать стало трудно – сероводородный пар разъедал рот и горло. Стены сводчатого помещения парной были выложены белой керамической плиткой.

– Кто там? В чем дело? – раздался голос.

Сквозь густой пар я с трудом разглядел два тучных багровых тела. На длинной каменной скамейке, накинув на себя белые полотенца, сидели двое, напоминающие освежеванные свиные туши на скотобойне.

Спрашивал некто, ближайший ко мне, кругленький, с волосатой грудью. Подойдя поближе с подносом на вытянутых вверх руках, я сразу узнал эти оттопыренные уши, лысину во всю голову, крупный нос. Герхард Штоссель. Только утром я внимательно изучал его фотографию в «Шпигеле»; без всякого сомнения – это был он. Кто сидел рядом с ним, я не разглядел, различил только, что он был мужчина средних лет, лысый, с короткими ногами.

– Фруктовая водичка? – рявкнул Штоссель. – Не надо!

Не сказав ни слова, я вышел из парной и закрыл за собой дверь.

Охранник и служитель все еще не очухались. Быстро пройдя по коридору, я внимательно осмотрел его и нашел, что требовалось: глухую дверь в самом его конце. За ней обычно находится узкий и низенький лаз, по которому рабочие подбираются к водопроводным трубам и чинят их в случае необходимости. Дверь оказалась незапертой – не было нужды запирать ее. Открыв дверь, я быстро, с опаской встав на четвереньки, полез в низенький проход. Сплошная темнота. Стенки скользкие от влаги и минеральных отложений. Потеряв равновесие, я протянул руку, нечаянно ухватился за обжигающе-горячую трубу и лишь с большим трудом удержался и не завопил от боли.

Пробираясь на четвереньках вглубь, я заметил впереди пятнышко света и пополз к нему. Уплотнительный материал у вентиляционной решетки, выходящей в парную, в одном месте отошел и пропускал свет, а вместе с ним приглушенные звуки.

Внимательно прислушиваясь к слабо доносящимся звукам, мало-помалу я стал различать отдельные слова, а потом и целые фразы. Разговор между двумя мужчинами велся, разумеется, на немецком языке, но я понял почти все из того, что услышал. Согнувшись в темноте в три погибели, упираясь руками в скользкие бетонные стены, замерев от страха, вслушивался я в то, о чем говорили в парной.

52

Сперва я расслышал одни обрывки фраз: «…германская федеральная служба разведки… швейцарская разведслужба… французская контрразведка…» потом что-то о Штуттгарте, про аэропорт.

Потом беседа приняла более плавный, спокойный характер. Кто-то – кто? Штоссель? или его собеседник? – снисходительно произнес:

– И несмотря на то, что задействованы все внедренные и завербованные агенты, информаторы, подняты досье, они так и не могут разгадать, кто этот засекреченный очевидец?

Ответа я не разобрал.

Глухо донесся обрывок другой фразы:

– Чтобы добиться победы…

Послышалось еще одно слово:

– Конфедерация…

Вот новая фраза:

– Если объединенная Европа станет нашей… Такая возможность возникает только раз-другой в сто лет.

– Всесторонняя координация действий с «Чародеями»…

Второй, Штоссель, как я решил, говорил:

– …в истории. Шестьдесят один год прошел с тех пор, как Адольф Гитлер стал канцлером, а Веймарская республика прекратила свое существование. Все забыли, что вначале никто не думал, что он продержится у власти более года.

Его собеседник сердито возражал:

– Гитлер был псих. А у нас котелок варит.

– Нас не обременяет идеология, – доказывал Штоссель, – которая всегда ведет к краху…

Далее я не расслышал, а потом Штоссель сказал:

– Так что нужно набраться терпения, Вильгельм. Через несколько недель вы станете лидером Германии, и мы обретем власть. Но, чтобы объединить наши силы, потребуется время. Американские партнеры заверяют, что они встревать не будут.

Ага! «Вы станете лидером Германии…» Это, должно быть, Вильгельм Фогель, баллотирующийся на выборах канцлера!

Внутри у меня все перевернулось.

Фогель – теперь я был просто уверен, что это именно он, Вильгельм Фогель, что-то возразил, но что конкретно – не разобрать, а Штоссель громко и довольно отчетливо ответил:

– …что они будут смотреть, но палец о палец не ударят. С момента подписания Маастрихтских соглашений захватить всю Европу стало неизмеримо легче. Правительства падут одно за другим, как при цепной реакции. Политики повсеместно перестали быть лидерами. Они больше смахивают на корпоративных лидеров, потому что единственные силы, способные управлять объединенной Европой, это промышленные и коммерческие корпорации. Политики – прагматики, перспектив не видят! Это мы провидцы! Мы можем заглядывать вдаль и видеть не только завтрашний, но и послезавтрашний день, а не утыкать нос в текущие повседневные делишки.

Будущий канцлер опять что-то невнятно возразил, на что Штоссель заметил:

– Покорить весь мир труда не составляет, потому что к этому побуждает закон прибыли, что ясно и просто.

– Министр обороны… – удалось мне разобрать слова Фогеля.

– Это… легко будет сделать, – отвечал Штоссель. – Да он и сам хочет этого. Ну а когда германская армия снова обретет заслуженную славу…

Далее было не разобрать, а затем опять возник голос Штосселя:

– Полегче! Полегче! Россия уже больше не угроза. Она ничто, пшик. Франция… ты уже стар, Вилли, и вторую мировую войну прекрасно помнишь. Французы будут ругаться и ныть, хвастаться своей «линией Мажино», а потом все равно капитулируют без боя.

Фогель опять что-то возразил, но Штоссель раздраженно бросил:

– Да потому что это в их же насущных экономических интересах, а для чего же еще? А остальные европейские страны сами прикатятся к нам. Ну а у России тогда и выбора-то не останется, только как тоже прикатиться вместе со всеми.

Тут Фогель что-то упомянул про Вашингтон и про тайного очевидца.

– Его найдут, не беспокойся, – заверил Штоссель. – Источник утечки информации разыщут и заткнут. Он уверяет, что все будет сделано, как надо.

Фогель снова сказал что-то невнятное, слышно было только: «…прежде чем…» Штоссель же согласно подтвердил:

– Да-да, так и будет. Через три дня и произойдет… Да. Нет, этого человека просто уничтожат. Промашки не будет. Все задействовано и продумано до мелочей. Он умрет. Ты не беспокойся.

Послышался какой-то шум, глухой хлопок. Очевидно, открылась дверь в парную. Затем очень отчетливо Штоссель произнес:

– А-а, пришел наконец.

– Милости просим, – подал голос Фогель. – Надеюсь, до Штуттгарта долетели без приключений?

Еще хлопок – стало быть, дверь закрылась.

– …хотели высказать, – опять заговорил Штоссель, – свою глубокую признательность. Все мы.

– Спасибо вам, – поддержал Фогель.

– Примите наши самые искренние поздравления, – продолжал лебезить Штоссель.

Пришедший бегло говорил по-немецки, но с иностранным акцентом, вроде американским. Голос – звучный баритон, похоже – знакомый. Где я его слышал? По телевидению? По радио?

– Очевидец должен предстать перед сенатским комитетом по разведке, – заявил вновь пришедший.

– Кто он такой? – требовательно спросил Штоссель.

– Пока нам не известно. Наберитесь терпения. У нас есть возможность проникнуть в компьютерный банк сведений комитета. Таким образом, мы узнаем имя того засекреченного очевидца, который будет свидетельствовать по делу «Чародеев».

– И против нас тоже? – всполошился Фогель. – А он знает что-нибудь про Германию?

– Вряд ли это возможно, – успокоил голос с американским акцентом. – Но даже если он, или она, что-то не знает, наши связи с вами легко и просто проследить.

– Тогда его надо обязательно ликвидировать, – решительно заявил Штоссель.

– Но не зная личности очевидца, как его ликвидируешь? – заметил американец. – Только когда он появится…

– Только в тот момент?.. – прервал его Фогель.

– Да, в тот момент, – подтвердил американец, – он и будет ликвидирован. В этом я вас заверяю твердо.

– Но ведь будут же приняты меры по его охране, – сказал Штоссель.

– Мер по стопроцентной охране не существует, – продолжал между тем американец. – Насчет этого не беспокойтесь. Я лично уже спокоен. Но вот о чем стоит побеспокоиться, так это о координации. Если наши полушария разъединены – если у нас обе Америки, а у вас Европа…

– Да, – нетерпеливо перебил Штоссель, – вы говорите о координации действий двух главных мировых центров, но ее-то как раз и легко завершить.

Настало время сматывать удочки. Я повернулся как можно тише, что оказалось не так-то просто в этом узком пространстве, и полез на карачках обратно к двери. Внимательно послушав, не идет ли кто-нибудь по коридору, и убедившись, что никого поблизости нет, я быстренько открыл дверь и вернулся в вестибюль, который показался мне неестественно ярко освещенным. На коленях моих светлых брюк отчетливо чернели грязные пятна.

Из вестибюля я поспешил к входу в парилку, нашел там поднос с бутылками минеральной воды и резко распахнул дверь. Как только я шагнул в парилку и меня окутало густое облако пара, Штоссель, кажется, куда-то метнулся – теперь он оказался справа. Человек, в котором я признал Фогеля, находился на том же месте, где и ранее. А мужчина, пришедший последним, сидел на каменной лавке поблизости от Фогеля, справа от него, лица его не было видно.

– Эй! Сюда входить никому не позволено, вы меня понимаете? – окликнул он по-немецки. В ушах зазвенел до боли знакомый голос.

Тут же грубо выкрикнул Штоссель:

– По горло сыты напитками! Убирайся! Я же приказал никого не впускать!

А я стоял, не двигаясь, посредине парилки, вглядываясь в густой пар. Американец – на вид мужчина среднего возраста, точнее определить нельзя, физически развит лучше, нежели оба немца. Внезапно легкое дуновение воздуха, вырвавшееся откуда-то поблизости, немного отогнало сернистые клубы, и я вмиг опознал американца. От страха я не мог даже пошевелиться.

Это был новый директор Центрального разведывательного управления. Мой друг-приятель Алекс Траслоу.

Часть шестая

Озеро Трамблан

Los Angeles Times

«Лос-Анджелес таймс»

Германия перевооружается и обзаводится ядерным оружием

Вашингтон и западные лидеры оказывают поддержку

КАРОЛИН ХАУ, собственный корреспондент «Лос-Анджелес таймс»

Получив заверения, что Германия напрочь отвергла неонацизм, и немного успокоившись, правительства Соединенных Штатов и большинства стран мира поддержали намерения нового германского канцлера Вильгельма Фогеля возродить былой дух гордости немецкого народа за свою страну…

53

– Кто это? – выкрикнул Фогель. – Где охранник?

Седые волосы Траслоу, разглядел я, аккуратно причесаны, лицо побагровело то ли от нестерпимого жара, то ли от гнева, а может, от того и другого вместе.

Я подошел поближе. Но он мягким, заботливым, вежливым тоном попросил:

– Пожалуйста, Бен, стойте, где стоите. Ради своей же безопасности. Не беспокойтесь. Я сказал им, что вы мой друг и обижать вас нельзя. С вами ничего не будет. Вреда вам не нанесут.

«Он должен быть убит, – услышал я голос его мыслей. – Убивать нужно тут же».

– А мы-то прямо обыскались вас повсюду, – продолжал расточать елей Траслоу.

«Эллисона следует убрать», – думал он в это же время.

– Должен признаться, – ласково журчал он, – что вот уж здесь-то никак не ожидал встретить вас. Ну, теперь-то вы в безопасности и…

Не выслушав до конца притворные заверения Алекса, я с силой швырнул в него подносом, а бутылки запустил в его собеседников. Одна угодила Фогелю в живот, остальные со звоном вдребезги раскололись на кафельном полу.

Траслоу закричал по-немецки:

– Задержите его! Отсюда его живым выпускать нельзя!

Я выскочил из парной и помчался что есть духу к ближайшему выходу на Ромерплац, а Траслоу что-то кричал мне вдогонку. Я понял, что впредь Александру Траслоу врать мне больше не доведется.

* * *

Молли сидела в «мерседесе» и поджидала меня у бокового входа в Фридрихсбад. Она в момент набрала скорость и помчалась прочь из городка, выскочив на автобан А8. Ближайший международный аэропорт находится милях в шестидесяти к востоку, несколько южнее Штуттгарта.

Долгое время я не мог выговорить ни слова. Наконец, отдышавшись, рассказал ей все, что видел и слышал. Она среагировала на все произошедшее точно так же, как и я: была потрясена, напугана, а под конец даже побледнела от негодования.

Теперь мы оба поняли, ради чего Траслоу завербовал меня, зачем Росси обманом пристегнул меня к проекту «Оракул» и почему они так ликовали, когда увидели, что их эксперимент со мной удался.

Их замыслы стали ясны, большое дело обрело смысл.

Под умелым управлением Молли машина летела по автобану, а я, рассуждая вслух, собирал отдельные факты в единое целое.

– Твой отец не совершал никакого преступления, – говорил я. – Он хотел сделать нечто такое, что спасло бы Россию. Поэтому-то он и согласился помочь Владимиру Орлову вывезти из казны Советского Союза за границу золото и упрятать его. Он перевез его в Цюрих, где часть поместил на хранение в специальное хранилище, а часть превратил в легко реализуемые ценные бумаги.

– А что потом сталось с этими бумагами?

– Они попали под контроль «Чародеев».

– Имеешь в виду Алекса Траслоу?

– Ага. Попросив помочь разыскать пропавшее богатство, а он сказал мне, что его похитил твой отец, – он, по сути дела, использовал меня «втемную», использовал мой дар, чтобы найти золото, к которому не мог дотянуться. Потому что твой отец спрятал его в «Банке Цюриха».

– Ну а кто же совладелец вклада?

– Мне пока неизвестно. Должно быть, Траслоу подозревает, что золото выкрал Орлов. Вот почему он поручил мне разыскать Орлова, чего не могло сделать даже ЦРУ.

– А на что он рассчитывал, если ты найдешь его?

– Вероятно на то, что смогу прочесть его мысли, когда найду. И узнать, куда он спрятал золото.

– Но совладелец-то этого золота ведь папа. Стало быть, как бы ни повернулось дело, Траслоу нужна была моя подпись.

– По какой-то причине Траслоу нужно было, чтобы мы оказались в Цюрихе. Может, для того, чтобы, когда мы разыщем золото, изъять вклад и превратить его в деньги?

– Ну и что из этого, а что дальше?

– Не знаю.

Молли немного замешкалась, пропуская на обгон огромный восемнадцатиколесный трейлер, а потом спросила:

– А что могло быть, если бы проект «Оракул» не получился и ты не обрел бы дар?

– Тогда он не смог бы узнать, где золото. А может, и узнал бы. Но, так или иначе, тогда на его розыски ушло бы больше, гораздо больше времени.

– А вот ты говорил вроде, что Траслоу с помощью пяти миллиардов долларов, до которых он сумел добраться, вызвал крах фондовой биржи, так ведь?

– Денежки, конечно, пригодились, Молли. Не могу сказать наверняка, но они пригодились. Если информация Орлова верна и «Чародеи»… подслушивают Траслоу, подслушивают Тоби и, вероятно, других…

– Тех, кто теперь руководит ЦРУ…

– …Да. Если «Чародеи» фактически использовали ЦРУ для сбора информации о положении на мировых рынках и как-то смогли организовать кризис фондовой биржи в США в 1987 году, в таком случае гораздо более обвальный кризис в Германии подстроили наверняка они же.

– А как это?

– Тайно переправив в Германию несколько миллиардов долларов или марок и неожиданно выбросив их на Немецкой фондовой бирже. Действуя быстро и внезапно, с помощью экспертов, имеющих доступы к компьютеризованным коммерческим счетам, вполне можно дестабилизировать и без того ослабевший рынок. Можно также захватить контроль над гораздо большими капиталами. Или же спекулировать на перепродажах, совершая заключение сделок с помощью электроники по компьютерам и факсам с невиданной ранее скоростью, которая стала возможной лишь в наш компьютерный век.

– Ну а ради чего же?

– Ради чего? – переспросил я. – Ну вот посмотри, что произошло в результате. Фогель и Штоссель вот-вот установят свой контроль над Германией. А Траслоу и «Чародеи» уже контролируют ЦРУ…

– И еще кого?

– Вот этого я не знаю.

– Ну а кого же это намечено убить?

По правде говоря, ответа на этот вопрос у меня не было, но тем не менее я знал, что произошла какая-то утечка информации, то есть кому-то стало известно о сговоре доверенных людей Траслоу и Штосселя, а иначе говоря – между Германией и Америкой. И вот этот человек – не важно, кто он такой – готов выступить в качестве свидетеля перед специальным сенатским комитетом по разведке во время слушаний дела по обвинению ЦРУ в коррупции, а подлинным руководителем коррумпированной группировки является нынешний директор Центрального разведуправления Александр Траслоу.

Этот таинственный свидетель должен взорвать сенсационную бомбу в зале слушаний, выложив через два дня подноготную всего этого темного дела. Разумеется, если его (или ее) не убьют к тому сроку.

* * *

В международном аэропорту Штуттгарта Эхтердинген мне удалось найти частный самолет и пилота, который уже собирался ехать домой отдыхать. Сторговавшись слетать в Париж за двойную плату, он надел летную куртку и усадил нас в свой легкий самолетик. Запросив по радио разрешение на вылет и получив «добро», он вырулил на взлетную полосу, и мы благополучно взлетели.

* * *

Где-то в начале третьего ночи мы прилетели в аэропорт Шарль де Голль, быстренько прошли через таможенный контроль и на такси помчались в Париж. Там мы подъехали к отелю «Герцог де Сен-Симон», на улице Сен-Симона в 7-м округе, и, разбудив ночную дежурную, спавшую за стойкой портье, мольбами и лестью выпросили у нее номер. Ей очень не понравилось, что ее потревожили среди глубокой ночи. Мне не спалось. Молли сначала намеревалась присоединиться к моим ночным бдениям, но она здорово вымоталась за рулем, да к тому же чувствовала себя паршиво из-за беременности, так что уговорить ее пойти спать труда не составило.

Париж для меня так и не стал великим мировым центром; он скорее был подмостками, на которых то и дело развертывалась одна и та же кошмарная сцена. Для меня Париж – это не красивые средневековые дома в центре города и не его достопримечательности. Он для меня – прежде всего улица Жак, та темная узенькая улочка, где гуляет гулкое эхо, где были убиты Лаура и мой так и не родившийся ребенок и где Джеймса Тоби Томпсона III в результате ранения парализовало на всю жизнь. Последствия этого трагического акта потом то и дело сказывались, превратившись в своеобразный ритуал и приобретя гротескные и искусственные формы. Париж стал для меня синонимом трагедии.

И вот я снова оказался здесь, ибо другого пути не было.

Я сижу в обшарпанной студии уличного фотографа, расположенной на втором этаже дома по улице де Сеж. На первом размещен маленький неказистый магазинчик, торгующий всякой «порнухой». На вывесках написано «Секс-шоп», «Видео и сексодром», «Нижнее белье и принадлежности для секса», поблизости ярко светятся зеленые кресты аптеки.

Некогда это была небольшая уютная однокомнатная квартира, но со временем она мало-помалу превратилась в мрачный вертеп, в котором сочетается студия фотографа, где ведутся съемки крутых порнографических сцен, с продажей и прокатом порнографических видеокассет, фотографий и всякой аппаратуры для просмотра. Я сижу на грязном покосившемся стуле и жду, когда Жан закончит работу. Жан – его фамилию я никогда не знал и не пытался узнать – занимался весьма доходным побочным занятием: прекрасно изготовлял фальшивые документы – паспорта, удостоверения и прочие «ксивы» – для частных сыщиков и мелких жуликов. Ранее, когда я служил в Париже, мне приходилось иногда обращаться к нему за услугами, и в моих глазах он был надежным парнем и добросовестным мастером своего дела.

Мог ли я теперь довериться ему? Ну что же, с одной стороны, в нашей жизни надежного и неизменного ничего нет. Но с другой, Жан обладал всеми нужными достоинствами, чтобы можно было полагаться на него, поскольку средства к существованию он добывал благодаря своей безупречной репутации и благоразумию, любой предательский шаг опозорил бы его на веки вечные.

Минут сорок пять я лениво листал зачитанный киножурнал и разглядывал от безделья пустые коробки из-под видеокассет, лежащие на прилавке. В порнобизнесе, как я понял, появилось столько новых кумиров и всяких способов, что я даже и не представлял (к примеру, появились секс мировецкий, секс крутой, секс втроем и самые разные их вариации, о которых я прежде и слыхом не слыхивал), и все эти новинки теперь можно запросто посмотреть по видаку.

Минула полночь. Фотограф еще раньше запер дверь и задернул штору на всякий случай: хоть и поздний час, а вдруг кто-то окажется на улице. Затем я услыхал в соседней комнате жужжание колесиков передвижной сушилки фотографических снимков. И вот, наконец, из темноты появился Жан, худощавый морщинистый человечек средних лет, лысоватый, с озабоченным лицом, на носу у него надеты небольшие круглые очки в стальной оправе. От него сильно несло химикатами, которыми он только что пользовался для придания документам вида потертых старых бумаг.

– Ну, вот и готово, – произнес он, широким жестом выкладывая на прилавок документы и горделиво улыбаясь. Работа у него была чертовски трудная: он перелопатил целую пачку изготовленных в ЦРУ документов, которые вручили нам с Молли, переписав кое-что в них, переклеив наши фотографии и переправив цифры, где требовалось. Всего он изготовил для нас пару канадских и пару американских паспортов, таким образом, мы с Молли могли теперь выдавать себя либо за канадцев, либо за американцев.

Я внимательно проверил все паспорта. Работа выполнена просто безукоризненно. Но и слупил он с меня бешеные деньги, однако в моем положении торговаться не приходилось. Поэтому я согласно кивнул и, без возражений заплатив требуемую сумму, взял документы и вышел на улицу. Там стоял едкий смрад дизельных выхлопов, не умолкал надсадный вой мопедов. Даже в ночное время шум в злачных кварталах не стихал, люди толпились на улицах в поисках быстрых и дешевых удовольствий. Повсюду шатались редкие кучки молодых людей, видимо, студентов, одетых по последней французской моде в стиле ретро 60-х годов – черные кожаные пиджаки или же расписанные надписями куртки и блузки, якобы типичные для американских студентов (однако устаревшие надписи на них вроде «Американский футбол» сразу же смазывали впечатление и наводили на мысль о подделках); длинноволосых, в подвернутых джинсах и в ботинках на толстой-претолстой платформе, смахивающих на ортопедическую обувь, а тут еще мимо промчался кто-то с рокотом и ревом на огромном мотоцикле «хонда».

* * *

Затем в течение нескольких минут я обзванивал своих прежних партнеров по работе в ЦРУ. Никто из них официально с американской разведывательной службой раньше связан не был, хотя все они так или иначе находились не в ладах с законом (их занятия трудно отделить от шпионского ремесла, но это не шпионаж). Так, один являлся владельцем греческого ресторанчика, через который отмывались «грязные» деньги (естественно, за вознаграждение), другой же был оружейником и переделывал стандартное оружие по заказам бандитов и наемных убийц. Мне удалось застать почти всех в постели, разбудить и переговорить, за исключением одного гуляки, который отправился, видимо, в какой-то ночной клуб, прихватив с собой подружку и автомобильный радиотелефон.

В конце концов, с помощью одного такого партнера, который в прежние времена исполнял роль диспетчера-связника, мне удалось разыскать некого «инженера», как его когда-то называли мои коллеги из парижского отделения ЦРУ, а попросту говоря, парня, который был дока по части международных телефонных систем и горазд на всякие хитрости и выдумки с этими системами. Через час я уже стоял перед дверью его квартиры в обшарпанном многоэтажном доме, выстроенном в 60-х годах в 12-м округе, неподалеку от улицы Республики. Несколько секунд он пристально разглядывал меня через дверной глазок и, только узнав, открыл дверь. В нос сразу же ударил спертый воздух, запах несвежего пива и пота. Он провел меня в скромную, невзрачную квартирку, обставленную дешевой мебелью. «Инженер», низенький и пухлый человечек, носил нестиранные заляпанные краской джинсы и испачканную белую теннисную рубашку, под которой выпячивалось солидное округлое брюхо. Он, очевидно, спал и видел десятый сон, как и большинство парижан: волосы у него всклокочены, глаза полузакрыты. Что-то невнятно пробурчав вместо общепринятого приветствия, он просто ткнул большим пальцем в перепачканный белый телефон, стоящий на кофейном столике с пластиковой крышкой, имитирующей дерево и облупившейся по краям. У столика стоял уродливый диван ядовито-зеленого цвета, из которого в некоторых местах торчала вата. Телефон неустойчиво покоился на стопке разных парижских телефонных справочников.

«Инженер» не знал моего имени и, само собой разумеется, даже не спрашивал его. Ему сказали только, что я – деловой человек, в таком случае, очевидно, все его клиенты тоже деловые люди. За то, что «инженер» позволил мне воспользоваться своим телефоном, номер которого определить нельзя, он, не задумываясь, заломил с меня пять сотен франков.

На практике же номер телефона, по которому я собирался звонить, проследить разумеется, можно было, но в таком случае нить привела бы в глухой тупик где-то в Амстердаме. И хотя оттуда линия, проходя через несколько промежуточных телефонных подстанций, достигала все же в конце концов Парижа, надлежащую электронную аппаратуру, способную проследить линию до конца, изобрести пока не удалось.

Взяв деньги, «инженер» хрюкнул что-то по-поросячьи и поплелся в соседнюю комнату. Будь у меня побольше времени, я воспользовался бы более безопасным и надежным способом связи, но сейчас приходилось довольствоваться тем, что есть.

Трубка телефона была заляпана сальными грязными пальцами, да и воняло от нее, как от курительной трубки. Набрав на диске нужный номер, в ответ услышал странный звук. Вероятно, сигнал пошел вокруг Европы, пробежал по кабелю на дне Атлантического океана и опять вернулся в Европу, а уже затем, ослабевший и невнятный, достиг Вашингтона, где оптико-волоконная телекоммуникационная система разведуправления усилила его и пропустила по своим электронным каналам.

Я вслушивался в знакомые потрескивания и жужжания и терпеливо ожидал третьего звонка.

На третьем звонке раздался женский голос:

– Тридцать два два нуля слушает.

Как только эта женщина ухитряется отвечать по телефону в любое время дня и ночи? А может, это вовсе даже не голос живого человека, а какой-то искусственный, синтезированный голос, исходящий от робота?

– Дайте, пожалуйста, добавочный девять – восемьдесят семь, – попросил я.

Еще один щелчок, и наконец раздался голос Тоби.

– Бен? Ох, слава Богу. Я слышал о Цюрихе. С тобой все в…

– Я знаю, Тоби.

– Ты знаешь…

– Знаю про Траслоу и «Чародеев». И про немцев, Фогеля со Штосселем. И про засекреченного очевидца, который еще даст о себе знать.

– Господи Боже мой! Бен, о чем, черт бы тебя побрал, ты там бормочешь? Где ты находишься?

– Бросай это дело, Тоби, – решил я взять его «на пушку». – Об этом же все скоро узнают, так или иначе. Я уже собрал предостаточно фрагментов для целой картины. Траслоу попытался убить меня, сделав тем самым серьезную ошибку.

Тоби молчал. По фону общего жужжания в телефонной трубке послышался тихий свист статических разрядов.

– Бен, – вымолвил он наконец. – Ты ошибаешься.

Я взглянул на часы и отметил, что разговор ведется уже свыше десяти секунд, за это время вполне можно проследить, откуда звонят. Хорошо, проследят и упрутся в… Амстердам. Затем они определят в Амстердаме телефон, с которого я якобы веду разговор, и зайдут в тупик.

– Само собой разумеется, – с подковыркой ответил я.

– Нет, Бен, не то. Подумай, пожалуйста. Ход некоторых вещей невозможно понять… без понимания всей картины происходящего. Мы живем в непростое и опасное время. Нам нужна помощь со стороны заинтересованных лиц вроде тебя, а теперь, при твоих способностях, все становится более…

Не дослушав Тоби, я повесил трубку.

Да, судя по всему, он тоже замешан в этом деле.

* * *

Вернувшись в гостиницу, я потихоньку разделся и юркнул под одеяло, под бочок к Молли, которая уже сладко похрапывала. Тревога и настороженность не отпускали: мне не спалось. Тогда, встав с постели, я взял мемуары Аллена Даллеса, подаренные отцом Молли, и стал бесцельно листать страницы. Делал я это совершенно машинально и вовсе не потому, что мемуары Даллеса – великая книга, а просто не находил себе покоя в гостиничном номере и хотел задержать взгляд на чем-то таком, что отвлекло бы мои лихорадочно скакавшие мысли. Я пробежал глазами главу про Джедбаргса, которого сбросили с парашютом во Франции, и просмотрел раздел про сэра Фрэнсиса Уолсингема, который был выдающимся шпионом королевы Елизаветы в XVI веке.

Затем опять глянул на коды, написанные для нас Хэлом Синклером, и вспомнил его зашифрованную записку, оставленную в подземном хранилище в Цюрихе, в которой говорится об абонементном ящике в банке на бульваре Распай.

И я подумал, наверное, в миллионный раз, об отце Молли и о тайнах, которые он завещал нам раскрыть, о секретах внутри секретов. Хотел бы я знать…

Тут меня что-то подтолкнуло, какая-то интуиция, хотя ничем и не обоснованная, и я во второй раз поднялся с постели и взял из бритвенного прибора лезвие.

В стародавние времена издатели в Америке имели обыкновение изготавливать дорогие, добротно оформленные книги; под этими временами я разумею 1963 год. Суперобложка мемуаров «Искусство разведки» – красивая и богато украшенная, толстый, клееный картон обтянут тонкой красной, серой и желтой материей, внизу помещен тисненый логотип издательства. Черно-белый матерчатый переплет не склеен, а прошит. Сняв суперобложку, я внимательно осмотрел книгу, поворачивая ее и так и сяк и разглядывая под разными углами зрения.

Может, что-то найдется? Ведь старый мастер шпионажа был очень и очень хитер и умен.

Аккуратненько я разрезал переплет острой безопасной бритвой, приподняв черно-белую материю, снял тонкую плотную коричневую бумагу с картона, и перед моими глазами мелькнул, будто проблеск маяка, сигнал, посланный из могилы Харрисоном Синклером.

Это был маленький, причудливой формы латунный ключик с выбитым на нем номером 322. С помощью этого ключика, как я предположил, можно найти объяснение, ответ на загадку, таящуюся в подземельях сокровищницы на бульваре Распай в Париже.

54

На следующее утро мы быстро направились по улице Гренель к «Банку де Распай», находящемуся на одноименной улице.

– Убийство произойдет через два дня, Бен, – напомнила Молли. – Осталось всего два дня! А мы даже не знаем, кто намеченная жертва, знаем только, что, пока он не станет выступать в качестве свидетеля, мы можем считать себя покойниками.

Два дня – я помнил это. А стрелки часов бегут, неумолимо отсчитывая время. Я ничего ей не ответил.

Навстречу нам шел прилично одетый пожилой человек в синем плаще, его седые волосы зачесаны назад, на карих миндалевидных глазах очки в толстой прямоугольной оправе. Он вежливо улыбнулся. Остановившись у магазинчика «Печатная продукция», где на витрине были разложены образцы товаров – разные визитные карточки, я увидел в витрине отражение стоящей рядом женщины с великолепной фигурой и невольно залюбовался ею, но тут до меня дошло – да это же ведь Молли; затем в витрине появилось отражение медленно ползущего позади нас небольшого автомобильчика «остин-мини-купер» красно-белой расцветки, и у меня даже дух перехватило.

Ведь я уже видел этот самый автомобильчик из окна гостиницы минувшим вечером. Сколько же других красных «остинов» с белой крышей бегает по Парижу?

– Черт возьми-то, – воскликнул я, нарочито хлопнув себя по лбу размашистым театральным жестом.

– Что, что такое? – забеспокоилась Молли.

– Да забыл кое-что, – не оборачиваясь, показал я пальцем на автомобильчик позади себя. – Нам нужно немедленно вернуться в отель. Ты не против?

– Что ты там забыл?

Ничего не ответив, я взял Молли под руку и сказал:

– Пошли назад.

Поматывая как бы от досады головой, я повернулся, и мы зашагали по тротуару обратно в гостиницу. Быстро и украдкой глянув на «остин», я заметил, что за рулем сидел молодой человек в очках и в темном костюме. Машина прибавила ходу и исчезла вдали из виду.

* * *

– Ты что, забыл документы или еще что-то? – поинтересовалась Молли, когда я отпирал дверь номера. Ничего не ответив, я приложил палец к губам, дав ей знак помалкивать. Она лишь удивленно посмотрела на меня.

Закрыв и заперев дверь на ключ, я кинул свой кожаный портфель на постель и вытряхнул из него все бумаги, затем перевернул его, поднес к свету и, расстегнув все отделения, тщательно прощупал пальцами каждую складку и каждый изгиб внутри.

Молли громко спросила:

– Объясни хоть, в чем дело?

Ответил я тоже громко:

– За нами следят.

Она удивленно взглянула на меня.

– Не волнуйся, все в порядке, Молли. Теперь можно говорить.

– Ну конечно же, нас «пасут», – раздраженно сказала она. – Следят с тех пор, как…

– С каких пор?

Она замялась и проворчала:

– А я почем знаю.

– И на том спасибо. Так с каких же пор?

– Господи, Бен, да ты же…

– …специалист по этим делам. Я знаю. Ну, хорошо. Когда я прилетел в Рим, меня там уже стерег кто-то. И там, в Риме, за мной постоянно таскался «хвост». Оторвался я от слежки, по-моему, только в Тоскане.

– А в Цюрихе…

– Да. И в Цюрихе за нами снова стали следить, около банка и потом. Возможно, следили и в Мюнхене, хотя наверняка сказать нельзя. Но даю голову на отсечение, что вчера вечером нас еще не «пасли».

– Откуда ты знаешь?

– По правде говоря, на все сто процентов я не уверен. Но я был чертовски осторожен и порядком поплутал по всяким местам, прежде чем пришел к тому парню – спецу по документам, а если бы возникло хоть малейшее подозрение, наверняка обнаружил бы что-то. Я ведь специально натаскан распознавать подобные штучки-трючки. А такие навыки никогда не забывают, независимо от того, сколько времени приходится заниматься патентным правом.

– Так о чем ты говоришь?

– О том, что нас снова «пасут».

– Так ты думаешь, что это связано как-то со мной? Из аэропорта мы ехали вместе и довольно-таки запутанным путем. Ты еще сказал, что наверняка за нами нет слежки. Ну а я из гостиницы никуда не выходила.

– Ну-ка, дай мне посмотреть твою сумочку.

Она протянула мне сумочку, я вывалил ее содержимое прямо на постель. Она встревоженно смотрела, как я копался в дамских вещичках, затем внимательно осмотрел сумочку и прощупал все швы и прокладку. Осмотрел я также каблуки и подошвы нашей обуви, хоть и носили ее, можно сказать, не снимая. Нет. Ничего подозрительного не обнаружено.

– Кажется, я вроде твоей черной кошки, – сказала Молли.

– Да нет, скорее овечка с колокольчиком на шее, – встревоженно произнес я. – Ага, кажется, здесь.

– Что? Что такое?

Протянув руку, я осторожно поднял медальон на цепочке на ее шее и снял его. Слегка щелкнув по медальону, я открыл круглую позолоченную крышку – внутри лежала только камея из слоновой кости.

– Бен, ради Бога, скажи, что ты ищешь? Запрятанного «клопа» или еще что-нибудь?

– Да я, понимаешь, подумал, что лучше все осмотреть как следует, верно ведь? – объяснил я и протянул ей назад медальон, но тут вдруг мне пришла в голову новая мысль, и я опять принялся рассматривать украшение. Открыв медальон, первым делом я повнимательнее рассмотрел крышку.

– А что это тут написано на ее внутренней стороне? – спросил я.

Молли прищурила глаза, пытаясь разобрать надпись:

– Да ничего тут не написано. Надпись не внутри, а снаружи.

– Верно, – заметил я. – Так ее легче было заделать.

– Что легче заделать?

На кольце с ключами у меня висела маленькая ювелирная отвертка. Я схватил кольцо, лежащее на кровати, и подковырнул отверткой крошечный скос на ребре крышки. Позолоченная крышка диаметром примерно с четверть дюйма и толщиной в одну восьмую дюйма раскрылась. Внутри ее лежала крохотная спиралька из проволочки толщиной с человеческий волос.

– Нет, это не «клоп», – определил я. – Это микропередатчик. Миниатюрное приводное устройство радиусом действия шесть – семь миль. Испускает радиочастотные сигналы.

Молли лишь молча вытаращила глаза.

– А когда ребята Траслоу схватили тебя там, в Бостоне, на тебе вроде был этот медальон, не так ли?

Молли глубоко вздохнула и припомнила:

– Да, был…

– А потом, когда они собирали тебя перед отлетом в Италию, они вернули тебе все отобранные ранее вещи?

– Да…

– Ну что ж, тогда все ясно. Разумеется, им было очень нужно, чтобы ты сопровождала меня. Несмотря на все наши ухищрения и предосторожности, они прекрасно знали, где мы находимся в любую минуту. По крайней мере, когда ты надевала этот медальон.

– И сейчас тоже?

Подумав как следует, я медленно ответил, стараясь не напугать ее:

– Да. Я сказал бы даже, что не так уж и плохо, что они знают, где мы сейчас находимся.

55

В 7-м округе Парижа на бульваре Распай в небольшом, красивом доме, напоминающем драгоценный камень, размещается маленький частный коммерческий банк. Он, как видно, обслуживает избранных клиентов из числа богатых, почтенных парижан, которые любят, чтобы их ублажали по высшему разряду, чего они, похоже, не находят в банках, доступных для немытой черни.

Интерьер банка как бы подчеркивал его исключительность и недоступность для простых людей: нигде не видно ни одного клиента. Да, по сути дела, он вовсе и не походил на банк. Пол покрывал выцветший старинный персидский ковер, вдоль стен там и сям стояли бейдермейровские кресла, обитые цветным шелковым гобеленом, на высоких подставках и столиках были установлены изящные итальянские средневековые бюсты и настольные лампы. На стенах в богатых позолоченных рамах висели гравюры разных зданий и сооружений, оттеняя общий внутренний вид величавой элегантности и надежной солидности банка. Я лично, разумеется, и не подумал бы помещать свои деньги в подобный банк, который транжирит слишком много средств на всякие излишества, но я же не француз.

Мы с Молли хорошо понимали, что нас сильно поджимает время. До запланированного убийства осталось всего два дня, а мы все еще не знали, кого намечено убрать.

А тут еще они – эти люди Траслоу, да вдобавок к ним, вероятно, агенты, работающие на Фогеля и на немецкий консорциум за его спиной, – всадили нам устройство, показывающее, где мы находимся в данную минуту. Им известно, что мы в Париже. Может, они и не знают, за каким чертом мы сюда заявились; может, им и ничего не известно про зашифрованную записку Синклера насчет «Банка де Распай»? Но они прекрасно понимают, что мы находимся здесь вовсе не просто так, а по какой-то весьма важной причине.

Я отчетливо сознавал, что у нас мало шансов остаться в живых, но сказать об этом Молли все же не решился.

Нужно признаться, что для американской разведывательной службы я представлял немалую ценность из-за своего необыкновенного физического дара, но в данный момент все мои достоинства перевешивала исходящая от меня угроза. Я знал, чем занимаются люди Траслоу в Германии, если не все, то, по меньшей мере, некоторые из них. Но у меня не было документальных доказательств, свидетельских показаний, точных, непреложных фактов, поэтому, если бы я обратился к общественности, скажем, в редакцию «Нью-Йорк таймс», мне бы просто никто не поверил. От меня в лучшем случае отмахнулись бы, как от круглого идиота. Молли и я должны быть уничтожены. Такова единственно допустимая логика, которой следуют люди Траслоу.

Но, если мы будем все время опережать своих противников и раньше их установим, кого они намереваются убить через два дня в Вашингтоне, помешаем им совершить убийство, расскажем о готовящемся преступлении широкой общественности, прольем свет на их темные дела, есть шансы уцелеть в этой гонке. Так, по крайней мере, я полагал.

Часы пущены, время неумолимо бежит.

Но кем он может быть? Кто может оказаться нежданным свидетелем? Может, это какой-то помощник Орлова, русский, которому он целиком доверял и открыл правду? Или, что тоже возможно, он друг Хэла Синклера, которого тот ввел в курс дела?

Я даже бегло проанализировал самые невероятные предположения. Может, Тоби? Кто же еще, в конце концов, знает столь много? Не он ли внезапно возникнет через два дня перед сенаторами и станет свидетельствовать против Траслоу, разоблачая и разбивая в пух и прах заговор?

Нелепица какая-то! Ради чего он стал бы выступать?

Встревоженные и взвинченные, истощив все свои доводы, сидели мы с Молли в гостинице «Герцог де Сен-Симон» и спорили до хрипоты, пока наконец не выработали более или менее подходящий план. Во-первых, нам нужно съехать из гостиницы как можно скорее, не теряя ни минуты. Во-вторых, мы должны сразу же отправиться на бульвар Распай и посмотреть, что там оставил отец Молли. Упустить случай и не попытаться разгадать хотя бы часть загадки мы никак не могли. Может, мы там вообще ничего не узнаем; может, абонементный ящик окажется пустым, может даже, что этого ящика в хранилище на имя отца Молли уже больше не существует. Все может быть, но мы просто обязаны убедиться. «Проследи путь золота», – крикнул тогда Орлов. И вот след золота неукоснительно привел нас сюда, к этому маленькому частному банку в Париже.

Итак, убедившись, что в нашем распоряжении не так уж и много возможностей для действий, мы быстренько упаковали вещи и вручили их коридорному, наказав переправить в гостиницу «Крийон» и щедро вознаградив чаевыми за благоразумие и молчание. Молли разъяснила ему, что мы выполняем предварительную подготовку к визиту одного известного иностранного государственного деятеля, поэтому весьма важно сохранять наше местопребывание в тайне и никому не говорить, куда переправили его багаж.

Ну а с медальоном с камеей мы поступили по-другому. Я ничуть не сомневался в том, что микропередатчик, упрятанный в медальоне, ежеминутно подает сигналы нашим «пастухам», что мы находимся в гостинице «Сен-Симон». Сломать его, конечно же, труда не составляет, но это не выход из положения. Всегда лучше сбить «топтунов» со следа. Я взял медальон, вышел из гостиницы и бесцельно пошел по направлению к бульвару Сен-Жермен. Напротив станции метро на улице Бак находится кафе, почти всегда переполненное. Я вошел, пробился боком к стойке бара и заказал чашечку кофе. Рядом со мной стояла холеная дама средних лет, рыжеволосая, с шиньоном, прижимая к себе вместительную хозяйственную сумку из зеленой кожи и читая свежий хрустящий номер парижского журнала «Вог». Незаметно я опустил медальон в сумку дамы, допил кофе, положил на прилавок несколько франков и вернулся в гостиницу. Поскольку передатчик подает радиосигналы, которые можно принимать в пределах видимости, наши преследователи будут хотя бы на время сбиты с толку: пока моя соседка, любительница журнала «Вог», будет находиться в толпе, «топтуны» нипочем не определят, от кого исходит сигнал.

Из гостиницы мы выходили поодиночке и из разных подъездов – подробности я опускаю, скажу только, что очень и очень маловероятно, чтобы за нами следили по-прежнему. Встретились мы в обусловленном месте – у обелиска на площади Согласия, оттуда прошли немного назад, взяли такси, пересекли по мосту Сену и покатили по бульвару Сен-Жермен, пока не подъехали к бульвару Распай.

Мы с Молли открыли резные тяжелые зеркальные двери из дорогого дерева и вошли внутрь банка. Невдалеке, за столиками из красного дерева, сидели и работали вызывающе красивые, изысканно одетые молодые женщины, лишь две-три из них неприязненно посмотрели на нас, недовольные тем, что мы прервали их интересное занятие. От женщин так и исходил шарм с каким-то особым французским шиком. Из-за одного столика поднялся молодой человек и поспешил с озабоченным видом нам навстречу, будто мы явились сюда ограбить банк и захватить всех в заложники.

– Чем могу быть полезен? – поинтересовался он и встал перед нами, преградив путь своим телом. Он был одет в синий двубортный шерстяной костюм, преувеличенно коротковатый, и носил отличные круглые очки в черной оправе, подобные тем, какие любил знаменитый архитектор Ле Корбюзье (а после него – целые поколения американских архитекторов – его последователей).

Инициативу я предоставил полностью Молли, поскольку дела в этом банке официально касались ее. По этому случаю она надела одно из своих старых, но все еще модных платьев из скромного черного материала, которое одинаково уместно и для выхода на пляж, и для визита на обед в Белый дом. Никто и никогда не мог сравниться с ней в умении вести себя в столь эксцентричной манере, и на этот раз она не оплошала.

Прежде всего она начала объяснять на приличном французском языке ту ситуацию, в которой оказалась: что она является единственной законной наследницей имущества своего покойного отца и что по заведенному порядку хотела бы пройти к абонементным ящикам и осмотреть помещенные в один из них на хранение ценности.

Я стоял и смотрел на них, будто находясь на значительном расстоянии, ибо был занят мыслями о необычности сложившейся ситуации и превратностях судьбы. Имущество ее отца.

Ну вот мы наконец-то пришли сюда по следам наследства ее отца, думал я. Ну и что из того? Хотя, судя по всему, оно представляет собой огромное богатство, оно вовсе не принадлежит нам.

Молли и молодой человек закончили переговоры и молча пошли по вестибюлю к столику банкира, чтобы продолжить беседу там и выполнить определенные формальности. Я последовал за ними. Хотя это был всего-навсего второй банк, куда я заходил в связи с проблемами, вставшими передо мной и Молли после того, как обрел свой дьявольский дар телепата, мне казалось, будто я последнюю неделю только и занимался тем, что ходил из банка в банк. Сама атмосфера в них, процедура, манера общения и все такое прочее были одними и теми же и до боли знакомыми мне.

Как только мы втроем сели за столик, я сразу же глубоко погрузился в процесс улавливания чужих мыслей, который за последние дни тоже стал мне привычен и знаком – эти странные плавающие звуки отдельных слов и целых фраз. Мысли. Я знал немного французский язык, более того, по общему мнению, даже довольно сносно мог говорить на нем. И вот я сижу в напряжении и жду, когда услышу на французском мысли молодого человека…

…А ничего не слышно.

На какое-то мгновение я оцепенел от страха: а вдруг этот необычный дар перестал действовать столь же неожиданно, как и появился у меня? Вроде ничего необыкновенного в этот день со мной не случалось. Я почему-то представил, будто прогуливаюсь по Бостону, только что покинув здание Корпорации, где меня в изобилии одолевали мысли других людей, где в лифте на мою голову обрушился целый поток мысленных фраз, встревоженных и раздраженных, злых и полных раскаяния, мешанина, которая лезла мне в голову сама по себе, без всяких усилий с моей стороны.

И в этот момент мне почему-то подумалось, что, может, все наши треволнения и напасти как-то сами собой рассосутся.

– Бен? – вдруг вывел меня из задумчивости голос Молли.

– Да?

– Спустись на землю, – подковырнула она. – Все витаешь в небесах?

– Извини, Мол.

– Ну вот, слушай. Он говорит, что если мы пожелаем, то нам можно спуститься в хранилище прямо сейчас. От меня только требуется заполнить соответствующий бланк.

– Ну что же, давай заполняй, – предложил я, зная, что ей не терпится предугадать мои намерения. «Если бы у тебя тоже был такой же дар, что у меня, Мол, ты не спрашивала бы», – подумал я.

Банковский служащий вынул из ящика стола бланк на двух страницах, очевидно, предназначенный для одной-единственной цели: ошарашить и напугать клиента. Молли заполнила бланк, он просмотрел написанное, поморщился, поджал губы, встал и пошел советоваться с пожилым джентльменом, видимо, его начальником. Подойдя к нам снова через несколько минут, он кивком головы пригласил нас пройти во внутреннее помещение, в котором стояли в ряд, тускло отсвечивая медными дверцами, ящики разных размеров: от четырех- до двенадцатидюймовых. Он вставил ключ в дверцу одного из маленьких ящичков и, вынув его из гнезда, понес в соседнюю небольшую комнату, где поставил на стол, а нам объяснил, что, по принятым во Франции правилам, необходимо держать два ключа для открытия абонементного сейфа: один ключ принадлежит клиенту, а другой – банку. Затем, улыбнувшись и небрежно кивнув головой, вышел, оставив нас одних.

– Ну как? – спросил я.

Молли лишь покачала головой – жест скупой, а обозначает многое: настороженность, утешение, удивление, разочарование – и вставила во второй запор маленький ключик, который ее отец спрятал в переплете мемуаров Аллена Даллеса. Харрисон Синклер, покоящийся с миром, никогда не страдал отсутствием чувства юмора.

Медная дверца ящика распахнулась с еле слышным щелчком. Молли запустила руку внутрь. На миг у меня перехватило дыхание. Я внимательно смотрел на жену.

– Ну что там? Пусто? – не выдержал я.

Помолчав немного, Молли удовлетворенно кивнула головой. Я с облегчением сделал выдох. Из темной глубины ящика-сейфа она извлекла узкий серый конверт длиной примерно девять дюймов и шириной дюйма четыре. С недоуменным видом она надорвала серый конверт и вытащила из него содержимое: листок бумаги с напечатанным на машинке текстом, пожелтевший обрывок делового конверта и маленькую черно-белую глянцевитую фотографию. А спустя секунду-другую я услышал, как она шумно и резко задышала.

– О-о, Боже милостивый, – повторяла она, – Боже ты мой.

56

Я взглянул на фотографию, столь сильно ошеломившую Молли. Фото как фото – обычный любительский снимок из семейного альбома, размер три на четыре дюйма, края обрезаны в виде зубчиков, как это делалось в 50-х годах, на обороте твердое коричневое пятно от засохшего клея. На ней долговязый, атлетически сложенный симпатичный мужчина стоит бок о бок с темноволосой, черноглазой молодой красивой женщиной, а впереди них в объектив шаловливо улыбается маленькая девчушка-сорванец лет трех-четырех с бесенятами в лукавых глазах, ее темные волосы аккуратно спускаются челкой на лоб, а с боков перевязаны лентой и свободно торчат в стороны.

Все трое стоят на истертых деревянных ступеньках большого бревенчатого дома или пристройки, смотря как глядеть. Дом старый, полуразвалившийся, но очень удобный для летнего отдыха, такие дома еще можно встретить на берегах озера Мичиган, или озера Верхнего, или в горах Адирондака, или на берегах деревенских прудов в любом регионе Америки.

Маленькая девочка – это Молли, тут даже сомнений никаких не возникает – не девчонка, а сгусток энергии, такую егозу нелегко было сфотографировать: чтобы запечатлеть ее образ, приходилось ставить выдержку 1/60 или 1/100 секунды, а то и еще меньше. Ее родители получились на снимке гордыми и самодовольными: душещипательное изображение преуспевающей семьи, такой типично американской, навевающей сентиментальные чувства.

– А я знаю это место, – заметила Молли.

– Да ну?

– Я хочу сказать, что само место я не помню, но помню, что о нем говорили. Усадьба принадлежала моей бабушке, матери моей матери, и находится она где-то в Канаде. Это ее старый дом на берегу озера.

Она замолкла и все смотрела на фотографию, видимо, припоминая всякие подробности: стул на террасе позади них; крупные неровные камни, которыми обложен фасад рубленого дома; куртку из легкой полотняной ткани и галстук-бабочку отца; простое цветастое летнее платье матери; литой мячик из каучука и бейсбольные перчатки на ступеньках позади них.

– Как странно, – промолвила Молли. – Приятно вспомнить, хотя усадьба больше нам не принадлежит, к сожалению. Мои родители продали ее, когда я была еще совсем маленькая. Больше мы туда никогда не приезжали, только вот в то лето, когда сфотографировались.

Взяв в руки обрывок конверта, я заметил на нем адрес или часть адреса, написанного тонким небрежным почерком, каким обычно пишут европейцы: Париж, 1-й округ, Лебяжья улица, дом 7, квартира 23. Что за адрес? И почему его запрятали сюда, в ящик-сейф? И к чему эта фотография? Какой-то сигнал, знак, поданный Молли ее покойным отцом… откуда угодно, но только не из могилы (извините меня за банальность).

Наконец я взял письмо, напечатанное на старой механической машинке со множеством опечаток и исправлений и адресованное почему-то:

«МОИМ ЛЮБИМЫМ ЛЮБОПЫТНЫМ СНУПИКАМ!»

Я взглянул непонимающе на Молли и уж было собрался спросить, какого черта означает такое приветствие, но она опередила меня и, застенчиво улыбнувшись, пояснила:

– «Снупиками» он по-домашнему называл нас с тобой.

– Снупиками? Почему?

– По имени Снупи. Это мой любимый персонаж из мультфильма, когда я была маленькой.

– Так, значит, мы Снупики?

– Ну и… и также потому, что я любила лазить в ящик его стола, когда была маленькой. Разглядывать всякие там штучки, до которых, как считалось, мне нельзя было дотрагиваться. Все маленькие дети так делают, но если у тебя отец заведующий отделением ЦРУ в Каире, или заместитель директора по планированию, или еще какая-то важная шишка, то тебя всякий раз бранят за излишнее любопытство. Дескать, любопытной Варваре нос оторвали, ну и все такое прочее.

– Ну вот мы, оказывается, тоже любопытные Снупики, – повторил я, стараясь произнести это слово поехиднее.

– Ну-ка, не наглей, Эллисон. Слышишь меня? Не смей дразнить меня, черт побери!

Я опять стал вглядываться в письмо, плохо напечатанное на фирменной бумаге с тисненым штампом вверху «Харрисон Синклер», и начал читать вслух:

«Моим любимым любопытным Снупикам!

Когда вы начнете читать это письмо, а читать его вы будете обязательно, ибо, кроме вас, эти слова никто не прочтет, позвольте мне прежде всего выразить миллион раз мое восхищение вами. Ты, Молли, замечательный врач, к тому же еще стала первоклассной разведчицей, если только не считаешь избранную мной профессию низкой и не презираешь ее. Но этими словами я вовсе не намерен как-то обидеть тебя: по-своему ты, разумеется, права, если и не воспринимаешь по-хорошему профессию разведчика. В ней много такого, что вызывает протест. Но я все же не теряю надежды, что настанет день и ты также начнешь понимать и высоко ценить благородство в разведке… это произойдет совсем не из-за дочерней обязанности перед родителями, не из-за лояльности и не из-за осознания вины.

Когда у твоей матери рак перешел в последнюю стадию и стало ясно, что больше двух недель ей не протянуть, она позвала меня к себе в больничную палату – а никто не умел держаться с таким достоинством и самообладанием, как твоя мать, – и предупредила, погрозив даже в назидание пальцем, чтобы я никогда не вмешивался в твою жизнь. Она пожелала, чтобы ты никогда не шла проторенным путем, и каким бы он ни оказался, ни у кого не будет такого уравновешенного и рассудительного характера, разумного восприятия реальности, блестящих перспектив, как у нашей „дорогой Марты“. Так что, надеюсь, ты поймешь, что я собираюсь поведать тебе.

По причинам, которые вскоре станут понятными, в моих бумагах, в завещании и других документах этот абонементный ящик не упоминается. Чтобы отыскать это письмо, прежде нужно найти ключик к нему, который я запрятал (иногда самый простой и в то же время самый старомодный путь оказывается наилучшим), и также побывать в подземном хранилище в Цюрихе.

Но если вы там оказались, то, стало быть, нашли золото, и я уверен, что вам требуются некоторые разъяснения.

Я всю жизнь не любил поиски и выслеживания, поэтому, пожалуйста, поверьте, что я вовсе не желал усложнить вам работу, эти трудности я нагромоздил на пути других. В эту игру играть не так-то просто, но если вы все же сумели добраться до этого письма, то легко поймете, почему я поступил подобным образом. Все делалось ради вашей же безопасности.

Я пишу эти строки спустя несколько часов после короткой встречи в Цюрихе с Владимиром Орловым, который известен вам, как последний председатель КГБ. Я договорился с ним кое о чем, что должен объяснить вам, а также узнал от него кое-что, о чем тоже должен сообщить вам. А все потому, что меня собираются убить. Я уверен в этом. Когда вы будете читать эти строки, меня уже не будет в живых, а может, пока еще не убьют. Так или иначе, я хочу, чтобы вы знали, почему на меня идет охота.

Любимые мои Снупики, как вам известно лучше, чем кому бы то ни было, деньги никогда не влекли меня к себе, они мне всегда были нужны только ради пищи и крова. Поэтому я верю, что, когда вам станут говорить, будто я корыстный, растратчик и всякую прочую дрянь про меня, теперь, когда меня нет на свете, вы будете знать правду. Вы прекрасно понимаете, что все это вздор чистейшей воды.

Но вот что вам, возможно, неизвестно, так это то, что я получил немало угроз расправиться со мной физически, некоторые – вздорные, но кое-какие – довольно серьезные. Угрозы стали поступать (в этом нет ничего удивительного) вскоре после моего назначения директором Центрального разведывательного управления, когда я, пообещав устроить в управлении чистку, действительно развязал отчаянный крестовый поход против коррупции в ЦРУ. Мне нравилась моя служба, я возлагал на нее лучшие надежды. Бен, я знаю, что ты понимаешь мои чувства, потому что ты не чужак – это они не понимают.

В глубинах ЦРУ происходит что-то ужасное. Там окопалась небольшая группка чиновников, которые годами использовали разведслужбу, чтобы тайно набивать себе мошну огромными деньгами. В первый же день своего назначения на пост директора ЦРУ я твердо решил сорвать маску с этих хапуг. Догадки и предположения на этот счет у меня были, а вот фактов – раз-два и обчелся.

Атмосфера вокруг Лэнгли в то время напоминала пороховницу, готовую взорваться в любой момент от малейшей искорки, вызвать которую могла какая-нибудь комиссия конгресса по расследованию или дотошный репортер из „Нью-Йорк таймс“. В кулуарах вовсю открыто говорили о необходимости избавиться от меня. Некоторые из ветеранов ненавидели меня даже более лютой ненавистью, нежели Билла Колби! Случайно мне стало известно, что несколько высокопоставленных, чрезвычайно влиятельных вашингтонских лоббистов отправились к самому президенту настаивать, чтобы меня сняли с работы.

Вы знаете, что слухи о моей коррумпированности приобрели невероятные масштабы. Я слышал всякие рассказы про небольшую тайную группку отставных и действующих офицеров разведки, известных под именем „Чародеев“, которые проводят свои совещания в обстановке строжайшей секретности. Поговаривают, что эти „Чародеи“ замешаны в крупной афере. Считается, что они используют разведданные, стекающиеся в ЦРУ, для того, чтобы разными способами делать огромные деньги. Но никто не знает этих людей конкретно – кто они и откуда, хотя совершенно очевидно, что они очень влиятельны, имеют прочные связи с высокопоставленными лицами и могут легко уйти от разоблачений.

Но вот однажды ко мне непосредственно обратился некий европейский бизнесмен – по-видимому, финн – и сказал, что он представляет, как он заявил, „одного бывшего лидера мирового масштаба“, у которого есть „информация“, далеко небезынтересная для меня.

Между нами начались длительные переговоры, но уже задолго до них я понял, что лицо, которое финн представляет, не кто иной, как последний шеф советского КГБ Владимир Орлов, живущий на небольшой даче в пригороде Москвы. Он намеревался отправиться в изгнание, уехать из бывшего Советского Союза.

Орлов через посредника дал мне знать, что у него есть предложение, которое может меня сильно заинтересовать. Суть его заключалась в том, что он попросил у меня помощи вывезти за границу часть золотых запасов России и спрятать их от противников демократии, которые, как он полагал, в любой момент могли свергнуть правительство Ельцина. За помощь в переброске огромного количества золота – на десять миллиардов долларов! – он готов был передать мне ценный материал, имеющийся у него на руках, относительно некоторых коррумпированных элементов внутри ЦРУ.

Посредник сообщил, что Орлов располагает рядом документов, раскрывающих чрезвычайно важные детали коррупции, разъедающей ЦРУ. За многие годы небольшая группка сотрудников ЦРУ накопила в своих руках огромные суммы денег, которые получала посредством экономического шпионажа, ведущегося сотрудниками разведслужб в иностранных компаниях во всех странах мира. У Орлова имеются имена, названия фирм и места хранения денег, суммы, зафиксированные факты. В общем, все необходимые доказательства.

Разумеется, я согласился на его предложение. Я бы в любом случае согласился помочь ему – вы же знаете, как сильно стремился я удержать Россию в лагере демократии и помешать ей вернуться к диктаторскому режиму, а соблазн заполучить эти документы еще больше подтолкнул меня принять его предложение.

И все же произошло так, что Орлов прибыл в Цюрих без документов – их у него в последний момент украли, что меня серьезно обеспокоило. Сперва я подумал, что он просто шантажирует меня, но затем понял, что он действительно стал жертвой. И я, смирившись с пропажей, пошел на заключение сделки.

Однако для транспортировки такого огромного количества золота мне понадобилась помощь, но помощь не от сотрудников разведуправления, а со стороны тех, кто никак не мог быть замешан в коррупции. Учитывая огромные ценности, с которыми мы имели дело, такое требование было самым настоятельным. К тому же, все финансовые операции нужно было проводить без всяких регистраций и записей в бухгалтерских книгах.

Поэтому я обратился к одному бывшему высокопоставленному офицеру ЦРУ, который больше не работал в этой организации, человеку, личная честность и порядочность которого сомнений не вызывали, а именно – к Александру Траслоу. И тем самым я совершил самую большую ошибку в своей жизни.

Я сделал Траслоу совладельцем вклада в „Банке Цюриха“, куда перевел половину золотого запаса. Это означает, что без нашего обоюдного согласия золото из банка изымать нельзя. А перевести золото в другой банк или продать его можно только при условии, если вклад будет переделан из пассивной формы хранения в ликвидную. Механизм такого перевода может привести в действие любой из вкладчиков, лишь уведомив партнера. Таким образом, как я считал, если бы возникли какие-либо проблемы, то мы оба имели бы гарантию от всяких обвинений в махинациях, а меня никак нельзя было бы обвинить в краже века, да еще в мировом масштабе.

Другую половину золота мы договорились переправить в контейнере через Ньюфаундленд в Канаду с помощью пароходной компании „Сент-Лоуренс сиуэй“. Нужно заметить, что эту операцию должен был осуществить один Траслоу. Но меня что-то довольно сильно насторожило. Я стал опасаться за свою жизнь. Как тебе, Бен, известно, в Лэнгли есть люди, которые могут так подстроить убийство, что оно будет выглядеть естественной смертью. Так что на этом свете мне долго прожить не удастся.

Совсем недавно мне стало известно, что к германскому канцлеру Вильгельму Фогелю, который держит в своих руках огромный и могущественный немецкий картель, направляется один человек. В обстановке строжайшей секретности они будут обсуждать вопросы, как перестроить и перевооружить Германию. Они намерены установить контроль не только над Германией, но и объединив Европу вокруг Германии, поставить под свой контроль весь Старый Свет.

Их партнером в этом деле выступает как раз группа „Чародеи“ из ЦРУ. Договоренности, как мне доложили, предусматривают мирный раздел прибылей и сфер влияния. „Чародеи“ захватывают командные посты в разведслужбах и устанавливают над ними свой контроль, а затем расширяют его и прибирают к рукам экономику всего Западного полушария. Немецкий картель получает по соглашениям Европу. Все участники становятся безмерно, даже невообразимо богаты. Это, по сути своей, является формой корпоративного неофашизма – захват в свои руки главных рычагов давления на правительства и установление над ними контроля в наше такое хрупкое и неопределенное время.

Лидером американцев является Александр Траслоу.

А я не в силах сделать что-либо в этой связи.

Но я верю, что вскоре все же найду пути остановить такое развитие. Есть же документы, которые можно обнародовать. И они должны быть представлены широкой общественности.

Если же меня убьют, то вы оба просто будете обязаны разыскать их. А чтобы облегчить вам поиски, оставляю каждому из вас подарки.

Наследство, которое перейдет к вам, очень незначительно, и оно мне много радости не доставляет. Но я хотел бы завещать каждому из вас по небольшому подарку: оба подарка – это знания, которые, в конце концов, самая ценная собственность.

Для тебя, моя любимая Снупик, это прежде всего воспоминания о счастливых днях в твоей, моей жизни и в жизни твоей матери. Настоящее богатство, как ты поймешь, проявляется в семейном счастье. Эта фотография, которую, думаю, ты увидишь впервые, всегда вызывала во мне воспоминания об очень счастливом лете, которое мы провели все трое вместе. Тебе тогда было всего четыре годика, так что, думаю, ты вряд ли что помнишь о том времени, а может, и совсем ничего не помнишь. Я же, уже законченный трудоголик в те времена, когда еще был молодым, был вынужден уйти в месячный отпуск после операции аппендицита, приступ которого случился неожиданно. Мне кажется, что это мой организм приказал мне в ту пору побыть побольше со своей семьей.

Тебе так нравилось то место – ты ловила лягушек в пруду, училась рыбачить, бросать мячик… Ты все время была в движении, я никогда больше не видел тебя такой радостной. Мне всегда казалось, что Лев Толстой сильно ошибался, когда писал в самом начале романа „Анна Каренина“, что все счастливые семьи похожи друг на друга. Я же считаю, что каждая семья, в счастливый ли момент или в несчастный (а наша семья пережила и то и другое), уникальна и неповторима, как каждая снежинка. Я позволил себе, мои дорогие Снупики, стать слезливо-сентиментальным единственный раз в жизни.

А тебе, Бен, оставляю адрес одной супружеской пары, которую к тому времени, когда ты прочтешь эти строки, могут убить, но, может, еще не убьют. Я очень надеюсь, что один из них все же останется в живых и сообщит тебе кое-что очень и очень важное. Возьми с собой обрывок делового конверта с адресом: он послужит тебе пропуском и своеобразной отмычкой.

Так как я заранее знаю, что они сообщат тебе, то могу сказать, что их рассказ утешит тебя и облегчит ужасную тяжесть, которую тебе приходится носить в своей душе столь длительное время.

Бен, ты ничуть не виноват в смерти твоей первой жены, и эта супружеская пара подтвердит тебе мои слова. Еще до своей гибели я очень хотел сказать тебе эту правду, но в силу ряда причин сделать этого не мог.

Вскоре ты все поймешь. Кто-то – точно не помню кто, кажется, Ларошфуко или еще какой-то французский автор XVII столетия – хорошо сказал по этому поводу: мы редко можем заставить себя простить тех, кто помог нам.

И напоследок хочу привести по этому поводу еще один литературный афоризм – цитату из „Учения о старости“ Элиота: „Да как простить их, коль им такое ведомо!“

Всегда любящий вас папа».

57

По щекам Молли градом катились слезы, чтобы не разрыдаться, она прикусила губу и быстро заморгала глазами. Посмотрев еще раз на письмо, она, наконец, перевела взгляд на меня.

Я не знал, что спросить и как начать разговор. Поэтому только взял ее руки в свои, притянул к себе, крепко обнял, и так мы замерли в объятиях друг друга. От тихих всхлипываний у нее даже началась икота. Через минуту-другую дыхание у нее успокоилось, и она освободилась из моих объятий. Глаза у нее заблестели и на мгновение стали похожи на глазки четырехлетней непоседы-проказницы, как на фотографии.

– Зачем? – только и смогла вымолвить она наконец. – Зачем… что это значит?

Ее взгляд блуждал по моему лицу, она все еще ничего не говорила, как бы стремясь осмыслить то, что хотела спросить.

– Ну, эта фотография, – наконец нашлась она.

– Это послание нам. А чем еще могло бы это быть?

– А не думаешь ли, что это могло бы быть… простым обыкновенным голосом… самой души?

– Молли, скажи мне, пожалуйста. Разве это в его характере?

Всхлипнув и зашмыгав носом, она мотнула головой:

– Папа всегда был замечательным человеком: но назвать его простым и открытым нельзя. Мне кажется, что он учился быть загадочным и скрытным у своего приятеля Джеймса Джизеса Англетона.

– Ну вот видишь. Так вот скажи, где в Канаде находился дом твоей бабушки?

Она снова помотала головой:

– Боже мой, Бен, да мне всего-то было четыре года. И мы там были только одно лето. В сущности, я ничего и не помню про то место.

– Припомни как следует, – настаивал я.

– Не могу! Ну чего мне припоминать? Не знаю я, где то место, да и все тут! Где-то во французской Канаде, может, в Квебеке. Господи Боже мой! – Приложив руки к ее щекам, я поднял ее голову и прямо посмотрел в глаза. – Чего ты хочешь? Отпусти меня, Бен!

– Постарайся припомнить!

– Постарайся… легко сказать… эй, мы же договаривались. Ты же обещал… клялся мне… что не будешь больше читать мои мысли.

«…трем… трембл… тремблинг?» – услышал я голос мыслей Молли. Они звучали как-то отрывисто, доносилось не то слово, не то звук.

– Так что же, тремблинг, значит? Дрожать то есть?

Она недоуменно взглянула на меня.

– Да нет, откуда ты взял? Что ты…

– Трембл. Тремблинг.

– Что ты решил…

– Думай, припоминай! Дрожать… тремблинг, трембл, трем…

– О чем это ты говоришь?

– Сам не знаю, – резко бросил я. – Хотя нет, знаю. Да, я знаю! Я услышал… услышал голос твоих подспудных мыслей…

Молли пристально глянула мне в глаза, сначала дерзким вызывающим взглядом, а потом смущенным и недоуменным, а затем, помолчав немного, сказала:

– Но я ведь ни о чем не думала…

– Постарайся припомнить. Напрягись, думай. Тремблинг. Трембли? Канада. Твоя бабушка. Трембли или что-то похожее. Как звали бабушку?

Она лишь мотнула головой.

– Бабушку звали Эл. Элин. А дедушку Фредерик. У нас в семье Тремблеев не было.

Я лишь вздохнул разочарованно.

– Ну ладно. Трем. Канада. Тремблинг. Канада…

«…Тромблон», – опять послышался голос ее мысли.

– Ну вот уже кое-что есть, – заметил я. – Ты начинаешь припоминать или, может, напевать про себя… бредут какие-то мысли, проскакивает какое-то имя, что-то такое, что сохранилось в подсознании, а само сознание пока выразить не может.

– А что ты хочешь?..

В нетерпении я перебил Молли:

– А что значит «тромблон»?

– Чего, чего? Ой, Боже мой… Трамблан. Озеро Трамблан!

– Где?

– Да дом же стоял на берегу озера в провинции Квебек. Я все вспомнила! Озеро Трамблан. У подножия большой живописной горы Трамблан. Бабушкин дом был на озере Трамблан. Как же это я догадалась?!

– Да это название сохранялось у тебя в памяти, но находилось глубоко в подсознании, просто дремало. Возможно, когда ты была маленькая, слышала это название десятки раз, и оно отложилось у тебя в памяти.

– Ты думаешь, это название имеет важное значение?

– Не только важное, но решающее. Думаю, что твой отец неспроста оставил эту фотографию места, которое никто узнать не может, только ты. Места, которое теперь, вероятно, и не существует. Так что если кто-то другой добрался бы до этого ящика, то уперся бы в глухую стену. Ну самое большее, что он мог бы сделать, опознать на фотокарточке тебя с родителями, а дальше тупик.

– Да я и сама, считай, в тупике.

– Мне кажется, отец рассчитывал на твою память, что ты все вспомнишь. Этот сигнал обращен к тебе. Я вполне в этом уверен. Отец оставил это тебе, чтобы ты разыскала место.

– А дальше?

– А дальше – поехала бы туда.

– Думаешь, что там… лежат документы?

– Если бы они вдруг оказались там, я бы не очень-то удивился, – и с этими словами я поднялся, одернув пиджак и брюки.

– Что ты намерен делать?

– Не хочу терять ни минуты.

– Куда? Куда мы еще поедем?

– Ты останешься здесь, – сказал я, оглядевшись вокруг.

– Думаешь, я здесь в безопасности?

– Я скажу управляющему банком, что нам нужна эта комната до конца рабочего дня. Никто сюда не войдет. Если нужно заплатить за право пользоваться комнатой, заплатим. Запертая комната внутри банковского хранилища – разве найдется более безопасное место хотя бы на короткое время? – заверил я Молли и повернулся, чтобы уйти.

– Куда ты направляешься? – встревожилась она.

Ничего не ответив, я взял обрывок конверта.

– Подожди, Бен. Мне нужен телефон. Телефон и факсимильный аппарат.

– Для чего?

– Распорядись, Бен.

Я лишь удивленно посмотрел на нее, согласно кивнул и вышел из комнаты.

* * *

Лебяжья улица – это маленькая тихая улочка, расположенная в нескольких кварталах от того места, где не так давно был огромный Центральный парижский рынок, названный Эмилем Золя «чревом Парижа». В конце 60-х годов рынок и окрестные старые кварталы снесли, а на их месте возвели внушительные, прямо-таки гигантских размеров, безвкусные здания в стиле модерн, в том числе торговый центр Форум дез Алль, Центр современного искусства имени Жоржа Помпиду, художественные галереи и рестораны и самую большую в мире подземную станцию метро.

Дом под номером 7 оказался ветхим жилым зданием, построенным в конце прошлого века, с низенькими потолками, темный и затхлый внутри. Дверь в квартиру 23 на втором этаже была обита толстыми расколовшимися досками, некогда ее выкрасили белой краской, а теперь она стала совершенно серой от пыли и грязи.

Еще на первом этаже я услышал, как из квартиры доносится хриплый угрожающий лай крупной собаки. Подойдя к двери, я постучал.

Время шло, собачий лай становился все более злобным и настойчивым, наконец послышались медленно приближающиеся шаркающие шаги, непонятно чьи – мужчины или женщины, звякнула металлическая цепочка, которая, как я понял, блокировала внутренний запор.

Дверь медленно распахнулась.

Все промелькнуло в какую-то долю секунды, как в фильме ужасов, – шаркающие шаги, дребезжание цепочки и лицо существа, показавшееся в темном проеме открывшейся двери.

Это была жалкая старуха, одетая словно нищенка, ее длинные седые давно нечесанные волосы свисали космами. На лицо ее было жутко смотреть – какая-то смесь следов былых пороков, болячек и опухолей, окружающих пару приветливых добрых глаз, и маленький, перекошенный, деформированный рот.

Я стоял, остолбенев, и молчал. Да имей я что сказать, все равно не знал ни ее имени, вообще ничего, в кармане лежал только обрывок конверта с адресом. Шагнув вперед, я молча протянул ей этот обрывок. Где-то впереди, в глубине квартиры, выл и лаял здоровенный пес.

Тоже не говоря ни слова, старуха, прищурившись, посмотрела на конверт, повернулась кругом и поплелась внутрь.

Спустя несколько секунд из комнаты вышел пожилой мужчина. Легко догадаться, что раньше он был крепышом, даже довольно сильным, а грубые седые волосы в молодости были цвета воронова крыла. Теперь же передо мной стоял почти старик, заметно хромающий, а длинный тонкий шрам на щеке около скулы, бывший когда-то воспаленно-красным, теперь стал бледным, почти белым. Пятнадцать минувших лет состарили его почти до неузнаваемости.

Это был тот самый человек, чье лицо и фигуру мне не забыть никогда, потому что я видел его во сне, почитай, каждую ночь. Это был тот самый человек, который, прихрамывая, убегал по улице Жакоб пятнадцать лет назад.

– Ну что ж. Вы тот самый человек, который убил мою жену, – сказал я спокойным голосом, сам даже не ожидая, что могу так держать себя в руках.

58

Единственное, чего я не помнил, – какого цвета у него глаза. Они оказались водянистыми, серо-голубыми, беззащитными глазами, которые никак не могли принадлежать кагэбэшному «мокрушнику», человеку, столь безжалостно расправившемуся с моей красивой молодой женой, выстрелив ей в сердце без малейшего колебания.

Я помнил только тонкий красный шрам у него на скуле, копну черных волос, клетчатую ковбойку и прихрамывающую походку.

Вероятный перебежчик, референт из резидентуры КГБ в Париже, назвавшийся Виктором, намеревался продать информацию, которую, как он говорил, разыскал в архивах еще в Москве. Что-то касающееся человека под псевдонимом Сорока.

Он хотел перейти к нам. В обмен на информацию требовал безопасность, защиту, спокойную удобную жизнь – одним словом, все те блага, которые мы, американцы, как считается, раздаем налево и направо перебежавшим на нашу сторону шпионам, словно какие-то санта клаусы из разведслужбы.

Мы тогда разговаривали. Встретились на улице Фобур. В магазине готовой мужской одежды. Потом встретились еще раз на явочной квартире. Он, помнится, обещал принести нам исключительной важности материал из досье на Сороку, который потрясет весь мир. Помнится, Тоби так и загорелся заполучить материал. Он чрезвычайно заинтересовался всем, что относилось к Сороке.

Мы условились встретиться у меня дома на улице Жака. Там безопасно, думал я. Лаура уехала. На встречу я запоздал. Человек в клетчатой ковбойке и с густыми черными волосами, прихрамывая, уходил прочь. Я почувствовал запах теплой крови вперемешку с едким металлическим душком пороха. Подымаясь по лестнице, я чувствовал, что запах становился все сильнее и сильнее, выворачивая мне наизнанку все внутренности.

Неужели это Лаура? Быть того не может, да наверняка не может этого быть! Какое-то неестественно изогнутое тело, белый шелковый ночной халат, огромное ярко-кровавое пятно. Нет – это наваждение, не может этого быть. Лауры ведь нет в городе, она уехала в Живерни, это не она, а кто-то очень похожий на нее, не она, не может такого быть…

Я терял тогда рассудок.

И Тоби. Скрюченное тело на полу в прихожей: Тоби, едва живой, ставший парализованным на всю жизнь.

Это я сотворил такое с ними обоими. Со своим наставником и другом. И со своей обожаемой женой.

* * *

Виктор внимательно изучил обрывок конверта и только потом посмотрел на меня. Я не смог сразу определить, что выражали его серо-голубые глаза: испуг? безразличие? Они могли выражать что угодно.

А затем он просто и буднично сказал:

– Входите, пожалуйста.

* * *

Оба они – Виктор и уродливая старуха – сели рядышком на узкую кушетку. Я же стоял, направив на них пистолет и пылая гневом. Работал большой цветной телевизор, но звук был приглушен. Показывали какую-то старую американскую бытовую комедию, какую – точно не помню.

Первым нарушил молчание Виктор, заговорив по-русски.

– Жену вашу я не убивал, – произнес он.

Старуха – кто она? Может, жена? – сидела молча, обняв трясущимися руками колени. Я никак не мог заставить себя взглянуть на ее обезображенное лицо.

– Как вас зовут? – спросил я тоже по-русски.

– Вадим Берзин. А ее Вера. Вера Ивановна Берзина, – ответил мужчина и слегка кивнул головой на нее, сидящую рядом, справа.

– Но вы же Виктор, – возразил я.

– Был им. Несколько дней. Так я сам себя назвал.

– Но кто же вы в таком случае на самом деле?

– Вы хорошо знаете, кто я такой.

Знал ли я на самом деле? А что, по правде говоря, мне известно про этого человека?

– Не ожидали, что я явлюсь? – спросил я.

Вера Ивановна закрыла глаза, или, скорее, они исчезли в пухлых складках и желваках ее лица. Теперь я вспомнил, где видел ранее похожее лицо, – на фотографиях и экранах кино. «Человек-слон» – был такой памятный фильм, в основе которого лежала правдивая история, произошедшая со знаменитым «человеком-слоном» – неким англичанином Джоном Мерриком. Его тело поразила ужасная болезнь нейрофиброматоз, или иначе слоновая болезнь, которая проявляется в опухании и деформации кожи. Не страдает ли и эта женщина той же болезнью?

– Я ждал вас, – спокойно подтвердил Вадим, кивнув головой.

– И вы не побоялись впустить меня в квартиру?

– Жену вашу я не убивал.

– Вы вроде не удивляетесь, что я вам не верю.

– Нет, – ответил он и с трудом улыбнулся. – Я ничуть не удивлен. – А немного помолчав, добавил: – Можете запросто убить меня или нас обоих. Можете убить прямо сейчас, если хотите. Но с чего вам хотеть-то? Лучше выслушайте сначала то, что я вам поведаю.

* * *

– Мы живем здесь с тех пор, как сгинул Советский Союз, – начал он свой рассказ. – Мы купили право и возможность переселиться сюда, как и многие наши прежние товарищи по службе в КГБ.

– Вы заплатили деньги за выезд правительству России?

– Да нет же, мы заплатили вашему Центральному разведывательному управлению.

– Чем откупились-то? Зажиленными от кого-то долларами?

– Да что вы! Те жалкие доллары, которые мы смогли скопить вдвоем за долгие годы, ничто для огромного и богатого Центрального разведуправления. Оно не нуждалось в наших грязных долларовых банкнотах. Нет, все произошло совсем не так. Мы купили себе свободу за ту же валюту, за какую покупали ее все офицеры госбезопасности…

– А-а, понимаю, – догадался я. – Информация, секреты, выкраденные из досье и архивов КГБ. Как это проделали все другие перебежчики. Но я удивляюсь, как вам удалось найти заинтересованных покупателей после всего того, что вы натворили.

– О-о, натворил я немало, – с издевкой заметил Берзин. – Я попытался заманить в ловушку одного блестящего молодого офицера ЦРУ, против которого наш центр в Москве имел огромный зуб. С этой целью я выдал себя за перебежчика, прямо как расписывается в учебниках, так ведь? – Я промолчал, а он между тем продолжал иронизировать: – Я пришел на явку, а молодой офицер ЦРУ туда не явился. И тогда – в порыве мести – ведь от этого теряют голову – я убил жену молодого офицера и ранил старого опытного сотрудника ЦРУ. Ну что, правильно я говорю?

– Более или менее.

– Ах-ах, да-да. Какая душещипательная сказочка!

Когда он рассказывал, я опустил было пистолет, но теперь медленно поднял его снова и прицелился. Я знал, что заряженный пистолет в умелых руках заставляет говорить правду скорее, чем многие другие способы.

И тут впервые подала голос жена Берзина, закричав чистым сильным контральто:

– Пусть он говорит дальше!

Я быстро глянул на обезображенную женщину и снова перевел взгляд на ее мужа. Испуганным он вовсе не выглядел, наоборот, казалось, что ситуация больше забавляет его. И тут вдруг выражение его лица резко изменилось, став печальным и серьезным.

– А правда, – сказал он, – заключается вот в чем: когда я пришел к вам на квартиру, меня встретил там человек по имени Томпсон. Кто он такой – я не знал.

– Быть того не может…

– Может! Раньше я никогда не встречал его, а вы мне не говорили, что будете вместе с ним. Уверен, боялись утечки информации. Он объяснил, что ему поручено проверить меня и он намерен начать допрос тут же и немедленно. Я согласился и рассказал ему про документы, касающиеся Сороки.

– О чем же они?

– Об одном информаторе из американской разведки.

– Он кто? Советский «крот», проникший к нам?

– Да не совсем так. Источник информации из местных. Один из наших пособников.

– Его псевдоним Сорока? – я назвал по-русски имя этой птицы.

– Да.

– Стало быть, этот псевдоним придуман в КГБ?

В КГБ применяли длинный список псевдонимов, взятых по названиям разных птиц, гораздо более разноцветных и нарядных, нежели мы представляли себе.

– Да, но опять напомню, что, строго говоря, речь шла не о нашем «кроте» в рядах разведслужбы. Он не был туда заслан. Более вероятно, что это был агент, которого нам удалось в свое время завербовать, склонить на свою сторону и получать от него нужную нам информацию.

– А Сорокой был…

– А Сорокой, как оказалось, был не кто иной, как Джеймс Тобиас Томпсон. Конечно же, я понятия не имел, что разговариваю с самим информатором, поскольку подлинного его имени не знал – досье КГБ на тайных агентов хранились в строжайшем секрете, и заглянуть в них я никак не мог. И вот я стоял, как распоследний дурак, и что-то такое лопотал насчет документов относительно секретной советской операции, которые готов продать, а прямо передо мной был тот самый завербованный агент, и он с интересом слушал, как я намерен продать ему информацию, которая сразу же сдует с него прикрытие и разоблачит.

– Боже мой, – только и сумел вымолвить я. – Тоби.

– И тут этот самый Томпсон вдруг пришел в бешенство. Он стремительно кинулся на меня, вытащил пистолет с глушителем и потребовал немедленно передать документы ему. Я все же не был таким круглым идиотом и сказал, что не намеревался приносить с собой бумаги, пока не заключена сделка. Он начал мне угрожать, а я отвечал, что документов при себе у меня нет. Мне показалось, что он вот-вот убьет меня, как вдруг, повернувшись, мы оба увидели, что в комнату, где мы схватились, вошла женщина. Роскошная женщина в белом ночном халате.

– Да. Это была Лаура.

– Она все слышала. Все, что говорил я и что говорил Томпсон. Она сказала, что приболела и спала в соседней комнате и что от шума проснулась. Мы, естественно, пришли в замешательство. Воспользовавшись этим, я попытался унести ноги. На бегу я вытащил свой служебный револьвер, чтобы обороняться, но, не успев даже взвести курок, почувствовал острую боль в ноге. Оглянувшись, я увидел, что Томпсон целится в меня. Он выстрелил, но второпях не попал, а я же, обороняясь, открыл ответный огонь. Я проскользнул в прихожую, оттуда выскочил на лестницу и успел удрать, не дав ему возможности застрелить меня.

Меня не держали ноги, страстно захотелось опуститься на пол, закрыть глаза и погрузиться в спасительный сон, но мне нужно было собрать всю волю в кулак и дослушать рассказ до конца. Я сел на большое громоздкое откидное кресло, защелкнул фиксатор на спинке и приготовился слушать дальше.

– А когда я бежал по лестнице, – продолжал Берзин, – услышал другой приглушенный хлопок-выстрел и понял, что он убил либо себя, либо ту женщину.

Женщина с обезображенным лицом по-прежнему не открывала глаз, она так и просидела, закрыв их, пока говорил муж. Берзин умолк, последовало долгое молчание. Слышно было даже далекий стрекот мопедов на улице, рычание грузовика и смех детей. Наконец, я нашел в себе силы сказать:

– Ну что ж, рассказ вполне правдоподобный.

– Не только правдоподобный, – уточнил Берзин, – но и правдивый.

– Но у вас же нет доказательств.

– Как нет? А проводилось ли вскрытие трупа вашей супруги?

Я ничего не ответил. Тогда я не мог даже смотреть на мертвое тело дорогой Лауры.

– Понятно, – заметил спокойно Берзин. – Но если бы экспертизу раны провел специалист по баллистике, то он без труда установил бы, что выстрел был произведен из пистолета Джеймса Тобиаса Томпсона.

– Легко говорить сейчас, – заметил я, – когда тело пролежало в могиле уже целых пятнадцать лет.

– Но ведь должны остаться какие-то протоколы осмотра происшествия, записи.

– Уверен, что были, – сказал я, но не добавил, что к ним меня не допускали.

– Ну тогда у меня есть кое-что полезное для вас, и если вы позволите мне рассказать вам, то я погашу свой должок перед Харрисоном Синклером. Он же вроде ваш тесть, не так ли?

– Так это он принимал участие в вашем побеге из Москвы?

– Ну а у кого же еще могли быть такие полномочия и влияние?

– А ради чего он помог вам?

– Может, когда-нибудь я и смогу рассказать вам об этом. Доказательства вон там, хранятся на телевизоре.

– Что же там такое хранится?

– А вот я и хочу показать их. Передать вам. Вот они – лежат на телевизоре.

Я покосился на телевизор, где теперь на экране развертывалась веселая сценка. На деревянном ящике телевизора стояло несколько разнородных предметов: бюст Ленина, который можно было купить где угодно в Москве; лакированная тарелка, которую обычно используют как пепельницу; и небольшая стопка книг, изданных в Советском Союзе на русском языке: избранные произведения Александра Блока и Анны Ахматовой.

– Доказательства хранятся в бюсте Ленина, – пояснил он с самодовольной ухмылкой. – Внутри дедушки Ленина.

– Сидите на месте, – приказал я и, подойдя к телевизору, взял в руки маленький чугунный бюст, полый внутри. Перевернув его, я увидел приклеенную снизу бирку «„Березка“, 4.31», означавшую, что сувенир куплен в одном из старых советских магазинов, торговавших на твердую валюту, по цене четыре рубля тридцать одна копейка – сумма некогда довольно приличная.

– Посмотрите внутри, – подсказал Берзин.

Тогда я потряс бюст, внутри что-то застучало, и я вытащил скатанную бумажную трубку, а в ней оказался маленький продолговатый предмет. Взяв в руки, я принялся внимательно рассматривать его. Это была магнитофонная микропленка в кассете.

Я вопросительно посмотрел на Берзина. В соседней комнате начала жалобно скулить собака (которая, по-моему, была привязана).

– Вот вам и доказательство, – пояснил Берзин таким тоном, будто все стало ясно. А так как я ничего не ответил, то он сказал далее:

– Я приносил тогда записывающий аппарат с собой.

– На улицу Жакоб?

Он кивнул и самодовольно заметил:

– За микропленку, записанную в Париже пятнадцать лет назад, я купил себе свободу.

– А на кой черт тогда вы хранили микропленку?

И тут до меня дошло, почему он хранил ее, но смысла в этом уже не было никакого:

– Да вы тогда вовсе и не собирались перебегать к нам, не так ли? Вы и тогда выполняли задание КГБ, верно ведь? Передавали дезинформацию?

– Да нет же! Хранил ради своей безопасности!

– Безопасности, говорите? От кого же? От тех, к кому собрались перебежать? Нелепица какая-то.

– Да нет же… Выслушайте до конца! С Лубянки я еще раньше получил записывающий микроаппарат для организации провокаций, устройства ловушек и прочих подобных штучек. Но к тому времени я уже носил его ради собственной безопасности. Ну, чтобы записывать всякие там обещания, заверения, даже угрозы. В том случае, если бы возникли какие-то разногласия или отказы от обещаний, запись подтверждала бы мою правоту. Я понимал, что магнитофонная запись мне так или иначе пригодится. А что еще могло обеспечить мою безопасность? – воскликнул он и взял жену за руку, которая, как я увидел, тоже была деформирована, но не столь сильно, как лицо. – Эту пленку я передаю вам. Там записан наш разговор с Джеймсом Тобиасом Томпсоном во время встречи. Вот вам и доказательство, которое вы требуете.

Новость ошарашила меня. Я пододвинул кресло вплотную к Берзиным и сел. Мысли вихрем носились у меня в голове, сосредоточиться, сконцентрироваться было очень нелегко, но я, наклонив голову, стал различать сначала отдельные звуки, затем слова, потом фразы и понял, что настроился улавливать взволнованные, отчаянные мысли старика, прямо обращенные ко мне.

Довольно спокойно и отчетливо я произнес по-русски:

– Мне очень важно знать, правду ли вы говорите про все это – по мою жену, про Томпсона и про все остальное.

Он ответил:

– Конечно же, правду!

Я не отвечал, а внимательно вслушивался в тишине, изредка нарушаемой жалобным воем пса. Но вот наконец я расслышал и голос мыслей Берзина: «Да конечно же, я говорю вам сущую правду!»

Но он ли это мыслит? Он ли так думает? Или же он только составляет таким образом мысленно фразу, чтобы ответить вслух? Это же совершенно разные вещи. Что заставляет меня считать, будто я в состоянии определять, где правда, а где ложь?

Будучи в таком раздвоенном, неопределенном состоянии, я, само собой разумеется, оказался не готов выслушать еще одну новость, когда раздался голос мыслей госпожи Берзиной. Он оказался приятным на слух и глубоким, настоящим контральто, спокойным и убедительным.

«Вы же слышите меня, так ведь?» – мысленно спросила она.

Я посмотрел на нее – глаза ее по-прежнему оставались закрытыми, утонувшими в складках, желваках и опухолях. Небольшой рот ее немного дернулся в жалком подобии улыбки, которая получилась печальной и все понимающей.

Мысленно я ответил ей: «Да, слышу».

И в подтверждение, посмотрев на нее и улыбнувшись, кивнул головой.

Последовало короткое молчание, а затем я снова услышал ее мысли.

«Вы можете слышать мои мысли, а я ваши не слышу. У меня нет того дара, что у вас. Вы должны говорить мне вслух».

– Магнитофонная запись… – начал было Берзин, но жена приложила палец к его губам, заставляя помолчать. В недоумении он замолк.

– Да, – подтвердил я. – Да, я вас слышу. А вы откуда знаете?

Она продолжала снисходительно улыбаться, по-прежнему не открывая глаз.

«Я знаю об этом явлении. Мне известны разработки Джеймса Тобиаса Томпсона».

– Откуда известны? – поинтересовался я.

«Мой муж служил референтом в Париже, а меня в это время держали в Москве. Начальство любило так поступать – отделять мужа от жены, чтобы легче манипулировать ими и держать в подчинении. Но дело не в этом. У меня был очень важный участок работы. Слишком важный, чтобы отказаться от него. Я была начальником секретариата у трех последних председателей КГБ. По сути дела, я самолично решала, кого допустить к председателю и какие документы положить ему на стол. Через мои руки проходили все секретные бумаги, вся корреспонденция и все донесения».

– Так это, стало быть, вы нашли документы, касающиеся Сороки?

«Да, а также многие другие досье».

Берзин заерзал, встревоженный, и озадаченно спросил:

– Что тут такое происходит?

Жена поспешила успокоить его:

– Вадим, помолчи, пожалуйста, минутку-другую. Я тебе потом все объясню.

И она опять принялась мысленно говорить со мной, причем голос ее мыслей звучал отчетливо и понятно, будто звуковая речь.

«Всю свою жизнь я мучилась этой болезнью. – И левой рукой она обвела вокруг своего лица. – Но болезнь перебросилась на лицо, когда мне исполнилось сорок лет. Очень скоро я стала… непригодной, чтобы занимать такой видный пост. Председатель и его помощники больше не выносили моего присутствия. Точно так же, как и вы не можете сейчас смотреть на меня. Но перед уходом я прихватила с собой документ, который, как я считала, хоть чем-то поможет Вадиму легко перейти на Запад. А когда он навестил меня в Москве, я передала ему этот документ».

– Но все же, – настаивал я, – как же вы узнали… обо мне?

«А я не узнала, догадалась. По роду своей работы я знала о программах, которые разрабатывал Томпсон. В Первом главном управлении в Ясенево никто даже не верил, что его проект получится удачным. А я верила. Я не знала, добился ли он успеха. Но я верила, что такое осуществимо. Вы обрели поистине замечательный, удивительный дар».

– Нет, – возразил я, – этот дар ужасен.

Не успел я досказать и объяснить ей все свои муки, как она подумала:

«Из России нас вызволил отец вашей жены. С его стороны это благородный и добрый поступок. Но мы в ответ смогли предложить не только эту запись, но и кое-что поценнее».

Я сдвинул брови, как бы безмолвно спрашивая: что?

Ее мысли, взволнованные и четкие, по-прежнему звучали в моих ушах.

«Этот человек, Джеймс Тобиас Томпсон. Ваш наставник. Сорока. Он продолжал передавать в Москву информацию. Я знаю это – сама видела его сообщения. Он называл людей из ЦРУ и других организаций, замышлявших захватить власть. Они скооперировались с Германией. Вы должны разыскать его. Томпсон все вам расскажет. Он сожалеет о своем поступке. Он расскажет вам…»

И тут вдруг собака перестала скулить и начала громко и злобно лаять.

– Что-то не так с Хантером, – встревожился Берзин. – Пойду-ка гляну…

– Нет, не ходите, – предостерег я. Злобный лай становился все громче и настойчивее.

– С ним что-то неладно, – настаивал Берзин.

А лай становился все более ужасным, невыносимым и наконец перерос в пронзительный визг – так вопят даже люди от нестерпимой боли.

И вдруг визг сразу оборвался – наступила гнетущая тишина.

Мне показалось, что я расслышал что-то, чью-то мысль. Кто-то, находящийся совсем близко, напряженно думал обо мне.

Я знал теперь, что собаку зверски убили.

Теперь очередь за нами.

59

Просто удивительно, до чего быстро начинаешь соображать, когда над твоей жизнью нависает смертельная опасность. Вера и Вадим в испуге замерли, услышав душераздирающий, предсмертный визг собаки, а затем Вера, пронзительно закричав, вскочила с кушетки и, неуклюже переваливаясь, устремилась на шум.

– Стойте! – крикнул я ей. – Не двигайтесь, там опасно! Пригнитесь!

Испуганные хозяева, поддерживая друг друга, в панике заметались по комнате. Вера кричала еще громче, а ее супруг изрыгал проклятия.

– Тихо! – скомандовал я.

В страхе они замолчали, и в квартире вмиг наступила зловещая, таинственная тишина. Абсолютная тишина, но я понял, что по квартире кто-то бесшумно ходит, не ясно только – один человек или несколько. Расположения комнат я не знал, но предположил, что раз квартира находится на втором этаже (первом, как считают французы), а пожарная лестница укреплена к задней стене здания, то там, стало быть, находится кухня, где была привязана собака и откуда в квартиру проникли налетчики.

Налетчики? Какой смысл им заявляться сюда?

Мысли мои лихорадочно прыгали: кто знал, что я здесь? Передатчика, который указывал бы путь моим преследователям, при мне не было, за мной никто не следил – я это знал наверняка… Тоби Томпсон… Траслоу… они что, работают сообща, скооперировались? Или же, наоборот, воюют друг с другом, а здесь пересеклись их пути-дорожки?

А может, эта супружеская пара пожилых русских эмигрантов находилась под наблюдением? Разве не мог кто-то, имеющий допуск к самым строжайшим секретам ЦРУ – может, тот же Траслоу или Тоби Томпсон, – знать о роли отца Молли в судьбе этих людей. Да, конечно же, мог. И вот поэтому-то, узнав, что я нахожусь в Париже, они, естественно, дали указание усилить наблюдение за ними, которое до поры до времени велось спустя рукава…

Эти мысли промелькнули у меня в голове всего за пару секунд, а дальше я и думать не стал, ибо увидел, что Берзины бросились, вернее, неуклюже заторопились к маленькому темному коридору, ведущему, видимо, в кухню. Глупцы! Что же они делают? О чем только думают?

– Назад! – громко скомандовал я, даже почти закричал, но они уже подошли к дверям, совсем потеряв голову, как испуганные олени, ничего не соображая, не понимая и не чувствуя.

Я стремительно бросился за ними, чтобы оттащить назад, не дать войти в кухню, чтобы потом не забивать себе голову, беспокоясь об их безопасности, и свободно ориентироваться в обстановке, потому что уже увидел мелькнувшую в прихожей тень, похожую на силуэт мужчины.

– Ложись! – крикнул я, но в то же мгновение послышался приглушенный звенящий звук: «Пах-пах-пах» – стрелял автоматический пистолет с глушителем. Вера и Вадим неуклюже дернулись вперед, ноги у них подкосились, и они неестественно медленно стали падать, будто старые вековые деревья, подрубленные у самых корней. Тишину нарушил лишь глубокий прерывистый стон Берзина, и он тяжело грохнулся на пол.

Я замер и, не думая о смертельной опасности, сделал в сторону темной прихожей несколько выстрелов из пистолета. Послышался визгливый вскрик, явно от боли. Ага! Значит, кого-то я зацепил, тут же сразу, захлебываясь, закричали несколько человек. Опять засвистели пули, от дверного косяка полетели щепки. Одна пуля зацепила мне плечо, содрав кожу, другая угодила в экран телевизора, и он взорвался. Я прыгнул вперед, схватил дверную ручку и навалился на нее, дверь со стуком захлопнулась, и я закрыл ее на засов.

Для чего я это сделал? Чтобы запереть самого себя в гостиной?

«Думай! Соображай! Черт бы тебя побрал!» – приказал я себе.

Единственный путь наружу вел через прихожую, а там люди с оружием. Так что этот путь не годился, а какой же тогда годился?

Времени на размышление не оставалось совсем, нужно было только действовать, и как можно быстрее. Я сам загнал себя в эту коварную ловушку, а пока лихорадочно пытался найти выход, опять просвистела очередь, пули легко пробили толстую деревянную дверь.

Как же выбраться отсюда?

«Боже ты мой, Бен, ну, шевелись же! Ради всех святых!»

Я бесом крутился по комнате, взгляд упал на деревянное массивное кресло, в котором я сидел всего несколько секунд назад, поднял его и с силой швырнул в окно. Стекло вдребезги разлетелось, кресло застряло между алюминиевыми планками жалюзи. Я метнулся к окну, рывком выдернул застрявшее кресло и им же выбил остатки острых стекол.

Позади раздалась еще одна серия выстрелов, запор задребезжал, послышалось еще несколько хлопков.

И в тот момент, когда дверь поддалась и уже стала открываться, я, не глядя вниз, выпрыгнул через окно со второго этажа прямо на улицу.

* * *

Подогнув ноги в ожидании удара о землю и прикрыв руками голову для страховки, я камнем летел вниз, а мне казалось, что падаю медленно, как в киносъемке рапидом. Я даже видел себя падающим со стороны, прямо как на киноэкране, с поджатыми ногами, видел, как приближается, увеличиваясь в размерах земля – асфальтовый тротуар, обсаженный кустарником, пешеходы и…

И в то же мгновение я с шумом хлопнулся на тротуар, почувствовав тяжелый сокрушительный удар – приземлился на ступни, спружинил на ногах и сразу же бросился вперед, вытянув в стороны руки для сохранения равновесия.

Я был ранен, здорово ушибся и чувствовал сильную боль. Но остался, слава Богу, жив и мог двигаться. Услышав, как сзади и сверху засвистели пули, отпрянул к стене, не обращая внимания на режущую боль в ступнях, голенях и икрах ног. Я мчался, как бешеный, даже не знал, что способен так бегать. Люди кругом меня вопили, визжали, кричали, кто-то показывал пальцем, кто-то съеживался от страха, когда я продирался сквозь толпу, но в толпе было мое спасение, и я знал это. Она мешала моим преследователям, не давала им приблизиться ко мне. Но где же они теперь, мои преследователи? Может, мне удалось ускользнуть от них? Может, они остались там, наверху, в квартире русских эмигрантов? Или они…

Но они вовсе не торчали там, наверху. Нет! Я быстро оглянулся по сторонам и заметил, что меня преследуют несколько человек в темных костюмах, а еще несколько в неприметных серых одеждах окружают по сторонам, на их лицах четко читалось выражение решимости. Петляя, я огибал развалившуюся груду кирпичей – этими чертовыми кирпичами, что ли, отбиваться от преследователей? И тут вспомнил, что у меня есть кое-что посильнее кирпичей. Я совсем забыл про свой добрый, надежный пистолет, в котором еще оставалось с дюжину патронов, а может, и больше. Я резко обернулся назад и, тщательно прицелившись, чтобы невзначай не попасть в прохожих, выстрелил в одного из преследователей в темном костюме и побежал дальше, повернув на улицу Пьер-Леко, миновал табачную лавку, бар, бакалейный магазин и вновь врезался в густую толпу народа, высыпавшую на улицу в этот час пик.

Для единственного теперь моего преследователя – единственный ли он был? – я представлял движущуюся, метавшуюся, вертящуюся, ускользающую цель. Перед ним встал выбор: либо продолжать целиться, почти не имея шансов поразить стремительно перемещающуюся фигуру, либо быстро преследовать ее. Таким образом, моя тактика сработала: он предпочел бежать, стараясь догнать меня. Я уже слышал его шаги позади. Теперь мы остались вдвоем, весь мир как бы съежился до невероятно малых размеров, кругом никого не было: ни толпы, ни отдельных прохожих, только жизнь и смерть, я и он – просто человек в темном костюме, мягкой шляпе и черных очках, преследующий меня, а я бегу, как сумасшедший, как никогда прежде не бегал. Бегу, не обращая внимания на будоражащую, пронизывающую боль, на предостерегающие признаки, а тело мое наказывает меня за это. И вот теперь, на бегу, наступает расплата: в животе и с боков разлилась режущая боль, будто в живое вонзились острые ножи. Я ничего не мог с этим поделать, мог лишь бежать и бежать. Мое тело, утратившее спортивную форму за долгие годы занятий правом, настоятельно приказывало остановиться и сдаться на милость преследователей: «Что же им теперь нужно от тебя? Информацию? Кинь ее им! Ты же со своими способностями слишком ценная фигура, вреда тебе не нанесут…»

Тут впереди замаячило модерновое здание Форум дез Алль, и, пока я бежал к нему – зачем? с какой целью? только ради того, чтобы совсем выдохнуться? ради этого? – мое тело продолжало бороться с разумом. Мое бедное тело, раздираемое нестерпимой болью и ломотой во всех суставах и мышцах, всячески мешало принять разумное решение. Оно сначала громко вопило, потом настоятельно требовало и умоляло и, наконец, жалобно ныло и канючило: «Сдайся, вреда тебе не сделают, Молли они не тронут, они хотят только, чтобы ты молчал, может, они и не поверят тебе, но ты потянешь время, ты еще можешь поиграть с ними, сдайся, спаси себя…»

Теперь шаги, все убыстряющиеся, громом раздавались позади, а я вдруг очутился в каком-то наземном гараже, в одном конце которого виднелась дверь с табличкой: «Служебный проход, посторонним вход воспрещен». Подбежав к двери, я быстро открыл ее и захлопнул за собой. Раздался резкий, скрипучий металлический лязг, и я оказался на узкой, слабо освещенной лестничной клетке, пропахшей помоями и отбросами. Около двери стояла высокая переполненная мусором и объедками алюминиевая бочка – слишком легкая, чтобы использовать ее в качестве преграды.

С той стороны чем-то крепко стукнули в дверь – может, ногой, а может, и плечом, но дверь не поддалась. В отчаянии, я перевернул бочку и, вывалив мусор на пол, стал копаться в нем: объедки, объедки, одни объедки и мусор… и поломанные ножницы. Вот они-то могут пригодиться, стоит попробовать.

Еще один глухой удар в дверь, на этот раз она поддалась и чуть приоткрылась: в тусклом свете лестничной шахты на мгновение мелькнул серебристый лучик и тут же исчез. Нагнувшись, я схватил тонкие, изогнутые стальные лезвия ножниц и что есть силы загнал их поглубже в дверную петлю. Опять чем-то тяжелым бухнули в дверь, но на сей раз она не поддалась – серебристый лучик не мелькнул. Пока ножницы прочно сидят в петле, дверь не открыть.

Я прыжками помчался по лестнице, которая вела прямо в коридор, а он закончился аркой, за которой суетилось множество людей.

Где это я очутился? Какая-то станция. Да, станция метро. Шатле лез Алль. Самая большая в мире станция метро. Лабиринт переходов. Отсюда можно уехать во многих направлениях; во многих направлениях пусть он и ищет меня теперь, если только тело мое останется при мне, если только оно позволит мне удержаться на ногах и идти.

Ну а дальше я знал, что делать.

60

Пятнадцать лет назад, совсем молодым человеком, только что окончившим учебный центр ЦРУ в Кэмп-Пири, я получил назначение в Париж. У меня тогда еще «молоко на губах не обсохло», как любил подначивать мой начальник и друг Джеймс Тобиас Томпсон III. В то памятное утро я прилетел в Париж вместе с Лаурой на лайнере авиакомпании «ТВА» прямо из Вашингтона и здорово измотался. Лаура спала в нашей новой, еще не обставленной квартире на улице Жакоб, а я сидел полусонный в офисе Томпсона в консульстве США на улице Сен-Флорантен.

Начальник мне сразу понравился, похоже, и я ему тоже пришелся по нраву. Таким образом, начало карьеры, о которой я имел пока смутное представление, получилось совсем даже неплохим. Большинство начинающих оперативных сотрудников разведки почему-то недолюбливают своих начальников, а те считают их зелеными юнцами и ненадежными пацанами, которым и доверить-то ничего серьезного нельзя.

«Меня зовут Тоби, – сказал он. – Если хочешь, называй меня по фамилии. В таком случае и я буду называть тебя Эллисоном, но относиться стану к тебе, как долбаный строевой сержант из морской пехоты. А если хочешь, то зови просто Тоби, и тогда мы коллеги». И не успел я поблагодарить его, как он подвинул мне стопку книг и сказал: «Выучи их назубок. Выучи все».

Некоторые из книг оказались путеводителями, имеющимися у любого туриста (общий план Парижа с окрестностями: схемы улиц, станций метро и вокзалов), другие – изданные ЦРУ для служебного пользования (подробные засекреченные карты парижского метро, строго секретные парижские адреса американских дипломатов и военных, эвакуационные маршруты поездов и автомашин на случай чрезвычайных обстоятельств).

«Надеюсь, вы шутите», – сказал я тогда.

«А разве я похож на шутника?»

«Я еще не знаю глубину вашего юмора».

«Я вовсе не шучу, – отвечал Тоби тоном, не допускающим шутки. – Да с твоей фотографической памятью ты же можешь запомнить гораздо больше книг, нежели у меня седых волос на макушке».

Мы оба рассмеялись: он был черноволосый, долговязый и моложавый.

Напоследок он сказал: «Наступит день, парень, и эта информация придется тебе весьма кстати».

* * *

«Вот и настал тот день, Тоби», – подумал я, окидывая взглядом огромную станцию метро, чтобы сориентироваться. Годы минули с тех пор, как я был здесь в последний раз. Вот уж никогда не думал не гадал, что та информация придется весьма кстати.

Физически я был разбит, словно выбрался из поезда, потерпевшего крушение. Руки, хоть и не болели столь сильно, как раньше, все же оставались перевязанными; ноги – ступни, колени, икры – больно ныли и горели огнем, словно я только что спасся от светового облучения, от ракет и фейерверков, устраиваемых по случаю Дня Независимости в моей стране.

Шатле лез Алль. Площадь – сорок тысяч квадратных метров, самая большая подземная станция метро в мире. Спасибо тебе, Тоби. Пришлось кстати, все в порядке. Благодаря мне и моей сохранившейся фотографической памяти.

Я оглянулся назад и, хотя ничего не заметил, не позволил себе расслабиться, что означало бы усталость и апатию. Весьма сомнительно, чтобы он побежал вслед за мной по лестнице, когда его задержали тонкие, ржавые, поломанные ножницы, которые в любую секунду могли сломаться или согнуться, приложи он побольше усилий.

Когда за тобой гонятся, самая большая ошибка – поддаться древнему, атавистическому инстинкту выживания и начать отходить с боем, хотя такая тактика не раз спасала жизнь нашим далеким предкам – пещерным людям. Инстинкт заставляет поступать предсказуемо, а предсказуемость и есть главный враг в подобной ситуации.

Вместо этого нужно поставить себя на место противника и прикинуть, как бы он поступил, наделив его при этом большим разумом и сообразительностью, нежели эти качества у него имеются на самом деле.

Итак, что бы стал делать мой преследователь?

А поступил бы он так: увидев, что дверь не поддается, он прежде всего поискал бы ближайший запасной выход. Без сомнения, поблизости такой выход нашелся бы. Он появился бы на станции и, поставив себя на мое место, стал бы решать, что бы я предпочел: подняться со станции наверх, на улицу, (нет, рискованно), или попытаться спрятаться в лабиринте коридоров (неплохая возможность), или же оторваться как можно дальше и вскочить в первый попавшийся поезд (еще лучшая возможность). А затем, просчитав все варианты и снова прикинув их, он исключит лучший (а следовательно – и наиболее очевидный) способ скрыться… и начнет искать меня по вестибюлям станции. Искать будет где угодно, только не на платформах поездов.

Я внимательно осмотрелся по сторонам. Поблизости стояла девушка-подросток с густыми волосами и, вся дрожа от возбуждения, напевала по-французски с явным английским акцентом песенку Эдит Пиаф «На любимой твоей улице» под аккомпанемент музыкального электронного синтезатора «Касио». Проходящие мимо люди бросали ей франки на разложенный прямо на полу жакет, бросали, похоже, больше из жалости, нежели от наслаждения ее пением.

Казалось, что все спешили по каким-то своим делам, бесцельно шатающихся не наблюдалось… А самое благоприятное, сказал бы я, заключалось в том, что за мной никто не следовал.

Так где же он прячется?

На станции было установлено множество всяких сбивающих с толку знаков и табличек: указателей пересадок – оранжевого цвета, указателей выходов – голубого, поезда уходили в самых разных направлениях: на Пон де Нейи, Кретей-Префектюр, Сен-Реми-ле-Шеврез, Порт д'Орлеан, Шато де Венсенн… Ходили также не обычные поезда метрополитена, а скоростные маршрутные пригородные электрички. Станция была огромная, запутанная, растянутая во все стороны без конца и края. Ну а все это было мне как раз на руку. По крайней мере, хотя бы на несколько спасительных секунд.

Первым делом я отправился в направлении, которое мой преследователь счел бы наиболее очевидным, а следовательно (или возможно), и наиболее вероятным: в направлении, куда устремлялся самый большой поток пассажиров, к поездам на Шато де Венсенн и Пон де Нейи.

С правой стороны длинного ряда турникетов виднелся проход, ограниченный цепочкой с надписью: «Проход воспрещен». Я быстро направился к этому месту, разбежался и перепрыгнул через цепочку. Рядом со странной бронзовой скульптурной композицией мужчины и женщины, изваянных в вычурной искусственной позе отчаявшихся дотянуться друг до друга, вокруг киоска по продаже театральных билетов за полцены извивалась длинная очередь пассажиров с экземплярами газеты «Парикоп» в руках. Я быстро промчался мимо входа в Центр Жоржа Помпиду и Форум дез Алль, миновал стоящих группкой трех полицейских, оснащенных радиопереговорными устройствами, пистолетами и регулировочными жезлами с ночной подсветкой; они посмотрели на меня с явным подозрением. Двое быстро насторожились и, прервав разговор, кинулись вслед за мной, крича что-то на ходу.

Неожиданно передо мной вырос целый ряд высоких дверей, открывающихся автоматически. Через них явно не пробиться, и я поневоле остановился.

Но неспроста же Бог придумал всякие входы и выходы только для служебного персонала; к одному такому входу я и свернул и под тревожный и суматошный гогот служащих подземки проскочил через дверь.

Крики позади катились как громкое эхо. Раздалась пронзительная трель свистка поезда.

Теперь топот просто громыхал.

Я проскочил мимо палатки со сладостями, затем промчался около лотка с цветами (успел заметить надпись: «При покупке десяти тюльпанов за 35 франков – премия». Потом подбежал к длинному коридору, где двигались конвейерные ленты – «движущиеся дорожки», так, кажется, они называются, – передвигающие стоящих на них людей вперед и немного вверх. На соседней ленте люди ехали в обратном направлении – вниз, к тому месту, откуда я появился. Между двумя конвейерами стояла металлическая стенка высотой по пояс и с метр шириной, тянущаяся вверх, словно бесконечная стальная ковровая дорожка.

Быстро оглянувшись вокруг, я заметил, что к преследующим меня полицейским теперь присоединился какой-то тип в темном костюме. Он уже обогнал всех и быстро приближался ко мне, а я врезался в густую толпу людей, которые стояли не двигаясь, и их везла конвейерная лента из резины и стали. Я замер вместе со всеми.

Но вот этот человек в темном костюме – как раз от него-то я хотел скрыться. Когда он приблизился, я снова оглянулся, чтобы прикинуть разделявшее нас расстояние, и увидел, что его лицо мне знакомо.

Большие темные очки в черной оправе лишь частично маскировали желтоватые круги у него под глазами. Шляпа с него слетела, видимо, во время погони, видны стали редкие светлые волосы, зачесанные назад. Вытянутые бескровные тонкие губы.

Видел я его и на Мальборо-стрит в Бостоне.

И на улице около банка в Цюрихе.

Тот же самый человек, сомнений в этом нет. Он, вероятно, знает обо мне слишком много. И в то же время он – промелькнула у меня мысль – принимал почти все меры, чтобы я его не узнал.

Теперь же он о своей маскировке ничуть не заботился. Наоборот, явно хотел, чтобы я опознал его.

Я штопором вонзился в плотную кучку людей, расталкивая локтями стоявших на пути, и вспрыгнул на металлический барьер, разделяющий бегущие дорожки.

Ковыляя и спотыкаясь, я побежал было по барьеру, но при каждом шаге отдельные стальные пластины ломались и мешали бежать, и я догадался, что их нарочно сделали такими, чтобы никто не смел бегать по барьеру.

Бежать трудно, но можно.

Как же та женщина в Цюрихе назвала его?

Вроде Макс.

«Ну держись, старый приятель», – подумал я.

Беги за мной, Макс. Если хочешь добраться до меня, вскакивай на барьер и дуй во всю мочь.

Попробуй догони.

61

И без всяких раздумий я кинулся прочь. Прямо по металлическим планкам, вверх. А вокруг – сзади, с боков – неслись визги, крики и возгласы: кто этот псих? Преступник? От кого он удирает? Ответ сразу же становился ясен любому, стоило ему только глянуть на пролегающую рядом платформу пригородного экспресса, и он увидел бы на нем полицейских в форме, продирающихся сквозь толпу и изо всех сил пронзительно свистящих, словно деревенские менты во французском фильме про американских гангстеров.

А тут еще, без сомнения, к удовольствию зевак, не один, а сразу двое бегут вприпрыжку по металлическим планкам, и убегающий отчаянно пытается оторваться от преследующего.

Макс. Убийца.

Не соображая даже, что вытворяю, я одним махом перепрыгнул через соседнюю ленту с пассажирами, спускающимися вниз, выиграв тем самым секунду-другую, удачно проскользнул через стеклянные самооткрывающиеся двери, отыграв еще добрый десяток футов, и выскочил к стене, разделяющей ведущие вверх лестницы. Назад оглядываться я не рискнул, боясь потерять драгоценные секунды, поэтому просто бежал что есть мочи, пока несли меня больные ноги; все звуки вокруг сливались и заглушались непрерывным, все ускоряющимся стуком сердца и свистящим хрипом вырывающегося из легких воздуха. В конце лестницы виднелась голубая табличка «Маршрут на Пон де Нейн», туда я и устремился. Я метался, словно кролик, преследуемый охотничьей собакой, словно заключенный, удирающий из тюрьмы. Своим воспаленным мозгом я констатировал какое-то вдохновение, заставлявшее меня бежать, невзирая на боль, отметать все призывы тела остановиться, заглушить вкрадчивый, льстивый, медовый голос, исходящий из глубины души: «Сдавайся, Бен. Вреда тебе не сделают. Тебе их не одолеть, от них не убежать, их больше, не мучай себя и сдавайся».

Нет, не сдамся.

Да он не задумываясь нанесет мне «вред», отвечал я в этом диалоге своей душе, да он сразу же убьет меня – того и добивается.

Впереди, на верху лестницы, стал вырисовываться узенький эскалатор…

Но где же… преследователи?

Тут я позволил себе быстро оглянуться и, еще не добежав до эскалатора, заметил мелькнувшую сзади голову.

Кто же это? Полицейские из охраны метро, все трое – вроде их было трое? – отказались от погони. А может, они вызвали по радио подкрепление? Вызвал тот, который не побежал за мной?

Ба, да это мой старый знакомый, Макс!

Уж он-то погоню не бросил. Не бросил, старый дружище Макс. Он упрямо прыгал по металлическим пластинкам и, извиваясь, приближался с каждым прыжком…

Наверху эскалатора находилась маленькая площадка, а справа от него был еще один эскалатор с табличкой: «Выход на улицу де Риволи».

Ну как? Куда бежать? На улицу или на платформу, где останавливаются поезда?

Поступай как знаешь, – есть такое золотое правило.

Всего секунду я колебался, а затем ринулся вперед, на платформу, где из вагонов как раз в этот момент выходила и входила масса людей.

Он отставал от меня секунд на десять, а это значило, что он тоже остановится на площадке, чтобы осмотреться, и, если мне не повезет, то вмиг засечет меня на платформе, поймает, так сказать, большую жирную добычу в перекрестье оптического прицела.

Нужно бежать по-прежнему.

Раздался оглушительный рев сирены, извещающий, что поезд отправляется, и я понял, что не поспеваю на него. Тогда я сделал последний отчаянный рывок к ближайшей открытой двери вагона, но не добежал ярдов двадцать, все двери разом резко захлопнулись.

Поезд пошел, и я уже слышал, как Макс затопал по платформе. Тогда, ничего не соображая, я прыгнул вперед, к движущемуся поезду, и, судорожно царапая стенки вагона, правой рукой исхитрился ухватиться за что-то твердое.

Оказалось, поручень у двери.

Слава Богу!

Затем левой рукой я нащупал второй поручень, и меня поволокло вдоль платформы, на которой остался Макс. Я изо всех сил прижимал тело к вагону набирающего скорость поезда. Положение мое стало отчаянным: удача, разумеется, отвернулась, я совершил безумный поступок – в результате могу погибнуть каждую секунду.

В глазах у меня застыл ужас – я увидел, что поезд стал уже втягиваться в туннель. У входа в него на стене висело огромное круглое металлическое зеркало, выступая вперед. Вагоны проходили всего в нескольких дюймах от него, мне никак не проскочить, мое висящее на поручнях тело будет располосовано краем зеркала с такой же легкостью, с какой нож еврея разрезает круг сыра по субботам.

Какие-то остатки логики все же сохранились в моем воспаленном мозгу, и в голове промелькнула мысль: «Какого черта я еще думаю о своих поступках? Какой психоз обуял меня? Уцепился за поезд, летящий по узкому туннелю, – да меня же размажет по стенкам, как клопа, зачем позволять каменным стенам туннеля сотворить со мной то, чего не сумел сделать Макс? Зачем?»

Непроизвольно из моей груди вырвался протяжный громкий крик, и за мгновение до того, как огромный круглый металлический диск зеркала начал бы кромсать мое тело, я разжал ладони, обхватившие поручни, и кувырнулся на холодную твердую платформу.

Раздалось несколько выстрелов, но я их почти не расслышал, так как уже находился в другом мире, в иллюзорном мире страха и адреналина. Я здорово стукнулся об пол, ушиб голову и плечи; слезы жгли глаза, боль была просто неописуемой, от нее в голове сверкали горячие белые звезды, она проникала во все клетки тела и ослепляла.

«ОПАСНО. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Как в тумане увидел я чуть повыше себя эту желтую табличку.

Я мог бы остановиться, а там – будь что будет. Я мог бы лечь там, на платформе, и сдаться.

Или же – если мое тело допустит это – я мог бы кинуться туда очертя голову, под ту мерцающую желтую табличку, прямо в пасть туннеля, а вот там уж и впрямь – будь что будет.

Но вот во мне открылся какой-то клапан, и я ощутил прилив свежих сил, в кровь вновь стал поступать адреналин, и я, спотыкаясь и шатаясь, будто пьяный, поплелся вперед, к бетонным ступенькам невысокой лестницы, ведущей вниз. Желтая запрещающая табличка висела на шарнирах, проходя мимо, я задел ее плечом, упал и скатился по ступенькам прямо в холодный и темный туннель, в воздушный вихрь, поднятый уходящим вдаль поездом.

В туннеле оказалась какая-то узенькая дорожка.

Да, в самом деле дорожка. Для чего?

Рабочий проход. Предназначенный для ремонтников, выполняющих срочные работы во время движения поездов, когда возникает такая необходимость.

Я побежал по проходу (да нет, вернее, потащился, хромая), а сзади уже надвигался оглушительный грохот, шипение пневматических тормозов, слабое звяканье металла: это подходила к платформе, откуда я только что удрал, следующая электричка.

Теперь она двинется прямо на меня.

Но на проходе ведь не страшно, не так ли? Я же нахожусь здесь в безопасности, верно?

Нет, не верно! Проход слишком узок, мне придется стоять слишком близко к проходящему поезду, это я понял даже в своем безумном состоянии. Разумеется, мой преследователь не такой дурак, он не станет рисковать своей жизнью и следовать за мной; он знает, что я, считай, покойник, так что со спокойной душой позволил мне кинуться очертя голову в туннель, навстречу неминуемой гибели. Но когда я уже на мгновение повернулся, чтобы посмотреть, не тронулся ли поезд, то сразу же заметил, что в проходе я не один.

Стало быть, преследователь не побоялся нырнуть вслед за мной в опасный туннель.

Весьма польщен, Макс.

Стало быть, погибну я не в одиночку – и на том спасибо.

И тут я услышал, хоть и был на порядочном расстоянии, как зазвенели звонки к отправлению, как со стуком захлопнулись двери вагонов, и я оцепенел от ужаса, ибо поезд тронулся и стал приближаться ко мне. От надвигающейся смертельной опасности я вновь почувствовал нечто схожее с головокружением, в затылке заломило. Все мое естество передернулось от страха…

Двигайся, двигайся, не стой на месте, кричало оно…

Огромным усилием воли я подавил инстинкт и вжался в стенку туннеля, когда мощная стена уплотненного воздуха обрушилась на меня, возвестив о приближении поезда. Перед глазами замелькала стальная обшивка вагонов, и я невольно закрыл глаза; мимо пронеслось с ужасным свистом что-то уж совсем непонятное, пронеслось так близко, что я даже почувствовал, как оно царапнуло меня, будто щеткой.

И что-то еще двигалось все ближе и ближе, я чувствовал его приближение.

Открыв глаза, боковым зрением я заметил, что Макс – он был всего шагах в десяти – поступил точно так же, как и я, тесно прижавшись к стенке туннеля.

Висящая прямо над его головой флюоресцентная лампа освещала его фигуру неясным мелькавшим бледным зеленовато-желтым светом.

Но между нами была и разница.

Глаза он не закрыл, а смотрел прямо вперед, смотрел сосредоточенно, без всякого страха.

Было и еще одно различие: на месте он не стоял.

Он медленно и осторожно скользил по стене по направлению ко мне. Неуклонно продвигаясь все ближе и ближе.

62

Он приближался с каждой секундой, и поезд тоже продолжал двигаться. Казалось, это был самый длинный поезд на свете. Я чувствовал, будто застываю во времени, стоя в центре урагана, и стал осторожно, боком, отдаляться от Макса, углубляясь в туннель, и тут заметил что-то такое впереди… вроде углубления в стене, освещенного флюоресцентной лампой. Ниша? Если бы я смог…

Да, всего в нескольких футах впереди была глубокая ниша. Вот где нужно укрыться!

Еще немного усилий, еще чуть подальше пробраться бочком-бочком по рабочему проходу, прижимаясь к стене, сдуваемый ужасным потоком воздуха, мимо мелькающего стекла, стали и выступающих поручней, проносящихся всего в двух дюймах от моего носа.

И вот я тут. В нише. Спасен наконец-то!

«Ни одна подземная пассажирская транспортная система в мире не имеет таких рабочих проходов и ниш, – вспомнил я почему-то описание парижского метро и даже ясно представил себе страницу брошюры и схему. – Ниши устроены через каждые десять метров… Протяженность пути между станциями в среднем составляет шестьсот метров… Общая протяженность путей, по которым совершается регулярное движение поездов, составляет двести километров… Особую опасность представляет собой третий рельс, по которому пропущен постоянный ток напряжением 750 вольт…»

Глубина ниши – три фута.

Безусловно, довольно вместительная.

Теперь, в нише, я смог вытащить пистолет, снять курок с предохранителя, взвести его, вытянуть руку с пистолетом, прицелиться и выстрелить.

Преимущество на моей стороне.

Я попал в него. Он сморщился от боли и качнулся вперед… и сразу же за последним вагоном прогромыхавшего поезда свалился прямо на рельсы. Но он явно не был серьезно ранен, это стало ясно сразу же по его виду, по тому, как он, собрав в кулак всю волю, поднялся на ноги и держался, стараясь не упасть снова.

Поезд ушел. В туннеле остались только мы двое. Он стоял на щебне между рельсами, а я съежился в ближайшей нише, прижавшись к ее задней стенке, чтобы спрятаться от прицельного выстрела. Но он прыгнул вперед, вытянул руку с пистолетом и выстрелил.

Я почувствовал удар по левой ноге, острую боль и понял, что ранен.

Еще раз тщательно прицелившись, я нажал курок, но услышал лишь слабый щелчок – этот обескураживающий, слабенький ударчик, свидетельствующий, что патроны кончились. О перезарядке не могло быть и речи. Запасных обойм у меня не было.

И вот тут я сделал единственное, что было в моих силах: завопив во всю глотку, спрыгнул на рельсы, навстречу своему убийце. Могу только догадываться, какое у него было выражение лица за мгновение до того, как я сбил его на землю: то ли тупое безразличие, то ли недоумение. В это мгновение он опять попытался было выстрелить, но не успел даже поднять пистолет, как я свалил его на землю. Спиной он с глухим стуком ударился о стальной рельс и острую серую щебенку, пистолет выскочил у него из руки и с дребезжанием покатился куда-то.

С неимоверными усилиями он поднялся, но я, используя внезапность и выгодную позицию, обхватив его руки и ноги, опять опрокинул его на спину и тут же ребром ладони крепко ударил по горлу.

Лежа на спине, он захрипел, а затем впервые заговорил, сказав со стоном всего два слова с сильным (вроде, немецким) акцентом:

– Нет, бесполезно.

Меня не интересовало, что он говорит, важно было узнать, что он намеревается сказать, составляя в уме фразу, но я не мог оторваться от него и сконцентрировать все свое внимание – на это просто не хватало времени, поэтому я зажал его шею в замок и нанес удар по пояснице.

Сзади, со стороны пассажирской платформы, метрах в тридцати – сорока от нас, снова замигали сигнальные огни.

И тут я расслышал несколько его мыслей, правда, довольно поспешных и не отчетливых, но зато громких:

«Можешь убить меня, – думал он по-немецки, – можешь убить, но уже наготове другой. Другой займет мое место. Другой…»

От изумления я всего на секунду ослабил хватку, а он, воспользовавшись этим, опять поднялся и сумел на этот раз разомкнуть мои руки. Ноги у меня неловко заскользили по маслянистой щебенке, и я завалился назад. Правой рукой я попытался упереться, чтобы не упасть, но не за что было ухватиться, кроме как за воздух и за…

…контактный рельс, по которому… ток напряжением 750 вольт…

Кончики моих пальцев почти касались холодной твердой стали этого третьего рельса, но я сумел вовремя отдернуть их и увидел, как Макс стремительно бросился на меня.

Я стал шарить руками по земле в поисках пистолета, но он куда-то исчез.

Тогда, увернувшись, я сам внезапно сделал бросок вперед и вверх, подлез под него плечом, приподнял и швырнул через себя прямо на контактный рельс. Приближающийся поезд уже надвигался на нас, гремя и сверкая, как какое-то чудовище, и я заметил только, что ноги Макса тряслись, попав на рельс под током за какую-то долю секунды до того, как заревел тревожный гудок электрички, разрезавшей его пополам, и, о Боже мой, увидел, как его ноги, отрезанные от туловища, все еще дрыгаются и трясутся, а из туловища, перерезанного как раз по талии, хлещет кровь, и меня тут же стошнило.

Спереди уже слышался гул встречной электрички. Я взобрался наверх и укрылся в ближайшей нише. Поезд надвигался, я опять прижался к стенке. Электричка промчалась, а я поплелся прочь из туннеля, даже ни разу не оглянувшись назад.

63

Дачный поселок Монтрамблан – это разбросанная группа домов, среди них – пара французских ресторанчиков, магазин товаров первой необходимости и маленькая гостиница с зеленым тентом спереди, которая выглядела довольно нелепо в этой местности, напоминая отели Монте-Карло, только поменьше размерами. Вокруг поселка нависли Квебекские горы Лаврентийского плоскогорья, покрытые буйной зеленью.

Мы с Молли заглянули позавтракать в эту гостиницу. В Монреаль мы прибыли из Парижа на самолетах разных коммерческих авиакомпаний: она прибыла в аэропорт Мирабель через Франкфурт и Брюссель, а я в Дорваль через Люксембург и Копенгаген.

Чтобы затруднить возможную слежку за нами и застраховаться от нее, я предпринял несколько простейших приемов разведчика. У нас на руках были канадские паспорта, которыми снабдил меня давний французский знакомый. Это означало, что американские паспорта и документы, оформленные на имя мистера и миссис Джон Бревер, пока еще не применялись, и их можно использовать в любой момент в будущем в случае крайней необходимости. Вылетали мы из Парижа также из разных аэропортов: Молли из аэропорта Шарля де Голля, а я – из Орли. Самое важное – что летели мы с пересадками в первом классе на лайнерах разных европейских авиакомпаний – «Эйр Лингас», «Люфтганза», «Сабена» и «Эр Франс». В самолетах европейских авиакомпаний с пассажирами первого класса до сих пор обращаются, как с важными персонами, не в пример американским авиакомпаниям, которые таким пассажирам всего лишь выделяют кресла пошире и бесплатно поят всякими алкогольными напитками – вот, пожалуй, и все. В европейских самолетах ваше место в первом классе не будут занимать до самого последнего момента; если вы зарегистрировались, но не заняли еще своего места в самолете, с вами уже будут обращаться, как с важной персоной. При каждой пересадке на нашем маршруте мы занимали свои места в авиалайнере в самый последний момент, для нас это было особенно важно, так как к нашим фальшивым паспортам никто не приглядывался, их только бегло просматривали и без звука пропускали нас на посадку в самолет. Хотя мы и избрали кружные маршруты и летели разными самолетами, приземлились удивительным образом с разницей всего в два с половиной часа.

В аэропорту я взял напрокат автомашину, заехал за Молли, и мы отмахали по автостраде № 15 целых 130 километров на север. Автострады, должно быть, есть в любых регионах мира, но по большей части они проложены в индустриальных районах и окрестностях крупных городов, скажем, Милана, Рима или Парижа и, конечно же, Бостона. Но вскоре автостраду № 15 сменило местное шоссе № 117 и широкая асфальтированная дорога пошла по живописному величественному Лаврентийскому плоскогорью, через горы Святой Агаты, а потом по горам Святого Витта.

И вот мы сидим здесь, за нетронутыми блюдами эскалопов по-флорентийски и форелью, поджаренной по-особому на сковороде, смотрим друг на друга и ничего не говорим, словно спортсмены, борющиеся за первый приз. Помалкивали мы и пока ехали в машине.

Не говорили мы отчасти потому, что здорово измотались и изнервничались за эти дни и во время последнего перелета. Но молчали также и потому, как мне кажется, что столь многое было пережито в последнее время и вместе, и порознь, что и говорить-то особенно было не о чем.

Мы как бы попали в мир Зазеркалья: все становилось там курьезным и перевернутым. Отец Молли был сначала жертвой, потом стал злодеем, а… а кто теперь? Тоби сначала тоже был пострадавшим, затем – спасителем, после этого – злодеем, а теперь? А Алекс Траслоу, мой друг и человек, которому я доверял, как никому, новый директор ЦРУ, известный борец с коррупцией, оказался, по сути дела, руководителем клики, которая годами тайно и незаконно обогащалась, используя возможности ЦРУ.

Наемный убийца по кличке Макс пытался убить меня в Бостоне, Цюрихе и Париже.

Кто же он такой на самом деле?

Ответ отыскался лишь в последние поразительные мгновения нашей схватки на рельсах электропоездов в туннеле парижского метро. Последним напряженным усилием воли я заставил себя настроиться на волну его мыслей и сумел допросить.

«Кто ты такой?» – требовательно спросил я.

Его подлинное имя было Иоганн Хессе, а Макс – всего лишь псевдоним, кличка, так сказать.

«Кто нанял тебя?»

«Алекс Траслоу».

«Для чего?»

«Убивать по заказу».

«А объект, подлежащий уничтожению?»

Алекс Траслоу и те, кто с ним, сами не знали точно. Единственное, что им было известно, что будущая жертва – тот самый засекреченный свидетель, который должен предстать перед специальным сенатским комитетом по разведке.

Это случится завтра.

Кто он такой, этот таинственный свидетель? Кем он может быть?

Итак, до разгадки осталось двадцать четыре часа или даже меньше.

Кто же он такой?

* * *

Ну, так ради чего же притащились мы сюда, в этот отдаленный и изолированный район Квебека? Что мы хотим здесь найти? Дерево с дуплом, в котором запрятаны документы? Какое-то чучело с микрокассетой внутри?

Сбывались мои предположения, которые объясняли почти все, но самая суть все еще оставалась нераскрытой. Однако я был уверен, что мы вот-вот докопаемся и до нее, когда разыщем заброшенный бревенчатый дом на берегу озера Трамблан.

* * *

Регистрация сделок с недвижимостью в дачном поселке Монтрамблан велась в соседнем городке Сен-Жером. Но там нам мало чем могли помочь. Флегматичный француз по имени Пьер Лафонтен, который регистрировал сделки с недвижимостью, выдавал лицензии и выполнял множество других чиновничьих дел, кратко сообщил, что все регистрационные журналы, касающиеся Монтрамблана, сгорели дотла при пожаре в начале 70-х годов. Есть только регистрационные записи сделок, заключенные после того пожара, и он, к сожалению, не может восстановить по памяти какие-либо записи относительно продажи или покупки дома на озере, в которых упоминались бы имена Синклер или Хейл. Мы с Молли вместе с ним потратили битых три часа, тщательно просматривая все журналы и бумаги, но все без толку.

Затем мы объехали побережье озера где только можно, заглянули в местный клуб, посмотрели новые пансионаты для отдыха; хоть и простенькие, но отличные: «Монтрамблан Лодж» с его утрамбованными земляными теннисными кортами и песчаным пляжем, «Мануар Пиното» и «Шале де Шют».

Мы надеялись, что во время осмотра кто-нибудь из нас, а может, и оба, сможем опознать дом: Молли по памяти, а я по фотографии. Но все было безуспешно. Большинство домов вообще нельзя было разглядеть с пыльной дороги, опоясывающей озеро. В лучшем случае, мы могли лишь прочесть таблички на столбах с указанием владельцев домов, написанные где от руки, а где сделанные профессионально. Даже если бы у нас было время подъехать к каждому дому, обращенному фасадом к озеру – на что ушло бы наверняка несколько дней, – то все равно мы не смогли бы подобраться ко всем домам, так как многие подъездные дорожки были перекопаны и загромождены специально – чтобы по ним не ездили.

Ну а кроме того, несколько домов стояли в отдалении, на северном берегу озера, куда добраться можно было только на лодке.

Разочарованный безуспешными поисками, я остановил машину около клубного здания и припарковался.

– Ну а теперь что? – спросила Молли.

– Нужно взять лодку, – ответил я.

– А где ее взять-то?

– Полагаю, здесь и возьмем.

Но легко было сказать, а сделать трудно. В городке не оказалось лодочной станции, а в гостиницах и домах отдыха, куда мы заглядывали, лодок напрокат не давали. Вероятно, в городке прилагали все усилия к тому, чтобы испортить и затруднить отдых приезжающим туристам.

И тут тишину великолепного спокойного озера нарушил стрекот подвесного лодочного мотора, и я придумал, что нужно делать. На северной оконечности озера (по сути дела, это оказалась еще не самая северная оконечность, но там кончалась дорога, а дальше начиналось бездорожье) мы увидели несколько лодок из дерева и алюминия, выкрашенных в серый цвет. Они стояли на привязи под навесом. По всему было видно, что местные жители, проживавшие в домах поодаль от озера, запирали свои лодки в этом своеобразном доке.

Открыть замок в док и запор, преграждающий выход на воду, оказалось минутным делом. Внутри стояли в ряд несколько небольших лодок, по-видимому, для любителей рыбной ловли. Я выбрал желтую лодку «Санрей» с подвесным мотором в 70 лошадиных сил – неплохая, быстроходная моторка, но самое важное – в замке зажигания торчал ключ. Мотор завелся с пол-оборота и через минуту-другую мы со свистом понеслись по озеру, оставляя за собой клубы сизого дыма.

По берегам виднелись самые разные дома: и современные коттеджи под швейцарские загородные виллы, и скромные бревенчатые дачки, одни стояли у самой воды, другие едва удавалось рассмотреть за кронами деревьев и кустарниками, наконец, третьи живописно располагались по склонам гор. Попался даже дом, построенный в виде мортиры-камнемета – он выглядел как настоящее орудие, и, лишь приглядевшись, можно было понять, что так по прихоти архитектора переделали старый охотничий домик.

И вдруг как-то неожиданно перед глазами возник старый коттедж с облицованным камнями фасадом, стоящий на пологом склоне холма метрах в ста от берега. Веранда дома выходила к озеру, а на ней стояли два белых плетеных кресла. Сомнений не было – это был тот самый дом, в котором Молли прожила как-то в детстве целое лето. Оказалось, что в нем ничего не изменилось, ни малейшей детали, хотя с тех пор, как его сфотографировали, минуло более трех десятков лет.

Молли, увидев коттедж, просто вытаращила глаза от изумления, она даже побледнела от волнения.

– Это он, – только и смогла прошептать она.

В самой близи от отмели я заглушил мотор, и лодка подплыла к берегу по инерции, а я аккуратно привязал ее к шаткому дощатому причалу.

– Боже мой, – шептала Молли. – Это оно, то самое место.

Я помог ей выбраться на причал, а потом выкарабкался и сам.

– Боже мой, Бен, я помню все тут, помню это место! – восторженный шёпот ее срывался и переходил на звонкий высокий голос. Она махнула рукой на деревянный навес для хранения лодок, выкрашенный белой краской. – Вот там папа учил меня ловить рыбу.

Будто пробуждаясь от нахлынувших воспоминаний, она мотнула головой и хотела пойти к навесу, но я во время удержал ее за руку.

– Что такое?..

– Тихо! – скомандовал я.

Сначала послышался какой-то еле различимый шум, вроде шуршания по траве где-то около дома.

«Топ, топ, топ».

– Что это? – прошептала Молли.

Я замер на месте.

С лужайки на верху холма к нам, казалось, летело по склону что-то темное и бесформенное, к топоту примешивались теперь повизгивание и скулеж.

Тихое низкое урчание становилось все громче и перешло наконец в громкий, ужасный, угрожающий лай. К нам летел здоровенный доберман-пинчер, я сразу углядел породу, со злобным лаем обнажая белые клыки.

Так вот кем оказалось темное бесформенное пятно, катившееся с лужайки!

– Нет! – пронзительно завопила Молли и кинулась бежать, спасаясь, к деревянному белому навесу.

В груди у меня похолодело, а под ложечкой екнуло, когда доберман взвился в воздухе, огромным немыслимым скачком сразу же чуть не допрыгнув до меня. И только я успел выхватить пистолет, как услышал громкий мужской выкрик: «Хальт!», всплеск воды позади и, оглянувшись, увидел выходящего из озера высокого сильного мужчину в плавках.

– Вы сами себе чуть не навредили. Пес не любит подобных сюрпризов.

Мужчина выпрямился во весь рост, с его седоватой бороды стекала вода. Он сильно напоминал Нептуна, вынырнувшего из бездны вод на поверхность.

Вот уж никак не ожидал увидеть такое. Зрелище было столь необычным, что даже в голове не укладывалось.

Мы с Молли от изумления вытаращили глаза и не могли вымолвить ни слова.

И тут Молли кинулась обнимать своего отца.

Часть седьмая

Вашингтон

64

Ну что обычно говорят в таких случаях?

Когда кто-то возвращается с того света, скорее всего, все теряют дар речи.

На озере воцарилась тишь, вода, казалось, застыла и потемнела. Не слыхать ни жужжания моторных лодок, ни выкриков, даже птицы, казалось, перестали щебетать. Кругом абсолютная тишина. Весь мир застыл.

Со слезами на глазах Молли обняла отца и крепко прижалась к его груди, как бы стараясь раздавить его. Хоть она и высока ростом, но отец все равно заметно выше, поэтому ему пришлось наклониться, чтобы обнять ее.

Я стоял будто в шоке и молча смотрел на них. Наконец, не выдержав, сказал:

– А ведь сперва я вас с бородой и не узнал.

– Да это не столь уж важно, – сказал Харрисон Синклер серьезным тоном, в котором послышалось даже раздражение. Но тут же он криво усмехнулся, на лице у него обозначились морщинки. – Полагаю, вы приняли меры и «хвоста» за собой не притащили.

– Я делал все, что мог.

– Всегда верил, что на тебя можно положиться.

Вдруг Молли разжала объятия, отошла на шаг и шлепнула отца по щеке, он даже вздрогнул от неожиданности.

– Черт бы тебя подрал, – в сердцах выругалась она прерывающимся голосом.

* * *

В доме было сумрачно и покойно. По всему чувствовалось, что в нем давно никто не жил: дым и пепел от бесчисленных костров вокруг проникали внутрь и за долгие годы осели на полу и потолке; повсюду затхлый запах нафталина, плесени, краски и подгоревшего маргарина.

Мы с Молли сидели в одном широком кресле, миткалевая обивка которого от ветхости и пыли стала бесцветной, и слушали Хэла Синклера, сидящего на раскладном дачном стуле, который хранился прежде в подвешенном состоянии высоко под потолком.

Хэл надел мешковатые брюки цвета хаки и свободный синий свитер с открытым воротом. Он вытянул ноги, отчего штанины у него немного задрались, и выглядел как довольный гостеприимный хозяин, сидящий с гостями, заглянувшими на огонек в субботний вечер, за доброй бутылочкой мартини.

Борода у него была густая и нечесаная – за несколько месяцев она здорово отросла, чего он, собственно, и добивался. Много времени он проводил на солнце, купаясь в озере и катаясь на лодке, отчего лицо у него огрубело и загорело, словно у бывалого моряка.

– А я предчувствовал, что вы меня разыщете здесь, – говорил он. – Но не ожидал, что так скоро. А тут несколько часов назад мне позвонил Пьер Лафонтен и сказал, что по Сен-Жермону расхаживает какая-то подозрительная пара и расспрашивает обо мне и о доме.

Поскольку Молли с недоумением посмотрела, он объяснил далее:

– Пьер здесь и архивариус, и канцелярист, и мэр Трамблана, и начальник полиции и вообще мастер на все руки. Он также присматривает за многими дачами, владельцы которых приезжают сюда лишь на лето. Ну и, само собой, – мой давнишний и надежный друг. Он приглядывает за нашим домом уже порядочно – по сути, много-много лет. Еще в пятидесятых годах он помог нам купить участок и переоформить сделку – должен признаться, очень даже по-умному, – так что он перешел из рук бабушки Хейл, а кому достался – неизвестно, новые владельцы – непонятно кто, и установить их просто невозможно.

– Между прочим, – сказал Хэл, – так оформить владение – это не моя идея, а Джима Англетона. Еще когда я был засекреченным сотрудником ЦРУ, он настоятельно советовал мне обзавестись таким местечком, где можно было бы надежно укрыться, если обстановка уж слишком накалится. Канада показалась нам самым подходящим местом, поскольку она самостоятельная страна и находится по ту сторону границы. Так или иначе, дом пустовал, и Пьер сдавал его в аренду иногда на лето, а по большей части зимой, когда можно кататься на лыжах. Сдавал он его всегда от имени мифического канадского рантье, некого Стромболнана. Арендная плата с лихвой окупала его вознаграждение за охрану и расходы на ремонт. Ну а остаток Пьер клал на счет в трастовый банк под проценты, – тут Хэл опять криво усмехнулся и закончил: – Он очень честный малый.

Но тут вдруг без всякой видимой причины Молли опять взорвалась от гнева. Все это время она сидела рядышком со мной, помалкивала и о чем-то думала, как я считал, все еще пребывая в состоянии шока. Но как оказалось, она вовсе не оцепенела, а наоборот, постепенно распалялась от злости.

– Как… Ты мог… так поступить со мной? Как ты мог допустить, чтобы я прошла через такую чертову мясорубку?

– Снупики… – хотел что-то сказать отец.

– Да пропади они пропадом! Скажи лучше, что ты думаешь…

– Молли! – строго прикрикнул отец. – Не распускайся! Держи себя в руках. У меня не было выбора.

Он подобрал под себя ноги, сперва выпрямился на стуле, а затем подался к ней и пристально посмотрел ей в глаза умоляющим сверкающим взором.

– Когда они убили мою дорогую Шейлу, мою любовь… Да, Молли, мы любили друг друга, уверен, тебе известно это, – я сразу же понял, что они очень скоро доберутся и до меня, причем счет шел на часы, а не на дни, и мне надо было срочно уходить в подполье.

– Укрыться от «Чародеев», – заметил я. – От Траслоу и Тоби…

– И еще от полдюжины других влиятельных персон, и от их служб безопасности, от которых так просто не отмахнешься – они тоже не мелочь пузатая.

– А все это так или иначе связано с тем, что происходит в Германии, верно? – поинтересовался я.

– Вопрос довольно сложный, Бен. У меня пока нет фактов…

– А я знала, что ты не погиб, – перебила нас Молли. – Я догадалась об этом в Париже.

В ее голосе звучала какая-то спокойная уверенность, и я удивленно посмотрел на нее.

– Догадалась, когда прочла папино письмо, – продолжала она и тоже взглянула на меня. – Он писал о неожиданной операции аппендицита, после которой вынужден был провести все лето с нами здесь, на озере Трамблан.

– Ну и что? – в нетерпении спросил я.

– А то, что… может, сейчас это звучит тривиально, но я что-то не увидела тогда, в морге, на теле шрама от операции. Лицо было здорово изуродовано, а тело – нет. Ну я установила, что шрам у меня и в памяти не отложился, может, шрам и был, но я что-то его не помнила. Понимаешь, в чем тут дело? Ну а потом, помнишь, я хотела еще раз посмотреть акты экспертизы вскрытия, а все документы оказались опечатанными? По распоряжению прокурора графства Фэрфакс. Ну а я нажала кое на какие пружины.

– Так вот для чего тебе понадобился в Париже факсовый аппарат, – догадался я. Тогда она намекнула лишь, что у нее появились кое-какие соображения относительно убийства отца, идея, как можно прояснить кое-что.

Она согласно кивнула и продолжала далее:

– Любой патологоанатом – по меньшей мере, все, кого я знаю, – держит копии актов в запертом ящике своего стола. Они хранят их на тот случай, если впоследствии возникнет какое-нибудь недоразумение. Тогда можно обратиться к копиям и другим документам, находящимся под рукой. Так что не все возможности были уже исчерпаны. Я позвонила одному своему знакомому патологоанатому из Массачусетского технологического института, а у него был знакомый коллега в больнице Сибли в Вашингтоне, где проводилось вскрытие. Обычный рутинный запрос, верно ведь? Бюрократизмом, говоришь, пахнет? Ну и что? Если знаешь, как нажать на нужные пружины, то обвести вокруг пальца всяких секретчиков в больницах ничего не стоит.

– Ну и?.. – подгонял я.

– Ну и мне переслали по факсу акты вскрытия. И, конечно же, в них упоминался неудаленный аппендикс. С этого момента я знала, что папа мог находиться где угодно, но только не под памятником на деревенском кладбище в графстве Колумбия на севере штата Нью-Йорк. – Она повернулась к отцу. – Ну, так чье же тело лежит там?

– Да одного человека, по ком плакать не будут, – ответил Хэл. – У меня ведь тоже не все ресурсы оказались исчерпанными. – И добавил равнодушным голосом: – Работка эта, конечно, грязноватая.

– Боже мой, – прошептала Молли, склонив голову.

– Но не такая уж поганая, как ты, должно быть, думаешь, – добавил он. – Нужно только тщательно перетряхнуть морги и подыскать неопознанный труп человека примерно одного со мной возраста и физического строения, и – что самое трудное – чтобы было неплохое здоровье при жизни, так как у большинства бродяг всегда куча всяких болезней.

Молли понимающе кивнула и, жалко улыбнувшись, с горечью заметила:

– А если бродяжничество наложило отпечаток и на его облик?

– Облик, особенно лицо, здесь не имеет значения, – пояснил я, – поскольку бродяги погибают по большей части при всяких катастрофах, и лицо их, как правило, оказывается изуродованным до неузнаваемости, верно ведь?

– Совершенно верно, – подтвердил Синклер. – Только с одной поправкой – труп был изменен до неузнаваемости до катастрофы, чтоб вы знали. Гримерам из морга, которым и в голову не приходило, что они гримируют вовсе не Харрисона Синклера, вручили для работы мою фотографию. Будут на похоронах открывать крышку гроба или не будут – это их не касалось, но они старались вовсю, чтобы покойничек выглядел как живой.

– А татуировка на плече? – спросил я. – Родинка на подбородке?

– Ну, это сделать – пара пустяков.

Молли во время этого профессионального обмена мнениями между мужем и отцом сидела и помалкивала, но тут не выдержала и встряла в разговор, сказав с горечью в голосе:

– Да, вот еще что. Труп был здорово обезображен во время автокатастрофы, да еще к тому же началось разложение и он распух и стал бесформенным. – В подтверждение своих слов она слегка кивнула головой и широко улыбнулась, но улыбка была отнюдь не из приятных. Глаза ее по-прежнему метали громы и молнии. – Труп, конечно же, чем-то походил на тело папы, но разве мы его опознавали по-настоящему, поближе? Разве в то время, в тех условиях могли мы внимательно присматриваться к нему?

Она посмотрела на меня невидящим взглядом, как на пустое место. В ее голосе теперь зазвучала зловещая нотка – монотонная, но подкрепленная одновременно чувством твердости, раздражения и сарказма.

– Представьте: приводят вас в морг, выдвигают ящик и открывают крышку – а там труп. Видно лицо, изуродованное при взрыве, достаточно лишь взглянуть на него – и вот, заявление готово: да, это мой отец, вот его нос, насколько мне помнится, а вот его рот, вроде он такой, Господи Боже мой! Себе же ты говоришь: вот оно – моя плоть и кровь, вот тот, кто породил меня на свет Божий, тот, кто катал меня в детстве на спине; я никак не хотела идти на опознание, таким я его никогда не видела, но они заставили меня, ну ладно, так и быть, взгляну последний разок, да и дело с концом!

Отец Молли приложил ребро ладони к загорелому обветренному лицу, в глазах явственно читалась печаль. Он сидел и выжидал, не говоря ни слова.

Я видел, что Молли трудно говорить дальше. Разумеется, она была права. Мне думалось, что сделать чей-то труп похожим на того, кого требовалось опознавать, не такая уж неразрешимая задача – стоит только наложить на лицо соответствующий грим, работа эта так и называется «искусство реставрации».

– Блестяще! – воскликнул я, все еще находясь под впечатлением, как ловко меня провели за нос.

– Но это не моя заслуга, – скромно заметил Синклер. – Идею подали еще наши давние противники из Москвы. Ты, Бен, наверное, помнишь один странный случай, о котором до сих пор рассказывают на лекциях на «ферме»? Это когда русские устроили в Москве в середине 60-х годов публичные похороны в открытом гробу одного высокопоставленного офицера из военной разведки?

Я хорошо помнил этот случай и в подтверждение кивнул.

Тогда Синклер сказал далее, обращаясь главным образом к дочери:

– Ну а мы направили в Москву своих соглядатаев, якобы чтобы выразить соболезнование, а на самом деле посмотреть, кто будет присутствовать на похоронах, сфотографировать скрытыми камерами и еще сделать кое-что. Мы в свое время завербовали его и думали, что он поставлял нам ценную информацию, а на самом деле, как потом оказалось, этот офицер выполнял задание советской контрразведки и все время гнал нам тонко замаскированную дезинформацию. Спустя восемь лет все выяснилось. Оказалось, что этот офицер жив-здоров, а вся эта затея с похоронами тоже была тщательно разработанная советской контрразведкой операция, рассчитанная, видимо, на то, чтобы втереть нам очки и побольнее уязвить. Для проведения похорон с того двойного агента сняли гипсовую маску и ловко наложили ее на какого-то подвернувшегося под руку покойника. В ту пору, в добрые брежневские времена, их высшему руководству ничего не стоило пристрелить любого человека ради нужного дела, так что вполне может статься, что они отдали приказ достать хоть из-под земли труп бедолаги, похожего на «крота». Но точно, конечно же, утверждать я не могу.

– А не проще было бы заявить, – спросил я, – что вы в автокатастрофе обгорели столь сильно, что и предъявить-то для опознания, по сути, нечего.

– Конечно, проще, – объяснил Синклер, – но гораздо рискованнее. Неопознанный труп обычно вызывает всяческие подозрения.

– А фотография? – вспомнила Молли. – Твоя фотография с… перерезанным горлом?

– В наши дни даже такое фото вполне можно сделать, – стал пояснять ей отец, по всему было видно, что он уже устал и непрочь отдохнуть. – Один мой знакомый, который в свое время работал в лаборатории технических средств массовой информации Массачусетского технологического института…

– А, понятно, – догадался я, – ручная ретушь фотографий.

Хэл согласно кивнул, а Молли глядела и ничего не понимала.

Я пояснил:

– А помнишь ли, как пару лет назад журнал «Нэшнл джиогрэфик» поместил на обложке фотографию, на которой пирамида в Гизе оказалась немного подвинутой, чтобы лучше смотрелась?

Молли кивнула головой.

– В определенных кругах снимок вызвал серьезные противоречивые споры – напомнил я. – Ну, в общем, в наше время можно так отретушировать фотографию, что и узнать-то нельзя толком, что на ней сфотографировано.

– Совершенно верно, – подтвердил Синклер.

– А еще и лицо фотографируется таким образом, что внимание при разглядывании карточки сосредоточивается не на том, убит ли человек на самом деле, а каким образом его прикончили.

– Ну что ж, – заметила Молли отцу, – стало быть, обманул ты меня здорово. Я-то думала, что тебя и впрямь убили, что тебе перерезали глотку, а потом инсценировали автомобильную катастрофу, думала, что мой отец погиб от руки убийцы! А он, видите ли, все это время преспокойно отсиживался здесь и наслаждался плаванием под парусом по канадскому озеру. – Голос у нее напрягся, становился все громче и грознее. – Да разве так поступают? Разве это дело – заставлять меня думать, что тебя убили? Разве это дело – поступать так с твоей чертовой дочерью?

– Молли… – попытался заставить ее замолчать Синклер.

– Пугать и травмировать твою собственную дочь? И ради чего все это? – продолжала наступать Молли.

– Молли! – повысил в отчаянии голос отец. – Послушай! Ну пожалуйста, выслушай меня. Суть всего этого – спастись от смерти.

Хэл глубоко вздохнул и начал рассказывать.

65

Смеркалось, в комнате, где мы сидели – с окнами, из которых открывается живописный вид, и обставленной простой мебелью, – темнело. Глаза постепенно привыкали к темноте, но Синклер света не включал, не хотелось и нам подниматься и включать. Мы сидели, еще не придя в себя от изумления, смотрели на его неясные в темноте очертания и слушали.

– Первое, что я сделал, Бен, когда стал директором ЦРУ, – продолжал между тем рассказывать Хэл, – приказал принести из архивов твое опечатанное дело, заведенное пятнадцать лет назад следственной комиссией. У меня всегда были подозрения насчет этого дела, и если ты требовал, чтобы тебя привлекли к суровой ответственности, но тебя ни в чем не обвиняли, то я хотел знать, что же все-таки в действительности произошло в тот день.

Если бы в ту пору, когда я начал снова копать это дело, в мире сохранялись прежние порядки, то выяснить бы ничего не удалось и дело так и осталось бы нераскрытым. Но к тому времени Советский Союз уже перестал существовать и нам стало значительно легче устанавливать контакты с советской разведкой. В материалах расследования упоминалось настоящее имя того парня, который собирался перебежать к нам. Его фамилия Берзин. И вот очень сложными путями, какими – рассказывать не буду, мне удалось установить с ним контакт.

Каким-то образом о его намерении перейти к нам стало известно и его начальству, предполагаю, что Берзин сам признался в этом. Одним словом, Берзина посадили в тюрьму. К счастью, не расстреляли – когда Хрущев пришел к власти, они прекратили расстреливать своих граждан, и хорошо сделали, – ну а впоследствии освободили и сослали на поселение в один захолустный городишко в семидесяти пяти милях к северу от Москвы.

Ну вот, дальше, значит, так. Освободив его из тюрьмы, власти бывшего Советского Союза им больше не интересовались. Таким образом, мне удалось заключить с этим человеком взаимовыгодный договор: я организовал ему вместе с женой побег из страны, а он, в обмен на свободу, передал мне кое-какие материалы, которые тогда, в Париже, намеревался передать нам, – свидетельствующие, что Тоби был, по всей видимости, завербован советскими спецслужбами и работал на них под псевдонимом Сорока.

– А что значит «завербован»? – перебила его Молли.

– А это значит, что он пошел работать на советскую разведку не по идеологическим соображениям, не потому что был приверженцем коммунистических идей, – стал объяснять Синклер. – Вербовка его произошла, видимо, в 1956 году, а может, и раньше. Очевидно, остроглазые кагэбэшники засекли Тоби, что он присваивал деньги из фондов ЦРУ, и поставили перед ним ультиматум: либо сотрудничай с нами, либо мы все расскажем твоему начальству в Лэнгли, а тогда жди последствий. Ну, Тоби и предпочел сотрудничество.

Ну так вот, этот Берзин сказал, что он сохранил микропленку с записью разговоров с тобой и с Тоби, и передал ее мне. Запись подтвердила, что Тоби вел двойную игру, а ты был ни при чем в том кровавом инциденте. Я сделал копию микропленки, а оригинал оставил Берзину на случай, если таковой представится, чтобы он передал его тебе лично, если ты попросишь.

Далее я выяснил, что Тоби с тех пор больше не занимался секретными операциями. Ему поручили вести разные второстепенные проекты, которые представлялись мне бесперспективными и даже пустячными, вроде телепатии, экстрасенсов и тому подобные исследования, и не могли дать практически ничего путного.

– А почему же его не арестовали? – спросил я.

– Это было бы ошибкой, – пояснил Синклер. – Его нельзя было арестовать, пока не выявлены сообщники. Я не мог рисковать и спугнуть их раньше времени.

– Ну ладно. А вот если Тоби – один из тех заговорщиков, – спросила меня Молли, – то почему же тогда он не побоялся подходить к тебе совсем близко там, в Тоскане?

– А потому, что знал, что меня накачали всякими лекарствами и наркотиками, и я ничего толком не соображал, – объяснил я.

– О чем это вы говорите? – поинтересовался Синклер.

Молли повернулась ко мне и многозначительно посмотрела. Я отвернулся и подумал: а стоит ли рассказывать про мой дар Синклеру, хоть он и верит каждому нашему слову? И, уйдя от ответа, сказал:

– В вашем письме объясняется насчет золота и насчет того, как вы помогли Орлову вывезти его. По всему видно, что вы писали письмо после встречи с ним в Цюрихе. А что произошло потом?

– Я понимал, что появление в Цюрихе сразу такого количества золота вызовет немалый переполох, – сказал он. – Но каковы будут последствия – не имел понятия. Поэтому я и направил Шейлу встретиться с Орловым, провести с ним второй раунд переговоров и окончательно утрясти сделку. По возвращении из Цюриха, всего через несколько часов, ее убили в Джорджтауне, в нескольких шагах от собственного дома.

Сердце мое было разбито, я не на шутку перепугался – стало быть, очередь за мной. Я понимал, что из игры мне так просто не выйти, ибо влез в нее по самую макушку и даже выше. Своими глазами я видел, как за золото разгоралась борьба, которую, очевидно, затеяли «Чародеи». К тому же я, по сути, ничего не соображал – находился в шоке, никак не мог оправиться от утраты Шейлы.

Хотя лица Хэла в темноте уже не было видно, по смутным очертаниям его фигуры я догадывался, что он искренне переживал, вспоминая прошлое, но находился ли в возбужденном состоянии, сказать наверняка не мог. Во всяком случае, сосредоточившись, я попытался настроиться на волну его мыслей и уловить их, но ничего не получалось, так как я сидел от него на порядочном расстоянии.

– Ну а потом они заявились и по мою душу, – между тем продолжал он рассказывать. – Буквально спустя несколько часов после убийства Шейлы двое вломились в мой дом. Но я был настороже, под подушкой хранил пистолет, ну и, само собой, одного из убийц уложил на месте, другой же уцелел… он отскочил в сторону. Ясно, однако, что он старался не просто прикончить меня, а убить более изощренным способом: так, чтобы все выглядело как несчастный случай. Поэтому и действовал как-то скованно и нерешительно.

– И вы пошли с ним на мировую? – догадался я.

– Как это? – не поняла Молли.

– Верно, мы договорились, – ответил Хэл. – Я заключил с ним сделку. В конце концов, у шефа ЦРУ ведь тоже имеется кое-что в запасе, не так ли? По сути дела, я перекупил его, как меня учили, еще когда я был сопливым стажером. В моем распоряжении имелись деньги на непредвиденные расходы, и я смог наскрести для него приличную сумму, а что еще более важно – обеспечить ему безопасность.

Ну так вот: от него-то мне и стало известно, что и задание убить меня он получил от Траслоу, и Шейлу убил тоже он по заданию того же Траслоу. И золото чуть было не уплыло из моих рук, из рук американского и российского правительств, и чуть не оказалось в руках «Чародеев». Траслоу уже начал подготовку к тому, чтобы подвести меня под монастырь, для чего изготовил поддельные фотографии, где я якобы снят на Каймановых островах, сфабриковал подложные проездные билеты и прочие фальшивки. Он намеревался убить меня, а затем взвалить на меня вину за пропажу золота.

Затем я узнал, что Траслоу погряз вкупе с другими в коррупции, что он один из клики «Чародеев», и понял, что он не успокоится, пока все золото не попадет ему в руки, и что я должен исчезнуть.

Для этого первым делом я изготовил фотографию, убедительно свидетельствующую, что я мертв. Эта фотография понадобилась и наемному убийце в качестве убедительного доказательства моей смерти, чтобы содрать с Траслоу обещанные полмиллиона долларов. И вот в один прекрасный день я «умер», поскольку похожий на меня человек погиб в результате автокатастрофы. Ну а убийца получил полное алиби. Для него это была очень выгодная крупная сделка, как и для меня тоже.

– Ну, а где же он теперь? – спросила Молли.

– Не знаю. Думаю, что где-то в Южной Америке. Возможно, в Эквадоре.

И впервые за весь вечер я услышал голос мысли Хэла, четкий и звучный, как звон судового колокола: «А я сделал так, что его убили».

* * *

Теперь отдельные фрагменты стали составляться в единую картину, многое прояснилось, и я решился прервать повествование Синклера.

– А что вам известно, – спросил я, – об одном наемном убийце, немце по происхождению, по кличке Макс?

– Ну-ка, обрисуй его.

Я кратко описал его внешность.

– А-а. Альбинос, – сразу же догадался Хэл. – Так мы называли его. Настоящее его имя – Иоганн Хессе. До падения Берлинской стены он в штази считался ведущим спецом по мокрым делам.

– А что сталось с ним потом?

– А потом он исчез. Пропал где-то в Каталонии на пути в Бирму, где надеялся получить убежище и надежно укрыться, как укрылись там некоторые его товарищи по штази. Мы считали, что он решил начать уединенную жизнь.

– А стал наемным убийцей на службе у Траслоу, – заметил я. – Еще один вопрос: вы предполагали, что «Чародеи» отыщут золото?

– Да, само собой. Но я бы ничуть не огорчился.

– А как же?..

Синклер лишь усмехнулся и пояснил:

– А я спрятал номер счета в нескольких местах, куда, был уверен, они обязательно заглянут. В сейфы в офисе и дома, в папки текущих дел. Зашифрованный счет, разумеется.

– Чтобы придать ему правдоподобный вид, – догадался я. – Но разве не мог объявиться такой умник, который догадался бы, как переделать форму пассивного вклада в ликвидную и дать распоряжение о его переводе? Скрытно, разумеется?

– Да, но вклад был внесен совсем на иных условиях. Прежде всего для того, чтобы сделать его активным, то есть ликвидным, требовалось, чтобы я (либо мои законные наследники) и Траслоу лично явились в банк и распорядились об изменении формы вклада. Но если Траслоу заявился бы самолично в Цюрих, то его появление там не осталось бы незамеченным.

– Теперь понятно, почему Траслоу хотел, чтобы мы поехали в Цюрих, – воскликнул я. – И почему его люди пытались убить меня, раз уж я перевел вклад из пассивного состояния в активное. Но ведь для этого вы должны были иметь своего надежного человека в «Банке Цюриха».

Синклер вяло кивнул головой и устало сказал:

– Мне нужно поспать. Пойду-ка посплю, устал что-то.

Но я не отставал с расспросами:

– Так он все же побывал там? И вы засекли его посещение? Иначе зачем же вы положили там записку о «Банке де Распай»?

– А для чего ты оставил мне в этом банке фотографию? – живо спросила Молли.

– А просто на всякий случай, – ответил ей отец. – Если бы меня выследили здесь и убили, то надо было, чтобы кто-нибудь – желательно вы оба – приехал сюда и разыскал документы, спрятанные в этом доме.

– Так, стало быть, у вас есть доказательства? – поинтересовался я.

– У меня есть подпись Траслоу. Его люди глаз не спускали с Орлова, а я, насколько он знал, был убит – на это от Траслоу большой храбрости не требовалось.

– Жена Берзина, ну та пожилая больная женщина, посоветовала мне разыскать Тоби. Она сказала, что он не прочь сотрудничать.

Синклер медленно поднялся с раскладного стула, опустив глаза. Он начал клевать носом.

– Может, и так, – ответил он. – Но два дня назад Тоби Томпсон у себя дома загремел с крутой лестницы. В полицейском протоколе говорится, что колесо его кресла-каталки зацепилось за угол ковра. Я же сильно сомневаюсь, что это случайность, но все равно: так или иначе, его в живых нет.

От такой новости мы с Молли потеряли дар речи секунд на двадцать – тридцать. Я оставался в растерянности, не понимая, какие чувства обуревали меня: разве можно сожалеть о смерти человека, который убил твою жену?

Молчание нарушил Синклер:

– Завтра утром у меня встреча с Пьером Лафонтеном, мы должны уладить кое-какие срочные финансовые дела в Монреале. – Он улыбнулся. – Между прочим, в «Банке Цюриха» понятия не имеют, сколько золота находится в его хранилище. Вклад был внесен на сумму пять миллиардов долларов. Но несколько золотых слитков исчезли – тридцать восемь, если быть точным.

– А что же случилось с ними? – задала вопрос Молли.

– А я их украл. Просто унес и продал. По тогдашнему курсу чистыми я выручил немногим больше пяти миллионов долларов. Учитывая, сколько всего золота хранится в этом хранилище, никто пропажу и не замечает. Ну а я считаю, что эта сумма – своеобразные комиссионные, выплаченные мне – и вам тоже – российским правительством.

– Как ты мог… такое? – ошеломленно прошептала Молли.

– Но это же всего-навсего крошечная толика, Снупики, – оправдывался Синклер. – Какие-то жалкие пять миллионов «зеленых». Ты же сама всегда говорила, что мечтаешь открыть клинику для бедных детишек, правда ведь? Вот тебе и деньги на клинику. Да ладно вам, что значат какие-то жалкие пять миллионов по сравнению с десятью миллиардами, верно ведь?

Все мы здорово подустали, и вскоре я с Молли уже спал в одной из свободных спален дома. В бельевом ящике нашлось чистое и выглаженное постельное белье, правда немного припахивающее плесенью.

Я прилег рядом с Молли, надеясь немного поспать, проснуться через часок-другой и на свежую голову наметить план действий на следующий день. Но вместо часика-другого проспал несколько часов, а проснулся оттого, что мне приснилась какая-то машина, ритмично издающая непрекращающиеся глухие стуки, словно вечный двигатель, а когда я поднялся и увидел в запыленном окне луну, то понял, что мои сны обрели плоть в форме гула и стука, доносящегося откуда-то извне. Гул мало-помалу все усиливался.

Ритмические постукивания – вамп-вамп-вамп – звучали как-то уж слишком знакомо.

Да это же звук работающего винта вертолета.

Звучит так, будто вертолет приземлился где-то совсем рядом. Может, поблизости находится частная вертолетная площадка? Вроде нигде не было видно. Я подошел поближе к окну, чтобы выглянуть, но оно выходило на озеро, а звук мотора раздавался с противоположной стороны дома.

Выскочив из спальни в гостиную и подбежав там к окну, я увидел, что и в самом деле с маленькой площадки на нашей усадьбе взлетает вертолет. Теперь я разглядел, что это специально заасфальтированная вертолетная площадка, а днем я ее почему-то не заметил. Может, кто-то прилетел? Кто же, интересно знать?

«А может, наоборот, – пронзила меня мысль, – кто-то улетел?»

Кто же? Хэл, кто же еще.

Рывком распахнув дверь в его спальню, я увидел, что постель пуста. Она была даже застелена: либо он застелил ее перед уходом (что маловероятно), либо не ложился спать вовсе (что больше похоже на правду). Рядом с гардеробом лежала небольшая аккуратная стопка белья, будто он бросил ее в спешке.

Да, он ушел. Ушел тайком, среди ночи, намеренно не предупредив нас об этом.

Но куда же он направился?

Почувствовав, что кто-то еще появился в спальне, я резко обернулся – Молли. Она стояла в недоумении, одной рукой протирая глаза, а другой – задумчиво теребя волосы.

– Где же он, Бен? Куда он ушел?

– Понятия не имею.

– Но в вертолете-то разве не он улетел?

– Думаю, он.

– Он же говорил, что собирается встретиться с Пьером Лафонтеном.

– Среди глубокой ночи? – заметил я и подбежал к телефону. Быстро отыскав номер телефона Пьера, я позвонил ему. К телефону на том конце провода долго не подходили, наконец сонным голосом отозвался сам Пьер Лафонтен.

Я протянул трубку Молли.

– Мне нужно переговорить с папой, – проговорила она.

Ответ я не расслышал.

– Он говорил, что утром намерен встретиться с вами в Монреале, – сказала Молли.

Опять Молли выслушивает ответ.

– Ой, Боже мой, – наконец вымолвила она и повесила трубку.

– Ну что там? – встревоженно спросил я.

– Он сказал, что думал прийти сюда повидаться с Хэлом дня через три. А в Монреале они и не собирались встречаться ни сегодня, ни завтра, и вообще разговора об этом не было.

– Зачем же он говорил нам неправду? – в недоумении задал я вопрос.

– Бен, смотри-ка!

Молли держала в руках конверт, адресованный ей, который она обнаружила под стопкой белья. Внутри конверта лежала второпях написанная записка:

«Снупики! Простите меня, пожалуйста, и поймите… я не мог сказать вам, знал, что вы всеми силами стали бы удерживать меня, поскольку уже потеряли однажды. Потом вы все-таки поймете.

Люблю вас, папа».

Молли, хорошо зная характер своего отца, а точнее – его приверженность скрупулезно собирать и хранить всякие документы и бумаги, кинулась искать и в конце концов нашла то, что искала: в одной из комнат, которую Хэл приспособил под свой рабочий кабинет, в письменном столе лежала тонкая коричневая папка, растягивающаяся гармошкой. В ней среди разных личных бумаг, которые ему, по-видимому, были нужны для затворнической жизни – банковских счетов, расписок, фальшивых удостоверений личности и прочей мелочи, – оказались и несколько листочков, из которых выяснилась следующая картина.

В почтовом отделении в близлежащем городке Сент-Агат Хэл держал под чужим именем абонементный ящик, через который в последние две-три недели он получил несколько документов.

Одним из таких документов оказалась фотокопия расписания слушаний специального сенатского комитета по разведке, которые должны вестись открыто и передаваться по телевидению по всей стране. Одно из таких слушаний назначено сегодня на вечер и должно проводиться в Вашингтоне, в сенате Соединенных Штатов, в Капитолии, в Оленьем сенатском административном здании, в зале номер 216.

Один из пунктов повестки дня был подчеркнут красным фломастером: сегодня перед комитетом в 19.00 – до срока остается чуть меньше пятнадцати часов – должен предстать «неизвестный свидетель».

Теперь я понял все.

– Вот уж поистине нежданный-негаданный свидетель! – громко пробормотал я.

66

Молли даже закричала от испуга.

– Нет, – кричала она. – Боже мой, нет! Он же…

– Мы должны остановить его во что бы то ни стало, – перебил я ее причитания.

Теперь все встало на свои места, все приобрело зловещий смысл. Очередная жертва наемных убийц – Харрисон Синклер: неожиданный свидетель – это он.

Так вот какова ужасная ирония судьбы: Синклер, которого мы считали похороненным, неожиданно оказался живым, а теперь, всего через несколько часов, его все же убьют.

Молли (которую, должно быть, эта весть ошарашила не меньше, чем меня) сжала ладони и, приложив их ко рту, прикусила костяшку указательного пальца, как бы пытаясь удержать рыдания. Затем она принялась стремительно метаться по кабинету, потеряв голову и выписывая бесцельные круги.

– О-о, Боже мой, – шептала она – Боже мой! Что нам делать?

Я тоже заметался. Больше всего я опасался теперь еще сильнее запугать Молли. Нам обоим нужно сохранять спокойствие и четко все продумать.

– Кому мы можем позвонить? – спросила она.

Я не отвечал, продолжая расхаживать по кабинету.

– Позвонить в Вашингтон, – уточнила она. – Кому-нибудь из сенатского комитета.

Я лишь мотнул головой и заметил:

– Слишком опасно. Мы же не знаем, кому можно доверять.

– Может, кому-то из ЦРУ?..

– А это вообще нелепо!

Молли снова принялась покусывать в раздумье костяшки пальцев.

– Ну тогда кому-нибудь еще. Какому-то приятелю. Который может пройти на эти слушания…

– А что он там сделает? Пока он туда придет, Хэла убьют. Нет, мы должны догнать его и лично предупредить.

– Но где его искать?

Я стал размышлять вслух:

– Не может быть, чтобы он летел вертолетом до самого Вашингтона.

– Почему же?

– Слишком далеко. Уж очень далеко… Вертолетом долго добираться.

– Тогда он в Монреале.

– Может, там и перехватим. Разумеется, не наверняка, но очень даже возможно, что на вертолете он долетит только до Монреаля, где сделает коротенькую остановку…

– Или пересядет в самолет, летящий прямо до Вашингтона…

– Может, и так, – сразу же согласился я, – но это только в том случае, если он полетит рейсовым самолетом. Но более вероятно, что он договорится с пилотом частного самолета и улетит на нем.

– Зачем? Ведь рейсовым лететь безопаснее, да и легче сохранить инкогнито?

– Верно, но частный самолет летит не по заранее проложенному маршруту и никто не знает, куда он держит курс. Я бы на его месте полетел частным самолетом. Ну ладно. Предположим, что на вертолете он летит прямо в Монреаль. – Я посмотрел на часы. – Он, должно быть, уже приземлился там.

– Но где? В каком аэропорту?

– В Монреале два аэропорта – Дорваль и Мирабель. Это две крупные взлетно-посадочные полосы, а есть еще множество маленьких полос между озером Трамблан и Монреалем.

– Но ведь в Монреале считанное число компаний, занимающихся чартерными перевозками по заказам, – рассуждала Молли. Она подняла телефонную книгу, лежавшую на полу около кушетки. – Если только позвонить хотя бы в одну…

– Не надо! – вскричал я даже излишне громко. – Они вряд ли ответят в такой ранний час. Да и кто сказал, что отец зафрахтовал самолет непременно канадской компании. Там ведь могут быть представительства еще каких-то американских компаний, коих насчитывается тысячи!

Молли плюхнулась в мягкое кресло и обхватила лицо ладонями.

– Боже мой, Бен? Что же делать-то?

Я опять посмотрел на часы.

– Выбора у нас нет. Мы должны поскорее добраться до Вашингтона и перехватить его там.

– Но мы же не знаем, где он появится в Вашингтоне!

– Почему же не знаем? Знаем. В здании сената, в зале номер 216 – перед специальным сенатским комитетом по разведке.

– А до того? Мы понятия не имеем, где он будет находиться до сенатского комитета!

Разумеется, она права. Самое большее, что мы сможем сделать, – появиться в зале заседаний, а затем…

Что затем?

Как, черт побери, мы сумеем остановить Синклера и защитить его?

Решить проблему, мигом понял я, поможет этот дьявольский дар, сидящий в моей голове. Сердце мое зашлось от возбуждения и опасений.

За считанные мгновения до своей ужасной смерти Иоганн Хессе, по кличке Макс, подумал о том, что на его место заступит другой.

Я не могу остановить Харрисона Синклера, но я смогу перехватить руку наемного убийцы.

Если кто и сможет это сделать, то только я.

– Быстренько одевайся, – скомандовал я. – Я понял, как нам надо действовать.

Было ровно полпятого утра.

67

Спустя три часа наш маленький самолетик приземлился в небольшом аэропорту в сельской местности штата Массачусетс. До слушаний в сенате оставалось всего около двенадцати часов, и, хоть никаких задержек вроде не предвиделось, я все же опасался (и не без оснований), что времени может не хватить.

Из поселка Трамблан Молли связалась по телефону с маленькой частной чартерной авиакомпанией «Аэронотик Ланэр» в Монреале, в рекламе которой говорилось, что она обеспечивает срочные вылеты круглосуточно. По ее просьбе компания разбудила летчика и организовала между ними разговор. Молли объяснила, что она врач и ей необходимо вылететь в монреальский аэропорт Дорваль по срочному вызову. Она сообщила точные координаты вертолетной площадки в имении отца, и спустя час с небольшим мы уже летели на маленьком реактивном самолете «Белл-206».

В аэропорту Дорваль мы договорились с другой чартерной фирмой, чтобы нас подбросили из Монреаля до военно-воздушной базы в Бедфорде, в Массачусетсе. Нам предоставили на выбор четыре самолета: «Сенека-II», «Коммандер», турбовинтовой «Кинг эйр» и «Ситейшн-501», и мы выбрали «Ситейшн», поскольку он самый быстроходный из них – развивает до 350 миль в час. В Дорвале мы без труда прошли таможенный досмотр, на наши американские паспорта (мы предъявили паспорта на имя Джона Бревера с супругой, в запасе лежали еще паспорта на имя супругов Алан Кроуэлс) там едва взглянули, но все же Молли на всякий случай еще объяснила, что мы врачи и летим по срочному вызову, и мы беспрепятственно проскочили на летное поле.

В Бедфорде мы взяли напрокат автомобиль и поехали в Шрусбери, расположенный в тридцати милях западнее. Я гнал машину как можно быстрее, но установленную скорость не превышал. Поскольку я уже подробно изложил Молли задуманный план, то всю дорогу мы угрюмо молчали. Выслушав его, она не на шутку испугалась, но спорить не стала, поскольку предложить менее рискованный план, как спасти жизнь отца, не могла. Мне нужно было дать отдохнуть как следует голове и постараться предусмотреть все мелочи, могущие помешать в деле. Я понимал, что Молли с готовностью обсудила бы и другие идеи, но нового ничего не придумал, да к тому же мне требовалось еще раз прокрутить мысленно весь план до конца.

Кроме того, я отдавал себе отчет в том, что если нас остановят за превышение скорости, то это обернется для нас катастрофой. Я взял машину напрокат по фальшивым нью-йоркским правам и под поддельную кредитную карточку «Виза». Машину нам выдало прокатное агентство, там к документам особо не приглядывались, но если нас остановит за превышение скорости дорожная полиция, то проверку нам наверняка не пройти. В банке данных компьютерной федеральной системы сведений о моих водительских правах, естественно, не содержится, и вся наша хитроумная затея сразу же накроется.

Итак, я аккуратно рулил в утреннем потоке машин, направляясь в Шрусбери. Примерно в полдевятого мы подкатили к небольшому желтому домику в стиле ранчо, стоящему на окраине городка. Дом этот принадлежал некому Дональду Сиджеру.

Нужно сразу признаться, что заходить к нему значило идти на преднамеренный риск. Он торговал стрелковым оружием и имел в окрестностях Бостона два магазина по розничной его продаже. Он поставлял также оружие полиции штата и в случае необходимости – агентам Федерального бюро расследований (когда, например, ФБР нужно быстро приобрести какое-то конкретное оружие, минуя неповоротливые бюрократические каналы государственного снабжения).

Сиджер был еще и королем на полулегальном рынке оружия, существующем бок о бок с легальным рынком, посредником между владельцами оружейных заводов и розничными покупателями, которые по тем или иным причинам нуждались в особой предосторожности и поэтому не могли обращаться прямо к официальным поставщикам или в традиционные розничные охотничьи или оружейные магазины и лавки.

Ну а самое главное в моем щекотливом деле было то, что я достаточно хорошо знал Дональда и целиком полагался на его порядочность. Один мой однокашник по правовой школе вырос в Шрусбери, хорошо знал Сиджера и они даже дружили семьями. Сиджер же, который редко имел дело с адвокатами и даже не ставил ни в грош большинство из них (как, мне кажется, в сущности, почти все остальные люди), время от времени нуждался в быстром (и, разумеется, бесплатном) юридическом совете по вопросам заключения сделок с одним вечно недовольным владельцем небольшого оружейного заводика. Ну, мой школьный приятель и познакомил нас, и хотя оружейный бизнес – не моя стихия, тем не менее в нашей адвокатской конторе был такой знаток, через него я узнавал, как решить тот или иной вопрос, и советовал Дональду поступать так-то и так-то. Он, разумеется, был безмерно признателен и в знак благодарности не раз устраивал для меня обеды в неплохом ресторанчике в Бостоне. «Если тебе нужно будет что-нибудь от меня, – сказал он в последнюю встречу, уплетая нежный кусок телячьего филе и запивая его крепким имбирным пивом, – только сними трубку и позвони». С тех пор, помнится, мы больше не встречались. Теперь же, однако, настало самое время повидаться.

К нам вышла жена Дональда, одетая по-домашнему, в выцветшее платье с голубыми васильками.

– А Дон работает, – сообщила она, с подозрением окинув нас взглядом. – Он обычно уходит на работу в полвосьмого – восемь.

* * *

Контора Сиджера вместе с арсеналом размещалась в длинном и узком неприметном кирпичном здании на оживленном широком шоссе в нескольких милях от города. Со стороны оно походило на обыкновенный склад, даже на фабрику химчистки, но внутри была установлена сложная и довольно хитрая охранная сигнализация.

Дональд искренне удивился, увидев меня у двери, и с широкой улыбкой на лице кинулся навстречу. Ему было лет пятьдесят с небольшим, физически он неплохо развит, шея короткая и толстая, как у быка. Носил он яркую голубую спортивную куртку нараспашку, слишком узкую для него.

– Адвокат! Вот не ожидал! – пропускал он нас внутрь арсенала, вдоль стен которого стояли металлические стеллажи, под потолок заставленные ящиками с оружием. – Эллисон. Какого дьявола ты приперся в нашу округу?

Я кратко объяснил, что мне надо.

Сиджер, который, в общем-то, всегда сохранял видимую невозмутимость, подождал секунду-другую, внимательно смотря на меня оценивающим взглядом, пожал плечами.

– Будет сделано.

– Есть еще одна просьба, – добавил я. – Не можешь ли ты где-то достать краткое описание пропускных ворот с детектором металла модели «Сёрч-гейт-III»?

Долго и пристально смотрел он на меня и наконец произнес:

– Ну что ж, постараюсь.

– Это очень важно для меня.

– Понимаю. Да-а. Есть у меня один приятель, он – консультант по вопросам безопасности. Могу попросить его, и он через пару минут перешлет по факсу описание.

* * *

Расплатился я, разумеется, наличными. К тому времени, когда мы закончили все дела у Дональда, уже открылся магазин медицинского оборудования в Фреймингхеме, что в десяти милях восточнее Шрусбери. Этот магазин торговал в основном всяким оборудованием и приспособлениями для инвалидов, в нем как раз оставались нераспроданными несколько кресел-каталок, но я с ходу забраковал их, объяснив продавцу, что мне для больного отца нужна особенная, солидная, прочная, но которую можно было бы возить в автомобиле не разбирая. Еще я сказал, что отец у меня привередливый и требует, чтобы кресло было бы стальное, а не алюминиевое, ибо стальное покрепче и повнушительнее.

В конце концов нашлось одно неплохое, прочное, старинное кресло-каталка, изготовленное еще фирмой «Инвакэар». Оно было прямо неподъемное – изготовленное из полых стальных нержавеющих трубок с бронзовым покрытием и с хромированными стальными деталями и пластинами. Но, что самое важное, диаметр трубок для подлокотников оказался как раз подходящим для моей задумки.

Я с трудом погрузил упакованное в картонный ящик кресло в багажник машины и отправил Молли в ближайший магазин купить нужные для дела предметы одежды: дорогой темно-синий костюм в полоску на два размера больше моего, рубашку, запонки для манжет ну и кое-что по мелочи.

Пока она рыскала по магазинам и возилась с покупками, я быстренько смотался к городку Уорчестеру, где на окраине, как мне сказал Сиджер, стоял небольшой гараж с ремонтной мастерской; владельцем его был приятель Дональда, некий Джек Д'Онофрио, отсидевший в свое время в тюрьме – за что, не знаю, – крупный, толстый и капризный мастер на все руки. Сиджер заранее позвонил ему и объяснил, что я – его добрый знакомый, и попросил обойтись со мной поласковее, ну а я, дескать, тоже не останусь в долгу.

Д'Онофрио, однако, оказался не в духе. Он с раздражением и неприязнью оглядел кресло, особенно внимательно присматриваясь к серым пластиковым накладкам на подлокотниках, привинченным к металлическим трубкам винтами с крестообразными шлицами на головках, и вынес свое суждение:

– Не знаю, не знаю. Не так-то легко сверлить и обтачивать этот пластик. Лучше заменить его на тиковое дерево. Его, черт побери, полегче обрабатывать.

Быстренько прикинув что и как, я согласился.

– Валяй, делай.

– Со стальными трубками проблем не будет. Их можно резать и сваривать. Но вот трубки спереди надо заменить – взять внутренним диаметром побольше.

– Но соединительный шов должен быть незаметным даже при пристальном разглядывании, – потребовал я. – Что, если их распилить хирургической ножовкой?

– Вот я как раз и собираюсь это делать.

– Ладно. Но мне надо, чтобы все было сделано за час, максимум за два.

– За час? – он даже задохнулся от возмущения. – Да ты, едрена мать, оказывается, шутник. – Он обвел короткой пухлой ладонью кругом загроможденной всяким барахлом мастерской. – Смотри. Все забито под завязку. Разгребать надо, дел не оберешься.

За час, два, хоть и поджимало, сделать было можно. Конечно же, он набивал цену, а у меня времени просто не оставалось. Поэтому я вытащил пачку банкнот и помахал ими у него перед носом.

– Готов платить премиальные за скорость.

– Ну ладно, посмотрю, что тут можно придумать.

* * *

Предстояло встретиться еще с одним человеком, что оказалось самым трудным и в некотором смысле самым рискованным делом. Время от времени полицейские, агенты ФБР и ЦРУ вынуждены прибегать к услугам специалистов по изменению внешности. Обычно такие люди работают в театре, где занимаются изготовлением всяких гримов, париков и разных протезов, но специалисты по изменению внешности – это высший класс, и их очень мало. Они должны уметь перевоплотить агента полиции или разведки в совершенно другое лицо, которое невозможно распознать даже под самым пристальным взглядом. При этом еще техника маскировки – самая минимальная, а мастеров своего дела – раз два и обчелся.

Мне говорили, что самым лучшим таким художником является один человек, который иногда выполнял задания ЦРУ (а также гримировал многих киноактеров и телевизионных звезд, ну и еще известных религиозных и политических деятелей), но он, оказывается, уже не работал и проживал во Флориде.

Наконец, обзвонив многие салоны красоты и театры в Бостоне, я узнал адрес одного старого ветерана, венгра по происхождению, по имени Айво Балог, который кое-что делал для ФБР и, стало быть, был знаком с этим делом. Как мне сказали, он как-то сумел так загримировать агента ФБР, что тот проник в мафиозный клан в Провиденсе, да не раз, а дважды. Вот такой мастер мне как раз и нужен был.

Я узнал, что он является совладельцем гримерной театральной компании и обычно работает в офисе своей фирмы в старом здании в деловой части Бостона. Незадолго до полудня я связался с ним по телефону.

Поскольку мчаться в Бостон и возвращаться назад у меня просто времени уже не было, мы договорились встретиться в придорожной гостинице «Холидей» в Уорчестере, где я забронировал номер на одни сутки. Чтобы поехать и встретиться со мной, Айво пришлось отказаться от намеченных дел и встреч и перенести их на потом; при этом я намекнул, что игра стоит свеч и о потраченном времени жалеть ему не придется.

– Теперь мы должны разделиться, – сказал я Молли, когда подъехали к гостинице «Холидей». – Ты иди и сделай все, что нужно для вылета. Ну а когда закончишь – возвращайся сюда ко мне.

* * *

Айво Балогу на вид можно было дать лет семьдесят, по огрубевшим чертам лица, багровым щекам и носу сразу было видно, что он горький пьяница. И тем не менее, с первого же взгляда мне стало ясно: несмотря на то, что в жизни он опустился донельзя, разума и сообразительности отнюдь не потерял.

Прежде чем открыть сумку с принадлежностями, он не менее, пожалуй, четверти часа просто стоял и со знанием дела дотошно изучал мое лицо и строение тела.

– Но кем же вы точно хотите стать? – наконец требовательно спросил Айво.

Мой ответ, хотя, как я полагал, был исчерпывающе ясен и обоснован, его никак не удовлетворил.

– А чем, по-вашему, зарабатывает себе на жизнь тот человек, на которого вы хотите походить? – продолжал расспрашивать он. – Где он проживает? Богат ли он или беден? Курит ли? Женат ли?

Минут пять-десять мы обсуждали всякие детали моей новой биографии для прикрытия. Несколько раз он отвергал мои предложения, повторяя снова и снова, словно некое заклинание, слова с сильным акцентом:

– Нет. Сутью любой достойной композиции должна быть простота.

Первым делом Балог обесцветил мои темно-каштановые волосы и брови, а затем придал им сероватый оттенок.

– Я могу прибавить вам лет этак десять – пятнадцать, но больше никак нельзя, будет подозрительно, – предостерег он.

Для чего мне все это понадобилось, он и понятия не имел, но совершенно очевидно, что в нем ощущалась известная напряженность, да и он чувствовал то же самое во мне.

Мне явно нравились его скрупулезность и предусмотрительность. На лицо он сначала наложил химический лосьон, чтобы придать ему загорелый и обветренный вид, а затем еще раз тщательно прошелся по деталям, чтобы отдельные складки особенно не выделялись.

– На все это уйдет по меньшей мере часа два, – пояснил он. – полагаю, у нас это время найдется.

– Да, – заверил я.

– Хорошо. Теперь позвольте мне взглянуть на одежду, которую вам придется надеть.

Внимательно осмотрев костюм и начищенные до блеска черные ботинки, он одобрительно кивнул головой. Немного подумав, он спросил:

– А где же бронежилет…

– А вот он, – ответил я, поднимая охотничью рубашку «Кул Макс» с глухим воротником, сшитую из сверхлегкого специального материала, который, как уверял Сиджер, в десять раз прочнее железа.

– Великолепно! – в восхищении воскликнул Балог. – Немного узковата, ну да ничего.

Когда оттеночный крем немного просох, Балог покрыл эмалью мои зубы, чтобы они потемнели, приделал мне небольшую аккуратную бородку с проседью, надел очки в роговой оправе и придал тем самым совершенно естественный вид, так что нельзя и догадаться, что я загримирован.

Молли, вернувшись в гостиницу, сразу меня и не узнала и, приложив от удивления ладонь ко рту, воскликнула:

– Боже мой, вылитый старик. Ты уже обманываешь меня во второй раз.

– Будет и третий, двух раз маловато, – ответил я, впервые повернулся к зеркалу и был тоже поражен. Перевоплощение оказалось просто сверхъестественным.

– Кресло в багажнике, – сказала она. – Ты же собирался хорошенько осмотреть его. Послушай…

Она с подозрением посмотрела на гримера, и я попросил его выйти на минутку в коридор, пока мы беседуем.

– Ну в чем там дело? – встревожился я.

– Да вот, возникла одна проблема с этими слушаниями в сенате. Обычно они открываются и ведутся публично, за исключением особо предусмотренных случаев, и тогда проводятся при закрытых дверях. Но вот на этот раз по какой-то причине – может, потому что будут напрямую транслироваться по телевидению, – на заседания допускаются лишь представители прессы и «приглашенные гости».

Ответил я спокойно, стараясь не поддаваться панике:

– Ты же сказала «возникла». «Возникла одна проблема».

Она как-то жалко улыбнулась, видимо, обеспокоенная чем-то.

– Я позвонила в офис нашего нового сенатора от штата Массачусетс, – сказала она, – и представилась административным помощником доктора Чарльза Ллойда из Уэстона, который якобы сейчас в Вашингтоне и хотел бы лично поприсутствовать на слушаниях. Помощники сенатора, как всегда, готовы оказать услугу своим избирателям. Так что пропуск в сенат уже ожидает тебя у зала, где будут проводиться слушания.

Она наклонилась и поцеловала меня в лоб.

– Ну, спасибочки, – ответил я. – Но у меня ведь нет никакого документа на это имя, а время на его…

– А при проверке удостоверения никто и не спрашивает. Я попросила… сказала им, что у тебя стащили бумажник с деньгами и всеми документами, ну, они посоветовали, чтобы ты позвонил в вашингтонскую полицию насчет пропажи. Так или иначе, для прохода на открытые слушания удостоверений личности никогда не требовали, да и пропуска, между прочим, редко когда спрашивают.

– А что, если проверят и найдут, что такого человека не существует?

– Да не будут они проверять, а даже если и будут, то такой человек существует. Этот Чарли Ллойд – он заведующий хирургическим отделением в нашей Массачусетской больнице широкого профиля. А отпуск он всегда проводит на юге Франции. Я все проверила и перепроверила. Как раз сейчас доктор Ллойд вместе с женой находится в отпуске и сидит на песочке на Йерских островах близ Тулона. Разумеется, в случае звонка его персонал в больнице ответит, что доктора в городе нет. Ведь никому не интересно, что их шеф пьянствует в Провансе или в каком-нибудь другом месте.

– Ну, ты просто гений!

– И на том спасибо. – Она шутливо поклонилась. – Ну а теперь насчет вылета…

И по ее тону я сразу же понял, что тут не все гладко, и поэтому сказал:

– Нет-нет, Молли. Только не говори, что вылет срывается.

Она ответила, чуть ли не впав в истерику:

– Я обзвонила все частные чартерные компании в радиусе ста миль и нашла всего одну-единственную, у которой есть самолет, готовый к вылету по такой поздней заявке. Все остальные уже заказаны с неделю назад.

– Ну и ты, я полагаю, зарезервировала этот самолет…

Поколебавшись немного, она ответила:

– Да. Зарезервировала. Но компания находится не так-то близко. Она в Логанском аэропорту.

– Да туда же ехать целый час! – вскричал я и глянул на часы – было уже начало четвертого, а в сенат нужно поспеть до семи. Таким образом, у нас оставалось всего четыре часа. – Позвони им и попроси прислать самолет в Бедфордовский аэропорт. Заплати, сколько запросят. Давай звони сейчас же!

– Да я уже говорила! – тоже взорвалась Молли. – Говорила я, черт бы их побрал! Предложила двойную, даже тройную цену! Но единственный свободный у них самолет – двухмоторная «Сессна-303» – занят до двенадцати или до часу, а потом его еще надо заправлять горючим и делать всякие там предполетные работы…

– Хреново дело, Молли! Нам нужно быть в Вашингтоне к шести самое позднее! Твой отец, черт бы его побрал…

– Знаю! – пронзительно завопив, она оборвала меня, слезы так и катились по ее щекам. – Думаешь, я не знаю, что счет идет на секунды? Самолет будет там через полчаса.

– Вряд ли нам хватит времени поспеть в Вашингтон. Ведь полет займет часа два с половиной!

– Слава Богу, Бен, что из Бостона в Вашингтон каждые полчаса регулярно вылетает самолет! Проблем с билетами вроде не должно возникнуть…

– Нет! Лететь коммерческим рейсом мы просто не вправе. Это безумие. В такой-то момент? Это больно уж рискованно по всяким разным причинам, не говоря уже о спрятанных пистолетах. – Опять взглянув на часы, я быстренько прикинул в уме.

– Но если вылетим сейчас же, то поспеем в сенат впритык.

Я позвал Балога, расплатился с ним, щедро отблагодарив за быструю помощь, и проводил из гостиницы.

– Давай, быстренько сматываемся из этой гостиницы, черт бы ее побрал, – вернувшись, сказал я Молли.

Было уже десять минут четвертого.

68

Уже через полчаса мы летели в самолете коммерческим рейсом. Молли, как всегда, сумела провернуть почти немыслимые дела за короткий промежуток времени.

Архитектурная планировка всех общественных зданий в Вашингтоне в секрете не держится, все поэтажные планы хранятся в городском архивном бюро. Тем не менее проблема состоит в том, чтобы достать их оттуда: некоторые частные вашингтонские компании поднаторели в этом деле и за плату ищут и достают планы. Пока меня гримировали под благообразного старика, прикованного к инвалидной коляске, Молли обратилась в одну такую компанию и попросила переслать для нее в местную копировальную контору по факсу (разумеется, за непомерно высокую плату – за скорость) фотокопию плана Оленьего корпуса сената.

Пока план доставали, снимали с него копии и пересылали их, она, представившись редактором газеты «Уорчестер телеграм», связалась с офисом сенатора от штата Огайо, который был заместителем председателя специального сенатского комитета по разведке. Пресс-секретарь сенатора был чрезвычайно обрадован тем, что ему выпала честь переслать по факсу уважаемой редакторше самое последнее расписание вечерних слушаний чрезвычайного заседания комитета.

Спасибо Господу Богу, подумал я про себя, за изобретение факсимильной техники.

Во время полета, продолжавшегося два с половиной часа, мы внимательно изучали расписание и схему расположения комнат и залов в здании, пока я окончательно не утвердился во мнении, что мой план вполне может сработать. По всему было видно, что он прост и надежен.

* * *

Ровно в 18 часов 45 минут такси, в котором я вез инвалидное кресло, подкатило к входу в Олений административный корпус сената. А несколькими минутами раньше водитель по нашей просьбе высадил Молли у агентства по прокату автомашин, в нескольких кварталах от сената. Ей не понравился мой замысел в общем плане: она считала, что если я рискую своей жизнью ради спасения жизни ее отца, то почему она должна быть в стороне, дежуря наготове в машине, на которой мы все втроем потом скроемся? Она, дескать, уже ждала меня, умирая от страха в автомобиле, тогда, в Баден-Бадене, около здания ванной, и больше дожидаться не намерена.

– А я не желаю, чтобы ты шла туда, – говорил я ей на пути в Капитолий. – Пусть подвергается опасности лишь кто-то один из нас.

Она попыталась энергично и пылко протестовать, но я терпеливо объяснял:

– Да даже если бы у тебя изменили внешность, все равно появляться в зале нам обоим слишком рискованно. К посетителям будут приглядываться особенно пристально, и нам никак нельзя, чтобы нас засекли вместе. Будет один – тогда, может, и опознают одного, а если мы будем вдвоем, тогда и вероятность того, что нас засекут, возрастет вдвое. Да и само наше дело требует, чтобы в зале был только один человек.

– Ну а поскольку личность убийцы мы не знаем, то к чему же эта маскировка?

– Могут оказаться и другие люди – работающие на Траслоу или немцы, которых, без сомнения, проинструктируют насчет моего возможного появления. А также люди, которых специально нацелят на то, чтобы опознать и ликвидировать меня, – разъяснял я.

– Ну ладно. Но я все же никак не возьму в толк, почему ты не можешь тайком пронести пистолет на балкон для прессы и поразить оттуда убийцу? Сильно сомневаюсь, чтобы и там был установлен детектор металла.

– Кто знает, может там установили такой на сегодняшний вечер, хотя я тоже сомневаюсь. Но в любом случае, если даже пронесешь туда пистолет – толку от него будет мало. Балкон для прессы находится наверху – слишком далеко от места, где выступают свидетели. Стало быть, и слишком далеко от места, где должен находиться убийца.

– Слишком далеко? – возразила Молли. – Но ты же, Бен, меткий стрелок. Господи, да я же сама стрелок что надо!

– Нет, это не дело, – резко ответил я. – Я непременно должен быть там, вблизи от убийцы, чтобы определить наверняка, что это именно он. Балкон для прессы расположен слишком далеко.

Я все же переспорил Молли, и она нехотя согласилась с моими доводами. В вопросах медицины она, конечно, разбирается лучше меня, но в том, что нам предстояло сделать, – тут уж, извините, верх мой.

Здание Капитолия было все залито светом, его купол ярко сиял в вечерних сумерках. Рабочий день кончился, правительственные служащие спешили по домам; как всегда в это время, на улицах образовались транспортные заторы.

Около Оленьего корпуса собралась порядочная толпа народу: приглашенные, просто зеваки и журналисты. Перед дверью вытянулась змейкой длинная очередь, видимо, люди ждали, когда позволят проходить в зал № 216. Среди них были знаменитые деятели, знакомые этих деятелей и просто те, кто достал входной билет по блату. В толпе находились довольно известные лица, что, собственно, и не удивительно: предстоящие чрезвычайные слушания были своего рода сенсацией в Вашингтоне: чтобы посмотреть их и послушать, в столицу съехались многие ведущие сильные мира сего. Явился и новый директор Центрального разведывательного управления Александр Траслоу, только что возвратившийся из Германии.

А он-то ради чего объявился здесь?

Присутствовали также телевизионщики двух из четырех крупнейших американских телевизионных общенациональных компаний, откликающихся на все более или менее значительные события в мире и регулярно показывающие их в программах новостей.

Как же станут реагировать телезрители всего мира, когда увидят на экранах, что нежданный свидетель – не кто иной, как покойный Харрисон Синклер? По-видимому, все просто впадут в транс.

Но даже внезапное появление Синклера будет ничто по сравнению с прямой трансляцией по телевидению сцены, как его убивают.

Когда же он появится?

И откуда?

Как же все-таки мне остановить его, защитить, если я не знаю, когда и из какого входа он появится в зале?

Водитель выкатил из фургона на платформу сзади кресло-каталку и под жалобный вой электропривода опустил платформу на землю, затем он высвободил коляску от зажимов на платформе, помог мне взобраться в нее и покатил к входу, около которого толпились люди. Я расплатился с ним, и он ушел.

Я сразу почувствовал себя беззащитным и уязвимым и не на шутку испугался.

Для Траслоу с его подручными и для нового канцлера Германии на карту было поставлено слишком многое. Рисковать тем, что их разоблачат, они никак не могли, об этом и говорить не приходилось.

Всего два человека – какие-то два жалких маленьких человечка – встали на пути между ними и их замыслами покорения всего мира. Между ними и разделенным на сферы влияния новым миром; между ними и их несметными богатствами в будущем. Не какими-то мизерными пятью или даже десятью миллиардами долларов, а многими сотнями миллиардов долларов.

Так что же, по сравнению с этими перспективами, значили для них жизни двух профессиональных шпионов: Бенджамина Эллисона и Харрисона Синклера?

Так стоит ли сомневаться, что они не остановятся ни перед чем, чтобы только, как говорят в сфере шпионажа, нейтрализовать нас?

Нет, сомневаться не приходится.

И вот там, в зале, отделенный от толпы, в которой я пока находился, миновав две арки с детекторами металла и две цепи охранников, сидел Александр Траслоу, ожидая начала слушаний и бросая реплики знакомым. Сомнений в том, что его охрана уже расставлена повсюду, нет никаких.

Ну, так где же убийца?

И кто этот убийца?

Мысли галопом неслись в голове. Опознают ли меня, хоть я и принял меры предосторожности и изменил свою внешность?

Разоблачат ли меня?

Вроде бы не должны. Но опасения подчас нерациональны и не поддаются логике.

По всему видно, что я безногий инвалид в кресле-каталке. Я поджал ноги под себя, сложил и по-восточному сел на них. Ширина кресла вполне позволяла проделать это. Балог, этот внимательный и мудрый гример, на скорую руку перекроил и ушил мои брюки, и теперь они выглядели так, словно несчастный инвалид специально переделал их из великолепной костюмной пары. Эффект поддерживал подвернутый плед. Никто и не станет присматриваться к жалкому безногому старику в кресле-каталке.

Волосы у меня стали такими, будто естественно поседели, как и борода, а нанесенные на лицо старческие морщины выглядят так, что и не распознать, что они искусственные, при самом пристальном разглядывании. На руках заметны старческие темно-каштановые пятна. Толстые очки в роговой оправе придавали лицу солидный профессорский вид, вкупе с другими деталями они полностью изменили мое обличье. Балог напрочь отказался добавлять лишние штрихи, и теперь я только радовался его решению. Выглядел я со стороны как бывший дипломат или бизнесмен средней руки, как человек лет под шестьдесят или чуть больше, на которого тяжело прожитые годы наложили свой отпечаток. Как ни разглядывай, на Бенджамина Эллисона я ничуть не походил.

А может, мне это только казалось?

Сделать такую маскировку меня надоумил, разумеется, образ Тоби Томпсона – человека, которого мне больше не придется повстречать, с которым не доведется больше столкнуться лицом к лицу на узкой дорожке. Его убили, но идею он успел подать мне своим примером.

Конечно, инвалид в кресле-каталке привлекает к себе внимание, но в то же время особого интереса к своей личности не возбуждает – таков парадокс человеческого характера. Люди оборачиваются и таращат на него глаза, но тут же отводят взгляд, будто сразу же вспоминают знакомого инвалида в такой же коляске, и им становится не по себе или чувствуют себя неловко, что их застали такими любопытствующими и разглядывающими чужое несчастье. А в результате калека в коляске зачастую остается как бы незамеченным.

Ну я, разумеется, постарался заявиться к началу слушаний как можно позднее, но и не слишком уж поздно. Сидеть в зале чрезмерно долго – опасно, ибо непременно усиливается вероятность, хоть и малая, что тебя в конце концов распознают.

Предпринял я и другие меры предосторожности – этому меня надоумила Молли. Поскольку одним из самых сильных человеческих ощущений являются обонятельные, воспринимаемые человеком зачастую подсознательно, она придумала положить на сиденье в кресло немного какого-то вещества, издающего характерный запах больницы или поликлиники. Такой больничный запах каким-то неуловимым образом еще больше маскировал мою внешность. Идея Молли, по-моему, оказалась просто находкой.

И вот я стоял (вернее, сидел в кресле) среди суетящейся толпы и озирался с видом, приличествующим моему положению инвалида, подыскивая место, где бы поудобнее встать в очередь ко входу в здание. Какая-то пожилая пара жестами пригласила меня встать впереди них. Я подъехал к ним и поблагодарил, встав впереди в очередь.

У входа стоял длинный стол с детекторами металла, которыми ловко орудовали моложавые штатные охранники Капитолия, они же выдавали голубые карточки для прохода тем лицам, которые были в списках приглашенных. Когда подошла моя очередь, я представился доктором Чарльзом Ллойдом из Массачусетской больницы широкого профиля в Бостоне.

Вереницей, один за другим, посетители проходили через детекторный контроль. Как обычно, изредка поднималась ложная тревога. Вот и стоящий передо мной мужчина стал было проходить через детекторную арку, но зазвенел тревожный звонок. Его вежливо попросили вынуть из карманов все ключи и монеты. В техническом описании такой арки, которое любезно разыскал для меня Сиджер, я вычитал, что у детектора металла типа «Сёрч-гейт-III», который как раз и был установлен у входа, самая сильная чувствительность проявляется в центре и там можно уловить наличие нержавеющей стали весом всего 3,7 унции. Помимо этого, я предусмотрел, что меры безопасности не ограничатся этим детектором.

Разумеется, кресло-каталка привлечет повышенное внимание охранников. Мне было известно, что Тоби не раз провозил через детекторы металла в аэропортах свой пистолет, просто положив его под себя на сиденье и прикрыв листом свинцовой фольги, а на лист еще накладывал мягкую подушечку. Однако следовать слепо его приему я не осмелился. Скрытый таким образом пистолет легко обнаружить даже при поверхностном досмотре.

Поэтому я встроил свой довольно необычный двухствольный американский пистолет «дерринджер-4» в подлокотник каталки. Так как кругом сталь, обнаружить пистолет детектором просто невозможно. Поэтому, приближаясь к арке с детектором металла, я сохранял спокойствие, будучи уверен, что пистолет не обнаружат. Но сердце мое все же глухо и учащенно стучало в груди, а в ушах этот стук отдавался глухими громовыми раскатами, заглушающими все остальные шумы. От страха со лба моего ручьем стекал по левой брови пот, застилая глаз.

Нет, громовые стуки сердца не услышит никто. А вот внезапно выступившую испарину отчетливо увидят все. Да любой переодетый агент охраны, поднатасканный на обнаружение таких признаков стресса или возбуждения, сразу же возьмет меня на прицел. А с чего бы, дескать, это такой благообразный с виду джентльмен в инвалидной коляске вдруг ни с того ни с сего начал обливаться потом? В зале народу пока не так много, да и не особенно жарко, даже вот прохладный ветерок обдувает.

Мне крайне необходимо что-то срочно предпринять, чтобы держать себя в руках и контролировать поведение, но я никак не мог успокоиться и приглушить нервное напряжение.

И вот, видя, как капли пота градом катятся по моему лицу, меня поманил жестом молодой чернокожий человек в униформе охранника.

– Сэр, как вы себя чувствуете?

Я посмотрел на него, любезно улыбнулся и покатился к нему, огибая детектор.

– Ваш пропуск, пожалуйста.

– Да-да, сейчас, – засуетился я и протянул голубую карточку. – Господи! Да когда же зима-то настанет? Просто не выношу такую погоду.

Он встревоженно кивнул головой, бегло глянул на карточку и, вернув ее, произнес:

– А мне, наоборот, такая температура как раз по нраву. Я бы хотел, чтобы она была такой круглый год. Зима настает здесь очень быстро – ненавижу холода.

– А я люблю их. Мне всегда нравилось кататься на лыжах.

Он лишь улыбнулся с извиняющимся видом.

– Сэр, а вы…

Я уже догадался, что он хотел сказать, и опередил его:

– Не так-то просто мне вылезти из этого чертового кресла, если ты его имеешь в виду, – заметил я и похлопал по блестящим тиковым подлокотникам, ну точь-в-точь как, бывало, хлопал Тоби. – Надеюсь, я тут ничего не нарушаю.

– Нет, нет, сэр, что вы. Сразу видно, что через арку вы не пройдете. Придется мне проверить вас с помощью вот этого ручного детектора, – и он показал на маленький приборчик, который при наличии металла испускает негромкие вибрирующие звуки, при приближении к металлу звуки заметно усиливаются.

– Давайте приступайте, – смело предложил я. – Еще раз извините за причиненные неудобства.

– Да что вы, сэр! Неудобств никаких нет. Это вы извините меня. Просто в этот вечер усилили меры безопасности. – Со стола, стоящего рядом, он взял маленький приборчик, к которому сбоку прикреплена длинная металлическая петля. – Думаю, этой проверки будет достаточно, чтобы пропустить вас через этот проход. Но охрана подвела ток ко всем проходам. Впереди еще одни ворота, – он показал на пост охраны в нескольких ярдах от себя, у самого входа в зал, где проходят заседания комитета. – Так что вам придется снова проходить всю проверку. Думаю, вы к ней привыкнете, а?

– Ну, это уж мои проблемы, – безмятежно произнес я.

Он поднес ко мне приборчик – тот запищал, а я весь напрягся. Он провел им около моих ног, коленок, и вдруг, когда повел вдоль бедер – стало быть около спрятанного пистолета, – коробочка стала неистово выть.

– А что у нас здесь такое? – пробормотал охранник, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. – Слишком чувствительна эта чертова штуковина. Учуяла даже стальную раму кресла.

А я сидел, обливаясь потом, и удары сердца глухо отзывались в ушах, и вдруг в этот момент услышал громкий голос Александра Траслоу, усиленный громкоговорителями, установленными в зале:

– …хочу поблагодарить комитет, – говорил он, – за то, что он привлек внимание общественности к этой мрачной проблеме, будоражащей мое Управление, которое я так люблю.

Охранник нажал на кнопку сброса чувствительности и начал повторять операцию проверки. И снова, когда приборчик оказался около подлокотника, где лежал спрятанный пистолет, раздались пронзительные сигналы. Опять я напрягся и почувствовал, как по бровям и ушам покатился пот и закапал с кончика носа.

– Чертова хреновина, – заругался охранник. – Извините за изысканное выражение, сэр.

Опять раздался голос Траслоу, отчетливый и певучий:

– …Конечно же, облегчит мне работу. Кем бы ни оказался этот свидетель и что бы он ни утверждал в своих показаниях, его заявление только пойдет нам на пользу.

– Если не возражаете, – сказал я охраннику, – я хотел бы попасть в зал поскорее, пока Траслоу не кончил выступать.

Он отошел на шаг, выключил прибор и ответил раздраженно:

– Не люблю эти хреновины.

Затем предложил самолично провезти меня мимо арки с детектором. Я поблагодарил кивком головы и покатил вперед, к следующему посту. Там перед входом собралась небольшая толпа – пропускали по одному, некоторые, вытянув шеи, прислушивались, что происходит в зале. Что за проблема? Почему задержка?

Снова в громкоговорителях раздался голос Траслоу, спокойный и снисходительный:

– …Любое свидетельское показание может распахнуть ставни и пролить дневной свет.

Я выругался про себя, все мое естество завопило: «Двигайся! Черт побери! Шевелись!»

Убийца уже занял свое место, и через какие-то секунды отец Молли шагнет в зал. А я топчусь здесь, и меня не пускает какая-то несчастная группка охранников.

Двигайся, черт бы тебя побрал!

Шевелись!

Опять мне пришлось огибать арку со встроенным детектором металла. Около нее стояла охранница: белая, средних лет, рыжеволосая, крепко сбитая, в нескладно сидящей на ней голубой униформе.

С кислым выражением лица она посмотрела на мой пропуск, оглядела меня недобрым взглядом, крикнула кому-то и пошла.

И вот я сижу здесь в коляске, всего в одном футе от входа в зал № 216, а эта проклятая баба тянет и тянет драгоценное время.

Из зала донесся громкий стук молотка. По толпе пробежал гул голосов. Ярко полыхнули вспышки фотоаппаратов.

Что там такое?

Не появился ли в зале Хэл?

Что, черт побери, там происходит?

– Пожалуйста, пропустите меня, – попросил я охранницу, вернувшуюся с другой женщиной средних лет, но чернокожей и постройнее сложенной, видимо, ее начальницей. – Я хотел бы поскорее пройти в зал.

– Потерпите секундочку. Извините нас, – ответила она и повернулась к начальнице, а та сказала:

– Извините, мистер, но вам придется подождать до перерыва.

– Не понимаю, – только и пробормотал я.

Нет! Не может такого быть!

А в это время из зала раздавался зычный голос обвинителя от комитета:

– Благодарю вас, господин директор. Все мы признательны вам за то, что вы не сочли за труд прийти сюда и оказали помощь, не считаясь со временем, столь ценным для Центрального разведывательного управления. Теперь, господа сенаторы, чтобы избежать дальнейших хлопот, мы хотели бы пригласить на эти слушания последнего нашего свидетеля. Я попросил бы прекратить фотографирование со вспышками и всех находящихся в зале оставаться на своих местах, пока…

– А я в этот момент должен торчать здесь! – не выдержал я.

– Извините, сэр, – настаивала старшая охранница, – но у нас есть указание не пускать в зал никого в это время, пока не объявят перерыв. Извините, пожалуйста.

Я сидел в кресле, чуть ли не парализованный от ужаса и тревоги, и глядел на этих двух женщин-охранниц умоляющими глазами.

Ну вот – всего через считанные секунды отца Молли убьют.

Я никак не могу сидеть здесь и ждать, сложа руки. Я ведь уже почти у цели… мы уже почти у цели… да как же можно позволить, чтобы его убили!

Нужно срочно что-то придумать.

69

Окинув охранниц негодующим и раздраженным взглядом, я в сердцах громко произнес:

– Послушайте, дело срочное, санитарное, не терпит отлагательства!

– Что за дело, сэр?..

– Санитарное, черт побери! Личное. У меня нет времени! – заторопился я и показал на низ живота, похлопав себя по мочевому пузырю, или еще по чему-то такому, что им показалось.

Шаг предпринят отчаянный. Из плана здания я вызнал, что здесь, в кулуарах, комнаты отдыха и туалетов для посетителей не было. Единственный туалет для инвалидов находился по ту сторону зала № 216. Но и на этой стороне тоже были два общественных туалета, только двумя этажами выше – пройти туда я мог бы свободно, без всякой охраны и досмотра. Я-то знал об этом, а вот знали ли они, нештатные охранницы? Я, конечно, немало рисковал. А что, если и они знают?..

Чернокожая начальница пожала плечами и недовольно поморщилась.

– Ну хорошо, сэр… – Тут я почувствовал неимоверное облегчение в душе. – …проходите. Там слева есть проход в мужскую комнату отдыха, а при ней туалет специально для инвалидов. Но, пожалуйста, не входите в зал, где идут слушания…

Я не стал даже выслушивать ее до конца, а, энергично заработав руками, быстро покатил влево, к другому входу в зал заседаний.

У дверей опять стоял охранник. С того места, где я вкатился в зал, открывался отличный обзор. Зал № 216 в Оленьем корпусе сената представлял собой просторное современное двухъярусное помещение, построенное так, чтобы из него удобно было вести телевизионные передачи. Ради этого в разных местах на кронштейнах и подставках установлены прожектора и юпитеры, заливающие ярким светом весь зал. На стенах укреплены специальные панели, по которым можно передвигать во время слушаний телевизионные камеры. В конце зала находится балкон, там за стеклянной перегородкой сидят представители средств массовой информации.

Ну, где же он – убийца?

На балконе для прессы? Может, он проник туда под прикрытием фальшивой аккредитационной карточки журналиста? Проникнуть-то туда, конечно, легко, да оттуда слишком далеко до противоположного конца зала и точно попасть в жертву затруднительно.

У него наверняка должно быть небольшое стрелковое оружие, скорее всего – пистолет. С другим оружием трудно развернуться в этом зале, да и как его пронесешь? Здесь же отнюдь не классическая позиция для снайпера, который стреляет из винтовки с оптическим прицелом откуда-нибудь с крыши дома. Здесь убийца должен стрелять из пистолета. Каким-то образом он, разумеется, умудрится тайком пронести его в зал.

Ну а это значит, что он будет сидеть где-то на более удобном месте. Он должен просто находиться поблизости от намеченной жертвы. Теоретически из пистолета можно прицельно и точно попасть с расстояния триста футов и даже дальше, но на практике, чем ближе находится стрелок к цели, тем точнее и надежнее его выстрел.

Теперь я исчез из вида женщин-охранниц, пропустивших меня без досмотра через второй контрольный пост.

Проглотив слюну, я переехал порожек и стал тяжело подниматься по пандусу прямо в зал.

У входа стоял еще один охранник в униформе.

– Извините меня…

Но на этот раз я устремился вперед, не обращая на охранника никакого внимания. Расчет мой оказался точен: он не осмелился оставить свой пост и погнаться за каким-то несчастным инвалидом в кресле-каталке.

И вот я вкатился в зал. Первым делом внимательно посмотрел на сидящих в рядах кресел. Кого-либо выделить практически невозможно, но я знал, что убийца должен быть здесь, он где-то затаился!

Где же… кто же… этот убийца?

Сидит среди присутствующих?

Добравшись до первого ряда, я повернулся и поехал вдоль него. Здесь, на подиуме, в бархатных креслах красного дерева сидят полукругом господа сенаторы, некоторые заглядывают в бумаги, другие, положив руки на установленные спереди микрофоны, непринужденно переговариваются между собой. Позади их ряда, вдоль стены, разместились помощники сенаторов, хорошо одетые молодые люди обоего пола. Впереди высокого подиума устроены рабочие места для стенографистов, двух женщин и одного мужчины, они сидят за пишущими машинками и, наклонив к клавиатуре головы, с бешеной скоростью печатают выступления.

А позади ряда для сенаторов, точно в центре, видна дверь, на которую устремлены глаза всех присутствующих в зале. Это та самая дверь, через которую проходят сенаторы. Через нее же пройдет в зал и Хэл Синклер.

Убийца должен сидеть где-то не дальше ста футов от этой двери.

Где же, черт побери, он затаился?

И кто же, черт бы его подрал, он такой?

Я глянул на свидетельскую скамью, стоящую перед рядами для сенаторов. На ней пока никого не было, все ждали неизвестного свидетеля. Позади скамьи стоял пустой ряд кресел, оцепленный охранниками, видимо, в целях безопасности. В одном из рядов далее я заметил Траслоу, одетого в строгий безукоризненный двубортный костюм. Хотя он только что прилетел из Германии, уставшим вовсе не выглядел, седоватые волосы его тщательно причесаны на пробор. Блестят ли у него глаза в предвкушении триумфа, от удовлетворения содеянным? Рядом с ним сидит его супруга Маргарет и еще кто-то двое: наверное, дочь и зять.

Я медленно покатил по боковому проходу к передней стене зала. Люди поворачивались, глядели на меня и быстро отворачивались, я уже привык к этому.

Подошло самое время начинать.

Еще раз я припомнил конфигурацию зала и расположение кресел, восстановив план в своей памяти. В зале было не так уж много мест, откуда можно вести прицельный огонь, чтобы наверняка поразить цель и после этого попытаться благополучно удрать.

Глубоко дыша, я старался собраться с мыслями и сконцентрироваться. Выбрать любую удобную позицию стрелка не далее трехсот футов от свидетельской скамьи. Нет – слишком далеко. Надо определить позицию не далее двухсот футов, а также в пределах ста футов – разные цифры возникали и уменьшались с астрономической быстротой.

Ну ладно. Вроде удобнее всего откуда-то из ряда не далее сотни футов, но еще вероятнее, что с места, расположенного вблизи от выхода. А поскольку один выход впереди зала, а другой – сзади, то, стало быть, наиболее вероятно, что стрелок сидит или стоит где-то впереди – либо в центре, а может, слева или справа.

…Так… дальше. Надо исключить тех, у кого место свидетеля не находится в прямой видимости, а это значит, что я спокойно могу исключить девяносто пять процентов сидящих здесь, в зале. Отсюда мне видны затылки многих присутствующих. Убийцей может быть и мужчина, и женщина, а это означает, что подозревать нужно не только типичных наемников – молодых и физически развитых парней. Нет, они теперь поступают по-умному, поэтому нельзя сбрасывать со счетов даже женщин.

Можно исключить также детей… хотя под личиной ребенка может оказаться и взрослый лилипут; такое предположение выглядит довольно странно, но его исключать тоже нельзя. Таким образом, получается, что нужно внимательно присматриваться ко всем, кто сидит в секторе, откуда легче всего вести огонь. Я быстро оценил каждого сидящего на выгодной для стрельбы позиции и смог исключить всего-навсего двоих: девушку в костюме Питера Пэна – она была слишком молоденькой, и благообразную на вид старушку, в которой я инстинктивно почувствовал именно таковую.

Если мои вычисления верны, тогда число возможных стрелков сократится до двадцати человек, и все они сидят в первых рядах зала.

Двигайся.

Я еще энергичнее погнал кресло-каталку и тут же подъехал к первому ряду. Здесь я замедлил ход, круто повернул каталку и не спеша поехал вдоль ряда в нескольких дюймах от людей, сидящих в проходе на откидных сиденьях. То и дело я испытывал чувство, что меня вот-вот опознают, ибо в зале сидели, конечно же, знакомые личности. Не в том смысле, что они были моими друзьями, безусловно, нет, но это были действительно знаменитости. Не просто личности, а выдающиеся. Из той прослойки людей, о которых пишет «Вашингтон пост» в разделе «Стиль жизни» и которые упомянуты во всякого рода справочниках.

Но где же он?

Сосредоточивайся. Черт побери, я должен сосредоточиться, сконцентрировать свой дар улавливать волны, излучаемые мозгом, отсеивая несущийся со всех сторон несмолкающий шум ненужных мне мыслей. А затем можно и отделить лепетание мыслей массы людей от мыслей мужчины или женщины, которые готовы безжалостно, как машина, убить человека, а сейчас сидят наготове, затаившись в напряжении среди публики. Вот их-то мысли и должны сейчас проявляться с особой интенсивностью.

Сосредоточивайся.

В конце четвертого ряда сидел мужчина спортивного сложения, лет тридцати, рыжеволосый, в костюме-тройке. Вот к нему-то я и подъехал поближе, наклонив немного голову будто от усердия, когда поворачивал коляску.

И вот что я услышал:

– …Брать в партнеры или не брать, а если брать, то когда? Потому как, Боже милостивый, если я не знаю…

Это, видимо, адвокат. Их в Вашингтоне хоть пруд пруди.

Так. Поедем дальше.

Вот лохматый юноша лет семнадцати-восемнадцати, с лицом, обсыпанным прыщами, одетый в пятнистую курточку морской пехоты. Вроде слишком молод.

А вот и голос его мыслей: «…И ведь не позвонит мне, а я не собираюсь звонить ей первым…»

За ним сидит пожилая дама лет около шестидесяти, одета в строгий костюм, лицо приятное, губы густо накрашены.

«…Бедный человек, как он только передвигается, бедная его душа?»

Это она обо мне, должно быть, так думает.

Теперь я поехал немного побыстрее, но голову продолжал держать наклоненной.

«…Гребаное гнездо шпионов, надеюсь, они теперь совсем прекратят свои проклятые выкрутасы», – думал высокий мужчина лет около пятидесяти, с наушником на левом ухе и в рабочей блузке.

Может, это он? Совсем не похож на убийцу, которого я ожидал вычислить: сидит спокойно, не нервничает и даже не сосредоточился, как профессиональный убийца.

Я остановился в двух футах от него и весь обратился в слух.

Сконцентрировался.

«…Приду домой и закончу писать раздел, который начал вчера вечером, может, посмотрю завтра утром поправки, которые предложил редактор».

Нет, и он не убийца. Наверное, писатель, политический активист, но не убийца.

Теперь я доехал до конца первого ряда и медленно покатил по проходу через весь фронтальный угол зала, казавшийся мне особенно подозрительным.

Публика уставилась на меня в недоумении: куда это я направляюсь?

«…Этот тип крутится тут все время на своих колесах, почему ему позволяют здесь ездить?..»

Стоп!

«…Получить бы у них автографы, если они будут раздавать…»

Поехали дальше.

А вот светловолосая женщина лет пятидесяти, худющая как щепка, с впалыми щеками и сильно натянутой кожей на лице от многочисленных пластических операций по омоложению, по виду – вашингтонская общественница, вот ее мысли: «…Шоколадный мусс с малиновым соком или лучше яблочный пирог с ванильным мороженым – что еще может быть вкуснее…»

Я еще быстрее погнал свою коляску, сосредоточиваясь как можно сильнее, изредка вглядываясь исподлобья в лица присутствующих, и, наклонив голову, вслушивался в их мысли. Они лились теперь широким потоком в каком-то калейдоскопическом вихре, бурно выплескивая эмоции, идеи и взгляды, отражая сверкающие грани самых сокровенных человеческих чувств, самых обыденных, простецких вожделений – злости, любви, подозрительности…

«…Перепрыгивать через меня, как это только можно…»

Катись еще быстрее!

«…Если из этого проклятого министерства юстиции…»

Быстрее!

Мои глаза так и рыскали по рядам публики, затем прошлись по помощникам сенаторов – все прекрасно одетые – потом по стенографисткам, сидящим перед подиумом из красного дерева за пишущими машинками, отрешенно склонив головы и, не замечая ничего вокруг, исступленно печатая что-то.

Нет.

«…Пропусти что-нибудь, и вся запись пойдет насмарку…»

По залу прошелестел какой-то ропот. Глянув вперед, я заметил, что фронтальная дверь вдруг с треском распахнулась.

Быстрее!

«…На званом обеде у Кея Грэма, когда вице-президент попросил меня…»

В отчаянии я вертел головой туда-сюда. Где же сидит стрелок? Нигде нет ни малейших признаков его присутствия, никаких, а Хэл вот-вот появится, и тогда все будет кончено!

«…Ну и ножки у той красотки, как же раздобыть ее телефон, может, попросить Мирну позвонить от себя, но тогда не станет ли она…»

И тут меня как обухом ударило. Да я же как-то проморгал самое вероятное место для стрелка! Мгновенно я обернулся на подиум, перед которым сидели стенографисты, и сразу же заметил одну странность, отчего у меня даже задеревенели мускулы живота.

Три стенографиста. Двое, обе женщины, исступленно печатали, из кареток печатных машинок непрерывным потоком так и вылетали стандартные листы бумаги и мягко ложились на приемные поддоны.

Но третий стенографист, похоже, бездельничал. Это был молодой черноволосый человек – он больше поглядывал на дверь. Странно как-то, что он ничего не делает, а только озирается по сторонам, в то время как его коллеги вкалывают, не поднимая головы. До чего же хитро додумались убийцы: подсадить профессионального стрелка к стенографистам, с этого места стрелять – лучше не придумать. Как же я, черт побери, раньше-то не допер до этого? Я с бешеной силой закрутил колеса кресла и быстро покатил к нему, изучая его профиль, а он сидел и тупо глядел на публику и…

…и тут я услышал нечто совсем необычное.

Голос исходил вовсе не от стенографиста – он находился пока еще на довольно приличном расстоянии от меня, и услышать ход его мыслей я никак не мог. Но вот он, голос, опять явственно слышен откуда-то слева и немного спереди.

Вроде даже и не слово, а только короткий его выброс, сперва похоже скорее на какой-то бессмысленный звук, но вот наконец-то до меня дошло: да это же по-немецки число «двенадцать»…

Опять из-за плеча донеслось слово – теперь «одиннадцать». Кто-то считал на немецком языке.

Я развернулся и погнал кресло назад, от ряда с сенаторами ближе к публике. Вроде кто-то быстро шагает ко мне – я даже вижу его фигуру уголком глаза. И голос, зовущий меня: «Сэр! Сэр!»

«Десять…»

Ко мне спешил охранник, жестами показывая, чтобы я укатывал из зала. Да, охранник. Высокий, коротко подстриженный, одетый в серую форму, с портативным радиопереговорным устройством.

Ну, где же тот, кто считает по-немецки, черт возьми? Где же? Я так и рыскал глазами по ряду впереди, высматривая вероятного стрелка, и, мельком заметив до боли знакомое лицо, вероятно, какого-то старинного приятеля, продолжал шарить глазами и…

…и услышал опять по-немецки: «Восемь секунд до выстрела».

И вот опять мелькнуло перед глазами знакомое лицо, и тут я вспомнил: да это же Майлс Престон! До него всего фута три-четыре. Да, сомнений нет, это он, мой старый собутыльник, иностранный корреспондент, с которым я подружился в Восточной Германии, в Лейпциге, несколько лет назад.

Майлс Престон?

А зачем он здесь? Если он намерен писать о слушаниях, то почему он сидит не на балконе для прессы? Почему он околачивается здесь?

Нет, не может быть.

Балкон для прессы слишком далеко отсюда.

Иностранный корреспондент, с которым я подружился… Нет, это он подружился со мной.

Он сам подошел тогда ко мне, когда я сидел в одиночестве в баре. Первым представился. А потом, когда я служил в Париже, тоже вертелся там – неспроста ведь.

Да его же приставили ко мне, новому завербованному «кадру» ЦРУ! Классическое использование объекта «втемную». Его задача заключалась в том, чтобы подружиться со мной и исподволь выведывать мои интересы, мои мысли…

Иностранный журналист – прикрытие, прямо скажем, идеальное.

Охранник чуть ли уже не бежал ко мне с решительным видом.

Майлс Престон – он многое знал про Германию.

Майлс Престон – он же ведь вроде не был немецким гражданином. Все ясно – он был, он должен был быть сотрудником штази, германским агентом, а теперь шпионом «на вольных хлебах». Да он же и думает на немецком языке!

«В обойме двенадцать патронов», – промелькнула у него мысль.

Наши глаза встретились.

«Шесть секунд».

Да, я опознал Майлса, а он узнал меня, я был просто уверен в этом. Несмотря на грим, несмотря на седые волосы и бороду, очки. Глаза-то ведь мои, и их особое выражение, когда я узнал его, – вот что меня выдало.

Он посмотрел на меня как-то холодно, почти безразлично – глаза у него слегка прищурены в напряжении. Затем отвернулся и со свирепым выражением уставился на самый центр зала. На дверь, которая сейчас со стуком распахнулась.

Да, это, без сомнений, он – стрелок!

«Больше двух пуль мне не понадобится», – подумал Майлс.

Из двери в передней стене зала вышел какой-то человек.

По залу прошел гул. Присутствующие вытянули шеи, стараясь разглядеть, кто появился.

«Офицер безопасности?» – подумал Майлс.

Оказалось, что вошел председатель комитета, высокий, седовласый, с военной выправкой мужчина в серо-синем костюме. Я сразу же узнал его – сенатор-демократ от Нью-Мексико. Он на ходу разговаривал с каким-то человеком, шедшим позади, с кем, пока не разобрать, он в тени.

«Взвожу курок», – услышал я мысль.

И я в этот миг опознал силуэт за дверью.

«Выход свободен».

Человек позади председателя – это Хэл Синклер. Публика еще не поняла, кто появился перед ней, но через секунду-другую непременно поймет. И Майлс Престон…

Нет! Не бывать этому! Теперь мой черед действовать!

«Вот он входит. Надо стрелять!» – промелькнула мысль у Майлса.

И тут Харрисон Синклер, высокий и величавый, безупречно одетый, со сбритой бородой и тщательно причесанный на пробор, медленно шагнул в дверь в сопровождении телохранителя.

Весь зал одновременно ахнул и тут же взорвался единым криком.

70

В зале стоял шум и гам, шепот вмиг перерос в громкие изумленные выкрики, они становились все громче и громче.

Как же? Непостижимо! Таинственным неизвестным свидетелем оказался… умерший человек! Человек, которого похоронили несколько месяцев назад, и вся страна скорбела в связи с его смертью.

На балконе для прессы возник вихрь. Несколько человек ринулись к выходу в конце зала, наверное, срочно звонить по телефону.

Синклер и председатель комитета, который, конечно, понимал, что появление Синклера в зале ошеломит всех, но такого неистовства не ожидал, продолжали не спеша идти по залу к месту, где должен был приносить клятву и выступать свидетель.

Охранник с короткой стрижкой кинулся ко мне, на ходу расстегивая кобуру, он с каждым шагом приближался, стремительно сокращая расстояние…

Майлс встал, но никто в этом кромешном аду не обратил на него никакого внимания. Вот он сунул руку во внутренний нагрудный карман пиджака.

«Пора!» – сверкнула у него мысль.

Я нажал кнопку спереди правого подлокотника, тиковая панель слегка щелкнула и подскочила вверх, открыв спрятанный внутри пистолет, удобно уложенный в полую металлическую трубу дулом вниз, рукояткой вверх.

В нем всего два ствола и два патрона. В этом и недостаток американского пистолета марки «дерринджер», но зато он безотказен, да есть еще у него и другие достоинства.

Курок пистолета взведен заранее. Я выхватил его, палец привычно отодвинул предохранитель и…

Между мной и убийцей свободного пространства уже не было. Бросившийся ко мне охранник невольно загородил Майлса.

И вдруг всю эту ужасную суматоху, невероятный гам перекрыл душераздирающий крик, крик женщины, раздавшийся откуда-то сверху, и тут же сотни голов вздернулись вверх, туда, откуда несся этот режущий уши крик. Он исходил из квадратной ниши в стене, предназначенной для установки телевизионных камер, но сейчас там поблескивал не объектив камеры – вместо него стояла женщина и орала во всю силу своих легких:

– Синклер! Ложись! Па-па! У него пистолет! Ложись! Они хотят убить тебя! Ложись!

Да это Молли!

Зачем, черт бы ее побрал, она забралась туда?

Но теперь уже нет времени думать. Охранник с короткой стрижкой встал, как вкопанный, повернулся направо, в растерянности посмотрел вверх и на какой-то миг, на долю секунды, открыл для меня цель…

…и в тот же миг, поймав на мушку Майлса, я выстрелил.

В моем пистолете была вовсе не пуля. Нет, слишком дорого обошелся бы промах, бить надо было наверняка. Поэтому мы зарядили его патроном калибра 0,41 дюйма от охотничьего ружья «магнум», в нем было набито полфунта свинцовой дроби. А это сто двенадцать дробин.

Охотничий патрон в боевом оружии – надо же до такого додуматься!

В зале раздался громовой грохот выстрела, вызвавший новую какофонию испуганных вскриков. Люди в панике срывались со своих мест и, сломя голову, неслись к выходам, некоторые из них бросились на всякий случай на пол, ища укрытия.

За пару секунд до того, как охранник прыгнул на меня и навалился своим телом, я увидел, что попал в немца, скрывавшегося под именем Майлса Престона. Голова у него откинулась назад, левой рукой он попытался прикрыть глаза, но было поздно. По лицу полилась кровь, так как не менее дюжины свинцовых дробин угодило в него, ранив и искалечив. Эффект был таков, будто в его лицо вонзилась горсть горячих осколков стекла. Он зашатался, ноги у него подкосились. В правой руке он сжимал маленький черный автоматический пистолет, но не стрелял, рука висела безжизненно.

Синклера, я успел это заметить, кто-то свалил на пол, наверное телохранитель, а большинство сенаторов ползли на карачках. В зале стояли несмолкаемые крики и вопли, которые и глухие бы услышали, казалось, что ко мне разом кинулись все, кто еще не выскочил из зала или не распластался на полу.

А я боролся с охранником, стремясь вырвать пистолет из его цепких рук. С превеликим трудом мне удалось вылезти из кресла-каталки, но ноги, на которых я просидел чуть ли не целый час, не держали. Они затекли, кровь в них еле-еле циркулировала, чувствовались тупые уколы. Ноги не двигались, я не мог даже встать на них.

– Бросай оружие! – заорал на меня охранник, выворачивая из моей руки пистолет.

Еще бы один выстрел. У меня остался один заряд! – пронеслась мысль. Один выстрел, только один патрон лежал во втором стволе, но это была пуля для «кольта», и если бы мне удалось вырвать этот чертов пистолет, то уж наверняка я уложил бы Майлса. Я мог бы спасти Моллиного отца, но охранник повалил меня на пол и прижал около колеса, а теперь вот и другие поспешили ему на помощь, а Майлс, я знал наверняка, Майлс, этот профессиональный убийца, хоть и ранен и покалечен, но пистолет из рук не выронил и теперь целится в Харрисона Синклера. Вот он нажимает на курок, чтобы заставить его замолчать на веки-вечные… вот… раздался выстрел.

Я оцепенел от ужаса и перестал сопротивляться.

Сначала грохнул один выстрел, вслед еще два подряд, всего же три громовых выстрела, за ними мгновенно на долю секунды наступила поразительная тишина, которая вдруг разорвалась новым взрывом криков и воплей от страха.

Так, значит Майлс выстрелил трижды.

Он наверняка убил Харрисона Синклера.

Я же подкатился к нему так близко, чтобы сковать его. Я же почти остановил его. Да и крики Молли тоже отвлекли Майлса. Мы почти блокировали действия убийцы, не давая ему возможности убить Синклера.

Но он оказался слишком живучим, слишком проворным, одним словом – профессионалом высокого полета.

Теперь меня прижимали к полу, наверное, полдюжины охранников, неиспользованным оказался патрон с пулей, пистолет выхватили, и я от всего пережитого почувствовал неимоверную слабость и изнеможение во всем теле.

От усталости, от краха надежд, от несказанного горя на глазах у меня невольно навернулись слезы. Я был не в состоянии что-то соображать. Наш план, такой замечательный план, оказался пшиком. Я потерпел серьезную неудачу.

– Ну, ладно же, – произнес я, казалось, вслух, но на деле из уст моих вылетел жалкий свистящий шепот. Я лежал, прижатый спиной к холодному полу, а вокруг меня все хором вопили от ужаса.

Охранник с короткой прической выхватил наручники и защелкнул их сначала на одной моей руке, потом – на другой, а я вытаращил глаза от изумления и смотрел вперед, на открывшуюся под мышкой у охранника картину.

То, что я увидел, не укладывалось в голове – я не верил своим глазам.

Убийца, Майлс Престон, лежал, скрючившись бесформенной грудой, около самой скамьи для свидетелей, почти все лицо и лоб у него превратились в кровавое месиво.

Он лежал мертвый.

А над ним возвышалась, оцепенев от изумления, какая-то высокая стройная фигура, чем-то похожая на фигуру Харрисона Синклера, только в сильно помятом костюме и растрепанная.

Но зато живая.

А последнее, что я увидел, прежде чем меня увели, это необычное и чудное видение, показавшееся мне миражом, – живую и невредимую Молли.

Она стояла в нише для телекамеры, в крохотном квадратном углублении в стене, откуда несколько секунд назад предостерегающе кричала отцу.

В вытянутой правой руке она держала матово поблескивающий вороненый пистолет и смотрела на него удивленными глазами, будто сама не веря в то, что сделала, а я хорошо помню и сейчас, что видел на ее лице слабенький проблеск улыбки.

* * *

The Washington Post

«Вашингтон пост»

Разоблачение ЦРУ потрясло всю страну

Зал, где проходили сенатские слушания, взорвался от выстрелов после внезапного появления там бывшего директора ЦРУ Харрисона Синклера, долгое время считавшегося мертвым.

ЭРИК МОФФАТТ, ОБОЗРЕВАТЕЛЬ «ВАШИНГТОН ПОСТ»

Минувшим вечером здание сената, где проходят слушания комитетов, стало местом самого необычного происшествия, случившегося в столице нашей страны, по крайней мере, при жизни нынешнего поколения.

Во время вчерашних слушаний в специальном сенатском комитете по разведке дела по обвинению Центрального разведывательного управления в коррупции, которые широко транслировались по национальному телевидению, примерно в 7 часов 30 минут вечера в зале внезапно появился бывший директор ЦРУ Харрисон Синклер, который, как сообщалось, погиб в марте этого года в результате автомобильной катастрофы. Не успев дать предварительно присягу, он выступил и заявил, что готов сообщить о действиях ЦРУ как о «грандиозном международном заговоре», в который вовлечены нынешний директор Центрального разведуправления Александр Траслоу и правительство недавно избранного германского канцлера Вильгельма Фогеля.

Но как только Синклера ввели под вооруженной охраной в зал, где проходили слушания, по нему был открыт огонь. Один из террористов был убит охраной на месте. Его опознали как немецкого гражданина. Другим, как утверждают, был Бенджамин Эллисон, сорока лет, адвокат и бывший оперативный сотрудник ЦРУ. О других подробностях не сообщалось.

* * *

The New York Times

«Нью-Йорк таймс»

Спустя месяц после кровавого инцидента во время слушаний в сенатском комитете по разведке вопросы остаются открытыми.

КЕННЕТ СЕЙДМАН, СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ «НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС»

ВАШИНГТОН. 4 января. Народ все еще находится под впечатлением чрезвычайного происшествия, случившегося в сенате в прошлом месяце, когда бывший директор ЦРУ, которого все считали погибшим, внезапно появился перед телевизионными камерами, а также в равной мере дерзкой попытки террористического акта, предпринятой сразу же, как только Синклер возник в зале.

Для всех ведущих журналистов взаимоотношения между Синклером и Траслоу явились полной неожиданностью, и, несмотря на непрекращающиеся комментарии и анализ, многое в этом деле остается по-прежнему неясным.

Как теперь стало известно, Харрисон Синклер, бывший директор ЦРУ до марта прошлого года, инсценировал свою смерть, чтобы избежать угрозы настоящей смерти, исходившей от тех, кого он намеревался разоблачить. Известно также, что за несколько часов до трагического инцидента в Вашингтоне мистер Синклер дал пространные показания на закрытом заседании сенатского специального комитета по разведке и рассказал о неприглядной роли Александра Траслоу и его приспешников.

Но что сталось с мистером Синклером после кровавой бойни в Оленьем корпусе сената в прошлом месяце? Представители спецслужб предполагают, что его, должно быть, убили, но отказываются подтвердить свои слова официально. Спустя пять дней после этого происшествия дочь мистера Синклера Молли и ее супруг Бенджамин Эллисон были объявлены в судебном порядке погибшими, после того, как была найдена перевернутая парусная лодка, в которой они плыли из залива Кейп-Код. Представители разведслужб, однако, не подтвердили предположения о том, что эту пару убили, как и мистера Синклера. Таким образом, судьба всей троицы покрыта мраком.

Представитель спецслужб недавно утверждал в конгрессе, что, как полагают, мисс Синклер прошла в зал, где велись слушания, по туннелю для обслуживающего персонала под зданием, представившись доставщицей продуктов. Представитель заявил также, что мисс Синклер достала где-то план помещений Оленьего корпуса сената и ознакомилась с ним.

* * *

Германский заговор раскрыт

Предполагаемый террорист, бывший гражданин Восточной Германии, опознан. Его зовут Йозеф Петерс, он, как говорят, был сотрудником бывшей секретной разведслужбы ГДР штази. Согласно данным разведки, Петерс скрывался под личиной хорошо известного журналиста Майлса Престона, выдавая себя за подданного Великобритании. В паспорте Майлса Престона указано, что он родился в Англии, в Бристоле, но бристольские городские власти не смогли найти запись в регистрационных книгах о рождении Майлса Престона. В настоящее время о Йозефе Петерсе мало что известно.

Что касается Александра Траслоу, ставшего директором Центрального разведывательного управления после мистера Синклера, то он содержится в тюрьме в ожидании суда за измену, который будет проводиться в следующем месяце в Верховном суде в Вашингтоне. Компании, которую он учредил, «Траслоу ассошиейтс, инкорпорейтед», тоже предъявлено обвинение в соучастии в измене вместе с мистером Траслоу, и ее деятельность приостановлена правительственными органами впредь до дальнейшего решения по этому вопросу.

Германское правительство канцлера Вильгельма Фогеля подало в отставку, руководителям шести немецких концернов, самый известный из которых Герхард Штоссель, председатель совета директоров холдинговой компании «Нойе вельт» в Мюнхене, занимающейся недвижимостью, предъявлены обвинения, и они предстанут перед судом.

Мистер Синклер утверждал, что канцлер Фогель и его сторонники организовали прошлой осенью с помощью директора ЦРУ Траслоу банкротство Немецкой фондовой биржи, чтобы одержать победу на выборах, после чего они намеревались произвести государственный переворот в Германии и установить господство над всей Европой.

Верны разоблачения Синклера или нет, но его заявление о тандеме Траслоу–Фогель сильно задело многие правительства и сказалось на состоянии рынков во многих странах мира.

* * *

Пакет документов

На прошлой неделе автор этих строк получил заказной почтой подборку документов, подготовленных и отправленных бывшим ответственным сотрудником ЦРУ Джеймсом Томпсоном III, который погиб в результате несчастного случая у себя дома за несколько дней до происшествия в сенате.

Как оказалось, эти документы подкрепляют обвинения, выдвинутые мистером Синклером против мистера Траслоу в противозаконных сделках с немецкими концернами.

По утверждению почтовых служащих, бандероль с этими документами оказалась вскрытой и некоторые документы исчезли.

Один из пропавших документов касался секретного плана ЦРУ под кодовым названием проект «Оракул». Хоть бандероль и была запечатана, этот документ все же пропал. Представитель ЦРУ отрицал существование этого секретного плана.

* * *

Перевод из газеты «Трибуно де Сиена», страница 22

Городской совет Сиены с удовлетворением воспринял весть об учреждении в городке Костафаббри в коммуне Сиена клиники «Крауэлл». Эта клиника для бесплатной медицинской помощи детям будет функционировать под руководством трех граждан, приехавших из Соединенных Штатов: синьора Алана Крауэлла, его супруги доктора Кэрол Крауэлл, у которой недавно родилась дочь, и ее отца синьора Ричарда Хейла.

Примечание автора

Хотя проект «Оракул» и является художественным вымыслом автора, тем не менее упоминание о нем в данном повествовании основано на ряде малоизвестных, но заслуживающих внимания событиях. Судьба пропавшего советского золота до сих пор остается не выясненной. По сообщениям авторитетных источников, его розыском заняты разведывательные службы и финансовые учреждения многих стран. Тот факт, что Центральное разведывательное управление, министерство обороны США и советские разведывательные органы уже давно проводят опыты по использованию психических возможностей человека в целях шпионажа, достоверно установлен и подтвержден документально.

Джозеф Файндер

Жесткая игра

Сокращение романов, вошедших в этот том, выполнено Ридерз Дайджест Ассосиэйшн, Инк. по особой договоренности с издателями, авторами и правообладателями.

Все персонажи и события, описываемые в романах, вымышленные. Любое совпадение с реальными событиями и людьми — случайность.

ПРОЛОГ

Если вы никогда никого не убивали, едва ли вы поймете, каково это — убивать. Да и не стоит вам этого знать. Убийство оставляет ощущение свинцовой тяжести где-то в глубине желудка. Навсегда.

Я убежден, что люди в большинстве своем не настолько безумны, чтобы отнимать жизнь у себе подобных. Но если выбора нет?

Я стоял на краю деревянного причала. Светила луна. За спиной у меня бушевал темно-синий, в серых разводах пены океан. Справа и слева дыбился скалами берег. А прямо передо мной стоял мужчина, который целился в меня из пистолета «ЗИГ-Зауэр».

— А ты, парень, умеешь удивить, — сказал он.

Я промолчал, мужчина покачал головой:

— Бежать некуда, сам знаешь.

И он был прав. Бежать было некуда. Даже плыть было некуда.

— Подними руки, Джейк, — продолжал он, — и давай вернемся назад. Я не хочу делать тебе больно, честное слово.

Странно, что он знает мое имя. Но еще больше меня удивил почти дружеский тон.

Я стоял молча, не шевелясь.

— Давай пошли, — сказал он. — Подними руки, Джейк, и я ничего тебе не сделаю. Обещаю.

Я кивнул, понимая, что он лжет. Случайно бросив взгляд влево, я заметил на песке скрюченное тело. Сердце сжалось. Я был уверен: если бы все зависело от моего собеседника, следующим трупом был бы я. Но от него зависело далеко не все…

Я не хочу. Не заставляй меня это делать!

Он перехватил мой взгляд. Больше тянуть смысла не было: он знал, что я только что видел. Знал, что я ему не поверил.

Не заставляй меня убивать…

— Джейк, — успокаивающе заговорил он, — пойми, у тебя просто нет выбора.

— Ты прав, — согласился я, чувствуя свинцовую тяжесть где-то в глубине желудка. — Выбора нет.

ГЛАВА 1

— У нас неприятности. — Я узнал голос Зои, но головы не повернул. Был целиком поглощен чтением новостей на сайте AviationNow.com. Самолет наших конкурентов разбился пару дней назад, во время парижского авиасалона. Хорошо хоть, никто не погиб.

— Ты меня слышишь, Лэндри? Я серьезно!

Я повернулся в кресле. Зои Робишо — секретарша моего босса. У нее крашеные рыжие волосы, лицо покрыто восковой бледностью. Если бы дресс-код в «Хаммонде» позволял, думаю, она ходила бы в офис в черной коже и с пирсингом во всех местах.

— Майк звонил. Из Мумбай.

— А что он забыл в Индии? Он мне сказал, что вернется в офис на пару часов, а потом уедет на корпоратив.

— «Евроспейшл» теряет заказ за заказом, с тех пор как разбился их самолет.

— И Майк устроил встречу в «Эр Индия», вместо того чтобы приехать сюда. Ясно. Было очень любезно с его стороны предупредить меня об этом.

Майк Зорн был вице-президентом, он же непосредственно руководил постройкой нашего новейшего пассажирского лайнера H-880, который мы называли «Скай-Крузер». Но Майк как одержимый заключал контракты на поставку Н-880 и потому в офисе отсутствовал чаще, чем присутствовал.

Поэтому он и нанял помощника — меня, — чтобы надежно прикрыть тылы и чтобы было кому в случае чего намылить холку. Я мог свободно общаться с инженерами на их собственном чудном наречии, легко находил общий язык и с бухгалтерией, и с простыми парнями из сборочного.

— Извини. Он просил тебе передать, но я забыла. В общем, он хочет, чтобы ты съездил на производство.

— А что такое? — удивился я. — Что-то случилось?

— Я не вполне поняла, но кто-то из боссов нашел неполадку в киле. И, кажется, собирается закрыть всю поточную линию.

— Должно быть, это Марти Клужа!

Главный инспектор отдела контроля качества — известный зануда. Но он настоящий профессионал. Если Марти не пропускал какую-то часть самолета, тому всегда была веская причина.

— Не знаю. Но начальство стоит на ушах, так что Майк хочет, чтобы ты разобрался. Прямо сейчас.


Зачем бы я ни заглядывал в цех, меня всегда поражали его размеры. Это был громадный ангар, в котором поместилось бы с десяток футбольных полей. Бесшумно скользили вилочные погрузчики, держащие на своих «бивнях» поддоны, полные каких-то деталей. Автоклав, по сути своей обычная пароварка, достигал ста футов в высоту. Поблескивающие черной пленкой лентоукладчики на раскоряченных лапах напоминали каких-то чудовищ.

Посетители цеха, все как один, удивлялись стоявшей там тишине. Дело в том, что мы редко используем металл, в результате никакого лязга и стука. Наш новый лайнер, например, на восемьдесят процентов состоит из пластика. Ну, не совсем из пластика, конечно. Мы используем композитный материал — пластины из углеродных волокон пропитываются эпоксидной смолой и подвергаются воздействию высоких температур. Как и «Боинг», и «Евроспейшл», мы используем композит везде, где только можно. Он намного легче металла, а чем легче самолет, тем меньше топлива он потребляет. Кто ж не любит экономить на топливе.

Кроме того, мы не строим наши самолеты целиком, а собираем их из деталей, изготовленных в других частях земного шара. И здесь, в этом цеху, мы делаем только одну часть нашего лайнера — чертовски важную часть, которая называется килем или, по-вашему говоря, хвостом. Возле одного из них я и нашел Мартина Клужу, который осторожно водил по черной обшивке каким-то прибором. Он посмотрел на меня с раздражением.

— Это что за детский сад? Где Майк?

— Уехал. Так что придется иметь дело со мной. Я слышал, у нас проблемы.

— Правильнее было бы сказать «катастрофа». Смотри.

Он подвел меня к видеотерминалу, стоявшему на тележке, и быстро застучал по клавишам. На экране замерцало зеленое пятно, которое перерезала красная зигзагообразная линия.

— Видишь красную линию? — спросил Марти. — Это место крепления обшивки и лонжеронов.

— Да-а, — протянул я. — Похоже, у нас тут отслоение.

— Это не просто отслоение, это «поцелуйчик».

«Поцелуйчиком» называют дефект, при котором два элемента расположены вплотную друг к другу, но при этом не скреплены.

— Нам придется его забраковать.

— Марти, ты не можешь этого сделать!

— Хочешь, чтобы стабилизатор отвалился на высоте тридцать пять тысяч футов, когда на борту будет три сотни человек?

— А что, если просто перегрели композит? Или недогрели?

— Лэндри! Можешь хоть землю есть — я закрываю линию.

— Возможно, некачественный гексосайт? — Так называлась эпоксидная пленка, которую мы использовали для соединения композитной обшивки с каркасом.

— У поставщика по ней только положительные отзывы.

— Отсканируешь штрих-код? Хочу проверить кое-что.

Я снял этикетку с рулона гексосайта и протянул ее Марти. Тот поднес ее к другой консоли, отсканировал. На экране появились столбцы цифр: даты и температуры.

Я какое-то время смотрел на дисплей, потом сказал:

— Марти, я пойду в «закупки».


Приемщик комплектующих курил у входа в погрузочный терминал. Это был блондин лет двадцати, с жидкой бородкой. На нем были темные очки, мешковатые джинсы и черная футболка. Он был похож на человека, который никак не может определиться: стать ли ему серфером или податься в какую-нибудь банду. Мне даже стало его жаль. Я как-то провел полтора года в колонии для несовершеннолетних — Гленвью — и знавал таких крутых ребят, что у него бы волосы дыбом встали.

— Ты Кевин? — спросил я, представившись.

— Прости, приятель, я не знал, что тут нельзя курить, — сказал он, бросил сигарету на асфальт и затоптал ее.

— Это не мое дело. Это ты подписал накладную в пятницу, в час тридцать шесть?

— Ну да, а что?

— Ты рано ушел в тот день?

— Да, босс сказал, что все о’кей! — протянул он. — Мы с ребятами ездили на фестиваль в Топангу…

— Ты подписал бумаги, включил температурный датчик, все как положено. А в рефрижератор пленку не положил, так ведь? Влажность и жара просто прикончили товар. Как ты думаешь, почему рулоны доставляют сюда в контейнерах с сухим льдом? И зачем температурный датчик? Правильно, чтобы покупатель знал, что температурный режим был соблюден в точности. А теперь неделя работы псу под хвост.

— Вот черт!

— Знаешь, что могло случиться, если бы Марти не обнаружил этот дефект? Мы бы построили шесть самолетов с неисправными хвостами. А теперь, внимание, вопрос: что происходит с самолетом, когда у него в полете отваливается хвост?

— Твою мать, а! Твою мать!

— Но этого ведь больше не повторится, правда? — Зазвонил мой мобильный.

— Ты что, боссу не расскажешь? — Кевин явно растерялся.

— Нет. Иначе он тебя уволит. Но думаю, ты не забудешь об этом происшествии до конца своих дней.

На глаза парня навернулись слезы.

Я отвернулся, чтобы ответить на звонок. Это была Зои.

— Хэнк Бодин хочет тебя видеть.

Бодин, глава департамента коммерческих авиаперевозок, не был моим начальником. Он был… боссом босса моего босса.

— Но… У меня даже галстука нет!

— Есть, — возразила она. — В нижнем ящике стола. Рядом с пачками китайской лапши. Так что давай не тормози.


Хэнка Бодина я видел много раз, но никогда еще не был в его кабинете — на последнем этаже небоскреба «Хаммонд тауэр» в деловом центре Лос-Анджелеса. Обычно я встречал его, когда он наведывался в наш офис в Эль-Сегундо.

Я прождал под дверью добрых двадцать минут. Наконец секретарша провела меня в кабинет, точнее, в просторный зал, весь в хроме и стекле. Босс не встал, чтобы пожать мне руку. Он неподвижно сидел в черном кожаном кресле с высокой спинкой.

Бодину было под шестьдесят. Седые волосы, глубоко посаженные глаза под густыми черными бровями, массивная квадратная челюсть. Увидев Бодина мельком, вы могли бы назвать его импозантным мужчиной. Проведите в его обществе больше двух минут, и вы скажете — настоящий бульдог.

Я присел на низкий стул у его стола, а Бодин откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

— Что за задержка на производстве?

— Неполадки с креплением обшивки киля, — сказал я. — Все уже под контролем.

Так вот зачем он меня вызвал! Я приготовился отвечать на кучу вопросов, но он только кивнул.

— О’кей. Собирай чемоданы. Полетишь в Канаду.

В ежегодную поездку в один из самых роскошных рыбацких коттеджей Британской Колумбии отправлялись исключительно наши шишки — дюжина топ-менеджеров «Хаммонда».

— Не забудь взять соответствующую одежду и прочие вещи для активного отдыха. Только не говори, что ты домосед.

— Нет, но… Почему я?

— Господи Иисусе! Приятель, ты что, не знаешь о крушении «евроспейшла»?

— Знаю. А что такое?

— Посреди демонстрации пилот был вынужден совершить аварийную посадку. Внутренний закрылок оторвался и упал на взлетную полосу, прямо у ног господина Дипака Гупты, генерального директора «Эр Индия». Он чудом остался жив.

— Вот как. — Я об этом не знал.

— Господин Гупта не долго думая достал мобильник, позвонил Майку и сказал, что аннулирует свой заказ на тридцать четыре Е-336 у «Евроспейшл». И что хочет с ним встретиться сразу после авиасалона.

— Сделка на восемь миллиардов долларов, — кивнул я.

— Именно. И я сказал Майку, чтобы он не думал покидать Мумбай, пока Гупта не подпишет протокол о намерениях. Даже если у Майка карри будет лезть из ушей.

— Ясно.

Бодин ткнул в мою сторону своим большим мясистым пальцем.

— Вот что я тебе скажу. В Бурже рухнул не только этот Е-336. Рухнула вся программа «Евроспейшл». А «Эр Индия» — это только первая ласточка.

— Ясно. А Канада тут при чем?

— Шерил хочет, чтобы там был кто-нибудь, кто хорошо знает «Скай-Крузер».

Шерил Тобин — наш новый генеральный директор. Ее назначили четыре месяца назад, после того как легендарный Джеймс Роулингс внезапно скончался во время игры в гольф. Бодин, думаю, был ошеломлен не меньше прочих, когда совет директоров проголосовал за то, чтобы нанять мало что человека со стороны, так еще и женщину. Все думали, что следующим генеральным будет сам Хэнк Бодин…

— Есть много других, кто знает его так же хорошо.

По правде говоря, я знал об этом самолете больше, чем кто-либо в компании. Но я не был в числе руководства. Так, мелкая сошка.

Наклонившись вперед, Бодин так и сверлил меня глазами:

— Ты прав. Но Шерил хочет, чтобы полетел именно ты. Как думаешь, почему?

— Я с Шерил Тобин даже ни разу не говорил, — ответил я.

— Так или иначе, тебя просят поехать. Это не обсуждается.

— Тогда польщен. — Длинный уик-энд в компании надутых топ-менеджеров? Рвать зубы без заморозки и то приятнее.

Хэнк встал:

— Пойдем. Я опаздываю на совещание.

Бодин вышел из кабинета походкой бывшего тяжелоатлета, я замедлил шаг, чтобы держаться рядом.

— И последнее, — сказал он. — Прежде чем окажемся в Канаде, я хочу, чтобы ты выяснил причины парижского крушения. У Майка должны быть на руках все козыри, чтобы утопить «Евроспейшл» и продать как можно больше наших лайнеров.

— Хэнк, я что-то сомневаюсь, что смогу позвонить в «Евроспейшл» и спросить, что там у них стряслось.

— Ты всегда плюешь на субординацию?

— Только с теми, на кого хочу произвести впечатление.

Он засмеялся:

— А ты малый не промах. Мне такие нравятся.

Мы остановились у дверей конференц-зала. Я бросил взгляд внутрь. За огромным овальным столом сидели человек десять-двенадцать. Единственной женщиной была Шерил Тобин, блондинка лет пятидесяти в строгом бледно-лиловом пиджаке с белыми лацканами.

Бодин смотрел на меня. Его глаза превратились в щелочки.

— Скажу честно. Я бы не выбрал тебя вместо Майка. Но Шерил хочет задать тебе кое-какие вопросы об Н-880. Я просто хочу быть уверен, что ты дашь ей правильные ответы.

Я кивнул. Правильные ответы. Что, черт возьми, он имеет в виду?

— Ты ведь не доставишь мне никаких хлопот в Канаде?

— Конечно, нет.

— Отлично. — Он положил мне руку на плечо. — Помни свое место, не лезь на рожон, и все будет хорошо.


Оставалось собрать вещи. Я не часто ездил в командировки, но моя собака Герти сразу поняла, что означает этот черный чемодан. Она положила морду на лапы и посмотрела на меня грустным, испуганным взглядом.

Когда год назад мы расстались с Эли, первое, что я сделал, — завел собаку. Пошел в приют для животных и взял себе золотистого ретривера. Уж не знаю почему, собаку назвал Гертрудой. Сокращенно Герти. Она сразу же ко мне привязалась и не отпускала от себя ни на шаг. И в туалет бы со мной ходила, если бы я не закрывал дверь. Герти была приставучей, но все же не так, как девчонки, с которыми я встречался после Элисон Хиллман.

Думаю, мало кто понимает, насколько собаки лучше женщин. Герти никогда не сердилась, если я поздно возвращался с работы. Она безропотно ела день за днем одну и ту же еду. И никогда не спрашивала, «не полнит ли ее это платье».

Я не знал, что мне брать с собой. Вещи для активного отдыха, сказал Хэнк. Я взял джинсы, старую куртку, ботинки. Потом посмотрел сайт коттеджа, убедился в том, что дом действительно роскошный, и кинул в чемодан защитного цвета брюки и свои лучшие ботинки, так, на всякий случай. Для полета на корпоративном самолете я надел блейзер и галстук.

А куда деть Герти на те четыре дня, что меня не будет дома? Я начал названивать своим друзьям, но они все, зная Герти, отказались. Я посмотрел на часы. Ровно через два часа я должен быть в аэропорту. Как раз хватает времени, чтобы приехать в офис, скачать файлы с информацией об Н-880 и узнать, что стало причиной крушения «евроспейшла» в Париже.

ГЛАВА 2

По дороге в офис я все думал о странной встрече с Хэнком Бодином. Почему генеральный директор включила меня в число приглашенных на этот корпоративный выезд? И какие хлопоты я мог доставить Бодину? Если он хотел, чтобы я дал «правильные ответы», то какие тогда неправильные?

Добравшись до своего рабочего стола, я начал копировать файлы на флэшку, а заодно проверил почту. Одно из писем было от администрации генерального директора — насчет корпоративной этики и «культуры ответственности». Я сохранил его, чтобы прочитать позже. Обычно это означало «никогда».

Ко мне подошла Зои:

— Так чего хотел Бодин?

— Сказал, что я еду с ними в Канаду.

— Да ладно! Зачем? Чемоданы таскать?

— Шерил Тобин распорядилась, чтобы взяли именно меня.

— Ха-ха. Можно подумать, она тебя знает.

— Ей нужен кто-нибудь, кто может со знанием дела говорить об Н-880.

— А за неимением лучшего сойдешь и ты?

— Думаешь, у меня был выбор? Это была не просьба, а приказ. Так что я собираюсь попросить тебя об огромном одолжении.

Зои насторожилась.

— Можешь присмотреть за Герти? — спросил я.

— Конечно. Собака напрокат — это круто! Берешь ее на пару дней и возвращаешь, когда надоест…

— Ты прелесть! — Я протянул ей ключи от квартиры. — Еще одно одолжение. Бодин просил узнать, почему разбился «евроспейшл».

— Крыло отвалилось или что-то в этом роде.

— Внутренний закрылок. Вопрос в том — почему.

— И ты хочешь, чтобы я это выяснила?

— Позвони паре журналистов с авиационных сайтов, может, они слышали что-нибудь. И постарайся добыть фотографии.

— А Бодину это зачем?

— Чтобы у Майка было как можно больше компромата на «Евроспейшл».

— Когда тебе это нужно? К возвращению из Канады?

— Вообще-то Бодин хочет получить информацию еще до отъезда.

— Мне надо еще подготовить презентацию для Майка. Так что смогу начать не раньше чем через пару часов.

— Пойдет, если на борту нашего самолета есть Интернет.

— Есть. Главное, сделать все до того, как вы доберетесь до коттеджа. Он вне зоны доступа. Никаких мобильников, смартфонов, имейлов… Вообще ничего. А Шерил к тому же запрещает пользоваться спутниковыми телефонами.

— По мне так просто идиллия. Но думаю, наши шишки не очень-то мне обрадуются.

— Тебе все равно придется с ними общаться.

— Приложу все усилия, чтобы не пришлось.

— Ты что, не понимаешь? Это же главная фишка всех корпоративных выездов. Тренинги, спортивные игры… Чтобы разрушить барьеры и заставить подружиться людей, которые друг друга терпеть не могут.

— Вряд ли эти игры помогут Бодину полюбить Шерил Тобин.

Зои посмотрела на меня долгим, загадочным взглядом.

— Слушай, Джейк. Но это строго между нами. Знаешь Софи? Из нашей службы безопасности?

— Ну и?..

— Вчера я встретила ее в баре, и она мне рассказала, что только что закончила суперсекретную работу для юридического отдела. Она заходила кое в чьи почтовые ящики, — продолжала Зои, — архивировала письма и пересылала их в одну юридическую контору в Вашингтоне.

— Зачем?

— Она не знает. Ей просто дали задание. Но она понимает, что дело серьезное.

— Это коснулось всех сотрудников?

— Нет, только нескольких топ-менеджеров. Включая Бодина.

— Правда? — Вот это уже было интересно. — Неужели приказ отдала сама Шерил Тобин?

— Я бы не удивилась.

Я задумался. Говорят, одной из причин, по которой совет директоров нанял человека со стороны, было желание оздоровить систему. Ходили слухи о коррупции. Но, по правде говоря, авиабизнес известен своей сомнительной чистотой.

— На твоем месте я была бы поосторожней, — сказала Зои. — Четыре дня лицом к лицу с корпоративными шишками… Боюсь, дело кончится тем, что ты им выскажешь все, что думаешь, и потеряешь работу. Эти ребята не будут терпеть твоих выходок.

— Нет?

— Нет. Может быть, ты и разбираешься в собаках, Лэндри, но о волках ты не знаешь самого главного. Доминирование — это основа основ.


На шоссе, ведущее к аэропорту Ван Найс, я выехал с приличным запасом времени. В этот момент буквально из ниоткуда возникла полицейская машина с включенной мигалкой и сиреной. У меня внутри похолодело: неужели я превысил скорость?

Но копы проехали мимо, некстати напомнив мне о тех временах, которые я предпочел бы забыть.


В зал суда меня ввели в наручниках.

Белая рубашка была мне явно велика — в шестнадцать лет я был довольно тощ и узок в плечах. Офицер, квадратный мужчина с внушительным пузом, провел меня к деревянной скамье, рядом с общественным адвокатом. Я сел, и с меня сняли наручники.

В зале суда было жарко и душно, пахло потом. Судьей была негритянка в огромных очках на цепочке. Я уставился на табличку с именем: Ее честь Флоренс Альтон-Уильямс.

Наконец судья повернулась ко мне, откашлялась.

— Мистер Лэндри, — сказала она, — у индейцев чероки есть легенда, где говорится об одном юноше, который был очень агрессивен и постоянно нарывался на неприятности. Он пришел к своему деду и сказал: «Порой меня такая злость обуревает, что я просто не могу остановиться». Его дед, мудрый старейшина, ответил: «И я был таким когда-то. Понимаешь, в тебе живут два волка. Один добрый, другой злой. Злой волк постоянно сражается с добрым». Юноша подумал немного, а потом спросил: «Дедушка, но какой же волк победит?» — «Тот, которого ты чаще кормишь».

Судья взяла папку с моим делом, открыла. Воцарилась тишина.

— Мистер Лэндри, вы признаетесь виновным в убийстве по неосторожности. Вы приговариваетесь к восемнадцати месяцам заключения в колонии для несовершеннолетних. Надеюсь, за это время вы поймете, какого волка нужно кормить.


У «Хаммонд аэроспейс» было четыре корпоративных самолета. Все они стояли в нашем собственном ангаре в аэропорту Ван Найс и предназначались исключительно для элиты. Зал ожидания был роскошный: мраморные полы, кожаные кресла. Он напомнил мне вип-залы для пассажиров бизнес-класса — иногда случается бросить взгляд внутрь, проходя мимо. Вы куда-то бежите, лавируя среди тележек, а там сидят роскошно одетые люди, чокаются бокалами с шампанским и закусывают черной икрой.

Я огляделся. В зале было человек десять, все были очень похожи друг на друга, осанистые, важные. Возраст — от сорока до шестидесяти. И в отличие от меня, ни на одном не было галстука. Вся одежда в стиле «кэжуал» — защитного цвета шорты или брюки, тенниски, ветровки. Сплошные супербренды.

Двое ходили по залу и говорили сами с собой — в ушах у них красовались «блютус». Хэнк Бодин беседовал с каким-то неизвестным мне человеком.

Я чувствовал себя как новенький в школьной столовой: стоит с подносом, ищет хоть одно знакомое лицо, чтобы сесть рядом…

Так что я оставил чемодан у входа, робко приблизился к Бодину и сказал:

— Привет, Хэнк.

Прежде чем он успел ответить, к нему подошел высокий жилистый мужчина и хлопнул его по плечу. Это был Кевин Бросс, начальник отдела продаж департамента коммерческих авиаперевозок. У него было длинное, узкое лицо, а нос, казалось, несколько раз ломали. Возможно, во время матча — в студенческие годы он, как и Бодин, неплохо играл в футбол.

— Вот ты где! — сказал он, обращаясь к Хэнку, меня он словно и не заметил. — Ты читал это дебильное письмо, которое Шерил всем разослала? — продолжал он, понизив голос. — Всю эту лабуду насчет «культуры ответственности»?

Говорить в таком тоне о генеральном?! Я ушам своим не верил.

Бодин улыбнулся:

— Наверное, до сих пор у нас таких принципов не было. Ты знаком с Джейком Лэндри?

— Как дела? — спросил Бросс без малейшего интереса, окинул меня равнодушным взглядом и повернулся к Бодину: — А где Хьюго?

— Будет с минуты на минуту, — ответил Бодин. — Летит из Вашингтона.

— Так Шерил его не уволила?

— Нет, но к тому времени, как она с ним разберется, он сам об этом запросит.

Они говорили о Хьюго Ламмисе, старшем вице-президенте вашингтонского отделения компании. В переводе на понятный всем язык: он лоббировал наши интересы в Белом доме. До того как его нанял «Хаммонд», он был замминистра национальной безопасности. Ходили слухи, что он сделал кое-что не вполне законное, чтобы «Хаммонд» заключил контракт с ВВС США.

— Будет медленно поджаривать ему пятки? — усмехнулся Бросс.

Бодин наклонился к нему и тихо сказал:

— Я слышал только, что она наняла какую-то вашингтонскую юридическую фирму для проведения внутреннего расследования.

Глаза у Бросса округлились.

— Шутишь!

Мне было как-то неловко слушать их разговор. Но потом я понял, что значу для них не больше, чем какой-нибудь уборщик. Я так далек от их игр, что на меня можно не обращать внимания.

Зазвонил мой мобильный. Я извинился и отошел в сторону.

— Привет, — сказала Зои. — Развлекаешься? А я только что разговаривала с репортером из «Авиэйшн дейли» насчет той аварии. Он сказал, эта, как ее там, хрень отвалилась из-за проблем с композитом.

— Эта хрень называется закрылок. А что за проблемы с композитом, он сказал?

— Я что, похожа на инженера? Да я даже диски в проигрыватель не той стороной вставляю. В общем, я кое-что записала и отправила тебе по электронке. Вместе с фотографиями крыла.

— Отлично, Зои! Скачаю все, как только сяду в самолет.

— Кстати, парень из «Авиэйшн дейли» сказал, что «Сингапурские авиалинии» тоже разорвали контракт с «Евроспейшл».

— Это уже общеизвестная информация?

— Пока нет. Журналист только-только ее получил и как раз ставит на сайт. Так что еще целых пятнадцать минут ты будешь обладателем самой что ни на есть горячей новости.

— Бодин будет плясать от радости, когда узнает.

— Отличный способ подлизаться к шишкам, раз уж ты собираешься провести с ними уик-энд…

— Хорошо. Расскажу. Спасибо большое. С меня причитается.


Стеклянные двери терминала открылись, впуская коренастого мужчину с оттопыренными ушами. Он сразу начал со всеми шумно здороваться — так, будто пришел на вечеринку к соседям. На мужчине была светло-серая тенниска, плотно обтягивающая круглый живот.

Должно быть, это и есть знаменитый Хьюго Ламмис, наш лоббист номер один. Он подошел к Бодину и Броссу, посмотрел на часы. Они у него были большие, серебряные, необычного дизайна. Бросс тоже глянул на свои: золотые и тоже внушительных размеров. Странно, по-моему, какая разница, во сколько мы прилетим в Канаду?

Зычный голос Бросса было слышно даже издалека:

— Самые сложные в мире часы. Семьсот пятьдесят деталей, семьдесят шесть камней, вечный календарь с указанием дней, месяцев, лет, десятилетий и веков.

— Это на случай, если забудешь, в каком веке живешь? — парировал Ламмис.

— Прошу прощения, — встрял я, пытаясь привлечь внимание Бодина. Безуспешно.

— Да как вообще на такой штуковине можно время разглядеть? — сказал он. — Хочу знать, когда мы наконец отправимся.

— Никто никуда не отправится, пока не появится Шерил, — ответил Ламмис. — Думаю, она намерена триумфально опоздать.

— Ха, — ухмыльнулся Бросс. — Женщины всегда опаздывают. Как моя жена. Вечно приходится ждать, а потом нестись сломя голову.

Тут Хьюго Ламмис заметил меня:

— Мы готовы взлететь?

— Я… не знаю.

Он спохватился:

— Прошу прощения, я принял вас за стюарда.

Я протянул ему руку.

— Джек Лэндри. Я не стюард и даже не пилот.

Он пожал мне руку, но сам не представился.

— Вы из новеньких?

— Я работаю на Майка Зорна.

— Шерил хочет, чтобы с нами полетел эксперт по Н-880, — пояснил Бодин.

— Черт, да мой геморрой старше, чем он! — сказал Ламмис остальным, потом обратился ко мне, одновременно строго и насмешливо: — Помни, сынок, что бы ни случилось в Риверс-Инлет, это останется в Риверс-Инлет!

Все засмеялись так, будто это какая-то особая шутка только для своих.

— Хэнк, — сказал я наконец Бодину, — «Сингапурские авиалинии» в игре.

Потребовалась минута, чтобы он понял, что к чему. Потом его глаза округлились.

— Отлично. Отлично! Откуда ты знаешь?

— Приятель из «Авиэйшн дейли».

К этому времени все уже уставились на меня.

— Они заказали у «Евроспейшл» восемнадцать триста тридцать шестых. К нам в руки плывет пять миллиардов, — сказал Бросс.

— Позвони Джорджу в Токио, — распорядился Бодин, — пусть вплотную займется «Эр Джапан» и «Олл Ниппон». Сделайте им хорошее предложение, пока не налетели остальные.

Джордж Истер руководил нашим представительством в Юго-Восточной Азии.

Начальник отдела продаж кивнул и ковбойским жестом вытащил из кобуры свой телефон. Потом набрал номер и отвернулся.

— Мы их сделаем! — пробормотал Бодин, пока Бросс громко, на весь зал, говорил по телефону. — У нас миллиардная сделка на носу, а она хочет, чтобы мы как идиоты прыгали по лесу!

— Черта помянешь, а уж он тут как тут, — сказал Ламмис, и мы все повернулись к дверям.

Шерил Тобин, в том же лиловом костюме, вошла в зал и одарила всех королевской улыбкой. Прямо за ней стояла другая женщина, как я понял, ее личный помощник. Изящная красотка с каштановыми волосами, в темно-синей тенниске и брючках цвета хаки. В руках — папка с документами. У меня перехватило дыхание. Эли Хиллман.


Женщины вошли в зал, и мужчины расступились перед ними, как Красное море перед Моисеем. Нравится тебе или нет, но кто тут босс, было понятно сразу.

Значит, Эли — ее помощница. Когда мы встречались, она работала в отделе кадров! Она теперь что, работает с генеральным директором? И если так, то как это произошло?

Мы начали встречаться полтора года назад, а потом она меня бросила. Сказала, что ни на что не в обиде, но так будет лучше.

— Иногда мне кажется, что у тебя внутри льдышка, Лэндри, — говорила она.

Спустя месяц после разрыва я встретил ее в ирландском пабе с каким-то красавчиком, а потом не видел целую вечность. Думал, она все еще работает в кадрах.

Хотел бы я сказать, что начал жизнь с чистого листа, не оглядываясь назад. Правда в том, что, позволь я себе хандрить и постоянно о ней думать, я никогда бы не смог через все это перешагнуть. Впрочем, я и сейчас не был уверен, что перешагнул…

Теперь я знал, кто включил меня в список приглашенных на корпоратив. Одной загадкой меньше. И сразу же возникла новая: зачем она это сделала?

Бодин пробормотал, обращаясь к Броссу:

— Обрати внимание, она сказала «никаких помощников и секретарей». А свою-то взяла…

Шерил, как заправский политик, быстро приступила к обработке присутствующих. Она циркулировала между дюжиной мужчин, улыбаясь и трогая каждого за плечо — жест был дружеским, но без излишней интимности.

Но клика Хэнка Бодина, казалось, решила ее игнорировать. Кевин Бросс что-то прошептал Бодину и направился к Шерил.

— Мне очень понравилось ваше утреннее письмо, — громко сказал он.

Я заметил, как Шерил польщенно улыбнулась. Сказала что-то.

— Нет-нет, я до сих пор под впечатлением, — ответил Бросс. — Людям надо напоминать о культуре ответственности. Нам это просто необходимо.

А сам обернулся к Бодину и подмигнул.

ГЛАВА 3

Я уселся в главном салоне самолета. Когда я вошел, почти все места были уже заняты, но мне удалось найти отдельно стоящее кресло — рядом с Хэнком Бодином и его компанией. Я сидел достаточно близко, чтобы их слышать, но как-то потерял интерес к спору, чьи часы круче.

Как ни гнал я от себя мысли об Эли, но не получалось. Сейчас я был как умирающий от жажды, которому дали наперсток воды. Жажда только усилилась.

Я представлял себе, как она сидит сейчас с Шерил Тобин в салоне с отдельным кабинетом, гимнастическим залом и кухней. Даже в этом корпоративном самолете есть свой первый класс. Мне это нравится. Карабкаешься наверх, обдирая когти, и на самой вершине узнаешь, что над тобой есть еще уровень, повыше.

Остальные, впрочем, тоже не в эконом-классе остались. Стены главного салона облицованы панелями из красного дерева, пол устлан восточным ковром. Пухлые кожаные кресла группируются вокруг столиков с мраморными столешницами, есть даже барная стойка.

Компании готовы выложить по пятьдесят миллионов за каждый наш самолет именно потому, что это не просто средство передвижения. Это средство повышения производительности труда. Оно позволяет руководителям с приятностью проводить время в пути. А отдохнувший и свежий руководитель заключает сделки намного эффективнее, чем его утомленный перелетом противник. Как я понимаю, сколь угодно непристойную роскошь можно оправдать с таких позиций.

Я открыл свой ноутбук и включил его. Файлы, которые прислала Зои, были тяжелые и загружались довольно-таки долго. Через некоторое время, почувствовав запах сигарного дыма, я оглянулся: Бодин и Ламмис курили огромные отвратительные сигары, их головы окутывали клубы едкого белого дыма. Между креслами сновали две прелестные блондинки-стюардессы с подносами в руках, разносили минеральную воду и принимали заказы на спиртное.

Когда одна наконец добралась до меня, я решил заказать виски. Увидеть Эли — это нелегко, понял я, мне нужно выпить.

И тут же по громкой связи объявили, что мы идем на взлет, и вежливо попросили пристегнуть ремни. Заработали двигатели, и самолет покатился по взлетной полосе. Тяга в семьдесят пять тысяч фунтов оторвала нас от земли, однако шума почти не было. Этот малыш может развить 0,89 скорости звука, но построен так основательно, что даже на максимальной скорости ничто в нем не грохочет и не дребезжит.

В колледже я учился летать, хотел стать пилотом, но был дисквалифицирован из-за зрения: оно у меня не стопроцентное. По крайней мере я нашел себе работу при самолетах. И когда я лечу пассажиром на хорошо построенном лайнере, то во все глаза смотрю и чутко слушаю, замечая такие вещи, которых большинство не замечает.

Мы стали набирать высоту, и я вернулся к своему ноутбуку и занялся изучением фотографий, которые прислала Зои. Вдруг взгляд мой за что-то зацепился, я увеличил снимок во весь экран, а потом выделил фрагмент — лежавший на асфальте кусок самолетного крыла. Я с уверенностью мог сказать, что слом шел изнутри.

Я прибавил увеличение. Крылья и закрылки «Евроспейшл Е-336» были из композитных материалов, как и у нашего «Скай-Крузера». Но стержни, прикреплявшие закрылки к крыльям, — из высококачественного алюминия. И каким-то образом эти алюминиевые стержни начисто выломались из закрылков. Как именно, я пока не понимал.

Виски принесли — в хрустальном бокале, на серебряном подносе, с блюдечком орешков. Еще на подносе лежал конвертик из очень плотной, дорогой бумаги, на котором ничего не было написано. В конверте лежала записка на такой же бумаге. Почерк я узнал сразу же.

Лэндри,

Пожалуйста, приходи в салон гендиректора, как только это получишь.

ПОНЕЗАМЕТНЕЕ!

Я закрыл ноутбук и пошел.


Личные апартаменты генерального директора были еще роскошнее, чем общий салон. Стены облицованы древесиной ценных пород (хотя, насколько я понимаю, все-таки шпоном — стенные панели из массива были бы слишком тяжелы). Старинные шкафчики выглядели как семейные реликвии. Не моей семьи, конечно, — у нас самым древним предметом мебели было отцовское кресло. На стене — плоский телеэкран. А на диване, лицом к двери, сидела Эли и читала какую-то папку. Когда я вошел, она ее отложила.

— Вот ты где, — сказал я как можно более непринужденно.

— Прости, но нам следует быть осторожнее, это очень важно. — Она встала с дивана и обняла меня. Для чего ей пришлось встать на цыпочки. — Знаешь, я по тебе скучала.

— Я тоже.

Я и раньше ничего не понимал, но теперь запутался окончательно. Она стала еще красивее. Эли миниатюрная, тоненькая. Раньше она носила короткую стрижку, теперь волосы у нее были до плеч. На губах — блестящая помада. Прежняя Эли совсем не пользовалась косметикой, но девчонка-сорванец выросла и стала теперешней Эли — изящной, изысканной. Мне больше нравилась прежняя, хотя новая эффектнее.

— Хорошо выглядишь, — сказал я.

— Спасибо. Мне тоже нравится твой пиджак.

— Ты же сама мне его купила.

— Я помню.

— Так что происходит? — спросил я. — Ты не хочешь, чтобы эти типы поняли, что мы с тобой как-то связаны, да?

— Да. Сядь, Лэндри. Нужно поговорить.

— Вот слова, которых не может слышать ни один мужчина.

Она не улыбнулась. Я сел на диван рядом с ней.

— Давно ты работаешь с Шерил Тобин? — спросил я.

— Я пришла примерно через месяц после того, как ее назначили. Так что почти три месяца.

— А я думал, ты в кадрах.

— Шерил услышала, что это я ввела новую программу по отслеживанию зарплаты и бонусов, и вызвала меня для беседы. Наши мнения совпали. И она предложила мне стать ее помощником по внутреннему управлению, аудиту и этике.

Я понимал, почему Эли понравилась Шерил Тобин. Она быстро соображала. Лично я всегда восхищался ее умением четко выражать свои мысли.

— Кажется, у нас уже был отдел внутреннего управления. — Правда, я никогда не знал точно, чем он занимается. Может, следит, чтобы в компании соблюдались все принятые процедуры?

— Конечно. И отдел внутреннего аудита. Но она хотела, чтобы они подчинялись напрямую мне.

— То есть она не доверяла им и решила взять под контроль.

— Это ты сказал, не я.

Я кивнул. Пахла она, как всегда, восхитительно. По крайней мере, духи остались те же — «Клиник», вспомнил я.

— А где твой босс? — спросил я.

Она указала на обитые кожей двери.

— Говорит по телефону.

— Тебе нравится с ней работать?

Она выразительно посмотрела мне в глаза. Я очень хорошо знал, что этот взгляд означает: «Как ты можешь сомневаться?» Эли никогда мне не лгала. Я думаю, она вообще не умеет лгать.

— Если бы не нравилось, не работала бы, — ответила она.

Я решил не спрашивать ее, действительно ли ее босс такая стерва, как все говорят. Момент неподходящий.

— Я знаю, что говорят о ней все эти джентльмены. — Она махнула рукой в сторону общего салона. — Думаешь, она не знает?

— Они так бесятся, потому что боятся, что их турнут.

Понизив голос, она подалась ко мне.

— Почему ты думаешь, что у нее есть такие полномочия? Совет директоров запретил ей увольнять вице-президентов без согласования с ним. И будь уверен, эти джентльмены в курсе.

— Ты шутишь.

— После смены менеджмента на тридцать третьем этаже начались мятежи и бунты. Тогда Хэнк Бодин поговорил с каким-то своим дружком из совета директоров, и совет ограничил ее полномочия по увольнению и найму. Это оскорбительно!

— Если у Бодина столько дружков в совете директоров, почему сделали генеральным ее, а не его?

— Может быть, там считают, что он чересчур груб. А возможно, они хотели взять именно человека со стороны, чтобы как-то разобраться со всей нашей грязью. Но какова бы ни была причина, приняли ее отнюдь не единогласно, я точно знаю. Так что немалая часть совета директоров пристально следит за ней, ожидая, когда она споткнется. Как только это случится, они немедленно от нее избавятся, поверь.

— И как все это связано с тем, что я оказался здесь?

— Майк Зорн сказал, что никто не знает о «Скай-Крузере» больше, чем ты.

— Бодин убежден, что Шерил сама внесла меня в список приглашенных, — сказал я. — Но она ведь этого не делала, правда?

— Нет, конечно, нет, — раздался голос у меня за спиной. Обитые кожей двери распахнулись, и появилась Шерил Тобин. — Я даже имени вашего не знала. Но Элисон сказала, что вам можно доверять, и я надеюсь, она не ошиблась.


На расстоянии она была лучше. А вблизи казалась искусственной. Лицо гладкое, без морщин, но неестественное, как будто над ним мощно поработали — или «ботокс», или пластические операции. Она посмотрела на меня в упор, оценивающе.

— Элисон говорила о вас много хорошего.

— Это все неправда.

— Элисон лучше знает, что правда и что нет. Садитесь, пожалуйста.

Я послушно сел — еще послушнее, чем мой золотистый ретривер. Она тоже села на диван напротив нас и сказала:

— Я перейду сразу к делу. Я уверена, вы прочли мое письмо.

— Которое?

Она слегка расширила глаза. Она бы, наверное, и брови приподняла, да «ботокс» лоб заморозил.

— Утреннее.

— А, об этике. Красивые слова. — Я пожал плечами: — Наверное, выгодно быть подхалимом среднего звена. Но это не про меня. Знаете, как говорят: гвоздь, который высунулся, надо забить.

— А, и поэтому вы не высовываетесь. И таким образом можете говорить, что хотите.

— Примерно так.

Эли предостерегающе округлила глаза:

— Лэндри!

Шерил подалась ко мне и пристально на меня посмотрела.

— Джейк, то, что я вам сейчас скажу, не для разглашения.

— Хорошо, — кивнул я.

— Даете слово?

— Да. — Что дальше? Может, уже клятва на крови?

— Элисон сказала, что вам можно доверять. Несколько месяцев назад я наняла вашингтонскую юридическую фирму «Крейги Блайт» для проведения у нас внутреннего расследования.

Я снова кивнул. Я не хотел говорить ей, что Бодин рассказывал об этом Броссу. И что подружка Зои проболталась о проверке электронной почты нескольких топ-менеджеров. Ничего удивительного, что все они так ее ненавидят.

— Вы помните, как несколько лет назад у «Боинга» возникли неприятности с Пентагоном?

— Конечно. — Скандал тогда был грандиозный. Финансовый директор «Боинга» предложил главе службы комплектования Пентагона высокооплачиваемую работу за то, что тот заключит сделку на поставку крупной партии самолетов-заправщиков. — Этот финдиректор сейчас в тюрьме?

— Именно. Весь топ-менеджмент «Боинга» вынужден был уйти в отставку. «Боингу» пришлось заплатить громадную неустойку, а репутация его оказалась подмоченной на годы вперед. В то время я работала в «Боинге» и очень хорошо все это помню.

Я смотрел на нее, не понимая, зачем она говорит все это мне.

— Я уверена, вы знаете, что ходят слухи о чем-то подобном и здесь, — продолжала она. — Что, мол, некто из Пентагона получил взятку от кого-то из «Хаммонда».

— Чтобы застолбить сделку на большой транспортный самолет, подписанную несколько месяцев назад, — сказал я.

— Поначалу я думала, что это просто зависть. Но решила убедиться, что все эти слухи — неправда.

— Расследование уже обнаружило несколько очень интересных вещей, — вмешалась в разговор Эли. — Непонятные выплаты по модели перевода денег импортерам, у нас и за границей.

— Мы говорим о взятках, правильно?

— По сути, да. Но имен мы пока не знаем.

— Может, подналечь на шефа комплектования ВВС?

Эли покачала головой:

— Мы не имеем полномочий вызвать его как свидетеля.

— А почему бы не предупредить правительство и пусть оно разбирается?

— Абсолютно невозможно, — перебила меня Шерил, — пока мы не знаем, кто из «Хаммонда» в этом замешан.

— Все очень тонко, — пояснила Эли. — Если просочится хоть слово, люди начнут уничтожать документы.

— И в тот же миг, как вы войдете в здание Генпрокуратуры США, пресса поднимет шум. В «Боинге» мы это проходили. Расследование сразу попало на первые полосы, что принесло компании неизмеримый вред. Нет, я хочу знать все еще до того, как мы передадим это дело правительству.

— Хорошо, — сказал я. — Вы говорите, что юристы копают под менеджеров и никто этого не знает. Сомневаюсь.

— Наш координатор — генеральный юрисконсульт Джефф Латимер, и перед ним поставлена задача заниматься этим в обстановке строгой секретности, — сказала Шерил. — Он один из четырех человек в «Хаммонде», кто знает о расследовании. Ну, уже из пяти, считая вас.

— А кто еще? — спросил я.

— Кроме нас и Латимера, еще Рон Слеттери. — Это был новый финансист, которого Шерил привела с собой из «Боинга».

— О, тогда о расследовании знают больше чем пять человек, — сказал я.

Эли кивнула:

— Еще начальник корпоративной службы безопасности и тот, кого он назначил отслеживать почту.

— Больше, — повторил я. — Уже пошли слухи. При мне Бодин говорил о расследовании с Броссом.

Шерил бросила на Эли пронзительный взгляд:

— Вот и объяснение, почему он вдруг стал таким осмотрительным в своих письмах и телефонных разговорах.

«Он», догадался я, это Хэнк Бодин.

— Вы были тогда в кабинете у Хэнка Бодина? — обратилась она уже ко мне.

— Нет, это я слышал в аэропорту. Но в кабинете тоже был, утром.

— Интересно. А зачем он вас туда пригласил?

— Я думаю, настоящая причина в том, что он хотел узнать, почему я оказался в списке отъезжающих. Хотел выведать, не знаком ли я с вами.

Несколько секунд она молча смотрела на экран телевизора.

— Настоящая причина, — тихо повторила она. — Значит, должна быть и мнимая. Маскировочная.

— Он хотел, чтобы я установил, почему Е-336 потерпел крушение на парижском авиасалоне. Сказал, что хочет дать Майку Зорну все карты в руки, чтобы разгромить «Евроспейшл».

— Как будто Майк в этом нуждается, — заметила она. — Вы знаете, кто такой Клайв Райланс?

— Конечно. — Клайв Райланс был вице-президент «Хаммонда» по международным отношениям, его офис находился в Лондоне.

— Мы знаем, что Хэнк Бодин собирается побеседовать с ним на отдыхе. О таких вещах, которые он не решается доверить электронной почте. Я хочу, чтобы вы узнали, о чем они будут говорить.

— То есть как?

— Подслушайте. Потолкайтесь в баре вместе с остальными. И не стесняйтесь поливать меня грязью, если это поможет войти к ним в доверие.

Я растерялся и не знал, что на это ответить.

— Я полагаю, вы с Хэнком поладите.

— Полажу? Да он меня едва замечает.

— Тем лучше. Вы не представляете для него угрозы. Возможно, он не будет при вас осторожничать.

— Вы просите меня шпионить, — подытожил я.

Она пожала плечами:

— Называйте это как хотите. Нам нужно знать, на кого нацеливать следователей. Еще я хочу знать, не упомянет ли он «Крейги Блайт». Или Гамильтона Вендера, главу нашей группы там.

В голове у меня все перепуталось. Гамильтон Вендер, Крейги Блайт — кто из них юридическая фирма и кто — человек?

— Джейк, — сказала Эли, — нам очень поможет, если ты узнаешь, говорит ли Бодин или кто-нибудь еще об этой взятке Пентагону. Пусть даже завуалированно.

Мне это совсем не нравилось. Получается, мне предлагают стать стукачом. Я немного подумал и спросил:

— Все эти шпионские дела предполагаются до мероприятий по развитию командного духа или после?

Шерил посмотрела на меня.

— Я чувствую ваше нежелание, — сказала она.

Эли, я заметил, старалась не встречаться со мной глазами.

— Да, мне как-то неловко, — согласился я.

— Я понимаю. Но для вас это некая возможность, если вы понимаете, что я имею в виду.

То есть она предлагала мне взятку — по-своему.

— Не знаю, — произнес я. — Шпионить — не тот навык, который я надеялся в себе развить.

— Значит ли это, что вы отказываетесь выполнить мою просьбу?

— Я этого не сказал. Я об этом подумаю.

— Я хотела бы услышать ответ сейчас, — сказала Шерил.

— Я подумаю, — повторил я и вышел.


Я вернулся на свое место и снова углубился в изучение фотографий. Бодин и компания все дымили своими сигарами — хоть топор вешай. В глазах у меня защипало.

Я думал о том, чем мне только что предложили заняться. Дело не в том, что я как-то особенно был предан Бодину или Ламмису, но мне не нравилось, что меня вербовали в шпионы. С другой стороны, Эли не попросила бы меня ни о чем таком, что сама она не считала бы важным. Вероятно, мне просто не все рассказали.

Когда через полтора часа самолет приземлился, легкая паника по поводу предстоявших четырех дней сменилась у меня тяжелым предчувствием, что непременно произойдет что-то страшное.

Но я, конечно, и понятия не имел насколько.

ГЛАВА 4

Охотничий домик «Королевский лосось» стоял на склоне крутого холма. В основе своей это была изба, громадная и первозданная, и было ей лет сто. Наружные стены — из цельных обтесанных бревен. Два этажа, островерхая крыша, крытая кедром-плавником. Просторная веранда переходит в деревянный настил, спускающийся к причалу.

Этот загородный дом был построен у отдельного водоема в заливе Риверс-Инлет. Добраться до него можно было только на частном судне, вертолетом или чартерным гидропланом. То есть «место дикое и отдаленное» — это еще мягко сказано.

Наш самолет приземлился на острове Ванкувер, где мы пересели на два небольших гидроплана. Короткий перелет — и мы сели на воду у пристани. Солнце — большой желтый шар — садилось, и вода мерцала золотистыми отблесками.

Нас встречал высокий голубоглазый парень примерно моего возраста. Приветствуя нас широкой улыбкой, он представился: Райан. Всех, кроме меня, он называл по имени: очевидно, помнил по предыдущим приездам.

— Как прошел полет?

— Полеты, — поправил Кевин Бросс и шагнул на причал.

Хьюго Ламмису пришлось помочь, сам он сойти на берег был не в состоянии.

— Рыбка клюет? — спросил он у парня.

— Лосося очень много, — ответил Райан. — Я вчера поймал сорокафунтового.

Два других парня, судя по виду латиноамериканцы, вытаскивали чемоданы и ящики с продуктами из хвостового отсека гидроплана.

Ламмис сказал:

— Прошлым летом я поймал одного в девяносто фунтов.

— Я помню, — кивнул Райан.

— Это один из лучших курортов мира со спортивной рыбалкой, — прогудел Ламмис, обращаясь ко мне. — Умеете рыбачить?

— Немного.

— Ну, здесь много и не нужно. Только забрось леску в воду. Но вот вытащить улов — это не для слабаков. Рыбы разгибают крючок, тащат за собой лодку, как на буксире. Я прав, Райан?

— Правы, мистер Ламмис, — поддакнул парень.

Ламмис вразвалочку стал подниматься к дому.

— В первый раз здесь? — спросил у меня Райан.

— Да. И не взял с собой удочку.

— У нас найдется все. А если не любишь рыбалку, можно гулять или плавать на каяке.

— Я люблю рыбалку, — сказал я. — Хотя лосося ни разу в жизни не ловил.

— Вот и попробуешь. Лососи тут в среднем сорокафунтовые, но я видел и на пятьдесят фунтов, и даже на семьдесят.

— Но не на девяносто?

— Такого большого не видел. — Райан подмигнул. — По крайней мере здесь.


Просторная веранда была обставлена «самодельной» мебелью — диван-качалка, качели на цепях, пара кресел. Еще один служащий открыл передо мной дверь, словно швейцар, и я вошел в большую, скудно освещенную комнату.

Пахло древесным дымом и кедровыми опилками. Когда глаза привыкли к полумраку, я понял, что никогда не видел такого… рыбацкого домика. Над огромным камином красовались лосиные рога. На другой стене — медвежья шкура. Мебель и здесь была деревянная, грубо сколоченная, но диваны и кресла мягкие, обитые ковровой тканью.

Ко мне подошел мужчина средних лет, лысеющий, с очками на шнурке.

— Я Пол Фечер, управляющий. А вы, должно быть, мистер Лэндри.

— Вы угадали, — сказал я.

— Методом исключения. Приехали три новых человека, причем две женщины. Добро пожаловать в охотничий дом «Королевский лосось». Если вам что-нибудь понадобится, дайте знать мне или кому-нибудь из наших сотрудников. Наверняка вы уже познакомились с моим сыном Райаном.

— Да. — Это парень, что встретил нас у причала.

— Наш девиз: единственное, что должны поднимать гости, это удочка. Или бокал виски. — Управляющий посмотрел на часы: — Ну, у вас есть еще время перед банкетом по случаю прибытия. Кто-то пошел вздремнуть, кто-то — в гимнастический зал. Если хотите расслабиться, у нас есть сауна. И, конечно, наш бар всегда открыт.

— Буду иметь в виду.

— Вы будете жить в Ванкуверской комнате вместе с мистером Латимером. — Джеффри Латимера, генерального юрисконсульта, считали большим занудой. А еще он был координатором расследования Шерил. Интересное совпадение. — Вас двенадцать человек, а гостевых комнат всего семь. Да вам понравится. Вспомните детство, летний лагерь.

Я никогда не ездил в летний лагерь. Произведя в уме несложные подсчеты, я сказал:

— Значит, не у каждого есть сосед по комнате?

— Ну, ваша новая генеральная директорша, конечно, живет в отдельном номере.

Жить в одной комнате с одним из этих типов. Вот проклятье!


Поднявшись по лестнице, я заглянул в открытую дверь одного из номеров. Эли стояла у окна и распаковывала чемодан. Она улыбнулась мне:

— Может, зайдешь на минутку?

Я зашел, и она закрыла за мной дверь. У меня внутри что-то дрогнуло в предвкушении — как всегда, когда мы с ней оставались наедине, но, разумеется, я отогнал эти мысли.

— Думаешь, это безопасно? — сказал я, усевшись на старый деревянный стул.

— Когда будешь выходить, убедись, что никто тебя не видит.

Она села на другой стул рядом со мной.

— Послушай, на этой встрече… в самолете, ты, похоже, был немного расстроен?

— Скорее, меня тошнило от отвращения. Быть стукачом — не самый лучший для меня способ делать карьеру.

— Но она об этом и не просила, — сказала Эли, явно чувствуя неловкость. — Просто слушай и смотри, вот и все. Поверь, все это делается, чтобы защитить компанию от чудовищного позора.

— Честно говоря, мне не за что насылать проклятия на голову Хэнка Бодина.

— Если он или кто другой дал взятку чиновнику из Пентагона, то по остальным тоже ударит. Как это было в «Боинге».

— Для тебя это важно?

— Не надо делать это только ради меня.

— Ой, Эли, перестань. Ты отлично знаешь, что я не могу тебе отказать. Исходя из истории наших взаимоотношений.

— Исходя из истории наших взаимоотношений, — тихо повторила она, — я не исключала, что ты пошлешь нас к дьяволу. Я предложила Шерил тебя, потому что я тебе доверяю.

Она вдруг провела рукой по моей штанине.

— У тебя все брюки в собачьей шерсти.

— Надо купить специальную щетку, — сказал я.

Она улыбнулась, словно втайне довольная чем-то.

— Ты до сих пор встречаешься с той грудастой блондинкой?

— С какой блондинкой?

— С той, с которой я тебя видела в «Суши Маса».

— А, эта. Нет, с ней все кончено. — Неужели я слышу в ее голосе ревность? — А у тебя кто-нибудь есть?

— Только работа, а на ней сплошное безумие. А у тебя?

Я кивнул.

— Не блондинка?

— О, на самом деле именно что блондинка.

— Надо же. И как ее зовут?

— Герти. Сокращенное от Гертруда.

— И чем она занимается?

— Любит бегать. И есть. Она бы ела непрерывно, если бы я не ограничил ее двумя трапезами в день.

— Нервное расстройство?

— Нет, просто особенность породы.

Она шутливо толкнула меня, но получилось весьма ощутимо.

— Итак, ты по-прежнему работаешь с Майком Зорном.

— Конечно. Он отличный парень. Отличная работа.

— И наверняка ездишь на том же жутком старом джипе.

— Он по-прежнему хорошо ездит.

Мы помолчали, потом я спросил:

— Послушай, нам ведь будет непросто здесь?

— Непросто? Ты имеешь в виду, потому что мы когда-то с тобой спали? Не думаю, что это осложняет дело, а ты?

Я покачал головой. Разумеется, осложняет. Как может не осложнять?

— Значит, когда мы будем сталкиваться в ближайшие дни, следует притворяться, что мы незнакомы? — спросил я.

— Ну, может быть, сталкивались пару раз.

— Понял, — сказал я, думая о том, как мне приятно быть с ней рядом, смотреть на нее, чувствовать ее, вдыхать ее запах.

Она поднялась.

— Пойду работать. Нужно вместе с Шерил просмотреть ее заметки. Будь осторожен, выходя, ладно?

Я кивнул и пошел к двери. Плавно, без скрипа открыл ее. Выглянул. В коридоре никого не было. Я вышел — и только тогда увидел двоих мужчин, шептавшихся с другой стороны двери. Один был ревизор Джон Данцигер, широкоплечий, лет сорока, с редеющими светлыми волосами. Другой — казначей Алан Гроган, примерно того же возраста. У Грогана были темные волосы, тронутые сединой, волевой подбородок и орлиный нос.

Заметив меня, оба замолчали и разошлись в разные стороны.


Дверь в Ванкуверскую комнату была открыта, Джеффри Латимер распаковывал вещи. Ему было лет пятьдесят, и у него были доверчивые глаза ребенка.

— Не думаю, что мы знакомы, — сказал он, протягивая руку. — Джефф Латимер.

Рукопожатие у него было твердое. От него исходил слабый запах одеколона «Олд спайс», который неприятно напомнил мне об отце.

— Джейк Лэндри. Я здесь вместо Майка Зорна.

— Это большая ответственность. Не позволяйте этим напыщенным индюкам испортить вам настроение.

Я посмотрел непонимающе.

— Ламмис, Бросс и прочие. Они просто хамы, вот и все.

Он вернулся к старому потрепанному чемодану и стал методично перекладывать сложенную одежду в ящики комода.

— Сами убедитесь, как дело дойдет до занятий по укреплению командного духа, — сказал он. — Эти ребята всегда друг с другом соперничают. Кто выше заберется и кто кого перетянет. Они никому не позволят проявить инициативу, забраться выше или потянуть сильнее.

Я улыбнулся. Латимер оказался остроумнее и проницательнее, чем я думал. Однако я не был уверен, что он знает о сделанном мне предложении. Поэтому я решил дождаться, когда он заговорит сам, и тоже принялся раскладывать по полкам свои вещи.

Краем глаза я заметил, что он достал из чемодана горсть шприцев, пластмассовую коробочку, пару ампул и тоже положил в ящик. Или сидит на героине, или диабетик. Последнее вероятнее.

Он посмотрел на мой багаж.

— Путешествуем налегке, да? — сказал Латимер. — Вы женаты, Джейк?

— Нет.

— А собираетесь?

— Можно не опасаться, что это случится в ближайшее время.

— Надеюсь, вы позволите мне это сказать. Я считаю, чтобы добиться успеха в бизнесе, нужна стабильная обстановка дома. Жена, дети — это ваш якорь.

— Я алкоголик.

Секунду он пристально на меня смотрел.

— Я пошутил, — сказал я. — А у вас есть дети?

— Дочь. Двенадцать лет. — Он заулыбался.

— Прекрасный возраст, — произнес я просто потому, что эти слова показались мне подходящими к случаю.

Улыбка его погасла.

— Ужасный возраст. В течение месяца я превратился из человека, который все делает правильно, в полного неудачника.

— Жду не дождусь, когда и у меня будут дети, — сказал я.


Мы переоделись к обеду. У Латимера были белые трусы с зелеными рождественскими елочками и красными конфетками.

— Подарок от дочери, — застенчиво сказал он.

Закончив переодеваться, он вытащил плеер.

— Моя последняя игрушка, — с гордостью сказал он. — Видели такое?

Но не настолько устаревшее.

— Конечно.

— Мне дочь подарила. Вы любите мюзиклы?

Я пожал плечами.

— Можете взять послушать в любой момент. Знаете, я думаю, что очень многое из того, что происходит в мире бизнеса, похоже на мюзикл. Показной блеск.

— Никогда об этом не думал.

— Важно не то, что происходит на самом деле, а то, как это воспринимается. Так Хэнк и Хьюго смотрят на вас и думают, что вы дитя. В то время как на самом деле вы можете быть ничуть не менее умны и квалифицированны, чем любой из них.

— Да, может быть. Так что сегодня нас ждет?

— Банкет по случаю приезда. Шерил произнесет речь. Помощник кратко доложит об упражнениях по развитию командного духа. А я буду выступать на завтрашнем ужине.

— О чем будет ваша речь?

— Об этике бизнеса. — Он поджал губы, застегнул свой чемодан и аккуратно поставил его к задней стенке шкафа. — В компании господствует установка «победить любой ценой». Это наследие жесткого командного стиля Джима Роулингса. Шерил делает все возможное, чтобы покончить с этим, но…

Латимер являл собой законченный типаж: одежда, прическа, манеры — все консервативное и как в книгах. Настоящий любитель жить по правилам. Но меня удивило, что он критикует нашего прежнего главу. В конце концов, Роулингс сделал его генеральным юрисконсультом. Говорят, они были близкими друзьями.

— И что она делает, чтобы покончить с этим? — спросил я.

— Дает всем понять, что не потерпит неправомерных действий.

— А думаете, Роулингс их приветствовал?

— Да. Или он смотрел на это иначе. Считалось, что есть «Боинг» и «Локхид», а потом только мы. Хищник и жертва. Нам нужно было как-то выживать. Даже если приходилось играть нечестно.

— Крутые фирмы тоже иногда ведут нечестную игру, — заметил я.

— Но это не оправдывает нас. Шерил хочет, чтобы я потревожил кое-какие скелеты в шкафу. — Он вздохнул. — Боюсь, что завтра я испорчу кое-кому ужин.

Он помолчал. Потом сказал:

— Посмотрите. — И кивком подозвал меня к окну.

Солнце опускалось за горизонт. Воды залива мерцали расплавленным золотом. Сначала я не понял, к чему он хочет привлечь мое внимание, — к закату, что ли? А потом заметил на небе темную тень: орел медленно планировал над водой.

— Смотрите.

Внезапно орел камнем упал в волны и что-то подхватил мощными когтями. Серебристой чешуей блеснула рыба. Хищник и жертва.

— Символично, — проговорил я.

— О чем это вы? — Латимер удивленно обернулся ко мне.

Может, не так уж он и умен, в конце концов.


Джефф Латимер объявил, что спускается вниз, и пригласил меня присоединиться, но я туманно ответил, что должен еще закончить кое-какие дела. Когда он вышел из комнаты, я вытащил свой ноутбук, чтобы еще раз взглянуть на фотографии, что прислала мне Зои.

Если верить одной из справок, присланных Зои, Е-336 перед шоу на салоне сделал от силы двадцать пробных вылетов. Двадцать вылетов — это считай что ничего. Что-то не так с этим самолетом, причем я отлично понимал, что «Евроспейшл» ни за что этого не признает. Будут ссылаться на погоду, на ошибку пилота и так далее.

Изучив фотографии, я мог сказать только, что стержни прорвали композитную обшивку закрылка. Но почему? Эти стержни были врезаны в закрылок и скреплены мощным эпоксидным слоем. И никак не предполагалось, что они могут выломаться. Разве что лет через двадцать. Но никак не через двадцать коротких перелетов между Парижем и Лондоном.

Я еще увеличил картинку, и стали ясно видны трещины в точках концентрации напряжения. И предательское вздутие в обшивке. Такое получается, когда влага попадает в эпоксидные смолы, которые имеют отвратительное свойство впитывать воду, как губка. Это может получиться по разным причинам.

Например, ошибка в конструкции самолета. Которая, скорее всего, и имеет место в данном случае.

Теперь я знаю, почему этот самолет упал, и уверен, что Хэнку Бодину мое объяснение не понравится. Если только…

Если только он сам не догадался. Но, может, и Шерил знает об этой катастрофе больше, чем мы думаем? Я вдруг понял, что как ни старался избежать участия в борьбе между Шерил Тобин и Хэнком Бодином, я уже влип по самые уши.

ГЛАВА 5

Я спускался по лестнице под громкие возгласы, доносившиеся из бара. Источником шума, похоже, был Хьюго Ламмис. Сжимая в руке бокал, он говорил с Аптоном Барлоу, начальником отдела безопасности «Хаммонда». Они травили байки об ужасах заграничных командировок. Оба не слишком любили Европу.

— Счастье, если в отеле есть холодильник, — говорил Ламмис. — А то попросишь кока-колы — приносят теплую, как плевок.

— В гостиничном номере даже новости не посмотришь, — поддакивал Барлоу. — Включаешь Си-эн-эн, а там все другое. Какой-нибудь репортаж из Найроби, Сомали или еще из какой дыры.

— Давай к нам, паренек! — сказал мне Ламмис.

Последнее, чего бы мне хотелось в жизни, — пить с этими старыми козлами. Но я напомнил себе, что эти двое — как раз те люди, с которыми мне следует тусоваться. Оба день и ночь плетут интриги, чтобы продать самолеты армии. Если кому-то в Пентагоне дали взятку, то они в этом деле — ключевые игроки.

Я сел на табурет рядом с ними и представился.

— Я получал от вас электронные письма, — сказал Барлоу, пожимая мне руку. — Вы помощник Майка Зорна, да?

— Да, верно. — Я удивился, что он помнит, кто я.

— А Майка здесь не будет, что ли?

Я начал было отвечать, но он отвернулся, приветствуя кого-то, спускавшегося по лестнице. У этого человека была внушительная фигура, словно изваянная из гранита, квадратная челюсть.

— Никак это Клайв Райланс!

Мужчины пожали друг другу руки так, словно хотели их сломать.

— Все знакомы, нет? — спросил Ламмис. — Не знаю, встречались вы с… Черт, повторите, как вас зовут!

— Джейк Лэндри. Заменяю Майка Зорна.

— Это хорошо, — пробасил Райланс. — А то я на секунду почувствовал себя дряхлым стариком. Хэнка никто не видел?

— Он ловит Шерил. Хочет поднять какие-то вопросы.

— Что, Джейк, хочешь, чтобы наша начальница тебя вдохновляла и мотивировала? — Ламмис повел руками, как пастор, и заговорил фальцетом, передразнивая Шерил: — «Символ нашей компании — лев, и я сделаю так, что лев зарычит».

Я вежливо засмеялся, Райланс и Барлоу громко захохотали.

И тут мимо нас прошел Кевин Бросс в черных спортивных трусах и черной майке, открывавшей его скульптурную мускулатуру. Он был мокрый от пота, монитор у него на запястье непрерывно пищал.

— Как позанимался? — поприветствовал его Райланс. — На тебя что, кто-то повесил бомбу с часовым механизмом?

— А! — Бросс дернул лямку на груди под майкой, липучка с характерным звуком отклеилась. — Это монитор частоты сердечных сокращений. А что же вы, великие мужи? Бритты не тренируются?

Райланс поднял бокал с виски.

— Тренирую исключительно левую руку.

Оба засмеялись.

— Что, Кевин, в этом году опять в Церматт? — спросил Барлоу. — Хочу еще раз увидеть, как ты будешь кувыркаться на слаломе.

— Оставь, Аптон, — весело ответил Бросс. — Не то расскажу, что с тобой случилось на подъеме на Блаухерд.

— Молчу. Так что, сауна в этом году совместная?

— Одежда не обязательна, я полагаю, — сказал Райланс, и остальные прыснули.

И тут я увидел Хэнка Бодина — точнее, услышал. Он стоял в противоположном конце комнаты, уперев руки в бока, и с кем-то говорил.

Нет. Не говорил, а орал на кого-то.

Как только до меня дошло, что орет он на Эли, я вскочил со своего табурета и устремился к ним. Эли сидела на стуле, перед ней возвышался Бодин. Она переоделась в белую юбку и персиковую блузку с вырезом. На руках у нее были золотые браслеты, на шее — ожерелье из крошечных золотых бусин, перемежавшихся крупными слезинками бирюзы. Она выглядела потрясающе.

Я услышал, как Бодин говорит:

— Вы хотите, чтобы я рассмотрел этот вопрос с Шерил, что ли? — Было видно, что он едва сдерживается.

— Разумеется, я не могу воспрепятствовать вашему разговору с Шерил, — ответила она. — Вы вольны делать, что хотите. Но не раньше, чем начнется встреча. Извините.

— Но, черт побери, это не та программа, которую со мной согласовали.

— Вы не генеральный директор, — парировала Эли. — С вами программу не надо согласовывать.

— Ну, милочка, я ни разу не слышал, чтобы здесь кто-нибудь держал речь на тему: «„Хаммонд“ и культивирование коррупции».

— Мне очень жаль… Хэнк. — Мне показалось, что она хотела ответить на «милочку» чем-то весьма хлестким, но раздумала. — Это дополнение было внесено в последнюю минуту.

— Вы не имеете права вносить дополнения без моего одобрения. Так было всегда.

— Я думаю, Хэнк, теперь многое изменилось.

Бодин сложил руки на груди.

— Позвольте сказать вам, барышня, вы допускаете серьезную ошибку. Из доброго отношения к вам я сделаю вид, что ничего этого не было. Потому что я не хочу, чтобы моя команда была деморализована огульными обвинениями. И если совет директоров узнает, что ваша чертова начальница выдвигает безосновательные обвинения, то головы покатятся. Вы меня слышите?

— Я слышу ваши угрозы, Хэнк. Но такова программа.

— Вот как! В какой она комнате?

— Шерил готовит тезисы, — сказала Эли. — И просила ее не беспокоить.

Больше я не мог стоять в сторонке. Я подошел к нему и постучал по плечу.

— Разве вас не учили, как надо разговаривать с дамой? — тихо спросил я.

Бодин посмотрел на меня с яростью. Но я не дал ему опомниться и быстро заговорил:

— Я нашел информацию, которую вы просили. О крушении Е-336.

— Ты, — проговорил он, тыча указательным пальцем мне в грудь. Щеки его пылали. — Да пошел ты!.. — И с тем отвалил.

А я с поклоном протянул руку Эли:

— Меня зовут Джейк Лэндри.


— Зачем ты это сделал? — Судя по тону, она была довольна.

— Не люблю грубиянов.

— Знаешь, я не нуждаюсь в твоей помощи. Я вполне могу сама разобраться с Хэнком Бодином.

— Это совершенно очевидно.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Это комплимент. Ты разобралась с ним куда лучше, чем я.

Она немедленно успокоилась.

— Так или иначе, тебе лучше с ним поладить, найти в нем хорошую сторону. Не вступать в конфликт.

— Не думаю, что у него есть хорошая сторона.

— Он может тебя уволить.

— Твоя начальница главнее.

— Если только ее саму не уволят. — Она посмотрела на часы. — Мне пора. Прием вот-вот начнется. — Она встала. — Приятно было познакомиться, Джейк.


Прием, предварявший банкет, проходил в небольшой комнате, за пределами зала. Там были приготовлены коктейли и бокалы с шампанским, и по мере того как рюмки пустели, голоса звучали все громче, смех — пронзительнее. Эли была в номере Шерил, они обсуждали программу вечера. Я стоял с бокалом в руке и глазел по сторонам, как вдруг ко мне подошел мужчина. Один из тех двоих, которые шептались на лестнице. Светловолосый.

— Вы Джейк Лэндри, да? А я Джон Данцигер, ревизор.

Мы обменялись рукопожатием, и я завел свою обычную песню о том, что замещаю Майка Зорна. Но вместо ожидаемой фразы насчет того, что это большая ответственность, Данцигер сказал:

— Простите, если я был груб с вами. Ведь это вы были в коридоре наверху? Когда мы разговаривали с Аланом Гроганом? — У него был приятный бархатистый баритон, как у радиодиктора.

Значит, он видел, как я вышел из комнаты Эли. Если только он знает, что это комната Эли.

— Мы там обсуждали кое-что, по работе. Но это секрет.

Я не мог понять, почему он придает такое значение происшествию столь тривиальному. Боится, что я что-то подслушал?

— Простите, можно вас спросить?

Данцигер настороженно на меня посмотрел.

— Что вообще делает корпоративный ревизор? Ну, кроме того, что… проводит ревизии?

— Если я начну вам рассказывать, то рискую вас усыпить, — сказал Данцигер. — Это очень скучно.

Кто-то хлопнул Данцигера по плечу — Рон Слеттери, главный финансист, которого Шерил переманила к нам из «Боинга». Это был невысокий крепыш, лысый, в тяжелых очках в черной оправе. Данцигер извинился, и они отошли в сторону поговорить.

— Привет, сосед! — Джефф Латимер подхватил меня под локоть. — Наслаждаетесь жизнью?

— Конечно, — ответил я.

— Хотите, познакомлю вас с кем-нибудь?

Я уже приготовился сказать ему «нет, спасибо большое», но раздалось «динь-динь-динь» — серебром по хрусталю, и все замолчали. В дверях появилась Шерил Тобин с широкой улыбкой на лице. На ней был темно-синий жакет и длинная шелковая юбка цвета слоновой кости, в ушах — крупные серьги, усыпанные бриллиантами. За ее плечом стояла Эли, глядя в свою папку.

— Леди и джентльмены! — произнесла Шерил. — Или, наверное, правильнее сказать: джентльмены!

Вежливые смешки. Клайв Райланс громко заметил:

— К большинству из нас это не относится.

Взрыв хохота.

— Я рада вас приветствовать, — продолжала Шерил. — И готова приобщиться к традиции «Хаммонда» — ежегодному выезду руководства в этот знаменитый охотничий домик. С той самой минуты, как я попала в «Хаммонд аэроспейс», я слышала легенды об этом месте. — Она сделала паузу. — Некоторые истории я не могу повторить вслух.

Приглушенное хихиканье.

— Как это вы говорите — «Что случилось в Риверс-Инлет, то осталось в Риверс-Инлет». Вот-вот я узнаю, о чем это, а?

— Узнаете, — подтвердил кто-то.

— Еще не поздно сбежать, — сказал кто-то еще.

— Не поздно сбежать, хмм, — повторила она. — Легче сказать, чем сделать. До ближайшего аэропорта очень долго плыть.

Она отлично разыгрывала удовольствие от такого вот хулиганства. Но казалось, больше всего ей хочется отсюда свалить. Назад, в свой большой кабинет, где она — генеральный директор, а не одна из двух девочек, попавших на мальчишник.

— Поверьте, я об этом думала, — продолжала она. — Особенно когда узнала, какие занятия приготовил для нас Бо.

Она посмотрела на гиганта с лысой головой и черными усами. Должно быть, это и был Бо Лампак, координатор занятий по укреплению командного духа. Он стоял в углу, скрестив руки на широкой груди.

Лампак заговорщически улыбнулся:

— Мы вроде никого не потеряли. — Он сделал драматическую паузу и закончил: — Пока.

Взрывы громкого хохота, перемежающегося приветственными криками.

Шерил подняла руку:

— Хорошо, мы еще послушаем Бо за ужином. А завтра, ребята, вы все убедитесь, что мы, женщины, ни в чем не уступаем мужчинам — не только в кабинете, но и в альпинистской связке. — Она оглядела слушателей. — Я не только первый руководитель «Хаммонда», пришедший со стороны, но еще и первая женщина в руководстве компании. И оттого некоторым из вас немного не по себе. Я могу это понять. Перемены всегда принимаются с трудом. Но это вызов. И я надеюсь, в эти выходные у нас будет возможность это преодолеть.

Стало тихо. Бодин и Барлоу стояли в одинаковых позах: правая рука на животе, подпирает локоть левой, в левой зажат бокал бурбона. Так младенцы держат бутылочку с молочной смесью.

— В противном случае, — сказала она, — я надеюсь, вы хорошо плаваете. — Никто не засмеялся. Она продолжала: — Знаете поговорку: «Генерал без армии — ничто». Мне нужно привлечь на свою сторону каждого из вас — не для себя, но для нашей компании. Позвольте напомнить вам, что символ корпорации «Хаммонд аэроспейс» — лев. И с вашей помощью все вместе мы заставим льва зарычать.

Ламмис так толкнул Барлоу локтем, что тот выронил бокал с бурбоном. Бокал грохнулся на дощатый пол и разбился вдребезги.


Через несколько минут, когда мы переходили в большой зал, Хэнк Бодин положил руку мне на плечо. Рядом с ним был Аптон Барлоу.

— Итак, у вас есть для меня информация, — сказал Бодин. — Выкладывайте.

Барлоу с любопытством разглядывал меня своими глазами-изюминами.

— Может быть, поговорим об этом вдвоем, попозже, — сказал я.

— Чепуха. У нас нет секретов. — А для Барлоу Бодин пояснил: — Джейк уверяет, что понял, почему упал самолет «Евроспейшл». — В его тоне было что-то нарочитое, словно он мне не верил.

— Может, все-таки потом? — сказал я, заметив, что к нам приближаются Шерил и Эли.

— Может, все-таки сейчас? — проговорила Шерил. — Я бы хотела послушать. Садитесь за стол рядом со мной.

Бодин посмотрел на меня с неподдельной ненавистью.


Длинный стол был накрыт в большом зале. Спустилась ночь, и оконное стекло стало как полированный обсидиан. Было слышно, как волны мягко накатывают на берег.

Шерил Тобин заняла место во главе стола. Я сел рядом с ней, слева. С другой стороны от меня сел Аптон Барлоу, затем Хьюго Ламмис, чей живот был столь объемист, что ему пришлось отодвинуться от стола, чтобы его разместить.

Стол был покрыт крахмальной белой скатертью и уставлен дорогим фарфором с золотыми ободками. Серебряные приборы сверкали. На каждой тарелке — льняная салфетка, сложенная веером, и карточка с каллиграфически выведенным именем гостя.

Так что решение Шерил усадить меня рядом с собой отнюдь не было спонтанным. И если она хотела, чтобы я для нее шпионил, то я ничего не понимаю.

Хэнк Бодин сидел чуть подальше от меня, но все равно что в полной глуши, если верить в смысл размещения за обеденным столом. Эли была с другой стороны, между Кевином Броссом и англичанином Клайвом Райлансом. Оба альфа-самца ее обхаживали.

Два официанта-мексиканца разливали по тарелкам суп из омара, третий наливал белое вино. Аптон Барлоу сделал глоток, удовлетворенно хмыкнул.

— Я без очков — это мюрсо или сансерр? — спросил он меня.

Я пожал плечами:

— По-моему, это белое вино.

— Полагаю, вам ближе бутылки с отвинчивающейся пробкой.

— Нет, что вы. Я предпочитаю пакеты.

Рон Слеттери беседовал с Шерил Тобин.

— Ну, вы запугали целый отдел, и это прекрасно.

— Надеюсь, не слишком запугала, — отвечала она. — Страх — это непродуктивно.

— Не забывайте, самолет не полетит, если топливо не под давлением и не под воздействием высоких температур, — возражал он.

— Но без системы охлаждения тоже нельзя, так ведь?

— Логично, — усмехнулся он.

И тут, несколько повысив голос, она обратилась ко мне.

— Раз уж мы об этом заговорили, почему упал самолет?

Она явно хотела, чтобы я рассказал это на публике, перед всеми.

— Закрылок, выломавшись из корпуса, повредил фюзеляж.

— Объясните, пожалуйста. — Совершенно незачем ей было говорить так громко.

— Трехсотфунтовый снаряд, летящий со скоростью триста миль в час, может нанести очень серьезный ущерб.

— Это очевидно. Но почему он выломался?

— «Цыплячьи заклепки».

— «Цыплячьи заклепки», — повторила она. — Не понимаю.

Народ уже вовсю слушал нас.

Притом что Шерил раньше занимала пост вице-президента «Боинга», было непонятно, много ли на самом деле она знает о том, как строятся самолеты. Многие директора во всем полагаются на своих экспертов.

— Ну, новый самолет «Евроспейшл» в основном сделан из пластика, так?

— Если вам угодно называть полимер повышенной прочности пластиком, а не композитом, то так.

Кое-что она понимает, подумал я.

— Большинство поборников старого доброго металла, представители старшего поколения, не доверяют этой штуке.

— Представители старшего поколения в «Хаммонде»?

— Повсюду.

— И что?

— Все закрылки тоже сделаны из композита. Но стержни алюминиевые. Со стороны крыла они крепятся на алюминиевую конструкцию, а изнутри врезаны.

— Эти шарниры вклеиваются?

— Нет, изначально их ставят на клей, а потом спекают. Своего рода металлический сэндвич на композитном хлебе, если можно так выразиться. И, очевидно, конструкторы «Евроспейшла», не вполне доверяя клею, вгоняют в стержни заклепки, прямо через композитную обшивку.

— «Цыплячьи заклепки», — повторила она неоправданно громко, как мне показалось. — А почему их так назвали?

Я огляделся. Почти все за столом смотрели на нас.

— Потому что это делают только «цыплята» — из страха, что клеевая сцепка не удержит. Это как вместе с ремнем надевать еще и подтяжки.

— Но в чем проблема с «цыплячьими заклепками»?

— Когда заклепки вбивают в композит, образуются микротрещины. Что создает риск появления влаги. Именно это случилось в Париже.

Аптон Барлоу подозвал официанта и сказал, что хочет попробовать, какое у них красное вино.

— Почему вы так думаете? — спросила она.

— Я смотрел фотографии. На них видны трещины и вздутия…

— Где композит напитался влагой, — кивнула она. — Но ведь этот самолет был новый.

— Перед выставкой он сделал двадцать контрольных полетов. Вылетал из дождливого Лондона, а на высоте четыре тысячи футов было сильно ниже нуля. Так что трещины ширились — и вот закрылок вырывает стержни и пробивает фюзеляж.

— Вы уверены?

— Я видел фотографии. Ничего другого там быть не могло.

Эли посмотрела на меня с одобрением.

Младший из двух мексиканских официантов стал наливать в бокал Барлоу красное вино. Вдруг рука официанта дрогнула, и бокал опрокинулся. Вино выплеснулось на скатерть, забрызгав крахмальную рубашку главы отдела безопасности «Хаммонда».

— Господи, вот козел неуклюжий! — крикнул Барлоу.

— Извинить, — проговорил официант, схватил салфетку Барлоу и стал промокать его рубашку. — Очень извинить.

— Убери от меня свои лапы! — заорал Барлоу на паренька.

— Аптон, — сказал я, — он не виноват. Я нечаянно толкнул его локтем.

Официант бросил на меня непонимающий взгляд.

Из кухни со стопкой льняных салфеток спешил управляющий.

— Нам очень жаль, — сказал он, протягивая несколько салфеток Барлоу, а остальные раскладывая поверх пятна на скатерти. — Пабло, — обратился он к официанту, — принеси, пожалуйста, мистеру Барлоу полотенце и бутылку воды с разбрызгивателем.

Шерил острым глазом смотрела на все это. Через минуту она произнесла:

— Ну, по крайней мере, в «Хаммонде» не сделали бы такой глупости — не стали бы использовать «цыплячьи заклепки».

Я быстро взглянул на нее и перехватил грозный взгляд Хэнка Бодина.

— Но мы это делаем, — сказал я.

— Делаем… что?

— Ставим «цыплячьи заклепки».

— Подождите секундочку. — Она подалась вперед. — Вы хотите сказать, что наша команда «Скай-Крузера» не знает, что это может вызвать серьезные проблемы?

Официант вернулся со стопкой полотенец и протянул их Барлоу, который сказал: «Не нужны мне ваши дурацкие полотенца, мне нужна новая рубашка».

— Простите, — сказал я Шерил и тронул официанта за плечо. — Mira, este tipo es un idiota, — тихо сказал я. — Es sólo un pendejo engreído. No voy a dejar que te meta en problemas. — Этот тип — дурак, сказал я ему. Надутый болван.

У Пабло было открытое доверчивое лицо. Он посмотрел на меня так, словно у него от сердца отлегло.

— Gracias, señor. Muchas gracias. — Спасибо, сеньор. Большое спасибо.

— No te preocupes. — Не за что.

— Вы свободно говорите по-испански, — заметила Шерил.

— Просто в школе учил, — сказал я. Зачем ей знать, что моими учителями были начинающие гангстеры-латиносы в колонии для несовершеннолетних.

— Отлично оперируете идиомами, — сказала она. — Когда я работала в «Боинге», я несколько лет прожила в Латинской Америке. — Она понизила голос: — Как приятно, что вы это сделали.

Я пожал плечами:

— Не люблю хамья.

Она снова заговорила громко:

— Вы же не всерьез говорите, что мы совершаем ту же глупую ошибку?

— Дело не в глупости, — ответил я. — Такое было принято решение. Помните, как пару лет назад «Локхид» построил для НАСА пусковую установку Х-33? Топливные баки сделали из композита, а не из алюминия, чтобы снизить вес. И во время испытаний они отломились по шву. Очень громкое было дело. И наши, поглядев на это, сказали: пустим заклепки на случай, если клей подведет.

— Наши? Кто именно? Чье это было… решение? Какого-нибудь специалиста среднего звена?

— Я уверен, решение принималось на более высоком уровне.

— Но имя инженера, который это подписал, зафиксировано, не так ли? Наверняка все данные есть в вашем компьютере. Шифр программного пакета системы автоматизированного проектирования, а там есть личный номер сотрудника — того самого специалиста по нагрузкам, который санкционировал «цыплячьи заклепки». Я не ошибаюсь?

Она только притворялась, что ничего не понимает. Она великолепно разбиралась во всем. На всех чертежах стояла подпись специалиста по нагрузкам, проработавшего в «Хаммонде» пятнадцать лет, очень хорошего инженера Джо Хартлоба. Он категорически возражал против заклепок. Зорн встал на его сторону — и тут появился Хэнк Бодин и своей властью ввел заклепки.

Бодин, который десятилетиями строил самолеты из металла, композиты считал шарлатанством.

— Конечно, один из наших инженеров подписал чертежи, но решение принималось на более высоком уровне, — сказал я.

— Может быть, это кто-то из поборников старого доброго металла, как вы выразились?

Я опять пожал плечами.

— Теперь понятно, что, исходя из случившегося в Париже, крылья нужно выбросить и сделать заново. Что откладывает запуск «Скай-Крузера» на полгода, а то и на год.

— На такой задержке мы теряем миллионы долларов.

— А если мы станем продавать самолеты с заведомыми дефектами, то это преступление. Так что у нас нет выбора, правда? Вот почему я хочу знать, кто принял это дурацкое решение, которое так дорого нам обходится.

Моя теория оказалась верной. Она решила использовать катастрофу «евроспейшла», чтобы сделать подкоп под Хэнка Бодина.

— Что ж, я намерена выяснить, кто это, — сказала она. — И как только выясню — вырежу его, как раковую опухоль.

ГЛАВА 6

Убрав бокалы и позолоченные подносы, официанты начали раскладывать вилки и ножи для стейков: изогнутые черные ручки и острейшие лезвия из углеродистой стали.

А потом появилась еда. И еще еда. И снова еда. Устрицы с пикантным соусом. Рагу из белых грибов с гречневыми блинчиками. Седло оленя с айвой. Куропатки, тушенные с можжевеловыми ягодами, с капустой и кусочками фуа-гра, как гласило меню.

Координатор занятий по укреплению командного духа Бо Лампак, сидевший за дальним концом стола, встал и откашлялся. Чтобы гул голосов наконец затих, ему пришлось постучать ножом по бокалу.

— Ну, думаю, еды на сегодня достаточно, — пророкотал он. — Но если что, сбегаете потом в «Макдональдс» за гамбургером!

Ответом был дружный хохот.

— Ах, да… Здесь же на сотни миль вокруг ни одного ресторана! Так что, ребята, ешьте лучше сейчас. — Он обвел взглядом сидящих за столом. — Но постойте-ка, ведь в этом году к нам присоединились две прекрасные дамы! Сможете выдержать уик-энд в компании крутых парней, а, дамы?

Я посмотрел на Шерил: на ее лице застыла загадочная улыбка. Эли смущенно улыбнулась и кивнула.

— Впрочем, — продолжал Лампак, — вопрос надо ставить не так. Смогут ли крутые парни выдержать уик-энд в компании милых дам? Думаете, ребята, раз вы тут старожилы, у вас есть перед дамами преимущество? Как бы не так. В этом году мы придумали кое-что новенькое. Рыбалка будет — только не такая, к которой вы привыкли. Будем сплавляться на каяках. Лазать по деревьям — и совсем не так, как вы делали это в далеком детстве.

Раздались нервные смешки.

— Наша новая программа называется «Жесткая игра», и это совсем не похоже на то, во что вы играли до сих пор. Потому что будет опасно. Вдруг какой-нибудь директор сорвется с каната, размозжит себе голову и сорвет запуск очередного самолета…

Лампак балансировал на грани дозволенного, это было ясно. Как будто корпоративные шишки чем-то его обидели, и теперь, дразня их, он испытывал мстительное садистское удовольствие.

— Скажу честно, — говорил он, — будет страшно. Но именно в такие моменты и понимаешь, из какого теста ты слеплен. Вы научитесь смотреть страху в лицо. Потому что ваша цель — личностный рост и самопознание. И когда все наносное слетит, как шелуха, мы и создадим настоящую команду.

Он нагнулся и достал большой моток белой веревки.

— Знаете, что это? Нет, не просто страховочный трос. Это доверие, — произнес он с торжественным видом. — Когда вы идете по канату на высоте тридцати футов и кто-то вас страхует, приходится ему — или ей — доверять. Отпустит — не отпустит?

Отложив моток, Лампак продолжал:

— Вас ждут испытания, физические и моральные. И в один прекрасный момент вы облажаетесь. Наши курсы на то и рассчитаны. Готовьтесь к самым суровым испытаниям. — И, сделав паузу: — Впрочем, пережили же вы совещания у Хэнка Бодина…

Никто не засмеялся, только Бодин включил и тут же выключил механическую улыбку.

— Итак, я собираюсь вывести вас из зоны комфорта в зону обучения.

Внезапно во дворе раздался громкий хлопок, похожий на звук выстрела. Но ведь рядом с домом не охотятся!

Лампак пожал плечами:

— Должно быть, гризли забрался в мусорный бак.

— Правда? — спросила Эли.

— Да они то и дело приходят. Предполагается, что охотиться на них нельзя, но многие охотятся. Встаньте с утра пораньше, сходите на берег и наверняка увидите, как медведь купается. Главное, помните — вы их не трогаете и они вас не тронут. Итак, к делу. В конце каждого дня мы будем оценивать ваш прогресс в укреплении командного духа.

Еще один выстрел. Хлопнула дверь, кажется в холле.

В столовую вошел мужчина в охотничьей одежде: камуфляжная куртка, такие же штаны, зеленый жилет. Он был высок, крепко сложен. Лет около сорока. Черные как смоль волосы были, судя по всему, крашеными. Черные брови, аккуратная черная бородка. Настоящий Мефистофель, подумал я.

— Так-так, ребята… — громко сказал он и улыбнулся, показывая пожелтевшие от табака зубы. — Что это у нас тут происходит?

Лампак скрестил руки на груди.

— Частная вечеринка, приятель. Извини.

— Вечеринка? — переспросил охотник. — Ё-мое! А мне с вами можно?

Он был похож на простого сельского увальня. Если бы не этот холодный взгляд… Мужчина подошел к буфету, на котором стояли подносы с закусками.

— Господи Иисусе, да ты только посмотри на это!

— Мне жаль, приятель, но тебе придется уйти, — сказал Лампак. — Давай разойдемся по-тихому.

— Осторожно, Бо, — тихо предупредил Бросс. — Парень, похоже, пьян.

Охотник приблизился к нашему столу. Развел руками, словно пораженный таким изобилием.

— Вашу мамашу! Сколько же тут жратвы!

Бесцеремонно толкнув Слеттери, он протянул грязную руку к его тарелке и заграбастал куропатку. Очки Слеттери отлетели в сторону. А нарушитель спокойствия меж тем сунул куропатку в рот и принялся жевать, громко чавкая.

— Черт подери, какая вкусная штука! — промычал он.

Схватив стакан с вином, он выпил его залпом, словно это была газировка. Его кадык заходил туда-сюда.

— Ммм! Даже лучше, чем из пакета!

— Ну все, хватит, — сказал Хэнк Бодин. — Давай иди к своим дружкам-охотникам. Этот дом — частая собственность.

Гигант наклонился через стол, потянулся к тарелке Шерил и погрузил грязные пальцы прямо в картофельный гратен.

— О боже, — с отвращением произнесла Шерил.

— Это вроде пюре, да? — Он зачерпнул пальцами горку картофеля и отправил себе в рот. — Вкуснотища!

— Да где же, черт побери, управляющий? — не выдержала Шерил.

С противоположного конца стола раздался голос Райланса:

— Ну все, давай выметайся отсюда, будь другом. Это закрытое мероприятие, и, боюсь, ты тут лишний.

Охотник исподлобья посмотрел на Клайва, потом осклабился:

— Ты британец, что ли? Англичашка? — И опять потянулся к столу. Взяв блинчик с тарелки Барлоу, он продолжал: — Вы что, и блины на ужин едите? Я блины люблю!

Лицо Барлоу пошло пятнами. Губы кривились от гнева.

— Приведет кто-нибудь управляющего или нет? — крикнула Шерил.

Где-то в глубине коттеджа вновь хлопнула дверь, и в столовую вошел еще один мужчина. Этот был лет на десять моложе. Он тоже носил камуфляж, но у его рубашки были обрезаны рукава, обнажая бицепсы, покрытые татуировками. Его слишком маленькая для взрослого человека голова была выбрита с двух сторон, а на макушке торчал ежик светлых волос. Лицо широкое, невыразительное и маленькие усики щеточкой.

— Уэйн, — позвал первый, — ты не поверишь, как нам с тобой тут свезло!

Второй улыбнулся, показав мелкие зубы.

— Давай дуй сюда, шевели копытами. Тут такая вкусная жратва, закачаешься.

— Бо, будь так любезен, приведи сюда Пола Фечера, — сказала Шерил. — У нас тут гости, а принять их некому.

Кажется, она не поняла, что может означать странное отсутствие управляющего. Он ведь должен был слышать нашу перепалку с «охотником». И раз его здесь до сих пор нет, значит, случилось что-то очень, очень неприятное.

— Теперь и за оленем бегать не надо, — сказал тот, что с бородкой. — Все равно мне оленина не нравится.

Лампак быстро зашагал в сторону кухни.

— Эй, ты! — закричал ему вслед бородатый. Потом с ухмылкой повернулся к своему приятелю: — Сейчас наткнется на Верна, вот увидишь.

Бодин медленно встал из-за стола:

— Так. Довольно.

— Хэнк, не надо… — прошептал я.

Но тот уже медленно шел вдоль стола: большой, авторитетный мужчина, привыкший командовать.

Ламмис наклонился к Барлоу:

— Похоже, охотники напились и заблудились в лесу.

— Тут же заповедник, — так же тихо ответил Барлоу. — Здесь охотиться запрещено законом.

— Не думаю, что этим парням есть дело до закона, — сказал я.


Бодин остановился в двух шагах от черноволосого парня с бородкой: широко расставил ноги, упер руки в бока.

— Все, ребята, веселье кончилось. Выметайтесь отсюда.

Бородатый поднял голову от еды и рыкнул с набитым ртом:

— Да сядь ты!

— Если ты и твой дружок не уберетесь отсюда через минуту, мы позвоним в полицию, — сказал Бодин, мельком взглянув на нас. Он явно играл на публику.

Но черноволосый лишь поднял густую бровь.

— Поли-и-иция. — Он обернулся к товарищу. — С ума сойти! Ты слышал, Уэйн? Они позвонят в поли-и-и-цию!

Второй «охотник» заговорил неожиданно высоким голосом:

— Это вряд ли! — Его глаза так и стреляли по комнате.

Все затихли, испуганно и завороженно наблюдая за происходящим — словно смотрели фильм ужасов.

— Хэнк, спокойно, — сказал я.

Со стороны кухни донесся крик. Кричал мужчина.

Теперь на лицах моих коллег появились проблески понимания.

Бодин подошел к бородатому почти вплотную. Он делал то, что уже проделывал сотни раз: вторгался в личное пространство противника, стремясь подавить его своей массой вкупе с командирскими замашками.

— Дай-ка я кое-что тебе скажу, дружище, — начал Бодин. — Ты делаешь серьезную ошибку. А теперь я окажу тебе любезность и дам шанс убраться отсюда. Думаю, ты им воспользуешься. Я понятно выражаюсь?

Неожиданно «охотник» вытащил из кармана жилета что-то металлическое и блестящее: револьвер. Держа оружие за ствол, он ударил Бодина рукояткой по лицу. Издав дикий вопль, Бодин рухнул на колени. Из его сломанного носа текла кровь. Прижав одну руку к лицу, он выставил другую перед собой — защищаясь от возможных ударов.

Сидевших за столом охватила паника. Кто-то хотел кинуться Бодину на помощь, но не осмелился. Кто-то кричал. Второй «охотник», стриженый блондин, не сдвинулся с места. Он говорил по рации.

— А я понятно выражаюсь? — процедил бородатый и снова замахнулся револьвером. Это был, как я успел заметить, охотничий короткоствол, шестизарядный сорок четвертый «магнум». Я таким никогда не пользовался: не люблю охотиться с короткостволом.

Бородатый ударил револьвером по другой щеке. Фонтаном брызнула кровь.

Бодин снова страшно закричал и замахал руками в тщетной попытке защитить окровавленное лицо.

— Не надо, прошу вас, не надо, — хрипло повторял он.

Хотел бы я что-то сделать, но что? Напасть на бандита с ножом для стейка? Но их двое, и оба вооружены.

— Бак! — раздалось у входной двери.

Вошел третий мужчина, тоже одетый в камуфляж. Он был высок и худ, сальные волосы спадали до плеч.

— Хватит, Бак, — сказал вошедший. У него был гнусавый голос, но говорил он спокойно. — Без лишнего насилия.

Бородатый — значит, его звали Бак — убрал револьвер. Бодин повалился вперед, сплевывая кровь и жалобно всхлипывая.

Затем длинноволосый вытащил из висевшей на поясе кобуры матово-черный пистолет. Я сразу его узнал. «Глок», калибр девять миллиметров. Мужчина махнул пистолетом в нашу сторону.

— Итак, леди и джентльмены, — сказал он, — соберитесь все за тем краем стола, напротив меня. Руки на стол, чтобы я видел.

— О боже, — дрожащим голосом прошептал Хьюго Ламмис.

— Что вам нужно? — властно, а может, просто смело спросила Шерил.

— Значит так, ребятки. Мы можем все решить по-хорошему, или… придется применить силу. Выбирайте.


Эти слова перенесли меня в прошлое. Мне было десять лет.

— Мне что, применить силу?

Отец возник в дверях кухни: пузо, обтянутое белой майкой, в руках банка пива «Джинеси». Он называл его «Джини», будто о любовнице говорил.

Мать, стоя у стола, режет лук. Руки у мамы дрожат. Слезы текут по щекам. Она говорит, это от лука.

Я смотрю на него с вызовом:

— Не смей больше ее бить!

Она мне сказала, что поскользнулась в ванной. А до этого — на мокром полу в супермаркете, где работала кассиршей.

Одна неловкая отговорка за другой. С меня хватит.

— Что она тебе наговорила?

Кровь так сильно стучит у меня в ушах, что я едва его слышу.

— Я сказала, что это был просто несчастный случай.

— Я знаю, ты ее ударил. Не смей больше ее бить! — кричу я.

Внезапно он швыряет меня на пол, словно щепку.

— Скажи это еще раз и будешь ходить в школу для инвалидов!

Из моих глаз текут слезы. И это вовсе не лук.

— А теперь проси прощения.

— Нет!

— Мне что, применить силу?

Я знаю, на что он способен…

— Прости, — наконец говорю я.

Пару минут спустя отец уже развалился в кресле перед телевизором.

— Джейки, — зовет он, — принеси мне баночку «Джини»!


Мы начали осторожно перебираться на другой край стола. Все, кроме Кевина Бросса и Клайва Райланса. Они, как я заметил, держатся в стороне, словно готовы сбежать, улучив момент.

— Давайте, ребятки, не задерживайтесь, — бросил длинноволосый. И помахал пистолетом. — Бежать некуда, амигос. Мы перекрыли все выходы.

Я поискал глазами Эли. Она была напугана не меньше остальных.

А длинноволосый тем временем достал из кармана жилета рацию и нажал на кнопку:

— Верн, персонал обезврежен? Тут двое собираются дать деру. Увидите их — стреляйте.

Убрав рацию в карман, главарь наставил пистолет на Бросса.

— Кто желает умереть первым?

— Не надо! — крикнул Ламмис.

— Не будьте идиотами! — резко бросила Шерил. — Делайте, что он говорит.

— Мне-то все равно, — продолжал длинноволосый. — Вы подчиняетесь, или я вас убиваю. — Он перевел пистолет на Райланса. — Вышел месяц из тумана…

— Хорошо-хорошо! — сказал Бросс. Крутой футболист из «Большой десятки» поднял руки вверх. Затем он и его британский коллега подошли к столу.

— Что вам нужно? — спросила Шерил.

Но длинноволосый не ответил. Он помахивал пистолетом, переводя дуло с одного из нас на другого и монотонно напевая:

— Вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить, все равно тебе водить.

Дуло пистолета указало прямо на меня.

— Ты выиграл!

Я нервно сглотнул, не отрывая глаз от круглого черного отверстия.

— Даже не представляешь, приятель, как тебе повезло!

Моя реакция была довольно странной: мне, как ребенку, хотелось закрыть глаза, чтобы страшное видение исчезло. Но я заставлял себя смотреть на пистолет, подмечая малейшие детали.

— Ого, — сказал я, стараясь говорить небрежным тоном, — никогда таких вблизи не видел.

— Эта штука называется «пистолет», — ответил длинноволосый. — А когда я нажму вот на этот крючок…

— Нет, я имел в виду, что никогда не видел «Глок 18-С». Редкая вещь. Работает в полностью автоматическом режиме, да?

Он улыбнулся. Его холодные серые глаза не смеялись, даже когда губы растягивались в ухмылке.

— Похоже, ты разбираешься в оружии, — сказал он.

— Конечно, семнадцати пуль на автомате надолго не хватит, — заметил я и тут же пожалел о сказанном.

— Может, проверим?

Все молчали, словно зачарованные ужасом происходящего.

— А у меня есть выбор? — спросил я.


Несколько секунд он смотрел на меня в упор.

Потом усмехнулся и опустил пистолет. Я осторожно выдохнул.

— Ладно, мальчики и девочки, вот вам задание. Вытащите все из карманов и положите на стол перед собой. Кошельки, украшения. Часы тоже. Поняли? Приступайте.

Так это ограбление! Слава богу, обычное ограбление.

— Бак, ты мне понадобишься, — сказал длинноволосый.

— О’кей, Рассел, — ответил бородатый. Я заметил, что он больше не говорит с южным акцентом.

— Когда эти ребята закончат выворачивать карманы, вы с Уэйном их обыщете. С ног до головы.

Все стали выкладывать на скатерть кошельки. Эли сняла ожерелье и браслеты, Шерил серьги. Мужчины снимали часы.

Рассел с любопытством брал в руки то один предмет, то другой, разглядывал его. Его упругая походка выдавала в нем человека, привычного к физической нагрузке. Бывший солдат, подумал я, причем из элитных войск. Морской котик или спецназовец.

Он остановился у столика, на который один из официантов сложил синие фирменные блокноты. Взял один, начал листать.

В это время Бак повернулся ко мне спиной, а Уэйн обыскивал Джеффа Латимера, моего соседа по комнате. На меня никто не смотрел. Я протянул руку, нащупал ручку ножа и потянул его к себе. Потом осторожно спустил вниз и прижал к бедру. Это было единственное доступное мне оружие.

Рассел вырвал листок из одного блокнота, аккуратно его сложил и убрал в карман жилета.

А Хэнк Бодин все пытался подняться на ноги.

— Можешь не вставать, — заметил Рассел и, взяв со стола льняные салфетки, бросил их на пол перед Бодином.

Бодин перевел непонимающий взгляд на Рассела.

— У тебя есть выбор, — равнодушно продолжал Рассел. — Можешь попытаться остановить кровотечение или умереть. Лично мне все равно.

На этот раз Бодин понял. Взял салфетку и со стоном прижал ее к носу.

Я слегка согнул одну ногу в колене, подтянул вторую. Двигаясь очень медленно, засунул нож в ботинок.

На мгновение свет погас и снова зажегся.

— Это что еще, черт возьми, такое?

— Генераторы, — пробормотал Кевин Бросс. — Электричество здесь вырабатывается генераторами. Вероятно, один из них вышел из строя. Или система переключилась с одного на другой.

Рассел пристально посмотрел на него:

— Говоришь так, будто и правда в этом разбираешься. — И повернулся к Барлоу: — Мне нравится твой бумажник!

Барлоу молчал. Выражение его лица было свирепым, но в маленьких темных глазах застыл страх.

— Когда тебе делают комплимент, надо отвечать «спасибо».

— Спасибо, — выдавил Барлоу.

— Пожалуйста.

Взяв бумажник, Рассел открыл его.

— Из чего он сделан? Из крокодила? — спросил он и вытащил черную кредитку. — Эй, Баки, ты когда-нибудь такие видел? Черный «Американ экспресс»? Я про такие слышал.

Бак приблизился и тоже посмотрел на карточку.

— Быть не может. Они черных карточек не выпускают.

— Нет, выпускают, — возразил Рассел. — Мне один друг рассказывал. Это еще круче, чем платиновая карточка. С такой, говорят, можно купить что угодно. Яхты, самолеты, что хочешь. Такие есть только у очень, очень больших шишек. — Он внимательно изучал кредитку. — Аптон? Так тебя зовут Аптон?

Барлоу молчал.

Внезапно Рассел выхватил пистолет и приставил его Барлоу прямо к сердцу.

— Нет! — завопил тот. — Господи боже, да, да, это мое имя!

— Спасибо, — ответил Рассел. — Аптон Барлоу, «Хаммонд аэроспейс». Так ты работаешь на «Хаммонд», Аптон?

— Да.

— Я что-то слышал об этой компании. Самолеты делаете?

Барлоу кивнул.

— И военные транспортные самолеты тоже делаете? Я в одном таком был. Впрочем, ни один из них мне на голову не падал, так что вы, выходит, свое дело знаете. Молодец, Аптон!

Он двинулся дальше, к Кевину Броссу. Взял его бумажник. Потряс, вывалив на стол все кредитки, выбрал одну.

— А у этого типа только платиновая. Кевин Бросс, корпорация «Хаммонд аэроспейс», — прочитал он. — Вы все в «Хаммонде» работаете, так?

Молчание.

— Я посмотрел блокноты, — продолжал Рассел, — там было что-то про совет директоров «Хаммонд аэроспейс». Баки, мы только что сорвали джекпот!

Свет мигнул и снова зажегся.

ГЛАВА 7

Остальные даже не представляли себе, во что мы влипли.

Они наверняка думали, как и я поначалу, что это просто кучка охотников, голодных и вороватых, которые наткнулись на дом, набитый богатыми бизнесменами. Но я был уверен, что все куда серьезнее, хотя основывался только на интуиции.

Рассел, главарь охотников, приказал стриженному ежиком, Уэйну, подняться наверх и обыскать комнаты.

— У меня такое чувство, что там найдутся ноутбуки с крутыми примочками и другие приятные игрушки. А ты, Баки, будь добр, убедись, что никто из наших начальников ничего не… забыл в своих карманах. Кто из вас босс?

Он оглядел стол. Никто не произнес ни звука. Бак на другом конце стола начал обыскивать Джеффа Латимера.

— Ну-ну, ребята, это ведь кто-то из вас.

И тут заговорила Шерил:

— Это я. Шерил Тобин.

— Вы? Генеральный? — Он явно не верил. — И что, все эти мужики работают на вас? Им приказывает женщина?

— Я руковожу, а не приказываю.

Рассел ухмыльнулся:

— Ладно, Шерил. У меня такая же философия. Итак, расскажите мне, пожалуйста, что вы все делаете в этой дыре?

— Мы на корпоративном выездном мероприятии. А теперь я вас попрошу: пожалуйста, берите что хотите и уходите.

— Вы очень добры, Шерил, — ответил Рассел. — Я думаю, мы так и сделаем. Можно задать вам вопрос? Гендиректор-женщина получает столько же, сколько мужчина?

— Разумеется.

— Ага. А я где-то читал, что женщины-руководители получают шестьдесят восемь центов с каждого доллара, что получают мужчины. Что ж, век живи — век учись. Баки, сколько ты зарабатывал сварщиком?

Баки поднял глаза к потолку:

— В хороший год — тыщ тридцать восемь.

— Вы, Шерил, зарабатываете больше?

Она глубоко вздохнула.

— Если вы хотите, чтобы я извинилась за капиталистическое неравенство, то…

— Вовсе нет. Я только говорю, что вам есть чем поделиться.

— Я не ношу с собой наличные, а мои драгоценности вы уже забрали, — раздраженно сказала она.

— О, наверняка у вас есть еще, и гораздо больше.

— Нет, если только под дулом пистолета вы не поведете меня к ближайшему банкомату, чтобы опустошить мой банковский счет.

Рассел покачал головой:

— Шерил, Шерил. Вы думаете, что говорите с полным невеждой? Ваша компания делает огромные деньги.

— В последнее время дела у нас идут не очень хорошо.

— В самом деле? А тут говорится, что ваш доход составляет десять миллиардов долларов, а рыночная капитализация — более двадцати миллиардов. Эти цифры неверны? — И он ткнул пальцем в листок, который вытащил из папки с ее докладом.

На секунду она онемела от удивления.

— Это не мои деньги, Рассел. Активы корпорации — это не моя личная копилка.

— И что, вы не можете запустить туда руку? Голову даю на отсечение, вам достаточно сделать один телефонный звонок — и часть этих… активов… пошлют мне.

— Сожалею. Существует множество проверок и процедур. Порой и мне хотелось бы иметь такие полномочия, но я их не имею.

Рассел вынул пистолет из кобуры и направил ствол прямо ей в лицо.

— Тогда мне нет от вас никакой пользы, — тихо сказал он.

— Нет! — крикнула Эли. — Не трогайте ее! Пожалуйста!

— Погодите, — раздался мужской голос. Это был Аптон Барлоу. — Можно что-нибудь придумать, — сказал он.

Рассел опустил пистолет, и Шерил вздохнула.

— Друг мой Аптон, выбирающий бумажники с большим вкусом, — обратился он к Барлоу с живым интересом, — я слушаю.

— Мы оба — мужчины разумные, мы что-нибудь придумаем.

— Вот человек действия! Настоящий мужчина.

— Знаете, я однажды пробил контракт на истребитель с Южной Кореей, — сказал Барлоу. — Это было почти невозможно.

Я помнил эту сделку. Он устроил так, что «Хаммонду» перевели миллионы долларов за программы, разработанные для внутреннего использования, чтобы в Сеуле нам построили истребитель. И тем самым дал корейцам возможность через несколько лет построить свой собственный.

— Итак, конкретно, — сказал Барлоу. — Я готов предложить вам пятьдесят тысяч долларов.

Рассел усмехнулся.

— Ох, Аптон, — разочарованно сказал он. — Мы с вами говорим на разных языках.

— А какую сумму назовете вы?

— Сможете вы достать нам ну хотя бы миллион, Аптон?

— Ну, не знаю, — промямлил Барлоу, глядя в стол.

— Это очень плохо. — Рассел зашагал вдоль стола словно в раздумьях и остановился за моей спиной. — Что, если я убью кого-нибудь из ваших друзей? Например, вот этого парня?

Волосы у меня встали дыбом, но потом я понял, что он целится в Ламмиса. Вашингтонский лоббист тяжело задышал ртом.

— Сможете добыть миллион баксов, Аптон, если это спасет жизнь толстяку?

Крупные капли пота выступили на лбу Ламмиса.

— Да! — крикнул Барлоу. — Да, это можно устроить.

Но с другой стороны от меня зазвучал голос Рона Слеттери.

— Нет, нельзя. У вас нет полномочий распоряжаться такими суммами, Аптон.

— Нет полномочий? — повторил Рассел, держа ствол «глока» у макушки Ламмиса. — Это интересно. А у кого есть?

Главней финансист молчал. Скажешь — пожалеешь.

— Ради бога, Рон! — воскликнул Барлоу. — Он ведь убьет Хьюго! И это останется на твоей совести.

— Да отдайте ему эти проклятые деньги, — взмолился Ламмис. — У нас есть страховка «К» и страховка «Р» — такие ситуации под них подпадают.

— Ладно, — сказал Барлоу. — Как-нибудь уж проведем. Пожалуйста, уберите оружие и продолжим разговор.

— Вот теперь мы приблизились к делу, — сказал Рассел и подошел к Барлоу. — Потому что если вы готовы раздобыть миллион долларов, то можете сделать и больше.

— Что вы имеете в виду? — спросил Барлоу.

— Я имею в виду сто миллионов долларов, Аптон. Вас здесь двенадцать, это… — он помедлил всего пару секунд, — восемь миллионов триста тысяч баксов с мелочью за голову, как я понимаю. О’кей? Будем считать, что да.


Все ошеломленно молчали. Первым заговорил Рон Слеттери.

— Но это невозможно! Наши «К» и «Р» страховки покрывают только двадцать пять миллионов.

— Да ладно, Ронни, — сказал Рассел. — Ясно же, брат, как это делается. Двадцать пять миллионов — страховой случай. Двадцать пять на выкуп. Двадцать пять — несчастный случай и потеря суммы риска, двадцать пять — расходы по преодолению кризисной ситуации, еще двадцать пять — медицина и психиатрическая помощь. Вот и сто миллионов — легко.

— Это смешно, — сказала Шерил. — Вы бредите, если думаете, что страховая компания выпишет вам чек на сто миллионов.

Рассел покачал головой:

— Нет, Шерил, это делается иначе. Страховые компании не платят. Платите вы, а они потом возмещают расходы.

— Но мы не имеем доступа к таким деньгам.

— Шерил, — произнес Рассел тихо, — резервы наличности «Хаммонд аэроспейс» составляют почти четыре миллиарда долларов в деньгах и ценных бумагах. Я только что прочел в этой вашей папке.

— Послушайте, — сказал Слеттери, поворачиваясь к Расселу, — даже если мы сможем достать такие деньги, то как, черт возьми, вы собираетесь их получить? Наличными, немечеными купюрами? — Он изогнул губы в презрительной усмешке.

— Видите ли, Рон, вы сейчас говорите со мной как с идиотом, а я этого не люблю. Разумеется, речь не идет о пачках купюр. Речь идет о нажатии нескольких клавиш компьютера. Система электронных платежей и все такое. Я все же кое в чем разбираюсь.

— В штаб-квартире нас контролируют, — сказал Слеттери. — Коды безопасности, ПИН-коды, обратный звонок. И на какой счет вы хотите перечислить эти сто миллионов долларов? На ваш банковский счет? Представляете, как быстро ФБР сядет вам на хвост?

— Насколько я слышал, Рон, правительству не очень подвластны офшорные банки.

Слеттери покачал головой.

— Ну, даже если так, — сказал он, — у нас нет полномочий переводить такие деньги.

— Нет? — Рассел вынул из кармана куртки сложенную бумажку и развернул. — Здесь говорится, что все вы — менеджеры высшего звена, руководство компании. И вы не имеете полномочий оперировать фондами?

— Рассел, — произнес Аптон Барлоу, — речь идет о выкупе, не так ли? Назовем это выкупом, и тогда вам остается только позвонить в нашу штаб-квартиру в Лос-Анджелесе. У нас есть страховка на случай похищения и выкупа. У компании не будет выбора, она выплатит вам эти деньги. Все просто.

Мы с Эли переглянулись. Казалось, она не меньше меня удивлена тем, что один из нас сам предложил выкуп.

— Что ж, Аптон, я ценю ваше предложение, — раздумчиво сказал Рассел, словно руководитель, обсуждающий детали маркетинговой кампании. — Но похищение с целью выкупа, на мой взгляд, — это для дилетантов. Для бандитов из Мексики или Колумбии. Думаете, я хочу, чтобы на нас с ребятами налетел спецназ? Чтобы здесь кружили вертолеты и все такое? Никоим образом. Зачем? Ведь у нас собраны все ключевые игроки, они вполне могут осуществить нашу маленькую сделку.

— Я же сказала, что мы не можем, — перебила его Шерил.

— Шерил, я разговариваю не с вами. Вы с Ронни, похоже, знаете только слово «нет». — Он заговорил громче, обращаясь ко всем. — Вот что, детки. Мне нужно позвонить своему старому дружку, который знает, как это все делается. А вы пока можете немного посовещаться. Эй, Бак, когда закончишь обыскивать, свяжи им руки. Свяжи спереди, чтобы могли сами сходить в уборную. — Он вытащил рацию. — Верн, несите с Тревисом все вещи сюда.

— Есть, — послышался ответ.

— Совершенно незачем нас связывать, — сказала Шерил. — Серьезно, как вы думаете, куда мы денемся?

— Ну, Шерил, — сказал Рассел, — понимаете, вашим людям придется немного побыть здесь, а я не люблю неожиданностей. Надеюсь, к моему возвращению все будут готовы танцевать рок-н-ролл. — Он улыбнулся. — Применяем подход «кнут и пряник»: вы с нами сотрудничаете, мы совершаем сделку и мы с товарищами уходим.

— А кнут — это что? — спросил Рон Слеттери.

— Вы, — сказал Рассел. — Начнем с вас. Спасибо, что вызвались добровольно. — Равнодушно прикрыв глаза, он обратился ко всем нам. — Если у меня с вами возникнут проблемы, я убью Ронни. Считайте это штрафной санкцией за невыполнение условий контракта, так это у вас называется?

Слеттери побледнел, а Рассел убрал рацию.

— Уложить всех на пол, — приказал он своим людям.

Бак пошел за большим мотком веревки, которую во время ужина демонстрировал Бо Лампак, и тут в зал привели управляющего отелем, Пола, и его сына Райана. Пол хромал, его лицо было в ссадинах. За ними шла остальная обслуга отеля — официанты, коротышка с усами — мастер на все руки, две горничные. Далее Бо Лампак — его щеку пересекал красный рубец.

Замыкали шествие двое мужчин с пистолетами. Один был вылитый Рассел, но помоложе, с бритой головой. Другой, лет пятидесяти, был тощ и шелудив. Его испещренное оспинами лицо покрывали шрамы, особенно глубокий был под левым — стеклянным — глазом. Под здоровым глазом вытатуированы три слезы. Я знал, что это тюремный код: это означает, что он убил трех сокамерников.

Рассел переговорил с ними. Младшего он называл Тревисом, а старший уголовник, одноглазый, был Верн. Вместе с охотниками, которых, как я понял, звали Уэйном и Баком, они стали нарезать куски веревки, обыскивать и связывать нас, а потом одного за другим отправлять к стене по обе стороны огромного камина.

— Сложи ладони, как на молитве, — приказал Верн Шерил и затянул узел.

Он еще не подошел ко мне, а я уже чувствовал его запах — тошнотворный дух алкоголя, табака и пота. Улыбка у него была как у аллигатора. Зубы серо-коричневые, с черными пятнами. Метамфетаминовый рот: он явный наркоман.

— Ох, обыскал бы я ту крошку с краю, — сказал он Баку, и оба плотоядно посмотрели на Эли.

Я боялся, что будет заметен бугор на ботинке — там, где я спрятал нож. Верн принялся меня обыскивать. Вот его руки ползут по моим ногам, все ближе к ступням. Вот он ухватил меня за лодыжку…

— Видите вон того человека? — сказал я.

— А? — Верн снизу посмотрел на меня.

— Седого человека с залитым кровью лицом? Ему нужна медицинская помощь.

Армейским ножом очень внушительного вида он отрезал кусок веревки.

— Я что, похож на врача?

— Вы же не хотите, чтобы он умер. Тогда ко всему прочему вам предъявят обвинение в убийстве. А я умею оказывать первую помощь. Позвольте мне его осмотреть, пока меня не связали.

— Ага, счас!

— Ваш друг Бак держит меня на мушке, и оружия у меня нет.

— Отпускай, — буркнул Бак. — Я за ним прослежу.

Бодин сидел с распухшим лицом, униженный и злой.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Не спрашивайте.

— Не возражаете, если я посмотрю?

— Два зуба выбили, — сказал он.

Я осторожно ощупал его лицо. Когда я коснулся скулы, он вздрогнул.

— Должно быть, перелом кости, — сказал я.

— Да? И что мне теперь делать? — злобно спросил он.

— Принять болеутоляющее.

— Вряд ли получится, с этими скотами, — тихо сказал он.

— Попробуем. Может быть, и нос сломан. Если добудем бумажных салфеток или туалетной бумаги, нужно заложить в ноздри, чтобы остановить кровотечение. И вызовем вам врача. Как только все это закончится.

— И когда же оно закончится?

Я не ожидал услышать такое из его уст. Хэнк Бодин всегда отдавал приказы.

— Время вышло! — заорал Бак.

Я тихо сказал Бодину:

— Все зависит от того, как мы поведем игру. — И продолжал, уже громче: — У вас все брюки в крови. Я попрошу принести вам другие из вашей комнаты.

Я встал на ноги. Он смотрел на меня.

— Эй, — вдруг сказал он.

— Да?

— Спасибо.

ГЛАВА 8

Помещение пропахло сигаретным дымом: Верн смолил одну за другой. Он обыскивал Эли, обращая особое внимание на те участки тела, где она заведомо не могла спрятать оружие.

Мы сидели на дощатом полу двумя группами. С другой стороны камина — но все равно что на другой планете — были служащие отеля и Джон Данцигер с Аланом Гроганом. Хэнк Бодин лежал на боку; казалось, он без сознания.

Рядом со мной Джефф Латимер пытался поднять связанные руки, чтобы не так затекали.

— Не знаю даже, увижусь ли когда-нибудь с женой и дочкой, — вздохнул он. Он был совершенно уничтожен.

— Чертова веревка, — сказала Шерил. — У меня уже пальцы онемели. — Усталая, она словно стала лет на десять старше. И почему-то без больших серег-колец казалась очень уязвимой.

— Я бы с радостью вам помог, — откликнулся Рон Слеттери, — но у меня руки связаны.

Если это была шутка, то никто не засмеялся.

Я спросил:

— Хотите, я кого-нибудь позову, чтобы ослабили узел?

Шерил покачала головой:

— Чем меньше мы с ними соприкасаемся, тем лучше. Я потерплю. — Помолчав, она добавила тихо: — Нужно связаться с внешним миром. Сообщить, что здесь происходит.

Кажется, наши тюремщики нас не слышали. Рассел куда-то ушел, а Тревис — я был убежден, что это его брат, — патрулировал зал с пистолетом на боку и в данный момент находился довольно далеко. Стриженный ежиком пошел наверх грабить дальше, а остальные двое — Бак с козлиной бородкой и наркоман Верн — были в другом конце зала.

— Как? — спросил Кевин Бросс. — У вас есть спутниковый телефон?

— Нет. Но он есть у управляющего. Может, кому-то из нас удастся туда прокрасться.

— Как интересно, — заметил Аптон Барлоу. — А я думал, мы все вне зоны доступа, как вы говорили.

— Хоть один из нас должен быть на связи, — ледяным тоном ответила Шерил. — А на вашем месте я бы не брала на себя слишком много. Зачем вы предложили Расселу выкуп?

— Извините, что я так неловко пытался спасти вам жизнь. Вы, наверное, забыли, как он целился вам в лицо?

— Шерил, — добавил Ламмис, — он нас чуть не убил.

— А вы зачем-то рассказали ему о наших страховках. — Теперь она смотрела на Ламмиса. — Вы отдаете себе отчет, что эта система превращается в ноль, в пустое место, если о ее существовании узнает кто-то кроме дирекции?

Пухлые щеки Ламмиса лоснились от пота.

— Господи всемогущий, я же сказал, что эта ситуация квалифицируется как «под исключительно сильным давлением».

Тот факт, что у нас есть система страхования на случай похищения, для меня тоже был новостью, но я не понял, для чего такая секретность.

— Эй, народ, пусть каждый сосчитает до десяти, — сказал Бо Лампак. — Я понимаю, у каждого свой характер, но мы должны действовать сообща, как единая команда.

— Вот еще псих на нашу голову, — пробормотал Бросс.

— В любом случае, — заметила Шерил, — уступить этому вымогательству будет громадной ошибкой.

— Шерил, — стал увещевать ее Слеттери, — в последнем квартале мы потеряли гораздо больше на телекомовском спутнике для Малайзии. Если мы должны взять сто миллионов на выкуп…

— Которые, я уверен, покроют наши страховки «К» и «Р», — вставил Ламмис.

Шерил покачала головой:

— Рон, вы же знаете, как это обычно бывает. В Латинской Америке, когда похищают американских руководящих работников, вымогатели получают не больше тридцати процентов от первоначально запрошенной суммы. И если вы заплатите им больше, они будут думать, что мало запросили. Этот тип требует сто миллионов долларов, но в тот самый момент, как мы уступим его требованиям, он подумает, почему не попросить миллиард? Не четыре миллиарда? Не каждый, черт возьми, доллар из наших резервов денежной наличности?

Я кивнул: она была права.

— Шерил, мы этого не знаем, — сказал Слеттери. Очки его были чем-то заляпаны, оправа покорежена. — Совершенно не обязательно он будет повышать требования.

Она опять покачала головой:

— Рон, простите, но кто-то из нас должен сказать «нет», и это придется сделать мне. Мы не пойдем навстречу их требованиям.

Слеттери ничего не сказал, но на лице его отразилась паника. Видно было, как верность долгу борется в нем с инстинктом самосохранения. Ведь Рассел обещал убить его первого, если мы не станем сотрудничать. При этом он был ставленник Шерил, единственный, кто был обязан своей должностью непосредственно ей. Единственный ее союзник во всей дирекции. Кроме, может быть, Джеффа Латимера; но Латимер, похоже, из тех, кто старается не принимать ничью сторону.

— Она хочет, чтобы нас всех убили, — сказал Бросс.

— О, я вас умоляю, — ответила Шерил. — Эти шуты гороховые никого не собираются убивать. Это воры, а не убийцы.

— Шерил, вы не знаете людей такого сорта, — перебил ее Бросс. — Это шайка истеричных бандитов.

Я был совершенно согласен с Броссом.

— Это заблудившиеся охотники, — продолжала Шерил. — Они устали, проголодались, вдруг увидели этот уютный дом, и у них появилась идея нас пограбить. Не станут они делать такой глупости — убивать нас. Они охотники, а не киллеры.

Тут я уже не смолчал.

— Они не охотники, — тихо заметил я.

— Можно мне сказать? — начал Лампак. — С точки зрения психологии пистолет — это на самом деле фаллос. Если мужчина размахивает пистолетом, это значит, он размахивает своим мужским достоинством. Бросить ему открытый вызов — значит кастрировать его, что спровоцирует негативную реакцию…

— Позовите кто-нибудь Рассела, пусть пристрелит этого идиота, — сказал Бросс.

Лампак стал оглядываться в поисках поддержки, но никто не спешил на его защиту, и он сдулся, как воздушный шарик.

— Они не охотники, — повторил я чуть громче.

Наконец Шерил меня услышала.

— Почему вы в этом так уверены, Джейк?

— Во-первых, их снаряжение. Совсем не охотничье.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я охотился. Я умею стрелять.

— Вы умеете стрелять? — удивился Бросс. — Из пейнтбольного ружья?

— Вы не хотите меня дослушать?

— Да не особенно.

— Пусть малыш скажет, — слабым голосом сказал Барлоу. Потом пожаловался: — Если я не попаду в уборную, у меня мочевой пузырь лопнет.

— Начнем со снаряжения, — повторил я. — Камуфляж. Такой камуфляж не продается в охотничьих магазинах, он — с военных складов. Рисунок коричневый, такую форму начали списывать где-то после первой войны в Заливе. И кроме того, на них армейские жилеты, с карманами для патронов.

— Так, может, они купили эту одежду в комиссионке, — предположила Шерил.

— Возможно, — ответил я. — Только к жилетам у них пристегнуты карабины-«бананы». Не бывает у охотников «бананов». А пистолет, которым размахивает Рассел, — это «Глок 18-С».

— Да-да, — желчно сказал Бросс, — мы все восхищены вашими познаниями в области огнестрельного оружия.

— Главное для меня — это, конечно, поразить вас, Кевин, — ответил я. — Видите ли, «Глок-18» запрещен к свободной продаже — им пользуются только силовые структуры и армия.

— Может, он из этих безумцев, участников движения за выживание, — предположил Слеттери.

— Двое из них явно сидели в тюрьме, — продолжал я.

— А может, они просто оттуда сбежали, — сказал Латимер.

— Какая разница, кто они? — возразила Шерил. — Их угрозы несерьезны.

— Отчасти вы правы, — сказал я. — Действительно, нет разницы, кто они и откуда взялись. Но их оружие говорит о том, что, во-первых, Рассел знает, что делает. Он не дилетант.

— Это лишь догадка, — сказала Шерил.

— А во-вторых? — спросил Слеттери.

— Что эти ребята здесь не случайно.

— Что вы имеете в виду? — уточнил Слеттери. — Вы думаете, они планировали…

Тут он замолчал: Верн заговорил с Эли.

— Ай какие сладкие сисечки! — Он пожирал ее похотливым взглядом, держа на мушке «смит-вессона» с двухдюймовым стволом. — Давай повторим без одежды, а?

Эли брезгливо посмотрела на него и пробормотала:

— Ненавижу короткостволы.

Он расслышал и взвыл:

— Да она еще и разговаривает!

— Эй, Верн! — крикнул я.

Он обернулся — в глазах безумие.

— Если тронешь ее, я тебе вышибу здоровый глаз.

— Чем? — мерзко ухмыльнулся он. — Ты и помочиться не сможешь, если я не разрешу.

— Эй, — крикнул Барлоу. — Кстати об этом, мне надо отлить!

— Можешь под себя, разрешаю, — захихикал Верн.

Я вопросительно посмотрел на Эли: мол, ты в порядке? Она улыбнулась мне. Это же Эли — она настоящий боец. Я думаю, Шерил сразу увидела в ней это качество, роднившее их обеих.

— Извините, — подал голос Латимер, — но мне нужен инсулин.

— Чего? — переспросил Верн.

— Наверху, в моей комнате, есть все необходимое. В ящике туалетного столика. Пожалуйста, позвольте мне подняться наверх.

— Прости, парень, как-нибудь обойдешься.

— Пожалуйста! Если не сделать инъекцию, может наступить кома.

— Не люблю терять заложников, — буркнул Верн и ушел.

— Я не знала, что у вас диабет, Джефф, — сказала Шерил. — Насколько это серьезно?

— Думаю, еще часа два продержусь. Если пить много воды…

— Будь они прокляты, — сказала Шерил, обернулась и закричала: — Скорей! Принесите воды! И инсулин!

Подошел Тревис с пистолетом на изготовку.

— В чем дело? — угрюмо спросил он.

— Дайте этому человеку воды, — сказала она. — У него диабет, вода нужна немедленно. Еще ему нужен укол инсулина.

— А мне нужно в туалет, — добавил Барлоу.

— Это к Расселу, я сейчас спрошу. — Казалось, ему было неловко. Он отвернулся и стал говорить со стриженым Уэйном, который как раз спустился со второго этажа.

— Спасибо, — сказал Латимер. — Даже если они и не принесут инсулин, вода должна помочь.

— Я так и не услышал, почему Лэндри думает, что все это было заранее спланировано, — сказал Слеттери.

— На них жилеты не той фирмы, — усмехнулся Бросс.

Я решил не обращать на него внимания.

— Они пришли сюда, точно зная, куда идти и что делать. Словно предварительно произвели разведку. И они изо всех сил стараются, чтобы все выглядело как случайное вторжение.

— Почему? — спросила Шерил.

— Не знаю, — ответил я. — Но я это выясню.

— Я думаю, Джейк прав, — сказала Эли. — Сюда приезжают в основном богатые люди. И все они здесь в полной изоляции. Легкая добыча.

— Рассел чересчур много знает о «Хаммонде», — продолжал я. — Насчет наших резервов наличности — сомневаюсь я, что он узнал об этом только что, случайно заглянув в балансовый отчет.

— Это общедоступная информация, — заметил Барлоу.

— Конечно. Но это значит, что он ознакомился с ней, прежде чем здесь появиться.

— Но откуда он узнал, что мы здесь будем? — спросил Слеттери.

— Вы ведь выезжаете сюда каждый год примерно в одно и то же время, — ответил я. — Это не секрет.

— Извините, — сказал Бросс. — Я не понимаю, почему вас все слушают. Вы даже не член исполнительного совета, вы просто заместитель.

Видимо, поскольку Хэнк Бодин временно выбыл из строя, Бросс счел господствующим альфа-самцом себя.

— Кевин, у меня для вас новость, — ответил я. — Исполнительного совета больше нет. Мы все здесь — заложники.

Послышался стон и знакомый раскатистый бас:

— Хорошо сказано, Лэндри. — Это сказал Хэнк Бодин.


Бодин наконец очнулся, и одно его присутствие перестроило ряды — словно над железными опилками провели магнитом. Шерил он явно раздражал. Ей нужно было показать, кто здесь начальник.

— Дело не в том, кто они и как сюда попали, — сказала она, — а в том, что нам теперь делать.

— Скажите, — произнес Ламмис, — у нас вообще-то есть возможность перевести отсюда деньги, если бы мы захотели?

Несколько секунд никто не отвечал, потом заговорила Эли.

— Я уверена, он знает о доступе к Интернету в кабинете управляющего.

— Я не это имею в виду. В принципе это можно сделать отсюда? Действительно ли мы можем перевести сто миллионов долларов корпорации на какой-то офшорный счет, воспользовавшись просто компьютером управляющего?

Шерил молча посмотрела на главного финансиста: похоже, она и сама не знала ответа.

Слеттери снял очки и провел рукой по лбу.

— Я могу перевести деньги с какого-нибудь нашего счета, включив ноутбук в любом «Старбаксе».

— Вы шутите, — сказал Ламмис.

— К сожалению, нет, — ответил Слеттери.

— Подождите секундочку, — вмешался Бросс. — Вы хотите сказать, что достаточно какому-нибудь психу приставить вам пистолет ко лбу и касса компании пуста? Я не верю.

Тон Бросса насторожил меня — его недоверие было несколько преувеличенным.

— Все гораздо сложнее, — сказал Слеттери.

— Рон, — попросила Шерил, — не стоит в это углубляться. Не по теме.

— Нет, я хочу знать, — заупрямился Бросс.

— Фактически банковские компьютеры не различают, говорят они с компьютером в штаб-квартире «Хаммонда» в Лос-Анджелесе или с каким-нибудь старым «Макинтошем» в охотничьем доме.

— Разве такое возможно?

— Когда вы входите в нашу систему извне, будучи не в здании штаб-квартиры, вы создаете виртуальный туннель во внутреннюю сеть «Хаммонда». Банковские компьютеры видят только айпи-адрес «Хаммонда». И для банка это все равно что сообщение из моего кабинета на тридцать третьем этаже.

— Рон, — сказала Шерил, — довольно.

Но Слеттери продолжал:

— Для крупных секретных трансакций банк требует, чтобы запрос сделали два авторизованных пользователя. И кроме того, требуется обратное заверение.

— Как это? — Барлоу прищурился.

— Забудьте, — сказала Шерил. — Мы ничего не собираемся переводить.

— Что-то мне кажется, — вдруг заговорил Бодин, — вы пытаетесь заткнуть ему рот. А я вот хочу его послушать.

— Как обычно, вводите имя пользователя и пароль, — продолжал Слеттери, — но кроме этого, вы должны ввести секретный идентификационный знак.

— И если у нас нет хоть одной из этих штук, мы не можем перевести деньги, — сказал Барлоу. — Вы ведь не носите этот знак с собой, так ведь?

— Он на кольце с ключами, — сказал Слеттери.

— Но ведь этим ребятам неизвестно, что это такое, — заметил Барлоу.

— На ключе значится логотип банка, — пожал плечами Слеттери.

— А у кого-нибудь еще есть ключ? — спросил Барлоу. — У меня нет.

— Потому что вам незачем пачкать руки всей этой финансовой… грязью. — Слеттери явно не хотел вдаваться в подробности.

— Кто обладает правом подписи на этом уровне? Кроме меня, конечно, — спросила Шерил.

— Ну, на самом деле у вас нет права подписи, — ответил Слеттери, делая ей знак прекратить вопросы.

— Это я поняла. — Шерил покраснела. — А у кого есть?

— Разумеется, у меня, — ответил Слеттери. — У казначея. У юрисконсульта и ревизора. Гроган, Латимер, Данцигер.

— Я не ослышался? — сказал Бросс. — Вы даже не можете запретить нам перевести эти деньги? Поскольку от вас не требуется подтверждения платежа…

Несколько секунд Шерил молча смотрела на него, и ноздри ее трепетали.

— Мы не будем переводить сто миллионов долларов этим уголовникам, — сказала она. — Я не разрешаю.

— Шерил, пожалуйста, — взмолился Слеттери. — Известно же, что он сделает, если мы откажемся. Пожалуйста.

Шерил изучала веревку, затянутую на запястьях.

— Рон, — сказала она предостерегающе, не поднимая глаз, — я уверена, вы полностью меня поддерживаете.

— Я… мне так жаль, Шерил. Это… это первый случай, когда наши мнения разошлись. Мы должны отдать этому типу деньги.

— Довольно, Рон, — перебила его Шерил. — С вами все ясно.

На глазах у Эли блеснули слезы, и во мне стал просыпаться плохой волк.

ГЛАВА 9

— Народ, — сказал я, — может, сосредоточимся на том, как уйти отсюда живыми? Шерил права: если мы сразу уступим требованиям Рассела, он, вероятнее всего, повысит цену. — О том, что на самом деле мне глубоко безразлично, сколько денег выложит компания за нашу жизнь, я умолчал. — Но мы не можем просто сказать «нет». Потому что, кем бы ни были эти типы, они готовы пустить в ход оружие.

Шерил вопросительно приподняла бровь:

— Так что вы предлагаете?

Я обернулся к Слеттери:

— Номер счета?

— Какой номер счета? — не понял он.

— Если вы хотите получить доступ к нашим счетам в банке, вы должны знать номера этих счетов. Вы их помните?

— Конечно, нет. Я держу список в своем кабинете.

— Вам нужно позвонить в офис, чтобы их получить. Правильно?

— Думаете, бандиты мне разрешат позвонить? — спросил Слеттери.

— Если хотят денег, то разрешат.

— И что это нам даст? — спросил Бросс. — Купим себе еще минут пять жизни. Очень трогательно.

— Это даст Рону возможность поговорить с одним из помощников. И, возможно, намекнуть, что здесь не все в порядке.

— А бандит, конечно, будет смирно стоять в сторонке и ждать, когда Рон скажет: «Кстати, у меня тут пистолет к виску приставлен, так, может, вы сообщите в полицию».

— Есть такая вещь, называется «пароль принуждения», — объяснил я Броссу. — Сигнал бедствия. Слово или фраза, которая прозвучит для Рассела абсолютно нормально, а тот, с кем Рон будет разговаривать, поймет, что дело неладно.

— У вас есть идея получше, Бросс? — спросил Хэнк Бодин.

— Да. Будем проще. Скажем ему, что деньги можно перевести только с компьютера, находящегося в штаб-квартире «Хаммонда».

— Нет, — сказал я. — Если он подготовился, то знает, что это неправда.

— Откуда ему знать?

— А если у него есть источник информации внутри компании? — предположил я. — Нам совершенно ни к чему, чтобы нас поймали на лжи. Давайте не будем выяснять таким способом, что он знает, а чего не знает.

— Тогда просто по-тихому заплатим, — предложил Бросс.

— А когда мы заплатим, — спокойно произнес я, — вы полагаете, они дадут нам уйти?

Бросс хотел было ответить, но замолчал.

— На них нет масок, — продолжал я. — Они не боятся, что их опознают. Почему, как вы думаете? Возможна только одна причина, — закончил я. — Они не собираются оставлять свидетелей.

Ламмис охнул, и его крупное тело обмякло.

— У меня нет пароля принуждения, мы его не выработали, — сказал Слеттери.

— Тогда просто скажите что-нибудь неожиданное. Что-нибудь такое, что подскажет вашему собеседнику: вы в опасности.

— А что Гроган и Данцигер? — обратился ко мне Слеттери. — Насколько мне известно, один из них или даже оба помнят номера наших счетов. Они дадут Расселу информацию, и никакого телефонного звонка не будет.

Я кивнул:

— Мы должны до них добраться и познакомить с нашим планом.

Гроган и Данцигер сидели по другую сторону гигантского камина — так далеко, что мы их даже не видели.

Единственная возможность поговорить с ними — встать, обойти камин и оказаться на той стороне.


— Ты с ума сошел? — сказал отец.

— Не понимаю, о чем ты.

— Хочешь меня ограбить? Ты же не думаешь, что тебе удастся с ними удрать, правда?

Внезапно он, взяв в захват мою шею, сильно ее сдавил. Я чувствовал запах одеколона «Олд спайс» и перегара у него изо рта.

— Мы можем разобраться с этим по-хорошему или по-плохому. Решать тебе.

Я попытался освободиться от захвата, но он был гораздо сильнее меня, тринадцатилетнего. Свет померк в моих глазах.

На его мощном бицепсе красовалась татуировка морского пехотинца: орел, земной шар, якорь, кружок из звезд.

— Или ты отдашь мне эти пятьдесят баксов, или я сломаю тебе шею. Выбирай.

Я взял эти деньги из сигарной коробки на туалетном столике, чтобы купить автобусный билет и уехать к черту из дома. Мой двоюродный брат учился в колледже в штате Вашингтон. Я думал, что пятидесяти долларов мне хватит, чтобы проехать хотя бы полстраны, а дальше выпрошу или украду. Плохо, что придется оставить маму одну с отцом, без защиты, но тут мне пришлось уступить. Я умолял ее бежать, она не согласилась.

— Ладно, — в конце концов выдохнул я.

Отец ослабил захват, и я осел на пол. Он протянул руку. Я достал из кармана джинсов смятую банкноту и швырнул на ковер. Он победно улыбнулся.

— Так я тебя ничему и не научил. Экий ты хлюпик, не можешь себя защитить.

— Вот расскажу все классному наставнику.

— А я расскажу копам, что ты украл деньги у своих родителей, и знаешь, что с тобой будет? Тебя отправят в колонию.

— Тогда я возьму твой пистолет и украду деньги.

— Ха! Ты хочешь ограбить банк, Джейки?

Я сидел на ковре, голова у меня кружилась, а он спустился вниз, на кухню. Я услышал, как открылась дверца холодильника, щелкнула початая банка пива.

Мама стояла в коридоре. Она только что вернулась с работы и все видела.

— Мама, — сказал я.

Она ответила долгим умоляющим взглядом, и мне показалось, что сейчас она подойдет ко мне и обнимет в утешение.

Но она еще раз печально на меня посмотрела и пошла в спальню — переодеваться.


— Кто курил? — спросил Рассел, понюхал воздух и обернулся к обеденному столу. — Ты, Верн?

— И что? — сказал Верн.

— Я не желаю дышать чужим дымом. В следующий раз будешь выходить.

— Прости, Рассел. Может, я прямо сейчас и выйду?

Почему-то я был уверен, что он не ограничится одной только сигаретой.

— Давай быстрее. Ладно, вернемся к нашему делу. Как тут мой дружочек Ронни?

Барлоу сказал:

— Мне нужно в уборную.

Рассел не обратил на него внимания.

— У вас есть семья, Ронни? Три дочери, да?

Слеттери молчал.

— Вы изменяли жене, Ронни?

— Я не обязан вам отвечать.

Рассел положил руку на кобуру.

— Не обязаны, — сказал он. — У вас есть выбор.

— Нет, — сказал Слеттери. — Я… отвечу. Я ни с кем не встречался, пока наш брак не…

— Ронни, — пожурил его Рассел, — если мужчина не может исполнять брачный обет, можно ли доверять его слову? Вы любите своих дочерей, Ронни? Сколько им лет, кстати?

— Шестнадцать, четырнадцать и шесть.

— Они ведь живут не с вами, да?

— Я провожу с ними выходные. И праздники…

— Выходные. Но, я думаю, это лучше, чем ничего, правильно?

— Пожалуйста, — пролепетал Слеттери, — чего вы хотите?

— Я на вас рассчитываю, Ронни. Я хочу, чтобы все прошло гладко.

— Черт, у меня сейчас мочевой пузырь лопнет! — крикнул вдруг Барлоу. — Хотите, чтобы я сделал прямо на пол?

Рассел усмехнулся:

— Аптон, сдается мне, что у вас прогрессирующая опухоль простаты. Мужчинам вашего возраста нужно принимать экстракт пальметто. — Он поднял руку и щелкнул пальцами. — Бак, проводи мистера Барлоу в туалет.

— Мне тоже нужно в уборную, — сказала Шерил.

— По очереди, по одному, — ответил Рассел. — Итак, Ронни, мы придумали, как осуществить эту трансакцию?

Слеттери угрюмо кивнул.

— Подождите, — сказал вдруг Бросс. — Мы не имеем возможности сделать перевод банковских средств отсюда.

— Не имеете?

Бросс утвердительно кивнул:

— Не имеем. Онлайновые запросы в банк о переводе денег могут исходить только от компьютеров из штаб-квартиры «Хаммонда».

Несколько мгновений Рассел с любопытством смотрел на него, склонив голову к плечу.

— Повторите, пожалуйста, как вас зовут.

— Кевин Бросс.

— Бросс, — повторил Рассел. — Ладно, Бросс, объясните мне это поподробнее. — Тон у него был нарочито невинный. — Понятными словами, пожалуйста.

— Видите ли, у каждого компьютера есть так называемый айпи-адрес. И компьютеры банка не станут говорить с вашим компьютером, если у него неправильный айпи-адрес.

— В самом деле? — спросил Рассел. — Черт, это плохая новость.

Бросс кивнул:

— Мне жаль, но именно так обстоят дела.

— Вот интересно. — Рассел полез в карман и вытащил серую пластмассовую штучку длиной несколько дюймов. На ее круглом конце был ярко-зеленый логотип нашего банка, на узком — ЖК-разъем. — А когда я позвонил в ваш банк, мне ответили, что я могу начать переводить средства с корпоративного счета, будучи в любой точке мира, нет проблем. Я подозреваю, что вот эта штука, наверное, и есть идентификатор безопасности.

Бросс облизнул губы:

— Правильно. Но внутри «Хаммонд аэроспейс» есть целая система протоколов безопасности, Рассел…

— Мне казалось, Бросс, вы меня уверяли, что банковские компьютеры не опознают неавторизованных айпи-адресов.

Бросс на несколько секунд замялся.

— Я рассказываю вам все, что знаю…

— Вы что-то знаете, Бросс? Я в вас разочаровался, вице-президент по продажам и прочее. Итак, наши планы несколько изменились. Я хочу провести короткую беседу с каждым из вас отдельно. Каждый наедине расскажет мне все, что знает о том, как вывести деньги со счетов «Хаммонда». Таким образом я пойму, не пытается ли кто меня надуть, — если замечу противоречия. Будете меня обманывать, ваши ряды поредеют. И последнее. Цена растет. Пусть это будет вам уроком. Теперь — пятьсот миллионов. Полмиллиарда.

Вдруг свет погас и все погрузилось в темноту.


— Где управляющий? — прозвучал в темноте голос Рассела.

— Здесь, — ответили с другой стороны камина.

На чистом ночном небе сверкали звезды, и комнату заливал голубоватый свет. Мои глаза быстро привыкли к темноте. Рассел направился в другой угол зала, за камин.

— Что у вас с электричеством?

— Не знаю, — ответил управляющий.

— Ладно, а кто знает? Кто здесь занимается такими вещами?

— Питер Дот, мой помощник.

— Понятно, — сказал Рассел. — Питер Дот, отзовись!

— Здесь! — раздался глуховатый голос.

— Питер, вы ведь хотите сотрудничать, — обратился к нему Рассел. — Нет электричества — это значит, спутниковый модем не работает, а это значит, я не могу получить то, что мне нужно. А это в свою очередь значит, что я начинаю уничтожать заложников, одного за другим, пока не получу то, что мне нужно.

— Генератор накрылся.

Питер, мастер на все руки, подумал я.

— Надо сменить фильтр, он там, в сарае.

— Уэйн! Выведи, пожалуйста, этого джентльмена, чтобы он починил генератор.

Рассел вернулся к нашей группе.

— Ронни, вас я проинтервьюирую первого. Пожалуйста, пойдемте со мной.

Слеттери попытался подняться на ноги. Со связанными руками это оказалось непросто.

— Можно я сначала зайду в туалет? — спросил он.

— Когда Аптон вернется. По одному. Слушай, Тревис, мы с Ронни будем беседовать на закрытой террасе. Пожалуйста, присмотри за нашими гостями.

В темноте я различал, как Тревис вышагивает по периметру комнаты. Он снял камуфляжную рубашку с длинными рукавами и остался в белой майке, но его руки были покрыты такой густой татуировкой, что казалось, он все еще в камуфляже.

— Отличная работа, Кевин, — прошептала Эли. — Как сблефовали!

— И что-то я не вижу, чтобы кого-нибудь убили, — сказал Бросс. — Попытался, не сработало — всего и дел-то. Я пока жив.

— Вы не поняли? Не только сумма выкупа выросла, но и нас загнали в угол. Он будет допрашивать каждого отдельно, а мы даже не успели поговорить с Данцигером и Гроганом.

— Ну так вперед, — сказал он. — Идите и поговорите.

— Чтобы меня пристрелили?

— Эли, — сказал я, — не стоит тратить время на этого типа. Надо добраться до Грогана и Данцигера, пока Рассел до них не добрался.


Я наблюдал за Тревисом. Похоже, он все-таки не из бывших заключенных; походка у него армейская. Кроме того, он серьезно относился к делу: любой другой на его месте просто сел бы на стул и стал за нами наблюдать. Но это и хорошо, что он ходит: это значит, что по крайней мере на шестьдесят секунд он будет обращен ко мне спиной. И в темноте вряд ли разглядит, что я делаю.

На какое-то время он остался единственным охранником в этой комнате. Уэйн ушел с помощником управляющего, Верн вышел покурить — или уколоться, или нюхнуть. Бак с Барлоу могут вернуться из туалета в любой момент. И непонятно, сколько времени Рассел будет беседовать со Слеттери.

Так что, если я хочу добраться до Грогана и Данцигера, это надо делать сейчас, или весь мой план провалится.

Если уже не провалился. Слишком многое построено на допущениях. Рассел слишком подозрительный, вдруг он не купится на идею телефонного звонка? Вдруг он получит требуемую информацию, просто приставив дуло пистолета к виску: деньги компании или твоя жизнь? Я и сам не знаю, что бы я выбрал.

А если он уже знает номера этих счетов? И я тут рискую жизнью, жертвую собой ради того, что так или иначе накроется? Но если ничего не делать, то, я уверен, кого-то из нас — или даже нас всех — убьют.

Рассел ошибается: у человека далеко не всегда есть выбор.


Хотя эти двое сидели всего футах в тридцати от меня, с другой стороны громадного камина, это было все равно что за милю.

Я дождался, когда Тревис дойдет до конца дуги, по-военному повернется «кругом» и минует нас. Только тогда я стал подниматься. Но встать с пола со связанными руками оказалось совсем не просто. Это отняло почти пять секунд. Слишком долго. Когда я встал на ноги, Тревис почти дошел до конца комнаты. «И что? — спросил я себя. — Снова сесть и ждать, когда Тревис пойдет на следующий круг?»

Хлопнула входная дверь: Верн возвращался с перекура.

Времени не оставалось. Надо двигаться.

Я быстро на цыпочках обогнул камин. Прошло секунды две, но они показались мне вечностью.

Я не сводил глаз с Тревиса.

Он дошел до конца дуги и сделал поворот «кругом» в тот самый миг, когда я опустился на пол рядом с сыном управляющего, Райаном. Он — и все вокруг — смотрели на меня с удивлением. Я подал им знак, чтобы они молчали.

Тревис продолжал печатать шаг. Он ничего не заметил.

Вошел Верн, напевая себе под нос. Когда он оказался на безопасном расстоянии, Райан Фечер сказал:

— Какого черта…

Приложив палец к губам, я пополз по полу.

Алан Гроган и Джон Данцигер сидели рядом.

— Вы сошли с ума? — сказал Данцигер. Его бледно-голубая рубашка была словно только что выглажена. Он был из тех, чья одежда всегда сидит идеально, из тех, кто обладает врожденной аристократической непринужденностью.

Я быстро объяснил ситуацию.

— У меня тоже нет при себе номеров счетов, — сказал Данцигер.

— У меня есть, — сказал Гроган. — Они у меня в голове.

— Рассел не знает, что вы помните эти номера, — сказал я. — Так что молчите об этом. Договорились?

Оба кивнули.

— Под дулом пистолета с людьми происходят странные вещи, — задумчиво произнес Гроган. — Мы не знаем, что сделают другие, если Рассел будет им угрожать.

Мы помолчали пару минут, потом Данцигер прошептал:

— Слушайте, можно сделать кое-что еще.

Я посмотрел на ревизора корпорации «Хаммонд».

— Вы заговорили о пароле принуждения, и я кое-что вспомнил. Недавно мы установили некоторые нововведения, но у нас не было еще случая их опробовать. Нечто вроде бесшумного сигнала тревоги. Если ввести девятку до и после ПИН-кода, включается бесшумная тревога. Это показывает служащему банка, что трансакция принудительная.

— И что тогда?

— Ну, во-первых, банк замораживает счет. Затем включается аварийная последовательность: звонки по списку. Мой кабинет, кабинет генерального директора, начальник службы безопасности. Всех оповещают, что, вероятно, служащего компании вынудили добраться до банковских счетов.

— Но узнают ли они, где это случилось?

— Конечно. Наша служба безопасности может раскопать место регистрации айпи-адреса.

— А Рассел не догадается, что мы подняли тревогу? — спросил я.

— Ни в коем случае. Он увидит ложный положительный ответ. И будет думать, что трансакция прошла успешно.

— До тех пор, пока не проверит баланс своего счета.

— Правильно. Но это неизбежно.

— Так что когда он поймет, что платеж не прошел, мы скажем, что, вероятно, он был перехвачен по дороге. Но к тому времени уже будет известно, что мы попали в беду.

— Именно.

— Может, и сработает, — сказал я. — На этот момент это все, что мы имеем.

ГЛАВА 10

Райан Фечер, сын управляющего, подполз ко мне поближе.

— Я узнал двух этих типов, — сказал он тихо.

— Где вы их видели?

— Здесь. На прошлой неделе у нас не было корпоративных групп, только частные вечеринки. Вот этот, вожак. И тот, что сторожит нас, ходит туда-сюда. Я думаю, они братья.

— Что они здесь делали?

— Они держались особняком, на рыбалку не ходили, в основном слонялись вокруг дома и фотографировали. Они назвались архитекторами, хотели знать, много ли здесь обслуживающего персонала. И какие у нас телефоны: кабельные или спутниковые. Есть ли Интернет. Как нам доставляют еду и прочее. Я сначала отвечал на все их вопросы, но мне нужно было работать, и я сказал им, чтобы сами смотрели.

— Они вам не показались подозрительными?

— Ну, это ведь действительно памятник архитектуры, один из самых старых охотничьих домов в Канаде.

Если они приезжали сюда на разведку, значит, кто-то дал им наводку.

— Они знали, что высшее руководство «Хаммонд аэроспейс» прибудет сюда, — сказал я управляющему. — У них был источник информации. Возможно, это кто-то из ваших сотрудников.

— Ерунда, — возмутился он. — Предварительным бронированием занимаемся только мы с сыном.

— А кто заказывает провизию?

— Я заказываю. Раз в три дня самолет доставляет продукты.

— Когда следующий самолет?

— В субботу.

Я кивнул. Интересно, знает ли об этом Рассел, учел ли он это в своем раскладе времени?

— Как вы думаете, как они сюда добирались? Лесом?

Он покачал головой:

— В лесу все дороги заросли. Скорее на лодке.

— Но должны же быть какие-то старые охотничьи тропы?

— Тоже заросли. Здесь уже много лет никто не охотится.

— С тех пор как здесь устроили заповедник?

— Даже еще раньше. Да и не на кого охотиться. Оленей мало. Давным-давно охотились на гризли. Но это было сто лет назад.

— А где ближайший охотничий дом?

— В бухте Килбелла. Это через залив.

— Так что они взяли лодку или гидроплан.

— Должно быть, так. Но в этот раз я не слышал звука мотора.

— Может, они шли на веслах?

— Может быть. Или сначала на моторной лодке, а потом выключили двигатель и остаток пути гребли.

— Значит, они, скорее всего, оставили лодку на берегу?

Он пожал плечами. И, помолчав с минуту, сказал:

— Я слышал выстрел.

— Мы все слышали.

— В связи с этим — я давно не видел Хосе, мексиканца. Я велел ему вымыть две лодки, но…

Я начал отползать, но он меня остановил.

— Понимаете, этот охотничий дом для меня — вся жизнь.

Я кивнул, стал слушать. Хочет говорить — пусть говорит.

— Сто лет назад какой-то богач оказался в этих краях, и здесь не было ничего, ну разве что пара рыбзаводов. И он решил построить этот прекрасный коттедж. — Он печально улыбнулся. — Я даже не владелец. Владелец в Австралии, приезжает сюда, только когда мы принимаем кинозвезд. — Он закрыл глаза. — Жена меня бросила. Не выдержала уединенности. А теперь и сын тоже хочет уехать отсюда.

— Неправда, папа, — вмешался Райан.

— Сейчас не время хитрить, — ответил Пол сыну и продолжал, обращаясь ко мне: — Когда он получит выкуп… Нас ведь не выпустят отсюда живыми, да?

Я не ответил.

Он закрыл глаза:

— Боже милосердный.

— Но это не значит, что мы не попытаемся что-нибудь сделать.


Мне пришла в голову одна мысль, и я подвинулся к Данцигеру.

— Если у нас есть страховка на случай похищения и выкупа, может, есть и договор с какой-нибудь фирмой, которая специализируется на освобождении заложников?

— Это только в кино. В реальной жизни почти нет компаний по риск-менеджменту, которые занимались бы освобождением. Они ведут переговоры, добиваются соглашения о выплатах. Но наша ситуация — это не выкуп. Похоже, Рассел слишком много знает о том, как все это делается.

— Вы тоже.

— Это моя обязанность. В «Хаммонде» ревизор одновременно и риск-менеджер. Это значит, что я вместе с Роном Слеттери и Джеффом Латимером разрабатываю специальные страховки для всех возможных рисков. Я же сказал, что вы уснете, если начну подробно рассказывать, чем занимаюсь. — Он обратился к Грогану: — Откуда он знает про «К» и «Р» страховки, как думаешь?

— Меня это тоже удивляет, — ответил Гроган. — Помнишь, Латимер говорил про одну охранную фирму в Калифорнии, с которой мы могли бы заключить договор? Которую основал какой-то его соученик по юридической школе?

— Точно! — сказал Данцигер. — Которая как раз занималась не только переговорами о выкупе, но и возвращением заложников. Одного из их сотрудников арестовали в Южной Америке, когда он работал по одному такому делу о возвращении ребенка, и привлекли за похищение — в соответствии с международными соглашениями. Он отсидел два года в американской тюрьме. Это меня сильно охладило насчет той фирмы.

— Вы думаете, этот тип и есть Рассел? — спросил я.

— Как еще объяснить, почему Рассел так много знает?

— О чем я так много знаю? — Голос с наждачным скрипом.

Я отвел взгляд, уставился в бревенчатую стену.

— Я действительно много знаю, — сказал Рассел. — Например, что раньше вы находились вон там. Думаю, Джейк, нам с вами нужно поговорить. Не откладывая.


Когда я отсидел в Гленвью несколько месяцев, маме разрешили меня посетить. Она словно постарела лет на двадцать. Я сказал, что она хорошо выглядит. Мы сидели на пластмассовых стульях в комнате для посетителей, глядя на экран телевизора. Она плакала. Я был спокоен.

— Мам, — сказал я, когда она уходила, — я не хочу, чтобы ты сюда приезжала.

— Почему? — удрученно спросила она.

— Не хочу, чтобы ты видела меня здесь. Пройдет год, и я вернусь домой.

Она сказала, что понимает. Через месяц она умерла от инсульта.


На застекленной террасе было свежо и прохладно. В окна лился серебристый лунный свет.

— Прошу в мой кабинет, — сказал Рассел. Он снял камуфляжную куртку и надел грязную белую бейсболку с надписью «Дайтона-500 чемпион 2004».

Он показал на мягкое удобное кресло, я сел. Он сел рядом в такое же. Нас можно было принять за двух друзей, коротающих вечер за пивом. Если бы не его оловянно-серые глаза: была в них какая-то жуткая отрешенность. Такие глаза я видел и раньше — в Гленвью. Он из тех, кто способен на все.

— Рассказывай, что ты там делал? — заговорил он.

— Я пошел по просьбе генеральной директорши. Сказать этим ребятам, чтобы не нарывались. Чтобы точно исполняли все, что вы скажете, и тогда мы все уйдем отсюда живыми.

— Она приказала тебе пойти туда, чтобы сказать им это?

— Она бы предпочла электронную почту, но здесь ее нет.

— Почему она послала именно тебя?

— Остальные не столь безумны.

— И если я спрошу Данцигера и Грогана, о чем вы говорили, они ответят мне то же самое?

— Как вы хорошо запоминаете имена, а?

— Я подготовился.

— Впечатляет. Как долго вы это планировали?

Я уловил какой-то сдвиг в языке его тела, как бы внезапный перепад температуры.

— С тобой будут проблемы? — спросил он.

— Я хочу просто вернуться домой.

— Тогда не строй из себя героя.

— Для этих? — Я скривил губы. — Они мне совсем не нравятся.

Он засмеялся, вытянул ноги, зевнул.

Я показал на его кепку:

— Я смотрел эти гонки.

— А? — Он несколько секунд вспоминал, что на нем кепка с надписью «Дайтона».

— Дейл Эрнхардт-младший, — продолжал я. — Он пересек финишную черту на долю секунды раньше, чем Тони Стюарт. Семь или восемь машин — всмятку.

Он искоса взглянул на меня.

— Я там был, парень, — сказал он.

Я покачал головой:

— Безумный спорт. И мне кажется, многих в нем привлекают именно аварии. Типа, повезет увидеть, как кто-нибудь погибнет.

Он долго смотрел на меня, похоже, не понимая, что со мной делать. Может, я один из сопливых богатеньких боссов и интересуюсь гонками НАСКАР?

— Не то что в старые добрые времена, — сказал он. — НАСКАР — это были гонки столкновений.

— Это мне напоминает слова из одного фильма, — подхватил я. — «Гонки — значит всмятку».

— «Дни грома»! — Внезапно он расцвел почти ребяческой улыбкой. — Мой любимый фильм. Как там, еще раз? «Он в тебя не врезался, не ударил, не толкнул — он разбил тебя всмятку. Разбить всмятку, сынок, — это и есть настоящие гонки». Вот так, парень.

— Вот так, — поддакнул я. Надо закрепить контакт с ним. — Тогда гонщик просто выбивал конкурента. Не то что сейчас.

— Теперь, стоит поехать чуть жестче, штрафуют.

— Обабился НАСКАР.

Он снова посмотрел на меня с недоумением:

— Как так вышло, что ты моложе остальных?

— Я только выгляжу моложе. Правильно питаюсь.

— Ты чей-то помощник?

— Нет. На самом деле я здесь не по праву. Замещаю другого.

— Так вот почему тебя нет в изначальном списке гостей!

Значит, у него есть список гостей. От кого-то из обслуги? Нет, источник информации внутри «Хаммонда», иначе откуда он столько знает про частную жизнь Рона Слеттери?

— Меня включили в последнюю минуту.

— Вместо Майкла Зорна?

Интересно, подумал я. Он и это знает.

— Именно.

— А что случилось с Зорном?

Значит, у него сведения по меньшей мере двухдневной давности. Что еще интересно: он знает очень много об отмывании денег и об офшорных банках, но о «Хаммонде» он знает далеко не все.

— Майку пришлось вылететь в Индию на встречу с клиентами, — ответил я.

— А почему выбрали тебя?

— Понятия не имею. Вероятно, потому, что я хорошо знаю наш новейший самолет.

— Н-880. Ты инженер?

— Нет. Что-то вроде регулировщика.

— То, что ты регулируешь, включает денежные вопросы? Что ты знаешь о платежной системе, о том, как деньги приходят в компанию и уходят из нее?

— Знаю, что каждые две недели моя зарплата приходит на мой банковский счет. Вот и все. Я здесь — самая нижняя часть тотемного столба.

— Но нижняя часть тотемного столба на самом деле самая важная, потому что именно на нее большинство и смотрит.

— Спасибо, — сказал я. — Мне полегчало.

— Но, конечно, остальные про тотемный столб не понимают. И относятся к тебе как к грязи.

— Да нет. Хотя немного раздражает, когда они заводятся насчет того, как много у них денег. Шикарные рестораны, членство в гольф-клубах и все такое.

— Что ж, совершенно очевидно, что ты на них не похож. Они все слабаки и трусы.

Он тоже со мной заигрывает, но зачем?

— Да нет. Некоторые — весьма серьезные ребята.

Он подался вперед, поднял палец и назидательно проговорил:

— Величайшая трагедия нашего века в том, что мужчина может прожить всю жизнь, так и не узнав, трус он или нет. Видел когда-нибудь брачные игры лосей?

— Не имел удовольствия.

— Каждую осень лоси-самцы дерутся за самок. Набрасываются друг на друга, сцепляются рогами, ревут. Потом один уступает, и победитель получает даму.

— Я наблюдал очень похожие драки в барах.

— А самки видят, какой из них самый достойный. И отдаются победителям. Иначе возобладают гены слабаков и лоси вымрут. Вот как это устроено в природе.

— Или в корпоративном мире.

— Нет. Тут ты не прав. — Он опять строго поднял палец. — Я считаю, у людей теперь не так. Все перевернулось с ног на голову. Женщины теперь не отдаются достойнейшим, а выходят замуж за богатых.

— Может, богатые теперь и есть достойнейшие.

— Как будто бы закон Дарвина отменили. Господствуют слабые. Я имею в виду, посмотри на этих типов. — Он взмахом руки указал на стену, за которой томились заложники. — Эта страна создавалась такими парнями, как Кит Карсон, которые убивали индейцев ножами. Отважные были мужчины! А теперь какие-то дегенераты, сидя за компьютером, могут послать тысячи ракет и уничтожить миллионы людей. Миром правит горстка толстозадых зануд. Подумать только, их награждают «Пурпурным сердцем»! За то, что палец бумагой порезали!

В дверь постучали, вошел Верн.

— Теперь гости ноют, что не могут спать на голом полу, — ухмыльнулся он.

— Объясни, что здесь им не «Савой». Ладно, подожди. Я хочу, чтобы они уснули. Так за ними легче следить. За главным залом есть комната с большим ковром. С оленьими головами на стене. Отведи их всех туда.

— Есть, — сказал Верн и исчез.

Рассел откинулся на спинку кресла.

— Это ты сказал Верну, что выбьешь ему здоровый глаз, если он дотронется до твоей подружки?

— Она мне не подружка. Просто мне не понравилось, как он с ней разговаривает.

— А откуда ты знаешь про «Глок-18»?

— После школы год прослужил в Национальной гвардии. — Когда меня не принимали ни в один колледж.

— Помешан на оружии?

— Нет. Вот мой отец — да. У него были даже игрушки со счищенными номерами.

— Ты хорошо стреляешь?

— Неплохо.

— Я думаю, ты очень приличный стрелок. Такие не любят хвастаться. Итак, у тебя есть выбор. Или ты станешь моим другом и помощником, или мне придется тебя убить.

— Позвольте мне подумать.

— Подозреваю, что ты все-таки будешь геройствовать. — Он покачал он головой. — Не советую.

— Не буду.

— И не думай, что меня можно одурачить. Кого-то сегодня ночью придется пристрелить первым, чтобы преподать урок остальным. И возможно, это будешь как раз ты.

Если он рассчитывал меня запугать, ему это удалось. Хотя я и не хотел этого показывать. Я помолчал секунду-другую.

— Вы так говорите, но я уверен, вы этого не сделаете.

— Почему?

— Потому что я единственный, кому вы можете доверять. Среди всех, кто здесь есть, я один нанятый работник. Я не получаю бонуса. Я не получаю процентов с капитала. Мне действительно наплевать, сколько денег вы возьмете у компании. Миллион, миллиард — мне без разницы. Я даже не хотел сюда ехать.

— Ты говоришь, что тебе наплевать, если с любым из них что-нибудь случится? А если что-то случится с твоей подружкой?

— Она просто друг, не подружка. Да, на нее мне не наплевать. Но я же готов к сотрудничеству. Я хочу попасть домой.

Его оловянные глаза стали тусклыми и непроницаемыми.

— Похоже на то, что мы по одну сторону баррикад.

Понятно, он так не думал, и я не спешил соглашаться.

— Насчет этого не знаю, — сказал я. — Но насколько я понял, вы не шутите.

— Именно это я и хотел услышать.

— А что вы будете делать с полумиллиардом долларов? Это же черт знает сколько денег.

— Не волнуйся, что-нибудь придумаю.

— Знаете, что сделал бы я? На вашем месте?

— Ну что?

— Я бы свалил в страну, которая не имеет соглашения об экстрадиции с Соединенными Штатами.

— В какую? В Намибию? На Северный Кипр? В Йемен? Спасибо, нет.

Значит, он об этом думал.

— Есть и другие места, — сказал я.

— Например?

Он все еще меня прощупывает или действительно хочет знать?

— Коста-Рика.

— Забудь. Это все равно что попробовать скрыться в Беверли-Хиллз.

— Есть такое место в Центральной Америке, между Панамой и Колумбией, где вообще нет правительства. Десять тысяч квадратных миль вне закона. Как Дикий Запад в прежние дни.

— Ты говоришь про Дарьенский разрыв, — кивнул он. — Никаких дорог, сплошные джунгли, полно пчел. Ненавижу пчел.

— Должны же быть в мире достойные страны, не подписавшие договора об экстрадиции…

— Одно дело — договор об экстрадиции, и совсем другое — его соблюдение. Разумеется, в мире множество достойных мест. Можно затеряться в Белизе, Панаме.

— Вы хорошо подготовились.

Он лишь улыбнулся и ничего не сказал.

— Надеюсь, вы приняли меры предосторожности, чтобы скрыть путь этих денег, — продолжал я. — Когда уводишь полмиллиарда у крупнейшей в мире корпорации, понятно, что чертова уйма людей станет отслеживать, куда они ушли.

— Пусть себе отслеживают. Как только они попадут в офшор, они исчезнут.

— Знаете, наш банк вряд ли авторизует трансфер пятисот миллионов долларов на какие-нибудь Каймановы острова.

— Я-то имел в виду Казахстан.

— Казахстан? Это еще более подозрительно.

— Конечно. Если только не знать, как часто «Хаммонд» переводит деньги одной компании в Казахстане. Это все есть в Интернете. Кажется, «Боинг» покупает титан у России, а вы — у Казахстана.

Может, он все это выдумал?

— У «Хаммонда» контракт на десять лет с какой-то компанией в Казахстане, — пояснил он. — И каждый год вы переводите Национальному банку Казахстана сотни миллионов долларов.

— Мы переводим деньги в Казахстан?!

— Не прямо. Через их банк в Нью-Йорке — «Дойче банк».

— Откуда вы все это знаете?

— Я хорошо подготовился. Итак, скажем, я учреждаю компанию где-нибудь на Бермудах или на Виргинских островах и называю именем титанового экспортера из Казахстана. Ваш банк переводит деньги этой фальшивой компании, имеющей счет в «Дойче банке», — и никто ничего не узнает.

— А разве немцы не сотрудничают со Штатами в том, что касается отмывания денег?

— Конечно, сотрудничают. Только в «Дойче банке» денежки пробудут не дольше одной-двух секунд, а потом пойдут в Банк международных расчетов в Базеле. А оттуда — ну, я уже рассказал. Я сам все это вычислил.

— Я потрясен.

— Не стоит недооценивать меня, дружок. А теперь несколько вопросов к тебе. Эту даму, генерального директора, остальные по большей части не любят, да?

— Не любят, — подтвердил я.

— Почему? Потому что она стерва?

— Видимо, им неловко, что ими руководит женщина.

Он покачал головой:

— Я думаю, это потому, что они не хотят никаких расследований. Боятся, что она обнаружит что-нибудь. Например, взятки.

— Это для меня новость. — Неужели Слеттери рассказал ему о внутреннем расследовании? — Впрочем, меня это не удивляет. Она страшная придира. Поборница морали и правил.

— Они хотят от нее избавиться.

— Ну, некоторые хотят. Но совет директоров выбрал ее, а не их.

— И у нее нет полномочий уволить кого-нибудь из них, правда?

— Я об этом не слышал.

— Я много чего знаю про вашу компанию.

— Я вижу. — Вот только интересно откуда?

— Она не хочет пойти мне навстречу.

— Такая у нее работа. Но в итоге куда она денется?

— А может, она мне не нужна?

— А может, и нужна. Тут такая штука, Рассел. Лучше подумать как следует. Вам может понадобиться любой, у кого есть право подписи. Для вас ведь главное — получить деньги.

— Но у нее ведь нет права подписи, да?

— Это вам Слеттери сказал?

— У меня свои источники, — подмигнул он. — Я хочу понять, кого нужно оставить в живых.

— Никогда не узнаешь, кто может понадобиться.

— Только кто-то один.

Я покачал головой:

— Не факт. Банк может затребовать подтверждения от двух директоров корпорации. Это значит: идентификатор пользователя, пароль и кто знает что еще.

— Как только я получу идентификаторы пользователей и пароли, мне больше никто не будет нужен.

— Рассел, — сказал я. — Давайте честно. Вы ведь не знаете, чьи имена в банковском списке. Что, если банк будет настаивать на телефонном разговоре, подтверждающем трансакцию?

— Вряд ли. Все ведь делается через Интернет.

— Правильно, но взгляните на дело с другой стороны. С какого-то компьютера за пределами страны приходит запрос на полмиллиарда долларов — естественно, у банка возникают вопросы.

— Не возникают, если мы вводим верный код авторизации.

— Может быть, — сказал я. — А может быть, нет. Скажем, электронный запрос приходит к какой-нибудь младшей служащей банка. Она, в соответствии с должностной инструкцией, звонит в «Хаммонд», но ни у кого в штаб-квартире «Хаммонда» не зарегистрировано никаких запросов о переводе денег.

— Но все начальство здесь, — сказал он. Мне показалось, что уверенности у него поубавилось.

— Так, значит, в штаб-квартире кто-то отвечает: ага, я об этом ничего не знаю, но вот вам номер телефона курорта, где сейчас находится все руководство. Добросовестная банковская девушка звонит сюда. Здесь один-единственный телефон — спутниковый телефон управляющего. Может быть, вы сами и возьмете трубку. Но она захочет поговорить с теми, чьи имена в ее списке.

— Она с ними поговорит, я тебя уверяю.

— А может быть, по протоколу она должна говорить с двумя высшими руководителями. И вот вам нужно иметь под рукой по крайней мере двоих, чтобы сказать: да, пожалуйста.

— Бак может назваться Роном Слеттери, если что.

— А вдруг у них есть опознаватель голоса?

Он посмотрел за окно. В ночи порхали мотыльки, и какое-то крупное насекомое — может быть, жук — колотилось о стекло. Я видел блики лунного света на воде, на прибрежных валунах.

— Ты все это только что сочинил? — сказал наконец он.

— Конечно.

Он кивнул, улыбнулся.

— Однако это не значит, что ты не прав.

— И еще вот что. Одному из заложников нужен инсулин.

— Этому Латимеру?

— Он может впасть в кому. И умереть. Он генеральный юрисконсульт, вполне возможно, что и у него есть право подписи.

— С чего это ты так стараешься помочь?

— Я же сказал, я просто хочу вернуться домой.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Эти секунды показались мне вечностью.

— Будешь хорошо себя вести, — сказал наконец он, — уйдешь отсюда живым. Но если попробуешь рыпнуться…

— Понял.

— Ничего ты не понял, — проговорил Рассел. — Тебе кажется, ты знаешь, что здесь происходит, а ты даже и не представляешь.


Когда Тревис уводил меня с террасы и мы шли через большой зал, эти слова Рассела эхом отдавались у меня в голове. «Тебе кажется, ты знаешь, что здесь происходит, а ты даже и не представляешь».

Тревис привел меня в комнату, которой я еще не видел, — то ли малая гостиная, то ли комната для чтения, на стенах развешаны оленьи рога. Пол покрывал большой восточный ковер. На нем спали заложники — кто-то вытянувшись, кто-то скорчившись, — а те, что не спали, сидели группками и тихо разговаривали.

На столике у двери стоял фонарь. В конусе зеленоватого света, устроившись в креслах, шептались два стража на посту: Бак — черноволосый с козлиной бородкой и Верн — наркоман-уголовник с вытатуированными слезами.

Дверь только одна, отметил я. Есть окна, но они закрыты.

Тревис толкнул меня на пол, затем выкликнул Джеффа Латимера. Латимер лежал на боку, бледный и измученный.

— Вам повезло, — сказал Тревис, помогая Латимеру подняться с предупредительностью, которой я от него не ожидал.

— Слава Богу, — сказал Латимер.

Тревис с Латимером вышли из комнаты.

Хэнк Бодин, Аптон Барлоу и Кевин Бросс, три мушкетера, о чем-то толковали в углу. С ними был и Рон Слеттери. Остальные спали, утомленные пережитым.

— Лэндри.

Эли сидела рядом с Шерил, Полом Фечером и его сыном Райаном. Я оглянулся на сторожей — они по-прежнему о чем-то шептались — и пополз по ковру.

— Мы за тебя беспокоились, — сказала Эли.

— Что хотел узнать Рассел? — спросила Шерил.

— В основном он меня прощупывал. Спрашивал о вас и… — Я заговорил тише, хотя больше никого из «Хаммонда» рядом не было. — Он знает о расследовании.

— Как, откуда?!

— Я больше чем уверен, что у него есть источник информации в «Хаммонде».

Она кивнула:

— Он знает слишком много, это точно. Данцигер считает, что он профессионал в вопросах «К» и «Р».

Она оглянулась через плечо. Джон Данцигер лежал на боку у стены и спал.

— Он нам вкратце рассказал о коде принуждения.

— Это куда лучше моей изначальной идеи, — заметил я.

— Во всяком случае, у вас был хоть какой-то план, — сказала она. — Я должна извиниться перед вами.

— За что?

— Я все это неверно толковала. А вы их раскусили. И то, как вы за меня вступились, — я этого не забуду.

Открылась дверь, Тревис ввел Латимера и выкликнул имя Данцигера. Латимер сел рядом с нами. Ему явно стало лучше — кризис миновал.

Вдруг в комнате вспыхнул свет, так же внезапно, как и погас. Многие проснулись, сели, стали оглядываться.

— Наверное, генератор починили, — сказал Латимер. — Знаете, за то, что вы сделали — пробрались поговорить с Гроганом и Данцигером, — вас могли убить. Вы смельчак, Джейк.

— Просто хочу выжить.

В дверях послышался шум: вошли Уэйн и Питер, помощник управляющего. Питер был мокрый от пота. Уэйн пошептался со стражами и отвел Питера в правый угол комнаты.

Примерно через минуту вошли Рассел с братом, ведя впереди Данцигера. Казалось, тот обезумел от страха.

Рассел откашлялся.

— Леди и джентльмены, — провозгласил он. — Нам надо уладить одно маленькое дельце. — Он вынул из кобуры свой «глок». — Некоторые из вас, по-видимому, решили, что они очень умные. Решили подбросить песочка в двигатель. Испортить все для остальных. Словно я ничего не узнаю. — Он выщелкнул из «глока» магазин и поднял, словно желая убедиться, что он полон. — Когда-то один человек произнес замечательную фразу: «Будем ли мы держаться вместе — или по отдельности?» Кажется, Джордж Вашингтон.

— Бенджамин Франклин, — произнес Хьюго Ламмис.

Рассел посмотрел на толстого лоббиста.

— Спасибо, Хьюго, — кивнул он. — Немногие имеют мужество поправить человека с заряженным пистолетом.

— Я не поправлял, я просто…

— Все в порядке, Хьюго. Я люблю обучаться. Однако не все это любят. Вот почему вы сейчас получите маленький урок. Семинар. Это не займет много времени.

С негромким щелчком он вставил магазин в пистолет.

— Джон, — тихо сказал он, — пожалуйста, станьте на колени вот здесь. Да, здесь. Не на ковер, на доски. Хорошо.

— Пожалуйста, не надо, — проговорил Данцигер.

— А теперь, Джон, мы с вами должны преподать вашим коллегам урок, которого они никогда не забудут.

— Пожалуйста, — повторил Данцигер. Он стоял на коленях лицом к нам. Его рубашка намокла от пота.

Держа «глок» в правой руке, Рассел шагнул к Данцигеру — так учитель подходит к доске. Голос Рассела был спокоен.

— Итак, Джон, — сказал он, — что такое код принуждения?

ГЛАВА 11

Охваченные ужасом, мы смотрели на них.

— Какой код принуждения? — сказал Данцигер. — Вы имеете в виду сигнализацию, которая включается, когда…

— Речь идет не о сигнализации, Джон.

— Я же сказал, я не знаю, о чем вы говорите.

— Неужели не знаете? Тогда, я думаю, вы не сможете быть мне полезны. — Рассел щелкнул предохранителем.

— Рассел, не надо! — крикнул я.

Алан Гроган силился подняться на ноги.

— Погодите! — кричал он. — Я расскажу вам все, что хотите!

Гроган заковылял по ковру, натыкаясь на лежащих.

— Алан, сядь, — сказал Данцигер. — Тебя здесь только не хватало.

Рассел с загадочной полуулыбкой посмотрел на него.

— Я думаю, он хочет помочь вам, Джон, — сказал Рассел.

— Джон, да скажи ты ему! — крикнул Гроган. — Оно того не стоит. Ну пожалуйста!

— Оно того не стоит, Джон, — повторил Рассел. — Знаете, что произойдет, когда я нажму на спусковой крючок?

— Не надо, — прошептал Данцигер. — Я расскажу. Все что хотите…

— Это ведь не игрушка, — продолжал Рассел. — Девятимиллиметровая пуля сначала пробивает в черепе круглую дырочку, понимаете? И вдавливает осколки кости прямо в мозг. Почти тотчас же в вашем мозгу образуется дыра — словно большая пещера. А потом ваш мозг в полном смысле слова взрывается, Джон.

— Рассел, — подходя ближе, сказал Гроган, — незачем это делать. Никто не собирается пользоваться кодами принуждения, я вам клянусь. Была выдвинута такая идея, мы об этом поговорили, но этого не произойдет!

— Код принуждения — это всего лишь несколько цифр, — говорил одновременно с ним Данцигер. — Вводите девятку перед…

— Из раны разлетаются комочки серого вещества, — продолжал Рассел. — Это неприятно. Во всяком случае, для меня. Ваш мозг может забрызгать мне одежду.

Данцигер дрожал, по его лицу текли слезы.

— Перестаньте! — просил он. — Я же вам рассказываю! Пожалуйста!

— Рассел! — воскликнула Шерил. — Зачем вам обвинение в убийстве? Никто не собирается останавливать перевод денег. Вы получите, что хотите.

— Он же вам говорит, — кричал Гроган, — слушайте! Чего вам еще нужно? — Он тоже рыдал.

— Алан, стойте, где стоите, — сказал Рассел. — Не подходите ближе. — Он снова прижал «глок» к уху Данцигера. — А что будет, если ввести код принуждения?

Данцигер закрыл глаза.

— Включается сигнал тревоги, — дрожащим голосом сказал он.

— Так, хорошо, — сказал Рассел. — А теперь, Джон, скажите, нет ли еще какого-нибудь кода принуждения? Кроме девятки, я имею в виду.

Губы Данцигера произнесли «нет», но беззвучно.

— Не слышу, — сказал Рассел.

— Нет, — выдохнул Данцигер.

— Как же так? Больше вы не знаете никаких штучек? Нет больше ничего, что может изгадить нам все дело?

Лицо Данцигера исказилось и налилось кровью.

— Я… я не могу ни о чем думать.

— Ведь это только вы знаете, правда?

— Да, — сказал Данцигер. — Больше никто…

— Больше никто что?

— Больше никто не знает… этих систем…

— Хорошо, Джон, — сказал Рассел. — Вы очень нам помогли.

Данцигер шумно вдохнул, закрыл глаза.

— Спасибо, — еле слышно прошептал он.

Разнесся коллективный вздох облегчения. Рассел садист, но не убийца. Пыткой он добился от Данцигера нужной информации, и теперь нет нужды его убивать.

— Нет, — произнес Рассел. — Это вам спасибо. Прощайте, Джон.

Он нажал курок, раздался оглушительный выстрел.

Данцигер повалился на бок.

С минуту эхо выстрела отдавалось в ушах. Потом тишину нарушил чей-то всхлип. Кто-то заплакал, кто-то закричал.

Рассел левой рукой провел по лицу, стирая красные брызги.

Пленники были в ужасе. Кто-то ничком упал на пол, кто-то пытался закрыть глаза связанными руками, прикрыть голову. Эли уткнулась лицом в колени.

Мне хотелось кричать, но я не мог — горло перехватило.

— Будьте вы прокляты! — взревел Хэнк Бодин.

Во всем этом хаосе я смотрел на Грогана. Нетвердой походкой он приближался к телу Данцигера, плача, с трясущейся головой. Опустившись на колени у тела друга, он наклонился и поцеловал мертвого в губы. И внезапно все поняли.

Он несколько секунд постоял на коленях, словно молясь. Потом медленно поднялся на ноги. Страшный крик, полный муки, вылетел из его горла, и с искаженным яростью лицом он кинулся на Рассела, тыча связанными руками в его шею, словно стремясь задушить.

— Туда же, — сказал Рассел и выстрелил еще раз.


Вошел Уэйн со шваброй и ведром воды. Двух напуганных горничных развязали и велели смыть кровь.

Теперь заложников охватило оцепенение. Никто не разговаривал. Никто не шептался. Эли тихо плакала, Шерил мрачно смотрела перед собой.

— Что делать с трупами? — неожиданно спросил Уэйн.

— Несите в лес, — ответил Рассел.

Он нагнулся, подхватил Данцигера под коленки и потащил по полу, оставляя липкую красную полосу.

У порога он остановился.

— Усвоили урок? — спросил он.

Никто не ответил.


Теперь в комнате остался только один Бак — тот, что с бородкой и черными волосами. Он, сгорбившись, сидел в кресле, его правая рука лежала на кобуре с «Магнумом-44».

Шерил заговорила первая.

— Кто-то ему сказал, — прошептала она.

Молчание.

— Вы, Кевин? — тихо спросила она.

— Как вы смеете! — брызжа слюной, вскинулся Бросс.

— Может быть, он узнал это от самого Данцигера, — сказал я. — Вот в чем смысл этих его собеседований — обработать нас по отдельности и заставить играть друг против друга.

Вдруг Ламмис, сморщившись и густо покраснев, стал задыхаться и хватать воздух ртом.

— Хьюго, что с тобой? — вскричал Барлоу.

— Все в порядке, — просипел Ламмис. — Просто… мне надо… успокоиться.

Из-за стены доносились приглушенные голоса Рассела и его брата — я решил, что они ругаются на террасе.

Совершенно очевидно, что сотрудничество с Расселом приведет лишь к тому, что всех нас убьют. Нужно связаться с кем-нибудь, с кем угодно, из внешнего мира.

— Нам нужна помощь, — сказал я управляющему. — Где вы держите свой спутниковый телефон?

— У себя в кабинете, — прошептал он. — Но этот сумасшедший, Верн, уже спрашивал об этом и забрал у меня ключ.

— Но ведь должен быть запасной ключ. Где вы его держите?

— Под настольной лампой у дверей кабинета. Но телефон он уже заполучил.

— Ладно. Есть и другие пути.

— Интернет, — сказала Эли, которая прислушивалась к нашему разговору.

— Именно. Очевидно, провод они не перерезали, если хотят переводить деньги по Интернету.

— Лэндри, они все вооружены. Ты как-то об этом забыл.

Я посмотрел в окно. В серебристом свете луны две фигуры двигались по направлению к лесу, таща труп.

— Я так думаю, Рассел сказал брату, что хочет только попугать Данцигера и Грогана, а вовсе не всаживать пули им в головы. Пока мы слышим, как они ругаются, можно считать, что они заняты друг другом и им не до нас.

— А этот? — Она указала глазами на Бака.

Я объяснил.

— Ты с ума сошел! — прошептала она.


Я лежал на боку и делал вид, что сплю, а сам подтягивал левое колено, чтобы ступня оказалась как можно ближе к связанным рукам. Пальцы казались толстыми и непослушными. Но тем не менее я исхитрился вытянуть за лезвие спрятанный нож. Потом нащупал ручку и стал вытягивать нож из ботинка.

В это время Шерил тихим шепотом говорила Эли:

— …Позволяет увидеть все эти грязные игры в истинном свете, не так ли? И теперь я хочу только одного: позвонить детям.

— Сколько им лет? — спросила Эли.

— Николас уже на втором курсе университета, а Мэдди живет в Уэст-Виллидж. Они взрослые. Самостоятельные. Довольно долго у нас были сложные отношения. Николас до сих пор обижен на меня за то, что я так рано отправила его в частную школу. Он считает, что я хотела от него избавиться, чтобы делать карьеру.

Я убедился, что Бак на меня не смотрит. Он, похоже, дремал. Повернувшись к нему спиной, я перехватил нож лезвием к себе и начал перепиливать веревку. Может, бифштексы он резал отлично, но туристическая веревка поддавалась с трудом.

— Я не смогла быть одновременно и матерью, и директором корпорации, я это понимаю, — говорила тем временем Шерил.

— Им нужна была мать, — заметила Эли.

— Или отец, который сидел бы с ними. Но в детстве отца у них считай что не было, после того как Билл сбежал к какой-то фифе. — Она вздохнула. — Вот на что я обрекла своих детей, ради того, чтобы бороться с Хэнком Бодином.

Как только я перерезал оболочку из полиэстера, нейлоновые жилки стали поддаваться легче.

— Уверена, что детям Хэнка еще хуже, — прошептала Эли. — Только ему на это глубоко наплевать.

Аптон Барлоу увидел, что я делаю, и удивленно на меня уставился.

— И теперь я умру в этой глуши… — Голос Шерил задрожал и оборвался.

Наконец я перепилил последнюю нить. Руки у меня были развязаны.

ГЛАВА 12

Я незаметно кивнул Эли.

— Прошу прощения, — позвала она стражника.

Бак с угрюмым видом подошел к нам.

— Какого черта?

— Мне нужно в туалет.

— Подождете, — сказал он и отвернулся.

— Я не могу ждать. У меня… ну, женские дела, понимаете? Объяснить подробнее?

Бак покачал головой. Подробностей он не хотел. Она протянула руки, и он помог ей встать.

— Поживей, — поторопил он.

Она ускорила шаг, он пошел за ней. Перед тем как выйти из комнаты, он медленно оглядел нас.

— Кто-нибудь подвинется хоть на дюйм… — угрожающе сказал он и вынул из кобуры пистолет.

Я выждал несколько секунд и скинул с рук путы. Встал, прошелся по ковру. За моей спиной послышался шепот. Кто-то произнес басом:

— Ты идиот, Лэндри.

— Заткнитесь, Бросс, — прошипела Шерил.

— Ни за что, — ответил Бросс, не потрудившись даже говорить потише. — Я не собираюсь спокойно смотреть, как из-за этого юнца нас всех перебьют.

Я почти уже дошел до двери, но под ногой скрипнула половица.

— Я же говорил, не шевелиться! — прорычал из коридора Бак.

Он поднял пистолет, другой рукой сжимая шею Эли. Она смотрела на меня — ее лицо было как маска спокойствия.

— Рассел предупреждал, что с тобой могут быть проблемы.


Я поднял руки — сдаюсь.

— Не двигаться, — сказал Бак.

Я тихо произнес:

— Вы хотите сказать, что Рассел не посвятил вас в нашу сделку? — И сделал шаг вперед. — Можем мы обсудить это в холле?

Я был уже так близко, что чувствовал исходившую от него вонь и запах костра от его одежды.

— Я не хотел бы говорить об этом при всех.

— О чем вы, черт побери? — сказал Бак.

— Зачем, вы думаете, меня сюда привезли? — начал я. Еще шаг. — Потому что я казначей. «Хаммонд аэроспейс» — компания, обладающая миллиардами долларов наличных, и я единственный, кто может ими манипулировать. Вот почему Рассел велел брату меня развязать. Он не ввел вас в курс дела? Невероятно.

— Рассел? — Его гигантская пушка по-прежнему была направлена прямо мне в грудь, но теперь он меня слушал.

Я сделал еще шаг.

— Я не знаю, сколько вам платят, Бак, но это ничтожная часть того, что возьмут себе Рассел с братом.

Кажется, он заинтересовался.

— Сколько они возьмут? — спросил он.

Еще шаг. Я совсем близко, меня обдает табачный смрад.

— Это должно остаться между нами, — сказал я еле слышно.

— Так сколько? — повторил Бак. — Я хочу знать.

Я слегка согнул колени — чуть-чуть, чтобы он не заметил.

— Сами-то вы как думаете? — прошептал я.

Мне не важно было, что он ответит, лишь бы разжал челюсти.

— Я — тебе… — начал он, но тут я распрямился и изо всех сил ударил его головой в подбородок.

Зубы у него громко клацнули, он стал заваливаться назад и наконец с шумом рухнул на пол. «Ругер» упал рядом.

— Боже мой, Лэндри, — сказала Эли, — где ты этому научился? — В ее взгляде читалось уважение и, похоже, страх.

— Не знаю, — ответил я. Хотя, разумеется, знаю. В таких местах, как Гленвью, обязательно чему-нибудь научишься.

Я поднял стальной «ругер» и сунул за пояс брюк. Потом повернулся к собратьям-заложникам. Никто из них уже не спал.

— Ты идиот чертов, — заговорил Бросс. — Как только Рассел увидит, он сразу же начнет мочить нас…

— Вот почему нужно помочь мне его вынести, — сказал я.

Кто-то отвел глаза, другие смотрели безучастно.

— Ну же. Аптон, вы сильный парень. Я вас развяжу.

— Они могут вернуться в любую секунду, — сказал Барлоу.

— Пойдем, Лэндри, — сказала Эли и протянула ко мне руки. — Перережь веревки.

— Нет. Твое отсутствие они сразу заметят. Пол, вы лучше всех знаете план этого дома. Придумайте, где его можно спрятать.

— Я не готов, — сказал управляющий.

— А ваш сын? Райан!

Райан ответил испуганным взглядом.

— Пойдете, Клайв? — спросил я.

— Это безумие, Джейк, — покачал головой Райланс.

— Ну же, — обратился я к остальным. — Кто-нибудь! Что мне, одному его тащить?

Молчание.

— Проклятье, — выругался я и подступил к Баку сам.

— Сам влип в это дело, — услышал я голос Бросса. — О чем ты думал — хотел слинять отсюда? Спасти свою задницу?

Я неохотно повернулся к нему:

— Я пытаюсь спасти все наши задницы, Кевин. Думаешь, если сидеть тихо, как паинька, то в этом спасение? Нет. Надо позвать на помощь.

— За это уже убили Данцигера и Грогана.

— Неправда. Рассел убил их, потому что каким-то образом обнаружил, что они его узнали. Они вычислили, кто он такой. И я скажу вам больше: Гроган был единственный, кто помнил номера наших банковских счетов. А значит, Рассел уже не получит своих денег. И угадайте, что сделает Рассел, не получив денег? А, Кевин?

Бросс с отвращением скривил рот.

— Зачем слушать этого придурка?

— Вы не правы, — тихо сказала Шерил. — Он волевой человек. В отличие от некоторых.

— Тогда хоть прикройте меня, — сказал я. — Когда они спросят, где Бак, вы знаете только, что он сказал, что не желает провести остаток дней в тюрьме. А если заметят, что меня тоже нет, скажите, что мне срочно понадобилось в туалет, не мог терпеть. — Я оглядел комнату. — Стоит кому-нибудь сказать что-то другое, и расплачиваться придется всем. — Я посмотрел в лицо Броссу. — Так что даже если я и придурок, не надо гадить.

— Никто не подгадит, — сказал Бодин. — Я прослежу.

— Спасибо. Так никто не поможет мне унести этого?

— Я, — раздался голос из дальнего угла. Один из официантов-мексиканцев, Пабло. — Я вам помогу.


Удивительно, насколько легче освобождать от пут не себя, а другого. Я разрезал веревку, а куски сунул в карман.

— В этой комнате ведь нет кладовки?

— В холле есть, — сказал Пабло. — Но подвал ближе.

— А как туда попасть?

— Я покажу.

Он подхватил тушу Бака под мышки. Я взялся за ноги, под колени, и мы двинулись к двери. В большом зале было темно и до сих пор витали запахи ужина. Сколько же прошло времени? Пять, может быть, шесть часов? Мы осторожно продвигались среди беспорядочно разбросанной мебели.

— Если они войдут, — сказал я, — бросаем его и бежим, понял?

Я толкнул дверь, она открылась в темный коридор. Слева была дверь в подвал, крепкая, дубовая.

— Здесь, — прошептал Пабло. — Выключатель на стенке.

Я отпустил одну ногу Бака и нащупал металлическую шишку выключателя. Заскрипела, открываясь, дверь подвала. Я включил свет, и голая лампочка осветила узкую крутую лесенку.

— Осторожно, — предупредил Пабло. — Тут нет перил.

Мы спустились в сырой темный подвал. У стены стояли металлические полки со всяким хламом: там были старые светильники, картонные упаковки от электрических лампочек, доисторический блендер… Открытая кладовка была заставлена мешками риса, банками консервов и бутылями растительного масла.

— Надо привязать его к чему-нибудь неподвижному, — сказал я. — Где здесь бойлер?

— Есть кое-что другое, — ответил Пабло и указал подбородком налево.

Мы потащили Бака по узкому проходу между высокими железными полками со стиральными порошками и отбеливателями. Похоже, теперь мы были прямо под большим залом. Здесь бетонные стены переходили в арочный свод, а впереди виднелось что-то похожее на чугунную решетку. В полумраке было не разобрать, что же это такое на самом деле. Мы осторожно опустили Бака на пол. Пабло повернул выключатель, вспыхнул ряд лампочек.

За стальными прутьями я увидел помещение с низкими кирпичными сводами. Пол был песчаный. На простых деревянных стеллажах покоились сотни пыльных бутылок. Винный погреб.

— Да, — сказал я, подергав решетку. — То, что надо.

Я вытащил из кармана обрезки веревки.

— Нужна еще веревка.

— Здесь нет.

— Подойдет что угодно: провод, цепь…

— Ага, может… — Пабло устремился туда, откуда мы пришли.

Решетка винного погреба была сделана из мощных прутьев. Шато-лафит никуда не делся — и Бак никуда не денется.

Вдруг раздался стон. Я оглянулся — Бак пытался сесть.


Я шагнул ему за спину и сделал захват под подбородок. Он извивался, брыкался, но секунд через десять обмяк. Сонные артерии снабжают мозг кровью. Если их пережать, они перестают это делать.

Такому захвату меня научил отец. Однажды он демонстрировал этот захват на мне, пока я не отключился.

Пабло принес моток электрического шнура.

— Отлично. — Я протянул ему нож для бифштексов и попросил нарезать шнур кусками длиной фута по два.

В кармане у Бака я нашел черный футляр, откуда извлек нож — уже не для бифштексов. Нажал титановую кнопку — выскочило смертоносное зазубренное лезвие. Я протянул его Пабло.

— Осторожней!

Пока Пабло нарезал шнур, я проверил пистолет и убедился, что он заряжен. Несколько карманов были набиты патронами; и я прихватил горсть-другую. А еще прихватил военный фонарик.

Я обмотал шнуром запястья Бака, а потом мы привязали его к решетке, предварительно придав ему стоячее положение. Я нашел в углу какую-то промасленную тряпку и засунул ему в рот — на случай, если слишком скоро очнется.

— Мне нужно идти наверх, — сказал я Пабло. — В кабинет управляющего. Можно еще как-нибудь выбраться отсюда?

— Нет.

— А черный ход?

Пабло смотрел непонимающе.

— Служебный вход, — сказал я по-испански. — Место, куда привозят всякие вещи для отеля, а вы заносите их внутрь.

— Да-да, — кивнул он. — Только это не наверху. Есть выход к воде. — Он указал на калитку в решетке. Нажал три кнопки на механическом замке, повернул ручку и осторожно открыл дверь.

— Здесь, — сказал он.

Вслед за ним я вошел в винный погреб. В одном месте стеллажи не загораживали стенной проем.

— Старый служебный вход.

Арка явно была заложена кирпичом давным-давно.

— Это нам вряд ли поможет, — сказал я.

— Нет-нет, смотрите. Вот где мистер Пол прячет самые дорогие вина.

Он вытащил из-за стеллажа длинный металлический прут и ткнул им в щель между кирпичами. Вся стена с грохотом выехала вперед. Не стена, а замаскированная дверь. За ней виднелась вторая решетчатая дверь. Это тесное помещение, понял я, на самом деле было входом в длинный туннель.

— Туннель выходит прямо к причалу, да? — спросил я.

Пабло кивнул.

— Когда этот дом строили, очень давно, все припасы доставляли морем. И проносили по этому туннелю. Но так было недолго. Прежние владельцы, еще до мистера Пола, туннель закрыли.

— Об этом ходе знают все, кто здесь работает?

— Нет, только… — он замялся, — только мы с Хосе; иногда мы здесь курили, ну, знаете, mota. Травку.

— Я попробую пробраться наверх в кабинет, — сказал я. — А ты ступай на берег и поищи лодку. Бери любую, у которой ключ торчит в двигателе. Или с веслами, если не будет другой. Умеешь управлять моторкой?

— Конечно.

— Двигайся осторожно и подольше не включай мотор. Плыви к ближайшему жилью и зови на помощь. Полицию, кого угодно. Расскажи, что здесь происходит. О’кей?

— О’кей.

Однако он медлил.

— Боишься, что они услышат шум мотора?

— У них пистолеты. Они будут стрелять.

— Не достанут, ты уже отплывешь достаточно далеко.

Вдруг рация Бака ожила, на фоне потрескиваний послышался голос:

— Бак, иди сюда.

Я вернулся и вытащил рацию у Бака из-за пояса.

— Бак, это Верн, — снова зазвучал голос. — Где ты, черт тебя побери?

— Может быть, вас уже ищут, — сказал Пабло. — Наверху вам опасно.

Я выключил рацию.

— Иди, — сказал я. — Зови на помощь. Обо мне не беспокойся.


Поднявшись по лестнице, я выключил свет и остался в абсолютной темноте. Я открыл дверь подвала. Как ни плавно, как ни медленно я это делал, петли все равно заскрипели.

Сделав несколько шагов по темному коридору, я опять остановился и прислушался.

Голоса. Из большого зала. Говорили двое. Один был Верн — голос неровный, захлебывающийся, второй — Уэйн, тонкий голос. Татуированный уголовник и стриженный ежиком болван.

— …И сказал, что сбежит. — Это Верн. — Испугался, когда Рассел пристрелил эту парочку. Не хочет провести остаток жизни в тюрьме.

— Это он тебе сказал?

— …Цыпленок рассказал.

Потом каких-то слов я не расслышал, и Верн заключил:

— …Я его понимаю.

Опять неразборчиво, и голос Уэйна:

— Куда он, черт возьми, подался? К «Зодиаку»?

— Не знаю. Рассел хочет, чтобы ты его нашел.

— …Перерезал провода, и что теперь, вплавь до Ванкувера?

Уэйн добавил еще что-то, и Верн сказал:

— …Тогда ищи в лесу.

— Я по этому лесу и пяти шагов не пройду.

— Ты же видел этого парня в панамских джунглях — даст фору любому.

— А если я его найду?

— Пустишь в расход, Рассел ему больше не доверяет.

— Не стану я пристреливать Баки за то, что он слинял.

— Не станешь, дружок, так Рассел тебя подмажет, — сказал Верн. — Никаких сюрпризов он не допустит.

Панамские джунгли. Значит, войска специального назначения. Так или иначе, военные.

Итак, история насчет Бака сработала. Они будут искать не потерявшего сознание боевого товарища, а дезертира. И еще — меня пока не хватились.

Голоса смолкли. Раздались шаги, потом открылась и закрылась входная дверь. Один из них ушел на поиски Бака.

Я помедлил, чутко прислушиваясь. Никого не было.


Я медленно двинулся по неосвещенному коридору, больше всего боясь налететь на что-нибудь. Вот и ванная, за ней должен быть кабинет управляющего. Три одинаковые деревянные двери. Первая — ванная, следующие две — без обозначений, на четвертой — да! — медная табличка с надписью «Управляющий».

Как и говорил Пол Фечер, у двери его кабинета стоял книжный шкаф, на нем — лампа на керамической подставке. Я приподнял ее и нащупал ключ. Он точно подошел к замку и легко, с негромким щелчком, повернулся.

Комнатка была маленькая, без окон, абсолютно темная. Пахло старым деревом и сырой бумагой. Войдя, я запер за собой дверь.

Я на миг включил фонарик Бака. За эту секунду запомнил расположение столика с компьютером «Эппл».

У меня дома был «Эппл». Его включаешь — и раздается звук, подобный начальному аккорду бетховенской симфонии. Если только громкость не выключена. Но этого не узнаешь, пока не будет слишком поздно.

Включить его — большой риск, но что мне еще остается? Через несколько секунд звук раздался. Громкий.

Я сел на старый офисный стул и стал смотреть, как экран светлеет и оживает. Поскрипев некоторое время, компьютер наконец выплеснул на экран вихревую синюю заставку. Слева появились ярлычки: «Интернет эксплорер» и браузер «Сафари». Я кликнул на «Сафари» и стал ждать, когда загрузится.

Я ждал. Боже, думал я, как же медленно. Наконец на экране появились две строчки текста — совсем не такого, как мне бы хотелось:

«Сафари» не может открыть страницу http://www.google.com/, потому что ваш компьютер не подключен к Интернету.

Я перезагрузился, но получил то же самое сообщение об ошибке. Или с модемом что-то не так, или спутниковая связь с Интернетом не работает.

Включив фонарик, я осмотрел модем. Он был включен, о чем свидетельствовала горящая лампочка, а вот лампочка приема не горела: он не принимал сигнала со спутника. Я выключил модем, выждал несколько секунд, снова включил.

Никакой разницы.

Дело не в модеме и не в компьютере. Кто-то отрезал доступ к Интернету. Послать письмо невозможно.

А также перевести деньги через Интернет.

ГЛАВА 13

Странно. Должно быть, ребята Рассела перерезали провод. Однако без Интернета перевести деньги на их счет невозможно. Значит, они просто демонтировали кабель, для перестраховки.

Я должен найти его и восстановить связь.

В то лето, когда я уже вышел из Гленвью, но еще не записался в Национальную гвардию, мне удалось получить работу монтажника кабельного телевидения. Лето еще не кончилось, а я уже уволился, приобретя несколько бесполезных навыков. Например, как разделять коаксиальный кабель.

Хотя, пожалуй, не столь уж и бесполезных.

Я подождал у двери. Тишина. С «ругером» в руке я открыл замок, приотворил дверь на пару дюймов и выглянул наружу.

Никого.

Надо найти спутниковую тарелку. Я смутно припомнил, что видел что-то похожее на крыше одной из хозяйственных построек. Кабель, идущий от коттеджа к тарелке, наверняка закопан. Перерезать его можно только в двух местах: там, где он крепится к стене сарая, и там, где он снаружи крепится к стене коттеджа.

Тихо приоткрыв стеклянную дверь, я вышел, стараясь ступать по мягкой земле. Сосновые иголки хрустели под ногами, приятно пахло морем и смолой. На миг я позволил себе расслабиться и насладиться иллюзией свободы.

Но как я могу быть свободен, если Эли и все остальные в ловушке?

Я медленно шел вдоль дома, пытаясь отыскать место, где кабель выходит из цоколя. Скорее всего, он протянут по внешней стене кабинета Пола Фечера. Через несколько минут я его нашел: конец кабеля торчал из бетонного фундамента в паре дюймов над землей. Его выкрутили из коннектора. Так вот как они перекрыли Интернет. Легко и просто. Главное, кабель можно быстро вкрутить обратно, когда им самим потребуется связь.

Проблема только одна: не было самого коннектора. Это маленькая никелированная штучка, которая нужна для того, чтобы соединить два конца коаксиального кабеля. Понятно, что сделал Рассел. Все гениальное просто: надо всего лишь забрать эту деталь, и уже никто не сможет послать сигнал бедствия.

Предусмотрительность Рассела впечатляла. Но она же натолкнула меня на одну мысль.

Я побежал к генераторной — той самой постройке, на крыше которой торчала спутниковая тарелка, и у задней стены обнаружил выходящий из земли кабель.

Присев, я достал нож Бака и одним махом его перерезал. Если уж я не могу воспользоваться Интернетом, то и Рассел не сможет. Едва ли он или его люди знают, как соединить коаксиал, совсем не похожий на обычный электрический провод.

А я знаю. Те несколько смертельно скучных недель уже не казались мне бездарной тратой времени. Теперь и у меня есть кое-что, что им нужно…

Но как только я повернулся, чтобы пойти к берегу, раздался крик.


Со стороны коттеджа донесся резкий окрик:

— Стоять!

Значит, они засекли Пабло.

Я кинулся к берегу, короткими перебежками, держась под прикрытием стен.

На ступенях, ведущих к пристани, я увидел коренастую фигуру с вытянутой рукой. В руке был пистолет.

— Последний раз предупреждаю!

Пабло метался на берегу из стороны в сторону. За его спиной покачивалась на волнах лодка.

Я ничем не мог ему помочь, только в ярости сжимал кулаки.

Но ведь Уэйн не станет в него стрелять — во всяком случае, без приказа Рассела. Его схватят, притащат в дом, допросят и узнают в конце концов, как ему удалось сбежать. Тут мне и конец.

Уэйн спустился на пару ступенек, остановился и поднял другую руку, чтобы было удобнее целиться. Пабло что-то прокричал, но его слова поглотил рокот волн. Мучаясь от невозможности хоть на что-то решиться, я поднял пистолет. Силуэт Уэйна расплывчатым пятном маячил вдали.

Нет. Я не мог заставить себя выстрелить. И потом, на таком расстоянии шансов попасть почти не было. Если я выстрелю, точно промахнусь. А как только я нажму на курок, ситуация изменится радикально. Они услышат выстрел и поймут, что я здесь.

У меня была единственная возможность отвлечь внимание Уэйна от Пабло и дать парню спастись. Я поднял камень. Понятно, что до Уэйна я не доброшу, но звук упавшего булыжника заставит его обернуться или хотя бы рука его дрогнет и он промахнется.

Пабло поднял руки, сдаваясь, и медленно направился к Уэйну. Тот что-то говорил, но я не расслышал. И тут Пабло повел себя очень странно: он хлопнул в ладоши, потом убрал руки за спину и хлопнул еще раз.

Что, черт возьми, он делает?

Я бросил камень, и в этот же миг Уэйн выстрелил. Три раза. Я видел вспышку, но сами выстрелы потонули в шуме волн и прозвучали как далекие хлопки.

Пабло покачнулся, подался вперед и рухнул на землю — маленькое темное пятнышко на берегу…

Он лежал неподвижно, словно обломок дерева или валун. Он был мертв.


Меня разбудил пронзительный мамин крик из кухни.

— Прошу тебя! Хватит! Хватит!

О стену ударяется что-то тяжелое. Я смотрю на часы: два часа ночи.

— Чертова баба! — грохочет отец.

Я лежу в постели не двигаясь. Бешено колотится сердце.

— Убирайся отсюда! Оставь нас в покое! — истерически кричит мать.

— Это мой дом, слышишь, стерва?

Он только что потерял очередную работу. Отец всегда отличался крутым нравом, а после увольнения стал пить еще больше.

Что-то падает на пол. Кажется, сотрясается весь дом.

А потом тишина.

В ужасе я вскакиваю с кровати и кидаюсь вниз по лестнице. Мама лежит на полу без сознания. Ее глаза закрыты, из носа текут две струйки крови.

— Вставай! — вопит отец. — Вставай, черт тебя подери!

— Что ты с ней сделал? — кричу я.

Отец замечает меня и рычит:

— Пошел отсюда!

— Что ты с ней сделал?! — ору я и изо всех сил толкаю его к плите.

В пятнадцать лет я был уже с него ростом. Впрочем, он все равно был тяжелее и сильнее меня.

Лицо у него наливается кровью. Он поворачивается, хватает с плиты чугунную сковородку и бьет меня сбоку по голове. Я отклоняюсь в сторону, но сковородка задевает меня по уху. Жуткая боль.

Я ору, сложившись пополам, в ушах звенит.

— Мне что, применить силу? — кричит он и снова замахивается сковородкой.

Но на этот раз я не отступаю, я кидаюсь вперед, толкаю его еще сильнее. В глазах темнеет. Кислый запах его пота, тяжелое дыхание, серая майка, забрызганная маминой кровью…

И тут мой гнев наконец выплескивается через край, у меня хватает сил схватить это чудовище и шарахнуть об кухонный шкаф со стеклянными дверцами. Не позволю ему снова ударить меня. Не позволю снова ударить маму.

Его голова впечатывается в острый угол шкафа, где давно уже отслоилась фанера. Он так его и не починил.

— Ах ты сукин сын, — орет он. — Убью!

Но гнев и долгие годы унижений делают меня сильнее. По крайней мере в это мгновение.

Я словно в темном туннеле — надо двигаться вперед. Я бью и бью его об угол, пока не понимаю, что его затылок стал странно мягким. Ужасный вой затих, но выпученные глаза все еще на меня смотрят.

Наконец я слышу пронзительный мамин голос:

— Джейк, прекрати!

Я прекращаю. Делаю шаг назад. Отец грузно оседает на пол.

— Джейк, боже мой, что ты наделал?

У меня подкашиваются ноги. В желудке разрастается ледяной ком. И в то же время я ощущаю что-то еще.

Облегчение…


Я стоял на холодном ветру, в неверном свете луны. Кажется, я простоял так целую минуту. На самом деле прошло всего несколько секунд. Время замедлилось.

Пабло не был вооружен и не представлял угрозы. Он подчинился приказу, сделал то, что ему сказали. Поднял руки вверх. Он сдался! Не было причин его убивать.

Скорбь опустошила мое сердце, и в эту пустоту хлынули совсем другие эмоции. Выпустить на свободу злого волка, отдаться ярости — в этом было, как ни странно, что-то успокаивающее.

Ярость придала мне сил, обострила чувства, подстегнула разум.

Теперь я знал, что мне делать.


Уэйн спускался по лестнице, ведущей к пристани. Должно быть, хотел убедиться, что Пабло мертв.

Я заглянул за угол и заметил Верна, который выходил из боковой двери коттеджа. Он вытащил из кармана что-то блестящее. Щелчок зажигалки, облачко дыма. Я слышал, как он втягивает в себя дым и с кашлем выдыхает.

Опустившись на четвереньки, я пополз вдоль фасада. По всему периметру здание опоясывала крытая галерея. Я двигался очень медленно, стараясь держаться ближе к перилам. Добравшись до дощатого настила, соединявшего галерею с лестницей, ведущей к воде, я остановился.

В большом зале коттеджа было темно. Горели только окна в северо-восточном углу дома.

Я прополз под настилом, благо он в этом месте был сильно приподнят над землей, обогнул дом и оказался под крытой террасой.

Я подумал, что отсюда можно незаметно добраться до леса.

Голоса.

Рассел сказал что-то, я не расслышал. Зато расслышал ответ Тревиса:

— Нас не для того нанимали…

Они заговорили тише, и я, как ни прислушивался, не смог разобрать ни слова.

Интересно, сколько времени потребуется Уэйну, чтобы вернуться в дом и отрапортовать, что он убил молодого мексиканца? Сразу возникнет вопрос, как тому удалось сбежать. Всех пересчитают по головам. И тут же поймут, что меня нет.

И тут я вновь услышал хнычущий, почти умоляющий голос Тревиса:

— …Миллионов. Не пятьсот долларов, парень! Ну что мы тут забыли, а? Господи боже, Рассел, да это же… все равно что выйти на совсем новый уровень….

Рассел что-то успокаивающе пробормотал.

Тревис заговорил опять, но до меня долетело всего несколько слов:

— …Твой сокамерник из Ломпока…

Ломпок, подумал я. Тюрьма. Речь идет о человеке, который сидел вместе с Расселом…

Джон Данцигер говорил: одного из сотрудников знакомой фирмы арестовали в Южной Америке, когда он работал по делу о возвращении ребенка, и привлекли за похищение — в соответствии с международными соглашениями. Он отсидел два года в американской тюрьме.

На этот раз Рассел повысил голос:

— А теперь, Тревис, слушай меня внимательно. Все, о чем он думает, это девяносто семь с половиной миллионов, которые должны лежать на его счете в Лихтенштейне до конца дня. Он их получит, всех сделает и соскочит с крючка.

Кто это «он»? Сокамерник Рассела?

И тут меня словно током ударило.

Девяносто семь с половиной миллионов. Соскочит с крючка. Лихтенштейн. Так это был не просто грабеж, который спланировала и провернула банда бывших солдат. Их наняли.

Я встал и с бешено стучащим сердцем побежал к опушке леса.


Укрывшись за деревьями, я на мгновение обернулся и посмотрел на коттедж.

На галерее маячила чья-то высокая худая фигура. Рассел. Может быть, он просто с нетерпением ждет Уэйна, который слишком уж задержался? Ему ведь надо уложиться в срок!

Я начал спускаться к берегу, продираясь сквозь подлесок между толстыми корявыми соснами. Ветви стегали по лицу.

Наступив на кучу листвы и сосновых иголок, я почувствовал, что там что-то лежит. А когда увидел, что это, едва сдержал крик ужаса.

Сквозь листья, прикрывавшие тело, просвечивала голубая рубашка. Данцигер. Рядом виднелась еще одна горка. Гроган. И третье тело, прикрытое ветками. Носком ботинка я чуть разворошил их и увидел смуглого молодого человека в джинсах и свитере. Я сразу же узнал его. Хосе, друг Пабло. Его они убили первым, когда только подходили к коттеджу. Тот выстрел, который мы все слышали за ужином.

Ошарашенный увиденным, я рванулся вперед, споткнулся и упал, стукнувшись головой о камень. Закусив губу, с трудом поднялся на ноги. Исцарапанное ветками лицо горело.

Но шум волн говорил, что я почти у цели.

Сосны нависали над обрывом. Но у берега оказалось неглубоко, и потом, это был единственный путь к пристани. Я брел по колено в воде, стараясь не оступаться. В кармане у меня лежал пистолет Бака, и он был мне нужен в рабочем состоянии.

Обрывистый берег сменился узкой полоской пляжа. Место было открытое, меня могли засечь из коттеджа. Я оглянулся, но никого не увидел. Уэйн исчез. Должно быть, вернулся в дом.

Лодка все так же покачивалась на волнах.

А рядом на песке лежало тело Пабло.


«Зодиак» — обычная армейская надувная лодка, рассчитана на пятнадцать человек. Борта из черной резины. На корме — мотор «Ямаха», двадцать пять лошадиных сил — мощный, но не слишком тяжелый. Алюминиевые весла закреплены в уключинах, значит, можно плыть тихо.

Однако, приблизившись, я понял, что лодка не просто привязана к пирсу. Толстый стальной трос, который тянулся от «Зодиака» к пирсу, был защелкнут на замок.

Как отцепить этот трос? Подтянувшись, я выбрался из воды на дощатый настил и тут же лег — не ровен час заметят из коттеджа. Свесил голову и стал изучать замок, чтобы понять, смогу ли я его открыть.

Но замок был надежный, а трос — слишком толстый. Придется вернуться и поискать в сарае кусачки. Меня могут заметить, я потеряю время — стоит ли так рисковать?

Я уныло поднялся на ноги…

И почувствовал, что кто-то положил руку мне на плечо.


Можно было не оборачиваться, чтобы понять, чья это рука. Я не слышал, как подошел Уэйн: шум прибоя заглушил его тяжелые шаги.

И вот я стою и смотрю прямо в черное дуло глушителя, прикрученного к его «ЗИГ-Зауэру». Никто не прикручивает к пистолету глушитель, если не собирается из него стрелять.

— А ты, парень, умеешь удивить, — сказал он. — Бежать некуда, сам знаешь.

В кармане у меня лежит пистолет Бака. Но выстрел без глушителя привлечет внимание. Лучше воспользоваться ножом. Если я смогу вытащить его до того, как Уэйн меня пристрелит.

— А кто сказал, что я собираюсь бежать?

— Подними руки, Джейк, — продолжал он, — и давай вернемся назад. Я не хочу делать тебе больно, честное слово, не хочу.

Он думал, я не заметил, как он передернул затвор.

Я посмотрел на тело Пабло, распростертое на песке.

Уэйн не спускал с меня глаз. Он знал, на что я смотрю…

— Давай, идем назад, — сказал он. — Подними руки, Джейк, и я ничего тебе не сделаю. Обещаю.

До этого момента я его почти не слышал. У человека, только что убившего Пабло, были на удивление приятные манеры. И он знал мое имя, вот что интересно!

Один раз я уже отнял у человека жизнь и думал, что это больше никогда не повторится.

— Джейк, пойми, у тебя просто нет выбора.

— Ты прав. Выбора нет.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Давай поговорим.

Я наклонил голову, как будто размышляя, что ответить. В это время моя рука незаметно вытащила из кармана нож.

Кивнув, я нажал на кнопку и почувствовал легкий толчок: лезвие вышло из рукояти.

А потом бросился на него.

На человека, который убил Пабло. Я видел его словно сквозь туман. Быстрый удар снизу по горлу, и его рот раскрылся в немом крике. Он завалился назад и рухнул на причал. Пистолет выпал из рук и отлетел к самому краю настила.

Теперь я прижимал нож к его глотке, давя коленом на грудь. Лезвие поблескивало в лунном свете.

— Ты знаешь, на что способен этот нож, — сказал я. — Ответишь мне на пару вопросов, и я позволю тебе уйти.

Он несколько раз моргнул, и — я заметил это краем глаза — его правая рука начала двигаться. Я слегка надавил на нож.

— Даже не думай.

— Что ты хочешь знать?

— Что будет после того, как вы получите деньги? Что будет с нами?

Уэйн часто заморгал. Нервничает.

— Не волнуйся, Джейк, — ответил он. — Мы следов не оставляем.

— В каком смысле? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Молчание. Я слегка провел ножом по его горлу.

— Кто вас нанял?

— Вы.

Я снова надавил на лезвие, на этот раз сильнее.

— Ты что, так и не понял? Мы наемные работники, как и ты. Просто выполняем свою работу. Так что расслабься, Джейк! Я серьезно! Незачем прибегать к насилию…

— Скажи это тому парню, который лежит вон там на берегу.

— Я понимаю, да. Стыд и срам.

— Я все видел. Как ты вогнал в него три пули. Последний вопрос, Уэйн. Что ты ему сказал перед тем как убить?

— Приказал сплясать кукарачу.

Кровь застучала у меня в висках, и вновь я оказался в черном туннеле. Вперед, вперед! На этот раз я не стал останавливать лезвие. Уэйн издал хриплый, булькающий звук, его пальцы конвульсивно сжались.

Толкнув тело обеими руками, я сбросил его с причала. Раздался громкий всплеск.


Прилив адреналина начал спадать, руки и ноги налились свинцовой тяжестью.

Я встал, хотя колени подгибались. Вытер кровь, сложил нож и убрал его в задний карман. К горлу подкатила тошнота. Потом я вспомнил о «ЗИГ-Зауэре», лежавшем на краю причала, подобрал его и сунул за пояс. Постарался собраться с силами, чтобы дойти до сарая и раздобыть пассатижи.

И тут с вершины холма донесся пронзительный крик.

У той стороны дома, где Верн устраивал себе перекуры, виднелись две фигуры. Одна отталкивала другую.

Это был Верн. И с ним женщина.


Я помчался вверх по ступеням, не таясь, не думая о том, заметит ли меня Рассел или кто-нибудь еще.

В первую секунду я не мог понять, что происходит. Почему Верн склонился над Эли. Почему у нее задрана юбка, а нежная белая кожа обнажена… Но в тот миг, когда я все понял, гнев вспыхнул во мне, словно хворост, облитый горючим. Весь мир исчез, и остались только я и он.

Верн заметил меня, когда я бросился на него, но не смог ничего сделать. Не со спущенными до колен штанами.

Эли извивалась, пытаясь освободиться, но у нее были связаны руки. Крики заглушал кляп из ее же трусиков.

Не отрываясь от Эли, Верн завел правую руку за спину в поисках кобуры, затерявшейся в свисающих штанах.

В кармане у меня был пистолет Бака, а за поясом — пистолет Уэйна. Но в припадке ярости я забыл о них. Размахнувшись, ударил его по шее.

Верн качнулся назад, но быстро выпрямился и попытался встать на четвереньки, одновременно подтягивая рукой штаны.

Эли откатилась в сторону. Лицо расцарапано, блузка разорвана.

Казалось, Верн передумал искать пистолет. Вместо этого он резко выбросил руку вперед, схватил меня за ногу и дернул на себя. Другой рукой ударил меня в солнечное сплетение. Я согнулся пополам и, задыхаясь, отшатнулся.

Стоя на коленях, Верн наконец вытащил револьвер и стал целиться в меня. Но оружие в его руке ходило ходуном. Наркотики изрядно подточили его нервную систему.

Я схватил его за руку, отобрал пистолет и отбросил в сторону. Заведя ему руки за спину, я всем своим весом навалился ему на затылок, заставляя его наклонять голову все ниже и ниже. Раздался хруст позвонков.

Какое-то время я просто лежал на нем, потом откатился в сторону. Сердце гулко стучало, я никак не мог отдышаться.

Потом я встал и подошел к Эли, без сил лежавшей на траве, наклонился и вытащил кляп у нее изо рта. Обнял, помог ей сесть. Ее плечи задрожали от рыданий…

Когда она немного успокоилась, я ножом перерезал веревку, стягивавшую ее запястья.


— Надо убрать его отсюда, — сказал я, поднял веревку и положил ее в карман. — И убраться самим, прежде чем нас заметят.

Я поднял револьвер Верна. Взял труп за ноги, Эли взялась за руки, и мы двинулись к опушке леса. Едва мы углубились в чащу, Эли выпустила ношу.

— Не могу больше, — задыхаясь, сказала она.

— Тогда хватит — мы отошли достаточно далеко, из коттеджа тело не заметят.

Я пошарил по карманам его куртки, забрав все, что могло нам пригодиться.

Лицо Эли было в тени. Я бережно и нежно стер с ее щек слезы и потекшую тушь. Она закрыла глаза, словно отвечая на утешение и ласку.

— Эли… — Я погладил ее по волосам.

— Что ты за человек, Лэндри? — прошептала она.

— Сейчас не время об этом говорить, — сказал я. — Рассел в любой момент может обнаружить, что мы оба исчезли. А мне нужна твоя помощь.


Эли знала ответы почти на все мои вопросы. Ее мозг работал на полную мощность.

— «До конца дня» означает «до закрытия банка», причем в Европе, — сказала она. — Лихтенштейн, если я правильно помню, это рядом со Швейцарией. Минус девять часов. Это значит, что после семи утра Рассел уже не сможет перевести деньги.

— В гостиной с оленями были часы?

— Я не заметила. Но в это время года здесь светает приблизительно в пять утра. Я помню, это было указано в расписании тренинга. Сейчас, должно быть, половина пятого. Еще одна важная вещь: им нужно дождаться открытия нашего банка в Нью-Йорке. В девять утра, то есть в шесть по местному времени. Значит, на все про все у него есть час.

— А у нас — полтора…

— Знаешь, что во всем этом самое странное? — произнесла она. — Рассел слишком хорошо осведомлен о наших делах.

— У него есть источник внутри компании, — ответил я.

— Ты думаешь, он и правда работает на кого-то из «Хаммонда»?

Повисла пауза.

— Так сказал Уэйн. Я спросил у него, кто его нанял, и он ответил: «Вы». Думаю, это означало «Хаммонд».

— Но зачем?

— Может быть, старая добрая растрата?

— Но зачем при этом брать заложников? Зачем нанимать Рассела и его банду, планировать рискованную операцию?

— Затем, что кто-то хочет, чтобы мы поверили в то, чего на самом деле нет. Ты когда-нибудь слышала о такой штуке, как аутосеквестро?

Она отрицательно покачала головой.

— Случается время от времени в Латинской Америке. Инсценированное похищение, организованное самим похищенным. Обычно это делают, чтобы получить деньги от страховой компании или от работодателей. Иногда даже от членов собственной семьи.

— Но… Как же нужно любить деньги, чтобы устроить такое… такую бойню!

— Может быть, изначально убийства и не планировались.

— Хм?

— Посмотри на наших воротил. Они не похожи на рисковых парней. Жадные — да, но большой куш не заставит их потерять голову.

— Так что могло втянуть одного из них в эту авантюру?

— Страх.

Эли взвесила мои слова.

— Но кто это? — наконец спросила она.

Я пожал плечами.

— У кого была возможность поговорить с Расселом наедине?

— У всех нас. Когда он нас допрашивал, — ответил я.

— Но когда начались проблемы, ему нужно было что-то предпринять. Кто бы ни нанял Рассела, он должен был переговорить с ним с глазу на глаз. И сделать это так, чтобы остальные ничего не заподозрили. Нужен был какой-то предлог.

— Каждый, кто просился в туалет, мог это сделать.

— Аптон Барлоу выходил в туалет несколько раз, — сказал я. — И Джефф Латимер с его диабетом.

— Ты знал, что он диабетик?

— Просто заметил шприцы у него в чемодане.

— Странно… Когда я еще работала в отделе кадров, от Латимера не поступило ни единой справки, в которой говорилось бы о диабете.

— Джефф Латимер? Ты шутишь? Из всей нашей компании он последний, кто на такое способен. И потом, он так предан Шерил!

— Она тоже верна ему. Когда Слеттери настаивал на ужесточении компьютерной безопасности, Латимер убедил ее отказаться от реализации этого проекта из-за его дороговизны. Но даже после того, что с нами случилось, я не услышала от нее ни единого дурного слова в его адрес. В этом вся Шерил.

— Джефф Латимер, — повторил я и задумался.


Ясное ночное небо, усыпанное звездами, все еще было иссиня-черным, но на горизонте уже виднелся слабый, бледный свет.

Пригнувшись, мы бежали к дому. Эли взяла маленький «смит-вессон» Верна, мне остался «ругер».

«ЗИГ-Зауэр» я решил пока припрятать — на всякий пожарный.

Сарай, где хранились инструменты и горючее, стоял, окруженный деревьями, позади коттеджа. Это был обычный деревенский сарай, крытый дранкой. На ржавой скобе висел большой амбарный замок. Однако дверь была не заперта.

Пол был покрыт старой фанерой. Я плотно закрыл дверь, зажег лампу и поставил ее на скамью. Круг света выхватил из темноты часть заставленной полками стены, окрасив наш тесный закуток в нежные янтарные тона.

Я снял с пояса рацию Бака и включил ее. Но рация издавала одно лишь шипение.

— Они могли переключиться на другой канал, так ведь? — сказала Эли.

— Продолжай слушать. И не выпускай оружия из рук.

— Ты куда? — тревожно спросила она.

— Хочу посмотреть, где сейчас Рассел с братом. Если на террасе, я легко смогу уложить их…

— Уложить?

— Пристрелить, Эли. Убить.

— О боже, Лэндри!

— Ты сможешь выстрелить из револьвера, если потребуется?

— Я умею стрелять.

— Я знаю. Вопрос в том, сможешь ли ты заставить себя это сделать.

Она глубоко вздохнула:

— Если не будет другого выхода… Думаю, смогу.


На террасе было темно и тихо. Ставни были захлопнуты. Всю ночь они простояли распахнутыми. Значит, бандиты знали, что мы с Эли где-то рядом. И приняли меры предосторожности.

Я припал к земле и подождал с минуту, прислушиваясь, пытаясь понять, смотрит кто-нибудь на улицу или нет. Убедившись, что за мной никто не следит, я поднялся и побежал обратно в сарай.

Дверь сарая медленно отворилась. На пороге стояла Эли с револьвером в руке. Ее глаза смотрели вопросительно, но она не проронила ни слова.

Я вошел, закрыл за собой дверь.

— Они знают, что я где-то здесь. И что теперь ты, скорее всего, со мной.

— Почему ты в этом так уверен?

Я объяснил.

— И что это значит? — спросила Эли. — Что нам теперь делать?

— Переходим к плану Б. Я собираюсь отключить генератор. Они не смогут перевести деньги без электричества… и с перерезанным кабелем, который только я могу соединить. Это значит, что им придется пойти на уступки. Кроме того, это собьет их с толку. Если они растеряются, я смогу проникнуть внутрь незамеченным.

— Внутрь? Зачем?

— Чтобы вывести остальных. А ты пока останешься здесь. Я хочу, чтобы ты нашла большие пассатижи.

— Если бы тут были пассатижи, Лэндри, ты бы уже давно их взял. Я знаю, что ты задумал. Хочешь, чтобы я осталась здесь.

— Именно, — согласился я. — Я не хочу, чтобы ты совалась под пули.

— Ну что ж… Я здесь не останусь.

— Ну хорошо, — подумав, ответил я. — Но дождись по крайней мере, когда отключится электричество. Когда поймешь, что генератор не работает, беги к кухне.

И тут мне пришла в голову одна мысль. Я поднял лампу, осветив сарай. Инструменты ровными рядами висели вдоль стен, на полках стояли банки с краской, пластиковые бутылки с садовыми химикатами.

Нужную мне вещь я нашел на полке рядом с краской. Аккуратно сложенная ткань. Я вытащил нож Бака и отрезал полосу.

— Подними юбку.

Эли посмотрела на меня удивленно, но повиновалась. Я приложил маленький «смит-вессон» к ее бедру и начал приматывать его тканью. Получилась импровизированная кобура.

— А теперь потренируйся вытаскивать револьвер. Чтобы в нужный момент все прошло как надо.

Пока она практиковалась, я взял фонарь и подошел к куче, сваленной на полу. Там была пара ящиков, явно не принадлежавших охотничьему дому. Похоже на припрятанное оружие. Люди Рассела принесли ящики с собой и спрятали их подальше от посторонних глаз. Мое внимание привлекли красные цилиндры, по размеру напоминавшие банки с кока-колой. На каждом было написано «An-М14 Incen Th».

— Что это? — спросила Эли.

— Термитные шашки. В армии их используют, чтобы что-нибудь быстро сжечь.

— О боже! Думаешь, это и есть их план? Сжечь напоследок охотничий дом и всех, кто там находится?

— Похоже на то. Но не раньше, чем будут переведены деньги.

— А деньги не получится перевести, пока нет электричества и пока ты не соединил кабель.

— Именно.

— Лэндри, — сказала она, — эти шашки… Мы можем их как-то использовать?

Я помолчал несколько секунд, обдумывая эту мысль. А потом объяснил ей, что делать.

— Встретимся у заднего входа в дом. Беги, как только погаснет свет.

— Главное, — сказала она, — вернись целым и невредимым.


Разумеется, дверь в генераторную была открыта. Внутри было жарко, пахло машинным маслом. Я открыл щиток и начал изучать кнопки и переключатели. Там была кнопка включения питания, топливный клапан, несколько датчиков и индикаторы.

Рация, висевшая у меня на поясе, внезапно ожила.

Я застыл на месте, прислушиваясь.

Раздался звук, как будто кто-то нажал на кнопку передачи. Но голоса я не услышал. Нажали кнопку случайно?

Я вернулся к щитку. Простое отключение питания может не дать нужного эффекта. Да, это должно было привести Рассела с братом в замешательство. Возможно, наступившая темнота даже заставит их покинуть укрытие. Но может и, наоборот, только взбесить их.

Но тут мне пришла в голову одна идея. Выключить питание, дождаться, когда остановится мотор, закрыть топливный клапан и подождать еще пару минут. Если потом кто-то включит питание, система будет выглядеть исправной. Но генератор все равно не будет работать. Рассел пошлет Питера-на-все-руки исправить неполадку. Возможно, с ним пойдет и Тревис.

Они не сразу поймут, что я сделал. Питер проверит щиток, убедится, что все в порядке. А в это время Рассел начнет терять терпение.

Рация снова затрещала. Я замер.

— Джейк, — в ровном голосе Рассела звучал металл, — тебе пора домой.

Я не двигался. Молчи! Он не должен знать, что ты его слышишь!

Где-то рядом с Расселом раздались крики. Но голос Рассела был все так же спокоен:

— Я знаю, что ты там, Джейк. Тебе и правда пора возвращаться. Твоя подружка волнуется.


Я погасил лампу. Уменьшил громкость рации, но не стал ее выключать. Генератор все еще работал.

Осторожно приоткрыв дверь, я выглянул наружу, посмотрел по сторонам. Держась в тени, пополз обратно к сараю. Даже издали было видно, что дверь открыта, а внутри горит свет.

Сарай был пуст. Эли исчезла.

Рация заговорила:

— Все кончено, Джейк. Она у меня. Помнишь тот самый «глок», о котором ты так много знал? Так вот, сейчас она узнает о нем еще больше.

Пара секунд тишины, затем раздался женский голос:

— Не слушай его! Не ходи сюда!

Я с трудом узнал голос Эли, так его исказил страх.

Рассел спокойно перебил ее:

— Не вздумай испытывать мое терпение, Джейк. Ты знаешь, что я с ней сделаю. Вернись в коттедж — вот все, что мне нужно.

Он замолчал. Я не проронил ни слова.

— Как только нам переведут деньги, ты со своей подружкой и коллегами сможешь отправиться домой, — продолжал он. — Но если ты не вернешься… Как я говорил, выбор есть всегда.


Стеклянная дверь скрипнула, когда я закрывал ее за собой. В холле было темно, но из-под двери кабинета управляющего пробивалась полоска света.

Я тихонько приблизился. Еще не разглядев того, кто сидел за столом, я ощутил слабый запах одеколона «Олд спайс».

Джефф Латимер удивленно поднял на меня глаза.

— Привет, сосед! — сказал я.

— Джейк! Вы… Вам удалось позвать на помощь?

Рядом с клавиатурой лежал лист бумаги с напечатанными на нем цифрами: номера банковских счетов «Хаммонда».

— Не смог наладить Интернет, — ответил я. — Может быть, вам больше повезло?

Он покачал головой, не спуская с меня настороженных глаз.

— Вам нельзя здесь оставаться! Рассел приказал мне перевести деньги. Он может вернуться в любой момент!

— Встаньте, Джефф! Куда вы колете себе инсулин?

— О чем вы?

— Есть только три места, куда диабетики делают себе уколы, — продолжал я. — Вы какое выбрали?

— Я… в живот. Но у нас нет времени обсуждать мой диабет…

Одним рывком я задрал его рубашку, обнажив мягкий, бледный живот. Без единого следа укола.

— Это вы приказали Расселу убить Данцигера, да?

— С чего вы взяли?!

— Джон знал. Он догадался, что именно вы связались с Расселом через старого приятеля, который возглавлял одно охранное предприятие.

Латимер бросил взгляд на дверь. Ожидал, что Рассел или его брат придут к нему на помощь? Повернувшись ко мне, он сказал:

— Джейк, вы бредите. Я пытаюсь нам помочь! А вы только попусту тратите время, которого и так нет!

— И правда, — ответил я, вытащил «ругер» и приставил ко лбу Джеффа.

— Это еще что? Немедленно уберите эту штуку!

— Все ради денег, да?

Я посильнее впечатал дуло пистолета в его бледную кожу.

— Но я думаю, все было немного сложнее. Вы украли деньги у корпорации и положили их на офшорный счет какой-нибудь «проектной компании». А потом инвестиции прекратились, и пришлось как-то прикрывать недостачу, так?

— Пожалуйста, уберите пистолет, — прошептал он. — Эта штука может случайно выстрелить.

— Вам было нужно сто миллионов долларов. Я прав?

— Кто вложил в вашу голову эти безумные идеи? Бодин?

— Но я не думаю, что вы планировали все именно так, как произошло, — продолжал я. — Рассела нанимали не за тем, чтобы он выбил из компании полмиллиарда. Вы дали ему совсем другие инструкции, я уверен. Вы сказали ему, что все должно выглядеть так, будто случайно оказавшиеся в нужном месте бандиты решили взять в заложники группу бизнесменов и получить выкуп.

Он смотрел на меня с ненавистью.

— Вы знали, что у Рассела большой опыт в подобных вещах, но забыли его как следует проверить, я прав? — сказал я и добавил чуть более мягко: — Вы ведь не хотели, чтобы люди пострадали, а, Джефф?

— Нет, — прошептал он. Его лицо сморщилось. — Я не думал, что все так получится! Деньги шли не мне! Я бы ни цента не получил!

— Так что же должно было произойти?

Но Латимер не отвечал. Он закрыл глаза. Его нижняя губа дрожала.

— Так как вы это планировали провернуть, Джефф? — прошептал я. — Рассел должен был выбить из компании сто миллионов и отпустить нас? Они бы получили большой куш, а вы прикрыли недостачу? И никто бы не узнал о деньгах, которые вы украли у «Хаммонда»? Такой был план?

Я схватил его за плечо и толкнул к двери.

— Джейк, неужели вы думаете, что я знал, как все повернется?

— Видите ли, Джефф, вы и сейчас этого не знаете, — ответил я и вытолкнул его в холл.


Ткнув Латимера револьвером в спину, я отвел его в большой зал.

Рассел стоял прямо за Эли: рука на ее шее, дуло «глока» упирается в висок.

У меня был Латимер, человек, нанявший Рассела. Но он имеет ценность только в том случае, если Рассел в нем все еще нуждается. А в этом я не был уверен.

Тревис стоял рядом с братом и целился в меня из пистолета. Их было двое против меня одного, а Эли от смерти отделяло лишь одно движение пальца, лежавшего на спусковом крючке.

Что-то ударило меня сзади, в глазах потемнело. Я упал на пол и, перекатившись на бок, увидел, кто меня стукнул. Эти черные волосы и козлиная бородка, мощные плечи и лицо, сплошь покрытое синяками…

— Я так и думал, что мы еще встретимся, — сказал Бак.


— Отпустите ее, Рассел, — сказал я, пытаясь подняться на ноги. В руке я все еще сжимал «ругер».

— Так это и есть твоя великая идея? Обменять Латимера на свою подружку? — презрительно протянул Рассел. — Приятель, да мне наплевать, что с ним станет.

Но Латимер бросился в сторону и встал между Тревисом и Баком, своими телохранителями. Его лицо горело, глаза бешено вращались.

— Знаешь, — продолжал Рассел, — все же стоило тогда тебя пристрелить.

— Да ничего страшного, — встрял Бак. — С удовольствием сделаю это за тебя. Всегда рад помочь.

Эли пристально смотрела на меня. Казалось, она что-то хотела мне сообщить… Но что?

Я поднял пистолет, переводя его с одного бандита на другого. Но Рассел знал, что я не рискну в него стрелять, пока он держит Эли.

— Его надо убрать! — эхом раздался голос Латимера. — Только он один все знает!

— Я на вас больше не работаю, — отрезал Рассел.

— По правде говоря, Рассел, я нужен вам живым. Если, конечно, вам нужен работающий Интернет.

— Но сеть уже работает.

— Нет. Кто-то из вас, ребята, напортачил и перерезал провод.

— Да он блефует! — крикнул Бак.

— Легко проверить, — сказал я. — Спроси у Джеффа.

— Джефф, связь со спутником есть? — спросил Рассел.

Латимер, казалось, колеблется.

— Что-то с ним не так, — наконец сказал он. — Не могу установить связь. Он и правда что-то сделал.

— Надо было лучше планировать состав команды, — усмехнулся я. — Видите ли, Рассел, когда-то я работал монтажником кабельного телевидения. Не могу сказать, что мне нравилась эта работа, но никогда ведь не знаешь, какие навыки пригодятся в жизни…

Молчание.

— Когда пропадает связь со спутником, что вы обычно делаете? Правильно, просите менеджера позвонить провайдеру. Не хотите ли вызвать техподдержку, а, Рассел?

— Рассел, он нам не нужен! — выкрикнул Латимер. — Есть только один человек, которому все известно. Его надо убить прямо сейчас!

Рассел посмотрел на Латимера. Улыбнулся:

— Знаешь, Джефф, думаю, ты прав.

Раздался выстрел. Латимер осел на пол. Эли вскрикнула, рванулась, но Рассел крепко прижимал ее к себе.

Я смотрел на них, чувствуя одновременно страх и облегчение.

— А теперь, Джейк, — Рассел спокойно приставил пистолет к виску Эли, — мой брат пойдет с тобой и посмотрит, как ты будешь чинить линию. Я уверен, что жизнь твоей подружки тебе небезразлична и ты не наделаешь глупостей. Положи «ругер» на пол. Медленно.

— Хорошо, — сказал я. — Заключим сделку. Как только я починю кабель, ты ее отпустишь. Когда я закончу, то дам сигнал и ты сможешь сам все проверить.

Улыбнувшись, Рассел кивнул.

— Никогда не сдаешься, а?

— Никогда, — подтвердил я.

ГЛАВА 14

Тревис стоял сзади, держа меня на мушке.

Я присел на корточки, поднял кабель и показал его своему конвоиру. Срез тускло блеснул в лунном свете.

— Можешь посветить?

Левой рукой он достал из кармана фонарь. Яркий луч выхватил из темноты основание фундамента, перерезанный кабель.

— Ну что, кто из вас это сделал? Ты, Тревис?

— Нет! — раздраженно ответил тот.

— Мне понадобятся кое-какие инструменты. Обжимные клещи, пара штекеров и коннектор F-81. И еще нож и плоскогубцы.

Тревис поддел гравий носком ботинка.

— Да я даже не знаю, как все это выглядит!

— Надо посмотреть в сарае.

— Я спрошу у Рассела.

— А чтобы задницу вытереть, ты тоже у него разрешения спрашиваешь? Если что, я буду тут, в сарае. — Я постучал по обшитой тесом стене.

— Ну ладно, — немного поколебавшись, согласился Тревис.

Но вместо того, чтобы пойти ко входу, я направился в обход к задней стене сарая.

— Эй! Дверь там!

— Дверь там, а ключ висит вон там, на крюке, — бросил я.

Он шел за мной, все еще держа меня на прицеле.

— Можешь посветить сюда? — Я неопределенно ткнул пальцем перед собой. — А не мне в глаза?

— Куда?

— Вот черт! — Мы стояли возле старой кривой сосны, толстые ветви которой лежали прямо на крыше сарая. — Его тут нет. Ты ничего не видишь?

Конус света переместился от фундамента к крыше, потом спустился обратно. Пока Тревис соображал, как связаться с братом, одновременно держа меня на мушке, я подошел поближе — будто бы в поисках пропавшего ключа. Наконец он выключил фонарь и достал рацию.

— Подожди, — сказал я, — кажется, нашел. Извини.

«ЗИГ-Зауэр» лежал там, где я его оставил, — в развилке старого ствола. Схватив пистолет, я приставил его к виску Тревиса.

— Одно слово, и я вышибу тебе мозги!

Он растерялся всего на миг, и этого мне хватило, чтобы его разоружить. Связав его, я поднял его кольт и убедился, что магазин полон. Мой «ЗИГ», в котором не хватало уже трех патронов, будет запасным.

А потом я направился к другому сараю.


У отца был ящик с «игрушками»: военными трофеями и разряженными гранатами, которые он привез из Вьетнама. Мне было лет шесть, когда он рассказал о том, что бывает, когда взрывается граната. Через пару часов я начал надоедать ему просьбами поиграть со мной в прятки… И он кинул в меня гранатой.

Чтобы «преподать урок».

Когда я перестал плакать, он мне объяснил, что сначала надо выдернуть чеку и только потом бросать. Иначе не взорвется. Вообще-то я всегда думал, что граната ненастоящая. Но от отца всего можно было ожидать.

В сарае было четыре термитные шашки. Мне хватит и одной.

Через пять минут я закончил подготовку к операции и вернулся в коттедж.


Рассел прищурился. Он понял — что-то случилось.

— У нас проблема! — сказал я.

— Какая?

— Ты! — Я поднял термитную шашку, выдернул чеку и кинул в Рассела.

Он завопил, Эли завизжала и бросилась в сторону, Бак растянулся на полу.

Секунды паники позволили мне вытащить из-за пояса кольт и выстрелить два раза. Пистолет выпал из руки Рассела и отлетел к стене.

Бак перекатился на бок. На его груди расплывалось красное пятно.

Откуда-то донеслись приглушенные крики.

Рассел какое-то время стоял без движения, словно сомневаясь, стоит ли поднимать пистолет. Он был в ярости: догадался, что я вытащил из гранаты взрыватель.

Я прицелился, выстрелил и вдруг заметил краем глаза какое-то движение.

Бак все-таки смог удержать в руках ствол. Вырвался язычок пламени, и в тот же миг мое бедро обожгла чудовищная боль.

Пол вдруг вздыбился и ударил меня по лицу.

Казалось, я свернул челюсть — так было больно. Комната, люди — все плясало и плыло перед глазами. Я видел красное лицо Рассела, его руку и что-то блестящее в его кулаке. Большой нож с длинной рукоятью. И этот острый клинок был направлен прямо мне в сердце.

Я хотел молить о пощаде, а из груди вырвался лишь стон. Не было сил даже отползти в сторону, но тут…

Его голова дернулась. Он рухнул.

Над ним теперь стояла Эли, крепко держа «смит-вессон». Руки ее дрожали, но глаза горели яростным огнем.

ЭПИЛОГ

Канадская полиция продержала нас в Ванкувере почти четыре дня.

За двух выживших налетчиков тут же взялся Отдел особо тяжких преступлений. Бака Хога увезли на вертолете в больницу. Он умер во время операции. Тревиса Брамли посадили в камеру предварительного заключения. Через некоторое время он предстал перед судом по обвинению в убийстве. Насколько мне было известно, сам Тревис никого не убивал, но, как показало следствие, он все же совершил тяжкое преступление.

Тела погибших перевезли в Ванкувер на вертолете и отправили на вскрытие. Остальных долго допрашивали, меня — дольше всех, разумеется. После того, как перевязали в больнице.

Когда безумная радость освобождения схлынула, наступило полное опустошение. Пережитое дало о себе знать. Между расспросами полицейских мы много спали, много говорили и постоянно звонили родным и друзьям.

Я сразу заметил, что Клайв Райланс, Аптон Барлоу и даже Кевин Бросс стали относиться ко мне гораздо теплее. Впрочем, это была не просто благодарность за то, что я сделал. Эти господа чуяли кадровые перестановки за версту.

И только Эли была молчалива и выглядела потерянной. На второй день я наконец смог переговорить с ней с глазу на глаз. Мы сидели в холле здания полиции.

— Словно что-то пожирает меня изнутри, — произнесла она, уставившись в пол. — Снова и снова прокручиваю в памяти все, что произошло. Я не такая, как ты, Джейк. Никогда не смогу об этом забыть!

Я придвинулся ближе, взял ее за руку:

— Я понимаю тебя, поверь мне.

И рассказал ей все то, о чем никогда никому не рассказывал.


Это был наш последний день в Ванкувере. Я в одиночестве завтракал в ресторане отеля, когда ко мне подошел Аптон Барлоу.

— Не возражаете, если я сяду?

— Пожалуйста.

— Я недооценил вас, мой друг.

Я не знал, что на это ответить, поэтому промолчал.

— Мне все еще кажется невероятным, что Джефф Латимер воровал деньги у компании. И в таких масштабах. Да, чужая душа потемки.

— Думаю, все было немного сложнее.

— Конечно! — ответил он и, делая вид, будто эта мысль только что пришла ему в голову, спросил: — А о чем он говорил… в самом конце?

Разумеется, он хотел узнать кое-что другое: рассказал мне Латимер обо всем или нет?

Наклонившись поближе к нему, я прошептал:

— Могу сказать вам только одно, Аптон. Грядут перемены, причем на самом верху. Думаю, вы и сами знаете.

Он кивнул, прокашлялся:

— А что вам известно об этих… переменах? — Как его, должно быть, бесила необходимость задать мне этот вопрос!

— Я знаю, что Шерил благосклонно отнесется к тем, кто будет сотрудничать.

— Сотрудничать?

— Полетят головы. Вам решать, хотите ли вы сохранить свою…


Получив гарантии Шерил, которая согласилась не передавать его в руки правосудия, Аптон Барлоу с готовностью рассказал обо всем.

О том, как ее предшественник, Джеймс Роулингс, попросил своего доверенного юрисконсульта, Джеффа Латимера, открыть офшорное предприятие на Виргинских островах.

Идея принадлежала Хэнку Бодину, но потом Роулингс решил увеличить годовой доход в три раза и переместил на офшорные счета денежные активы компании. Никто не заметил их отсутствия, и пятьдесят миллионов должны были превратиться в сто пятьдесят.

Осторожный Латимер предупреждал босса, что эти операции слишком рискованны. Но Джим Роулингс предпочел рискнуть, чтобы получить побольше неучтенной наличности для так называемых «компенсаций». Короче, ему были нужны деньги на разнообразные взятки.

Надо отдать должное Роулингсу: пока он стоял у руля, дела «Хаммонда» за рубежом шли как по маслу.

Речь шла не о тех четырехстах тысячах, которые Бодин приказал Латимеру перевести на офшорный счет нужного офицера Пентагона. В карманы министров иностранных дел и диктаторов стран третьего мира уходили миллионы.

Роулингс, конечно, не ожидал, что его фонды исчерпаются. Едва ли он хотел поставить Латимера в безвыходную ситуацию: найти сто миллионов для удовлетворения маржевых требований именно тогда, когда инвестиции иссякли. Если бы Роулингс был жив, он бы нашел способ выпутаться…

И конечно, никто не ожидал внутреннего расследования, которое перекрыло Латимеру доступ к активам.

— Если бы Роулингс не умер внезапно за игрой в гольф, ничего этого не случилось бы, — говорил потом Аптон Барлоу. — Ненавижу гольф.


Я едва не опоздал на обратный рейс.

Мне выпала сомнительная честь быть допрошенным лично главой Отдела особо тяжких преступлений Королевской конной полиции. В процессе разговора он получил мое подростковое полицейское досье и начал с таким энтузиазмом грызть мятные драже, что стало ясно: гончая учуяла дичь.

И все же он меня отпустил, когда все уже были на борту самолета. Ради меня даже задержали рейс.

Поднявшись по трапу, я вошел в салон.

Обернулся, чтобы занять свободное место, и вдруг… Кто-то захлопал в ладоши, и вскоре раздался шквал аплодисментов. Я улыбнулся, скромно склонил голову и проскользнул к ближайшему незанятому креслу. Моим соседом был Хэнк Бодин.

Он говорил по мобильному и, как только я оказался рядом, пересел на другое место. Первую половину полета он все звонил и звонил и с каждым звонком выглядел все более разочарованным.

А потом меня вызвала к себе Шерил.

Эли впустила меня в директорский кабинет, отошла к шикарному столу красного дерева и открыла свой ноутбук.

Шерил в это время говорила по телефону. Я присел на стоявший рядом диван, открыл «Уолл-стрит джорнал» и начал просматривать рецензии на фильмы, делая вид, будто вовсе не прислушиваюсь.

— Джерри, — почти кокетливо говорила она, изредка посмеиваясь, — ты же знаешь, я уже давно за тобой охочусь. О, тебе понравится Лос-Анджелес! Разве тебе не надоел этот бесконечный дождь? Вот и мне… Ну что ж, рада была вновь тебя услышать, думаю, мы сумеем договориться. Жду с нетерпением!

Закрыв телефон, она посмотрела на меня. Да, Шерил была в игривом настроении.

— Джейк, как вы понимаете, по возвращении в офис нас ждет много работы. На тридцать третьем этаже появится много свободных кабинетов, и я хочу, чтобы вы заняли один из них. Как мой личный помощник.

— Благодарю. Но, боюсь, я просто не создан для тридцать третьего этажа. Я путаю вилку для салата и вилку для рыбы. Могу ляпнуть что-нибудь совсем не к месту. Это… просто не мое.

Она пристально посмотрела на меня:

— Вообще говоря, на тридцать третьем нам порой не хватает вашей откровенности…

— Я не могу подвести Майка Зорна, — робко улыбнулся я. — Надо же разобраться с этими «цыплячьими заклепками»…

Помолчав, она ответила:

— Я вас понимаю. Но тем не менее…

В этот момент входная дверь распахнулась и в салон ворвался Хэнк Бодин.

— Что, черт возьми, происходит? — заорал он. — Каждый раз, когда звоню в свой офис, натыкаюсь на этот дурацкий автоответчик: «Вы пытаетесь связаться с несуществующим подразделением компании „Хаммонд аэроспейс“»! Даже секретарше не могу дозвониться!

— Глория Моралес переведена на другую должность, Хэнк.

Эли подошла к Шерил и протянула ей папку, в которой лежал один-единственный листок.

Шерил взяла перьевую ручку с мраморного журнального столика. Не торопясь сняла колпачок и поставила подпись внизу страницы. Затем протянула листок Эли, а та без слов передала его Бодину.

— Что это? — настороженно спросил тот. Он выхватил листок из рук Эли, начал читать, и с каждой строчкой его глаза округлялись все больше и больше. — Нарушение обязанностей и несанкционированная передача… Да что за цирк вы тут устроили? — Он покачал головой. — Но уволить меня не в вашей власти!

— Неужели? — парировала Шерил, разглядывая свои ноготки. — Спросите Кевина Бросса. Уверена, вы заметили его отсутствие на борту. Я решила, что он не заслужил полета на корпоративном лайнере. Но вы можете ему позвонить…

— Через совет директоров вы это не протащите. Напоминаю, у вас нет права нанимать и увольнять сотрудников.

— Сегодня утром было специальное заседание комиссии совета директоров, Хэнк. Они прочитали электронные письма, любезно предоставленные Аптоном, и сразу поняли, что особого выбора у них нет.

— Аптон!

— Разумеется, никто не хочет, чтобы лично его затаскали по судам. Им просто нужно, чтобы кто-то расхлебал ту кашу, которую вы заварили. И я с радостью согласилась сделать это… Как только они дали мне все необходимые полномочия.

Лицо Бодина стало краснее свеклы.

— Надеюсь, я… — Шерил сложила губы трубочкой, словно смакуя невероятно вкусный шоколад, — понятно выражаюсь?


Когда спустили трап, я выглянул в иллюминатор: на взлетном поле собралась толпа фотографов, репортеров, операторов…

Открылась дверь, и в салон ворвались крики осаждавших самолет журналистов. Шерил вышла первая, за ней Эли и остальные.

Стоял ясный, солнечный калифорнийский день. И вдруг что-то мелькнуло в толпе. Что-то рыжее, нарезавшее круги по бетонке.

— Герти, — крикнул я, — ко мне!

Она побежала ко мне, волоча за собой поводок, прыгнула мне на грудь, начала облизывать лицо.

Когда я подходил к парковке с Герти, обрывавшей поводок, меня окликнула Эли.

— Так, значит, ты дал Шерил от ворот поворот?

— Ничего личного. Люблю чувствовать себя на своем месте.

Она покачала головой и улыбнулась:

— Может быть, когда-нибудь я сумею тебя разгадать.

— Тогда дай мне знать, хорошо?

Наклонившись, Эли погладила Герти:

— Так это и есть твоя хвостатая женушка? Какая красотка! — Эли оглянулась на лимузин Шерил. — Живешь все в той же квартире?

— Ну да.

— Не отвезешь меня… к нам домой?

— Конечно. Но должен предупредить — там повсюду собачья шерсть.

— Ничего, — ответила она, — как-нибудь переживу.

ДЖОЗЕФ ФАЙНДЕР

Любит: верность, честность, щедрость.

Не любит: высокомерие, чванство, претенциозность.

Веб-сайт: www.josephfinder.com


РИДЕРЗ ДАЙДЖЕСТ: Местом действия романа «Жестокая игра» вы выбрали лесной коттедж, где проходят корпоративные мероприятия. Почему?

ДЖОЗЕФ ФАЙНДЕР: Друзья, работающие в офисах, рассказывали мне о нелепых «корпоративных мероприятиях», якобы призванных укреплять командный дух. Порой такие мероприятия проводят далеко от города. И я начал размышлять. А что, если во время такой поездки что-нибудь случится? Что, если топ-менеджеры одной корпорации окажутся в лесной глуши и кто-то возьмет их в заложники?

Р.Д.: Коттедж, описанный в романе, существует в действительности?

Д.Ф.: Да. Приятель рассказал мне о базе отдыха в Британской Колумбии. Никаких телефонов, мобильных и Интернета. Полностью вне зоны доступа. И мое воображение заработало…

Р.Д.: Чем вас привлекла именно авиастроительная компания?

Д.Ф.: Я хотел, чтобы придуманная мной компания была «мужской». Просто потому, что генеральным директором в моем романе должна была стать женщина. К тому же я знаю, что в этой сфере процветают коррупция и лоббизм.

Р.Д.: Почему вы решили, что гендиректором должна быть женщина?

Д.Ф.: На высоких постах сейчас много женщин, но гендиректоров среди них пока маловато. Советы директоров, состоящие преимущественно из мужчин, часто не хотят вручать бразды правления женщинам. Думаю, причиной тому предрассудки.

Р.Д.: Среди руководителей описанной вами компании немало людей неприятных. У них есть прототипы?

Д.Ф.: Конечно. Собирая информацию для книги, я общался с людьми из этой среды. Многие из них были ужасны. Когда я встречал такого человека, я думал: «Мне как раз нужен злодей. Добро пожаловать в мою книгу».

Р.Д.: Вы говорили, что не любите, когда ваши романы относят к жанру «корпоративных триллеров».

Д.Ф.: Не люблю. У большинства читателей слово «корпоративный» ассоциируется со скучными графиками, совещаниями, презентациями, а в моем представлении «корпоративный триллер» означает просто захватывающий сюжет, развивающийся в рабочей обстановке. Это рассказ об отношениях между коллегами, о дружбе и любви, об успехе, предательстве.

Р.Д.: Что для вас самое сложное в работе над книгой?

Д.Ф.: Начать. Стоит мне написать первое слово, и работа идет сама собой. Но когда я только принимаюсь за новый роман, мне кажется, будто я забрался на высоченную вышку для прыжков в воду. Стоять там, наверху… Страшно!

Р.Д.: Вы много пишете о насилии. И после этого вы можете спокойно спать?

Д.Ф.: Да. Я сплю как младенец. Когда работа над романом в разгаре, мне вообще не снятся сны. Словно я за день исчерпываю всю фантазию, необходимую для сновидений.

Р.Д.: Как вы обычно работаете, есть у вас какие-нибудь привычки?

Д.Ф. : Есть, и много! Свой день я начинаю с чашечки хорошего кофе и стакана ледяной воды. Во время работы мне нужно видеть деревья. Ничего больше, только деревья. Но по правде говоря, когда работа спорится, я могу писать где угодно.

Р.Д.: Самое приятное в том, чтобы быть известным писателем, это…

Д.Ф.: То, что ты сам себе хозяин. Я не создан для офисной жизни и рад, что по работе мне не приходится общаться с неприятными людьми.

Джозеф Файндер

Инстинкт хищника

Пролог

Первый раз в жизни я стрелял из оружия.

До сих пор мне даже не доводилось держать оружие в руках. Это был кольт 45 калибра, он казался неудобным и тяжелым. Рукоятка револьвера была шершавой на ощупь. Я никак не мог прицелиться, хотя стоял так близко, что мог отправить ему пулю прямо в грудь. Если я его не застрелю, он убьет меня – в этом не было никаких сомнений. Я не мог с ним тягаться, и мы оба это знали.

Ночь, мы одни на нашем двадцатом этаже, а может быть, и во всем здании. За дверью моего кабинета погруженные в темноту офисные помещения – знакомые рабочие места коллег, которые работали со мной и которых, скорее всего, я больше никогда не увижу.

Рука дрожала, но я смог нажать на курок.


Всего несколько дней назад я был преуспевающим менеджером крупной компании. Престижная работа, красавица жена. Казалось, жизнь налажена – мысль об опасности просто не приходила в голову.

Теперь я не был уверен, что доживу до утра.

Где я допустил ошибку? И когда? Может быть давно, на первом курсе, когда залепил снежком в того парня, Шона Херли? Или на четвертом, когда оказался в местной кикбольной команде?

Нет, я точно могу сказать, когда именно это началось.

Десять месяцев назад.

Часть I

1

Ну и кретин же я.

Авария случилась из-за моей привычки делать сразу много дел одновременно. Радио играло слишком громко, а я гнал свою «акуру» на предельной скорости, потому что, как обычно, задержался на работе и теперь спешил домой. Вел машину одной левой, а правой нажимал кнопки на смартфоне, пытаясь проверить электронную почту – надеялся, что новый крупный клиент наконец согласился на условия сделки. Большинство писем было связано с уходом Кроуфорда, вице-президента нашего подразделения – его только что переманили в Sony. А потом зазвонил еще и сотовый телефон. Я бросил смартфон на пассажирское сиденье и схватил мобильник.

По мелодии звонка я узнал, что это Кейт, моя жена, поэтому не потрудился уменьшить громкость магнитолы – наверняка она звонила узнать, когда я буду дома, чтобы приготовить ужин. Ее последнее кулинарное увлечение восточной кухней длилось уже несколько месяцев – тофу, бурый рис, листовая капуста и тому подобная гадость. Должно быть, это очень полезно, раз уж так отвратительно на вкус. Но ей я никогда этого не говорил.

Однако Кейт звонила по другому поводу. По ее голосу я сразу понял, что она плачет, и прежде чем она начала говорить, я знал – почему.

– Звонил ДиМарко… – сказала она.

ДиМарко был нашим доктором из бостонского центра искусственного оплодотворения, который лечил Кейт от бесплодия последние два года или около того. Лично я не возлагал на него особых надежд и не знал никого, кто смог бы зачать ребенка в пробирке, поэтому у меня были серьезные сомнения насчет эффективности этого метода. Я всегда считал, что высокие технологии уместны при производстве плазменных панелей, а не в деле зачатия детей. Тем не менее сердце у меня упало. Представляю как эту новость восприняла Кейт. Она и так уже была достаточно взвинчена из-за курса гормональных инъекций. Эта неудача стала последней каплей.

– Мне очень жаль, – сказал я.

– Они не станут возиться с нами вечно, ты же знаешь, – рыдала она, – все, что их беспокоит, – это показатели, а мы портим им статистику.

– Кейти, это всего лишь третья попытка искусственного оплодотворения. Ты же знаешь, что наши шансы – десять процентов за цикл или что-то вроде этого, верно? Мы будем пытаться снова, малыш, вот и все.

– Да, но что мы будем делать, если это не поможет? – сдавленный, прерываемый рыданиями голос Кейт заставил мое сердце сжаться. – Поедем в Калифорнию для пересадки донорской яйцеклетки? Я этого не перенесу. Взять приемного ребенка? Джейсон, я тебя почти не слышу!

Я не против усыновления. Или против? Чтобы сосредоточиться на вождении, я постарался приглушить музыку. На руле была небольшая кнопка, но я не мог разобраться, как она работает. Большим пальцем я начал нажимать разные кнопки на руле, но радиоприемник заревел еще громче.

– Кейт, – начал я и в этот момент обнаружил, что машину повело в сторону – сначала на обочину, а потом прочь с дороги. Я бросил телефонную трубку, схватился за руль обеими руками и круто его вывернул, но было уже поздно.

Послышался резкий металлический звук. Я отпустил руль, нажал на тормоза.

Душераздирающий скрежет. Меня бросило вперед на руль, потом назад. Неожиданно машина резко завалилась набок. Двигатель продолжал работать, колеса крутились в воздухе.

Я сразу понял, что ничего серьезного со мной не случилось, но несколько ребер, возможно, ушиблены. Забавно: я тут же вспомнил старые черно-белые фильмы, которые показывали будущим водителям в автошколах в пятидесятые и шестидесятые годы. Зловещие названия вроде «Последней прогулки» и «Механической смерти» напомнили времена, когда все полицейские носили шляпы с широкими полями. Приятель в общежитии колледжа хранил такую образовательную видеокассету с записями аварий. Просмотр этих фильмов был занятием не для слабонервных. До сих пор не верю, что тот, кто посмотрел «Последнюю прогулку», пожелал бы потом добровольно сесть за руль автомобиля.

Я заглушил двигатель, выключил музыку и посидел несколько минут в тишине, прежде чем позвонить в службу помощи на дорогах.

Но линия до сих пор не разъединилась, и я услышал крик Кейт.

– Привет, – сказал я.

– Джейсон, с тобой все в порядке? – она была на грани истерики. – Что случилось?!

– Малышка, со мной все нормально.

– Джейсон, боже, ты попал в аварию?

– Не беспокойся, дорогая. Я в полном порядке. Все хорошо, не волнуйся.


Через сорок пять минут приехал эвакуатор – ярко-красный грузовик с надписью на боку: «Уолш. Помощь на дорогах». Водитель подошел ко мне, держа в руках металлический планшет с бумагами. Это был высокий, широкоплечий мужчина с неряшливой бородкой, длинными волосами с проседью, подхваченными сзади банданой. Одет он был в черный кожаный жилет.

– Дааа… – протянул водитель.

– Спасибо, что приехали, – сказал я.

– Не за что, – ответил обладатель жилета, – дайте угадаю. Вы разговаривали по мобильному телефону.

Я моргнул, на секунду замешкался и признался:

– Да.

– Эти телефоны – настоящее проклятие.

– Точно, – согласился я. Как будто я мог прожить без своего сотового телефона. А вот водитель произвел впечатление человека, который вполне мог без него обойтись. Он водит эвакуатор и мотоцикл. Возможно, в машине у него лежит рация, жевательный табак и CD с классикой рок-н-ролла. И еще рулон туалетной бумаги в бардачке. Он сам косит свой газон, чинит машину и думает, что последние три слова национального гимна звучат как «заводим двигатели, парни».

– С вами все в порядке? – спросил он.

– Да, все хорошо.

Он подвел эвакуатор к моей машине, опустил площадку, зацепил машину лебедкой. Включил электромотор и начал вытаскивать ее из канавы. На мое счастье, это был довольно безлюдный участок дороги – я всегда срезаю здесь, когда еду с работы из Фрэмингема домой в Масс Пайк – мимо проносились редкие машины. Я заметил на грузовике желтую наклейку с надписью: «Поддержим наши войска» и еще одну: «Мы помним ветеранов Вьетнама» – на лобовом стекле. Я отметил про себя, что критика войны в Ираке будет неудачной темой для беседы, которая может закончиться тем, что мое горло будет раздавлено голыми руками водителя грузовика.

– Забирайтесь, – сказал он.

В кабине грузовика стоял застарелый запах сигаретного дыма и бензина. На торпеде – наклейка «Спецназ»… Определенно здесь пахло еще и войной.

– У вас есть постоянная авторемонтная мастерская? – спросил водитель. Я с трудом расслышал его голос за воем подъемной платформы эвакуатора.

– У меня есть приятель, который хорошо разбирается в автомобилях, но сам я не отличу амортизатор от ароматизатора: я не слишком часто попадаю в аварии, – ответил я.

– Да уж, вы не похожи на того, кто сам полезет под капот, чтобы сменить масло, – вслух подумал обладатель кожаного жилета. – Я знаю одну мастерскую здесь неподалеку. Мы можем ехать.

Почти всю дорогу мы ехали молча. Несколько раз я пытался завязать разговор с водителем-байкером, но с таким же успехом мог бы побеседовать с бетонной стеной.

Обычно я могу говорить с кем угодно о чем угодно, – о спорте, о детях, о собаках, о телесериалах, – неважно о чем. Ведь я – менеджер по продажам в одной из крупнейших компаний-производителей бытовой электроники, наши ближайшие конкуренты – Sony и Panasonic. Подразделение, в котором я работаю, производит те самые огромные плоские широкоэкранные жидкокристаллические и плазменные панели, которые всем так хочется иметь дома. Прекрасный материал для работы. Я открыл для себя, что настоящий менеджер по продажам, продавец от бога, может завязать разговор с кем угодно. А я – тот самый прирожденный продавец.

Но этот парень просто не хотел поддерживать со мной разговор, и в конце концов я оставил свои попытки. Я чувствовал себя не в своей тарелке, сидя на переднем сиденье эвакуатора в компании байкера в своем дорогом угольно-черном костюме, который я пытался уберечь то ли от жевательной резинки, то ли табачной смолы, прилипшей к виниловой обшивке сиденья. Прощупав грудную клетку, я убедился, что ни одно ребро не сломано, и успокоился. На самом деле было даже не очень больно.

Я молча рассматривал коллекцию наклеек на приборной панели: «Спецназ», наклейка участника автопробега в поддержку войск в Ираке, еще одна с надписью «Войска особого назначения – я тот самый злой дядя, о котором предупреждала твоя мама». Через какое-то время я наконец спросил:

– Это ваш грузовик?

– Не мой. Приятель – хозяин службы эвакуации, и я иногда ему помогаю.

О, это уже начало разговора. Я спросил:

– Он из спецназа?

Долгая пауза. Я даже не знал, насколько уместно спрашивать, служил мой собеседник в спецназе или нет. А вдруг это секретная информация, выдав которую он должен будет меня убить?

Я уже собрался повторить вопрос, когда он ответил:

– Мы оба служили.

– О, – выдавил я, и снова повисло долгое молчание.

Он включил радио – шла трансляция бейсбольного матча. Команда Red Sox против Seattle Mariners – жесткая, бескомпромиссная игра, где противники не простят ни единой ошибки. Я люблю слушать бейсбольные матчи по радио. У меня дома стоит огромный плоский телевизор, который я купил по специальной цене на работе, и бейсбол в хорошем разрешении – завораживающее зрелище. Но матч по радио – это что-то совершенно особенное: треск бейсбольной биты, возгласы на трибунах, даже идиотская реклама автомобильных стекол. Это классика, голоса комментаторов звучат точно так же, как и во времена моего детства и даже, наверное, во времена детства моего немолодого отца. Эти лишенные эмоций, гнусавые голоса – словно пара старых кроссовок, таких знакомых, привычных и разношенных. Они всегда используют одни и те же избитые фразы вроде «подача – бросок – мяч!», «нападающие на базах» и «замах – мимо». Я особенно люблю, когда комментатор вдруг яростно и громко кричит: «Назад, назад!»

Один из комментаторов рассказывал что-то про питчера команды Sox:

– …Но даже в своих лучших матчах ему не удалось приблизиться к рекордной скорости подачи в сто целых девять десятых миль в час, продемонстрированной… Джерри, ты знаешь о ком я.

Другой комментатор ответил:

– Ноланом Райаном.

– Нолан Райан, – повторил первый комментатор, – верно. Рекорд поставлен на стадионе в Анхайме, двадцатого августа тысяча девятьсот семьдесят четвертого года. – Наверняка прочел в шпаргалке, которую ему заранее подготовил продюсер.

Я сказал:

– Неправда.

Водитель повернулся ко мне:

– А?

– Эти придурки не знают, о чем говорят, – пояснил я. – Рекорд скорости был поставлен питчером Марком Волерсом.

– Конечно, – кивнул кожаный жилет, – Марк Волерс. Сто три.

– Верно, – удивленно подтвердил я. – Сто три мили в час, в тысяча девятьсот девяносто пятом.

– Весенние сборы команды Atlanta Braves, – одобрительно улыбнулся водитель, обнажив ровные белые зубы. – Не думал, что еще кто-нибудь знает об этом.

– Конечно, если говорить о самом быстром питчере, который когда-либо играл в бейсбол, не только в высшей лиге…

– Стив Далковский, – закончил байкер, – сто десять миль в час.

– Расколол маску арбитра, – утвердительно кивнул я, – значит, вы тоже были без ума от бейсбола в детстве, верно? Собрали коллекцию бейсбольных карточек?

Он снова улыбнулся:

– В самую точку. Помните упаковки черствой жевательной резинки, внутри которых были эти карточки?

– И следы от этой липкой дряни всегда оставались хотя бы на одной карточке из пачки, да?

Он усмехнулся.

– Отец часто брал вас с собой на стадион Фенвей? – спросил я.

– Я вырос не здесь, – ответил он, – а в Мичигане. И отца не было рядом. Мы не могли позволить себе ходить на матчи.

– Мы тоже, – сказал я, – так что я часто слушал матчи по радио.

– Я тоже.

– Играли в бейсбол на заднем дворе? – спросил я. – Много окон пострадало?

– У нас не было заднего двора.

– У нас тоже. Я с друзьями играл в парке.

Он кивнул и снова улыбнулся.

У меня появилось ощущение, что я давно знаю этого парня. Мы выросли в одной среде – сомнительный район, отсутствие денег и все остальное. Только я пошел учиться в колледж и теперь сидел здесь в дорогом костюме, а он, как и многие мои одноклассники, решил пойти в армию.

Какое-то время мы прислушивались к игре. Назначенный бьющий команды из Сиэтла был в ударе. Он замахнулся на первый же мяч. По радио можно было расслышать треск биты. «И высокий мяч уходит глубоко в левое поле!» – ликовал один из ведущих. Мяч шел прямо в руки знаменитого отбивающего команды Red Sox, который в то же время был известен своей неуклюжестью в роли аутфилдера. Если он не бил по мячу, то был бесполезен в команде, – мог, например, исчезнуть с левого поля прямо посреди игры, чтобы отлить.

– Мяч практически у него в руках, – объявил комментатор, – идет прямо в перчатку.

– Он промажет, – сказал я.

Кожаный жилет засмеялся:

– Это ты так решил.

Рев разочарования пронесся по стадиону. «Мяч ударился о тыльную часть перчатки, – простонал ведущий, – когда игрок сдвинулся вбок, чтобы поймать мяч. Какая непростительная ошибка…»

– Ну я же говорил, – я развел руками.

Мы оба одновременно застонали.

Кожаный жилет выключил радио.

– Позор, не могу больше этого слышать, – объяснил он.

Мы въехали на парковку рядом с авторемонтной мастерской.


Местечко было довольно грязным и выглядело как бывшая заправочная станция. Вывеска гласила: «Авторемонтная мастерская Вилки». Дежурного приемщика звали Абдул, и у него наверняка возникли бы проблемы, вздумай он пройти паспортный контроль в аэропорту. Я решил, что эвакуаторщик в жилете займется разгрузкой моей покореженной машины, но вместо этого он прошел в офис и стал наблюдать, как Абдул записывает данные моей страховой компании. На стене я заметил те же самые наклейки: «Поддержим наши войска» и еще одну с надписью «Спецназ».

– Иеремия дома? – спросил байкер.

– Да, – ответил Абдул. – Конечно. Дома, с детьми.

– Это мой друг, – сказал водитель эвакуатора, – уважьте его.

Я оглянулся и понял, что он говорил обо мне.

– Конечно, Курт, – пообещал Абдул.

– Скажи Джерри, что я заезжал, – попросил водитель.

Я успел прочитать старую копию журнала «Maxim», прежде чем водитель эвакуатора и Абдул вернулись в мастерскую. Они вошли в конторку через несколько минут.

– Абдул приведет вашу машину в порядок, – сказал кожаный жилет, – он мастер своего дела. Компьютерный подбор цвета. Хорошая чистая мастерская. Ребята, почему бы вам не закончить дела с бумагами, а я пока загоню машину на пост.

– Спасибо, приятель, – поблагодарил я.

– Ладно, Курт, увидимся, – сказал Абдул.

Я вышел несколькими минутами позже и увидел водителя сидящим в своем грузовике с работающим двигателем – он слушал бейсбольный матч по радио.

– Эй, – обратился он ко мне, – где ты живешь? Я подброшу.

– Довольно далеко отсюда. В Бельмонте.

– Забирай свои вещи из машины и полезай ко мне.

– Вас это не затруднит?

– Мне платят за час работы, приятель. Не за количество вытащенных машин.

Я нашел свои музыкальные диски на полу своей машины. Мой портфель и бейсбольная перчатка оказались на заднем сиденье.

– Вы раньше работали в автомастерской? – спросил я, забравшись в кабину грузовика. Радиостанция заверещала помехами, и он ее выключил.

– Я работал везде.

– Вам нравится работа водителя эвакуатора?

Он повернулся и одарил меня таким взглядом, что я почувствовал себя полным идиотом.

– Я берусь за любую работу, которую мне предлагают.

– Работодатели не больно-то жалуют бывших солдат?

– Напротив, военных берут с большим удовольствием, только не тех, кто был уволен с лишением прав и привилегий.

– С лишением прав и привилегий?

– Н-да. И как только потенциальный работодатель видит такую запись в документах, с тобой никто не хочет связываться.

– О, – смутился я, – прошу прощения. Это не мое дело.

– Ничего страшного. Просто меня это бесит. Уволен с лишением прав и привилегий, и никаких тебе льгот и пенсий, которые положены ветеранам. Дерьмово.

– Как же так получилось? – спросил я. – Впрочем, вам, наверное, не хочется об этом говорить…

Последовала еще одна длинная пауза. Он включил поворотник, перестроился.

– Нет, почему же… – Он снова замолчал, и мне показалось, что я больше не услышу от него ни слова. Но он вдруг начал рассказывать: – Командир моего подразделения спецназа послал половину ребят на самоубийственное разведзадание в Тикрите, под Багдадом. Я сказал командиру, что с вероятностью девяносто девять на сто ребята попадут в засаду. Отгадайте, что произошло? Они попали в засаду, и их расстреляли из миномета. Среди них погиб мой приятель Джимми Донадио.

Он умолк. Смотрел прямо перед собой, сжимая руль обеими руками. Потом продолжил:

– Хороший парень, должен был скоро вернуться домой. У него остался ребенок, которого он никогда не видел. Я любил его, как брата. И потерял. Я набросился на командира – ударил головой. Сломал ему нос.

– Ну и дела, – сказал я, – черт возьми, не могу вас винить. Получается, вы попали под трибунал, или как это называется у военных?

Он пожал плечами:

– Мне повезло, что меня не отправили в тюрьму в Левенуэрте. Никто из командования даже не посчитал нужным разобраться, что именно произошло той ночью, и уж конечно они не хотели, чтобы в разбирательство был вовлечен Отдел криминальных расследований. Это, знаете ли, плохо сказывается на моральном облике солдат. И, что еще важнее, может стать источником негативного пиара. Так что все решилось очень просто – увольнение с лишением прав и привилегий.

– Дела, – сказал я еще раз. Я не был до конца уверен, что знаю, что такое Отдел криминальных расследований в армии, но счел за лучшее не спрашивать.

– Ну а вы работаете юристом или что-то вроде этого? – спросил мой собеседник.

– Менеджер по продажам.

– Где?

– В Entronics. В Фрэмингеме.

– Круто. Можете организовать мне скидку на плазменную панель?

Я заколебался:

– Я не продаю их в розницу, но, возможно, мне удастся что-нибудь придумать.

Он улыбнулся:

– Я шучу. Не могу себе позволить такую вещицу, даже по оптовой цене. Я обратил внимание на вашу бейсбольную перчатку. Классная. Такими пользуются профессиональные игроки. Выглядит совершенно новой. Только что купили?

– Да нет, ей около двух лет, – смутился я, – подарок жены.

– А-а. Играете?

– Редко. В основном за команду нашей компании. Софтбол, не бейсбол, но моя жена не понимает разницы.

По правде говоря, наша команда была сборищем дилетантов. Список наших проигрышей напоминал печально знаменитую полосу неудач команды Baltimore Orioles в сезоне 1998 года.

– А вы играете?

Он пожал плечами:

– Раньше играл.

В кабине грузовика опять повисла тишина.

– В школе? – спросил я.

– Меня звали играть в команду Detroit Tigers, но я так и не пошел к ним.

– Вы шутите.

– У меня была подача девяносто четыре – девяносто пять миль в час.

– Не может быть. Боже мой! – Я повернулся, чтобы получше рассмотреть его.

– Но в то время мои мысли были заняты другим. Вместо бейсбола я пошел в армию. Кстати, меня зовут Курт, – он снял правую ладонь с руля и крепко пожал мне руку. – Курт Семко.

– Джейсон Стэдман.

Последовала еще одна долгая пауза, и мне в голову пришла одна идея.

– Знаете, нам нужен питчер, – сказал я.

– Кому?

– Команде моей компании. У нас завтра игра, и нам бы не помешал приличный питчер. Как насчет того, чтобы завтра сыграть за нашу команду?

Снова долгая пауза. Потом он спросил:

– А разве игроки не должны работать в компании?

– Те, с кем мы играем, понятия не имеют, кто является сотрудником, а кто нет.

Курт молчал.

Через какое-то время я спросил:

– Ну так как?

Он пожал плечами:

– Даже не знаю.

Он уставился на дорогу с едва заметной улыбкой.

В тот момент моя идея казалась мне удачной.

2

Я люблю свою жену. Иногда просто не могу поверить, что такая утонченная, интеллигентная и, что уж там скрывать, невероятно красивая женщина вышла замуж за такого, как я. Она любит шутить, что наш брак – это моя самая удачная сделка. Я не спорю. В конце концов, мне действительно удалось ее заключить.

Когда я вошел, Кейт сидела на диване и смотрела телевизор. У нее на коленях покоилась тарелка с попкорном, рядом на журнальном столике стоял бокал белого вина. Она была одета в старенькие выцветшие спортивные шортики, которые носила еще в старших классах школы – они отлично подчеркивали ее длинные загорелые ноги. При моем появлении она вскочила с дивана и подошла, чтобы обнять меня. Я поморщился от боли, но Кейт ничего не заметила.

– Боже мой, – сказала она, – я так за тебя волновалась.

– Со мной все в порядке, я же сказал тебе. Единственное, что серьезно пострадало в аварии, – это моя гордость. Ну и водитель эвакуатора тоже решил, что я полный идиот.

– Джей, ты уверен, что с тобой все в порядке? Ты был пристегнут или нет? – она освободилась из моих объятий, чтобы получше рассмотреть меня. У нее были замечательные глаза темно-орехового цвета с зеленым огоньком, пышные темные волосы, хорошо очерченная линия подбородка и высокие скулы – настоящая кинозвезда в стиле сороковых годов прошлого века, настоящая Кэтрин Хёпберн. Очарования ей добавляло и то, что сама она считала себя довольно невзрачной, а черты лица – слишком крупными и чрезмерно резкими. Однако сегодня ее красота несколько потускнела – глаза были припухшими и красными от слез. Несложно было заметить, что сегодня ей довелось много плакать.

– Машина просто съехала с дороги, – объяснил я, – со мной-то все нормально, а вот машина сильно пострадала.

– Машина… – Кейт безразлично махнула рукой, словно моя «акура» была чем-то незначительным, вроде рулона туалетной бумаги. Думаю, она унаследовала эти аристократические жесты от своих родителей. Видите ли, Кейт родом из очень богатой семьи. Вернее, в стародавние времена ее семья была очень богатой, но до ее поколения деньги не дошли. Семейное состояние Спенсеров сильно сократилось в 1929 году, когда ее прадед умудрился сделать неосмотрительные инвестиции накануне великой депрессии, и окончательно растворилось благодаря усилиям ее отца, который был алкоголиком и умел только тратить деньги, а не управлять ими.

Все, что досталось Кейт, – это частично оплаченное престижное образование, хорошо поставленный голос, множество состоятельных друзей семьи и их дружное сочувствие, а также полный дом антикварных вещей. Теперь большая часть этого хлама была втиснута в четыре комнаты, из которых, собственно, и состоял наш небольшой дом в колониальном стиле в Бельмонте.

– Как ты добрался до дома? – спросила она.

– Меня подбросил водитель эвакуатора. Интересный парень – бывший десантник.

– Хмм, – произнесла Кейт с наигранным интересом, который был мне так хорошо знаком.

– Это и есть ужин? – поинтересовался я, указывая на тарелку попкорна на журнальном столике.

– Дорогой, прости меня. Сегодня у меня не было настроения готовить. Хочешь, я что-нибудь быстренько тебе соображу?

Я представил себе затаившийся в холодильнике кусок тофу и внутренне содрогнулся.

– Не беспокойся, я найду что-нибудь сам. Иди сюда, – я снова обнял ее. Стерпел боль, на этот раз даже не поморщившись. – Забудь о машине. Я волнуюсь за тебя.

Неожиданно она горько разрыдалась, уткнувшись мне в грудь. Я чувствовал, как вздрагивают ее плечи и как моя рубашка намокает от ее горячих слез. Я обнял ее как можно крепче.

– Я просто… Я просто очень надеялась… что на этот раз получится, – всхлипывала она.

– Может быть, выйдет в следующий раз. Ну же, нам просто нужно набраться терпения.

– Неужели ты правда не беспокоишься об этом?

– Я могу переживать только о том, на что я могу повлиять, – ответил я.


Через некоторое время мы уже сидели рядышком на диване – чертовски неудобном и жестком, словно садовая скамейка, – вне всяких сомнений, это был бесценный английский антиквариат. По каналу Discovery показывали документальный фильм про бонобо – особый вид шимпанзе, которые, похоже, были умнее и цивилизованнее, чем современные люди. Согласно утверждению создателей фильма, бонобо живут в матриархальном обществе. Камера запечатлела, как самка бонобо пытается соблазнить самца, вытягивая ноги и приставляя свои ягодицы прямо к его морде. Ведущий назвал это «презентацией». Я подавил в себе желание высказать что-нибудь едкое насчет наших супружеских отношений, которые практически прекратили свое существование. Не знаю, может быть, дело в гормональном лечении от бесплодия, но наша половая жизнь больше походила на половую смерть. Я даже не помню, когда Кейт устраивала «презентацию» в последний раз.

Я набрал в руку попкорна. Он был приготовлен на пару́ и лишь слегка спрыснут безкалорийным заменителем масла. По вкусу больше всего это напоминало пенопласт. Не имея возможности незаметно выплюнуть эту дрянь, я наконец разжевал ее и с трудом заставил себя проглотить.

Самка бонобо пока не пользовалась успехом у самца, но упорно не оставляла своих попыток. Она вытянула лапу и начала приманивать его пальцем, словно проститутка в немом кино. Самец оказался недогадлив, и, потеряв терпение, она просто подошла к нему и со всей силы схватила за яйца.

– Больно же! – вскрикнул я. – Думаю, ей не довелось прочитать книгу «Ты просто ему не нравишься, детка».

Кейт тряхнула головой и попыталась спрятать улыбку.

Я поднялся с дивана и отправился в ванную принять несколько таблеток обезболивающего. Потом зашел на кухню и положил себе в тарелку неприлично большую порцию сливочного мороженого. Я даже не спросил Кейт, не желает ли она присоединиться, потому что она всегда отказывалась от мороженого, как, впрочем, от всего, что хоть отдаленно могло содержать калории.

Плюхнувшись обратно на диван, я принялся поглощать мороженое, а голос за кадром продолжал: «Самки целуют и обнимают друг друга, близкие подруги даже трут друг другу гениталии».

– А куда же смотрят самцы бонобо? – спросил я. – Сидят перед телевизором и щелкают кнопками на пульте?

Кейт внимательно следила за тем, как я уплетаю мороженое:

– Дорогой, это что такое?

– Это? – переспросил я. – Это замороженный обезжиренный заменитель молока на сое.

– Любимый, ты же знаешь, что за ночь все это отложится у тебя вокруг талии.

– Да, но мне никогда не хочется мороженого на завтрак.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я, – сказала она и прикоснулась к своему безупречно плоскому животу. Я же, напротив, к тридцати годам уже начал отращивать брюшко. Кейт могла есть все, что ей придет в голову, и все равно не набирала вес. Женщины ненавидели ее за это. По правде говоря, меня и самого это немного раздражало. Если бы у меня был такой метаболизм, как у нее, я ни за что не стал бы есть всю эту соевую дрянь.

– Давай посмотрим что-нибудь другое, – предложил я, – эти обезьяньи истории меня возбуждают.

– Джейсон, ты отвратителен! – Кейт взяла пульт дистанционного управления и начала переключать сотни каналов, пока наконец не остановилась на чем-то знакомом. Я узнал актеров, которые играли красавцев-школьников, брата и сестру, а также их отца в разводе, юриста, специализирующегося на разводах. Это был сериал по каналу Fox про нелегкую судьбу красивых и богатых старшеклассников и их разбитых семей в Санта-Барбаре – сплошные автокатастрофы, разводы, наркотики, ночные приключения и обманутые родители. Самое популярное шоу сезона. И его автором был мой шурин, Крейг Глейзер – пробивной телепродюсер, муж старшей сестры Кейт, Сьюзи. Мы с Крейгом притворялись, что симпатизируем друг другу.

– Как ты можешь смотреть подобную чушь? – спросил я, забирая пульт и переключая телевизор на какую-то старую научно-познавательную программу, посвященную примитивному племени под названием яномамо, обитающему в джунглях Амазонки.

– Тебе бы лучше пересмотреть свою точку зрения на сериал к следующей неделе, когда Сьюзи и Крейг придут к нам на обед.

– А что останется, если не будет моей точки зрения? В любом случае, они понятия не имеют, что я думаю о нем.

– О, уверяю тебя, Сьюзи в курсе.

– Уверен, она думает то же самое.

Кейт многозначительно подняла брови, но вслух ничего не сказала.

Какое-то время мы тупо смотрели познавательную передачу. Ведущий программы сочным голосом с явным британским акцентом рассказывал, что яномамо – самое жестокое и агрессивное человеческое сообщество в мире, известное под именем «свирепые люди». Они все время воевали, обычно из-за женщин, которых не хватало.

– Спорю, тебе нравится эта идея, а? – спросил я. – Воевать из-за женщин?

Она покачала головой:

– Я изучала свирепых людей на одном из занятий по феминизму. У них мужья били жен. А женщины были уверены, что чем больше у них на теле шрамов от мачете, тем сильней их любят мужья.

На тумбочке около кровати со стороны Кейт всегда лежала какая-нибудь книга по феминизму. Последняя называлась как-то вроде «Этот секс совсем не то, что надо». Точно не помню названия, но к счастью, мне не придется сдавать по ней экзамен.

Мне кажется, что в последние несколько лет Кейт заинтересовалась малоизвестными культурами африканских и южноамериканских племен благодаря своей работе. Она работала на бостонский Фонд поддержки искусства социально незащищенных. Фонд давал деньги бедным и бездомным за картины и скульптуры, которые выглядели так, словно их сделал бездарный восьмилетний ребенок. Но своим сотрудникам Фонд денег практически не давал – Кейт получала восемь тысяч долларов в год и, похоже, была убеждена, что это она должна им платить за привилегию работать у них. Я думаю, она тратила на бензин и на парковку больше, чем зарабатывала.

Мы продолжали смотреть шоу. Кейт ела попкорн, я – сливочное мороженое. Ведущий программы сообщил, что мальчики племени яномамо доказывали свою зрелость «окропив копье кровью», то есть, убив кого-нибудь. У них в ходу были топоры, копья и луки со стрелами. И еще вырезанные из бамбука плевательные трубки с короткими отравленными стрелами.

– Круто, – сказал я.

Члены племени яномамо кремировали усопших и смешивали пепел с банановым супом, а потом ели этот суп. Может быть, не так уж и круто.

Когда передача закончилась, я поделился с Кейт новостями, что вице-президент подразделения, Кроуфорд, только что уволился, перешел в Sony и увел вместе с собой шесть человек из своего ближайшего окружения. И что его уход оставил большую зияющую дыру в нашем направлении.

– Полный бардак, – закончил я, – все вверх дном.

– О чем ты говоришь? – неожиданно Кейт заинтересовалась. – Это же просто отлично!

– Ты не понимаешь. Entronics только что объявил, что покупает американское подразделение голландской компании под названием Meister.

– Мне знакомо название Meister, – произнесла она с ноткой раздражения, – ну и что?

Компания Royal Meister Electronics N.V. была огромным конгломератом, производящим разнообразную электронику и являлась одним из наших самых крупных конкурентов. В Далласе у них было подразделение, продающее ту же продукцию, что и мы – жидкокристаллические и плазменные панели, офисные проекторы и тому подобные вещи.

– Словом, Кроуфорд смотал удочки. Наверняка он что-то узнал.

Кейт села, подтянула колени к подбородку:

– Послушай, Джей, неужели ты не понимаешь, что это означает? Это же твой шанс!

– Мой шанс?

– Ты застрял на должности менеджера по продажам на годы. Как муха в янтаре.

Я подумал, что она, наверное, пытается компенсировать свою неудавшуюся беременность заботами о моей карьере, и заметил:

– Никаких новых вакансий пока никто не объявлял.

– Джей, перестань, подумай сам. Ведь если Кроуфорд ушел и увел за собой шестерых своих лучших людей, у отдела продаж не остается ничего другого, кроме как заполнить пустоту новыми сотрудниками, уже работающими в компании, верно? Это твой шанс выбиться в директора. Шанс начать двигаться вверх по служебной лестнице.

– Это скорее шанс начать карабкаться по колючей проволоке. Кейти, я люблю свою работу. И не стремлюсь стать вице-президентом.

– Но ведь твоя зарплата практически достигла своего максимума, ведь так? Ты никогда не будешь зарабатывать существенно больше, чем сейчас.

– Что ты имеешь в виду? Я неплохо зарабатываю. Помнишь, сколько денег я получал три года назад?

Она кивнула, пристально глядя на меня и словно взвешивая, стоит ли продолжать. Потом все-таки сказала:

– Дорогой, то, что было три года назад, больше не повторится никогда. Плазменные панели только выходили на рынок, и у Entronics просто не было конкурентов. Такого больше никогда не будет.

– Видишь ли, Кейт, дело в том, что в любой компании, когда сотрудник достигает примерно моего возраста, становится понятно, как сложится его дальнейшая карьера. Принцип работы похож на работу машины на птицефабрике, которая сортирует яйца по размеру: мелкие, средние, крупные и отборные, понимаешь?

– И куда же попадаешь ты?

– В отборные я не гожусь. Я просто продавец. Я – это то, что я есть сегодня.

– Но хороший мой, если ты попадешь в начальники, тогда ты будешь зарабатывать совсем другие деньги.

Кейт еще пару лет назад начала вести со мной беседы о том, что я должен сконцентрироваться на своей карьере, но я надеялся, что она бросила это занятие.

– Все эти директора никогда не покидают своих офисов, – сказал я, – они всегда на связи. И еще у них мертвенно-бледные лица, потому что они все свое время проводят в офисе на встречах. Бесконечное лизоблюдство и политика. Это не для меня. Да и почему мы вообще все это обсуждаем?

– Пойми, ты станешь руководителем отдела, потом – вице-президентом направления, еще чуть позже – вице-президентом и исполнительным директором, и в конце концов очень скоро ты будешь управлять всей компанией! Через несколько лет ты станешь загребать миллионы!

Я набрал в легкие побольше воздуха, чтобы поспорить с ней, но передумал. Кейт села на своего любимого конька, и спорить с ней было так же бесполезно, как убеждать терьера добровольно отдать свою игрушечную косточку.

Суть наших разногласий объяснялась совершенно разными представлениями о том, что такое богатство. Мой отец был рабочим на заводе, производящем из листового железа воздуховоды и трубы для систем вентиляции и кондиционирования. Он поднялся до должности бригадира и был довольно активным членом местного профсоюза. Не слишком амбициозный, он устроился, как мне кажется, на первую подвернувшуюся ему работу, взялся за нее, стал хорошим специалистом и остался на ней на долгие годы. Работа была тяжелой, да к тому же отец никогда не отказывался от сверхурочной и оставался на дополнительные смены. В конце дня он приходил домой полностью измотанным, и все, на что у него хватало сил – это безучастно упасть перед телевизором с банкой пива. У отца не доставало фаланг на двух пальцах правой руки, что всегда служило мне лишним напоминанием, насколько поганая у него работа. Когда он сказал мне, что хочет, чтобы я пошел учиться в колледж и получил достойную работу, я прекрасно понимал, что он имел в виду.

Мы занимали один из этажей трехэтажного здания на улице Провиденс в Вустере. Снаружи здание было отделано асбестом, бетонный двор огорожен металлической сеткой. Путь от трущобы, где я вырос, до собственного дома в колониальном стиле в Бельмонте, на мой взгляд, был вполне достойным.

В то же время дом в престижном городке Уэллсли под Бостоном, где выросла Кейт, был больше, чем все здание университетского общежития Гарварда, в котором она потом училась. Однажды мы проезжали мимо этого дома. Это был огромный каменный особняк с высокой кованой решеткой и бесконечными земельными угодьями. Даже после того, как ее пьяница-отец вляпался в провальную инвестиционную авантюру и им пришлось продать сначала дачу на модном курорте в Остервилле на мысе Кейп-Код, а затем и родовой дом в Уэллсли, дом, который они купили на остатки средств, был почти вдвое больше нашего теперешнего.

Кейт помолчала, потом надула губы:

– Джейсон, ты же не хочешь закончить, как Кэл Тейлор, верно?

– Это удар ниже пояса.

Кэл Тейлор был в Entronics вечным менеджером по продажам. Ему было уже около шестидесяти, а пришел он, когда компания только начинала продавать транзисторные радиоприемники и второсортные цветные телевизоры. В те далекие времена нашими конкурентами были еще Emerson и Kenwood. Он был ходячим предостережением – я избегал встречаться с ним, потому что втайне полагал, что могу закончить так же, как он: седые волосы, пожелтевшие от никотина усы, непрерывное покашливание, запах виски изо рта и нескончаемый поток бородатых шуток – Кэл был моим вечным кошмаром. У него не было ни малейшего шанса продвинуться по карьерной лестнице, и единственная причина, по которой его до сих пор не выгнали из компании, заключалась в том, что за многие годы работы ему все-таки удалось завести кое-какие ненадежные связи внутри компании – это было последнее, что у него осталось. Жена от него ушла, и он одиноко проводил вечер за вечером перед телевизором с контейнером готовой, размороженной в микроволновке еды. И еще он почти каждый вечер пил в баре.

Лицо Кейт смягчилось, она наклонила голову:

– Дорогой, – вкрадчиво проворковала она, – ну посмотри на этот дом.

– А что с ним?

– Мы же не хотим, чтобы наши дети росли в таком доме. – Она запнулась, и в ее голосе проскользнула горечь: – Здесь нет места для детской комнаты, лужайки перед домом тоже почти нет…

– Я ненавижу стричь газоны. И потом, когда я рос, у меня вообще не было никакой лужайки.

Кейт замолчала и отвела глаза. Интересно, о чем она сейчас думала? Если мечтала вернуться во дворец, то точно вышла замуж не за того парня.

– Перестань, Джейсон, куда делось твое честолюбие? Когда мы встретились, ты весь излучал энергию, для тебя не было преград, помнишь?

– Я просто притворялся, чтобы ты согласилась выйти за меня замуж.

– Неправда, я знаю, что ты шутишь. В тебе есть огонек, и ты сам это прекрасно знаешь. Ты просто стал… – она почти произнесла «толстым и ленивым», но в последний момент сказала: – Слишком любить комфорт. Но это действительно твой шанс. Не упусти его.

Я продолжал думать про документальный фильм о свирепых людях. Наверное, когда Кейт выходила за меня замуж, она представляла себе, что я – один из солдат племени яномамо, который с ее помощью имеет все шансы стать вождем.

Но вслух я сказал:

– Я поговорю с Горди.

Кент Гордон был старшим вице-президентом и управлял всеми продажами в нашем подразделении компании.

– Отлично, – обрадовалась Кейт, – скажи ему, что ты требуешь, чтобы тебя пригласили на интервью на одну из освободившихся вакансий.

– Знаешь ли, «требовать» – это не совсем мой стиль.

– Ну так удиви его. Покажи, что ты способен отстоять свое. Ему понравится. Сожри ты или сожрут тебя. Покажи им, что ты – хищник.

– Ладно, хорошо, – пообещал я, – как думаешь, мне удастся купить несколько плевательных трубок яномамо на интернет-аукционе?

3

– Да, приятель, хреновые наши дела, – сказал Рики Фестино, – очень хреновые.

Рики Фестино был членом нашей так называемой «Банды братьев» – спортивной команды менеджеров по продажам видеосистем американского подразделения Entronics. Менеджеру по продажам по долгу службы положено быть открытым, дружелюбным и общительным, этаким симпатягой-говоруном. Но Рики Фестино представлял собой исключение – он был замкнут, суров, циничен и язвителен. Похоже, единственное, что его увлекало – это юридические вопросы при подписании контрактов. После года учебы он вылетел из бостонского юридического колледжа, потому что коммерческое право было единственным предметом, который ему нравился. Одно это уже скажет вам о нем многое.

Насколько я понимаю, он ненавидел свою работу, с трудом терпел свою жену и двоих маленьких детей. Каждое утро он отвозил младшего сына в частную школу и тренировал бейсбольную команду старшего, что теоретически делало его хорошим отцом – если бы только он перестал ныть, как его все это раздражает. Не знаю, зачем он работал в компании, но работал он неплохо.

Еще я не мог понять, почему он симпатизировал мне. Я должен был бы казаться ему счастливым идиотом, и я бы ничуть не удивился, если бы он презирал меня.

На самом деле я был для него чем-то вроде домашнего животного, глубоко понимающего его сложную натуру – беззаботным пушистым песиком, который мог терпеливо выслушивать его брюзжание во время прогулки. Иногда он называл меня «Тигра», по имени неугомонного и не слишком умного героя мультфильма про Вини-Пуха. Себе он, видимо, отводил роль унылого ослика.

– А, собственно, что случилось? – спросил я.

– Поглощение. Ты задумывался о том, что оно означает для нас? Полное дерьмо, – пробормотал Фестино, выдавливая блестящую каплю антибактериального геля для очистки рук из крошечного тюбика, который всюду таскал с собой. Он остервенело потер руки, и до меня донесся спиртовой запах геля. Фестино был просто помешан на чистоте. – Я только что пожимал руку тому парню из Compumax, а он без конца чихал на меня.

Компания Compumax была так называемым «поставщиком корпоративных решений», что на деле означало сборку и продажу дешевых компьютеров из малоизвестных комплектующих для корпоративных клиентов. Они были неперспективным клиентом – в основном потому, что предпочитали не переплачивать лишних денег за известность брэнда. Entronics был для них слишком раскрученным и дорогим поставщиком. Фестино пытался продать им партию жидкокристаллических мониторов, сделанных не на нашем заводе, – заказ был размещен на одной из корейских фабрик, а Entronics просто поставил свой логотип на готовую продукцию. Он пытался убедить клиентов, что имя Entronics хотя бы на одном из компонентов «решения» сделает всю систему более респектабельной и, соответственно, более привлекательной. Здравая идея, но Compumax ею не вдохновился. Мне казалось, что Фестино не знает, как заключить эту сделку, но не хотелось вмешиваться, – в конце концов, это была его работа.

– Я начинаю понимать, почему японцы считают европейцев такими грязнулями, – продолжал Фестино, – представляешь, он без конца чихал в ладони, а потом хотел пожать мне руку. И что мне было делать, скажи на милость, отказаться от рукопожатия? Этот парень – ходячий рассадник болезней. Хочешь продезинфицировать руки? – он предложил тюбик мне.

– Нет, спасибо.

– Мне кажется, или твой кабинет действительно много меньше моего?

– Да нет, просто другой дизайн, – сказал я, – кабинет такого же размера, как твой.

После переоборудования мой кабинет действительно стал выглядеть меньше. Американское подразделение продаж видеооборудования Entronics занимало верхний этаж здания компании в Фрэмингеме, примерно в двадцати милях к западу от Бостона. Наше здание – самая высокая постройка в городке, стоящая в окружении малоэтажных офисных зданий, и местные жители активно выступали против ее строительства десять лет назад. Здание было красивое, но все жители Фрэмингема убеждены, что оно не вписывается в местную архитектуру. Какой-то здешний умник даже окрестил его «фрэмингемским фаллосом». Другие с издевкой называли его «комплексом Entronics».

Фестино опустился в кресло для посетителей:

– Позволь-ка мне рассказать тебе кое-что про эту сделку с Royal Meister. У японцев в голове всегда есть стратегический план. Они никогда с тобой им не поделятся, но это не значит, что у них нет плана. Мы для них просто маленькие круглые камушки – как называется эта настольная игра, в которую любят играть японцы?

– Го?

– Точно, го. ГОтовься к неприятностям. ГОсподи упаси.

На строгой темно-голубой рубашке Рики выступили темные пятна вокруг подмышек. У нас в офисах всегда, и зимой и летом, поддерживалась одинаковая температура – ровно двадцать градусов тепла. На мой вкус, холодновато, но Рики всегда сильно потел. Он был на несколько лет старше меня и уже успел отрастить брюшко, которое нависало над ремнем значительно больше, чем мое. Валик жира на шее наползал сзади на туго застегнутый ворот рубашки. Несколько лет назад он начал красить волосы, чтобы скрыть седину, и выбранный им оттенок был неестественно темным.

Я украдкой бросил взгляд на часы на мониторе своего компьютера. Я обещал парню из гостиничной сети Lockwood Hotel and Resorts позвонить до полудня, а часы уже показывали 12:05.

– Послушай, Рик…

– Ты просто ничего не понимаешь. Ты слишком наивный, – протянул он, презрительно скривив губы. – Entronics приобрел американское подразделение компании Royal Meister, да? А ты не задумывался, почему? Ты думаешь, потому что их плазменные панели лучше наших?

– Да нет, – осторожно возразил я, пытаясь завершить разговор.

Я решил, что скажу парню из Lockwood, что был на переговорах по поводу очень крупной сделки и поэтому не мог позвонить раньше. Я не хотел врать напрямую, но решил намекнуть, что одна из конкурирующих гостиничных сетей премиум-класса, имя которой я по понятным причинам назвать не могу, также планирует установить во всех номерах телевизоры с плазменными панелями. Если бы я верно разыграл карты, возможно, мне удалось бы зародить в нем мысль, что сеть, о которой идет речь – это отели Four Seasons. И возможно, это бы его подстегнуло. А может, и нет.

– Правильно, – продолжал Рики, – все дело в их отделе продаж. А нас они просто выгонят. Парни в Токио сидят на своих татами на последнем этаже небоскреба и потирают желтые ручки в предвкушении того, как они получат более квалифицированных менеджеров, чем мы. И что это означает для нас? А означает это, что они оставят только десять процентов сотрудников, и то не факт, и переведут их в Даллас. Консолидируют бизнес. Недвижимость в Далласе значительно дешевле, чем в Бостоне. Они продадут это здание и выбросят остальные девяносто процентов сотрудников на улицу. Это же очевидно, Джейсон. Тебе не приходило в голову, почему Кроуфорд вдруг решил свалить в Sony?

Фестино был так горд своими поистине макиавеллевскими умозаключениями, что я не стал разочаровывать его признанием, что сам давно пришел к точно такому же выводу. Поэтому только кивнул и сделал вид, что заинтригован.

Мимо моего офиса прошел высокий японец, и я приветственно махнул ему рукой:

– Привет, Йоши.

Йоши Танака, безликий японец в сильных очках, был фанин-ша – сотрудником, переведенным по контракту в США для более тесного знакомства с бизнесом. Официально его должность называлась «Директор по бизнес-планированию», но все в компании знали, что он был осведомителем штаб-квартиры Entronics в Токио. Каждый вечер он допоздна оставался в офисе – строчил отчеты по электронной почте или разговаривал по телефону. Он был глазами и ушами Токио, но, поскольку он почти не говорил по-английски, его шпионская деятельность оставляла желать лучшего.

Все боялись его до смерти, а мне было его жаль. Быть отправленным в чужую страну, в которой говорят на незнакомом тебе языке, одному, без семьи, – а я предполагал, что у него в Токио осталась семья, – это нелегкое испытание. Я даже не мог представить, как бы я сам чувствовал себя, окажись волею судеб в Японии и не зная ни слова по-японски. Вечные сплетни за спиной. Вечное непонимание того, что происходит. Он был изгоем, у него не было друзей среди коллег, потому что ему никто не доверял. Трудно позавидовать такой работе. Я никогда не присоединялся к коллегам, которые глумились над Йоши.

Рики обернулся, нацепив на лицо улыбку, и махнул Йоши. Как только тот немного отошел от офиса, Рики пробормотал:

– Проклятый шпион.

– Не думаешь, что он мог тебя услышать? – спросил я.

– Не-а. Даже если и услышал, он бы все равно не понял.

– Послушай, Рик, я должен позвонить в Lockwood.

– Становится все интереснее. Они продолжают морочить тебе голову?

Я уныло кивнул.

– Приятель, все кончено. Забудь. Перестань за ними бегать.

– Там сделка на сорок миллионов долларов, и ты предлагаешь мне забыть о ней?

– Этот парень просто хочет получить от тебя билеты на чемпионат по бейсболу. Переговоры по реальной сделке не могут длиться так долго.

Я вздохнул. Фестино был настоящим экспертом по нереальным сделкам.

– Все же я должен им позвонить.

– Знаешь, ты словно мышка в колесе. Все мы – подопытные грызуны. В любой момент лаборант в белом халатике зайдет и придушит нас, а мы так и будем бессмысленно перебирать лапками по кругу. Забудь о них, правда.

Я встал, чтобы наконец закончить разговор:

– Ты играешь сегодня вечером?

Он тоже поднялся:

– Конечно. Я уже получил от Кэрол по полной за то, что вчера вечером допоздна ужинал с клиентами. Еще один вечер вне дома ничего не меняет. С кем мы играем сегодня, с Charles River?

Я утвердительно кивнул.

– «Банду братьев» ждет еще одно унизительное поражение. У нас нет нормального питчера. Тревор просто отстой.

Я улыбнулся, вспоминая вчерашнего водителя эвакуатора.

– У меня есть питчер.

– Ты, что ли? Да ты не можешь подать мяч даже на два метра от себя.

– Да нет, не я. Тот парень почти профессионал.

– О ком ты говоришь?

Я вкратце рассказал ему о вчерашнем знакомстве.

Глаза Рики сузились, и впервые за все утро он улыбнулся:

– А мальчикам из Charles River мы скажем, что он наш новый кладовщик?

Я снова кивнул.

– Подсадная утка, – развивал идею Рик.

– Именно.

Он на мгновение заколебался:

– Подача в софтболе отличается от бейсбольной.

– Рик, этот парень потрясающий спортсмен. Я уверен, что он запросто справится с софтболом.

Он склонил голову на сторону и наградил меня оценивающим взглядом:

– Знаешь, Тигра, а под личиной дурачка ты прячешь бездну хитрости. Я никогда от тебя такого не ожидал. Тебе удалось произвести на меня впечатление.

4

Сеть гостиниц Lockwood Hotel and Resort Group была одной из крупнейших сетей пятизвездочных отелей в мире, но многие номера уже успели устареть и нуждались в модернизации. Часть плана сети по повышению конкурентоспособности по сравнению с такими ведущими сетями, как Four Seasons и Ritz Carlton, заключалась в оснащении всех номеров высококачественными звуковыми системами от Bose и сорокадвухдюймовыми плоскими плазменными панелями. Я знал, что параллельно они вели переговоры с NEC и Toshiba.

Именно я настоял на проведении прямых сравнительных тестов с продукцией NEC и Toshiba и отправил одну из наших панелей в штаб-квартиру Lockwood в Уайт-Плейнс в штате Нью-Йорк. Я знал, что наши панели как минимум не уступают конкурентам и имеют все шансы на выигрыш. Но Брайан Борг, вице-президент Lockwood по управлению недвижимостью, все никак не мог принять окончательное решение.

Возможно прав Рики Фестино, когда говорит, что Борк водит меня за нос ради билетов на чемпионаты по бейсболу и обедов у известнейших шеф-поваров в Нью-Йорке. Я уже почти желал получить отказ и забыть про эту сделку.

– Привет, Брайан, – сказал я в телефонную трубку.

– А, вот и ты, – ответил Брайан Борк. Казалось, он только и ждал моего звонка.

– Я должен был позвонить тебе раньше. Виноват. – Я уже почти раскрыл рот, чтобы наврать про сделку с другой гостиничной сетью, но в последний момент не хватило духу и я промолчал. – Встреча оказалась длиннее, чем предполагалось.

– Не волнуйся, приятель. Кстати, я сегодня видел статью про вас в Wall Street Journal. Вас покупает Meister?

– Наоборот. Entronics приобретает американское подразделение Meister.

– Интересно. Ты же знаешь, с ними мы тоже ведем переговоры.

Я не знал. Чудесно, не хватало только еще одной стороны в этих и без того бесконечных переговорах. Эта история напомнила мне один старый фильм, который я смотрел еще в колледже. В нем речь шла о танцорах, которые не прекращают танцевать до тех пор, пока не падают замертво.

– Ну, тогда, похоже, у нас стало на одного конкурента меньше, – сказал я игривым тоном. – Как вы отпраздновали день рождения Марты? Слетали в Вену, как и собирались?

– Да, в Вену, только в ту, которая находится где-то посреди штата Виргиния. Слушай, я на следующей неделе планирую быть в Бостоне, – как насчет того, чтобы сходить посмотреть, как будут играть Sox?

– Запросто.

– У вас по-прежнему есть билеты на те волшебные места?

– Постараюсь сделать, что смогу. – Я заколебался на мгновение. – Послушай, Брайан…

Он почувствовал перемену в моем голосе и перебил:

– Мне бы очень хотелось дать тебе ответ прямо сейчас, но у меня его нет. Поверь, мне действительно очень хочется, чтобы сделка была подписана именно с вами.

– Брайан, дело в том, что на меня сильно давит начальство. Мы внесли эту сделку в план продаж…

– Перестань, я же никогда не говорил тебе, что все окончательно решено и что вы можете на нас рассчитывать.

– Знаю, знаю. Это все Горди. Он все время давит на меня. Хочет организовать переговоры с вашим исполнительным директором.

– Ох уж этот Горди, – с отвращением произнес Брайан.

Кент Гордон был старшим вице-президентом и директором по продажам Entronics в США. Перфекционист, привыкший выжимать всех до последний капли, он был самым жестким менеджером, с которым мне довелось столкнуться в этой жизни. Непреклонный, коварный и безжалостный, – а что поделаешь, наверное, таким и должен быть успешный управленец, – и вся моя карьера находилась у него в руках. Горди и правда постоянно давил на меня, чтобы я завершил эту сделку, – он давил на всех менеджеров, чтобы они скорее завершали все сделки, над которыми работали, так что мои слова о том, что он хочет встретиться с исполнительным директором Lockwood, выглядели вполне правдоподобно. Но на самом деле Горди меня об этом не просил. Скорее всего, это был вопрос времени, он непременно попросит, но пока до этого дело не дошло. Я блефовал.

– Да уж, – сказал я, – но ничего не попишешь, я не могу указывать ему, что делать.

– Я бы тебе и не посоветовал.

– Все мое начальство действительно ждет не дождется завершения этой сделки, а мы уже столько времени топчемся на одном месте, что…

– Джейсон, когда я был на твоем месте, я много раз говорил клиентам в точности те же самые слова, – доброжелательно сказал Брайан.

– Правда? – начал я, но не нашел в себе сил довести блеф до логического завершения. Я потрогал синяки на ребрах – боль почти прошла.

– Послушай, я бы правда хотел тебе рассказать, что происходит с этой сделкой, но я сам не понимаю, что творится. Сравнение моделей прошло блестяще, да и по цене ваше предложение интересное. Возможно, мне не стоило тебе этого говорить, но ваши цены очень даже хороши. Только похоже, сверху происходит что-то, во что меня не считают нужным посвящать.

– Кое у кого есть любимчики или что-то в этом роде?

– Джейсон, ты все понимаешь верно. Если бы я знал подробности, я бы обязательно тебе рассказал. Ты классный парень, ты вложил кучу времени и сил в эту сделку. Если бы ваши панели не подходили нам, я бы сразу дал тебе об этом знать. Но дело не в этом. И, к сожалению, я сам не знаю, в чем.

После секундной паузы я сказал:

– Я ценю твою искренность, Брайан. – А сам вспомнил про машину для сортировки яиц и задумался о том, как именно она работает. – Так когда именно на следующей неделе ты прилетаешь?


Моей непосредственной начальницей была женщина, что в нашем бизнесе обычным делом не назовешь. Ее звали Джоан Турек, и она отвечала за продажи в регионе, который охватывал несколько штатов. Я не был в курсе подробностей ее личной жизни. От кого-то я слышал, что она лесбиянка и живет с женщиной из Кембриджа, но она никогда не рассказывала о ней и не приводила ее на наши корпоративные мероприятия. Джоан была немного скучной, но мы симпатизировали друг другу, и она всегда поддерживала меня в свойственной ей суховатой манере.

Когда я заглянул к ней в кабинет, она разговаривала по телефону. Она всегда разговаривала по телефону. На ней были надеты наушники с микрофоном, она улыбалась собеседнику. Двери всех помещений компании украшены узкими витражами из прозрачного стекла, сквозь которые видно, что происходит внутри офиса. От коллег ничего не скроешь.

Джоан наконец заметила меня перед дверью своего офиса и предупредительно подняла указательный палец. Я подождал за дверью, пока она не махнула мне рукой, приглашая войти.

– Ты сегодня разговаривал с Lockwood Hotels? – спросила Джоан. У нее были короткие вьющиеся волосы неопределенного серо-коричневого цвета с проседью на висках. Она никогда не красилась.

Я утвердительно кивнул, садясь.

– Пока ничего?

– Ничего.

– Тебе не кажется, что пора на них надавить?

– Возможно. Пока мои ухаживания ни к чему не приводят.

– Нам обязательно нужна эта сделка. Дай мне знать, если тебе потребуется моя помощь.

Я заметил, что она выглядит непривычно усталой, какой-то надломленной. Под глазами появились темные круги. Она не спеша сделала глоток кофе из большой кружки.

– Ты о сделке хотел поговорить?

– Не только, – сказал я. – У тебя есть пара минут?

Она бросила быстрый взгляд на крошечные часы на запястье:

– Я собиралась уйти из офиса на ланч, но пока я жду гостя, можем поговорить.

– Спасибо. Итак, Кроуфорда больше нет, – начал я.

Она прищурилась и хранила молчание, не помогая мне.

– А с ним и всей его команды, – продолжил я, – скорее всего, тебя повысят до вице-президента, верно?

– Не забывай, – минуту поколебавшись, сказала Джоан, – что следствием приобретения Meister будет сокращение штатов. Останутся только сильнейшие.

Я прикусил нижнюю губу:

– Мне пора собирать вещи?

– Джейсон, тебе не о чем беспокоиться. Ты был в клубе лучших продавцов четыре года подряд.

Так называемый «Клуб 101» состоял из менеджеров по продажам, которые принесли как минимум 101 % прибыли по сравнению с поставленными перед ними задачами.

– Ты даже был выбран менеджером года.

– Да, но не в этот раз, – заметил я. В этом году подхалим Тревор Аллард выиграл награду и призовую поездку в Италию. Он взял с собой жену и продолжал изменять ей даже там с итальянской проституткой, которую подцепил в баре в Венеции.

– У тебя был неудачный четвертый квартал. У всех случаются неудачные периоды. Главное, что люди покупают у тех, кто им нравится, а ты умеешь всех очаровать. Но, мне кажется, ты пришел не затем, чтобы это от меня услышать.

– Джоан, есть ли у меня шансы на должность регионального менеджера?

Она посмотрела на меня с удивлением:

– Ты правда этого хочешь?

– Конечно.

– Тебе известно, что Тревор претендует на это место. И старательно готовит почву в верхах.

В компании его называли «Тефлоновый Тревор», потому что ему все сходило с рук. Он всегда напоминал мне скользкого героя вечернего телесериала Эдди Хаскела. Да-да, вы можете сделать вывод, что я провожу много времени перед телевизором за просмотром старых сериалов.

– Тревор – сильный кандидат. Но я тоже. Ты меня поддержишь?

– Я не собираюсь занимать чью-либо сторону, Джейсон, – грустно сказала она, – если ты хочешь, чтобы я переговорила с Горди, буду рада сделать это для тебя, но я не уверена, что он прислушается к моим рекомендациям.

– Это все, о чем я прошу. Просто замолви за меня словечко. Скажи, что я хотел бы попасть на интервью на эту должность.

– Хорошо. Но Тревор – как бы это лучше сказать – он, пожалуй, больше в духе Горди.

– Более агрессивный?

– Я думаю, в нем больше того, что Горди называет «хищностью».

Коллеги чаще называли его совсем другими, куда менее тактичными словами.

– Я тоже не вегетарианец.

– Я поговорю с Горди. Но у меня нет фаворитов – я сохраняю нейтралитет.

Послышался стук в дверь. Джоан снова приглашающе махнула рукой. Дверь открылась, и, ослепительно улыбнувшись, в комнату вошел высокий приятный мужчина с взъерошенными каштановыми волосами и спокойными карими глазами. Тревор Аллард был высок и строен – мускулистый и самоуверенный, он все еще выглядел как капитан университетской команды, которым не так давно был.

– Ты готова, Джоан? – спросил он. – О, привет, Джейсон, я тебя сразу не заметил.

5

Когда я приехал домой, Кейт уже вернулась с работы. Она лежала на жестком антикварном диванчике с книжкой женских историй, готовилась к встрече в своем книжном клубе. Клуб состоял из девяти одноклассниц и однокурсниц, которые раз в месяц собирались вместе, чтобы обсудить книги, написанные исключительно женщинами.

– У меня сегодня игра, – поцеловав ее, напомнил я.

– Ах точно, сегодня же вторник. А я хотела приготовить оригинальное блюдо из тофу по рецепту из кулинарной книги, но я так понимаю, времени у тебя нет?

– Я перехвачу что-нибудь по дороге на стадион, – быстро согласился я.

– Как насчет вегетарианского сэндвича?

– Да нет, спасибо. Не беспокойся…

Кейт не отличалась особенными кулинарными талантами, и это увлечение тофу было очень некстати, но я восхищался тем, что она в принципе вставала к плите. Ее мать даже не знала, где находится плита. В богатые времена у них в доме жила кухарка. А моя мать приходила вечером после утомительного рабочего дня в регистратуре в офисе у врача и готовила сытный ужин для нас с отцом – обычно что-нибудь вроде макарон по-флотски с томатным соусом. Тогда я даже не мог себе представить, что у кого-нибудь, кроме героев кинофильмов про красивую жизнь, может быть собственная кухарка.

– Я поговорил с Джоан и сказал ей, что хочу принять участие в конкурсе на новую должность, – сообщил я.

– Дорогой, это прекрасно. Когда интервью?

– Ну, я пока даже не знаю, пожелает ли Горди пригласить меня на собеседование. Уверен, что на этой должности он предпочтет видеть Тревора.

– В любом случае, он должен пригласить тебя на интервью!

– Горди никому ничего не должен.

– Он обязательно тебя пригласит, – уверенно произнесла Кейт. – И тогда ты скажешь ему, как сильно ты хочешь получить эту работу и как ты для нее подходишь.

– Мне уже и в самом деле хочется получить эту работу. Хотя бы ради того, чтобы Тревор не стал моим боссом.

– Я не уверена, что это лучший аргумент, дорогой. Можно я покажу тебе кое-что?

– Конечно. – Я заранее знал, что она мне покажет. Это будет какая-нибудь картина, созданная одним из опустившихся «обездоленных» художников в отвратительном примитивистском стиле. Такое случалось как минимум один раз в месяц. Кейт сходила с ума от очередной картины, а я просто не мог ее понять.

Она ушла в прихожую и вернулась с большой картонной коробкой, из которой вытянула квадратный кусок холста. Она расправила его перед собой, сияя от гордости:

– Потрясающе, правда?

Похоже, на картине было изображено огромное черное многоквартирное здание, под которым лежали крошечные раздавленные люди. Один из этих крошечных человечков был в процессе превращения в шар голубого пламени. У другого изо рта выплывал пузырь с надписью: «Я раздавлен долгами капиталистического общества». Над зданием по безоблачно-голубому небу летала огромная стодолларовая купюра с крылышками. Произведение венчали написанные сверху слова: «Боже, храни Америку».

– Талантливая работа, правда? Эта ироничная надпись «Боже, храни Америку»… Это фаллическое здание, олицетворяющее долги, которые давят на простых маленьких людей.

– Ты считаешь, что это здание похоже на фаллос?

– Джей, перестань. Назови его живым воплощением инженерных достижений или массивной громадой, если тебе так больше нравится.

– Ну хорошо, – согласился я и сделал вид, что действительно согласен.

– Это художественное выражение целой жизненной истории, созданное гаитянской художницей Мари Бастьен. Она была очень известна на Гаити, и недавно ей пришлось переехать в Дорчестер вместе с пятью детьми. Она одинокая мать. Я думаю, она могла бы стать новым Фейтом Ринггольдом.

– Правда? – сказал я, хотя понятия не имел, о ком она говорит.

– Яркость ее красок напоминает мне работы Боннара. С оттенком простого, искреннего модернизма Якоба Лоуренса.

– Хмм, – промямлил я, глядя на часы. Я поднял с журнального столика счет American Express и открыл конверт: – Замечательно, – сказал я. Посмотрел на итоговую сумму, и мои глаза округлились. – Бог мой!

– Все плохо, да? – спросила Кейт.

– Я просто раздавлен долгами капиталистического общества.

– Насколько плохо? – уточнила Кейт.

– Плохо, – повторил я. – Но ты не дождешься, чтобы я сгорел синим пламенем.

6

Трудно найти группу людей, где дух соперничества был бы столь же силен, как в отделе продаж американского подразделения Entronics. На эту работу нас отбирали за способность конкурировать – так, как отбирают для дальнейшего скрещивания самых злобных питбулей, когда выводят новую породу. Компания не особенно заботилась об уровне умственного развития нанимаемых сотрудников – среди нас наверняка не было супер-отличников. Предпочитали тех, кто активно занимался спортом во время учебы, справедливо полагая, что спортсмены наверняка отличаются упорством и привыкли к жесткой конкуренции. К тому же в жизни им наверняка уже довелось столкнуться и с оскорблениями, и с жестокостью. Те из нас, кто не имел спортивного прошлого, были общительными, коммуникабельными «общественниками» – старостами групп в университете, президентами студенческих клубов или лидерами в студенческих общежитиях. Это как раз про меня. Был, участвовал, состоял. Во время учебы я был президентом одного из студенческих клубов.

Наверняка вы подумали, что столь богатое спортивное прошлое сотрудников отдела продаж означало, что наша команда по софтболу непобедима.

На деле мы были полным ничтожеством. Большинство из нас давно утратило спортивную форму. Виной тому – частые поздние ужины с клиентами, обильная еда, большие бокалы пива и полное отсутствие времени на посещение спортзала. Исключение составляли Тревор Аллард, наш питчер, и Брет Глейсон, полевой игрок, который был классическим спортсменом – высокий, мускулистый и не слишком обремененный интеллектом. Аллард и Глейсон были хорошими приятелями и проводили вместе много времени, а каждый четверг вместе играли в баскетбол.

У нас считалось немодным слишком сильно переживать из-за спортивных результатов. Мы не носили форму, если не считать таковой футболки с надписью «Entronics – Банда братьев», про которые к тому же все вечно забывали. Мы скидывались, чтобы заплатить пятьдесят долларов арбитру, и он судил наши матчи, когда у него было свободное время. Периодически на поле начинался спор, была ли занята база, был фалбол или нет, но все разногласия быстро разрешались и мы продолжали игру.

Тем не менее проигрывать не любил никто, особенно такие помешанные на соперничестве ребята, как мы.

Сегодня нам предстояло играть против действующих чемпионов нашей корпоративной лиги, команды паевого инвестиционного фонда Charles River Financial. Члены этой команды были сплошь биржевыми трейдерами – молодые двадцатидвухлетние ребята, только что из колледжа, все под 180 сантиметров ростом. К тому же большинство из них совсем недавно играли в бейсбольной команде своего элитного колледжа. Фонд нанимал их молодыми, выжимал как лимоны до последней капли сока и где-то к тридцати годам выбрасывал. Однако пока они работали здесь – и чертовски хорошо играли в софтбол.

Вопрос был не в том, проиграем мы или нет. Вопрос был в том, насколько смачно о нас вытрут ноги.

Мы играли каждый вторник, вечером, на поле Стонингтонского колледжа. Поле было великолепным – ничуть не хуже профессионального стадиона. Сочная, идеально подстриженная трава, красная кирпичная крошка внутри ромба только что аккуратно разровнена граблями, линии поля ровные и безупречно белые. Словом, все было гораздо лучше, чем мы заслуживали.

Мальчики из Charles River прибыли одновременно на своих спортивных «порше», BMW и «мерседесах» с открытым верхом. Все они были одеты в настоящую форму – белые футболки с тонкими светлыми полосками и надписью Charles River Financial, вышитой на груди размашистыми буквами. На спине у каждого – собственный номер. У них были подходящие по цвету элитные облегченные биты, фирменные перчатки, даже сумки для инвентаря из той же коллекции. Они выглядели как настоящие профессионалы. Мы ненавидели их так же сильно, как самые яростные поклонники Sox ненавидят команду Yankees – глубоко, безотчетно и иррационально. Ненавидели, и все.

К началу игры я уже полностью позабыл про водителя эвакуатора. Он, похоже, тоже про меня не вспоминал.

Все происходило до отвращения быстро. Аллард допустил семь атак – четыре из них закончились победными хоумранами капитана команды Charles River, трейдером фондового рынка Майком Уэлшем, мускулистым смуглым красавцем. Наши ребята явно занервничали, начали суетиться и, вместо того чтобы сконцентрироваться на однобазовых ударах, замахивались на хоумраны, и в итоге большинство мячей уходило вверх. В добавление к этому мы продемонстрировали традиционный парад ошибок – Фестино столкнулся с игроком защищающей команды, который был в ауте, и несколько подач Алларда были признаны недействительными, потому что его опорная нога не стояла в момент подачи на пластине питчера.

Согласно нашим правилам, команда, опередившая соперников на десять очков после четырех законченных иннингов, считается победителем. К концу третьего иннинга парни из Charles River вели 10:0. Мы окончательно пали духом и уже считали себя проигравшими.

Кэл Тейлор, менеджер нашей команды, сидел рядом, потягивая виски из фляжки, небрежно замаскированной видавшим виды бумажным пакетом, курил и уныло качал головой. Думаю, единственной причиной, по которой он стал менеджером, было желание не пить в одиночестве. Вдруг откуда-то издалека послышался приближающийся рокот мотоциклетного двигателя, но я не обратил на него особого внимания.

Затем, в неверном сумеречном свете я заметил подошедшего к игровому полю высокого парня в кожаном жилете и с собранными в хвостик волосами. Я сразу узнал водителя эвакуатора, который спас меня прошлой ночью. Он молча стоял поодаль, наблюдая за нашим позорным поражением. Во время очередного перерыва я подошел к нему.

– Привет, Курт, – сказал я.

– Привет.

– Приехал поиграть?

– Вам, ребята, похоже, не помешала бы замена.


Все с восторгом отнеслись к этой идее – кроме, разумеется, Тревора Алларда. Мы потребовали перерыв и столпились вокруг Кэла Тейлора, а Курт скромно отошел в сторонку.

– Он не работает в Entronics, – убеждал нас Тревор. – В команде могут играть только действующие сотрудники – таковы правила.

Я силился понять, почему он так сопротивляется – просто в силу своей мерзкой самодовольной натуры или кто-то нашептал ему, что я посмел подать заявку на вакансию, которую он уже считал своей.

Фестино, никогда не упускавший случая подколоть Тревора, сказал:

– Ну и что? Если противники спросят, он просто ответит, что работал по контракту и не знал, что тоже имеет право играть в команде. – Рик воспользовался перерывом, чтобы украдкой вытащить тюбик геля и вычистить руки.

– Работает по контракту? – переспросил Тревор с отвращением. – Он?

Это прозвучало так, словно на наше поле забрел бродяга, благоухающий дешевой выпивкой и давно немытым телом. Тревор был одет в длинные свободные шорты с карманами и линялую бейсболку с логотипом Red Sox – знаете, есть такие искусственно состаренные бейсболки с лохматыми козырьками. И конечно же, он носил ее задом наперед. На шее у него было небольшое ожерелье из ракушек, а на руке – «Ролекс», такая же модель, как у Горди. На футболке красовалась надпись: «Жизнь удалась».

– Ты хоть раз спрашивал удостоверения у ребят из Charles River? – спросил Фестино. – Откуда ты знаешь, что у них нет легионеров, например, из какого-нибудь второго состава команды Yankees?

– Или парня по имени Винни, который, как они тебе скажут, работает на складе, – поддакнул Таминек, сухощавый менеджер по внутрикорпоративным продажам. – На самом деле, Hewlett Packard все время использует легионеров.

– Эй, Тревор, а ты случайно возражаешь не потому, что этот парень питчер, а? – поддразнил своего приятеля Глейсон – высокий, мощный детина, блондин с короткой стрижкой, огромными ушами, лошадиным лицом и крупными передними зубами, которые не помещались у него во рту. Недавно он решил отрастить бородку, и его колючий подбородок стал похож на лобок.

Тревор нахмурился и покачал головой, но прежде чем он успел что-то сказать, Кэл Тейлор принял решение:

– Берем его. Тревор, ты пойдешь вторым номером, – сказал он и сделал большой глоток из своего бумажного пакета.


Все, что нам нужно было сделать – это объявить замену. Никто лишних вопросов не задавал. Курт не выглядел членом нашей «Банды братьев», но он запросто мог сойти за программиста или техника – по крайней мере для членов команды Charters River. Кстати, и за складского работника тоже.

Курта поставили отбивать мяч третьим – не четвертым, как в настоящей бейсбольной команде, потому что даже затуманенный алкогольными парами мозг Кэла Тейлора осознавал, что три отбивающих – это скорее всего три аута, а нам хотелось дать новому парню хотя бы один шанс показать себя. А может быть, и спасти наши задницы.

Таминек был первым, и когда подошла очередь Курта отбивать, на нашем счету уже был один аут. Я заметил, что вместо того, чтобы разминаться перед игрой, он стоял и внимательно наблюдал за тем, как подает Майк Уэлш, питчер и капитан Charles River. Словно смотрел запись игры в баре.

Он заступил на площадку отбивающего, несколько раз для пробы замахнулся своей видавшей виды алюминиевой битой и нанес сокрушительный удар в центр слева. Мяч вылетел за ограждение поля. Пока Таминек и Курт бежали по всем базам в дом, все наши ребята болели за них.

Роскошный удар Курта возымел действие электрошока. Неожиданно мы начали зарабатывать очки. К концу четвертого иннинга у нас было уже пять очков. Настала очередь Курта заступить на питчерскую пластину, чтобы подавать на одного из лучших отбивающих команды Charles River, крупного тяжеловесного парня по имени Джарвис. Курт подал стремительный и неожиданно коварный мяч. Джарвис замахнулся и промазал, выпучив глаза от удивления. Я никогда не думал, что подача мячом для софтбола может быть такой быстрой.

Курт послал быстрый, закрученный в обратную сторону мяч, потом неожиданно медленный мяч, и Джарвис выбыл из игры.

Я поймал взгляд Фестино. Он ухмылялся.

Курт выбил из игры еще двоих членов команды противника разнообразным арсеналом резаных и крученых мячей, не поддающихся отбиванию.

В пятом иннинге нам удалось занять все базы, а Курт снова заступил на место бьющего. На этот раз он ударил влево, и снова мяч улетел куда-то в соседний городок, сократив преимущество Charles River до одного очка.

В шестом иннинге Курт вывел из игры одного за другим трех игроков противника, и опять наступила наша очередь защищаться. Я заметил, что Тревор Аллард перестал жаловаться на нашего тайного легионера. Он отбил и добежал до второй базы, Фестино – до первой, и когда меня выбили из игры, мы уже вели на два очка вперед. В итоге в конце седьмого иннинга Курт выбил из игры их первого бьющего, потом им удалось дважды занять первую базу – только из-за нашей никудышной защиты, – и Уэлш отбил низкий медленный мяч прямо вдоль земли. Курт поймал его, передал на вторую базу, где его подхватил Аллард, заступил на свою базу и перебросил на первую. Таминек поймал мяч и высоко поднял вверх, чтобы объявить третий аут. Даблплей, и мы выиграли свою первую игру с незапамятных времен.

Все ребята столпились вокруг Курта, который скромно пожимал плечами, улыбался и не говорил лишних слов. Все громко разговаривали и смеялись, заново переживая все подробности игры, в особенности финальный даблплей, который увенчал нашу победу.

Совместное посещение ближайшего бара или ресторана и поглощение еды и текилы вместе с бывшими противниками после игры было нерушимой традицией, однако на этот раз мы заметили, что молодые ребята из Charles River потихоньку направились к своим немецким суперавтомобилям. Я позвал их, но Уэлш, не оборачиваясь, процедил:

– Мы пропустим на этот раз.

– Да, они облажались, – сказал Таминек.

– Они просто в шоке, – поддакнул Фестино.

– В шоке и благоговейном трепете, – подытожил Кэл Тейлор, – где наш герой дня?

Я огляделся в поисках Курта и обнаружил, что он потихоньку начал перемещаться в сторону парковки. Я догнал его и пригласил присоединиться к нам.

– Не-е, ребята, вам наверняка хочется провести время вместе, – сказал он. С места, где я стоял, мне был виден Тревор около своего серебристого «порше» – он разговаривал с Глейсоном, сидящим в «джип Рэнглер» с откинутым верхом.

– Да нет, все не так, как ты думаешь, – сказал я, – все очень неформально. Поверь мне, ребята очень хотят, чтобы ты пропустил с ними по стаканчику.

– Приятель, я больше не пью. Прости.

– Да какая разница, выпьешь диетической колы. Пойдем.

Он снова пожал плечами:

– А вы точно уверены, что я вам не помешаю?

7

У меня было такое ощущение, что я привел на пробы в школьный театр Джулию Робертс. Греясь в лучах чужой славы, я сам неожиданно стал знаменитостью. Мы, все еще пребывая под впечатлением от неожиданной победы вместо неизбежного позора, собрались вокруг длинного стола в сетевом австралийском ресторанчике неподалеку. Кто-то заказывал пиво, а Тревор попросил для себя редкий сорт шотландского виски под названием Talisker. Поскольку официантка понятия не имела, о чем идет речь, в конце концов ему пришлось довольствоваться обычным. Курт выразительно взглянул на меня, пряча усмешку над глупо выглядевшим Тревором. А может быть, мне просто показалось. Откуда Курту было знать, что Горди тоже предпочитал Talisker, и что Тревор просто лизал боссу задницу – даже в его отсутствие.

Курт заказал воду со льдом. Я поколебался на мгновение, а потом сделал такой же заказ. Кто-то заказал крылышки кукабары и две порции жареных луковых палочек. Фестино вышел в уборную и вернулся, тщательно вытирая руки о рубашку.

– Господи, как я ненавижу эти ужасные тряпочные полотенца в рулоне! – Его всего передернуло. – Это бесконечная, кишащая фекальными бактериями лента. Ты должен поверить, что якобы первый вытираешь руки об этот кусок тряпки.

Брет Глейсон поднял свой пивной бокал с Fosters и предложил тост «за героя дня», сказав, что теперь герою всегда будут наливать бесплатно.

Таминек спросил:

– Ты откуда такой?

– Из Мичигана, – ответил Курт с лукавой усмешкой.

– Я имел в виду – играл раньше в колледже или где-то еще?

– Никогда не учился в колледже, – ответил Курт. – Вместо этого пошел в армию, а там не больно-то поиграешь в софтбол. По крайней мере не в Ираке.

– Ты был в Ираке? – спросил один из наших лучших бегунов, Дуг Форсайт, высокий, сухопарый парень с копной темных волос и вихрастым чубом.

– Да, – ответил Курт, кивая. – И в Афганистане. Все известные туристические маршруты. В спецназе.

– Что, типа убивал людей? – удивился Глейсон.

– Только плохих, – пояснил Курт.

– Тебе довелось кого-нибудь убить? – спросил Форсайт.

– Только нескольких парней, которые задавали слишком много вопросов, – ответил Курт.

Засмеялись все, кроме Форсайта, потом и он присоединился к остальным.

– Круто, – сказал Фестино, налегая на луковые палочки и обмакивая их в острый красный соус с перцем, прежде чем отправить в рот.

– Не всегда, – ответил Курт. Он замолчал и уставился на свой стакан с водой.

Тревор вытащил смартфон и, потягивая виски, начал проверять электронную почту. Потом посмотрел на нас и спросил:

– А откуда вы знаете друг друга?

Я замер. Сотовый телефон, «акура», свалившаяся в канаву – правда о той ночи могла бы нанести серьезный и долговременный урон моей репутации.

Но Курт ответил за меня:

– Мы оба интересуемся машинами.

Этот парень нравился мне все больше и больше.

– Машинами? – переспросил Тревор, но тут вдруг Кэл Тейлор оторвался от стакана с виски и авторитетно произнес:

– Во Вьетнаме все мы были в секретной базе данных.

– Ближайшая точка к Вьетнаму, в которой тебе довелось побывать – это аэропорт в Нью-Джерси, – заметил Кэлу Глейсон.

– Иди ты, – прорычал Тейлор и одним глотком проглотил остатки своего виски. – Я натер ноги.

– Это такие же десантно-диверсионные войска, как на флоте? – спросил Форсайт. Его дружно высмеяли, а Кэл Тейлор начал фальшиво петь «Балладу голубых беретов» надтреснутым неровным голосом. Он встал, поднял свой стакан с виски и затянул: «Сто ребят пройдут сегодня через ад… Но лишь один, а может – нет, получит голубой берет».

– Только трое, – поправил Глейсон.

– Сядь, Кэл, – сказал Тревор, – думаю, пора расходиться по домам.

– Я еще не закончил свой ужин, – пьяно прорычал Кэл.

– Пойдем, старик, – сказал Форсайт. Он и еще несколько ребят потащили Кэла к парковке, тот всю дорогу шумно протестовал. Они вызвали ему такси и обещали, что кто-нибудь пригонит ему машину домой, в Винчестер.

Пока они занимались Кэлом, Курт повернулся ко мне и спросил:

– Почему вы называете себя «Бандой братьев»? Кто-то из вас был на войне?

– На войне? – удивился я. – Мы? Ты шутишь. Нет, это просто название. Кстати, не такое уж оригинальное. Я даже не помню, кто его придумал.

– Вы все занимаетесь продажами?

– Ну да.

– И как, получается?

– У кого? У меня?

– У тебя.

– Нормально, – сказал я.

– Я думаю, у тебя получается лучше, чем просто «нормально», – сказал Курт.

Настала моя очередь скромно пожать плечами, не говоря ни слова. Я всегда подсознательно копирую жесты тех, кто меня в настоящий момент окружает.

Потом я услышал голос Тревора:

– Да, Стэдман молодец. Единственное, что у него перестало получаться – это заключать сделки. – Он сел обратно за столик: – Верно, Стэдман? Как там дела с Lockwood? Какой год ты ведешь с ним переговоры? Третий? Похоже, это самые продолжительные переговоры со времен заключения Парижского мира.

– Все идет неплохо – соврал я, – а как дела с Pavilion Group?

Компания Pavilion Group владела сетью кинотеатров и хотела поставить жидкокристаллические дисплеи в холлах, чтобы показывать анонсы новых фильмов и рекламные ролики.

Тревор самодовольно улыбнулся:

– Все по учебникам, приятель, – сказал он. – Я просто рассчитал экономическую эффективность установки панелей и доказал, что они повысят продажи безалкогольных лимонных коктейлей перед началом фильма на 17 процентов.

Я кивнул и сделал над собой усилие, чтобы не закатить глаза. Твою-то так, лимонные коктейли.

– На завтра у меня назначена встреча с генеральным директором, но это уже обычная формальность. Он просто хочет пожать мне руку перед тем, как поставит свою подпись на контракте. Все уже решено.

– Прекрасно, – сказал я.

Тревор повернулся к Курту:

– Так что, ребята, вы там и парашютным спортом баловались?

– Баловались? – повторил Курт с ноткой сарказма. – Да, думаю, можно так сказать. Прыгали с парашютом, конечно.

– Это потрясающе, правда? – сказал Тревор. – Я прыгал с парашютом много раз. Мы с ребятами из колледжа после окончания специально поехали в Бретань, чтобы попрыгать с парашютом. Было классно.

– Классно. – Курт повторил это слово так, будто оно имело дурной привкус.

– Ни с чем не сравнишь, правда? – спросил Тревор. – Настоящий кайф.

Курт откинулся на спинку кресла и повернулся, чтобы смотреть Тревору прямо в лицо.

– Когда тебя сбрасывают с военного транспортника с высоты десять с половиной километров, да еще на вражеской территории, где-нибудь в семидесяти пяти километрах от Мосула с секретной миссией – трудно назвать это кайфом. Особенно если учесть, что ты увешан рациями, оружием и боеприпасами, – а вся эта дрянь весит добрых восемьдесят килограммов, – и на лице у тебя кислородная маска, через которую ни хрена не видно, живот прилип к горлу, и ты падаешь вниз со скоростью двести сорок километров в час. – Он глотнул воды. – На этой высоте так холодно, что очки могут замерзнуть и разлететься вдребезги. И тогда веки смерзнутся так, что ты не сможешь их открыть. От кислородного голодания ты можешь за несколько секунд потерять сознание. Травма от резкого торможения. Смерть от неудачного приземления. Если ты неправильно сгруппируешься в воздухе во время свободного падения, то можешь начать кувыркаться или вращаться в полете и тебя просто разбрызгает по земле. Парашют может не раскрыться. Даже самые опытные десантники ломают шеи и умирают. И при всем при этом ты еще можешь попасть под прицельный огонь ракет класса «земля-воздух» и противовоздушной артиллерии. Это страшно до смерти, и каждый, кто скажет, что это не так, просто врет.

Тревор покраснел, он выглядел так, словно кто-то только что дал ему пощечину. Фестино взглянул на меня с выражением глубочайшего удовлетворения.

– Ладно, – сказал Курт, опустошая свой стакан с водой, – я уверен, что в Бретани было действительно здорово.

Курт был на вершине славы.

Форсайт спросил:

– Эй, а ты не мог бы поиграть с нами и на следующей неделе?

– Я не знаю, – ответил Курт.

– Мы слишком бездарны для тебя, да? – спросил Таминек.

– Да нет, не в этом дело, – сказал Курт, – просто я часто работаю по ночам.

– И чем ты занимаешься? – поинтересовался Форсайт.

Я снова напрягся – эвакуатор, моя «акура» в канаве… Но он ответил:

– Я работаю водителем у приятеля, который владеет автомастерской.

– Нам нужно найти этому парню работу в Entronics, – сказал Таминек.

Курт усмехнулся:

– И правда.

Ребята потихоньку разошлись по домам, оставив нас с Куртом вдвоем.

– Итак, – сказал он, – «Банда братьев».

Я кивнул.

– Вы настоящие друзья?

Я пожал плечами.

– Некоторые из нас.

– Похоже, дух соперничества у вас в крови.

Я так и не понял, шутит он или нет.

– Наверное, – сказал я, – по крайней мере на работе – наверняка.

– Этот красавчик, который сидел напротив меня – как там его зовут, Тревор? – похоже, он полный кретин.

– Да уж.

– Я видел, как он приехал на своем «порше». Твой босс тоже был здесь?

– Нет. Большинство ребят, которых ты встретил сегодня – простые исполнители.

– Простые исполнители?

– Менеджеры по продажам. Я – районный менеджер по продажам, так же, как и Тревор, только мы отвечаем за разные территории.

– Но он конкурирует с тобой.

– Ну, понимаешь, это все довольно сложно. Мы оба нацелились на одну и ту же должность, – я объяснил ему, что за суета в последнее время происходит в Entronics, рассказал про недавнее открытие вакансии регионального менеджера и про свои муки со сделкой с Lockwood Hotels. Он слушал молча и внимательно.

Когда я закончил, он сказал:

– Трудно обеспечить монолитность боевой единицы, когда вы все сражаетесь друг с другом.

– Монолитность боевой единицы?

– Видишь ли, в десантно-диверсионных войсках мы работаем в командах из двенадцати человек. Их называют еще боевыми расчетами. Или группами «альфа». У каждого в команде есть свой номер и своя задача. Я был 18С, военный инженер-сержант. Эксперт по взрывным устройствам. И мы все работали вместе и уважали друг друга, иначе мы никогда не смогли бы вместе пойти в бой.

– Пойти в бой, да? – я улыбнулся, представляя себе наш офис полем битвы.

– Ты знаешь, за что на самом деле умирают в бою солдаты? Ты думаешь, за патриотические убеждения? За свою семью? За страну? Нет, приятель. Все дело в команде. Никто не хочет первым бежать с поля боя. И поэтому все стоят насмерть.

– Думаю, мы скорее похожи на скорпионов в банке.

Он кивнул:

– Вот послушай. Однажды мы вели разведку боем около Мусса Квалай, в Афганистане. Нашей целью были вооруженные антиправительственные отряды. Команда была неполной, так что я руководил операцией. У нас было несколько военных машин. Я имею в виду, не боевых, обычных.

– Не боевых? – Военные говорят на своем языке. Чтобы их понять, порой необходим синхронный переводчик.

– Модифицированный Humvee. Предок «хаммера».

– Теперь понятно.

– Неожиданно мою машину в упор стали расстреливать из пулемета и РПГ, – он скорчил гримасу с ноткой недовольства, – из ручного противотанкового гранатомета, понимаешь? Мощное противотанковое оружие, из которого стреляют с плеча. Это была засада. И моя машина вылетела прямо на нее. Нас окружили. И тогда я приказал водителю – моему хорошему другу Джимми Дональдио – полный вперед. Не от засады, а на нее. Крикнул парню наверху, чтобы он стрелял пятидесятым калибром, чтобы высадил в них все, что у него есть. Мы увидели, как эти гады осели за пулеметом. А потом еще одна граната попала прямо в наш Humvee. Машина потеряла ход. Загорелась, понимаешь? Мы были по уши в дерьме. Тогда я выпрыгнул со штурмовой винтовкой наперевес и стрелял до тех пор, пока у меня не кончились патроны. Всех их убил. Около шести человек.

Я восхищенно смотрел на Курта. Аттестация персонала была самым страшным событием, с которым мне довелось столкнуться на работе.

– Так позволь мне теперь спросить тебя, – сказал Курт, – ты сделал бы то же самое ради Тревора?

– Расстрелял бы его из штурмовой винтовки? – сострил я. – Иногда я просто мечтаю об этом.

– Ты понимаешь, о чем я?

Я не был уверен до конца, что понимаю. Ткнул вилкой остывшую луковую палочку, но есть не стал. Меня уже подташнивало от всей этой жирной пищи.

Курт посмотрел на меня так, словно собрался уходить.

– Мне бы хотелось спросить тебя еще кое о чем…

– Давай.

– Когда мы были в тылу врага, нашим самым сильным оружием всегда были разведданные. Та информация о противнике, которой мы располагали – численность войск, расположение лагерей и все такое прочее. А какие разведданные вы собираете о своих потенциальных клиентах?

Этот парень умен. Чертовски умен.

– Они не враги, – возразил я.

– Допустим. – Многозначительная полуулыбка. – Но ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– Думаю, да. Мы собираем кое-какие данные… – я замялся на несколько секунд. – Ну… совсем немного, если честно. В основном опираемся на чутье.

Он кивнул:

– А разве вам не нужна подробная информация? Взять хотя бы этого парня из Lockwood Hotels, который водит тебя за нос, – почему бы не разузнать, что там происходит на самом деле?

– Не нужна? Еще как нужна. Но разве можно добыть такую информацию? В том-то и дело. Приходится мириться с тем, что есть.

Курт продолжал кивать головой, глядя прямо впереди перед собой:

– Я знаю одного человечка, который в свое время работал на службу безопасности сети Lockwood. Возможно, он все еще там.

– Охранник?

Курт улыбнулся:

– Нет, у него довольно высокий пост в отделе корпоративной безопасности в их штаб-квартире – где-то в Нью-Йорке или в Нью-Джерси, точно не помню.

– В Уайт-Плейнс, в Нью-Йорке.

– Многие после ухода из спецназа устраиваются в отделы безопасности в крупных корпорациях. Почему бы тебе не рассказать поподробнее, в чем дело, назови имена людей, с которыми ты работаешь. Я попробую что-нибудь для тебя разыскать. Всего лишь небольшая разведывательная операция, верно?

В который раз Курту Семко удалось удивить меня. Впрочем, не было ничего невероятного в том, что нынешний водитель эвакуатора и бывший спецназовец, которого выкинули по статье, сможет разыскать компромат на Брайана Борга, вице-президента по управлению недвижимостью сети Lockwood Hotels. В конце концов, вполне естественно, что бывшие спецназовцы, работающие теперь на гражданке, поддерживают связь между собой. Черт возьми, почему бы и нет? Я вкратце обрисовал ему историю этой сделки и нацарапал имя Брайана Борга на салфетке. У Курта был е-мейл – ничего удивительного, теперь он есть у каждого – и я записал его.

– Ладно, приятель, – сказал Курт, встал и положил свою большую руку мне на плечо. – Не переживай. Я позвоню, если раскопаю что-нибудь интересное.


Я вернулся домой на арендованном «гео метро», который мне доставили с утра, довольно поздно. Кейт уже спала.

Я уселся за компьютер в маленьком кабинетике, который мы делили с Кейт, чтобы проверить офисную почту – я всегда проверял е-мейл, прежде чем лечь спать. Internet Explorer был открыт – значит, Кейт пользовалась компьютером. Из праздного любопытства я нажал кнопку «вперед», чтобы заглянуть, на каком сайте она была. Иногда я задавался вопросом, смотрит ли Кейт порнографию, хотя с трудом мог себе такое представить.

Нет. Последним сайтом, который просматривала Кейт, был сайт realtor.com – она изучала дома в Кембридже. Отнюдь не дешевые. Особняки стоимостью миллион, два миллиона долларов в районе Браттл-стрит.

Порнография в разделе «недвижимость».

Она смотрела дома, которые мы никогда не сможем себе позволить, – по крайней мере не с той зарплатой, которую я приношу домой. На душе стало погано – и за себя, и за нее.

Добравшись наконец до офисной почты, я нашел черновики документов, которые готовил по сделке с Lockwood, и переслал их Курту. Потом быстро просмотрел всякую офисную ерунду – напоминания от медицинской страховой компании, внутренние вакансии, бесконечные записки от службы персонала – и неожиданно обнаружил письмо от Горди, которое он отправил после окончания рабочего дня.

Он предлагал «заскочить» к нему в кабинет завтра в восемь утра.

8

Будильник зазвенел в пять утра, на два часа раньше обычного. Кейт застонала и перевернулась, накрыв голову подушкой. Я тихо вылез из постели, спустился вниз и включил кофеварку, а сам пошел сполоснуться в душе. Я решил приехать в офис заранее, как минимум за час до начала интервью с Горди, чтобы еще раз пробежаться по всем своим клиентам и освежить в памяти цифры.

Выйдя из душа, я заметил свет в спальне. Кейт уже была внизу. Она сидела с чашкой кофе за кухонным столом в своей розовой пижаме.

– Ты рано поднялся, – сказала она.

Я поцеловал ее.

– Ты тоже. Прости, что разбудил тебя.

– Вчера ты пришел очень поздно.

– Мы же играли в софтбол, ты что, забыла?

– А потом заглянули куда-нибудь выпить?

– Да.

– Топили горе в вине?

– Не поверишь – мы выиграли.

– Да что ты!

– Ну да, и этот парень, Курт, играл за нас. Он просто вынес противников с поля.

– Курт?

– Водитель эвакуатора.

– Кто-кто?

– Помнишь, я рассказывал тебе про парня, который подбросил меня домой после того, как Acura свалилась в канаву? Сама свалилась, я был совершенно ни при чем.

– Да, морской десант.

– Спецназ, но по большому счету верно. Этот парень – просто супер. Он – то, кем притворяется Горди и другие якобы крутые парни вроде него. Просиживают задницы в своих офисных креслах и разглагольствуют про «волчьи законы» и «уничтожение конкурентов». Только Курт настоящий, а они нет. Он на самом деле убивал людей.

Я вдруг осознал, что рассказываю ей обо всем, кроме того, что меня действительно волновало: о предстоящем интервью с Горди. Я не был уверен, что хочу поделиться с ней – скорее всего, она лишь взвинтит мои нервы еще больше.

– Не забудь, Крейг и Сьюзи будут сегодня к ужину.

– Это уже сегодня?

– Я тебе напомнила всего тысячу раз.

Я издал полувздох, полустон:

– Надолго они к нам?

– Всего на две ночи.

– Но почему?

– Что почему? Почему только две?

– Зачем они приезжают в Бостон? Я думал, Лос-Анджелес – это город, обласканный богами. По крайней мере, так всегда говорит Крейг.

– Его только что избрали членом наблюдательного совета Гарварда, и завтра у него первое заседание.

– И как, скажи на милость, он оказался в гарвардском наблюдательном совете? Он же теперь голливудский парень. У него, скорее всего, теперь даже галстука не найдется.

– Он не только выдающийся выпускник, но и щедрый спонсор. Это обстоятельство не осталось незамеченным.

Когда Сьюзи познакомилась с Крейгом, он был нищим писателем, имевшим в своем активе всего несколько публикаций в университетских журналах и обозрениях и преподававшим описательную литературу в Гарварде. В нем было что-то снобское – похоже, именно это и понравилось Сьюзи. Однако она не собиралась прозябать в благородной нищете, да и он довольно быстро сообразил, что на высокой литературе не разбогатеешь. Они переехали в Лос-Анджелес, где бывший сосед Крейга по университетскому общежитию представил его нужным людям, и Крейг начал писать сценарии для телевизионных комедийных шоу. В конце концов ему удалось получить контракт на написание популярного комедийного сериала, и он начал зарабатывать серьезные деньги. А потом создал свое шоу и проснулся невероятно богатым.

Теперь он проводил отпуск на Сент-Бартелеми с Брэдом Питтом и Анджелиной Джоли, а Сьюзи регулярно кормила Кейт сплетнями о том, какие звезды были тайными гомосексуалистами, а какие лечились в частных клиниках от запоев и наркотиков. У них был большой дом в элитном пригороде Лос-Анджелеса, и они вечно ходили по ресторанам вместе со знаменитостями. И Кейт не упускала случая напомнить мне об этом.

Кейт встала и налила себе еще одну чашку кофе.

– Сьюзи хочет показать Итону Бостон – основные достопримечательности в центре города.

– Она так до сих пор ничего не поняла, да? Его мало интересуют выдающиеся личности в истории Америки. Гораздо больше ему бы понравился Музей Ведьм, только я не уверен, что там в подробностях показывают все те кошмары, от которых он без ума.

– Все, о чем я тебя прошу – будь с ними повежливей. Ты прекрасно находишь общий язык с Итоном, правда, я никак не могу понять, почему. Но я очень это ценю.

– А почему они вообще останавливаются у нас? – спросил я.

– Потому что она моя сестра.

– Ты же знаешь, они без конца будут жаловаться на то, какая у нас жуткая ванна, и какая ужасная занавеска в ванной, и что вода из душа течет на пол, и что у нас совершенно не та кофеварка, и как же это так вдруг вышло, что у нас не оказалось элитного индонезийского кофе…

– Джейсон, несправедливо их обвинять. Они просто привыкли к более высокому уровню жизни.

– Тогда им следовало бы остановиться в пятизвездочном отеле.

– А они хотят остановиться у нас, – твердо сказала Кейт.

– Думаю, творческой натуре Крейга необходимо время от времени общаться с простыми людьми вроде нас.

– Очень смешно.

Я открыл дверцу, за которой скрывались хлопья для завтрака и мюсли, и с грустью обозрел унылые коробки с низкокалорийным, богатым клетчаткой содержимым.

– Дорогая, – сказал я, не оборачиваясь, – ты смотрела новые дома?

– Ты о чем?

– В компьютере. Я заметил, что ты просматривала сайт, посвященный недвижимости.

Ответа не последовало. Я выбрал наименее отвратительно выглядевшую коробку – непростой выбор среди изображений зеленых веточек и мешковины – и нехотя поставил ее на кухонный стол. Все, что ожидало меня в холодильнике, это обезжиренное молоко. Даже не однопроцентное. Терпеть не могу обезжиренное молоко. Молоко не должно быть синеватым. Коробку с молоком я тоже поставил на стол.

Кейт внимательно изучала свою кофейную чашку, помешивая кофе ложечкой, хотя размешивать было нечего.

– Девочки должны мечтать, верно? – наконец проговорила она своим низким грудным голосом.

У меня на душе снова стало тоскливо, но я решил не развивать тему. Да и что я мог сказать? Наверное, она ожидала большего, когда выходила за меня замуж.

Мы познакомились на свадьбе нашего общего друга, будучи оба изрядно пьяными. Приятель из моего университетского клуба женился на девушке, которая вместе с Кейт училась в Эксетерском колледже. Кейт выгнали из этого колледжа, когда ее семья обанкротилась. Тем не менее, потом она смогла поступить в Гарвард на стипендию от университета. Ее семья, как это принято у семей с «богатым» прошлым, пыталась сохранить свое бедственное положение в тайне, но правда все равно выплыла наружу. В Бостоне все еще сохранились дома, на которых выбита ее фамилия, а Кейт пришлось пережить такое унижение и два последних школьных года провести в бесплатном муниципальном колледже. В то время как я, сын жестянщика, мальчик из рабочих окраин, который первым за всю историю семьи вообще попал в колледж, тогда даже понятия не имел, что такое частная школа.

На свадьбе мы оказались рядом, и я сразу же запал на эту горячую девчонку. Она казалась немного претенциозной: учится в Гарварде, специализируется на сравнительном литературоведении, прочла всех французских феминисток – разумеется, в оригинале. Она явно была мне не по зубам. Наверное, если бы мы оба не были навеселе, не обратила Кейт бы на меня никакого внимания, хотя позже она утверждала, что среди гостей я показался ей самым симпатичным, самым забавным и самым очаровательным. Ее можно было понять – я только начал работать в Entronics, у меня еще горели глаза, и я взахлеб рассказывал про свою новую работу. Ей понравилось, что я так увлечен любимым делом. Она сказала, что я был словно глоток свежего воздуха среди окружавших ее циников-мужчин с вечными сигаретами в зубах. Наверное, я перегнул палку, рассказывая ей о своих далеко идущих планах и о том, сколько денег я намереваюсь заработать через пять, а сколько – через десять лет. Но она заглотила наживку. Потом она говорила, что я показался ей более «реальным», чем большинство мужчин, с которыми ей довелось сталкиваться.

Ее не раздражали мои дурацкие оплошности – например, то, что по ошибке я выпил воду из ее стакана. Она объяснила мне, что существуют правила сервировки стола «от сухого к мокрому» – вода и вино размещаются справа от тарелки, тогда как хлеб и другие сухие предметы – слева. Ее не смутило и то, что я был неважным танцором, – ей это показалось милым, по крайней мере она так сказала. На нашем третьем свидании, когда я пригласил ее подняться к себе и включил «Болеро» Равеля, она засмеялась, приняв это за ироничную шутку. Откуда мне было знать? Я думал, что «Болеро» – это просто классический фон для секса, что-нибудь вроде Барри Уайта.

Ну а я родился в рубашке, хотя и без штанов. Очевидно, что Кейт вышла за меня замуж не из-за денег – среди ее знакомых богатых женихов было достаточно. Думаю, она решила, что я тот, кто сможет о ней позаботиться. Она только что отошла от неудачного романа с одним из своих университетских профессоров. Он был пафосным, смазливым типом, выдающимся знатоком французской литературы в Гарварде и, как выяснилось, спал одновременно еще с двумя женщинами. Позже Кейт призналась, что я показался ей «приземленным» и непретенциозным – полной противоположностью ее витающему в облаках любвеобильному светилу французского языка, седовласому папочке-профессору в берете. Я же был харизматичным начинающим бизнесменом, влюбленным в свою работу. Я мог дать ей ощущение безопасности и как минимум гарантировать достойное существование. Она же могла посвятить себя семье и заниматься чем-нибудь нематериально-художественным вроде ландшафтного дизайна или преподавания литературы в престижном колледже. Вот такой был план. У нас должно было быть трое детей и большой дом в респектабельном районе.

В плане не значился крошечный дом в колониальном стиле в дешевом районе Бельмонта.

– Послушай, Кейт, – наконец произнес я после затянувшейся паузы, – сегодня утром у меня интервью с Горди.

Ее лицо засияло. Такую улыбку я не видел уже несколько недель:

– Правда? Это же здорово!

– По правде говоря, думаю, у Тревора там все схвачено.

– Джейсон, не будь пессимистом.

– Я реалист. Тревор начал настоящую политическую кампанию в борьбе за это место. Он заставляет своих прямых подчиненных звонить Горди и рассказывать, как они хотят видеть на этой должности именно Тревора.

– Но Горди же прекрасно все это понимает.

– Наверняка. Но он любит, когда ему лижут задницу. Чем больше, тем лучше.

– Тогда почему ты этим не занимаешься?

– Ненавижу лизоблюдство. Это дешево. И очень неискренне.

– Тебе это и не нужно, – согласилась она. – Просто покажи ему, как сильно ты хочешь получить эту работу. Будешь омлет?

– Омлет?

Интересно, а бывает соевый омлет? Наверное. А еще яичница-болтунья с тофу. Спорю, что тоже бывает. На вкус, наверное, отвратительно.

– Да. Тебе нужен белок. Я положу немного бекона. Горди не любит вегетарианцев, верно?

9

По пути на работу я засунул в магнитолу арендованного «гео метро» диск из своей обширной коллекции мотивационных аудиокниг Марка Симпкинса, эксперта по теории продаж, который мог продать зимой снег – практически бога, обожаемого всеми менеджерами по продажам.

Этот диск, под названием «Будь победителем», я слышал, наверное, раз пятьсот и мог наизусть, слово в слово процитировать длинные отрывки, подражая эмоциональному звучному голосу Марка Симкинса с характерным акцентом жителей Среднего Запада и его странной манере строить рваные предложения. Он научил меня в разговоре с клиентом никогда не использовать слов «стоимость» или «цена». Только – «общий объем инвестиций». Еще одно страшное слово – «контракт», вместо него следует говорить «бумаги» или «соглашение». И ни в коем случае нельзя предлагать будущему клиенту «подписать соглашение» – соглашение «визируют» или «одобряют». Но самое главное, чему он учил, – это верить в себя.

Иногда я слушал этот диск просто для того, чтобы поднять настроение, добавить уверенности в себе, зарядиться энергией. Марк Симпкинс был вроде личного тренера-психолога, подбадривающего меня в машине, а перед интервью с Горди мне нужно было собрать всю свою уверенность в кулак.

Я прихватил с собой большой термос с горячим кофе, и когда добрался до Фрэмингема, кофеин уже лился у меня из ушей – теперь я был готов сразиться с кем угодно. По дороге с парковки я как мантру повторял любимые строчки из Марка Симпкинса: «Верь в себя на сто десять процентов, и всем остальным не останется ничего другого, как тоже в тебя поверить».

А еще: «Ожидайте, что с вами произойдет что-то хорошее».

И: «Единственное, что по-настоящему важно – это то, сколько раз вам удалось добиться задуманного. Чем больше вы пробовали, чем больше терпели неудач и начинали снова, тем больше шансов, что вы победите». Эта цитата была для меня молитвой, которую я повторял снова и снова, пытаясь постичь ее мудрость. Я не был уверен, что до конца понимаю ее, но мысленно повторял после каждой проваленной встречи, и мне становилось немного легче.


Горди заставил меня ждать у дверей своего офиса добрых двадцать – двадцать пять минут. Он всегда заставлял посетителей ждать. Для него это лишний способ продемонстрировать свое могущество, я уже привык к этому. Через окошко я видел, что он ходит взад-вперед по своему офису с надетой гарнитурой от телефона, эмоционально размахивая руками. Я присел на пустое рабочее место рядом со столом его секретаря, Мелани, очаровательной шатенки с длинными волосами, очень высокой и стройной, на несколько лет старше меня. Она все время извинялась за то, что мне приходится ждать, – похоже, ее основная работа и заключалась в том, чтобы приносить извинения всем ожидающим. Мелани предложила мне кофе. Я отказался – еще капля кофеина, и меня просто могло сорвать с катушек от напряжения.

Мелани поинтересовалась, как мы сыграли вчера вечером. Я рассказал ей, что мы выиграли, не вдаваясь в детали об изменении состава команды. Она спросила, как дела у Кейт, а я – про ее мужа Боба и троих чудесных детей. Мы поболтали несколько минут, пока у нее не начал без конца звонить телефон.

Около восьми тридцати дверь офиса Горди наконец распахнулась и он вылетел из кабинета, раскинув свои короткие крепкие руки, словно собираясь меня обнять. Горди вообще напоминает медвежонка, только очень несимпатичного, и страшно любит обниматься. Если он не обнимется с вами, то как минимум положит руку на плечо.

– Стэдман, – воскликнул он, – как дела, дружище?

– Привет, Горди, – ответил я.

– Мелани, не могла бы ты соорудить моему другу Стэдману чашечку кофе?

– Уже предлагала, Кент, – ответила Мелани, выглядывая из-за своего стола. Она была единственным человеком в офисе, кто называл Горди по имени. Все остальные давно забыли о том, что у него вообще есть имя.

– Может, воды? – спросил он. – Кока-колы? Виски?

Он откинул голову назад и издал резкий звук, нечто среднее между смешком и кряхтением.

– Стаканчик виски со льдом не помешал бы, – ответил я, – завтрак для настоящих чемпионов.

Он снова хохотнул, положил руку мне на плечо и, обнимая, ввел меня в необъятное пространство своего офиса. Из витринных окон от пола до потолка открывался вид на бирюзовые океанские волны, пальмы и безупречно белый песчаный пляж. Потрясающий вид – настолько потрясающий, что ты полностью забывал, что все еще находишься во Фрэмингеме.

Горди упал в свое модное эргономичное кресло и откинулся назад, а я сел в кресло напротив. Большую часть офиса занимал до нелепого огромный овальный стол из черного мрамора, содержавшийся в маниакальном порядке. Единственными предметами на всем столе были широкоформатный тридцатидюймовый жидкокристаллический монитор Entronics и синяя офисная папка, в которой, как я подозревал, хранилось мое личное дело.

– Итак, – произнес Горди с длинным многозначительным вздохом, – ты хочешь пойти на повышение.

– Да, так и есть, – ответил я, – и я хочу сделать для этого все возможное.

«Верь в себя на сто десять процентов, и всем остальным не останется ничего другого, как тоже в тебя поверить», – мысленно процитировал я.

– Еще бы, – сказал Горди, и в его голосе не прозвучало и тени иронии. Похоже, он действительно сказал то, что думал, и это меня удивило. Он уставился на меня своими маленькими карими глазами. Кто-то из нашей «Банды братьев» – конечно, не известные лизоблюды Тревор и Глейсон – называл его глаза «бусинками», кто-то считал, что взгляд делает его похожим на хорька, но сейчас глаза Горди казались теплыми, влажными и даже искренними. Они действительно были глубоко посажены под выступающими, как у кроманьонца, бровями. У него была большая голова, двойной подбородок и румяное, с глубокими рытвинами от юношеских прыщей на щеках лицо, которое напоминало мне ветчину, покрытую карамельным соусом. Темные волосы, подозреваю, испытавшие на себе силу краски для волос, были подстрижены бобриком. Порой я ясно представлял его себе неуклюжим, толстым ребенком, которым он, скорее всего, был в школе.

Он навис над столом и изучал мое личное дело, едва заметно шевеля губами. Когда он переворачивал своей мощной ручищей страницы в папке, на рубашке блестели запонки с монограммой. На всей его одежде обязательно была монограмма из двух заглавных букв: «K» и «J».

Конечно же, он читал мое личное дело у меня на глазах, чтобы пощекотать мне нервы. Я прекрасно это понимал, поэтому все время повторял про себя: «Ожидайте, что с вами произойдет что-то хорошее».

Я огляделся. В одном из углов офиса на подставке из красного дерева стояла короткая клюшка для гольфа, рядом располагалось поле искусственного газона для офисного гольфа. На полке в шкафу стояла бутылка виски Talisker восемнадцатилетней выдержки – Горди любил хвастаться, что это единственное виски, которое он пьет. Если это было правдой, то он внес неоценимый вклад в развитие производства, поскольку пил он немало.

– У тебя неплохие результаты по итогам ежегодной аттестации, – сказал он.

Зная Горди, это можно было считать высшей похвалой.

– Спасибо, – ответил я.

Я наблюдал за тем, как прибой разбивается о белый песок, пальмы лениво колышутся на легком ветру, а чайки ныряют в бирюзовую воду. У Горди в окнах был установлен новейший прототип витринного экрана Entronics QD-LED PictureScreen. Разрешение и цветопередача – безупречны. Можно было выбрать один из двенадцати видеороликов, которые проигрывались по кругу – любой из представленных видов будет значительно лучше, чем вид на парковку внизу. Горди нравился океан – у него был тринадцатиметровый катамаран Slipstream, который он держал на пристани в Куинси – так что он всегда выбирал ролики с морской тематикой: Атлантика, Тихий океан или Карибское море. PictureScreen был настоящим прорывом в технологии дисплеев, и мы владели патентом на его производство. Он мог быть любого размера, а гибкий экран можно было свернуть, словно плакат, и ему не было равных по яркости и четкости изображения. Приходя в офис к Горди, клиенты замирали в изумлении, и не только от напыщенного занудства хозяина кабинета. Это действительно производило впечатление – зайти в офис Горди в семь или восемь утра и попасть в купающийся в солнце карибский полдень.

– Три года назад ты был избран менеджером года, Стэдман, – сказал он, – был членом Клуба четыре года подряд, – он присвистнул. – Понравилось на Каймановых островах?

Поездка на Каймановы острова была одним из призов победителю конкурса Менеджер года от компании.

– Классный дайвинг, – ответил я.

– Дайвинг за деньгами, – Горди откинул голову назад и открыл рот, как будто беззвучно что-то крикнул.

– Я восхищен, что тебе удалось продать самонастраивающиеся проекторы компании UPS. Они хотели технологию преобразования изображения, которой у нас нет.

– Я убедил их, упирая на совместимость с будущими системами.

– Браво, – сказал он, кивая.

Горди поздравлял сотрудников именно так. Он был подозрительно мил со мной, и я начал нервничать, поскольку ожидал от него привычной агрессии.

– Что насчет Morgan Stanley?

– Они пригласили нас на тендер, но со мной не хотят даже разговаривать. Пока мы нужны просто для статистики.

– Похоже на правду, – сказал он, – они просто хотят прижать конкурентов. Отправь им назад этот вшивый тендер.

– Я не собираюсь облегчать им жизнь, – поддакнул я.

Он криво улыбнулся одной половинкой рта, и в его лице появилось что-то дьявольское.

– Похоже, и FedEx пока не доставил нам радостное известие, а?

– FedEx хочет приобрести партию жидкокристаллических проекторов для своих логистических центров, чтобы показывать прогноз погоды двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Я сделал для них презентацию техники в Мемфисе.

– И?

– Они мутят воду. Рассматривают наряду с нами еще три компании. Сравнивают модель за моделью.

– Конечно же, хотят отжать по цене.

– Я пытаюсь продать наше качество и надежность. Выгодное долгосрочное вложение. Я бы оценил наши шансы в тридцать процентов, – с моей стороны это была просто галлюцинация.

– Мм, даже так высоко?

– Думаю, да. Но пока я бы не стал ставить ее в прогноз продаж.

– Albertson's провалился, – сказал Горди, с сожалением покачав головой.

Сеть Albertson's была второй по величине сетью супермаркетов в стране. Они владели тысячами супермаркетов, маленьких магазинчиков и заправочных станций и хотели установить цифровые указатели в некоторых магазинах. Хотели поставить плоские пятнадцатидюймовые жидкокристаллические мониторы на всех кассах – наверное, для того, чтобы покупатели перестали брать со стойки журналы, а потом, когда подходит их очередь, класть обратно, – и сорокадвухдюймовые плазменные панели внутри супермаркетов. Они называли их «информационной сетью» супермаркета, которая бы «предоставляла покупателям своевременную информацию и помощь во время пребывания в магазине». Перевожу: рекламу. Гениальная идея – им бы даже не пришлось платить за оборудование. Оборудование и установку в магазинах оплачивал посредник, компания SignNetworks. На экранах должна была идти реклама фильмов Диснея, фотоаппаратов «Кодак» и памперсов «Хаггис». Я работал и с теми и с другими, пытаясь убедить их потратить чуть больше на качественную технику. Не вышло.

– Они заключили контракт с NEC, – признался я.

– Почему?

– Хотите знать правду? Джим Летаски. Он лучший продавец NEC, и SignNetwork ест у него с рук. Они не хотят иметь дела ни с какой другой компанией. Они его просто обожают.

– Я знаком с Летаски.

– Приятный парень, – сказал я. К сожалению. Я желал бы ненавидеть его, хотя бы за то, что он украл у меня стольких клиентов, но после того как лично познакомился с ним на выставке бытовой электроники, вынужден был признать, что он – просто класс. Люди покупают у тех, кто им нравится – после того как мы вместе выпили, я был готов немедленно приобрести партию плазменных мониторов NEC у Джима Летаски.

Горди немного помолчал.

– А Lockwood тянет резину. Там мы тоже нужны только для статистики?

– Пока не знаю.

– Но ты не сдаешься, да? – Он улыбнулся: – На тебя это не похоже, правда?

– Нет уж.

– Стэдман, позволь мне задать тебе один личный вопрос… У тебя проблемы дома?

– У меня? – переспросил я, краснея вопреки всем усилиям.

– Твоя жена больна? Или, может быть, у тебя рак?

Я улыбнулся и тихо сказал:

– Горди, спасибо за заботу, но у нас все отлично.

– Тогда, черт возьми, в чем дело?

Я молча обдумывал ответ, который не повлек бы за собой увольнение.

– Четыре года подряд ты был членом Клуба 101. А теперь? Теперь ты Фестино. Ты разучился заключать сделки.

– Горди, это не так. Я был менеджером года.

– На растущем рынке плазменных и жидкокристаллических панелей легко плыть по течению.

– Да, но я плыл гораздо быстрее течения.

– И все еще плывешь? Вот в чем вопрос. Посмотри на результаты прошлого года. Видишь ли, мне начинает казаться, что ты сдулся. Это иногда случается с менеджерами по продажам. Они теряют искру. В тебе еще не погас огонек?

Да, это называется изжогой. Именно ее я сейчас и ощущал.

– Он никуда не делся, – ответил я. – Знаете, единственное, что по-настоящему имеет значение, это сколько раз вам удалось добиться задуманного. Чем больше вы пробовали, чем больше терпели неудач и начинали снова, тем больше шансов, что вы победите.

– Я не желаю даже слышать этого сладкого дерьма от Марка Симпкинса, – сказал он. Это был удар ниже пояса. – Все намного проще. Чем больше встреч ты провалишь, тем больше клиентов потеряешь – вот и все.

– Горди, я не думаю, что он имел в виду именно это… – начал я.

– Ожидайте, что с вами произойдет что-то хорошее, – неожиданно точно сымитировал он назидательно-проповеднический тон Марка Симпкинса. – Знаешь, в реальном мире, в котором мы живем, я каждый день ожидаю дождь из дерьма, поэтому всегда держу наготове плащ и галоши, понимаешь? Это реальная жизнь, а не Страна чудес. И теперь я буду сравнивать тебя с Тревором Аллардом и Бретом Глейсоном – пункт за пунктом. Кто приносит компании больше денег? Кто восходящая звезда, а кто пустышка?

Пустышка.

– Тревору повезло в этом году. Hyatt много покупает.

– Стэдман, послушай меня внимательно: ты творец своей удачи.

– Горди, – начал я, – в прошлом году вы отдали Тревору лучших клиентов, так? Ему достались все шоколадные конфетки, а мне – дешевые карамельки.

Он неожиданно взглянул на меня в упор своими звериными глазками, блестевшим от возбуждения:

– А еще в атмосфере появилась озоновая дыра, тебя подменили при рождении, и ты найдешь еще тысячу отговорок, да? – Его голос становился громче и громче, пока он не начал орать. – Позволь мне кое-что тебе объяснить. На нас на всех идет туча с дерьмом из Токио, и мы даже не знаем, что это за дерьмо. И если я выберу не того человека, то стоять под этим дождем придется мне!

Я уже готов был сказать: «Да пошел ты со своим идиотским повышением. Я просто хочу домой, хочу съесть бифштекс и заняться любовью со своей женой». Но вдруг, черт возьми, я почувствовал, что действительно хочу получить эту работу. Поэтому вслух я сказал:

– Выбрав меня, вы не ошибетесь.

Он снова улыбнулся, и меня уже начало подташнивать от его гадких улыбок.

– Выживает сильнейший, ты прекрасно это знаешь. Но иногда эволюции нужно помочь. В этом заключается моя работа. Я продвигаю сильных. И выпалываю слабых. И если ты получишь эту работу, тебе придется увольнять людей. Расчистить лес от валежника. Выбросить балласт прежде, чем он утопит нас. Ты сможешь уволить Фестино?

– Для начала я бы поставил его на план.

План продаж был способом, с помощью которого компания предупреждала сотрудника о необходимости взять себя в руки или начинать искать работу. Обычно план служил для того, чтобы подготовить документальные свидетельства о несоответствии занимаемой должности, но иногда сотруднику действительно удавалось спасти свое положение.

– Стэдман, он давным-давно уже стоит на плане. Он просто балласт, и ты сам это прекрасно знаешь. Если ты получишь эту должность, ты сможешь уволить Фестино?

– Если придется, смогу, – ответил я.

– Твоя команда хороша настолько, насколько сильно самое слабое звено. Один слабак, и пострадаем все мы. Включая меня. Видишь ли, Стэдман, нельзя быть сентиментальным. Ты должен быть готов положить свою бабушку под поезд, лишь бы твои показатели выглядели хорошо. Вот Аллард смог бы. И Глейсон. А ты?

Запросто, я бы с удовольствием положил бабушку Алларда под поезд. Да и его самого тоже. И Глейсона.

– Моя бабушка уже умерла, – ответил я.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Стимулировать людей лезть в гору – это тебе не чемоданы таскать. – Выражение «таскать чемоданы» было внутренним жаргоном компании и означало продавать технику.

– Я знаю.

– Уверен? В тебе есть огонек? Инстинкт хищника? Ты можешь поднять для всех планку? Повести за собой команду?

– Я знаю, что нужно для этого сделать, – ответил я.

– Позволь мне кое о чем спросить тебя, Стэдман. На какой машине ты сегодня приехал на работу?

– Ну, это просто арендованная…

– Просто ответь на вопрос. На какой?

– «Гео метро». Но это потому, что…

– «Гео метро», – повторил он, – «гео метро»… А теперь, Стэдман, скажи: «Я приехал сегодня на работу на „гео метро“». – Произнеси эти слова.

Я шумно выдохнул:

– Я приехал сегодня на работу на «гео метро», потому что…

– Хорошо. А теперь скажи: «А Горди приехал на „хаммере“». Понял?

– Горди приехал на «хаммере», – тупо повторил я.

– Правильно. Чувствуешь разницу, да? Покажи мне свои часы, Стэдман.

Я невольно бросил взгляд на свои часы. Вполне приличные, марки «Фоссил», купленные примерно за сто долларов в крупном шоппинг-центре. Я неохотно вытянул левую руку.

– А теперь посмотри на мои, Стэдман! – Горди взмахнул левой рукой, освобождая ее от манжеты рубашки, и демонстрируя огромные безвкусные часы «Ролекс» – позолоченные, инкрустированные бриллиантами, с тремя дополнительными циферблатами. На мой взгляд, они выглядели довольно пошло.

– Классные часы, – сказал я.

– А теперь, Стэдман, взгляни на мои ботинки.

– Горди, думаю, я понял, что вы имели в виду.

Я заметил, что он смотрит на офисную дверь, показывая кому-то большой палец. Обернувшись я увидел Тревора, проходящего мимо. Тревор улыбнулся мне, и я ответил ему такой же улыбкой.

– Сомневаюсь, что ты действительно что-то понял, – сказал Горди. – Лучшие шестьдесят процентов сотрудников отдела продаж выполнили свои задачи. Среди них были настоящие звезды – Клуб. И уже среди них – несколько сверхлучших в своем классе. Хищники. Как Тревор Аллард. Как Брет Глейсон. А ты умеешь есть мясо, Стэдман?

– Предпочитаю с кровью, – ответил я.

– В тебе жив инстинкт хищника?

– И вы еще спрашиваете?

Он долго сверлил меня своими маленькими глазами.

– Докажи мне, – сказал он наконец. – В следующий раз я хочу услышать, что ты заключил сделку с одним из своих самых крупных клиентов.

Я кивнул.

Его голос стал тихим и доверительным:

– Скажи мне, Стэдман, ты играешь, ради того, чтобы играть, или чтобы выиграть?

– Чтобы выиграть.

– Какой у нас корпоративный слоган?

– «Мы создаем будущее». – Черт возьми, кто-нибудь объяснил бы мне, что он означает! Типа мы, менеджеры по продажам, должны изобретать будущее? Да они все изобретали в Токио, в строжайшем секрете, а потом присылали нам, чтобы мы это продавали.

Горди встал, показывая, что наша встреча окончена. Я тоже поднялся. Он обошел вокруг стола и положил руку мне на плечо:

– Ты хороший парень, Джейсон. Действительно очень хороший.

– Спасибо.

– Но настолько ли ты хорош, чтобы войти в команду «Г»?

У меня ушло несколько секунд на то, чтобы сообразить, что «Г» означает «Горди». Ирония судьбы.

– Вы же сами знаете, что это так, – ответил я.

– Тогда покажи мне свой инстинкт хищника, – сказал он, – убивай, дружок, убивай.


Когда я выбрался из кабинета Горди на естественный солнечный свет, Мелани наградила меня сочувственной улыбкой. Ну, солнечный свет – это, конечно, громко сказано, потому что за окном было пасмурно и начинался мелкий дождик. На Карибских островах погода была значительно лучше, но я предпочитал реальный мир.

По пути в свой офис я включил сотовый телефон, который тут же обеспокоено запищал, показывая, что получено сообщение. Я проверил список пропущенных звонков, и увидел незнакомый номер. Позвонив на свой автоответчик, я прослушал сообщения и услышал голос, который узнал не сразу:

– Эй, Джейсон, – скрипуче поприветствовал меня собеседник, – мне удалось раскопать кое-что для тебя о том парне из Lockwood Hotels.

Курт Семко.

Я тут же перезвонил ему.

10

– Этого парня зовут Брайан Борг, верно? – переспросил Курт.

– Даа, – протянул я, все еще не придя в себя после морального избиения резиновой дубинкой, которое мне устроил Горди.

– Мой знакомый все еще работает в отделе корпоративной безопасности в Lockwood, и он навел для меня кое-какие справки, – сказал Курт. – Например, вот такие факты: твой Брайан Борг и его невеста только что вернулись из путешествия на Арубу, да?

– Правда? – удивленно спросил я. – Помнится, он говорил мне, что был в Вене, где-то в штате Виргиния.

– Билеты первым классом туда и обратно, пятизвездочный отель, все расходы оплачены – угадай, кем?

– Кем?

– Hitachi.

Я молчал несколько секунд, пока до меня наконец дошел смысл сказанного.

– Вот дерьмо, – проговорил я.

Курт ответил коротким сухим смешком:

– Вот тебе и объяснение, почему он темнит с тобой.

– Сам вижу. Целый год морочил мне голову этим контрактом. Меня это просто бесит.

– И еще пользовался тобой?

– Я давно должен был понять. Он вытягивал из меня билеты на Кубок и все остальное, что из меня можно вытянуть, и при этом я – всего лишь его легкое увлечение на стороне, а жениться он собрался на Hitachi. У него и в мыслях не было покупать у нас. Ладно. Спасибо, приятель – по крайней мере теперь я в курсе дел.

– Не за что. Итак… Что ты собираешься с этим делать?

– Подпиши сделку или забудь о ней – наше обычное правило. Я просто забуду и буду двигаться дальше.

– А мне кажется, все должно быть совсем иначе. Не понимаю, с чего бы вдруг тебе уходить ни с чем. Видишь ли, есть еще кое-что, о чем ты, возможно, не знаешь.

– Например?

– Похоже, что в Lockwood Hotels действует правило, согласно которому сотрудники не имеют права принимать подарки дороже ста долларов от клиентов или поставщиков.

– У них действительно есть такое корпоративное правило?

– Именно поэтому мой приятель из службы безопасности знал столько всего интересного.

– У Борга серьезные проблемы – ты это имеешь в виду?

– Пока еще нет. Но его уже взяли на карандаш – поездка на Арубу стоила как минимум пять-шесть тысяч долларов. На мой взгляд, это довольно серьезное нарушение корпоративной политики, не так ли?

– И что мне с этим делать? Шантажировать его?

– Нет, приятель. Ты просто поможешь ему разрешить этическую дилемму. Уведешь от соблазна. Ты… спустишь Борга с горки… – Он снова усмехнулся. – И тогда все получится.

– Как? – спросил я.


Я позвонил Брайану Боргу, но поговорить смог лишь с автоответчиком – попросил перезвонить мне при первой возможности.

Между делом я проверил электронную почту – пробрался сквозь привычную офисную административную ерунду, но одно сообщение привлекло мое внимание. Обычно я не обращаю внимания на объявления о внутренних вакансиях – в конце концов, работа у меня уже есть, а обо всех вакансиях внутри своего отдела я узнаю задолго до их публикации. Но это было объявление о вакансии менеджера по корпоративной безопасности, которая открылась только сегодня.

Я быстро пробежал его глазами: «Выполнять разнообразные функции, такие, как обеспечение физической безопасности помещений, быть первым контактом для сотрудников во всех нештатных ситуациях, таких, как нарушение безопасности, необходимость неотложной медицинской помощи, террористическая угроза или пожар», – значилось в перечне должностных обязанностей. «Требования к кандидатам: диплом о среднем образовании или результаты тестов по окончании школы, хорошие коммуникационные навыки, опыт в обеспечении личной безопасности». Далее в письме говорилось: «Предпочтение будет отдано кандидатам с недавним опытом службы в армии, особенно в военной полиции… Лидерские навыки и опыт обращения с оружием будут являться преимуществом».

Я вспомнил слова Таминека в австралийском ресторанчике: «Придется нам найти этому парню работу в Entronics».

Интересная идея.

Я сохранил объявление о вакансии как новое сообщение в папке «Входящие» своего почтового ящика.

Я нервничал, ожидая звонка Брайана Борга и, чтобы немного успокоиться, решил слегка размяться. Прогулялся по коридору и заглянул к Филу Рифкину, инженеру по техническому маркетингу, чтобы договориться об организации демонстрации техники, которую я планировал провести через несколько дней.

Фил Рифкин был классическим ботаником, гением аудио- и видеотехники, лучшим экспертом в нашем подразделении. Инженер по образованию, он знал как свои пять пальцев абсолютно все жидкокристаллические проекторы, мониторы и плазменные панели Entronics. Он обеспечивал техническую поддержку менеджеров по продажам, отвечал на наши глупые вопросы, обучал нас всем техническим новинкам и обеспечивал исправность техники для демонстраций. Иногда он выезжал на презентацию вместе с менеджером по продажам, если тот не знал досконально, как работает тот или иной продукт, или если предстояла встреча с особо важным клиентом. Фил был также нашей горячей линией, отвечая на те вопросы клиентов, на которые мы не могли ответить сами.

Рифкин работал в длинной узкой комнате без окон, которую мы называли «Лабораторией плазмы», хоть она и была предназначена не только для плазменных панелей. Стены комнаты были сплошь покрыты плазменными и жидкокристаллическими панелями. Пол представлял собой сплошной клубок проводов, кабелей и больших бобин, о которые все вечно спотыкались.

Я постучал в дверь лаборатории. Он открыл так быстро, словно ждал именно меня.

– Привет, Джейсон.

– Привет, Фил. На утро в пятницу в Ревире я запланировал демонстрацию сорокадвухдюймового МР5, – сказал я.

– И что? – он по-совиному моргнул.

Рифкин был невысоким, хлипким пареньком с огромной копной кудряшек, делавших его похожим на клоуна. Он носил очки в роговой оправе, а в одежде явно отдавал предпочтение белым рубашкам с короткими рукавами, кармашками спереди и большим воротником. График его работы был непостижим, он часто работал по ночам, а питался чипсами и шоколадными батончиками из торгового автомата.

Фил был абсолютно асоциален – к счастью, его работе это не мешало. В своем маленьком мире он был единовластным правителем, императором Плазменного королевства. Если вы имели несчастье не понравиться ему, для вас вовремя не оказывалось плазменной панели для демонстрации новому клиенту. Или он мог не успеть подготовить ее ко времени презентации. Таким ребятам лучше нравиться, и я искренне старался – я же не идиот.

– Ты не мог бы проверить, все кабели в порядке?

– Кабель для компонентного подключения, RGB или оба?

– Только компонентный.

– Обязательно перед показом дай панели несколько минут прогреться.

– Конечно. Как думаешь, ты сможешь сделать все предварительные настройки? Согласно высшим стандартам короля Рифкина?

Он пожал плечами – втайне был польщен, но попытался это скрыть. Он прошел в глубь комнаты и остановился перед сорокадвухдюймовой панелью, закрепленной на стене.

– Не знаю, здесь нет ничего особенного, – сказал он. – Просто поставь резкость на 50 %. Я обычно прибавляю красного и синего и приглушаю зеленый. Контрастность на 80 %, яркость – на 25 %. Насыщенность цвета – на 35 %.

– Понял.

– Обязательно покажи функцию увеличения изображения – наше масштабирование на порядок лучше, чем у любого другого производителя плазменных панелей. Гораздо четче. А для кого все это?

– Собачьи бега. Стадион в Ревире.

– И зачем ты тратишь на них свое время? Джейсон, это же всего лишь собачьи бега! Псы в погоне за механическим зайчиком?

– Даже злостные нарушители прав животных любят лицезреть гонку на хороших экранах. Спасибо. Ты сможешь подготовить и отправить для меня эту панель к восьми утра в пятницу?

– Джейсон, скажи, а это правда, что всем нам придется паковать манатки и перебираться в столицу ковбоев?

– Что-что?

– В Даллас. Ведь именно этим и пахнет в связи с поглощением Royal Meister?

Я покачал головой:

– По крайней мере мне пока никто об этом не сообщал.

– А никто и не скажет, разве не так? Мелким людишкам вроде нас никто ничего и не говорит. Мы всегда обо всем узнаем последними.


Как только я вернулся в офис, у меня тут же зазвонил телефон. Название Lockwood Hotels высветилось на определителе номера.

– Привет, Брайан, – сказал я.

– О, а вот и он, – как обычно, радостно прогремел Брайан, – ты смог достать билеты на игру Sox, правда?

– Я звонил по другому поводу, – начал я. – Мне бы хотелось вернуться к нашему предложению.

– Ну ты же знаешь, я делаю все, что в моих силах, – его голос неожиданно потерял живость. – Есть слишком много факторов, на которые я не в силах повлиять.

– Я все понимаю, – перебил я. Сердце застучало быстрее. – Знаю, что ты делаешь все возможное, чтобы наша сделка состоялась. И ты в курсе, что Entronics сможет предложить конкурентоспособную цену для любого разумного предложения.

– Несомненно.

Мне казалось, что стук моего сердца слышен собеседнику, во рту пересохло. Я схватил почти пустую бутылку минералки и залпом осушил ее. Вода была отвратительно теплой.

– Конечно, есть вещи, которых мы не делаем и делать никогда не будем, – начал я. – Как, например, твоя недавняя поездка с Мартой на Арубу.

Он молчал.

– Знаешь, – продолжал я, – очень трудно соревноваться с тем, что другие дают бесплатно.

Ни слова в ответ. В какой-то момент я даже подумал, что у нас проблема с телефонной линией.

Наконец Брайан сказал:

– Пожалуйста, пришли мне с курьером весь пакет документов. Я подпишу контракт и верну его тебе до конца дня в пятницу.

У меня перехватило дыхание.

– Брайан… спасибо – это просто класс.

– Никому об этом не говори, – почти прошептал он.

– Я искренне ценю, все что ты сделал…

– Я серьезно, – повторил он, и в его голосе засквозила враждебность. – Никому. Ни слова.


Телефон зазвонил снова. Частный звонок – скорее всего, это Кейт. Я поднял трубку.

– Вас вызывает космический корабль «Энтерпрайз», – торжественно произнес голос, который я тут же узнал.

– Грэм, – обрадовался я, – привет, дружище! Как дела?

– Джей! Где пропадаешь?

Грэм Рункель был эстетствующим наркоманом, жил в доме на центральной площади в Кэмбридже. Его квартира на первом этаже пропиталась стойким запахом марихуаны. Мы вместе ходили в школу в Вустере, и в свои бесшабашные молодые годы я иногда позволял себе купить у него пакетик марихуаны. В последние годы все реже и реже, но все-таки изредка заскакивал к нему – в Обитель зла, как он называл свою квартирку – забить косячок. Конечно же, Кейт осуждала мои походы к Грэму, считая их безответственным мальчишеством – и была права. Марихуана действительно может снести крышу. Например, пару лет назад Грэм отказался от подписки на журнал «High Times», пропагандирующий курение марихуаны, потому что искренне верил, что на самом деле его выпускает агентство по борьбе с наркотиками, чтобы завлечь и поймать в ловушку доверчивых простаков. Однажды после пары косяков он по секрету сообщил мне, что агентство по борьбе с наркотиками прикрепляет крошечный жучок в переплет журнала, а потом отслеживает их с помощью глобальной спутниковой системы.

Грэм обладал многими талантами. Он постоянно занимался перебором автомобильных двигателей, возился во дворе со своим «фольксвагеном-жуком» 1971 года выпуска. Работал он в музыкальном магазине, где продавались только старые виниловые пластинки. Грэм был страстным фанатом телесериала «Звездный путь», который считал вершиной киноискусства. Причем признавал он только несколько первых серий – и называл их «классикой», все же последние серии, по его мнению, были образцом безвкусия и мерзости. Он наизусть мог пересказать сюжет каждой серии и имена героев, даже тех, кто лишь мельком появился на экране. Однажды он признался мне, что его первой настоящей любовью была чернокожая красавица, игравшая в сериале бесстрашного лейтенанта Ухуру. Грэм часто бывал на слетах фан-клуба сериала, у него даже был кальян в виде миниатюрной копии флагмана сериала – космического корабля «Энтерпрайз».

Как и многие другие друзья моего детства, Грэм несколько раз сидел в тюрьме. По молодости, когда ему было чуть больше двадцати, он участвовал в нескольких взломах квартир и домов, чтобы расплатиться за партию марихуаны, и попался.

Я вполне мог бы стать таким же, как Грэм, если бы мои родители не были столь настойчивы в своем стремлении отправить меня учиться в колледж. Его родители считали, что колледж – это пустая трата денег, и отказались за него платить. Грэм разъярился и бросил школу за год до окончания.

– Прости, приятель, – сказал я, – на работе просто сумасшедший дом.

– Сто лет тебя не видел, дружище. Сто лет. Заходи в Обитель Зла – раскурим косячок, оторвемся, я покажу тебе, во что превратился мой любимый «жучок». Он теперь такой красавчик.

– Грэм, мне ужасно жаль, – ответил я, – давай попробуем в другой раз, хорошо?

Около полудня ко мне в офис заглянул Фестино.

– Слышал, что случилось с нашим скользким другом Тревором? – его лицо сияло от удовольствия.

– Что?

Фестино сдавленно усмехнулся:

– Он должен был встречаться с генеральным директором Pavilion Group в Натиске – простая формальность, пожать друг другу руки и поулыбаться при подписании контракта. Сам понимаешь, – генеральный директор – не тот парень, которого можно заставлять ждать, да? Он считает каждые пять секунд. И что же происходит? У Тревора по дороге взрывается шина на «порше». Он не появляется на встрече – директор в бешенстве.

– Ну и что такого? У всех нас бывали неприятности с машинами. Достаточно позвонить в Pavilion с мобильного и объяснить ситуацию, и они перенесут встречу. Ничего особенного. Всякое случается…

– А теперь, Тигра, я расскажу тебе самое интересное. Его сотовый телефон тоже разрядился. Он не мог позвонить. И генеральный директор со всеми своими заместителями сидел в ожидании Тревора, который так и не соизволил явиться! – Он вытащил тюбик чистящего геля и торжествующе посмотрел на меня.

– Терпеть не могу, когда такие вещи случаются со мной, – сказал я, а потом рассказал Фестино, что мне удалось сломить ход сражения за сделку с Lockwood благодаря информации о поездке Борга на Арубу. Фестино уставился на меня, словно видел впервые в жизни.

– Тигра, ты что, правда это сделал? – спросил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Да нет, ничего… просто… Знаешь, я потрясен, вот и все. Никогда не думал, что ты способен на такое.

– Ты еще многого обо мне не знаешь, – таинственно изрек я.

Когда Фестино ушел, я позвонил Курту.

– Молодец, – сказал он, выслушав мой рассказ.

– Спасибо тебе, дружище, – ответил я.

– Не за что.

Я открыл окошко «Входящие» электронной почты Entronics.

– Послушай, – начал я, – у нас открылась одна вакансия. Сотрудник отдела корпоративной безопасности. Здесь говорится, что они отдадут предпочтение кандидату с недавним опытом в армии. Приветствуется опыт обращения с оружием. Ты же умеешь обращаться с оружием?

– Даже слишком хорошо, – ответил он.

– Тебе интересно? Они обещают неплохо платить. По крайней мере больше, чем получают водители эвакуаторов, это я гарантирую.

– А что там говорится о проверках?

Я снова посмотрел на экран:

«Кандидат должен пройти проверку на криминальное прошлое, употребление наркотиков и причины ухода с предыдущих мест работы».

– Ну вот и все, – вздохнул Курт, – они увидят, как я был уволен из армии, и выбросят мое резюме в помойку.

– Нет, если ты сможешь объяснить причины.

– Приятель, мне просто не дадут такого шанса, – сказал он, – но спасибо, что вспомнил обо мне.

– Я знаю начальника отдела корпоративной безопасности, – сказал я. – Дэннис Сканлон, хороший парень. И у нас неплохие отношения… Я могу поговорить с ним о тебе.

– Боюсь, все не так просто.

– Почему бы не попробовать, а? Подожди, я еще расскажу ему, как ты играешь в софтбол. Мы просто обязаны сделать тебя сотрудником Entronics. Уверен, он согласился.

– Но он ищет сотрудника отдела корпоративной безопасности, а не питчера.

– Я все же попробую ему позвонить, – решил я, – прямо сейчас.

– Спасибо, ты настоящий друг.

– Да ладно, мне это совсем несложно.

Я набрал номер Дэнниса Сканлона, начальника отдела корпоративной безопасности, и вкратце рассказал ему про Курта. Про то, как он служил в спецназе, про то, что он умница и просто хороший парень. Был уволен с лишением прав и привилегий, но на то была веская причина.

Сканлон тут же заинтересовался. Он сказал, что давно искал кого-нибудь с настоящим военным опытом.

11

Я ничего не имею против своего гламурного родственника Крейга Глейзера и его жены Сьюзи, больше всего на свете озабоченной собственным социальным положением, но у меня каждый раз сжимается сердце при виде их сына Итона – зажатого, закомплексованного, совершенно не умеющего общаться и при этом потрясающе талантливого восьмилетнего мальчишки.

Начнем хотя бы с имени. Решив назвать ребенка Итоном, вы заранее, еще до рождения, обрекаете свое чадо на то, что его будут избивать на детской площадке, красть у него деньги, выданные на обед, разбивать ему очки и тыкать лицом в грязь. Добавьте к этому, что ни Сьюзи, ни Крейг ни капли не интересуются собственным сыном, а взамен любви пытаются истерично оберегать его буквально от всего в жизни. Похоже, они стараются проводить с ним вместе как можно меньше времени. Итон учится в элитной частной школе, где его бьют или унижают так, как принято унижать ботаников среди детей богатых родителей, а остальное время сидит дома с филиппинской няней по имени Корасон. Стоит ли говорить, что он растет в полной изоляции от других детей, которые могли бы скрасить его детство. В итоге Крейг и Сьюзи взращивают талантливого, умного и одаренного парня, совершенно не приспособленного к жизни, и мне его искренне жаль. Меня всегда выводило из себя, когда таких детей обижают.

Думаете, хорошо быть сыночком богатых родителей и учиться в частной школе? Я, например, не бил слабых и не отбирал у них деньги. Я не был звездным лидером школьной футбольной команды, который уводил девушек у других ребят. Позже не был настолько хорош, чтобы играть за спортивную команду в университете. Я не был ходячим мозгом, который делал за всех домашние задания, и уж точно у меня не было богатенького папочки. Я был обычным парнем, но, как все знают, в каждом классе обязательно был изгой.

Если вам довелось оказаться ботаником в нелепых кроссовках и слишком тесных джинсах в популярном школьном клубе, наверняка мы не стали бы приятелями, хотя, в отличие от большинства одноклассников, я бы и не участвовал в травле. Я бы просто улыбнулся, бросил: «Привет» и прошел мимо. Если бы школьные хулиганы начали вас задирать, я бы попытался напомнить им о необходимости быть вежливым с Маленьким Муком, потому что через десять лет он скорее всего станет хозяином огромной корпорации, производящей программное обеспечение, и все мы будем работать на него.

Словом, несмотря на все мое отвращение к Крейгу Глейзеру, его сына я обожал. Я всегда предпочитал проводить время с Итоном, путешествуя вместе с ним по мрачному миру средневековых камер пыток – они были его последним увлечением, а не выслушивать, как Крейг хвастается своим новым сценарием, от которого обязательно сойдут с ума все модные продюсеры в Нью-Йорке.

По дороге домой я заскочил в книжный отдел в большом торговом центре, где по соседству было множество других магазинов. Я хотел купить бедняге Итону какой-нибудь подарок. Запарковал машину и позвонил Кейт. Я знал, что сегодня она собиралась пораньше уйти с работы, чтобы быть дома, когда появятся ее сестра и Крейг. Кейт сразу сняла трубку.

– Привет, дорогой, – излишне громко ответила она, – ты уже двигаешься к дому? Крейг и Сьюзи только что приехали.

– Замечательно, – ответил я, не пытаясь скрыть сарказм в голосе, – не могу дождаться встречи.

Она все прекрасно поняла, но на провокацию не поддалась.

– Они тоже ждут тебя с нетерпением, – сказала она. Где-то на заднем фоне я слышал смех и звон бокалов. – Мы уже готовим ужин.

– Мы?!

– Можешь не волноваться, – ответила Кейт. Из телефонной трубки донесся гогот Крейга. – В случае чего – Сьюзи только что получила диплом об окончании курсов первой медицинской помощи. – Еще один приглушенный взрыв хохота. – Я купила отличные стейки, – сказала она, – представляешь, каждый не меньше трех сантиметров толщиной!

– Замечательно, – ответил я, – послушай, я поговорил с Горди.

– Нет-нет, зерна черного перца я лишь чуть-чуть раздавлю, – сказала она кому-то в сторону, – …в перечном соусе. – И обратилась ко мне: – Ну и как все прошло?

– Он просто размазал меня по стене, – ответил я.

– О Боже милостивый.

– Кейт, это был настоящий кошмар. Но потом я узнал кое-что о том парне из Lockwood…

– Дорогой, извини, я не могу сейчас говорить. Приезжай скорее домой. Мы просто умираем с голоду. Давай поговорим дома.

Я раздраженно бросил трубку и зашел в книжный магазин. Быстро пробежался по разделам детской литературы, потом перешел к изданиям для подростков и обнаружил двух претендентов на подарок. Итон, как и большинство мальчишек, успел пережить увлечение динозаврами и космическими приключениями, но теперь он неожиданно увлекся средневековьем. Причем его не интересовали ни король Артур, ни Мерлин, ни рыцари Круглого стола, ни Экскалибур. Единственным предметом его интереса были средневековые пытки. Это наводит на мысли о том, насколько удачным был брак его родителей.

И вот он я, дядя Джейсон, исполнитель желаний. Я выбирал между двумя книгами – одна была про лондонский Тауэр, а вторая – про ацтеков. Ацтеки победили. Больше страшных картинок.

Путь к кассе проходил мимо самоучителей по бизнесу, и одна из книг привлекла мое внимание. Она называлась «Бизнес – это война». Обложка была выполнена в виде камуфляжа.

Я вспомнил, как Горди передразнивал Марка Симпкинса.

Это точно не было похоже на карамельки с дерьмом. Книга обещала научить бизнесменов «испытанным временем, действенным секретам военного лидерства». Звучало обнадеживающе.

Я вспомнил Курта и то, как он помог мне заключить сделку, одного жесткого телефонного звонка оказалось достаточно, чтобы перевернуть все с ног на голову.

Потом я заметил еще одну книгу, стоящую на полке обложкой к читателям, – она называлась «Секреты побед Аттилы, правителя гуннов», затем еще одну, «Принципы лидерства генерала Паттона», и «Менеджер в зеленом берете», и вскоре я уже держал в руках целую кипу книг и дисков.

На кассе я на секунду потерял дар речи, увидев сумму, которую мне нужно выложить, но решил считать эти расходы инвестициями в будущее – и попросил завернуть в подарочную бумагу книгу про ацтеков для Итона.


Все взрослые столпились на нашей маленькой кухоньке, а Итона нигде не было видно. Они громко смеялись и пили из несуразно больших фужеров для мартини, им было так хорошо, что они даже не заметили моего появления. Сьюзи была на четыре года старше Кейт, но выглядели они почти как сестры-близняшки. Веки у Сьюзи были чуть тяжелее, а уголки рта опущены чуть больше. Кроме того, время и роскошная жизнь оставили след на ее лице. У Сьюзи было гораздо больше мелких морщинок вокруг глаз и на лбу, чем у Кейти, – наверняка от бесконечных дней, проведенных на пляжах Сент-Бартелеми. Ее волосы выглядели так, словно она каждую неделю осветляла и стригла их в каком-нибудь элитном салоне в Беверли Хиллс, где каждый визит стоит долларов восемьсот.

Мой свояк, Крейг, рассказывал что-то, энергично жестикулируя свободной рукой.

– Бетон, – говорил он. – Забудь про гранит. Гранит остался далеко в восьмидесятых.

– Бетон? – переспросил я, заходя на кухню и целуя жену. – Мой босс часто говорит мне, что оденет меня в бетонные сапоги. Я с трудом себе это представляю.

Вежливые смешки. Крейг однажды участвовал в игре «Кто хочет стать миллионером», поэтому официально считается, что он знает все на свете. Он не очень любит говорить о том, что не смог ответить на самый простой вопрос за всю историю игры – ответом на него было слово «картошка» – и о том, что его выигрышем стал лишь годовой запас автомобильного полироля.

– Привет, Джейсон, – Сьюзи по-сестрински обняла меня и чмокнула в щеку. – Итон лезет из кожи вон – так рад тебя видеть.

– Джейсон! – воскликнул Крейг таким тоном, словно мы были закадычными друзьями. Он обхватил меня своими костлявыми руками. С каждой нашей встречей он становился все худощавее. На нем были новенькие, с иголочки голубые джинсы, летняя яркая рубашка навыпуск и белые кеды. Я заметил, что он побрил голову – похоже, средства от облысения не помогали. В свое время у него на голове росла настоящая мочалка из мелких кудрей, которые с возрастом стали редеть на макушке, делая его похожим на клоуна из «Макдоналдса». Еще у него появились новые очки. В течение многих лет, когда он писал экспериментальные рассказы для литературных изданий, он носил очки в роговой оправе. Разбогатев, он прошел стадию контактных линз, пока не обнаружил, что у него «синдром сухого глаза». Потом очки стали меняться каждый раз, как менялась мода. Какое-то время он носил разные варианты в стиле пятидесятых годов. И вот теперь у него снова появились очки в роговой оправе.

– Новые очки, – сказал я, – или старые?

– Новые. Джонни выбрал их специально для меня.

Недавно я случайно узнал, что они с Сьюзи отдыхали на Сент-Винсент и Гренадинах вместе с Джонни Деппом. Кейт вырезала статью из журнала «People» и показала мне.

– Джонни? – переспросил я лишь для того, чтобы он произнес это вслух. – Карсон? Разве он еще не умер?

– Депп, – ответил Крейг с плохо скрытой ложной скромностью. – Эй, слишком спокойная жизнь, а? – Он похлопал меня по животу, который я не успел втянуть. – Неделя в Монастыре, и от твоего лишнего веса не останется и следа. Хайкинг, йога, тысяча двести калорий в день – настоящий исправительный лагерь для знаменитостей. Обещаю, тебе понравится.

Кейт вовремя заметила, что я сейчас скажу что-нибудь такое, о чем потом могу пожалеть, и быстро перебила меня:

– Давай я сделаю тебе мартини.

Она достала серебряный шейкер для мартини и налила содержимое в один из карикатурно больших фужеров.

– А я и не знал, что у нас есть специальные фужеры для мартини, – сказал я, – тоже антиквариат?

– Подарок Крейга и Сьюзи, – сказала Кейт, – правда замечательные?

– Замечательные, – согласился я.

– Из Австрии, – пояснил Крейг, – та же мастерская, что производит знаменитые бокалы для бордо.

– Осторожно, – предупредила Кейт, передавая мне фужер, – сто долларов за штуку.

– О, там их еще много, – пошутил Крейг.

– Ты обратил внимание на брошь Сьюзи? – спросила Кейт.

Я действительно заметил огромную аляповатую кляксу на блузке Сьюзи, но решил не обращать на нее внимания из вежливости.

– Это морская звезда? – поинтересовался я.

– Нравится? – спросила Сьюзи.

Да, это действительно была морская звезда, целиком покрытая сапфирами и рубинами – должно быть, она стоила целое состояние. Я вообще никогда не понимал, почему женщины так любят булавки и броши, но этот конкретный экземпляр был особенно нелепым.

– О, Сьюзи, какая прелесть, – воскликнула Кейт, – откуда такая красота?

– Это подарок Крейга, – ответила Сьюзи. – Где ты ее купил? «Гарри Винстон» или «Тиффани»?

– «Тиффани», – ответил Крейг, – как только я ее увидел, сразу подумал, что она создана специально для Сьюзи, и просто не мог ее не купить.

– Работа самого Джина Шлумбергера, – подхватила Сьюзи, – я бы никогда не позволила себе потратить столько денег на ювелирное украшение. И это был даже не мой день рождения или какой-то особый случай.

– Для меня каждый день, проведенный с тобой, – особенный, – сказал Крейг и положил руку ей на плечо. Сьюзи поцеловала его, а меня чуть не вырвало.

Не в силах больше это выслушивать, я постарался поскорее сменить тему разговора:

– Ребята, а что вы там говорили о бетоне?

– Нам советуют сменить столешницы на кухне, – ответила Кейт и заговорщицки подмигнула мне.

– Мы избавились от старых гранитных столешниц в нашем доме в Сан-Франциско сразу после того, как побывали в гостях у Стивена, – сказал Крейг.

На этот раз я счел за лучшее не уточнять, кого он имел в виду – Стивена Спилберга или Стивена Сигала.

– И то верно, мне же всегда хотелось иметь кухню как в коммунальной квартире каких-нибудь работяг из Восточного Берлина, – ответил я.

Крейг улыбнулся, обнажив ослепительно белые керамические коронки, и посмотрел на меня мягко и снисходительно, словно я был недоразвитым ребенком.

– А как дела в мире большого бизнеса? – спросил он.

– Все в порядке, – ответил я, кивая, – иногда очень много суеты, а в целом – нормально.

– Слушай, твой босс, Дик Харди, в прошлом году приглашал меня на открытый чемпионат Entronics по гольфу в Пеббл Бич. Приятный парень. Бог мой, мне пришлось играть бок о бок с такими звездами гольфа, как Тайгер Вудс и Виджей Сингх – было здорово.

Я понял намек. Он приятельствовал с генеральным директором компании, на которую я работал, а я его даже не встречал. Он был знаком со всеми знаменитостями, потому что – чего уж там – сам был знаменитостью. Кстати, могу себе представить, насколько позорно Крейг играет в гольф.

– Ясно, – это все, что я сказал вслух.

– Я бы мог замолвить за тебя словечко перед Диком, – сказал Крейг.

– Не трать зря время. Он даже не знает, кто я такой.

– Ничего страшного. Я просто скажу ему, чтобы к тебе получше присмотрелись.

– Спасибо, но правда не стоит этого делать, Крейг. Я ценю твою заботу.

– Приятель, ты работаешь на износ. Я восхищаюсь тобой. Я получаю сумасшедшие деньги за ерунду, практически за развлечения, а тебе приходится потом и кровью зарабатывать свой хлеб. Правда же, Кейти?

– О да, он действительно много работает, – ответила Кейт.

– Я не думаю, что справился бы с такой работой, как у тебя, – Крейга уже понесло. – Все это дерьмо, с которым приходится мириться, да?

– Ты себе просто не представляешь, – сказал я.

Больше я не мог выносить эту чушь, поэтому сказал, что хочу переодеться в домашнее. Вместо того чтобы направиться в гардеробную, я занялся поисками Итона и нашел его в крошечной комнатке для гостей наверху – предполагалось, что в будущем эта комнатка станет детской. Итон лежал на животе на голубом ковролине, покрывавшем пол, и читал книгу. Он поднял глаза, когда я вошел.

– Привет, дядя Джейсон, – сказал он. Итон шепелявил – словно его внешность не давала достаточно поводов для насмешек одноклассников – и носил очки.

– Привет, дружок, – сказал я, присаживаясь рядом с ним. Я вручил ему завернутую в подарочную бумагу книгу. – Похоже, тебе не нужна еще одна книга, верно?

– Спасибо, – ответил он, вставая на колени и разрывая бумагу. – О, это классная книга!

– У тебя уже есть подобная.

Он торжественно кивнул:

– Я думаю, эта книга лучшая из всей серии.

– Я выбирал между этой и другой, про лондонский Тауэр.

– Это правильный выбор. Мне все равно нужен еще один экземпляр для дома в Сан-Франциско.

– Ну и славно. Итон, ты должен мне кое-что объяснить. Я никак не могу понять, почему ацтеки придавали такое большое значение человеческим жертвам.

– Эээ… это довольно сложно.

– Бьюсь об заклад, ты сможешь мне объяснить.

– Ну хорошо, это для того, чтобы вселенная продолжала двигаться. Они верили, что в человеческой крови есть какая-то особая энергия, особенно в сердце. И ею нужно все время делиться с богами, иначе мир остановится.

– Понятно. В этом что-то есть.

– Если дела шли плохо, они просто приносили больше людей в жертву.

– У нас на работе происходит то же самое.

Он поднял голову:

– Правда?

– Вроде того.

– А еще ацтеки снимали кожу, жарили и ели людей.

– Вот этого мы пока не делаем.

– Хочешь посмотреть на кресло с шипами?

– Обязательно, – сказал я, – но, думаю, нам пора спуститься вниз и поужинать, – как считаешь?

Он выпятил нижнюю губу и медленно покачал головой.

– Ты же знаешь, что это необязательно. Мы просто можем попросить принести еду сюда. Я часто так делаю.

– Пойдем, – сказал я, вставая и поднимая его на руках, – мы спустимся вместе. И поддержим друг друга.

– Я останусь здесь, – ответил Итон.


Взрослые уже перешли на красное вино – бордо, которое Крейг привез с собой. Уверен, что оно было неприлично дорогим, хотя на вкус больше всего напоминало поношенные кроссовки. Я почувствовал запах жареного мяса. Сьюзи рассказывала про популярную телезвезду, которая находилась в реабилитационной клинике, но Крейг перебил ее, обращаясь ко мне:

– Не вынес жестоких пыток, а?

– Итон замечательный парень, – ответил я, – он рассказал мне, что когда у ацтеков дела шли плохо, они приносили больше людей в жертву.

– Ну конечно, – воскликнул Кейг, – он умеет навешать лапши на уши. Надеюсь, он не отвратил вас от намерения иметь собственных детей? Они не всегда получаются такими, как Итон.

– Он хороший ребенок, – возразил я.

– И мы его просто обожаем, – заученно сказал Крейг – словно произнес фразу «имеются противопоказания, перед применением посоветуйтесь с врачом», которая неизбежно следует после рекламы лекарственных средств. – А теперь, пожалуйста, расскажи про свою работу. Мне действительно очень интересно.

– Это скучно, – ответил я, – никаких знаменитостей.

– Я хочу узнать больше, – не унимался Крейг. – Мне важно знать, чем живут простые люди, особенно если придется писать об этом. Это исследовательская работа.

Я посмотрел на него и перебрал в голове десяток злых и саркастических ответов, но на мое счастье зазвонил сотовый телефон. Я совсем забыл, что он все еще висит у меня на поясе.

– Ну вот, пожалуйста, – произнес Крейг, – наверняка это из офиса, да? – Он посмотрел на свою жену, потом на Кейт. – Его босс или кто-нибудь еще. Что-то, что обязательно нужно сделать прямо сейчас. Боже мой, большой бизнес действительно выжимает все соки.

Я вышел в гостиную и ответил на телефонный звонок.

– Привет, – сказал знакомый голос. Я сразу же узнал Курта.

– Как дела? – спросил я, обрадованный, что избежал изучения под лупой Крейга.

– Я не вовремя?

– Нет, наоборот, – ответил я.

– Спасибо, что поговорил с парнем из отдела корпоративной безопасности. Я скачал форму заявления, заполнил и отправил, и он уже звонил мне. Хочет, чтобы я пришел на интервью завтра после обеда.

– Вот и замечательно, – сказал я, – наверняка он серьезно заинтересовался.

– Думаю, у него просто нет других вариантов. Послушай, могу я позвонить тебе завтра утром? Хотелось бы подробнее узнать, что ты думаешь про Entronics, какие могут быть проблемы с безопасностью и все такое прочее. Нужно как следует подготовиться.

– Как насчет того, чтобы встретиться прямо сейчас? – предложил я.

12

Мы встретились прямо в центре города, в ресторанчике под названием «Кухонька Чарли», возможно, вам доводилось пробовать их замечательный двойной особый чизбургер. Я не наелся дома: Крейг отбил у меня аппетит, к тому же Кейт пережарила стейки. Коктейли не пошли на пользу ее кулинарным способностям. Узнав, что мне придется покинуть наш маленький семейный ужин, она сначала выразила недовольство, но я сказал ей, что у нас на работе небольшой кризис, и, похоже, это объяснение вполне ее удовлетворило. Под конец мне даже показалось, что она рада моему уходу, потому что вечеринка принимала не самый приятный оборот.

Сначала я не узнал Курта: бородка и длинные патлы исчезли. Пепельные волосы с проседью были аккуратно пострижены, коротко, но не по-военному стильно – на косой пробор, который очень ему шел. Оказывается, он привлекательный парень, с удивлением отметил я, теперь в своих джинсах и свободном джемпере он выглядел, как преуспевающий бизнесмен на отдыхе.

Курт, как обычно, заказал стакан воды со льдом. Он сказал, что когда был в Ираке и Афганистане, чистая холодная вода казалась недостижимой роскошью. Местная вода была настолько грязной, что на несколько дней вызывала расстройство желудка, поэтому теперь он при любой возможности наслаждался чистой водой.

От еды он отказался. Когда мне принесли заказ – старый добрый чизбургер, гору картошки фри и пластиковый стакан жидкого пива, – Курт нахмурился.

– Тебе не стоит есть такое дерьмо, – сказал он.

– Ты говоришь, как моя жена.

– Не пойми меня неправильно, но, возможно, тебе стоит задуматься о том, чтобы сбросить вес. Будешь чувствовать себя гораздо лучше.

И ты, Брут?

– Я прекрасно себя чувствую.

– Ты не занимаешься спортом, верно?

– А у кого есть на это время?

– Ты сам хозяин собственного времени.

– Я нахожу время, чтобы поспать утром, – сказал я.

– Нужно будет приучить тебя к спорту – позаниматься на кардиотренажерах и потаскать штангу. Разве у тебя нет членской карточки какого-нибудь клуба?

– Да есть, – ответил я, – плачу где-то около ста долларов в месяц за членство в корпоративном спортивном клубе, поэтому решил, что не обязательно еще и посещать его.

– Ваш корпоративный клуб? Что-нибудь из серии пафосно-гламурных местечек с кислородными коктейлями и минеральной водой в стеклянных бутылках, да?

– Не могу ответить на твой вопрос, поскольку никогда там не был.

– Нет, это не то. Я должен отвести тебя в настоящий зал. Куда хожу сам.

– С удовольствием, – сказал я в надежде, что он забудет, о чем мы говорили. Хотя, сказать по правде, он не был похож на человека, который с легкостью забывает свои слова. Я взглянул на свой стакан с пивом и попросил официантку принести мне диетическую колу.

– Ты все еще ездишь на арендованной машине? – спросил Курт.

– Да.

– Когда твоя машина будет готова?

– Вроде бы, в начале следующей недели.

– Это слишком долго. Дай-ка я им позвоню, – сказал Курт, а потом вдруг спросил: – У тебя есть с собой карточка сотрудника Entronics?

Я вытащил свое удостоверение и положил на стол. Он внимательно изучил его:

– Боже мой, ты знаешь, насколько просто изготовить подделку такой карточки? Интересно, а ваш начальник отдела безопасности об этом задумывался?

– Не пытайся его подловить на этом, – сказал я, впиваясь зубами в чизбургер. – У тебя есть резюме?

– Я попробую что-нибудь набросать.

– Знаешь, что? Пришли мне его по электронной почте, я посмотрю чтобы все было грамотно оформлено, по всем правилам.

– Это было бы классно.

– Не вопрос. А теперь должен предупредить тебя, что интервью со Сканлоном – непростая штука. Скорее всего, тебе зададут стандартные вопросы, что-нибудь вроде: «Опишите ваши недостатки», или «Приведите пример того, как вы взяли на себя инициативу и решили проблему». Что-то типа этого. Или об опыте работы в команде.

– Похоже, с этим я смогу справиться, – сказал он.

– Только не опаздывай. Лучше приехать заранее.

– Ты забыл, что я из армии? Для нас главное – пунктуальность.

– И ты не собираешься прийти на интервью в таком виде, правда?

– Как ты думаешь, сколько проверок форменной одежды мне пришлось пройти за свою жизнь? – ответил он. – Не волнуйся. Нет на свете конторы более строгой, чем армия США. Расскажи мне лучше поподробнее про вашу систему доступа в здание.

– При входе нужно махнуть этой карточкой перед одной из коробочек, и ты можешь войти. Это все, что мне известно.

Он задал мне еще ряд вопросов, и я рассказал ему то немногое, что знал сам.

– А твоя жена не сердится, что тебя до сих пор нет дома? – спросил он.

– Я хозяин в доме, – гордо ответил я. – Вообще-то сегодня она была очень даже рада избавиться от меня.

– Вы все еще боретесь с тем парнем, Тревором, за повышение?

– Да, – я рассказал Курту про интервью с Горди, – хотя я уверен, что он не назначит меня. Это понятно. Он просто создает видимость конкуренции.

– Почему ты так считаешь?

– Он говорит, что у меня нет инстинкта хищника. А Тревор у нас супергерой. У него всегда хорошие продажи, а в этом году они особенно хороши. Он просто лучший менеджер по продажам, черт его возьми. А еще есть Брет Глейсон. Он, конечно, туповат, но в нем определенно есть животная агрессия, которая так нравится Горди. Горди говорит, что это будет кто-то из нас троих, но я бы побился об заклад, что это будет Тревор. В понедельник он готовит большую презентацию перед акулами бизнеса из инвестиционного фонда Fidelity Investment, и если наши мониторы хорошо себя покажут, – а они покажут, не сомневайся, – Fidelity будет у него в руках. Это огромные деньги. И значит, он выиграет. А я могу идти к черту.

– Послушай, я не очень-то знаком с тем, как делаются дела в вашем бизнесе, но поверь, мне тоже доводилось бывать в ситуациях, которые казались безвыходными. И единственное, что я знаю наверняка – война непредсказуема. Изменчива. Сложна. Положение дел меняется постоянно. Есть даже такое выражение: «туман войны». Планы и возможности врага невозможно знать наверняка.

– А как это связано с получением новой должности?

– Я имею в виду, что единственный способ наверняка проиграть – это не бороться. Нужно ввязываться в любую битву, где есть хоть какие-нибудь шансы на победу, – он сделал большой глоток ледяной воды, – понимаешь, о чем я?

13

В шесть утра я тихонько, еще до звонка будильника, выполз из кровати. Сказывалась многолетняя привычка – мое тело уже привыкло просыпаться в это время. Я слышал дыхание Кейт, тяжелое после выпитого вчера спиртного. Я спустился вниз сделать себе кофе. Одна только мысль о том, что Крейга я увижу раньше, чем чашку кофе, приводила меня в ужас. Оставалось надеяться, что он не был жаворонком. Потом я вспомнил, что наши шесть утра – это три часа ночи в Калифорнии, и по всей вероятности, Крейг сладко спит в постели, особенно после обильного возлияния.

Кухня и гостиная хранили явные следы вчерашнего праздника, кругом громоздились тарелки, салатницы и столовые приборы. Кейт и Сьюзи с детства привыкли, что за ними приберет прислуга, а у Сьюзи и сейчас была домработница, которая готовила и мыла посуду после еды. Ну а Кейт… скажем, Кейт жила так., как умела. Не то чтобы у меня было право жаловаться, потому что я вырос иначе – это просто отговорка. Я просто ненавижу мыть посуду, да и сам по натуре неряха. Вот вам, кстати, и еще одна отговорка.

Среди нагромождения винных бокалов, фужеров для мартини и ликерных рюмок я не сразу смог найти кофеварку. Когда поиски наконец увенчались успехом, я включил ее, случайно просыпав немного молотого кофе на столешницу, покрытую зеленым жаропрочным пластиком. Бетон, размечтались… – Нет уж, только через мой труп.

Неожиданно я услышал какой-то звук и обернулся. За кухонным столом, почти незаметный за грудой кастрюль и сковородок, сидел маленький Итон. Он выглядел хрупким и беззащитным восьмилетним мальчиком, каким он, собственно, и был, а совсем не странным вундеркиндом, которым обычно казался. Он ел кукурузные хлопья из огромной супницы, которую скорее всего отыскал где-то среди посуды в шкафу. Вместо ложки он использовал серебряный половник.

– С добрым утром, Итон, – сказал я негромко, чтобы не разбудить любителей веселой жизни, спящих наверху.

Итон ничего не ответил.

– Ау, привет, приятель, – сказал я чуть громче.

– Прости, дядя Джейсон, – ответил Итон, – я не совсем жаворонок.

– Ну, в общем, я тоже.

Я подошел к нему, чтобы потрепать его волосы, но остановился, вспомнив, как я сам не любил в детстве, когда кто-то прикасался к моей голове. И до сих пор, кстати, не люблю. Я похлопал мальчика по спине и расчистил себе немного свободного места, отодвинув английские фарфоровые тарелки, покрытые скользким застывшим жиром от пережаренного мяса.

– Ты не против, если я тоже поем хлопьев? – спросил я.

Итон пожал плечами:

– Мне без разницы. Они же твои.

Наверняка Кейт купила их специально для Итона, когда ходила за покупками. Лучшее, что достается на завтрак ее мужу – это хлопья с клетчаткой и еще какая-то полезная растительная гадость. Надо будет высказать ей свои упреки. Я достал обычную чашку для хлопьев из кухонного шкафчика и щедро насыпал себе разноцветных колечек, залив все это роскошество цельным молоком из пакета Итона. Я втайне понадеялся, что еще немного такого молока останется и после того, как гости уедут.

– Мама сказала, – заявил Итон, – что ты вчера ушел, чтобы не общаться с папой.

Я фальшиво рассмеялся:

– У меня были срочные дела по работе.

Он кивнул так, словно видел меня насквозь, и запихнул огромную ложку хлопьев в свой маленький рот. Половник с трудом в него поместился.

– Папа может быть ужасным занудой, – сказал он, – если бы я мог водить машину, я бы тоже проводил дома как можно меньше времени.


Рики Фестино перехватил меня по пути в офис.

– Они уже здесь, – сказал он.

– Кто?

– Стервятники. Мусорщики. Мистер Вольф из «Криминального чтива».

– Рики, еще слишком рано, я с трудом соображаю. О ком ты говоришь?

Я включил свет в офисе.

Фестино схватил меня за плечо.

– Команда экспертов по слияниям и поглощениям, идиот. Консультанты с бензопилой. Когда я пришел, они уже были здесь. Шесть парней: четверо из McKinsey, двое из Токио. Они вооружены блокнотами, калькуляторами, карманными компьютерами и чертовыми цифровыми камерами. Они только что вернулись из штаб-квартиры Royal Meister в Техасе, и поверь мне, за ними тянется кровавый след из Далласа. Я услышал об этом от приятеля, который работает там, – он позвонил мне вчера вечером, чтобы предупредить.

– Притормози, – сказал я, – они здесь скорее всего просто для того, чтобы понять, как заставить две структуры работать вместе.

– Малыш, ты все еще живешь в стране чудес.

Я заметил, что он уже начал потеть – застегнутая на все пуговицы голубая рубашка успела потемнеть под мышками.

– Они ищут возможности сокращения штата, дурачок. Определяют направления, которые не приносят бизнесу достаточного дохода. То есть меня. Даже моя жена говорит, что я не приношу достаточно дохода.

– Рики…

– Они определят, кто остается, а кому паковать вещички. Это что-то вроде офисного варианта реалити-шоу «Остаться в живых», с той лишь разницей, что те, кого выкинули, не становятся телезвездами, – он вытащил из кармана маленький флакончик очистителя для рук и начал нервно теребить его.

– Как давно они здесь? – спросил я.

– Не знаю – может быть, с неделю. Мой приятель из Далласа сказал, что они долго изучали результаты аттестации персонала. Лучшим двадцати процентам сотрудников было предложено остаться на прежнем рабочем месте. Все остальные – сухостой, который пора вырубать.

– Я сделаю все, что смогу, чтобы защитить тебя, – сказал я, закрывая дверь офиса.

– Если к этому времени у тебя все еще будет работа, – заметил он.

– А почему у меня не должно быть работы? – спросил я.

– Например, потому, что Горди тебя ненавидит.

– Он ненавидит всех вокруг.

– Кроме своего сладкозаденького мальчика, Тревора. Если меня не уволят и эта клизма станет моим боссом, клянусь, что возьмусь за ружье. Подходи ко мне с автоматом и проводи «оценку персонала».

– Кажется, ты перебрал с кофеином, – сказал я.


День получился длинным и изматывающим. Слухи о надвигающейся катастрофе начали просачиваться сквозь стены.

По окончании рабочего дня я ехал на лифте вниз вместе с другими пассажирами и смотрел на вмонтированный в стену лифта жидкокристаллический монитор. Показывали спортивные новости (согласно результатам турнирной таблицы, Red Sox были на половину игры впереди Yankees), политические события (еще один взрыв бомбы с террористом-смертником в Ираке), избранные котировки акций (акции Entronics здорово подешевели). Словом дня была «мудрость». Сегодня день рождения у Шер и Оноре де Бальзака. Многие считали, что телевизор в лифте только раздражает, а я не был против. Все что угодно, лишь бы не думать о том, что ты находишься в стальном гробу, который висит на ужасающей высоте на нескольких кабелях и может в любую минуту сорваться вниз.

Когда двери лифта наконец открылись в фойе, я с удивлением увидел Курта, который разговаривал с Дэннисом Сканлоном, начальником отдела корпоративной безопасности. Курт был одет в темно-синий костюм, белую рубашку и галстук с серебристыми полосками – он выглядел как вице-президент. К левому лацкану пиджака был прикреплен гостевой бейдж Entronics. Отдел корпоративной безопасности находился далеко от холла – наверное, было удобнее разместить его поближе к залу, где транслировалось изображение со всех видеокамер слежения и другого оборудования.

– Привет, приятель, – сказал я, – а почему ты до сих пор здесь? Я думал, у тебя интервью с утра.

– Оно и было с утра, – улыбнулся он.

– Познакомься с нашим новым сотрудником отдела корпоративной безопасности, – сказал Сканлон. Он был невысоким кряжистым человеком без шеи и больше всего напоминал лягушку.

– Правда? – обрадовался я. – Здорово. Хороший выбор.

– Мы очень рады, что Курт будет у нас работать, – ответил Сканлон, – он уже сделал несколько радикальных предложений по укреплению системы безопасности – отлично разбирается в этих технологиях.

Курт скромно пожал плечами.

Сканлон извинился и убежал по делам, и мы с Куртом остались вдвоем.

– Быстро все получилось, – сказал я.

– Работать начинаю с понедельника. Вводная экскурсия и куча бумаг, которые нужно заполнить, ну ты знаешь, вся эта ерунда. Слушай, это же настоящая работа! Огромное тебе спасибо.

– За что?

– Нет, правда. Я твой должник. Ты не слишком хорошо меня знаешь, но тебе еще предстоит узнать, что я никогда не забываю добра.


Я забрался в постель к Кейт после того, как последний раз перед сном проверил электронную почту. Она была одета в привычную пижаму – свободные штаны и большую футболку – и смотрела телевизор. Во время рекламной паузы она сказала:

– Прости, что вчера я даже не спросила у тебя, как прошло интервью с Горди.

– Не переживай. Все прошло нормально. Настолько нормально, насколько вообще интервью с Горди может быть нормальным. Он насмехался надо мной, угрожал, пытался вывести из себя и унизить одновременно.

Кейт закатила глаза:

– Ну и придурок. Как думаешь, ты получишь эту работу?

– Кто знает. Скорее всего, нет. Я уже говорил тебе, у Горди в любимчиках Тревор – агрессивный и безжалостный. Горди думает, что я сопляк. Хороший парень, но слабак.

По телевизору показывали навязчивый рекламный ролик, и Кейт выключила звук:

– Не получится так не получится. По крайней мере ты попытался. А ты правда хочешь получить эту работу?

– Ну да… Думаю, что хочу. Конечно будет больше дел, больше проблем, но если прятать голову в песок, ничего хорошего не выйдет… Правда, мой отец всегда говорил, что гвоздик, который торчит и царапается, обычно забивают молотком поглубже.

– Ты – не твой отец.

– Нет. Он целый день работал на фабрике и ненавидел свою работу. – Я на секунду задумался, вспоминая опущенные отцовские плечи за ужином и правую руку, на пальцах которой недоставало нескольких фаланг. Его тяжелое молчание, взгляд смирившегося с жизнью человека. Словно он решил больше не спорить с тем, что ему предлагает жизнь. Иногда он напоминал мне собаку, которую хозяин бьет каждый день – он будто съеживался, когда кто-то подходил близко, и мечтал лишь о том, чтобы его оставили в покое. Но он был хорошим человеком, мой отец. Он никогда не позволял мне прогуливать школу, всегда проверял, приготовил ли я домашние задания, а я только сейчас начал понимать, как много он для меня сделал.

– Джейсон, знаешь, ты здорово ладишь с Итоном. Мне очень нравится, что вы так понимаете друг друга. Думаю, ты единственный взрослый, которому он небезразличен. И я очень это ценю.

– Мне нравится бедный мальчишка. Правда. Он немного странный… Я думаю, он знает, что во всем виноваты его родители.

Она кивнула и грустно улыбнулась:

– Может быть, он похож на тебя в детстве?

– На меня? Нет, я был полной противоположностью. Мистер любимчик.

– Я имею в виду, что ты был единственным ребенком в семье и твоих родителей тоже часто не было дома.

– Мои родители редко бывали дома потому, что работали не покладая рук, пытаясь заработать на кусок хлеба. Крейг и Сьюзи же слишком заняты потому, что путешествуют на Майорку с Робертом Де Ниро. Они просто не хотят проводить время с собственным сыном.

– Я знаю. Это несправедливо.

– Что несправедливо? – я посмотрел на нее.

В ее глазах стояли слезы.

– Мы бы все отдали за то, чтобы у нас был ребенок, а им Бог дал ребенка, и они игнорируют его, относятся к нему как к… – она покачала головой. – Ирония судьбы, да?

– Можно я скажу им, что действительно думаю о том, как они воспитывают Итона?

– Нет. Ты только испортишь с ними отношения, и они скажут, что ты в этом ничего не понимаешь, – ведь у тебя нет своего ребенка. Да и Итону это не поможет. То, как ты с ним общаешься, – вот что действительно имеет для него значение.

– Все же я бы с удовольствием сделал выговор Крейгу.

Она улыбнулась, но еще раз вяло покачала головой.

– Представляешь, – сказал я, меняя тему разговора, – я пристроил Курта в Entronics. Спецназовца, с которым я недавно познакомился.

– А, точно, Курт. Водитель эвакуатора. А что за работа?

– Отдел безопасности.

– Охранником?

– Нет, охранники в здании – это полицейские, которые работают по контракту. Он будет заниматься внутренней безопасностью – предотвращение краж, контроль доступа в здание и все такое прочее… Начальник отдела корпоративной безопасности тут же с радостью принял его на работу.

– Ну, тогда ты сделал для всех хорошее дело. Взаимовыгодное сотрудничество, так?

– Да, – подтвердил я, – взаимовыгодное.

14

На следующее утро я распечатал коробку дисков с аудио-книгой «Бизнес – это война» и отправил первый диск в CD-плеер своего арендованного «гео метро». Рассказчик напоминал бравого генерала на плацу. Он выкрикивал приказы о «плане боевых действий» и «порядке подчинения», объявлял, что «хорошо вымуштрованные сплоченные боевые подразделения с сильным командиром несут наименьшие потери». Я представлял себе его в военной форме, отдающим приказы колоннам войск, – хотя скорее всего он в жизни был тщедушным пузатым актером в очках с толстыми линзами, который не смог пробиться в диджеи на радио. Речи этого верховного главнокомандующего так подействовали на меня, что я был готов вломиться в кабинет Горди и просто отдать приказ о моем повышении или устроить грандиозный разнос и призвать его к ответу.

Однако добравшись до офиса, я немного поостыл. Кроме того, мне еще предстояла поездка в Ревир на демонстрацию тридцатишестидюймового монитора для стадиона Wonderland – собачьи бега. В принципе я не был уверен, что парни, которые ходят смотреть на собачьи бега, смогут отличить старый ламповый телевизор от плоской плазменной панели. Из Ревира я планировал вернуться только после обеда, что тоже было очком в мою пользу, – Горди обычно пребывает после ланча в более благодушном настроении.

Я затащил Фестино в свой кабинет и заставил его прочесть несколько контрактов, которые давно мечтал добить. Фестино был гением крючкотворства в контрактах, проблема заключалась лишь в том, что он нечасто их заключал. Он напоминал Итона – когда Итону было два года, он наизусть выучил весь диск, специально созданный для приучения детей к горшку, – родители постоянно включали его. Итон запомнил каждую песенку, каждое слово. Он стал настоящим экспертом в теории использования горшка. Но на практике пользоваться им отказывался наотрез. Фестино был такой же – гений контрактов, который не мог подписать ни единого.

– Эй, тут у нас проблемка, – сказал Фестино. – В документах указано условие поставки «FOB место назначения», а им нужно, чтобы мониторы были доставлены во Флориду, верно? Нет ни малейшего шанса, что оборудование попадет к ним на погрузочную платформу до конца рабочего дня.

– Черт! Ты прав.

– Потом, я не думаю, что мы хотим взять на себя ответственность за сохранность оборудования в процессе транспортировки.

– Ну уж нет. Но они могут переметнуться, если я скажу им, что условия контракта меняются.

– Не вопрос. Позвони им и попроси авторизовать поправку, изменение условий поставки на «FOB место отправки». Тогда они получат свое оборудование на шесть недель быстрее – напомни им, что заказы по условиям «FOB место отправки» имеют приоритет для отгрузки.

– Да, – сказал я, – молодец, верно подметил.

Я был уже на пути к Горди, когда заметил Тревора, выходящего из офиса Джоан Турек. Выглядел он непривычно мрачно.

– Как дела, Тревор? – спросил я.

– Прекрасно, – безразличным голосом ответил он, – просто прекрасно.

И еще до того как я успел выразить ему свое искреннее и глубокое соболезнование по поводу провала встречи с исполнительным директором одной из крупнейших сетей кинотеатров в стране, он ушел, лишив меня такой возможности, а Джоан пригласила меня к себе в офис взмахом левой руки.

Я тут же насторожился. Тревор выглядел так, словно ему вынесли приговор. Я подозревал, что именно Джоан принесла ему плохие новости и что моя очередь – следующая.

– Садись, Джейсон, – сказала она, – поздравляю с заключением сделки с Lockwood. Я, если честно, не верила, что ты сможешь ее заключить, но думаю, мы тебя недооценивали.

Я кивнул и скромно улыбнулся.

– Иногда просто достаточно произнести нужные слова, и все встает на свои места, – сказал я, – надеюсь, эта сделка станет для Горди подтверждением моей способности есть мясо.

– Дик Харди уже разместил пресс-релиз о заключении сделки с Lockwood, – произнесла она, – думаю, ты его уже видел.

– Пока нет.

Джоан встала и закрыла дверь своего офиса. Повернулась лицом ко мне. Глубоко и шумно вздохнула. Недобрый знак. Таких темных кругов под глазами я раньше никогда не видел у нее.

– Горди не собирается переводить меня на должность Кроуфорда, – устало сказала она.

– Что ты имеешь в виду?

– Есть во мне кое-что, что очень не нравится Горди.

– В каждом из нас есть кое-что, что очень не нравится Горди. К тому же ты еще и женщина.

– И совсем не та, к которой он мечтает залезть под юбку.

– Может быть, я скажу наивную глупость, но разве это законно?

– Джейсон, ты действительно наивен. В любом случае, консолидация – отлично проверенный временем повод избавиться от сотрудников, которые тебя не устраивают.

– Но он не может этого сделать в открытую.

– Конечно, нет. Горди не дурак. Всегда можно найти удобный способ уволить кого-нибудь. Я не решила поставленных задач в прошлом квартале потому, что вы, ребята, не решили своих. В любом случае, эксперты по слиянию считают, что я – ненужное звено менеджмента. Жир, который можно отрезать. Они решили полностью упразднить мою должность. Так что Горди останется только заполнить вакансию вице-президента направления. Ты, Тревор или Брет. А это означает, что кто бы из вас ни получил эту должность, ему придется несладко. Работы будет невероятно много.

– Он хочет тебя уволить? – теперь я чувствовал себя очень неловко. Я просил ее помощи в продвижении, а она сама потеряла работу. – Мне очень жаль. – И тут же в голову закралась недостойная мыслишка: «Я только что попросил ее замолвить за меня словечко перед Горди, а под ней самой земля горит. И что теперь будет со мной?»

– На самом деле ничего страшного, – сказала она. – Я уже некоторое время веду переговоры с FoodMark.

– Это компания, которая управляет закусочными в шоппинг-центрах? – Я попытался произнести это нейтральным тоном, но, боюсь, мой голос выдал меня с головой.

Ее улыбка была слабой и немного смущенной.

– Это не такое уж плохое место, и там гораздо меньше стрессов. К тому же мы с Шейлой давно хотели попутешествовать. Вместе насладиться жизнью. В общем, все что ни делается – к лучшему. Плазменные панели или бурритос, какая разница?

Я не хотел высказывать свои соболезнования, но поздравления тоже были как-то не к месту. Черт, что же говорят в таких случаях?

– Ну, думаю, тогда все в порядке.

– Да, – сказала она, – я когда-нибудь говорила тебе, что я вегетарианка?

– Ну, может быть, в этом-то все и дело, – сказал я, грустно и неумело пытаясь пошутить. Я вспомнил стейки, приготовленные Кейт несколько дней назад – угольно-черные неаппетитные ломти, способные кого угодно превратить в строгого вегетарианца.

– Может быть, – ответила Джоан с печальной улыбкой, – неважно. Но будь помягче с Тревором Аллардом сегодня. Ему и так досталось. Он только что запорол самую большую сделку в своей жизни.

– Ты говоришь о Pavillion?

Она кивнула, сжав губы.

– И все из-за того, что он пропустил одну встречу из-за спущенного колеса?

– Один раз ему бы простили. Но не два подряд. Этим утром он ехал на очередную встречу, которую заново назначил Уоткинс, исполнительный директор Pavillion. И представь себе – его «порше» сломался прямо посреди дороги.

– Ты шутишь!

– Хотела бы я, чтобы это было шуткой. Сбой электрики. Странное совпадение – серьезные проблемы с такой машиной два дня подряд. И у него даже не было возможности позвонить – не успел сменить сотовый телефон и не смог вовремя предупредить Уоткинса. Вот и все. Они подписали договор с Toshiba.

– Боже мой, – воскликнул я, – вот так сразу?

– Эта сделка уже была учтена в прогнозе продаж на следующий квартал как ожидаемые поступления. Что просто ужасно для всех нас, особенно учитывая то, что эксперты по слияниям всюду суют свой нос. Вообще-то я должна сказать «для всех вас», поскольку я в этой компании больше не работаю. Хотя уверена, что тебя гораздо больше интересует то, как это отразится на твоих шансах на повышение.

– Да нет, что ты, – вяло запротестовал я.

– Похоже, ветер сменил направление. Получается, что теперь ты приносишь значительно больше прибыли, чем любой из них.

– Временно – да.

– А у Горди все временно, а сейчас цифры говорят в твою пользу. Но позволь мне сказать тебе одну вещь. Я знаю, что ты очень хочешь получить эту работу. Но присмотрись повнимательнее к тому, о чем ты мечтаешь. Никогда не знаешь, что получишь в результате.

Десятью минутами позже я проверял свой е-мейл, все еще пребывая в оцепенении от услышанного, когда вдруг заметил у дверей моего офиса Брета Глейсона.

Что бы ему ни было нужно, мне это не сулило ничего хорошего.

– Привет, Брет, – сказал я. – А я думал, ты уехал на презентацию в Bank of America.

– Я потерял инструкции, как добраться, – ответил он.

– Как добраться до Bank of America? Он же практически на соседней улице, ты сам прекрасно знаешь.

– Но там множество этажей и офисов.

– А почему бы тебе просто не позвонить тому, с кем ты там работаешь?

– Это новый парень, его имени нет на их корпоративном веб-сайте, и к тому же я не помню его фамилию.

– У тебя нет его номера телефона?!

А что, собственно, Глейсон делает в моем офисе? Обычно он избегал меня и уж наверняка не обратился бы ко мне за помощью.

– Телефон тоже пропал.

– Что значит пропал?

– Ты думаешь, это смешно?

– Я не смеюсь, Брет. О чем, черт возьми, ты говоришь?

– Синий экран смерти.

– У тебя сломался винчестер?

– Неустранимая ошибка. Кто-то залез в мой компьютер, – он взглянул на меня искоса, – и заодно стер все данные с карманного компьютера, когда я подключился, чтобы синхронизировать данные. Все мои контакты, все записи – все исчезло. Компьютерщики говорят, что данные восстановить невозможно. Удачная шуточка, да? – Он повернулся, намереваясь уйти.

Я подумал, что если бы Брет сегодня распечатал свои записи, он не оказался бы в такой ситуации, но вслух благоразумно ничего не сказал.

– Ты же не думаешь, что кто-то нарочно это тебе подстроил? – спросил я спину Глейсона.

Не проронив ни слова в ответ, он вышел из комнаты.

На компьютере выскочило сообщение – Горди хотел немедленно видеть меня в своем кабинете.

15

Горди был в ослепительной белой рубашке с большой голубой монограммой «КГ», вышитой на кармане. При моем появлении он даже не встал из-за стола и не пожал мне руку.

– Ты подписал сделку с Lockwood. Браво.

– Спасибо.

– Не знаю, как тебе наконец удалось заставить их поставить свою подпись, но меня ты впечатлил. Нам была очень нужна эта сделка. Очень. Особенно после того, как облажались Аллард и Глейсон.

– Да? Мне жаль это слышать.

– Я тебя умоляю, – отмахнулся Горди, – потренируйся в жевании соплей на ком-нибудь, кто тебя не знает. Глейсон провалил презентацию в Bank of America. Сказал им какую-то ерунду вроде того, что к нему влезли в компьютер и стерли все файлы. Для меня он труп. А теперь и Тревор. – Горди покачал головой. – Знаешь, я тоже очень люблю гольф, – он жестом указал на клюшку в углу, – но я не позволю, чтобы клиента стоимостью семьдесят миллионов долларов променяли на игру в гольф-клубе.

– Не может быть, – воскликнул я с искренним удивлением. Это было совсем не похоже на Тревора.

– Хотел бы я, чтобы это было неправдой, – сказал Горди, – он не знает, что я знаю об этом, но я узнал всю подноготную у Уоткинса из Pavilion Group. Я попытался наладить отношения, но Уоткинс и слышать ничего не хочет.

– Тревор играл в гольф?

– Он думал, что это сойдет ему с рук. Два раза подвел Уоткинса, заявляя, что у него проблемы с машиной. В первый день сказал, что проколол колесо, на следующий день ломается генератор, и оба дня сочиняет, что у него не работает сотовый.

– Да, но ведь все именно так и было, – сказал я.

– Ага. А ты знаешь, откуда этот идиот звонил Уоткинсу? Прямо с поля для гольфа. Номер высветился на определителе у секретаря, – Горди с отвращением покачал головой, – я просто не могу понять, как он посмел. Конечно, он все отрицает, но… Ладно, в любом случае я собираюсь дать Алларду еще один шанс. Он настоящий хищник. Но и для тебя я кое-что припас.

– И что же?

– Как зовут того парня из NEC, которого все вокруг обожают?

– Вы имеете в виду Джима Летаски? Того, который работает с SignNetworks?

– Да, да, именно его. Я хочу получить SignNetworks. И, похоже, единственный способ это сделать – заполучить самого Летаски в нашу команду. Как думаешь, тебе удастся переманить его? Украсть?

– У NEC? Летаски живет в Чикаго, у него жена и дети, к тому же он наверняка неплохо зарабатывает.

– Звучит так, словно ты сдался еще до того, как начал, – сказал Горди, – а я-то думал, ты хочешь получить работу Кроуфорда.

– Нет, я имел ввиду, что это будет нелегко. Но я попробую.

– Попробую? Как насчет «Уже исполнено, Горди»?

– Уже исполнено, Горди, – промямлил я.


Я тут же нашел Джима Летаски. Номер его офисного телефона обнаружился на сайте NEC, но мне хотелось позвонить ему домой – я подумал, что это будет более тактично. К сожалению, домашнего телефона на сайте не было. Я дождался, пока Горди уйдет на совещание, и заглянул к его секретарше, у которой имелась обширная база данных с контактами.

– Джим Летаски? – переспросила Мелани. – Конечно, запросто.

– Ты говоришь так, словно сама с ним знакома.

Она покачала головой и, слегка выпятив нижнюю губу, сосредоточенно начала печатать со скоростью молнии.

– Вот, пожалуйста, – сказала Мелани.

– Как тебе это удалось?

– Волшебство.

– У тебя есть все домашние телефоны сотрудников отдела продаж NEC?

– Нет, конечно. Но Кент годами пытается заполучить Летаски. Я всегда посылаю цветы его жене. – У Мелани был совершенно невинный вид. Она понятия не имела о том, что ее босс притворялся, будто едва знает, кто такой Летаски. – Но Летаски тверд, как скала. Хочешь, я дам тебе координаты ее любимого флориста? У меня здесь все записано.

– Нет, Мелани, спасибо… Я не собираюсь посылать цветы его жене.

16

После работы я заехал в «Авторемонтную мастерскую Вилки», чтобы забрать свою машину. По дороге я еще немного послушал бравого генерала. Он рычал что-то о том, что «единственный способ выжить, оказавшись в засаде, – это немедленно открыть огонь и броситься прямо на врага, вынуждая противника отступить».

Я оставил арендованный «гео метро» в мастерской, чтобы прокатная компания могла забрать его позже. К счастью, вовремя проверил багажник – чуть не забыл в нем большой пакет со всеми своими воинственными книгами.

В авариях есть один несомненный плюс – когда получаешь машину обратно после ремонта, она выглядит абсолютно новой. «Акура» смотрелась так, словно только что выехала за ворота автосалона. Когда я запустил в CD-плеер диск с речами генерала, его голос стал еще более зычным благодаря роскошной акустической системе в машине.

Затем я позвонил Курту Семко на сотовый и сказал, что нахожусь в нескольких километрах от его дома, – он как-то говорил мне, что арендует дом в Холлистоне, – а у меня есть для него подарок. Он сказал, что будет очень рад видеть меня.

Курт жил почти за городом, в небольшом домике в деревенском стиле – красный кирпич, белый сайдинг, черные ставни – такие есть в любом пригороде в Америке. Дом был совсем небольшой, прекрасно ухоженный, явно недавно покрашенный. А чего я ожидал, – барак из листового железа, что ли?

Я запарковал машину на дорожке перед домом, которая была угольно-черной – видимо, ее только что отремонтировали. Достав из багажника стопку книг, приготовленных для Курта, я позвонил в дверь.

– Добро пожаловать в Замок уединения! – Курт, одетый в белую футболку, открыл раздвижную дверь. – Я чиню электропроводку.

– Ты делаешь это сам?

Он кивнул:

– Я снимаю этот дом и ужасно устал оттого, что пробки все время вылетают. Сто ампер – все, с чем они справляются. К тому же вся проводка очень старая. Так что я меняю старую алюминиевую проводку и заодно ставлю новый автомат на четыреста ампер, раз уж я этим занялся. – Он заметил кипу книг у меня в руках: – Это все для меня?

– Ну да, – ответил я.

Он быстро пробежал их глазами:

– «Человек человеку волк: выживание в мире бизнеса», – прочитал он. – «Пленных не брать: как выжить в корпорации?» Что это такое?

– Кое-какие книги, я подумал, тебе будет интересно и полезно, – сказал я, складывая их на тумбочку около входа, – ведь и ты теперь работаешь в мире бизнеса.

– «Спецназ ВМС: секреты работы в команде. Принципы лидерства в элитных войсках – вашему бизнесу», – прочитал он. Казалось, его это позабавило. – «Офисный спецназ», – это же все о войне, босс. Мне нет нужды читать об этом. Я все видел собственными глазами.

Я почувствовал себя полным идиотом. Передо мной стоял человек, который испытал все это на собственной шкуре, а я привез ему охапку книг про плюшевые офисные битвы. Да и кто сказал, что он вообще читает книги!

– Ну знаешь, ты все-таки пока не очень знаком с деловым миром. Пролистай на досуге, расскажешь потом, что ты про них думаешь.

– Обязательно, босс. Обязательно. Я всегда готов к самосовершенствованию.

– Ну и славно. Послушай, мне нужна твоя помощь.

– Я весь внимание. Проходи, я организую тебе что-нибудь выпить. Покажу кое-что из военных трофеев.

Внутри дом оказался таким же опрятным, как и снаружи. Все было настолько чисто, аккуратно и на своих местах, что дом даже казался нежилым. В холодильнике не было ничего, кроме бутылок с минеральной водой, спортивных напитков и протеиновых коктейлей. Баночка пива мне не светила.

– Спортивный напиток?

– Достаточно просто воды, – ответил я.

Он подкинул мне бутылку воды, взял одну для себя, и мы сели в спартанской гостиной – в ней были только большой старый телевизор, диван и кресло.

Я в общих чертах рассказал ему про наши крысиные бега с должностью вице-президента по продажам в качестве главного приза и про то, как Глейсон провалил важную презентацию в Bank of America, а Тревор упустил сделку с Pavilion.

– Но у Тревора еще есть шанс – он готовит большую презентацию для Fidelity в следующий понедельник, – сказал я. – Это завершающий этап сделки. Он сможет вернуть себе благосклонность Горди.

Затем я рассказал ему, что Горди поставил передо мной невыполнимую задачу: он заранее обрекает меня на провал, чтобы потом беспрепятственно повысить Тревора.

– А почему ты так уверен, что не справишься?

– Потому что я поговорил с секретарем Горди и узнал, что Горди уже сам много раз пытался переманить его. Летаски живет в Чикаго с женой и детьми, и у него нет ни одной причины, чтобы переезжать в Бостон и начинать все сначала в составе Entronics.

– А у тебя достаточно полномочий, чтобы нанять его на работу?

– С формальной точки зрения – да. Я региональный менеджер. Я встречался с этим парнем раньше, он понравился мне, я ему – тоже.

– Ты хорошо его знаешь?

– Да нет, в этом-то все и дело. Почти совсем не знаю. Я провел обычный сбор информации, сделал несколько звонков, но не нашел ничего, за что можно было бы зацепиться. Ты случайно не знаешь никого из службы безопасности в NEC, а? Хотя бы сколько он получает в NEC?

– Дай мне пару дней. Я попробую что-нибудь разыскать. На войне мы называли это полевыми данными.

– Спасибо, дружище.

Он пожал плечами:

– Не стоит благодарности. Я перед тобой в долгу, ты порекомендовал меня Сканлону.

– Да ладно, это же ерунда.

– Это не ерунда, Джейсон, – подчеркнул он. – Это – не ерунда.

– Ну, я рад, что смог тебе помочь. А покажи-ка мне свои трофеи.

Он поднялся и открыл дверь в комнату, которая, похоже, предназначалась для гостевой спальни. В ней пахло порохом и чем-то едким, с привкусом плесени. На длинном стеллаже ровными рядами хранилось странного вида оружие. Курт взял в руки старую винтовку с гладкой деревянной ложей.

– Посмотри-ка. Раритет времен Второй мировой. «Маузер» К98. Штатное оружие пехоты Вермахта. Купил у фермера в Ираке, который клялся, что подстрелил из нее один из наших вертолетов «апачи». – Он усмехнулся. – Правда, на вертолете не осталось даже царапины.

– Она все еще в рабочем состоянии?

– Понятия не имею. Я бы не рискнул ею воспользоваться. – Он взял пистолет и протянул его мне. Я предпочитал смотреть на оружие издали – не хотелось брать его в руки. – Похож на пистолет-пулемет «Беретта» модели 1934 года, да?

– Абсолютно, – ответил я с непроницаемым лицом, – даже вопросов не возникает.

– А теперь обрати внимание на маркировку на затворе, – он поднес оружие к моим глазам, – видишь: «Сделано в Пакистане»? В мастерской в Дарра Адам Келе.

– Где?

– Это городок между Пешаваром и Кохатом. Знаменит мастерами, которые могут создать копию любого оружия на земле. Они вооружали боевиков «Талибана» в Афгане. Так мы называли Афганистан. То, что оружие сделано именно там, можно определить лишь по тому, что затвор неплотно прилегает к раме. Видишь?

– Так это действительно подделка?

– Невероятно, что можно сделать, имея в распоряжении неограниченное время, коробку напильников и девять сыновей. А взгляни вот на это, – он показал мне черный прямоугольник с пулевым отверстием по центру. – Защитный элемент от легкого оружия. Класс BR1.

– Он либо бывший в употреблении, либо это брак.

– Он спас мне жизнь. Я стоял на танковой орудийной башне на шоссе в Ираке, и вдруг неожиданно меня бросило вперед. В меня попал снайпер. Мне повезло, что я вставил этот защитный элемент в свой бронежилет. Видишь, как его пробила пуля? Она даже прорвала на мне одежду. Оставила жуткий синяк. Но не добралась до позвоночника.

– И тебе разрешили все это привезти сюда?

– Многие так делали.

– На законных основаниях?

Он хрипло рассмеялся.

– А что-то из этого арсенала еще работает?

– Большинство из них – точные копии. Подделки. Ненадежное оружие. Я бы не посоветовал пользоваться такими – могут взорваться прямо в лицо.

Я заметил отдельно стоящий поднос с тюбиками, похожими на художественные масляные краски. Я взял в руки один из тюбиков. На нем было написано «Жидкий реагент для охрупчивания металла (РОМ) – амальгама индия». На тюбике также красовалась надпись «Армия США». Я уже почти было собрался спросить его, что это такое, когда он сказал:

– Ты умеешь пользоваться оружием?

– Прицелься и стреляй, верно?

– Ну, не совсем. На снайпера учатся годами.

– Идиоты, которые живут в трейлерах и женятся на своих родственниках, похоже, умеют пользоваться оружием и без всякого обучения.

– Ты знаешь что-нибудь об отдаче?

– Конечно. Оружие отбрасывает назад после выстрела. Я смотрел фильм «Плохие парни» раз этак двадцать. Все мои знания по этому вопросу получены исключительно из боевиков.

– Хочешь узнать, как стрелять из настоящего оружия? У меня есть знакомый, который держит стрельбище недалеко отсюда.

– Боюсь, это не мое.

– Ты обязательно должен попробовать. Каждый мужчина должен хотя бы раз в жизни подержать оружие в руках, особенно в наши времена. У тебя есть жена, ты должен быть способен защитить ее.

– Когда нас захватят террористы, я позвоню тебе.

– Я серьезно.

– Нет, спасибо. Не хочу. Я не люблю оружие – извини… Почему мне все время кажется, что ты скучаешь по временам, когда был в спецназе?

– Нет, приятель, с этим я завязал.

– А где ты вырос?

– В Гранд-Рапидс, в Мичигане.

– Хороший городок. У меня были там дела с концерном Steelcase.

– Это не лучшая часть города. Промышленные задворки.

– Как те места в Вустере, где вырос я.

Он кивнул:

– Но я был проблемным ребенком. Никогда не верил, что из меня может получиться что-то путное. Даже когда меня пригласили играть в Tigers, я был уверен, что ничего там не добьюсь. Считал себя недостаточно хорошим спортсменом. А потом пошел в армию, и выяснилось, что там я на своем месте и могу действительно хорошо делать свое дело. Многие пытаются попасть в спецназ, но большинство отсеивается. Когда я прошел курс «К», у меня появилась уверенность, что все получится. Две трети новобранцев не смогли его пройти.

– Какой курс?

– Курс «К». Квалификация. Его основная цель – отсеять слабых. Это бесконечная пытка, двадцать четыре часа в день. Они позволяют тебе поспать час, а потом поднимают в два часа ночи и заставляют биться врукопашную. Каждый раз, когда кто-то сдавался и уходил, они включали через громкоговоритель песню Queen «Another One Bites the Dust» – неважно, днем или ночью.

– Кажется, я понял, где Горди мог набраться своих зверских манер управления персоналом.

– Ты себе этого просто не представляешь, приятель. Последняя часть курса заключается в том, что тебя сбрасывают с самолета посреди лесного массива площадью более двенадцати тысяч квадратных километров, и ты должен ориентироваться по местности. Тебе не разрешается выходить на дороги. Ты должен питаться орехами и ягодами, лишь в самом начале тебе могут подкинуть кролика или курицу – это весь твой запас белка на неделю. А в конце недели ты должен сдать ноги оленя. Те, кто смог продержаться до конца – это ребята, которые не сдаются. Это я.

– Звучит как школа скаутов.

Он фыркнул:

– А если тебе повезло и ты прошел все это, ты попадаешь в настоящую жопу мира – в Афганистан или Ирак. Или, если ты особенно везуч, как я, то и туда, и туда, по очереди.

– Забавно.

– Да уж. И вот ты в Ираке, посреди песчаной бури, которой нет ни конца, ни края. В пустыне ночью так холодно, что можно околеть, – руки замерзают настолько, что не сварить кофе. Рационы сокращают до одного в день. Воды хватает только для питья – ни помыться, ни побриться. Или ты в каком-нибудь проклятом лагере в Басре, вокруг тебя без конца зудят и немилосердно кусаются москиты, которые переносят малярию, все тело покрыто красными рубцами от укусов, – и сколько бы репеллента ты ни набрызгал на себя и в воздух – ни хрена не помогает.

Я кивнул и помолчал немного.

– Боже мой, – сказал я наконец, – твоя новая работа покажется тебе скучноватой.

Он пожал плечами:

– Это здорово, что у меня будет наконец нормальная работа. Заработаю денег. Куплю машину. Сканлон хочет, чтобы у меня была машина – ездить на встречи с клиентами. Может быть, я даже куплю себе новый «харлей». Подкоплю денег и куплю дом. И, может быть, когда-нибудь наконец встречу хорошую девчонку и опять решусь жениться.

– В прошлый раз не очень-то сложилось, да?

– Мы не протянули и года. Не уверен, что я создан для семейной жизни. Большинство ребят из спецназа в разводе. Хочешь иметь семью – десантно-диверсионные войска не для тебя. Ну а чего же хочешь ты? Я имею в виду, чего хочешь от жизни? От работы?

– Сезонный абонемент на игры Red Sox. Мира во всем мире.

– Хочешь иметь детей?

– Конечно.

– Когда?

Я пожал плечами и слегка улыбнулся:

– Посмотрим.

– А, – сказал он, – больной вопрос.

– Да нет, не больной.

– Да ладно. У вас дома разногласия по этому вопросу. Или вы безуспешно пытаетесь завести ребенка. Твое лицо выдает тебя с головой.

– У тебя где-то спрятан хрустальный шар для ясновидения?

– Да нет же, серьезно. Если ты не хочешь об этом говорить – не вопрос, – но у тебя все на лице написано. Знаешь, что такое невербальные сигналы?

– Как в покере. Незаметные жесты или действия, позволяющие узнать, что противник блефует.

– Вот именно. Большинство людей чувствуют себя некомфортно, когда лгут. Поэтому, когда они лгут, они улыбаются. Или замирают с каменным выражением на лице. Или почесывают нос. У нас в спецназе для некоторых был даже специальный курс по чтению лица противника и распознаванию угрозы – его читал известный психолог. Учил нас, как обнаружить обман. Иногда неплохо знать заранее, полез ли твой собеседник за винтовкой или просто решил вытащить пластинку жевательной резинки.

– Я всегда знаю, когда врет Горди, – сказал я. – Он покусывает губы.

– Да, конечно, – без тени улыбки сказал Курт. – Итак, ты хочешь иметь детей. Хочешь дом побольше, машину покруче. Больше мужских игрушек.

– Не забудь про мир во всем мире. И сезонный абонемент на Sox.

– Хочешь управлять всей компанией Entronics?

– Последний раз, когда я видел себя в зеркале, на японца я похож не был.

– Ну хорошо, ты хочешь управлять какой-нибудь компанией.

– Не скрою, такая мысль приходила мне в голову. Обычно после нескольких баночек пива.

Он кивнул:

– Ты амбициозный парень.

– Моя жена считает, что у меня амбиций меньше, чем у комнатной черепашки.

– Она тебя недооценивает.

– Возможно.

– Я знаю тебе цену. Уже говорил тебе и повторю еще раз: я никогда добра не забываю. Вот увидишь.

17

Я позвонил Джиму Летаски в субботу с утра. Услышав мой голос, он удивился. Мы немного поболтали. Я поздравил его с тем, что ему удалось победить нас в битве за сделку с Albertson's, а затем перешел к делу.

– Это Горди тебя подослал? – спросил Летаски.

– Мы давно за тобой наблюдаем, – ответил я.

– Моя жена обожает Чикаго.

– Она полюбит Бостон еще больше.

– Я польщен, – ответил он. – Правда. Но я уже дважды отклонял предложение Горди. Это третий раз, подумай сам. Без обид, но мне здесь хорошо. Я люблю свою работу.

– Ты когда-нибудь бываешь в Бостоне по делам? – спросил я.

– Постоянно, – ответил он. – Раз в неделю. Это часть моей территории.

Мы договорились встретиться через несколько дней, когда он прилетит в Бостон. Он не хотел встречаться в штаб-квартире Entronics – мог встретить знакомых и не хотел, чтобы слухи докатились до NEC. Мы договорились вместе позавтракать в гостинице, где он остановится.


Каждый понедельник с утра Курт брал меня с собой в свой спортивный зал в Соммервиле. Там не было очаровательных дам в облегающих трико, занимающихся на суперсовременных эргономичных тренажерах. Не было бара с фруктовыми коктейлями, не было бутылок с минералкой.

Это был настоящий зал для занятий тяжелой атлетикой, пропахший по́том, горячей кожей и адреналином. Пол был покрыт грубыми, щербатыми от времени досками. У стен закреплены боксерские груши, мешки и снаряды, в центре – боксерский ринг. Кто-то прыгал со скакалкой. Туалет был старинным, с деревянным бачком сверху, и для того чтобы спустить воду, нужно было как в детстве дернуть за цепочку. На стене висела табличка «На пол не плевать». Раздевалка была просто огромной.

Я сразу влюбился в это место. Оно было настоящим, гораздо более настоящим, чем все модные фитнес-клубы, членские карточки которых я покупал, чтобы никогда там не бывать. В зале стояли старые беговые дорожки и степперы, а также стойка с гантелями.

В пять тридцать утра мы оба, Курт и я, разогревались на велотренажерах. Курт для начала предпочитал десять-пятнадцать минут активно покрутить педали, чтобы кровь забегала по жилам, а уже потом перейти к другим тренажерам. На Курте была черная футболка без рукавов, открывающая роскошные бицепсы, а дельтовидные мышцы у него буквально выпирали из футболки. Казалось, все посетители зала знают и любят Курта.

Мы немного поболтали перед тренировкой. Он рассказал мне, что планирует заняться совершенствованием системы видеонаблюдения в нашем здании, заменив все камеры слежения на цифровые.

– Все записи будут храниться в цифровом виде, – сказал он, – а управление будет доступно через Интернет. А потом я собираюсь заняться системой доступа в здание.

– Но у нас же уже есть бесконтактные карточки доступа, – удивился я.

– Ага, и такие же есть и у уборщиц. С такой картой можно попасть в любой офис. А знаешь, сколько стоит честность работающих у нас нелегальных гастарбайтеров? За сто долларов они с радостью дадут тебе попользоваться своей карточкой. Нам нужна система доступа, основанная на биометрическом контроле. Оборудование, которое считывает отпечаток большого пальца.

– Ты правда веришь в то, что Сканлон подпишется на такое?

– Пока нет. Идея ему нравится, но она стоит не одну копейку.

– Сканлону нужно обсудить это с Горди?

– С Горди? Ну нет, Сканлон говорит, что такой проект должен быть одобрен на уровне Дика Харди. Он хочет подождать несколько месяцев. Видишь ли, проблема в том, что пока все хорошо, никто не хочет тратить деньги на безопасность. Деньги текут рекой только вместе с кровью.

– Ты пока еще новичок, – заметил я, – стоит ли сразу так выкручивать руки Сканлону?

– Я вообще не собираюсь выкручивать ему руки. Знать, когда нужно вовремя отступить, – это великое искусство. – Он улыбнулся. – Одно из первых правил, которое понимаешь на месте. Кстати, это есть и в книгах, которые ты мне принес.

– На месте?

– Прости, в стране десантирования.

– А, ну да, – у меня сбилось дыхание, поэтому я экономил слова.

– А знаешь, мне очень понравились эти книги про офисные войны. В них что-то есть, приятель. Я понял, что они имели в виду.

– Да, – я уже задыхался, – возможно, в каком-то смысле… большинство офисных руководителей этого не понимают.

– Это точно. Все эти бумажные командиры, которые вякают о том, что конкуренцию нужно убивать. Просто смешно. – Он спрыгнул с велотренажера. – Готов к работе над прессом?


После того как мы приняли душ и переоделись, Курт передал мне папку. Я стоял прямо посреди освещенной ранним утренним светом улицы и под рев спешащих мимо машин впивался глазами в ее содержимое.

Я понятия не имел, как ему это удалось, но он смог узнать, сколько именно, с точностью до доллара, Джим Летаски получал денег в течение последних четырех лет – зарплата, комиссионные и бонусы. В папке была информация о размере ипотечного кредита Летаски, сумма ежемесячных платежей, процентная ставка, оставшаяся сумма долга, плюс данные о том, во сколько ему ежемесячно обходилось содержание дома в Эванстоне и какова текущая рыночная стоимость этого дома.

Его платежи по автомобильному кредиту. Имена жены и троих детей. Сведения о том, что Летаски родился и вырос в городке Амарилло, в Техасе. Курт особо отметил, что жена Летаски не работает – как принято говорить, за пределами дома, – и что все трое его детей учатся в частной школе, а также стоимость их обучения. Баланс его текущего счета в банке, сколько денег у него было в распоряжении на кредитных картах и крупные расходы по этим картам. Было даже страшно подумать о том, сколько Курту удалось узнать.

– Как тебе удалось получить все это? – спросил я по дороге к мотоциклу Курта.

Курт улыбнулся:

– Это ОНЗ, приятель.

– Что-что?

– Очень Нужно Знать. А все, что тебе стоит запомнить, – это то, что ты должен всегда быть информирован лучше своего противника.


Поскольку для Курта это был первый рабочий день в офисе, я пригласил его на ланч, чтобы отпраздновать событие, но он был занят оформлением бумаг, знакомством с делами и прочими вещами. Когда Тревор Аллард вернулся обратно в офис после презентации в Fidelity – это было около двенадцати – раньше, чем я ожидал, я подошел к его рабочему столу и невинно спросил:

– Ну и как все прошло?

Мы не слишком любили друг друга, но понимали без лишних слов – как два волка, которые оценивают друг друга за несколько секунд. В моем вопросе не было и намека на соперничество, но он прекрасно понял, что именно я хотел спросить: «Тебе удалось заключить сделку? Теперь ты станешь моим начальником?»

Он безучастно посмотрел на меня.

– Презентация, – напомнил я ему, – сегодня утром. В Fidelity.

– Да, – ответил он.

– Ты показывал шестидесятидвухдюймовую панель, верно?

Он кивнул, внимательно глядя мне прямо в глаза. Его ноздри раздувались от напряжения:

– Демонстрация провалилась.

– Это как?

– Вот так. Панель даже не включилась. Стояла, как мертвый кусок пластика.

– Ты шутишь.

– Да нет, Джейсон, я не шучу. – Его голос стал жестким и холодным. – Я совсем не шучу.

– Я понял. Боже мой, мне очень жаль. И что в итоге – ты потерял контракт с Fidelity?

Он снова кивнул, внимательно глядя на меня:

– Естественно. Никто не захочет купить партию плазменных панелей по десять тысяч долларов за штуку, если они могут ни с того ни с сего просто перестать работать. Так что да, я потерял этого клиента.

– Вот черт! Ты же уже поставил Fidelity в «ожидаемые поступления», да?

Поставить сделку в ожидаемые поступления означало, что до подписания контракта остались лишь мелкие формальности.

Он плотно сжал губы.

– Видишь ли, Джейсон, какая получается штука. В последнее время на нас с Бретом просто градом сыплются какие-то несчастья. У меня спускает колесо, потом вдруг ломается генератор. У Брета вдруг умирает компьютер. Теперь, каким-то поистине непостижимым образом, я привожу на презентацию мертвую панель, которая была в добром здравии во время всех тестов. В результате мы оба одновременно теряем крупных клиентов.

– Да, и что?

– А давай подумаем, что общего у нас с Бретом? Мы оба сражаемся за то, чтобы получить должность Кроуфорда. Сражаемся с тобой. А вот с тобой как раз ничего не случается. Так что не могу не удивляться, как же так все странно выходит.

– Ты пытаешься найти причину неудач? Логическое объяснение? Я хотел сказать, мне очень жаль, что так получилось, – вам действительно не везет в последнее время. Вот и все.

На самом деле это еще вопрос, было ли все происходящее капризом фортуны. Тревор и Глейсон, мои соперники в гонке за работой, которая значительно лучше оплачивается и открывает дверь в большую карьеру, очень амбициозны. Могло ли так случиться, что они вредили друг другу? Эти двое – вполне. Даже будучи приятелями. Скорпионы в банке. Может, это было чем-то вроде испытаний, принятых в студенческих братствах? И куда более странные вещи происходили в таких же полных стрессов компаниях, как наша. Я отметил про себя, что надо бы периодически архивировать все свои данные и уносить копию домой.

– Нам не везет, – повторил Тревор. Его ноздри снова начали раздуваться от гнева. – Но, видишь ли, я всегда был везунчиком.

– А, кажется, я начинаю понимать. Ты теряешь клиентов направо и налево, но виноват в этом я. Печально. Послушай меня, Тревор: твоя удача – только в твоих руках.

Я уже собрался уходить – с меня было достаточно, – когда вокруг откуда-то из глубины коридора раздался пронзительный вопль. Мы в замешательстве взглянули друг на друга.

Еще один вопль, теперь женский, чьи-то крики… Мы с Тревором бросились разузнать, в чем дело.

У дверей «Лаборатории плазмы» уже собралась небольшая толпа. Женщина, чей крик мы услышали издалека, молодой системный администратор, закричала еще громче. Она схватилась за дверной косяк, словно для того, чтобы не рухнуть на пол.

– Что такое? – спросил я. – Что случилось?

– Мерил стучала в дверь снова и снова, а Фил не отвечал, и тогда она открыла дверь, чтобы проверить, там ли он, – объяснил Кевин Таминек, менеджер по внутренним продажам. Ведь Фил всегда торчит здесь, а сейчас самый разгар рабочего дня. И… О Боже!

Запыхавшись, подбежал Горди и тут же закричал:

– Что, черт возьми, здесь происходит?

– Кто-нибудь, позовите охрану, – сказал другой менеджер по внутренним продажам, коллега Таминека. – Или полицию. Или и тех, и других.

– Боже милостивый! – воскликнул Горди – его голос дрожал.

Я сделал несколько шагов вперед, заглянул в комнату… и у меня остановилось сердце.

Тело Фила Рифкина болталось в воздухе, свисая с потолка.

Его глаза застыли навыкате широко раскрытыми. Очки куда-то пропали. Рот был приоткрыт, и из него торчал кончик языка. Лицо было темным с синевой. Черный шнур глубоко врезался в шею и был завязан узлом у него за спиной. Я узнал компонентный кабель, который он хранил в больших бобинах. Опрокинутый стул лежал в нескольких метрах в стороне. Было видно, что он вынул несколько потолочных панелей и привязал другой конец кабеля к стальной перекладине.

– Боже мой! – воскликнул Тревор, отворачиваясь и прикрывая рот рукой.

– Господи, он повесился, – прошептал я.

– Позовите охрану! – приказал Горди. Он схватился за дверную ручку и захлопнул дверь. – И убирайтесь отсюда, все. Идите работать.

18

У меня болели все мышцы, но Курт не давал передохнуть. Я бегал вверх и вниз по ступенькам Гарвардского стадиона, которые он с изрядной долей иронии называл «лестницей к небесам».

– Пора отдохнуть, – взмолился я.

– Нет. Продолжай. Расслабься. Делай замах руками назад, от самого плеча.

– Я умираю. Мышцы болят так, словно я весь в огне. А ты даже не запыхался…

Когда мы наконец остановились, Курт заставил меня пройтись быстрым шагом по берегу реки Чарльз, чтобы немного остыть. Про себя я подумал, что фруктовый капуччино из Starbucks был бы ничуть не хуже.

– Тебе это дается так же тяжело, как мне? – спросил я, хватая ртом воздух.

– Боль – это признак того, что из твоего тела уходит слабость, – изрек Курт, ткнув меня по-дружески кулаком в плечо. – Я слышал, у вас вчера произошло несчастье? Кто-то повесился, да?

– Ужасно, – ответил я, все еще задыхаясь.

– Сканлон сказал мне, что он использовал шнур вместо веревки.

– Да, компонентный кабель. А Сканлон не говорил тебе, оставил ли Рифкин прощальную записку?

Курт пожал плечами:

– Понятия не имею.

Мы прошлись еще несколько минут, прежде чем я немного восстановил дыхание.

– Тревор считает, что я пытаюсь его подставить. Устраивая его провалы. Помнишь, он готовил большую презентацию? Для Fidelity – показывал тогда одну из наших плазм с диагональю шестьдесят один дюйм. Когда он ее включил, панель не работала. Конечно, после такого он потерял клиента.

– Плохо для него – хорошо для тебя.

– Возможно. Но теперь он считает, что это я нарочно испортил монитор.

– Ты и вправду это сделал?

– Перестань. Это не в моем стиле. К тому же я понятия не имею, как делаются такие вещи.

– А панель не могла повредиться в процессе транспортировки?

– Запросто. Плазменные панели – нежные создания. Несколько месяцев назад крупная розничная сеть, которая заказала нам партию плазменных панелей, сообщила, что шесть штук неисправны. В итоге выяснилось, что какой-то болван-уборщик у нас на складе в Рочестере чистил туалеты средством, содержащим хлор. Не знал, что пары хлора разъедают микрочипы на печатных платах, – и в результате панели полностью выходят из строя. Так что случиться могло что угодно.

– Лучшее, что ты можешь сделать в этой ситуации, – это игнорировать Тревора. Никто не воспринимает его обвинения всерьез, верно? Выглядит так, будто он просто ищет себе оправдание.

Я кивнул. Мы еще немного прогулялись.

– Мне придется пропустить тренировку в четверг с утра, – сказал я, – завтракаю с Летаски.

– Собираешься сделать ему предложение, от которого он не сможет отказаться, а?

– Сделаю все, что смогу. Спасибо тебе большое.

– Рад помочь. Если могу быть тебе чем-то полезен – дай знать.

Я остановился:

– Послушай, я прочел всю папку, которую ты мне передал. Думаю, эта информация очень мне поможет. Очень.

Курт скромно пожал плечами.

– И я очень благодарен тебе за то, что ты проделал для меня такую работу – продолжал я. – Понятия не имею, как тебе удалось раздобыть кое-какие факты, но с такими вещами нужно быть очень осторожным… Кое-что из них уже за гранью закона. И если нас поймают на этом, неприятностей не оберешься.

Он молчал. Заметно потеплело, и его майка уже начала намокать. Мою футболку уже давно можно было выжимать.

Минута прошла в полной тишине, потом еще одна. Выводок гусей вперевалку брел вдоль берега реки около моста. Мимо нас пробежала пара любителей ранней утренней пробежки – женщина и мужчина.

– Ты сам попросил меня собрать информацию про Летаски, – наконец сказал Курт таким тоном, словно защищался.

– Конечно, сам. Ты прав. Но я не должен был этого делать. Чувствую, что это неправильно.

Снова молчание. Мимо с ревом пронеслась машина.

– Ну, в таком случае, думаю, тебе вряд ли будет интересно услышать последнюю новость насчет Летаски, которую я только что узнал.

Я уставился взглядом в мостовую. Медленно выдохнул. Мне очень хотелось сказать «нет, не интересно», но я не смог себя пересилить.

Курт продолжал, словно и не ждал моего ответа:

– Последние несколько лет семья Летаски проводит летний отпуск в кемпингах в Висконсине, Индиане или Мичигане. Но и Джеймс, и его жена обожают одно местечко – остров Мартас-Виньярд. Когда-то они провели там медовый месяц, им очень хочется снова там побывать, но от Чикаго это слишком далеко.

– Интересно, – ответил я. Мартас-Виньярд гораздо ближе к Бостону, чем к Чикаго. – Как тебе… – я увидел выражение лица Курта и не стал продолжать. – Верно. ОНЗ.

– Нам обоим пора на работу, – взглянув на часы, сказал Курт.

– Ты пойдешь играть в софтбол сегодня вечером?

– Не упущу такую возможность…

19

Звезда отдела продаж NEC Джим Летаски был круглолицым мужчиной с животиком, где-то около тридцати пяти лет. Подстриженные «под горшок» светлые волосы придавали ему сходство с монахом-францисканцем. У него всегда была наготове улыбка, и на свете трудно было отыскать более обаятельного и харизматичного собеседника. Он никогда не юлил, был прямым и иногда даже жестким – никакой ложной скромности или напускной застенчивости, – и мне это очень нравилось. Он прекрасно знал, что мы хотим его нанять, понимал, почему, и не скрывал того, что не слишком заинтересован в нашем предложении. Однако он не захлопнул дверь у меня перед носом, а сидел вместе со мной за завтраком в отеле Hyatt Regency в самом центре Кембриджа.

Мы начали со светской болтовни о мире бизнеса, и я еще раз поздравил его с успешным заключением сделки с Albertson's. Он был тактично скромен. Я немного полюбопытствовал насчет его отношений с той компанией-посредником, SignNetworks, но он постарался уйти от темы – коммерческая тайна и все такое прочее. Поговорили про Амарилло – городок в Техасе, в котором он вырос. Выяснилось, что мы любим одну и ту же газировку.

Допив третью за утро чашку кофе, Летаски сказал:

– Джейсон, я всегда рад тебя видеть, но могу я быть откровенным? Entronics не может себе позволить нанять меня на работу.

– Большие таланты стоят больших денег, – парировал я.

– Ты понятия не имеешь, сколько я зарабатываю.

Я попытался спрятать улыбку.

– Компенсационный пакет – это лишь малая часть того, что мы хотим тебе предложить, – сказал я.

Он засмеялся:

– Надеюсь, эта часть будет не такой уж маленькой.

Я рассказал ему о предложении Entronics, которое было аккурат на двадцать пять процентов выше того, что он зарабатывал в NEC – при том, что работы было бы значительно меньше. Я знал из его частных жалоб начальнику – в досье Курта были даже частные письма Летаски, – что он пытался сократить количество командировок, чтобы проводить больше времени с детьми. С учетом объема сделок, обычно совершаемого Летаски, и нашей бонусной системы предложение Entronics выглядело очень привлекательно.

– Видишь ли, нам хочется, чтобы у наших менеджеров по продажам оставалось время на личную жизнь, – сказал я. Это было таким наглым враньем, что слова с трудом сползали с моего языка. – Компенсационный пакет устроен таким образом, что ты можешь зарабатывать значительно больше, чем сейчас, – и при этом на работе будешь проводить гораздо меньше времени. Конечно, тебе все равно придется летать в командировки, не пойми меня неправильно, но здесь ты по крайней мере сможешь видеть, как растут твои дети. У тебя будет время, чтобы пойти на хоккейную тренировку вместе с Кенни и самому отвести близняшек на показательные выступления их балетной труппы.

– Откуда ты все это… – начал он.

– Я хорошо подготовился. Я же говорил тебе, что мне приказано не позволить тебе встать из-за этого стола, пока ты не произнесешь заветное «да».

Он моргнул и тут же замолчал.

– Твои дети никогда больше не будут такими маленькими, – сказал я. Это было почти точной цитатой из одного из сообщений, которые он отправлял своему боссу. – А годы летят быстро. Конечно, ты зарабатываешь на хлеб для всей семьи, но разве тебе не хочется приходить домой пораньше, чтобы потискать ребят, пока они еще не спят? Я хочу, чтобы ты задумался о том, сколько замечательных моментов в твоей семье проходят мимо тебя.

– Я часто об этом задумываюсь, – тихо признался он.

– Видишь, а это реальная возможность зарабатывать больше и при этом уделять больше времени жене и детям. Разве не здорово было бы провести три недели в Скалистых Горах вместо одной? – я знал, что это сработает. Именно об этом он писал боссу в другом письме.

– Да, – согласился он, удивленно подняв брови. Улыбка на его лице погасла. – Было бы здорово.

– Да и зачем тебе каждый день тратить сорок пять минут своей жизни, чтобы добраться до работы? Это время ты мог бы посвятить детям. Например, помочь им сделать уроки.

– Но у нас прекрасный дом.

– Ты был когда-нибудь в Уэллсли? – спросил я. – Разве Гейл не там училась в колледже? – Гейл была его женой, и она закончила колледж Уэллсли. – Это в пятнадцати минутах езды от Фрэмингема – прямая дорога по сто тридцать пятому шоссе.

– Это правда так близко?

– Если бы вы продали свой дом в Эванстоне, вы смогли бы купить себе вот это, – я достал фотографию, которую распечатал сегодня утром с сайта агентства недвижимости, расположенного в Эванстоне. – Дому больше двухсот лет. Старинный фермерский дом, который несколько раз модернизировали. Красота, правда?

Он уставился на фотографию:

– Боже мой.

– Клифф Роад – это самая престижная часть Уэллсли. Видишь, какого размера этот дом? Ребята смогут играть во дворе, а вам с Гейл не придется беспокоиться о машинах. Недалеко есть школа раннего развития по методике Монтессори – ведь близняшки ходят в школу Монтессори, верно?

Он выдохнул:

– Да, но вся эта морока с переездом… – начал он.

Я пододвинул к нему через стол еще один листок бумаги:

– Это специальный бонус, который компания предлагает тебе за смену места работы и переезд.

Он взглянул на цифры и дважды моргнул:

– Здесь написано, что предложение действительно только сегодня.

– Я хочу, чтобы у тебя была возможность обсудить все с Гейл. Но я не хочу, чтобы ты использовал мое предложение для того, чтобы выбить побольше денег из NEC.

– Они никогда не предложат мне столько, – признался Летаски. Мне очень нравилась его прямота – это было как глоток свежего воздуха. – Мне бы все равно не удалось воспользоваться вашим предложением, чтобы шантажировать NEC.

– В NEC ты ходишь в середнячках. Здесь ты будешь настоящей звездой. Поэтому мы готовы столько заплатить.

– У меня есть время сегодня до пяти часов вечера, чтобы принять решение?

– По бостонскому времени, – ответил я, – значит, до четырех по чикагскому.

– Но… Бог мой, это все так неожиданно.

– Признайся, ты давно подумывал обо всем этом, – ответил я. Я знал, что он только что отверг предложение Panasonic. – Иногда нужно просто закрыть глаза и прыгнуть.

Он посмотрел на меня, но его взгляд был обращен куда-то внутрь себя. Я чувствовал, что он принимает важное решение.

– Кстати, ты знаешь, как близко отсюда до Мартас-Виньярд? – спросил я. – Два шага. Бывал там когда-нибудь? Твоим бы очень понравилось.

Я предложил ему подняться наверх и поговорить с женой по телефону. Я сказал ему, что подожду внизу, в холле, и пока его нет, кое-кому позвоню и проверю почту. Сказал ему, что он может полностью располагать моим временем, что было не совсем правдой.

Через сорок пять минут он вернулся в холл.


У Горди отпала челюсть. Есть такая расхожая фраза, но доводилось ли вам когда-нибудь видеть, как это бывает на самом деле? Горди действительно раскрыл рот от изумления и потерял дар речи.

– Твою мать, – наконец сказал он, не в силах оторвать взгляда от подписи Джима Летаски на трудовом контракте. Потом поднял глаза на меня: – Как, черт возьми, тебе это удалось?

– Вы же сами одобрили компенсационный пакет, – скромно ответил я.

– Я и раньше делал ему чертовски привлекательные предложения. Что ты ему пообещал? – подозрительно спросил он.

– Ничего такого, о чем вам не было бы известно. Думаю, что это просто была последняя капля, которая сточила камень.

– Что ж, – сказал Горди, – отлично сработано. – Он положил обе руки на мои плечи и крепко меня сжал. – Не знаю, как тебе это удалось, но ты меня действительно впечатлил.

Слишком счастливым он не выглядел.

20

Когда в пятницу после ланча я вернулся в свой офис, меня ожидало голосовое сообщение от Горди. Он хотел, чтобы я зашел к нему в три часа.

Я сразу перезвонил, поговорил с Мелани и подтвердил встречу.

В течение полутора часов я работал – сделал несколько звонков, поработал над несколькими документами, а в голове у меня без конца крутилось сообщение Горди, я все пытался угадать по его голосу, какие новости меня ожидали – хорошие или плохие.

Без нескольких минут три я направился по коридору к его офису.


– Браво, – сказал Горди. Рядом с ним стоял Йоши Танака. Выражение его глаз невозможно было прочесть за толстыми стеклами очков. – Победитель получает приз. Наш новый вице-президент по продажам. Мои поздравления!

Горди вытянул руку и пожал мою – готов поклясться, он вложил в рукопожатие всю злобу, на которую был способен. Сверкнули монограммы на огромных золотых запонках. Йоши не пожал мне руку – лишь слегка поклонился. Он не умел пожимать руки, впрочем, и я не был силен в ритуальных поклонах. Никто не улыбался. Йоши, похоже, этого тоже не умел, но Горди был не похож на самого себя – он выглядел каким-то подавленным, словно кто-то держал пистолет приставленным к его спине, заставляя действовать против воли.

– Спасибо, – сказал я.

– Сядь – сказал Горди.

Мы все сели.

– Хотел бы я сказать, что это справедливая награда за заслуженный успех, – начал Горди, – но это лишь часть правды. В последнее время тебе удалось многое. Очень многое. У тебя все складывается. То, что тебе удалось переманить Летаски, – это большая победа, и, честно говоря, я не думал, что ты справишься с этой задачей. Но самое главное – я не потерплю на этом месте неудачника. Мне нужен кто-то, на кого я могу положиться. Не Глейсон, который запросто может не явиться на встречу. Даже не Тревор, который провалил сделку с Fidelity. И из-за своего гольфа проиграл сделку с Pavillion.

– Я готов к трудностям, – сказал я. Меня чуть не стошнило, когда я услышал слова, слетевшие с моего языка.

– И ты даже не представляешь себе, – сказал Горди, – сколько трудностей тебя ожидает. Ты будешь теперь работать и за Джоан, и за Кроуфорда. Ладно, Йоши-сан хотел сказать тебе несколько слов.

Танака торжественно наклонил голову:

– Моя лучшее поздравление – вы.

– Спасибо.

– У вас теперь – очень ответная – работа.

– Какая работа?

– Ответ – свет – нная.

– Ответственная, да.

– Трудные времена для наш бизнес.

Я кивнул.

– Очень сложная времена.

– Я понимаю.

– Я не думаю вы понимать, сколько сложная, – тихо сказал Танака.

– Спасибо вам, Йоши-сан, – сказал Горди. – А теперь я бы хотел обсудить со Стэдманом подробности вознаграждения за его новую работу. Йоши-сан, если вы не против, я хотел бы сделать это наедине.

Танака встал, опустил голову в прощальном поклоне и вышел из кабинета.

– Вы не могли бы закрыть дверь? – крикнул ему вдогонку Гордии. – Спасибо, Йоши-сан.

У меня было твердое намерение продемонстрировать Горди, что я не бессловесная тварь и вполне могу брать инициативу на себя. Курт мог бы мной гордиться.

– Что касается моих требований к заработной плате… – начал я.

– Твои требования? – Горди просто выплюнул эти слова. – Я тебя умоляю. Мы не за столом переговоров. Ты либо соглашаешься с тем, что тебе предлагают, либо нет. Я сказал «обсудить» только для того, чтобы выпроводить из офиса проклятого япошку.

Я выдержал его взгляд и кивнул, ожидая продолжения, – проявление инициативы было здесь явно не к месту.

Горди сообщил мне, сколько я теперь буду получать, и я постарался скрыть улыбку. Это было больше, чем я ожидал. Значительно больше.

– Ты не был для меня кандидатом номер один, думаю, для тебя это не секрет, – сказал Горди.

Теперь я понял, почему при разговоре присутствовал Йоши. Он был наблюдателем, гарантом того, что воля Токио действительно соблюдена. По крайней мере, лишним напоминанием для Горди, кто заказывает музыку. Наверняка это бесило Горди – формально его подчиненный, который едва говорил по-английски, указывал ему, что делать.

– Постараюсь оправдать ваше доверие, – сказал я.

Он враждебно смотрел на меня в упор:

– Я уже говорил тебе, что мы по уши в дерьме, которое валится на нас из Токио. Позволь мне раскрыть тебе, откуда оно льется. Думаю, тебе знакомо имя Хидео Накамура.

– Конечно…

Несколько недель назад по электронной почте был разослан пресс-релиз, в котором говорилось, что президент и исполнительный директор Entronics, парень по имени кто-то-там-Икехара, получил «повышение», и теперь его должность займет некий Накамура. Никто ничего не знал про этого Накамуру – от нас это было слишком далеко в небесах. Но ходили слухи, что старый президент, Икехара, стал тем, кого японцы называют мадогива-зоку, то есть «смотрящий из окна». Фактически это означало, что его отправили на пенсию. В Японии не принято увольнять высокопоставленных менеджеров. Вместо этого им приходится терпеть унижение, получая зарплату за просиживание в офисе без реальной работы, все, что им остается, – это часами смотреть в окно. Они на самом деле выделяют такому менеджеру рабочее место у окна, что в Японии, оказывается, совсем не такая большая удача, как здесь. В Японии офис в конце коридора означает конец карьеры.

– Я летал в Санта-Клару, чтобы встретиться с этим Накамурой, – он очень умен. Очень дружелюбен. Хорошо говорит по-английски. Любит гольф и виски. Но этот парень – палач. Вполне мог бы облачиться в черный балахон с колпаком и носить с собой веревку. Его назначили потому, что очень большие ребята в токийском небоскребе нами недовольны. Им не нравятся наши результаты. Именно поэтому они купили американское подразделение Royal Meisters – хотят большего присутствия на американском рынке.

– Понятно.

– Так что нам придется доказать Накамуре, что мы тоже кое-чего стоим. Ты сможешь?

– Смогу.

– Можешь заставить ребят работать лучше? Подхлестнуть их?

– Конечно.

– Можешь вытащить кролика из шляпы?

Я уже почти было собрался сказать: «Я сделаю все, что смогу» или «Обязательно попытаюсь», но вместо этого произнес:

– Вы сами знаете, что могу.

– Я многого от тебя ожидаю. Будешь пахать у меня, как лошадь. А теперь убирайся. Нам нужно подготовиться к еженедельной конференции по телефону.

Я встал.

Горди выбросил руку вперед.

– Надеюсь, я не совершил ошибку, – сказал он.

Я попытался не улыбнуться.

– Вы сделали правильный выбор…


Когда я вышел из кабинета, Мелани улыбнулась мне.

– Передай привет Бобу, – сказал я.

– Спасибо. Кейт тоже привет.

Я направился к себе в офис. Из мужского туалета выходил Кэл Тейлор. Он наградил меня кривой усмешкой и вытер рот тыльной стороной ладони. Я знал, что он только что хлебнул горячительного, чтобы скрасить послеобеденные часы, – в офисе он не мог себе этого позволить.

– Привет, – сказал Кэл и направился ко мне неровной походкой.

– Привет, Кэл, – весело бросил я на ходу.

– Ты выглядишь, как кот около миски со сметаной, – сказал он. Даже пьяным, что было обычным его состоянием, он оставался пугающе проницательным.

Я вежливо усмехнулся и дружески махнул ему рукой. Всю оставшуюся дорогу до офиса я улыбался. Захлопнув дверь, победно вскинул сжатые в кулаки руки вверх, а потом позвонил Кейт на сотовый.

– Привет, малышка, – сказал я, – ты на работе?

– Нет, я зашла в Starbucks выпить кофе с Клаудией.

Клаудиа была школьной подругой Кейт. Она владела огромным трастовым фондом, и, похоже, кроме встреч со старыми подругами у нее не было других дел. Она не понимала, почему Кейт так упорно держится за свою работу.

– Я только что был у Горди, – сказал я как можно нейтральнее, чтобы не выдать себя.

– И? Не слышу радости в голосе. Ничего не получилось?

– Все получилось.

– Что?!

– Меня взяли, – сказал я громче. – Ты разговариваешь с вице-президентом. Желаю почестей.

Она громко взвизгнула:

– О Боже мой, Джейсон! Это же здорово!

– Ты понимаешь, что это значит? Огромное повышение зарплаты. Серьезная премия.

– Мы должны это отпраздновать, – сказала Кейт, – пойдем в ресторан. Я закажу столик.

– Я себя чувствую, как выжатый лимон, – взмолился я, – у меня был такой трудный день.

– Ладно, не переживай, дорогой. Мы что-нибудь придумаем дома.


Новость быстро разлетелась по офису. Члены «Банды братьев» отреагировали по-разному, но вполне предсказуемо. Рики Фестино был искренне рад за меня. Он вел себя так, словно меня только что избрали не одним из вице-президентов по продажам, а как минимум Президентом США. Брет Глейсон признал мое существование, пожелав «хороших выходных». Что было довольно мило с его стороны, учитывая то обстоятельство, что он только что получил отказ в работе, о которой мечтал. Тревор Аллард игнорировал меня, как, собственно, я и ожидал. Его бешенство было для меня лучшей наградой.

Теперь все встало на свои места. Телевидение в лифте объявило, что словом дня сегодня является «поздравление», и я принял это как добрую примету. Акции Entronics подросли. В лифте пахло свежестью, и меня окружали исключительно приятные люди.

По дороге из холла я заглянул в отдел корпоративной безопасности и нашел Курта за рабочим столом. Я поделился с ним радостной новостью.

– Не может быть, – сказал он. – Ты? Ты победил?

– Да.

Он поднялся и по-дружески обнял меня:

– Ну ты мужик! Готовь место под нашивки, парень.

– Что-что?

– Военный жаргон. Поздравляю, приятель.

21

В машине по дороге в торговый центр я снова слушал своего бравого генерала: «Если тебя атакуют, – лаял он, – действовать нужно немедленно. Враг может выстрелить тебе в спину, когда ты побежишь назад, так же легко, как в грудь, если ты ринешься в контратаку. За то время, что ты читаешь этот параграф, кто-то из твоих товарищей уже погиб. Так что ты должен быстро отдавать приказы. На сомнения нет времени. Просто прими это проклятое решение!»

Я слушал вполуха, весь в мечтах о своей новой работе. Как счастлива будет Кейт, что я наконец начну зарабатывать достойные деньги. Мы сможем переехать. Сразу купим дом, о котором она мечтала.

Я поднялся на эскалаторе к бутику Tiffany's и попросил показать мне броши. Верите или нет, но раньше мне никогда не доводилось бывать внутри, и я с удивлением обнаружил, что их ювелирные украшения расположены не по категориям – ожерелья с одной стороны, серьги с другой, – а по стоимости, чтобы всякий входящий мог сразу понять, что он может позволить себе здесь купить. По одну сторону располагались украшения, которые по силам приобрести обычным состоятельным людям – в основном серебряные с полудрагоценными камнями. По другую – золото и бриллианты – в эту часть магазина могли уверенно заходить только крупные финансовые магнаты.

Когда я описал разыскиваемую брошку, продавщица направила меня явно не в ту часть магазина – в район биржевых трейдеров и финансовых махинаций. Я схватил ртом воздух. Потом она бережно достала морскую звезду из специального стеклянного ящичка, положила ее на черную вельветовую подушечку и начала над ней ворковать.

– Да, это она, – обреченно подтвердил я и перевернул брошку, притворяясь, что всерьез заинтересован тем, как она выглядит сзади, но на самом деле отчаянно пытаясь определить, сколько же все-таки она стоит. Когда я наконец увидел ценник, у меня снова перехватило дыхание. Брошка стоила больше, чем бриллиантовое обручальное кольцо Кейт. Но я напомнил себе, что получил значительное повышение к зарплате, а впереди меня ожидает кругленькая премия, поэтому решительно вытащил банковскую карточку и попросил завернуть брошь в подарочную упаковку.

Когда я подъехал к дому, жизнь снова казалась удивительно прекрасной. Я только что получил повышение, а на пассажирском сиденье рядом со мной лежал крошечный голубой пакет с логотипом Tiffany's. Конечно же, машиной, которая везла меня домой, была моя «акура» – не самая новая, но все равно моя. Я умница, черт возьми, и работаю на замечательную компанию. Я настоящий хищник в джунглях бизнеса.

Кейт выбежала, чтобы встретить меня у дверей. Она потрясающе выглядела в джинсах и белой рубашке, и от нее упоительно пахло. Она обняла меня обеими руками, глубоко поцеловала в губы. Я ответил ей тем же, а потом еще раз. И тут же почувствовал возбуждение.

Когда вы довольно долго женаты, такое вот спонтанное желание приходит не так уж часто, но в этот раз я почувствовал мощный прилив тестостерона. Я ощущал себя воином-завоевателем, вернувшимся домой, чтобы получить заслуженную награду. Я был кроманьонцем, возвращающимся к своей женщине в пещеру с огромным мамонтом.

Кейс и голубой пакетик Tiffany упали на ковер. Мои руки проскользнули под пояс джинсов Кейт. Я почувствовал ее шелковистую теплую кожу и начал мягко поглаживать ее попку.

Кейт гортанно хихикнула и отстранилась.

– Что за особый случай? – спросила она.

– Каждый день нашей совместной жизни – особенный, – ответил я, продолжая целовать ее.

Мы переместились в гостиную и опустились на жесткий, покрытый ситцем антикварный диван. На полу было бы удобнее, честно.

– Джей, – удивленно прошептала Кейт, – ничего себе.

– Мы можем заниматься этим и без пластиковых чашечек для спермы, ты же знаешь, – ответил я и начал стягивать с нее рубашку.

– Подожди, – остановила она меня, – минутку. – Она вывернулась из моих объятий, подошла к окну и закрыла портьеры, чтобы не показывать соседям бесплатное порно и не оплачивать многолетние сеансы психотерапевта для их маленьких детей.

Когда она вернулась, я наконец снял с нее рубашку. Я так давно не рассматривал ее обнаженную грудь, что при виде ее возбудился, словно мы были вместе в первый раз.

– Тебе кто-нибудь говорил, как ты прекрасна? – спросил я, расстегивая молнию на ее джинсах. К своему удивлению, я заметил, что она тоже уже возбудилась.

– Может… может быть, нам лучше переместиться в спальню? – предложила она.

– Нет уж, – возразил я, опуская руку еще ниже.

И в этот самый момент загудел мой смартфон – я совсем забыл, что он все еще пристегнут к поясу брюк, которые валялись где-то в груде сброшенных вещей. Я проигнорировал звонок. Прижал Кейт сверху и без предварительных ласк вошел с восхитительной легкостью в ее скользкое лоно.

– Джей, – прошептала она, – вот это да.

– Не двигайся, – остановила она меня, когда все было кончено.

Кейт сбегала в ванную комнату и прошла на кухню – я услышал звук открывающейся дверцы холодильника и звон бокалов. Через несколько минут она появилась с подносом в руках. Она принесла его к дивану, все еще обнаженная, и поставила на журнальный столик. На подносе красовалась бутылка безумно дорогого шампанского Krug, два бокала и горка черной икры в серебряной вазочке. В вазочку были воткнуты две черепаховые ложечки для икры. Рядом покоилась стопка маленьких ажурных блинов и плоский прямоугольник, завернутый в подарочную бумагу.

Я ненавижу икру, но Кейт скорее всего просто забыла об этом, потому что нам не так уж часто доводится ее попробовать.

Вложив в свой голос как можно больше радостного удивления, я воскликнул:

– Икра!

Она передала мне холодную бутылку:

– Мужчины открывают шампанское?

Раньше я был уверен, что при открытии шампанского самое главное – это громкий праздничный выстрел пробки и фонтан пены. Кейт научила меня, что на самом деле все делается совсем иначе. Я оторвал золотистую фольгу, раскрутил проволочную оплетку и со знанием дела ослабил пробку, одновременно слегка поворачивая бутылку. Пробка вышла с тихим хлопком. Никакого фонтана. Я медленно налил шампанское в бокалы, позволил пузырькам успокоиться, а потом долил еще немного. После этого я передал ей бокал, и мы чокнулись.

– Подожди, – сказала она, как только я поднес шампанское к губам, – у меня есть тост.

– За классику, – сказал я, – за шампанское, икру и секс.

– Нет, – засмеялась она, – за любовь и желания – великие мечты вершат великие дела. Гёте.

– Я пока не совершил никаких великих дел.

– Как сказал Бальзак: «Без великой силы воли не бывает великого таланта».

Я снова чокнулся с ней бокалами и ответил:

– За каждым великим мужчиной стоит великая женщина.

– Ага, стоит и закатывает глаза, – засмеялась Кейт, – корчит рожи и высовывает язык. – Она улыбнулась. – Дорогой, ты хоть понимаешь, что тебе удалось совершить? Ты просто сделал карьеру.

Я кивнул, не в силах взглянуть ей в глаза. У моего отца была работа. А у меня вот теперь – карьера.

Если бы она только знала, какую помощь мне пришлось принять, чтобы достичь всего этого.

– Вице-президент. Я так тобой горжусь!

– Ой, ерунда, – поморщился я.

– Ты действительно можешь свернуть горы, если поставишь перед собой такую цель.

– Ну, предположим, это ты меня подтолкнула. Заставила сделать первый шаг.

– Любимый, – она взяла с подноса прямоугольник и передала мне в руки. – Un petit cadeau.

– Moi? – с ужасным акцентом сказал я. – Погоди. – Я встал, поднял с пола брошенный пакет из Tiffany's и вручил его Кейт. – Меняемся.

– Это из Tiffany's? Джейсон, ты невозможен.

– Открывай. Ты первая.

– Нет, нет, ты. Это просто маленький пустячок. Кое-что новенькое, чтобы послушать по дороге на работу.

Я разорвал подарочную бумагу. Это был диск с аудиокнигой под названием «Вот вы и начальник. Что дальше? Десять первых шагов».

– О, класс, – сказал я. Постарался, чтобы мой голос прозвучал убедительно. – Спасибо. – Я не собирался рассказывать ей, что уже перешел на более сильнодействующие средства – на бравого генерала.

Я знал, что мой мир для нее чужд, наверное, просто скучен и что она не слишком в нем разбирается. Но если она собралась замуж за воина яномамо, то почему не за вождя? Чтобы ей, по крайней мере, досталась почетная обязанность наносить на мое лицо боевую раскраску. Она не слишком хорошо понимала, чем я целый день занимаюсь на работе, но, черт возьми, она хотела хотя бы быть уверена в том, что мой ирокез стоит ровно и не съехал набок.

– Успехов на новом пути, – сказала она. – А это тебе, чтобы ты мог кое-что захватить с собой! – Она залезла под диван и выудила оттуда большую коробку.

– Стой, я угадаю, что там, – сказал я.

– Нет, не угадаешь!

– Знаю! Это одна из тех самых плевательных трубок яномамо. С отравленными стрелами. Я прав?

Кейт одарила меня своей хитрой уверенной улыбкой. Я любил эту сексуальную улыбку – буквально таял от нее.

Раскрыв коробку, я обнаружил роскошный кожаный кейс орехового цвета с латунной фурнитурой. Должно быть, он стоил целое состояние.

– Боже мой, – выдохнул я, – потрясающе!

– Сделан в Лондоне. Клаудиа помогла мне выбрать его. Она сказала, что это «роллс-ройс» среди представительских кейсов.

– Кто знает, может быть, однажды мы положим его именно в «роллс-ройс», – сказал я. – Дорогая, это очень мило с твоей стороны. Теперь твоя очередь.

Ее широко раскрытые от предвкушения глаза сияли, когда она осторожно развернула голубую бумагу и открыла коробочку. А потом вдруг свет в ее глазах неожиданно погас.

– В чем дело?

Она с подозрением перевернула золотую, усыпанную камнями морскую звезду, словно искала ценник, – точно так же, как я в магазине.

– Я не верю своим глазам, – невыразительно сказала она, – боже мой.

– Ты ее не узнаешь?

– Конечно, узнаю. Просто я…

– Думаю, Сьюзи не станет возражать, если у тебя будет такая же.

– Да нет, я даже представить себе не могу, что… Джейсон, сколько она стоит?

– Мы можем себе позволить.

– Ты уверен?

– Уверен, – ответил я. – Только что получил новые нашивки.

– Новые нашивки?

– Это армейский жаргон, – пояснил я.

Кейт сделала глоток шампанского и снова повернулась к журнальному столику. Размазала по блинчику скользкие, жирные, отвратительно-зеленоватые рыбьи яйца и с очаровательной улыбкой на лице предложила:

– Не желаете ли отведать севрюжьей икры?

Часть II

1

Двумя неделями позже мы узнали, что Кейт беременна.

Она снова, теперь еще с бо́льшим страхом, обратилась в клинику искусственного оплодотворения, чтобы еще раз пройти весь этот долгий и унизительный путь – инъекции, бесконечное измерение температуры, холодные приборы и большие надежды, которым, скорее всего, не суждено сбыться. У нее, как обычно, взяли анализ крови – я так и не смог понять, как именно по уровню определенного гормона в крови доктора могут определить, когда наступит следующая овуляция. Но участвовать в процессе можно и без понимания – я просто делал все, что они мне велели, зашел туда, куда мне указали, и исполнил свой геройский долг. На следующий день доктор ДиМарко позвонил Кейт и сообщил, что возникло «интересное осложнение» и, возможно, новый цикл ЭКО не понадобится. Кейт сказала, что в его голосе сквозило подобие обиды. Мы забеременели бабушкиным способом. В планы докторов это, видимо, не входило.

На сей счет у меня была своя теория, в которую я никогда не посвящал Кейт. Я уверен, что она забеременела потому, что колесо фортуны повернулось в мою сторону. Назовите меня сумасшедшим, но вы наверняка знаете, что порой супружеские пары годами пытаются завести детей, а потом, как только они кого-нибудь усыновляют, – бах, и они беременны. Ментальный блок пропадает просто благодаря решению усыновить ребенка. Как какое-то облегчение, что ли. А еще существует исследование, где было убедительно доказано, что довольные собой мужчины более плодовиты. По крайней мере, мне кажется, я что-то об этом читал.

Ну и потом, возможно, она забеременела просто потому, что у нас наконец был настоящий секс, первый за многие месяцы семяизвержений в пластиковую баночку в лаборатории.

В конце концов, неважно, почему так получилось, но мы оба были на седьмом небе. Кейт настояла на том, чтобы мы никому не говорили, пока не услышим биение сердца малыша – что-то около семи или восьми недель. Только после этого она собиралась сообщить отцу – ее мать умерла задолго до того, как я встретил Кейт, – а также сестре и всем друзьям. Мои родители оба были страстными курильщиками, поэтому рано ушли из жизни, – а братьев и сестер у меня не было.

У меня всегда было много друзей, но, знаете, после женитьбы ты начинаешь общаться только с такими же женатыми парочками – одних, без жен, мужей отпускают погулять только на коротком поводке с радиоуправляемым намордником. А потом еще появляются дети, и вот у тебя почти не осталось приятелей. У меня есть несколько школьных друзей, с которыми я поддерживал связь. Несколько университетских приятелей. Но я, конечно, никому не собирался сообщать о радостной новости, пока не услышу биение сердца малыша.

Говорить о беременности или нет – для меня это не было делом первостепенной важности. Что для меня было действительно важно, так это то, что я женат на самой красивой женщине в мире, она носит нашего ребенка и мне все больше нравится моя новая работа. Все шло, как по маслу.

После двенадцати недель я рассказал ребятам на работе. Горди дал понять, что его это ни капли не интересует. У него было четверо детей, и он всячески их избегал. Ему нравилось разглагольствовать о том, как мало времени он проводит с семьей. Видимо, именно таково его представление о настоящем мужчине.

Фестино пожал мне руку, на мгновение даже забыв о своем неизменном очистителе:

– Поздравляю тебя с кончиной твоей половой жизни, Тигра, – произнес он.

– Ну, пока жизнь еще теплится, – возразил я.

– Погоди, пройдет немного времени… Дети сами по себе – лучшее противозачаточное средство. Вот увидишь.

– Тебе виднее.

– Да уж. Мы с женой занимаемся любовью только по-собачьи. Я встаю на колени и прошу, а она откатывается подальше и притворяется мертвой… Подожди, скоро какая-нибудь детская песенка завязнет у тебя в зубах так, – продолжал Фестино, – что тебя начнет от нее тошнить. А единственной телепрограммой, которую тебе будет позволено смотреть, останется «Спокойной ночи, малыши». А если речь зайдет о походе в ресторан, то это будет какой-нибудь «Макдоналдс» в пять часов дня. Кстати, когда вы собираетесь делать амниопункцию?

– Амниопункцию?

– Ну, тест на врожденные генетические дефекты.

– О, приятель, ты во всем ищешь темные стороны, да? – спросил я. – Кейт еще даже нет тридцати пяти.

– Знаешь, доктора недаром всегда говорят: «Готовьтесь к худшему», и все такое прочее.

Вопрос показался мне слишком личным, но больше всего я удивился тому, что Фестино вообще было не все равно.

– Доктора говорят: «Готовьтесь к худшему, надейтесь на лучшее», – ответил я, – ты забыл про вторую половинку.

– Я просто озвучил главную часть, – парировал Фестино.


Беременность была главным событием в нашей семье в течение первых нескольких месяцев после моего повышения, но далеко не единственным. Мы переехали из нашего маленького домика в Бельмонте в Кембридж. Пока мы не могли себе позволить один из тех роскошных особняков, о которых мечтала Кейт, но купили прекрасный дом в викторианском стиле на соседней с особняками улице. Раньше дом принадлежал одному из гарвардских профессоров, которого только что переманили в Принстон. Несколько лет назад он сделал ремонт, и хотя в доме было несколько вещей, которые нам хотелось сменить, – например, сильно потрепанную ковровую дорожку на лестнице, ведущей на второй этаж, – мы решили, что пока вполне можем с этим смириться.

Возможно, мы продешевили с продажей дома в Бельмонте, потому что Кейт не терпелось переехать в Кембридж. Дом был продан через два дня после того, как мы выставили его на продажу, так что за два месяца мы полностью переехали в новый дом. Я уже много лет не видел Кейт такой счастливой, и это наполняло меня радостью.

На дорожке около дома – хотите верьте, хотите нет, но в этом престижном районе Кембриджа гаражи больше не в моде – стояли две наши новенькие машины. Я сдал свою полностью восстановленную «акуру» в зачет при покупке новенького «мерседеса» SLK 55 AMG, а Кейт с неохотой обменяла свой потрепанный «ниссан-максима» на гибридный внедорожник «лексус» лишь потому, что, по ее словам, он был более экологичным и потреблял меньше горючего. Ну а мой «мерседес» в этом смысле, конечно, только выглядел симпатичным.

Все происходило быстро – может быть, даже слишком быстро.


Почти каждое утро я теперь занимался с Куртом в его тренажерном зале на Гарвардском стадионе или бегал вдоль реки Чарльз. Курт стал моим личным тренером. Он все время повторял мне, что я должен избавиться от своего брюшка, стать красивым и стройным и, как только я почувствую себя лучше от потери веса, все пойдет само собой.

Конечно же, он был прав. За несколько недель я скинул четыре с половиной килограмма, а за несколько месяцев похудел уже на тринадцать. Пришлось покупать новую одежду, что очень обрадовало Кейт. Она рассматривала это обстоятельство как возможность обновить мой гардероб, выбросить старые костюмы из супермаркетов и приобрести в бутиках элитную одежду непонятных европейских размеров с непроизносимыми именами итальянских дизайнеров на подкладке.

Курт постоянно критиковал все, что я ем, – говорил, что я просто свожу себя в могилу, – и все время заставлял меня питаться пищей с высоким содержанием белка и низким содержанием жира, объясняя, в чем разница между «хорошими» и «плохими» углеводами. Много рыбы и овощей. Я перестал перекусывать сэндвичами с запеченными баклажанами, усыпанными толстым слоем сыра пармезан, забыл про сдобный белый хлеб с оливками. Я перестал заходить к старому наркоману Грэму и баловаться косячками – Курт убедил меня в том, что это порочная привычка и что ум всегда должен быть трезв. В здоровом теле здоровый дух.

Именно он настоял на том, чтобы я хотя бы раз в неделю перестал пользоваться лифтом и поднимался в офис по лестнице. «Двадцать этажей? – взмолился я. – Ты сошел с ума!» Однажды утром я попробовал – к моменту, когда я доплелся до офиса, мою рубашку можно было выжимать. Но со временем подъем (или спуск) на двадцать этажей пешком перестал казаться наказанием. Когда ты панически боишься лифта, то готов пойти на многое, чтобы только не быть запертым дважды в день в вертикальном стальном гробу.

Кейт была в восторге от моего нового имиджа «Мистер здоровые привычки». Она твердо намеревалась есть только полезные вещи в течение всей беременности, а теперь и я присоединился к ней. Она никогда не видела Курта, но ей определенно нравилось, как он на меня влиял.

Конечно же, она не знала и половины всей истории.


Я украсил свой новый большой кабинет оправленными в рамки мотивационными офисными плакатами с военной тематикой. На одном из них был изображен снайпер в камуфляжной форме, с раскрашенным защитными полосами лицом, который лежал на земле и целился в зрителя. На постере крупными буквами было написано: «ОТВАГА», а чуть ниже: «Только выдающийся человек может встретиться лицом к лицу с опасностью и сохранить хладнокровие». Другой плакат изображал солдат верхом на танке. На нем были слова «АВТОРИТЕТ: побеждает сильнейший». Еще там были «СТОЙКОСТЬ» и «УПОРСТВО». Детский сад, скажете вы? Не спорю. Но один вид этих плакатов уже заводил меня.

На работе дела потихоньку налаживались. Все складывалось так, словно дела только и ждали, чтобы решиться сами собой, как только я за них брался. У меня была счастливая рука. Одна удача влекла за собой другие.

Даже покупка нового «мерседеса» неожиданно привела к успешному проекту.

Я сидел в мягком кресле в зале дилерского центра Гарри Белкина в Оллстоне, ожидая, когда будет готов мой «мерседес». Просидел добрый час на кожаном диване и выпил несчетное количество чашек капуччино из кофейного автомата, смотря одним глазом скучный телесериал по телевизору с роскошной стереосистемой.

И вдруг подумал: а почему, собственно, у них не стоят плазменные панели Entronics, по которым можно было бы показывать рекламные ролики и фильмы про новые модели «мерседеса»? Ну, знаете, всякие там натурные съемки. Компания «Мерседес» с удовольствием заплатила бы за это. А потом я подумал, что сеть автомобильных дилерств Гарри Белкина едва ли не крупнейшая в Новой Англии. У них были дилерские центры BMW, «Порше», и «Мэйбах». И еще куча других. Почему бы не предложить им эту идею? Черт возьми, ведь ее давно применяют в супермаркетах – почему бы не использовать тот же принцип в дилерских центрах премиум-класса?

Я провел небольшое исследование в Интернете и нашел нужного человека, с которым стоило это обсудить. Это был старший вице-президент по маркетингу, его звали Фред Назим. Я позвонил ему и рассказал о своей идее, и он тут же заинтересовался. Конечно, его беспокоила стоимость, но кто боится таких трудностей? Я тут же развернул весь арсенал старых испытанных трюков, известных всем менеджерам по продажам. Рассказал ему, какую дополнительную прибыль получают супермаркеты от установки плазменных панелей на кассах. Залы ожидания в дилерских центрах – это те же очереди в кассу. Никто не любит ждать – это же пустая трата времени. Но людям нравится быть в курсе, получать новую информацию. А еще люди любят, чтобы их развлекали. Так почему бы не развлекать и не информировать своих потребителей – а заодно убеждать их в преимуществах своих новых автомобилей? Потом я составил смету на проект, конечно же, не забыв заменить слова «стоимость» и «цена» на «инвестиции». Разложил, как в настоящем бизнес-плане, с точностью до доллара, сколько им нужно инвестировать, и сравнил с тем, какую прибыль они будут получать каждый день. Ответ был очевиден. А потом я использовал классический прием повторения – задал ему серию открытых вопросов, на которые, как я точно знал, он ответит «да». У вас достаточно искушенные потребители, не так ли? Конечно же, они ценят дополнительный сервис в зоне ожидания – такой, как бесплатный кофе и пончики, верно? Они бы сказали, что большие плазменные панели Entronics на стене вполне соответствуют имиджу престижного дилерского центра, вам не кажется? Бац, бац, бац. Да, да, да. И наконец: это правда, что ваш руководитель, господин Гарри Белкин, хотел бы увеличить доход, который приносит каждый дилерский центр? Отгадайте, что ему оставалось ответить? Нет? И – кульминация шоу, коронный удар – я спросил, готовы ли они к началу проекта по получению гарантированных дополнительных прибылей с помощью мониторов Entronics?

И вот вам большое «ДА» в ответ на коронный вопрос.

Когда он, как и многие покупатели, в самом конце начал колебаться и сомневаться в правильности принятого решения, у меня наготове было несколько проверенных приемов, которым я научился благодаря аудиокнигам Марка Симпкинса. Если я не ошибаюсь, тот набор приемов назывался «Курс Марка Симпкинса по заключению сделок для продвинутых пользователей». Правило острого угла – искусство повести ход переговоров таким образом, чтобы противоположная сторона начала выдвигать требования, про которые вы заранее знаете, что можете их выполнить. Я сказал ему, что, учитывая размер заказа, поставка скорее всего будет где-то через шесть месяцев. Ну а теперь, когда его мозг уже принял тот факт, что все дилерские центры должны быть оборудованы плазменными панелями, конечно же, они стали нужны ему одновременно и как можно быстрее. Он хотел сократить срок поставки вполовину. Три месяца.

Это требование я вполне мог выполнить. Я бы даже обеспечил доставку в течение двух месяцев, если бы он настаивал. Но я хотел, чтобы он сам потребовал что-нибудь, что я могу выполнить. Как только я согласился на новый срок, я знал, что почти выиграл сделку.

Потом я воспользовался правилом «неверного умозаключения». Суть его в том, чтобы озвучить заведомо ложное утверждение и дать клиенту вас исправить.

– Итак, я правильно понимаю, что вам нужно шестьсот панелей с диагональю тридцать шесть дюймов и еще тысяча двести пятидесятидевятидюймовых?

– Нет, нет, нет, – заспорил Фредди Назим. – Наоборот. Шестьсот пятьдесятдевяток и тысяча двести тридцатишестидюймовых.

– О, простите, это моя ошибка, – с готовностью признал я, – я понял.

Теперь он был мой с потрохами. Больше всего меня забавляло то, что мне удалось продать что-то продавцу автомобилей. Планета круглая, ничего не попишешь.

Он загорелся, потому что теперь это фактически была его идея – именно поэтому я не сомневался в успехе. Он сам переговорил с Гарри Белкиным, перезвонил мне и радостно сообщил, что ему удалось продать эту идею господину Белкину и теперь осталось лишь договориться о цене.

Иногда я сам себя удивляю.

Днем позже он перезвонил мне.

– Джейсон, – возбужденно воскликнул он, – у меня есть для тебя кое-какие цифры! – Он рассказал мне, сколько именно плазменных панелей они хотели приобрести. Крупные – для того, чтобы разместить на стенах сорока шести дилерских центров, и менее масштабные – для того, чтобы вмонтировать в потолок. Я не совсем его понял. Озвученное количество было гораздо больше, чем мы обсуждали накануне. Он начал объяснять, что это не только для дилеров «Мерседес» и BMW, но для «Хёндай» и для «КИА» тоже. И «Кадиллак». И «Додж». Практически для всех марок.

Я буквально потерял дар речи, что для меня, в общем, редкость.

Оправившись, я ответил:

– Позволь мне кое-что набросать на бумаге, и я свяжусь с тобой завтра с утра. Не хочу попусту тратить твое время – постараюсь сразу организовать максимальную скидку.

Похоже, все складывалось для меня наилучшим образом.

Все, кроме Горди. Он по-прежнему оставался прежним отвратительным Горди. Главным недостатком моей новой работы было то, что значительную часть времени я вынужден был проводить с ним. Он заставлял меня появляться в офисе к семи утра и регулярно врывался ко мне в кабинет то с одной претензией, то с другой. Он отправлял мне мгновенные сообщения, что необходимо немедленно решить важную проблему, срочно вызывал меня к себе в офис, а все оказывалось полной ерундой, – хотел, чтобы я проверил заметки к презентации. Вопрос по оформлению таблицы в Excel. Любая ерунда, которая показалась ему важной именно в эту минуту.

Я регулярно жаловался на него Кейт. Она терпеливо меня выслушивала. Однажды я вернулся домой с работы, и она вручила мне пластиковый пакет из книжного магазина. В нем были новые диски с аудиокнигами под говорящими названиями: «Как работать с самодурами», «Тиран в офисе» и «Когда не удается сохранять хладнокровие».

– Горди никуда не денется, – сказала Кейт, – тебе просто придется научиться сосуществовать с ним.

– Сохранять хладнокровие, – передразнил я, – а что, это идея.

– Дорогой, – прервала она, – а как так получается, что ты никогда не интересуешься, как я провела день?

Она была права – я и правда редко интересовался, как у нее дела, и теперь мне было бесконечно стыдно.

– Прости, – сказал я. – Как ты сегодня?


Когда сделка с Гарри Белкиным, казалось, была уже на мази, я зашел к Горди и поделился с ним радостной новостью. Он равнодушно кивнул, задал несколько вопросов, похоже, его не очень-то это заинтересовало. Он передал мне ежемесячные авансовые отчеты сотрудников и попросил пройтись по ним.

– Два месяца, – напомнил он, – осталось всего два месяца до завершения второго квартала. – В Entronics использовался японский финансовый год, что порой вносило путаницу.

Я взглянул на отчеты о расходах и ахнул:

– Боже мой, «Банда братьев» потратила кучу денег на накладные расходы, да?

В нашем случае накладными расходами были командировочные и представительские расходы – проживание в гостиницах, авиабилеты, питание.

– Сам видишь, – продолжал Горди, – это настоящее безумие. Я давно собирался проверить, на что именно используются средства с корпоративных кредитных карт. Но теперь у меня есть ты, и я хочу, чтобы ты разработал новые правила компенсации командировочных и представительских расходов.

Он хотел, чтобы я сделал всю грязную работу. «А почему не ты? – подумал я. – Тебя и так уже все ненавидят».

– Понял, – ответил я.

– И еще одно. Пора провести смотр войск.

Я прекрасно понял, что он имеет в виду – провести оценку персонала и уволить отстающих. Но неужели он хотел, чтобы это сделал я?

– Вы шутите.

– Я предупреждал тебя, что будет нелегко. Мы с тобой должны оценить всех сотрудников по пятибалльной шкале, а потом ты избавишься от двоечников. Выгонишь их из школы.

– Двоечников? – переспросил я, чтобы услышать, как он произнесет это вслух.

– Неудачникам придется уйти.

– Худшие десять процентов?

– Нет, – сказал он, жестко глядя прямо мне в глаза, – худшую треть.

– Треть?

– Мы больше не можем себе позволить их содержать. Это выживание видов по Дарвину. Выберутся только сильнейшие. Я хочу, чтобы в Токио сразу же заметили, как изменились наши цифры.

– О каком сроке мы говорим?

Несколько секунд он сверлил меня глазами, потом встал и захлопнул дверь кабинета. Снова сел и скрестил руки на груди.

– Сейчас я тебе расскажу, Стэдман, как все будет, и не вздумай хоть слово проронить своей «Банде братьев». К концу второго квартала – а это меньше двух месяцев с сегодняшнего дня – Дик Харди и большие начальники из токийского небоскреба будут принимать большое решение. Они выберут, какой из отделов продаж оставить – нас или Royal Meisters. Фрэмингем или Даллас. Один из двух.

– Они собираются выкинуть на улицу всех, кроме самых лучших, – сказал я, кивая, – консолидация. Выживание сильнейших.

Горди улыбнулся своей хищной улыбкой:

– Похоже, ты так ничего и не понял. Они не выковыривают клубничку из торта. Один остается жить, другой умирает. Бой не на жизнь, а на смерть. Офис, показавший лучшие результаты, остается. Другой закрывают. Мы больше не можем позволить себе «неудачный квартал» – это будет нашим смертным приговором. Если в следующем квартале наши результаты будут такими же, как в этом, все в этом здании отправятся на поиски новой работы. А теперь – ты готов к плохой новости?

– А что, предыдущая была хорошей?

– Все зависит от тебя, дружище. Тебе придется напрячься и вытащить чертового кролика из шляпы в ближайшие несколько месяцев, иначе все, кто сейчас работает в Entronics в Фрэмингеме, включая тебя и всю твою так называемую «Банду братьев», будут уволены. Все зависит от тебя. Ты не имеешь права даже на малейшую ошибку.

– Вам не кажется, что мы должны посвятить сотрудников в то, как обстоят дела? – спросил я.

– Только через мой труп, Стэдман. Испуганные продавцы ничего не могут продать. Клиенты сразу почувствуют подвох, поймут, что дело пахнет керосином. Вполне достаточно уже и того, что по зданию расползлись слухи и все уже начали суетиться. Так что пусть это останется нашей маленькой тайной. Моей и твоей. Ты подчиняешься теперь непосредственно мне. И если ты все провалишь, мне самому придется рассылать свое резюме. Разница заключается в том, что я уйду с почетом и легко найду себе другую работу. А вот тебе придется расплачиваться за все. Я лично позабочусь о том, чтобы дурная слава о тебе распространилась отсюда до самого Токио – ты никогда не сможешь найти себе другую работу.

Я хотел сказать что-нибудь насчет того, что запах страха еще никогда не помогал менеджерам в работе, но промолчал.

– Знаешь, – сказал Горди, – сначала я не хотел назначать тебя на эту должность. Но теперь я даже рад, что выбор пал именно на тебя. И знаешь почему?

У меня неожиданно пересохло во рту:

– Почему, Горди?

– Потому что Тревор нравится мне гораздо больше, чем ты, и я бы не пожелал ему такой доли.

Возвращаясь к себе из офиса Горди, я наткнулся на Кэла Тейлора в холле. Он только что вышел из туалета, и его глаза уже неестественно блестели. Несчастный, ведь еще только десять утра.

– Эй, привет, начальник, – сказал он. – Что-то не так?

– Да нет, все в порядке.

– Ты выглядишь так, словно отравился рыбой, – сказал Кэл.

«Если бы ты знал…» – подумал я.

2

Анализ представительских расходов занял у меня весь остаток утра. Как и хотел Горди, я начал набрасывать служебную записку, определяющую более жесткие правила компенсации расходов. Для себя я назвал этот документ «Конец халявы». Должен признать, он действительно был очень радикальным. Больше никаких перелетов бизнес-классом: только экономическим. Если сотрудники хотели лететь бизнес-классом, то для повышения класса перелета должны были использовать мили с собственной накопительной карточки часто летающих пассажиров. Конец роскошным отелям: теперь максимальная стоимость ночи в отеле не должна была превышать ста семидесяти пяти долларов. Все командировки должны быть спланированы не менее чем за неделю – это удешевляло стоимость авиабилетов; любые срочные командировки должны были быть согласованы до вылета лично со мной. Я снизил суточные до пятидесяти долларов в день, что было достаточно жестко, но, по-моему, вполне реально. Оплата ресторанных счетов осуществлялась только в том случае, если на обеде присутствовал клиент. Я ввел запрет на оплату выпивки с клиентами, если в чеке не была указана еда. Мы тратили слишком много денег на встречи вне офиса, поэтому я существенно сократил и их. Куча денег тратилась на ресторанное обслуживание встреч внутри офиса – я решил прекратить эту практику. Теперь каждый сам должен позаботиться о своем питании.

Я прикинул, какую экономию для компании принесут новые правила, и отправил предложение Горди по электронной почте.

Сразу после ланча он позвонил мне и объявил:

– Замечательно, мне очень нравится.

Я выдержал паузу, ответил на несколько звонков и перечитал служебную записку. Попробовал немного изменить стиль, чтобы документ звучал чуть мягче. Потом я послал его Франни, чтобы она перечитала его, исправила опечатки и грамматические ошибки.

Франни – Франсис Барбер – была секретарем, которую я получил вместе с новой должностью. Она работала в компании уже больше двадцати лет, и ее единственным недостатком было то обстоятельство, что она каждые полчаса выбегала покурить. Она сидела прямо рядом с моим новым кабинетом. У Франни всегда был очень серьезный вид – плотно сжатые губы и две жесткие вертикальные черточки над верхней губой. Она выглядела на десять лет старше своих сорока пяти, резкий запах ее духов больше всего напоминал средство от тараканов, и вообще, если вы не были с ней знакомы, то решили бы, что она весьма неприятная особа. Но мы с ней сразу поладили. С течением времени, хотя и не сразу, даже обнаружилось, что она обладает весьма тонким чувством юмора.

Франни вызвала меня через интерком и сообщила:

– Вам звонит мистер Зулу, – неуверенно произнесла она. Ее голос был настолько разрушен сигаретным дымом, что звучал ниже, чем мой. – Хотя по голосу он не похож на японца. Скорее на серфингиста.

Конечно же, откуда ей знать про классические серии «Звездного пути».

– Грэм! – воскликнул я, снимая трубку. – Сколько лет!

– Много дел?

– Здесь просто сумасшедший дом.

– Ты избегаешь меня, Джей? Похоже, ты не рад моему звонку.

– Прости, Грэм. Я просто… ну, можно сказать, веду новый образ жизни.

– Новый образ жизни? Это все Кейт, да? Она наконец победила?

– Да нет, не только. Слышал, Кейт беременна?

– О, мои поздравления! Так? Или соболезнования? Что тебе выразить?

– Я предпочитаю поздравления.

– Малыш Стэдман. В голове не укладывается. Так странно. Топ-топ маленькие ножки, да? Ладно, перейдем к делу. У меня есть кое-какое звездное дерьмо. Немного «Белой Вдовы».

– Что-то вроде героина?

Он ответил, передразнивая ямайский акцент:

– Ганджа, паря. Круто только то, что земля нам дает сама, да? – А потом добавил: – И не только ганджа, приятель. Главный приз Фестиваля марихуаны. Смесь посевной и индийской конопли, посевной чуть побольше. Очень тонизирует и располагает к общению. Это просто легенда, Джей.

– Не думаю.

– Приходи ко мне, я сверну тебе сигаретку с марихуаной. Мы запалим на двоих настоящий космический корабль и покатаемся на моем любимом Жучке.

– Я же говорил тебе, Грэм, – твердо сказал я, – что больше этим не занимаюсь.

– Все фигня. Ты просто никогда не пробовал «Белую Вдову».

– Прости, Грэм. Просто кое-что изменилось.

– Это все из-за того, что скоро появится маленький Джейсон? Швабра прижала тебя железным каблучком к полу?

– Перестань, приятель. Все совсем не так.

Его голос неожиданно сел.

– Хорошо. Думаю, я все понял. Ты теперь вице-президент, верно? Это написано на вашем сайте. У тебя есть секретарша и большой красивый дом. Думаю, тебе пора держаться подальше от таких, как я…

– Грэм, разве это похоже на меня?

– Не знаю, – ответил он, – я вообще теперь не уверен, что знаю тебя.

– Ну, не сгущай краски. Не будь несправедливым.

– Я называю вещи своими именами, приятель. Всегда так делал.

– Дай мне немного времени, хорошо? Я по уши в работе. Как только немного разгребу здесь, мы обязательно куда-нибудь выберемся. Я угощаю. Идет?

– Ладно, – медленно ответил Грэм, – я буду ждать твоего звонка.

– Грэм, – начал я, но он повесил трубку, и у меня в душе остался гадкий осадок.

В дверях показалась Франни:

– Джейсон, – сказала она, неловко переминаясь с ноги на ногу и поправляя очки, – ты уверен, что хочешь разослать эту служебную записку?

– А почему бы и нет?

– Потому что ты только начал мне нравиться, и я не уверена, что мне понравится следующий парень, которому достанется этот кабинет.

– Горди одобрил этот документ, – улыбнулся я.

– Конечно, он одобрил, – нервно усмехнулась Франни – смешок был больше похож на кашель. – Он заставил тебя поставить под ним твое имя, чтобы весь огонь ненависти был направлен на тебя, а не на него.

– Это грязная работа, но кто-то должен ее сделать, – отрезал я, отворачиваясь к своему компьютеру.

– Если мне будет позволено, я выйду покурить и купить себе пуленепробиваемый жилет, – ответила Франни и удалилась к себе.

Я снова пробежал глазами документ. Да, он был очень жестким. Заранее обреченным на то, чтобы стать ненавистным, а это автоматически означало: недовольство выльется на автора. Конечно же, Горди должен был принять это решение сам, а не делегировать его мне. Ничего хорошего из этого получиться не могло.

Я нажал кнопку «Отправить».

И началось.


Рик Фестино ворвался в мой кабинет уже, наверное, через пять минут.

– Что, черт возьми, это такое? – возмущенно воскликнул он. Он ничего не держал в руках и ни на что не показывал.

– Ты о чем? – спокойно спросил я.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Это дерьмо про представительские расходы.

– Перестань, Рик. Все пользовались этим в личных целях, а теперь мы просто пытаемся сократить издержки…

– Ау, Джейсон? Ты разговариваешь со мной. Не стоит кормить меня этой чепухой. Мы же друзья.

– Рик, это не чепуха.

– Ты только что прикрепил к своей двери новый свод законов из девяноста шести пунктов, и для меня авторство больше похоже на Горди, чем на тебя. Что, черт возьми, ты делаешь?

– Я всегда был уверен, что там только девяносто пять пунктов, – слабо возразил я.

Он пристально посмотрел мне в глаза:

– Это Горди заставил тебя поставить свое имя?

Я покачал головой:

– Он всего лишь одобрил, но документ я составил сам.

– Ты хочешь стать жертвой наемного убийцы? Здесь это вполне возможно.

– Теперь все будет именно так, – сказал я. – Это новые правила игры.

– Я буду бить вас, пока вы не станете шелковыми, да? Это что-то из арсенала жестокого и бездарного капитана Квига.

– Какого капитана?

– Ты что, никогда не видел «Восстание Кейна»?

– Я видел только «Мятеж на „Баунти“».

– Ну да бог с ним. Посуди сам. Ты что думаешь, Тревор, Глейсон и все остальные согласятся ночевать в мотелях и водить клиентов в «Макдоналдс»?

– Перестань. Я ничего не говорил ни про мотели, ни про «Макдоналдс»! – Конечно, Рик преувеличивал, но по сути был прав.

– Ребята не согласятся с этим.

– У них просто не будет другого выбора.

– Не будь так самоуверен, малыш, – произнес Фестино.


Я уже собрался уходить – обещал Кейт, что мы вместе поедем покупать вещи для ребенка, хотя это было последним, чем мне хотелось заниматься. На выходе меня остановил Тревор Аллард.

– Замечательная служебная записка, – сказал он.

Я молча кивнул.

– Гениальная стратегия – сэкономить на представительских расходах и все такое прочее. Лучший способ сохранить лучших сотрудников.

– Уже ищешь другую работу? – поинтересовался я.

– Нет необходимости. Просто подожду, пока ты не упадешь лицом в грязь. Похоже, это случится даже раньше, чем я надеялся…

По дороге в детский магазин я ушел в себя, задумавшись о проклятой записке, которую разослал сегодня. Теперь все дружно называли ее «Письмом капитана Квига». Включая тех, кто понятия не имел, кто такой Квиг. Интересно, ожидал ли Горди такой немедленной и яростной реакции? Неудивительно, что он так хотел, чтобы именно я разослал эту записку.

– Джейсон, – мрачно сказала Кейт, прервав ход моих мыслей.

Я посмотрел на нее. Ее волосы были забраны назад тканевым обручем. Резко очерченные черты лица начали смягчаться, фигура округлилась – беременность становилась заметной.

– Что-то не так, малышка?

– Я опять споткнулась на лестнице.

– Как это случилось? Ты в порядке?

– Да, я в порядке, но ты не забыл о том, что я беременна? Я должна быть очень осторожна.

– Это правда.

– Ковролин кое-где протерся до дыр. Это очень опасно – можно споткнуться и упасть.

– Хорошо, – я был сейчас совершенно не в том настроении, чтобы говорить о благоустройстве дома. Меня распирало поделиться с ней своими проблемами: Горди, Тревор, «письмо капитана Квига», но я знал, что ей это неинтересно.

– Что значит «хорошо»? Ты можешь что-нибудь с этим сделать?

– Я что, похож на мастера на все руки? Кейт, позвони кому-нибудь.

– Кому?

– Кейт, – сказал я, – откуда, черт возьми, я могу знать, кому?

Она холодно смотрела на меня несколько долгих секунд. Я следил за дорогой, но чувствовал на себе ее взгляд.

– Что ж, спасибо за помощь, – горько сказала она, покачав головой.

– Послушай, мне очень жаль. Я просто весь в мыслях о…

– О более важных вещах. Я знаю.

– Это все Горди.

– О, какая неожиданность. Я надеюсь, у тебя хватит сил оторваться от мыслей о работе хотя бы для того, чтобы выбрать кроватку для малыша.

Иногда я совсем не понимаю свою жену. Вчера она хотела, чтобы я был Наполеоном Бонапартом. Сегодня – чтобы я превратился в усатого няня.

Наверное, это гормоны. Но уж конечно, я не стал ей об этом говорить.


Детский магазин привел меня в раздражение. Внутри он напоминал огромный склад, освещенный флуоресцентными лампами и целиком заполненный детскими вещами – от самых дешевых до эксклюзивных. Слоган, который этот магазин использовал в рекламе, звучал так: «Разве ваш ребенок не заслуживает самого лучшего?» Одно это стало бы для меня достаточной причиной, чтобы ничего здесь не покупать, но Кейт уже нацелилась приобрести сегодня все необходимое для будущего ребенка. Повсюду звучала идиотская мелодия, их фирменная песенка, голоса маленьких детей и ксилофон. У меня разболелась голова.

Кейт, как тяжелый танк, проехалась по всем отделам, выбрав пеленальный столик, анатомическую пеленальную подкладку и мобиль с фигурками домашних животных, который играл классическую музыку, – чтобы развивать у ребенка навыки познания мира.

Между тем я тайно пытался проверить пропущенные звонки на сотовом и электронную почту на смартфоне. Мой сотовый заявил, что связь здесь отсутствует – вот вам и еще одна причина ненавидеть этот магазин, – но смартфон успешно продолжал принимать сообщения. Наверное, они были подключены к разным провайдерам. Смартфон просто разрывался от писем с жалобами на «Письмо капитана Квига».

Кейт демонстрировала мне какую-то дизайнерскую кроватку.

– Салли Вунтер купила точно такую же для своего Андерсона, – сказала она, – и она уверена, что это – самая лучшая модель. – Услышав гудение моего смартфона, она бросила на меня раздраженный взгляд: – Ты со мной или все еще на работе?

Я бы с удовольствием выбрал что-нибудь третье.

– Прости, – сказал я и переключил смартфон в беззвучный режим, чтобы звук ее больше не раздражал, – она продается уже в собранном виде?

– Здесь написано, что требуется сборка. Я не думаю, что это так уж сложно.

– Конечно, если у тебя на руках диплом инженера, – ответил я.

Мы переместились в мир подгузников – полки, снизу доверху забитые памперсами в ужасающем ассортименте. Что-либо выбрать было еще сложнее, чем прокладки в аптеке, куда однажды меня отправила Кейт. Тогда я с позором ретировался.

– Никак не могу выбрать между Diaper Genie и Diaper Champ, – пожаловалась она, – а вот эти можно просто выбрасывать в мусорное ведро.

– Зато эти можно соединять между собой, как сосиски, – предложил я, – это же классно, – ну хоть немного радости сегодня.

Мы переместились в отдел детской электроники. Кейт схватила с полки коробку и положила ее в тележку.

– Это просто гениально, – сказала она, – монитор для контроля за ребенком, сидящим в детском кресле.

– Для машины?

– Вставляешь его в прикуриватель, камеру нужно разместить с задней стороны подголовника водителя, а монитор – поставить на торпеду. Тогда можно приглядывать за ребенком, не поворачиваясь назад.

Только этого мне не хватало – как будто больше не на что было отвлекаться за рулем!

– Круто, – сказал я вслух.

– А это система видеонаблюдения, – воскликнула она, хватая с полки еще одну коробку и показывая мне. – Видишь, здесь есть маленький переносной монитор, который можно носить с собой. Так что ребенок всегда будет под присмотром. К тому же прибор оборудован инфракрасной камерой для ночного видения.

«Боже мой, – подумал я, – несчастный малыш будет под более пристальным наблюдением, чем заключенные в тюрьмах».

– Прекрасная идея, – промямлил я.

– О, вот мы и пришли, – радостно воскликнула Кейт, – самое интересное.

Я проследовал за ней в отдел детских колясок, где она тут же положила глаз на огромную, ужасающего вида черную коляску с большими колесами. Коляска выглядела антикварной и очень неудобной – нечто похожее сгодилось бы для фильма «Ребенок Розмари».

– Боже мой, Джейсон, посмотри, пожалуйста, на коляску Balmoral от Silver Cross! – окликнула меня Кейт. – Потрясающе элегантная, правда?

– Как там назывался фильм, в котором детская коляска катилась с огромной лестницы?

– «Потемкин», – ответила Кейт, раздраженно качая головой.

Я взглянул на ценник:

– Здесь действительно написано «тысяча восемьсот долларов», или мне пора обратиться к окулисту?

– Она правда столько стоит?

– Может быть, цена указана в итальянских лирах?

– Их давно отменили, в Италии теперь евро.

– Тысяча восемьсот долларов?

– Забудь, – сказала Кейт. – Это безумие. Прости.

– Как хочешь, Кейт.

– За очень разумные деньги мы можем купить эту коляску – Strokke Xplory, – сказала она. – В ней ребенок находится гораздо выше от земли, чем обычно. Это стимулирует более тесное общение малыша с родителями. К сожалению, внизу совсем мало места для хранения вещей. Но выглядит очень солидно, что скажешь? Это телескопическая ручка? – я поймал ее тоскливый взгляд, направленный в сторону коляски Balmoral, когда она думала, что я на нее не смотрю.

– Да, действительно, очень солидно, – подтвердил я, искоса тайком подглядывая в свой смартфон, на котором появился е-мейл от Горди. В заголовке красовалось слово «СРОЧНО!»

– Конечно, мы всегда можем выбрать и вот эту недорогую модель – Bugaboo Frog.

Я щелкнул на сообщение и успел прочесть:

«Пытался дозвониться до тебя по мобильному, но ты не отвечаешь. Позвони мне НЕМЕДЛЕННО».

– Только вот тебе не кажется, что она похожа на горный велосипед? – продолжала Кейт.

– Что? Горный велосипед?

– Я многое слышала про коляску Comfort Lite Chassis от Bebe, – сказала Кейт, – она стоит немного дороже, чем Bugaboo, но в несколько раз меньше, чем Silver Cross.

– Мне нужно сделать один звонок, – наконец признался я.

– А это не может подождать?

– Это очень важно.

– Но то, чем мы сейчас занимаемся, тоже очень важно.

– Горди ищет меня, говорит, что это срочно. Извини. Это не займет больше минуты.

Я развернулся и помчался вдоль рядов с детскими товарами к парковке перед зданием, где наконец появилась связь. Я быстро набрал номер Горди, ошибся и набрал заново.

– Что, черт возьми, ты делаешь? – пролаял Горди, как только взял трубку.

– Покупаю детские вещи.

– Твоя проклятая служебная записка о представительских расходах. Что это еще за бред?

– Горди, прежде чем разослать, я показал ее вам, и вы одобрили…

Он колебался ровно одну секунду:

– Я не занимаюсь всем этим. Проект был поручен тебе.

– И в чем проблема?

– В чем проблема? Тревор только что зашел ко мне в офис и заявил, что весь отдел на грани восстания.

– Тревор? – уточнил я. Проклятый Тревор теперь наушничал Горди за моей спиной. – Тревор не представляет интересы «всего отдела», – сказал я.

– Хорошо, я сообщу тебе одну новость. Из-за всего этого мы только что потеряли Форсайта.

– Что значит «мы потеряли Форсайта»?

– Для парня это стало последней каплей. Похоже, у него уже было предложение от нашего старого друга Кроуфорда из Sony, и – представь себе, сегодня во второй половине дня он позвонил и принял предложение. Почему? Из-за того, что ты закрутил гайки. Ты заставил ребят обедать в дешевых закусочных и ночевать в мотелях, полных блох – в результате мы потеряли нашего лучшего менеджера по продажам.

Я закрутил гайки?

– И кто, по-твоему, будет следующим? Глейсон? Аллард? И все из-за идиотской записки, которую все называют теперь «Письмом капитана Квига».

– И что же вы от меня хотите?

– Я уже обо всем позаботился, – отрезал Горди, – я только что разослал всем письмо, в котором отменил введенные тобой правила. Сообщил, что они были разосланы по ошибке.

Я крепко сжал зубы. Черт побери этого Горди.

– А что с Форсайтом? – уточнил я. – Он все еще собирается уходить?

Но Горди уже повесил трубку.

Я шел обратно через весь детский магазин. Проклятые звуки ксилофона и детские голоса резали мне слух, как скрип ногтей по грифельной доске. Кейт внимательно наблюдала, как я приближался.

– Все в порядке? – заботливо спросила она. – У тебя такой вид, словно ты только что получил удар в живот.

– Скорее, ниже пояса. Кейт, на работе на меня валится куча всякого дерьма.

– Ну, в любом случае, можем расплатиться и уходить. Тебе не стоило уезжать сегодня. Лучше бы ты остался на работе.

– Что это значит?

– Ты полностью поглощен работой. Джей, ты не обязан покупать все эти вещи вместе со мной.

– Но я хотел сделать это вместе, – возразил я.

– Это звучит так, словно ты взял на себя неприятное обязательство и считаешь нужным его исполнить.

– Это нечестно. Мы покупаем детские вещи. Я считаю важным делать это вместе.

– Да, но ты же все равно не здесь, понимаешь? Твоя голова осталась в офисе.

– А я всегда был уверен, что ты предпочитаешь мое тело, а не голову.

– Джейсон!

Она толкнула тележку в сторону кассы, и я направился за ней. Стоя в очереди, мы оба молчали, каждый думал о своем. Наконец я сказал:

– А почему ты не взяла ту коляску из «Ребенка Розмари»?

– Balmoral от Sliver Cross? – переспросила Кейт. – Но она же безумно дорогая.

– Но ты же хотела именно ее. И именно ее мы и купим.

– Джейсон, нет никакой необходимости тратить такую сумму на детскую коляску.

– Кейт, перестань. Было бы непростительно легкомысленно класть нашего ребенка в коляску, в которой нет амортизаторов и боковых ребер жесткости. Малыш Стэдман будет путешествовать со вкусом. В ней же есть гидроусилитель руля, да?

Когда кассовый чек попал ко мне в руки, я несколько секунд глядел на него в изумлении. Если бы мой отец узнал, сколько денег мы потратили на всю эту детскую ерунду, у него случился бы инфаркт прямо в кресле перед телевизором.

Я смело взмахнул своей золотой карточкой MasterCard и сказал:

– Я раздавлен долгами капиталистического общества…

3

На следующее утро, как только Дуг Форсайт появился в офисе, я подошел к его рабочему месту и легонько похлопал по плечу.

– У тебя найдется минутка? – спросил я.

Он посмотрел мне в глаза и ответил:

– Конечно, босс, – он прекрасно понимал, о чем пойдет разговор, и не считал нужным это скрывать.

Он зашел в мой кабинет.

– Дуг, позволь кое-что у тебя спросить. Ты ведь только что принял предложение Sony?

Он замешкался, но лишь на долю секунды:

– Устно – да, – ответил он, – я не собираюсь тебе врать. Кроуфорд сделал мне предложение, от которого не отказываются.

Слово «устно» он произнес осторожно. А это означало, что, возможно, еще осталось место для маневров.

– Ты работаешь в этой компании уже восемь лет. Тебе не нравится твоя работа?

– Не нравится? Да нет, почему же. Нравится.

– Тогда почему ты вел переговоры с Кроуфордом?

Он пожал плечами и развел руками:

– Он предложил мне сменить работу.

– Он бы тебе ничего не предложил, если бы не знал, что ты подумываешь об уходе.

Форсайт снова замолчал.

– Послушай, Джейсон, я даже не знаю, будет ли у меня здесь работа через год.

– Дуг, ты сумасшедший. Кто тебя выгонит? Тебя в любом случае это не коснется. С такими результатами, как у тебя, вообще не о чем беспокоиться.

– Речь не только обо мне. Я не уверен, что будет со всеми нами.

– Я не очень понимаю, о чем ты.

– Ну, эта служебная записка – она сильно всех испугала. Похоже, дела у Entronics действительно плохи.

– Ничего подобного, – сказал я, – нам просто нужно стать немного более конкурентоспособными. Сократить издержки. И, если честно, большинство наших командировочных расходов действительно несоразмерно велики. В любом случае, Горди уже отменил эти правила. – Мне очень хотелось рассказать ему правду, – что Горди просто воспользовался мною как щитом, заставил сделать всю грязную работу, а потом, когда все дерьмо полилось на меня, бросил одного, – но я решил умолчать об этом.

– Я знаю, – ответил Форсайт, – но меня не покидает ощущение, что это только вершина айсберга.

– Почему?

Он снизил голос до шепота:

– До меня дошли слухи, вот и все.

– Какие именно слухи?

– О том, что Entronics планирует полностью избавиться от отдела продаж видеосистем. Теперь, когда они владеют Royal Meister's, в нас нет нужды.

– Где ты это услышал?

– Неважно. Важно, что я действительно это слышал.

– Это полный бред.

– Это неправда? – теперь он смотрел мне прямо в глаза.

Я энергично покачал головой. Врал, как ребенок, которого застукали на месте преступления с рукой, застрявшей в вазочке с конфетами.

– Абсолютная чушь, – повторил я.

– Правда? – теперь он выглядел окончательно растерянным.

– Разве тебе хочется переезжать в Нью-Джерси?

– Ну, я же вырос в Резерфорде.

– Я не это имел в виду, – быстро сказал я, – теперь, конечно же, мы повысим тебе зарплату до того уровня, который тебе предложили в Sony. Ты прекрасно знаешь, мы не хотим тебя потерять.

– Да, я знаю.

– Дуг, перестань, – сказал я, – ты нам очень нужен здесь. Твой дом в Entronics.

Он не ответил.

– Забудь про эти дурацкие слухи, – сказал я, – не верь всякой ерунде. Увидимся сегодня вечером на игре, – подытожил я, – да?


Около шести часов вечера, как только я наконец собрался уходить домой, зазвонил мой телефон. После пяти вечера обычно звонят те, кто не хочет разговаривать напрямую, а надеется оставить сообщение на автоответчике. У нас это называется «играть в собачку». На самом деле, в наши дни с появлением сотовых телефонов и электронной почты «играть в собачку» становится все сложнее и сложнее, поэтому сразу понятно, когда кто-то пытается провернуть такой трюк.

Франни все еще была в офисе, и я слышал, как она сказала в телефонную трубку:

– Минутку, мистер Назим. Вам повезло. Он только что собрался уходить.

Я попросил ее перевести звонок и вернулся к своему рабочему столу. Возможно, это конец моих мучений, подумал я. Мы давно в подробностях обсудили все цифры, и во время последнего разговора Фредди Назим сказал, что мистер Белкин уже почти готов дать свое финальное согласие. Это была бы моя самая крупная сделка за последние шесть месяцев.

– Привет, Фредди, – сказал я, – как дела?

– Джейсон, – начал он, и по его тону я сразу понял, что мне предстоит услышать не самые приятные новости, – у нас возникло небольшое осложнение.

– Не волнуйся, – успокоил я его, – мы вместе поработаем над этим.

Он выдержал паузу:

– Да, но видишь ли… У меня плохие новости.

– Я слушаю, – это было совсем не то, что мне хотелось бы услышать.

– Мне только что сообщили, что мы будем закупать плазменные панели у Panasonic.

– Что?! – выпалил я. И продолжил уже более спокойным голосом: – Вы даже не вели переговоры с Panasonic.

– Боюсь, что у нас просто нет выбора. Мистеру Белкину настолько понравилась твоя идея, что он решил не медлить ни секунды и начать установку плоских панелей в трех дилерских центрах в течение двух недель.

– Двух недель? Но мы же договорились, что срок поставки три месяца…

– А у Panasonic панели были в наличии, и они согласились поставить их на следующей неделе. Так что у меня действительно не было другого выбора.

Мы не смогли бы произвести сотни плазменных панелей в течение месяца, что уж там говорить о неделе. У Panasonic, скорее всего, был избыток на складе, который обслуживал Северо-Восточный регион.

– Но… но это же была моя идея, – пролепетал я. И тут же пожалел о том, что сказал – это прозвучало ужасно по-детски. – Ты позволишь нам, по крайней мере, собрать для вас то, что у нас есть на складе в настоящий момент?

– Боюсь, что в этом уже нет необходимости, – его голос стал сухим и официальным.

– Фредди, – сказал я, – ты должен дать мне шанс. Хотя бы потому, что я предложил вам эту идею.

– У меня связаны руки. Иногда господин Белкин сам принимает решения, не советуясь со мной. Он хозяин бизнеса. А ты же знаешь поговорку: «Начальник не всегда прав, но он всегда начальник». – Фредди неискренне рассмеялся.

– Фредди…

– Извини меня, Джейсон. Мне очень жаль.


Я отправился на поиски Горди, чтобы он помог мне повлиять на ситуацию – передвинуть кое-какие заказы, кому-то позвонить, чтобы освободить несколько сотен панелей.

Мелани уже ушла домой, но Горди все еще оставался в офисе – стоя разговаривал по телефону, глядя на океанские волны, разбивающиеся о белоснежный песок. Это выглядело очень странно: из окна с рабочего места Мелани было видно, что летний день клонится к закату, а всего лишь в нескольких метрах оттуда кабинет Горди был залит неестественно ярким светом тропического полдня благодаря встроенным в окна панелям PictureScreen. Светом его воображаемого мира.

Я подождал несколько минут. Горди неожиданно обернулся и увидел меня. Сделал вид, что не заметил. Потом гоготнул и несколько раз взмахнул руками, словно описывая круг. В конце концов закончил разговаривать, и я вошел в его кабинет.

На его лице был написан триумф.

– Браво, Стэдман, браво! Это звонил Харди. Послал мне «хардиграмму», позвонил. А еще пригласил пройтись вместе с ним на его новой яхте.

– По какому случаю?

– Стэдман, он просто упал со стула, когда я рассказал ему о своей идее насчет Гарри Белкина. Разместить плазменные панели в сорока двух дилерских центрах – это же просто гениально.

Я кивнул. Я не сказал «пожалуйста», потому что мне никто не сказал «спасибо». Горди просто поздравлял сам себя, потому что неожиданно эта идея превратилась в его собственную.

Он направил на меня свой толстый короткий палец:

– Видишь, это как раз то, что Харди называет «правильный замах» в боулинге. Правильно отправь шар, и тогда первая сбитая кегля сама сшибет все остальные.

– Я не очень понимаю, о чем вы.

– Это как вирус. Как только подпишется Гарри Белкин, все остальные дилерские центры в стране тут же зададутся вопросом: «А собственно, почему у меня не стоят такие панели? Я тоже хочу несколько». Боже, это просто великолепно.

– Великолепно, – подтвердил я. Мне хотелось просто уйти из этого кабинета и отправиться домой.

– Какие последние новости по этой сделке?

– Мне… Мне еще нужно выяснить кое-какие детали, – сказал я.

– Ради всего святого, подпиши ее, парень. Подпиши. Я не хочу ее потерять. Эта сделка, плюс еще несколько крупных контрактов, и мы в безопасности. Как дела с Чикагской Пресвитерианской церковью?

– Думаю, мы близки к завершению.

– А как насчет аэропорта Атланты? Заполучи их, это огромный контракт. Огромный.

– Над ним я тоже работаю. – Аэропорт в Атланте хотел заменить все мониторы, которые использовались для демонстрации информации о рейсах – а это сотни и сотни панелей.

– И?

– Пока непонятно. Слишком рано делать выводы.

– Я хочу, чтобы ты сделал все возможное и подписал сделку с Атлантой, я ясно выражаюсь?

– Я понял, – ответил я, – все под контролем. Послушайте, я хотел…

– Ты поговорил с Дугом Форсайтом? – он одернул лацканы пиджака и поправил галстук.

– Думаю, здесь уже ничего нельзя сделать, Горди. Он уже дал устное согласие…

– Что? «Ничего нельзя сделать»? Ты не мог бы перевести это для меня? Я не понимаю этого. Таких слов нет в моем словарном запасе. А теперь и ты, как член команды «Г», должен понять, что поражения – не для нас. Просто сделай так, чтобы Форсайт остался. Задача ясна?

– Да, Горди.

– Ты в команде «Г» или нет?

– Да, Горди, – ответил я, – я в команде.

4

Я был зол и растерян и поэтому гнал машину на полной скорости. Фредди Назим подставил меня, впрочем, как и Горди, и вот теперь сделка, идею которой он украл, провалилась. Возможно, в этом был свой черный юмор, но сейчас я пребывал в слишком возбужденном в состоянии, чтобы его оценить.

Из автомобильной магнитолы раздавался голос генерала, который вещал о «хищном образе мыслей». Он рычал о том, что «все это очень похоже на царство животных. Девяносто процентов живых существ – добыча, и только десять процентов – хищники. А кто вы?»

Подъехав к дому, я заметил на нашей узенькой, мощенной кирпичом дорожке почти новый черный «мустанг» Курта. Он купил машину у приятеля – владельца автомастерской.

Я поспешил в дом, соображая на ходу, что он может здесь делать. Курт сидел в гостиной, в комнате, которую мы почти никогда не использовали, и разговаривал с Кейт. Оба над чем-то смеялись. Кейт подавала чай с масляным печеньем на антикварном подносе.

– О, привет, – сказал я, – прости, что так поздно, – сказал я Кейт, – столько всего творится в офисе.

– Джейсон, – ответила Кейт, – ты никогда не говорил мне, что Курт к тому же еще и мастер на все руки.

– Просто любитель, – возразил Курт.

– Привет, Курт. Какой сюрприз, а?

– Привет, приятель. У меня была встреча с поставщиком в Кембридже. Я наконец получил одобрение на установку системы биометрического контроля, и мне нужно было уточнить кое-какие детали. И я подумал, что раз уж оказался в ваших краях, то подвезу тебя на сегодняшнюю игру.

– Конечно, буду рад, – ответил я.

– Ты купил себе новый «мерседес»? Классная тачка. Корона для короля, да?

– Взгляни на нашу лестницу, – сказала мне Кейт, – только посмотри, что с ней сделал Курт.

– Перестань, – махнул рукой Курт, – это пустяки.

Я последовал за женой к лестнице, ведущей на второй этаж. Старый истрепанный ковер неопределенного бежевого цвета исчез, обнажив прекрасное дерево. Разрезанный на небольшие прямоугольники ковролин был уложен аккуратными стопками. Рядом такой же аккуратной кучкой лежали обломки плинтуса с острыми, торчащими во все стороны гвоздями и лом с плотницким ножом.

– Кто бы мог подумать, что под этим ковролином такое красивое дерево! – воскликнула Кейт.

– Нельзя было так все оставлять, – сказал Курт, – здесь можно было сломать шею. Кейт беременна, тебе нужно с особой осторожностью относиться к таким вещам.

– Спасибо, очень мило с твоей стороны, – ответил я.

– Я думаю, вам стоит сделать здесь ковровую дорожку, – сказал Курт.

– О, но мне так нравится дерево, – возразила Кейт.

– Его все равно будет видно с обеих сторон, – успокоил ее Курт, – может быть, что-нибудь в восточном стиле. С толстой мягкой подложкой снизу. Так безопаснее.

– А как насчет медных прижимных прутков? – восторженно предложила Кейт.

– Легко, – согласился Курт.

– Говори за себя, – сварливо пробормотал я, – я понятия не имею, как это все делается. А ты все знаешь – и как людей убивать, и как ковролин снять.

Курт проигнорировал мою колкость. А может, просто не воспринял ее как колкость.

– Снять ковролин – это самое простое, – сказал он со скромным смешком, – я работал в отделочной бригаде после школы, выполнял много разных заказов.

– А ты смог бы это сделать? – спросила Кейт. – Ковровую дорожку, прижимные прутки и все остальное? Конечно же, мы заплатим.

– Не волнуйся об этом, – ответил Курт, – твой муж устроил меня на работу. Я перед ним в долгу.

– Ты ничего мне не должен, – возразил я.

– Курт считает, что в гостиной у нас воткнуто слишком много электроприборов в один удлинитель.

– Это опасно, – сказал Курт, – вам нужна еще одна розетка на этой стене. Ее просто установить.

– Так ты еще и электрик? – спросила Кейт.

– Не нужно иметь докторскую степень по электрооборудованию, чтобы поставить розетку. Это просто.

– Он только что поменял проводку во всем своем доме, – сказал я, – при том, что это даже не его дом.

– Боже мой, – Кейт обратилась к Курту, – а есть на свете что-нибудь, чего ты не умеешь?


Курт быстро и уверенно вел свой «мустанг». Я был впечатлен. Большинство водителей, которые выросли за пределами Бостона, теряются под напором агрессии со стороны коренных бостонских автомобилистов. Курт же, несмотря на то, что вырос в Мичигане, справлялся с движением, как местный.

Мы ехали молча добрые десять минут, пока Курт не спросил:

– Эй, приятель, ты зол на меня?

– Зол? На тебя? С чего ты взял?

– Мне показалось, ты разозлился, когда застал меня у вас дома.

– Нет, – кратко ответил я тем самым тоном, который у мужчин означает: «О чем, черт возьми, ты говоришь?»

– Я просто хотел тебе помочь. С лестницей. Мне это нетрудно, а ты так занят своей начальничьей работой.

– Не волнуйся, все в порядке, – сказал я. – Мы с Кейт очень ценим твою помощь. Ты совершенно прав – она беременна, и мы должны быть особенно внимательны.

– Просто я хотел убедиться, что между нами нет недопонимания.

– Да, конечно. Знаешь, у меня сегодня на работе выдался не лучший денек. – Я рассказал ему про свою идею с автомобильными дилерствами, про то, как Горди украл ее, и про то, что в конце концов Гарри Белкин решил купить панели у Panasonic.

– Вот подлец, – сказал Курт.

– Кто, Горди?

– Оба. Про Горди мы все давно знаем. Но этот Гарри Белкин – если уж он решил изменить условия сделки, разве он не должен быть дать тебе хотя бы шанс участвовать в тендере? Хотя бы потому, что это была твоя идея?

– Должен. Но я уже сказал ему, что мы не можем доставить панели раньше, чем через несколько месяцев. Это стандартные условия поставки. Должно быть, у Panasonic были излишки на складе.

– Это неправильно. Несправедливо. Ты должен что-нибудь с этим сделать, приятель.

– Здесь уже ничего не поделаешь. В этом-то вся и проблема. В ближайшие два месяца у нас ничего не будет – нам придется получать товар из Токио.

– Не сиди сложа руки, приятель. Бейся за них.

– Как? Что я могу сделать, взять у тебя оружие и приставить его ко лбу Фредди Назима?

– Я хотел сказать, что иногда незаметные, не видимые врагу действия оказываются самыми эффективными. Как, например, было в Афгане, когда мы нашли их военную базу под Кандагаром, и на ней стоял старый русский вертолет. Один из наших местных информаторов сообщил, что кто-то из высшего руководства «Талибана» использовал этот вертолет, чтобы навещать их секретный штаб в горах. Я подумал, что мы можем просто взорвать эту штуку, а можем поступить и поумнее. Мы дождались четырех часов утра, пока на посту не остался всего один талиб. Я подкрался сзади и потихоньку задушил его. Потом мы пробрались на территорию базы и нанесли РОМ на хвостовую часть вертолета, рядом с задним мотором, и на лопасти несущего винта. Он совершенно невидим.

– РОМ?

– Жидкий реагент от которого металл становится хрупким. Помнишь тюбик, который ты рассматривал среди моих военных трофеев?

– Кажется, да.

– Классная штука. Секретные технологии. Это смесь ртути с другим металлом. Медным порошком или индиевым – неважно. Нанеси ее на сталь, и начинается химическая реакция. Сталь становится хрупкой, как зерновой хлебец.

– Умно.

– Так что ребята из «Талибана» провели обычную проверку на наличие бомб и прочего дерьма, но ничего не нашли, понимаешь? В ту же ночь вертолет разбился, едва поднявшись от земли. Шесть генералов «Талибана» превратились в мясные консервы. А ведь, согласись, это значительно лучше, чем просто взорвать пустой вертолет.

– Да, но где здесь связь с Entronics?

– Я лишь хотел показать, что иногда скрытые действия – самые эффективные. Именно они приносят победу. Не бомбы, не винтовки, не минометные очереди.

– Я бы все же предпочел, чтобы ты не душил Фредди Назима. Это может слегка подпортить наш корпоративный имидж.

– Забудь про Фредди Назима. Я просто пытаюсь тебе втолковать, что пришло время для секретных операций.

– Например?

– Пока не знаю. Не хватает информации. Но я готов тебе помочь, что бы ни пришлось сделать.

Я покачал головой:

– Я не плету закулисных интриг.

– А как насчет некоторых подробностей из трудовой биографии Брайана Борга из Lockwood Hotels? Или Джима Летаски?

Я заколебался:

– Если честно, я после этого чувствую себя как-то некомфортно.

– И ты всерьез полагаешь, что Panasonic обошелся без… «закулисных интриг», как ты это называешь, чтобы заполучить Гарри Белкина?

– Уверен, что все не так чисто. Но я не признаю «око за око, зуб за зуб». Не хочу быть подлецом.

– Позволь мне кое о чем тебя спросить. Убить человека где-нибудь в парке – это уголовное преступление. Но убить человека на поле битвы – героизм. В чем разница?

– Все очень просто. В первом случае – это война, а во втором – нет.

– А я думал, что бизнес – это война, – ухмыльнулся Курт, – это же было во всех книгах, которые ты мне принес. Я прочел их от корки до корки.

– Это фигуральное выражение.

– Странно, – усмехнулся он, – это я упустил.


В этот вечер мы играли против ЕМС, огромной компании с штаб-квартирой в Хопкинтоне – они занимались хранением компьютеров – и снова выиграли. До ребят из ЕМС, похоже, докатились слухи, что наша команда просто преобразилась, так что когда они появились, было похоже, что они уже попрактиковались где-то перед игрой. Дуг Форсайт не появился, что вряд ли было хорошим знаком.

Мои собственные навыки игры в софтбол неожиданно улучшились. Заступив на питчерскую пластину, я почувствовал, небывалую уверенность в себе и начал подавать глубокие дальние мячи. Моя игра на поле тоже улучшилась.

Но вот Тревор Аллард пару раз намеренно бросал мне мяч слишком далеко в сторону или слишком высоко, чтобы я не мог его принять, несколько раз перехватывал у меня мяч, словно бы не доверяя мне. Один раз он бросил мяч в меня в тот момент, когда я не был готов – стоял вполоборота, – и почти лишил меня уха.

После игры мы с Куртом направились к парковке. Тревор уже сидел в своем «порше», и когда мы проходили мимо, из динамиков оглушающе зазвучала песня Кайни Веста «Золотоискатель»: «Малыш, он полон амбиций – взгляни в его глаза» – похоже, это не было совпадением.

Я сказал Курту, что хотел бы сразу вернуться домой, если он не против меня подбросить.

– Ты не хочешь пойти пообедать с ребятами? – спросил Курт.

– Нет. Сегодня был тяжелый день. К тому же я обещал Кейт побыть дома. Она последнее время предпочитает, чтобы я не задерживался допоздна.

– Беременным женщинам необходимо чувство защищенности, – сказал Курт. – Примитивный инстинкт. Послушай меня – я знаю, что говорю. Она милая цыпочка. И к тому же хорошенькая.

– И моя.

– У вас дома все в порядке?

– Нормально, – кивнул я.

– Непростое это дело, брак, – сказал Курт. – А так важно, чтобы на домашнем фронте все было в порядке. Если дома дела идут кувырком, страдает и все остальное.

– Верно.

– А что сегодня случилось с Дугом Форсайтом? – поинтересовался Курт.

– Боюсь, он скоро уйдет от нас в Sony.

– Из-за твоего драконовского письма?

– Письмо, возможно, оказалось последней каплей. Горди не может думать ни о чем другом, хочет, чтобы я вернул Дуга обратно. Я уже и руки ему выламывал, и уговаривал, но ничего не сработало. Он явно хочет уйти. И, по правде говоря, я не могу его винить. Работа с Горди – не самое большое удовольствие на свете.

– Ну, могу поспорить, такой Горди есть в каждой компании.

– Не хочется в это верить, – ответил я, – но откуда мне знать? Я-то работал только в одной компании.

– Послушай, – сказал Курт, – это, конечно, не мое дело, но тебе не стоит позволять Тревору демонстрировать неуважение к себе.

– Это же просто игра.

– Все в этой жизни – игра, – ответил Курт. – Если он считает, что такое неуважение сойдет ему с рук на бейсбольной площадке, то же самое будет происходить и на рабочем месте.

– Это неважно.

– Нет, это очень важно, – подчеркнул Курт. – Очень. Такое нельзя спускать на тормозах.

5

В семь тридцать утра Горди уже допивал третью огромную чашку кофе. Горди, наполненный кофеином до краев – зрелище не из приятных. Он буквально рикошетом отскакивал от стен, бегая по кабинету.

– Пора провести смотр войск, – возвестил он тоном инструктора по рафтингу перед сплавом по сложному участку. – Должен тебе признаться, твоя оценка некоторых сотрудников оказалась чересчур щедрой. Не забывай, что я тоже всех их неплохо знаю. – Он медленно повернулся ко мне лицом.

Я ничего не ответил. Горди прав. Я действительно был щедр в своих оценках. Я также приукрасил достижения отстающих, таких, как Фестино и Тейлор. Я не хотел давать Горди дополнительное оружие – у него и так его было предостаточно.

– Фестино и Тейлору пора подыскивать себе новую работу, – сказал он.

А в чем же тогда был смысл оценки персонала, которую он заставил меня дать каждому по куче всяких показателей, если значение имел лишь один-единственный?

– Кэлу осталось два года до пенсии, – напомнил я.

– Он уже много лет на пенсии. Просто никому не говорил.

– А Фестино всего лишь нужно немного помочь, направить его в нужную сторону.

– Фестино большой мальчик. Мы много лет держали его за ручку. Организовали дополнительное обучение после школы. Оберегали и пестовали.

– А что если перевести его во внутренние продажи?

– Чтобы он и там все завалил? Таминек прекрасно справляется с внутренними продажами. Фестино и так слишком долго прожил на кислородной подушке. Ему надо было в свое время заканчивать свою юридическую школу. Пришло время отключить кислород и выгнать его отсюда.

– Горди, – сказал я, – у Фестино семья, ипотечный кредит. Ребенок учится в частной школе.

– Ты, наверное, не понял. Я не спрашиваю твоего совета.

– Я не могу этого сделать, Горди.

Он пристально посмотрел на меня:

– И почему меня это не удивляет? Почему мне все время кажется, что ты не подходишь для команды «Г»?


Мне никогда не приводилось никого увольнять, и сейчас я должен начать с шестидесятитрехлетнего старика.

Кэл Тейлор плакал в моем офисе.

Я не знал, что мне с этим делать. Я толкнул ему через стол коробку с бумажными салфетками и принялся уверять, что в этом нет ничего личного. Хотя был один сугубо личный аспект – его неспособность выбраться из бутылки с виски, чтобы брать телефонную трубку и выслушивать бесконечные отказы, с которыми ежедневно приходится сталкиваться каждому менеджеру по продажам.

Не стану утверждать, что мне было больнее, чем ему. Но мне действительно было очень плохо. Он сидел передо мной в кресле в своем дешевом сером летнем костюме, который носил, не снимая, годами. Наверное, Кэл купил этот костюм в приступе иллюзорного оптимизма еще во времена президента Линдона Джонсона. Воротник рубашки истрепался. Его белые волосы были зачесаны назад с помощью геля, а желтые от никотина усы аккуратно подстрижены. Он покашливал сильнее, чем обычно.

И он рыдал.

В Entronics существовала строго соблюдаемая процедура увольнения. Никакой самодеятельности. После меня сотрудник должен был пойти в отдел персонала и пройти консультацию психолога из службы трудоустройства уволенных. В обязанности психолога входило рассказать об условиях медицинской страховки и сообщить, в течение какого времени он будет по-прежнему получать зарплату. Потом сотрудник отдела безопасности должен вывести его из здания. Это было окончательным унижением. Проработать сорок лет в компании, чтобы потом тебя вывели за двери, как мелкого воришку.

Когда все формальности были соблюдены, Кэл встал и спросил:

– Ну и как ты себя чувствуешь?

– Я?

Он взглянул на меня глазами больной собаки:

– Ты счастлив? Нравится быть палачом Горди? Исполнителем его приговоров?

Вопрос не требовал ответа, так что я промолчал. Я чувствовал себя так, словно только что получил коленом по яйцам. Я мог только догадываться, насколько было плохо ему. Закрыв дверь офиса, я рухнул в кресло и смотрел сквозь стекло, как он идет, опустив плечи, через ряды рабочих столов к своему месту.

Я видел, как он разговаривает с Форсайтом и Гарнетом. У меня зазвонил телефон, но я не стал брать трубку – звонок приняла Франни. Она вызвала меня по интеркому и спросила, буду ли я разговаривать с Барри Улазевицем из Чикагского Пресвитерианского Госпиталя. Я ответил, что занят. Она прекрасно знала, что я не разговариваю по телефону и в кабинете у меня никого нет, поэтому спросила:

– С тобой все в порядке?

– Все хорошо, не волнуйся, спасибо, – ответил я, – просто мне нужно несколько минут побыть одному.

Кто-то принес Тейлору охапку картонных коробок. Пока он паковал свои вещи, несколько человек собрались около его стола. Тревор метал злобные взгляды в мою сторону.

Это было как пантомима похорон – я все мог видеть, но ничего не слышал. Слух разлетелся быстро, словно круги на воде. Одни подходили к нему и говорили краткие соболезнующие речи, а потом быстро убегали. Другие делали многозначительные жесты, проходя мимо, но не останавливаясь. Забавно наблюдать, как сотрудники крупной компании ведут себя с тем, кого только что уволили. Увольнение чем-то похоже на серьезное заразное заболевание – на каждого, кто остановился, чтобы выразить соболезнование, было двое, кто предпочитал не подходить близко, чтобы не подхватить заразу. Или просто не хотели, чтобы их видели о чем-то дружески разговаривающими с бедным Кэлом – лишний раз старались подчеркнуть свой нейтралитет.


Когда я поднял телефонную трубку, чтобы попросить Фестино зайти ко мне, раздался стук в дверь.

Это был Фестино.

6

– Стэдман, – произнес Фестино, – скажи мне, что это не ты только что застрелил старого Кэла Тейлора.

– Сядь, Рики, – сказал я.

– Я просто не верю своим глазам. Это уборщики трупов? Команда по слияниям и интеграции? Это они отдают такие приказы?

Мне ужасно хотелось сказать, что это была не моя идея, но это прозвучало бы слишком уклончиво. Хотя и было чистой правдой. Вместо этого я произнес:

– Пожалуйста, сядь, Рики.

Он сел:

– А почему Горди сам не сделал этого, а? Мне казалось, он бы с удовольствием занялся этим лично. Он же любит такие вещи.

Я ничего не ответил.

– Как твой друг, я должен тебе сказать – мне не нравится, что с тобой происходит в последнее время. Ты становишься отрицательным героем.

– Рики, – попытался я перебить его.

Но его было уже не остановить:

– Сначала это идиотское «Письмо капитана Квига». Теперь ты стал палачом Горди. В этом нет ничего хорошего. Я говорю тебе это откровенно, как друг.

– Рики, пожалуйста, остановись на секунду.

– Итак, Тейлор первый, кого выбросили за борт кормить акул, да? Первый герой, которого голосованием выгнали с острова? Кто следующий, я?

Прежде чем отвести взгляд, несколько секунд я смотрел ему прямо в глаза.

– Ты шутишь, верно? Джейсон, с такими вещами не шутят.

– Тридцать процентов сотрудников должны покинуть компанию, Рики, – мягко сказал я.

Кровь отлила у него от лица. Фестино недоверчиво покачал головой.

– Если ты меня уволишь, кто же будет проверять твои контракты? – тихо спросил он.

– Мне ужасно жаль.

– Джейсон, – произнес он, и в его голосе появились вкрадчивые нотки, – у меня есть семья, которую нужно кормить.

– Я знаю. Ненавижу все это.

– Нет, ты ничего не знаешь. Entronics покрывает страховку для моей жены и детей.

– У тебя же не отбирают все, Рики. Страховки будут действовать еще полтора года.

– Я должен платить за школу, Джейсон. Знаешь, сколько стоит эта школа? Около тридцати тысяч долларов в год.

– Ну, ты же можешь…

– Они не предоставляют стипендий. По крайней мере, не таким, как я.

– Муниципальные школы в том районе, где ты живешь, тоже очень хороши, Рики.

– Не для ребенка с синдромом Дауна, Стэдман, – его глаза излучали ярость и влажно блестели.

На несколько секунд я потерял дар речи.

– Рики, я понятия не имел.

– Джейсон, это твое решение?

– Горди, – сказал я наконец, чувствуя себя трусом, которым я, собственно, и был.

– А ты просто исполняешь приказы. Как в Нюрнберге.

– Вроде того, – сказал я. – Прости. Я знаю, как это ужасно.

– К кому я могу обратиться, чтобы обжаловать решение? Горди? Я поговорю с Горди, если ты думаешь, что это поможет что-то изменить.

– Это не поможет, Рики. Он уже все решил.

– Тогда ты можешь поговорить с ним за меня, верно? Ты теперь его золотой мальчик. Тебя он послушает.

Я молчал.

– Джейсон, пожалуйста.

Я все еще молчал. И умирал изнутри.

– Но из всех них им оказался именно ты, – сказал он. Медленно встал и направился к двери.

– Рики, – позвал я. Он остановился, не поворачиваясь, рука осталась лежать на ручке двери. – Дай мне поговорить с Горди.


Мелани остановила меня на пути к офису Горди.

– Он разговаривает по телефону с Харди, – сказала она.

– Я вернусь позже.

Она заглянула сквозь жалюзи в кабинете Горди:

– Судя по жестам, он почти закончил.

Мы с Мелани немного поболтали о планах ее мужа, Боба, купить франчайзинговую лицензию на открытие сетевой забегаловки по продаже сэндвичей, популярную в центральной части Бостона. Я даже не представляю себе, где они могли наскрести столько денег. Боб работал на страховую компанию.

Наконец Горди повесил трубку, и я вошел.

– Мне нужно поговорить с вами насчет Фестино, – сказал я.

– Если он начнет вести себя неадекватно, позови охрану. А он может, ты знаешь, сорваться с катушек. В нем это есть.

– Нет, я не об этом, – я рассказал ему про ребенка Фестино и про специальную школу, про которую мы все дружно думали, что это элитная школа для одаренных мальчиков в голубых пиджачках и шапочках.

Глаза Горди стали похожи на бусинки. Я уставился на его прическу, потому что не мог смотреть ему в глаза. Они казались более припухшими, чем обычно. Он выглядел так, словно недавно покрасил свои волосы.

– Меня это не волнует, – сказал он.

– Мы не можем так поступить.

– Ты думаешь, мы работаем в благотворительной организации? Что-нибудь вроде службы социальной поддержки населения?

– Я не стану этого делать, – сказал я. – Я не уволю Фестино. Не могу так с ним поступить.

Горди наклонил голову на сторону и выглядел заинтригованным.

– Ты отказываешься?

Я шумно сглотнул, надеясь, что Горди этого не услышал. У меня было ощущение, что я только что пересек какой-то офисный Рубикон.

– Да, – ответил я.

Последовало бесконечно долгое молчание. Его взгляд был безжалостным. Потом он произнес, неспешно и взвешенно:

– Хорошо. Пока. Но после TechComm, мы с тобой еще поговорим.

TechComm была огромной телекоммуникационной выставкой, где мы всегда давали роскошный обед для своих лучших клиентов. В прошлом году выставка проходила в Лас-Вегасе. В этом году – в Майами. Горди всегда был распорядителем ужина и предпочитал держать эту тему в секрете до последнего.

– Не хочу никаких революций до TechComm.

– Конечно, – ответил я.

– Знаешь, что? Я думаю, что у тебя просто кишка тонка.

Может быть, впервые в жизни я ему не ответил.

7

Сегодня я хотел уйти из офиса вовремя. Курт достал билеты на Red Sox. Мне нужно было заскочить домой, сменить костюм на джинсы с футболкой, поцеловать Кейт и успеть на стадион «Фенвей» к семи часам.

Я как раз закрывал свой модный кейс, когда увидел Дуга Форсайта, стоявшего за дверью моего офиса.

– Привет, Дуг, – сказал я, – заходи.

– Есть минутка?

– Конечно.

Осторожно оглядевшись, он медленно сел.

– Помнишь, что ты говорил мне вчера? Я принял это очень близко к сердцу.

Я кивнул, не очень представляя, к чему он клонит.

– Я все тщательно обдумал. Знаешь, ты прав. Мой дом действительно в Entronics.

– Правда? – обрадовался я. – Это же замечательно! Все будут просто в восторге, что ты остаешься.

В этот момент на моем экране выскочило моментальное сообщение от Горди. Оно гласило: «ПОЗВОНИ МНЕ НЕМЕДЛЕННО». И буквально тут же еще одно: «ГДЕ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ТЕБЯ НОСИТ? БЫСТРО КО МНЕ!»

Я повернулся к клавиатуре и напечатал ответ: «НА ВСТРЕЧЕ, БУДУ ЧЕРЕЗ МИНУТУ».

– Ну и славно, – ответил Дуг. Странно, его голос не показался мне счастливым.

– Дуг, – сказал я, – скажи, что ты рад этому.

– Я рад. Все правильно. Так что… все остается, как есть.

– Ты хочешь, чтобы мы повысили твою зарплату до уровня, предложенного Sony, – с нажимом сказал я. – Мое обещание остается в силе. Перешли мне предложение или дай письмо, и я об этом позабочусь.

Он медленно и глубоко выдохнул:

– В этом нет необходимости… Я не хочу разводить вас на деньги.

Еще ни один менеджер по продажам за всю историю западной цивилизации не произносил таких слов. Ну, даже если и произносил, то в душе не был с ними согласен. Я тут же насторожился. Что происходит?

– Дуг, – сказал я, – я взял на себя обязательство. Но не заставляй уговаривать себя.

Форсайт встал:

– Да нет, я же сказал – все в порядке. Я остаюсь. Меня все устраивает. Все хорошо, правда.

Он вышел, а я еще некоторое время словно оглушенный сидел в кресле. Потом повернулся к монитору и увидел еще одно моментальное сообщение от Горди. В нем было три слова: «НЕМЕДЛЕННО. КАКОГО ЧЕРТА?»

Я отправил ответ: «УЖЕ ЛЕЧУ».

Провожая взглядом Форсайта, я заметил, что Тревор Аллард мрачно наблюдает за мной со своего рабочего места. Фоном рабочего стола на его компьютере была фотография его любимого «порше». Интересно, насколько Тревор осведомлен об условиях предложения, которое получил Форсайт, и что ему известно о решении Дуга остаться. Наверняка Тревор уговаривал его уйти…

Горди сидел откинувшись в своем комфортном кресле, заложив руки за спину, и улыбался, словно лунатик.

– Почему ты так долго?

– Ко мне в офис только что зашел Дуг Форсайт, – ответил я, – он остается.

– О, правда? – насмешливо спросил он. – Интересно, с чего бы вдруг.

– О чем ты, Горди?

– Форсайт ни с того ни с сего потерял интерес к Sony. Вот так, вдруг, на пустом месте.

– Да, выглядит довольно странно, – согласился я.

– Интересно, в чем же дело? – вслух подумал Горди. – Что такое могло случиться, чтобы птица столь высокого полета, как Форсайт, отказался от предложения, которое как минимум на тридцать процентов больше того, что он получает здесь, а?

– Может быть, не хотел переезжать в Нью-Джерси?

– Он просил тебя поднять зарплату до уровня, предложенного Sony?

– Нет.

– А тебе не показалось это странным?

– Вообще-то, показалось.

– Ты попросил посмотреть предложение Sony?

– Хотите сказать, что Форсайт все это выдумал?

– О нет. Он не настолько изощрен.

– И что же тогда?

Горди наклонился всем телом вперед, положил локти на стол и торжествующе произнес:

– Чертово предложение отменили.

– Это невозможно!

– Я не шучу. Мне только что позвонил один из моих приятелей, который работает в Sony. Что-то произошло. Какая-то нестыковочка. Кто-то в верхах очень не хочет, чтобы Дуг Форсайт работал в Sony. Подозреваю, это кто-то повыше Кроуфорда. Сегодня с утра Форсайт был поставлен в известность, что предложение недействительно.

– Но почему?

Горди покачал головой:

– Понятия не имею. Никто не знает. Наверное, что-то всплыло. Сам теряюсь в догадках. Но вопрос закрыт. Форсайт возвращается на историческую родину. – Он хихикнул. – Обожаю, когда происходит такое вот дерьмо.


По дороге домой я не особенно вслушивался в рык бравого генерала из магнитолы, в которую был вставлен диск «Бизнес – это война». У меня перед глазами стоял Кэл Тейлор, которого выводил из здания сотрудник отдела безопасности – не Курт, кто-то другой. Я думал о Фестино. О Дуге Форсайте и о том, что Sony отозвала свое предложение – это было неслыханно.

Голос из динамиков ревел: «За один период размножения тигровая песчаная акула производит на свет только одного детеныша. Почему? Потому что в материнской утробе самый сильный детеныш пожирает своих братьев и сестер. Или возьмем, к примеру, пятнистую гиену. Щенки рождаются с полностью прорезавшимися передними зубами, и если в помете оказываются двое детенышей одинакового пола, один убивает другого при рождении. Самка беркута откладывает два яйца, но более сильный птенец обычно съедает более слабого в течение двух первых недель жизни. Почему? Выживает сильнейший!»

Я выключил звук.

Постепенно мне удалось успокоиться. Я тихо вошел в дом. Теперь Кейт взяла за правило возвращаться с работы пораньше и отдыхать после обеда в гостиной. Ее утренняя тошнота прошла, но она стала быстро уставать.

Пол в прихожей был выложен под старину каменными плитками, каждый шаг отдавался эхом. Я снял обувь и прошел в гостиную в носках. Кондиционер работал на полную мощность.

– Ты сегодня рано, – Кейт сидела на своей жесткой антикварной софе и читала. Я подумал, что наконец-то эта мебель смотрится в нашем доме уместно.

– Привет, малышка, – поцеловав ее, сказал я. – Как ты себя чувствуешь? – Она уже успела переодеться в домашнюю одежду. Я проскользнул рукой ей под футболку к поласкал животик.

– Даже не знаю. Немного странно.

– Странно? – встревоженно переспросил я.

– Да нет, просто немного тошнит. Изжога. Все как обычно. Джейсон, нам нужно поговорить.

– Да, конечно.

Фраза «нам нужно поговорить» обычно звучит не менее зловеще, чем «мы обнаружили опухоль».

Кейт похлопала рукой по диванчику рядом с собой:

– Присядь.

– В чем дело? – Я сел и исподтишка взглянул на часы. Отметил про себя, что у меня есть максимум десять минут на то, чтобы переодеться в джинсы и футболку с надписью «Red Sox» – иначе я ни за что не успею на стадион «Фенвей» вовремя.

– Послушай, дорогой. Я хочу извиниться. Я изводила тебя, потому что мне не нравилось, что ты так много работаешь, и я думаю, что это было несправедливо по отношению к тебе.

– Не переживай, – я не сержусь. – Мне не хотелось, чтобы мой ответ прозвучал так, словно я пытаюсь свернуть разговор, но ввязываться в продолжительную беседу тоже не хотелось.

– Я знаю, что Горди требует от тебя почти невозможного, и мне просто хочется, чтобы ты знал, как я тебя ценю. Мне стыдно за свое поведение в детском магазине.

– Ничего страшного, – сказал я.

– Ничего страшного? С каких пор ты стал так считать?

– А что?

– Просто оглядись вокруг, – она широко раскинула руки, – наш дом просто великолепен, и все это благодаря тебе. Благодаря тому, что ты так много работаешь. Все здесь благодаря тебе. И я этого никогда не забуду.

– Спасибо, – сказал я. Встал и снова поцеловал ее в щеку. – Мне пора бежать.

– Куда ты?

– На стадион. Я же тебе говорил.

– Ты идешь с Куртом?

– Да, – ответил я, – мне нужно переодеться.

Когда я снова спустился вниз, Кейт уже была на кухне – готовила себе вегетарианский бутерброд и брокколи. Заметьте, совершенно добровольно.

Я поцеловал ее на прощание.

– А тебе разве не интересно, как я провела день? – спросила она.

– Прости. Как ты сегодня?

– Просто невероятно. У Мари сегодня открылась выставка в художественной галерее, и я была на торжественном открытии как представитель фонда. Она приехала с тремя детьми – у нее же нет здесь ни родственников, ни няни. Так что я предложила ей последить за детьми, пока она давала интервью обозревателю раздела «Культура» из газеты Boston Globe.

– Ты присматривала за тремя детьми?

Она кивнула:

– Целый час.

– О Боже.

– Я знаю, о чем ты думаешь. Считаешь, что это было настоящей катастрофой, да?

– А что, разве не так?

– Ну, сначала так и было. Первые десять минут я была уверена, что просто сойду с ума. Но потом – не знаю, как, но у меня все получилось. На самом деле, все не так уж сложно. В этом даже что-то есть. И знаешь, Джейсон, я поняла, что могу это сделать. Просто могу, и все.

Ее глаза были полны слез, и я почувствовал, что мои тоже наполняются слезами. Я поцеловал ее и сказал:

– Извини, мне пора бежать.

– Беги, – ответила она.

8

Как обычно, вокруг стадиона «Фенвей Парк» собралась толпа. Спекулянты спрашивали, не найдется ли лишнего билетика или не желаю ли я купить его, торговцы вразнос предлагали жареные сосиски, хот-доги и программки. Как мы и договаривались, я нашел Курта около турникетов рядом с входом в ворота «А». Я был удивлен, когда увидел рядом с ним женщину, которую он по-хозяйски обнимал за талию.

У нее были медные волосы с красноватым отливом – каскад мелких кудряшек. Короткая маечка персикового цвета, плотно облегала ее огромные груди. Осиную талию и роскошную задницу подчеркивали короткие джинсовые шорты. Спутница Курта была ярко накрашена – темные тени, густо покрытые тушью ресницы и кроваво-красная помада.

Как только прошел мой первый инстинктивный восторг самца при виде физически привлекательной самки, я тут же почувствовал разочарование. Это был совсем не тот тип женщины, с которым я мог представить себе Курта. Он никогда не упоминал о том, что у него есть девушка, но, с другой стороны, кого попало не водят на игры Red Sox. Слишком трудно достать билеты.

– Привет, босс, – сказала она, прикоснувшись к моему плечу вытянутой рукой.

– Простите, что опоздал, – сказал я.

– Еще не было даже первой подачи, – ответил Курт. – Джейсон, познакомься: это Лесли.

– Привет, Лесли, – сказал я. Мы пожали друг другу руки. У нее были очень длинные ярко-красные ногти. Она улыбалась, я улыбался в ответ, и мы смотрели друг на друга несколько секунд, не зная, что сказать.

– Итак, вперед, – скомандовал Курт.

Я шел рядом с ними вдоль трибун бейсбольного стадиона в поисках нашей секции и чувствовал себя третьим лишним.

Когда мы добрались до лестницы, ведущей наверх к нашей секции, Лесли объявила, что ей нужно в «комнату для маленьких девочек» – так она назвала туалет. Надежд на то, что мы увидим первую подачу, оставалось все меньше.

– Она хорошенькая, – сказал я Курту, когда Лесли удалилась в «комнату для маленьких девочек». – Как ее фамилия?

Курт пожал плечами:

– Спроси у нее сам.

– Вы давно встречаетесь?

Он взглянул на часы:

– Около восемнадцати часов. Подцепил ее вчера вечером в баре.

– Я, пожалуй, возьму себе сэндвич с мясом и сыром. Ты хочешь?

– Не ешь это дерьмо, – ответил Курт, – посмотри, как ты изменился к лучшему. Не стоит травить свой организм такой дрянью.

– А как насчет фенвейской сосиски? – Это знаменитые хот-доги, которые продаются прямо рядом с трибунами. Один из секретов, который раскрывается с многолетним опытом посещения стадиона, заключается в том, чтобы не покупать сосиски в киосках, где они чаще всего чуть теплые или вообще холодные. Гадость.

– Нет, это не для меня..

У меня тоже пропал аппетит.

– Как дела на работе?

– Хорошо, – ответил Курт, – занимаюсь проверкой кое-каких сведений, меняю карточки доступа в здание. Вчера ездил в Вествуд. Обычная рутина. Хотя мне пришлось начать расследование по делам одного из сотрудников.

– Правда? Кого именно?

– Не могу сказать. Ты его не знаешь. Продает краденые жидкокристаллические мониторы через еВау. Пришлось установить дополнительную видеокамеру для наблюдения и вытащить жесткий диск из его компьютера.

– Ты его поймаешь?

– Уверен. А еще у нас готова к внедрению система биометрического контроля, так что всем сотрудникам придется зайти в отдел безопасности в течение ближайших нескольких дней и оставить свой отпечаток пальца. – Он неожиданно посмотрел на меня. – Что с тобой? Ты совсем не спишь по ночам?

– Почему, сплю.

– Явно недостаточно. Проблемы на домашнем фронте?

– Да нет, – ответил я, – это все Горди.

– Горди просто ублюдок, – сказал Курт, – он один сам по себе стоит целого курса на выживаемость.

– Да, но разница заключается в том, что Горди не пытается воспитать из меня настоящего солдата.

– Это правда. Он пытается тебя выдавить. Уже собрался. Ты должен что-то с этим делать.

– Что значит «уже собрался»? Тебе что-то известно?

Курт выразительно помолчал ровно столько, сколько необходимо, чтобы я понял, что ему действительно кое-что известно.

– Одной из моих прямых обязанностей является мониторинг офисной электронной почты, – сказал он.

– Вы занимаетесь такими вещами?

– Это наша работа. Поиск по ключевым словам и все такое прочее.

– Но его электронную почту ты читал совсем по другой причине, – предположил я. – Ты не должен был этого делать.

– Это часть моей работы, – парировал он.

– Что он обо мне писал?

– Ты для него явная угроза. Нам нужно что-то с ним сделать.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Конечно. Видишь ли, Горди не понимает того, что его положение совсем не так уж незыблемо, как ему кажется.

– Что это значит?

– Японцам не нравится его стиль. Его непрофессионализм. Его грубость.

– Я не знал об этом, – сказал я, – пока он решает поставленные задачи, они им довольны. А он решает. Так что ему не о чем беспокоиться.

Курт покачал головой.

– Он расист. Ненавидит японцев. А японцам это не нравится. Мне довелось кое-что почитать. Японцев приводит в восторг напористый американский стиль менеджмента. Но они никогда не потерпят антияпонский расизм. Поверь мне, стоит ему хоть раз проявить свои националистские взгляды публично, и его карьере конец. Покатится вниз так быстро, что у тебя голова закружится смотреть.

– Он слишком умен, чтобы совершить такую глупость.

– Возможно, – согласился Курт.

Вошла Лесли, окутанная удушающим облаком дешевых духов. Она обвила рукой Курта и схватила его за задницу.

– Давайте, наконец, найдем свои места, – предложил он.


Я был на стадионе «Фенвей» множество раз, может быть, сто, но каждый раз заново ощущаю радостную дрожь, когда поднимаюсь по ступенькам и неожиданно передо мной появляется игровое поле – сочная зеленая трава, поблескивающая в лучах солнца или прожекторов, красная кирпичная крошка, толпы зрителей.

У нас были потрясающие места, прямо за скамейкой команды Red Sox, в двух рядах от поля. Со своих мест мы могли видеть, как телеоператор одного из спортивных каналов меняет объективы на камере, а юное блондинистое создание, готовящееся стать телезвездой, подкрашивает губы помадой.

Лесли не слишком разбиралась в бейсболе и хотела, чтобы Курт объяснял ей по ходу игры, что происходит. Он сказал, что сделает это позже.

– Сегодня есть хорошая новость, – прошептал я Курту во время игры, – Дуг Форсайт решил остаться.

– Серьезно?

В этом вся прелесть бейсбола: посреди игры есть множество пауз, когда можно поговорить.

– Да, что-то случилось с его предложением от Sony. Кто-то передумал – предложение было отозвано. Никогда раньше о таком не слыхал.

– Курт, – вдруг сказала Лесли, – похоже, я даже не знаю, какой у тебя знак зодиака.

– Мой знак? – переспросил Курт, поворачиваясь к ней. – Мой знак – «НЕ БЕСПОКОИТЬ».

Мы разговаривали так много, что пропускали большую часть игры, поэтому все время смотрели на огромное электронное табло, где показывали повторы.

– Я даже не вижу, что произошло, – сказал Курт.

– Экран просто отвратительный, – согласился я.

– У нас должно быть что-нибудь получше. – Он имел в виду Entronics, и я с интересом заметил, как быстро он стал говорить о компании «мы».

– Боже мой, конечно. Это старый диодный широкоформатный RGB видеоэкран. Должно быть, ему около шести или семи лет, но технология движется вперед семимильными шагами. У нас есть видеоэкраны широкого формата с высоким качеством разрешения, и они безупречно четкие.

– Ну и?

– Ну и – что?

– Я знаю ассистента менеджера по техническому оборудованию. Можешь с ним поговорить. Он подскажет, с кем стоит вести переговоры.

– О замене табло? Интересная идея.

– Точно.

– Да это просто великолепная идея, приятель.

– У меня их миллион.

Неожиданно кто-то из команды Sox красиво ударил по мячу, и весь стадион встал.

– Что только что произошло? – спросила Лесли. – Это было хорошо или плохо?

9

Я вошел в свой кабинет ровно в семь утра, бодрый и немного расслабленный после особенно активной тренировки в зале Курта. Переделал кучу бумажной работы, закончил несколько отчетов, немного сам поиграл в «собачку» – оставил на автоответчике сообщения людям, с которыми не хотел разговаривать по телефону. После того как меня прокатил Фредди Назим с Гарри Белкиным, из тридцати сделок, над которыми я работал в настоящий момент, двумя самыми крупными с большим отрывом остались Пресвитерианский госпиталь и – гигант из гигантов – аэропорт Атланты. Я отправил им несколько писем. Поискал информацию по другим автомобильным дилерам в стране. Бог мой, несколько сетей были действительно очень крупными. По сравнению с AutoNation со штаб-квартирой в Форт-Лаудердейле и United Auto Group из Сикейкоса в Нью-Джерси, дилерская сеть Гарри Белкина выглядела просто местной лавчонкой. Белкин занимал четырнадцатое место в списке крупнейших дилерских сетей. Самое обидное заключалось в том, что я потратил столько сил и времени на эту сделку и мы были так близки к ее завершению.

Идея насчет табло, возникшая во время игры Red Sox, также запала мне в душу. Чем больше я о ней думал, тем привлекательнее она мне казалась. Табло на стадионе «Фенвей» представляло собой видеоэкран размером приблизительно семь на девять с половиной метров, сделанный на основе светодиодной технологии – это множество крошечных пикселей, расположенных примерно в двух с половиной сантиметрах друг от друга. Каждый пиксель состоит из набора светодиодов, которые содержат специальные химические соединения, испускающие свет разного цвета при подаче напряжения. Все это устройство управляется специальным видеодрайвером. С большого расстояния смотрится замечательно – как огромный телеэкран. Но только с большого расстояния.

Электронные цифровые табло широко распространены по всему миру. Небольшой экскурс в Интернет, и я узнал, что самое крупное находится в центре Берлина, на Курфюрстендам. На Таймс-сквер в Нью-Йорке есть огромная реклама Coca-Cola и логотип NASDAQ, а еще есть огромное табло на здании Reuters в Лондоне и на площади Пикадилли и, конечно же, масса экранов установлена в Лас-Вегасе.

Что в этих экранах действительно здорово, так это то, что вы можете полностью изменить изображение на экране, просто нажав несколько клавиш на клавиатуре компьютера. Технологии далеко шагнули вперед с тех дней, когда для того чтобы повесить новое сообщение, нужно было лезть наверх, срывать старое и клеить новое. Теперь все было делом нескольких секунд.

Технология действительно интересная, но ее основной недостаток заключается в том, что изображение получается зернистым, грубым. Зрителю видно, что оно состоит из отдельных цветных точек. Как ни крути, а этой технологии уже больше десяти лет. Entronics никогда не производил эти огромные дисплеи для наружного использования – диоды имели свою специфику. Кроме того, наши жидкокристаллические и плазменные панели никогда не обладали достаточной яркостью, чтобы успешно работать на улице.

Но теперь все изменилось. Теперь у нас было кое-что поярче светодиодных экранов. Наш новый прототип гибкого экрана OLED PictureScreen, один из которых висел на окне в офисе Горди, обладал высоким разрешением, низким уровнем излучения, был приспособлен к работе в любых погодных условиях – словом, он был на порядок лучше всего, что сейчас представлено на рынке.

Стадион «Фенвей» мог стать лишь началом, первым пробным шаром. Установив PictureScreen от Entronics над лучшей бейсбольной площадкой в Бостоне, я мог начать установку на всех остальных бейсбольных стадионах страны, а потом перенести опыт и на футбольные стадионы. Потом настала бы очередь Таймс-сквер и площади Пикадилли, а затем – Курфюрстендама и Лас-Вегаса. Динамические рекламные щиты. Рок-концерты. Тур де Франс. Формула один. Каннский кинофестиваль. Ватикан. Они использовали огромные телеэкраны вокруг площади Святого Петра для трансляции торжественной мессы, которую служил сам Папа, или для трансляции похорон Папы, и бог знает для чего еще. Разве Ватикан, с его бесконечными финансовыми ресурсами, не должен использовать лучшие технологии?

Я удивлялся, почему до сих пор никто в руководстве Entronics в Токио не подумал об этом? Это же так просто. И это огромный бизнес.

И ведь экраны нужны не только на улицах. Почему бы не подумать об информационных экранах внутри помещений – в аэропортах, в торговых центрах, в больших универмагах, в фойе компаний…

Иногда я сам себе удивляюсь.

Пребывая практически в состоянии аффекта, я набросал бизнес-план, в котором изложил свое видение того, как PictureScreen производства Entronics может завоевать весь мир. Я быстро пробежался по недостаткам технологий, представленных на сегодняшний момент на рынке. Нашел две компании, которые поставляли электронные цифровые табло по всему миру – нам бы пришлось с ними работать, потому что у нас не было необходимой инфраструктуры, чтобы полностью создавать табло самостоятельно. Это было настоящей бомбой.

К девяти часам утра я закончил черновик служебной записки, которая, по моему мнению, должна была перевернуть Entronics с ног на голову, спасти наше подразделение и вознести меня на вершины менеджмента. Ну, не на самый верх, но почти. Не до Токио, конечно, – я же не японец.

И что же теперь? Что мне с этим делать? Отдать Горди, чтобы он украл у меня идею и присвоил себе все почести? Но не мог же я просто отправить ее по электронной почте в Токио. В нашей компании так дела не делались.

Я заметил, как мимо моего кабинета проходит сухопарый японец в больших очках. Йоши Танака. Шпион, посол, проводник в мир недоступных снежных вершин Токио.

Йоши был моим счастливым билетом. Мне следовало поговорить именно с ним. Я взмахнул рукой, приглашая его в свой кабинет.

– Джейсон-сан, – сказал он, – привет.

– Йоши, предположим, у меня есть одна потрясающая идея, и я хочу поделиться ею с тобой, чтобы услышать твое мнение.

Он нахмурил брови. Я рассказал ему о бизнес-плане, который только что составил. Сколько дохода, по моему мнению, эта концепция может принести компании. Мы уже разработали технологию – это затраты прошлого периода, которые мы уже все равно понесли. В дополнительных исследованиях нет необходимости.

– Понимаешь, нам больше не нужно стыковать вместе маленькие панели, чтобы получить большую, – сказал я, – наш PictureScreen сделает сегодняшние диодные дисплеи устаревшими, как ламповые телевизоры. Потенциал для получения прибыли просто огромен!

Чем больше я говорил, тем убедительнее все звучало. Но потом я увидел, что Йоши смотрит на меня с непониманием. Он не понял ни слова из того, что я ему говорил. Пять минут я просто сотрясал воздух.


После обеда я спустился в отдел безопасности и в течение тридцати секунд прикладывал указательный палец к биометрическому сенсору, чтобы машина запомнила мои отпечатки. Вернувшись, зашел в кабинет Горди и сказал, что мне нужно несколько минут на то, чтобы рассказать ему об одной идее.

Я осознал, что, хочется мне того или нет, но придется поделиться своим открытием насчет электронных табло с Горди. Без его поддержки идея так и останется нереализованной идеей.

Он откинулся назад в своем кресле, сложил руки за спиной, приняв любимую самодовольную позу «давай-ка, удиви меня».

Я рассказал ему. Передал распечатку бизнес-плана.

– О, теперь ты решил заняться маркетингом, – сказал он, – ты не забыл, что работаешь в отделе продаж? Хочешь перебраться в Санта-Клару? Или в Токио?

– Мы имеем право подавать свои идеи.

– Не трать зря время.

Я был обескуражен:

– Почему это потеря времени?

– Поверь мне, эта идея так стара, что у нее выросла уже длинная борода. Ее уже обсуждали на последней встрече по планированию производства в Токио, и японские инженеры сказали, что ничего не получится.

– Почему?

– Недостаточно яркости или чего-то там еще, чтобы использовать на открытом воздухе.

– Я проверил технические спецификации PictureScreen – он такой же яркий, как диодный экран.

– И еще что-то с излучением.

– Никакого излучения нет. В этом-то и прелесть.

– Послушай, Джейсон. Забудь об этом, хорошо? Я не инженер. Но это не сработает.

– Вам не кажется, что стоит написать об этом в Токио?

– Джейсон, – терпеливо повторил Горди. Побарабанил пальцами по обложке бизнес-плана. – Я – эксперт по переменам. По контролю качества. Я специально изучал технологию внедрения инноваций в компании, понимаешь? Но я знаю, когда нужно сдаться, а тебе этому еще только предстоит научиться.

Я колебался. Почувствовал себя разбитым.

– Хорошо, – наконец сказал я и встал, собираясь забрать свой бизнес-план, но Горди схватил его со стола раньше меня, смял в руке и бросил в мусорную корзину.

– А теперь послушай, о чем ты должен подумать. TechComm. С первой же секунды, как мы приземлимся в Майами, а до этого осталось всего несколько дней, я хочу, чтобы ты направил все силы на наших реселлеров и партнеров. И не забудь о том, что в первый вечер после открытия выставки Entronics дает большой обед для лучших клиентов с их менеджерами. Я буду там распорядителем. И я хочу, чтобы ты был там в своей лучшей форме. Договорились? Занимайся своим делом. Нам нужно спасти подразделение.

10

Черный «мустанг» Курта был запаркован на дорожке перед домом.

Я тихонько вошел в дом. Почувствовал укол недоверия и тут же устыдился своих мыслей. Кейт и Курт разговаривали, сидя в гостиной. Они не слышали, как я вошел.

– Это уже чересчур, – услышал я голос Кейт, – работа просто пожирает его. Все, о чем он хочет разговаривать, – это Горди и «Банда братьев».

Курт что-то пробормотал в ответ, и Кейт сказала:

– Но ты не думаешь, что Горди всегда будет ему мешать? Он никогда не даст ему продвинуться по службе?

– У меня уже горят уши, – сказал я.

Оба подскочили от неожиданности.

– Джейсон! – воскликнула Кейт.

– Простите, что прервал вас.

Кейт повернулась в кресле. Тоже антикварном и тоже покрытом ситцем, но значительно более удобном, чем диванчик.

– Ты что-нибудь замечаешь? – спросила Кейт.

– Кроме того, что моя жена крутит роман с моим другом?

– Стены, дурачок.

Я посмотрел на стены в гостиной, и все, что я увидел – это картины в рамах, которые Кейт собрала за годы работы в фонде Meyer Foundation.

– Ты принесла новые картины? – для меня они все выглядели одинаковыми.

– Ты не заметил, что наконец они висят ровно?

– А, точно. Действительно, очень ровно.

– Это все Курт, – объявила Кейт.

Курт скромно покачал головой:

– Я всегда предпочитаю вешать картины на два крючка – знаешь, такие медные, с тремя штифтами.

– Я тоже, – ответил я.

– А еще я использовал уровень. Их трудно повесить ровно без уровня.

– Мне тоже всегда так казалось, – поддакнул я.

– А еще Курт починил капающий кран в ванной, который всегда сводил нас с ума, – сказала Кейт.

– Меня он никогда особенно не беспокоил, – сказал я. Курт сделал это, Курт сделал то. Меня сейчас стошнит.

– Там просто была нужна новая шайба и прокладка, – пояснил Курт. – Немного пакли и регулируемый гаечный ключ.

– Курт, это очень мило с твоей стороны, – сказал я, – а у тебя совершенно случайно оказались с собой в кейсе пакля, регулируемый гаечный ключ и прокладки?

– Джейсон, – с упреком сказала Кейт.

– Я храню множество разных инструментов в ящике на складе у моего приятеля в автомастерской, – ответил Курт, – и просто заскочил туда по дороге. Ничего особенного.

– Ты опять встречался с поставщиком в Кембридже?

Он кивнул:

– Я думал, что просто заскочу на минутку, чтобы сказать «Привет», но Кейт решила не оставлять меня без дела.

Я бросил победный взгляд в сторону Кейт.

– Кейт, мы все еще собираемся сегодня в кино? – спросил я.

Курт понял намек и откланялся, а Кейт приступила к невероятно долгому и утомительному процессу приготовления к выходу. В него обязательно входило посещение душа «на минутку», сорок пять минут на высушивание волос феном, потом макияж, который она всегда накладывала так тщательно, словно собиралась шествовать по ковровой дорожке под прицелом тысяч фотоаппаратов за «Оскаром». Ну а потом наступало время неизбежной сумасшедшей гонки, чтобы успеть в кино вовремя. И, конечно же, чем больше я ее торопил, тем медленнее все происходило.

Я сидел в спальне и нетерпеливо наблюдал за тем, как она красится.

– Послушай, Кейт, – сказал я.

– Мм? – она подводила губы чем-то похожим на карандаш.

– Я не хочу, чтобы ты и дальше использовала Курта.

– Использовала? О чем ты говоришь? – она остановилась, не закончив линию, и повернулась ко мне.

– Ты обращаешься с ним, как со слугой. Каждый раз, когда он приходит, ты заставляешь его что-нибудь починить.

– Ой, Джейсон, перестань, он всегда сам все предлагает. Скажи, ведь по нему не скажешь, что ему это не нравится, верно? Я думаю, это помогает ему чувствовать себя полезным. Нужным кому-то.

– Ага. Знаешь, мне все это кажется немного – не знаю, мещанским, что ли.

– Мещанским?

– Ну, словно ты – хозяйка этого дома, а он твой слуга.

– Или, может быть, я – Леди Чаттерлей, а он – мой лесник, да? – саркастически спросила она.

Я пожал плечами. Собственно, не понял, что она имела в виду.

– Мне кажется, или я чувствую аромат ревности?

– Перестань, – сказал я. – Не говори ерунды.

– Ты завидуешь, да?

– Боже мой, Кейт. Чему?

– Не знаю. Может быть, тому, что он такой рукастый. Такой мужик.

– Мужик, – повторил я. – А кто, по-твоему, я? Король Людовик Шестнадцатый? Ради бога, мой отец работал на заводе.

Она покачала головой и мягко фыркнула:

– Когда ты сказал мне, что он был в спецназе, я ожидала чего-то, ну, не знаю, другого. Может быть, грубого. Прямолинейного. А он такой невероятно тактичный. – Она хрипло хихикнула. – К тому же довольно привлекательный.

– Привлекательный? И что это значит?

– О, ну ты же знаешь, что я имею в виду. Не то… не то, что я ожидала увидеть, вот и все. Не будь ревнивцем, дорогой. Ты мой муж.

– Да, а кто он? Кто-то вроде твоего воина из племени Иохимбе с плевательной трубкой и мачете?

– Яномамо.

– Не важно.

– Ну, иногда мачете – это именно то, что нужно, – сказала она.


В машине я какое-то время дулся на нее, но когда мы приехали, уже окончательно остыл.

Моя жена любит фильмы с субтитрами. Я люблю фильмы, в которых машины разбивают стены из стекла. Ее самый любимый фильм – чешская драма «Поезда под пристальным наблюдением». Она любит неспешные, созерцательные картины, предпочтительно на сербском или польском…

А мой самый любимый фильм – это «Терминатор-2».

Я люблю фильмы, а не кинокартины. Мои требования очень просты: шумные взрывы, автомобильные гонки, немного насилия и несколько пикантных сцен с обнаженной женской натурой.

Не стоит удивляться, что мы направились в кинотеатр на площади Кендалл в Кембридже, где показывают иностранные фильмы, и посмотрели картину, действие которой происходит в Аргентине. Молодой священник, который лежит в коме, влюбляется в парализованную танцовщицу. Вернее будет сказать, что смотрела кино Кейт, а я тайком поглядывал на свой смартфон, спрятанный за ведерком с попкорном. Парень из Чикагского Пресвитерианского госпиталя, заместитель вице-президента по рекламе и связям с общественностью, снова поменял все свои пожелания по плазменным панелям, которые они хотели установить в сотне операционных. К тому же он хотел, чтобы я изменил цены в предложении. Технический директор международного аэропорта в Атланте сказал, что в Pioneer ему сообщили, что их плазменные панели обладают лучшим разрешением и лучше передают черно-белое изображение, чем панели Entronics, и интересовался, насколько это соответствует действительности. Будь я проклят, если проиграю эту сделку Pioneer.

А еще пришло письмо от Фредди Назима. Он просил ему перезвонить. Черт возьми, что бы это могло значить?

– Тебе понравилось? – спросила Кейт по дороге к машине. Чтобы заплатить за парковку, нужно было взять талончик в одном месте, а деньги отдать совершенно в другом. Похоже, эту систему экспортировали еще из Советского Союза.

– Да, – ответил я, – было очень живенько.

Я решил, что ей должен понравиться такой ответ, но она переспросила:

– А какая часть?

– Ну… почти все, – выкрутился я.

– А о чем там шла речь?

– Где?

– В фильме. Какой был сюжет?

– Это что, контрольная?

– Да, – ответила она, – в чем там было все дело?

– Кэти, перестань, – нажатием кнопки на брелке я открыл двери и обошел машину, чтобы распахнуть перед ней дверь.

– Нет, я серьезно, – сказала она, – мне кажется, ты даже не в курсе, о чем вообще был фильм. Ты весь фильм занимался только своим смартфоном. Что, кстати, довольно сильно раздражало всех вокруг нас.

– Кейт, я только пару раз взглянул на него. – Она стояла, отказываясь садиться в машину. – Мне действительно очень нужно было кое-что проверить.

– Но это же один из тех редких вечеров, что мы проводим вместе, – ответила она, – ты должен остановиться.

– А я думал, ты понимаешь, что это – одно из последствий моей новой работы. Разве мы не говорили об этом? Перестань, садись в машину.

Она продолжала стоять, скрестив руки на груди. Ее беременность становилась все заметнее.

– Тебе нужно что-то изменить в жизни. Это становится бесконтрольным.

– Ты сама знаешь, что мы никогда не будем жить с тобой той жизнью, которая была у тебя, когда ты была ребенком. По крайней мере, пока ты замужем за мной.

– Хватит, Джейсон, – она огляделась вокруг, словно ей показалось, что нас кто-то подслушивает. – Боже мой, мне кажется, я создала чудовище.

11

Ровно в восемь тридцать утра я позвонил Фредди Назиму – я знал, что он приходит на работу именно в это время.

– Джейсон, – воскликнул он таким радостным голосом, словно был страшно рад моему звонку. – Тебе удалось узнать, когда ты сможешь поставить плазменные панели, о которых мы говорили?

– А разве вы не договорились с Panasonic? Ты же сказал мне, что они обещали доставить вам мониторы в течение недели. Что-то изменилось?

Он выдержал паузу:

– Вчера они доставили нам все мониторы. Но возникла одна небольшая проблемка. Ни один из мониторов не работает.

– Ни один!

– Ни единый. Без малейших признаков жизни. Panasonic заявляет, что у них что-то произошло на складе в Вествуде. Какая-то утечка – если не ошибаюсь, хлор. Похоже, хлор разъел микросхемы, и сотни телевизоров с плоскими экранами и мониторов, хранившиеся на этом складе, вышли из строя. Проблема в том, что они не смогут заменить поставленные панели как минимум несколько месяцев, а Гарри Белкин спит и видит, чтобы они работали уже сегодня.

Я отвечал медленно, пока мой мозг бешено просчитывал варианты:

– Ну, – сказал я, – ты обратился по адресу.


Я нашел Курта в Центре управления коммуникациями, на первом этаже, около главного входа. Я отправил сообщение на его пейджер, что хочу немедленно увидеться, и он предложил мне спуститься к нему.

Стены Центра управления были покрыты мониторами, передающими изображения с камер видеонаблюдения. В центре находилась большая изогнутая панель управления, за которой сотрудники в флисовых свитерах – в помещении было очень холодно из-за работы системы кондиционирования, поддерживающей оптимальную температуру для компьютеров – что-то печатали на клавиатурах или болтали друг с другом. На мониторах все здание было видно как на ладони: каждый вход, каждая серверная, зоны общего пользования; камеры отслеживали, как люди входят, выходят из здания и перемещаются по нему. Было что-то пугающее в том, сколько информации о компании можно увидеть в этой комнате.

Курт стоял, скрестив на груди руки, и разговаривал с одним из сотрудников в флисовом свитере. Он был одет в голубую рубашку и рельефный галстук и выглядел, как большой начальник. Насколько я знал, парни в свитерах работали по контракту, так что Курт действительно был их боссом.

– Здорово, – сказал он, увидев меня. Он выглядел озабоченным. – Что случилось?

– Нам нужно поговорить, – сказал я, сжав его плечо.

Взгляд Курта стал жестким.

– Давай поговорим.

– Наедине, – подчеркнул я, первым вышел из Центра управления в холл и нашел свободную комнату отдыха. Она была завалена старыми газетами, пустыми коробками из-под пончиков и кофейными стаканчиками. В комнате пахло так, словно тут тайком покуривали.

– Мне только что позвонил Фредди Назим.

– Тот парень от Гарри Белкина?

– Верно. Он рассказал мне, что все доставленные мониторы Panasonic были в нерабочем состоянии, так что он снова хочет иметь дело с нами.

– Да это же отличная новость! Твоя большая победа.

Я в упор посмотрел на него:

– На складе Panasonic в Вествуде была утечка газообразного хлора. Он испортил печатные платы в мониторах.

– Ты хочешь, чтобы я что-то сделал для тебя?

– Я думаю, ты все уже сделал, – тихо ответил я.

Он прищурился. По его лицу ничего нельзя было прочитать. Потом отвернулся, изучая пустую коробку из-под пончиков. И наконец произнес:

– Ты же получил клиента обратно, так?

У меня упало сердце. Он действительно это сделал.

А если он сделал это, стоит ли даже задаваться вопросом, он ли был причиной событий, в которых меня обвинял Тревор? Проблемы с машиной Тревора. Плазменная панель, умершая на презентации Тревора для Fidelity. Пустой компьютер Глейсона. Отозванное предложение Дугу Форсайту.

Что еще он натворил?

– Курт, все совсем не так, как я хотел.

– Panasonic подставил тебя. Такое не прощают.

– Да ты представляешь себе, в каком дерьме мы оба окажемся, если хоть кто-нибудь догадается связать нас со всеми этими происшествиями?

Теперь он выглядел раздраженным.

– Приятель, я хорошо знаю, как заметать следы.

– Ты не должен заниматься такими вещами, – сказал я, – возможно, вредительство – это и приемлемый метод в спецназе, но отнюдь не в мире бизнеса.

Он смотрел мне прямо в глаза:

– А я ожидал хоть немного благодарности.

– Нет, Курт. Никогда больше так не делай. Понятно? Я больше не нуждаюсь в твоей помощи.

Он пожал плечами, но его глаза остались похожими на льдинки:

– Ты ничего не понимаешь, да? Я забочусь о своих друзьях. Всегда. Потому что считаю это правильным. Как говорят на флоте, «лучший из друзей, худший из врагов».

– Что ж, хорошо, – ответил я, – рад, что мы не враги.

12

У меня были билеты на утренний рейс на Майами из бостонского аэропорта Логан, поэтому на работу я не пошел. Решил выспаться. Относительно, конечно. Кейт уютно свернулась калачиком рядом со мной в постели, что было очень приятно, пока я не взглянул на часы. Почти восемь часов утра! Я вскочил с кровати и лихорадочно стал заканчивать сборы, начатые накануне.

– Доброе утро, Кейт, – сказал я, – ты не собираешься сегодня на работу?

Она что-то пробормотала в подушку.

– Что?

– Я сказала, что не очень хорошо себя чувствую.

– Что с тобой?

– Схватки.

Встревоженный, я перебрался на ее половину постели:

– Вот здесь, внизу?

– Да.

– Это нормально?

– Не знаю. Я беременна впервые.

– Позвони ДиМарко.

– Да ничего страшного.

– Позвони ему в любом случае.

Она отправила ему сообщение на пейджер, пока я в спешке заканчивал сборы, чистил зубы, принимал душ и брился. Когда я вернулся из ванной в спальню, она уже снова спала.

– Он перезвонил?

Она перевернулась в кровати:

– Он сказал не беспокоиться. Просил позвонить ему, если будет мазать или начнется кровотечение.

– Ты позвонишь мне на сотовый?

– Не беспокойся об этом, дорогой. Я позвоню, если что-то будет не так. Ты надолго уезжаешь?

– Выставка длится три дня. Подумай о том, сколько иностранных фильмов ты успеешь посмотреть, пока меня не будет.


Почти вся «Банда братьев» была на борту рейса Delta в Майами. Все, кроме Горди, сидели в экономическом классе. Горди летел бизнесом. Это был его вклад в экономию – отказ от перелетов первым классом.

У меня было место около прохода, в нескольких рядах от остальных ребят, и я радовался тому, что рядом со мной осталось несколько пустых мест. До того момента, пока мимо меня не проскользнула женщина с кричащим грудным ребенком. Она что-то начала говорить малышу по-испански, но тот не унимался. Затем она засунула палец ему в подгузник, развернула его и начала переодевать извивающееся создание прямо у себя на коленях. Аромат детских испражнений был просто удушающим.

Я подумал: «Боже милостивый, это то, что вскоре ожидает и меня? Смена подгузников в самолете?»

Сменив подгузник, мамаша свернула его, закрепила липкими застежками и запихнула сверток в карман впереди стоящего кресла прямо перед собой.

За моей спиной ребята из Entronics вели себя шумно, словно расшалившиеся студенты. Я обернулся, чтобы посмотреть, что там происходит. Они громко смеялись над картинкой в журнале, которую показывал какой-то парень. Его лица я не видел. Тревор махнул ему рукой, и они оба разразились хохотом. Парень легонько толкнул Тревора в плечо и повернулся – я увидел, что это Курт.

Заметив меня, он подошел ко мне по проходу.

– Это место занято? – спросил он.

– Привет, Курт, – осторожно сказал я. – Что ты здесь делаешь?

– Работаю. Обеспечиваю безопасность стенда. Не против, если я присяду?

– Садись, но, возможно, это чье-то место.

– Так и есть. Мое, – сказал он, протискиваясь мимо меня. Он повернулся к латиноамериканке с младенцем: – Buenos dias, seniora, – произнес он на отличном испанском. Она что-то ответила. Затем он повернулся ко мне. – Кубинка, – прошептал он и втянул ноздрями воздух, почувствовав аромат испачканного подгузника. – Это ты? – он попытался шуткой разрядить напряженность.

Я холодно улыбнулся, чтобы показать, что понял шутку, но не нахожу ее забавной.

– Ты по-прежнему отказываешься от моей помощи?

Я кивнул.

– Включая информацию, которая касается лично тебя? Я натолкнулся кое на что.

Я заколебался. Медленно вдохнул и еще медленнее выдохнул. Я не мог позволить ему продолжать в том же духе. Это было неправильно, и я это знал.

Но соблазн был непреодолим.

– Ладно, – сказал я, – выкладывай, что там у тебя.

Он расстегнул молнию на нейлоновой папке, вытащил коричневый скоросшиватель и передал мне.

– Что это? – спросил я.

Он тихо ответил:

– Помнишь ту идею, которая появилась у тебя на стадионе «Фенвей»?

– Электронные табло?

– Взгляни сюда.

Я замешкался в нерешительности, но потом открыл скоросшиватель. В нем были распечатки е-мейлов от Горди Дику Харди, исполнительному директору американского подразделения Entronics.

– Думаю, наш исполнительный директор был в Токио, на встрече директоров подразделений. Но он приедет на TechComm.

– Он никогда не пропускает выставку. – Я пробежал письма глазами. Горди был в восторге от собственной «гениальной идеи», которая пришла ему в голову. «Революционно» новая область применения существующих технологий, которая привела бы Entronics к лидерству на мировом рынке. Электронные табло! Он даже не потрудился перефразировать мои слова: «Издержки прошлых периодов уже учтены в бюджете». И: «Технология позволит Entronics занять достойную территорию на карте рынка цифровых табло». И, наконец: «PictureScreen сделает сегодняшние диодные дисплеи устаревшими, как ламповые телевизоры».

– Он меня достал, – сказал я.

– Я так и думал. Этому уроду не сойдет с рук то, что он тебя подставляет.

– О чем ты говоришь?

– Я ничего не говорю.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем. На поле битвы некогда размышлять. Надо действовать.

– Нет, – отрезал я, – никакой помощи.

Он молчал.

– Я настаиваю, – повторил я.

Он продолжал молчать.

– Перестань, Курт. Не надо. Пожалуйста.

13

Нас поселили в большом роскошном отеле, непосредственно примыкающем к выставочному центру. В каждой комнате был балкон с видом на Майами и на Мексиканский залив. Я уже успел позабыть, как мне нравится Майами, несмотря на невыносимую жару летом, и задавался вопросом, почему не переехал сюда жить.

Я позанимался в гостиничном фитнес-центре и заказал поздний ланч прямо в номер, чтобы совместить его с чтением электронной почты и звонками. Я позвонил Кейт и спросил, как она себя чувствует, и она ответила, что схватки прошли и она чувствует себя значительно лучше.

Я должен объяснить, что TechComm – это одна из крупнейших выставок в аудио- и видеоиндустрии. Это настоящая Мекка для специалистов. На нее приезжают двадцать пять тысяч человек из восьмидесяти стран, и все эти люди так или иначе связаны с мультимиллионной индустрией, построенной худенькими очкастыми выпускниками хороших школ. Теперь вам должно быть понятно, почему кульминацией выставки является не торжественный банкет и церемония награждения, а сравнительная демонстрация жидкокристаллических проекторов.

В пять часов вечера я оделся в неформальную деловую одежду по-майамски, что означало свежую рубашку-поло и легкие брюки из хлопка, и направился вниз на приветственный коктейль. Коктейль ознаменовал собой официальное открытие выставки. Спустившись вниз, я увидел всю «Банду братьев» и Горди, одетых точно так же, как я. Для нас были приготовлены отличные закуски, приличная выпивка и дрянная музыка. Участники разбирали свои бейджи, программы работы выставки и решали, какие семинары и дискуссии им стоит посетить в свободное от работы на стенде время. «Принципы дизайна аудио и видеотехники»? «Основы видеоконференций»? Наверное, интересно было бы побывать на «Будущем цифрового кино».

До меня долетали обрывки разговоров: «…разрешение по умолчанию тысяча девятьсот двадцать на тысячу восемьдесят… четыре миллиона пикселей позволяют создать видеоизображение высокого разрешения… зоны нестабильного приема сигнала… безупречное воспроизведение…» Фестино сообщил мне, что NEC разыгрывает спортивный Corvette, и интересовался, можем ли мы участвовать в розыгрыше. Потом он сказал:

– Эй, посмотри. А вот и наш большой дядя.

Дик Харди вошел на прием, словно Великий Гэтсби. Он был крупным, ухоженным мужчиной с большой головой, румяным лицом и массивной нижней челюстью. Он выглядел словно актер, приглашенный на роль большого босса – возможно, именно поэтому наши японские повелители и назначили его на эту работу. На нем был легкий голубой пиджак поверх белой льняной рубашки.

Горди поспешил к нему со своими медвежьими объятиями. Поскольку Харди был значительно выше Горди, руки Горди забавно обхватили Харди где-то на уровне живота.


Несмотря на свою специфику, TechComm – очень интересная выставка. На следующее утро все было уставлено огромными панелями и дисплеями, кругом проводились мультимедийные презентации. На стенах, состоящих из видеоэкранов, показывали анонсы фильмов и рекламные ролики. На одном стенде была представлена виртуальная реальность в виде дворца эпохи Ренессанса – в него даже можно было войти – все было сделано с помощью голограмм. Настоящее волшебство! Можно было заглянуть в будущее. Люди из мира кино и театра изучали последние новинки в области обработки звука. Одна компания показывала свою домашнюю беспроводную цифровую систему передачи видеоизображения. Другая приглашала посетителей попробовать беспроводную конференц-связь. Еще одна представляла цифровые сенсорные экраны для уличного применения.

Мы представляли наш PictureScreen, который был вмонтирован в большое нарисованное окно, а также наши самые большие и лучшие плазменные и жидкокристаллические дисплеи и шесть новейших, самых легких и ярких жидкокристаллических проекторов для школ и офисов. Я немного поработал на стенде, приветствуя посетителей, но большую часть времени провел на встречах с крупными клиентами. Провел два бизнес-ланча. Курт и еще пара ребят из технического отдела пришли заранее, чтобы собрать стенд, протянуть все провода и спрятать коробки. Теперь Курт в основном находился около стенда, приглядывая за оборудованием и особенно за неохраняемой зоной позади стенда. Я заметил, что он стал пользоваться популярностью у «Банды братьев».

Горди я видел редко. Он вместе с Диком Харди проводил продолжительную встречу с какими-то представителями Bank of America. Конечно же, я был с ним безупречно вежлив. Подонок. В перерыве между встречами Горди зашел на стенд, удостоил некоторых рукопожатия, а потом отвел меня в сторонку.

– Мои поздравления по поводу сделки с дилерскими центрами Белкина, – сказал он, кладя руку мне на плечо. – Ты видел пресс-релиз, который только что разослал Дик Харди?

– Уже?

– Дик Харди не теряет времени даром. Акции Entronics на Нью-Йоркской фондовой бирже уже подскочили.

– Всего лишь из-за одной сделки? Да это же просто маленький прыщ на большой заднице Entronics.

– Все дело в тенденции. Кто идет в гору, а кто катится вниз. К тому же как нельзя более вовремя – Entronics объявил о заключении сделки на TechComm. Здорово. Просто супер.

– Очень вовремя, – согласился я.

– Знаешь что, Стэдман? Я начинаю думать, что, похоже, недооценил тебя. Когда вернемся, мы должны сходить куда-нибудь вместе – ты, я и наши половинки, а?

– Звучит очень заманчиво, – ответил я с бесстрастным выражением лица.

Чуть позже я провел разведку боем, пройдясь по стендам конкурентов. Посетители собирали бесплатные сувениры – всякую чушь вроде чехлов для пейджеров, пляжных полотенец и летающих тарелок. Я остановился на стенде одной компании, которая производила вращающиеся видеоэкраны и всепогодные жидкокристаллические дисплеи для наружного использования с обзором в 360 градусов. Я снял свой бейджик участника, чтобы выглядеть потенциальным покупателем. На стенде компании, которая продавала большие уличные и внутренние жидкокристаллические экраны, собранные из небольших модульных панелей, я задержался надолго, задавал кучу вопросов о шаге пикселей и коррекции цвета. Возможно, на работников стенда произвели впечатление такие вопросы, как о количестве нитов, что означает степень яркости, и о технологии оценки согласованности вокселя по цвету. Но я отнюдь не ставил себе задачу показаться им очень умным. Мне действительно важно было знать, каких успехов смогли достичь конкуренты. Они рассказали мне, что их видеоэкраны использовались на концертах Стинга, «Металлики» и «Ред Хот Чили Пепперс».

Я внимательно осмотрел стенд компании под названием AirView Systems, которая поставляла информационные табло с расписаниями рейсов для аэропортов. Они являлись одним из наших главных конкурентов в борьбе за контракт с аэропортом Атланты, так что мне было очень интересно ознакомиться с их предложениями. AirView была небольшой компанией, поэтому весь топ-менеджмент ошивался на стенде. Я познакомился со Стивом Бингхэмом, финансовым директором компании – красивым мужчиной где-то около пятидесяти лет, с благородными седыми волосами, тонкими чертами лица и глубоко посаженными глазами.

Потом я остановился около стенда Royal Meister, который был больше нашего и еще более густо покрыт плазменными и жидкокристаллическими панелями и проекторами. Молоденький менеджер, работавший на стенде, суетился вокруг меня, приняв за потенциального покупателя. Он вручил мне свою визитку, ему не терпелось продемонстрировать мне лучшие и новейшие модели. Я узнал в нем себя пять лет назад. Он спросил мою визитку. Я похлопал по карманам и с сожалением признался, что, должно быть, оставил их в гостиничном номере, и повернулся, намереваясь поскорее убраться отсюда. Я надеялся, что он не увидит меня на стенде Entronics, когда начнет свою разведку по стендам конкурентов.

– Позвольте мне познакомить вас с нашим новым вице-президентом по продажам, – сказал молоденький менеджер.

– Спасибо, но, боюсь, мне пора на семинар.

– Вы уверены? – спросил женский голос. – Я всегда рада пообщаться с потенциальными покупателями.

Я не узнал ее с первого взгляда. Мышиный цвет волос превратился в медовый со светлыми прядками. И я впервые увидел ее с макияжем.

– Джоан, – ошеломленно произнес я. – Вот это встреча.

– Джейсон, – сказала Джоан Турек, протягивая мне руку, – я не вижу у тебя бейджика участника – ты больше не работаешь в Entronics?

– Да нет, просто задевал его куда-то, – ответил я.

– Вместе с визитками, – поддакнул молодой менеджер по продажам, выведенный из себя моим обманом.

– А я думал, что ты работаешь в FoodMark.

– Здесь неожиданно открылась вакансия, и я не смогла устоять. Meister хотел заполучить кого-нибудь с глубоким пониманием рынка видеосистем, и так получилось, что я была свободна. Плотоядность не была обязательным требованием к кандидату.

В том, что Royal Meister пригласил Джоан Турек на работу, не было ничего удивительного. В войне за выживание между подразделениями, когда лишь одна структура должна была остаться в бизнесе, она была настоящим сокровищем. Джоан знала все наши скелеты в шкафу, знала обо всех наших ошибках, слабостях и недоработках.

– Ты выглядишь просто потрясающе, – сказал я.

– Это все Даллас, – пожала она плечами.

– Выходит, ты получила должность, равную Горди, – сказал я.

– Хотела бы я заниматься тем же, чем он. Большая часть моего рабочего времени уходит на планирование слияния.

– То есть, ты планируешь, что произойдет с твоими подчиненными?

Она снова улыбнулась:

– Скорее, что произойдет с твоими подчиненными.

– Ты выглядишь, как кошка перед миской со сметаной, Джоан, – эту фразу я позаимствовал у старого Кэла Тейлора.

– Двухпроцентной сметаной. Ты же меня знаешь.

– Я думал, ты терпеть не можешь Даллас.

– Шейла выросла в Остине. Так что не все так плохо. Знаешь, есть такое полезное изобретение – кондиционер.

– В Далласе готовят отличные стейки.

– Я по-прежнему вегетарианка. – Ее улыбка погасла. – Я слышала про Фила Рифкина. Какой ужас. Он был хорошим парнем. Гениальным. Немного странным, конечно, но я никогда бы не подумала, что он способен на самоубийство.

– Я бы тоже.

– Он был особенным. И очень печальным.

Я кивнул.

– Я видела пресс-релиз, который выпустил Дик Харди. Если я правильно поняла, Горди удалось заключить крупную сделку с сетью автомобильных дилерских центров Гарри Белкина.

– Для меня это тоже было новостью, – сказал я. – Мне казалось, что это я заключил сделку, но, действительно, откуда мне знать?

Она подошла поближе и вышла со мной со стенда.

– Джейсон, я могу дать тебе непрошенный совет?

– Конечно.

– Ты всегда мне нравился. Ты знаешь об этом. Уходи сейчас, пока еще можешь. Не жди, пока тебя и остальных ребят выбросят на улицу. Гораздо проще искать новую работу, пока у тебя есть старая.

– Джоан, но еще ничего не известно, – слабо возразил я.

– Джейсон, я говорю с тобой как с другом. Можешь назвать меня крысой, но я чувствую, когда корабль начинает идти ко дну.

Я ничего не ответил, просто смотрел на нее несколько долгих секунд.

– Не пропадай, – сказала она.

14

Когда первый день работы выставки подходил к концу, я снова зашел к нам на стенд, чтобы узнать у своих ребят, с кем им удалось познакомиться. Фестино уже вытащил тюбик очистителя для рук и яростно пытался убить все болезнетворные бактерии, которые он наверняка подхватил, пожимая руки нечистоплотным клиентам. Курт работал, подготавливая оборудование к ночи.

– Пойдешь на гала-ужин? – спросил я его.

– Не пропущу такую возможность, – ответил он.

По дороге к себе в номер, куда я направился, чтобы принять душ и переодеться в костюм, я заметил стоящего около лифтов Тревора.

– Как успехи, Тревор? – спросил я.

– Очень занимательно, – ответил он, – всегда приятно натолкнуться на старых приятелей.

– Кого ты встретил?

Лифт звякнул, и мы вошли внутрь. Мы были одни в кабине.

– Своего приятеля из Panasonic, – сказал он.

– Правда?

– Он рассказал мне, что тебе удалось подписать контракт с Гарри Белкиным только потому, что вся поставка плазменных панелей Panasonics скончалась по дороге к Белкину.

Я кивнул. Кроме обычного беспокойства от пребывания в стальном гробу, я ощутил панический страх другого рода.

– Это очень странно, – ответил я.

– Очень. И очень некстати для Panasonic. Но кстати для тебя.

– И для Entronics.

– Ну конечно. И – совершенно случайно – это твоя сделка. Большая победа. Большая удача, да?

Я пожал плечами.

– Знаешь, – ответил я, – мы сами творим свою удачу.

Или кто-то творит ее для нас.

– Все это наводит на серьезные размышления, – осторожно сказал Тревор. Мы оба внимательно изучали кнопки лифта. К сожалению, телевизора в этом лифте не было. Что сегодня могло бы стать словом дня? Обвинение? Инсинуация? – Я кое-что вдруг вспомнил. Презентацию для Fidelity. У меня тогда тоже умерла панель, помнишь?

– Тревор, мы это уже обсуждали.

– Ну да. Я тогда потерял контракт с Fidelity. А еще несколько месяцев назад были проблемы с машиной – если ты не забыл, я тогда потерял Pavillion. А потом вдруг у Брета пропали все данные с компьютера.

– Ты продолжаешь упорствовать в этом бреде?

– С твоими противниками все время случаются неприятности, да? Похоже, это тенденция.

Лифт звякнул – мы прибыли на нужный этаж.

– Верно, – подытожил я. – Если ты параноик, это еще не значит, что за тобой никто не гонится.

– Джейсон, я этого так не оставлю, – сказал он мне в спину, когда мы развернулись, чтобы идти каждый в свою комнату. – Мы с Бретом собираемся все раскопать. Я уверен, что за всем этим стоишь именно ты, и я собираюсь узнать правду. Обещаю тебе.

15

Я позвонил Кейт, сполоснулся в душе и надел костюм с галстуком для торжественного ужина. Entronics арендовал для него один из бальных залов отеля Westin. Как всегда, Горди до последнего хранил тему ужина в секрете.

Его гала-ужины на TechComm всегда были верхом экстравагантности. В прошлом году темой ужина было телешоу «Кандидат», а он, конечно же, был Дональдом Трампом. В позапрошлом году темой стал сериал «Остаться в живых». Каждый участник получил бандану и должен был съесть миску «грязи», сделанной из раскрошенного шоколадного печенья и мармеладных червей. Горди всегда произносил необычную речь, часто на грани фола, наполовину шутливую, наполовину назидатёльную.

Мы все терялись в догадках, что ждет нас на этот раз.

Войдя в зал, я с удивлением обнаружил, что весь он был превращен – наверное, ценой немыслимых денег – в боксерский ринг. С помощью проекторов Entronics на стены были спроецированы старинные постеры с объявлениями о боях – на бумаге горчичного цвета, с большими, грубо напечатанными белыми и красными буквами и черно-белыми фотографиями боксеров. Среди них были такие рекламные постеры, как «ДЖЕРСИ ДЖО ВОЛКОТТ ПРОТИВ РОКИ МАРЧИАНО», «КАССИУС КЛЕЙ ПРОТИВ ДОННИ ФЛИМАНА» и «ШУГАР РЕЙ ФОРСАЙТ ПРОТИВ ГЕНРИ АРМСТРОНГА».

Посреди зала стоял настоящий боксерский ринг. Я серьезно. Горди действительно привез сюда боксерский ринг – должно быть, арендовал где-то в Майами. Стальная рама и угловые стойки, веревки с чехлами, тканевый пол, деревянная лесенка, чтобы забираться на ринг, и даже табуретки в противоположных углах ринга. Черный стальной боксерский гонг был вмонтирован в отдельно стоящую стойку неподалеку. И все это безобразие располагалось прямо посреди банкетного зала в окружении накрытых столов. И выглядело невообразимо глупо.

Ко мне сразу подошел Курт.

– Должно быть, все это влетело в копеечку, а?

– Что здесь происходит?

– Увидишь. Горди спрашивал моего совета. По идее, я должен бы чувствовать себя польщенным.

– Совета в чем?

– Увидишь.

– А где сам Горди?

– Наверное, за сценой, подбадривает себя. Он попросил меня сбегать за бутылкой виски.

Я разыскал предназначенное для меня место, за столиком в непосредственной близости от боксерского ринга. Всю «Банду братьев» рассадили по разным столам, по одному-два человека за стол, с самыми важными клиентами.

Я едва успел познакомиться с представителем SignNetwork, когда огни погасли, пара прожекторов забегала по залу и остановилась на синих бархатных шторах, закрывавших вход в зал. Оглушительная музыка разнеслась по залу из динамиков: тема из фильма «Рокки».

Шторы раскрылись, и в зал ворвались два дюжих парня. Они несли трон. На троне восседал Горди в блестящем красном боксерском халате с золотой оторочкой и капюшоном и таких же блестящих красных боксерских перчатках. На ногах – высокие черные кеды. На троне красовалась надпись: «Чемпион». Перед ними суетилась молодая женщина, разбрасывавшая розовые лепестки из корзинки. Горди сиял и периодически победно взмахивал кулаком.

Парни пронесли Горди по дорожке, специально оставленной среди столов, женщина бросала лепестки прямо перед ними, а песня «Gonna Fly Now» ревела из динамиков.

Послышалось хихиканье, кто-то за столом засмеялся в открытую. Люди не знали, что и думать.

– О, Эдриан! – вскричал Горди. Женщина с розовыми лепестками теперь прикрепляла беспроводной микрофон к его халату.

Смех становился все громче – гостей ситуация начинала забавлять. Я все еще не верил своим глазам, но знал, что Горди каждый раз ведет себя странно на этих гала-ужинах.

Он повернулся, чтобы продемонстрировать свой халат со спины, на котором крупными буквами было написано: «ИТАЛЬЯНСКИЙ ЖЕРЕБЕЦ». Многие из сидящих в зале, конечно же, поняли намек на порнографический фильм, в котором снялся Сталлоне на заре своей кинокарьеры. Как и в первом фильме «Рокки», на халате была даже пришита белая заплатка с рекламой Shamrock Meats Inc.

Горди развернулся по кругу и кокетливо задрал халат, давая зрителям возможность полюбоваться звездно-полосатыми боксерскими трусами.

– Не тот фильм, – закричал Тревор со своего места за столиком, – это уже из «Рокки-3»!

– Да, да, – ответил Горди, сияя.

– А я думал, что вы ирландец, – крикнул Форсайт, включаясь в игру.

– Почетный итальянец, – сказал он, – моя жена – итальянка. Где моя выпивка? – Горди нашел бутылку своего любимого виски Talisker 18-летней выдержки на маленьком столике около ринга, налил немного в стакан и сделал большой глоток, прежде чем взойти на ринг. Он взмахнул рукой, и женщина с розовыми лепестками ударила в гонг специальным молотком. Горди поклонился, и ему начали хлопать.

– Браво! – вскричал он.

Горди стянул с себя капюшон, но остался в халате – довольно мудрое решение, принимая во внимание его физическую привлекательность.

– Мы в Entronics принесем вам победу, – кричал он.

В ответ из зала раздался какой-то вопль.

– Да! – вскричал в ответ Тревор, и к нему присоединились другие ребята. Я захлопал в ладоши и попытался не закатывать глаза у всех на виду.

– Мы будем биться все пятнадцать раундов! – продолжал орать Горди.

Женщина с розовыми лепестками стояла за длинным столом около ринга и разбивала сырые яйца в стаканы. Я уже знал, что за этим последует. На столе успела скопиться горка картонок из-под яиц. Здесь в ряд стояло около двадцати стаканов, и она разбивала по три яйца в каждый стакан.

Горди сделал большой глоток виски.

– Когда тебя приперли к стене и вопрос стоит не на жизнь, а на смерть, ты ищешь мужество внутри себя, – произнес он. – Как и Рокки Бальбоа, мы все считаем себя неудачниками. У Рокки был Аполло Крид. Ну а у нас есть NEC, Mitsubishi и Hitachi. Противником Рокки был Томми Ганн, а наш противник – Panasonic. Рокки бился с Иваном Драго – мы бьемся с Sony.

Раздались хриплые одобрительные возгласы от «Банды братьев», их поддержали партнеры и дистрибьюторы.

– Мы говорим: «Будь героем, а не кучей тряпок»! – провозгласил Горди. – Мы работаем для того, чтобы воплотить в жизнь ваши мечты! Но я не собираюсь упасть тут на пол перед вами и отжиматься на одной руке.

– Эй, давайте! – крикнул Таминек. – Сделайте это!

– Давай, Горди! – поддержал Тревор.

– Я избавлю вас от этого зрелища, – ответил Горди, – потому что все дело не в Горди. Главное – это команда. – Его речь показалась мне немного несвязной. – Команда «Г»! Мы – командные игроки. И сейчас мы покажем вам, что это означает на деле. Джейсон, где ты?

– Я здесь, – ответил я.

У меня что-то сжалось в низу живота.

– Вставай, партнер.

Я встал. Он что, собирался боксировать со мной на ринге? Боже милостивый. Как бы я хотел оказаться сейчас в другом месте.

– Привет, Горди, – сказал я.

– Давай, – позвал он меня, приглашая левой рукой в боксерской перчатке.

Я подошел к рингу, и девушка с розовыми лепестками поднесла мне стакан с сырыми яйцами.

– Джейсон, выпей это, – сказал Горди. Послышались подбадривающие возгласы и смех.

Я взял в руку стакан с яйцами, посмотрел на него и смело улыбнулся. Поднял повыше, чтобы все могли его увидеть, и покачал головой.

– У меня и так высокий уровень холестерина, – сказал я.

– Ну-у, – неодобрительно протянул Тревор, и его поддержали Форсайт с Таминеком, а затем и все остальные.

– Давай, Тигра, – сказал Фестино.

– Вы все уволены, – сказал я.

– Пей, – скомандовал Горди.

Я поднес стакан ко рту, вылил его в горло и начал глотать. Яйца проскользнули вниз противной тягучей веревкой. Меня тут же затошнило, но я продолжал глотать. Когда я передал пустой стакан женщине с розовыми лепестками, меня наградили приветственными аплодисментами.

– Отлично! – воскликнул Горди. Он похлопал меня перчаткой по голове. – Кто следующий? Где у нас Форсайт? Где Фестино?

– Я не хочу заболеть сальмонеллезом, – заявил Фестино.

Я вернулся к своему столу, оглядываясь в поисках ближайшего туалета на тот случай, если меня все-таки вырвет.

– Слабак, – пробормотал Горди. – Тревор, покажи им всем, как поступают настоящие мужчины.

– Сперва я хочу посмотреть, как Джейсон справится со вторым стаканом, – засмеялся Тревор.

Горди начал шататься по рингу, как пьяный, и я заметил, что он не притворяется. Он действительно был пьян.

– Видите ли, вы, наверное, хотите знать, почему мы вас всех сюда пригласили? – спросил он. – Всех вас, наших клиентов? Думаете, позвали вас потому, что нам нравится проводить с вами время? Черта с два.

Раздался смех. Тревор с облегчением сел обратно за столик.

– Мы хотим, чтобы все вы, каждая козявка, соответствовали стандартам Entronics, – продолжал Горди. – И знаете почему? – Он победно вскинул руку в боксерской перчатке. – Потому что я хочу, чтобы все ребята из команды «Г» стали такими же богатыми, как я.

Кое-кто из «Банды братьев» разразился хохотом. Так же поступили и несколько клиентов, правда, смеялись они не так громко. Однако некоторые даже не улыбались.

– Вы знаете, на какой машине ездит Горди? – спросил он. – На «хаммере». Не на «гео метро». Не на проклятой «тойёте». Не на япошкиной машинке. На «хаммере». А знаете, какие у Горди часы? «Ролекс». Не паршивые «Сейко». И сделаны они отнюдь не в Японии. Где наш Йоши Танака?

– Его здесь нет, – ответил кто-то.

– Йоши-сан, – саркастически передразнил Горди. – Нет его. Ну и хорошо. На самом деле, похоже, никого из наших япошек здесь нет. Наверное, они слишком заняты секретными доносами на нас. Отправляют микропленки к себе в Токио. Чертовы шпионы.

Послышался смех, который теперь звучал скорее нервно.

– Япошки нам не верят, – продолжал Горди, – но мы им еще покажем, да? Верно, ребята?

В ответ можно было услышать лишь звяканье столовых приборов – гости молча ели салат.

– Эти япошки… они медленно убивают нас, – сказал он. – Пассивно-агрессивны. Они позволяют пыли копиться в углу. Они, эти япошки, никогда не скажут, что на самом деле думают про вас. Загадочные говнюки.

– Горди, – позвал Тревор, – тебе лучше сесть.

Теперь Горди практически висел на канатах ринга.

– А вы думаете, это легко – работать на кучу косоглазых, которые только и ждут, что ты поскользнешься и упадешь – только потому, что ты белый? – Его слова становились все более и более бессвязными, а речь – почти неразборчивой. – Команда «Г», – закончил он.

Тревор встал, я тоже.

– Пойдем, Горди, – позвал он. – Боже мой, – пробормотал Тревор, – да он пьян в стельку.

Мы подошли к рингу, по дороге к нам присоединились Курт и Форсайт. Горди обмяк на веревках, покачиваясь направо и налево. Он поднял голову и увидел, что мы подходим к нему. Его глаза были мутными и налитыми кровью.

– Подите прочь от меня, – прорычал он.

Мы подхватили его, он несколько секунд сопротивлялся, но не слишком активно. Я услышал, как он, прежде чем окончательно потерять способность соображать, пробормотал:

– Что произошло в Майами, останется… в Майами…

Когда мы выносили Горди из банкетного зала, я увидел стоявшего около стены Дика Харди. Его лицо было каменным и потемнело от ярости.

Часть III

1

Первое, что я сделал, – это избавился от экрана с карибским солнцем. Я заставил убрать все экраны PictureScreen из своего нового кабинета. Мне хотелось иметь возможность смотреть из окна, даже если вид ограничивался офисной парковкой.

Я хотел стать полной противоположностью Горди, поэтому делал все, что он, с точностью до «наоборот». В конце концов, я и был его противоположностью – настоящий «анти-Горди». Ведь именно поэтому Дик Харди и назначил меня новым вице-президентом по продажам.

Ну, еще потому, что Entronics стремился как можно скорее заполнить неожиданно открывшуюся вакансию. Хотели поскорее забыть о позорном выступлении Горди.

Пьяное безумство Горди благодаря Интернету уже на следующий день стало достоянием общественности. Форумы на Yahoo были полны историй про шоу «Рокки», про сырые яйца, «Ролекс» и «хаммер». Особое внимание уделялось презрительным высказываниям Горди относительно «япошек». Горди, который и без того был довольно известной личностью в маленьком мирке продаж высокотехнологичных продуктов, стал настоящей знаменитостью.

И, конечно же, сказать, что реакция топ-менеджеров из Токио была «негативной», – это не сказать ничего. Они пришли в ярость. Они были готовы терпеть расовые предрассудки Горди, пока он держал их при себе, но стоило ему озвучить их широкой публике, и его участь была предрешена.

PR-менеджер Entronics в Санта-Кларе выпустила пресс-релиз, в котором говорилось, что «Кент Гордон принял решение оставить свой пост в компании Entronics по личным и семейным обстоятельствам».

Я получил множество поздравительных звонков и е-мейлов – от друзей, о которых ничего не слышал годами, от знакомых, которые, наверное, надеялись, что я помогу им получить работу в Entronics. Они и не подозревали о том, что, вполне вероятно, скоро в компании ни для кого не будет работы. Джоан Турек отправила мне очень искреннее письмо с поздравлениями и зловещей концовкой: «Удачи. Как можно больше. Она тебе очень понадобится».

Следующее, что я сделал на своей новой работе, – пригласил Йоши Танака и сообщил ему, что теперь все будет по-другому. В отличие от моего предшественника, я хотел бы сотрудничать с ним. Я хотел знать его мнение. Хотел знать, о чем он думает. Хотел знать, о чем думают большие головы в Токио. Я говорил очень медленно и старался подбирать простые слова.

Не скажу, что Йоши мне улыбнулся, – похоже, его лицевые мускулы просто физически не были для этого приспособлены, – но он торжественно кивнул и поблагодарил меня. Я надеялся, что он меня понял, хоть и не был в этом уверен на сто процентов.

Моим третьим шагом был звонок Дику Харди – я попросил его заглянуть в Бостон по дороге из Нью-Йорка в Санта-Клару, чтобы встретиться с сотрудниками. Я собрал все свои войска в самом большом конференц-зале и поприветствовал всех позитивной, вдохновляющей речью. Я сказал им, что двери моего кабинета всегда открыты. Сказал, что они могут прийти ко мне с любой жалобой или просьбой и, хотя я всегда буду ожидать от них почти невозможного, они не должны бояться рассказывать мне о своих проблемах, потому что моя главная задача – помогать им работать как можно лучше. Я объявил о небольшом повышении зарплаты и введении в систему мотивации новых бонусов. Эта новость оказалась чуть более популярной у «Банды братьев», чем «Письмо капитана Квига».

Дик Харди стоял рядом со мной перед всей аудиторией. В темно-голубом костюме, белоснежной рубашке и дорогом галстуке в синюю и серебристую полоску он выглядел очень представительно. Образ дополняли массивная квадратная челюсть, зачесанные назад седые волосы и пронзительно-холодные голубые глаза с тяжелыми темными мешками под ними. Когда, ребята входили в зал, он пожимал руку каждому и произносил: «Приятно познакомиться» таким тоном, словно это было правдой. Он произнес речь, в которой отметил, что они – «жизненная сила» подразделения видеосистем Entronics и что он «полностью уверен» в моих способностях.

Когда все было закончено и мы остались вдвоем, Харди похлопал меня по плечу:

– Я знаю, что это непросто, – доверительно сказал он, – но если кто-то может спасти этот корабль, то это ты. – Он любил морские метафоры. Потом он посмотрел мне прямо в глаза и добавил: – Помни: ты не в силах управлять ветром. Все, что ты можешь, – это управлять парусом.

– Да, сэр.

– Хотя последнее время у тебя была просто череда успехов.

– Да, мне действительно везло, – ответил я.

Он торжественно покачал головой, не соглашаясь с моими словами:

– Теперь ты один из моих вице-президентов, и ты еще устанешь оттого, что я все время повторяю одно и то же, но я твердо убежден, что мы сами творим свою удачу.

Моим четвертым шагом было решение назначить на мою прежнюю должность Тревора Алларда. Почему? Это сложно объяснить. Думаю, отчасти потому, что мне хотелось компенсировать нанесенный ему ущерб. Он мне не нравился, но, если бы не Курт, в офисе Горди сидел бы сейчас Тревор, а не я.

Отчасти я сделал это еще и потому, что был уверен: нравится мне это или нет, но он хорошо справится с работой. Ну и наконец потому, что решил поступить в соответствии со старой доброй поговоркой: «Держите друзей рядом, а врагов – еще ближе».

Итак, мне пришлось теперь работать вместе с ним. Не могу сказать, для кого это было неприятнее – для него или для меня. Я назначил прежнюю секретаршу Горди, Мелани, в помощь Тревору. Возможно, это было не слишком тактично по отношению к ней – ведь ее новая работа была значительно менее престижной, чем предыдущая, но я знал, что могу положиться на нее и Мелани присмотрит за ним должным образом, потому что симпатизирует мне. К тому же она привыкла работать с моральными уродами. Я оставил себе Франни, которая уже сто лет работала в компании и лучше, чем кто-либо другой, знала, как здесь делаются все дела.

И, наконец, я сообщил Курту, что больше не нуждаюсь в его помощи. Я больше не хотел получать от него конфиденциальную информацию, я не хотел, чтобы он использовал свое служебное положение подобным образом. И уж конечно же, я не хотел, чтобы нас кто-нибудь разоблачил.

Курт молчал. Было ясно, что я оскорбил его в лучших чувствах, хотя он из тех, кто не подаст виду.

Этот разговор состоялся ранним утром в спортивном зале в Соммервиле, когда я поднимал штангу, а он устанавливал вес.

– Я не могу больше так рисковать, – подытожил я. В третьем подходе, когда на шестой жим мои руки затряслись, Курт впервые за все время не помог мне. Он также перестал снимать диски – просто смотрел, как я стараюсь поднять штангу достаточно высоко, чтобы положить ее на упор.

У меня ничего не получилось, и перекладина штанги рухнула мне на грудь. Я застонал. Тогда он поднял и убрал ее.

– Ты боишься, что тебя поймают? – спросил он. – В этом все дело?

– Нет, – ответил я, – дело в том, что это неправильно. Подло.

– Посмотрите, кто решил вдруг стать святошей.

– Перестань, – ответил я, садясь. Вздохнув, я ощутил резкую боль в грудной клетке. – Я всегда чувствовал себя… неловко из-за этого.

– Но ты же меня не остановил.

– А разве смог бы?

– Ну, не тогда, когда тебе действительно была нужна моя помощь. Ты же не отказался читать письма Горди, отправленные Дику Харди, верно? И можешь мне поверить, моя помощь тебе еще понадобится.

– Возможно, – ответил я, – но просто я собираюсь обойтись без твоей помощи.

– И это теперь, когда я нужен тебе больше, чем когда бы то ни было. Ты управляешь продажами одного из крупнейших подразделений Entronics. Ты просто не можешь допускать ошибок. Тебе нужно быть в курсе всего, что происходит вокруг. Мы называем это ОДВ.

– ОДВ?

– Отделяй друзей от врагов. Одна из основополагающих операций. Чтобы застрелить врагов, а не друзей. Этому приходится учиться везде, где стреляют. Иногда на поле боя трудно отличить своих от противника. Ты же знаешь, что многие компании пользуются услугами агентств, занимающихся промышленным шпионажем.

– Да, но не таким.

– Не таким, – согласился он. – Они гораздо слабее. Не так дотошны. Ну, например, тебе хотелось бы знать, что действительно на уме у Йоши Танака. Он же здесь ключевая фигура. У него в руках невероятно большая власть. И тебе хочется оставаться у него на хорошем счету.

– Полагаю, он работает на топ-менеджмент в Токио, а не на меня. И он всегда будет поддерживать точку зрения Токио. Со мной все будет в порядке, если я не позволю себе позабыть об этом.

– Ты считаешь, это все, что тебе стоит знать про Йоши? А что если я расскажу тебе, что перехватил несколько писем, которые он отправил в Токио за последние несколько дней? Конечно же, они были зашифрованы – 512-битное шифрование с открытым ключом, – но отдел корпоративной безопасности по долгу службы обладает нужным ключом. Написано, конечно, по-японски. Хорошо, что я знаю японский. Скажи мне теперь, что ты не желаешь знать, что он говорит о тебе. – Курт дьявольски улыбнулся.

Я колебался ровно одну секунду.

– Нет, – ответил я. – Не хочу.

– А как насчет твоего приятеля Тревора?

Я отрицательно покачал головой. Меня так и подмывало рассказать ему о подозрениях Тревора, но я решил промолчать.

– Нет, – повторил я. – Больше не хочу.

В его улыбке появились льдинки:

– Как пожелаете, босс.


Дик Харди частенько справлялся о том, как у меня идут дела – по телефону и по электронной почте. Порой я чувствовал себя подростком, которому только что разрешили сесть за руль папиной машины, и папаша каждый вечер инспектировал ее на предмет появления новых царапин. Харди вместе со мной проверял прогнозы на третий квартал, хотел убедиться, что они соответствуют поставленным задачам, интересовался, не могу ли я их немного подстегнуть, желал знать, что происходит с каждой крупной сделкой. Хотел убедиться, что я выжимаю из своих ребят все возможное.

– Ты не можешь позволить себе расслабиться, даже на секунду – несколько раз говорил он мне по телефону. – Это действительно так. Сейчас решается наше будущее. Все зависит от этого. Все.

Я сказал ему, что прекрасно понимаю, о чем он говорит. Сказал, что ценю его веру в меня и что не разочарую его.

Но сам я не был уверен, что так уж верю в себя.

Я облегчался в туалете, когда туда вошел Тревор Аллард. Кивнув мне, он направился к самому дальнему писсуару. Мы оба молчали, выжидая, когда другой скажет первое слово.

Я собирался быть с ним вежливым, но не собирался прогибаться. Теперь это его работа. И я хотел дать ему возможность подлизаться ко мне.

Мы оба с независимым видом разглядывали стены – ведь именно этим обычно и занимаются мужчины, когда писают. В этом смысле мы недалеко ушли от животных.

Я подошел к раковине вымыть руки. Тревор заговорил только после того, как я вытер руки бумажным полотенцем.

– Как дела, Джейсон? – его голос раздавался эхом в пустой уборной.

– Отлично, Тревор, – ответил я, – а у тебя?

– Все в порядке.

Я теперь был Джейсоном, а не Стэдманом. Неплохое начало.

Он застегнул молнию, вымыл и вытер руки. Затем повернулся и посмотрел мне прямо в лицо. Он говорил негромко и очень быстро:

– Брет Глейсон зашел в отдел корпоративной безопасности, чтобы попросить записи, которые велись системой видеонаблюдения за сутки, которые предшествовали краху его компьютера. И как ты думаешь, что с ними случилось?

– Почему мы по-прежнему продолжаем говорить об этом? – спросил я.

– Они исчезли, Джейсон. Удалены.

Я пожал плечами:

– Я ничего об этом не знаю.

– И попробуй предположить, кто был последним, кто работал с этими файлами? Всего лишь несколько недель назад? Как ты думаешь, чье имя осталось в реестре записей пользователей?

Я ничего не ответил.

– Парень из отдела корпоративной безопасности по имени Курт Семко. Наш дорогой питчер. Твой проклятый приятель.

Я снова пожал плечами и покачал головой.

– Знаешь, что я обо всем этом думаю? – сказал Тревор. – Ты используешь систему корпоративной безопасности, чтобы мстить людям, которые тебе не нравятся. Ты используешь этого парня, чтобы делать грязную работу. Вот так-то, Джейсон.

– Полный бред. Думаю, Курт еще даже не работал здесь, когда сломался компьютер Брета. И я понятия не имею, как стереть в компьютере все данные. Ты говоришь полную чушь.

– Да, могу поспорить, это было очень непросто – протащить Курта сюда до того, как он получил собственную карточку доступа в качестве сотрудника. Если ты думаешь, что можешь использовать отдел корпоративной безопасности как свою личную банду, то ты по уши в дерьме.

– Это просто смешно.

– Ты смог многих привлечь на свою сторону. Играешь в хорошего начальника. Но я вижу тебя насквозь. Когда у меня два дня подряд ломалась машина и из-за этого я потерял контракт с Pavillion, ты думаешь, я не провел собственного расследования? Ты что, всерьез полагаешь, что я не позвонил им, не извинился и не рассказал о том, что случилось? И ты знаешь, что они ответили мне?

Я молчал.

– Он сказали, что я звонил им из гольф-клуба. Якобы я играл в гольф, вместо того чтобы сидеть с ними за столом переговоров. Представь себе, я знаю кое-кого из членов этого клуба, и я навел справки. Женщина, которая держит там магазин аксессуаров, сказала мне, что какой-то парень в черном кожаном жилете приходил к ним тем утром и попросил разрешения воспользоваться телефоном. Практически в то время, когда поступил звонок в Pavillion. Она запомнила его потому, что он не показался ей похожим на типичного члена гольф-клуба.

– Тревор, я понятия не имею, о чем ты тут сейчас говоришь.

– Ну конечно. Как это называется по-умному – отсутствие улик? Не теряй бдительности, Джейсон. Все еще впереди. Поверь мне.

2

Кейт хотела отметить мое недавнее повышение и решила устроить званый ужин в мою честь. Она наняла повара, которая уже успела подготовить несколько вечеринок для ее друзей.

Я не хотел праздновать повышение. Обстоятельства были слишком неприятными. Но, похоже, для Кейт это было очень важно. Думаю, ей хотелось наконец показать друзьям, что я тоже кое-чего стою. Поэтому я согласился.

Если бы повар пришла в наш старый домик, чтобы приготовить торжественный ужин, она бы с воплями убежала обратно, едва завидев нашу кухню издали. Но кухня в новом доме на Хиллард Стрит была просторной и современной – столешницы, конечно, покрыты не бетоном, а французской плиткой. Кухня была расположена в виде острова и оборудована всей необходимой техникой. Повар и ее помощники, все сплошь женщины, начали готовить телятину на гриле с ароматной корочкой из трав, соусом из лисичек и мадейры и морковь, глазурованную в карамельном соусе из тростникового сахара.

Или, возможно, это телятина была в карамельном соусе из тростникового сахара, а морковь была глазурована в мадейре. Какая разница?

Между тем мы с Кейт поднялись наверх переодеться. Я принес ей полбокала холодного белого вина. Она всегда любила выпить немного вина до того, как появятся гости, и врач уверил ее, что немного вина не повредит. В конце концов, говорила она, посмотри на всех этих итальянок и француженок, которые пьют вино в течение всей беременности. Маленькие французы и итальянцы получаются ничуть не хуже остальных детей. Если не принимать во внимание тот факт, что они совершенно не говорят по-английски.

Кейт сидела на антикварной кушетке и наблюдала, как я раздеваюсь.

– Знаешь, а у тебя роскошное тело.

– Ты что, пытаешься завлечь меня, женщина?

– Нет, правда-правда. Посмотри, как ты похудел. У тебя появились грудные мышцы, бицепсы и все такое прочее. Ты теперь выглядишь очень секси.

– Что ж, спасибо.

– И не говори мне, что я тоже хорошо выгляжу. Я жирная. У меня толстые лодыжки.

– Ты беременна. И ты прекрасна. Да, действительно, твои лодыжки заметно потолстели, но в этом нет ничего ужасного. Лодыжки никогда меня особенно не интересовали.

– Ты рад, что у нас будет ребенок? – она задавала мне этот вопрос каждые сорок восемь часов.

– Конечно, я очень рад. – Я был в ужасе. Это настоящий кошмар. Пока ребенок был лишь теоретической вероятностью, не было на свете более мечтающего о ребенке отца. Но теперь я стал старшим вице-президентом по продажам американского подразделения Entronics в США, и через несколько месяцев у нас дома будет новорожденный ребенок. Нам придется позабыть, что такое сон, и я не представлял, как справлюсь с этим. Или меня выгонят с работы, и что тогда?

– Мне страшно, – сказала она. – Я очень боюсь.

Я подошел к ней и поцеловал:

– Конечно же, ты боишься. И я тоже. Словно бы сейчас в тебе растет что-то новое, другое, что полностью поглотит нас, когда окажется снаружи. Как Чужой.

– Лучше бы ты этого не говорил.

– Прости. Может быть, это больше похоже на… на прыжок с парашютом из истребителя С-141 над Ираком. Ты не знаешь, раскроется ли парашют и не застрелят ли тебя при приземлении.

– Чувствую влияние Курта, – сказала она.

Смущенный, я пожал плечами:

– Он знает кучу замечательных историй. Многое успел пережить в этой жизни.

– Такого, чего тебе бы никогда не хотелось пережить.

– И такого тоже. И… такого, чего ему не следовало бы делать.

– Ммм?

– Например, он читает письма, которые люди отправляют по электронной почте.

– Чьи? Твои?

– Горди.

– Хорошо. В любом случае, по электронной почте не следует отправлять ничего, кроме того, что ты готов был бы написать на рождественской открытке. Разве проверка почты не входит в прямые обязанности отдела безопасности? Он очень предан тебе, Джейсон. Он твой очень хороший друг.

– Может быть, даже слишком хороший.

– Что ты имеешь в виду? Он сделает для тебя все, что бы ты ни попросил.

Я помолчал несколько секунд. Да, именно ВСЕ. Конфиденциальная информация, компромат, который он раздобыл мне на Брайана Борга из Lockwood Hotels и на Джима Летаски, не переходил границ дозволенного, по крайней мере того, что я сам себе разрешал. Мне было просто некомфортно использовать такие методы. Но то, что он сотворил с мониторами Panasonic, было уже своего рода безумием. И, скорее всего, уголовным преступлением, учитывая размер ущерба, который он нанес компании. Но хуже всего то, что этот пример показал, на что он действительно был способен, – на наглость и жестокость. Он был по-настоящему опасен.

А как насчет пьяного представления Горди? Ведь именно Курт принес ему бутылку виски Talisker, о которой тот попросил. Курт подсыпал в нее что-то?

«Этому уроду не сойдет с рук то, что он тебя подставляет», – кажется, так он тогда сказал.

Да, Курт действительно был прав. Это стало концом для Горди.

Я никогда не находил в себе сил признаться Кейт, что именно Курт вознес меня наверх по служебной лестнице. Но теперь он вышел из-под контроля. Его нужно остановить.

Тревор копал все глубже, и рано или поздно он обязательно найдет доказательства причастности Курта ко всем этим событиям. А значит, я тоже с этим связан. И я полечу вниз. Это станет концом моей карьеры.

Я не мог себе этого позволить. Не с этим новым домом, ипотечным кредитом, платежами за автомобильные кредиты и пока еще не рожденным ребенком.

Начать с того, что я совершил ужасную ошибку, когда помог Курту устроиться на работу. Теперь пришло время ее исправить. Я должен поговорить с Дэннисом Сканлоном и выложить ему все начистоту.

Курт должен быть уволен. Другого выхода просто нет.

Я глубоко втянул в себя воздух, раздумывая, сколько из этого всего стоит рассказать Кейт.

Но тут она подняла голову:

– Мне кажется, я слышала звонок в дверь. Ты не мог бы спуститься и пригласить гостей в дом?

3

У меня был утренний рейс на Чикаго – я летел с Вейном Феллоном, одним из наших младших менеджеров по продажам, на короткую утреннюю встречу, чтобы наконец подписать контракт с крупным госпиталем. В переговорной Чикагского пресвитерианского госпиталя меня встречал помощник вице-президента по коммуникациям, парень по имени Барри Улазевиц. Он был лицом, ответственным за всю связь госпиталя с внешним миром – все, от фотографий до спутниковых телеконференций с их телевизионной студией, находилось под его контролем. Мы уже провели не один месяц в дискуссиях о ценах и сроках поставки. Он хотел получить пятидесятидюймовые плазменные панели для сотни операционных, более сотни плазменных панелей и проекторов для конференц-залов и еще кучу всего для комнат ожидания и фойе. Основная задача Вейна заключалась в том, чтобы молча наблюдать, и он с замиранием сердца наблюдал за моим поединком с Улазевицем.

Улазевиц мне не нравился, но это не имело особенного значения, пока я нравился ему. А я, похоже, ему нравился. Встреча началась в десять утра, и нам довелось познакомиться с целой кучей администраторов и технических специалистов. Он даже пригласил для обмена рукопожатиями директора госпиталя.

К часу дня, когда я уже чувствовал себя выжатым как лимон и остро нуждался в достойном обеде и дозе кофеина, Улазевиц неожиданно выложил перед нами предложение, которое он получил от Royal Meisters. Оно было практически точной копией нашего. Единственное отличие заключалось в цене, которая была ниже примерно на десять процентов. Я уже дал ему минимально возможную цену – буквально оставив себя без штанов, – поэтому такой поворот событий привел меня в ярость. Ко всему прочему Улазевиц устроил целое представление, размахивая предложением у нас перед носом, прежде чем передать его нам. Это было достойно захудалого уездного театра, который поставил спектакль про Эркюля Пуаро.

Он рассчитывал, что мы прогнемся еще больше. Просто потому, что я уже потратил на него многие месяцы и прилетел сегодня в Чикаго. Думал, что мы обо всем уже договорились. Что я уже почти поймал механического кролика за хвост. Улазевиц был уверен, что на этом этапе я сделаю все, что возможно, только бы спасти сделку.

Но он не рассчитал, что сегодня я буду «в потоке». Однажды я прочитал статью в Интернете, написанную каким-то автором с непроизносимой фамилией, о явлении, которое он называл «потоком». Так, например, художника настолько поглощает работа над картиной, что он теряет ощущение времени. Музыкант буквально растворяется в произведении, которое он исполняет. То же самое происходит и с атлетами, хирургами и шахматистами. Человек находится в состоянии экстаза, и все, что он делает, словно бы происходит само собой, в точности так, как ему хочется. Мозг буквально работает сам по себе.

То же самое случилось и со мной. Я был «в потоке». И у меня все получалось.

И я делал все это сам, без отравленных яблок Курта.

Я спокойно пробежал глазами предложение Royal Meister, до краев наполненное целым букетом запутанных и скрытых условий, оговорок и примечаний, которые обычно пишут мелким шрифтом. Сроки доставки были указаны только оценочные. Цены могли колебаться в зависимости от курса евро. Я не знаю, кто составлял этот контракт, но он был великолепен.

Я указал на все эти условия Улазевицу, а он начал их оспаривать.

Тогда я встал, пожал ему руку и начал застегивать свой кожаный кейс.

– Барри, – сказал я, – мы не будем больше попусту тратить ваше время. Я вижу, вы уже приняли решение. Очевидно, что вы предпочитаете неопределенность условий, предложенных Meister, и вас не особенно беспокоит ненадежность их поставок. Вас не волнует тот факт, что скорее всего вы в итоге заплатите больше за менее совершенный продукт, который не получите тогда, когда он вам нужен, и который никто не собирается заменять в том случае, если с ним что-нибудь случится. И вы имеете полное право на такое решение. Так что позвольте поблагодарить вас за то, что вы рассматривали Entronics как одного из кандидатов на сделку, и пожелать вам удачи.

Я забрал свои копии контрактов и вышел из комнаты, успев заметить, как застыло лицо Барри Улазевица, – это стоило того, чтобы прилететь сюда. Вэйн схватился за меня в лифте в приступе паники и взволнованно произнес:

– Мы только что их потеряли. Мы потеряли эту сделку, Джейсон. Ты не думаешь, что нам стоило бы продолжить переговоры? Я думал, мы прилетели именно за этим.

– Имей терпение, – ответил я.

Не успели мы спуститься вниз к гаражу, как зазвонил мой сотовый телефон. Я посмотрел на Вэйна и улыбнулся. Паника на его лице сменилась восхищением.

Я летел домой с подписанным контрактом.

4

В офис я поехал прямо из аэропорта.

В моем почтовом ящике меня ожидала хардиграмма: «Отлично сработано в Чикаго!» – написал Дик Харди. Джоан Турек также прислала свои поздравления, что было очень великодушно с ее стороны с учетом того, что я ее переиграл.

Может быть, даже слишком великодушно, подумал я. Похоже на милость победителя.

Насчет Курта решил написать Дэннису Сканлону, но потом передумал – Курт может читать мои электронные письма точно так же, как и все остальные. Я не хотел рисковать, поэтому позвонил Сканлону. Он взял трубку на второй звонок. Я попросил его зайти в мой кабинет.

Дэннис Сканлон всегда напоминал мне Мистера Жабу из сказки Милна. Его рубашка и галстук так плотно обтягивали шею, что казалось, что он вот-вот задохнется и упадет в обморок прямо у меня на глазах. Он был потливым, угодливым и забавно заикался.

Я сказал ему, что хотел бы переговорить в обстановке строгой конфиденциальности, а потом сообщил, что меня беспокоят действия одного из его сотрудников, а именно Курта Семко.

– Но разве это не ты его порекомендовал? – удивился он.

– По правде говоря, боюсь, что я совершил ошибку. Я недостаточно хорошо его знал.

Сканлон утёр рукой пот с лица.

– Ты можешь поподробнее? Что именно тебя беспокоит? Он создает какие-то проблемы?

Я наклонился вперед:

– До меня дошли жалобы моих подчиненных. Курт позволяет себе разные выходки. Оскорбления.

– Выходки? Я так понимаю, речь идет не о дружеских шутках.

– Серьезные вещи. Разрушительные.

– Ты не мог бы поконкретнее?

Я мог бы сообщить ему массу подробностей, большинство из которых были бы пустыми обвинениями. Но так уж ли я хотел, чтобы Сканлон начал расследовать, действительно ли Курт имел отношение к взлому компьютера Брета? Насколько далеко я готов пойти? Должен ли рассказать Сканлону про письма, которые читает Курт?

Нет. Все или часть этих фактов могли ударить и по мне. Курт стал бы бороться. Мог бы даже сказать, что это я попросил его раздобыть информацию, – в конце концов, выгоду от этого получал я, а не он. Нельзя было так рисковать.

– Подробности мне не известны, – ответил я, – но я твердо убежден и еще раз напоминаю, крайне важно, чтобы наш разговор не вышел за стены этого кабинета. Курт должен быть уволен.

Сканлон задумчиво покачал головой.

– Ты хочешь отправить официальную жалобу?

Я заколебался, но лишь на мгновение:

– Не от своего имени. Думаю, это только осложнит дело. Особенно учитывая тот факт, что именно я рекомендовал Курта на эту работу.

– Я не могу просто так взять и уволить его, – сказал Сканлон. – Ты прекрасно это знаешь. Для увольнения нужны основания. Может быть, кто-то из твоих сотрудников согласится составить для меня официальную жалобу?

– Я бы предпочел не вмешивать их в это. К тому же, не думаю, что кто-то захочет взять на себя ответственность. Уверен, ты понимаешь, о чем я.

– Ты говоришь так, словно тебе что-то известно.

– Да, я кое-что слышал.

– Курт считает тебя своим хорошим другом.

– Все очень сложно.

– Послушай, Джейсон. Курт – один из лучших сотрудников, которые когда-либо работали на меня. Он может абсолютно все.

– Понимаю…

– Я не хочу его терять. Но и лишние проблемы мне не нужны. Так что я присмотрюсь к нему.

– Это все, о чем я прошу.


Я позвонил Кейт на работу – мне сказали, что она взяла выходной. Позвонив домой, я разбудил ее.

– У тебя продолжаются схватки? – спросил я.

– Да. Я подумала, мне лучше остаться дома.

– А что сказал ДиМарко?

– Просто полежать, и все пройдет.

– Это что-то серьезное?

– Нет, – ответила она, – он говорит, обычное дело. Не стоит волноваться.

– Отличная идея. Я хотел напомнить тебе, что сегодня вечером я иду на деловой ужин.

– А, точно. Клиенты из госпиталя?

– Аэропорт Атланты. Да какая разница?

– Аэропорт Атланты в Бостоне? Ничего не понимаю.

– Это долго объяснять – ничего интересного, – ответил я. – Выставка.

В выставочном центре «Бэйсайд» проходила большая выставка крупногабаритных информационных дисплеев. Слава Богу, в мои обязанности больше не входила работа на выставках – как всегда, там был сумасшедший дом, но кое-кто из моих ребят должен быть там. Когда я узнал, что представители аэропорта Атланты собираются прилететь на выставку, я пригласил их всех на ужин, сказав, что это будет отличный способ отпраздновать заключение нашего контракта. Перевожу: я хотел заполучить огромный контракт с аэропортом Атланты, наконец убедив их подписать бумаги.

Надежда умирает последней.

– Куда ты их ведешь?

– В какой-то модный ресторан в южной части города, который нравится Франни. Я не знаю названия. Но если я буду тебе нужен, сотовый всегда со мной.

– Я не собираюсь отвлекать тебя.

– Если возникнут проблемы – пожалуйста, даже не думай, звони, малышка.

Я повесил трубку и заметил, что у дверей моего кабинета стоит Курт.

– Тебя сегодня не было в зале, – сказал он.

– Пришлось с утра пораньше слетать в Чикаго.

– Итак, ты беседовал со Сканлоном.

Я кивнул:

– Обычная фоновая проверка, которую почему-то не провел отдел персонала.

– Но ты бы мог просто спросить меня.

– Я решил, что лучше отделить личное от рабочего.

– Отличная идея, – сказал он, закрывая за собой дверь. – Если ты недоволен моей работой, ты должен был поговорить со мной. А не с моим начальником.

У меня пересохло во рту.

– Я доволен твоей работой.

– Правда? Почему же ты тогда пытаешься меня уволить?

Я несколько секунд смотрел на него.

– С чего ты так решил?

Он вплотную подошел к моему столу и встал прямо передо мной.

– Я бы посоветовал тебе, – его брови взлетели вверх, голос стал хриплым, – вернее, еще раз напоминаю: крайне важно, чтобы наш разговор не вышел за стены этого кабинета… – Он улыбнулся. – Все, что касается меня, обсуждай со мной. С глазу на глаз. Не пытайся шептаться по углам и не сплетничай у меня за спиной. Ведь я все равно узнаю об этом. И ты очень пожалеешь о том, что сделал. – Его взгляд стал ледяным. – Я понятно выражаюсь?


Я запаниковал: он знал, что я говорил Сканлону, знал каждое слово.

Скорее всего, дело было в системе видеонаблюдения, которую он установил в моем офисе. Естественно, технология была ему хорошо знакома.

Теперь я всерьез задумался о том, что еще он мог подслушать в моем офисе. Поначалу я подумал, что Сканлон разболтал Курту про наш разговор, но потом понял, что Курту нет необходимости узнавать о происходящем через третьи руки.

Теперь, когда он знает, что я начал против него войну, наши отношения изменятся. Они уже никогда не будут прежними.

В машине по дороге к ресторану зазвонил мой телефон. Я снова вернулся к дурной привычке разговаривать по телефону за рулем, но что делать – я всегда должен быть на связи.

Звонил Дик Харди.

– Каков твой прогноз по аэропорту Атланты? – спросил он.

– У меня хорошее предчувствие.

– Тогда и у меня хорошее предчувствие. Эта сделка может спасти наше подразделение.

– Я сделаю все возможное.

– Я рассчитываю на тебя, Джейсон. Все зависит от этой сделки. Все.

Я передал ключи работнику парковки и вошел в ресторан с независимой улыбкой, приклеенной к лицу. К сожалению, ресторан оказался с открытой кухней. Я всегда чувствую себя неловко в таких местах, где готовят у тебя на глазах, видимо, подсознательно кажется, что после еды мне придется мыть посуду.

Джим Летаски уже сидел за столом, изучая документы. Мы приехали за пятнадцать минут до встречи. Я пригласил Джима принять участие в обеде. Мне хотелось, чтобы он поддержал меня на встрече, где речь пойдет о самой большой сделке в моей жизни. Мне был нужен его профессионализм. Он договорился о том, чтобы нам дали столик в сторонке, подальше от других посетителей, и уже успел подбросить чаевых официанту, чтобы нас лишний раз не беспокоили во время важного делового обеда.

Конечно же, у меня были и другие скрытые мотивы, но Джим умный парень, и он сразу меня раскусил.

– Я знаю, почему ты хотел, чтобы я пошел на эту встречу, – сказал он.

– Ну… ты ведь лучший из лучших в своей работе…

– Я провел девять лет своей жизни, рассказывая людям, насколько продукция NEC лучше всех остальных, а теперь…

– Ты прозрел.

– Знаешь, мне неловко.

– Надеюсь, не слишком.

– Не слишком. В конце концов, это же война.

– Отличная позиция. – Я пробежался глазами по винной карте, прикидывая, какое вино заказать. В моем «письме капитана Квига» особо отмечалось, что сотрудники отдела продаж Entronics на деловых встречах в ресторане должны сами заказывать вино, не предлагая выбор клиенту.

– Послушай, Джейсон, я думаю, что наша проблема не в NEC.

– Ты что, хочешь сказать, что мы снова нос к носу столкнулись с Royal Meister?

Он покачал головой, выжал лайм в бутылку с водой «Сан-Пелегрино».

– Я покопался на веб-сайте международного аэропорта Атланты. Есть такая компания, называется AirView Systems, у них штаб-квартира тоже в Атланте.

– Я встречался с их исполнительным директором на TechComm. Его зовут Стив Бингхэм, – я вспомнил благородную седину в волосах и глубоко посаженные глаза.

– Они являются крупнейшим поставщиком информационных табло для аэропортов, – сказал Джим. – В прошлый раз именно они создавали систему для аэропорта Атланты. Так что у меня возникает большой вопрос: а почему, собственно, они не работают с ними на сей раз? Зачем менять лошадей на переправе?

– Возможно, потому что лошадки оказались дороговаты.

– AirView только что продали им целую кучу переносных жидкокристаллических указателей.

– Это для меня новость. Все, что я могу сказать по этому поводу – они спорят из-за каждой запятой.

– Ты ведешь переговоры напрямую с Даффи, верно?

– Вижу, ты хорошо поработал над этим дома, – ответил я.

Том Даффи занимал в аэропорту должность генерального директора по работе с авиакомпаниями. Большой босс. Лорна Эверс, наш второй гость на ужине, была заместителем директора управления по закупкам в области авиации муниципалитета Атланты.

– Рабочий день начинается накануне вечером.

Я улыбнулся:

– Даффи принимает все решения. Я никогда не встречался с Лорной, но она просто ставит печати на бумаги.

– Надеюсь, они приедут сюда не только для того, чтобы поужинать за наш счет.

– Думаю, они хотят заключить сделку.

– Я в этом не уверен.

– Смелость города берет, – сказал я и увидел, как двое наших гостей входят в ресторан, – давай добьем их, Летаски.


Лорна Эверс оказалась полногрудой блондинкой неопределенного возраста – ей можно было дать что-то от сорока пяти до пятидесяти с хвостиком. Было также очевидно, что ее красота не обошлась без помощи хирургов – уголки глаз были предательски вздернуты вверх, губы выглядели так, словно их искусали пчелы. Лицо было похоже на маску темно-загарного цвета. Когда она улыбалась, двигались только несоразмерно распухшие губы – кто-то из косметологов перестарался с ботоксом и коллагеновыми инъекциями.

– Итак, вы наш новый Горди, – произнесла она, поправляя золотистый шелковый шарфик, повязанный вокруг шеи.

– Да, можно сказать и так.

– Не позволяйте этому джентльмену пить виски, – сказала она, откинула голову и, широко раскинув рот, разразилась сиплым смехом. При этом глаза ее оставались неподвижными.

Том Даффи был приветливым, круглолицым плотным мужчиной с двойным подбородком и коротко подстриженными седоватыми волосами. Он был одет в темно-синий свободный пиджак и галстук-бабочку. Смеялся он очень тихо.

– Приятно познакомиться, – сказала Лорна, протягивая руку. У нее были ярко-розовые, неприятно длинные ногти. – Я наслышана о том, как быстро меняются сотрудники в Entronics.

– Я только что перешел в Entronics из NEC, – поддержал разговор Джим Летаски, – решил, что пора присоединиться к команде победителей.

Один-ноль в пользу Летаски. Выплатить ему премию.

– Я говорю об увольнениях, – сказала она, устраиваясь в кресле поудобнее. Я поддерживал ее кресло, пока она усаживалась. Не подумайте, что я такой уж джентльмен, просто хотел убедиться, что она сядет таким образом, что не сможет обмениваться взглядами с Даффи втайне от нас. Обычный прием бывалых продавцов. Даффи тоже сел там, где мы хотели. – Вы, ребята, будете работать здесь же через год?

– Entronics был основан в 1902 году, – ответил я, – тогда компания называлась Osaka Telephone & Telegraph. Я думаю, компания просуществует на этом свете значительно дольше, чем мы.

– А это правда, что у вас недавно произошло самоубийство?

– Настоящая трагедия, – подтвердил я, – Фил Рифкин был одним из наших лучших сотрудников.

– Должно быть, работа в Entronics полна стрессов, – заключила она.

– Вовсе нет, – солгал я, – просто никогда не знаешь, что у человека происходит в личной жизни.

– Что ж, я готова поделиться, что происходит в моей личной жизни, – сказала Лорна. – Хочется выпить. Думаю, мне не помешал бы бокал вина.

– Давайте закажем, – сказал я, протягивая руку, чтобы взять большую карту вин.

Но Лорна оказалась проворнее. Она схватила карту – к несчастью, на столе была только одна – и раскрыла ее.

– В такой теплый вечер, как сегодня, я бы с удовольствием выпил легкого белого вина, – предложил Даффи.

Лорна разглядывала карту вин сквозь очки для чтения:

– А я как раз подумала о чем-нибудь из Польяка. Как насчет бутылочки «Лафит Ротшильд»?

Я чуть не задохнулся. Бутылка стоила четыреста долларов, а эта женщина выглядела так, словно была готова справиться не с одной бутылкой.

– Отличная идея, – сказал Летаски, метнув в меня быстрый взгляд, который говорил: «Думаю, те миллионы, которые мы собираемся сделать на этом контракте, вполне компенсируют траты на вино».

Лорна махнула официанту рукой и заказала Польяк, бутылку дорогого «Монтраше» для Даффи и еще несколько бутылок «Сан-Пелегрино» на стол.

– Итак, аэропорт Атланты – один из самых загруженных аэропортов в стране, – начал разговор Летаски.

– На самом деле самый загруженный в мире, – сказал Даффи.

– Не чикагский О'Хара?

– Нет. Это просто доказать с помощью расписания рейсов. В этом году, за период с января по июнь, наш аэропорт обслужил на тринадцать тысяч рейсов больше, чем О'Хара. Мы принимаем на три миллиона больше пассажиров.

У Лорны зазвонил сотовый телефон, она взяла трубку и начала громко разговаривать. К ней подошел официант и зашептал что-то ей на ухо, она гневно взглянула на него, но потом захлопнула телефон с видимым раздражением.

– Они настаивают на том, чтобы все гости выключали свои сотовые телефоны, – объявила она, – словно кто-то в состоянии расслышать здесь телефонный звонок. Лично я определенно скоро оглохну.

После ужина – Лорна заказала блюдо с лобстером и трюфелями, конечно же, самое дорогое из всего меню, а Даффи – куриную грудку, – я извинился и вышел в туалет.

Через минуту или две ко мне присоединился Летаски.

– Боюсь, что скажу банальность, – сказал он, стоя над соседним писсуаром, – но Том Даффи выглядит так, словно ему оторвали яйца.

– Знаешь, что такое «телсы»[82] в покере?

– Конечно. А при чем здесь это?

– Люди берут специальные уроки, чтобы научиться читать выражение лица противника, – ответил я, – и знаешь что?

– Что?

– Не нужно ходить на такие занятия, чтобы понять, что Даффи копирует каждое ее движение. Она принимает решения. Не Даффи.

– Думаешь, они спят вместе или что-то в этом роде?

– Ни в коем случае. Это видно.

– Я видел и более странные парочки. Что-то не нравится мне этот ужин.

– Нас собираются прокатить, – сказал я, – эта чертова баба меняет все уравнение. Даффи был у меня на крючке, пока не появилась она.

– Думаешь, у нее на примете другой кандидат?

– Я скажу одно – она не слушала ни слова из того, что я говорил.

– Но она часто кивала…

– Женщины часто так делают. Они кивают просто для того, чтобы показать, что они тебя слушают. Это ничего не значит.

– Ты прав. Как думаешь, настало время для гордого ухода? – я рассказал ему про Чикаго.

– Нет, – ответил он, – она не на нашей стороне. Если мы встанем из-за стола и уйдем, она просто передаст контракт Hitachi или кому-нибудь еще.

– AirVew Systems.

Дверь уборной открылась, и в нее вошел Даффи.

– Передаю тебе бразды правления, – сказал я Летаски, подходя к раковине.


К концу ужина разговор шел о чем угодно, но только не об электронных информационных табло с расписанием рейсов. Мы выпили три бутылки «Польяка», и Лорна веселилась от души. Я молча клял ее и ее похожее на маску лицо.

Мы распрощались, я забрал свою машину у парковщика, вставил сотовый телефон в подставку и включил его.

Мне пришло шесть голосовых сообщений.

Голос Кейт был слабым:

– Джейсон, у меня… кровотечение.

Я вмиг похолодел.

Следующие четыре сообщения тоже были от Кейт. С каждым разом ее голос становился все слабее и отчаяннее. Вокруг просто море крови. Ей нужна помощь.

– Где ты? – спрашивала она. – Ты перезвонишь мне? Пожалуйста!

В шестом сообщении звучал мужской голос. Это был Курт.

– Джейсон, – сказал он, – я вместе с Кейт в отделении скорой помощи в больнице. Приезжай сюда. Позвони мне на мобильный. Или нет, лучше просто приезжай сюда. Сейчас же.

5

Я вбежал в отделение скорой помощи и увидел сидящего в холле Курта. Его лицо было каменным.

– Где она? – спросил я.

– В отделении травмы, – он показал в неопределенном направлении, – потеряла много крови.

Сытный обед встал у меня поперек горла. Хмель от спиртного почти прошел, вытесненный страхом и адреналином.

– Мы потеряли ребенка? – я не мог поверить, что произношу эти слова вслух.

Курт покачал головой:

– Поговори с медсестрой. Я думаю, все в порядке.

– Слава Богу.

В его взгляде полыхал гнев:

– Какого черта ты не ответил ей, где ты был?

– Я… – начал я. Черт, я даже не знал названия ресторана. – У нее был номер моего сотового.

– Да, и лучше бы ты его не выключал. Ради всего святого, твоя жена беременна. Ты идешь на ужин с клиентами и выключаешь сотовый телефон потому, что не хочешь отвлекаться от сделки? У тебя просто не все в порядке с головой, приятель.

Во мне боролись противоположные чувства. Благодарность за то, что он привез ее сюда. Злость на его возмущение – с каких эхо пор он стал мерилом добродетели? Невыносимое чувство вины. Облегчение от того, что с Кейт все в порядке. Облегчение, что с ребенком тоже все хорошо.

– Я вынужден был его выключить.

– Тебе повезло, что я оказался рядом.

– Она тебе позвонила?

– Я позвонил вам домой. Этого оказалось достаточно.

– Мистер Стэдман? – медсестра из отделения неотложной помощи подошла к Курту. Она была одета в голубую больничную форму, у нее были серебристые седые волосы и ясные голубые глаза. На вид ей было под шестьдесят, от нее исходило уверенное ощущение спокойного профессионализма. – С вашей женой все в порядке. Она прибыла в состоянии анемии, но сейчас мы восполняем потерю крови.

– Я муж, – пробормотал я.

– О, – произнесла медсестра, поворачиваясь ко мне. – Простите. У нее беременность около шестнадцати недель?

– Верно, – я заметил, что, говоря о беременности, медсестра не использовала прошедшее время.

– Вы бы хотели поговорить наедине, мистер Стэдман?

– Нет-нет, все в порядке, – я взглянул на Курта, – это мой друг.

– Хорошо. У нее осложнение, которое мы называем предлежанием плаценты – плацента располагается в нижней части матки и перекрывает внутренний зев шейки матки. Вам объяснить поподробнее? – она говорила тихим, почти гипнотическим голосом. У нее был акцент, характерный для жителей рабочих окраин Бостона, – именно так говорила моя мама.

– Думаю, я понял, – ответил я.

– Ее беременность под угрозой. Ей придется несколько дней провести в больнице, в дородовом отделении, которое специализируется на осложнениях. После этого необходим строгий постельный режим. Это означает лежать на боку столько, сколько возможно, и пользоваться подкладным судном. Через какое-то время она сможет садиться и иногда даже проехаться на машине. Нагрузки полностью исключены. Велик риск преждевременного родоразрешения. На этой стадии беременности плод нежизнеспособен.

– А каков риск для моей жены?

– Только у десяти процентов женщин из тех, у кого было диагностировано предлежание плаценты, этот диагноз сохраняется до самых родов. Как правило, плацента самостоятельно перемещается в сторону от зева шейки матки. С ней все будет в порядке. – Медсестра скрестила пальцы на руке.

Плод. Это же ребенок, черт возьми!

– А как ребенок?

– Сердцебиение плода в норме. Это означает, что потеря крови на него не повлияла.

Я кивнул.

– У нее были до этого схватки? Или кровотечение?

– Кровотечения не было. Но схватки были.

– Она обращалась к своему акушеру-гинекологу?

– Он сказал ей не переживать по этому поводу.

– Понятно. Когда последний раз у вас были половые сношения?

Глупо, но именно в этот момент я почувствовал на себе внимательный взгляд Курта. Трудно было придумать менее подходящий момент, чтобы уйти от ответа.

– Довольно давно, – сказал я. – Может быть, месяц назад. Можно мне ее увидеть?


Курт остался ждать в комнате для посетителей, пока я был с Кейт.

Она выглядела очень бледной, под глазами залегли темные круги. Взгляд казался печальным и беззащитным. К руке были прикреплены две капельницы, в одной кровь, в другой – прозрачная жидкость, и датчики кардиомонитора и устройства, которое следило за состоянием плода.

– Малышка, – прошептал я, положил руку ей на лоб, погладил по лицу, потрепал волосы, – ты как?

– Устала. Я почти потеряла сознание. Кровь была повсюду.

– Они сказали, с тобой все будет в порядке. И с малышом тоже.

– Врач сказал, что мне нужно остаться здесь на какое-то время, а потом лежать в постели до самых родов.

– Я знаю. Но самое главное, что с тобой и с малышом все в порядке.

– Думаю, мне придется раньше взять отпуск по беременности.

– Фонду придется обойтись без тебя.

– Вот этого-то я и боюсь. – Она слабо улыбнулась, попытавшись пошутить.

– Прости, что у меня был выключен телефон. Меня вынудили выключить его в ресторане, но я не должен был их слушать. Или по крайней мере надо было позвонить тебе и сообщить номер ресторана.

– Не переживай. Я позвонила Клаудии, но она была в Нью-Йорке, потом я позвонила Салли и Эмми, не могла дозвониться ни до кого из них и уже собиралась звонить в скорую, когда позвонил Курт, слава Богу. Он действительно очень хороший друг, правда?

Лучший из друзей, говорил он. Худший из врагов.

Я кивнул, но ничего не ответил.

6

Я переночевал на кушетке в палате Кейт. С негнущейся спиной, измотанный, я съездил домой, привез ей в больницу кое-какие вещи. На работу попал только к полудню.

На сотовом телефоне я обнаружил сообщение от Джима Летаски, но не смог его найти ни по мобильному, ни в офисе. Я позвонил Фестино и попросил разыскать для меня Летаски. Фестино ответил, что сейчас Летаски находится на презентации где-то за пределами офиса, но он хотел поговорить со мной о чем-то очень важном.

В кабинете я начал проверять почту и включил автоответичик в режим прослушивания. Первое сообщение было от Курта.

– Привет, – сказал он, – приятель, дай мне знать, как там дела у Кейт, хорошо?

Теперь я окончательно был сбит с толку. Чувство благодарности за то, что он привез Кейт в госпиталь, по большому счету не могло изменить моего отношения к нему. Я все равно был уверен, что Курт должен уйти из компании. С другой стороны, он, несомненно, не заслуживает того, чтобы я разводил сплетни у него за спиной. Как минимум, я должен прямо, с глазу на глаз сказать ему о необходимости его увольнения. Сканлон мне не перезванивал, и у меня были большие сомнения насчет того, что он действительно собирается «присмотреться» к Курту на предмет его увольнении.

Я решил сам поговорить с Куртом, как мужчина с мужчиной. Помог бы ему найти работу где-нибудь в другом месте. Но его карьера в Entronics закончена.

Только я поднял трубку, чтобы позвонить Курту, как зазвонил телефон.

– Как у нее дела? – услышал я голос Курта.

– Лучше. Но капельницы все еще стоят.

– Я не должен был кричать на тебя за то, что ты выключил свой телефон, – сказал он.

– Нет, ты был прав. Не нужно было его выключать. Плевать на протокол. Курт, я ведь так и не поблагодарил тебя.

– В этом нет необходимости.

– Спасибо, дружище. Я твой должник.

– Ты что, ведешь счет?


Каждую свободную минутку я заходил в Интернет и изучал предлежание плаценты. Согласно информации на одних сайтах, в этом не было ничего страшного. На других писали жуткие вещи. Я не знал, кому верить.

В дверном проеме показался Летаски в костюме и галстуке.

– У тебя открыт браузер?

– Да, а что?

– Зайди на сайт муниципалитета города Атланты.

Я впечатал в командную строку название сайта.

– Теперь перейди на «Отделы», а потом – на «Закупки». Видишь?

– Что там такое, Джим? Ты специально меня мучаешь?

– Нет, я хочу, чтобы ты увидел это своими глазами. Видишь раздел «Тендеры в области авиации»?

И тут на экране появилась информация: сделка, которую я считал почти состоявшейся. Рядом с ней большими красными буквами было написано: «ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ПОБЕДИТЕЛЬ ТЕНДЕРА – AIR VIEW SYSTEMS CORPORATION» и «ОЖИДАЕТСЯ ПОДПИСАНИЕ КОНТРАКТА». В качестве контактного лица была указана Лорна Эверс.

У меня похолодело в животе.

– Черт! Ты хочешь сказать, что эти подонки позволили нам накормить их роскошным ужином, когда победитель тендера был уже всем объявлен через Интернет на их сайте?

– Информация появилась только сегодня с утра.

Я осел в своем кресле.

– Дерьмо. Эта сделка была нам так нужна. Я думал, они у нас в кармане.

– У тебя не было ни малейшего шанса, – сказал Летаски, – у нас не было ни малейшего шанса. Все было уже решено без нас.

«Все уже было решено без нас». Любимая отговорка любого менеджера по продажам. И еще: «Они никогда мне не перезванивают».

– Ты даже представить себе не можешь, насколько нам была нужна эта сделка. И что же, на этом все? Мы проиграли?

– С официальной и формальной точки зрения соглашение пока предварительное. «Находится на рассмотрении» – это означает, что они ждут, пока большие начальники подпишут все бумаги. Но на самом деле – да, похоже, мы проиграли.

– Мы пытались, – сказал я, – мы сделали все, что смогли.

– Этого не всегда достаточно, – заметил Летаски.

В моем почтовом ящике появилось новое сообщение от Дика Харди. В заголовке стояло одно слово: «АТЛАНТА». В самом сообщении тоже одно слово: «Как?»

Я отправил ответ: «Работаю над этим. Пока без оптимизма».

Выходя из моего кабинета, Летаски на секунду задержался:

– О, слушай, совсем забыл. Тревор пригласил меня играть с ним в баскетбол по четвергам, и, если Гейл будет не против, я, пожалуй, соглашусь.

– Хорошо, – ответил я, не совсем понимая, куда он клонит.

– Я просто хотел, чтобы ты был в курсе. Не подумай, что я занимаю чью-либо сторону или что-то в этом роде.

– Тревор просто мой подчиненный. О каких сторонах мы говорим?

– Хорошо, – Летаски кивнул, передразнивая меня. – Знаешь, может быть, это не мое дело и мне не мешало бы держать рот на замке, как и положено новичку. Но… Тебе никто не говорил о том, что Тревор иногда… говорит кое-что за твоей спиной?

– Не очень приятно это слышать.

– И он говорит о тебе далеко не только хорошее. Иногда просто поливает тебя грязью. Он говорит, что ты можешь быть безжалостным и используешь все средства, чтобы избавиться от конкурентов.

Я молча улыбнулся.

– Просто я решил, что тебе стоит знать об этом, – добавил Летаски.

– Что же, тем хуже для него. Но спасибо, что сказал мне.

После ухода Летаски я долго смотрел невидящим взглядом на сайт муниципалитета города Атланты. Потом снял трубку и позвонил Курту.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал я и тут же подумал: «Боже мой, вот теперь ты точно все испортил». – Последний раз.

7

Вечером нам сказали в больнице, что Кейт может утром поехать домой. Для меня это было большим облегчением, потому что после несколько ночей, проведенных на ужасной кушетке у нее в палате, мне требовалась помощь остеопата. Я сообщил Кейт, что хочу нанять сиделку для помощи по дому, поскольку ей самой необходимо как можно больше времени проводить в постели, но Кейт возразила, что это полный бред и никакая сиделка ей не нужна.

Она хитро взглянула на меня краешком глаза:

– Сьюзи хочет приехать. Просто чтобы убедиться, что со мной все в порядке.

– Отлично, – согласился я. – Мне бы не хотелось, чтобы ты оставалась дома одна.

– Она прилетит сюда из Нантакета. – Как обычно, на август и сентябрь Крейг со Сьюзи сняли дом в Нантакете.

– Буду очень рад снова увидеть Сьюзи и Итона и не слишком – Крейга, – сказал я. Мне и в самом деле всегда было приятно общаться с Итоном. Про себя же подумал: «Боже мой, есть ли какой-нибудь официальный предел тому количеству встреч с Крейгом, которое я должен вынести?»

– Крейг не приедет. Он вернулся в Лос-Анджелес. А Итону будет очень полезно провести с тобой побольше времени.

– Для Итона было бы лучше, если бы его забрали от родителей и отправили в детский дом.

– Джейсон!

– В любом случае, у меня не так много свободного времени, чтобы уделить Итону достаточно внимания.

– Я знаю.

– Что ж, я рад, что они приезжают. Без Крейга.

Я уже почти заснул, когда Курт позвонил мне на мобильный.

– Сколько будет проходить эта выставка? – спросил он. – Та, на которую приехали твои друзья из Атланты.

– Еще два дня. А что?

– Я натолкнулся на одну интересную деталь. Позвонил своим бывшим знакомым из спецназа в Марьетту в Джорджии, которые знают людей в Атланте.

– Насколько интересную?

– Давай поговорим об этом завтра, когда у меня будет больше информации на руках.


С утра Кейт сделали амниоцентез, чтобы убедиться, что все в порядке. Медсестра спросила, хотим ли мы узнать пол ребенка, и Кейт быстро ответила, что нет. Тогда медсестра сказала, что они отправят результаты, не упоминая пол ребенка.

Потом одна из медсестер вывезла Кейт к главному входу на кресле-каталке и я отвез ее домой. Я пропустил утреннюю тренировку – вместо нее провел несколько часов с Кейт, как и полагается примерному мужу – помог ей улечься в постель, пододвинул переносной туалет прямо к кровати, чтобы ей не пришлось вставать по нужде. Убедился, что телефон и дистанционный пульт управления телевизором лежат на тумбочке рядом с кроватью. Я настроил ей беспроводной Интернет, что оказалось значительно проще, чем я думал, – теперь она могла пользоваться компьютером, не вставая с кровати. Еще я принес ей целую стопку книг и положил на тумбочку. На прошлое Рождество я подарил ей серию русской классики в твердом переплете в «новом оригинальном переводе» – так его описала Кейт. Среди этих книг были «Анна Каренина», «Братья Карамазовы», «Преступление и наказание», «Игрок», «Двойник» и многие другие. Одна из них была номинирована как «Лучшая книга Книжного Клуба Опры Уинфри». Конечно же, эту идею мне подсказала сама Кейт – для меня такой подарок на Рождество был бы даже хуже, чем пара носков. Она часто говорила о том, как бы ей хотелось, чтобы у нее наконец появилось время прочитать всего Достоевского. Теперь у нее был отличный шанс. Она тут же жадно схватила «Братьев Карамазовых» и погрузилась в чтение.

Я приехал в офис поздно и среди многочисленных сообщений на автоответчике обнаружил послание от Курта, который приглашал меня на бизнес-ланч. Я перезвонил ему и сказал:

– Спасибо, приятель, но я просто возьму сэндвич и перекушу за своим компьютером. Знаешь, никуда не деться от старых добрых крошек на клавиатуре…

– Я забронировал столик в одном из чудеснейших японских ресторанов Бостона, – перебил меня Курт, – в час дня.

Я и не подозревал, что Курт любит японскую кухню, и не совсем понял, почему он так настаивал на этом ланче.

– В другой раз – обязательно.

– Это не обсуждается, – отрезал Курт. – Нам крупно повезло. Встретимся в «Кансаи» в час дня.

– Я тебя подвезу.

– Спасибо, но я уже в городе. Взял выходной на полдня.


Я многие годы работал на японскую компанию, но так и не понял прелести японской кухни. Может быть, еда слишком здоровая. Слишком минималистская.

– Ну, так в чем же дело? – спросил я.

– Увидишь. Ты голоден?

– Не слишком.

– Я тоже. Но это не страшно.

Нас провели к низкому лакированному столику, где нам пришлось снять обувь и сидеть на полу на ковриках. На столе стояло горячее блюдо – большая кипящая чаша – в темной мутной воде плавал комок водорослей.

– Тебе не нужно в туалет? – спросил он.

– Нет, спасибо, папочка.

– Почему бы тебе все-таки не прогуляться?

– А что, этот ланч затянется надолго?

– Мужской туалет вдоль по коридору налево. Но я бы посоветовал тебе прогуляться до последней ниши справа.

– И?

– Иди прогуляйся.

Я пожал плечами и пошел к последней нише справа. Шторка из рисовой бумаги скрывала тех, кто там находился, но мне удалось сдвинуть ее на несколько сантиметров и заглянуть одним глазом внутрь.

То, что я там увидел, привело меня в ярость.

Лорна Эверс, заместитель директора управления по закупкам в области авиации муниципалитета Атланты, наслаждалась романтическим ланчем в приятной компании мужчины с благородной сединой в волосах и глубоко посаженными глазами. Стив Бингхэм, финансовый директор компании Air View Systems, компании, только что выигравшей тендер на поставку табло в аэропорт Атланты, – тендер, который должен был быть нашим.

Они сидели рядышком друг с другом, с одной стороны стола, целуясь взасос, а рука Лорны со знанием дела массировала молнию на штанах Стива. На столе перед ними, нетронутое, стояло большое блюдо тонко нарезанной кроваво-красной сырой говядины.

Мне стоило немалых усилий взять себя в руки, чтобы не сорвать шторку и не сказать Лорне Эверс все, что я думаю об организации процесса закупок в их муниципалитете. Вместо этого я вернулся к своему столику.

Курт встретил меня молча, вопросительно подняв брови.

– Как ты узнал? – с каменным лицом спросил я.

– Я же говорил тебе, что знаю в Марьетте одного парня. А он знает кое-кого в Атланте. Того, кто много раз имел дело с муниципалитетом города. Все, что мне оставалось сделать, – немного поработать в ее гостиничном номере.

– Черт тебя побери! Она же не кто-то, а заместитель директора управления по закупкам. Юристы муниципалитета этого так не оставят.

– Кодекс этики, разделы 2-812 и 2-813, – возразил Курт, – думал, тебя заинтересуют подробности. Мисс Лорна может не только потерять работу, но и провести шесть месяцев в тюрьме. А еще мне кажется, что ее муж не слишком обрадуется таким новостям.

– Она замужем?

– Да. Стив Бингхэм тоже женат. У него пятеро детей.

Я встал:

– Прошу прощения. Хочу поздороваться с Лорной.

Я вернулся к нише, в которой они сидели, и вломился прямо в проем между ширмами из рисовой бумаги. Эти двое были так увлечены довольно откровенным процессом, что не сразу заметили меня.

– О, привет, Лорна, – сказал я, – отличное местечко, правда?

– Дж… Джейсон?

– Я слышал, завернутые вручную роллы просто восхитительны.

– Ты… Что ты тут…?

– Ты не представишь меня своему другу? – спросил я. – Стив, не так ли? Стив Бингхэм, из AirView? Думаю, мы встречались на TechComm.

Багровая краска стыда, залившая лицо Стива, оригинально контрастировала с его благородными седыми волосами. Он скрестил ноги в попытке скрыть бугор, недвусмысленно выпиравший из брюк.

– Мы встречались? – выдавил он севшим голосом.

– TechComm – это сумасшедший дом, – ответил я, – там столько народу, всех не упомнишь. Но вы двое, похоже, прекрасно знакомы друг с другом.

– Джейсон… – умоляюще произнесла Лорна.

– Мне ужасно жаль, что помешал вам, – сказал я. – Позвоню попозже на мобильный. – И я слегка подмигнул ей.


Лорна позвонила мне сама где-то через час. По ее словам, она обнаружила некие «несоответствия» в предложении компании AirView и решила поручить исполнение контракта компании Entronics.

Казалось бы, я должен был пребывать на седьмом небе от счастья, но вместо этого чувствовал себя облитым грязью. Совсем не так я хотел заключить самую большую сделку в своей карьере.

Через несколько минут после того как я отправил новости по электронной почте, мне пришла хардиграмма, отправленная с его смартфона. Заглавными буквами там было написано: «У ТЕБЯ ПОЛУЧИЛОСЬ».

Вскоре он перезвонил, весь в восторженном возбуждении, чтобы сообщить, что я наверняка спас наше подразделение от сокращения.

– Замечательно, – ответил я, – очень рад.

– Приятель, не скромничай, – радостно шумел Харди, – ты не любишь выставлять себя напоказ, верно?

– Иногда, – ответил я.

– Что ж, пресс-релиз должен появиться в Интернете в любую минуту. Менеджеры хеджинговых фондов по-новому взглянут на стоимость акций Entronics. Уж они-то прекрасно понимают важность сделки. Даже если ты не в курсе.


Я заскочил домой, чтобы переодеться и узнать, как Кейт. Она лежала на кровати на боку и что-то вяло печатала на клавиатуре ноутбука. Она тоже изучала предлежание плаценты, но, похоже, ей попались только пугающие сайты. Я рассказал ей обо всех остальных и напомнил слова медсестры: главное – не нервничать, и все будет в полном порядке.

Кейт кивнула, словно взвешивая ответ:

– Я не волнуюсь, – ответила она. Согласно теории вероятности, со мной все должно быть в порядке. – Она положила руку на живот. – И с малышом тоже.

– Вот и отлично, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал оптимистично и авторитетно.

– Беспокойство не принесет мне ничего хорошего. – Она глубоко вдохнула. – Сегодня утром я отправила по электронной почте фотографии работ Мари Бастьен директору галереи Франца Корнера в Нью-Йорке.

Минута ушла у меня на то, чтобы вспомнить, кто такая Мари Бастьен.

– Огненные шары, – вспомнил я.

– Директор галереи – друг Клаудии.

– Удобно.

– Ну, я думаю, если у тебя есть связи, то глупо ими не пользоваться. Конечно, пока я не скажу Мари ни слова. Но если они заинтересуются, это будет настоящий прорыв, который ей так нужен. Ты выглядишь очень усталым. Извини, я не спросила, как прошел твой день.

Я рассказал ей, что, похоже, спас сегодня наше подразделение благодаря победе в борьбе за аэропорт Атланты, но не сказал, какой ценой мне досталась победа. Кейт довольно успешно притворилась, что очень рада, а потом сказала:

– Кабельное телевидение не работает.

– Вот черт. Ты позвонила в кабельную компанию?

– Конечно, – сварливо ответила она. – Они ответили, что по их данным, у нас есть сигнал. Но это неправда. Еще они сказали, что если мы хотим заменить ресивер, они могут прислать кого-нибудь через несколько дней. Но мне так не хочется ждать. Я же тут будто под домашним арестом.

– Ну, по крайней мере у тебя работает Интернет. – У нас дома был подключен высокоскоростной канал DSL через телефонную линию.

– Но мне хочется посмотреть телевизор. Разве я прошу слишком многого? Пожалуйста, взгляни, что там происходит с кабельным телевидением.

– Кейт, я понятия не имею, как починить кабельный ресивер.

– Наверное, дело в проводах.

– Я не телевизионщик. Для меня все это выглядит, как клубок макарон. – Я замолк на секунду, а потом не удержался, чтобы не добавить: – Почему бы тебе не позвонить Курту? Он может починить все, что угодно.

– Отличная идея, – ответила Кейт, не уловив моего сарказма. Или, возможно, она его уловила, но не сочла нужным «принять во внимание», как она любит говорить. Она снова повернулась к компьютеру. – Помнишь актрису, которую мы вчера видели в фильме? – у Кейт было открыто два счета в интернет-прокате DVD, так что теперь она одновременно могла брать двенадцать дисков. Она брала очень много альтернативных фильмов. У меня складывалось впечатление, что во всех них снималась одна единственная актриса – Паркер Посей. – Ты знал, что именно она снималась в «Веселых деньках в Райджмонт-Хай»?

– Для меня это новость.

– А ты знал о том, что ее директор вырос в Малдене? А еще он писал сценарий для сериала «Папочка-майор».

– Ты не слишком много времени проводишь в Интернете? – спросил я, отметив про себя, что закладка в «Братьях Карамазовых» передвинулась в лучшем случае на пару страниц. – Как поживают братишки? Похоже, книга очень увлекательная. От нее невозможно оторваться – потому что даже в руки неохота брать, да?

– С постельным режимом всегда так, – сказала она. – У тебя вдруг появляется куча свободного времени, но тут же пропадает способность сконцентрироваться на чем-то одном. В итоге я захожу в Интернет, чтобы что-то проверить, а эта страница ведет на другую, и еще и еще, и я нажимаю кнопку за кнопкой и в конце концов теряюсь в киберпространстве. Я думала, ты играешь сегодня.

– Собирался, но теперь мне хочется остаться с тобой.

– Зачем? Не говори глупостей. Если мне будет нужна твоя помощь, я тебе позвоню. Просто не выключай больше телефон.


Как любят выражаться спортивные комментаторы, в подачах Курт превзошел сам себя. Но кто действительно удивил меня сегодня, так это Тревор, – он отбил невероятное количество длинных мячей. Он всегда был неплох и обычно зарабатывал хоумран в каждой игре, но в тот вечер, стоило ему только заступить на пластину отбивающего, мячи буквально сами отлетали от его биты и неслись с немыслимой скоростью на добрую сотню метров. Тревор выглядел так, словно его самого удивляло, насколько хорошо он играет. Я решил, что его уверенность питалась надеждой, что ему удастся взять верх надо мной. Он играл даже лучше, чем Курт.

Ребята из Metadyne были середнячками – не особенно хороши, но и не так уж плохи. Компания производила оборудование для тестирования полупроводниковых микросхем – исключительно интересный бизнес, ничего не скажешь. Игра в софтбол была главным событием их рабочей недели. Но в этот раз она не особенно их увлекала.

В четвертом иннинге Тревор отбил еще один потрясающий мяч, и бита, вылетев у него из рук, упала на землю с громким металлическим звуком, а после этого произошло нечто странное.

Конец биты отвалился. Наконечник отделился от основного древка и укатился далеко в глубь бейсбольного поля. Некоторые игроки засмеялись, Тревор вместе с ними. Мяч улетел в неведомую даль. Один из полевых игроков Metadyne в шутку побежал за ним, в то время как другой подобрал наконечник биты, удивленно посмотрел на отвалившийся кусок и взвесил его в руке.

– Бог мой, – сказал он, – какой тяжеленный. Вы только посмотрите сюда!

Он передал наконечник другому игроку команды Metadyne – я помнил, что тот был инженером-электриком. Инженер тоже взвесил его на руке.

– Ничего себе, кое-кто заплавил свинцовые грузила в эту биту. Невероятно.

Затем он подошел к упавшей бите и подобрал ее. Взглянув внутрь, махнул рукой своим товарищам.

– Эй, – крикнул кто-то из них, – а бита-то с секретом!

– Ты переделал биту, – крикнул другой игрок из Metadyne Тревору.

– Что?! – воскликнул Тревор, вприпрыжку подбежав к группе игроков, изучавших биту.

Вся наша команда вскочила со скамьи.

– Внутренняя поверхность биты была высверлена на токарном станке или чем-то вроде ручной дрели, – говорил инженер, – видны даже следы инструмента – вот, похоже, следы от графита или резины. И посмотрите, в полость ближе к голове биты был помещен свинец.

– Эй, я ничего такого не делал! – запротестовал Тревор. – Я понятия не имею, как делаются подобные вещи.

– Конечно, – сказал один из игроков Metadyne низким скрипучим голосом, – ты отдал ее одному из мастеров, которые специализируются на таких штучках.

– Да я никогда бы так не сделал! – кричал Тревор.

– Это обман, – подвел итог инженер. – Значит, вы проиграли. Таковы правила.

– Не удивительно, что у этих ребят из Entronics последнее время такие успехи в спорте, – сказал парень со скрипучим голосом. – Они просто жулят.

Команда из Metadyne настояла на том, чтобы лично проверить каждую из наших бит, но обнаружили они лишь обычные выбоины и царапины. Только у Тревора бита была переделана. Похоже, облегчение древка сделало ее более маневренной, в то время как тяжелая голова биты создала эффект, который инженер из Metadyne назвал «эффектом батута». В результате удары были неотразимы.

Но Тревор не собирался сдаваться без борьбы. Он стоял, разодетый в длинные свободные шорты, футболку с надписью «Жизнь удалась», ожерелье из ракушек, новенькие белоснежные кроссовки «Адидас» и бейсболку с символикой Red Sox, как всегда надетую задом наперед, и яростно протестовал, доказывая, что никогда, ни разу за всю свою жизнь не обманывал в спорте, что он никогда бы так не поступил и даже понятия не имеет, как делаются такие вещи.

Сложно сказать, кто из ребят поверил ему, а кто нет. Я услышал, как Фестино сказал Летаски:

– Ради победы корпоративной команды в софтбол? Он не настолько патриотичен…

Летаски, как истинный дипломат, притворился, что ничего не слышал. Он теперь играл в баскетбол по четвергам с Тревором и Глейсоном. Джим был очень осторожен и придерживался нейтралитета, не собираясь, по его словам, примыкать ни к одной из сторон.

– Либо бита была такой с самого начала, – повторял Тревор, – либо… – Он посмотрел на Курта: – Этот подонок руку приложил. – Он повысил голос. – Снова меня подставил. – Тревер перевел взгляд на меня, потом снова на Курта. – Они оба. Ребята, вы что, не заметили, что у нас тут установился настоящий террористический режим?

Курт недоуменно пожал плечами и направился к стоянке машин. Я последовал за ним.

– Как же так? – спросил я, когда нас уже никто не мог слышать…

– Ты же не думаешь, что это сделал я, правда?

– Именно так я и думаю.

Тревору все же удалось догнать нас. Поравнявшись с нами, он заговорил быстро и отрывисто.

– Ты интересный парень, – начал он, обращаясь к Курту, – человек, полный секретов.

– Правда? – равнодушно произнес Курт, не снижая темпа ходьбы. Наступили сумерки, и натриевые лампы на стоянке освещали все вокруг болезненным желтоватым светом. Машины отбрасывали длинные тени.

– Я попытался выяснить, кто ты такой, – продолжал Тревор. – Нашел сайт десантно-диверсионных войск и оставил там сообщение. Поинтересовался, знаком ли кто-нибудь с парнем по имени Курт Семко.

Курт искоса взглянул на Тревора:

– И тебе удалось выяснить, что такого нет, верно? Я – призрак. Я прохожу по программе защиты свидетелей.

Изумленный, я переводил взгляд с одного на другого, наблюдая за этим словесным теннисным матчем.

– И кто-то оставил на следующий день ответное сообщение. Оказывается, тебя с позором уволили из армии, Курт. Ты знал об этом, Джейсон? Ты поручился за него. Ты рекомендовал его.

– Тревор, хватит, – перебил я.

– Но Джейсон, ты в курсе, за что его уволили?

Я не ответил.

– Что ты знаешь о том – как там они говорили? – «дерьме, в которое Курт вляпался в Ираке», Джейсон?

Я покачал головой.

– Теперь я прекрасно понимаю, почему твой дружок так охотно делает за тебя всю грязную работу, – не унимался Тревор. – Почему он с такой радостью согласился стать твоим орудием в режиме террора, который ты тут установил. Потому что благодаря тебе он получил работу, о которой в любом другом месте он не мог даже мечтать, покопайся кто-нибудь в его прошлом. – Он посмотрел на Курта. – Ты можешь сколько угодно угрожать мне. Можешь попытаться снова подставить меня. Но рано или поздно я вас обоих выведу на чистую воду.

Курт остановился. Он подошел вплотную к Тревору, схватил его за футболку и притянул к себе.

Тревор втянул в себя воздух:

– Давай же, ударь меня. Можешь не сомневаться, ты не будешь работать в этой компании уже завтра утром.

– Курт, – попросил я.

Курт опустил голову и подался вперед – их головы почти соприкоснулись. Он был почти того же роста, что и Тревор, но гораздо шире в плечах и выглядел куда как внушительнее.

– У меня есть еще один секрет, которым я мечтаю поделиться с тобой, – произнес он низким гортанным голосом.

Тревор, стараясь высвободиться, наблюдал за ним, ожидая удара в любую секунду:

– Поделись.

– Я убил Кеннеди, – сказал Курт, резко отпустив футболку Тревора.

Плечи Тревора опустились. Ткань с надписью «Жизнь удалась» так и осталась смятой.

– Тревор, – спросил Курт, – а ты уверен?

– Уверен в чем?

– В том, что написано на твоей футболке, – он прикоснулся к надписи и обвел ее указательным пальцем. – Ты уверен в том, что твоя жизнь действительно удалась? На твоем месте я не был бы так уж уверен.

8

Когда я приехал домой, Кейт все еще не спала. Она отстраненно щелкала по клавиатуре, рассеянно плавая в море всякой ерунды и задерживаясь лишь на экранизациях романов Джейн Остин.

– Разве не ты говорила, что смотреть экранизацию романа Джейн Остин – все равно что слушать симфонию Бетховена, исполняемую на губной гармошке? – спросил я.

– Мы с тобой когда-нибудь смотрели фильм «Бестолковые»? Тебе должно понравиться. Это вариация на тему романа Остин «Эмма», но все действие происходит в старших классах школы в Беверли Хиллз и главную роль там играет Алисия Сильверстоун.

– А ты слышала о том, что скоро мы увидим римейк «Гордости и предубеждения» с Вин Дизелем в роли главного героя?

– Мистера Дарси? Не может быть. – Она была шокирована.

– Может. В самой первой сцене Вин въезжает на своем «хаммере» сквозь зеркальную стену особняка.

Кейт пристально смотрела на меня.

– Я попросила Курта взглянуть на кабель, – сказала она, – как ты и предлагал.

– Вот и славно.

– Он зайдет завтра после работы. Я пригласила его остаться поужинать с нами.

– Поужинать?

– Да, а в чем дело? Ты всегда говорил, что я эксплуатирую его – и я подумала, что было бы справедливо, если бы он разделил наш хлеб. Ну или хотя бы пиццу. А, может быть, ты сможешь взять навынос что-нибудь из индийской или тайской кухни?

– Я думал, завтра приезжает твоя сестра.

– Мне кажется, им будет приятно познакомиться друг с другом. Итону Курт точно понравится. Что-то не так?

– Да нет, – ответил я, – с чего ты взяла? – Я мог привести несколько аргументов в подтверждение того, что что-то действительно не так. Например, она проводит с Куртом слишком много времени. Или еще – не могу себе представить, что Курт и Сьюзи, только что вернувшаяся из Нантакета, найдут много общих тем для разговора. Или то, что я его боюсь.

– Кейт, знаешь, нам нужно поговорить.

– Разве это не мой текст?

– По поводу Курта.

И я рассказал ей то, что должен был рассказать давным-давно.


– Почему же ты ничего не говорил? – спросила она.

– Не знаю, – ответил я после долгой паузы. – Может быть, мне было неловко.

– Неловко? Но почему?

– Потому что, если бы не он, я не стал бы тем, кто я есть сейчас.

– Я не верю в это. Может быть, он и помог тебе, но именно ты сейчас работаешь на этом месте, и работаешь очень хорошо.

– Возможно, я опасался, что, скажи я тебе – ты бы захотела оставить все как есть, – чтобы я просто молчал об этом в тряпочку и мирился с тем, что происходит.

– С какой это стати я бы такое захотела?

– Из-за всего этого. – Я обвел рукой комнату. – Пока Курт делал за меня всю грязную работу, я знал, что у нас будет все это. А я знаю, что для тебя значит этот дом.

Она прищурилась и пожала плечами. А потом я увидел слезы в уголках ее глаз и продолжил гораздо мягче:

– И я знал, что как только пойду против него, рискую всем, что у нас с тобой есть.

Она наклонила голову, и несколько капель упали на простыню.

– Ну и что? – глухо произнесла она.

– Ну и что? А то, что я знаю, насколько важен для тебя этот дом.

Она покачала головой. Ее слезы оставляли большие влажные пятна.

– Ты правда думаешь, что для меня это самое главное?

Я молчал.

Она подняла глаза – они были красными от слез.

– Послушай, я выросла в огромном доме со слугами, бассейном и теннисным кортом. Я занималась верховой ездой и хореографией. Зиму я проводила на Бермудских островах, весенние каникулы – в Европе, а лето – на пляже. И вдруг все это – бах, и исчезло. Мы потеряли свой дом, летний домик на Кейп-Код, меня выгнали из школы… Было очень тяжело все это потерять. Да, конечно, не буду врать тебе, я скучаю по той жизни. Но для меня это далеко не самое главное.

– Эй, погоди-ка, а разве не ты все время искала роскошные особняки на сайте realtor.com?

– Да, верно. Признаю свою вину. Разумеется, я хотела чтобы наши дети могли побегать в детской комнате и чтобы у них был дворик, где можно играть, и все такое прочее… Но обязательно ли было, чтобы наш дом был настолько хорош, как этот? Вовсе нет. Я обожаю этот дом, что тут скрывать. Но я бы не задумалась ни на секунду, если бы нам пришлось с ним расстаться.

– Кейт…

– Я вышла за тебя замуж совсем не потому, что надеялась с твоей помощью снова стать богатой. Я вышла за тебя потому, что ты был настоящим. Все эти напыщенные снобы, с которыми я встречалась и проводила время, несли какую-то философскую ерунду про конструктивизм Дерриды и структурализм Леви-Страуса. А потом я встретила парня, который ничего из себя не строил и не кривлялся, и это было так здорово.

– Леви-Страус… – начал я.

– Антрополог, не джинсы, – опередила она меня, качая головой, зная наперед, что я собираюсь ее подколоть. – А еще мне очень нравилось, что ты такой энергичный. Нравилась твоя жизненная сила, искра – не знаю, как лучше назвать. Но потом ты начал ее потихоньку терять.

Я кивнул.

– Но теперь ты изменился, верно? У тебя появилась уверенность в себе. Ты не останавливаешься на достигнутом. Я так тобой восхищаюсь, ты знаешь об этом?

Ручейки слез бежали по ее щекам. Я украдкой взглянул на нее и снова уставился в пол. Я чувствовал себя полным ничтожеством.

– А знаешь, почему? Когда я родилась, мне передали ключи от жизни. А тебе пришлось заработать их самому.

– А?

– У меня было все, о чем можно только мечтать, все преимущества, все мыслимые связи. И что я смогла со всем этим богатством сделать? Ничего.

– Посмотри, что ты смогла сделать для гаитянской художницы, – сказал я.

– Да, – печально сказала Кейт, – время от времени я действительно помогаю бедным художникам. Это правда. Но ты – посмотри, с чего ты начал и к чему пришел. Ты всего добился сам.

– С помощью…

– Нет, – жестко сказала она. – Без Курта. И именно поэтому я так счастлива. А совсем не из-за тех игрушек, которые мы теперь можем себе позволить. Вроде этой дурацкой морской звезды.

– Ты про ту брошку из «Тиффани»?

– Терпеть ее не могу. Прости, но это правда.

Я застонал.

– Неудивительно, что ты никогда ее не надеваешь. Ты хоть представляешь, сколько… – Я остановился. – Спасибо, что сказала мне только сейчас. Поздновато ее возвращать.

– Джейсон, эта вещь не для меня, – мягко сказала Кейт, – такая блестящая, показушная и… мерзкая. Это для Сьюзи, не для меня.

– Но ты просто визжала от восторга, когда увидела брошь на ней.

– Я просто старалась сделать ей приятное. Ты что, считаешь, что я пытаюсь в чем-то соревноваться со Сьюзи? Я не хочу, чтобы у меня был такой муж, как у нее, не хочу, чтобы был такой ребенок, меня просто всю переворачивает, когда я вижу, как они с ним обращаются, и я вовсе не хочу вести такую гламурную светскую жизнь, как Сьюзи. Ты думаешь, я такая же, как моя сестра? Не замечал у нее в сумочке косметики на тысячу долларов? А я покупаю всю косметику в ближайшей аптеке. Мы живем в разных реальностях. Так было всегда.

Похоже, я недооценивал ее еще больше, чем она когда-либо недооценивала меня.

– О, прости меня, – сказала она, – я не хотела сделать тебе больно.

– Ты о брошке? Забудь, ничего страшного. По правде сказать, я даже рад, что мне не придется терпеть ее на тебе.

Она с облегчением рассмеялась сквозь слезы:

– Ты правда думаешь, что прошло уже слишком много времени и обратно ее не возьмут?

– Ну, они скорее всего не очень обрадуются, но не забывай, я же сам менеджер по продажам. Я уверен, что смогу убедить их взять ее обратно.

– Что же нам делать с завтрашним приглашением? – спросила Кейт. – Я же не могу сказать Курту, что приглашение отменяется, да?

Я покачал головой:

– Нет, думаю, лучше этого не делать.

– Мне кажется, лучше, если он по-прежнему будет думать, что все в порядке.

– Вне зависимости от того, что именно он понимает под порядком.

– Ну что же, – подвела итог Кейт, – пока ты что-нибудь не придумаешь насчет Курта – а ты просто обязан что-то придумать, – думаю, самое правильное – это не обострять с ним отношений.

9

В четверг вечером Кейт позвонила мне и попросила захватить по дороге какой-нибудь еды из тайского ресторана на ужин.

– Сьюзи обожает тайскую еду, – сказала она.

– А почему ты не хочешь попросить Сьюзи съездить за едой?

– Ты же знаешь, что у нее нет машины.

– А, точно. Курт уже приехал?

– Он только что ушел. Он уже починил ресивер и вернется около семи на ужин.

– Я буду дома в шесть сорок пять, – пообещал я.


По дороге домой я купил книгу о средневековых пытках. Я был почти уверен, что такой у Итона еще нет. Я уже давно перестал чувствовать вину за то, что потакаю его странным увлечениям. Потом я заскочил в магазин и купил новый мобильный, оставив за собой прежний номер. Я понятия не имел, существует ли техническая возможность установить жучок в сотовый телефон, но если таковая существовала, то я был просто обязан предположить, что Курт не преминул ей воспользоваться.

Я поцеловал и обнял Сьюзи, которая готовила на кухне травяной чай для Кейт. Ее загар был таким темным, что казалось, что кожа покрыта краской орехового цвета.

– Хорошо проводишь время в Нантакете? – спросил я. – Похоже, ты слишком увлекаешься солнцем.

– Я? Я тебя умоляю. Крем-автозагар «Кларанс». Я ненавижу солнце.

– А где Итон?

– Где-то наверху, читает. – Она обратила внимание на завернутую в подарочную бумагу книгу. – Это для него?

– Последняя новинка из «Клуба любителей книг о пытках».

– Ой, боюсь, они его больше не интересуют.

– Что ж, отличная новость.

– Ну, это трудно назвать прогрессом, – начала говорить она, но тут сам Итон появился в дверном проеме на пороге кухни.

Я подошел к мальчишке и обнял его.

– Я купил тебе книгу, но, похоже, отстал от жизни. Мне сказали, средневековые пытки тебя больше не интересуют.

– Меня серьезно заинтересовал каннибализм, – ответил он.

– Ах, – вздохнул я, – ладно, по крайней мере у нас будет потрясающая тема для беседы за ужином.

– Я говорила ему, что стоит повнимательнее присмотреться к вампирам, – сказала Сьюзи, похоже, на грани истерики, – про вампиров написано очень много книг. И некоторые действительно очень хороши.

– Вампирами пусть интересуются девочки-подростки, – ответил Итон. – А вы знаете, что члены племени фор, живущего в Папуа-Новой Гвинее, ели мозги своих больных родственников, и от этого у них появилось смертельное заболевание под названием куру?

– Для тебя это хороший урок – никогда не ешь мозги своих родственников, – сказал я, строго грозя указательным пальцем.

– А что это за друг, который придет вечером к вам на ужин?

– Очень интересный парень, – сказал я, взглянув на часы. – Что-то он опаздывает.

– Это и есть обед? – спросил Итон, указывая на бумажные пакеты с пятнами жира, которые я только что принес.

– Да, – сказал я, – тайская еда.

– Ненавижу тайскую еду. А суши есть?

– Нет, суши нет, – ответил я, – извини.

– Мам, а можно я на ужин поем кукурузных хлопьев?


– Курт опаздывает, – сказал я Кейт, – может, мы уже сядем за стол?

– Давайте еще немного подождем.

Я разложил тайскую еду наподобие шведского стола на столике в гостиной. Кейт лежала на антикварной кушетке. Ей уже разрешили садиться, даже вставать с постели, если она по-прежнему будет проводить лежа как можно больше времени.

Ее пальцы бегали по клавиатуре ноутбука.

– Послушай, ты не поверишь, – сказала она, – я только что получила письмо от директора художественной галереи Корнера в Нью-Йорке. Ей очень понравились работы Мари. Очень понравились. Она сравнивает их с работами Фейта Рингголда – в точности так же, как я говорила тебе! Она думает, что Мари станет такой же знаменитой, как Ромейр Беарден и Джейкоб Лоуренс, и даже бросается такими именами, как Филоме Обин и Гектор Ипполит!

– Это просто чудесно, – сказал я.

В семь сорок пять я позвонил Курту на сотовый, но он не отвечал. Я достал из бумажника визитку Курта и позвонил ему в офис, но там тоже никто не отвечал. Я никогда не звонил ему домой, только на сотовый, но на всякий случай поискал домашний номер в телефонном справочнике. Курт Семко там не значился.

В восемь часов Сьюзи, Кейт и я приступили к ужину, начав с куриных шашлычков. В восемь тридцать раздался звонок в дверь.

Волосы Курта были мокрыми, от него пахло мылом, и вообще он выглядел так, словно только что вышел из душа.

– Прости, приятель, – сказал он, – похоже, я заснул.

– И выключил сотовый? После всего, что наговорил мне по поводу выключенного телефона?

– Извини. У меня не было телефона под рукой.

– Надеюсь, ничего, что мы не стали тебя дожидаться?

– Ничего страшного. Я могу к вам присоединиться?

– Конечно.

Итон спустился из спальни и поздоровался с Куртом.

– А вы солдат? – спросил он.

– Был солдатом, – ответил Курт.

– А вы знаете, что когда армия Наполеона отступала из Москвы, солдаты были настолько голодны, что ели своих собственных лошадей? А потом начали есть друг друга?

Курт быстро взглянул на меня, а потом сказал:

– Конечно. То же самое произошло с немецкими солдатами во времена Второй мировой войны. В битве за Сталинград. У солдат закончилась еда, и они начали есть своих братьев по оружию. Мертвых, разумеется. Вот такие вещи могут происходить в армии.

– Таких сведений в моей книге не было, – сказал Итон, – я поищу информацию об этом. Солдаты и каннибализм.

Он прошел вслед за мной в гостиную, где Курт целовал Кейт в щеку. Я и понятия не имел, что они уже настолько близкие друзья, но ничего не сказал. Он пожал руку Сьюзи.

– Как работает кабельное телевидение? – спросил он Кейт.

– Знаешь, качество сигнала стало даже лучше, чем было. Я имею в виду, это цифровой кабель, и качество должно быть безупречным, но по аналоговым каналам все время шли какие-то помехи. А теперь они работают так же хорошо, как и цифровые. О, остался всего один шашлычок – прости, но зато есть много рисовой лапши с морепродуктами.

Мне показалось, что наверху звонит мой сотовый телефон, но я не стал подниматься.

Курт взял в руки бумажную тарелку и набрал себе лапши, овощей в чесночном соусе, жареного риса и мясного салата.

– Я не знаю, кто тянул вам кабель, но я подключил его вместо гнезда RF в S-video, и качество изображения стало на порядок лучше. Теперь ты действительно можешь оценить все преимущества плазменной панели.

– Понятно, – ответила Кейт, – спасибо.

– К тому же, я заменил старый четырехпортовый разветвитель на электрический разветвитель-усилитель сигнала – разница огромная. А еще плата цифроаналогового преобразователя в вашем ресивере осталась со времен динозавров, – я заскочил в компанию, которой вы платите за кабельное телевидение, и взял новый ресивер. Они никогда сами не скажут, но установленное ими оборудование давно устарело, и у них есть куда более современное. Ну и наконец, я заменил видеокабели на новые, с серебряным покрытием. Они значительно лучше передают изображение.

– Ты становишься похож на Фила Рифкина, мир его праху, – сказал я.

– Откуда ты все это знаешь? – изумленно спросила Сьюзи.

– Я много занимался электроникой в десантно-диверсионных войсках.

– А как у тебя дела с PowerPoint? – не удержался я.

– Ты был в спецназе? – спросила Сьюзи. – Типа, «Зеленым беретом»?

– Их так никто больше не называет, – ответил Курт.

– Одним из тех парней, что искали Усаму Бен Ладена в Афганистане?

– Ну, не я лично, но другие ребята, конечно.

– А это правда, что вы окружили его в Тора Бора, но у вас не было приказа схватить его, и вы просто стояли и смотрели, как русские вертолеты подобрали его и увезли в Пакистан?

– Об этом мне ничего неизвестно, – ответил Курт.

Мой сотовый телефон определенно звонил, снова и снова – это была уже вторая или третья попытка.

– У него пусто в бокале, – сказала Кейт, – Джейсон, ты не мог бы сходить в кухню и принести еще пива? У нас есть Sam Adams, любишь такое?

– Лучше просто воды. Можно из-под крана.

Я прошел по коридору к кухне, и тут зазвонил телефон.

– Джейсон? Джейсон, это Джим Летаски, – он говорил задыхаясь.

– О, привет, Джим, – ответил я, слегка удивленный, что он звонит мне на домашний. – Это ты только что звонил на сотовый?

– Джейсон… Боже. Боже мой!

– Что случилось?

– Здесь… Боже мой… – Он тяжело дышал.

– Что случилось, Джим? С тобой все в порядке?

– Я был в спортзале школы – кажется, в Уолтеме? Где Тревор и Брет играют в баскетбол? И… И…

– И что? Что-то случилось?

– О, Боже милостивый. Джейсон, произошла авария. – Он плакал. – Несчастный случай. Они погибли.

– Погибли? Кто погиб?

– Тревор и Брет. Он… Тревор вел свой «порше» слишком быстро и, похоже, потерял управление… Один парень видел, как все произошло. Они вылетели на разделительную полосу, ударились об ограждение и перевернулись. Приехала полиция, как положено, и…

Земля ушла у меня из-под ног. Колени подогнулись, и я осел на пол. Телефонная трубка выскользнула у меня из рук и осталась болтаться на проводе.

Просидев минуту на полу, все еще в шоке, я неуверенно встал и повесил трубку. Сев на кухонный стул, я уставился в пустоту, в то время как мой мозг бешено работал. Прошло пять, может быть, даже десять минут.

Я вздрогнул, услышав голос Курта. Он стоял в дверном проеме.

– Эй, приятель, – сказал он, с удивлением воззрившись на меня, – с тобой все в порядке?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Тревор и Глейсон попали в аварию, – сказал я. – Машина Тревора потеряла управление. – Я выдержал паузу. – Они оба мертвы.

Казалось, несколько секунд Курт переваривал сказанное. Потом его глаза широко раскрылись:

– Не может быть. Это случилось только что?

– Они ехали играть в баскетбол. Тревор был за рулем своего «порше». Машина ударилась об ограждение и перевернулась.

– Вот черт. Невероятно. – Его глаза смотрели прямо на меня. Он даже не пытался отвести взгляд.

Мне показалось, что в мой желудок и во все внутренние органы впились ледяные сосульки. Меня всего передернуло.

Все дело в диске про невербальные коммуникации, который я слушал в машине. Кстати, именно Курт мне его и порекомендовал. Весь диск был посвящен тому, как научиться внимательно читать по лицу собеседника и замечать мельчайшие движения лицевых мускулов, те самые бессознательные сигналы, которые мы все подаем. Даже опытные лжецы.

Реакция Курта была немного замедленной, на какую-то секунду мускулы вокруг его глаз напряглись. То, как он поднял подбородок и почти незаметно откинул голову назад, то, как сверкнули его глаза, подтвердило мои подозрения: он уже знал о случившемся.

– Хмм, – сказал я.

Курт скрестил руки на груди:

– Что?

Я выдавил из себя улыбку:

– Для такого события лучшей парочки и не придумаешь.

Курт не реагировал, внимательно наблюдая за моим лицом.

Я втянул в себя воздух и выдохнул, продолжая сохранять на лице улыбку.

– Иногда фортуна сама делает за тебя все, что нужно, – сказал я, – вмешивается, когда нужна буквально капелька волшебной помощи.

Курт не шевелился.

– Трудно себе даже представить более удачную аварию.

Курт внимательно наблюдал за моим лицом, я это видел.

Наблюдал очень внимательно.

Его глаза сузились.

Он читал меня, как открытую книгу. Оценивал. Пытался определить, насколько я уверен в том, что говорю ему. Насколько хладнокровным могу быть. Старался понять, пытаюсь ли я им манипулировать.

Я расслабил мышцы лица. Не хотел, чтобы он думал, что я тоже пытаюсь читать у него по лицу. Я посмотрел вниз, провел рукой по лбу, откинул назад волосы. Словно о чем-то напряженно думал.

– Давай поговорим начистоту, – сказал наконец я, – он был настоящим подонком, верно? Они оба.

Курт что-то буркнул в ответ. Нечто невразумительное – ни за, ни против.

– Из-за них у меня могли быть очень серьезные неприятности, – продолжил я.

После долгой паузы Курт ответил:

– Возможно.

– Ты помогаешь мне, я это очень ценю.

– Не понимаю, к чему ты клонишь, – ответил Курт. Выражение его лица было непроницаемым.

– Ты абсолютно уверен, – очень тихо спросил я, – что никто никогда не узнает?

Я смотрел не на него, а вниз, внимательно изучая плитку.

Ждал.

– Не узнает что? – спросил он.

Я огляделся, словно опасаясь, что кто-то может нас подслушать на кухне. Взглянул на него – сжатые губы, блеск в глазах, некое подобие улыбки… Невысказанное удовлетворение. Возможно, ирония.

– Как тебе это удалось? – снова спросил я, еще тише. Посмотрел на пол, а потом опять на него.

Пять, десять секунд.

– Ты что-то сделал с его машиной, да? – спросил я. У меня в животе разлилось что-то очень кислое.

Горький вкус во рту. Я почувствовал, как кислота поднимается у меня во рту.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь, – ответил Курт.

Я бросился к кухонной раковине – меня вытошнило.

Меня рвало до тех пор, пока в желудке ничего не осталось, и еще какое-то время после этого. Весь рот наполнился вкусом медных монеток. В глазах плясали искры. Я чувствовал себя так, словно вот-вот потеряю сознание.

Я видел Курта, стоящего рядом со мной – его лицо было карикатурно большим:

– С тобой все в порядке?

Новая волна тошноты накрыла меня, и я снова кинулся к раковине. Но желудок уже был пустым, рвать было нечем.

Я схватился за край столешницы, почувствовал холод ее поверхности. Медленно повернулся к нему. Мое лицо горело, все краски вокруг были неестественно яркими, крошечные огоньки танцевали по бокам. Я вдруг ощутил отвратительную, невыносимую вонь рвотных масс, почувствовал запах непереваренной тайской еды.

– Ты убил их, – сказал я, – черт возьми, ты убил их!

Лицо Курта стало жестким.

– Ты расстроен, – сказал он, – тебе сейчас приходится нелегко. Я знаю. А теперь еще и это.

– Ты их убил. Ты что-то сделал с «порше» Тревора. Ты знал, что они оба поедут на баскетбольный матч. Ты знал, что он водит как сумасшедший. Боже мой!

Глаза Курта стали бесстрастными, мертвыми:

– Довольно, – сказал он, – ты перешел грань, приятель. Перестань бросаться голыми обвинениями. Единственный, кто смеет разговаривать со мной в таком тоне…

– Ты что, отрицаешь это? – закричал я.

– Остынь, пожалуйста. Сбавь ход, а? Хватит орать. Прекрати нести всю эту чушь. Я не желаю, чтобы меня обвиняли в том, чего я не делал. И меня не волнует, насколько ты расстроен. Изволь держать себя в руках. Не смей со мной так разговаривать. Я этого не потерплю.

Я тупо смотрел на него, не зная, что и сказать.

– Мои друзья со мной так не разговаривают, – жестко отчеканил Курт, – а ты ведь не хочешь стать моим врагом. Поверь мне, не стоит становиться моим врагом.

Он медленно развернулся и вышел из дома, не сказав больше не слова.

10

Стоит ли все рассказать Кейт прямо сейчас, не откладывая?

Возможно. Но я знал, как она расстроится, поделись я с ней своими подозрениями.

Ни она, ни я не хотели рисковать ребенком. Кто знает, может быть, на этом сроке стресс уже не спровоцирует выкидыш – я в этом плохо разбирался, но все же предпочитал не рисковать.

Конечно же, Курт все отрицал. Но я знал наверняка.

Все равно в ближайшее время придется сказать Кейт. Иначе она узнает сама. Но прежде мне хотелось собраться с мыслями, обдумать, как лучше сообщить ей такую новость. Спокойно, аргументировано. Самому быть уверенным в себе и выступить в роли ее защитника.

– Тебя что, вырвало? – спросила Кейт.

– Да.

– Думаешь, еда была несвежей? – спросила Сьюзи. – Курица или что-то другое? Мне показалось, она была немного странной на вкус.

– Нет-нет, с едой все в порядке. Думаю, это все из-за нервов.

– Стресс, – заключила Сьюзи. – Крейга тошнит каждый раз перед презентацией пилотной версии программы директорам своей сети.

– Да? – спросил я, желая, чтобы она поскорее убралась.

– А где Курт? – поинтересовалась Кейт.

– Ему пришлось уехать.

– Вы что там, подрались, что ли? Мне показалось, вы ссорились, – она внимательно посмотрела на меня.

– Ничего особенного. Да, мы действительно немного повздорили – не могли решить один рабочий вопрос. Ничего серьезного. Я уже могу убрать еду?

– Джейсон, ты выглядишь очень расстроенным. Что случилось? Кто тебе звонил?

– Да ничего не случилось…

– Пока вы были на кухне, я позвонила Мари и рассказала ей про галерею. И знаешь, что она мне ответила? Она сказала на креольском – я точно не помню, как это прозвучало в оригинале, но перевести можно примерно так: «Всегда помни тот дождь, что напоил твои хлеба». Она хотела таким образом выразить, что очень признательна мне. Разве это не мило с ее стороны?

– Малышка, я очень горжусь тобой. Ты сделала действительно хорошее дело.

– Джейсон, ты выглядишь так, словно что-то случилось, – настаивала она, – ты действительно уверен в том, что все в порядке?

– В полном порядке, – ответил я.


Я почти не спал той ночью.

Проснулся как всегда до нелепого рано, в пять утра. Мое тело уже привыкло к утренней порции кофе и походу в спортивный зал Курта. Но пока я машинально выбирался из кровати, я все вспомнил.

Я сварил себе кофе и поднялся проверить почту у себя дома в кабинете. Написал письмо всем сотрудникам офиса в Фрэмингеме, информируя о случившемся. Новость была «печальной» или «трагической»? В конце концов я решил остановиться на следующем: «Моя прискорбная обязанность состоит в том, чтобы сообщить вам сегодня утром о трагической смерти Тревора Алларда и Брета Глейсона…»

Около шести утра я спустился вниз и подобрал с крыльца газеты. Я быстро пробежал их глазами в поисках заметок об аварии, но ничего не нашел. Новость еще не добралась до газет.

Я ехал в полной тишине – ни аудиокниг, ни бравого генерала, ни музыки, ни новостей – и все время думал.

Добравшись до офиса – первым из всего здания, – я открыл браузер Интернета и ввел в Google поиск по ключевым словам «полиция штата Массачусетс» и «убийство» в надежде наткнуться на знакомые мне имена. Первой ссылкой, появившейся в результате поиска, был сайт полиции штата Массачусетс с приветственным обращением от устрашающего громилы-полковника в полной полицейской форме, – думаю, он и был начальником полиции штата. Справа была размещена колонка «Новости и информация», и первое же сообщение звучало как «Авария со смертельным исходом в Уолтеме». Я кликнул на ссылку. Тут же появился пресс-релиз, озаглавленный:

«Полиция штата Массачусетс расследует аварию со смертельным исходом с участием одного автомобиля в Уолтеме».

Имена Тревора и Глейсона и фразы: «обнаружены мертвыми на месте аварии» и «в северном направлении автомагистрали номер девяносто пять в Уолтеме, южнее двадцать шестого съезда» были выделены жирным шрифтом.

В сообщении говорилось:

«По предварительной информации, собранной ведущим расследование офицером Шоном МакАффи, „порше каррера“ 4S 2005 года выпуска потерял управление, выехал на разделительную полосу, ударился об ограждение и бетонный разделитель, после чего перевернулся. Транспортное средство было удалено с автомагистрали эвакуаторной компанией J & A Towing».

Еще там говорилось:

«Причина аварии в настоящее время уточняется комитетом по анализу транспортных происшествий, отделом дознания, а также криминальным отделом полиции штата».

И еще:

«Хотя окончательные причины аварии пока остаются неизвестными, предположительной причиной называется превышение скорости».

И наконец:

«Дополнительная информация пока не разглашается в интересах следствия. Следите за новостями».

Бог мой, теперь все и каждый имеют собственный сайт. Я был поражен тем, что новость уже стала достоянием общественности. Я безрезультатно попытался найти через Google офицера Шона МакАффи. Его будет несложно найти, просто позвонив в полицию.

Да, но что потом? Что у меня есть на руках, кроме собственных подозрений? Я что, собираюсь позвонить Шону МакАффи и сказать, что мой друг и коллега Курт Семко что-то сотворил с этой машиной, чтобы она попала в аварию? Естественно, он бы тут же спросил меня, почему я так считаю и какие у меня есть основания подозревать господина Семко.

Нет, это полный бред. Полиция проводит расследование причин аварии. Может быть, они смогут что-нибудь найти в обломках машины, что поможет им разобраться, что там произошло на самом деле. Нет никакого смысла звонить, пока у меня нет ничего конкретного.

Я понятия не имел, что сделал бы Курт, узнай он, что я поделился своими подозрениями с полицией, но ничего хорошего.

Тем не менее я обязан что-то предпринять. У меня наконец раскрылись глаза. Курт на самом деле опасен, бесконтролен, и я должен его остановить. Он во многом мне помог, по мелочам и по-крупному. Возможно, о чем-то я даже не знаю. И я молча соглашался со всем, что он делал для меня, даже если был уверен, что это неправильно.

Вероятно, во всем виноваты мои амбиции. Нельзя было заходить так далеко. Я перешел допустимую границу. И хотел все исправить.

Но как?

11

Ребята начали стекаться в мой кабинет около девяти – сначала Летаски, потом Фестино и Форсайт, пока не собралась целая толпа народу. Нравились им Тревор Аллард и Брет Глейсон или нет – неважно, но они работали вместе, видели их каждый день, шутили с ними в комнате отдыха, говорили о спорте, женщинах и делах. Все были в шоке. Они говорили тихо, пытаясь понять, что случилось. Летаски рассказал, что он слышал от одного из членов их баскетбольной команды, который ехал за «порше», что дорога начала поворачивать вправо, но машина так и продолжала ехать прямо, врезалась сначала в ограждение, потом в бетонную опору моста, а затем перевернулась. Подъехавшая «скорая помощь» установила, что медики здесь бессильны: оба были мертвы. Левая полоса автомагистрали была заблокирована на несколько часов.

– Тревор был пьян или что-то в этом роде? – спросил Форсайт. – Я не припомню, чтобы он много пил.

Конечно же, никто ничего не знал.

– Патологоанатомы всегда берут тест на наличие алкоголя в крови, – сказал Фестино, – это всегда показывают в сериалах про отдел расследования убийств.

– Сомневаюсь, – ответил Летаски, – я имею в виду, что знаю Тревора ничуть не лучше вас всех, а Глейсона вообще едва знаю, но они ехали играть в баскетбол. Не могли же они напиться перед игрой. После – пожалуйста. Но не перед.

– Глейсон любил выпить, – заметил Фестино, – знатный тусовщик.

– Да, но все же, – настаивал Летаски.

Все вокруг закивали. Аллард не мог быть пьян, это было бы нелогично.

– Я знаю, что он обычно ездил на большой скорости, – сказал Форсайт. – На очень большой. Но он был классный водитель. Как он мог потерять управление? Ведь прошлой ночью не было дождя, верно?

Летаски покачал головой.

– Масляное пятно или что-то похожее? – предположил Форсайт.

– Я сам ехал по девяносто пятой, – возразил Летаски, – и не видел никакого масляного пятна.

– Кто-нибудь знает его жену? – спросил самый молодой менеджер по продажам по фамилии Детвайлер.

– Горячая цыпочка, – ответил Фестино, – блондинка с большой грудью. А на ком еще мог жениться Тревор? – Он оглянулся вокруг и натолкнулся на неодобрительные взгляды. – Простите.

– Слава богу, у них не осталось детей, – сказал Летаски.

– Слава богу, – согласился я. Я ничего не говорил, только слушал. Не хотел рисковать, поделившись с ними своими подозрениями.

– Техническая неисправность? – поинтересовался Детвайлер.

Летаски втянул в себя воздух:

– Думаю, все возможно.

– Миссис Аллард отсудит у «порше» миллионы, – сказал Фестино.

Когда толпа начала рассасываться – всем нужно было работать, – Фестино задержался в дверях.

– Скажи, – осторожно начал он, – насчет Тревора…

– Да? – ответил я.

– Я знаю, что о мертвых говорят либо хорошо, либо ничего, но я ненавидел этого подонка. Ты это знаешь. Думаю, ты тоже.

Я ничего не ответил.

– Но… я не знаю, в конце концов, может быть, он и не был таким уж плохим. И Глейсон тоже. Хотя его любить было еще сложнее.

Я просто кивнул.

– И, слушай, – я знаю, это дурной тон говорить об этом сейчас, но кому ты собираешься отдать их клиентов?


В современном мире новости путешествуют со скоростью электронной почты. Уже перед ланчем я получил письмо от Джоан Турек из Далласа:

Очень сожалею – слышала про Тревора Алларда и Брета Глейсона. Не могу поверить. Если бы я была суеверна, то сказала бы, что Entronics проклят.

Возможно, она была права.

В обеденный перерыв я нашел таксофон в столовой для сотрудников. Им очень редко пользуются – в офисном здании у каждого на столе стоит телефон, да к тому же есть сотовые.

Я решил позвонить в полицию, вернее – на анонимный телефон доверия криминальной полиции. Но, к моему удивлению, у полиции штата Массачусетс такой линии, похоже, не было. На их сайте я нашел телефоны доверия по терроризму, поджогам, скрывающимся от правосудия, по кражам автомобилей и аферам в благотворительной деятельности. Была даже линия доверия по злоупотреблению обезболивающими. Но ни одной линии доверия по добрым старым убийствам.

Потому я просто позвонил офицеру, чье имя значилось в пресс-релизе на сайте. Офицеру Шону МакАффи, который расследовал причины аварии. Хотя я сильно сомневался, что он занимается чем-то большим, чем формальное расследование.

Я хотел сохранить анонимность. Полиция, наверное, может проследить источник любого звонка, включая звонки по сотовому телефону. Если уж они станут выяснять, то узнают только то, что звонок был делан с таксофона в столовой для сотрудников компании Entronics во Фрэмингеме.

– Сержант МакАффи у телефона, – ответил резкий голос с характерным южным акцентом.

Вокруг никого не было – таксофон стоял в нише в углу кафетерия, около служебного входа, – но я все равно не отважился говорить громко. В то же время мне хотелось, чтобы мой голос звучал уверенно и спокойно.

– Сержант МакАффи, – произнес я спокойным официальным тоном, – это вы расследуете аварию, которая произошла прошлым вечером на шоссе I-95 в Уолтеме? Разбившийся «порше»?

Подозрительный ответ:

– Да?

– Я располагаю важными сведениями относительно этой аварии.

– Кто это говорит?

Я был готов к этому вопросу:

– Я друг водителя.

– Имя?

Мое имя? Имя водителя?

– Боюсь, что не могу сообщить вам свое имя.

– Что у вас за сведения?

– Я предполагаю, что с «порше» что-то сделали.

Долгая пауза:

– Почему вы так решили?

– Потому что у водителя был враг.

– Враг? Вы предполагаете, что кто-то намеренно столкнул машину с дороги, так?

– Нет.

– Тогда вы предполагаете, что кто-то испортил машину?

– Именно так.

– Сэр, если вы располагаете информацией, которая может помочь расследованию, ради себя и тех, кто погиб в этой аварии, вам стоит прийти к нам и поговорить со мной.

– Я не могу этого сделать.

– Я могу приехать во Фрэмингем, – сказал он.

Он знал, откуда я звоню.

– Я не могу встретиться с вами.

Полицейский начал раздражаться. Он повысил голос:

– Сэр, если вы отказываетесь сообщить дополнительную информацию, например, имя «врага», о котором вы говорите, я не смогу ничего сделать. Эксперты-криминалисты изучили прошлой ночью место аварии, каждый сантиметр – и так почти десять метров. Нет ни следов резины от тормозного пути, ни признаков, что машину занесло, – все указывает на то, что водитель просто ехал прямо на ограждение. Пока мы склоняемся к версии, что это была авария с участием одного транспортного средства, которая произошла по вине водителя. Если у вас есть сведения, которые помогут нам изменить точку зрения, вы должны поделиться ими с полицией. В противном случае не отнимайте у меня время.

Я не ожидал от офицера полиции такого агрессивного тона. Пытался ли он таким образом заставить меня выложить все, что знаю, или ему попросту было наплевать?

– Я только считаю, – едва слышно сказал я, – что вы должны очень внимательно осмотреть обломки машины. Готов поспорить, вы обнаружите там следы вредительства.

– Осмотреть обломки? – полицейский уже кричал в трубку. – Сэр, машина разбилась в лепешку, а потом загорелась. От нее не так уж много осталось, понимаете? Сомневаюсь, что там удастся что-то найти.

– Его зовут Курт Семко, – быстро произнес я и повесил телефонную трубку.

Когда я вышел из ниши и направился обратно к кафетерию, я увидел Курта, сидевшего вместе с несколькими ребятами из отдела безопасности. Они громко разговаривали и смеялись, но Курт внимательно смотрел на меня.

12

Зазвонил интерком, и Франни сообщила:

– Это мистер Харди.

– Джейсон, – раздался громкий звучный голос, – прости, что без предупреждения, но ты должен завтра вылететь в Лос-Анджелес. Я организовал одну встречу и хочу, чтобы ты на ней присутствовал.

Он выдержал паузу. Я мысленно простонал и ответил:

– Понял.

– С Накамурой-сан, – добавил Харди.

– Накамура-сан? Хидео Накамура? – Уж не послышалось ли мне? Хидео Накамура был председателем совета директоров Entronics Corporation. Он был словно невидимый волшебник страны Оз. Никто никогда его не видел. Только Горди, и то лишь однажды.

– Ты все правильно понял. Он самый, собственной персоной. Он летит в Токио из Нью-Йорка. Я смог убедить его сделать краткую остановку в Санта-Кларе, чтобы получить информацию из первых рук от моего лучшего вице-президента. Чтобы он сам смог увидеть, как тебе удалось развернуть продажи.

– Только я?

– Ты и еще двое вице-президентов. Я хочу сразить его наповал.

– Да, сэр, – ответил я, – конечно, я, прилечу.

– Мне пришлось повыкручивать ему руки, прежде чем он согласился сделать остановку в Санта-Кларе. Он бывает в Штатах дай бог раз или два в год, не больше.

– Ничего себе.

– Думаю, ты сможешь его впечатлить. Уверен, он будет потрясен, когда узнает, чего тебе удалось достичь.

– Я должен подготовить презентацию?

– Конечно. Накамура-сан обожает PowerPoint. Сделай коротенькую презентацию в PowerPoint. Пять-шесть ключевых фраз, не больше. Только стратегические вещи. Вид с высоты птичьего полета. Основные финансовые показатели вашего подразделения, ключевые достижения, основные трудности. Он всегда любит, когда его подчиненные признают, какие у них трудности.

– Все понял.

– Будь к десяти тридцати здесь, в зале заседаний в Санта-Кларе. Я заранее гляну на твою презентацию PowerPoint. Накамура-сан и его свита прибудут ровно в одиннадцать и уедут в двенадцать. Ровно час. Минута в минуту.

– Ясно.

– Предусмотри все возможные задержки. Опоздания не допускаются. Ни в коем случае. Накамура-сан маниакально пунктуален.

– Понял. Сейчас уже слишком поздно для того, чтобы успеть на вечерний рейс, но я уверен, что есть множество ранних рейсов.

– Не забудь взять с собой визитки. Свои меши, как они их называют. Подай ему свою визитку обеими руками, держа за уголки. Когда он даст тебе свою, прими ее опять же двумя руками и внимательно изучи. И что бы ты ни делал, ни в коем случае не клади ее к себе в карман.

– Не беспокойтесь, – ответил я, – я помню все ритуалы. Я буду там.

– Вовремя, – подчеркнул Харди.

– Заранее, – пообещал я.

– А после встречи, если у тебя есть время, мы можем вместе пройтись под парусом на моем «Самурае».

– На самурае?

– Это моя новая девятифутовая яхта Lazarra. Просто красавица! Тебе понравится.


Пока Франни занималась организацией моего перелета, я отменил все встречи, запланированные на завтрашний день, и позвонил Кейт, чтобы сообщить ей об изменении своих планов. Я пообещал ей, что вернусь домой завтра, после презентации. Потом начал набрасывать цифры и черновик презентации в PowerPoint, чтобы Франни сделала несколько красивых слайдов.

Чуть позже она заглянула ко мне в кабинет:

– Не все так просто. Уже слишком поздно для того, чтобы сесть на шести- или семичасовой рейс сегодня вечером, – сказала она, – есть еще один рейс в 8:30 до Сан-Хосе, но на него нет мест. Он даже перебронирован. Та же история с рейсом до Сан-Франциско и до Окленда.

– А как насчет нашего частного самолета?

– Только в твоих мечтах, дорогой.

Наш корпоративный самолет стоял в Нью-Йорке или в Токио и был предназначен для птиц более высокого полета, чем я. Франни прекрасно понимала, что я шучу.

– Как насчет того, чтобы вылететь рано утром?

– Есть только один рейс, который доставит тебя вовремя. Рейс компании US Air, в шесть тридцать на Сан-Франциско. Прибывает в девять пятьдесят две. Ты почти у цели. Между Сан-Франциско и Санта-Кларой около пятидесяти километров, так что я возьму тебе машину в аренду. «Роллс-ройс», как обычно?

Потрясающе – эта железная женщина начинала проявлять чувство юмора.

– Думаю, обычного «бентли» будет достаточно.

Она вернулась к своему рабочему столу, чтобы позвонить в турагентство, которое занималось нашими билетами, а я отправился по всем отделам компании – охотник-собиратель корпоративных джунглей в поисках сочных спелых цифр.


Когда минут через двадцать я вернулся в кабинет, Франни сообщила мне:

– Здесь был Курт.

– Да?

– Он что-то положил тебе на стол. Сказал, что зайдет попозже. Хотел обсудить с тобой что-то важное.

Я почувствовал опасность. У Курта не было причин, связанных с работой, чтобы заходить ко мне. Ничего хорошего это не сулило.

Мой стол был пуст.

Зазвонил сотовый. Я поискал его на столе, но не нашел. Он зазвонил снова, звук показался мне приглушенным, словно доносился издалека. Звонок шел из моего модного английского кейса. Я не мог припомнить, чтобы оставлял телефон в кейсе, но в последние дни был немного рассеян, так что не придал этому особого значения.

Кейс стоял на полу возле моего стола. Я поднял его, открыл…

Что-то взорвалось.

Я услышал громкий хлопок, резкий свист, что-то ударило мне в лицо, россыпь чего-то, что тут же ослепило меня. Я вскрикнул и отпрянул назад.

Слегка придя в себя, я попытался снять с лица маленькие, твердые частички. В руках у меня оказались крошечные цветные кусочки пластика и серебряной фольги в форме зонтиков и звездочек. Ими был усыпан весь мой стол.

Конфетти.

Послышался низкий хриплый смех. Курт стоял рядом и безудержно смеялся. Вбежала насмерть перепуганная Франни, прижимая руки к лицу.

– С днем рождения, – сказал Курт, – простите меня.

Он вытолкал Франни из кабинета и закрыл за ней дверь.

– Сегодня не день моего рождения.

– Если бы это был настоящий взрыв, от тебя бы остались только красные ошметки.

– Что, черт возьми, это было?

– Посуди сам. Барахло из магазина «Умелые руки». Электрический мотор для модели ракеты. Микропереключатель из магазина радиотоваров. Прищепка, парочка чертежных кнопок, несколько свитых вместе фитилей и девятивольтовая батарейка. Тебе повезло – мотор от ракеты застрял в пакете с конфетти. А теперь давай предположим, что вместо мотора для ракеты я бы использовал электрический капсюль-детонатор, а вместо пакета с конфетти – пластиковую взрывчатку С4. Само собой, ее не купишь в магазине радиотоваров, но кое-кто из нас знает, где ее достать, верно? – Он подмигнул мне. – Ты понимаешь, к чему я клоню? Однажды, например, ты откроешь багажник своей машины. Баах! И это будут уже не конфетти.

– Курт, чего ты хочешь?

– Мне кое-что напел один из моих приятелей в полиции штата.

Я пожал плечами.

– Он сказал, что к ним поступил анонимный звонок. Насчет смерти Тревора Алларда. С таксофона. Того самого, в офисной столовой.

Боже мой. Я прищурился и снова пожал плечами.

– Звонивший упомянул мое имя.

Я молился, чтобы лицо меня не выдало.

– Мой приятель спросил меня: «Что, черт возьми, происходит, Курт? Ты перешел кому-то дорогу? Кто-то пытается вывалять тебя в грязи?»

– К чему ты ведешь?

Курт подошел ближе.

– Позволь мне кое-что сказать тебе, – едва слышно проговорил он. – У меня очень много друзей в самых разных местах. Будь уверен, уже через несколько часов я буду знать все, что ты скажешь в полиции. С кем ты играешь, черт возьми?

Я попытался взглянуть ему прямо в глаза, но они просто горели ненавистью. Я посмотрел вниз, на свой стол, и покачал головой.

– Не стоит становиться моим врагом, приятель. Неужели ты до сих пор этого не понял?

– Потому что ты убиваешь своих врагов, да? Почему ты до сих пор меня не убил? Я не понимаю.

– Потому что ты мне не враг, Джейсон. Если бы ты был моим врагом, ты бы здесь сейчас не стоял.

– Поэтому я автоматически становлюсь твоим другом.

– А что, кто-то из твоих друзей сделал для тебя больше, чем я?

На несколько секунд я потерял дар речи:

– Ты это серьезно?

– Я надеюсь, у тебя нет иллюзий, будто бы ты всего добился сам. Все, чего ты достиг, – все это сделал я. Мы оба это знаем.

– Да, – ответил я, – у меня действительно нет даже зачатков интеллекта. Я просто тряпичная кукла в твоих руках.

– Интеллект сам по себе ничего не стоит, если не знает, в какую сторону идти. Приятель, я изменил твою жизнь.

– Ты вел грязную игру, Курт. Я давно должен был остановить тебя, но проявил непростительную слабость. Теперь все изменилось.

– Просто тебе кажется, что я тебе больше не нужен. Вот и все. Но мы были отличной командой. Посмотри, как слаженно мы вместе работали. Все препятствия на твоем пути буквально испарились, верно?

– Ты стал неуправляемым, – ответил я.

– Ты и понятия не имеешь, какая ты мелкая сошка. Пешка. Даже представить себе не можешь. «Спасти подразделение»? Это просто смешно. Спроси-ка команду по слияниям и интеграции из McKinsey, что они здесь делают – спасают офис во Фрэмингеме или пытаются подороже продать здание? Удивительно, что можно обнаружить, если знать, где искать. Я обезопасил себя. Разыскал частный е-мейл Дика Харди. Узнал много интересного.

К чему он клонит? Что у него было на Дика Харди?

– Горди лишь ждал подходящего случая, чтобы избавиться от тебя, ты это прекрасно понимаешь. Ты был для него угрозой.

– И ты его напоил, да?

– Напоил? Это была не просто выпивка, приятель. Например, «рожки».

– «Рожки»?

– Рогипнол. Лекарство «а что было вчера»? Готов биться об заклад, Горди на следующий день ничего не помнил. Я сделал ему чудный коктейль. Капельку ДМТ – это диметилтриптамин, галлюциноген. И еще кое-какие компоненты. Он полностью потерял контроль над собой. Показал свое истинное лицо. Как говорил Наполеон, «не мешай врагу совершать ошибки».

– Да ты просто ненормальный!

– Это что, означает, что у меня нет шансов стать крестным отцом твоего ребенка? Даже не пытайся убедить меня, что ты ни о чем не подозревал. Ты с самого начала все знал. Ты хотел, чтобы я делал для тебя все это. Просто не желал себе в этом признаваться. Ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу. Где твоя благодарность?

– Тревора и Глейсона ты убил не ради меня. Ты убил их потому, что они раскрыли, чем занимался ты. Они могли создать тебе серьезные неприятности.

– Я бы вполне мог справиться с этими неприятностями, – ответил Курт, – все, что я делал, я делал для тебя. Разве не ты всегда говорил о том, что конкуренцию надо убивать на корню? – он усмехнулся. – Эй, это же в твоих книгах так написано: «В бизнесе заложников не берут». Как ты думаешь, что это означает: «не брать заложников»? Заложников не берут, потому что их убивают. На поле боя стреляют, а не расставляют ловушки. Что тебе здесь непонятно? Так что мой тебе хороший совет – заткни свой поганый рот. Что бы ты ни сделал, я об этом узнаю. Мне известен каждый твой шаг. Каждый телефонный звонок. Помнишь, была такая песенка группы Police: «Я слышу каждый твой вздох». Я слежу за тобой. В этом мире нет ничего, – Курт обнажил зубы и стал похож на какое-то бешеное животное, – что ты можешь сделать такого, о чем бы я не узнал. А у тебя есть что терять в этой жизни. – Он подмигнул: – Ты понимаешь, о ком я говорю.

У меня сжалось сердце. Я прекрасно понял, что он имел в виду Кейт.

– И это после всего, что я для тебя сделал, – произнес он и отвернулся. – Ты меня разочаровал.


– Когда я могу начать работать над твоими слайдами в PowerPoint? – спросила Франни. – У меня три пацана-подростка, и они разнесут в клочья весь дом, если я не приготовлю им ужин.

– Будет лучше, если ты попросишь их заказать готовую еду, – ответил я, – скорее всего, мы засидимся допоздна.

Я никак не мог сконцентрироваться на презентации. По сравнению с угрозами Курта она казалась ненужной глупостью.

Я ушел из офиса только после девяти часов вечера, но перед этим наскоро заглянул на сайт десантно-диверсионных войск, который упомянул Тревор. На тот самый, где он оставил сообщение насчет Курта. И кто-то на него ответил.

Поиск не занял много времени. Я просто ввел «Курт Семко» и «десантно-диверсионные войска» в Google, и сайт тут же нашелся. Это было что-то вроде форума спецназа, со списком контактов всех служивших в десантно-диверсионных войсках, а также их друзей и семей. В одном из разделов сайта была размещена «Гостевая книга», где Тревор оставил сообщение с вопросом, а я нашел ответ от кого-то по имени Сколарио, отправленный из почтового ящика на Hotmail.

Я щелкнул на адрес электронной почты и написал Сколарио письмо: «Что это за „дерьмо, в которое Курт вляпался в Ираке“? – спрашивал я. – Этот парень живет рядом со мной, и я хочу знать подробности». Я отправил его с ящика на AOL, которым пользовался очень редко, – вместо имени там были инициалы названия моего колледжа и год окончания. Никаких имен.

У меня было ощущение, что я запечатал в бутылку записку с просьбой о помощи и бросил ее в открытое море. Неизвестно, что я получу, когда, и вообще, получу ли в ответ хоть что-нибудь.

Мой телефон все время звонил, но я отключил звук, чтобы сконцентрироваться на презентации, и попросил Франни отвечать на звонки. Я сказал ей, чтобы она переводила их на меня только в том случае, если будут звонить Кейт или Дик Харди. Она не перевела ни одного звонка.

Я закрыл дверь своего кабинета и пожелал Франни доброго вечера. Она ужинала заказанным салатом «Цезарь» с курицей. Презентация PowerPoint красовалась на ее большом мониторе.

– Нравится? – спросила она. – Я могу добавить любой шаблон, если хочешь.

– Ничего лишнего, – ответил я, – главное – суть. Похоже, господин Накамура из тех, кто всегда просит быть «ближе к делу».

– Что-нибудь моргающее, летающее или исчезающее?

– Нет, спасибо, не надо.

– А, и вот еще что – тебе звонили, но я не стала тебя беспокоить. Вообще-то тебе много кто звонил, но об одном звонке, мне кажется, ты должен знать. Звонили из полиции. Следователь представился – погоди-ка – Реем Кеньоном. Он хотел с тобой поговорить. Я сказала, что ты уже ушел домой.

– Отлично. Большое спасибо.

Следователь.

– Он не сказал, что ему нужно?

– Нет, просто оставил имя и номер телефона, – она передала мне бумажку. – Хочешь, я наберу его номер?

– Нет, спасибо, – ответил я и положил записку в карман. – Мне пора бежать домой. Уже поздно.

– Да уж, – ответила Франни. – У тебя беременная жена, которая наверняка мечтает о мороженом и соленых огурцах. Когда закончу, я отправлю тебе презентацию по электронной почте. Удачи завтра.

– Она мне понадобится.

– Тебе? А почему, по-твоему, Харди хочет, чтобы ты прилетел? Да потому что ты – звезда.

– Франни, я когда-нибудь говорил тебе, какая ты классная?

– Нет, не думаю, что когда-нибудь слышала это от тебя.

– Франни… Можно тебя кое о чем попросить?

– Попробуй.

– Ты не могла бы снять все эти военизированные плакаты со стен в моем кабинете? Они мне надоели.

13

Я приехал в аэропорт в 4:45 утра, почти за два часа до вылета. Оставил машину на парковке и отправился к одному из автоматов для регистрации электронных билетов. Здание терминала выглядело пустым и каким-то заброшенным. Я нашел открытое кафе, взял себе большой кофе с пончиком и уселся в пластиковое кресло. Вытащил свой ноутбук из старого нейлонового кейса – я оставил роскошный кожаный кейс, в который Курт положил игрушечную бомбу, у себя в кабинете, – заплатил восемь долларов за беспроводной доступ в Интернет и начал проверять электронную почту. Еще раз прошелся по своей презентации в PowerPoint. Повторил ее про себя, не обращая внимания на уборщицу, которая странно посматривала на меня – наверное, решила, что я разговариваю сам с собой.

Я попытался сконцентрироваться на презентации и на встрече с Накамурой-сан, а не на угрозах Курта. И не на детективе, оставившем мне свое сообщение, которое, если задуматься, могло принести гораздо больше неприятностей, чем встреча с Накамурой-сан.

А у тебя есть, что терять в этой жизни.

Ты понимаешь, о ком я говорю.

Когда я вернулся домой прошлой ночью, все уже давно спали.

И, естественно, когда я вышел из дома в половине пятого утра, они еще спали. Ну и слава богу – если бы Кейт не спала, я мог бы не сдержаться и рассказать ей об угрозах Курта. А этого делать мне совершенно не хотелось. Ведь я был абсолютно уверен в том, что Курт покопался в машине Тревора и именно это стало причиной аварии.

А еще я знал, что это необычайно опасный человек. Который больше не был моим другом.

Он предупреждал меня, чтобы я ни с кем не делился своими подозрениями относительно машины Тревора. Он не тратил лишних слов, но ясно дал понять, что имеет в виду. Он был в курсе, что я пытался его уволить.

У меня не было никаких доказательств, но его угрозы говорили сами за себя – он был виновен. А что мне делать, когда полицейские начнут спрашивать меня про аварию? Наверное, самое правильное – молчать. Сказать детективу, что мне ничего не известно. Строго говоря, это правда. У меня были только подозрения. Я ничего не знал.

Я ни минуты не сомневался, что Курт сразу узнает о моем разговоре с полицейскими.

У меня очень много друзей в самых разных местах.

Часом позже я подошел к рамке металлоискателя и контроля ручной клади. Там уже стояла очередь – скорее всего, тоже из пассажиров на Сан-Франциско. Бизнесмены и бизнес-леди, которые, наверное, направлялись в Силиконовую Долину через Сан-Франциско, чтобы оказаться там раньше, чем те, кто полетит через Сан-Хосе. А может быть, им не нравилось делать пересадку в Финиксе, Атланте или Хьюстоне. Поскольку я часто летал в командировки, все действия были уже отработаны до автоматизма – смартфон и сотовый телефон лежали в кейсе, на ногах – удобные ботинки без металлических деталей, которые можно быстро снять и надеть обратно, все металлические предметы – в одном кармане, чтобы разом высыпать все на поднос.

Очередь двигалась медленно. Большинство еще толком не проснулись. Я чувствовал себя как овца, которую ведут в загон. Со времен 11 сентября перелеты стали настоящим кошмаром – бесконечные обыски, разувание и вытаскивание мелочи из карманов. Раньше я любил летать, но теперь не получал от этого удовольствия, и дело было не только в том, что я устал от своей работы. Все эти утомительные меры безопасности больше не давали ощущения надежности и защищенности.

Я вынул ноутбук из кейса и положил его на движущуюся ленту, поставил кейс рядом с ноутбуком, снял ботинки – стильные ботинки со шнурками лежали в чемодане, поскольку удобные мокасины не были достаточно строгими для встречи с Накамура-сан – и поставил их в пластиковый поддон. Положил ключи и монеты в маленький поддон и прошел через рамку металлоискателя, улыбнувшись мрачному типу, который стоял на контроле. Женщина-офицер попросила меня включить компьютер – я повиновался.

Прошлепал к следующей рамке – одному из новых детекторов взрывчатых веществ, который они только что установили. Стоял в нем, а меня обдувало сильным потоком воздуха. Компьютерный голос попросил меня пройти дальше.

И вдруг через какую-то долю секунды раздался пронзительный вой сирены.

Один из сотрудников службы безопасности схватил мой чемоданчик, как только он появился на ленте из детектора взрывчатых веществ. Другой взял меня под локоть и сказал:

– Сэр, пожалуйста, пройдите с нами.

Я тут же проснулся. Адреналин побежал у меня по жилам.

– В чем дело? – спросил я. – Какая-то проблема?

– Сюда, пожалуйста.

Люди в очереди глазели, как меня отвели в сторону, за высокую ширму.

– Держите руки перед собой, сэр, – сказал один из сотрудников.

Я выставил руки вперед.

– В чем дело? – снова спросил я.

Мне никто не ответил. Другой офицер водил металлическим детектором вверх и вниз по моей грудной клетке, по внутренней стороне бедра до паха и вниз по другой ноге. Когда они закончили, третий офицер – похоже, начальник, мужчина с толстой шеей, карикатурно большими очками и отвратительной лысиной, прикрытой зачесанными набок волосами, – произнес:

– Следуйте за мной, сэр.

– Я опаздываю на самолет, – ответил я.

Он привел меня в маленькую, слабо освещенную комнатку со стенами из темного стекла.

– Присядьте здесь, пожалуйста.

– Где мой чемодан? – спросил я.

Он попросил показать билет и посадочный талон. Хотел знать, каков мой конечный пункт назначения и почему я лечу одним днем в Калифорнию и обратно.

Ох, ну конечно, однодневный перелет в Калифорнию и обратно зародил в их крошечных мозгах нехорошие мысли. Или то, что я купил билет лишь накануне вечером. Что-то вроде этого.

– Я что, в черном списке авиакомпаний? – спросил я.

Сотрудник службы безопасности не удостоил меня ответом.

– Вы сами паковали свой багаж? – спросил он.

– Нет, ответственным за упаковку багажа сегодня был назначен мой кошелек. Конечно, сам.

– Вы оставляли свой чемодан без присмотра в какое-либо время?

– Мой чемодан? Что значит «без присмотра»? Здесь, в аэропорту, сегодня утром? Когда?

– В какое-либо время?

– Чемодан стоит у меня в офисе. Я много летаю. Иногда из офиса я еду домой. В чем дело? Вы что-то там нашли?

Он не ответил. Я посмотрел на часы:

– Я могу опоздать на рейс, – сказал я. – Где мой сотовый телефон?

– На вашем месте я бы о нем не беспокоился, – сказал сотрудник отдела безопасности, – вы не полетите на этом рейсе.

Я задумался о том, насколько часто этому офицеру приходится запугивать пассажиров до смерти. Все реже и реже, решил я, по мере того, как 11 сентября остается все дальше в истории, когда перелеты по Америке больше всего напоминали перемещения по территории Албании во время войны.

– Послушайте, у меня очень важная деловая встреча. С председателем совета директоров компании, в которой я работаю. Корпорация Entronics. – Я посмотрел на часы, вспомнив, что, по словам Франни, это единственный рейс, на котором я вовремя могу добраться до места к приезду Накамуры-сан. – Мне нужен мой сотовый телефон.

– Сэр, это невозможно. Содержимое вашего чемодана изъято для изучения.

– Изъято?

– Да, сэр.

– Изъято для чего?

Он не ответил.

– Вы по крайней мере обеспечите мне возможность улететь следующим рейсом?

– Мы не имеем никакого отношения к авиакомпаниям, сэр. Я понятия не имею, какие рейсы следуют в нужном вам направлении и есть ли на них свободные места.

– Тогда по крайней мере дайте мне возможность воспользоваться сотовым телефоном, чтобы я мог организовать себе билеты на следующий рейс.

– Я не думаю, что вы успеете на следующий рейс, сэр.

– Что все это значит? – Я начал повышать голос.

– Мы с вами еще не закончили.

– Вы со мной не закончили?! Мы что, в Восточном Берлине?

– Сэр, если вы не перестанете кричать, я буду вынужден вас арестовать.

– Даже если я арестован, у меня есть право на один телефонный звонок.

– Если вы хотите быть арестованы, я могу вам это устроить.

Он встал и вышел, закрыв за собой дверь. Я услышал, как щелкнул замок. Массивный охранник с короткой стрижкой в камуфляжной форме стоял снаружи. Что, черт возьми, происходит?

Прошло еще двадцать минут. Я определенно опоздал на рейс и прикидывал в уме, есть ли другие авиакомпании, которые смогут доставить меня в Сан-Франциско к одиннадцати. Есть шанс успеть на них, и тогда я попаду в Санта-Клару вовремя. Или немного опоздаю.

Я продолжал гипнотизировать часы, наблюдая, как минуты уходят одна за другой. Прошло еще двадцать минут, и двое офицеров полиции Бостона, мужчина и женщина, зашли в комнату, показали свои значки и попросили предъявить билет и посадочный талон.

– Господа, в чем дело? – спросил я. Внешне я был спокоен и дружелюбен. Благоразумен. В душе хотел разорвать их в клочья.

– Куда вы собираетесь лететь, мистер Стэдман? – спросил мужчина.

– В Санта-Клару. Меня только что об этом спрашивал офицер службы безопасности.

– Однодневная поездка в Калифорнию? – спросила женщина.

– Моя жена беременна, – ответил я, – и я хотел вернуться домой, чтобы она не оставалась одна. Она прикована к постели. У нее беременность с осложнениями.

Всем своим видом я хотел показать им: я топ-менеджер крупной компании, у меня семья, жена беременна. Никак не подхожу под стандартное описание террориста «Аль-Каиды».

– Мистер Стэдман, – сказала женщина, – ваш чемодан дал положительную реакцию на наличие С-4. Пластиковая взрывчатка.

– Что? Очевидно, это ошибка. Машина ошиблась.

– Нет, сэр, – ответил мужчина, – сканеры подтвердили эти подозрения с помощью другого теста. С вашего чемодана взяли пробы и провели тесты на другой машине, и результат был аналогичен.

– Это снова ошибка, – ответил я. – Я в жизни не прикасался к С-4. Возможно, вам стоит проверить свои машины.

– Это не наши машины, – возразила женщина.

– Верно. Поймите, я старший вице-президент крупной корпорации. Лечу в Санта-Клару на встречу с председателем совета директоров. По крайней мере, летел. Вы можете это проверить. Просто один телефонный звонок, и вы получите подтверждение моих слов. Почему бы вам не попробовать прямо сейчас?

Лица полицейских оставались бесстрастными.

– Думаю, мы все понимаем, что здесь закралась какая-то ошибка. Я читал о том, как эти машины стоимостью три миллиона долларов могут испортиться из-за такой ерунды, как жидкость для химической чистки одежды, крем для рук или удобрение.

– Вы везете с собой удобрения?

– Только если моя презентация в PowerPoint может им считаться.

Женщина с яростью посмотрела на меня.

– Вы понимаете, о чем я. Машины могут ошибаться, – повторял я. – А теперь мы можем поговорить, как разумные люди? У вас есть мое имя, адрес и номер телефона. Если я вам для чего-то нужен, вы знаете, где я живу. У меня дом в Кембридже. Беременная жена и ипотечный кредит.

– Спасибо, сэр, – ответил мужчина таким голосом, словно закончил брать у меня интервью. Они оба встали и вышли из комнаты, оставив меня в бессильной ярости. Прошло еще добрых полчаса, пока не появился офицер службы безопасности с залысиной и сообщил мне, что я свободен.

Было начало девятого утра. Я побежал в зал отправления, нашел представителя авиакомпании U.S. Airways и спросил, когда следующий рейс до Сан-Франциско. Или до Сан-Хосе. Или до Окленда.

Она ответила, что есть рейс American Airlines в 9:10. Он прибывает в 12:23. Я буду в Сайта-Кларе к часу дня, когда очень пунктуальный и крайне взбешенный Накамура-сан уже будет сидеть в первом классе самолета, летящего в Токио.

Я позвонил Дику Харди. В Калифорнии было чуть больше пяти часов утра, и я прекрасно представлял, что он не сильно обрадуется моему звонку.

– Стэдман, – ответил он сиплым голосом.

– Мне очень жаль, что пришлось разбудить вас, – сказал я, – но я не смог вылететь рейсом на Сан-Франциско. Меня задержала служба безопасности в аэропорту. Какая-то ужасная ошибка.

– Ну и что с того, Боже мой, садись на следующий рейс.

– Следующий рейс прибывает только в 12:23.

– Двенадцать двадцать три? Это слишком поздно. Накамура-сан к этому времени уже давно улетит. Найди более ранний рейс. Он прибывает ровно в одиннадцать.

– Я знаю, знаю. Но больше ничего нет.

Теперь Харди полностью проснулся:

– Ты что, хочешь кинуть Хидео Накамура?

– Не представляю, что еще можно сделать. Если только вы не сможете перенести встречу…

– Перенести встречу с Накамура-сан? После того, как я вывернул ему руки, чтобы он провел здесь один чертов час?

– Сэр, мне действительно очень жаль. Но все эти идиотские меры безопасности против террористов…

– Черт тебя подери, Стэдман, – обрубил он и повесил трубку.

Я вернулся к парковке, все еще немного не в себе от произошедшего. Я только что опустил своего босса и председателя совета директоров. Событие, которое не укладывалось в рамки реальности.

У меня в голове продолжал крутиться допрос, учиненный мне плешивым руководителем подразделения службы безопасности.

«Вы сами паковали свой багаж?» «Вы оставляли свой чемодан без присмотра в какое-либо время?»

Возможно ли такое, что мой чемодан оставался без присмотра?

Франни сказала: «Здесь был Курт. Он что-то оставил на твоем столе».

Курт знал, что я лечу в Санта-Клару, недавно заходил в мой кабинет, подложил игрушечную бомбу с конфетти в мой кейс. Я хранил свой чемодан для командировок в шкафу у себя в кабинете.

Курт меня подставил.

Точно так же, как и всех остальных. Тревор Аллард и Брет Глейсон уже были мертвы.

Теперь настал мой черед…

14

Все мои встречи на сегодня были отменены из-за поездки, так что я направился прямо домой, весь кипя от негодования. Кейт удивилась, увидев меня дома. Она выглядела мрачной, подавленной и какой-то отстраненной. Ее сестра уехала с Итоном прогуляться по Музею изящных искусств, посмотреть на мумии. Я рассказал вкратце о происшествии в аэропорту, о нелепом подозрении, что я везу с собой бомбу.

Кейт едва меня слушала, хотя обычно такие истории вызывали у нее живой интерес. Она всегда слушала их с горящими глазами, негодуя вместе со мной и поддерживая мой рассказ фразами вроде «ох, ты шутишь» или «вот подонки».

Сейчас же она слегка усмехалась, демонстрируя сочувствие, а ее мысли были где-то далеко. Она выглядела изможденной. Глаза были красными. Когда я начал рассказывать ей про то, как взбесился Дик Харди, она оборвала меня:

– Наверное, ты очень несчастлив со мной.

– Несчастлив? – удивился я. – С чего ты вдруг решила?

У нее задрожали губы, глаза сузились в щелки, из них ручьем потекли слезы:

– Я сижу здесь целыми, днями, как инвалид, и я прекрасно понимаю, что не удовлетворяю тебя в сексуальном плане.

– Кейт, – вздрогнул я, – откуда все эти мысли? Ты беременна. У тебя сложная беременность. Мы оба это понимаем. Мы вместе это переживем.

Она рыдала еще безутешнее, слова были едва слышны сквозь слезы:

– Ты теперь старший вице-президент. Большая шишка, – она говорила урывками в перерывах между рыданиями. – Наверняка женщины все время вьются вокруг тебя.

Я наклонился, взял ее лицо в свои руки и взъерошил волосы. Беременность, проклятые гормоны и эта вынужденная необходимость все время лежать в постели. Она была на грани.

– Я не позволяю себе этого даже в самых раскованных мечтах, – попытался пошутить я. – Не беспокойся об этом.

Вдруг она наклонилась к тумбочке около кровати, взяла что-то в руки и протянула мне, не поднимая глаз.

– Почему, Джейсон? Как ты мог?

Я взглянул на предмет. Это был презерватив, все еще в упаковке. «Дюрекс».

– Это не мой, – ответил я.

Она медленно покачала головой:

– Он был в кармане твоего пиджака.

– Это невозможно.

– Ты бросил пиджак на кровать сегодня с утра, когда собирал вещи. А когда я встала, почувствовала, что в кармане пиджака что-то лежит. – Она тяжело дышала. – Господи, я просто не могу поверить.

– Малышка, это правда не мое.

Она повернула голову, чтобы посмотреть на меня. Ее лицо было красным от слез:

– Пожалуйста, не лги мне. Не пытайся убедить меня в том, что ты носишь в кармане пиджака чужой презерватив.

– Кейт, я не клал его туда. Поверь мне. Это не мой.

Она склонила голову. Отвела мои руки:

– Как ты мог? – спросила она. – Как ты мог так поступить?

Уже в ярости, я выхватил свой смартфон из кармана пальто и бросил в ее сторону. Он приземлился на подушку около ее головы.

– На, пожалуйста, – крикнул я. – Это мой личный календарь. Давай, посмотри в него. Может быть, тебе удастся найти в нем время, которое я мог бы выкроить для интимных встреч, а? Давай, не стесняйся!

Она в замешательстве смотрела на меня.

– Хорошо, давай вместе посмотрим, – сказал я. – А, вот. Как насчет быстренького перепихона между телеконференцией в восемь сорок пять по поводу организации поставок и девятичасовой планеркой с сотрудниками, где я должен объяснить долгосрочную стратегию компании? Может быть, можно впихнуть легкий эротический пассаж между десятью утра, когда закончится планерка, и десятью пятнадцатью, когда я должен участвовать во встрече с клиентами вместе с Детвайлером? Быстренький двухминутный секс между встречей с системным интегратором в конференц-зале и совещанием по уточнению прогнозов продаж?

– Джейсон…

– А может быть, минутку или даже полторы горячей страсти между одиннадцатью сорока пятью, после телеконференции между отделами, и встречей в двенадцать пятнадцать, когда мне нужно будет обсудить вопросы размещения заказов? А после еще пикантная эротическая игра секунд на пятнадцать, потому что потом мне нужно будет лететь на обед с региональными менеджерами? Кейт, ты хоть понимаешь, какую чушь ты несешь? Даже если бы я хотел, а я не хочу, у меня просто нет на это ни единой свободной секунды! И меня выводят из себя твои обвинения. Я просто не могу поверить.

– Знаешь, он сказал мне… Сказал, что беспокоится за нас.

– Кто?

– Курт. Он сказал, что, наверное, ему не стоило бы мне ничего говорить, – сказал, что это не его дело, – но ему кажется, что у тебя роман. – Ее голос звучал очень глухо, и мне приходилось напрягаться, чтобы услышать ее слова.

– Курт, – подчеркнул я. – Тебе сказал Курт. Когда он тебе это сказал?

– Я не помню точно. Несколько недель назад.

– Ты разве не понимаешь, чего он добивается? Это так подходит ко всему остальному, чем он занимается.

Она взглянула на меня, покачала головой, на лице застыло выражение отвращения.

– Дело не в Курте, кем бы он ни был, – ответила она, – у нас есть проблемы поважнее, чем Курт.

– Нет, Кейт. Ты не все про него знаешь. Ты и понятия не имеешь, на что он способен.

– Ты мне рассказывал.

– Нет, – ответил я. – Есть еще кое-что.


Теперь я рассказал ей все.

Ее недоверие медленно таяло. Вернее, оно превращалось в недоверие другого рода.

– Ты все мне рассказал?

– Все.

– Джейсон, ты должен пойти в полицию. Никаких анонимных звонков. Сделай все открыто. Тебе нечего скрывать. Расскажи им все, что тебе известно. Расскажи им то, что ты только что рассказал мне.

– Он узнает об этом.

– Джейсон, перестань.

– У него повсюду свои люди. В том числе и в полиции штата. Он обязательно узнает. У него все схвачено. – Я запнулся. – И он угрожал мне. Сказал, что сделает что-нибудь с тобой.

– Он не сделает мне ничего плохого. Я ему нравлюсь.

– Мы тоже были друзьями – я и он, помнишь? Он абсолютно безжалостен. Он сделает все, чтобы обезопасить себя.

– Именно поэтому ты должен его остановить. Ты сможешь. Я уверена. Потому что ты должен.

Несколько секунд мы оба молчали. Она смотрела на меня.

– Ты слышишь странный звук?

Я улыбнулся:

– Нет.

– Похоже на… маракас. Сейчас ничего не слышно, но периодически он появляется снова.

– Я ничего не слышу. Может быть, это вентиляция в ванной?

– Там выключен вентилятор. Похоже, я схожу с ума. Но я хочу, чтобы ты позвонил в полицию. Его должны арестовать.


Я пожарил яичницу, сделал тост и принес поднос с завтраком Кейт в постель. Потом зашел в свой кабинет, позвонил Франни и рассказал ей о последних событиях.

– Тебе снова звонил детектив, – сказала она. – Сержант Кеньон. Он спросил номер твоего мобильного телефона, но я отказалась его сообщить. Тебе бы лучше перезвонить ему.

– Обязательно перезвоню.

Продолжая говорить, я открыл свой ноутбук. По закладке перешел на сайт спецназа и зашел в гостевую книгу, где Тревор оставлял сообщение насчет Курта. Никаких новых ответов не появилось.

– Я скоро приеду, – сообщил я Франни и повесил трубку.

Я вошел в свою почту на AOL – ввел логин и пароль для ящика, которым почти никогда не пользовался. В папке «Входящие» было шесть писем. Пять из них – спам. Одно письмо – от владельца почтового ящика на Hotmail. Сколарио. Тот парень, который ответил Тревору и сказал, что он знает кое-что про Курта.

Я открыл письмо.

Я сам лично не знаком с этим парнем, с Куртом Семко. Но один из моих спецназовских друзей знает его лично, и я спросил его. Он сказал, что Семко был уволен за убийство одного из членов своей команды – он подорвал его с помощью ручной гранаты.

Я вспомнил, что Курт был уволен из спецназа «за недостойное поведение». Я нажал кнопку «Ответить» и напечатал:

Спасибо. Где я могу получить подробности насчет его увольнения?

Нажав кнопку «Отправить», я уже собирался выйти из почты, когда маленький треугольник с логотипом AOL замигал, сообщая мне, что пришло новое письмо. Оно было от Сколарио.

Если его уволили «за недостойное поведение», это значит, что он был под трибуналом. Военные судебные документы доступны для публичного пользования. Зайди на сайт военного трибунала по криминальным делам. Там все документы доступны в режиме он-лайн.

Я быстро напечатал ответ:

Какой у тебя номер телефона? Хочу с тобой поговорить.

Я подождал минуту. Странная штука электронная почта – иногда она приходит за несколько секунд, иногда же застревает где-то в виртуальных пробках в сети, и ответа приходится ждать часами.

А может быть, Сколарио просто решил не отвечать.

Пока я ждал, разыскал сайт военного суда по криминальным делам. Браузер пытался так и эдак разыскать доступ на сайт, а потом появилось предупреждающее сообщение:

«Доступ разрешен только действующим военным, служащим запаса и ветеранам. Пожалуйста, введите свой идентификационный номер или номер идентификационной карточки ветерана».

Я не мог туда попасть.

Несколько минут я сидел в нерешительности, размышляя, кто из моих знакомых мог иметь такой идентификационный номер… Потом взял телефонную трубку и позвонил Кэлу Тейлору.

– Кэл, – сказал я, – это Джейсон Стэдман.

Последовало бесконечно долгое молчание. Сбоку мелькал и ревел телевизор – шла какая-то телеигра.

– Да, – наконец ответил он.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал я.

– Ты смеешься.


Я ввел идентификационный номер Кэла, и сайт принял его.

Я пробежался по размещенной там информации. Не знаю, о чем там говорил этот парень, Сколарио, но я пока не нашел никаких судебных документов. В вертикальном меню слева был пункт «Опубликованные материалы», и я нажал на него, отсортировав список по имени.

На странице появился список имен. Каждая строчка начиналась с фамилии одного из военных. Потом шло слово «Армия» и семи- или восьмизначный код – может быть, номер судебного дела? – и фраза «Соединенные Штаты против…» – дальше шли чин и фамилия. Сержант Смит или полковник Джонс и так далее.

Имена были перечислены в алфавитном порядке. Я прокрутил список вниз – так быстро, что буквы слились в единую массу, а потом немного замедлился.

И дошел до фамилии СЕМКО.

«Соединенные Штаты против сержанта Курта Л. Семко».

У меня сильно забилось сердце.

Голубой треугольник AOL снова заморгал. Еще один е-мейл от Сколарио. Я дважды щелкнул на него мышкой.

Ни в коем случае. Не могу говорить про Семко. И так сказал слишком много. Прости – у меня жена и дети. Тут я тебе не помощник.

Я услышал голос Кейт снизу:

– Джейсон, послушай, опять этот странный звук, похожий на маракасы.

– Сейчас, – крикнул я в ответ, – буду через минуту.

На моем экране открылся документ PDF.

«ВОЕННЫЙ ТРИБУНАЛ АРМИИ США ПО КРИМИНАЛЬНЫМ ДЕЛАМ.

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, ответчик по апелляции

против

Сержанта первого класса Курта М. Семко, десантно-диверсионные войска армии США, подателя апелляции…»

Куча имен, цифр и юридических терминов. А потом вот что:

«Военный трибунал, состоящий из офицера и вышеперечисленных членов трибунала, признал подателя апелляции, несмотря на его заявление, виновным в подделке официальных документов с намерением ввести в заблуждение в трех случаях, в даче ложных показаний и в трех случаях в препятствии правосудию. Апеллянт, утверждавший, что невиновен, был признан виновным в преднамеренном убийстве…»

Я быстро пробежал глазами по документу. Курт обвинялся в убийстве товарища – в документе это звучало как «в подрыве посредством ручной гранаты» – сержанта первого класса Джеймса Ф. Донадио. Донадио описывался как «бывший близкий друг апеллянта». Некоторые из соратников Курта подтвердили, что Курт ему покровительствовал. До тех пор, пока Донадио не доложил капитану, что Курт крал военные трофеи – «удерживал нелегальное оружие», – что было против военных правил.

После этого Курт взялся за своего бывшего протеже. Вся история была здесь, подробно описанная в разделе «Факты и дополнительная информация». У Донадио застрял патрон в стволе его винтовки М4. Оружие взорвалось бы прямо у него в руках, если бы он вовремя этого не заметил. Потом к кровати Донадио оказалась прикрепленной сигнальная граната, и однажды ночью она взорвалась. Сигнальные гранаты производят много шума, но не наносят физических повреждений.

Потом руководитель десантной группы заметил, что кто-то спутал вытяжные стропы парашюта Донадио. Если бы он не заметил, что парашют сложен неверно, Донадио бы сильно пострадал.

Ничего себе шалости, да?

Подозревали, что Курт приложил свою руку ко всем этим событиям, но доказательств не было. А потом однажды утром Донадио открыл дверь джипа, который он всегда водил и отвечал за его техническую исправность, и тут взорвалась осколочная граната.

Донадио был убит на месте. Ни одной гранаты из боезапаса Курта не пропало, но в общем запасе отряда не хватало одной гранаты. Все члены команды знали код доступа к нему.

Все, кроме одного члена команды, свидетельствовали, что виновным в случившемся был Курт. Но, опять же, никаких доказательств не было. Защита настаивала на том, что Курт Семко не раз получал награды за отвагу и честь в бою. Он был трижды награжден медалью «Пурпурное сердце».

Курт был признан невиновным в преднамеренном убийстве, но его вина в даче ложных показаний военному следователю была доказана. Он был уволен с лишением прав и привилегий, но не приговорен к сроку лишения свободы.

Так что трогательная история про противостояние с командиром из-за самоубийственной миссии, в которой погиб Джимми Донадио, – все это ложь. Правда была куда как проще и прозаичней. Он просто подорвал своего протеже, который отважился пойти против него.

Текст на экране компьютера поплыл перед моими глазами. Я почувствовал легкое головокружение.

– Джейсон, – снова послышался голос Кейт.

Я был поражен, но не удивлен. Все сходилось одно к одному.

Но это же было как раз то, что нужно! Полиция штата сразу поймет, с кем они имеют дело. Сразу пропадут все сомнения насчет того, мог ли Курт повредить машину Тревора, фактически убив его и Глейсона. Все станет ясно, как на ладони.

Я нажал кнопку «Печать». Распечатал пять экземпляров. Потом спустился вниз и направился к спальне, чтобы узнать, что хотела Кейт. И вдруг, когда я почти уже открыл дверь спальни, Кейт начала пронзительно кричать.

15

Я влетел в спальню.

Кейт с ногами забралась на постель и накрылась одеялом, крича что-то неразборчивое и молотя руками по воздуху – она жестом показала на ванную.

Я взглянул в сторону ванной и увидел ее сам.

Скользя плавными волнами вдоль плинтуса, она медленно ползла от ванной к спальне. Она была около двух метров длиной и толщиной с мою руку. Чешуйки были крупными и грубыми, с замысловатым рисунком: черные перемежались с бежевыми, коричневыми и белыми ромбами. Она гремела хвостом и шипела.

Раньше я видел гремучую змею только в кино, но сразу безошибочно ее узнал.

Кейт продолжала кричать.

– Это гремучая змея, – сказал я.

– О Боже, Джейсон, убей ее, – кричала она, – возьми лопату или что-нибудь еще.

– Именно тогда они и кусаются. Когда ты пытаешься их убить.

– Убери ее отсюда! О Боже мой!

– Я не хочу к ней приближаться…

Я стоял где-то в шести метрах от нее как вкопанный, не двигаясь. При нападении они могут броситься со скоростью сто пятьдесят, а то и двести километров в час.

– Джейсон, убей ее!

– Кейт, – сказал я. – Тихо. Перестань кричать. – Змея перестала ползти волнами и начала сворачиваться, превращаясь в некое подобие кольца. – Черт! Именно так они готовятся к прыжку. – Я медленно двинулся назад.

Кейт глубже натянула себе на голову все простыни и одеяла.

– Убери – ее – отсюда! – кричала она из-под одеял – постель заглушала ее голос.

– Кейт, замолчи!

Змея начала подниматься, ее широкая голова двигалась справа налево, где-то в полуметре от пола, была видна серая нижняя часть туловища. Она сверкала длинным черным раздвоенным языком и гремела хвостом. Звук действительно был похож на дребезжание старого вентилятора в ванной, и он становился все быстрее и громче.

– Не произноси ни звука, – прошептал я, – она испугана. Когда они испуганы, они атакуют.

– Она испугана? Это она испугана?

– Тихо. Теперь вылезай из постели.

– Нет!

– Давай. Из постели. Медленно и тихо. Ты выйдешь отсюда и закроешься в моем кабинете, а я позвоню кому-нибудь.

– Кому?

– Ну, – ответил я, – уж конечно, не Курту.

Из кабинета я позвонил в компанию, которая называлась «Контроль и избавление от животных». Через полтора часа появился профессионально выглядевший парень, который принес с собой пару длинных щипцов с широким захватом, пару перчаток длиной по локоть и плоскую белую картонную коробку, открытую с обеих сторон, на которой было написано «Ловушка для змей». Войдя в нашу спальню, он издал низкий протяжный свист.

– Не так уж часто в наши дни встретишь такое, – сказал он.

– Это гремучая змея, да? – спросил я.

– Ромбический гремучник. Большая мамаша, да. Такие ребятки встречаются во Флориде, в Северной Каролине. Иногда в Луизиане. Но не в Массачусетсе, нет.

– Тогда как она к нам попала? – спросил я.

– Откуда мне знать? Теперь можно купить экзотических змей через Интернет, venomousreptiles.com – ядовитые твари, пожалуйста, таких сайтов много.

Змея снова начала ползти вдоль ковра в спальне, приближаясь к телевизору.

– Она ищет место, чтобы спрятаться, – объяснил парень из службы контроля за животными.

Еще с минуту он наблюдал за змеей, затем надел длинные красные перчатки и отошел метра на три прочь от змеи, поставил картонную коробку на пол прямо рядом со стеной и подтолкнул ее поближе к змее длинными голубоватыми алюминиевыми щипцами.

– Они любят замкнутые пространства. Ищут убежище. Внутри есть капелька змеиных феромонов, но я даже сомневаюсь, что они понадобятся, чтобы удержать ее. Тварюшка просто прилипнет к клею внутри.

Я внимательно наблюдал за тем, как гремучая змея медленно, но верно, волнами поползла к коробке, с любопытством остановилась прямо перед ней и наконец засунула голову внутрь.

– Бог мой, – сказал парень из службы контроля животных, – последний раз я видел такую во Флориде, когда был еще ребенком. А здесь не видел ни разу. Никогда. Наблюдайте за ней.

Змея заползала в коробку.

– Хорошо, что вы не подошли слишком близко. Эта красотка куснет – и пиши пропало. Самая опасная змея в Северной Америке. И самая большая гремучая змея в мире.

Тут я услышал голос Кейт.

– А что вы с ней сделаете? – она стояла на пороге спальни, завернутая в одеяло, как в плащ.

Белая коробка задвигалась. Начала елозить взад и вперед. Большая часть тела змеи все еще была снаружи, и она начала метаться, пытаясь освободиться, но лишь заползала в коробку еще глубже. Теперь уже почти вся она оказалась внутри.

– Что мы с ними делаем? – повторил парень из службы контроля. – Официально я должен сообщить вам, что мы «избавляемся от них гуманными методами».

– А на самом деле?

– Это зависит от понимания гуманности – с нашей точки зрения и с точки зрения змеи. Мы ее поймали – согласитесь, сейчас это самое главное. – Он подошел прямо к белой коробке и подобрал ее. – Нет, правда, я никогда в жизни не видел здесь ромбического гремучника. Более того, я вообще даже не помню, когда я последний раз видел в этом городе ядовитую змею. Интересно, как она все-таки сюда попала?

– Да уж, – саркастически поддакнула Кейт, – очень интересно.


Она вернулась в постель только после того, как я внимательно проверил ванную и спальню, даже поднял крышку унитаза. Потом она прочла выписку из протокола военного трибунала, которую я распечатал.

– Этого достаточно, чтобы Курта арестовали?

– Сомневаюсь. Но это должно помочь делу. Более чем достаточно, чтобы его уволить, но это только первый шаг. Полумера. А пока что я должен делать? Пока буду убеждать полицию, что его нужно арестовать?

Помолчав минуту, Кейт сказала:

– Он очень самоуверен. Ему нравится чувствовать свое превосходство. Такие самовлюбленные типы, как он, нуждаются в чьем-либо обожании. Это для них как наркотик, они просто жить без этого не могут. Ему нужно, чтобы ты им восторгался.

– Позволь тебе напомнить, ты тоже не избежала этой участи.

– Мы оба влипли, что тут говорить.

– Что ж, с этим покончено, и он прекрасно об этом осведомлен. У нас теперь нет секретов друг от друга. Он знает, что́ я про него думаю.

– Ну так попробуй повертеть кран в другую сторону. Будь щедр на лесть. У тебя же это неплохо получается. Продай ему свое обожание. Сделай вид, что ты не устаешь восхищаться им снова и снова.

– Но зачем?

– Чтобы нейтрализовать его. Чтобы выжить, пока копы его не арестуют.

– У тебя на словах все получается очень просто, – заметил я, – а на деле это будет совсем нелегко.

– А что, у тебя есть выбор? – напомнила она.


В поисках Сканлона я направился прямо в отдел корпоративной безопасности.

Я был в бешенстве и очень торопился, у меня под рукой не оказалось карточки сотрудника, так что я воспользовался биометрическим сканнером, чтобы войти.

Я вспомнил угрозу Курта: «…что бы ты ни сделал, я об этом узнаю. Каждый твой шаг. Каждый телефонный звонок. Помнишь, была такая песенка группы Police?»

Как только биометрический замок пискнул и пропустил меня внутрь, до меня дошло, каким образом Курт всегда знал, в какой части здания я нахожусь. Это было настолько просто, что я почувствовал себя полным идиотом. Моя магнитная карточка, биометрический сканер – каждый раз, когда я проходил через дверь, Курт мгновенно узнавал об этом.

Я нашел дверь кабинета с табличкой «Руководитель отдела корпоративной безопасности». Дверь была закрыта. Я подошел, схватился за дверную ручку, но тут меня остановила секретарь Сканлона, которая сидела за своим рабочим столом сбоку от двери.

– Он разговаривает по телефону, – сказала она.

– Хорошо, – ответил я, повернул ручку и вломился прямо в кабинет Сканлона. Я смотрел против солнца, так что фигура руководителя отдела безопасности была просто темным силуэтом на фоне окна. Он разговаривал по телефону, отвернувшись и глядя в окно.

– Привет, – сказал я. В руке я держал распечатку материалов трибунала по делу Курта.

Он медленно повернулся ко мне.

– Ты ищешь начальника? – спросил Курт, кладя телефонную трубку на место.

Я непонимающе уставился на него.

– Сканлон решил досрочно уйти на пенсию, – пояснил Курт, – я теперь новый директор по корпоративной безопасности. Чем могу помочь?


Подойдя к своему кабинету, я увидел сидевшего за свободным столом рядом с рабочим местом Франни незнакомого мужчину. Обычно мы использовали это место для ожидавших меня посетителей. Это был чернокожий мужчина, где-то около пятидесяти, с маленькими ушами и лысой, похожей на гильзу головой. Он был одет в свободные легкие штаны и синий пиджак, голубую рубашку и респектабельный темно-синий галстук.

– Джейсон, – позвала Франни, поворачиваясь в своем кресле.

– Мистер Стэдман, – произнес мужчина, быстро поднимаясь со своего места. Я заметил у него на поясе наручники и оружие. – Сержант Рей Кеньон, полиция штата Массачусетс. С вами довольно трудно связаться.

16

Он хотел поговорить у меня в кабинете, но я предложил пройти в пустой конференц-зал.

– Я расследую аварию, в которой погибли двое ваших сотрудников, Тревор Аллард и Брет Глейсон.

Я кивнул:

– Ужасная трагедия. Они оба были моими друзьями. Я сделаю все, чтобы помочь следствию.

Он улыбнулся. Его кожа была очень темной, а зубы – невероятно белоснежными. При более близком рассмотрении я решил, что ему не больше сорока пяти. Трудно сказать наверняка. Его абсолютно лысая голова блестела так, будто ее натерли воском. Он говорил медленно, словно какой-то не слишком сообразительный увалень, но я заметил, что его взгляд не пропускал ни одной детали.

– Насколько хорошо вы были знакомы с этими двумя сотрудниками, мистером Аллардом и мистером Глейсоном?

– Неплохо. Они находились у меня в подчинении. Не скажу, что мы были очень близкими друзьями, но я встречался с ними на работе каждый день.

– Вы ладили между собой?

– Конечно.

– Между вами не было никакой враждебности?

– Враждебности? – я задумался о том, с кем еще он успел переговорить, что он успел узнать о причинах, по которым я терпеть не мог их обоих. Отправлял ли я Глейсону или Алларду неприязненные письма по электронной почте? Обычно я так не поступаю – если бы я и хотел высказать им свое мнение о них начистоту, то сделал бы это лично, глаза в глаза. К счастью для меня. – Сержант Кеньон, я не понимаю, к чему вы клоните. Я думал, что Тревор и Брет погибли в автомобильной аварии.

– Да, действительно. Но мы пытаемся разобраться, почему произошла эта авария.

– Вы что, хотите сказать, что это не было несчастным случаем?

Он внимательно смотрел на меня несколько долгих секунд:

– А вы как думаете?

Я смотрел прямо ему в глаза, прищурившись, словно не совсем понимая, что происходит. Я знал, что моя следующая реплика будет решающей.

Допустим, я скажу, что у меня нет сомнений насчет того, что это была обычная авария, – а вдруг ему уже известно, что именно я был тем самым «анонимным» информатором? Тогда он сразу поймет, что я лгу.

Но каким образом можно установить, кто звонил с таксофона около столовой?

Естественно, мне очень хотелось, чтобы полиция занялась расследованием этого происшествия, – но обвинять Курта напрямую… Что ж, отрезанные волосы обратно не приклеишь. Курт все равно об этом узнает.

– Я задумывался об этом, – ответил я, – но как это могло случиться? У вас есть какие-нибудь версии? Машина Тревора была повреждена?

– Такими вопросами занимается другой отдел. Это отдел дознания – разбор и анализ произошедших аварий. Они настоящие профессионалы во всем, что касается автомобильного железа. Я просто провожу обычное в таких случаях расследование. Помогаю им.

– Если вы пришли сюда, – ответил я, – стало быть, они нашли что-то интересное.

– Ну, на данный момент, – начал он, и мне показалось, что он всеми силами пытается уйти от ответа на мой вопрос, – мы работаем параллельно, понимаете? Они смотрят на длину тормозного пути и все такое, а я занимаюсь людьми.

– То есть, вы беседуете со всеми друзьями и знакомыми Тревора и Брета?

– И с коллегами тоже. Что снова возвращает нас к вопросу, который я вам задал и на который вы так и не ответили. Так все-таки, между вами были какие-нибудь разногласия, напряженность или сложности?

Я покачал головой:

– Насколько я помню, ничего такого не было.

Снова намек на улыбку:

– Так было или нет?

– Нет, не было, – ответил я.

Он кивал головой не меньше половины минуты, громко выдыхая воздух из ноздрей:

– Мистер Стэдман, у меня нет причин оспаривать то, что вы только что утверждали, я просто пытаюсь сложить все обрывки информации вместе, понимаете? Но то, что вы говорите, противоречит тем данным, которые нам уже удалось собрать.

Он вытащил из кармана сложенный листок белой бумаги. Развернул, положил на стол для переговоров прямо передо мной. Листок выглядел так, словно его разворачивали и складывали десятки раз. Это была распечатка письма, отправленного по электронной почте. Письмо от меня Тревору. Отправленное около недели назад.

Я больше не собираюсь терпеть твое неуважение и нежелание подчиняться. Кроме обращения в отдел персонала, есть и другие способы избавиться от тебя.

– Я этого не писал, – удивился я, – это совершенно не мой стиль, я бы никогда не написал такого.

– Нет?

– Я бы никогда не стал угрожать своему подчиненному. Это просто нелепо. И, уж конечно же, не стал бы отправлять такие письма по электронной почте.

– Вы имеете в виду, что никогда бы не оставили свидетельств своей неприязни, да?

Я устало закрыл глаза:

– Я не писал этого. Послушайте, я…

– Мистер Стэдман, вам приходилось бывать в машине Тревора?

Я молча покачал толовой.

– Здесь, на работе, у него было выделенное место для парковки автомобиля?

– Нет, он просто ставил машину на свободное место.

– А вы когда-нибудь прикасались к его машине? Я имею в виду, трогали ее руками?

– Ну, думаю, теоретически это возможно, хотя я не припомню, чтобы когда-нибудь прикасался к ней. Это же «порше», и Тревор очень трепетно относится к ней. Я имею в виду, относился.

– А как насчет его дома? Вы там бывали?

– Нет, никогда. Он никогда не приглашал меня в гости. Мы не были близкими друзьями.

– Тем не менее вы совсем недавно утверждали, что «неплохо» их знаете.

– Да. А еще я сказал, что мы не были близкими друзьями.

– Вам известно, где жил Тревор?

– Да, я знаю, что он живет – жил – в Уэллсли. Но я никогда не был у него дома.

– Понятно. А его гараж, который примыкает к дому – там вам доводилось бывать?

– Нет. Я же только что сказал вам, что никогда не был у него дома.

Он кивнул. Было похоже, что Кеньон о чем-то напряженно размышляет:

– Я просто удивлен, каким же образом тогда ваши отпечатки пальцев могли быть обнаружены в его гараже?

– Мои отпечатки пальцев? Это невозможно.

– Ваш указательный палец правой руки. В этом нет никаких сомнений.

– Перестаньте, – сказал я, – вам даже не с чем сравнивать – вы ведь никогда не снимали мои отпечатки пальцев.

Он выглядел озадаченным.

– А разве вы не оставляли свои отпечатки в отделе корпоративной безопасности? Для программирования системы биометрического контроля?

– Да, верно. Я забыл. Оставлял – мы все оставляли. Большой или указательный палец. Но я все равно никогда не был в гараже или в доме у Тревора.

Его глаза внимательно изучали меня. Я заметил, что они были большими и слегка красноватыми.

– Видите ли, проблема с отпечатками пальцев состоит в том, – тихо произнес он, – что они никогда не лгут.

– А вам не приходило в голову, что все сходится слишком уж гладко?

– Что именно, мистер Стэдман?

– Единственный отпечаток, который вы обнаружили в гараже у Тревора, это отпечаток указательного пальца моей правой руки, так? И совершенно случайно оказывается, что именно этот самый отпечаток я оставлял в отделе корпоративной безопасности для биометрического монитора.

– И что же?

– А теперь скажите мне – разве не существует способов скопировать и перенести отпечатки пальцев? Или вы верите в совпадения?

– В совпадения?

– Что у вас есть? Отпечаток одного-единственного пальца, который совершенно неожиданным образом оказывается тем самым, что использовался отделом корпоративной безопасности. Письмо по электронной почте, которое я не писал…

– Знаете, мистер Стэдман, в служебном заголовке каждого письма, отправленного по электронной почте, есть целая система признаков, которая позволяет определить, поддельное это сообщение или настоящее…

– Которые можно фальсифицировать, – заметил я.

– Это не так-то просто.

– Все очень просто, если вы работаете в отделе корпоративной безопасности.

Это заставило его замолчать на несколько секунд.

– Видите ли, – продолжал я, – у нас есть один сотрудник, который и раньше занимался такими вещами.

– Он работает в отделе корпоративной безопасности?

Я кивнул, наклонился вперед, буравя его глазами.

– Я хочу показать вам один документ, – сказал я, – который поможет вам понять, с кем вы имеете дело.

Я передал ему распечатку материалов трибунала. Он прочел ее. Сделал много заметок в своем блокнотике на спирали.

Потом спросил:

– Бог мой, и ваша компания наняла этого типа?

Я кивнул.

– Разве вы не проводите проверку новых сотрудников?

– Это моя вина, – ответил я.

– Но не вы же нанимали его на работу? Его нанял отдел корпоративной безопасности, верно?

– Да, но я поручился за него. Тогда я недостаточно хорошо его знал.

Он укоризненно покачал головой. Я заметил, что теперь он смотрит на меня как-то иначе. Что-то в нем неуловимо изменилось. Похоже, он наконец принял мои слова всерьез.

– Этот парень, Семко… – сказал он. – Зачем ему подставлять вас?

– Это долгая история. Все очень сложно. Мы были друзьями. Я привел его в компанию. У него был опыт службы в армии, и он был очень толковым парнем.

Кеньон замер и внимательно наблюдал за мной.

– Так вы были друзьями, – повторил он.

– Да, были, – подтвердил я, – он многое для меня сделал. В том числе и такие вещи, которые делать не следовало.

– Например?

– Незаконные. Но… Слушайте, детектив…

– Сержант Кеньон.

– Сержант. Он мне уже угрожал. Говорил, что если я обращусь в полицию, то он убьет мою жену.

Кеньон поднял брови:

– Правда?

– Если он узнает, что я разговаривал с вами, он осуществит свою угрозу. Я его знаю. Он все сделает так, чтобы убийство выглядело как несчастный случай. Ему известно множество изощренных способов убийства.

– Но вы все равно решили поговорить со мной.

– Я вынужден вам довериться. Я не ошибся?

– Что вы имеете в виду под словом «доверять»?

– То, что вы не скажете больше никому в полиции о нашем разговоре.

– Я не могу вам этого пообещать. Мистер Стэдман, я не священник. И мы не на исповеди. Я полицейский. Если вы совершили преступление…

– Но я не совершал никакого преступления!

– Тогда вам не о чем беспокоиться. К тому же, я не репортер из Globe и не работаю над разоблачающими репортажами. Просто я не хочу давать обещаний, которые не смогу выполнить.

– У него есть свои люди в полиции штата. Много. Его осведомители сообщат ему, что происходит.

Кеньон хитро улыбнулся и кивнул.

– Что с вами? – спросил я. – У вас скептический вид.

– Нет. На самом деле, никакого скептицизма. Просто не хочу вас обманывать. Я бы очень хотел сейчас ответить вам, что утечка информации невозможна, но правда в том, что – да, такие вещи действительно происходят. Все секреты просачиваются, как вода через решето. Бывшие военные вроде вашего приятеля действительно порой имеют в полиции большие связи.

– Чудесно, – мрачно сказал я. – Если он узнает про наш разговор, он сделает с моей женой что-нибудь ужасное. Он работает в отделе корпоративной безопасности – ему известны имена всех, кто входит в это здание или выходит из него. Вы, должно быть, зарегистрировались на стойке у входа, верно? Написали ваше имя и «Полиция штата Массачусетс», да? Цель посещения – встретиться с Джейсоном Стэдманом.

– Все совсем не так. Я пришел для того, чтобы пообщаться с множеством разных людей.

– Хорошо.

– Мне нужны подробности. Примеры «незаконных вещей», которые совершал этот Семко. Были ли какие-то из них направлены против Алларда или Глейсона?

Я почувствовал долгожданное облегчение:

– Несомненно.

Он перевернул страничку в своем блокнотике. Начал задавать вопросы. Я рассказывал, а он много записывал.

– Возможно, мы сумеем помочь друг другу, – сказал он и передал мне свою визитную карточку. Написал на обороте еще один телефон. – Это мой прямой номер и сотовый. Если вы будете звонить на городской телефон, трубку может взять мой напарник, Санчес. Можете ему доверять.

– Если я буду звонить, мне бы не хотелось называть свое настоящее имя. Что, если я представлюсь кем-нибудь другим? Я представлюсь как… – я на секунду задумался, – Джош Гибсон.

Лицо полицейского расплылось в широкой белоснежной улыбке:

– Джош Гибсон? Вы имеете в виду того самого Джоша Гибсона? Из Черной Бейсбольной Лиги?

– Один из лучших отбивающих всех времен и народов, – подтвердил я.

– Я запомню, – ответил Кеньон.

17

Во время ланча я принял участие в презентации для дилеров вместе с Рики Фестино – пытался спасти сделку, которую он практически потерял. Я был не в ударе – слишком рассеян после разговора с сержантом Кеньоном, – наверное, мне вообще не стоило идти.

Сразу после ланча, вместо того чтобы вернуться в офис, я заехал в кофейню Starbucks, которая находилась в нескольких километрах от офиса, заказал большой капуччино – терпеть не могу их искусственно выдуманные названия размеров порции вроде «venti» и «grande», – нашел удобное кресло в уголке и открыл свой ноутбук. Я купил месячную карточку беспроводного доступа в Интернет, и через несколько минут уже создал несколько новых адресов электронной почты.

У меня не было никаких сомнений в том, что Курт может проследить все, что я делаю в Интернете у себя в офисе. Но узнать о том, что у меня был еще и этот доступ в Интернет, было бы значительно сложнее и заняло бы определенное время. А при нынешней скорости развития событий несколько дней были для меня достаточной форой.

«Ты и понятия не имеешь, какая ты мелкая сошка, – сказал тогда Курт. – Спроси-ка команду по слияниям и интеграции из McKinsey, что они здесь делают – спасают офис во Фрэмингеме или пытаются подороже продать здание? Удивительно, что можно обнаружить, если знать, где искать».

Что означали эти слова? Правда ли, что ребята из токийского небоскреба с самого начала планировали закрыть наше подразделение? Решение уже принято? И если это правда – тогда почему Дик Харди так давил на нас, чтобы мы работали из последних сил и заключали новые контракты?

Я чего-то не понимал. Где логика? Entronics осталось всего несколько недель до заключения огромной сделки по приобретению подразделения по производству и продаже плазменных и жидкокристаллических панелей у Royal Meisters. Кому какая разница в Токио, как работает наше подразделение, если они все равно собираются его закрывать?

Мне явно не хватало какого-то кусочка мозаики.

Скорее всего, ответы прятались в конфиденциальных документах по стратегическому планированию, которые описывали условия приобретения подразделения Meister и дальнейшие планы развития бизнеса. Наверняка большинство таких документов были на японском языке и хранились в какой-нибудь сверхзащищенной части нашей внутренней корпоративной сети.

Но были и другие способы их раздобыть. Например, через консалтинговую фирму McKinsey и их команду по слияниям и интеграциям, которая недавно маячила в наших коридорах.

Я не знал никого из них, но знал некоторые имена. И после быстрого поиска на их сайте обнаружил имя и фамилию старшего партнера, ответственного за проект Entronics. А еще я нашел адрес электронной почты его помощника.

А потом Дик Харди отправил ей письмо. Со своего ящика Интернет-почты. Точнее, письмо пришло с адреса rhardy@hushmail.com . А ящик этот создал я. Видите ли, мистер Харди писал письмо со своей яхты. Он не мог найти последнюю редакцию отчета о слиянии и очень просил прислать ему копию взамен потерявшейся. Конечно же, на его частный адрес.

Я допил капуччино и заказал еще один кофе, на этот раз черный. Чтобы скоротать время ожидания, зашел на сайт, где были размещены апелляции к решениям военного суда, и нашел материалы по трибуналу над Куртом. Я вспомнил, что отдел военных расследований обвинял Курта в подрыве коллеги и что в ходе расследования дознаватель беседовал со всеми членами группы спецназа, в которой состоял Курт.

Все члены группы, кроме одного, сообщили следователю, что считают Курта убийцей. Я записал имена и фамилии каждого из них. Единственного защитника Курта звали Иеремия Вилки.

Я вспомнил, что в тот первый вечер, когда я познакомился с Куртом, он привез меня в автомастерскую, которой владел его друг, тоже бывший спецназовец. Он назвал владельца по имени – Иеремия. Думаю, имя Иеремия не слишком часто встретишь в десантно-диверсионных войсках.

Авторемонтная мастерская Вилки чинила мою машину. А еще Курт упоминал, что он хранит там свои инструменты и всякую мелочь.

Я наскоро ввел в поисковую систему Google название «Авторемонтная мастерская Вилки» и обнаружил прелюбопытнейший факт. Авторемонтная мастерская Вилки значилась в качестве владельца эвакуаторной компании под названием М.Е. Walsh Tow. Это была та самая компания, в которой, как я вспомнил, раньше работал Курт. Он говорил, что компания принадлежит его другу.

Потом я начал вводить в строку поиска имена группы десантно-диверсионных войск «Альфа» 561. Некоторые из них, даже с совпадающим инициалом второго имени, находились в самых разных частях страны. Это означало, что поиск необходимо сузить. Мог ли, например, Джеймс В. Келли стать программистом в Кембридже в Англии? Вряд ли. Аккордеонистом или композитором? Тоже не похоже. Хирургом? Профессором океанографии и метеорологии? Интернет-блоггером, проводящим всю жизнь в виртуальном пространстве?

Но некоторые имена были достаточно необычными, и я мог быть уверен, что нашел нужного человека. Более того, некоторые даже разместили в сети свои биографии. Один стал пожарным в маленьком городишке в Коннектикуте. Другой работал на охранную фирму в Цинциннати. Третий преподавал военную историю в государственном колледже на севере штата Нью-Йорк.

Я с легкостью нашел адреса электронной почты двух последних членов группы. Глотнул еще кофе в надежде, что мозги станут работать побыстрее. Я решил, что эти люди скорее всего недолюбливали Курта, раз уж оба выступали в трибунале и свидетельствовали против него. Я написал каждому письмо. Используя третий, только что созданный почтовый ящик с вымышленным именем, я написал, что Курт Семко въехал в соседнюю квартиру и проводит подозрительно много времени с моей дочерью-подростком и что мне хотелось бы без лишнего шума разузнать, правда ли то, что он подорвал своего коллегу на ручной гранате в Ираке.

Тот, что работал в охранной компании, ответил тут же.

«Курт Семко был позором десантно-диверсионных войск,

– написал он. –

Он опасный и несдержанный человек. Если бы у меня была дочь, я бы держал ее подальше от Семко. Нет, пожалуй, я бы даже переехал оттуда».

Я поблагодарил его и попросил сообщить подробности, что именно в свое время натворил Курт.

Я ждал, но ответа не было.

Потом я проверил ящик Дика Харди на почтовом сервере Hushmail. Ассистентка из McKinsey ответила и вложила копию отчета. Я скачал его.

Отчет McKinsey был бесконечным, но то, что мне было нужно, находилось в самом начале.

Теперь все встало на свои места. Они не пытались выбрать между Далласом и Фрэмингемом. Не принимали решение, какой из офисов выживет, а какой – нет. Это был бизнес-план закрытия офиса во Фрэмингеме и список задач по претворению этого плана в действие.

Вся эта чушь про конкуренцию между двумя офисами, о которой столько говорили Горди и Харди – все это было лишь уловкой. Отчет McKinsey даже вскользь не упоминал о такой возможности. Нас просто надули.

Но зачем? Зачем тогда было говорить о том, что один из офисов останется? Зачем заставлять Фрэмингем соревноваться с Далласом? Зачем было так упираться?

Одно из приложений к отчету McKinsey содержало подробную информацию об условиях приобретения Entronics Royal Meister. Все секретные детали были здесь. Возможно, ответ скрывался именно в них.

Если бы я только знал, как их прочитать.

Сам я не мог, но зато я знал кое-кого, кто прекрасно разбирался в таких вещах.

Через пятнадцать минут Фестино вошел в кофейню Starbucks, огляделся и обнаружил меня в удобном кресле в углу заведения.

– Надеюсь, ты пригласил меня сюда не только для того, чтобы выпить с тобой макьято со льдом и карамелью, – проворчал он.

– Давай-ка, возьми себе что-нибудь, – сказал я, – за свой счет.

– Как скажете, босс. И, кстати, спасибо за то, что принял участие в ланче. Мы получили эту сделку.

– Отличная новость, – ответил я, хотя эта сделка сейчас волновала меня меньше всего на свете.

Через несколько минут он вернулся с напитком и придвинул свое кресло к моему.

– Бог мой, ты только посмотри на эту подушку. Ты можешь себе представить, сколько грязных задниц успело на ней посидеть? – он внимательно изучил кресло и медленно, неохотно сел. – Так в чем дело?

Я рассказал ему, как нас обманывали насчет сравнения двух офисов.

Его рот широко раскрылся, лицо залил густой румянец.

– Ах, подонки. Так вся эта история была выдумана от начала и до конца?

– Да, похоже на то.

– То есть, через месяц я буду стоять около фритюрницы на кухне в каком-нибудь «Макдоналдсе»? А они не могли сообщить чуть раньше, например в июне, когда «Макдоналдс» проводил большой набор персонала? Дай-ка мне свой ноутбук. – Он внимательно вгляделся в экран. – Как ты все это узнал?

– По-моему, в психологической литературе это называется «социальная инженерия».

– Напрямую от стаи вампиров-упырей?

– Команды по слияниям и поглощениям? Да, что-то вроде этого.

– Эй, а вот и все условия по сделке с Meister. Вот это да! Эта информация должна храниться за семью печатями. Вся соль контракта. Ты и вправду знаешь, как добывать нужные сведения, верно?

– Иногда.

Он еще немного помолчал. Потом начал бормотать про себя такие слова, как «рассмотрение», «обменный коэффициент» и «заключительная цена», и наконец произнес:

– Черт, это довольно сложная сделка. Но деньгами платится всего двадцать процентов. Это обычная практика.

– Деньгами?

– Ну да, живыми деньгами. Есть такой термин в инвестиционных кругах. И в сделке есть еще одно условие.

– Что за условие?

– Видишь ли, если стоимость акций Entronics упадет на день сделки, им придется заплатить Meister больше денег. Если акции Entronics пойдут вверх, платить придется меньше. Похоже, намного меньше. А теперь… Погоди-ка, у меня есть на этот счет одна теория. Дай-ка… – он зашел в Интернет и начал что-то искать. – Да. Вот оно. Смотри сюда – с того момента, как была объявлена сделка с Meister, Харди дал ровно три интервью. Японских.

– На японском?

– Нет, я имею в виду, в японских газетах. Одно на английском, для «Джапан Таймс». Второе для «Асахи Шимбун». И еще одно для «Нихон Кейцай Шимбун». Все три очень оптимистично расписывают, как растут продажи плоских панелей в США.

– Ну и что?

– Как ты думаешь, почему он встречался только с японскими журналистами?

– Ну, это просто. Entronics – японская компания. Он просто решил, что его начальники прочтут интервью и будут в восторге.

– Перестань, Джейсон. Его начальники всегда получают все цифры гораздо раньше, чем их напечатают в «Нихон Кейцай Шимбун». Видишь ли, когда происходит слияние или поглощение, Комиссия по ценным бумагам внимательно следит за тем, чтобы в прессе не появлялось никаких интервью, разглашающих информацию о сделке. Но они не могут запретить публикации и интервью за пределами США. А кто читает японские газеты? Кроме тех, кто говорит по-японски?

– Не понимаю, к чему ты ведешь.

– Японские офисы крупнейших американских хеджинговых фондов, понимаешь? Они подхватывают кусочек информации про Entronics, думают, что опередили весь мир, и начинают активно покупать акции. Потом что? Включаются электронные брокеры. И вот результат – стоимость акций Entronics взмывает вверх на невиданную высоту.

– То есть, Дик Харди помогает Entronics сэкономить кучу денег на сделке с Royal Meister.

– Вот именно.

– И для этого он мажет нам хвосты скипидаром, заставляет подписывать все возможные и невозможные сделки якобы для того, чтобы сохранить свою работу, а на самом деле все, что мы делаем – это помогаем Entronics сохранить денежку для более выгодного шоппинга.

– Точно. Кошмар, да?

– Но мы пока не знаем, действует ли Дик Харди от имени и по поручению больших боссов из японского небоскреба или это его собственная идея.

– Какая разница? В любом случае, все награды достанутся ему, – сказал Фестино. Он вытащил новенькую миниатюрную бутылочку очистителя для рук, распечатал ее и выдавил большую каплю на ладонь левой руки. – А мы направимся в «Макдоналдс».

– Ну конечно.

– Знаешь, ты ничего не сможешь с этим поделать. Это я говорю на тот случай, если ты что-то задумал. Все решается на очень, очень высоком уровне. – Он начал яростно тереть руки одну о другую. – Взгляни на эти пятна на подлокотниках. Они просто отвратительны. Мне даже кажется, что это не кофе.

– Возможно, ты и прав, и я ничего не в силах тут поделать.

– А я, кстати, всегда любил жареную картошку в «Макдоналдсе». Даже после того, как они перестали жарить ее на говяжьем сале. Ты придешь завтра вечером?

– Завтра вечером?

– На игру в софтбол. Ты еще не забыл? Пропустил уже две недели. И теперь, когда я стал тренером, вся ответственность за команду лежит на моих плечах. У нас не хватает двоих игроков.

– Фестино…

– Прости. Но их действительно не хватает.

– Я приду, – ответил я.

18

Я свернул на парковку возле офиса Entronics за несколько минут до половины шестого. Черный «мустанг» встал ровно позади меня с громким скрежетом тормозов. Из машины выпрыгнул Курт.

Сидя в машине, я ждал, когда он пройдет мимо. Но он открыл пассажирскую дверь моей машины и уселся рядом.

– Как дела на поле битвы? – спросил он.

– Тяжелый день. Сегодня дома случилась очень странная вещь. Не поверишь – мы нашли у себя в спальне гремучую змею.

– Действительно странно, – согласился он. – Я даже и не знал, что в Массачусетсе водятся гремучие змеи. Век живи – век учись. А я думал, что ты улетел в Калифорнию.

– Я опоздал на самолет, – ответил я.

– Вот досада.

– Да уж. Но что поделаешь – такие вещи порой случаются. Кстати, поздравляю тебя с повышением.

Он кивнул и улыбнулся:

– Приятно стать королем.

– Я впечатлен. Должно быть, Дик Харди о тебе очень высокого мнения.

– Дик Харди очень хочет, чтобы я улыбался. Он решил, что я бесценный сотрудник.

– У тебя на него что-то есть, да? – я улыбнулся, кивая головой, словно показывая своим видом, что я оценил его изощренный ум. Я представил себе его в роли оптового поставщика, который хвастается тем, что ему хитрым образом удалось заставить крупную сеть торговли электроникой заплатить за доставку.

– Он даже пригласил меня покататься на своей яхте. Ты когда-нибудь был на его яхте?

– Он приглашал меня, – ответил я, – но я не смог.

– Я вычитал где-то, что это двадцатипятиметровая Lazarra. Досталась ему по сходной цене – всего за два миллиона триста тысяч долларов. Но он вряд ли мог себе позволить такую роскошь, даже с его зарплатой. Так что я разнюхал вокруг и выяснил, что Харди приторговывает акциями на стороне. Организовал трастовый фонд со штаб-квартирой на Нормандских островах – назвал его «Фонд Самурай». Видишь ли, «Самурай» – это название его яхты. И этот «Фонд Самурай» продавал и покупал опционы на акции Entronics на австралийской фондовой бирже. Каждый раз, когда выходил пресс-релиз Entronics, когда на рынок просачивалась какая-нибудь хорошая новость про компанию, «Фонд Самурай» подсчитывал барыши. Целые состояния. Конечно же, когда выходили плохие новости, они тоже неплохо зарабатывали, играя на понижение. Очень умно – и выследить почти невозможно. И все это для того, чтобы оплачивать содержание яхты. Бог мой, он заработал столько денег, что мог бы купить десяток яхт.

– Он очень умен, – сказал я.

– Достаточно умен для того, чтобы совершать все свои банковские операции через зашифрованный доступ на Hushmail. Но недостаточно умен, чтобы понять: я знаю все, что он делает на своем офисном компьютере, так как имею удаленный доступ к его жесткому диску.

– Ничего себе. Круто.

– У всех есть свои секреты. И у тебя тоже. Просто мне они известны, вот и все. И вот вы все тут, ты и твоя «Банда братьев», рвете свои задницы, чтобы спасти подразделение от закрытия. А на самом деле вы просто оплачиваете его яхту. Или его новый дом в элитном районе Далласа.

– Далласа?

– Представь себе. Есть идеи, почему он вдруг решил переехать в Даллас?

– Ты прав. Я был просто пешкой.

Он пожал плечами.

Я опустил голову. Потом поднял на него глаза и с сожалением покачал головой:

– А ты просто пытался мне помочь. Я воспринимал это как должное. Как идиот. Когда Горди и Харди переставляли меня, как шахматную фигурку. Ты был моим единственным настоящим союзником.

Он повернулся и внимательно посмотрел на меня. По выражению его лица я не мог прочесть, о чем он думает.

Было забавно вспомнить, как маргинально он выглядел, когда я впервые его увидел, – он был похож на старого хиппи, человека, который выпал из жизненной реальности. Бородка, бандана, хвостик сзади, жалкие футболочки. Теперь он был стильно одет и выглядел как человек, который добился в жизни всего, чего пожелал – дорогой костюм, галстук и классические ботинки.

– Нет, правда, – продолжал я, – мне все равно, что ты сделал с Аллардом и Глейсоном. Я испугался до смерти, признаю. Позвонил в полицию – я не собираюсь тебе лгать. Это было очень глупо с моей стороны. – В моем голосе было столько искреннего раскаяния, что я сам начал себе верить. – Я хотел бы сказать «извини», но понимаю, что этого недостаточно. Ты был моим хорошим другом. Все это время. Я просто не смог этого увидеть.

Он молча смотрел перед собой куда-то на ветровое стекло.

Я замолчал. Мой старый добрый гуру искусства продаж, Марк Симпкинс, чьи диски я не уставал слушать снова и снова, всегда говорил на своих тренингах о стратегической значимости пауз. Как он говорил, «самое важное и сложное искусство в деле заключения сделок – это умение выдержать паузу».

Так что я ничего не говорил. И терпеливо ждал, когда Курт впитает в себя сказанное.

Бог мой, я так надеялся, что Кейт права и что он просто жаждет лести.

Курт стрельнул глазами в мою сторону и снова уставился на ветровое стекло.

Я сжал губы и сосредоточился на созерцании рулевого колеса.

– Ты говорил с тем полицейским, – сказал наконец Курт. Его голос, казалось, смягчился. – Кеньоном. Разве я не предупреждал тебя, чтобы ты держал рот на замке?

– Предупреждал. И я молчал. Но этот парень сам явился ко мне в кабинет. Он сказал, что беседует со всеми, кто работал вместе с Тревором и Бретом. Я наплел ему с три короба всякой ерунды. Он спрашивал про тебя, и я сказал ему, что, насколько мне известно, у тебя были хорошие отношения с ними. Что ты играл с ними в софтбол и они искренне восхищались твоей игрой.

– Хорошо, – сказал Курт.

Это работало. Боже милостивый, помоги мне.

– Очень хорошо. Очень гладко. Теперь я понимаю, почему тебе удается заключать все эти сделки. – Он повернулся, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. – Потому что ты – чертов лжец! – закричал он, оглушив меня. Его слюна забрызгала мне лицо. – Я знаю слово в слово, что ты сказал тому копу. «Ему известно множество изощренных способов убийства» – твои слова, а?

О, нет! Неужели Кеньон все рассказал кому-то в полиции, кто знает Курта?

– «Я должен вам верить», – продолжал он. – «Я могу вам доверять?» Нет, черт возьми, не можешь, ты больше никому не можешь доверять. Ты что, всерьез думал, что можешь разговаривать в этом здании, а я об этом не узнаю?

Ну конечно же. У него в руках все ресурсы корпоративной безопасности компании, и естественно, конференц-зал тоже прослушивался.

– А теперь послушай меня внимательно – повторять я не буду. Сделаешь что-нибудь еще раз за моей спиной – неважно, в компании, в полиции, где угодно – я узнаю об этом. Ты не ступишь ни шага без того, чтобы я об этом не узнал. Ни единого. И если ты перейдешь черту – хоть на один крошечный миллиметр…

– Да? – мое сердце билось так быстро и громко, словно было готово выпрыгнуть из груди.

– Хочешь дружеский совет? Ты думаешь, что вы с женой переехали в безопасный район. Но в дома порой вламываются и в этой части города. Плохие парни ломают двери и грабят. Порой даже убивают невинных людей. Да-да, такое случается. У тебя жена и пока не рожденный ребенок, Джейсон. Будь крайне осторожен.

19

Квартира Грэма Рункеля по-прежнему пахла дымом и наркотой, а его любимый «фольксваген»-жук 1971 года выпуска все еще стоял на заднем дворе. Он выглядел так, словно о нем очень хорошо заботились.

– Как наш жучок? – спросил я.

– Я форсирую ему двигатель. Делаю турбонаддув. Жди здесь.

Грэм вернулся с прозрачным, плотно закрытым пластиковым пакетом с соцветиями конопли:

– Это остатки Белой Вдовы. Трубка мира. С возвращением.

– Нет, я не буду, спасибо. Я же сказал, что я больше этим не балуюсь, – я передал ему запечатанный сверток.

– Что это?

– Кое-что для тебя. Я виноват перед тобой.

Он разорвал упаковку.

– Это что, полная версия сериала «Узник» на DVD? Стэдман, не могу поверить. – Он просто не мог оторваться от фотографии Патрика Макгоэна на обложке коробки. В стародавние времена, в Вустере, Грэм частенько приходил ко мне домой, пока мои родители были на работе. Мы тайком курили и смотрели этот сериал, повторявший знаменитое британское шоу. – А что за особый случай? Разве сегодня мой день рождения? Я и забыл.

– Нет, – ответил я. – Я пришел, чтобы попросить тебя о помощи. Чувствую себя, как последний урод – не появлялся многие месяцы, а тут ты мне понадобился – и вот он я, тут как тут. Ты наверняка обижен на меня.

– В твоих словах определенно сквозит искра истины, – ответил он, – но что тебе сейчас действительно нужно – это комфорт объятий Белой Вдовы. Твои раны глубоки, как… как самые глубокие раны.

Темные волосы Грэма были длинными, почти до плеч, и выглядели не очень-то чистыми. На нем была старая красная футболка с желтыми арками «Макдоналдса» посередине. Надпись гласила «МАРИХУАНА. БОЛЕЕ МИЛЛИАРДА УЖЕ ПОПРОБОВАЛИ».

– Если бы ты хотел, чтобы чья-то машина потеряла управление на ходу, что бы ты с ней сделал?

Он странно взглянул на меня:

– Потеряла управление?

– Разбилась.

– Подпилить трубки тормозной системы? Это что, экзамен?

– А разве, если подпилить тормозные трубки, тормоза не будут слабыми с самого начала, как только ты начнешь движение?

– Джей, к чему все эти расспросы?

Я быстро ввел его в курс дела, рассказал ему про Курта и обо всем, что он сделал. Грэм внимательно слушал, широко раскрыв свои налитые кровью глаза. Этот парень был убежден, что микрочипы агентства по борьбе с наркотиками вставлены в каждую копию журнала High Times, поэтому не было ничего удивительного в том, что он мне поверил.

– Это был «порше»? – уточнил он.

– Девятьсот одиннадцатая «каррера». Новенькая с иголочки. Ей был максимум год.

– Водитель очень устал?

В ответ я покачал головой.

– То есть, машина просто потеряла управление? Другие машины здесь ни при чем?

– Точно.

– Хмм. Ну хорошо, подпиливать тормозные трубки – это не лучшая идея. Водитель сразу об этом узнает. То же и с болтами на колесах – машину тут же начнет болтать на дороге, стоит только тронуться. Но, знаешь ли, если полицейские не полные идиоты, как правило, именно такие вещи и ищут при расследовании – отсутствующие болты на колесах, порезы на шинах, ослабленные рулевые тяги, подпиленные тормозные трубки – что-то вроде этого.

– Все это достаточно очевидно и выяснится при дознании, – закончил я.

– Конечно же, если кто-то решит покопаться в шаровой опоре… черт возьми.

– Что тогда?

– Тогда водитель просто потеряет управление.

– Покопаться в шаровых опорах? Но как? Спилить их? Разве это тоже не станет очевидным?

– Если спилить – то да. А вот если затереть напильником, сдвинуть или что-то еще… Ослабить каким-то образом. И тогда машина…

– Ослабить? – переспросил я. – Но как можно ослабить металл?

– Черт, понятия не имею. Наверное, есть много способов.

– Ослабить металл, – произнес я вслух, только для себя. Я вспомнил историю, которую однажды рассказывал Курт – про то, как они со своим отрядом нанесли из тюбика что-то на талибский вертолет в Афганистане. – Я думаю, что знаю, как это можно сделать.

– Ладно, приятель. Отлично. Почему бы нам это не отпраздновать? – Грэм снова потянулся к пакетику с марихуаной. – Последний шанс, – предложил он.


Я вернулся домой около половины восьмого. Сьюзи и Итон доедали принесенный из ресторана ужин – думаю, им удалось найти суши-бар с доставкой, – а Кейт лежала в кровати с ноутбуком.

– Кейт, ты сегодня выходила из дома?

– На улицу? – она наградила меня удивленным взглядом.

– Судя по твоему виду, немного свежего воздуха тебе не повредит.

– Свежего воздуха? – удивилась она, но увидела, что я прижимаю палец к губам и осеклась. Кивнула в знак согласия. – Отличная идея, – поддержала она.

Она выскользнула из постели, и я поднял ее на руки. Она показалась мне неожиданно легкой – возможно, благодаря тренировкам Курта. Я вынес ее по лестнице вниз, а потом из дома. Итон выглянул из кухни, увидел, что я несу Кейт на руках, и выразительно закатил к небу глаза.

Мы оказались в нашем маленьком дворике около дома.

– Прости, но у меня есть все основания предполагать, что Курт установил жучки в нашей спальне.

Ее глаза широко распахнулись:

– Не может быть!

– Я не знаю. Но не хочу рисковать. Послушай, на какое время Сьюзи сняла дом в Нантакете?

– Наверное, до конца сентября. А что, ты бы хотел провести там несколько дней? Боюсь, я сейчас не в лучшей форме для отпуска.

– Речь не об отпуске. Как ты думаешь, ты сможешь перенести перелет?

– С перелетом нет проблем. Если я не буду ничего поднимать. Но зачем все это?

– Я хочу, чтобы Сьюзи и Итон вернулись в Нантакет и забрали тебя с собой. Как можно скорее. Завтра рано утром.

Она взглянула на меня, выражение ее лица быстро менялось: замешательство, скептицизм, изумление. А потом понимание.

– Это все из-за Курта, да? – спросила она.


На следующее утро Сьюзи, Кейт и Итон сели в такси до аэропорта Логан и вылетели в Нантакет. Я вернулся в офис, и около девяти утра у меня выдалась свободная минутка. Я перезвонил исполнительному директору бейсбольной команды Red Sox, который, к моему удивлению, оказался милейшим человеком – не знаю, наверное, я ожидал услышать на другом конце провода громилу-спортсмена с бостонским акцентом. Он предлагал мне провести презентацию PictureScreen и представить кое-какие цифры. Мы договорились встретиться через неделю…

Повесив трубку, я спустился на лифте вниз в фойе. Вышел из здания компании, отъехал на несколько кварталов, вытащил визитную карточку сержанта Кеньона и позвонил ему с сотового телефона.

Трубку снял обладатель хриплого голоса с тяжелым испанским акцентом:

– Полиция штата Массачусетс, детектив Санчес.

На заднем фоне были слышны голоса, телефонные звонки – обычная офисная суета.

– Можно сержанта Кеньона? – спросил я.

– А кто его спрашивает?

Я замешкался ровно на секунду:

– Джош Гибсон.

Кеньон тут же поднял трубку.

– Мистер Гибсон, – ответил он, – подождите, я переведу звонок в свой кабинет. – Он включил режим ожидания и снова взял трубку через несколько секунд. – Вы удачно выбрали время для звонка, – сказал Кеньон, – я как раз собирался вам звонить, чтобы сообщить новости.

– Какие новости?

– Служба расследования аварий ничего не обнаружила.

– Они ничего не нашли, – повторил я. Это в мои планы не входило.

– Верно. Никаких улик. А отсутствие состава преступления означает отсутствие дальнейшего расследования. А это, в свою очередь, означает, что дело закроют и мне передадут следующие дела.

– Но я же уверен, что Курт – я точно знаю, – что-то сделал с этой машиной.

– Если отдел дознания говорит, что они ничего подозрительного не обнаружили, я ничего не могу поделать.

– Они были просто недостаточно внимательны.

– Возможно, вы и правы. Я не знаю. У них очень много работы. Очень много дел, которые необходимо разобрать.

– Но это же действительно произошло! Он сделал это. Я точно знаю. Кто-то занимался проверкой шаровых опор?

– Я понятия не имею, что именно они проверяли. Все, что мне известно – это то, что они не обнаружили ничего подозрительного.

– Где сейчас находятся обломки?

– Полагаю, они утилизированы.

– Утилизированы?

– В любом случае вывезены с нашей территории. Обычно они так делают.

– Кто они?

– Эвакуаторная компания. Теперь это их собственность. Обычно они спрашивают родственников погибших, хотят ли они получить обломки, а когда машина в таком состоянии, как эта, то родственники как правило отвечают «нет», так что они продают ее на металлолом. А почему вы спрашиваете?

– Вы должны заставить отдел дознания еще раз осмотреть обломки, прежде чем их сдадут в металлолом.

– Теперь это не в моей юрисдикции. И не в юрисдикции полиции штата.

– А как называется компания, которая увезла обломки?

Последовала долгая пауза. Кеньон засмеялся:

– Эй, забудьте об этом.

Я попытался подойти с другой стороны:

– Если вы проведете обыск в квартире Курта Семко, я готов биться об заклад, что найдете тюбики с веществом, которое называется РОМ. Реагент для охрупчивания металла. Используется десантно-диверсионными войсками армии США.

– РОМ, да? Видите ли, здесь возникает одна небольшая проблемка. Никакого обыска не будет. Отсутствие улик означает отсутствие расследования и отсутствие ордера на обыск. В реальном мире дела обстоят именно так.

– Он хранит все это у себя дома. Я видел своими глазами. Вот вам и улики.

– Позвольте мне кое-что объяснить вам, мистер Стэдман, потому что вы, похоже, слабо разбираетесь в юридических тонкостях. Для того чтобы произвести обыск, необходима санкция судьи. А судья не выдаст санкцию до тех пор, пока не увидит того, что называется резонными основаниями для обыска.

– Я видел реактивы в его квартире.

Еще одна пауза.

– Я не знаю, что именно вы видели, но мне интуиция подсказывает, что вы – честный человек. Хотите выступить в роли моего осведомителя?

– На условиях конфиденциальности – с удовольствием. Но я не позволю назвать свое имя. Ни за что. У Курта везде свои люди. Он обязательно узнает. Курт поставил жучки в конференц-зале в здании Entronics, в котором мы разговаривали с вами – помните? Он слышал каждое слово.

– Боже милостивый.

– Этот парень действительно опасен. Я думаю, вы прекрасно понимаете, почему я не могу официально стать вашим осведомителем.

– Нет, мистер Стэдман, так не получится. Судья проводит так называемую «проверку Агилера–Спинелли».

– Кого-кого?

Он вздохнул.

– Вкратце это означает, что ордер на обыск нельзя выписать просто на основании сведений, основанных на слухах. Если ордер на обыск выдан на основе заявления, сделанного осведомителем, то необходимо либо публично объявить имя этого осведомителя, либо подтвердить, что в прошлом этот осведомитель неоднократно предоставлял верные сведения. Как анонимный информатор. Что, очевидно, не соответствует вашему случаю. Так что теперь, если вы готовы поставить свое имя на ордере на обыск…

– Забудьте про это. Этого никогда не будет.

– Тогда не будет никакого ордера на обыск.

– А разве вы не хотите раскрыть это дело?

– Послушайте, мистер Стэдман. У меня связаны руки. Согласно официальной точке зрения полиции штата, дела больше не существует. Мне очень жаль.

– И что, Курту это все просто сойдет с рук?

– Мне очень жаль, но ничем не могу вам помочь, мистер Стэдман.


Через телефонную справочную службу я выяснил номер компании, которая эвакуировала машину Тревора, – и позвонил им.

– Вы эвакуировали «порше», принадлежавший моему брату, – сказал я женщине, которая ответила на звонок.

– Да?

– Хозяина звали Тревор Аллард.

– Подождите минутку.

Вернувшись, она сказала;

– Послушайте, похоже, что мы уже пообщались с вдовой вашего брата. Она сообщила нам, что ей не нужны останки автомобиля. Она дала нам свое согласие на их продажу на металлолом.

– Вот черт, – в сердцах сказал я, – это же была машина моего брата.

– Его жена является ближайшим родственником. Скорее всего, обломки уже увезли. Извините, что ничем не смогла вам помочь.

– А вы не могли бы уточнить, увезли ли их уже? Простите, что беспокою вас, но это же была машина моего брата. Если бы мне удалось сохранить что-нибудь из нее, это имеет для меня… большую эмоциональную ценность. Он обожал свою машину.

– Подождите минутку.

Я ждал.

Трубку взял мужчина:

– Эд у телефона.

– Эд, меня зовут…

Но он продолжал говорить:

– Сэр, мы следовали стандартной в таких случаях процедуре. Мы оповестили ближайшего родственника, и она дала нам свое согласие на утилизацию обломков. Остатки машины будут увезены сегодня вечером.

– Так они все еще у вас?

– Как я вам уже сообщил, их увезут сегодня вечером.

– Послушайте, это для меня очень важно. Сколько вы получите от компании, которая увезет ее на металлолом?

– Боюсь, что не могу назвать вам цену. Это коммерческая тайна.

– Грубо, приблизительно.

– Ну, может быть, сто-двести долларов.

– Я дам вам триста.

– Вам что, правда так важно получить эти обломки?

– Если бы я только мог сохранить что-нибудь из этой машины… что угодно – на память о моем брате…

– Я не думаю, что три сотни долларов могут изменить мое решение, понимаете? У нас давние отношения с компанией, которая забирает машины на металлолом, и мы уже продали им довольно много машин таким образом.

– Эд, эта эвакуаторная компания принадлежит вам?

– Конечно.

– Триста долларов вашей компании и еще триста долларов лично вам за эту сделку.

Он фыркнул:

– Настолько важно для вас, да? Вы же понимаете, это «порше».

– «Порше» или «КИА», теперь это не имеет никакого значения – это просто каша из алюминия и стекла.

– Наличными?

– Привезите ее на мой задний двор в Кембридже, и вы получите шесть сотен долларов наличными. Если этот «порше» не сделан из титана, вы определенно остаетесь в большом выигрыше.

Он снова фыркнул:

– Я попрошу кого-нибудь из моих ребят отвезти ее к вам завтра.

– Сегодня, – подчеркнул я. – К двум часам пополудни. Пока я не приду в себя и не передумаю.

20

Мое любимое удобное кресло в углу кофейни Starbucks все еще было свободно.

Я отправил е-мейл на личный ящик Йоши Танака – он был написан на обороте его визитки, которую я хранил в своем бумажнике. И письмо пришло ему с адреса Kurt_Semko@yahoo.com .

«Курт» хотел сообщить Йоши некоторые тревожные факты, касающиеся Дика Харди, которые он обнаружил в ходе рутинной проверки, – личный адрес Харди на Hushmail, «Фонд Самурай» на Нормандских островах, торговля опционами Entronics на австралийской фондовой бирже. «Курт» опасался сообщать подобную информацию по обычным, принятым в компании каналам коммуникации, поскольку никто, даже он, новый директор по корпоративной безопасности, не осмелился бы бросить вызов могущественному исполнительному директору американского подразделения Entronics. Но он считает, что Йоши обязательно должен об этом знать. «Курт» настаивал на том, чтобы эти сведения никогда не обсуждались ни по телефону, ни при личной встрече. Он также попросил Йоши не отвечать на офисный адрес электронной почты в Entronics.

Я очень надеялся на то, что Йоши читает по-английски лучше, чем говорит.

Если Курт говорил мне правду – а у меня не было причин сомневаться в том, что у него есть компромат на Дика Харди, поскольку он действительно умел искать и находить то, что надо, – тогда то, чем занимался Харди, было не только незаконным, но и просто непорядочным.

Я был уверен, что высшее руководство Entronics в Токио понятия не имело, чем занимается Харди. Японцы были слишком осторожны, слишком щепетильны, чтобы играть в такие скользкие и дешевые игры. Их игры были на порядок более интеллектуальны. И они бы никогда такого не простили. Они бы докопались до сути вещей, прижали бы Харди к стенке и пинком выгнали бы его из Entronics в считанные секунды.


Обломки машины Тревора представляли собой ужасное зрелище. Передняя часть машины пострадала настолько сильно, что ее почти невозможно было узнать. Капот был задран кверху, водительская дверь почти сорвана с петель, обе передние шины лопнули. Вся ходовая была разбита вдребезги. Глядя на машину, становилось ясно, что в такой аварии выжить не мог никто.

Мы с Грэмом стояли рядом и мрачно глядели на обломки.

– Хозяин дома будет вне себя, – сказал Грэм. – Разве я говорил тебе, что ты можешь притащить их сюда?

– Конечно. Сегодня утром.

– Наверное, я тогда еще не проснулся. Я думал… Понятия не имею, о чем я думал.

– Как только ты найдешь нужную деталь, я тут же попрошу эвакуировать их обратно.

– А если я ничего не найду?

Я пожал плечами:

– Они просто останутся здесь до тех пор, пока не найдешь.

Грэм понял, что я не шучу.

– Думаю, мне лучше приняться за работу.

Он достал свой ящик с инструментами и начал разбирать обломки. Через некоторое время он произнес:

– Это не так-то просто. Неудивительно, что они ничего не обнаружили.

Он снял левое переднее колесо и заглянул в темные внутренности ниши колеса.

– С этим все в порядке, – сказал он, – шаровая не повреждена.

Затем подошел к другому колесу и сделал то же самое. Через несколько минут он объявил:

– С этим тоже все в порядке.

– Что еще можно было сделать?

– Непростой вопрос. Мне не слишком приятно в этом признаваться, но, похоже, я был несправедлив к полиции. Может быть, они действительно все проверили.

В течение следующих полутора часов я сделал несколько звонков по работе с его внутреннего дворика, пока он продолжал изучать обломки.

В конце концов он встал. Его рабочие перчатки были покрыты смазкой.

– Ничего, – объявил он. – Ничего особенного. Мне пора ехать в «Чипстерс», – так назывался музыкальный магазин, в котором он работал.

– Еще чуть-чуть, – взмолился я, – полчасика.

– Дай мне мой сотовый телефон, я попробую договориться прийти на час позже, потом отработаю на рудниках.

Я помог ему открыть капот – он был так поврежден, что никакая электроника под ним не работала. Коробку предохранителя на обычном месте тоже было не найти.

– Черт возьми, какое разочарование, – сказал Грэм. Он открыл водительскую дверь и втиснулся на искореженное переднее сиденье.

– Спидометр остановился на отметке в сто километров в час, – заметил он, – с учетом того, что они были на автомагистрали, скорость они не превышали.

Он нажал на педаль тормоза ногой.

– Тормоза до сих пор в порядке.

Он повернул рулевое колесо.

– Ой, мама дорогая, – воскликнул он.

– Что?

– Руль слишком легко крутится. Скажи, колеса поворачиваются вместе с рулем?

Я отступил назад и посмотрел.

– Нет.

– Возможно, проблема именно в этом. Ты едешь по шоссе со скоростью сто километров в час, дорога поворачивает, и ты тоже поворачиваешь рулевое колесо, но колеса продолжают ехать прямо. Ты бы просто въехал в ограждение.

– А что может быть причиной?

– Есть несколько вариантов. – Грэм наклонился и начал копаться в проводах под приборной панелью. С помощью длинного гаечного ключа он вытащил два болта подушки безопасности из-за рулевого колеса. Затем с помощью того же ключа достал саму подушку из центра рулевого колеса и наконец вытащил блок управления подушкой.

– Подушка даже не успела надуться, – заметил он и открутил болт, которым крепилось рулевое колесо. Рванул его на себя, но оно не двинулось с места. Тогда он достал из своего ящика с инструментами резиновую колотушку и с размаху несколько раз ударил по рулевому колесу с задней стороны – колесо наконец поддалось, и он снял его с рулевой колонки.

Минутой позже я услышал, как он произнес:

– О, а вот это действительно странно.

– Что?

– Посмотри-ка сюда. – Он вытащил тонкий стержень около тридцати сантиметров длиной с U-образной вилкой с одной стороны. Другой конец был искорежен.

– Что это такое?

– Вал рулевого управления.

– Он гораздо короче, чем я думал.

– Потому что это только половина вала. А вот, – он вытащил недостающий кусок, – вторая половина.

– Он что, сломан?

– Вал производится с расчетом на колоссальную нагрузку. Я никогда не видел ничего подобного. Эта стальная деталь не сломалась. Она выглядит так, словно ее кто-то разорвал. Как резинку.

– Тебе нужно было идти служить в полицию, – сказал я.


По дороге обратно на работу я позвонил Кеньону.

– Полиция штата Массачусетс, Санчес у телефона, – ответил голос с испанским акцентом.

Я спросил Кеньона.

– Я могу переключить на его автоответчик или передать для него сообщение, – ответил Санчес, – если я ничем не могу быть вам полезен.

Я не верил ему просто потому, что не знал его и никогда не встречался с ним. А еще я не знал, с кем он знаком.

Я предпочел автоответчик и когда Санчес переключил, я попросил Кеньона перезвонить «Джошу Гибсону» на сотовый.

Потом я позвонил Кейт. Она рассказала, что они только что добрались до дома Сьюзи и что вся поездка прошла хорошо. Она расслабилась и успокоилась.

– У нас дома на автоответчике осталось сообщение из клиники, – сказала она, – пришли результаты анализов, абсолютно все в порядке.

– У нас будет мальчик или девочка?

– Ты разве забыл, мы же просили их не сообщать нам.

– А, точно.

– Что там происходит… с Куртом?

Я сказал ей, что перезвоню чуть позже. Набрав ее номер с другого телефона через несколько минут, я все ей объяснил.


Я знал, что «Лаборатория плазмы» пустует. Я оставил отпечаток своего пальца на биометрическом датчике. Он пискнул и позволил мне войти.

Не знаю где и не знаю как, но, скорее всего, где-то загорелась красная кнопка, и Курт узнал о том, что я здесь.

Я поднял телефонную трубку со стола, стоявшего в углу – в свое время здесь работал Фил Рифкин – и позвонил Кейт на сотовый.

– Привет, – сказал я, – не хотел звонить тебе из кабинета. Я не уверен, что это безопасно.

– А в чем дело?

– Дорогая, просто послушай. Я много думал. Про Курта – я имею в виду, он действительно делал незаконные вещи, подслушивал телефонные разговоры – но это одно. А вот то, что произошло с машиной Тревора, – он никогда бы такого не сделал.

– Ты думаешь, он не способен на такое? – она была отличной актрисой и безупречно играла свою роль.

– Я в этом уверен.

– Но почему?

– Потому что это безумие. Даже из соображений безопасности. Полиция штата внимательно изучила обломки и ничего не нашла.

– Думаю, ты должен перед ним извиниться. Ты же встретишься с ним сегодня вечером на игре в софтбол, верно? Ты должен сказать ему, что был не прав.

– Даа, – неохотно сказал я. – Но не думаю, что это что-то изменит. Он никогда меня не простит.

Я не был готов к реплике про извинения. Наверное, Кейт импровизировала на ходу. Я решил, что если Курт услышит из моих уст напрямую, он ни за что не поверит, будто бы я считаю его невиновным. Но я бы удивился, если бы Курт вдруг не подслушивал этот телефонный разговор. И единственный шанс заставить его поверить в мои слова – это дать ему возможность подслушать.

Неважно что – лишь бы это сработало.


Сержант Кеньон оставил сообщение на моем автоответчике. Я спустился на лифте вниз, в фойе, отъехал на несколько кварталов и перезвонил ему. На этот раз он сам взял трубку.

– Я расспросил про РОМ, – начал Кеньон, даже не спросив, почему я звоню ему. – Возможно, в ваших словах что-то есть. Жидкий реагент для охрупчивания металла – опасная штука. Я понятия не имею, где можно его достать – может быть, в специализированном магазине для сварщиков?

– Или на армейском складе. У меня есть к вам вопрос. Давайте теоретически предположим, что я каким-то образом добуду деталь машины Тревора Алларда, которая наглядно докажет, что машина была преднамеренно испорчена. Будет ли эта деталь являться уликой, которую можно использовать в суде?

– Я же вам уже ответил, что машина утилизирована.

– Я спрашиваю чисто теоретически.

– Что вы сделали?

– Я просто спрашиваю вас, будет ли улика принята во внимание судом. – Я, видите ли, тоже смотрел некоторые серии сериала «Закон и порядок» по телевизору. Ну, знаете, система охраны вещественных доказательств или как это там называется.

– Все довольно сложно. Я должен уточнить и тогда смогу ответить на ваш вопрос. Посмотрим, что на это скажут в офисе окружного прокурора.

– Пожалуйста, как можно скорее, – попросил я.

Он перезвонил мне через десять минут.

– Хорошо, – сказал Кеньон. – Один из обвинителей сказал мне, что в нашем штате система охраны вещественных доказательств зависит от важности вещественного доказательства, а не от степени допустимости.

– Вы не могли бы говорить по-английски?

Кеньон засмеялся:

– А я надеялся, что вы сможете объяснить это мне.

– Простите, вряд ли.

– На деле это означает, что все не так плохо. С юридической точки зрения, нет нужды показывать суду все звенья логической цепи. Хороший адвокат будет выдвигать всевозможные возражения, но судья еще должен принять их во внимание. Итак… Я ответил на ваш вопрос. Теперь ваша очередь ответить на парочку моих. У вас есть эта деталь или нет?

– Есть.

– Хорошо. И, согласно вашим словам, она содержит в себе доказательства вредительства. С чего вы это взяли? Без обид, но вы офисный топ-менеджер. Не металлург.

– Я не могу на сто процентов быть уверенным в том, что у меня есть доказательство намеренного повреждения машины. Но я могу сказать, что стальная деталь выглядит так, словно ее скрутили в бараний рог, а потом просто порвали на две части. В обычных условиях металл так себя не ведет.

– Что это за деталь?

Я заколебался:

– Вал рулевого управления.

– Ну хорошо, предположим, что вы правы. Сама по себе эта деталь могла бы доказать мне, что машину повредили. Но у меня по-прежнему проблема. Большая проблема.

– Какая проблема?

– Как связать эту историю с Куртом Семко? Вам придется доказать, что у него была возможность совершить это преступление, – что у него есть или был доступ к РОМ.

– Но реагент находится у него дома, – сказал я. – Я сам его видел. Все, что вам нужно сделать, – это обыскать его квартиру.

– И мы снова возвращаемся к исходной точке, – сказал Кеньон. – Как я уже говорил вам раньше, если вы не желаете стать официальным информатором, у нас не будет основания для получения ордера на обыск. Если только у вас нет другой возможности проникнуть к нему в дом. Он случайно не давал вам ключи от своей квартиры?

– Нет, конечно же, нет.

– И, мне кажется, он вряд ли пригласит вас теперь в гости.

– Не в ближайший миллион лет.

– Тогда как же, черт возьми, вы собираетесь доказать, что реагент действительно есть у него дома?

– Как я могу доказать это?

– Точно так же, как вам удалось самостоятельно получить искореженный вал.

– Возможно, другой выход действительно есть, – сказал я.

Конечно же, другой выход был. Грэм Рункель уже работал над ним.

– Например?

– Я свяжусь с вами позже, – ответил я.

21

Курт издалека махнул мне рукой и приветливо улыбнулся. В ответ я улыбнулся, столь же дружелюбно и сказал:

– Привет.

Он уже был на игровом поле, разогревался. Освещение стадиона было включено. Команда противников, разношерстная толпа из розничной сети Bear Sterns, уже проверяла наши биты. Слухи разлетаются со скоростью света. Естественно, наши противники не поняли, что, за исключением Курта, остальные члены команды Entronics были слишком слабыми игроками, чтобы воспользоваться преимуществами модифицированной биты. Но они скоро сами узнают об этом. Фестино настраивал команду на игру.

Зазвонил мой сотовый. Я знал, кто это, поэтому отошел на безопасное расстояние, прежде чем ответить на звонок – третий по счету.

– Я внутри, – сказал Рункель.

– В доме?

– Ты меня слышал.

Он проник в арендованный домик Курта в Холлистоне. Я ясно, как наяву, представлял себе его дом, хотя был там лишь однажды – все такое аккуратное, ухоженное, ровненькое – как в дорогой больнице.

– Без проблем? – спросил я.

– Двери были заперты на два замка, но верхняя дверь гаража открыта. Дверь из гаража в дом обычно слабое звено безопасности. Ее легко открыть.

– И никакой сигнализации?

– В доме, который сдается в аренду? Я бы удивился, узнав, что здесь есть сигнализация. Но я уверен, здесь хорошая противопожарная сигнализация. Арендодатели наверняка позаботились об этом.

– Ты знаешь, где искать?

– Ты же мне сказал. – Его голос прерывался, когда он перемещался по дому. – Свободная спальня рядом с гостиной, верно?

– Верно.

– Тебе же все равно, что именно я использую для того, чтобы вывести из строя пожарную сигнализацию, да? Ничего, если косячок с марихуаной?

Курт снова махал мне рукой, теперь к нему присоединился и Фестино.

– Давай, Тигра, – кричал Фестино, – рабочий день закончен. Мы начинаем.

Я поднял вверх указательный палец.

Как только Грэм найдет склад краденого оружия и взрывчатки, он откроет дверь в комнату, где хранится все это богатство, и оставит ее открытой. Так что когда приедет пожарный расчет, вызванный противопожарной сигнализацией, и взломает входную дверь, они увидят этот незаконный оружейный двор и позвонят в полицию. Теперь, во времена, когда террористы у всех на слуху, место преступления будет прямо перед ними. И тогда они крепко прижмут Курта. Не нужно будет никакого ордера на арест, и все абсолютно легально.

– Нашел? – спросил я.

– Нет, – ответил Рункель.

– Что значит «нет»?

– Здесь ничего нет.

– Хорошо, – ответил я, – если ты посмотришь на камин в гостиной, то дверь будет у тебя с правой стороны. Фанерная дверь. Единственная на этой стене.

– Я в этой комнате. Вижу дверь, о которой ты говоришь. Но никакого тайника здесь нет.

– Он там, – повторил я и почувствовал, как во мне поднимается волна отчаяния. Курт шел по направлению ко мне. Я понизил голос. – Я сам его видел.

– Я в комнате, – сказал Рункель. – Здесь одноместная постель, и на ней ничего нет. Может быть, в комнате немного пахнет порохом. Словно здесь действительно что-то было. Но сейчас здесь точно ничего нет.

– Значит, он куда-то все перенес. Посмотри в подвале. Поищи везде. Склад должен быть там.

– Пойдем, Джейсон, – сказал Курт. Он был уже в трех метрах от меня. – Ты заставляешь всех ждать.

– Не сдавайся, – сказал я и повесил трубку.

Вот дерьмо.

– А ты занятой человек, – заметил Курт, – кто это был?

– Это насчет контракта, – ответил я, – парень куда-то задевал свою копию.

– Какая досада. Ты играешь на первой базе. Справишься?

– Конечно, – ответил я. – Курт… Насчет всего, что произошло… все, что я тебе наговорил. Насчет машины и всего остального.

Он покачал головой:

– Не сейчас.

– Нет, я просто хотел извиниться. Я был не в себе.

– Не волнуйся, – сказал он. – Это все в прошлом. Пойдем, нам пора на поле.

Он положил руку мне на плечо, как солдат своему сослуживцу – совсем как в старые добрые времена.

Но я кожей чувствовал, что в нем что-то неуловимо изменилось. Он был жестким, бескомпромиссным и холодным.

Он мне не верил.


Курт перенес куда-то свой склад украденных из спецназа боеприпасов и вооружения.

Это было логично. Обстановка накалялась, и он не хотел рисковать в случае обыска.

Но куда он мог их деть?

Меня осенило, пока я стоял на первой базе, и ответ был настолько очевиден, что я только удивился, как не додумался до него раньше. «Автомастерская Вилки». Мастерская, которой владел друг Курта, тоже бывший спецназовец, Иеремия Вилки, – та самая, куда Курт отвез меня в день нашего знакомства и где на заднем дворе он хранил все свои инструменты и вещи.

Вот куда в первую очередь следовало наведаться.

Я попытался сконцентрироваться на игре. Ребята из Bear Sterns были не слишком сильными игроками. И мы без Курта, в общем-то, тоже так себе. Курт выбил двух первых игроков противника, а потом их третий отбивающий, который внимательно наблюдал за подачами Курта, смог отбить низкий мяч в правую половину игрового поля. Летаски попытался его поймать, но мяч выскользнул у него из перчатки. Курт выбежал с питчерской пластины и поднял мяч, а потом кинул его мне.

Я поймал, но мяч выскользнул из моей перчатки, и игрок противника сумел добежать до первой базы.

– Давай же, приятель, – раздраженно закричал Курт.

Перед тем как он вернулся на пластину питчера, я подбежал к нему с гримасой глубокого раскаяния на лице и сделал вид, что передаю ему мяч. Он странно посмотрел на меня, но ничего не сказал и неспешно стал возвращаться к пластине.

Я вернулся на первую базу – мяч все еще был спрятан в моей перчатке. Толстый коротышка в очках из команды противника одарил меня самодовольной улыбкой. Он прекрасно видел, что Курт не смотрит на него, еще даже не вернулся на питчерскую пластину, и решил воспользоваться возможностью выиграть лишнюю секунду.

Как только он покинул базу, я запятнал его мячом.

Коротышка выбыл из игры..

– Эй, – закричал их тренер, выбегая на поле, – это нарушение правил.

Фестино, Летаски и другие ребята с оживлением наблюдали за происходящим. Фестино разразился бурным хохотом и одобрительно закричал:

– Тигра!

Судья вразвалочку подошел к игровому полю.

– Он выбит из игры. Старый трюк со спрятанным мячом.

– Команда должна быть оштрафована! – закричал тренер Bear Sterns.

– Никакого штрафа, – возразил судья, – вы просто не знаете правил и не понимаете, в каких случаях должен назначаться штраф. Этот прием со спрятанным мячом не противоречит правилам софтбола. Питчер не стоял на пластине. А теперь – вернемся к игре.

– Это какая-то уличная игра, – протестовал питчер команды Bear Sterns, как будто сам играл в профессиональном бейсбольном клубе.

Летаски засмеялся и сказал:

– Стэдман, где ты этому научился?

– Несколько лет назад я видел такой прием в одной игре, – ответил я.

Когда я покинул поле, ко мне подошел Курт.

– Классический пример обмана, – сказал он, – никогда бы не подумал, что ты способен на такое.

В ответ я только кивнул и скромно пожал плечами.

«Давай, давай, – подумал я, – недооценивай меня».

Я извинился, достал сотовый телефон, отошел на безопасное расстояние и позвонил Грэму. Он не отвечал – после шести длинных гудков включился автоответчик.

Очень странно. Качество связи в доме Курта и вокруг него было отменным.

Почему Грэм не берет трубку? Сейчас самое главное – выяснить, удалось ли ему обнаружить склад боеприпасов и оружия.

Я нажал кнопку повторного набора номера. Снова прослушал шесть длинных звонков и щелчок автоответчика.

Где же он мог быть?

Ко мне подошел Курт:

– Пойдем, хитрюга. Мы выигрываем.

– Секунду, – ответил я и снова нажал на кнопку повторного набора.

Ответа не было.

Где же Рункель, черт возьми?

– Джейсон, – позвал Курт, – Пойдем. Пора начинать игру. Давай покажем им, из чего мы сделаны.

22

Как только закончилась игра – а мы на этот раз, хоть и с большим трудом, но выиграли, – я отвел в сторонку Фестино и попросил его пригласить Курта и всю остальную «Банду братьев» выпить. «Сделай так, чтобы они согласились!» Обязательно. Я не стал вдаваться в объяснения, а он ничего не спрашивал.

Уже в машине, по дороге обратно в Кембридж, я позвонил Рункелю на сотовый, а потом набрал его домашний номер. Никакого ответа. Я начал нервничать – не мог Грэм пропасть без объяснения причин, на него это никак не похоже. Он был законченным наркоманом, но при этом чрезвычайно ответственным парнем и к взлому дома Курта готовился очень тщательно.

Почему он не берет трубку? Я не позволял себе думать о самом худшем – о том, что с ним что-то случилось. Кроме того, я точно знал, что Курт не мог с ним ничего сделать, – ведь все это время он был со мной.

С Грэмом все в порядке. Должно быть…


Мне дважды приходилось бывать в автомастерской Вилки: в первый раз – той ночью, когда я познакомился с Куртом, а второй – когда забирал свою машину, так что я примерно помнил, где она находится. Но что делать, когда я туда приеду – я плохо себе представлял. Я был уверен, что вещи Курта хранятся в одном из внутренних зданий, служившем складом автозапчастей, красок и прочих вещей, необходимых для ремонта. Центральное здание, больше всего напоминавшее старую бензоколонку, которую в свое время перестроили под автосервис, состояло из комнаты ожидания для клиентов и небольшого офиса. Там же находились сами посты, где проводились кузовные работы, покраска и все прочее.

Автомастерская Вилки выглядела запущенной, словно ее владелец едва сводил концы с концами. Здания окружал высокий металлический забор из сетки, но центральные ворота были открыты. Я знал, что мастерская работает допоздна, но едва ли круглосуточно – возможно, только до полуночи.

Красные пластиковые буквы на вывеске были темными, диодная подсветка выключена – словно для того, чтобы отпугнуть даже случайно заехавшего клиента. Большинство окон в центральном здании из красного кирпича также были темными, исключение составляли лишь окна офиса.

Въехав на парковку около здания, я выключил ближний свет и осторожно подкатился к правому краю парковки, надеясь, что меня не будет видно из окон. Уже в нескольких метрах от здания асфальтового покрытия на стоянке не было, и машина остановилась на плотно укатанной земле.

Расположенное вглубине здание было немного выше центрального. Сделанное из рифленых листов железа, оно внешне напоминало ангар. Света там тоже не было. Единственным источником освещения была полная луна.

Я заглушил мотор – машина по инерции подкатилась к мусорному контейнеру между двумя зданиями и остановилась.

Несколько минут я просидел прислушиваясь. Из заднего здания не доносилось никаких звуков. Никто не работал. Скорее всего, единственный, кто здесь был в этот поздний час – это ночной дежурный в офисе.

Прихватив свою спортивную сумку, я тихо выбрался из машины. Осторожно закрыл дверь. Снова прислушался. Тишина. Никаких звуков, кроме шума проезжающих мимо машин – примерно каждые десять секунд. Даже если дежурный в офисе и слышал, как я подъехал, то скорее всего решил, что это одна из проезжавших мимо машин.

Когда мои глаза привыкли к тусклому лунному свету, я разглядел «мерседес» S-класса, запаркованный на специально размеченной асфальтовой площадке. Он сверкал, как полированный обсидиан. Наверное, его только что починили. Рядом с ним стоял антикварный «понтиак» выпуска шестидесятых годов с аэрографией по всему кузову, изображавшей языки пламени. Я никогда не мог понять, в чем смысл нанесения аэрографических рисунков на и без того великолепные спортивные машины.

Я медленно двинулся в сторону здания в глубине двора. В нем не было окон – только плоские стальные двери. На каждой двери какая-нибудь надпись: «Запчасти», «Колеровка» и что-то еще. Гора бочек с бензином – вероятно пустых, потому что в противном случае их хранили бы внутри. Справа находился погрузочный док, над которым красовалась надпись «Приемка». Я подошел к ней поближе. Бетонная площадка, поднятая примерно на метр от земли, ржавая стремянка. Рядом на деревянном поддоне куча выброшенных картонных коробок.

Грэм Рункель, еще в юности успевший стать настоящим экспертом в деле взлома и проникновения на чужую территорию, рассказывал мне, что погрузочные доки всегда представляют собой зону повышенного риска с точки зрения безопасности здания. Особенно в рабочее время, потому что в большинстве случаев неизвестно, кто именно входит и выходит через них. Но порой то же самое происходит и ночью. Погрузочные доки специально конструируют для быстрого доступа и удобной разгрузки. Дверь на доке поднималась кверху и, скорее всего, была стальной. Вокруг нее – темный обод, видимо резина. Вряд ли здание оборудовано сложной системой контроля доступа, потому что основная ценность – автомобили – находилась на рабочих постах в центральном здании. Маловероятно, что злоумышленники задумают ломиться в здание, чтобы украсть некрашеное крыло или что-то подобное.

Тем не менее вопрос, как попасть внутрь, оставался нерешенным.

Я вернулся к центральному входу и попробовал открыть одну из стальных дверей, просто чтобы не чувствовать себя полным идиотом, если впоследствии обнаружится, что она была не заперта. Я подергал и все остальные двери – безрезультатно. Ладно, этого и следовало ожидать.

На двери погрузочного дока – висячий замок. По ржавой стремянке я поднялся на бетонную платформу и открыл свою спортивную сумку, где лежали инструменты, купленные мною по дороге в строительном магазине. Среди них были фонарик и тридцатисантиметровые плоскогубцы-болторезы из карбид-вольфрама. Грэм уверял меня, что ими любой висячий замок можно разрезать так же легко, как кусок масла. Я наклонился, чтобы получше разглядеть замок, и в этот момент меня неожиданно ослепил яркий свет.

Я поднял голову.

Мощный фонарик светил мне прямо в лицо с расстояния около шести метров. Мгновенно я почувствовал укол страха и взрыв адреналина.

Я был живым трупом.

Прикрывая глаза рукой, я встал на ноги. Что-то внутри щелкнуло, активируя подсознательный инстинкт самосохранения.

– Эй, черт возьми, что вы делаете? – закричал я.

– Кто вы? – раздался мужской голос с сильным восточным акцентом. Голос показался мне знакомым.

– Ребята, вы что, не слышали, как я пришел? – продолжал я. – Вы меня не ждали?

– Назовите свое имя, – потребовал голос.

– Ох, ради всего святого, – сказал я. – Вы ведь Абдул, верно?

– Да. А кто вы?

Я медленно спустился вниз по лестнице. Спортивная сумка висела у меня на плече.

– Курт разве не сказал, что я зайду? Не предупредил, что Кенни заскочит сегодня вечером, чтобы забрать кое-что из его ящика?

Мой мозг бешено работал, пытаясь вспомнить имя Вилки, хозяина мастерской. Ответ пришел немедленно – «Иеремия», как можно забыть такое имя?

– Бог мой, – повторил я, – а я думал, Курт договорился с Иеремией.

– О чем договорился? – фонарик уже не слепил мне глаза, луч был направлен в землю.

Абдул подошел поближе.

– Черт, у вас есть телефон? – воскликнул я. – И туалет, если вы не возражаете. Я сегодня перестарался с пивом.

– Туалет вон там, прямо, – ответил Абдул, – а кто разговаривал с Иеремией? Курт?

– Да, да, – ответил я, – только покажите сначала туалет, а то мой мочевой пузырь сейчас лопнет.

Абдул провел меня в главное здание, достал большую связку ключей и открыл заднюю дверь.

– Прямо по коридору и направо.

Я зашел в туалет, облегчился, а потом достал ручку и визитку Курта из своего бумажника. На обороте визитки я написал большими буквами четким почерком Курта: «Автомастерская Вилки» и адрес. А внизу приписал: «Абдул встретит тебя во дворе». И еще: «Если будут проблемы, звони. Спасибо!» Я положил визитку в карман, спустил воду и вышел.

– Оох, – протянул я, – огромное спасибо. Ну, теперь я могу обсуждать с вами что угодно. Совсем забыл, что у меня есть сотовый – я могу позвонить сам. Погодите. – Я достал сотовый, снова его включил и позвонил себе в офис.

– Я уже здесь, – сказал я своему автоответчику. – Хорошо, когда ты освободишься?.. Но ты обо всем договорился, да? Хорошо. Хорошо. Позже.

Я снова выключил сотовый, вытащил из кармана визитку Курта и передал ее Абдулу.

– Это же вас он имел в виду? – спросил я. – На обороте?

Абдул перевернул визитку. Прочел написанную от руки записку.

– Вам надо было просто подойти к центральному зданию, – сказал он.


Вдоль стены склада располагались постройки вроде внутренних гаражей, каждый примерно три метра высотой, три – шириной и около десяти – глубиной. Некоторые из них стояли пустыми, с распахнутыми настежь воротами, остальные были заперты с помощью ржавых железных цепей, продетых сквозь большие проушины и замкнутых большими хромированными замками. Абдул снова достал связку ключей и открыл один из замков.

– Если вам что-нибудь понадобится, заходите ко мне, – сказал он и оставил меня в одиночестве.

Я потянул на себя железную дверь и увидел все, что меня интересовало.

Оружия здесь было гораздо больше, чем у Курта дома, причем не только антикварные винтовки и копии известных образцов. Это был настоящий склад краденого оружия и боеприпасов.

Яркие желтые и оранжевые бобины с надписью «Детонирущий шнур», по цвету напоминающие детские газированные напитки. Коробка запалов М60. Еще одна коробка с надписью «Электрические взрыватели М6». Стопка цилиндров длиной сантиметров двадцать пять и толщиной около пяти сантиметров, каждый аккуратно завернут в полимерную пленку темно-оливкового цвета. На верхушке каждого цилиндра была впечатана надпись «Взрывной заряд м112 (соотв. 0,6 кг С-4)».

Я уже знал, что это такое. Пластиковая взрывчатка С-4.

Здесь также хранились принадлежавшие Курту автомобильные инструменты в двух ящиках, но я не стал обращать на них особого внимания.

Затем я обнаружил поддон, на котором стояло несколько тюбиков с надписью «Жидкий реагент для хрупкости металла (РОМ) – амальгама индия». Я взял один из тюбиков. Это была добытая мною улика.

Потом я остановился, огляделся вокруг и понял, что кое-что из хранящегося здесь арсенала вполне может пригодиться и мне.

23

Уже на полпути в Бостон я остановился на обочине автомагистрали и позвонил сержанту Кеньону на сотовый телефон.

– У меня теперь есть улики, которые помогут вам арестовать его, – сказал я, вкратце изложив ему всю историю. – Этого будет достаточно, чтобы связать его имя с убийством Алларда и Глейсона.

– Возможно, – ответил Кеньон.

– Возможно?! Ведь вы сами сказали мне, что если мне удастся добыть тюбик РОМ, это все докажет.

– Да, сказал. Наверное, так и есть. Но может быть, и нет.

– О, ради Бога, – сказал я, – Ведь это вы полицейский, а не я. Почему бы вам не послать наряд полиции в «Автомастерскую Вилки» прямо сейчас? В здании на заднем дворе есть отсек, где Курт хранит столько взрывчатых веществ и оружия, что их хватит на то, чтобы сравнять с землей огромный небоскреб.

– Одного вашего свидетельства для этого недостаточно.

– Да что вы говорите? – вскричал я. – Подумайте-ка вот о чем, Кеньон. Если вы ничего не сделаете, услышав от меня то, что я сейчас вам рассказал, то у вас будут очень серьезные неприятности по службе. Вы закончите не разговор со мной, а свою собственную карьеру. Может быть, вы предпочитаете, чтобы я просто позвонил в ФБР и рассказал им о том, что полиция штата Массачусетс не заинтересовалась моей информацией про склад краденого оружия и боеприпасов? После того, что случилось 11 сентября 2001 года, боюсь, они не будут столь щепетильны в деле соблюдения всех формальностей и процедур.

Кеньон молчал. Я слышал только разряды статического электричества на телефонной линии.

– Я пошлю туда своих ребят, – сказал он.

– Мудрое решение.

– У вас есть доказательства того, что хранилище принадлежит Курту Семко?

– Поговорите с Абдулом, – ответил я, – вытяните из него все жилы. Спросите про разрешение на его работу в США. Может быть, расспросите его поподробнее про его связи с арабскими террористами. Вы будете удивлены, насколько он станет сговорчивым.

Мой сотовый запищал – на второй линии был телефонный звонок. Я взглянул на экран, чтобы посмотреть, кто звонит, – это был не Грэм. Курт.

– Я перезвоню вам, – сказал я.

Я принял звонок Курта:

– Да?

На заднем фоне были слышны звуки шумного бара – громкие голоса и смех.

– Здравствуй, приятель. Мне только что звонил Абдул. Ты ведь знаешь Абдула?

У меня внутри все похолодело. Я ничего не ответил.

– А я-то решил, что ты хочешь исправиться.

– Курт… – начал я.

– И сегодня, пока мы играли в софтбол, произошла престранная вещь. Кто-то вломился ко мне в квартиру.

– Неужели?

– Это был твой друг.

– Мне об этом ничего неизвестно.

– Хмм. Очень странно. Грэм, как его там… Рункель? – он произнес это обычным, почти небрежным тоном. – Твой телефон был у него в записной книжке сотового. Похоже, он все-таки твой приятель.

Я буквально онемел. Он знал, как зовут Грэма, знал, что мы с ним связаны. Видел список звонков в его сотовом.

– Последний номер, на который он звонил, был твой. Это с ним ты разговаривал во время игры?

– Для меня это новость, – повторил я.

– Любопытный придурок. Он совершил большую ошибку, заглянув ко мне в шкаф. К замку этого шкафчика подведен электрический ток – 110 вольт. Мой маленький секрет из соображений безопасности. Ему вышибло все мозги.

Слезы брызнули у меня из глаз. Я кусал губы.

– Где он сейчас?

– Тебе не следовало этого делать. Ты перешел черту, к которой не стоило приближаться.

– Курт, где он?

– Он с комфортом отдыхает, Джейсон. Ну, возможно, ему не так уж и комфортно. Связан и заперт в багажнике, дружок, пока я не решу, что с вами делать дальше. Там не так много воздуха. Скорее всего, воздуха там уже почти совсем не осталось – знаешь, ведь когда человек паникует, он потребляет гораздо больше кислорода, чем обычно, да?

– Он в твоем доме?

– Нет, кое-где в другом месте. Давай назовем это «неизвестным местом».

– У меня есть кое-что, что может тебя заинтересовать, – резко сказал я.

– Неужели?

– Это улика. Поврежденный вал рулевого управления от «порше» Тревора.

Он засмеялся:

– А, теперь ты хочешь заключить сделку, да? Хочешь получить то, что есть у меня?

– Отпусти Грэма, а я отдам тебе вал.

– Джейсон, ты его мне отдашь? – переспросил Курт, снова рассмеявшись.

– Равноценный обмен, – повторил я. – Мой друг в обмен на гарантию того, что ты не сядешь в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. По-моему, это неплохая сделка.

Он заколебался на несколько секунд, размышляя. Я знал, что мысли в его голове бешено крутятся, как компакт-диск. Он от природы был очень подозрителен, гораздо больше, чем я. Все что угодно казалось ему обманом, ловушкой. А мне было необходимо внушить ему, что я очень хочу совершить этот обмен. Что это не западня.

– И правда, – наконец сказал он, – я не против.

Я тут же отступил назад:

– Конечно же, ты не против. Я передаю тебе вал, ты мне – Грэма, а потом ты едешь на Хиллард стрит, убиваешь мою жену, а затем и меня.

– Нет. Черт возьми, зачем мне это, Джейсон? После того, как ты сделаешь мне такой роскошный подарок?

Если бы Курт знал, что Кейт уехала, он обязательно упомянул бы об этом сейчас. Интересно, догадывался ли он о том, что ее нет дома?

– Видишь ли, Курт, вот в чем дело. Я больше ничего не принимаю на веру. Деталь, которая у меня в руках, – этот вал рулевого управления, – в нем вся моя сила. Это мое оружие. Я словно один из дикарей племени, которые живут где-то на Амазонке, и это моя дубинка, понимаешь? Без своей дубинки я чувствую себя беспомощным. И мне это ощущение не нравится.

Он снова замолчал, окончательно сбитый с толку, уже не понимая, что я думаю на самом деле.

– Ты что, хочешь сказать, что одного моего слова теперь для тебя недостаточно?

Я засмеялся:

– Когда-то было достаточно. Но теперь все иначе. Этот вал рулевого управления – ключевая улика. Без нее у полиции нет достаточных оснований для ареста. А если нет оснований, то и ордера на арест тоже нет. Ты свободен. А что со мной?

– Что же, подумай вот о чем, – сказал он, – без своей дубинки ты беспомощен. А значит, опасности ты больше не представляешь.

Я улыбнулся. Это были именно те слова, которые я так ждал от него – именно то умозаключение, к которому, я надеялся, он придет. Но мне хотелось, чтобы это была его идея. Как с Фредди Назимом, как с Горди. Позволь людям приписать себе твою идею, и они со всей серьезностью будут за нее биться.

– Но мне уже многое известно, – продолжал я, – про тебя. Все это в моей голове. Как ты можешь быть уверен, что я снова не обращусь к копам?

– А откуда ты знаешь, что я не направлюсь после нашей встречи на Хиллард-стрит? И не нанесу неожиданный визит женушке и малышу? Вот такая у нас с тобой сложилась ситуация. Она называется взаимоуничтожение. Военная доктрина, которая удержала мир от катастрофы на всем протяжении «холодной войны».

Я снова улыбнулся. Он попал в точку.

– В твоих словах есть истина, – сказал я. – Хорошо. Итак?

– Нам нужно встретиться.

– Где? Это должна быть нейтральная территория. Безопасное место. Не публичное. Не у тебя дома. И не у меня.

Я заранее знал, что он предложит. Старый трюк с сужением альтернатив выбора. «Высшая школа заключения сделок Марка Симпкинса». Заставьте своего клиента выдвинуть требование, которое вы можете выполнить.

– На работе, – сказал он, – в здании Entronics.

Конечно же – там, где он чувствовал себя в безопасности. Где он контролировал ситуацию.

– Через час, – сказал я, – с Грэмом.

– Через два. И ты сейчас не в той ситуации, чтобы вести переговоры на равных. Ты отдашь мне ненужный кусок металла, а я скажу тебе, где твой друг. Вот такая сделка. А если тебе не нравятся условия, ищи другого покупателя.

– Договорились.

– Обдумай все. Не спеши. У меня времени сколько угодно. О, забыл. У твоего друга времени значительно меньше. Запаса воздуха ему хватит на три-четыре часа. Это если он успокоится и начнет дышать нормально. Что довольно непросто, когда ты связан по рукам и ногам и заперт в металлическом гробу в неизвестном месте…

24

Я перезвонил Кеньону.

– Я только что заключил сделку с Куртом Семко, – сказал я и объяснил, что произошло.

– Вы что, с ума сошли, черт вас возьми? – воскликнул он.

– А что, у вас есть идея получше?

– Да уж, есть. Я пошлю наряд в эту автомастерскую. Как только они найдут взрывчатые вещества, у нас будут все основания для ареста Курта Семко.

– Сколько времени пройдет между тем, как наряд будет собран и готов к выезду, съездит туда и обратно и судья подготовит ордер на арест?

– Думаю, около шести часов, при условии, что нам удастся вытащить судью из постели.

– Нет, – ответил я. – Это слишком долго. Мой друг не проживет шести часов. Так что я иду на встречу с Куртом, нравится вам это или нет, и я бы хотел, чтобы вы установили подслушивающее устройство. Прикрепите ко мне микрофон. Я заставлю Курта разговориться.

– Остановитесь, – сказал Кеньон, – во-первых, сотрудники технического отдела, которые отвечают за такие вещи, не работают по ночам. В офисе нет и до утра не будет никого, кто мог бы профессионально установить прослушивание.

– Вы что, всерьез хотите сказать мне, что у вас нет обычного диктофона и микрофона, который можно замаскировать под одеждой?!

– Ну, конечно, есть. Только все будет сделано на коленке.

– Ничего, сойдет.

– Во-вторых, если вы рассчитываете, что вам удастся вырвать у Семко полное признание – вроде того, что обычно показывают в кино: «А теперь, когда ты все равно не жилец на этом свете, самое время рассказать тебе обо всех моих коварных планах, чтобы я мог вволю над тобой посмеяться» – тогда вам стоит смотреть фильмы посерьезнее.

– Конечно, нет. Он ни в чем не признается. Но все, что нам требуется, – это факт обмена. Сделка. Ее будет достаточно, чтобы доказать, что он действительно совершил преступление. А если кто-либо на свете и в состоянии спровоцировать его на разговор, то это я.

Шорохи статического электричества на линии. Длинная пауза.

– Я даже не знаю, что вам ответить. Вы подвергаете себя серьезной опасности. Ситуация совершенно нестандартная.

– Серьезной опасности? Хотите поговорить о том, что такое серьезная опасность? Мой друг медленно умирает от удушья где-то в стальном гробу. Так что я собираюсь встретиться с Куртом. И если мне придется использовать мой старый дешевый кассетный диктофон и приклеить микрофон к груди пластырем, клянусь всеми чертями, я сделаю это сам.

– Нет, – прервал меня Кеньон, – я постараюсь что-нибудь придумать. Но вы уверены, что вам удастся его разговорить?

– Я менеджер по продажам, – ответил я, – разговаривать с людьми – моя профессия.

25

Я остановился в своей любимой кофейне Starbucks и успел до закрытия наскоро проверить кое-что в Интернете. Через полчаса я встретился с Кеньоном недалеко от здания Entronics в другом кафетерии, который работал всю ночь. Было чуть позже одиннадцати. За столиками сидели несколько пьяных молодых людей в бейсболках с эмблемой команды Rex Sox и в штанах с заниженной талией, из которых вызывающе торчали резинки семейных трусов. Напряженно выглядевшая парочка, шипя друг на друга, ссорилась за столом. Бомж, окруживший свой столик сумками с добычей из мусорных бачков. Нетипичная публика для места, где продают пончики.

Кеньон был одет в темно-голубой спортивный джемпер и свободные брюки. Он выглядел усталым. Мы заказали по большому стакану кофе, после чего он провел меня на задворки, где стоял новенький белый мини-вэн. Он открыл заднюю дверь, и мы оба забрались внутрь. Кеньон включил потолочный светильник.

– Это все, что мне удалось собрать за столь короткое время, – сказал он, протягивая мне моток проводов.

– Курт прекрасно знает, как искать спрятанные микрофоны и передатчики, – сказал я.

– Наверняка, – ответил Кеньон, – поэтому не подходите к нему слишком близко.

– Я постараюсь.

– Тогда все должно быть в порядке. – Он критически взглянул на мою футболку. – У вас есть что-нибудь с длинными рукавами?

– С собой нет.

Он снял с себя джемпер.

– Наденьте это. Вернете как-нибудь при случае, хорошо?

Если я останусь жив, то с превеликим удовольствием.

Я кивнул.

– Снимите футболку.

Я снял. Он приклеил передатчик к пояснице с помощью широкой клейкой ленты и обернул ее вокруг моей груди. Клей был настолько сильным, что я не сомневался: когда придется снимать ленту, я сорву с груди все волосы.

– А он не заметит ваших людей? Не забывайте, он же профессионал.

– Они тоже.

Я вдохнул полную грудь воздуха и медленно выпустил его наружу.

– Как думаете, это сработает?

– Передатчик будет работать, я уверен. А вот насчет всего остального – здесь все зависит от вас. Сможете вы с этим справиться или нет – не знаю. И это меня очень беспокоит.

– Я справлюсь, – сказал я, – а здесь есть, в случае чего, тревожная кнопка?

– Мы будем следить за тем, что вы передаете. Когда вам понадобится подмога, просто скажите ключевую фразу. Давайте заранее о ней договоримся. И мы тут же примчимся.

– Фраза? Как насчет «У меня нехорошее предчувствие»?

– Пойдет, – ответил он. – Что ж, хорошо. Мы готовы.


Приготовления к встрече с Куртом заняли у меня еще сорок пять минут. Я запарковался на задворках закрытой на ночь автозаправочной станции и вытащил все необходимое из багажника своей машины.

Почти все здание Entronics было погружено во тьму, лишь в нескольких окнах мелькал свет. Наверное, уборщицы. Возможно, несколько сотрудников, которые засиживались допоздна – как Фил Рифкин в свое время.

Неожиданно я увидел свет в окнах своего кабинета в углу здания на двадцатом этаже. Я был уверен, что выключил свет, когда уходил из офиса. Уборщица обычно приходила в девять-десять вечера, так что это была не она. Не в час ночи.

Должно быть, это Курт. Он ждал меня.

26

00:45 ночи.

Я вошел в кабинет за пятнадцать минут до условленного времени. Поставил свою спортивную сумку и кейс. Свет в кабинете уже горел. Компьютер был включен.

Полагаю, за ним сидел Курт, но что ему было нужно?

Я подошел к столу, чтобы взглянуть на экран монитора, и услышал голос Курта:

– Ты принес то, что обещал? Давай побыстрее с этим покончим.

Я обернулся и посмотрел ему прямо в глаза.

– Где гарантия, что Грэм действительно там, где ты скажешь?

– В этой жизни нет никаких гарантий, – сказал Курт, – боюсь, тебе придется поверить мне на слово.

– А зачем тебе вообще нужна эта деталь? – спросил я. – Это же просто кусок металла.

– Она мне не нужна.

– Тогда зачем ты согласился на эту сделку?

В последний момент он заколебался. Я сотни раз встречался с этим в бизнесе. Сколько потенциальных клиентов в последний момент, перед тем как поставить свою подпись на бумаге, начинали дрожать и нервничать. Обычно, заметив такое поведение, я помогал им принять решение, предложив какой-нибудь неожиданный бонус, приятный сюрприз. Почти всегда это срабатывало. Этот момент нельзя было упускать.

– Зачем? – повторил Курт. – Чтобы вал не попал в руки к копам. Не то чтобы я не смог с этим справиться, если бы такое вдруг произошло. И не то чтобы мои приятели в полиции не смогли бы случайно «потерять» эту улику против меня. Но я люблю все делать основательно.

– А с чего ты решил, что копы вообще поймут, что это такое?

Он пожал плечами:

– Возможно, и не поймут. Ты прав.

– Может быть, они никогда не узнают, что это – запчасть от разбившегося «порше».

– Ну, уж это-то они смогут понять. Все, что требуется – это один умненький и внимательный полицейский, который найдет следы ртути или чего-то там еще. Или обратит внимание на характер повреждений – я сам толком не знаю. Меня это не волнует. Но зачем рисковать? Ведь мы же можем договориться. И с миром разойтись каждый в свою сторону.

Я кивнул.

У меня получилось.

Этого было достаточно. Я даже не собирался продолжать разговор – этих слов было достаточно, чтобы признать его виновным.

– Я очень рискую, – сказал я.

– Вся жизнь – это большой риск. Давай сюда деталь.

Я надолго замолчал. Марк Симпкинс говорил: «Настоящие мастера продаж могут, если нужно, целыми днями молча сидеть и выжидать. Это очень непросто. Всегда хочется что-то сказать. Но не поддавайтесь соблазну! Держите рот на замке».

Выдержав паузу столько, сколько считал нужным, я открыл спортивную сумку. Вытащил деталь, которую предварительно завернул в полиэтиленовую пленку и заклеил скотчем, и передал ее Курту.

– Хорошо, – сказал он и, подцепив кончик скотча, развернул несколько слоев пленки, освободив вал. Остатки полиэтилена он бросил на пол и, любуясь, взвесил на руке толстый стальной стержень с U-образным наконечником.

– Теперь, – сказал я, – говори, где Грэм.

– Знаешь, где находится старый сборочный завод «Дженерал Моторс»?

– На Вестерн-авеню, в полутора километрах отсюда или около того?

– Верно. Там есть заброшенная стоянка. – Он передал мне маленький ключик – видимо, от багажника. – Забавно, что жизнь человека может зависеть от маленького кусочка металла, – сказал Курт и медленно двинул к большому окну. – Как автоматная очередь. Она может спасти тебе жизнь. – Он смотрел в окно и вдруг неожиданно повернулся ко мне. – Или убить тебя. – И швырнул вал рулевого управления в окно.

Стекло разбилось с громким звоном, миллионы осколков усеяли ковер.

– Дешевое закаленное стекло, – прокомментировал Курт, – при строительстве такого красивого здания следовало использовать хотя бы ламинированное стекло.

– У меня нехорошее предчувствие, – сказал я в спрятанный микрофон.

«Давайте уже, мчитесь сюда со всех ног», – мне хотелось закричать изо всех сил.

– Боже, – закричал я, – что, черт возьми, ты делаешь?

В кабинет ворвался холодный ветер с каплями дождя.

– Послушай, – сказал Курт. – Последнее время тебе пришлось многое пережить. Неожиданный взлет к вершинам бизнеса. Все давят на тебя, ты пытаешься спасти подразделение – еще не зная, что все это – лишь уловка. Игры где-то далеко наверху. Ты узнал правду, и это стало последней каплей.

Мне очень не понравилось, как он все это говорил, но я понимал, к чему он клонит.

– А теперь из-за тебя сто пятьдесят человек будут уволены. Да, это огромный стресс. Ты тоже останешься без работы, а твоя жена беременна. Так что ты найдешь единственный разумный выход из своего отчаянного положения. Ты выпрыгнешь из окна. Тебе не кажется, что сегодня чудесный день, чтобы умереть?

Ветер метался по кабинету, раздувая бумаги, сбил рамки с фотографиями со стола и со шкафа. Я чувствовал на лице влажные холодные капли дождя.

– Говори только за себя, – ответил я.

Быстро сунув руку в спортивную сумку, я вытащил кольт Курта. Армейский полуавтоматический пистолет сорок пятого калибра.

Увидев его, Курт улыбнулся и продолжал говорить так, словно я наставил на него палец, а не оружие.

– Ты оставил предсмертную записку, – спокойно сказал он, – в своем компьютере. Такое в наши дни случается все чаще и чаще.

Я сжимал пистолет в руке. Он был тяжелым и неудобным. Холодная голубоватая сталь, рифленая рукоятка. Сердце билось так быстро, что рука подрагивала.

– В полиции слышали каждое твое слово, – произнес я, – у меня передатчик, дружок. Твоя уловка с самоубийством не удалась. Прости.

Казалось, Курт игнорирует мои слова.

– Ты держишь его одной рукой? – удивленно произнес он. – Это не так-то просто.

Я поднял левую руку и взял пистолет обеими руками. Немного поменял позу, передвинул пальцы, стараясь поудобнее ухватить пистолет.

– Ты извинился перед женой и еще нерожденной дочерью. Да, кстати, согласно результатам теста, у вас будет девочка. Поздравляю.

На какую-то долю секунды ему удалось вывести меня из равновесия. Я замер. Но быстро пришел в себя.

– Самоубийство? Такое же фальшивое, как самоубийство Фила Рифкина, – сказал я. – Он не повесился. Ты задушил его, а потом инсценировал самоубийство, будто бы он повесился.

Курт прищурился. Его улыбка слегка потускнела.

– Фил застукал тебя в «Лаборатории плазмы», где ты повредил монитор, который Тревор должен был демонстрировать Fidelity. Ты не ожидал, что он придет на работу в воскресенье. Ты не знал, что у него такой странный график работы.

– Только не говори мне, что ты только что до этого додумался, – сказал Курт.

– Боюсь, что я знаю это уже не первый день. Просто боялся сам себе признаться.

Левой рукой я поддерживал правую за запястье, понятия не имея, правильно ли держу пистолет. Скорее всего, нет. Что, черт возьми, я вообще знал? Прицелься и стреляй. Нажми на курок. Если я всего в нескольких метрах от цели, то попаду я или нет – это вопрос удачи, если не попаду, нужно снова прицелиться и нажать на курок. Рано или поздно я попаду в него. Удачный выстрел, неудачный выстрел. Я должен целиться ему в грудь или, может быть, в голову. Руки дрожали.

– Джейсон, ты зарядил его? Ты хоть знаешь, как заряжать пистолет?

Курт ухмыльнулся. Теперь в его лице появилось что-то отеческое – гордость и умиление мужчины, наблюдающего за первыми неумелыми шажками ребенка.

– Приятель, если ты неправильно зарядил пистолет или, не дай бог, засунул магазин не той стороной, ты покойник. Пистолет может взорваться прямо у тебя в руках. Выстрелить в обратную сторону. И убить тебя, а не меня.

Я знал, что он лжет. В этом я был уверен. Но где же Кеньон? Он что, не слышал меня? Сколько времени им нужно, чтобы добраться сюда?

– Хороший выбор оружия, – продолжал Курт. Он сделал несколько шагов в мою сторону. – Модель 1911А1, семидесятая серия. Отличное оружие. Он нравится мне даже больше, чем «Глок».

Он подошел еще ближе.

– Замри, Курт.

– Непревзойденная безопасность. Значительно лучше, чем «беретта», которым вооружают армию – это просто кусок дерьма. А у этого отличная огневая мощь.

Курт подошел еще ближе – теперь он стоял метрах в трех от меня. Очень близко. Я не должен был промахнуться.

– Остановись, где стоишь, или я вышибу тебе мозги! – закричал я.

Я согнул указательный палец на спусковом крючке, который оказался неожиданно податливым.

– Ты должен был принять мое приглашение и взять у меня несколько уроков стрельбы, Джейсон. Как я тебе уже говорил, никогда не знаешь, где это может пригодиться.

– Я не шучу, – настаивал я, – еще один шаг, и я выстрелю.

Где же они, ради всего святого?

– Малыш, ты неправильно держишь пистолет в руках. Так затвор отскочит назад и снесет тебе большой палец. Будь осторожен, приятель.

Я заколебался, но лишь на долю секунды.

– Ты не убьешь меня, Джейсон. Ты никогда раньше не убивал людей и не сделаешь этого сейчас. Такой парень, как ты, никогда не сможет отнять жизнь у другого человека. – Он говорил тихо и очень спокойно. Почти убаюкивающее. – Убийство – это настоящий кошмар, с которым очень трудно жить дальше. С такого близкого расстояния, как сейчас, ты будешь с ног до головы залит кровью, забрызган кусочками мозга и костей. Это зрелище будет преследовать тебя до самой смерти.

– Посмотрим, – сказал я и со всей силы нажал на спусковой крючок.

Курт не двинулся с места. Это было странно. Он просто стоял, руки по швам.

И ничего не произошло.

Пистолет не выстрелил.

Я снова нажал, оттянул спусковой крючок назад насколько возможно, но выстрела так и не последовало.

Неожиданно Курт выбросил вперед правую руку, толкнул пистолет в сторону и схватил его, выбив из моих рук одним отточенным движением.

– Проклятый дилетант, – процедил он и направил пистолет на меня. – Ты зарядил его, но не снял с предохранителя.

Одним прыжком я отскочил в сторону, повернулся и бросился бежать. Все свои силы я вкладывал в скорость – как тогда, по ступенькам Гарвардского стадиона, или во время пробежек вдоль реки Чарльз. С той лишь разницей, что сейчас каждой клеточкой своего тела понимал, что от скорости зависит моя жизнь.

Где-то позади послышался голос Курта:

– Кольт не так-то прост для новичков. Нужно было нажать на боковой предохранитель.

Я бежал прочь из офиса мимо темнеющего леса рабочих столов.

Он кричал:

– Зря ты не позволил мне научить тебя пользоваться оружием.

Я подбежал к лифту, нажал на все кнопки – они загорелись оранжевым светом.

– Бежать некуда, – голос Курта звучал все ближе. Почему он не стрелял в меня?

Раздался сигнал подъезжающего лифта. Боже, благодарю тебя! Двери лифта открылись, я прыгнул внутрь, услышав шаги Курта, несколько раз судорожно нажал кнопку с надписью «Холл». Двери медленно – мучительно медленно – начали закрываться.

Странно… Лифт не двигался.

О, нет!

Потом я почувствовал легкий толчок, и лифт поехал вниз.

Господи, как медленно! Кнопки с номерами этажей загорались одна за другой. Девятнадцатый… семнадцатый. Панель телевизора в лифте не работала, и мне показалось, что освещение в кабине темнее обычного. Я не отрываясь смотрел на номера этажей, молясь, чтобы они быстрее сменяли друг друга.

Где, черт возьми, Кеньон?

Лифт дернулся и остановился. Оранжевая кнопка «9» замерла на месте.

Я снова нажал кнопку холла, но лифт не двинулся с места.

Потом вырубился свет. Я оказался в полной темноте.

Каким-то образом Курту удалось остановить лифты. Выключить питание. Я нащупал кнопки и начал бешено молотить по всем сразу. Потом нажал каждую в отдельности. Никакой реакции.

Аварийный выключатель размещался в низу контрольной панели. В темноте его не было видно, но я помнил, где он должен быть. Как он выглядел? Это кнопка или тумблер? Я провел рукой по панели управления, вдоль двух рядов кнопок до самого низа – наткнулся на нечто, похожее на тумблер, и повернул его.

Ничего. Ни воя сирены, ни звона сигнализации. Ничего.

Внизу были еще кнопки. Может быть, аварийный выключатель сделан в виде кнопки? Я с размаху стукнул рукой по нижнему ряду кнопок – снова никакого результата. Полная тишина.

Меня охватила паника. Я застрял в кабине лифта в полной темноте. Сквозь одежду я чувствовал холод стальных дверей. Я шарил ладонями по гладкому металлу до тех пор, пока не нашел стык, где сходились две двери. Между ними была крошечная щель, слишком маленькая, чтобы просунуть в нее кончики пальцев. Лицо и шея покрылись потом.

В отчаянии я начал стучать в дверь. Пнул ее ногой. Сталь была холодной, жесткой и никак не отреагировала на мою вспышку.

Я нашел свой сотовый телефон и открыл его. Экран слабо осветил кабину лифта. Я набрал 911.

Телефон пискнул, сообщив мне, что звонок не прошел. Здесь не было связи.

Сердце забилось еще сильнее. Струйки пота текли по щекам, заливаясь в уши и за шиворот. Крошечные яркие точки танцевали у меня перед глазами, но я знал, что это не настоящий свет. Это были всего лишь случайные вспышки нейронов у меня в мозгу. Я отступил назад и раскинул руки, упершись в стены лифта. Стены, которые стремились сомкнуться и раздавить меня.

Я вскинул руки вверх – мне пришлось подпрыгнуть, чтобы достать до потолка. Что там такое? Маленькие шурупы или что-то в этом роде? Интересно, их можно ослабить? Что там наверху? Панели освещения, люк, аварийный выход?

Я нащупал отполированный поручень из нержавейки, который шел по трем сторонам кабины, отступая от стен на несколько сантиметров. Может быть, на десяток. Снова прыгнул и прикоснулся к потолку. Почувствовал что-то круглое, какую-то дыру. Вспомнил, что наверху были размещены утопленные потолочные светильники. Никаких выступающих болтов. Гладкий, плоский, полированный потолок с галогенными лампами. Которые теперь не горели.

Но должен же здесь быть аварийный выход! Разве это не является одним из требований к безопасности лифта? Но даже если здесь есть какой-нибудь аварийный выключатель и я смогу открыть лифт, что тогда? Что я должен делать? Лезть вверх по лифтовой шахте, как какой-нибудь Джеймс Бонд?

Меня всего трясло. Я должен выбраться отсюда.

Я попытался забросить ногу на поручень и встать на него, но поручень был слишком высоко.

Я был в ловушке.

Неожиданно из потолочных светильников полился свет. Потом панель телевизора засветилась сначала голубым, затем белым, а потом…

На экране появилось лицо Курта. Крупным планом. Изображение было намного не в фокусе. Сияющее улыбкой лицо занимало весь экран.

– Сегодня словом дня будет «возмездие», – сказал Курт. – Хорошее слово, да?

Я не отрываясь смотрел на монитор. Как, черт возьми, он это сделал?

– Малыш, да ты весь мокрый от пота, – сказал он, – жарковато там, а?

Я посмотрел наверх и увидел серебристую полусферу в одном из углов на потолке. Глазок камеры видеонаблюдения.

– Да, верно, – подтвердил Курт, – это я. А вот ты выглядишь, как утонувшая крыса. Не стоить жать на кнопку аварийного вызова – я ее отключил, и, кроме того, в диспетчерской все равно никого нет. Я отправил Эдуардо домой. Сказал, что подменю его, так как собираюсь кое-что протестировать.

– Курт, что ты намерен делать? Оставишь меня тут на всю ночь?

– Да нет, я решил, что немного развлеку тебя с помощью веб-камеры. Смотри.

Его лицо задрожало, исказилось, и экран погас. Затем на мониторе появилась другая картинка, размытая и нечеткая, но уже через несколько секунд я узнал нашу спальню. Камера медленно приблизила изображение кровати. На кровати лежала Кейт, ее голова покоилась на подушке.

Отблески странного голубого цвета мерцали у нее на лице.

– А вот и женушка, – сказал Курт, – пару вечеров назад. Наверное, заснула перед телевизором, пока ты где-то гулял. Может быть, смотрела сериал «Отчаянные домохозяйки»? Она и сама отчаянная домохозяйка.

Мое сердце стучало, как свайный молот: та-бух, та-бух, та-бух.

– У меня была масса возможностей установить камеру. Черт возьми, она же постоянно приглашала меня в гости. Возможно, я ей нравился. Настоящий мужик. Не жалкий заморыш вроде тебя. Ты всегда был атлетом в инвалидной коляске. И таким же воином.

На экране появилась другая сцена. Мы с Кейт в постели. Она смотрит телевизор, я читаю журнал.

– О, погоди-ка, – произнес голос Курта, – посмотрим лучше старый фильм. Еще до того, как она попала в больницу.

Кейт и я в постели занимаемся любовью. Изображение было зеленоватым, как будто снимали с помощью прибора ночного видения.

– Ни слова про твою технику в постели, приятель, – сказал Курт, – скажу просто, что я достаточно нагляделся на вас двоих.

– Тогда, похоже, вторая половина тебе не нужна, – ответил я.

– Вторая половина чего? – изображение Кейт переключилось на лицо Курта. Большое, нависающее над экраном. Огонек любопытства в глазах.

– Вал рулевого управления «порше каррере» имеет длину сорок шесть сантиметров, – ответил я. – Тот кусок, который я отдал тебе, какой он был длины? Сантиметров двадцать-двадцать пять? До остального ты додумаешься сам.

– А, – протянул он, усмехаясь. – Очень мило. Возможно, кое-чему ты все-таки научился.

– У меня был хороший учитель, – ответил я. – Он научил меня играть жестко. Если хочешь ее получить, сделай так, чтобы я снова оказался на двадцатом этаже. В моем кабинете. Я достану ее из тайника и отдам тебе. А потом ты меня отпустишь. Я освобожу Грэма, и на этом все закончится.

Огромное лицо Курта смотрело на меня с экрана. Несколько раз изображение моргнуло.

– Мы договорились? – спросил я.

Он улыбнулся. Его лицо отодвинулось от экрана, и я увидел свой кабинет. Он сидел за моим компьютером. Возможно, к нему была подключена камера. А может быть, там уже и раньше стояла скрытая камера. Я не знал. Мне уже было все равно. Единственное, что меня сейчас волновало – чтобы все получилось.

Лифт снова вздрогнул и пришел в движение.

Я отвернулся от вмонтированного в потолок глазка. Следил за тем, как загораются оранжевые кнопки на панели управления: 12… 13…

Нажал на кнопку повторного набора номера на сотовом телефоне. На сей раз звонок прошел. Послышался длинный гудок, затем еще один.

– Полиция, дежурная часть, – раздался монотонный мужской голос.

– Я нахожусь в лифте в офисе компании Entronics во Фрэмингеме, – начал я. – Меня зовут Джейсон Стэдман. Моя жизнь в опасности. На двадцатом этаже здания находится человек, который пытается меня убить.

– Подождите минутку, пожалуйста.

– Просто пришлите сюда кого-нибудь! – заорал я.

Кнопка «20» загорелась оранжевым. Раздалось знакомое «динь». Двери лифта открылись.

По телефону я услышал другой голос:

– Санчес у телефона.

Я ничего не понял.

– Санчес? Где Кеньон?

– А кто это? – спросил Санчес.

В темноте холла на двадцатом этаже я увидел смутный силуэт человека. Должно быть, это Курт.

– Джейсон Стэдман, – прошептал я. – Я нахожусь в здании Entronics – срочно свяжитесь с Кеньоном, пошлите сюда кого-нибудь немедленно. Ради всего святого, поторопитесь!

– Стэдман? – переспросил Санчес. – Этот вонючий кусок дерьма? – его испанский акцент стал еще сильнее.

Две фигуры появились на свет из тени. Курт прижимал к уху сотовый телефон.

– Вас переключить на автоответчик сержанта Кеньона? – продолжал Курт голосом Санчеса, искоса глядя на меня.

Рядом, держа пистолет, стоял еще один человек.

Рей Кеньон.

Кеньон махнул пистолетом в мою сторону.

– Пойдем, – сказал он, – давай-давай, пошевеливайся. Отдай мне вторую половину.

Я в изумлении смотрел на них. Я набирал 911. Девять, один, один. Я был в этом абсолютно уверен. Я не звонил Кеньону.

– Джерри, – послышался голос Курта, – дай мне оружие. Я займусь им.

Джерри. Иеремия. Иеремия Вилки. Его приятель из спецназа. Тот самый, который не стал свидетельствовать против него. Владелец автомастерской.

Тот, кто был для меня «Реем Кеньоном».

Иеремия Вилки передал Курту оружие, очень похожее на тот кольт, который я украл из хранилища Курта, но я не был уверен на сто процентов.

– Они никогда этому не поверят, – произнес Вилки-Кеньон.

– Нет, не поверят, – ответил Курт, направил дуло пистолета на Иеремию Вилки и выстрелил в упор. – Потому что они никогда об этом не услышат.

Вилки осел на пол. Его левый висок был раздроблен. Глаза остались открытыми.

Я в изумлении смотрел на Курта.

– Иеремия был алкоголиком, – объяснил Курт, – стоило налить ему пару рюмок водки, и он сразу же начинал болтать лишнее. Но из него получился очень правдоподобный коп, правда? Он всегда хотел пойти в полицию. Его дядя был полицейским.

– Я звонил 911.

– Эта технология называется фрикинг. Я клонировал твой сотовый телефон, поэтому мог слушать все твои телефонные звонки. И, конечно же, принимать исходящие. Твой старый сотовый, новый – нет никакой разницы. Так что давай-ка закончим здесь все поскорее. – Он направил на меня дуло пистолета: – Похоже, ты спрятал вторую половину вала у себя в кабинете. Коварный мальчишка. Пойдем.

Я направился к своему кабинету, Курт следовал за мной по пятам. Войдя в кабинет, я остановился посередине комнаты. Мысли неслись в голове, словно белка в колесе. В кабинете завывал ветер. Ковер был завален бумагами и осколками битого стекла.

– Ну что ж, я уже знаю, что она не у тебя в столе, – сказал Курт, – не в книжном шкафу. И не в одном из мест, которые обычно используют под тайники.

Я быстро стрельнул глазами в сторону кейса и тут же отвел взгляд. Он все еще стоял на месте.

– Потолочная панель, – сказал я.

Курт заметил, куда я посмотрел.

– Нет, малыш, я так не думаю, – возразил он, – передай мне деталь, и можешь идти.

– Я не собираюсь выходить через окно, – ответил я.

– Передай мне вторую половину вала.

Я снова метнул взгляд, почти непроизвольно, в сторону кейса, который стоял рядом с рабочим столом.

– Мне понадобится помощь, – сказал я. – Мне нужна лестница или что-то, чем можно ее заменить, чтобы добраться до потолочной панели.

– Лестница? – переспросил Курт. – Дружок, я уверен, что тебе не нужна никакая лестница. – Он подошел к моему столу и схватил кейс из английской кожи орехового цвета. – Разве я не учил тебя языку жестов? Мимолетным движениям лицевых мышц? Ты хорошо научился их читать, но у тебя не получается их скрывать…

Я попытался выхватить у него кейс, но куда мне было тягаться с бывшим спецназовцем… Пока Курт пытался открыть оба замка, я, воспользовавшись тем, что он отвлекся, отскочил от него подальше.

– Бежать некуда, Джейсон, – сказал Курт. Громко, но спокойно. Я продолжал медленно пятиться назад, когда ему удалось справиться с одной из медных защелок, потом с другой, и вот моя спина уже оказалась в дверном проеме. Метрах в шести от него.

Раздался тихий царапающий звук.

Я увидел, как изменилось лицо Курта – оно выражало ярость и еще что-то, чего я никогда раньше не видел в его глазах.

Страх.

В следующую секунду взрыв разорвал его на куски. Конечности полетели в разные стороны, как в ужасной кровавой бойне, которую иногда показывают в военных фильмах. Меня отбросило назад, припечатало к чему-то твердому, и, падая, я почувствовал, как на лицо градом посыпались какие-то обломки – дерево, пластик, не знаю, что еще.

Я с трудом поднялся на ноги. В ушах нестерпимо звенело, лицо горело от боли.

Это был кусок принадлежавшей Курту пластиковой взрывчатки С-4, присоединенный к бомбе с конфетти, которую он установил недавно в моем новом кейсе. Я оставил ее там, а сам в последнее время пользовался старым.

Он был совершенно прав – даже небольшого куска С-4 оказалось более чем достаточно. Я знал, что у него не будет ни малейшего шанса выжить.

Я добрался до лифтов, но остановился на полпути. Не хотел больше так рисковать.

Лестница. Двадцать пролетов – сущая ерунда. Я это знал. И был в отличной физической форме.

Ну, не совсем. У меня сильно болела спина, ныли несколько ребер – они были либо сломаны, либо сильно ушиблены. Но я был до краев наполнен адреналином.

Открыв двери на лестницу, я начал спускаться вниз на двадцать этажей. Я шел, а не бежал. Прихрамывал и морщился от боли, но твердо был уверен, что доберусь донизу.

Не вопрос. Запросто.

Эпилог

Конечно же, Курт сказал правду.

Это была девочка. Четыре килограмма семьсот граммов. Очаровательная, здоровая маленькая девочка. Ну хорошо, не такая уж маленькая. На самом деле очень даже большая. Она была немного похожа на Джека Николсона – всклокоченные темные длинные волосики и залысины. А я-то всегда надеялся, что если у нас родится девочка, то по крайней мере она будет выглядеть, как Кэтрин Хепберн. Ну, что ж. Что-то общее все же есть.

Малышка – мы назвали ее Джозефиной, Джози – оказалась такой крупной, что Кейт пришлось делать кесарево сечение. Так что она родила за несколько дней до запланированной даты, что, к сожалению, дало отличную возможность заранее подготовиться всем родственникам, включая Крейга, который прилетел аж из Лос-Анджелеса, чтобы разделить радостный момент со своей женой, Кейт и со мной.

Я был так счастлив, что почти не раздражался его присутствием.

У меня и без него хватало забот. Формальности в полиции заняли несколько дней. Грэм Рункель и я провели бесконечные утомительные часы в полиции, пересказывая снова и снова, что произошло той ночью. Грэм рассказал им, что Курт запер его в багажнике, где он запросто мог бы задохнуться, если бы я его не спас – времени оставалось совсем немного.

Они очень интересовались тем, где я научился изготавливать бомбы. Я объяснил, что Курт уже сделал большую часть работы за меня, а все остальное я нашел в Интернете. Не перестаю удивляться – чего там только не найдешь.

Теперь, когда Курт был мертв, не составляло труда собрать его бывших сослуживцев из спецназа вместе и поговорить о том, что он был за человек. Картинка вырисовывалась ясная, но не слишком привлекательная. Почти каждый детектив, который разговаривал со мной, утверждал, что мне крупно повезло, – странно, что Курту не удалось меня убить.

Счастливчик. Да уж, действительно.

Вскоре после того, как Йоши передал в Токио информацию о том, каким именно образом исполнительный директор американского подразделения Entronics, Дик Харди, приобрел себе дом в Далласе и яхту, Харди был тут же выброшен за борт.

Совет директоров единогласно проголосовал за то, чтобы известить о случившемся Комиссию по ценным бумагам, а дальше все пошло по цепочке. Комиссия привлекла ФБР и, чуть позже, – криминальный отдел Внутренней налоговой службы США, и уже вскоре Дик Харди был обвинен в многочисленных гражданских и уголовных правонарушениях, да к тому же еще в укрывательстве от налогов. Он выставил свою яхту на торги за два дня до того, как Внутренняя налоговая служба конфисковала ее.

Я слетал в Нью-Йорк, чтобы встретиться с президентом всей компании Entronics, Хидео Накамурой, и еще десятком других шишек, японцев и американцев – это было интервью на должность Дика Харди. Кроме меня было еще множество других кандидатов, все старше и опытнее, гораздо более знающие. Но вместо того чтобы просто сидеть на кресле под градом вопросов от Накамуры-сан, я решил взять быка за рога и подготовил в PowerPoint презентацию для своих интервьюеров. В свое время Харди говорил мне, что они очень неравнодушны к PowerPoint.

Моя презентация представляла собой бизнес-план закрытия головного офиса в Санта-Кларе, продажу необоснованно дорогой недвижимости в Силиконовой долине и перенос штаб-квартиры в чудесный городок Фрэмингем в штате Массачусетс, где в собственности Entronics уже находилось подходящее здание. Все, что требовалось для перевода штаб-квартиры, – это небольшой ремонт на двадцатом этаже, где взрыв превратил мой кабинет в выжженную пещеру.

Кульминацией моей презентации был слайд, который наглядно демонстрировал, что здание Royal Meister в Далласе можно исключительно выгодно продать. Команда Dallas Cowboys собиралась строить новый стадион, и они были готовы выложить за кусок земли кругленькую сумму.

Похоже, всех это впечатлило.

Я не стал упоминать о том, что для создания этого бизнес-плана у меня были и личные причины. Кейт наотрез отказалась уезжать из Кембриджа. У нее наконец был дом ее мечты, и она уже обустроила детскую, так что возможность переезда ею вообще не рассматривалась. Я оказался перед выбором – либо переезжать в Санта-Клару без своей очаровательной жены и маленького ребенка, либо отказаться от новой должности. Но я не собирался вводить их в курс дела. Это бы не соответствовало моему имиджу безжалостного убийцы.

Если языку жестов все-таки можно верить, то интервью прошло удачно, хоть я и не понял ни слова из того, о чем они говорили по-японски. Йоши Танака сидел все время рядом со мной, на каждом этапе интервью, словно адвокат, представлявший мои интересы. Во время последнего интервью, похоже, разгорелся ожесточенный спор. Йоши быстро доказывал что-то по-японски Накамуре-сан и еще одному члену совета директоров, а я сидел рядом и глупо улыбался, ничего не понимая. Похоже, они возвращались к одному и тому же вопросу снова и снова, но потом Йоши произнес что-то, и они оба утвердительно кивнули.

Под конец встречи Йоши повернулся ко мне и сказал:

– Ох, пожалуйста, простите меня, я веду себя крайне невежливо.

Я в изумлении уставился на него. Он говорил по-английски с сочным британским акцентом. Как Лоуренс Оливье или Хью Грант.

– Просто они постоянно говорят о том, что ты «нонки», что правильнее всего можно перевести как «расслабленный, любящий комфорт», и что ты «гокуракунтомбо» – это очень сложно перевести на английский. Наверное, что-нибудь близкое к «беспечный, веселый парень». Но, боюсь, оба эти определения на японском не являются комплиментами. Мне пришлось объяснить им, что твои подчиненные считают тебя безжалостным. Я рассказал им, что мне в тебе нравится. В тебе жив инстинкт хищника.

Позже, когда мы вместе с Йоши ждали окончательного решения, я выпалил:

– Ты великолепно говоришь по-английски. Никогда не думал.

– Я хорошо говорю по-английски? Мой дорогой мальчик, ты мне льстишь. Я получил степень в колледже Тринити в Кембридже. Темой моего диплома были поздние новеллы Генри Джеймса. Вот кто действительно великолепно говорит по-английски.

Все стало ясно. Ну конечно. Как еще заставить людей свободно говорить в своем присутствии все, что они думают?

– То есть, когда я рассказал тебе про свою супер-идею насчет PictureScreen, а ты непонимающе смотрел на меня…

– Не непонимающе. Я просто остолбенел от восхищения, Джейсон-сан. Именно тогда я понял, что вы – настоящий стратег, который смотрит далеко вперед. Я тут же все рассказал Накамуре-сан, и он настоял на том, чтобы встретиться в Санта-Кларе. Но, увы, этому не суждено было случиться.

В конце концов я получил работу Дика Харди и, после нескольких недель нервотрепки, о которых мы с Кейт договорились не вспоминать, они одобрили мое предложение о переносе штаб-квартиры американского подразделения Entronics в Фрэмингем и переводе сюда лучших менеджеров Royal Meister – по крайней мере тех, кто был не против переехать из Далласа. Теперь Джоан Турек стала моей подчиненной. Обе они – Джоан и ее партнерша – были очень рады снова переехать в Бостон. А что же стало со мной?


Ах да, конечно. В больнице Крейг вдруг начал проявлять ко мне небывалое уважение. В разговоре он все время возвращался к ежегодному мероприятию Entronics в Пеббл Бич – как было классно в прошлом году, когда Дик Харди пригласил его вместе со всеми остальными голливудскими знаменитостями, как было классно сыграть пару лунок вместе с Тайгером Вудсом и Виджеем Сингхом. Думаю, из-за малышки я не слишком прислушивался к его словам и далеко не сразу понял, что Крейг пытается выудить из меня приглашение на этот год. У меня! Ведь я теперь стал исполнительным директором Entronics. Бедный Крейг лизал мне задницу.

– В этом году мы пытаемся существенно сократить количество гостей, – ответил я самым дружеским тоном, на который был способен, – но думаю могу что-нибудь организовать для тебя. Просто позвони моему секретарю, Франни Барбер. Я уверен, что проблем не будет.

Признаюсь, втайне я искренне наслаждался.

Мы все сидели в комнате Кейт, наблюдая, как малышка Джози обхватила Кейт за грудь и сосет, как маленькая обезьянка. Наконец она насытилась и заснула. Няня подошла, чтобы уложить малышку в колыбельку.

Я поцеловал Кейт и сказал:

– Я женат на самой прекрасной из женщин, у меня самый чудесный ребенок, и я чувствую себя самым счастливым человеком на свете, – эмоции просто захлестнули меня.

– А я-то думала, ты считаешь, что люди сами творцы своего счастья, – ответила она, поднимая брови.

– Знаешь, похоже, я больше в это не верю, – медленно ответил я. – Порой счастье творит людей.

Итон сидел в уголке комнаты, читая книгу про величайшие военные ошибки в истории. Они были его последним увлечением. Похоже, его интерес возбудила вскользь упомянутая Куртом Сталинградская битва.

– Дядя Джейсон, – спросил он, отрываясь от книги, – а ты знал, что Первая мировая война началась из-за того, что водитель свернул не в том месте?

– Не в том месте? – переспросил я.

– Ну да. Шофер эрцгерцога Австро-Венгерской империи случайно свернул не на ту улицу… На этой улице стоял один человек с оружием, и он застрелил эрцгерцога и его жену, и все это привело к мировой войне.

– Нет, я этого не знал, – ответил я, – но теперь я более высокого мнения о себе как о водителе.

Кейт и Сьюзи обсуждали нянь. Кейт рассказала, что ей удалось найти несколько подходящих кандидаток ирландского происхождения на веб-сайте ирландской газеты. Сьюзи возражала ей, что самые лучшие няни получаются из филиппинок.

– Я категорически не хочу, чтобы с нами под одной крышей жил совершенно чужой человек, – заявил я.

– Она перестанет быть чужим человеком, как только начнет работать с нами, – заметила Кейт.

– Это еще хуже, – парировал я.

– Но вам же захочется оставить ребенка с няней и пойти куда-нибудь вечером, – сказал Крейг. – Вот что самое лучшее в Корасон. Мы все время могли оставлять с ней Итона. Мы его почти не видели.

– Это просто чудесно, – ответил я.

Мы с Кейт обменялись многозначительными взглядами.

Крейг не заметил моего сарказма.

– Каждый раз, когда ребенок начинал плакать посреди ночи, – продолжал он, – Корасон мчалась к нему, меняла подгузники, кормила и все прочее.

– Я сцеживала грудное молоко и замораживала его, – кивая, поддержала его Сьюзи. – Все, что Корасон оставалось сделать – это разогреть бутылочку в микроволновке. Но его нужно хорошо размешать перед тем, как кормить. И в продаже есть лишь один удобный молокоотсос.

– Давайте больше не будем говорить про молокоотсосы? – взмолился я. – Давайте лучше вернемся к вопросу о том, должна ли няня жить в доме или просто приходить на работу.

– Зачем? – спросила Кейт. – Все же решено.

– Черта с два. Даже и не думай.

Кейт увидела в моих глазах решимость.

– Да что ты, я только начала, – сказала она с понимающей улыбкой. Она прекрасно знала, что эта улыбка всегда смущала меня.

– О-о, – сказал я, – похоже, мы начинаем войну.

Благодарности

Вымышленная компания Entronics Corporation была по кусочкам собрана из разных мультинациональных производителей бытовой электроники, которых я посещал и изучал, но ни одна компания не была такой гостеприимной, полезной и интересной, как NEC. Их подразделение видеосистем является одним из крупнейших поставщиков плазменных панелей в мире. Это потрясающая компания, которая всегда идет на шаг впереди времени. Рон Джиллес, экс-вице-президент и генеральный управляющий компанией, который теперь работает в Iomega, был бесконечно внимателен и терпелив, отвечая на мои самые странные и глупые вопросы. Он позволил мне взять интервью у огромного количества сотрудников из разных отделов – менеджеров по продажам и технических специалистов. Для меня было настоящим подарком судьбы познакомиться с ним и его последователем, Пьером Ришером. Особая благодарность Кейту Янки, менеджеру по плазменным панелям, районному менеджеру по продажам Патрику Малоне, генеральному директору Кену Нишимура, Биллу Вайтсайду из отдела внутренних продаж, Тиму Дрейеру, PR-менеджеру, и в особенности – Дженни Хейд. Мне не довелось встретить в стенах NEC ни Горди, ни Дика Харди, ни Фестино, ни Тревора, ни Рифкина. В других компаниях – пожалуйста. Но не в NEC. И если я и исказил, приукрасил факты – ну что же, на то и художественная литература, верно?

Другими ценными источниками знаний о мире высокотехнологичных продаж, о его нравах, культуре и основных сложностях стали: Боб Скордино, региональный менеджер корпорации ЕМС, Билл Сканнел, старший вице-президент американского подразделения корпорации ЕМС, и Лари Робертс из компании Plan View. Все они были очень остроумны, приятны в общении и щедро уделили мне время в своем насыщенном рабочем расписании.

Профессор Владимир Буловик из университета MIT поделился со мной подробностями своих разработок в области технологии OLED для плоских панелей. Конечно же, я немного вольно обошелся с научными данными.

Главные злодеи часто даются автору труднее всего, но мне повезло: для того чтобы создать образ Курта Семко, в моем распоряжении была моя собственная группа спецназа, включая сержант-майора (в увольнении) Билла Комбса из Ассоциации ветеранов десантно-диверсионных войск имени Вильяма Ф. Бакли, который познакомил меня со всеми остальными участниками группы. Я познакомился с мастер-сержантом (в увольнении) Риком Парциале, бывшим сержантом подразделения ODA 2033, и конечно же со «Змеей» – Кевином О'Брайаном, сержантом первого класса, который служил в Афганистане вместе с двадцатой группой спецназа. Для них это очевидно и так, но мне хотелось бы заявить публично, что Курт Семко ни в коем случае не похож на тех смелых, решительных и преданных своему делу офицеров, с которыми мне пришлось встретиться. Что касается материалов военного трибунала Курта, мне хотелось бы поблагодарить двух человек, связанных с военными судами: Дэвида Шелдона и Чарльза Гиттенса. Джим Даллас из компании Dallas Security поделился со мной секретами, как можно проверить скрытые данные о результатах военных судов. Замечательная книга Линды Робинсон «Мастера хаоса» также помогла мне проникнуться атмосферой спецназа.

Роланд Клотье, директор по информационной безопасности в ЕМС, поделился со мной ценной информацией об организации системы информационной безопасности. Гарри Палевски, директор по корпоративной безопасности ЕМС, и Джон Чори из Fidelity также очень помогли мне в этих вопросах. Джефф Дингл из компании Lockmaster Security Institute поделился со мной потрясающе интересными деталями организации безопасности зданий.

Описывая финансовые интриги в Entronics, я опирался на помощь уважаемого Эрика Кляйна из компании Katten Muchin Rosenman из Лос-Анджелеса, настоящего гуру в деле слияний и поглощений. Именно мой старый друг Джайлс МакНейми из компании McNamee Lawrence & Со в Бостоне помог мне придумать такую хитрую финансовую схему. Даррелл К. Ригби из бостонской компании Bain & Company помог мне понять, как работают команды по слияниям и поглощениям. А мой старый добрый друг Билл Тейбер, финансовый директор корпорации ЕМС, помог мне во многих других вопросах, связанных с описанной в книге финансовой деятельностью компании.

Я должен дважды поблагодарить Мэттью Балдаччи, вице-президента и директора по маркетингу издательства St. Martin's Press. Он не только постоянно поддерживал и направлял меня как мой издатель, но и обучал теории игры в бейсбол и софтбол. Большое спасибо Мату Деллингеру из журнала «The New Yorker», который, кроме своих прямых обязанностей, еще и руководит софтбольной командой сотрудников. Хочу выразить особую благодарность моему другу Курту Черулли, тренеру по софтболу и фанату бейсбола, который поделился со мной хитростями этих игр и проконтролировал, чтобы я описал все без ошибок. Дэниэл А. Русел, профессор математики Кеттерингского университета, поделился со мной хитростями (и технологией) переделки бейсбольных бит. Дан Толентино из Easton Sports объяснил мне, из чего состоят композитные софтбольные биты.

Джордж Вигиланте из научно-исследовательского подразделения американской армии объяснил мне принцип действия жидкого реагента для охрупчивания металла. Тоби Глоклер из компании Collision Reconstruction Engineers помог мне создать с помощью подробного обратного проектирования почти нераскрываемое преступление, замаскированное под аварию. Также хочу поблагодарить Роберта В. Бернса из отдела расследования аварий, сержанта Стефана Дж. Волша из отдела расследования аварий массачусетской полиции, детектива Майка Банкса из полиции штата Массачусетс и сержанта Майка Хилла из отделения полиции во Фрэмингеме, штат Массачусетс. Кеннет Коистру, который до пенсии работал детективом в полиции города Грэнд Рапиде, помог мне описать детали убийства.

Что касается беременности и предлежания плаценты, то мне хотелось бы поблагодарить профессора Алана ДеЧерни с кафедры акушерства и гинекологии в медицинской школе имени Дэвида Гэффена в UCLA и Мари Пэт Лоув, медсестру в многопрофильной больнице Массачусетса.

Моя бесконечная благодарность адресована и людям, которые в течение долгого времени делились со мной разнообразной информацией, в особенности «Прыгуну» Гарри Брэндону из компании Smith Brandon в Вашингтоне, штат Колумбия, и моему неизменному эксперту по всем видам вооружений, Джеку МакДжорджу из организации Public Safety Group в Вирджинии. Мой прежний помощник, собиравший для меня информацию, Кевин Билль, снова, как в старые добрые времена, взял на себя обязанности моего ассистента, чтобы помочь мне в принципиально важных исследованиях незадолго перед публикацией книги.

Я бы еще раз хотел поблагодарить всех сотрудников издательства, которое издает мои книги – St. Martin's Press. Они по-прежнему верят в меня и прилагают множество усилий, чтобы новая книга вышла в свет, с практически невероятным энтузиазмом, которому я не перестаю удивляться. Рискуя позабыть о ком-нибудь, кто помог мне в работе, все же перечислю тех, с кем мне довелось плотно сотрудничать: президент и главный редактор Салли Ричардсон, Джон Саржент, финансовый директор компании Holtzbrinck USA, Мэтгью Шер, вице-президент и главный редактор отделения книг в мягкой обложке издательства SMP, директор по маркетингу Мэтт Балдаччи, сотрудник отдела маркетинга Ронни Штольценберг, PR-директор (и большой поклонник оливкового хлеба) Джон Мерфи, Грэг Сулливан и Элизабет Кох из отдела рекламы, Брайан Хеллер из отдела продаж книг в мягкой обложке, Джордж Уайт, Кристина Хакар, Нэнси Трупук, Элисон Лазарус, Джефф Капшей, Энди ЛеКоунт, Кен Холланд, Том Сиино, Роб Ренцлер, Дженнифер Эндерлин, Боб Вильямс, Софрина Хинтон, Энн Мари Талберг, Майк Рориг (который теперь работает в издательстве Scholastic) и Грегори Гестнер. Также хотелось бы поблагодарить ребят из компании Audio Renaissance: Мэри Бет Рош, Джо МакНили и Лауру Вильсон.

Кейт Кала, мой редактор, заслуживает отдельной благодарности. Спасибо тебе, друг мой, за все, что ты для меня сделал. Ты самый лучший друг на свете.

Мой агент, Молли Фридрих из агентства Aaron Priest Agency, как всегда была незаменима – как человек, который всегда меня поддерживал, защищал и внимательно вчитывался в мои книги. Отдельное спасибо Полу Сироне, также работающему в этом агентстве.

Моя жена, Мишель Соуда, прочитала книгу и поделилась ценными рекомендациями. Наша дочь, Эмма, не только терпела мою практически полную невменяемость в течение последних месяцев, пока я работал над книгой «Инстинкт хищника», но ее увлечение бейсболом вдохновило меня на то, чтобы придать книге спортивный колорит.

И наконец, хочу упомянуть моего брата, Генри Файндера, выпускающего редактора журнала «The New Yorker»: ты был моим настоящим ангелом-хранителем. С рождения идеи до последних правок – твоя помощь была неоценимой. Спасибо тебе за все.

Джозеф Файндер

Московский клуб

Они безнадежно запутались в своем собственном прошлом, попались в паутину, самими же ими сплетенную по законам их извращенной морали и логики. Они все виновны, но не в том, в чем сами себя обвиняют. У них не было пути назад.

Артур Кестлер. «Слепящая тьма»

Пролог

Москва

В первом часу ночи к парадному входу жилого дома из желтого кирпича на улице Алексея Толстого медленно подкатила роскошная черная «Чайка». Припарковав машину, шофер выскочил из нее и поспешил открыть дверцу перед своим пассажиром — одним из наиболее влиятельных членов ЦК КПСС. Тот вылез из машины и небрежно кивнул в знак благодарности. Зная, что шеф неравнодушен к всевозможным знакам внимания, шофер слегка поклонился, затем сел обратно в машину и… поблагодарил Бога за то, что тревога в его глазах осталась незамеченной.

Отъехав от желтого дома на достаточное расстояние, он вставил в магнитофон кассету с записью Брюса Спрингстина, купленную его женой Верой на черном рынке, и включил на полную мощность. Хриплый голос певца сотрясал приборную панель лимузина, бухающие звуки низких частот были слышны даже через бронированную толщу «Чайки». Мощные аккорды успокаивали его нервы.

Он вел машину и думал о своей Верушке, о том, что, когда он вернется домой, она уже будет спать в теплой постели, об ее распухшем бюсте, обтянутом шелковой ночной сорочкой, о заметно увеличившемся животе, в котором рос их ребенок. Она будет спать, как всегда, крепко и безмятежно, ничего не зная о тайне своего мужа. Он скользнет под одеяло, она проснется, и, окутанные тонким ароматом духов «Подмосковные вечера», которыми жена обычно пользовалась в те дни, когда он работал допоздна, они займутся любовью…

По наклонному скату он въехал в подземный гараж, где на точно определенных местах стояли «Чайки» и «Волги», принадлежащие другим обитателям желтого дома на улице Алексея Толстого — представителям советской правящей элиты всех рангов. Внутри помещение было неярко освещено прожекторами, и он с удовлетворением отметил, что, кроме него, в гараже никого нет. Это была удача.

Он поставил машину на место и еще раз хорошенько осмотрелся, нервно и несколько не в такт отстукивая пальцами музыкальный ритм. Он выключил мотор, но дослушал песню до конца; затем в полной тишине, нарушаемой лишь стуком его сердца, прислушался. Ему было страшно. В какой-то момент ему показалось, что он заметил на дальней стене силуэт какого-то человека, но это оказалась всего лишь искаженная тень одной из «Волг».

Он вышел из машины и открыл заднюю левую дверцу. Изнутри пахнуло дымом любимого шефом «Данхила», которым пару часов назад был заполнен весь салон «Чайки».

Вместе со своим товарищем член ЦК возвращался из пригорода Москвы с секретного задания, и они, желая поговорить с глазу на глаз, подняли в машине стеклянную панель, отделяющую заднее сиденье от водительского. Шофер внимательно вел машину, делая вид, что не осознает важности происходящего. Но он отлично понимал, что его шеф втянут во что-то очень опасное, во что-то действительно страшное, в такое, что он должен был скрывать от всех остальных членов ЦК. Явно происходило нечто поистине ужасное.

В течение нескольких последних недель шоферу приходилось возить своего шефа на секретные встречи с другими влиятельными людьми, всегда поздно вечером и всегда окольными путями.

Он знал, что ему доверяли беспрекословно. Его считали самым рассудительным из шоферов этого гаража, человеком, на которого можно положиться. Люди на заднем сиденье верили ему безгранично.

Он опустил стекла и начал пылесосить сиденья маленьким портативным пылесосом. Шеф был заядлым курильщиком, но очень злился, если утром в машине пахло окурками. Эта обычная, повседневная работа подействовала на его нервы расслабляюще.

Покончив с уборкой, он еще раз внимательно осмотрелся, чтобы убедиться опять, что в гараже никого нет, кроме него. Сердце его забилось учащенно — наступил решающий момент.

Он склонился к мягкому кожаному сиденью, подсунул руку под обивку и начал ощупывать стальные пружины. Наконец он нащупал и вытащил из углубления холодный металлический брусочек. Любого другого человека этот предмет вряд ли заинтересовал бы — какая-то черная железная штучка, возможно, деталь механизма, расположенного под сиденьем. Но это было совсем не так. Он нажал на крошечную кнопочку сбоку, и на ладонь выскочила микрокассета.

Быстро спрятав ее в карман, он опять установил микромагнитофон западного производства под сиденьем, вылез из машины, запер ее и, тихонько насвистывая какую-то мелодию, направился к выходу.

Система связи была достаточно проста: днем, когда его шеф обычно заседал в здании ЦК на Старой площади, он должен был заходить в винно-водочный магазин на Черкасском бульваре и спрашивать у лысого продавца бутылку водки. Если ему давали перцовку вместо простой белой водки, это означало, что надо было быть особо осторожным. Но сегодня он купил обычную русскую, значит, повода для беспокойства не было.

На улице было темно, пусто и мокро от прошедшего недавно дождя. Он вышел на Садовое кольцо и пошагал на юг, по направлению к площади Восстания.

Несколько весело хохочущих девушек, наверное, студенток, затихли, проходя мимо него, — их, видимо, смутил его аккуратный мундир сотрудника восьмого управления КГБ с голубыми милицейскими погонами. Оказавшись за его спиной, они опять захихикали.

Несколько минут спустя он начал спускаться по бетонной лестнице в один из московских общественных туалетов.

С каждым шагом запах мочи становился все сильнее. Гранитно-бетонное помещение было залито тусклым светом грязных ламп, и в желтоватом свечении были видны расколотые фарфоровые писсуары, умывальники и ободранные деревянные перегородки.

Гулко прозвучали его шаги. В туалете никого не было — кто, кроме пьяного или какого-нибудь бродяги, пойдет в это ужасное место в час ночи? Он вошел в одну из кабинок и заперся на задвижку. Внутри жутко воняло, и он закрыл нос платком. Проклятые вонючие москвичи! Сдерживая дыхание, он нашел на исписанной разными надписями стене место, где кирпичная кладка была особенно неровной, и начал вытаскивать один из кирпичей. Тот поддался медленно, осколки застывшего строительного раствора посыпались на цементный пол. Он ненавидел этот тайник гораздо сильнее всех остальных — сильнее, чем булочную, обувную мастерскую или почту. Но он понимал, что в выборе этого мерзкого грязного места была определенная логика.

Небольшой, обернутый газетой сверток лежал в углублении за кирпичом — они, как всегда, были пунктуальны. Он вытащил его и быстро распаковал. Кроме пачки денег (он даже не стал их пересчитывать, так как они никогда не обманывали его), там лежала еще и новенькая кассета в целлофановой обертке.

Дрожащими руками он положил все это в карман, засунул в тайник записанную кассету и заставил его кирпичом.

Именно в этот момент послышались шаги. В туалет кто-то вошел. Он на мгновение замер и прислушался. Звук шагов был какой-то странный, как будто вошел кто-то в валенках. Но это полнейшая чушь, ведь их уже почти никто не носит, кроме стариков или нищих.

Он начал себя успокаивать тем, что это общественное место, и нет ничего странного в том, что сюда заходят люди; что это, конечно, не кагебист и ему ничего не угрожает. Он попытался слить воду и чуть не выругался вслух — бачок был поломан. Затаив дыхание и дрожа от страха, он опять прислушался. Шаги затихли.

Медленно и осторожно он отодвинул задвижку, выглянул из кабинки и увидел напугавшего его человека. Это был пьяный старик. Жалкий старый пьяница в валенках, залатанных штанах и дешевом синтетическом свитере, бородатый, лохматый и грязный, стоял, съежившись, в углу у умывальника.

Шофер облегченно вздохнул. Через четверть часа он окажется в Верушкиных объятьях. Постепенно выпуская воздух из легких, он бесцеремонно кивнул старику. Тот взглянул на него и прошепелявил:

— Дай рубль.

— Иди отсюда, старик, — ответил шофер и направился к выходу.

Бродяга зашаркал за ним, воняя перегаром, потом и табаком. Они вместе поднялись по лестнице и вышли на улицу.

— Дай рубль, — повторил старик.

Шоферу показалась странной настойчивость в глазах пьяницы, которая явно не вязалась со всем его рассеянным видом. Он повернулся к бродяге и сказал:

— Пошел вон, ста…

Но закончить фразу он не успел. Безумная боль пронзила мозг, тонкая проволока — должно быть, удавка — впилась в горло, и последним, что он услышал, было слово «предатель», которое прошипел ему в лицо совершенно трезвый старик.

Лицо шофера налилось багровой краской, глаза вылезли из орбит, язык вывалился изо рта; но в последние секунды своей жизни, уже в бреду из-за нехватки кислорода, он почувствовал какую-то непонятную, дикую радость, что он хорошо замаскировал тайник, что последняя миссия выполнена безукоризненно: удивительное, чудесное ощущение странной победы. После этого все потемнело и свет померк для него навсегда.

Часть первая

Завещание

В Москве мы поехали в Кремль, в его кабинет… Молча, сложив руки за спиной, Ленин ходил по комнате, как бы прощаясь с местом, откуда он вершил судьбы людей и России. Это первая версия. Согласно второй, Ленин достал из ящика стола какой-то документ и положил его в карман. Существует и третья, отличная от второй, версия: он поискал документ и, не найдя его, разразился яростными криками.

Дэвид Шаб. «Ленин» (1948)

1

Адирондаки, Нью-Йорк

Первые сто футов подъема были совсем легкими: ряд пологих уступов, поросших мхом. Но последние пятьдесят футов скалы были почти отвесными, еще и с длинной, зигзагообразной вертикальной трещиной посередине. На одном из плоских выступов Чарльз Стоун немного задержался передохнуть.

Он размеренно и глубоко дышал, время от времени поглядывая на вершину горы, заслоняясь рукой от слепящих лучей.

Такие удачные подъемы попадаются совсем не часто. Как прекрасна эта граничащая с экстазом безмятежность, которую чувствуешь, подтягиваясь на руках и отталкиваясь ногами; как приятна эта боль от долгого физического напряжения, прелесть ничем не ограниченной свободы и ощущение предельной собранности! И в довершение всего — удивительное чувство близости к природе!

Только настоящие альпинисты понимают значение этих слов и не считают их банальными и старомодными.

Чарльзу Стоуну было около сорока. Это был высокий, сухощавый мужчина с немного выдающейся нижней челюстью и прямым носом. Темные кудрявые волосы выбивались из-под яркой вязаной шапочки, смуглое лицо покраснело на холодном ветру.

Стоун отлично знал, что восхождение в одиночку очень опасно. Но со всеми этими веревками, карабинами, крюками и другими средствами страховки было бы немного искусственно, не ощущалось бы такой близости к природе. А так — только ты и горы, и тебе не на кого надеяться, кроме как на самого себя. Тут уж будь начеку, иначе покалечишься, или случится кое-что еще похуже.

Кроме того, тут, в горах, не было времени думать о работе, и Стоун считал это лучшим отдыхом. А он был, слава Богу, настолько ценным работником, что его начальство хоть и нехотя, но предоставляло ему возможность уезжать в горы практически каждый раз, когда ему этого хотелось. Стоун прекрасно понимал, что вторым Рейнхольдом Месснером, суперальпинистом, совершившим одиночное восхождение на Эверест без запаса кислорода, ему не стать. Но были минуты, когда это не имело ни малейшего значения. Он просто был частью этих гор, как, например, сейчас, в данный момент.

Он отрешенно ткнул ногой в кучу мелких камешков. Здесь, на этой высоте, деревьев не было, лишь сухие, чахлые кусты торчали то тут, то там из серого, негостеприимного гранита. Дул холодный, колючий ветер, у Стоуна закоченели руки. Время от времени ему приходилось согревать их дыханием. От ледяного воздуха у него запершило в горле.

Он вскочил на ноги, подошел к трещине и увидел, что ее ширина чуть больше дюйма. При ближайшем рассмотрении скала оказалась намного опаснее, чем он ожидал: она была почти отвесная и практически без уступов. Стоун уцепился пальцами за края трещины, уперся носками ботинок и, найдя точку опоры, начал восхождение. Он полз в основном при помощи пальцев, очень медленно и ритмично, дюйм за дюймом, в полной уверенности, что так он достигнет самой вершины.

И вдруг эта идиллия была прервана странным механическим звуком, которого Стоун никак не ожидал тут услышать. Ему показалось, что его кто-то позвал по имени. Но это было, конечно, совершенно невозможно, он был здесь один. Но…

Звук повторился, теперь уже абсолютно отчетливо. Секундой позже он услышал рокот вертолета, а затем опять: «Чарли!»

— Черт, — выругался он, взглянул вверх и увидел белый с оранжевым «Джет-Рейнджер 206-В», парящий прямо над вершиной скалы, выбирая место для посадки.

— Чарли! «Мама» хочет, чтобы ты вернулся домой, — голос пилота звучал через усилитель, заглушая даже рев мотора.

— Очень вовремя, — сердито пробормотал Стоун, опять начиная ползти вверх по скале. — Что за дурацкий юмор!

Он поднялся еще метров на десять: ничего, подождут немного. В конце концов, это его законный день в Адирондаках.

Через несколько минут Стоун достиг вершины и, немного пригнувшись под лопастями пропеллера, подбежал к вертолету.

— Извини за вторжение, Чарли, — сказал пилот, стараясь перекричать рев мотора.

Усаживаясь на переднее сиденье, Стоун одобряюще улыбнулся, покачал головой, надел наушники с голосовым усилителем и ответил:

— Ну, это не твоя вина, Дейв, — он пристегнулся ремнем.

— Только что, приземляясь здесь, я нарушил несколько пунктов «Правил полета», — раздался в наушниках тонкий металлический голос пилота. Вертолет начал взлетать. — Мне кажется, это нельзя назвать даже «приземлением вне посадочной зоны». Никогда не думал, что я на это способен.

— А что, «мама» не могла подождать до вечера? — мрачно спросил Стоун.

— Я только выполняю приказ, Чарли.

— Как, черт возьми, им удалось меня найти в горах?

— Не знаю, Чарли. Мое дело — только забрать тебя отсюда.

Стоун улыбнулся. Он не переставал удивляться изобретательности своего начальства. Откинувшись на спинку, он расслабился и приготовился получать удовольствие от полета. Судя по всему, отсюда до вертолетной площадки в Манхэттене около часа лета.

Вдруг он резко выпрямился:

— Эй, а моя машина? Я оставил ее там, внизу…

— О ней уже позаботились, — с готовностью ответил пилот. — Знаешь, Чарли, произошло что-то действительно очень важное.

— Они удивительно предусмотрительны, — с оттенком зависти и восхищения сказал Стоун, ни к кому особенно не обращаясь. Затем он откинулся на спинку и прикрыл глаза.

2

Нью-Йорк

Стоун поднялся по ступенькам красивого дома из красного кирпича в тихом квартале Ист-Сайда.

День близился к концу, но солнце еще заливало все вокруг янтарным чувственным светом, характерным для Нью-Йорка в эти предвечерние часы. Он вошел в фойе с высоким потолком и мраморным полом и нажал кнопку у единственной двери.

Переминаясь с ноги на ногу, он подождал, пока с помощью камеры, предусмотрительно установленной на стене, будет идентифицирована его личность. Стоуна всегда раздражали все эти изощренные меры предосторожности в Фонде, но, один раз увидев дешевые серые паласы и бесконечные коридоры учреждения в Лэнгли, он возлюбил это место и теперь был готов упасть на колени и славить его.

Фонд, названный каким-то бездельником из ЦРУ, помешанным на греческой мифологии, «Фондом Парнаса», являлся секретным отделом Центрального разведывательного управления. В обязанности Фонда входил анализ наиболее засекреченных дел управления. По ряду причин, а больше всего потому, что бывший директор ЦРУ счел нерациональным помещать все службы управления в Лэнгли, штат Вирджиния, «Фонд Парнаса» расположился в красивом пятиэтажном доме на 66-й улице в Нью-Йорк Сити. Здание было оснащено специальными приборами, делающими невозможным любой способ подслушивания.

Программа Фонда финансировалась очень щедро. Она была начата под руководством Уильяма Колби после того, как Сенатский Комитет по разведке в результате слушаний 1970 года вынес решение о разделе ЦРУ. Колби признавал необходимость привлечения новых сил с целью усовершенствования разведывательной системы, традиционно считавшейся ахиллесовой пятой ЦРУ. Много воды утекло с тех пор, когда Колби руководил Фондом, и на его развитие было выделено всего несколько миллионов долларов. Колби сменил Уильям Кейзи, за ним пришел Уильям Уэбстер, да и стоит Фонд теперь намного дороже, в сотни раз дороже.

Были наняты двадцать пять специалистов экстракласса, которым платили огромные деньги. Это был цвет американской разведки. Они работали в Пекине, Латинской Америке, НАТО.

Предметом работы Чарли Стоуна был Советский Союз. Он был специалистом по Кремлю, хотя сам считал свое занятие столь же научным, как гадание на кофейной гуще. Руководитель его программы Сол Энсбэч часто говорил, что Стоун гений, но Чарли этого мнения не разделял. Он вовсе не был гением, ему просто нравилось решать запутанные задачи, нравилось складывать вместе крупицы информации, казавшиеся на первый взгляд абсолютно несопоставимыми, и рассматривать их, пока не вырисовывалась ясная картина событий.

Но, несомненно, специалистом он был отличным. Как лучшие бейсболисты чувствуют биту, так Стоун почти интуитивно понимал стиль работы Кремля, что само по себе было загадкой природы.

Именно Чарльз Стоун в 1984 году предсказал выход на политическую арену никому неизвестного кандидата в члены Политбюро по имени М. С. Горбачев в то время, как все остальные специалисты американской разведки делали ставку на других, более влиятельных людей и старших по возрасту. Это была легендарная операция АОП № 121. АОП было аббревиатурой «Аналитической оценки Парнаса». Эта работа Стоуна была очень высоко оценена теми четырьмя-пятью людьми, которые о ней знали.

Как-то раз Стоун, между делом, в сносках к своему донесению высказал предположение о возможном расположении Генсека к Горбачеву, возникшем при встрече. Этот вывод был сделан на основе высказываний Леонида Ильича Брежнева, по обыкновению не скрывавшего своих эмоций. Стоун чувствовал, что это может стать решающим для политической карьеры Горбачева, который был намного больше ориентирован на Запад, чем все его предшественники. Намного позже Стоун с удовольствием наблюдал сцену, подтвердившую его мысль, — на Красной площади Рейган дружески приобнял Горбачева. Ерунда, конечно, но на таких мелочах основывается международная дипломатия.

Разрушение Берлинской стены явилось неожиданностью для всех в ЦРУ, и Стоун не был исключением. Но, фактически, по сообщениям из Москвы, которые ему приходилось анализировать, и перехваченной управлением информацией, он теоретически предсказывал возможность такого поворота событий.

Это была, конечно, всего лишь догадка. Но когда все произошло так, как говорил Стоун, за ним окончательно укрепилась репутация одного из самых ценных сотрудников управления.

Все удачи Чарли были, разумеется, результатом не только его сверхъестественной интуиции, но и кропотливой работы. Стоуну приходилось оценивать и взвешивать любой слух, любую сплетню, переданную из Москвы. Нельзя было игнорировать даже самую незначительную информацию.

Вот, например, вчера утром он получил сведения о том, что один из членов Политбюро, давая интервью французской газете «Монд», намекнул, что ожидается смена партийного руководства; определенный партсекретарь оставит пост, что будет означать взлет другого, приверженца гораздо более жесткой линии и ярого врага всего американского. Так вот, Стоун узнал, что изображение дававшего интервью члена Политбюро незадолго до этого было вырезано из групповой фотографии, помещенной в «Правде». Это могло означать только одно: он явно мешал кому-то из его коллег. На этом основании Стоун сделал вывод, что, вернее всего, бедолага просто делает из мухи слона. Точность прогнозов Стоуна не была абсолютной, но в девяти случаях из десяти он оказывался прав, а это было чертовски хорошим результатом. Чарли считал свою работу невероятно увлекательной и обладал настоящим талантом сосредоточиваться, когда это было необходимо.

Наконец раздалось легкое жужжание, он сделал шаг вперед и распахнул внутреннюю дверь.

Пройдя через вестибюль с выложенным черно-белым кафелем полом и поднявшись по широкой лестнице, Стоун увидел секретаршу, ожидающую его.

— Уже вернулся, лапуля? — спросила Кони, сухо покашливая, и тотчас же разразилась надсадным бронхиальным кашлем. Это была крашеная блондинка лет пятидесяти с жалкой потугой сойти за двадцатипятилетнюю хотя бы по манере одеваться. Она была разведена, непрерывно курила ментоловые сигареты «Кул» и всех мужчин «Парнаса» называла «лапулями». У нее был вид женщины, каких обычно видишь сидящими у стойки бара. Работа у нее была не слишком сложная: обычно она сидела за своим столом и принимала документы, которые приносили секретные посыльные из управления, или болтала по телефону с друзьями. Но, как ни странно, она была очень осмотрительна и осторожна и железно выполняла свои обязанности, обеспечивая связь «Парнаса» с Лэнгли.

— Не смог пережить разлуки, — на ходу ответил Стоун.

— Неплохой прикид, — Кони широким взмахом указала на его грязные джинсы, измазанный свитер и ярко-зеленые альпинистские ботинки фирмы «Скарпа».

— Это же маскировка, Кони. Разве тебя не предупредили? — ответил Стоун, проходя мимо нее по длинному восточному ковру, который тянулся по всему коридору к кабинету Сола Энсбэча.

Он прошел мимо своего собственного кабинета, у двери которого сидела его личная секретарша Шерри. Она родилась и большую часть жизни прожила в Южной Каролине, но, проведя десять лет назад лето в Лондоне, умудрилась каким-то образом приобрести настоящий британский акцент. Увидев Чарли, она удивленно подняла брови. Он жестом выразил обреченность.

— Долг требует.

— Понятно, — ответила она тоном западной официантки.

Глава «Фонда Парнаса» Сол Энсбэч сидел за большим столом красного дерева. Когда вошел Стоун, он быстро поднялся и подал ему руку.

— Сожалею, что пришлось прервать твой отдых, Чарли.

Это был крупный, мускулистый мужчина лет шестидесяти с «ежиком» волос стального цвета и в очках в толстой оправе. О таких обычно говорят, что они растяпы.

— Ты же отлично знаешь, что я бы этого никогда не сделал, если бы не действительно экстренные обстоятельства, — Сол жестом пригласил Стоуна присесть на черное деревянное кресло «Нотр-Дам», стоящее у стола.

Когда-то Энсбэч был защитником команды «Нотр-Дам», и он всегда сильно отличался от добропорядочных и осторожных типов, которыми кишела ЦРУ, настоящих представителей интеллектуальной элиты.

Очевидно, именно поэтому они отослали его в Нью-Йорк управлять «Парнасом». Но, как у большинства служащих ЦРУ его поколения, одежда Энсбэча была гораздо больше в стиле выпускника старейшего американского университета, чем одежда ректора Гарварда: голубая рубашка, застегнутая на все пуговицы, репсовый галстук и темный костюм, должно быть, от Дж. Пресса.

Вошедшему в кабинет Сола в первую очередь бросался в глаза большой мраморный камин высотой более полуметра. Сейчас комната была залита желтыми лучами заходящего солнца, проникающими через двойные звуконепроницаемые стекла окон.

Они встретились впервые, когда Стоун был студентом последнего курса Йельского университета.

Он тогда посещал семинары по советской политике. Их проводила крупная шумная женщина, которая эмигрировала из России после второй мировой войны. Чарли был гордостью своей группы. На этих семинарах, изучая то, что когда-то погубило его отца, он был действительно на своем месте. Это был первый предмет в университете, который сильно заинтересовал его, юный Чарли делал большие успехи.

Однажды после уроков преподавательница попросила Стоуна пообедать с ней в частном клубе «У Моли» на Йорк-стрит, в котором профессора обычно ели свои гренки с сыром и жаловались друг другу на задержки выплат гагенгеймовских дотаций. Она хотела, чтобы он встретился и поговорил с одним из ее друзей. Смущенный Чарли явился в клуб в синем костюме и рубашке с галстуком студента Йельского университета, грозившем вот-вот удушить его.

Рядом с преподавательницей за низким деревянным столом сидел высокий, стриженный под «ежик» мужчина в больших темных очках. Он представился как Сол Энсбэч. Большую часть вечера Стоун никак не мог понять, для чего его пригласили. Они болтали о России, о советском правительстве, о международном коммунизме и т. д. и т. п. И только потом он понял, что это была не пустая болтовня, что Энсбэч, который сначала представился служащим госдепартамента, просто проверял его знания.

Когда подали кофе, преподавательница извинилась и ушла. Вот тут-то Энсбэч и сделал первую попытку завербовать Стоуна на разведывательную работу, пока не давая никаких разъяснений о ее характере. Энсбэч знал, что Чарли был сыном печально знаменитого Элфрида Стоуна, обвиненного в измене родине во времена маккартизма. Но ему было наплевать на это, так как перед ним сидел блестящий молодой человек, обладающий поистине сверхъестественными способностями к оценке современной внешней политики многих стран и особенно Советского Союза. И, кроме того, этот юноша был крестником легендарного Уинтропа Лемана.

Чарли, который интуитивно считал ЦРУ чем-то зловещим, отказался.

Пока он учился в университете, Энсбэч звонил ему несколько раз с тем же предложением, но неизменно встречал вежливый отказ. И только спустя несколько лет, уже когда Чарльз Стоун сделал блестящую карьеру советолога и преподавал в университете Джорджтауна, Сол позвонил опять. На этот раз Чарли сдался и согласился. Дело в том, что времена изменились, и ЦРУ уже не казалось таким уж одиозным учреждением, как несколько лет назад. Кроме того, разведывательная служба привлекала Стоуна все больше; и он знал, что теперь, с его незапятнанной репутацией, ему уже можно заняться этим делом.

Стоун изложил свои требования и условия: он оставлял за собой право работать, сколько захочет (и уходить в горы, как только пожелает), и не переезжать в Вашингтон, а остаться в Нью-Йорке. Столица, с ее правительственными зданиями и невероятно скучными белыми торговыми центрами, вызывала у Чарли содрогание, не говоря уж о мрачных, старых зданиях ЦРУ в Лэнгли. Кроме того, Стоун потребовал очень высокую зарплату, так как терял все гарантии академической должности.

Но то, чем ему предстояло заниматься, нравилось Чарли настолько, что он был готов работать и даром.

Позже он часто думал о том, что зачастую человек и не подозревает, как своевременное решение может изменить его жизнь.


Сол подошел к массивным двустворчатым дверям красного дерева и прикрыл их поплотнее, подчеркнув этим важность предстоящего разговора.

— Для тебя будет лучше, если дело действительно окажется очень важным, — с деланной угрозой сказал Стоун. Он сначала хотел поразглагольствовать, что снять альпиниста со скалы — то же самое, что прервать половой акт в самый неподходящий момент. Но он вовремя понял, что после этого замечания Сол может поинтересоваться, когда Чарли в последний раз виделся со своей женой Шарлоттой, с которой они жили врозь. А Стоуну совсем не хотелось сейчас думать и говорить о ней.

Но стоит только приказать себе не думать о чем-то или о ком-то, начинаешь сразу вспоминать.

Он видел ее в последний раз…


…Она стоит в прихожей. Рядом навалены сумки и чемоданы: она едет в Москву. У нее странные глаза: слишком сильно накрашенные, как будто обычное чувство меры изменило ей на этот раз. Она только что плакала. Стоун стоит рядом тоже со слезами на глазах. Он протягивает к ней руки, он хочет обнять ее, уговорить изменить свое решение, поцеловать ее на прощанье.

— А теперь-то ты хочешь меня поцеловать, — говорит она печально, отвернувшись от него. — Теперь-то ты не против меня поцеловать, не против…


Сол опустился в кресло, глубоко вздохнул, достал из ящика стола темно-синюю папку, помахал ею и сказал:

— Мы только что получили кое-что из Москвы.

— Очередная ерунда?

Информация, получаемая ЦРУ из Москвы, состояла в основном из сплетен и необоснованных слухов, советологи управления проводили большую часть рабочего времени, детально анализируя общедоступные сведения.

Энсбэч таинственно улыбнулся.

— Допустим, я тебе скажу, что эту папку видели до сих пор только три человека: тот, кто записал информацию, директор и я. Ну как, впечатляет?

Стоун кивком показал, что по достоинству оценил высокое доверие начальства.

— Я понимаю, что ты далеко не все знаешь о том, каким образом мы получаем информацию, — откинувшись на спинку кресла, произнес Сол. — Я считаю, что сбор и анализ должны проводиться изолированно друг от друга.

— Я согласен.

— Но я уверен, что ты отлично знаешь о том, что после Говарда дела с Россией у нас совсем плохи. — Энсбэч говорил об Эдварде Ли Говарде, сотруднике советского отдела ЦРУ, в 1983 году перешедшем на сторону Москвы и сдавшем при этом практически всю агентурную сеть ЦРУ в Советском Союзе. Управление до сих пор не могло справиться с последствиями этого сокрушительного удара.

— Но ведь мы набрали новых агентов, — заметил Стоун.

— Нет… Одного из них мы оставили, он работал в гараже 9 управления КГБ под кодовым именем «Еж». Он был отличным шофером одного из членов ЦК. Мы давно завербовали его и удерживали хорошими деньгами. В рублях, так как платить ему валютой было слишком рискованно.

— И он за это подслушивал разговоры своих пассажиров.

— У него был магнитофон. Он прятал его под задним сиденьем.

— Парень не промах.

— Ну вот… Как-то раз он заметил, что ему слишком часто приходится ездить поздно вечером за город, возить своего шефа на встречи с другими высокопоставленными чиновниками. Он насторожился. Но, к сожалению, этот растяпа не знал, как пользоваться магнитофоном. Он постоянно настраивал звук на низкие частоты, поэтому качество записей было отвратительным. Мы пытались воспроизвести запись через усилители, но грохот был ужасен. Все же нам удалось разобрать почти все, что они там говорили; но мы не имеем ни малейшего представления, чья это была беседа, кто замешан в этом деле…

— И вы хотите это узнать, — закончил за Энсбэча Стоун, глядя поверх его головы на картинки в красивых рамках с изображениями диких уток и цветы, развешанные по обшитым панелями стенам. Его всегда умиляли попытки Сола сделать свой служебный кабинет похожим на баронское поместье.

— Но, Сол, почему я? Ты ведь мог задействовать кого-нибудь другого, кто был в городе, — он демонстративно закинул ногу за ногу.

Энсбэч вместо ответа подал ему синюю папку. Стоун открыл ее, нахмурился и начал читать.

Несколько минут спустя он взглянул на Сола.

— Я вижу, ты тут подчеркнул места, на которые мне следует обратить особое внимание. Итак, это диалог, — и он начал читать вслух подряд выделенные желтым фломастером фразы, опуская все остальные реплики.

— …Вы уверены?…Ленинское завещание… Один экземпляр был у Уинтропа Лемана… Старый кретин получил его от самого Ленина… Маленький божок… Это невозможно остановить…

Стоун откашлялся и уже от себя сказал:

— Уинтроп Леман… Я думаю, они говорят о моем крестном отце.

— А ты знаешь какого-нибудь другого? — Энсбэч развел руками. — Да, Чарли, это твой Уинтроп Леман.

— Да, — тихо произнес Стоун, — теперь я понимаю, почему ты вызвал именно меня…

Уинтроп Леман, впоследствии ставший его крестным отцом, был советником Франклина Рузвельта, а позже — Гарри Трумэна по вопросам национальной безопасности США. В 1950 году он нанял на работу Элфрида Стоуна, одаренного молодого ученого Гарвардского университета. Отец Чарли стал помощником Лемана. И никогда, даже в позорный период расследований по так называемому «делу Элфрида Стоуна», когда сенатор Джозеф Маккарти выдвинул против него обвинение в предательстве и передаче государственных секретов США Советскому Союзу и дал этому делу широкую огласку, Леман не отказывал Стоуну-старшему в своем покровительстве. Уинтропу Леману, в прошлом государственному деятелю, аристократу, окрещенному средствами массовой информации «филантропом» (что означало просто, что он, невероятно богатый человек, был чрезвычайно щедр), было сейчас 89 лет. Стоун отлично понимал, что, если бы не Леман с его огромным влиянием в кулуарах власти, его бы ни за что не приняли на работу в ЦРУ.

Сол Энсбэч сложил свои крупные, с большими костяшками руки ладонями вместе, как будто собирался произнести молитву, и спросил:

— Ну что, ты понял, о чем они говорили, Чарли?

— Да, — отрешенно ответил Стоун. — О завещании Ленина упоминалось во время слушания дела моего отца в Комитете по расследованию антиамериканской деятельности в палате представителей. Никто никогда не объяснил, что это означает. С тех пор я никогда не слышал об этом завещании, — сам того не желая, Стоун повысил голос. — Должен признаться, что я всегда считал, что…

— Ты всегда считал это какой-то ошибкой, верно? — спокойно спросил Сол. — Очередной уткой, состряпанной каким-нибудь молокососом из Комитета?

— Нет. В том ленинском завещании, о котором я знаю, нет ровным счетом ничего таинственного. Это просто документ, написанный Лениным незадолго до его смерти. В нем он, кроме всего прочего, предупреждал своих коллег об опасности давать слишком большую власть Сталину. Сталин сделал все возможное, чтобы утаить это завещание, но через несколько лет после смерти Ленина о нем каким-то образом всем стало известно. — Стоун заметил, что Сол улыбнулся. — Ты считаешь, они говорят о чем-то совсем другом?

— А ты?

— Вообще-то я тоже так думаю, — согласился Чарли. — Но почему бы вам не запросить дополнительную информацию у этого вашего «Ежа»?

— Потому что два дня назад он был убит.

— Бедный парень… Что, КГБ что-то пронюхал?

— Мы так предполагаем, — Сол дернул плечом. — Во всяком случае, удар был профессиональный. А вот при каких обстоятельствах его убрали — это уже совсем другой вопрос. Об этом мы ничего не знаем.

— И вы хотите, чтобы я при возможности разузнал, что они имели в виду, говоря об этом завещании Ленина? Я правильно тебя понял? Вы хотите, чтобы я поговорил об этом со своим отцом и постарался выведать у него сведения обо всем этом? Нет, Сол, мне ваша идея совсем не нравится.

— Чарли, ведь тебе известна печальная судьба твоего отца. А ты когда-нибудь задавался вопросом, почему это все тогда произошло?

— Я думаю об этом постоянно, Сол…


…Я думаю об этом постоянно.

Элфрид Стоун, специалист по истории Америки двадцатого столетия, был когда-то настоящим светилом в этой области. Но это было давно, очень давно, до 1953 года, когда и произошло то, что перевернуло всю его жизнь. С того времени он уже почти не печатался, а в последнее время еще и начал злоупотреблять спиртным. Он стал — это клише, но в данном случае очень удачное — жалкой тенью самого себя.

Когда-то, еще до рождения сына Чарли, Элфрид Стоун был талантливым молодым преподавателем и одаренным ученым. В 1950 году, когда ему было тридцать лет, его пригласили работать в Белый дом, у президента Трумэна. К тому времени Стоун был уже обладателем Пулицеровской премии за выдающиеся заслуги в изучении истории США послевоенного периода. Джеймс Брайент Конант, ректор Гарвардского университета, предложил ему место декана факультета искусствоведения и естественных наук, но Стоун-старший предпочел уехать в Вашингтон. Сенатор Леман, один из советников Трумэна, переизбранный на новый срок из администрации Франклина Рузвельта, прослышал о восходящей звезде Гарвардского университета и пригласил его работать в Белый дом. Стоун принял приглашение.

Судя по его успехам, он мог бы стать национальной знаменитостью. А он вместо этого вернулся, совершенно уничтоженный, в Гарвард в 1953 году и остался там только благодаря терпимости и либерализму тамошнего руководства. Он так и не сделал ничего сколько-нибудь значительного с этого времени.

Чарли Стоуну было десять лет, когда он впервые узнал о злополучной судьбе своего отца.

Однажды, возвратившись из школы, мальчик обнаружил открытой дверь отцовского кабинета, заставленного книжными шкафами. В комнате никого не было. Он начал выискивать что-нибудь интересное, но ничего не нашел и уже собирался бросить эту затею и уйти, когда обнаружил на письменном столе большой альбом в кожаном переплете с газетными вырезками. Открыв его, маленький Чарли быстро осознал важность своей находки. Сердце его забилось учащенно, и он внимательно, со смешанным чувством вины и удовольствия начал пролистывать статьи.

Это была подборка вырезок из газет пятидесятых годов. Все статьи были посвящены его отцу, то есть той части его жизни, о которой Чарли до сих пор ничего не знал. Одна из заметок из журнала «Лайф» была озаглавлена «Запутанное дело Элфрида Стоуна»; в другой, из нью-йоркской «Дейли ньюс», его отца называли «красным профессором». Поглощенный чтением, мальчик перелистывал пожелтевшие страницы, пахнущие бумажной плесенью и ванилью. В его мозгу начали всплывать и складываться воедино подслушанные мимоходом фразы; то, что он слышал об отце от других людей, — неприятные, мерзкие слова, обрывки родительских ссор в спальне. Однажды кто-то нарисовал красной краской серп и молот на фасаде их дома. Несколько раз какие-то люди разбивали камнями кухонное окно. Только сейчас Чарли понял причину всего этого.

Отец, конечно, вернулся в кабинет совершенно неожиданно для мальчика и застал его читающим вырезки. Взбешенный, он подошел к столу и захлопнул альбом.

На следующий день его мать — стройная, темноволосая Маргарет Стоун — усадила Чарли рядом с собой и дала ему краткий приукрашенный отчет о событиях 1953 года. Она рассказала о существовавшем тогда так называемом «Комитете по расследованию антиамериканской деятельности», очень влиятельной организации, и о жившем в те годы ужасном человеке по имени Джозеф Маккарти, считавшем, что Америка просто кишит коммунистами, и утверждавшем, что они есть везде, даже в Белом доме. Твой отец, сказала она, был очень известным человеком, советником президента Трумэна, и он оказался замешанным в борьбу Маккарти и президента, который просто не мог уследить за всем сам. Маккарти сфабриковал дело, его рассмотрели на Комитете, и Элфрид Стоун был назван коммунистом и обвинен в шпионаже в пользу России.

— Это все ложь, — сказала мать. — Это все ложь, но наша страна тогда переживала трудные времена, и людям хотелось верить, что все их беды закончатся, как только будут истреблены шпионы и коммунисты. Твой отец был невиновен, но у него не было доказательств, понимаешь…

И Чарли задал неопровержимо логичный вопрос десятилетнего мальчишки:

— Но почему он ничего не сказал? Почему он не боролся с ним? Почему?


— А ты когда-нибудь задавал этот вопрос своему отцу?

Энсбэч взял керамическую кружку, стоявшую на куче зеленоватых бумаг, отпечатанных на принтере, и отхлебнул из нее. Стоун был уверен, что в нее налит холодный кофе.

— Только однажды, еще в детстве. Но мне сразу дали понять, что это не моего ума дело. Ты же знаешь, о таком как-то не принято расспрашивать.

— Но позже, когда ты стал уже совсем взрослым… — начал Энсбэч.

— Нет, Сол, я не спрашивал. И не буду.

— Слушай, Чарли, мне очень неловко говорить с тобой об этом. Использовать твои отношения с отцом и Уинтропом Леманом в служебных целях… — Он снял очки в черной оправе и начал протирать их специальной бумагой «Клинекс», которую достал из коробочки, хранившейся в одном из ящиков стола. Он как-то весь съежился и, продолжая сосредоточенно тереть стекла, добавил: — Разумеется, если бы не погиб наш агент, мне бы не пришлось просить тебя ни о чем. И я отлично знаю, что это не входит в обязанности аналитика, для выполнения которых мы тебя наняли. Но ты — наша последняя надежда, и если бы все это не было настолько серьезно…

— Нет, Сол, — твердо сказал Стоун, испытывая непреодолимое желание закурить. Но он бросил курить в тот день, когда уехала Шарлотта. — Кстати, Сол, хочу напомнить тебе, что я не оперативник. Так, на случай, если вам еще что-нибудь придет в голову.

— Черт побери, Чарли, ведь, узнав, что означает это завещание Ленина, ты смог бы, вернее всего, ответить на вопрос, почему в 1953 году твой отец был брошен в тюрьму. — Энсбэч скомкал бумажку и надел очки. — И если ты не хочешь сделать это ради управления, то я подумал, что ты…

— Я и не знал, что вы проявляете такую заботу о личной жизни ваших работников, Сол. — Стоун почувствовал острую обиду на Энсбэча за упоминание о его семейных делах.

Сол не ответил, разглядывая кипы бумаг перед собой и нервно пробегая пальцами по краю старого стола. Минутная пауза показалась Стоуну вечностью.

Затем Энсбэч поднял глаза, и Чарли заметил, что они воспалены и что выглядит Сол очень уставшим. Энсбэч медленно заговорил:

— Я не показал тебе последнюю страницу стенограммы, Чарли. Не потому, что я тебе не доверяю, разумеется… — Он взял листок, лежавший перед ним на столе вниз текстом, и подал его Стоуну.

На документе стояла печать «Только для „Дельты“». Это означало, что только некоторые люди из высших кругов американского правительства могли иметь к нему доступ.

Стоун пробежал его глазами, затем начал читать еще раз, медленнее. У него буквально отвисла челюсть от удивления.

Сол заговорил, растягивая слова, как будто это причиняло ему боль:

— Тебе известно, что у Горбачева с того времени, как он стал Генеральным секретарем, были большие проблемы с Политбюро. Ты знаешь это лучше других, ведь ты предсказывал это много лет назад. — Он прижал ладони к уставшим глазам и помассировал их. — Затем все эти беспорядки в Восточной Европе… У него много врагов. А ведь переговоры на высшем уровне — это вопрос уже нескольких недель. Президент США поедет в Москву и я подумал, что это жизненно важно.

Лицо Стоуна пылало, он кивал в знак согласия со всем, что говорил Энсбэч.

— И если бы мы смогли узнать, что означает это ленинское завещание, то мы смогли бы установить, кто участвовал в этом разговоре и каковы их мотивы. — Голос его звучал все тише, он задумался.

Энсбэч пристально, с каким-то лихорадочным напряжением смотрел на Стоуна. Затем он спросил тихо, почти шепотом:

— Ты понял эту стенограмму так же, как я, верно?

— А ее невозможно понять иначе. — Стоун прислушался к слабым звукам печатной машинки, долетающим из холла внизу и невесть как проникшим сквозь массивные двери. Несколько минут он молча рассматривал на стене аккуратный геометрический рисунок из солнечных лучей, прошедших через планки жалюзи. — Эти люди — кто бы они ни были — замышляют в скором времени совершить первый государственный переворот в истории Советского Союза.

— Да, речь на этот раз идет о перевороте в стране, а не в Кремле, — согласился Сол, покачивая головой, как будто он не хотел, не мог поверить в это. — Не просто переворот в Кремле, а нечто неизмеримо более страшное. Ты со мной согласен?

— Слушайте, Сол, — сказал Стоун, не отрывая взгляда от стены, — если эти сведения точны, то речь идет о падении всего правительства. О всеобщем кровавом хаосе. Об опаснейшем перевороте, который может изменить весь мир. — Он перевел взгляд на Сола. — Вы знаете, это даже любопытно, — тихо добавил он. — На протяжении многих лет мы размышляли о том, возможно ли такое вообще. Мы пытались представить себе те ужасные события, которые произошли бы, если бы власть, десятками лет удерживаемая в Кремле, однажды была захвачена другой, более опасной группировкой. Об этом было много разговоров, настолько много, что казалось, мы уже свыклись с этой идеей. А сейчас… вы знаете, одна мысль об этом приводит меня в ужас.

3

Москва

«Дача» — не очень-то подходящее название для роскошного трехэтажного каменного сооружения, спрятавшегося в сосновой роще в городке Жуковка, в двухстах километрах на запад от Москвы. В Жуковке расположены дачи наиболее влиятельных представителей советской элиты, а именно эта принадлежала одной из самых важных персон Советского Союза.

Он сидел за круглым обеденным столом в просторной комнате с низким потолком в компании одиннадцати человек. Стены столовой были сплошь завешаны иконами, тускло мерцающими в неярком янтарном свете. Стол был заставлен хрусталем фирмы «Лолик», лиможским фарфором, икрой и гренками, всевозможными свежайшими овощами, цыплятами табака и французским шампанским. Словом, с первого взгляда можно было понять, что это был стол одного из власть придержащих.

Комната была оснащена подслушивающими приборами с широкодиапазонными анализаторами, способными уловить радиоволны любой частоты. Несколько крошечных громкоговорителей, вмонтированных под потолком, издавали непрерывное тонкое шипенье, которое должно было расстроить любой прибор. Так что ни одно слово, произнесенное тут, не могло быть подслушано.

Каждый из двенадцати человек, сидящих за столом, занимал сейчас или раньше высочайшее положение в советском правительстве — от руководящих постов ЦК до командных должностей в Советской Армии и Главном разведывательном управлении. И все они были членами небольшой группы избранных, названной неожиданно мирным и заурядным словом «Секретариат». Между собой, неофициально, они называли это сообщество «Московским клубом». Их объединял неистовый, но тайный фанатизм: беззаветная преданность советской империи, которая, похоже, с каждым днем разваливалась все больше и больше. И поэтому все они со все возрастающей силой ненавидели нынешнее кремлевское руководство во главе с Горбачевым и тот ужасный путь, по которому страна развивалась в последние годы.

За обедом шел обычный для этого круга разговор. Они говорили об упадке Российской империи, о невообразимом хаосе, в который вверг страну Михаил Горбачев. Все они были обычными московскими бюрократами, рассудительными и солидными. Но тут, в этой комнате, они подогревали друг в друге и без того кипящую ненависть и страх перед будущим. Тем более, что поводов для этого было предостаточно.

Берлинская стена была снесена. От Варшавского договора осталось только название. Восточной Германии больше не существует. Один за другим, подобно карточным домикам, разлетающимся от легкого дуновения, разваливались управляемые Советами прокоммунистические государства социалистического блока. Прага и Будапешт, Вильнюс и Варшава превратились в настоящие сумасшедшие дома. Люди выходят на демонстрации, требуя уничтожения коммунистического диктата. Ленин и Сталин перевернулись бы в гробу, если бы им довелось увидеть, что натворил Михаил Горбачев.

И в самом Советском Союзе республики одна за другой выступают против советских законов.

Огромная империя, созданная Сталиным, когда-то великая и могущественная, распадалась на части. Это был настоящий кошмар.

Ефим Фомин, один из членов «секретариата», экономист, изгнанный из Политбюро за откровенные правые взгляды, был в этот вечер удивительно откровенен. Сейчас он являлся членом ЦК, отвечал за промышленное планирование. Это давало ему право высказываться очень уверенно и резко.

— Экономическая политика Горбачева просто разрушительна, — заметил он. Это был приземистый мужчина с гривой седых волос. Его отличала способность говорить, почти не шевеля губами. — Наша экономика разваливается, это совершенно очевидно. Коммунистическая партия утратила свою руководящую роль. Этот человек разрушает страну изнутри.

Сразу после обеда должен был выступать полковник Геннадий Рязанов, выполняющий в «секретариате» обязанности координатора. Это был бледный и худой человек, начальник отдела ГРУ. Он выглядел очень усталым: последние несколько недель Рязанов практически не отдыхал. Он был женат, имел четырех детей. Все они время от времени задавали ему один и тот же вопрос: когда же он будет меньше работать и проводить больше времени со своей семьей? Его начальнику было отлично известно, что Рязанов часто задерживается на работе, даже тогда, когда в этом не было особой необходимости. Он зачастую задавал себе вопрос: в чем же причина? Может, сложности с супругой? Или заболел ребенок? Но только люди, сидящие за обеденным столом на роскошной даче в Жуковке, знали, во имя какой цели Рязанов тратил столько времени и нервов. Впрочем, это было известно и еще одному, главе «секретариата», отсутствовавшему на этом заседании. А целью его было осуществление плана, который и обсуждался в столовой. Полковник Рязанов был невероятно нервозен и педантичен. Любые ошибки и просчеты вызывали у него ненависть и отвращение. Каждое утро он мучился от несварения желудка, и его обед в этот вечер остался нетронутым.

Выступая после обеда перед единомышленниками, он время от времени поглядывал в свои аккуратно перепечатанные записи, лежащие перед ним рядом со стаканом воды. Но в основном оратор говорил от себя, импровизируя.

— Общеизвестен факт, что на Западе — да и практически во всем мире — советское правительство считается способным не допустить государственного переворота. — Губы Рязанова искривились в слабой саркастической улыбке. Ораторским талантом он не обладал, и те из присутствующих, кто хорошо знал его, поняли, что он долго готовился к своей речи. — Даже несмотря на то, что сейчас наблюдается укрепление демократических тенденций. Вот, например, Верховный Совет то и дело налагает вето на изданные Кремлем законы. Я считаю, что мы могли бы извлечь из всего этого выгоду.

Он сделал длинную паузу и обвел глазами сидящих за столом, стремясь обеспечить еще большее внимание к своей речи. Затем он продолжил, постукивая легонько карандашом по листку бумаги. Среди слушателей послышался тихий ропот: оратор распространялся уже слишком долго.

— Каковы конкретно ваши предложения? — перебив докладчика, сквозь зубы спросил Фомин.

— Мои соображения основываются на том, что реальность не всегда соответствует ожиданиям. — Рязанов бросил на него взгляд человека, страдающего от постоянного и мучительного несварения желудка. — Именно это поможет нам. Я думаю, что если я скажу, что больше ждать ни в коем случае нельзя, думаю, со мной согласятся все. Необходимы экстренные меры… Но политическое убийство было бы в данной ситуации нелогичным. Подобный акт вызвал бы ответный удар со стороны правительства. Страна стала бы еще более неуправляемой. Конечно, найдутся люди, которые скажут, что если отрезать голову, то тело погибнет. Но ведь голова это не один Горбачев… Это все поддерживающие его члены Политбюро и руководства. И смерть одного человека не заставит их утихомириться. Боюсь, что совсем наоборот…

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким стуком карандаша докладчика по стопке бумаг. Он явно пытался воздействовать на тех, кого еще не полностью убедил в правоте своих слов. В глубине души он больше всего в данный момент хотел оказаться дома, поужинать вместе с семьей, поиграть с младшим сыном Лешей. Хотя в это время мальчик наверняка уже спит… Он почувствовал, как желудочная кислота подошла к самому горлу, но бодро продолжил: — Наш план очень удачен, хотя осуществить его, конечно, будет нелегко. Политические убийства редко удаются, а в «несчастные случаи» сейчас никто не верит. Но весь мир убежден, и убежден твердо, в том, что терроризм существует везде, даже в Москве.

— А все ли присутствующие здесь уверены, что сведения о нашем плане не попадут в руки КГБ или ГРУ? — спросил один из сидящих за столом, тоже сотрудник ГРУ. Его звали Иван Цирков. Это был невысокий человек с маленькими глазами и высоким голосом. Внешне он немного напоминал Ленина, только без бороды.

Рязанов выпучил глаза от безумного желания ответить на заданный вопрос. Но прежде чем он успел что-либо сказать, начальник 8-го отдела Первого главного управления КГБ Игорь Кравченко прочистил горло и негромко произнес:

— В нашей конспиративной системе произошел сбой.

В мертвой тишине комнаты повисло почти осязаемое чувство ужаса. Рязанов внутренне содрогнулся.

— И виновник всего этого — товарищ Морозов, — кагебист пальцем указал на одного из своих единомышленников, члена ЦК Петра Морозова. — Мои люди узнали, что ваш шофер работал на ЦРУ.

— Что?! — в ужасе вскричал тот. Это был простоватый блондин, выходец из крестьянской семьи, о чем он очень любил напоминать окружающим. — Но вы же сами уверяли нас, что все шоферы прошли доскональную проверку!

— Мы, конечно, сделали все, что необходимо в данной ситуации, — резко ответил Кравченко. — Его убрали. Но мне необходимо знать, не обсуждали ли вы при нем чего-нибудь такого…

— Нет-нет-нет. Конечно же, нет. — Морозов протестующе замахал пухлыми руками, которые никогда не выполняли более тяжелой работы, чем перекладывание бумаг из одного ящика стола в другой. — Когда мы с Ефимом Семеновичем разговаривали в машине, — Ефим Семенович, услышав свое имя, поджал губы, — мы всегда поднимали панель. Мы отлично знаем, что доверять нельзя никому, кроме присутствующих в этой комнате.

Полковник Рязанов почувствовал, что кровь прилила к лицу, но сдержал гнев: он знал, что криком многого не достигнешь. Постукивая карандашом по столу, полковник как можно мягче заметил:

— Да, вы убрали этого человека. Но ведь мертвого нельзя допросить!

— Вы, конечно, правы, это большое безобразие, — спокойно ответил Кравченко. — Я согласен, наши люди явно перестарались. Слишком нетерпеливы. Но я же не мог допустить, чтобы его допрашивали на Лубянке. Я считаю, то, что произошло, лучше того, что могло бы произойти, если бы на Лубянке узнали о нашем существовании. Во всяком случае, я удовлетворен тем, что существование «секретариата» осталось в тайне.

— А американцы?! — почти пропищал Цирков. — Если хоть что-нибудь стало им известно, мы в большой опасности!

— Именно наши американские друзья уведомили нас о том, что этот человек работает на них. Они больше, чем кто-либо, заинтересованы в том, чтобы держать в секрете связь с нами, — многозначительно сказал Кравченко.

— Но как мы можем быть уверены, что наши планы уже не стали кому-нибудь известны? — с дальнего конца стола донесся сердитый голос Морозова.

Кравченко был невозмутим.

— Об этом мы позаботились. Думаю, проблем не будет.

— Что, опять «мокрые дела»? — спросил Цирков.

— Только в случае крайней необходимости. Но все будет сделано так, что комар носа не подточит.

— Тогда давайте перейдем непосредственно к обсуждению нашего плана. Итак, что же произойдет 7 ноября? — начал Михаил Тимофеев, энергичный плотный военный. — Наши силы будут приведены в состояние боевой готовности. Но каков же будет предлог для выступления?

Полковник Рязанов нервно вздохнул. Ему хотелось изложить свой тщательно разработанный план не так скомканно. Он вообще не любил говорить просто и обожал длинные предисловия. Кроме того, ему страшно не понравилось, что его гениальный доклад был прерван такими неприятными новостями. Он медленно и с огромным количеством деталей продолжил свою речь. Слушали его очень внимательно. Когда Рязанов закончил, с дальнего конца стола донесся голос Фомина:

— Этот план просто великолепен. Да, он ужасен, но великолепен.

4

Нью-Йорк

Все в квартире напоминало Стоуну о жене.

Это была роскошная квартира в старом и дорогом кооперативном доме в районе Центрального парка. Совладельцы дома — три мрачных адвоката, бывший актер, любимец дам, две сестры, жившие там, казалось, с незапамятных времен, — были знамениты тем, что отвергали большинство квартиросъемщиков.

Стоун так никогда и не смог понять, как это им с Шарлоттой удалось понравиться этим людям. Видимо, немалую роль сыграло то, что они выглядели симпатичной и респектабельной парой: он — уважаемый молодой служащий государственного департамента (так было сказано совладельцам дома); она — известный телерепортер. Кроме того, оба они (благодаря «Парнасу», хотя об этом никто не знал) были весьма состоятельными людьми.

Дом был построен в викторианском стиле, но его красота была испорчена чудовищными зеркалами, пестрыми обоями и всякими позолоченными кухонными приспособлениями: у бывшего владельца было очень много денег и очень мало вкуса.

Пока Шарлотта сидела без работы, она абсолютно все переделала. Теперь это была действительно шикарная, очень удобная и несколько необычная квартира. Начиналась она с отделанной панелями прихожей с полом из зеленого итальянского мрамора. Затем шла уютная гостиная, заставленная книжными шкафами и креслами в стиле лорда Мельбурна и Людовика XV. В спальне стоял фламандский шкаф красного дерева и деревянный комод времен королевы Анны, купленный Шарлоттой по случаю на блошином рынке в западном Массачусетсе. Черные ящички на кухне сияли чистотой и напоминали о Шарлотте больше, чем все остальное.

Стены библиотеки были бордового цвета. Во встроенном шкафу стояло первое издание полного собрания сочинений Набокова, у двери красовался небольшой столик русской работы из черного дерева, инкрустированный красным деревом и украшенный позолотой. На стене висел роскошный ковер, у окна стояло кожаное библиотечное кресло, подаренное Стоуну в день свадьбы Уинтропом Леманом. Леман же получил его от Уинстона Черчилля в знак благодарности за помощь в лендлизе.

Шестнадцать лет они жили с Шарлоттой вместе, и вот — неужели прошло уже полтора года с того ужасного дня? — она оставила его. С тех пор квартира казалась пустой и осиротевшей.

Иногда, лежа в постели, которую он так долго делил с Шарлоттой, Чарли, уткнувшись лицом в подушку, улавливал запах ее духов, легкий и эротический аромат гордении. И тогда он мог долго лежать без сна, уставясь в потолок и вспоминая их совместные ночи. Он высчитал, что их было 5870.


Он очень часто вспоминал о ней, и чаще всего эти воспоминания вызывали в нем чувство вины.

В этой женщине непостижимо переплелась детская ранимость и удивительная необузданность. Чарли заметил это в тот момент, когда увидел ее впервые в жизни. Он учился тогда на последнем курсе колледжа. Чарли заметил ее в столовой. Она сидела одна у длинного темного деревянного стола, положив локти на неровную блестящую столешницу, и читала книгу. Вокруг нее весело болтали и смеялись, а она сидела в одиночестве. Но у нее не было вида отрешенности или меланхолии, которые обычно отличают тех, кто сидит одиноко в большой толпе.

Было видно, что ей это нравится.

Она была очень красива: прекрасные золотые волосы до плеч, удивительные голубые глаза с карими крапинками, слишком широко расставленные под выгнутыми бровями. Нижняя челюсть чуточку выдавалась вперед, особенно когда она смотрела на кого-то скептически, а это случалось довольно часто. Когда она улыбалась, — а это было не реже, — на щеках появлялись глубокие очаровательные ямочки. Весной на носу проступали милые веснушки.

Итак, она сидела в студенческой столовой, читая книгу об Уинтропе Лемане. Чарли не удержался и заговорил с ней. Собравшись духом, он выпалил:

— Я бы не стал так уж верить этой книге. Я лично знаком с человеком, которому она посвящена. И я могу сказать, что он в сто раз лучше, чем его описали. — Прием был довольно дешевый и, ясное дело, не сработал. Она взглянула на него и без всякого интереса спросила: «Неужели?» — и продолжила чтение дальше.

— Нет, правда, — настаивал Чарли. — Леман мой крестный отец.

На этот раз она даже не удостоила его взглядом, пробормотав себе под нос что-то очень вежливое, но выражающее откровенное недоверие.

— Вы собираетесь писать о нем?

— Да, но всего лишь научно-политический комментарий. Так что для меня лучше будет не знать никаких подробностей о личных качествах этого человека. Я пишу критическую статью.

— Ну и каковы же ваши соображения?

— Я считаю, что его репутация искусственно раздута. И что на самом деле он вовсе не такой уж великий человек, как о нем говорят. Мне кажется, он самый заурядный дипломат и ловкач, у которого волей судьбы оказалось очень много денег. Он просто оказался в нужном месте в нужное время. — Девушка улыбнулась просто ослепительно, показав очаровательную щелку между верхними зубами, и продолжила: — Так он что, действительно ваш крестный отец?

Несколько дней спустя ему удалось уговорить ее пойти в пиццерию. Она пришла в свитере студентки Йельского университета, как бы давая понять, что это не настоящее свидание, а так, ничего не значащая встреча между делом. Они много шутили и спорили. На каждое самоуверенное высказывание Чарли Шарлотта отвечала своим, почти всегда противоречащим ему замечанием, а потом сразу же смягчала свою задиристость чудесной, чарующей полуулыбкой.

Сердце юноши билось часто-часто. Он ковырял ногтем фольговую этикетку на холодной и мокрой пивной бутылке. Из всего внешнего вида Шарлотты его прежде всего восхищала ее кожа. Она была молочно-белого цвета, а щеки — неизменно розовые, как у очень здорового человека в холодный зимний день.

В тот день он проводил ее до общежития, и они долго неловко стояли в арке у входа.

— Ну, — сказала она, — до свидания.

И тут Чарли заметил, что она тоже очень смущена. Шарлотта стояла перед ним в грациозной балетной позе, непроизвольно выставив вперед одну длинную красивую ногу. И опять она казалась маленькой и очень ранимой девочкой.

— Спокойной ночи, — повторила она, не двигаясь с места.

— Спасибо за вечер, — сказал Стоун.

— Тебе спасибо.

Сердце его бешено забилось, и он спросил:

— А можно мне посмотреть твою комнату? — спросил и сразу почувствовал себя полным идиотом.

— Мою комнату? — она расширила глаза.

Чарли передернул плечами и глупо улыбнулся. Он просто не мог уйти от нее сейчас.

Девушка глубоко вздохнула. Стоун чуть не лишился рассудка, увидев ее смущенную улыбку и услышав тихий, обнадеживающий и полный понимания голос.

— Неужели тебе действительно так уж хочется посмотреть мою комнату.

И в этот момент Чарли окончательно потерял голову, он шагнул вперед и поцеловал ее. Поцелуй длился лишь несколько секунд, но она ответила на него с такой страстью, что Чарли был очень удивлен и восхищен.

Тогда все студенты колледжа слушали «Аэроплан Джефферсон» или «Земляничный будильник», а она завела старую пластинку Бесси Смит. И они танцевали в темноте тесной комнатушки под тихую, лирическую мелодию «Мне нужно немножко сахару».

Той ночью они занимались любовью несколько раз. Она вытягивала длинную белую шею, голова закинута, глаза закрыты, спина пластично изогнута. Красивые розовые щеки блестели от пота и слез восторга, и в момент наивысшего блаженства она взглянула на Чарли. До этого она не открывала глаз и набралась смелости сделать это именно в самый интимный момент.

Следующие несколько месяцев они очень часто занимались любовью, стали неразлучны и почти перестали видеться с друзьями. По утрам они просыпались слишком поздно для завтрака в студенческой столовой и долго лежали голыми в узкой кровати, пили кофе, приготовленный в алюминиевом кофейнике, ели подгоревшие английские булочки с маслом, подогретые на тостере, который Шарлотта прятала под кроватью, и занимались любовью снова и снова.

Почти все свободное время они проводили в спальне девушки, полуодетые, в одних спортивных штанах, которые можно было снять очень быстро, потянув за шнурок на талии. Светлые волосы Шарлотты были постоянно влажными, ее возбуждали даже взгляды Чарли.

Стоун изучал ее, он специализировался на Шарлотте Харпер, он хотел знать о ней все до малейших подробностей. Он узнал, что она приехала из Пенсильвании, из маленького городка недалеко от Айрон-Сити, и что ее родители работали на фабрике пластмасс. Они были поляками второго поколения: фамилия «Харпер» была производной от другого, длинного и труднопроизносимого имени. Они не были бедняками, но всю свою жизнь много и тяжело работали. Поэтому настойчивое стремление Шарлотты непременно учиться в колледже было им совершенно непонятно. Тем более, что ее старшая сестра Марта сразу после окончания средней школы пошла работать на автомобильный завод, повстречалась там со своим будущим мужем и уже родила троих детей. Шарлотта поступила в Питтсбургский университет, но уже на втором курсе решила, что хочет заниматься историей, и, так как все профессора, у которых она мечтала учиться, преподавали в Йеле, она перевелась в Йельский университет.

Стоун даже подумать не мог о том, чтобы расстаться с ней. Даже в совпадении их имен он видел знак свыше, добрый знак, хотя девушка и запрещала ему называть ее Чарли.

Шарлотта была очень-очень добра, и вместе с тем Стоун не знал никого более независимого. Однажды он повез ее в Нью-Йорк, в клуб «Столетие», и познакомил девушку с Уинтропом Леманом. Там она затеяла с этой живой легендой спор об американской политике. Позже Шарлотта сказала Чарли, что старик ей в общем-то очень понравился. А Леман был просто очарован этой красивой и энергичной женщиной. Когда они уже уходили из клуба, он взял Шарлотту за руку и запечатлел на ее щеке сухой, церемонный поцелуй. Чарли не помнил ни одного случая, чтобы старик целовал кого-то на людях.

Когда они учились на последнем курсе, родители Шарлотты приехали, чтобы познакомиться с отцом Чарли. В начале обеда то и дело воцарялась неловкая тишина: ее родители были простые люди, и их стесняло общество профессора Гарвардского университета. Но у Шарлотты был настоящий талант втягивать окружающих ее людей в оживленные разговоры, заставлять их общаться друг с другом. Через какие-то полчаса все уже весело болтали и шутили. Чарли с изумлением наблюдал за происходящим. Иногда ему казалось, что магнетизм его возлюбленной подобен силе гравитации, превышающей земную во много-много раз.

Перед уходом из ресторана Элфрид Стоун обнял сына за плечи и прошептал:

— Советую тебе на ней жениться. Пока этого не сделал кто-нибудь другой.

На следующий вечер Чарли сделал Шарлотте предложение. Она взглянула на него тем же взглядом маленькой девочки, который Стоун впервые видел под готической аркой у входа в ее общежитие, и спросила:

— Ты правда этого хочешь?

Через несколько месяцев они поженились, и долгие годы, почти до самого конца их семейной жизни, ни один из них не мог представить своего существования без другого.


Сейчас, собирая сумку для завтрашнего отъезда, Стоун поймал себя на том, что просто ни на секунду не может забыть о том, о чем услышал сегодня от Сола Энсбэча. Он в сотый раз думал о деле Элфрида Стоуна и не переставал удивляться: все эти события, давно ставшие далеким прошлым… Что они могут иметь общего с тем, что происходит сейчас в Москве? Чарли подошел к радио и включил его. Оно было настроено на его любимую волну классической музыки. Как раз закончилась «Итальянская симфония» Мендельсона, и диктор зловещим и занудным голосом начал бесконечный рассказ о жизни и деятельности выдающегося композитора, затем с огромным количеством деталей поведал о его «ми-бемоль октете», который, как оказалось, послужил прототипом для другой классической темы, развитой музыкантом позже, и о том, каким сдержанным и умеренным был его романтизм, и о том…

Стоун сердито выключил приемник. Уложив в сумку костюм, он подошел к высокому окну, выходящему на Центральный парк. Он увидел внизу молодую женщину, гуляющую с нелепо подстриженным пуделем. Затем по улице прошла парочка в одинаковых университетских свитерах с капюшонами. Он не мог заставить себя не думать о деле Элфрида Стоуна и вдруг неожиданно для себя совершенно отчетливо понял, что страшно боится ехать в Бостон.


Бывший профессор истории Гарвардского университета Элфрид Стоун жил в Кэмбридже, на Хиллард-стрит, в уютном трехэтажном доме, обшитом досками, расположенном в той части Кэмбриджа, в которой проживали свои сбережения старые университетские академики, где никто не блистал особым богатством, и приезжему сюда приходилось вести машину среди потрепанных «вольво» и «саабов» и деревянных станционных вагончиков. Это был очень тихий и добропорядочный район, достаточно удаленный от панков и прочего сброда с Гарвардской площади. Вместе с тем он находился довольно близко от правого берега, до которого можно было дойти пешком и купить все необходимое в бакалейном магазине и даже подобрать подходящую рубашку в Андоверском универмаге.

Чарли нашел Элфрида Стоуна в его рабочем кабинете. На нем был его обычный твидовый костюм. С того времени, как отец ушел на пенсию, прошло уже больше четырех лет, а он все еще каждое утро одевался так, будто его в любой момент могут вызвать в университет читать незапланированные лекции по новой политике, о корнях послевоенного либерализма или о чем-нибудь еще в этом же роде.

Когда-то, еще до его ареста и заключения, перевернувших всю его жизнь, и до того, как он начал слишком много пить, Элфрид Стоун был очень привлекателен, даже красив. Теперь же его красивые каштановые волосы сильно поседели, щеки покрылись из-за чрезмерного пристрастия к спиртному тонкой паутиной лопнувших капилляров, а на переносице навсегда остались два красных рубца, оставленных вечно запятнанными очками в тонкой роговой оправе.

У стола, у ног отца, лежала бесформенной кучей его собака, ньюфаундленд по кличке Пири. Два года назад Чарли нашел его в загоне для скота и подарил отцу на день рождения. Когда Чарли вошел в комнату, пес лениво поднял голову и поприветствовал его ленивым помахиванием хвоста.

— Я думаю, что у него есть настоящая душа, — раздался голос Элфрида Стоуна. — Да нет, я просто в этом уверен. Ты только взгляни, Чарли, какие у него глаза!

Чарли посмотрел. Пири недоуменно взглянул на него в ответ, еще раз махнул хвостом и медленно опустил голову обратно на подстилку.

— А он на тебя хорошо действует, — сказал Чарли отцу. — Кстати, почему Пири? Я как-то никогда не спрашивал тебя об этом раньше.

— Этот пес больше всего на свете любит гулять на свежем воздухе. Вот я и назвал его в честь известного полярного исследователя.

— Отличное имя.

— А ты знаешь, что немножко поправился?

— Да, но совсем чуть-чуть, — Чарли ущипнул себя за бок. — Слишком много времени провожу, сидя у компьютера. Да и в горы редко хожу.

— Наверное. Кроме того, ты ведь бросил курить. Выпьешь чего-нибудь? — Старик поднялся из-за стола и подошел к маленькому бару, который он устроил на верхней полке застекленного книжного шкафа, и достал двухлитровую бутылку дешевого виски, напитка настоящих и законченных алкоголиков, и вопросительно взглянул на Чарли.

— Ну, не днем же, папа.

— Только не читай мне мораль.

— И не собираюсь, — возразил Чарли, хотя отлично понимал, что делает именно это. — Просто в полдень алкоголь слишком затуманивает мне мозги. — И насмешливо добавил: — А чтобы постичь всю глубину проблемы национальной безопасности, мне нужна ясная голова.

— Ну, а мне не нужна, — пробормотал Стоун-старший, наливая себе виски. — Видит Бог, за последние тридцать лет меня об этом ни разу не просили. Ну что, произошло что-нибудь интересное за последнее время?

Отец редко расспрашивал Чарли о делах в «Парнасе», отдавая дань уважения суперсекретности всего, что там происходило. А если и интересовался, то просто так, не ожидая особо подробного ответа. Чарли рассказал ему о слухах, ходивших по Москве и, следовательно, не являющихся тайной ни для кого.

О том, что, судя по всему, у одного из членов Политбюро большие проблемы со здоровьем, с сердцем.

Элфрид Стоун сел обратно в кресло и откинулся на спинку.

— У них у всех большие проблемы с сердцем.

Чарли с блаженным стоном опустился в большое кожаное кресло рядом. Ему нравилось освещение отцовского кабинета в это время суток. Косые лучи солнца окрашивали теплым янтарным цветом полированные полы, старинные восточные ковры, коричневую кожаную кушетку, испещренную тонкими трещинами, на которой отец любил вздремнуть после обеда, белые встроенные высокие, до потолка, книжные шкафы. По книгам на полках было легко определить интересы Стоуна-старшего. На самом видном месте стояли «Рузвельт и Гопкинс» Роберта Шервуда, «История англоговорящих народов» Черчилля, мемуары Трумэна, «Сегодняшний день мироздания» Ачерсона, «Тайные записки Гарольда Л. Икеса», «Бенджамин Франклин» Карла Ван Дорена, «Предисловие к нравственности» Уолтера Липмэна, «Выдающиеся викторианцы» Литтона Стрэчи.

На стенах без какой-либо особой закономерности были развешаны фотографии в рамках: вот молодой, сияющий от восторга Элфрид Стоун с Гарри Трумэном (на фото надпись, сделанная рукой самого президента: «С наилучшими пожеланиями»); вот Элфрид и Маргарет Стоун вместе с Уинтропом Леманом во время какого-то официального приема; вот фото в серебряной рамочке, а на нем — Маргарет с проницательной улыбкой на губах, с завитыми крупными кудряшками а-ля Мэйми Эйзенхауэр.

— Что? — спросил Элфрид Стоун.

Чарли понял, что пробормотал что-то вслух. Солнце за окном передвинулось и теперь светило прямо в глаза.

— Нет, ничего, — торопливо ответил он, поворачиваясь лицом к отцу. — Слушай, пап, а когда ты последний раз виделся с Уинтропом?

— С Уинтропом? Да уже несколько лет назад. Насколько мне известно, он через пару дней дает прием. Кажется, по случаю опубликования его мемуаров. Я приглашен. А ты разве нет?

Чарли вспомнил, что тоже получил приглашение, но отложил его, так как решил не ходить. Он ведь рассчитывал быть в это время в Адирондаках.

— Да, действительно, я только что вспомнил. Слушай, а ты собираешься идти?

— Наверное, это будет аристократический прием… Знаешь, мне не очень-то хочется идти. Но я считаю, что тебе следует сходить.

— Может, я и схожу. — Чарли снова зашевелился и, смяв под собой ковер, начал отодвигать кресло. — Знаешь, я хочу кое о чем попросить Уинтропа.

Отец, полулежавший в кресле, отрешенно проговорил:

— Понятно.

— Ты знаешь, я тут столкнулся с одним делом… Оно связано с тем, что когда-то пережил ты… С маккартизмом и прочей подобной дрянью.

— Действительно? — Отец невольно сгорбился, левое веко начало дергаться. Это был тик, застарелый тик, который начинался у него, как только он чувствовал большое нервное напряжение.

— Я знаю, ты не любишь вспоминать об этом времени… И я отлично понимаю тебя… И все же мне очень хотелось бы, чтобы ты ответил на один вопрос: говорит ли тебе о чем-нибудь фраза «Ленинское завещание»?

Взгляд Элфрида Стоуна задержался на сыне чуточку дольше, чем обычно, лицо его застыло маской, лишь веко продолжало дергаться с новой силой. Через несколько секунд он хрипло выдохнул:

— Что?

— Итак, оно тебе знакомо.

Старый Стоун снял очки, потер глаза и через несколько мгновений, уже намного безразличнее, произнес:

— Чарли, ты же специалист по России. Неужели ты никогда не слышал об оставленном Лениным завещании, критикующем Сталина и все такое?

— Но это не то. Какое-то другое завещание. Ведь о нем же упоминалось на маккартистских слушаниях, верно? Разве Маккарти ничего не говорил об этом?

Элфрид развел руки ладонями вверх: нет, я ничего подобного не помню. Он надел очки, встал, подошел опять к бару и оттуда сказал:

— Слушай, а я получил открытку от твоей жены. — Он опять наполнил стакан виски.

— Папа…

— Она пишет, что скоро собирается приехать в Соединенные Штаты в отпуск.

Отец явно хотел сменить тему разговора. Чарли, зная, что ему Шарлотта очень нравится, что они с ней были дружны, ответил:

— Я не думаю, папа, что ей очень уж нравится в Москве.

— Все же, надеюсь, ей там несколько лучше, чем было мне, — отец говорил уже намного мягче. — Ты ведь хотел бы, чтобы она вернулась, верно? Только твоя мужская гордость не позволяет тебе в этом признаться, да?

— Папа, то, о чем я тебя спросил, действительно очень важно для меня. Ты, пожалуйста, все-таки ответь на мой вопрос.

— Чарли, мне неинтересен этот разговор. — Голос Элфрида Стоуна выдал его тревогу.

— Это имеет отношение к какому-то государственному секрету, да?

Отец отрицательно покачал головой. Его широко расширенные глаза заблестели, и он резко сказал:

— Я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь.

— Хорошо. А ты не будешь возражать, если я спрошу об этом Уинтропа?

— Нет, Чарли, — слишком торопливо и громко ответил Элфрид Стоун. Пири вздрогнул от неожиданности, поднял голову и предупреждающе гавкнул.

— Но почему?

— Я прошу тебя не делать этого. Просто как одолжение мне. Я не хочу, чтобы ты напоминал ему обо всем этом кошмаре.

— А я не думаю, что он был бы очень уж недоволен. Мы с ним много говорили о его роли в той истории, о его встречах с Лениным и вообще обо всех тех событиях. Я сомневаюсь, чтобы…

— Чарли, я не знаю, чем он рисковал тогда, заступаясь за меня. Я думаю, что он рисковал больше, чем кто-либо может себе представить. Даже я не знаю, что ему приходилось придумывать тогда, спасая мою шкуру. Я прошу тебя ни о чем не спрашивать. — Он откинулся на спинку кресла и начал трепать Пири за загривок. Пес издал низкое рычание, выражающее у него высшее удовольствие. — Я никогда не рассказывал тебе о том, что тогда произошло. — Чарли еще ни разу не видел отца таким расстроенным. — Я понимаю, что тебе хотелось бы… Думаю, слово «отомстить» будет здесь уместно. Так вот, я понимаю, что тебе хотелось бы отомстить за меня. Но я на самом деле не хочу, чтобы ты снова выпускал этого джина из бутылки. Я хочу сказать, что это все слишком много для меня значит, поверь мне.

— А что ты имеешь в виду под джином? Ты ведь знаешь, о чем говорилось в этом завещании, верно?

Возникла долгая пауза, затем Элфрид Стоун, не глядя на сына, ответил:

— Да, знаю. Однажды, уже не помню зачем, Уинтроп попросил меня просмотреть его документацию в Белом доме. Вся документация подразделялась на центральную и личную, так вот я просматривал личную, которая остается у служащего после окончания срока его работы в Белом доме.

— И ты видел какой-то документ?

— Да, мне встречалось упоминание о завещании. Оно привлекло меня своей необычностью. В нем что-то говорилось о Сталине.

— О Сталине? А позже ты говорил об этом с Уинтропом?

— Нет, никогда. И мне бы очень хотелось, чтобы ты этого тоже никогда не делал.

— Но ради тебя…

— Нет, — отрезал отец. Лицо его пылало. Он явно был очень расстроен.

Чарли мгновенье помедлил и наконец ответил:

— Ладно, не буду.

А про себя подумал: «Ладно, мне и не придется ни о чем расспрашивать Уинтропа. Вернее всего, я найду ответ в знаменитых архивах Лемана, в подвале его нью-йоркского дома».

— Если бы не Уинтроп, ты бы никогда не получил доступа к секретной работе.

— Я знаю.

— Чарли, ты приехал только ради того, чтобы расспросить меня обо всем этом?

— И чтобы увидеться с тобой, папа.

— Не будем ворошить прошлое, Чарли. Что было, то прошло.

Чарли задумчиво кивнул и ничего не ответил. Он знал, что отец неправ.

Прошлое стало настоящим.

Солнце зашло, и в комнате вдруг резко потемнело. Чарли посмотрел на восторженного молодого Элфрида Стоуна на фотографии с Гарри Трумэном, затем взглянул на отца и подумал: «Я узнаю все это, чего бы мне это ни стоило. Я займусь этим ради тебя. Ты стоишь того, чтобы узнать наконец правду».

Уже через несколько дней после разговора Чарли очень хотел, чтобы он никогда не впутывался в это дело.

5

Вашингтон

В тот вечер в Вашингтоне не было никаких других сколько-нибудь значительных раутов, и Роджер Бейлис решил пойти на большой прием в итальянском посольстве. Бейлис был главным экспертом-советологом Совета по национальной безопасности США и помощником советника президента по вопросам национальной безопасности. И он очень любил, повязав белый галстук и одев фрак, посещать подобные мероприятия, заводить новые знакомства с высокопоставленными вашингтонскими чиновниками, хотя и делал всегда вид, что ходит туда помимо воли, по долгу службы.

У Бейлиса были все основания гордиться собой. Ему не было еще и сорока, а его положение в правительственных кругах было более чем завидным. Его выбрали из тысячи человек престижной группы классных аналитиков, занимающихся обработкой информации по Советскому Союзу и другим странам мира, и привлекли к работе в Совете по национальной безопасности. Это был красивый молодой человек с немного выдающейся челюстью. Он был невероятно самоуверен, что вызывало неприязнь к нему многих людей, но возбуждало интерес не очень умных, но очень амбициозных вашингтонских женщин. За последние несколько лет он свел знакомства с самыми влиятельными людьми, начиная с директора ЦРУ и заканчивая директором его альма-матер, Совета по национальной безопасности. И эти знакомства, он знал точно, скоро выведут его на самый верх.

Все произошло, когда был подан коктейль. Бейлис болтал с высокопоставленным вашингтонским чиновником и вдруг заметил человека, в котором узнал Александра Маларека, первого секретаря советского посольства, разговаривающего с французским послом.

Хотя они ни разу не встречались, он знал, кем был Александр Маларек. И тот, без сомнения, знал, кем был Бейлис. Маларек не отличался особой красотой, но что-то в его облике — стремительность движений или отличный американский костюм — делало этого человека очень элегантным и скрадывало недостаток его фигуры: слишком короткие ноги. Это был худощавый смуглый человек и, в отличие от большинства других советских дипломатов, у него были отличные зубы. Глаза у него были карие и, по замечанию обозревателя светской хроники «Вашингтон пост», они были еще и искренними. Несмотря на то, что он был еще не стар, волосы Маларека почти совсем поседели. Это был очень красноречивый, приятный и остроумный собеседник, настоящая душа вашингтонского общества.

— Простите, — с милейшей улыбкой обратился к Бейлису Маларек, — вы ведь Роджер Бейлис?

— Да. А вы Александр Маларек, — почти так же приветливо сказал Бейлис и несколько иронично добавил: — Очень рад наконец познакомиться с вами.

За этим последовали несколько минут ничего не значащего разговора, и затем Маларек произнес фразу, которая не давала Бейлису покоя в течение всего вечера.

— Я слышал, вы купили новую машину, — между делом заметил русский.

Это было действительно так: на днях Бейлис приобрел отличный «сааб» черного цвета. Но откуда об этом известно Малареку? Немного позже Бейлис понял это.


Пробыв на приеме еще около двух часов, он ушел, все еще ощущая смутное чувство беспокойства, возникшее после разговора с Александром Малареком. Пройдя пешком два квартала, Бейлис подошел к месту, где он припарковал свою новую машину, отпер дверцу и сел за руль… И именно в этот момент заметил какую-то карточку. Она застряла в промежутке между дверцей и пассажирским сиденьем. Похоже, ее просунули через щелку приоткрытого окна.

Бейлис нагнулся и поднял кусочек картона. Это была дешевая почтовая открытка, из тех, которые обычно выставляют для продажи на вертящихся барабанах в маленьких курортных городках. На ней был запечатлен один из видов Майами Бич, штат Флорида. За исключением вашингтонского телефонного номера, округ Колумбия, она была чистая.

Бейлис узнал этот адрес сразу, сердце его забилось учащенно. Вот оно… Вот оно наконец, после стольких лет ожидания. Наконец-то…

Он бережно спрятал открытку в нагрудный карман фрака и, буквально дрожа от возбуждения, завел машину.

6

Нью-Йорк

Вот уже больше часа Стоун сидел в своем кабинете в «Парнасе», уставясь на светящийся экран компьютера. Человек, незнакомый с характером его работы, понаблюдав за ним, мог запросто принять его за шизофреника, впавшего в кататонический транс.

Он был одет в свой обычный старый рабочий костюм. Кабинет Чарли был обставлен намного проще роскошных апартаментов Энсбэча: недорогая удобная мебель, книжные шкафы, забитые всевозможными справочниками, необходимыми хозяину для работы.

На экране был высвечен список членов Политбюро ЦК КПСС, а напротив каждой фамилии — подробная информация о состоянии здоровья. Стоуну были отлично известны слухи, распространившиеся в последнее время по всей Москве. Согласно им один из советских политических лидеров был очень тяжело болен и только что перенес серьезную операцию на сердце в Кремлевской больнице. Что-то во всем этом подсознательно настораживало Чарли. Управление сделало «Парнасу» запрос об экспертной оценке. Необходимо было выяснить, к кому относилась информация, и теперь над этим работали в мозговом центре этого подразделения ЦРУ.

Итак, один из членов Политбюро тяжело болен. Но кто же?

Чарли вытянул ноги, скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла. Несколько минут спустя он выпрямился и запросил в архивах ЦРУ сведения о поездках каждого из членов Политбюро за последние несколько месяцев. Какое-то время экран оставался пустым, затем на нем высветилась сложная схема. Стоун отсканировал нужный участок и поднялся на ноги.

Ничего существенного. Ему иногда казалось, что для получения стоящих данных по Кремлю необходимо столько же времени, сколько для превращения обычного графита в алмаз под толщей горных пород. Ждать чаще всего приходилось очень и очень долго.

«Что случается, когда заболевает советский лидер, политик высокого ранга?» — задал себе вопрос Стоун.

Иногда ничего. Он просто заболевает и через какое-то время умирает. Или выздоравливает.

Но при нестабильности политической системы, — а всем известно, что Политбюро на данном этапе было частью именно такой системы, — болезнь бывает наиболее нежелательной для лидера, ведь в такое время становилось очень опасно подолгу отсутствовать в Кремле. Ведь если кот не на месте, мыши могут захватить власть.

Чарли осенило, или, как он сам уничижительно называл этот взлет вдохновения, неоднократно помогавший ему находить решения самых трудных задач, «накатило», через несколько часов работы.

В свое время Хрущева сняли в тот момент, когда он решил не слишком вовремя съездить в отпуск на Черное море… Горбачев чуть было не распростился со своим креслом в 1987 году также во время отдыха в один из выходных дней… Уж если вам выпало несчастье стать одним из кремлевских правителей и вы действительно хотите удержать власть в своих руках, строго следуйте следующему правилу: никогда не отдыхайте. И ни в ком случае не болейте.

Каждая болезнь будет стоить вам частицы вашей власти. Кроме того, полномочия кремлевского правителя в огромной степени обуславливаются количеством ближайших союзников, которых ему удается тащить вверх по иерархической лестнице вместе с собой.

Стоун набрал на клавиатуре компьютера код для получения данных о последних изменениях в служебном положении — как о взлетах, так и о падениях — всех самых высокопоставленных чиновников Советского Союза. На экране появился очень длинный список: передвижений было очень много, не то что в брежневские времена, когда годами ничего не менялось. В последние годы Москву лихорадило, в советском правительстве постоянно происходили всевозможные перестановки.

Чарли внимательно проанализировал информацию о повышениях, понижениях и увольнениях в Кремле с целью выявления основной тенденции всех этих изменений. Он назвал этот процесс «кремлеведением» и пожалел, что некому продать эту замечательную идею.

Спустя еще час-два — все же это была достаточно сложная задача, даже для компьютера — он разглядел основное направление изменений.

Это и был «алмаз», ради которого он потратил столько времени.

Последние несколько недель явно проглядывалась тенденция понижений по службе или увольнений тех членов ЦК и правительства, которые имели какие-либо связи или общие дела с новым начальником КГБ Андреем Павличенко. Это и был ключ к решению задачи.

Целый ряд высокопоставленных московских чиновников, решивших в свое время, что тесное знакомство с начальником КГБ вознесет их к высотам политической карьеры, в данный момент занимались перекладыванием с места на место бумажек в тесных и плохо отапливаемых кабинетах где-нибудь в Омске или Томске и дивились превратностям судьбы-злодейки.

Стоун инстинктивно потянулся за сигаретой и, в очередной раз вспомнив, что бросил курить, досадливо выругался.

Итак, можно было почти с полной уверенностью сказать, что болен именно Павличенко. Это было точно, конечно, не на сто процентов, но все указывало именно на это.

Чарли наградил себя за работу третьей чашкой кофе, разогретым тут же, в кабинете, в микроволновой печи, затем позвал секретаршу.

— Шерри!

— Да, Чарли?

— Через час это должно быть отпечатано.

— Хорошо.

Ей предстояло привести в порядок и отпечатать его записи на машинке: начальство Лэнгли не любило использовать в работе компьютер, если в этом не было особой необходимости. Большинство из них, особенно приверженцы старого стиля, предпочитали механические «Ундервуды» или даже перьевые «Паркеры». В этом была, конечно, большая доля иронии, ведь в повседневной работе они обычно опирались на данные, полученные с помощью самой сложной техники в мире.

— Черт побери, а ты что здесь делаешь? — раздался голос Сола. — Я думал, ты давно ушел домой. — Он взглянул на Шерри и жестом пригласил Чарли в свой кабинет. — Ну что, нашел «святой грааль»? — спросил Энсбэч, плотно закрывая за собой дверь.

— Ищу, — ответил Чарли, присаживаясь на край стола. — И, как мне кажется, один орешек я уже расколол. — Он рассказал, что и каким образом ему удалось выяснить.

Лицо Энсбэча озарила улыбка.

— Слушай, да ты просто гений!

Чарли сделал легкий поклон.

— Все это звучит очень и очень убедительно, — сказал Сол. — Похоже, я уверен в правильности твоего вывода больше, чем ты сам.

— Хорошо, а ты видишь связь всего этого с… с донесением «Ежа»?

— Что ты имеешь в виду?

— Павличенко теряет свою власть, верно? Это означает ослабление КГБ, а значит, и партийной дисциплины.

— Ну, и что дальше?

— Дальше? Дальше, Сол, идет чистая теория. Павличенко — человек Горбачева, его назначал лично Горби. Частично ради возможности иметь своего человека в КГБ, частично — чтобы оградить себя от любой попытки свержения… Ведь если кто когда-то и бывает в курсе всех событий, то это ребята с площади Дзержинского, — Чарли начал ходить по комнате, что он делал в состоянии высшего эмоционального возбуждения. — А это, между прочим, те самые люди, которые в свое время помогли Горби выйти на первое место.

— Ты прав, — энергично подхватил Энсбэч, заразившись энтузиазмом Стоуна. Как и большинство старых работников ЦРУ, его всегда приводила в восторг изысканная ирония последних политических событий в России, особенно тот факт, что самый прогрессивный советский лидер занял свое место благодаря поддержке одного из наиболее репрессивных аппаратов в истории человечества.

— Так вот, — Стоун резко повернулся к Энсбэчу и ткнул пальцем в его направлении, — если бы Павличенко не был болен, вполне возможно, никакого заговора и не было бы.

— На каком основании ты делаешь такой вывод? — Энсбэч непонимающе покачал головой.

— Когда был последний государственный переворот в СССР? Я имею в виду, уже после Октябрьской революции.

— Никогда, — с готовностью ответил Энсбэч, передразнивая школьника, отвечающего урок.

— Это не совсем верно. Был один, в 1964 году.

В 1964 году Никита Хрущев был смещен неосталинской коалицией коммунистов твердой линии, которую возглавляли Леонид Брежнев, Алексей Косыгин и Михаил Суслов.

— Ну, вряд ли это можно назвать переворотом, — возразил Энсбэч. — Обычная дворцовая заваруха.

— Пусть так. Но причиной тех событий было недовольство хаосом в стране, вызванным политикой Хрущева.

— Так же, как и сейчас…

— Таким образом, в нынешних событиях могут быть замешаны тоже коммунисты твердой линии.

— Вполне вероятно, — согласился Сол. — Но, кроме них, это может быть кто-нибудь из националистов, кто-нибудь из тех республик, которые теперь открыто ненавидят Москву: из Литвы, Латвии или Эстонии. Или те, что просто с ума сходят, видя, как Горбачев обошелся с этим чертовым Варшавским договором.

— Возможно и это.

— Возможно ведь, верно? — энергично продолжил Сол, но в этот момент зазвонил один из его многочисленных телефонов. Он поднял трубку, послушал с минуту и произнес:

— Боже мой… Ну ладно, спасибо.

Бросив на Чарли загадочно-зловещий взгляд, он сообщил:

— Несколько минут назад в Москве была взорвана бомба.

— Бомба?! Где?

— В Кремле, Чарли. Прямо в этом чертовом Кремле.


«День и ночь» — это маленький ресторанчик, расположенный в подвале на 89-й Ист-стрит: темные деревянные стойки, стальные салфетницы, бутылки хейнцевского кетчупа на пластиковых столиках. Он стал очень популярен после того, как журнал «Нью-Йорк» назвал его «лучшим рестораном в стиле ретро» в городе и «милым, уютным уголком». Стоун, который обедал тут уже несколько лет, считал его «милым, уютным винным погребком», за что и любил посещать это заведение. Чарли обедал с одним из своих коллег по «Парнасу» Ленни Уэкслером, специалистом по Японии, точнее, по японским разведслужбам. Это был низенький бородатый человек, носивший очки в тонкой стальной оправе, сохранивший верность пристрастиям молодежи шестидесятых: он часто брал выходные в «Парнасе» ради концертов в Грейтфул Дед, куда ездил в своем старом фургоне.

Тихий и задумчивый, Ленни был, несомненно, очень талантлив. Кроме того, он был известен как большой любитель длиннющих пошлых анекдотов, один из которых он как раз сейчас рассказывал Чарли.

— …И я за тобой тоже слежу, — произнес он последнюю фразу и оглушительно захохотал. Стоуну обычно нравились шутки Уэкслера, но на этот раз он был занят своими мыслями и лишь вежливо улыбнулся.

Уэкслер уплетал чизбургер с двойной порцией сыра и макарон. Он очень следил за содержанием холестерина в крови, о чем беспечно объявил, делая заказ; но три ложки овсяных хлопьев, съеденных утром, позволяли ему есть в течение дня все, что заблагорассудится. Так он, по крайней мере, считал.

— Я уже говорил тебе, что мы с Элен уже полгода стараемся сделать ее беременной? — спросил Ленни.

— Ничего себе работенка, — заметил Стоун, откусывая от своего чизбургера.

— Да, знаешь, в таких условиях это дело становится совершенно безрадостным.

— Представляю себе. Ну так и прекратил бы об этом думать, — ответил Стоун и отложил недоеденный бутерброд. Он опять вспомнил о Шарлотте, и Уэкслер это почувствовал.

— Извини, Чарли… Забыл бы ты о ней. Кстати, у меня есть для тебя отличная девушка. Она работает вместе с моей сестрой.

Стоун выдавил улыбку. Ленни всегда ему нравился. С того времени, как уехала Шарлотта, этот парень стал ему настоящим другом, преданным и надежным.

— Вот черт, ты что, вправду считаешь, что вы могли бы снова сойтись с ней, что ли? — спросил Уэкслер.

— Возможно… Лично я этого хотел бы.

— Ну, знаешь, — Ленни проглотил полную ложку макарон с сыром, — в море много рыбок. Такой парень, как ты, с такой внешностью и при таких деньгах не должен продешевить, — с трудом выговорил он с набитым ртом.

— Я и не собираюсь.

— Слушай, а что ты думаешь обо всей этой кутерьме с бомбой в Кремле?

— Я еще ни в чем не уверен. — Они почти не говорили с Уэкслером о работе и уж никогда — в общественных местах.

Ленни медленно кивнул и опять занялся своими макаронами с сыром.

— Слушай, а я говорил тебе, что в Токио арестован один из наших агентов? — спросил он между делом.

— Вроде бы нет.

— Так вот, он арестован, его допрашивали. Он уже три дня сидит в одиночке. Похоже, они выдавят из него все.

Стоун вдруг застыл с гамбургером в руке.

«„Еж“! КГБ не арестовал его! Его не допрашивали, его просто убили… Но почему? Почему? Почему его просто убили?» — пронеслось в его мозгу.

— Что с тобой, Чарли? Что-то случилось? — спросил Уэкслер.

— Нет-нет, ничего, — торопливо ответил Стоун, продолжая думать о своем. — Слушай, а как чувствует себя твой процент холестерина?

Уэкслер удивленно взглянул на него, рот Ленни был набит до отказа. Он прочавкал в ответ:

— Хорошо.

— Отлично. А пробовал ли ты когда-нибудь здешний кремовый торт? — широко улыбаясь, сладко спросил Стоун.

— Кремовый торт? — Ленни быстро огляделся в поисках десертной кассы.


Сол Энсбэч сидел, откинувшись на спинку кресла: ждал, пока его соединят с Лэнгли по секретному каналу. Погрузившись в раздумья, он отрешенно чистил ногти апельсиновой палочкой. Минуту спустя селектор ожил, в нем послышался голос секретарши:

— Все готово, мистер Энсбэч.

— Спасибо, Лин.

Он подался вперед, взял трубку и услышал голос директора ЦРУ Тэда Темплтона. На линии секретной связи не было обычных помех, поэтому все, что говорил Темплтон, звучало до жути близко. У директора ЦРУ был очень уверенный голос, а по телефону его звучный баритон впечатлял еще больше, был почти оперным.

— Доброе утро, Сол, — сказано было тоном, выражающим директорское «Что-то случилось?».

— Доброе утро, Тэд. Скажите, пожалуйста, есть что-нибудь новое по этой бомбе в Кремле?

— К сожалению, не слишком много. Русским удалось все расчистить раньше, чем нам удалось что-нибудь выяснить. Террорист, гражданин СССР, подбросил небольшую бомбу в Оружейную палату. Разрушения действительно значительные. Убита американская девушка. Кокнуты несколько яиц Фаберже.

Энсбэч чуть-чуть улыбнулся. Он всегда улыбался, когда реальные события начинали соответствовать самым диким и сумасшедшим фантазиям советологов. Кремлевская Оружейная палата — это место, где русские в своем горделивом презрении собрали царские сокровища и драгоценности.

— А они арестовали этого парня? — спросил Сол.

— Эти придурки кокнули подозреваемого, — ответил Темплтон, неуклюже имитируя речь полицейских. — Доблестная Кремлевская гвардия. А что случилось, Сол?

— Слушайте, мы тут кое-что раскопали. Это может пролить свет на все эти события с «Ежом».

— Сол, я хочу, чтобы вы оставили это дело.

Энсбэч нахмурился.

— Но почему?..

— Мы не будем им заниматься.

— Что вы имеете в виду?

— Все, Сол. Никаких последующих действий. НПД.

Они несколько минут поговорили на другие темы, затем Сол, встревоженный и растерянный, повесил трубку. Сняв очки, он потер глаза. Начала болеть голова.

За окном пошел сильный дождь.


Одной из привилегий крестника Уинтропа Лемана было то, что, навещая своего крестного отца в Нью-Йорке, он мог не утомлять себя поездкой в такси.

Ранним вечером Чарли Стоун вышел из своего дома в Центральном парке и подошел к серебристому «ролс-ройсу» Лемана, который должен был доставить его на прием.

Дождь, начавшийся в полдень, к вечеру превратился в темный ревущий поток. Это был один из тех ливней, которые в Нью-Йорке с его небоскребами и концертными павильонами казались настоящим концом света.

Шофер с красным лицом и рыжими волосами распахнул перед Чарли дверцу.

Стоун улыбнулся и, садясь в машину, заметил:

— Вы, должно быть, считаете, что мистер Леман мог бы выбрать для приема по случаю публикации его мемуаров более подходящий день?

Но шофера было не так-то просто сбить с толку. Он ответил:

— У мистера Лемана очень большой круг знакомств, но я сомневаюсь, что он может сделать что-то с погодой.

Стоун вежливо посмеялся.

В машине шофер не произнес ни слова: Леман требовал, чтобы служащие не болтали за рулем. И Чарли не стал завязывать беседу. Они пересекли Центральный парк. «Ролс-ройс» двигался по неровной улице так плавно, что у Чарли появилось чувство, что он попал в совершенно другой мир. Салон машины был безупречен: слегка пахло кожей и бензином, воздух был холоден и сух. А на тротуарах несчастные пешеходы бились со своими изломанными зонтиками и, борясь со шквалами ветра, перебирались через огромные лужи.

Чарли сидел, погрузившись в мысли. Он думал о Лемане, богатом и элегантном человеке. Обычно Леман носил очень дорогие костюмы, которые заказывал по каталогам. Его череп был лыс и как будто обтянут пятнистым пергаментом. Благодаря связи семьи Стоунов с Леманом, Чарли и в детстве, и в юности, и позже чувствовал себя избранным судьбой. Стоуны, конечно, пострадали из-за того, что Элфрид Стоун был в свое время осужден, хотя и несправедливо. Имя отца навсегда осталось окутанным всевозможными слухами и сплетнями о том, что он все же был когда-то шпионом. Репутация Стоунов была бы, несомненно, безнадежно испорчена, если бы не Леман. Именно дружба и покровительство этого человека почти полностью исправили положение. Почти…

Портрет Уинтропа неоднократно помещался на обложке журнала «Тайм», его фотографии не сходили с первых страниц газет. Это был человек, который вытащил Элфрида Стоуна из тюрьмы.

Чарли вспомнил свою первую встречу с Леманом.

Это было в 1962 году, во время пика Карибского кризиса, во времена бомбоубежищ и страха. Большинство учеников четвертого класса, бегая по коридорам начальной школы под ужасающее завывание сирены, верили, что бомба может упасть на них без предупреждения в любую минуту. Антикоммунизм в те годы достиг своего апогея: это была тяжелая и глупая политика, в которой преуспевали девятилетние детишки. У Чарли всего несколько дней назад умерла мать, и он молча выстрадал похоронную церемонию и погребение на Горном кладбище в Оберне.

Мальчишка по имени Джерри Делгадо перехватил маленького Чарли в гардеробе, у двери в перепачканный мелом класс миссис Олмэн, и в сотый раз быстро прошептал страшное оскорбление, назвав его отца коммунистическим шпионом. Чарли, не в силах больше сдерживать обиду, набросился на Джерри с такой жестокостью и силой, которых сам в себе не подозревал. Кучка возбужденных и заинтересованных девятилетних ребятишек наблюдала, как Чарли сбил обидчика с ног и принялся дубасить его крепко сжатыми кулаками. И когда миссис Олмэн, разняв драчунов, наказала обоих, отослав к директору, Чарли испытал приятное чувство удовлетворения: все-таки быть сильным лучше, чем быть умным.

Возвращаясь домой после уроков, Чарли увидел у своего дома длинный черный «крайслер». Сначала он страшно напугался, подумав, что это полицейские или фэбээровцы приехали к его отцу, чтобы пожаловаться на драку в школе. Или даже родители Джерри Делгадо.

Но это был Уинтроп Леман, знаменитый Уинтроп Леман, о котором так часто говорили папа и мама. Он сидел с отцом в его кабинете и, когда мальчик вошел в дом, вышел поздороваться с ним. Этот великий человек потряс руку Чарли так серьезно и приветливо, как будто это был один из лидеров мирового масштаба. Леман заехал в их городок только на один день, для передачи своей коллекции импрессионистов местному музею «Фог Арт». После беседы с Элфридом Стоуном он подошел к Чарли и пригласил его на прогулку. Мальчик удивился, но принял приглашение.

Они прошлись по площади, поели мороженого в кафе «Бэйли» и зашли в музей «Фог Арт». Чарли никогда не был в этом музее, его не интересовала живопись. Но Леман очень интересно рассказывал о Ван Гоге и Моне, показывал свои любимые картины. Заметив царапину на лице мальчика, он спросил его, что произошло. И Чарли не без гордости поведал ему о драке. Закончив рассказ, он набрался смелости и спросил Лемана:

— А почему моего папу посадили в тюрьму, если он не передавал никаких документов русским?

Они как раз шли по гулкому внутреннему дворику музея, вымощенному камнем. Леман остановился, слегка подался вперед и, положив большую руку мальчику на плечо, сказал:

— Твой отец, Чарли, очень смелый человек.

Он не объяснил, что конкретно имел в виду, говоря это, а Чарли не стал расспрашивать.

Позже, заинтригованный незаурядностью своего крестного отца, Чарли пошел в библиотеку и прочитал все, что смог найти об Уинтропе Лемане. Он узнал, что Леман унаследовал крупный железнодорожный бизнес; что он пережил двух жен и не имел наследников; что в начале двадцатых годов он несколько лет жил и работал в Москве, как Арманд Хаммер и Аверел Харриман; что Франклин Рузвельт пригласил его в Вашингтон во время американского «нового курса» и дал место советника президента; что позже он принимал участие в организации помощи Советскому Союзу по линии лендлиза во время второй мировой войны; что Гарри Трумэн попросил Лемана остаться в правительстве советником по вопросам национальной безопасности. В одном из номеров «Тайм» его состояние оценивалось в сто миллионов долларов, а подпись под портретом на обложке определяла Лемана как «самого выдающегося государственного деятеля Соединенных Штатов».

Сознание того, что его семья хоть и не очень тесно, но все же связана с именем такого знаменитого и влиятельного человека, дало Чарли силы пережить те трудные времена.


Когда Чарли приехал к Леману, прием был уже в самом разгаре, если так вообще можно выразиться о тихих и спокойных приемах в этом доме.

Отдав пальто слуге, Стоун задержался на мгновенье у зеркала в фойе, оправил лацканы своего темно-зеленого рабочего костюма, галстук, быстро пригладил волосы. Из комнат доносилось негромкое журчанье оживленного разговора, смех, звон хрусталя. Одетый в черную с белым ливрею официант прошел мимо, неся поднос с бутербродами с икрой. Чарли улыбнулся: Уинтроп Леман не поскупился. Войдя в зал, Стоун прошел мимо стола, на котором были разложены несколько экземпляров мемуаров хозяина под названием «Моя жизнь».

Дом Лемана с его бесконечными анфиладами был построен в девятнадцатом веке в стиле французского замка восемнадцатого столетия: темно-коричневые панели красного дерева с пилястрами, украшенными искусной резьбой, огромные черные мраморные камины, венецианские хрустальные люстры, золоченые стулья, гербы и канделябры, мебель в стиле ампир, обитая натуральным бежевым шелком, несколько больших абиссинских ковров. На стенах висели портреты кисти Саргента, на позолоченных деревянных столиках в стиле барокко красовались фарфоровые восточные вазы.

Самым оживленным местом оказалась огромная библиотека. Там в центре внимания, окруженный толпой почитателей, в мягком кресле, обитом золотой полосатой тканью, сидел хозяин дома и торжества — сам Уинтроп Леман. Комната была очень большая, с обшитыми дубом стенами, с высоким кафедральным потолком, полом из зеленого мрамора, покрытым роскошным кирмановским ковром, огромными окнами, занавешенными тяжелыми светло-зелеными портьерами, спадающими крупными складками.

В толпе Стоун сразу заметил несколько своих знакомых и многих людей, которых хоть и не знал лично, но сразу узнал. Сенаторы штатов Нью-Йорк и Коннектикут разговаривали с настоящим монголом, миниатюрным и страшно богатым. Вице-президент был, казалось, поглощен беседой со спикером одной из палат и диктором вечерних программ новостей национального телевидения.

Толпа была очень пестрая: старые нью-йоркские аристократы и банкиры, несколько модельеров, главы Сити банка, телефонно-телеграфной компании, «Дженерал Моторс», несколько президентов университетов, директора музеев «Метрополитен» и «Куперхевит» (успех обоих в весьма значительной мере был обусловлен частыми и щедрыми пожертвованиями Лемана). Кроме того, в комнате находилось множество очень богатых пожилых худоруких матрон с аристократическими манерами, больших любительниц подобных мероприятии. А одна из них притащила с собой двух малюсеньких китайских собачонок, которые теперь рычали и огрызались на каждого, кто имел несчастье пройти мимо.

— Чарли! Стоун!

Чарли про себя чертыхнулся, увидев, что к нему направляется человек, которого он не очень-то любил. Это был смертельно скучный и самоуверенный банкир, с которым Стоун виделся лишь однажды, несколько лет назад.

Он приблизился к Стоуну, держа стакан с вином на отлете, как мадам Кюри, демонстрирующая пробирку с первым кюрием, энергично пожал руку Чарли и начал нести что-то невообразимо скучное о Международном валютном фонде.

— Как ваши дела. Чарли? — приставал банкир. — Что слышно нового насчет пенсий?

Очень немногие люди имели представление о том, чем на самом деле занимался Стоун. Он всем всегда говорил, что он частный консультант. Никто не знал, что делают консультанты, и большинство людей, как обнаружил Стоун, дальше ни о чем не расспрашивали. Кроме того, Чарли с удовлетворением отметил, что, когда он врет, и очень правдоподобно, что работает «практикующим экспертом по пенсионному обеспечению», у многих людей глаза становятся стеклянными. Иногда на каком-нибудь приеме или вечеринке кто-нибудь просто из вежливости просил Стоуна объяснить, что это значит. Он своими пространными разглагольствованиями очень быстро гасил всякое любопытство. Собеседник начинал непонимающе улыбаться, быстро извинялся и уходил налить себе еще вина.

Чарли сказал что-то невразумительное о новых тенденциях в развитии пенсионного фонда страховой компании Хартфорда.

— Н-да-а, — протянул банкир. — Знаете, Чарли, я думаю, что любое дело может быть интересным, если им зарабатываешь на жизнь, — он сказал это вполне серьезно.

— Да, вы совершенно правы.

Банкир сделал из своего стакана глоток, как он не преминул сообщить Стоуну, «Сент-Эмильона», и завел длинный рассказ об этом вине и о том, что оно было любимым напитком Юлия Цезаря. Чарли отлично знал, что у Лемана подают только бургундское, но улыбался и кивал, считая, что не стоит разочаровывать бедолагу.

Леман сидел на кресле, словно на троне, неспешно кивая в ответ одному из окружающих его людей. На нем был отличный серый английский фрак, но казалось, что костюм был сшит несколько лет назад: он очень висел на его худых плечах.

У Лемана был холодный, даже леденящий взгляд. Его глаза казались водянистыми и были сильно увеличены линзами очков в светлой оправе. Нос старика был когда-то той формы, которую называют орлиной, но сейчас он был просто длинным и острым. Когда он говорил, можно было видеть слишком яркую белизну его вставных зубов.

Заметив Чарли, он протянул ему худую руку, покрытую темными крапинками.

— Как я рад тебя видеть, Чарли!

— Поздравляю вас, Уинтроп.

— Это мой крестный сын, Чарльз Стоун, — объяснил он пожилой даме слева от него. — Подойди ближе, Чарли. Как же я рад тебя видеть!

— Вы отлично выглядите.

— Не лги мне, — весело ответил Леман скрипучим голосом. Затем, приподняв брови, он поинтересовался — Ну, Чарли, твои клиенты довольны тобой?

— Вполне.

— Они счастливцы, что у них есть ты.

— Спасибо.

Стоун уже было наклонился пониже, чтобы спросить Лемана о завещании Ленина, но сдержался.

— А Элфрид приехал?

Тут внимание Чарли привлек знакомый силуэт, замеченный краем глаза.

— Извините, что вы сказали? — Он повернулся и увидел в фойе красивую блондинку в белом декольтированном платье и закутанную в белую тафту. Она оживленно беседовала с Солом Энсбэчем. — А? Нет, Уинтроп, отец не приехал. Извините, я оставлю вас на минуточку, — извинился Стоун, ощутив странную пустоту внутри.

Это была Шарлотта.


Приблизительно в это же время в ста пятидесяти милях на север от дома Лемана молодой семинарист русского православного монастыря в Мэплвуде, штат Нью-Йорк, упаковал чемоданчик и сел в принадлежащую семинарии машину.

Через час он прибыл в Саратогу и поставил автомобиль на стоянке у лечебницы «Де Вит Клинтон». Это был красивый каменный особняк постройки девятнадцатого века в стиле Х. Х. Ричардсона, строение грубое, но крепкое. Семинарист без труда нашел ключи именно там, где ему было сказано заранее. Они были прикреплены магнитом под железной лестницей с тыльной стороны здания. Отперев дверь, он вошел в дом, нашел нужную ему палату и еще раз проверил содержимое своего чемоданчика. Там был спрятан пятимиллилитровый пузырек бесилата атракюрия.

Лунный свет освещал иссохшуюся фигуру в инвалидном кресле. Это был безногий старик. Он дремал.

Семинарист сразу узнал этого человека. Его имя было Олден Кушинг, в прошлом — один из самых известных промышленников страны. Когда-то он был деловым партнером бизнесмена и государственного деятеля Уинтропа Лемана, как раз в тот период, когда Леман жил и работал в Москве.

Семинарист досконально изучил досье на Кушинга и знал, что в старых номерах журнала «Фортьюн» за двадцатые и тридцатые годы имя этого человека упоминалось почти так же часто, как имя Уинтропа Лемана. Кушинга часто можно было видеть на фотографиях играющим в гольф в Сан-Симеоне или охотящимся где-нибудь в Западной Вирджинии в компании Уильяма Рэндолфа Хирста и Дж. Д. Рокфеллера-старшего.

Семинарист подумал, что же могло привести этого необычайно влиятельного когда-то человека к такому жалкому состоянию; как могло случиться, что он сменил Сан-Симеон на эту грязную, маленькую лечебницу в пригороде Нью-Йорка, на эту палату, пропахшую лекарствами, успокоительными средствами и казенной пищей?

Семинарист закрыл за собой дверь, включил свет и тихонько окликнул старика по-английски:

— Мистер Кушинг!

Кушинг проснулся не сразу и долго не мог понять, что происходит. Он часто заморгал от яркого света и слабым голосом спросил:

— Кто вы такой?

— Я священник, — ответил семинарист. — И у нас с вами есть общие друзья.

— Священник?! Посреди ночи?

— Все будет нормально. С вами все будет нормально, — голос с легким акцентом звучал несколько гипнотически.

— Оставьте меня! — прохрипел Кушинг.

— Все будет нормально.

— Я сдержал данное Леману обещание! — Голова Кушинга тряслась, голос звучал хрипло и срывался на визг. — Я никогда никому ничего не рассказывал! — Слезы собирались в уголках его глаз и сбегали причудливыми ручейками по покрытым красными прожилками щекам.

Через несколько минут семинарист выведал все, что хотел узнать. Затем он успокаивающе положил руку на старческое запястье Кушинга и начал закатывать рукав его бледно-голубой сатиновой пижамы.

— Вы очень расстроены, мистер Кушинг. У меня есть кое-что, оно вас немного успокоит, — мягко сказал он.

Глаза Кушинга расширились от ужаса.

Семинарист достал маленький шприц, которым он предупредительно постучал по руке:

— Это чтобы в кровь не попал воздух, — объяснил он. Он затянул жгут на предплечье старика, ловко нашел вену, протер место укола ваткой со спиртом и вставил иглу для подкожных впрыскиваний.

Кушинг в бешенстве наблюдал за всем этим. Он беззвучно открывал и закрывал рот и видел, как капля его крови вошла в шприц за секунду до того, как священник ввел жидкость ему в вену.

Все его члены мгновенно отяжелели. Он почувствовал, что глаза закрываются.

— Очень скоро вам станет намного лучше, — услышал он голос священника. Что у него за акцент? Все бессмысленно… Ему хотелось закричать, оттолкнуть своего мучителя.

Но, как бы он ни желал, он не мог произнести ни слова, не мог двинуться с места.

Кушинг был в полном сознании: слышал каждое слово, различал малейший звук в комнате — но со все возрастающим ужасом он ощутил, что больше не может дышать. И говорить. И двигаться. И звать на помощь.

Спустя минуту старик начал терять сознание. В глазах потемнело, и комната погрузилась в кромешную тьму. Тело обмякло. Каждый, кто увидел бы его в этот момент, подумал бы, что он крепко спит.

В его кровь был введен мышечный расслабитель, быстро усваиваемый при обычной температуре тела и нормальном кровяном давлении.

Очень скоро он подействует. И не останется никаких следов. Предварительно причина смерти будет определена как острая сердечная недостаточность. И даже если тело Кушинга будет подвергнуто обычному патологоанатомическому обследованию, — что, учитывая его возраст, вряд ли случится, — яд не будет обнаружен. А в случае, если кто-нибудь заметит след от иглы на руке старика, это, конечно же, спишут на успокаивающий укол, сделанный накануне. Ведь все знали, что Кушинг был очень нервным больным.

7

Нью-Йорк

Стоун неслышно, стараясь остаться незамеченным, приблизился к Шарлотте и Солу. Ему хотелось посмотреть на жену, услышать ее голос еще до того, как она заметит его.

Они разговаривали очень тихо, стоя в темной нише. Сол отрицательно тряс головой; Шарлотта что-то говорила ему, сияя улыбкой.

Она изменилась. Прическа была другая, волосы короче, но это ей шло. Она как будто немного постарела, вокруг глаз появились едва заметные морщинки, но они были видны только, когда она смеялась, и были очень милы. Она немного похудела и выглядела просто потрясающе. Чарли знал, что Шарлотта, если захочет, может быть не менее привлекательной, чем Грейс Келли, а в этот вечер его жена этого явно хотела.

Тут Чарли охватила ярость: он заметил, что Шарлотта не носит ни золотого обручального кольца, ни перстня с бриллиантом, подаренного им в день их помолвки. Его настолько смутил этот приступ злости, что он хотел уйти, так и не поговорив с ней.

Хотел… А вместо этого остался стоять на месте, смотреть на нее и слушать ее голос.

— Но откуда ты знаешь, что это русские? — спросила Шарлотта у Сола, встряхнув волосами.

Ответ Сола был едва слышен:

— Я этого не говорил.

— Но ты же подразумевал именно это?

Сол пожал плечами:

— Да, но…

Шарлотта настойчиво прошептала:

— Тогда, если в Кремле взорвалась бомба…

— Я не могу продолжать этот разговор.

— Но ты же только что признал, что ваши люди занимаются этим. А это значит, что я бы могла об этом написать.

— Тише, тише, Шарлотта, не дави на меня. Как насчет журналистской этики?

— К черту журналистскую этику.

Стоун улыбнулся и переступил с ноги на ногу.

Сол пробормотал:

— Шарлотта, я работаю в Лэнгли экспертом по СССР уже тридцать пять лет. Тридцать пять лет я изучаю Москву. Тридцать пять лет в Лэнгли. И за все эти тридцать пять лет я ни разу не мог бы с уверенностью сказать, что мы действительно знаем Россию.

— Это… тридцать пять и тридцать пять и тридцать пять… Это сто пять лет, — Шарлотта слегка сжала плечо Энсбэча. — Сол, ты гораздо моложе.

— Ты прелесть.

— Не волнуйся, Сол. Я не стану использовать эту информацию… Пока. Назовем это профессиональной вежливостью.

— Спасибо, детка. А если я когда-нибудь смогу… Эй, похоже у тебя тут появились поклонники.

Шарлотта медленно повернулась и увидела Чарли.

На ее лице за одну секунду отразился целый спектр чувств: удивление, любовь, печаль, гнев. Они промелькнули и сменились выражением спокойствия с легким оттенком вызова.

— Привет, Чарли.

— Привет, Шарлотта. Я надеюсь, ты не слишком удивлена, увидев меня здесь?

Она секунду помолчала с печальной улыбкой на губах и ответила:

— Я знала, что ты здесь будешь. Извините нас, Сол.

Сол кивнул и удалился, широко улыбаясь.

Они неловко постояли молча, затем Чарли обнял Шарлотту за плечи и спросил:

— Надо бы подсластить нашу встречу, а?

Он слегка наклонился и коснулся губами ее губ. Она едва ответила на его поцелуй.

— …Итак? — спросил Стоун.

— …Итак? — повторила она, смущенная и неловкая, как девочка во время первого свидания.

— Давно ты здесь?

— Что ты имеешь в виду: прием или страну?

— И то и другое.

— Сюда я только что пришла. А в Штатах я уже четыре или пять дней. Я ездила к родителям. А вчера приехала в Нью-Йорк и узнала о приеме.

— А ты вообще собиралась позвонить мне? — Чарли попытался улыбнуться, но упрек все же прозвучал в его голосе. Мужчины вокруг них обращали на Шарлотту внимание. Так было, впрочем, всегда и везде, где бы они не появлялись. Какой-то важный пожилой человек оглядывал ее своими масляными глазками, пока Стоун не бросил на него угрожающий взгляд собственника, тут же сопроводив его быстрой извиняющейся улыбкой.

Шарлотта вздохнула и потупила взгляд. Чарли никогда не видел ее в этом платье. Он подумал о том, что она, должно быть, купила его специально для этого приема. Сколько же у нее новых нарядов появилось за последний год и для каких случаев их приобретали?

— Да, я собиралась позвонить тебе, — наконец ответила она и взглянула на него. Щеки ее пылали.

— Хочешь что-нибудь выпить?

— Я теперь не пью спиртного… И кофе тоже.

— И кофе? Но раньше ты была настоящей кофеманкой.

— Была. А теперь нет. Я ненавижу растворимый кофе, а другого в Москве нет.

— Мне нравится твоя помада.

— Спасибо, — она выпятила губы на манер Мэрилин Монро. — Мне посоветовала ее купить Диана Сойер, — она издала быстрый детский смешок. — А ты все еще куришь? Я что-то не улавливаю запаха.

— Нет, я бросил.

— Правда? Давно?

— Уже не помню, — соврал он.


…«Когда ты уехала», — подумал Стоун.

Сразу после свадьбы они переехали в Нью-Йорк. Чарли поступил в аспирантуру факультета русистики Колумбийского университета, а Шарлотта сменила несколько работ. Жили они в ужасной и темной квартирке на Виллидж-стрит, но им было все равно. Когда Чарли получил диплом доктора философии, его пригласили работать на факультете в Джорджтауне, и им пришлось переехать в Вашингтон, от чего они оба отнюдь не были в восторге. Диссертация Чарли, посвященная проблемам власти в Кремле, сразу получила отличные отзывы, и он был признан одним из самых выдающихся советологов своего поколения. Шарлотта же не сделала к тому времени никакой сколько-нибудь значительной карьеры. Поэтому ей пришлось пойти работать машинисткой в одну из вашингтонских газет. Ей это не очень-то нравилось.

Затем Чарли сманили постоянной гарантированной работой в Кэмбридж, в технологический институт, и они опять переехали. И вот здесь Шарлотта начала делать настоящую карьеру. Она пошла работать машинисткой на местное телевидение, где проводила дни, перепечатывая телеграфные сообщения агентства новостей. Через несколько недель ее пригласили на место диктора-синоптика. Но она сразу отклонила это предложение, а через какое-то время стала репортером. Ее специальностью были самые низкопошибные репортажи, она сама называла их «Полицейские и трупы». Но Шарлотта очень быстро научилась работать: прорываться в самую гущу событий, снимать во время интервью так, чтобы это хорошо выглядело на экране, глядеть прямо в камеру, говорить убедительно и уверенно. Довольно часто она высказывала мечту когда-нибудь применить на деле свои знания русского языка, который она выучила еще в колледже и знала даже лучше, чем Чарли (он приписывал это ее польскому происхождению). Должно же это было когда-нибудь произойти. А пока она стала для начала очень хорошим репортером, а затем просто звездой репортерского искусства. Но так как она работала на телевидении, ее внешность и способность высказывать свои собственные взгляды привлекали всеобщее внимание. В те времена все были просто помешаны на Барбаре Уолтерс, Джессике Савитч, Диане Сойер. Все телестанции искали женщин-дикторов, а Шарлотта не только имела нужную внешность, но была еще большим авторитетом в своей области. Поэтому ее пригласили работать диктором в бостонской утренней шоу-программе «Утро», ужасно ранней, выходящей в эфир с 6 до 6.30.

Однажды один из очень влиятельных людей национальной телесети приехал по делам в Бостон. Случилось так, что он рано встал и увидел программу, которую вела Шарлотта. Он сразу встретился с ней и предложил работу репортера в Нью-Йорке.

Это произошло как раз в то время, когда Стоун наконец решил принять предложение Сола Энсбэча поступить в «Парнас», оставить университет ради темного мира разведки. И они вернулись в Нью-Йорк, и на этот раз их возвращение стало настоящим триумфом.

Чарли часто вспоминал эти времена как самые счастливые в их семейной жизни. Наконец-то они оба занимались любимой работой. Стоун погрузился в разведку с энтузиазмом, которого в себе даже не подозревал. Шарлотта бросилась в репортерскую деятельность с цепкостью бульдога, умом и горячностью, которые опять напомнили Чарли ту девушку, которую он несколько лет назад встретил в Йеле. Она пробивала себе путь среди репортеров умело и энергично, пока не стала появляться на экране чуть ли не каждый день. Это была настоящая восходящая звезда телевидения.

Они вели тихую, старомодную супружескую жизнь: вдвоем смотрели телевизор, по очереди готовили, ходили в гости к друзьям. Шарлотта начала учиться фотографии, Чарли стал заядлым автолюбителем, изучил все тонкости автомобильного двигателя и проводил очень много времени, копаясь в моторе своей старой «БМВ-2002», просто чтобы расслабиться после работы.

Конечно, иногда они ссорились, не все шло так уж гладко. Но лихорадочная и одержимая страсть сменилась более глубоким и богатым чувством. Во всяком случае, Чарли еще больше укрепился в своей любви к Шарлотте. Время от времени они поговаривали о детях, но никогда — серьезно. Эта мысль могла оставаться серьезной не дольше недели, а затем кто-нибудь из них находил вескую причину отказаться от этой идеи. Они родят ребенка, когда станут более подготовленными к этому. Ведь лучше же, когда родители постарше и твердо стоят на ногах, убеждали они друг друга.

А однажды все пошло прахом.

Однажды в 1988 году ЦРУ получило надежную информацию о том, что Горбачева собираются сместить. Управление не располагало временем для того, чтобы посылать к Стоуну курьера с поступающими сведениями, поэтому его вызвали в Лэнгли и поселили недалеко в небольшой гостинице, где он занимался экстренным анализом событий в СССР. По правилам управления к нему никого не допускали.

Это продолжалось несколько недель. Чарли и Шарлотта звонили друг другу каждый вечер, и всякий раз она спрашивала его, когда он вернется, а Чарли всегда отвечал, что не знает.

А потом сестра Шарлотты, Марта, покончила жизнь самоубийством.

Стоун немедленно вылетел в Пенсильванию на похороны, а затем вернулся в Нью-Йорк с Шарлоттой, чтобы утешить ее. Она не спала и почти не плакала; просто сидела в кресле в спальне, смотря в роман Джейн Остин и не видя букв. Она была явно не в себе. А через несколько дней, уверовав, что он сделал все, что было в его силах, Чарли уехал обратно в Вашингтон.

Это было роковой ошибкой. Позже он осознал, что должен был остаться тогда с женой. Сначала он звонил ей каждый вечер, затем его буквально завалили работой, и он стал звонить всего раз-два в неделю. Вероятно, он должен был бы почувствовать, как сильно ей было нужно в те дни, чтобы кто-нибудь был рядом.

Чарли вернулся в Нью-Йорк в конце месяца, без предупреждения, чтобы сделать Шарлотте сюрприз.

Но сюрприз преподнесла ему она.

Он увидел ее выходящей из дома рука об руку с мужчиной, которого он сразу узнал. Это был парень с телевидения, красавчик в отличном костюме от Аманти, с яркой, чарующей улыбкой, который готовил телевизионные минисериалы или что-то в этом роде.

Как позже узнал Чарли, их роман продолжался две недели. В тот же вечер, подождав жену в их квартире, он дико и яростно набросился на Шарлотту с руганью и упреками. Затем он поуспокоился, напился и позвонил одной своей знакомой, разведенной чувственной рыжеволосой женщине с большой грудью. Они вместе провели ночь.

На этом золотая чаша их любви дала трещину.

На следующий день Чарли вернулся. Он уже поостыл и был готов к разговору, но застал Шарлотту, торопливо и небрежно запихивающей свои вещи в чемоданы и коробки. Она плакала и отказывалась с ним разговаривать. Собравшись, жена в тот же день переехала в пустую квартиру ее подруги и не отвечала на звонки.

Через несколько недель она пришла забрать остатки своих вещей. Они не обсуждали того, что произошло, их встреча носила характер конца, и это было ужасно.

Она сказала, что ее посылают работать в Москву. Это было не Бог весть каким повышением по службе, так как не вписывалось в обычный ход карьеры на телевидении. Просто кто-то из начальства решил, что необходимо сделать сообщения из России более «очаровательными», а Шарлотта подходила для этого, как никто другой.

— Я приняла их предложение, — сказала Шарлотта.

Стоун знал, что это означает, и почувствовал, что все у него внутри перевернулось. Он не стал умолять ее, хотя потом часто корил себя за это. Он просто сказал:

— Не делай этого, Шарлотта. Это будет непоправимой ошибкой.

— Если мы не побудем какое-то время вдали друг от друга, нашему браку придет конец, — ответила она.

Чарли медленно, как будто двигаясь в воде, подошел к ней, чтобы поцеловать, но она отвернула свое залитое слезами лицо.

— А-а-а, теперь ты хочешь меня поцеловать, — жестко сказала она. — Теперь-то ты не против меня поцеловать.

И первый раз в жизни Чарли не нашелся, что ответить…


Стоун протянул Шарлотте руку.

— Нам надо поговорить наедине.

— А ты не можешь подождать до конца приема?

— Нет.

Мимо них на кухню прошла официантка. Чарли подождал, пока она уйдет, и продолжил:

— Ты помнишь историю, происшедшую с моим отцом?

— Какую историю?

— Ну, ту самую. Его арест и прочее.

— А какого черта ты вспомнил…

— В личном архиве Лемана хранятся документы, которые, я думаю, могли бы пролить свет на все те события. Они здесь, в подвале.

— Чарли, я не понимаю…

— Мне нужна твоя помощь. Я хочу, чтобы ты сделала так, чтобы мы попали в этот подвал, к архивам.

Шарлотта колебалась, но неистребимое чувство любопытства охватывало ее больше и больше. Она сказала:

— Послушай, но ведь Уинтроп твой крестный отец. Почему бы тебе не попросить его об этом?

— Я не могу. Он ведь очень недоверчив. Но ты же журналистка, а Уинтроп очень самолюбив. Понимаешь? Сделай это ради моего отца, наконец. Ради него.

— Это нечестно, Чарли.

Несколько минут спустя Шарлотта, положив свою маленькую, красивую ручку на узловатую руку Лемана, говорила ему:

— Уинтроп, завтра я уезжаю из Штатов. Но прежде я бы хотела сделать телепередачу, посвященную влиянию сделанного вами в прошлом на сегодняшнюю Россию. — Она видела, что попала в точку, играя на тщеславии старика. — Чарли предложил мне помощь.


Они шли по наклонному коридору. Дорогая дубовая обшивка сменилась простыми панелями. Мимо них прошла немолодая рыжеволосая женщина, видимо, служанка. Она почтительно улыбнулась гостям хозяина. Звуки торжества становились все тише и тише.

Архивы Лемана были размещены в дальнем помещении за стальной дверью с электронным замком. В комнате находилось девяносто сейфов, в которых поддерживалась определенная температура и влажность. И в них, в этих стальных зеленых ящиках, хранились многие самые увлекательные документы, которые когда-либо видел Чарли, в них хранилась подлинная история американской дипломатии двадцатого века.

Стоун уже бывал несколько раз в архивах Лемана. Он тогда заканчивал университет и писал диплом на тему формирования американской внешней политики в отношении Советского Союза. Он и еще один историк из Стэнфорда были теми немногими, кого допускали к этим документам. Большинству же «книжных червей» и «буквоедов», как Леман называл ученых, вежливо, но неизменно и твердо отказывали. Старик распорядился, чтобы архивы оставались закрытыми до его смерти, а после этого были переданы в библиотеку Конгресса США. А некоторые из них останутся засекреченными и потом.

— А ты что, правда завтра уезжаешь из Штатов? — спросил Стоун. Они проходили мимо запасного гардероба и комнаты-мойки, заваленной грязными тарелками.

— Да, уезжаю.

— Боже мой, Шарлотта! Сколько же будет продолжаться наша разлука? Это что, пожизненная ссылка? Мы что, уже никогда не будем вместе?

Они миновали темную каморку, из которой доносился сильный запах белил. В тихом голосе Чарли звенела с трудом сдерживаемая ярость.

— Знаешь, я мог бы поехать тоже в Москву, если бы управление позволило. Но они не разрешат.

Шарлотта кивнула. Ее лицо не выражало никаких эмоций. Она потерла рукой щеку.

— Ты просто хочешь уничтожить нашу семью, да?

Она не ответила. Они уже спускались по скрипящей деревянной лестнице.

— А как там твоя личная жизнь? — спросил Стоун. Его голос эхом отозвался в лестничном проеме.

— А никак, — как-то уж слишком безразлично и бесстрастно ответила она.

Дубовые панели сменились бетонными стенами, пол был из какого-то твердого серого камня. Чарли открыл тяжелую дверь, придержал ее и, пропуская Шарлотту вперед, заметил, что щеки ее пылают.

Она добавила:

— Я не знаю, что ты…

— Да просто ответь и все. И успокойся, ради Бога.

— Пожалуйста, Чарли… — Они остановились на секунду перед маленьким служебным лифтом. — Ты ведь знаешь, я знала мужчин. А ты знал женщин. Но сейчас у меня никого нет. Возможно, у меня просто не хватает на это времени.

— Или поклонников.

— Ты сам знаешь, что это не так.

— Да, ты права, — признался Чарли. — С мужиками у тебя никогда проблем не было. Но тогда почему же ты одна?

— А тебе никогда не приходило в голову, что я просто могу хотеть побыть одна, хотя бы какое-то время.

Он вдруг вспомнил их последний отпуск, проведенный вместе незадолго до того, как она уехала в Москву.

Они улетели на уединенный деревенский курорт на восточном побережье Барбадоса, покрытом осколками скал. Они пили ром, ели летающих рыб и занимались любовью. Он вспомнил, как часто и жадно терся ее таз о его бедра. Он вспомнил, как порыв ветра распахнул входную дверь их бунгало, и канадка, живущая по соседству, которая как раз в этот момент загорала на веранде в нескольких шагах, увидела их, занимающихся любовью. Она сердито нахмурилась и в негодовании отвернулась. А Чарли и Шарлотта, оправившись от стыда, охватившего их в первое мгновение, хохотали до потери сознания.

— И все же, каковы твои планы? — спросил Стоун, нажимая кнопку вызова лифта. — Когда ты вернешься ко мне? Говори правду, не приукрашивай.

— Не знаю, — ответила она.

Приглушенно лязгнув, открылся подошедший лифт. Они вошли в него.

— Ладно, позволь мне тогда выразиться яснее. — Ему хотелось закричать: «Я люблю тебя!», но он просто спокойно и благоразумно сказал: — Лично я очень хочу, чтобы мы опять были вместе. Мы оба совершили глупую ошибку. Но теперь все в прошлом. Мы можем все исправить.

Шарлотта не нашлась, что ответить. Отвернувшись от мужа и уставившись в стальную стенку крошечного тесного лифта, она ощутила в своей душе целую бурю чувств. В горле стоял комок, на глазах выступили слезы. Она была рада, что Чарли не видит ее лица.

Вдруг он схватил ее за плечи и с неожиданной страстью и силой поцеловал. В первое мгновение она даже почувствовала боль, как во время укола.

Она не пошевелилась, глаза оставались открытыми и настороженными.

— Не надо, — послышался слабый протест. Ее дрожащие губы почти не ответили на его поцелуй. Они немного раздвинулись, совсем чуть-чуть, а затем сразу крепко сжались.

Дверь лифта открылась перед входом в архив Лемана.


Комната, в которой размещались архивы, была очень маленькая, с низким потолком и блестящим кафельным полом. На стенах один к одному висели сейфы с документами, тесное помещение казалось от этого еще теснее.

У задней стены в мрачной темноте стоял ряд запертых сейфов, в которых хранились особо важные бумаги. Стоун запомнил, что в той части архива нельзя включать свет, не отключив прежде сигнализацию где-то под лестницей в доме. Флюоресцентные лампы, укрепленные под потолком, горели тусклым синеватым светом, их слабое жужжание было единственным слышным в комнате звуком.

— Откуда ты знаешь, где именно искать? — спросила Шарлотта. Она явно нервничала. Впрочем, они оба нервничали, ведь они сунулись туда, куда им никто не разрешал входить. И в любой момент их могли застукать.

— Я помню, что документы стоят в ящичках по годам, а внутри года — по предмету.

Конечно, было вполне возможно, что Леман пришлет за ними кого-нибудь, просто чтобы удостовериться, что у них все нормально. Или чтобы позвать их назад для тоста. Всякое могло случиться. И если бы он узнал…

Стоун не хотел об этом думать. Он быстро просматривал ящики, ища карточку, которую много лет назад видел его отец. Шарлотта тем временем присела на железный стол в полуметре от него, рядом со старой пыльной копировальной машиной марки «Кэнон». Она следила за дверью.

— А Уинтроп не сочтет странным то, что ты копаешься здесь, в подвале, в то время как наверху прием в самом разгаре? — настороженно спросила Шарлотта, глядя, как Чарли открывает ящик за ящиком.

— А он считает, что это ты тут копаешься. И ему, я думаю, кажется вполне правдоподобным, что кто-то может захотеть сделать о нем ретроспективную передачу на телевидении. Скромностью старик никогда не отличался.

За этим последовало долгое молчание. Стоун один за другим открывал металлические ящички и проглядывал разделители.

Прошло полчаса… час. Шарлотта сидела задумчиво, затем указала на маленькую квадратную панель с рядами крошечных лампочек, висевшую возле двери.

— Это сигнализация, — объяснил Чарли. — Когда Марджери впускала нас, она открывала дверь ключом, значит, основная система отключена. — Марджери была секретаршей Лемана.

— Но зачем столько лампочек? Не понимаю…

— Видишь вон те сейфы? — Чарли, не отрывая глаз от карточек, указал на сейфы у дальней стены. Левая рука быстро двигалась вдоль разделителей.

— Вон там, в темноте?

— Да. Вот те три ряда сейфов поставлены под особую сигнализацию. Мне когда-то Марджери все это объясняла.

— А что в них? В запертых сейфах, я имею в виду?

— Марджери говорила, что там самые скучные личные документы: счета судоходной компании Лемана, юридические бумаги, все в таком роде.

— Ну да, и поэтому их заперли с особой тщательностью.

— Я же не сказал тебе, что поверил ей тогда.

— Но если там…

— Вот оно, — сказал вдруг Чарли.

— Что?

— Нашел.

Он держал в руках маленький пожелтевший листок бумаги. Это была докладная записка на бланке ФБР, датированная 3 апреля 1953 года, адресованная Леману и плохо отпечатанная.

Бидуэлл Гарольд, Кушинг Олден, Стоун Элфрид, Дунаев Федор.

Из всех подозреваемых, обсужденных нами, только эти четверо оказались в той или иной мере знакомы с содержанием интересующего нас документа, «Завещанием Ленина».

Под запиской карандашом было нацарапано: «См. № 74».

Дочитав, Шарлотта взглянула на Чарли.

— Это означает сейф № 74?

— Да.

— Это там, — она указала на ряд сейфов в темноте.

— Вот именно.

— В запертом сейфе.

— Меня это нисколько не удивляет.

Раздался металлический лязг.

— Это еще что такое? — сам себя спросил Стоун.

Шарлотта ничего не сказала. Расширенными от страха глазами она неотрывно смотрела на Стоуна. Он медленно обвел взглядом всю комнату.

— А-а-а, — наконец понимающе протянул он, — это просто включили вентиляцию. — Теперь тишина комнаты сменилась странным отчетливым гулом, жужжанием отлично отлаженной системы, фильтрующей воздух и уничтожающей излишнюю влажность. С помощью этой системы в архивном помещении постоянно поддерживался определенный режим.

Чарли, успокоившись, вытащил из нагрудного кармана маленький футляр из темно-синего бархата и крошечный черный фонарик марки «Мак-лит».

— Это зачем?

— Сейчас покажу тебе один фокус. Недавно научился.

И он направился в темный угол комнаты.

— Ты там что-нибудь видишь? — спросила Шарлотта.

Чарли вместо ответа включил фонарик.

— Не стоит беспокоить по пустякам людей Лемана. Они и так сегодня страшно заняты.

Маленький ярко-желтый кружок света остановился на сейфе № 74. Это был большой стальной ящик старого образца, покрашенный мрачной темно-зеленой краской. Судя по всему, в нем содержались документы, датированные концом сороковых — началом пятидесятых годов.

Чарли вставил в замок два инструмента: причудливо изогнутый гаечный ключ около шести дюймов в длину в форме удлиненной латинской буквы Л и нечто отдаленно напоминающее не то женскую шпильку для волос, не то щуп дантиста. Чарли с силой вдавил ключ в замок и с помощью этой шпильки начал приподнимать один за другим колесики тумблера. Он уже пробовал раньше вскрывать замки, но сейчас это была первая серьезная попытка. Дело оказалось сложнее, чем он ожидал, но продвигалось: Чарли чувствовал, как по мере того, как нужная цифра становилась в ряд, ключ подавался все больше и больше вперед. В конце концов сейф с лязгом распахнулся, приведя этим Стоуна в полный восторг.

— Да чем, черт побери, ты там занимаешься, Чарли?

— Вскрываю сейф. Есть у меня подозрение, что там, внутри, очень много интересного.

— Но если тебя кто-нибудь засечет…

— Шарлотта, — терпеливо сказал Стоун, — Уинтроп Леман очень щепетильный и старомодный человек с ужасно устаревшими понятиями насчет государственных секретов. Все, что здесь находится, устарело несколько десятилетий назад. Я уверен, что бы он ни сделал ради моего отца, какова бы ни была его помощь, он-то точно считает это дело закрытым навсегда.

Голос Чарли звучал все тише и тише, затем он надолго замолчал.

— А где это ты научился сейфы вскрывать?

— Друг научил. Он детектив, — пробормотал в ответ Стоун, хотя мысли его были заняты совсем другим, — Сойер его фамилия.

— Здорово, — без особого воодушевления произнесла Шарлотта.

Вдруг Чарли почувствовал, как огромная глыба льда перевернулась в его животе. Теперь он слышал лишь глухой стук собственного сердца и свое свистящее дыхание.

— Что там у тебя, Чарли?

— О Боже… — только и смог вымолвить он хриплым голосом. — Вот оно!

— Что? — Шарлотта спрыгнула со стола и подошла к Стоуну, стоящему в темноте с фонариком, наставленным на пожелтевший лист бумаги, и начала тоже читать, заглядывая ему через плечо.

— О Чарли… — произнесла она дрожащим голосом через пару минут. — О Боже мой! — она крепко обняла его за талию. — О Боже, Чарли, это же просто ужасно.

— Здесь есть телефон, Шарлотта, — напряженно сказал Стоун.

Ему надо было немедленно поговорить с отцом: всего лишь пара фраз, которые ровным счетом ничего не сказали бы несведущему человеку.

— Мне надо позвонить. А тебя я попрошу тем временем включить эту копировальную машину и сделать две копии с этих страниц. Я пошел звонить.


Как раз в это же время в маленькой арендованной квартирке на Ист-стрит сидел смуглолицый и темноволосый мужчина. Любой человек, знакомый с нациями и народностями Советского Союза, заметил бы в его чертах сходство с жителями Средней Азии. Он внимательно прислушивался к звукам радиоприемника, подключенного к маленькому кассетному магнитофону, занимаясь этим с покорностью человека, делающего такую неинтересную и монотонную работу уже очень долго и ненавидящего ее. Человек непрестанно курил «Мальборо».

Его вряд ли можно было назвать привлекательным: лицо было покрыто крошечными глубокими круглыми шрамиками, оставшимися после перенесенной в детстве ветрянки. Он посмотрел в покрытое копотью смога окно. На улице шел дождь, асфальт блестел, как стеклянный. Мужчина стоял и смотрел, как внизу ходят щегольски одетые молодые люди и не менее нарядные люди постарше, которые в основном населяли ближайшие кварталы. Вот кто-то пронес радиоприемник, во всю мощь изрыгающий музыку в стиле «рэп», если это вообще можно назвать музыкой. Он вдруг почувствовал страшное раздражение.

Этот человек работал охранником в редакции русской эмигрантской газеты в нижнем Манхэттене. Эта работа была, конечно, в основном фикцией — редакция вообще вряд ли нуждалась в какой-либо охране, но он, во всяком случае, потратил немало времени, чтобы получить этот официальный, хотя и чисто символический доход.

Здесь он был известен под еврейской фамилией Шварц, но это было не его настоящее имя. Он получил эту фамилию несколько месяцев назад, перед отъездом из СССР, вместе с легендой о происхождении и карьере и даже списком — фальшивым, как и все остальное, — о его антисоветской деятельности.

Шварц слушал радио без всякого интереса. Он занимался этим с самого утра, без перерыва, и сейчас, спустя восемь часов, чувствовал себя сытым по горло и считал, что даром теряет время.

Радио было подключено к телефону в доме, расположенном в нескольких кварталах отсюда. Сигнал был слышен очень отчетливо. Система позволяла прослушивание восемнадцати линий, но в данный момент прослушивалось только три, и все — в одном и том же доме.

Шварц потушил сигарету, зажег другую и продолжал слушать.

И вдруг… Вдруг он услышал, что на третьей, наиболее редко используемой линии произведен звонок. С этого момента он стал очень внимателен и слушал не отрываясь.

Беседовали мужчина и женщина.

Честно говоря, Шварц вообще не ожидал звонка по этой линии. Когда несколько лет назад было принято решение начать прослушивание всех телефонных разговоров в доме известного богача, люди, которым было непосредственно поручено по очереди сидеть в неудобной квартирке, занимаясь этим делом, знали, что для них наступили не самые лучшие времена. Это было невероятно скучное, монотонное и бесконечное занятие.

Установить магнитофон в чьем-либо телефоне возможно, только имея доступ к коммуникациям в доме этого человека. Иногда для этого просто устраивают налет на жилище, но в данном случае этот способ был отвергнут с самого начала: объект был слишком богат и известен, его вилла прекрасно охранялась.

Поэтому организации пришлось через подставных лиц приобрести ремонтный фургон и комплекты рабочей одежды с касками телефонной компании «НИНЕКС».

Двое людей подъехали к телефонной станции на 74-й улице. Один из них открыл щит и начал проверять пары проводков, пользуясь прибором, похожим на аппарат для ремонта телефонов: ручное приспособление, подсоединенное к маленькому компьютеру. Соединяя проводки, он заносил данные в банк компьютера, на дисплее появлялся номер телефона данной линии. После ряда попыток он отобрал три нужных проводка, на каждом из которых теперь был установлен крошечный высокочастотный передатчик, принимающий звуковые сигналы на расстоянии до тысячи футов от этого места. Они работают по принципу телефонов в автомобилях.

Конечно, вся эта операция могла быть запросто разоблачена телефонной компанией или самим хозяином дома, если бы он оборудовал свой дом антиподслушивающими устройствами. Однако оба эти варианта казались почти невозможными: старик уже много лет не приказывал проверять свои телефонные линии, с тех пор, как прекратил работать в Белом доме, это было подтверждено результатами предварительной проверки. У хозяина не было причин подозревать, что его вилла прослушивается, хотя, видимо, в силу прежних привычек, он никогда не обсуждал открыто по телефону никаких серьезных проблем.

Шварц не был посвящен в тонкости этого дела. Ему ничего не говорили: необходимая предосторожность. Он знал только, что проведение операции держится в строжайшей тайне от КГБ, ГРУ и других разведывательных служб СССР.

Итак, скучная и монотонная работа подошла к концу. Шварц взглянул на цифровое табло и записал номер. Звонок был произведен в квадрат № 617, Бостон. Это интересно. Он поднял трубку, набрал местный номер, быстро поговорил с кем-то, достал последнюю сигарету из пачки, прикурил и снова поставил кассету.

В этот момент черноволосый человек почему-то вдруг вспомнил о крысоловках, которые он мальчишкой мастерил из железячек и деревяшек; как он с бесстрастным любопытством наблюдал за тем, как крысы в животном страхе боролись за жизнь, за свободу. Он следил за смертью бедных грызунов не то чтобы с удовольствием, а с каким-то чувством отстраненности, очень напоминающим то, которое испытываешь, глядя с высоты нью-йоркского небоскреба на людишек размером с муравьев.

Он вдруг с радостью осознал, что с этого момента его ждет более интересная и живая работа.

Послышался звонок. Шварц встал, подошел к переговорнику у двери и нажал на кнопку.

— Слушаю.

— Вам пакет, — донесся голос.

— Откуда?

— Из Калифорнии.

Он нажал кнопку и отпер входную дверь внизу. Глядя в глазок, он подождал пару минут. Скоро перед дверью показался человек со светлыми волосами. Шварц один за другим отпер три замка и впустил пришедшего.

Это был тоже русский. Он явно очень спешил сюда: костюм насквозь промок под дождем, мужчина тяжело дышал.

— Итак, мы поймали эту лису без посторонней помощи, — пошутил он.

«Мы поймали крысу», — подумал Шварц, снимая целлофановую обертку с новой пачки «Мальборо».

8

Нью-Йорк

— В справочной службе мне не смогли сказать, где отец, — сказал Стоун, вернувшись в подвал.

Шарлотта неуверенно взглянула на него.

— Разве он всегда сообщает им, где его можно найти?

— Да нет, вряд ли, — согласился Стоун.

Он опять начал читать бумаги, он был потрясен и зол. Ему почему-то очень не хотелось, чтобы Шарлотта видела, насколько его шокировало это открытие. Он делал все, чтобы чувства не отражались на его лице.

Дело состояло из семи-восьми страниц, не больше. Оно включало в себя письмо агента ФБР, адресованное Леману, отчет того же агента, сделанный, вернее всего, для предоставления Комитету по расследованию антиамериканской деятельности, Комитету Джо Маккарти, комитету «охотников за ведьмами», как когда-то называл этих людей Элфрид Стоун.

Теперь-то было ясно… почти ясно, почему много лет назад отца бросили в тюрьму.

Министерство юстиции США.

Вашингтон, округ Колумбия.

Федеральное бюро расследований.

Совершенно секретно.

Докладная записка.

Кому: Мистеру Уинтропу Леману.

От кого: От следователя по особым делам Уоррена Л. Пога.

Дата: 20 мая 1953 года.

Объект: Элфрид Стоун.

Элфрид Чарльз Стоун, 33 года. В настоящее время — помощник советника президента по делам национальной безопасности.

Заключение.

Расследование дает достаточно оснований для беспокойства по поводу знания объектом известного вам дела.

Лабораторный анализ ФБР отпечатков пальцев на секретном отчете подтверждает, что Элфрид Стоун держал его в руках. (Результаты экспертизы прилагаются в пергаминовом конверте).

Согласно вашего запроса директору ФБР я лично проследил за уничтожением всех фотодокументов и отчетов по наблюдению за Элфридом Стоуном во время его последнего пребывания в Москве.

ФБР отказался от дальнейшего расследования по данному вопросу.

По просьбе мистера Гувера прошу довести до вашего сведения его заявление, что Комитет по расследованию антиамериканской деятельности, с которым он работает в тесном контакте, все же не контролируется им полностью и, вернее всего, не откажется от ареста Элфрида Стоуна хотя бы на короткий срок.

Он разделяет ваше мнение, что, так как Стоун собственноручно передал документ русской женщине (нашими агентами установлено ее имя — Соня Кунецкая), необходимо сделать все возможное, чтобы не допустить его допроса в Комитете. Хотя он, вернее всего, ничего не знает об операции «К-3». По мнению Гувера, существует серьезная опасность, что, будучи подвергнут длительному допросу, Стоун может нечаянно выдать агента. Это поставит под угрозу выполнение всей операции.

По мнению мистера Гувера, необходимо договориться с Комитетом так, чтобы Стоун был арестован, но без дальнейших публичных допросов, и за время ареста заставить его принять наши условия.

Для ваших пометок прилагается единственная сохранившаяся копия секретного отчета.

ФБР. Дело № 97-8234.

— Боже мой… — не сдержавшись, прошептал Стоун.

Он перечитал докладную записку уже несколько раз, но так и не мог окончательно поверить в то, что становилось так ясно при ее прочтении.

Фактически Уинтроп Леман снюхался с ФБР для того, чтобы упечь Элфрида Стоуна в тюрьму.

Но почему? Почему?

Ему было что-то известно о какой-то особо секретной операции? Наверное.

Потому, что отвозил это проклятое завещание той женщине, Соне Кунецкой, в Москву?

Чарли обвинение отца в шпионаже всегда казалось до смешного неправдоподобным. Но теперь… может, все так и было? Стоун видел за свою жизнь бесконечное множество документов безумного маккартистского времени, и эта докладная записка была супертипична для бумаг подобного рода. Тот же высокопарный язык, тот же поток зловещих намеков, та же подтасовка фактов, из которых следует совершенно необоснованный вывод.

Но, может быть, во всем этом все же есть частица правды?

— Давай уйдем отсюда, — прервала его мысли Шарлотта.

Она стояла очень близко от него, и Чарли мог слышать тонкий аромат ее духов. Он знал, что они называются «Фракас», и помнил, что когда-то именно он снабжал ее ими. Когда жена заговорила, он почувствовал на своей шее ее теплое дыхание и поинтересовался про себя, ощущает ли она то же сексуальное влечение сейчас, в такой напряженный момент.

Чарли отрешенно кивнул.

Он опять погрузился в чтение фотокопии, приколотой к докладной записке скрепкой. Это были три страницы, отпечатанные с одним интервалом и соединенные между собой и подписанные опять тем же Уорреном Л. Погом. Оригинал прилагался тут же, в коричневом пергаминовом конверте, который, казалось, развалится от самого осторожного прикосновения.

Этот документ был еще интереснее, чем предыдущий. В нем рассказывалось о встрече в 1952 году нескольких американцев — в том числе и Уинтропа Лемана — не с кем иным, как с самим Иосифом Сталиным.

Министерство юстиции.

Вашингтон, округ Колумбия.

Федеральное бюро расследований.

Совершенно секретно.

Официальная докладная записка.

Кому: Директору Гуверу.

От кого: От следователя по особым делам Уоррена Л. Пога.

Дата: 2 февраля 1952 года.

Объект: Встреча с И. В. Сталиным.

Предлагаемый документ — запись воспоминаний Олдена Кушинга, бывшего компаньона Уинтропа Лемана, о встрече с И. В. Сталиным в Москве 16 января 1952 года.

Вопрос. Расскажите о вашей поездке.

Ответ. В начале 1952 года Уинтроп Леман попросил меня сопровождать его на встречу со Сталиным. Мне было сказано, что это будет чисто деловая беседа, хотя настоящей их цели я не знаю до сих пор. Вы знаете, я всегда придерживался правила: не совать свой нос в чужие дела. Мне, конечно, было очень интересно, какого рода дела могут обсуждаться во время этой встречи, ведь на моей памяти не было никаких переговоров. Но я туда пошел только…

В. Кто еще там был из американцев?

О. Из США были только я, Леман и Гарольд Бидуэлл.

В. Кто, кроме Сталина, был с советской стороны?

О. Насколько я помню, было довольно много высокопоставленных русских: был человек по имени Поскребышев, если я правильно произношу его имя… Маленков… Берия… ну, вы знаете, министр Госбезопасности СССР и «К-3»… Могу я заглянуть в свои записи?

В. Конечно.

О. Ага, да, еще был начальник личной охраны Сталина, парень по фамилии Хрусталев… Адъютант Сталина Осипов, молодой человек, которому Сталин очень доверял. И еще кто-то… Был Трофимов, Виктор Трофимов, тот, который через несколько лет стал изменником.

В. Как выглядел Сталин?

О. О, намного лучше и сильнее, чем я ожидал. Я слышал, что незадолго до этого он перенес несколько операций и, кроме того, ему ведь в то время было уже больше семидесяти лет. Но все же выглядел он не совсем стариком. Коротышка. Я был удивлен, что он такой маленький. Лицо все покрыто оспинами. Очень острый, проницательный взгляд, который, казалось, был постоянно устремлен прямо на тебя.

В. А каково было его состояние в смысле умственных способностей?

О. Трудно сказать. Иногда он был просто пугающе проницателен. А иногда разум его блуждал. Я думаю, это было что-то старческое. Он, например, постоянно забывал мое имя. Я не хочу сказать, что он непременно должен был запомнить, как меня зовут, но он время от времени говорил: «Вы мне еще не представились» или что-то вроде этого.

В. Встреча проходила на даче Сталина?

О. Да. В тот же день Уинтроп уехал туда раньше, чтобы встретиться со Сталиным наедине, без меня и Хэла. Но мы все были приглашены на дачу на обед. В Кунцево. В народе ее называли «Ближняя», и место так же называлось.

В. Так это был обед?

О. Я как раз об этом и хотел рассказать. Вы же сказали, что вам нужны все детали. Да, мы обедали все вместе. Стол был очень обильный, огромное количество блюд. Сталин спал обычно допоздна, вставал уже после полудня и завтракал уже часа в три. Обычно он не садился обедать до десяти часов вечера. Поэтому мы приехали туда довольно поздно. Было очень холодно, сильный мороз. Нас сразу провели в столовую на первом этаже и представили Сталину. Он рассказал нам, что фактически живет в этой комнате и спит тут же, на софе. Показал нам эту софу. В столовой был растоплен камин. Но Сталин захотел, чтобы мы сначала посмотрели кино, а уж потом сели обедать. Мы все прошли в соседнюю комнату, почти такую же большую, и посмотрели кино с Чарли Чаплиным. «Новые времена».

В. Сталину нравился Чаплин?

О. Да, очень. Он считал «Новые времена» страшно остроумным и смешным фильмом, считал комедию очень удачной. Этакая пародия на капиталистический образ жизни, конвейерные линии и всякие подобные вещи. Кино смотрело человек десять. Затем мы вернулись в столовую и сели обедать. Это было уже после полуночи.

Сталин сказал: «Давайте есть. Все очень голодны». Конечно, никто не был особенно голоден в такое время суток, но перечить ему не посмел ни один человек. Сталин не ел ничего, пока кто-нибудь не пробовал блюдо первым. Я полагаю, он страшно боялся, что его отравят. Он время от времени указывал на какое-нибудь блюдо и говорил что-нибудь вроде: «Лаврентий Павлович, а эта селедка выглядит очень аппетитной». И только после того, как Берия пробовал блюдо или кто другой, Сталин ел сам. А еще до еды Сталин заставил всех нас выпить, хотя и немного.

В. Сталин много пил?

О. Нет, вовсе нет. Он все больше сидел, куря свою большую трубку, и наблюдал за нами. Он заставил нас гадать, сколько было тогда градусов ниже нуля, и за каждый ошибочный градус мы должны были выпить рюмку вина. Леман, должно быть, перед уходом из дома посмотрел на градусник, он почти не ошибся. У меня это получилось гораздо хуже.

А потом Сталин вдруг стал мрачным и подозрительным. Он повернулся к одному из сидевших за столом, к Осипову, мне кажется, и холодно сказал: «Я вас сюда не приглашал». Тот страшно перепугался, задрожал и ответил: «Нет, товарищ Сталин, приглашали». Но Хрусталев встал и буквально вытащил его из-за стола. Больше мы его не видели.

Сталин был совершенно непредсказуем. Во время обеда он вдруг встал, подошел к патефону и поставил пластинку с записью отвратительной игры на трубе и женского смеха. Почти вся запись состояла из этого дурацкого смеха. Я помню, такие пластинки продавались во времена моей молодости, тогда все были буквально помешаны на них. Запись называлась «Давай-ка хорошенько похохочем». Сталин находил ее ужасно смешной, и…

В. Как вы думаете, Сталин подозревал что-нибудь о связи Берии с «К-3»?

О. Нет, сэр, нет никаких оснований так считать.

В. А как Сталин перешел к разговору о Ленине и его завещании?

О. Все произошло очень естественно. Обед был уже в самом разгаре, когда Сталин поднял свой бокал в направлении портрета Ленина, висевшего на стене, и сказал: «Давайте выпьем за нашего великого вождя и учителя, за Владимира Ильича!» И мы все встали, чокнулись и выпили. Затем он повернулся к Хэлу, который за весь вечер не произнес ни слова, и спросил: «А вы когда-нибудь видели товарища Ленина?»

Сначала Бидуэлл не нашелся, что ответить. Но, подумав, что Сталин имел в виду, был ли он в Мавзолее, сказал: «Да, сэр, я ходил в Мавзолей, если вы именно это имеете в виду».

В. Именно в этот момент Сталин и разъярился?

О. Да-да. Должен вам сказать, это было просто чудовищно. Сталин сразу понял, на что намекал Бидуэлл. Ну, вы знаете об этой старой сплетне, что в Мавзолее лежит не настоящее тело вождя, а восковая кукла. Сталин наставил на Лемана свой толстый палец и сказал: «Это ваша шутка. Это вы шутите насчет нашего Ленина, что в Мавзолее народу показывают восковую фигуру. И это вы сказали об этом своим людям, да?» Леман только отрицательно качал головой, я никогда не видел его таким напуганным. Сталин добавил: «Может, вы разболтали своим друзьям и откуда вы это знаете?» Он перевел палец на Бидуэлла и заорал: «Он рассказал вам об этом?! Рассказал?!» К этому моменту мы все уже дрожали от страха. Он опять уставился на Лемана и сказал: «Вы им и о завещании разболтали? Разболтали или нет?! Завещание принадлежит нам, мистер Леман». Я помню, что он произнес это как-то презрительно.

В. Но ведь Сталин говорил по-русски, не так ли? Откуда же вам так хорошо известно, что он говорил.

О. Мне потом рассказал об этом Бидуэлл. Он ведь неплохо знает русский. Он еще употребил русское слово «завет». Ну, то есть последняя воля, «завещание». А затем Сталин сказал: «Завещание не должно попасть на Запад. Оно должно быть уничтожено».

В. Вы говорили, что именно в этот момент Леман что-то ему ответил?

О. Да, но начал говорить Берия. Он сказал старую русскую поговорку, что-то вроде: «Бумага все стерпит. Но бумага ничего не забудет». Что-то в этом роде. И только затем Леман заметил: «Вы отлично знаете, что оно не будет уничтожено ни в коем случае».

В. И что на это ответил Сталин?

О. Ничего. Он встал, подошел к патефону и опять поставил ту же пластинку.

— Чарли, ты заметил, что одна из лампочек на щите сигнализации все время горит? — спросила Шарлотта.

— Что-что? — занятый чтением, переспросил Стоун.

— Одна из лампочек на щите горит. Голубая. Когда мы пришли, она не горела.

— Да?

— Как ты думаешь, ящики в сейфах тоже под сигнализацией?

— Да нет, это невозможно, — вдруг ответил Чарли. Он наконец оторвался от бумаг. — Я не вижу… Может быть, пол… Иногда в пол вставляют пластинки, реагирующие на давление. — Стоун негодующе зарычал.

— Наверняка наверху уже поднята тревога, — сказала Шарлотта. — Давай-ка лучше уйдем из этого угла.

Стоун глядел на голубой огонек на щите. Конечно, она права, в любой момент сюда могли прийти. Но в этом случае все можно было объяснить неосторожностью, тем, что он забыл о сигнализации в этой части архива.

Он не мог оторваться от документа.

— Чарли, пожалуйста, давай уйдем отсюда.

— Все будет хорошо, я уверен. Не волнуйся. Я хочу посмотреть еще, сейчас…

Шарлотта нервно вздохнула.

— Получается, что Уинтроп засадил твоего отца в тюрьму, да?

Стоун не ответил.

— Чарли, а кто такой этот «К-3»?

Прежде чем ответить, он долго всматривался в плохие копии, только что сделанные на старой копировальной машине.

— Ну, вероятно, какое-то обычное условное обозначение агента ФБР. Ничего интересного.

Но он врал. Он-то знал, что «К-3» — это так называемый «крот», или проникающий агент. С начала пятидесятых годов литерой «К» обозначались именно такие агенты. Чарли это было известно. Для начинающего в ЦРУ это была не самая удачная операция: «кротов» оказалось намного меньше, чем условных цифровых обозначений.

Было ясно, что Элфрид Стоун, возможно, и случайно, узнал о таком агенте, работающем в Москве. А какой-то человек — или группа людей — очень опасался, что он может выдать этот секрет.

— Я ничего не понимаю, — вытянув прядь волос и закладывая ее за ухо, произнесла Шарлотта, — ФБР допрашивало всех, кто тогда был на обеде у Сталина и знал о завещании Ленина, которое, вернее всего, не представляло ни малейшего интереса для всех этих людей, правильно? Но ведь ясно, что им необходимо было скрыть содержание этого документа? А почему? Зачем?

Стоун, сжав губы, пожал плечами.

— Я об этом могу только гадать. — Он мгновение помедлил и добавил: — Я хочу попросить тебя об одном одолжении. Но ты вольна отказаться.

Она вопросительно взглянула на него.

— Эта Соня Кунецкая, о которой упоминается в документе… Как ты думаешь, ты не могла бы…

— Найти ее в Москве, узнать, жива ли она, да?

— Да. Но если ты не хочешь…

— Конечно, я постараюсь. — Она опять нервно заложила прядь волос за ухо. — Но я не понимаю еще одной вещи: если Уинтроп предал тогда твоего отца, продал его, то почему Элфрид смирился, почему ничего не пытался опровергнуть?

— Я вижу, вы еще здесь, — высокий и пронзительный голос, довольно сильный для человека, которому было уже под девяносто, заставил их вздрогнуть.

В двери архива стоял Леман. Под левую руку его поддерживал могучий телохранитель. Свет отражался в очках старика, поэтому они не могли видеть выражение его глаз; а телохранитель, парень с фигурой боксера, смотрел на них с явной угрозой.

— Уинтроп… — Шарлотта быстро соскочила со стола, на котором сидела.

Леман медленно приблизился к ним.

— Вы знаете, прием давно закончился, — сказал он. — Все уже разъехались. Мне кажется, он получился удачным, не правда ли? — Он подошел еще ближе. Его голос отозвался металлическим эхом. Он тяжело дышал. — Марджери сказала мне, что сработала сигнализация, и я решил сам все проверить. Я знал, что это не взломщик, что это вы. Но ведь всегда приятно посмотреть на людей за работой.

Документы лежали на столе за копировальной машиной, в пределах видимости Лемана. Но ведь он был старик, и, вернее всего, он не должен был их увидеть из-за плохого зрения.

— Я надеюсь, Шарлотта, ты будешь говорить в своей передаче только хорошее? — спросил Уинтроп. — А это что такое?

Он смотрел прямо на документы. Его внимание привлек красный штамп на папке, означающий, что информация, в ней содержащаяся, совершенно секретна. Вместе с телохранителем он подошел еще ближе.

— Что это такое? — Старик слабой рукой указал на бумаги и наклонился, чтобы получше рассмотреть их. — Где вы это взяли? — Он схватил документы со скоростью, напугавшей Стоуна.

— Я, должно быть, по ошибке задел сигнализацию, — мягко и вежливо сказал Чарли в надежде отвлечь внимание Уинтропа от досье, но Леман перебил его.

Его голос дрожал. От страха или от ярости?

— Я никогда не давал тебе разрешения лазить в эти сейфы! — Он протянул дрожащую руку и передал листки телохранителю. — Как ты посмел рыться в моих личных бумагах?

— Ты предал его, не так ли? — со сдержанной яростью спросил Стоун. — Только сейчас, через много лет, я начинаю осознавать, что неправильно понимал причину, по которой ты помогал нам. Ты просто чувствовал себя виноватым, да?

Стоун потихоньку засунул копии досье в задний карман брюк. Леман схватил фотокопии, сделанные Шарлоттой, пока Чарли звонил по телефону.

— Убирайтесь отсюда оба, — дрожащим от злости голосом сказал старик. — Я сделал все, чтобы спасти твоего отца. Я даже представить не могу, о чем ты думал, влезая в мой сейф подобно взломщику. Это не твое дело… Как ты посмел?! — Его голос поднялся до какого-то ужасающего визга. Шарлотта дрожащими руками испуганно обняла Чарли. — Вон отсюда! — проскрипел опять Леман. — Вышвырните их отсюда сейчас же! — прошипел он с невероятной злобой человека, которому есть что скрывать.


Они провели ночь вместе.

Она отказалась ехать в их квартиру, поэтому они отправились в отель, распили бутылку вина, заказанную в ресторане, и засиделись чуть ли не до утра. Им захотелось танцевать, но в номере не было радио. Поэтому они включили телевизор, нашли одну из бесконечных ночных программ, танцевали под плохую подделку польки и разговаривали так откровенно, как не разговаривали уже много лет.

— Не проходит ни дня, чтобы я не корила себя за то, что тогда натворила, — призналась Шарлотта. — Но я была не в себе, я была сумасшедшая. Мне просто необходим был хоть кто-нибудь, а ты был в Вашингтоне.

— Я понимаю. Я прощаю тебя. А ты прости меня.

— Ты был верен мне?

— Нет, — сознался Чарли. — А ты?

— Нет. Но что это все значит?

— Ну, значит, мы на равных, — он передернул плечами и посмотрел на свои ладони. — Ну, и что же дальше?

— Что ты имеешь в виду?

Он глубоко вздохнул и потряс головой, пытаясь за поддельным раздражением скрыть волнение.

— Слушай, ты хочешь попробовать все сначала? Ну, как говорят, любовь среди руин… Может, попытаемся склеить осколки?

Шарлотта не знала, что ответить. Она чувствовала только одно: после того, что произошло между ними, она сильно изменилась, и ей уже никогда не будет так больно, потому что какая-то часть ее души стала невосприимчивой к боли. Шарлотта подумала о тех маленьких морских существах, которые бегают по дну океана, голые и уязвимые, пока не находят приют и защиту в раковинах. Вот и у нее теперь тоже есть своя раковина.

Она была смущена, задумчива и даже нежна. Чарли поцеловал ее, сначала тихонько, затем — со все возрастающей страстью. Шарлотта позволяла себя целовать, ласкать грудь, но она ничего не чувствовала. Или, точнее сказать, она не позволяла себе чувствовать. Этот человек, ее муж, ей очень нравился, но внутри нее как бы включился какой-то переключатель. Она его действительно любила и знала, что будет любить всегда. Но она знала также и то, что не может верить сейчас никому: ни ему, ни кому-нибудь другому. Даже сейчас, через полтора года после того, что между ними произошло, она хотела только одного: чтобы ее оставили в покое. Неужели это такое уж неисполнимое желание?

Она не смогла отдаться ему. Чарли был обижен и смущен, но очень скоро они легли спать на огромной гостиничной кровати, и он сразу уснул. А она еще долго тихо плакала, лежа рядом с ним.

На следующий день рано утром они распрощались в аэропорту Кеннеди, в зале ожидания компании «Люфтганза». Шарлотта улетала первым рейсом в Мюнхен, где хотела провести несколько дней и навестить своих друзей. Затем она должна была ехать дальше, в советскую неразбериху.

Оба они чувствовали себя страшно усталыми и разбитыми после прошедшей бурной ночи. Разговор часто прерывался длинными и неловкими паузами, которые они даже не пытались заполнить. Зал ожидания кипел вокруг них, подчеркивая суматохой охватившее их чувство меланхолии.

— Передавай привет отцу, — сказала Шарлотта, поднимая зеленую кожаную сумку и вешая ее на плечо.

— Шарлотта…

— Спасибо, что проводил меня. Ну, мне пора. Объявляют посадку на мой рейс.

— Шарлотта, это безумие…

Но она опять быстро перебила его, чувствуя, что не в состоянии обсуждать то, в чем сама еще не разобралась.

— Я постараюсь найти тебе эту русскую, Соню Кунецкую.

— Не мне, Шарлотта, я прошу тебя сделать это ради моего отца.

— Хорошо, ради твоего отца. — Она медленно и печально покачала головой. — Ты знаешь, между нами было что-то чудесное…

— Боже мой, Шарлотта, но оно и сейчас есть.

И тут она разрыдалась так, как будто долго-долго сдерживалась. Так оно, вероятно, и было. Чарли крепко обнял жену. Она положила подбородок на его ключицу, и он почувствовал, как горячие слезы потекли ему за воротник.

— Будь осторожен, Чарли, обещай мне быть осторожным.

— Я хотел тебе сказать то же самое.

Объявили посадку. Надо было идти.

Медленно и вяло Чарли вышел из здания аэропорта и, проходя мимо телефона, резко остановился. Он взял трубку, бросил монету и набрал номер отца.

Спустя несколько минут он повесил трубку и побежал ловить такси.

Элфрид Стоун лежал в больнице штата Массачусетс.

9

Москва

Убийство американской девушки прямо в стенах Кремля потрясло всех до глубины души. Было созвано внеочередное заседание советского правительства.

Президент Михаил Сергеевич Горбачев говорил с тихой яростью. Члены Политбюро давно привыкли к его вспышкам гнева, но даже его враги знали, что, когда он говорит таким тоном, с ним лучше не спорить и не перебивать его.

— Бомба взорвана русским, — ровно говорил он. — Он был застрелен на том же месте. Поэтому теперь нет ни малейшей возможности проследить его связь с подрывной организацией.

Он снял очки в стальной оправе и оглядел всех сидящих за столом. Но никто ничего не сказал, все сидели, нахмурив брови и озадаченно покачивали головами.

— Товарищи, этот взрыв привлек к нам внимание всего мира, это главное. Нас уже воспринимают как режим, который не в состоянии справиться сам с собой.

Ответом ему опять было напряженное молчание. Горбачев подождал немного и с кислой улыбкой спросил:

— Я прав?

В комнату, в которой встречались члены Политбюро — люди, которые стояли у руля разваливающейся Коммунистической партии, — иностранцы попадали очень редко. Это удивительно простое по своему убранству помещение было расположено на втором этаже здания Совета Министров, большого желтого дома под зеленым куполом, в стиле барокко, известного под названием Старого Сената. Оно было построено в восемнадцатом веке русским архитектором Матвеем Казаковым. Чтобы попасть в комнату, где сейчас проходило заседание, надо было подняться с помощью старинного лифта, пересечь холл с паркетным полом, покрытым розовой с зеленым дорожкой, и подойти к искусно украшенной двери около восьми футов высотой.

Комната была прямоугольная, стены обиты светло-желтым шелком, без всяких украшений, отделанные только поверху узором из золотых листьев. На длинном деревянном полированном столе, покрытым зеленым сукном, стояли большие часы. Вокруг стола были расставлены пятнадцать стульев — для всех членов Политбюро и изредка приглашаемых почетных гостей. Вдоль стены тоже стоял ряд стульев для кандидатов в члены Политбюро, министров, их заместителей и других. Но на этом заседании присутствовали только члены Политбюро, и это свидетельствовало о серьезности обсуждаемого вопроса.

Сиденья стоящих вокруг стола стульев были обтянуты не шелковой обивочной тканью, а неудобным и жестким зеленым винилом. Они были переобтянуты во времена Брежнева, который был против излишней роскоши и удобств и не любил длинных заседаний. Но теперь никому не хотелось бы вернуться к хаосу и необузданности хрущевского времени, когда встречи членов Политбюро проходили в столовой Кремля, а то и на даче Генсека, с водкой и закусками.

Хотя об этом много написано, но точных протоколов работы Политбюро не существует. По традиции, восходящей еще к ленинским временам, такие встречи происходят неизменно по четвергам, в три часа дня. В протоколах отражаются только решения и резолюции, копии рассылаются потом всем членам ЦК в марокеновых конвертах. Исключая, конечно, секретную информацию.

В скором времени Политбюро должно было быть распущено и его полномочия переданы подобному, но не партийному органу — Президентскому совету. В Москве многие размышляли о том, как к этому отнесутся члены существующего пока Политбюро: неужели будут сидеть и смотреть, как у них отбирают власть?

Вопрос, стоящий на повестке дня данного совещания, был так называемым «вопросом особой важности».

Первым нарушил тишину один из союзников Горбачева, глава общего отдела ЦК Анатолий Лукьянов. Для советского Президента он был тем же, кем является руководитель аппарата Белого дома для американского.

— Разрешите мне, — начал он. — Я считаю, что это проблема службы безопасности. — Он не называл имен, но бросил выразительный взгляд на председателя КГБ Андрея Дмитриевича Павличенко, сидящего через несколько человек от него. — Мне представляется совершенно непостижимым факт, что председатель КГБ, добросовестно выполняющий свои обязанности, ничего не знал о подпольной преступной сети, способной осуществить подобный терракт. А ведь это, несомненно, очень разветвленная сеть.

Все присутствующие отлично понимали серьезность этого обвинения. При Андропове, возглавлявшем в шестидесятых годах КГБ, ничего подобного не было и быть не могло. Даже предшественник Павличенко, Крючков, был более бдительным работником. Терроризм в Москве считался неслыханным явлением, а уж в стенах самого Кремля… Просто невероятно.

Горбачев знал, что Павличенко был умнее всех сидящих за этим столом, но контролировать его работу на посту начальника КГБ было легче, чем работу его предшественников, в значительной мере потому, что он был ставленником самого Горбачева. Об этом человеке было известно, что он недавно перенес инфаркт, а это означало, что он становится все менее и менее опасным для его врагов. Здесь не игнорировали никаких человеческих слабостей, все имело значение и шло в ход.

Ко всеобщему удивлению, ответ Павличенко был сдержанным и спокойным, он и не думал защищаться.

— Это действительно непостижимо, — ровным голосом произнес он. — Это было большим потрясением и неожиданностью для меня и моих людей, — Павличенко пожал плечами и развел руками, но лицо его было напряжено. — Конечно, ответственность за это несу я, вы все об этом отлично знаете.

— Может, вам необходимо отдохнуть после болезни? Съездить в санаторий… — Произнесенное холодным тоном предложение поступило от министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе, известного сторонника политики Горбачева.

Павличенко помедлил немного, сдерживая уже довольно резкий ответ, и вежливо улыбнулся. Перед заседаниями Политбюро он часто чувствовал себя так, будто ему предстояло войти в клетку со львами.

— Нет, — сказал он. — В тот день, когда я пойму, что плохое здоровье отражается на качестве моей работы, я сразу же уйду в отставку. Вы можете быть в этом уверены. Что же касается этого дела, я и мои люди, мы делаем все, что в наших силах: уже проведен опрос свидетелей, арестовано по подозрению несколько человек. — Теперь Павличенко говорил, обращаясь ко всем, сидящим с ним за одним столом: — И я не буду отдыхать, пока не достигну необходимых результатов.

Как и все в этой комнате, Павличенко знал, что своим положением Горбачев обязан КГБ. Вряд ли ему удалось бы занять такой пост, если бы не поддержка этой организации. Многие люди, бывшие не очень высокого мнения о КГБ, говорили, что Президент пошел на сделку, подобную сделке Фауста и Мефистофеля. Но факт оставался фактом: если бы за Горбачевым не стояло КГБ, он давно был бы смещен. У военных одно упоминание о человеке, не скрывающем своего намерения урезать расходы на вооружение, вызывало тошноту. Но кагебисты, несравненно больше космополиты, чем армейские коллеги, видели смысл в планах и намерениях Горбачева. Они считали, что он не ослабляет, а, наоборот, укрепляет Россию, что, возможно, станет очевидным только по прошествии длительного времени. Поэтому они поддерживали его во время беспорядков.

У Павличенко не было необходимости начинать разговор о том, о чем и так думали все присутствующие: что в Москву должен был приехать на переговоры президент США, а теперь, после этого взрыва, он вполне справедливо может аннулировать договоренность по причине небезопасности этого визита.

Прибытие американского президента было намечено на начало ноября, он должен был принять участие в праздновании Дня Октябрьской революции. Торжественность этого дня ставила большевистскую революцию в один ряд с французской и американской. Это был отличный пропагандистский маневр, и, конечно, Белый дом не сразу принял такое решение. Президент США отлично понимал, что делает этим приездом большой подарок Горбачеву, намного важнее, чем простой ответный визит после посещения Президентом СССР Соединенных Штатов.

Неизмеримо важнее.

Двумя месяцами ранее Политбюро проголосовало за то, чтобы направить американскому президенту личное приглашение и согласовать с ним, его женой и госсекретарем ход празднования Дня Октябрьской революции. Этой чести обычно удостаивались только коммунистические деятели зарубежных стран очень высокого ранга. Некоторые члены Политбюро высказывались против этого приглашения, считая его нарушением политических принципов советского правительства. И все же решение было принято.

Президент США принял приглашение.

Горбачев обвел сидящих за столом взглядом: безупречная театральная пауза.

— Так вот, вчера вечером я беседовал по телефону с президентом США. Он выразил сожаление и полную уверенность, что смерть его соотечественницы произвела на нас такое же ужасное впечатление, как и на него, и вызвала негодование. Он сказал также, что с нетерпением ждет встречи в Москве 7 ноября и что он очень хочет быть вместе со мной и вами на трибуне Мавзолея в этот знаменательный день.

Сторонники Горбачева улыбнулись, восхищенные умением Президента подавать информацию. Его противники были более сдержанны в своих оценках и эмоциях, хотя на них это тоже произвело большое впечатление.

— Но проблема-то остается, — раздался раздраженный голос одного из самых яростных противников Горбачева, Егора Лигачева. Он почти кричал. — Как такое могло случиться в Кремле? Кто за этим стоит?! И верно, разве мы можем сказать, что ситуация в стране управляема, когда есть силы, ставящие под угрозу не только переговоры, но и само наше существование?!

— Мы соберемся через несколько дней, и… — начал Горбачев, но заметил, что Павличенко хочет что-то сказать. — Мы вас слушаем.

Павличенко негромко сказал:

— Вполне вероятно, что президент США и сам не вполне контролирует ситуацию в своей стране.

— Простите, что вы имеете в виду?

— Сегодня утром я получил результаты судебной экспертизы, — серьезно пояснил председатель КГБ. — Для взрыва в Оружейной палате был применен не «коктейль Молотова» и не динамит. Была взорвана пластиковая бомба «С-4». — Он сделал многозначительную паузу. — Пластик такого типа производится только в США.

На лицах слушавших его людей отразилось крайнее потрясение. Воцарилось долгое и напряженное молчание.

Наконец Горбачев оторвал взгляд от своего блокнота.

— Это заседание закрытое, — сказал он, имея в виду, что содержание данного разговора должно держаться в тайне даже от соратников его участников. Про себя же он подумал, что действительно происходит что-то странное и необъяснимое. Он медленно покачал головой: предчувствия редко обманывали его. Вытерев вспотевший лоб, он поднялся со стула и объявил о конце заседания.

10

Бостон

В холле кардиологического отделения больницы слышался постоянный тихий гул телеметрических сигналов разной высоты, который производили десятки кардиомониторов. Здесь лежал Элфрид Стоун. Его палата была маленькая: в ней стояли лишь капельница, бежевый телефон на подставке, укрепленный высоко на стене телевизор и прямо рядом с кроватью — монитор. На его экране ломаной зеленой полоской отображалась работа сердца пациента. Подоконник зеркального окна был пуст: прошло еще слишком мало времени, посетители еще не успели завалить его цветами. Все было насквозь пронизано обычным больничным запахом протирочного спирта и слабым ароматом супа из помидоров.

Накрытый голубым одеялом, Элфрид лежал на кровати. Он спал. Чарли показалось, что отец постарел на двадцать лет: лицо его вытянулось, оно было совершенно белым. Пластиковая трубка, соединенная с резервуаром, проходила через нос и ухо старика, поддерживая жизнедеятельность организма жидким кислородом. Три проводка тянулись от груди Элфрида к монитору.

— Вчера днем ваш отец проснулся и почувствовал сильную изжогу и боль в области грудной клетки, — устало рассказывала медсестра. Это была высокая, мужеподобная женщина лет пятидесяти с черными с проседью волосами, стянутыми в такой тугой узел, что Стоун даже подумал, что ей должно быть очень больно. — Он благоразумно вызвал «скорую помощь», и они сразу определили, что у него микроинфаркт.

— Когда его можно будет забрать домой? — спросил Чарли. — Завтра?

— Не думаю. — Она начала теребить отвисшую кожу под подбородком. — Вернее всего, не раньше, чем через несколько дней. Он был принят с диагнозом, при котором мы обязаны следить за изменениями в химическом составе крови пациента, делать кардиограммы. Мы должны привести в норму его давление.

— Он принимает какие-нибудь лекарства?

— Да, индерал, — резко ответила она, давая Стоуну понять, что он лезет не в свое дело. — У вас будут еще какие-нибудь вопросы?

— Нет, спасибо.

Чарли смотрел на спящего отца. Его рот был слегка приоткрыт, он ровно дышал и, казалось, избавился от всех жизненных тревог и невзгод.

Через несколько минут старик пошевелился, открыл глаза, огляделся, явно не понимая, где он находится, заметил Чарли и улыбнулся.

— Это ты, Чарли? Как прошел прием? — спросил он, протягивая руку к тумбочке в поисках очков. Приладив их на носу, он сказал: — Ну вот… Спасибо, что пришел.

— Тебе уже лучше? — спросил Чарли.

— Немного. Только слабость страшная.

— Бедный, что же тебе пришлось пережить. — Чарли смотрел на отца и думал о том, какое же страшное потрясение могло стать причиной этого внезапного сердечного приступа.

— Так прием у Уинтропа… — начал отец.

— Ничего особенного.

— Уинтроп, Уинтроп… — произнес Элфрид со слабой улыбкой. — Ах, этот старый великодушный мот.

«Великодушный, нечего сказать! — подумал Стоун. — Если бы ты только знал!» Но вслух сказал:

— Он передавал тебе привет.

После посещения архива Чарли точно знал, что отцу известно о завещании Ленина гораздо больше, чем он утверждал.

— Слушай, ты бы не мог заехать к Ховансонам и попросить их позаботиться о Пири? Они уже присматривали за ним раньше. Они его любят.

— Его все любят. Тебе что-нибудь принести? Книги, журналы, еще что-нибудь?

— Да нет, не надо. Одна из медсестер, высокая такая, дала мне «Пипл». Ты когда-нибудь читал этот журнал? Знаешь, он очень интересен.

— Я читаю его каждый день в очереди в супермаркете.

— Слушай, Чарли… — начал Элфрид, но запнулся и замолчал.

— Да?

— Чарли… Я надеюсь, ты не спрашивал Уинтропа о том, о чем ты говорил тогда со мной?

Стоун не знал, что ответить. Он не привык врать отцу. Но сейчас главным было не расстраивать старика.

— Нет. Я ни о чем его не спрашивал, — произнес он наконец.

— Знаешь, ведь тогда, начав этот разговор, ты застал меня врасплох.

Чарли понимающе кивнул.

— Я, конечно, знал о том, о чем ты меня тогда спрашивал. Об этом говорили во время слушаний.

Стоун только кивнул, не желая давить на отца.

— Та поездка в Россию… из-за которой все это произошло… Я всегда говорил тебе, что это была обыкновенная официальная поездка с целью уточнения кое-каких фактов в нашем посольстве в Москве.

— А была какая-нибудь другая причина?

— Да. Одолжение Уинтропу. Он не смог тогда получить визу.

— Одолжение? — произнося это слово, Чарли почувствовал, что оно прозвучало несколько зловеще.

— Уинтроп очень много хорошего сделал для меня. Он пригласил меня работать в Белом доме, он выбрал меня из сотни других американских историков. Я не мог ему отказать.

— А чего он от тебя хотел?

— Он попросил, чтобы я встретился в России с одной женщиной, настоящей красавицей.

— С той самой, с которой тебя сфотографировали в московском метро? А для чего ты должен был с ней встретиться?

— Сущая ерунда. Я только должен был встретиться с ней тайком и передать ей документ, который Уинтроп спрятал под рамкой своей фотографии. То есть это он сказал, что это просто фотокарточка, но я уверен, что это не так. Иначе с чего бы он так нервничал. Я решил, что он хотел тайком передать этой женщине записку, потому что он не захотел воспользоваться дипломатической сумкой. Ведь для этого надо было бы обращаться к агенту американской разведслужбы. Я даже предположить не мог, что за моей встречей с той женщиной будут следить.

— Ты думаешь, она была советским агентом?

Отец нахмурился.

— Нет, она не была никаким агентом.

— А почему ты так уверен?

Элфрид Стоун долго молчал, глядя в темный экран телевизора, затем сказал:

— Сначала я думал, что она любовница Лемана, что он помогает ей выехать из страны.

— А потом?

Отец пожал плечами.

— Тебе известно, что Сталин умер 5 марта 1953 года. Где-то за неделю до этого Уинтроп попросил меня съездить в Москву. Я прибыл в Россию через три дня после смерти Сталина.

— Ты считаешь, что документ был каким-то образом связан с этим событием?

— Думаю, да… Впрочем, нет, я в этом просто уверен, — почти прошептал отец. — И все же… Я не захотел впутывать в это дело Лемана.

— Защищая его, ты получил пятую статью.

— Он сказал, что сделает все возможное, чтобы приговор был как можно мягче.

— Но из-за всей этой истории у тебя вся жизнь пошла вверх тормашками.

Элфрид беспомощным взглядом обвел палату.

— Не мог же я ответить предательством на его доверие.

Сигналы, поступающие с видеомонитора, резко участились.

Чарли почувствовал, что готов взорваться, закричать во все горло: «Да знаешь ли ты, как подло он предал тебя?!»

— Я часто жалел, что не женился еще раз, — тихо произнес отец. — Маргарет умерла так рано… Ты был еще так мал.

Чарли не знал, что сказать. Он сидел, разглядывая бежевый пол. Через несколько минут он услышал, что звуковые сигналы стали реже: Элфрид заснул.

Какое-то время Чарли сидел неподвижно, размышляя, почему отец принял предательство Лемана так спокойно. И в какой же мере он знал правду обо всем этом деле.

Послышался шум: в двери стоял доктор. Он рассматривал график состояния пациента. Это был невысокий молодой человек с лысеющей головой. В руках у него была доска для письма.

— Вы сын мистера Стоуна?

— Да.

— Я доктор Касс. Вы позволите задать вам пару вопросов?

— Конечно.

— Скажите, пожалуйста, были ли в вашей семье случаи сердечных заболеваний? Вам известно, почему умерли родители вашего отца?

— Кажется, от сердечного удара.

— Ваш отец принимал какие-нибудь лекарства?

— Если и принимал, то я ничего об этом не знал.

— В последние дни у него были какие-нибудь стрессы?

Чарли очень хотелось сказать, что последние сорок лет жизни этого человека — один сплошной стресс, но он лишь ответил:

— Я не знаю, но думаю, что да.

Врач быстро подошел к кровати, тронул Элфрида Стоуна за плечо и сказал:

— Извините, что пришлось вас разбудить, мистер Стоун. Как ваше самочувствие?

— Если вам в самом деле хочется знать, то больше всего я хочу сейчас спать, — ответил отец.

— Мы только послушаем ваш моторчик, — успокоил его доктор Касс, откидывая край одеяла и приставляя к груди старика стетоскоп. Послушав, он пробормотал: — Ну что ж, звучит неплохо, совсем неплохо.

— Очевидно, лучше, чем чувствует, — парировал Элфрид и поискал глазами Чарли. — Знаешь, стоит только задремать, они обязательно сразу разбудят, — со слабой улыбкой пожаловался он. — У них просто какой-то нюх на спящих пациентов.

Через несколько минут он опять спал. Чарли постоял у окна, наблюдая с высоты двенадцатого этажа за непрерывным потоком машин, затем тихонько всунул руки в рукава пальто, но вдруг передумал уходить и еще долго сидел рядом со спящим отцом.

Спустя несколько часов веки Элфрида дрогнули, он открыл глаза.

— Ты еще здесь, Чарли?

— Да, папа, — тихонько ответил Стоун.

11

Москва. Лефортовская тюрьма

В советских тюремных библиотеках из всех книг, даже из скучных и длинных любовных романов восемнадцатого века давно были вырваны все сексуальные эпизоды. Заключенные страдали без женщин, секс занимал все их мысли и разговоры. Иногда по ночам они развлекались так называемыми «сеансами»: один из сокамерников читал вслух вырванные страницы или просто рассказывал, смакуя подробности, о своем личном наиболее скабрезном сексуальном приключении.

Говорят, что был случай, когда заключенные использовали для мастурбации фотографию Анжелы Девис.

В Лефортовской тюрьме, где кормят овсяной кашей, больше похожей на подгоревшую слизь, все тоже были поглощены мыслями о сексе. Но если кто-то из заключенных увлекался чтением, — а времени у них было предостаточно, — то к его услугам была отличная библиотека, в которой он мог получить сколько угодно книг, будь то Фолкнер или Диккенс, Лермонтов или Гоголь.

Двадцатишестилетний водитель «скорой помощи» Стефан Яковлевич Крамер сидел в Лефортово уже почти четыре месяца. Суда над ним еще не было, но против него было выдвинуто обвинение в нарушении семидесятой статьи Уголовного кодекса РСФСР — «антисоветская пропаганда».

Дело в том, что он, вместе с другими евреями, образовал небольшую толпу перед ОВИРом, протестуя против запрета на выезд из СССР им и их семьям.

О новой горбачевской России говорили все и везде. И действительно, многие люди наконец получили возможность эмигрировать. Но все же из десяти человек, подавших заявления на выезд, только один получал визу.

Некоторым национальным меньшинствам — евреям, немцам и другим — было официально разрешено покидать страну. Об этом было объявлено всему миру. И все же аресты невиновных продолжались.

Да, много было разговоров о новой России, о гласности и т. д. и т. п. Но для Стефана все это было пустой болтовней, фикцией.

Стефан, его старший брат Абрам и их отец Яков подавали заявление на выезд уже трижды. И трижды под каким-нибудь смехотворным предлогом им не давали визы. Отец, например, воевал солдатом во время второй мировой войны, и сейчас, спустя сорок лет, ему было отказано в выезде на том основании, что он знал государственные военные секреты. Ворота захлопнулись… И когда Стефан с десятком друзей и знакомых попытался провести эту жалкую мирную демонстрацию, КГБ арестовал одного его, Стефана Яковлевича Крамера. Остальных же просто разогнали. Положение усугублялось еще и тем, что его отец был одно время узником сталинского ГУЛАГа, куда попал после войны за то, что был в фашистском концлагере. Ну и за то, что имел несчастье быть евреем, конечно, тоже. И хотя Якову Крамеру благодаря напряженной работе и правильному поведению удалось получить место редактора в престижном издательстве «Прогресс», теперь все было поставлено под удар. Даже после того, как он трижды подавал заявление на выезд из страны, ему удалось сохранить место, хотя обычно людей, желающих эмигрировать, сразу увольняли. Но теперь и он был предупрежден, что следующее заявление будет стоить ему работы. И это в стране, в которой не существует никаких пособий по безработице.

Конечно, в Советском Союзе были люди, довольные своей жизнью, даже счастливые. Но семья Крамеров к ним, увы, не принадлежала.

Стефан сидел на нарах, опираясь спиной на цементную стену, покрытую потрескавшейся краской, и читал стихи своему соседу по камере Анатолию Ивановичу Федорову. Это был грубый малый бандитского вида, совершенно невежественный и очень болтливый. Стефану он нравился. Ему легко удалось выведать историю жизни Федорова. Он служил солдатом в Афганистане, где и лишился навсегда своих юношеских иллюзий. После армии он работал слесарем в автомагазине, где потихоньку подворовывал и поторговывал запчастями, на чем и попался. За почти четыре месяца Федоров был уже третьим соседом Стефана по камере. Первые двое были явными подсадками. Они постоянно пытались выведать у Крамера какую-нибудь информацию, затевали провокационные разговоры, способные, поддержи их Стефан, привести к значительно более серьезному обвинению.

А Федоров был совсем другим. За все время он всего лишь пару раз проявил элементарное любопытство по отношению к преступлению Стефана. И если он и завязывал антисоветские разговоры, то говорил главным образом сам. Было очевидно, что тюремные власти делали все возможное, чтобы спровоцировать политзаключенных, но через какое-то время, когда это не удавалось, им приходилось сдаваться. Федоров был грубоват, но он был хорошим человеком и очень любил слушать, как Стефан читает стихи.


Ты и убогая,

Ты и обильная.

Ты и могучая,

Ты и бессильная.

Матушка Русь!


Стефан скользнул глазами по потолку, стенам камеры, умывальнику и параше и встретился взглядом с Федоровым, который смотрел на него с улыбкой на губах.

— Кто это написал? — спросил он.

— Некрасов, «Кому на Руси жить хорошо?».

— Слушай, это класс! А ну, прочитай еще раз.

Когда Стефан выполнил его просьбу, Федоров сказал:

— А ответ, дружище, будет такой: ни-ко-му.

— Анатолий Иванович, я думаю, вы не имеете права судить о чужом счастье.

Несколько недель спустя Федорова чуть не убили во время ссоры в тюремной столовой, за ужином. Его спас Стефан.

Анатолий сам начал драку, задев одного из настоящих бандюг. У того в руке непонятно откуда появился нож. Охрана была занята своими разговорами в другом углу зала. Стефан, заметив блеск стали, бросился на бандита и сбил его с ног, дав этим Федорову возможность подняться с пола и защититься.

— Спасибо, — прохрипел он через пару минут, — я твой должник теперь.

Раз в день заключенным полагалась прогулка: они ходили или бегали по огороженной крыше тюрьмы под наблюдением охраны. Федоров обычно использовал это время для того, чтобы поговорить со Стефаном о том, о чем боялся говорить в камере, опасаясь, что охранники могут подслушать его через глазок в двери.

— Слушай, а твой брат такой же наивный, как ты? — спросил однажды, задыхаясь на бегу, Анатолий.

Стефан бежал ровно и спокойно. Он спросил:

— Наивный? Да мой брат вообще ни в чем не виноват. Он умный человек: в политику не вмешивается. А что ты конкретно имеешь в виду?

— Дерево, которое падает очень тихо, не падает вообще, — изрек Федоров. — Ты можешь жаловаться до посинения, но если твоих жалоб никто не слышит, это все равно, что их и не было. Если хочешь, чтобы они позволили тебе уехать из страны, ты должен требовать громко.

— Мы уже попробовали, — горько ответил Стефан. — Ты предлагаешь нам собраться опять в каком-нибудь общественном месте со своими плакатами? Это чтобы меня опять запихнули в тюрьму? — Гнев, который он так долго сдерживал, прорвался. — Черт бы это все побрал! Меня засунули в эту мерзкую тюрягу только за то, что мы мирно требовали соблюдения наших прав, гарантированных Конституцией!

— Да плюнь ты на это. Ты же и есть то дерево, которое не упало, понимаешь? Советское правительство понимает только насилие. Это все знают. Если ты хочешь, чтобы тебя выпустили, придется стать настоящим нарушителем общественного порядка. Понимаешь, необходимо, чтобы о тебе узнала мировая общественность.

— Что ты имеешь в виду? Что мне следует написать письмо редактору «Нью-Йорк таймс»? — спросил Стефан.

— Да нет, бери круче. В Кремле все страшно боятся нарушений общественного порядка. Неужели ты этого не понимаешь?

Мимо них прошел охранник. Они на несколько минут замолчали, затем продолжили разговор.

— Слушай, а ты в бомбах совсем не разбираешься? — вдруг спросил Федоров.

— В бомбах?

— Слушай, парень, я твой должник.

— Но я и не хочу ничего знать ни о каких бомбах.

— Слушай, ты не можешь знать сейчас, что тебе захочется знать потом.

Стефан начал было протестовать, но что-то удержало его, и он стал слушать, продолжая бег по тюремной крыше.


Несколько следующих недель Федоров учил Стефана всему, что знал о бомбах сам: о капсюлях и взрывателях, динамите и пластике. Каждый день после прогулки он экзаменовал Стефана по пройденному материалу. Он читал лекции, затем спрашивал, обучая, — действовал по методу Сократа. Анатолий объяснил, что научился всем этим штукам в Афганистане. Они стали профессором и студентом, мастером и подмастерье… Слесарь, дающий уроки молодому и образованному водителю «скорой помощи». Они подружились еще крепче.

— Ты спас мне жизнь, — однажды, в один из нечастых моментов откровений, проникновенно произнес Федоров. — Они могли посадить меня с каким-нибудь поганым стукачом, с каким-нибудь старикашкой или отпетым бандюгой. А они впихнули меня в камеру с таким умнягой и вообще симпатичным малым. Меня, паршивого, задрипанного делягу-неудачника с черного рынка — и с тобой… Они, видимо, рассчитывали, что мы с тобой тут друг друга пришибем.

— Просто очень приятно иметь такую благодарную аудиторию, — просто ответил польщенный Стефан. Этот парень ему определенно нравился, хотя его отец наверняка не захотел бы водить с ним знакомства. Таких людей Яков обычно называл некультурными и избегал их.


Описывать работу невидимых механизмов было, конечно, нелегко, но Федоров делал все возможное, объясняя, как действуют орудия терроризма. Он делился знаниями, полученными в Кабуле. Механик по призванию, он самостоятельно сделал все расчеты и сказал, что, хотя никогда и не применял всего этого на практике, может научить любого желающего. Анатолий рассказал, что несколько лет назад группа эстонцев захотела подбросить бомбу в метро, и ему удалось раздобыть для них динамит и взрывные капсюли. Он получил все это от одного парня из Одессы, который взамен получил наркотики из Восточной Европы: Польши и Чехословакии. Федоров научил эстонцев, как всем этим пользоваться. Не пользуясь безраздельным доверием, невозможно проникнуть в ходы тщательно засекреченной сети подпольной торговли взрывными средствами в Советском Союзе. Но у Федорова было очень много хороших и верных друзей.

— Ты, небось, никогда в жизни не увидишь самых изощренных механизмов, — сказал он однажды Стефану во время одного из последних уроков на тюремной крыше. — Я, например, тоже до сих пор не видел переключателей с прерывателями. Но они существуют. Если достать такой, можно было бы сделать отличную автомобильную бомбу.

— Как ты сказал? Переключатель с прерывателем?

— Ну, или вибрационный переключатель. При движении или вибрации цепь в переключателе замыкается, бомба взрывается. Очень простой приборчик и по размерам небольшой. Это такой цилиндрик, не больше десяти сантиметров высотой и около четырех сантиметров в диаметре. А внутри, в маленькой коробочке, болтается такой малюсенький медный шарик. По стенам этой коробочки, но не касаясь их, протянуты сеткой тонюсенькие проводки, тоже медные. При движении шарик начинает колебаться, проводки дотрагиваются до стен коробочки — цепь замыкается. Ну, ты представляешь все это?

— Да, — ответил Стефан. — Это применяется для взрыва автомобилей, да?

— Точно. При заведении мотора начинается вибрация, бомба взрывается. Просто, но гениально. Все гениальное просто. Но есть и другие механизмы, гораздо сложнее: акселерометры и преобразователи, преобразующие механическую энергию в электрическую. Но лично мне гораздо больше нравятся простые машинки.

Федоров рассказал Стефану об удивительных вещах.

— А есть еще такие гиперчувствительные запалы, — с восторгом поведал он. — Да полно всякого такого! Пару лет назад американцы, ЦРУ, уничтожили террористическую группу на Ближнем Востоке. Они подсунули им взрыватели с запалами, которые повзрывались, как только они их растрясли. Да, таких хитрых штук очень и очень много.


Месяц спустя — как раз накануне суда над ними — их обоих неожиданно выпустили. Каждого по одному вызвали из камеры к начальнику и сообщили эту приятную новость. Их вернули обратно, через какое-то время пришел охранник и вывел их с территории тюрьмы. У ворот Федоров посмотрел на Стефана долгим взглядом и сказал:

— Слушай, парень, ты помог мне пережить эти четыре месяца. Рассказиками своими, анекдотами… Некрасовым и Гоголем… Ты помог мне. И ты спас мне жизнь. Парень, я твой должник.

12

Нью-Йорк

Частный клуб Сола Энсбэча помещался в старом сером здании на 46 Вест-стрит. Латунная табличка на белой двери гласила: «Клуб „Феникс“». За дверью шла широкая лестница, она вела в гардероб. Там, в гардеробе, стройными рядами висели темные пальто в елочку и мягкие фетровые шляпы. Членами этого клуба были люди, которые носили шляпы даже тогда, когда весь мир еще ходил с непокрытой головой. Женщин туда, конечно, не пускали. Шарлотта всегда считала заведения такого рода оскорбляющими женское достоинство.

Это были настоящие нью-йоркские брамины. Многие десятилетия они неохотно принимали в свой клуб людей, которые хотя и были надежными партнерами в юридических фирмах и отличными президентами торговых корпораций и тихих банков, но не считались, однако, настоящими ньюйоркцами. Сола Энсбэча пригласили стать членом «Феникса» тогда, когда он был партнером одной из самых престижных юридических фирм «Шеффилд и Симпсон», во время перерыва в его карьере в ЦРУ. И теперь в клубе все были очень довольны, что в их рядах был такой влиятельный человек из американской разведки.

Каждые несколько месяцев со времени их знакомства в Нью-Хевене, когда Сол пытался завербовать Чарли на работу в «Парнас», он приглашал его обедать в «Феникс». Они встречались там тогда, когда у Сола был к Стоуну какой-нибудь особо серьезный разговор.

— Мне очень жаль, что твой отец болен, — сказал Энсбэч. — Но, я уверен, он выкарабкается. Он сильный человек.

— Надеюсь, ты прав, — ответил Стоун. Чарли только что приехал из Ла Гуардия, ему не давала покоя мысль, что он оставил отца в больнице одного.

Энсбэч надел очки для чтения, половинки а-ля Бенджамин Франклин, и, вытянув руки, начал читать фотокопию. Стоун наблюдал, как он тщательно изучает документ. Сол наморщил лоб.

— Ты прав, — сказал он через какое-то время. — Этот «К-3» действительно американский «крот» в Москве. Но я об этом узнал только сейчас.

Стоун кивнул. Подошел официант убрать со стола тарелки с остатками ребрышек, заказанных Солом, и гамбургера Чарли. Он спросил:

— Мистер Энсбэч, кофе?

Сол кивнул.

— Да, пожалуйста. И мистеру Стоуну тоже. — Затем, будто подталкивая жестами мысли, он продолжил: — Ты думаешь, что твой отец по просьбе Уинтропа отвез в Москву завещание Ленина?

— Он отвез какой-то документ. Не исключено, что это было именно завещание.

— Итак, Уинтроп использовал твоего отца, чтобы передать что-то, явно не просто фотографию в рамке, той женщине, а она передала бумагу американскому «кроту».

— Это, конечно, пока просто теория. Но ты же большой начальник, как ты считаешь? — Стоун вдруг подумал, почему это лицо Сола покрылось потом, ведь было не особенно жарко.

— Должно быть, ты прав, — ответил Энсбэч. Он снял очки для чтения и надел обычные, в черной оправе. — Боже мой, у нас в Москве был «крот», а я об этом ничего не знал. Не связано ли это с тем, что сейчас происходит? Чарли, имя этого человека, которого допрашивало ФБР, Олдена Кушинга, тебе ни о чем не говорит?

Вернулся официант, поставил на стол две чашечки из китайского фарфора и молча налил кофе.

— Когда-то он был деловым партнером Лемана, — ответил Стоун. — Если бы его отыскать, с ним стоило бы поговорить. А что случилось-то, Сол? Я никогда тебя таким не видел.

— Кушинг мертв. — Энсбэч отхлебнул кофе. Руки его так дрожали, что он пролил несколько капель на накрахмаленную белую льняную скатерть. Они расплылись в большие бежевые круги.

— Мертв? А почему тебя это так трогает?

— Ты не понял, Чарли. Об этом объявили в новостях по радио сегодня утром.

— Сегодня?! О боже… — Стоун резко отодвинул чашку с кофе. — Он был на том обеде со Сталиным в 1952 году. Вряд ли это совпадение, что он умер именно сейчас.

— Но какое отношение имел этот «крот» к завещанию? — возбужденно спросил Энсбэч. — И какое отношение, черт побери, все это имеет к тому, что сейчас происходит в Москве?

— Давай-ка по порядку, — ответил Стоун, опять пододвинул к себе кофе и сделал глоток. — Перед отъездом из Бостона я позвонил кое-кому, навел кое-какие справки. Оказывается, существует весьма реальная вероятность, что в Мавзолее лежит не Ленин, а восковая кукла. Оказывается, современное искусство так развито, что талантливый скульптор — только действительно очень талантливый, а не какой-нибудь лепила — может сделать такой слепок с человеческого лица, что с расстояния нескольких шагов нельзя будет понять, что это не настоящее лицо.

Энсбэч допил свой кофе и сделал официанту знак принести еще чашку.

— Я надеюсь, что все, что ты рассказываешь, имеет какое-то отношение к донесению «Ежа».

Стоун продолжил:

— Теперь перейдем к истории с Эвитой. — Он, напрягая память, прикрыл глаза. — Она умерла в 1952 году, когда ей было немногим больше двадцати. От рака. Хуан нанял очень хорошего бальзаматора. Этот парень разработал собственный метод. Он применял артериальные впрыскивания парафина и формалина, предотвращающие дегидрацию организма. — Чарли уверенно продолжил: — Спирт, глицерин, формалин и тимол. Затем он погружал тело в раствор нитроцеллюлозы в трихлорэтилене с солью уксусной кислоты. Тело покрывалось тонкой пленкой, похожей на полиэтилен.

— Боже мой, Чарли! Как ты все это запомнил? У тебя грандиозные мозги, я бы забыл всю эту чепуху. Ну, хорошо, а какова связь всего этого с нашим разговором?

— Хуан Перон хотел выставить свою возлюбленную на всеобщее обозрение, как Ленина в Мавзолее. Он просто помешался на этом. Даже когда Эвита лежала на смертном одре, он не позволял давать ей никаких лекарств, которые впоследствии могли бы помешать бальзамированию, прореагировав с бальзамирующими химикалиями.

— Химикалиями? — Энсбэч бросил на Стоуна настороженный взгляд.

— Очень многие лекарства делают невозможными проникновение бальзамирующего раствора в ткани, потому что разрушается система капилляров. Осмотическое давление падает, раствор неравномерно распространяется по артериям, происходит нарушение электролитического баланса. Поэтому бальзамирование получается неполным и теряет всякий смысл.

— А яды, например, входят в число таких лекарств?

— Вот именно, входят, — ответил Стоун. — Мышьяк, стрихнин, некоторые другие яды могут помешать бальзамированию. Чаще всего отравленного человека забальзамировать просто невозможно.

— Боже милостивый… — произнес Энсбэч. — Это же объясняет…

— Существует версия, — ну, ты сам знаешь, просто слухи, но весьма распространенные, — что Ленина отравили. Что Сталин убрал его. Я помню, читал об этом в мемуарах Троцкого. Я, конечно, понимаю, что все это лишь пустая болтовня, и все же…

Энсбэч согласно кивнул.

— В Лэнгли об этом говорят уже несколько десятков лет.

— Ты слышал когда-нибудь о книге «Лицо жертвы»? Ее издали в пятидесятых годах. Автор — русская женщина Елизавета Лермоло.

— Нет, ничего не слышал.

— Лермоло пишет, что, когда сидела в тюрьме НКВД, она познакомилась со стариком, который работал у Ленина поваром в последние годы жизни вождя. Он рассказывал, что в то утро, когда Ленин умер, он принес ему завтрак. Ленин сделал знак, что хочет что-то сказать, но он уже не мог говорить. Он только сунул старику записку. В ней говорилось, что его отравили.

— Основатель советского государства… — тихо произнес Энсбэч. — Если все это так, ты прав. Это должно было в корне изменить их последующие действия. Возможно, что бальзамирование Ленина стало невозможным потому, что вождь первой советской страны был отравлен. — Он помолчал, пока официант вновь наполнил его чашку. — Думаю, это далеко не та информация, которую Горбачев хотел бы сделать достоянием широкой общественности. — Было что-то странное, механическое в том, как Сол произнес последние слова.

— Сол, я ведь не сказал тебе ничего такого, что было бы тебе неизвестно, — заметил Стоун. — Что, наконец, происходит?

Энсбэч шумно выдохнул.

— Просто… Просто ты должен оставить это дело, Чарли.

— Что?! О чем ты говоришь, Сол?!

— Слушай, ты не хуже меня знаешь, что даже сейчас это не просто история.

— Разумеется. Но пока непонятно, какое отношение ко всему этому имеет «К-3»… Что ты хочешь сказать, Сол?

— Ничего, Чарли. Это просто предчувствие. Запах. Все это дурно пахнет плохо проведенной разведоперацией. И я думаю, что ты сейчас напрасно пытаешься влезть во все это. Меня даже мороз по коже пробирает, когда я думаю о том, что́ ты можешь обнаружить, пытаясь разобраться во всем этом.

— Слушай, твои рассуждения начинают звучать несколько параноидально.

— Как однажды сказал мой друг Генри Киссинджер, не надо думать, что тебя не достанут только потому, что ты параноик.

— Не он первый это сказал.

— Слушай, ты отлично знаешь, что у ЦРУ очень много способов для выражения своего недовольства. Они — то есть мы — не очень-то вникают в юридические тонкости. Они могут сделать кое-что похуже, чем просто аннулировать контракт с тобой и со мной.

Стоун медленно и задумчиво покачал головой.

— Меня все это совершенно не интересует, — его голос прозвучал твердо и непреклонно. — Ты, я думаю, знаешь, насколько все это для меня важно. Это вопрос восстановления репутации моего отца. Это вопрос всей его жизни.

— Значит, ты отказываешься оставить все это?

— Да, пока не узнаю всей правды о том, что случилось с моим отцом.

— Твоего отца подставили, черт побери! И не о чем тут больше говорить. А почему, это теперь уже неважно.

— Я уже заметил, Сол, что ты мне не приказываешь. Ты напуган всем этим, и я не имею права винить тебя.

Энсбэч посмотрел на него долгим мрачным взглядом.

— Боже мой, Чарли, чего ты хочешь?

— Есть одна женщина, очень старая. Она еще жива. Она была личным секретарем Ленина. В двадцатые годы она эмигрировала из России и живет теперь под вымышленным именем. Я наткнулся на эту информацию случайно, работая на компьютере.

— Я обо всем этом знаю. Слышал от Билла Донована, еще когда работал в управлении стратегических служб. Ну, и что же дальше?

— Мне нужен ее адрес. Думаю, это как раз то, с чего следует начать.

Энсбэч опять глубоко вздохнул.

— Не нравится мне все это, — признался он, отодвигая стул и вставая.


Несколько часов спустя Стоун вернулся в свою квартиру в Вест-Сайде.

Он принес с собой фотокопии документов из архива Лемана. Чарли снял пальто, повесил его на вешалку в прихожей, рядом с альпинистским снаряжением, ставшим совершенно ненужным в последнее время.

Он встал на колени и провел рукой по гладкому мраморному полу, нащупывая едва заметный выступ. Он нашел его через несколько секунд: слабый рубец, даже при ближайшем рассмотрении выглядевший просто как полоска застывшего раствора, неаккуратно положенного между двумя плитами. Чарли нажал на выступ, одна плитка поднялась, под ней открылся маленький тайник. В нем Стоун хранил небольшую пачку денег, кое-какие бумаги и револьвер системы «Смит и Вессон», которым он воспользовался только раз в жизни во время стрельб в Лексингтоне, штат Массачусетс. Он когда-то купил такой же и отцу. Стоун уложил в тайник фотокопии, положил плитку на место.

Только после этого он вошел в комнату и сразу заметил, что в автоответчике горит рубиновая лампочка, красный мигающий глазок.

Чарли нажал на кнопку. Сначала говорила одна женщина, с которой он познакомился на приеме и с которой надеялся никогда в жизни больше не встречаться. Затем шел звонок отца. Старик звонил, чтобы поблагодарить сына за то, что тот навестил его в больнице, и сообщить, что ему уже намного лучше.

А следующие два звонка были от Сола Энсбэча.

Голос его звучал со все возрастающей тревогой. Иногда слова заглушал шум машин: он явно звонил из телефона-автомата. Он, видимо, опасался, что разговор могли подслушать.

— Чарли, это Сол. Я в юридической фирме. Позвони мне.

Зуммер.

Энсбэч до сих пор был членом совета «Шеффилд и Симпсон». Время от времени, когда Сол участвовал в совещаниях фирмы и хотел посоветоваться с Чарли, они встречались в офисе фирмы.

Второй звонок:

— Говорит Сол. Ты… Слушай, ты оказался прав, дело очень серьезное. Нам необходимо встретиться, срочно. С семи до восьми я буду в фирме. Но мы не должны встречаться в Фонде. И даже не звони мне туда. Я не доверяю их телефонам. Чарли, это чертовски важное дело. — Затем шла очередная долгая пауза, во время которой был слышен вой сирены «скорой помощи». — Сколько времени я буду ждать, пока проедет эта проклятая машина?.. Слушай, Чарли, у меня есть кое-что для тебя. Пришлось нажать на рычаги, курьер мне кое-что доставил. — Опять длинная пауза, грохот грузовика. — Ну, тебе слышно? Черт побери, Чарли, я тебя жду с нетерпением, приходи скорее.

Фирма «Шеффилд и Симпсон» занимала двенадцатый, четырнадцатый и пятнадцатый этажи — тринадцатый они не снимали — величественного двадцатиэтажного здания недалеко от Уолл-стрит. Оно отличалось изяществом и простотой старых построек, которых так недостает современным сооружениям.

Стоун приехал в начале девятого. Рабочий день уже закончился. Из старинного лифта вышло несколько задержавшихся служащих. Чарли всегда нравились такие старые здания: от них веяло стабильностью, солидностью и долговечностью. Лифт был отделан панелями вишневого дерева, на стенах висели канделябры с лампочками.

Стоун нажал на кнопку четырнадцатого этажа и, оперевшись на гладкую стену лифта, поехал вверх, восхищаясь мягким и плавным ходом старого механизма. Через несколько минут дверь открылась на нужном этаже.

Некоторые лампы в коридоре еще горели: хотя большинство секретарей уже ушло, несколько компаньонов еще работали. Стоун мысленно поблагодарил судьбу за то, что не стал адвокатом.

Тут он вдруг подумал, что Сол, вернее всего, хотел встретиться с ним выше, на пятнадцатом этаже, который по вечерам пустовал: там размещались архивы и было свалено списанное оборудование, хранились старые счета и отчеты. Половина этажа вообще пустовала: она не принадлежала фирме. Но там было несколько конференц-залов, и когда Энсбэч хотел поговорить с Чарли наедине, он вел его в один из них.

Стоун поднялся лифтом на пятнадцатый этаж и вышел в полутемный коридор. Под потолком тускло мигали запасные лампы дневного света. Никого не было видно. Энсбэча тоже. Чарли прошел мимо зеркального окна, глянув на огни Нью-Йорка, мерцающие внизу. Двери обоих конференц-залов были закрыты. Стоун повернул ручку и заглянул в первый зал.

— Сол Энсбэч, — тихонько позвал он. И тут же прошептал: — Сол…

То, что он увидел, заставило его замереть от ужаса.

Сол Энсбэч — крупный, мускулистый мужчина — сидел, откинувшись назад, на мягком стуле за длинным столом, глядя прямо перед собой сквозь очки в черной оправе. Голова упала на грудь. Линзы очков заливала кровь, струящаяся из маленькой аккуратной дырочки во лбу, чуть повыше брови. Руки были сжаты в кулаки, как будто он все еще собирался подняться со стула и дать отпор незваному гостю. Именно в такой момент в него и выстрелили.

Чарли онемел от ужаса. Он стоял, приоткрыв рот, в его мозгах была полнейшая неразбериха. Он шагнул вперед, затем назад и тут услышал скрип половицы, слабый скрип деревянного пола, покрытого паласом, под чьими-то осторожными шагами. Кто-то был в нескольких футах от него, в холле.

13

Нью-Йорк

Он тихо отступил в глубь зала.

Из холла опять послышался скрип. Да, там явно кто-то был. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу.

Звук доносился слева.

Было видно, что кровь на лице Сола Энсбэча еще не засохла, была липкой. Его застрелили только что, минут тридцать назад, не больше.

Там, в холле, стоял убийца.

Стоун медленно повернул голову и в тусклом освещении мигающих ламп увидел человека. Он стоял в десяти-пятнадцати футах от Чарли. Это был крепкий невысокий мужчина в черной кожаной куртке с широкими лацканами. Маленькие глазки, бычья шея, смоляные волосы, зачесанные назад. Карман куртки оттопыривался: там, должно быть, лежал пистолет. Парень смотрел прямо на Чарли с выражением мрачного и спокойного любопытства.

И он, конечно, знал, что Стоун уже все видел и все понял.

Сердце Чарли сильно билось, он физически ощущал, как в крови повышался адреналин. Резко нагнувшись вперед, он бросился через холл.

Убийца бежал следом огромными скачками.

Чарли пересек холл, завернул за угол и промчался мимо лифта, не видя ничего, кроме двери, ведущей на лестницу в двадцати ярдах от него.

Его догоняли. Убийца бежал невероятно быстро, со все возрастающей скоростью.

О Боже, о Боже, о Боже… Чарли в жизни так быстро не бегал. Боже, помоги мне, о Боже, выведи меня отсюда. Он подлетел к двери и схватился за ручку. Если она заперта…

Дверь была открыта.

Человек в кожаной куртке был всего в нескольких футах от Стоуна. Чарли, не глядя, выскочил за дверь и, почти теряя равновесие, что есть мочи бросился вниз по ступеням. Убийца бежал за ним, грохоча по железной лестнице. Чарли почти физически ощущал этого человека за своей спиной, слышал его холодное дыхание.

Вдруг раздался отчаянный крик боли — преследователь споткнулся! Гремя ступенями и убегая все дальше и дальше, Стоун слышал, как убийца опять побежал вниз.

Надо было выбраться отсюда, здесь он был как мишень в тире. Почему же он не стреляет? Вот сейчас наверняка выстрелит, наверняка… Но Стоун не мог оглянуться назад, не мог узнать, когда это случится, когда пуля, свистя, войдет ему в затылок…

Прочь, прочь с этой лестницы! Еще одна дверь. Чарли схватился за ручку и почувствовал огромное облегчение: она открылась. Иначе пришлось бы бежать дальше. На сколько же этажей он спустился? На три? На четыре? В коридоре было темно: в офисе уже никого не было, все было закрыто на ночь.

Спасения не было.

Человек в черной куртке был уже почти рядом, Чарли выиграл всего несколько секунд. Слыша грохот шагов преследователя, он отчаянно оглянулся в поисках выхода. С силой вдавив палец в кнопку, Стоун вызвал лифт. Кнопка зажглась, где-то высоко машина пришла в движение.

Боже, как медленно! Он уже здесь!

Стоун бросился к двери, ведущей на лестницу, и лихорадочно поискал замок. Его не было. Тогда Чарли схватился за ручку и потянул дверь на себя со всей силой человека, привыкшего к скалолазанью. Она захлопнулась в тот самый момент, когда убийца был уже совсем рядом. Он начал дергать за ручку, пытаясь открыть дверь, с неожиданной для Чарли энергией.

С тонким жужжанием прибыл лифт. Его двери медленно и лениво разъехались и открыли ярко освещенную, сияющую в темноте коридора кабину, манящую блестящими панелями вишневого дерева. Выбора не было. Чарли отпустил ручку и, неловко наклонившись, бросился к лифту. Дверь с грохотом распахнулась, и в тот момент, когда Стоун заскочил в кабину, убийца был уже в коридоре. Он поднял пистолет и…

Грохот был ужасающий.

Пуля вошла в закрывающиеся двери. Человек в черной куртке был уже около лифта, он просунул руку в проем между мучительно медленно сходящимися на его сильных пальцах створками. Он шарил по внутренней стороне двери, пытаясь отыскать рубильник для автоматического открывания лифта.

Но его не существовало. Старинные механизмы не были оснащены современными приспособлениями для безопасности пользования. Двери неумолимо закрывались. Убийца взревел от боли и выдернул руку. Лифт плавно скользнул вниз. Впервые за последние несколько минут, показавшихся Чарли вечностью, он вздохнул полной грудью.

Спасен!

Лифт, конечно, обгонит преследователя, его движение быстрее бега любого человека. И в этом здании он был единственным. Сквозь пелену на глазах Чарли наблюдал за кнопками этажей, мимо которых проскакивал лифт. Вниз, вниз, на первый этаж, к свободе…

Вдруг кабину сильно тряхнуло, и она замерла.

«Боже, только не это!» — взмолился про себя Чарли. Лифт стоял между этажами, отрезанный от источника тока.

Он был в ловушке.

— Черт побери, — вслух выругался Стоун, обводя глазами полированное дерево панелей. — Чертова телега! — голос его дрожал от страха. Он был пленником в клетке лифта… Чарли бешено начал нажимать на все кнопки. Безрезультатно. Никакого движения. Тогда он скрючил пальцы и, всунув их в микроскопическую щель между створками, попытался раздвинуть их. Они подались, Чарли поднажал, они подались еще, и он увидел бесцветную серую бетонную стену. Теперь было совершенно ясно, что он застрял между этажами. Кроме того, двери разошлись всего на два-три дюйма, не больше.

Он был в ловушке.

И тут Чарли понял, что́ решил сделать этот человек. Да, конечно, даже в старых лифтах были механизмы, при помощи которых можно было поворотом рубильника, установленного где-то в здании, направить кабину с первого этажа сразу на последний или наоборот без промежуточных остановок.

Он был пленником.

Почему же этот человек медлит? Ну, давай, давай, давай, сделай это… И все будет кончено. Чарли монотонно шептал одни и те же слова. Ну, давай, кончай со всем этим… Боже, это конец. Убийца Сола, конечно, не замедлит разделаться и с ним, со свидетелем.

Он обвел взглядом кабину. В ушах, как океан в раковине, шумела кровь. Это был звук ужаса. Он замурован в этом сверкающем ящике, в этом элегантном, обшитом вишневыми панелями гробу…

Тут его осенило: люк, запасной люк в потолке! Вот он! Вот он! Он ведь есть во всех лифтах, этого требуют правила безопасности. Вот она, панель на белом крашеном металлическом потолке, большой прямоугольник, прикрепленный большими шурупами. Чарли вытянул руку, но дотянуться не смог: потолок был слишком высок, он не мог до него даже дотронуться.

Думай! Там, в горах, карабкаясь на скалу, тебе часто приходилось обходиться собственными силами, тем, что есть. А что есть здесь? Деревянные панели — опора есть. И — слава Богу! — эти медные штуковины, канделябры с лампочками. Чарли подергал за один из них: держится крепко. Он подтянулся, схватился правой рукой за выступ люка, а левой вывинтил первый шуруп… Затем второй… третий… четвертый… Все! Стоун с силой ударил по люку, тот открылся с металлическим скрежетом заржавевших болтов, которые долгие годы никто не трогал.

Чарли глянул в зияющую тьму лифтовой шахты, затем подтянулся выше и ухватился за край люка. Там было что-то острое, и он почувствовал, что сильно порезал левую ладонь: руку пронзила боль.

Он схватился правой рукой, на этот раз уже осторожнее, и просунул голову и плечи в черное отверстие. Оперевшись, Чарли лег животом на металлическую крышу лифта, чувствуя руками какую-то смазку. Затем, уперевшись коленями, он вдохнул промозглый воздух, пропахший машинным маслом.

Глаза быстро привыкли к кромешной темноте лифтовой шахты. Хотя она была не такая уж кромешная: где-то далеко, наверху, находился какой-то слабый источник света, может быть, небо. Чарли смог разглядеть то, что окружало его в этом ужасном месте.

Вертикальный тоннель был футов… нет, невозможно было даже примерно представить его высоту.

Чарли почувствовал, что задел за что-то ногой. Это был стальной спиральный трос-лебедка, уходящий вертикально ввысь от крыши кабины в темноту шахты.

Чарли в ужасе продолжал осматриваться. С трех сторон стены тоннеля были из глазурованного кирпича, четвертая — бетонная. Две из них были покрыты горизонтальными стальными балками.

Стоун смог разглядеть рельсы, по которым движется лифт: вертикальные металлические лучи. Они казались подвешенными сверху в паре футов от стен. А вдруг они под напряжением? Что будет, если дотронуться?

— Что делать, черт побери… — пробормотал Стоун.

«Вернись, — сказал ему внутренний голос, — тут тебя может убить током».

«А там тебя застрелят», — заметил другой внутренний голос.

Чарли осторожно подошел к одному из рельсов, протянул ладонь… ближе… еще ближе… и тихонько тронул стальной брус… Ничего не случилось. Слава Богу, они не были под напряжением. Стоун схватился за рельс сначала одной рукой, затем обеими.

У него был только один путь: наверх.

Он осторожно скользнул по крыше кабины ногой, обутой в кожаную туфлю, совершенно не предназначенную для лазаний по стенам, пока не дотронулся до кирпичной стены. Затем он впихнул носок в щель между кирпичами. Нога соскользнула. Стена из-за долгого пользования тоже вся покрылась какой-то смазкой и была очень скользкой. Он не мог найти никакой опоры.

«Откинься сильнее назад, черт побери. Так же, как в горах, в той трещине. Откинься назад. Схватись за рельс и тяни изо всех сил. И обопрись сильнее ногами. Это создаст необходимую опору», — посоветовал ему внутренний голос.

Получилось!

Чарли подтягивался и отталкивался, подтягивался и отталкивался… И продвигался вверх, сначала медленно и неловко, затем все более уверенно. Через несколько минут Чарли позволил себе взглянуть вверх. Еще несколько футов. Стоун заметил, что достиг следующего этажа: в этом месте стену пересекала горизонтальная стальная полоска, на которой стоит лифт при остановках. Он взглянул вниз. Это было ошибкой. Даже сейчас, всего через несколько минут подъема, вид этой пропасти внизу вызвал у него тошноту. Не смотреть вниз. Ни в коем случае не смотреть вниз. Только вверх. Он полз выше и выше и вдруг услышал где-то далеко под собой какой-то щелчок, затем гул. Лифт! Этот человек включил лифт! Внутри у Чарли все похолодело.

Если лифт поднимается, а он не сможет сейчас же выбраться из шахты, его раздавит.

Нет!

Чарли неистово подтянул тело к стене и яростно пнул двойные двери, открывающиеся внутрь. Безрезультатно. Он протянул руку и схватился за то место, где соединялись две створки. Они даже не дрогнули. Кабина с тихим жужжанием поднималась все выше и выше, она была уже в нескольких футах от Стоуна. И тут он заметил роликовые направляющие: выступающие колесики, соединенные с двойными дверями, о которые ударяются внутренние двери, приводя в движение внешние.

Чарли изо всей силы ударил по ним ногой, и… дверь открылась! Оттолкнувшись от выступа, Стоун прыгнул, и в ту же секунду мимо прошла кабина лифта, оцарапав ему голень верхним краем. Чарли лежал на полу. Он выбрался оттуда! Он спасен!

Ладони Стоуна кровоточили, все ноги были покрыты синяками и царапинами. Он вскочил и бросился к двери на лестницу. По номеру, написанному краской на лестничной площадке, он увидел, что находится на шестом этаже. Перескакивая через три-четыре ступеньки, Чарли бросился вниз.

В холле никого не было. Он был освещен только уличными фонарями. Чувствуя, как тело тяжелеет от боли и усталости, Стоун бросился к вертящимся дверям и выскочил на улицу.

14

Москва

Выйдя на свободу, хотя он очень сомневался, что жизнь в Москве вообще можно назвать свободной, Стефан Крамер обнаружил, что за четыре месяца, проведенные им в Лефортовской тюрьме, все изменилось к худшему.

Полки гастрономов были еще более пусты, участились случаи преступлений на улицах, люди были еще несчастнее, чем раньше. Стефан снял комнату в коммунальной квартире с пятью соседями — людьми, которых он едва знал. Поэтому теперь, когда ему хотелось вкусно пообедать, он шел к отцу. Соня, любовница отца, — другого слова не подберешь, ведь они жили нерасписанными, — всегда готовила отличную еду. Обычно это была курица с картошкой и очень вкусная горячая солянка.

Стефан никогда не мог понять Соню до конца. Сейчас ей было немногим больше пятидесяти. У нее было очень доброе лицо со следами былой красоты. Стефан считал ее своей матерью, ведь его родная мать умерла, когда он был еще совсем ребенком.

Что-то в этой женщине — должно быть, достоинство, серьезность и спокойствие — отличало ее от смертельно усталых русских женщин ее поколения. Она ничего не требовала от жизни, казалось, она черпает жизненные силы от помощи другим людям. Ее робость и застенчивость порой разрывали Стефану сердце.

И все же временами она казалась какой-то отстраненной, совершенно замыкалась в себе и была невероятно далекой. В такие минуты Соня становилась очень невнимательной, мысли ее витали где-то далеко, она могла вдруг взглянуть на Стефана так проницательно и настороженно, будто не имея понятия, кто это и что она сама делает здесь.

Однажды, через несколько дней после выхода из тюрьмы, Стефан пришел к отцу пообедать. Соня поставила перед ним тарелку с супом и вдруг положила свои руки на его.

— Арестовали твоего брата, — сказала она, бросив взгляд на Якова, который сидел, погрузившись в нерадостные думы.

— Абрама? За что?! — Стефан не мог поверить. Тихий, усердный и законопослушный исследователь НИИ полиомиелита и вирусных энцефалитов… Да он и подумать никогда не мог ни о чем, за что можно было арестовать человека.

Стефан взглянул на отца. Яков, казалось, сейчас разрыдается.

— Они говорят, что Абрам написал в Кремль письмо с протестом по поводу их отказа выпустить нас из страны, — сказал он. — Они говорят, что это письмо явно антисоветского содержания.

— Что?! Но это безумие! Это же полнейшая ерунда!

— Знаю, — печально ответил отец.

— Это ложь, — тихо произнесла Соня. — Они все подстроили… Подстроили, чтобы не дать вам уехать.

— Где он сидит? — спросил Стефан.

Соня взглянула на Якова. Отец вдруг склонил голову и приложил к глазам, в которых блестели слезы, скомканную салфетку. Он не смог произнести ни слова.

— Абрам в психушке, — сказала Соня, обняв Стефана за плечи. Психушка — советская психиатрическая больница-тюрьма. Это ужасное, страшное место, откуда мало кто выходит, не повредившись рассудком. — Они запихнули его туда только вчера.

— Я всегда думал, что политзаключенных в психушки не сажают, — сказал Стефан.

— Сажают, — ответил отец.

— Но надо же что-нибудь делать! — вдруг закричал Стефан.

— Ничего мы не можем сделать, — ответил Яков, печально глядя на сына.

Соня скорбно покачала головой, подтверждая его слова. Ей хотелось бы возразить ему, но возразить было нечего.


Через несколько недель Стефан пошел за продуктами для Сони и отца. Стоя в очереди за минеральной водой в «Елисеевском» на улице Горького, с 1917 года известном как Гастроном № 1, он вдруг заметил Федорова. Тот в этой обстановке смотрелся как-то нелепо, не на своем месте.

— А ты что здесь делаешь, черт побери? — похлопав автослесаря по плечу, спросил Стефан.

— Тебя жду, друг, — ответил Федоров. — Ну куда еще может пойти такой замечательный представитель советской интеллигенции купить себе осетринки? Вообще-то я видел тебя здесь на прошлой неделе и запросто вычислил, когда у тебя выходной. — Он быстро огляделся, как бы прикидывая, чего еще купить, и тихо добавил: — Я тут узнавал о тебе и слышал о твоем брате.

Когда кого-то сажали в психушку, об этом узнавали все вокруг. А вот как на это реагировать, не знал никто. Должно ли человеку быть стыдно за то, что его родственник стал жертвой государственной тирании? Стефан был тронут вниманием бывшего сокамерника к несчастьям и горестям его семьи.

— Вот такие дела, — грустно ответил он на замечание Федорова.

Тот так же тихо сказал:

— Этих сволочей ничего не остановит. Мне страшно жаль, что это случилось.

— Спасибо тебе. Ну…

— Слушай, друг, я твой должник.

— Да брось ты.

— У тебя есть машина?

— Нет, а что?

— А достать мог бы?

— Думаю, да. У отца могу взять.

— Приезжай сегодня вечером в одно место. Я хочу доказать тебе, что ты мне и вправду нравишься. И отплатить за твою помощь в тюряге.


Федоров назначил Крамеру встречу в заброшенном гараже на южной окраине Москвы, пропахшем бензином и машинным маслом. Он сказал, что этот гараж принадлежит его другу, а он там работает, ремонтирует машины клиентам. Четыре месяца тюрьмы не уничтожили в нем страсти к спекуляции запчастями.

Анатолий вылез из-под разбитых «Жигулей», приподнятых домкратом. Он был весь перепачкан мазутом.

— Я думал, ты уж не придешь. Такой весь добропорядочный и культурный…

— Слушай, давай о деле, — прервал его Стефан.

— Я уже сказал тебе, что я твой должник. Хочу уплатить по счету. То, что я для тебя достал, стоит на черном рынке очень больших денег. Да еще попробуй достать. Ты бы ни за что не смог. Я лично не думаю, что у тебя есть талант на это, который ты здорово скрываешь. Скажу тебе откровенно: из-за этого я проторчал под чертовыми машинами очень много вечеров.

Федоров ушел в глубь гаража и вернулся с потрепанной картонной коробкой в руках. Сначала Стефану показалось, что она полна какого-то хлама: ненужных проводков, железяк, шурупов. Но, рассмотрев их поближе, он понял, что это такое: те штуки, о которых он узнал во время лекций на тюремной крыше. Но там они представлялись ему несколько иначе. Коробка была полна блоков пластиковых взрывателей, упаковок с динамитом и т. д. и т. п. Там лежала также пара дистанционных передатчиков и несколько капсюлей.

— О Боже! — послышался в темноте голос Стефана.

— Тут на две, а то и на три бомбы. Ты же не собираешься снести с лица земли здание ЦК или какое-нибудь учреждение. А внимание к себе ты привлечешь как пить дать, можешь мне поверить. Необходимо свалить несколько деревьев. — Он просто сиял от радости. — На, бери и пользуйся. Считай, что я отдаю тебе долг.

Стефан не знал, что ответить. Все это было ужасно, непостижимо. Конечно, мысль о брате приводила его в бешенство, но сейчас, держа в руках настоящее орудие терроризма, он просто потерял дар речи. Нет, не мог он решиться на такое, не мог.

— Я не могу… — выдавил он из себя.

— Да это в знак, так сказать, признательности! Бери, бери, — настаивал Федоров.

— Но я действительно не могу. Я имею в виду, что…

— А-а-а, ты боишься.

— Да, я боюсь, — медленно ответил Стефан.

— Слушай, они не выпустят твоего брата. Никогда не выпустят. А если им почему-то и придется это сделать, то ты его просто не узнаешь.

Стефан кивнул и оглядел измазанный мазутом гараж. Ему было страшно даже подумать, что кто-нибудь может увидеть его в этом ужасном месте. Больше всего ему хотелось поскорее уйти отсюда. И все же он не мог отказаться от такого ценного и, возможно, очень полезного подарка.

— Я здесь часто бываю, друг. Ты теперь знаешь, где меня можно найти. И ты придешь ко мне, вот увидишь, придешь.

15

Нью-Йорк

Боль пронзила его тысячами иголок, взорвалась миллиардами звезд, брызнула снопами искр. Стоун отнял марлевый тампон, смоченный спиртом, от длинного пореза на щеке и выключил режущий глаза свет в аптечке. Состояние его оказалось даже хуже, чем он ожидал: руки и лицо были покрыты порезами, ушибленный затылок сильно ныл.

Но, к счастью, все это было не слишком серьезно. Уже сейчас боль в голове начала утихать. Чарли прошел в спальню, повалился на кровать и начал рассматривать конверт присланного Солом письма.

Конверт… Его всунули под дверь. Он лежал на полу в прихожей, дожидаясь возвещения адресата… Голос из могилы.

Несколькими минутами раньше он, запыхавшийся и окровавленный, позвонил в нью-йоркский департамент полиции и сообщил об убийстве Сола Энсбэча. Быстро выложив информацию, Чарли положил трубку, чтобы они не успели засечь, с какого телефона произведен звонок. Ему вовсе не хотелось быть замешанным в этом деле.

Сол… Старый друг… Убит. Стоун закусил нижнюю губу.

Человек, который предпочел темный мир разведки спокойному, тихому, безмятежному и упорядоченному миру корпоративного права.

Кто бы ни был убийцей Сола, он должен был… он хотел помешать его расследованиям… Что Сол говорил тогда по телефону? «Это чертовски важное дело, Чарли». И: «Я не доверяю их телефонам…» Кого он боялся? Какой смысл ЦРУ убивать своего же работника, да еще такого ценного, как Энсбэч? А может, смысл все же был?

«Интересно, когда придет моя очередь? — подумал Чарли. — Может, меня уже взяли на мушку?»

Он вскрыл конверт из плотной бумаги и вынул черно-белую фотографию размером 6 на 10.

На ней были двое — мужчина и женщина. Они были заняты серьезным разговором. Другие попавшие в объектив люди были явно русскими. Стоун узнал их по характерной одежде: шляпам, пальто, туфлям. Женщина тоже была русской. Она была очень красива: тонкие черты лица, блестящие черные волосы, собранные на затылке в свободный узел. Мужчину, что-то серьезно говорящего этой красавице, Стоун узнал сразу. Он был как две капли воды похож на самого Чарли. Это был молодой Элфрид Стоун, снятый во время встречи с русской.

Может быть, это и есть Соня Кунецкая?

На обороте фото Чарли увидел штамп «Собственность ФБР. Дело № 002–324».

Кроме фотографии, в конверте была еще небольшая записка на фирменном бланке «Шеффилд и Симпсон». На нем неразборчивым почерком Сола, явно очень спешившего, было нацарапано несколько строк. Некоторые слова и фразы были подчеркнуты одной и даже двумя чертами.

Чарли!

Ты до сих пор не объявился, поэтому я посылаю тебе это с курьером. Надеюсь, что ты, с Божьей помощью, получишь этот конверт.

На фотографии С.К. Это из ФБР.

Билл Армитидж из госдепартамента и некоторые друзья, которым я доверяю, рассказали, что операция «К-3» была проведена в 1953 году. Это была операция по глубокому внедрению агента. Билл считает, что в этом деле что-то нечисто.

«К-3» до сих пор там!

Секретарь Ленина, А. Зиновьева, живет в Нью-Джерси, город Ист-Нек, Уэйнрайт-роуд, 784, под вымышленным именем Айрин Поттер.

Обязательно сохрани фотографию. Твоя сила в информированности. У тебя должно быть что-нибудь против них.

Держись, мой друг.

У Чарли застучало в висках. Он понял содержание записки. Фотография, которую он держал в руках, была сделана ФБР в Москве и использована как улика против Элфрида Стоуна. И Сол достал ее не в ЦРУ, а в ФБР.

Старуха, которая когда-то была секретарем Ленина, живет под именем Айрин Поттер, причем с разрешения американского правительства. Это может означать только то, что она оказала когда-то большую услугу разведке США. Иначе она бы не могла спокойно жить по поддельным документам.

Но самой ужасной была информация, которую Сол получил от своих друзей; информация о мошеннической операции по внедрению американского «крота», о которой не было известно даже очень влиятельным людям из ЦРУ. Он, этот «крот», был до сих пор на своем месте, в Москве. А это могло значить только то, что он занимает там очень высокий пост.

Не он ли тот человек, о котором упоминал в своем донесении «Еж»?

1953 год… Это был знаменательный год… Год смерти Сталина, время великих перемен в Кремле.

Может, Элфрид Стоун был арестован именно с целью скрыть попытку внедрения американского агента в советское правительство?

И теперь, спустя сорок лет, возможно, эта же тайна стала причиной смерти Сола Энсбэча?

Но почему?

Они убрали своего же человека.

Я тоже их человек.

Мысли мелькали в его мозгу, страшные, ужасные мысли.

Кто еще знает об этом завещании Ленина, которое, пока еще непонятно как, связано с операцией «К-3»?

«Я знаю, — сам себе ответил Стоун. — Я и мой отец».

Этот вывод потряс его.

«Теперь они захотят убить меня. Это ясно. И необходимо любым способом обеспечить безопасность отца».

Бостон

— Что это с тобой, Чарли?

Элфрид Стоун сидел на кровати. Он выглядел намного лучше, его уже отсоединили от кардиомонитора. Вчера Чарли как мог перевязал порезы на руках, замазал синяки на лице и сегодня предстал перед отцом. В «Парнас» он так и не заходил и даже не звонил.

— Да ерунда, дурацкое происшествие.

— Но ты не в горах своих покалечился?

— Именно в горах.

— В Нью-Гэмпшире?

— Ага.

В палату, не обратив ни малейшего внимания на разговор, ввалилась громадная медсестра-англичанка, с которой Чарли разговаривал в прошлый раз.

— Я только померяю вам давление, — сказала она. — Доброе утро, мистер Стоун.

— Здравствуйте. Очень рад вас видеть, — неискренне произнес Чарли.

Минуту спустя она закончила работу и, не сказав больше ни слова, удалилась.

— Ты знаешь, что Рок Хадсон гомосексуалист? — спросил отец. Старый тик опять донимал его, левое веко дергалось. Он явно сильно нервничал.

— Конечно. А откуда ты-то почерпнул эту потрясающую старую информацию? — Что у него на уме? Знает ли он, что случилось? Слышал ли он о Соле Энсбэче?

— Из журнала «Пипл». А я этого не знал, — старик слабо улыбнулся. Теперь Чарли точно знал, что отец чем-то сильно обеспокоен. — Ну, ладно. Знаешь, кажется, они собираются меня завтра выписать.

— А ты действительно уже выздоровел?

— Они считают, что да. Я немного слабоват, но мне на самом деле уже намного лучше. А ты правда ходил вчера в горы?

— Да нет, нет, успокойся, это не в горах, — уверенно ответил Чарли. И он не врал.

— Слушай, ты не против провести одну скучнейшую ночь у меня? Ну, знаешь, на случай, если мне что-нибудь понадобится, — сказал отец. Но он произнес это как-то слишком небрежно, неестественно небрежно. Что же ему известно?

— Я был бы даже рад.

Чарли вдруг вспомнил скругленные углы старого холодильника, до сих пор стоящего на кухне у отца. Внезапно в памяти всплыл смутный эпизод из детства.


…Я ребенок. Мне четыре года. Или пять? Я обычный мальчишка, который всюду сует свой нос. Я карабкаюсь вверх по пыльным трубам в углу кухни. Мама уже не убирает квартиру так чисто, как раньше. Теперь она только и делает, что сидит в своей комнате и щелкает на машинке. Позже, когда я подрос, мама объяснила, что она тогда печатала письма разным конгрессменам, в общественные организации и редакции газет. Она старалась доказать всем невиновность отца.

Карабкаясь по трубам выше и выше, я долезаю до трубы с горячей водой и хватаюсь за нее. Она горячая, ужасно горячая. Я визжу от боли: ладонь сильно обожжена. Мама с криком бросается ко мне. За ухом у нее ножик для соскабливания текста. Она, плача и ругаясь сразу, поднимает меня с полу, приносит аптечку и перевязывает обожженную руку.

Затем приходит отец. Он видит повязку и взрывается подобно долго не действовавшему вулкану. Испуганный, я убегаю, прячусь в небольшом закутке под лестницей и прислушиваюсь. Отец, вне себя от ярости, кричит, прижав маму к холодильнику: «Какая же ты после этого мать?! Ведь ты же его мать! Другой матери у него нет!»

И мама, которая лучше меня знает, почему он так взбешен, плача, отвечает: «Я не просила тебя садиться в тюрьму! Я не заставляла тебя садиться в тюрьму! Почему ты сердишься на меня? Сердись на того, кто в этом виноват!»

Сердись на того, кто в этом виноват…

Он никогда не сердился на Уинтропа Лемана.

Почему?


Элфрид Стоун тер стекла очков углом простыни. Он смотрел на сына так проницательно и настороженно, что, казалось, он может просветить Чарли рентгеновскими лучами и узнать самые сокровенные его мысли.

— Спасибо, Чарли, — рассеянно сказал он. — А сколько сейчас времени? О, да ведь сейчас начнется моя передача.

— Твоя передача?

— Да, телевизионное шоу, — объяснил Элфрид. Он нажал кнопку дистанционки, лежавшей на тумбочке. Казалось, ему эта игрушка доставляла огромное удовольствие. — Боже мой, я уже начал смотреть передачи для домохозяек…


Гранитные буквы на фронтоне Бостонской публичной библиотеки составляли лозунг длиной с целый городской квартал. «Для повышения благосостояния образованные люди нужны не меньше, чем свобода и сохранение порядка», — кричала выходящая на площадь Копли надпись.

«Видимо, Сол Энсбэч был слишком образованным человеком», — мрачно подумал Стоун, проходя в зал периодических изданий. Там он отыскал подшивку газеты «Бостон Глоуб» за два последних месяца и начал внимательно просматривать некрологи.

В нескольких шагах от него устроился какой-то вонючий бродяга. Стоун начал быстрее листать страницы.

К этому времени в «Парнасе» уже, конечно, знали о смерти Сола. Вернее всего, там сейчас царил страшный переполох, а так как Чарли был замешан в это дело, ему было небезопасно там показываться. Кто бы ни стоял за убийством Энсбэча, он, несомненно, очень внимательно следил теперь за Стоуном. В данной ситуации это означало, что Чарли не мог свободно передвигаться по собственным документам. Ему нужен был паспорт на чужое имя, и безопаснее всего было получить его вне пределов Нью-Йорка.

Спустя полчаса он нашел то, что искал: заметку о смерти тридцатидвухлетнего мужчины, жителя Мелроуза, небольшого городка на север от Бостона. Стоуну подошел бы любой человек возрастом от тридцати до сорока. Тридцать два — отличный вариант. Парня звали Роберт Джил. Он был государственным служащим и шесть дней назад погиб в автокатастрофе. Чарли был рад увидеть, что причиной катастрофы явилось не состояние алкогольного опьянения водителя. В противном случае это могло бы сильно осложнить дело.

Адрес и номер телефона Роберта Джила Стоун легко отыскал тут же в библиотеке, в потрепанной телефонной книге северного пригорода. Он оказался единственным в Мелроузе Робертом Джилом.

После всего этого Чарли взял напрокат «шевроле» и провел несколько часов, разъезжая по разным публичным агентствам. Он действовал по схеме, известной ему от друга, очень высокооплачиваемого частного детектива Питера Сойера.

Всю необходимую информацию — дату рождения Джила, имена его родителей и т. д. и т. п. — Стоун узнал из некролога. Теперь, всего за три доллара, он запросто получил в Государственном бюро статистики естественного движения населения штата Массачусетс копию свидетельства о рождении погибшего.

Все оказалось удивительно просто. Затем последовало довольно длительное ожидание в Бюро регистрации автотранспорта. Там, сказав, что он потерял водительские права, Стоун получил копию этого документа на имя Роберта Джила, но с его собственной фотографией.

Очень просто.

Затем Чарли заехал в кэмбриджское почтовое отделение, расположенное на центральной площади, и заполнил бланки заявлений на получение корреспонденции на свое имя и на имя Роберта Джила.

— Для оформления потребуется месяца полтора-два, — сообщил почтовый клерк, здоровый седовласый мужчина, взглянув на заявления Стоуна и сделав пометки в каких-то каталогах. Тут его взгляд упал на скрепочку в верхнем углу бланка и, убедившись, что никто не смотрит, клерк схватил тридцатидолларовую бумажку, прикрепленную Стоуном к листку. — Впрочем, мне кажется, что ваш случай относится к тем, когда ящики для корреспонденции предоставляются немедленно, — нехотя заявил он. — Сейчас проверю.

Следующим пунктом маршрута Чарли было фотоателье в нижнем Бостоне, в центре «Гавенмент», где он сделал две цветные фотокарточки для паспорта. Вооруженный водительскими правами, свидетельством о рождении и фотографиями, Стоун отправился в Федеральное здание имени Дж. Кеннеди. Там он подал заявление на новый паспорт, наврав, что его старые документы были потеряны во время последнего путешествия. «Ну, вы знаете, как это иногда бывает», — пожаловался он и попросил ускорить процедуру. Он сказал, что планирует через несколько дней поехать за границу.

Его заверили, что сделают все возможное, и попросили зайти за паспортом через неделю.

Стоуну очень хотелось, чтобы ему никогда не пришлось им пользоваться.


Уже сев в Бостонском международном аэропорту в самолет, направляющийся в Ньюарк, Чарли вдруг со всей ясностью осознал, что выбранный им путь резко изменит всю его жизнь. Сейчас он отправлялся на поиски этой женщины, которая откроет ему наконец давний секрет, способный объяснить причину позора Элфрида Стоуна, убийство Сола Энсбэча, а возможно, и еще чего-нибудь. И Чарли отлично понимал, что кто бы ни стоял за всем этим в ЦРУ, они ни за что не оставят его в покое.

«Твоя сила в информированности», — сказал ему Сол.

Да, как работник «Парнаса» Стоун и так кое-что знал. Он был допущен к самой секретной информации по Советскому Союзу, которая проходила через ЦРУ. Давало ли это ему что-нибудь? Ответ был очевиден и вызвал у Чарли легкую тошноту: нет.

Из того, что он знал, ничего нельзя было использовать для шантажа управления. Он не мог пригрозить, что разгласит какую-либо тайну. В ЦРУ просто пожали бы плечами, ведь об источниках информации он не знал ровным счетом ничего. Все данные об агенте тщательно скрывались даже от элиты «Парнаса».

«Я один, — подумал Чарли, пристегиваясь ремнем и глядя в иллюминатор на взлетную полосу, — я совершенно один».


Прилетев в Нью-Джерси, Стоун сразу позвонил по своему номеру в «Парнас». Трубку подняла Шерри.

— Чарли, это ты? — в ее голосе прозвучало удивление. — Куда ты пропал?

Чарли оставил вопрос без внимания.

— Шерри, Сол сегодня был? — спросил он.

Она помедлила секунду и, приглушенно всхлипнув, произнесла:

— Чарли, Сол мертв.

— Мертв?!

— Он погиб прошлой ночью, Чарли, — с трудом выговорила она, забыв о своем английском акценте. — В автокатастрофе. Из Лэнгли должны прислать кого-то на его место. Но мы все просто ошарашены. Я… я не могу поверить…

— Ты уверена, что это была автокатастрофа, Шерри?

— О чем ты говоришь, Чарли?.. Нам так сказали. Я имею в виду, они…

Им там сказали… Они уже начали свое дело. Чарли резко повесил трубку, бросил следующую монетку и набрал номер Ленни Уэкслера. Он отлично знал, что телефоны в «Парнасе» прослушиваются, а уж разговор по простой, не секретной линии непременно станет известен. Но сейчас у него не было выбора.

Трубку взял сам Ленни. Его голос звучал неожиданно сдержанно, даже холодно.

— Куда ты подевался, Чарли? Ты уже слышал?

— Ленни, я видел его. Его застрелили.

— Нет, Чарли, он погиб в автокатастрофе, — быстро сказал Ленни. — Я понимаю, ты очень расстроен, но…

— Черт побери, Ленни, что за ерунду ты несешь? С кем ты связался? С кем ты, черт побери, на кого работаешь?

Ленни ответил тихо и торопливо:

— Слушай, Чарли, держись-ка подальше от этого всего. А не то ты будешь следующим. И вообще держись подальше отсюда, и от меня, и от…

Связь прервалась, их рассоединили.

Стоун ощутил во рту металлический вкус страха.

16

Москва

На следующий день после встречи с Федоровым Стефан узнал, что ему и отцу разрешено навестить в Институте судебной медицины им. Сербского его старшего брата Абрама. Обычно пациентам психушек не давали возможности встречаться ни с кем из внешнего мира, но Стефан и отец даже не задумались, чем могла быть вызвана эта неожиданная удача.

Их обоих, наоборот, переполняла страшная злоба на коварство советского правосудия, по решению которого Абрама, совершенно здорового и счастливого человека, запихнули в психбольницу. Весь мир был давно убежден, что теперь, во времена гласности, в Москве такие вещи стали уже недопустимыми, а на самом деле все оставалось по-прежнему.

— Ну, пожалуйста, — просила Соня, стоя в двери и глядя вслед уходящим Стефану и Якову, — возьмите меня с собой. Я тоже хочу увидеть Абрама.

Но Яков всегда был против афиширования их отношений. Он не хотел, чтобы ее имя ассоциировалось с фамилией Крамер. Поэтому он настоял, чтобы Соня осталась дома.

Она закусила губу, кивнула головой и провожала взглядом двух мужчин, которых она любила больше всех на свете, пока они не скрылись в промозглой темноте подъезда.

Она хотела окликнуть их еще раз, но сдержалась и стояла, прислушиваясь к удаляющимся звукам их шагов, которые становились все тише и тише. Наконец наступила полная тишина.


Несколько минут они ехали молча. Стефан ковырял набивку, вылезшую из порванной прокладки двери их старой «Волги».

— Надеюсь, они сбрили Абраму его дурацкую бороду, — неуверенно пошутил он. — Это не борода, а ужас.

Абрам был старше Стефана на двенадцать лет. Это был высокий, здоровый, красивый мужчина, но Стефан всегда дразнил брата из-за бороды, делающей его похожим на талмудиста.

Отец не засмеялся, и Стефан взглянул на него. В глазах старика отражалась мучительная боль, и это выражение еще больше усиливалось ужасными шрамами на лице.

Эти шрамы были у него со времен ГУЛАГа. Яков Крамер был красивым и жизнерадостным парнем, когда началась вторая мировая война, официально известная в СССР как Великая Отечественная. Он, как и миллионы его сверстников, самоотверженно сражался, защищая родину от фашистов. На войне он попал в плен и два года, пока не был освобожден американскими войсками, провел в немецком лагере для военнопленных. По возвращении домой он не встретил радостного приема соотечественников, а, наоборот, попал в другой концлагерь. Сталин не доверял военнопленным. Он считал, что все они подверглись идеологической обработке и были завербованы нацистской или американской разведкой. Поэтому большинство из них были брошены в лагеря.

Расположенная недалеко от Иркутска Вихоревская зона была сущим адом. Постепенно Крамер избавился ото всех иллюзий в отношении системы, ставшей причиной его несчастий. Некоторые его друзья по лагерю были сломлены ужасами лагерной жизни, но не Крамер. Он подружился с эстонцем и литовцем, разделявшими его ненависть к Кремлю. Но, в отличие от прибалтийцев, державших язык за зубами, Яков начал высказывать свое отношение к системе открыто. И некоторые заключенные, настоящие бандиты, чья злоба на то, что они оказались в лагере, выливалась в ненависть к таким смелым и искренним людям, как Яков, начали терроризировать его. Это была странная, но довольно распространенная реакция.

Однажды двое парней, назначенных на уборку помещения, украли банку сильного раствора соляной кислоты и ночью, когда Крамер спал, плеснули ею ему в лицо.

К счастью, глаза не пострадали. Но правая сторона головы была так изуродована, что с того времени он стал больше похож на чудовище, чем на человека. В лагере не было ни одного квалифицированного врача, поэтому лечили Якова смоченными спиртом тряпками, отчего страшная боль становилась еще невыносимее. Со временем ужасные красные шрамы на его лице побелели и превратились в менее заметные белые рубцы.

В 1956 году Крамер и многие другие заключенные были освобождены Хрущевым, но Яков был обречен до конца жизни остаться с этим чудовищным напоминанием о проведенном в ГУЛАГе времени. Людям было трудно смотреть на его лицо. Ему удалось стать редактором и со временем поступить на работу в издательство «Прогресс», где он занимался тем, что снабжал указателями книги. Рабочее место Крамера находилось вдали от остальных. Его начальник рассудил, что люди предпочтут не видеть постоянно страшное лицо Якова. И он был, конечно, прав.

Ненависть отца Стефана к системе была безгранична, хотя он и не высказывал ее открыто. Сейчас он сидел за рулем темнее тучи.

— Мы вытащим его оттуда, папа, — сказал Стефан. Однако оба они знали, что это практически невозможно.


Дежурный врач Зинаида Осиповна Богданова, чопорная дама средних лет в белоснежном халате, разговаривала с посетителями с некоторым оттенком презрения. Она считала себя слишком занятым человеком, чтобы беседовать с родственниками сумасшедших.

— Ваш сын шизофреник, — сообщила она. Стефан и Яков, осознавая бессмысленность спора, враждебно и молча смотрели на ее лицо. — Его официальный диагноз — преступная параноидная шизофрения. Поэтому курс лечения может быть очень долгим.

Стефан не удержался от замечания:

— Я и не знал, что существует такой психиатрический диагноз. Вы уверены, что не путаете медицину с политикой?

Врач оставила его реплику без внимания и надменным тоном продолжила:

— На свидание вам дается пять минут. Не больше. И постарайтесь не растревожить его.

Она уже повернулась, чтобы уйти, когда Стефан спросил:

— Он принимает какие-нибудь лекарства?

Она ответила так, будто Стефан тоже был сумасшедшим:

— Разумеется.

— Какие?

Она секунду помолчала и ответила:

— Успокоительные.

Несколькими минутами позже она ввела в комнату для посетителей Абрама и оставила их одних.

Стефан и Яков не верили своим глазам.

Это был совсем другой человек: исхудалый, согнутый, в сером больничном халате.

Он смотрел на отца и брата, будто видел их впервые в жизни. Из его носа текла какая-то слизь, язык вывалился, изо рта капали слюни, мокрые губы чмокали.

— О Боже… — выдохнул отец.

Абрам смотрел на них, вывалив язык, на его лице не отразилось никаких чувств.

— О Боже… — произнес Яков, обняв сына. — О Боже, что они с тобой сделали?.. — Он медленно подошел к сыну. — Абрам, это я, твой отец… — Он долго прижимал несчастного к груди, затем подошел Стефан и крепко обнял брата. Все это время лицо Абрама оставалось безучастным, глаза были полуприкрыты тяжелыми веками, он с бессмысленным выражением причмокивал губами.

— Ну, скажи что-нибудь, — попросил его Стефан. — Ты можешь что-нибудь сказать?

Но Абрам не мог…

— О Боже… — прошептал Стефан. — Я слышал о таких вещах! Один врач «скорой помощи», которого я возил, рассказывал мне, что в психдомах пациентам дают какие-то ужасные лекарства. — Он понял, что, должно быть, Абрама накачали антипсихотическим препаратом, голоперидолом. В больших дозах он вызывал именно такую реакцию организма: приводил к страшной дегенерации. Врач сказал тогда Стефану, что это называется запоздалой дискинезией.

— Его… его можно будет вылечить? — спросил отец.

— Не думаю. Этот… этот процесс необратим. О Боже… — срывающимся голосом ответил Стефан. Они оба, и он, и его отец, не могли сдержать слез, глядя на это бесформенное тело, накачанное препаратами.

Яков, плача уже открыто, опять обнял Абрама.

— Ты никогда не делал ничего плохого. Ты был… ты был таким осторожным… таким спокойным… Ты никогда не делал ничего против них… Как же они могли так с тобой поступить?

Абрам только бессмысленно смотрел на них, открыв рот. Вдруг что-то глубоко внутри него отозвалось, едва заметная вспышка гнева прорвалась сквозь толщу воздействия препаратов и наркотиков, в его глазах блеснули слезы.

— Мы должны забрать его отсюда, — тихо сказал отец.

Неожиданно появилась доктор и безапелляционно заявила:

— Мне очень жаль, но вы должны уйти. Ваше время истекло.


В тот же день поздно вечером, почти ночью, в заброшенном гараже на южной окраине Москвы два человека разговаривали при свете керосиновой лампы.

— Я решил принять твое предложение, — сказал Стефан бывшему соседу по камере. — Если, конечно, оно еще осталось в силе.

17

Штат Нью-Джерси. Ист-Нек

Женщина, которая когда-то была личным секретарем Ленина, жила в прелестном крошечном фермерском домике за аккуратно подстриженной живой изгородью и ровной лужайкой, как будто застеленной коротким дерном. Городок Ист-Нек, штат Нью-Джерси, расположен на равнине. Вдоль широких улиц стоят чистенькие, маленькие квадратные домики из рыжевато-коричневого камня с правильными квадратами лужаек перед ними. Местные жители, видимо, считали их очень уютными. На Стоуна они навели тоску.

Странно, что она жила в таком месте. Русские эмигранты последней волны в основном держались вместе и селились в больших городах, образуя шумные и колоритные маленькие России и Одессы. И даже их потомки, уже ассимилировавшись, предпочитали жить в крупных городах, население которых постоянно менялось, а не в таких маленьких среднеамериканских местечках, где все соседи знали друг друга в лицо на протяжении многих десятилетий. Было ясно, что Анна Зиновьева стремилась держаться подальше от своих соотечественников.

Стоун прибыл в Ист-Нек накануне вечером и провел ночь в мотеле, на кровати, в матрац которой был вмонтирован массажер-вибратор типа «волшебный палец». На следующий день рано утром он взял такси и поехал к Зиновьевой. Отпустив машину за несколько кварталов до ее дома, Чарли медленно подошел и предусмотрительно огляделся. Ничего подозрительного он не заметил, но после того, что произошло с Энсбэчем, ему следовало быть очень осторожным.

Еще раз проверив обстановку, он наконец удовлетворился, быстро поднялся на низенькое крыльцо и нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла сама Анна Зиновьева. Это была сухонькая старушка с редкими растрепанными волосами, едва прикрывающими череп. Она опиралась на металлическую палку. В дверном проеме за ее спиной была видна крошечная гостиная, обставленная мягкими стульями с прямыми спинками и обитой коричневым твидом софой. Даже по тому, что можно было рассмотреть с порога, было видно, что за сорок лет в этой комнате ничего не менялось.

Глаза старушки были чуть-чуть раскосые. Это делало ее лицо немного азиатским и навело Стоуна на мысль, что у ее бывшего начальника, Ленина, во внешности тоже было что-то такое.

— Айрин Поттер? — спросил он.

— Да, я вас слушаю.

— И Анна Зиновьева, — спокойно и уже утвердительно сказал Чарли.

Старушка отрицательно покачала головой.

— Вы ошиблись, — произнесла она на плохом английском языке. — Пожалуйста, уходите.

— Я не причиню вам вреда, — тихо и убедительно, как только мог, сказал Чарли. — Мне необходимо с вами поговорить. — Он подал ей документ, отпечатанный им перед визитом на фирменном бланке ЦРУ, который когда-то давно взял у Сола. В нем на неопределенном бюрократическом языке сообщалось, что ее дело нуждается в пересмотре с целью приведения его в соответствие с требованиями текущего момента, для чего ей предлагалось ответить на ряд вопросов. Письмо было подписано несуществующим заместителем начальника отдела документации и представляло некого Чарльза Стоуна как человека, назначенного для проведения вышеупомянутого опроса.

Последний раз американская разведка беспокоила ее своими расспросами уже много десятилетий назад, поэтому старушка в какой-то мере утратила бдительность.

Она поднесла бумагу к самым глазам, серым от катаракты, и долго разглядывала текст и подписи. Она была почти слепа. Через несколько минут Зиновьева взглянула на Стоуна.

— Чего вы от меня хотите?

— Это займет всего несколько секунд, — бодро сказал Чарли. — А вам разве не звонили насчет меня?

— Нет, — подозрительно ответила старушка. — Уходите отсюда. — Она даже подняла палку, слабо пытаясь предотвратить вторжение непрошеного гостя в дом, но Стоун уже начал проходить в комнату. Бедная женщина закричала: — Уходите отсюда! Пожалуйста, уходите!

— Не беспокойтесь, — вежливо сказал Чарли, — это займет лишь несколько минут.

— Нет, — почти прошептала Зиновьева. — Они обещали мне… Они обещали, что больше не будет никаких допросов. Они обещали оставить меня в покое.

— Всего несколько вопросов. Простая формальность.

Старушка заколебалась.

— Что вам от меня надо? — повторила она с несчастным видом, делая шаг назад и пропуская Стоуна в комнату.

Но благодаря учтивым манерам Чарли подозрительность Зиновьевой в конце концов рассеялась. Сидя на покрытой прозрачным клеенчатым чехлом софе и разглаживая выцветший халат старческими, но все еще изящными руками, она, сначала запинаясь, а затем уже гладко и бегло, насколько ей позволял ее плохой английский, рассказала Стоуну историю своей жизни.

Она пришла работать к Ленину совсем юной. Ей не было еще и девятнадцати лет. Ее отец был другом Бонч-Бруевича, одного из ближайших соратников Ленина. Но она никогда не выполняла никаких обязанностей, кроме чисто канцелярских. С 1918 года, когда советское правительство переехало из Петрограда в Москву, Зиновьева перепечатывала бесконечные письма вождя. В 1923 году она вместе с ним переехала в Горки, где ему суждено было умереть.

Через несколько лет после смерти Ленина Зиновьева попросила разрешения эмигрировать в США. Так как она честно послужила на благо отечества, ей дали визу. Она сказала, что была самой молодой из секретарш Ленина, поэтому ни к какой секретной информации ее не допускали. Но, конечно, она не станет утверждать, что ничего не видела и не слышала.

Проговорив часа полтора, Чарли заметил, что подозрительность в ее глазах исчезла, взгляд старушки становился попеременно то спокойным, то вызывающим.

— Тридцать два года от вашей знаменитой разведки не было ни слуху ни духу, — злобно сказала Зиновьева. — А теперь вы вдруг мною так заинтересовались.

— Я ведь уже сказал вам: это такой порядок. Мы заполняем белые пятна в вашем деле.

Ему сначала показалось, что она его не поняла, но старушка вдруг игриво улыбнулась и сказала:

— А у вас не должно быть никаких белых пятен, — в эту минуту ее старое и мудрое лицо приобрело выражение семнадцатилетней кокетки.

— Мои вопросы не отнимут у вас много времени.

— У меня вообще осталось не слишком много времени, — спокойно, без тени жалости к себе произнесла Зиновьева. — Скоро вы наконец сможете прекратить разорять ЦРУ, посылая мне бесконечные чеки и бесчисленные сокровища.

— Да, начальство у нас не слишком щедрое, — согласился Стоун. Управление действительно не баловало перебежчиков.

— В России за мою работу с Лениным мне бы назначили огромную пенсию, — проворчала она. — Иногда я сама себе не могу сказать, зачем я уехала.

Стоун сочувственно кивнул и спросил:

— Может, я могу вам чем-нибудь помочь?..

— Послушайте, — прервала его Зиновьева, — я уже старуха. Я живу в этой стране уже больше шестидесяти лет. И если великая американская разведка до сих пор не вытянула из меня крохи известной мне информации, то все это не так уж важно. — Она подняла голову, склонила ее на плечо и улыбнулась. — Так что не тратьте понапрасну время.

— Что, это относится и к завещанию Ленина?

Зиновьева резко вздрогнула и напряглась, но через несколько секунд взяла себя в руки и, хитро улыбнувшись, спросила:

— Вы приехали сюда поговорить со мной об истории? Могли бы просто почитать книги. Об этом завещании теперь знают абсолютно все.

— Я имею в виду другое завещание Ленина.

— Да? А что, было какое-то другое? — Зиновьева с показной скукой пожала плечами. Она нервно вертела в руках пустую чайную чашку.

— Я думаю, вы и сами знаете.

— А я думаю, что нет, — отрезала она.

Стоун улыбнулся и решил положить конец этим препирательствам.

— Это выяснилось в ходе плановой проверки вашего дела, — сказал он и замолчал, ожидая ее ответа. Но старуха молчала. Тогда он произнес как можно безразличнее:

— Он ведь был отравлен, не так ли?

Она опять долго не отвечала и когда наконец собралась, слова ее почти потонули в гуле холодильника, включившегося вдруг в соседней с комнатой кухне.

— Я думаю, да, — торжественно произнесла она.

— Что заставляет вас так думать?

— Он… он написал об этом и дал мне перепечатать это письмо. Попросил сделать два экземпляра: для Крупской, его жены, и для… — она вдруг замолчала.

— Так кому предназначался второй экземпляр?

Зиновьева сделала слабый жест рукой и произнесла с безнадежностью в голосе:

— Я не знаю.

— Знаете.

Последовало долгое молчание, затем Стоун продолжил:

— Ваш контракт предусматривает полное сотрудничество. В противном случае в моей власти прекратить материальную поддержку…

Она торопливо перебила его, слова посыпались, как горошины:

— Понимаете, это было так давно… Да это и неважно. Был какой-то иностранец. Ленин боялся, что в его же доме против него что-то замышляют… Думаю, что так оно и было. Все, даже садовник, повар и шофер, были сотрудниками ОГПУ, секретной полиции.

Теперь она говорила так быстро, что Стоун с трудом понимал ее.

— Почему? Почему он отдал второй экземпляр иностранцу? — переспросил он.

— Он боялся Сталина, боялся, что Сталин может сделать что-нибудь с Крупской. Ленин хотел быть уверенным, что документ будет увезен из страны.

— Кто был этот иностранец?

Она отрицательно покачала головой.

— Вы ведь знаете его имя, верно? — ровно произнес Стоун.

Зиновьева не могла больше сопротивляться.

— Это был высокий и красивый американец. Бизнесмен. Ленин встречался с ним несколько раз. Но это все неважно.

— Его имя?

— Уинтроп Леман.

После долгой паузы она, немного скосив глаза, тихо повторила:

— Леман… Ленин встречался с ним несколько раз.

— Он приезжал в Горки?

— Да. Уинтроп Леман.

— О чем говорилось в письме? О возможном отравлении?

— Не только, — она опять говорила очень медленно, — Ленин сделал кое-какие наброски… накануне отъезда в Горки. Он был тогда уже болен. В них он очень плохо отзывается о советском государстве. Признается, что совершил чудовищную ошибку, что Советский Союз становится государством террора. Он пишет, что напоминает сам себе… доктора Франкенштейна, создавшего ужасное чудовище.

Она замолчала.

— Значит, этот документ — решительное осуждение советского государства самим же его создателем, — тихо произнес Чарли. Слова прозвучали по-дурацки, как будто он сказал прописную истину. — И сейчас он у Лемана.

— Как-то раз Ленин потребовал отвезти его в Москву. Мы пытались отговорить его, но он настоял на своем. Всю дорогу он подгонял шофера. В Москве он сразу поехал в Кремль и пошел в свой кабинет.

— Вы были с ним?

— Нет. Я узнала обо всем этом уже позже. Он осмотрел стол в своем кабинете и увидел, что секретный ящик открыт. Он обыскал все, он был взбешен, кричал на всех вокруг. Но письмо пропало… Но он… он восстановил его по памяти.

— И продиктовал его вам, — продолжил Стоун. — Это и был документ, напечатанный вами в двух экземплярах…

— Да.

— У вас есть свой экземпляр?

— Нет, конечно, нет. Я его даже почти не помню.

— А что случилось с экземпляром Крупской?

— У нее его наверняка отобрали.

— А копия Лемана?

— Я не знаю. — Из соседней кухни доносился запах куриного бульона, щедро приправленного чесноком.

Чарли вдохнул уютный запах старого дома, оглядел комнату и спросил:

— А почему вы считаете, что его отравили? И кто это мог сделать?

— Пожалуйста, не ворошите всего этого, — взмолилась она. — Пусть люди думают, что Ильич умер своей смертью, тихо и мирно.

— Но ведь было произведено вскрытие, не так ли? Мне кажется, что…

— Ладно, — Зиновьева, слабо взмахнув рукой, выразила свое согласие со сказанным Чарли. — Да, вскрытие было. Врач обследовал внутренние органы, но ничего подозрительного не обнаружил. Тогда вскрыли череп… — Она скроила гримасу отвращения и продолжила: — Мозг был… как камень. Он у него затвердел. За-твер-дел, — произнося это слово, она постучала указательным пальцем по столу. — Когда по нему постучали скальпелем, он звенел.

— Это артериосклероз. А они искали следы отравления в организме? — тут Чарли перешел на русский язык: он не сомневался, что бедной старушке так будет намного легче. И действительно, она взглянула на него с благодарностью и ответила:

— Нет, зачем им это было нужно?

— У них что, не было оснований подозревать, что Ленин отравлен?

— А вы знаете, что личный врач Ильича, доктор Готье, просто отказался подписывать заключение о вскрытии? Он отказался! Он точно знал, что Ленина отравили. Это же исторический факт!

Стоун молча уставился на нее.

Зиновьева многозначительно кивнула.

— Я думаю, что Готье знал обо всем.

— Но кто это сделал? Кто его отравил?

— Я думаю, что кто-нибудь из обслуги. Они ведь все работали на ОГПУ. Сталин хотел убрать Ленина, чтобы захватить власть в стране. А почему вы опять всем этим заинтересовались? Почему опять спрашиваете об этом?

— Опять?

— Ну, я же все вам рассказывала еще тогда, в 1953 году.

— В 1953 году? — Слышно было, как в паре кварталов от дома прогромыхал автобус. — Кто именно расспрашивал вас тогда?

Анна Зиновьева долго смотрела на Стоуна серыми от катаракты глазами. Она как будто не поняла его вопроса. Затем старушка медленно поднялась, опираясь одной рукой на алюминиевую палку, другой — на ручку кресла.

— Я раньше всегда читала газеты, — с вызовом заявила она. — И у меня отличная память на лица. Ильич всегда хвалил меня за это. — Она подошла к буфету из орехового дерева, выдвинула один из ящиков, вытащила из него тяжелый альбом для газетных вырезок в зеленом кожаном переплете и положила его на блестящую полированную полку. — Подойдите сюда, — позвала она.

Стоун подошел к буфету. Зиновьева медленно, как будто они были свинцовые, перелистывала страницы.

— Вот, нашла, — наконец произнесла она, склонившись к самому альбому, почти касаясь его лицом.

Она указала на неровно вырезанную пожелтевшую заметку из эмигрантской газеты «Новое русское слово», издаваемой в Нью-Йорке. От даты, поставленной внизу, остался только год — 1965. Месяц и число были небрежно отрезаны ножницами при вырезании статьи из газеты.

— Я тоже узнал этого человека, — сказал Стоун, стараясь скрыть свое потрясение. На фотографии был изображен Уильям Армитидж, государственный служащий госдепартамента США, назначенный, как сообщалось в статье, на пост помощника госсекретаря. Стоун знал, что и сейчас Армитидж является заместителем госсекретаря США. Это был очень влиятельный человек, представитель высшего эшелона власти. И именно с ним говорил Сол Энсбэч буквально за несколько часов до того, как был убит.

— Это он тогда с вами беседовал?

— Да, он. Это Армитидж.

Чарли кивнул. Сол знал, что в стране все прогнило. Насколько же высоко распространилась эта гниль?

— А что ему от вас было нужно? Почему он вдруг в 1953 году заинтересовался тем, что случилось в 1924 году?

Старуха посмотрела на него сердито, дивясь его тупости.

— Его заинтересовало то, что тогда произошло совсем недавно. Его заинтересовало нападение на мой дом и угрозы.

— Угрозы?

Она почти закричала:

— Да, угрозы! Угрозы! — на ее лице появилось выражение ужаса.

— Кто вам угрожал? Надеюсь, не наши агенты?

— Мне угрожали русские. — В глазах старушки блеснули слезы. — Вам же все это отлично известно. Не надо…

— Почему они вам угрожали? — тихо перебил ее Чарли.

— Они… — она медленно покачала головой, отчего слезы потекли по ее щекам, — они искали это проклятое завещание. Они были уверены, что оно у меня. Перевернули вверх ногами весь дом и сказали, что убьют меня. Я им говорила, что у меня ничего нет…

— Кто это был?

— Чекисты. Люди Берии. — Зиновьева объясняла все, как будто разговаривая с маленьким ребенком. — Я была так напугана… Они часто повторяли слово «иконоборчество».

— То есть уничтожение икон.

— Да. Они все говорили: «Первым мы уничтожим этого ублюдка Ленина. Эту чертову икону».

Стоун кивнул. Да, в СССР было такое подпольное движение озлобленных противников Ленина.

— А этот американец, Армитидж, чего конкретно он хотел?

— Он хотел узнать, что они мне тогда говорили. Я сказала ему, что они просто требовали документ, которого у меня никогда и не было.

— Вы сказали ему не все, — заметил Стоун, но не обвиняющим, а, наоборот, сочувствующим тоном.

— Он мне долго не верил. Затем предупредил меня, чтобы я ни в коем случае не рассказывала никому об этих чекистах, обо всем, что тогда произошло. Он сказал, что мне придется плохо, если я проболтаюсь. Поэтому я и удивилась, что вы опять начали расспрашивать меня обо всем этом.

— Он хотел, чтобы все осталось в тайне.

— Он хотел, чтобы я молчала, — согласилась она. — Чтобы я никому ничего не говорила. Вы киваете… Вы, должно быть, понимаете меня…

— Но ведь чекисты могли взять документ и у Лемана, разве нет?

Губы старухи задрожали, она поискала невидящими глазами лицо Стоуна.

— Нет, — наконец произнесла она. — Я слышала…

— Что?

— Мне говорили… мне говорили, что у них не было в этом никакой надобности, потому что Сталин… он имел власть над этим человеком. А может, они не могли этого сделать потому, что у них был с ним какой-то договор. Я не знаю… — Она, казалось, теряла нить разговора, лицо стало серым от усталости.

— Договор?

— Сталин… это был страшный человек. Он знал что-то, что дало ему власть над этим американцем.


…Моя мама, съежившись, прижимается к старому холодильнику. По ее щекам текут синие от косметики слезы, она кричит: «Я не заставляла тебя садиться в тюрьму! Почему ты сердишься на меня?! Сердись на того, кто в этом виноват!»

Да.

Итак, Сталин контролировал Лемана… Чарли был ошеломлен. Да могло ли такое случиться? Советник Рузвельта и Трумэна, человек, из-за которого Элфрид Стоун попал в тюрьму. Не это ли секрет Лемана, ради сокрытия которого он пошел на такую подлость? Непостижимо, чтобы Леман имел какие-то тайные связи с советским правительством…

— А что могло дать ему эту власть? — спросил он.

— Я не знаю. Я ничего не знаю, никаких великих секретов. Я была только секретарем. Вы должны разбираться в этом намного лучше меня.

— Вы правы, — признался Стоун, чувствуя, что его опять охватывает страх.

С улицы донеслись крики играющих детей, опять проревела машина, в которой давно следовало сменить глушитель, и снова стало тихо. Чарли слышал бешеное биение своего сердца.

Он подумал: «Конечно, американцы, кто бы ни стоял за всем этим, сделают все возможное, чтобы никто не узнал, что они принимали участие в ниспровержении советского правительства».

Стоун оглядел убогую маленькую комнату, взглянул на старуху, чьи запавшие глаза — глаза, которые когда-то видели Ленина, были усталыми и тусклыми от старости, и подумал: «А сейчас они делают новую ошибку, ввязываясь во все это».

За окном опять взревела машина с изношенным глушителем. Она промчалась. Наступила мертвая тишина.

18

Мэриленд

Ранним утром к уединенному поместью в Мэриленде с точными пятиминутными интервалами подъехали несколько машин. Без двадцати семь появился последний автомобиль: серый «кадиллак». Он проехал по частной аллее, миновал резные железные ворота, автоматически распахнувшиеся перед ним, и остановился в нескольких сотнях футов от основного здания. Это был большой особняк, построенный в викторианском стиле. Затем машина, медленно маневрируя, въехала в какое-то деревянное строение, напоминающее огромный сарай. Когда «кадиллак» был уже внутри, двери за ним плотно закрылись. Стальная платформа, которая на первый взгляд казалась просто полом, вдруг ожила и начала медленно и ровно двигаться вниз. Опустившись футов на семьдесят, она остановилась. Автомобиль завелся и въехал в прямоугольную нишу с бетонными стенами, покрытыми каким-то особым сортом прозрачной пластмассы. Там уже стояли четыре машины. «Кадиллак» медленно и аккуратно припарковался рядом с черным «саабом».

Из автомобиля с неожиданным для его возраста проворством вылез Флетчер Лэнсинг. Это был один из самых влиятельных людей американского внешнеполитического ведомства, советник Джона Кеннеди; человек, охарактеризованный однажды средствами массовой информации как «ярчайший политический деятель современности».

Лэнсинг, твердо сжав губы под длинным тонким носом, прошел через арку в большой зал для заседаний, в котором, попивая кофе, уже сидели все остальные.

— Доброе утро, мистер Лэнсинг, — поздоровался директор ЦРУ Тэд Темплтон. Как и его предшественник Уильям Кейзи, Темплтон был ветераном управления стратегических служб. Но, в отличие от Кейзи, он был профессиональным сотрудником ЦРУ. Это был высокий и поджарый мужчина с густой шевелюрой седых волос, крупными ушами и мешками под глазами. Своим положением в ЦРУ он был обязан Лэнсингу, который провел не один ужин в резиденции президента в Белом доме, пропихивая Темплтона на место директора управления.

Но Лэнсинг с мрачным видом только коротко кивнул в ответ на его приветствие, затем поздоровался со всеми остальными людьми, сидящими вокруг круглого стола с черной мраморной столешницей. Тут был заместитель Темплтона Рональд Сэндерс: сорокашестилетний крепкий мужчина, бывший защитник футбольной команды, тоже профессиональный сотрудник ЦРУ. Справа от него сидел Эван Уэйнрайт Рейнолдс, который стоял у истоков создания системы национальной безопасности. Ему было больше шестидесяти, он уже отошел от дел, но все еще был очень энергичным, стройным человеком, который редко открывал рот, чтобы что-то сказать.

А справа от Сэндерса сидел Роджер Бейлис из Совета по национальной безопасности, самый молодой из присутствующих на этом заседании. Это был мужчина лет сорока, одетый в темно-коричневый костюм из плотной дорогой ткани. Своим положением, своей карьерой в Белом доме он был обязан остальным людям, сидящим вокруг стола, он был обязан им абсолютно всем. Как самый молодой в этом зале, он был секретарем. Перед ним лежал желтый блокнот, в котором он делал записи шариковой монблановской ручкой. Бейлис, конечно, предпочел бы пользоваться своей пишущей машинкой фирмы «Компак», но на эту суперсекретную территорию не разрешалось проносить никаких электронных приспособлений.

Бейлис был тих и задумчив. Как всегда во время чрезвычайного напряжения, у него начался нервный тик: задергалось правое колено. Он сидел, внимательно рассматривая надломленный ноготь большого пальца: пора было делать маникюр. Среди его изысканных причуд была и такая. Он вдруг вспомнил о женщине, с которой провел эту ночь, блондинке по имени Кэрин. Она была, конечно, штатным сотрудником конгресса. В постели Кэрин оказалась удивительно энергичной, поэтому Бейлис этим утром чувствовал себя не лучшим образом. На Кэрин — как, впрочем, на всех женщин — произвело очень большое впечатление то, что Бейлис работал в Совете по национальной безопасности. Но если бы она имела хоть малейшее представление о том, что должно скоро произойти в Москве и какова его роль в этом…

Бейлис оглядел всех присутствующих. Все сидели молча, предчувствуя недоброе, и ждали, когда Лэнсинг, просматривающий свои записи, начнет говорить.

Что же на самом деле стряслось?

Экстренная мера предосторожности — этот защищенный надежной сигнализацией подземный зал для конференций, построенный под частным поместьем, о существовании которого не было известно даже высшим чинам американской разведки, — считалась всеми пятью людьми, сидящими вокруг стола, необходимой.

По предложению Лэнсинга, чья приверженность к латыни давно вошла в поговорку, они называли себя «Санктум санкторум» — святая святых. Это была ультрасекретная группа бывших и нынешних руководителей американской разведки. Собирались они не часто, всего раз в два-три года, для того, чтобы принимать решения, способные, как они считали, в скором времени изменить судьбу всего человечества.

Колено Бейлиса все дергалось и дергалось с быстротой крылышек колибри.

Он внимательно, со скрытым напряжением наблюдал за асом-шпионом Флетчером Лэнсингом, когда-то, много лет назад, организовавшим «Санктум».

Что же случилось?

Бейлис был единственным сыном своих родителей. Постоянно наблюдая за ними, он рос очень нервным ребенком и всегда невероятно гордился своей необычной проницательностью. Он давно понял, что те, кто занимается разведкой, зачастую бывают отмечены печатью какой-то легкой ненормальности. И все они, конечно, страдают старой вашингтонской болезнью, которая делает человека одержимым в своем стремлении проникнуть в самые тайные коридоры власти. Стоит вам только один раз приехать в офис рано утром, просидеть всю ночь над идущими сплошным потоком телеграммами и факсами — и все… вы попались, вы заражены этим вирусом.

Лэнсинг, который когда-то закончил юридический факультет Гарварда, затем работал в Верховном суде, затем — в министерстве военно-морского флота, променял открытый мир дипломатии, политики и государственных дел на другой, тайный мир. Бейлис считал что это результат того, что в его геноме был какой-то особый набор хромосом.

Мужчины, подобные Лэнсингу, получают особое удовольствие от сознания своей тайной власти, вдали от дневного света и постороннего внимания. Ну, где еще, кроме разведки, возможно организовать заговор против человека, которого и в глаза не видел? Такие люди были «серыми кардиналами» с патологической страстью ко всему секретному. Их никогда не волновала их репутация, потому что они не нуждались ни в какой репутации. И Бейлис, имевший склонность к самопознанию, чувствовал, что ему это не чуждо.

Лэнсинг принадлежал к тому же поколению лидеров-аристократов, к которому принадлежали Ачесон, Уинтроп Леман, Генри Симеон и Генри Кэбот Лодж, к поколению, время которого уже прошло. Хитрый старый птеродактиль, выдающийся приближенный президентов, не отличавшихся таким же благородным происхождением, как он, считал себя одним из мудрейших людей этого времени, когда американская внешняя политика была похожа на старую добрую «бентли», которую неопытные президенты, меняющиеся каждые несколько лет, ведут дикими рывками, приводя в негодность сцепление, до тех пор, пока не научатся вождению. Но сцепление можно заменить, а мир на земле — вещь гораздо более хрупкая.

Да, Бейлис знал, что «Санкторум» готовит операцию, ведущую в определенном смысле к краху старой системы, которая будет уничтожена навсегда. И он гордился, что принимает в этом участие.

Ибо время настало. Никогда еще в истории СССР не было столь подходящей для этого обстановки. И вряд ли можно было ожидать, что когда-нибудь будет более подходящий момент.

Сведения, поступающие из Москвы, были яснее ясного: со дня на день Горбачева должны были сместить. О перевороте говорили все и повсюду.

Флетчер Лэнсинг сообщил об этом еще на предыдущем заседании «Санктума» почти две недели назад. Он тогда сказал:

— Мира, который мы когда-то создали, больше не существует. Все вывернуто наизнанку. Такое впечатление, что все вокруг считают, что русские превратились в плюшевых медвежат. Но змея останется змеей, даже если сменит кожу. — Лэнсинг не был таким уж оголтелым правым, но, как было известно Бейлису, он был ветераном «холодной войны». Он был свидетелем создания послевоенного порядка и знал, как легко Америка, зачастую чрезмерно легковерная и оптимистически настроенная, может потерять голову от чего-то, что на самом деле не более, чем мираж. — Итак, мы, американцы, настолько ослеплены и очарованы переменами в Москве, что начисто забыли о необходимости быть дальновидными. Мы не просто оказались не в состоянии понять, что Горбачев не вечен. И что, когда его сменит другой, то будет уже слишком поздно.

На протяжении семидесяти лет сторонники жесткой линии в СССР тайно лелеяли мечту о времени, когда они смогут потребовать то, что, как они считали, принадлежит им по праву. Они не отдадут власть без борьбы.

Советская империя была на грани краха, ситуация вышла из-под контроля: республики откалывались от центра, экономика разваливалась. А теперь, после разрушения Берлинской стены, Москва навсегда потеряла своих сателлитов.

Оставался лишь один вопрос: когда это произойдет?

Потому что все отлично знали, что произойдет. А когда… «Когда моча в голову ударит», — как живописно выразился Тэд Темплтон. Сведения из Кремля были предельно ясны: дни Горбачева сочтены. Все остальное — уже вопрос времени.

И тогда власть перейдет к новому правительству неосталинистского типа, которое положит конец всем жалким реформам Горбачева. За этим последуют такие беспорядки и катаклизмы, по сравнению с которыми весенние события 1989 года на площади Тьянь-анминь покажутся детской игрой. Правительству, конечно, понадобится вновь объединить все народы Советского Союза. И они опять найдут для этого какого-нибудь общего врага, так называемую внешнюю угрозу.

И им непременно станет вечный архивраг СССР — Запад.

И что же предпринимает Белый дом? А ничего. Пассивно взирает на происходящее. Поистине Америка — всадник без головы.

Десятки лет жесточайшей борьбы, бесчисленные миллиарды долларов, тысячи жизней были потрачены на сдерживание коммунизма. А теперь Белый дом по-дурацки мнется, не зная, как поступить, слепой и нерешительный. Мы, как всегда, оседлали не ту лошадь.

Так сказал на прошлом заседании Лэнсинг.

И «Санктум» принял единственно верное решение, способное раз и навсегда дать человечеству столь необходимый ему мир.

Все должно было случиться в ближайший месяц, потому что они были уже готовы вывести законсервированного американского агента — «крота», как назвал бы его английский писатель Джон Ле Карре, на самую вершину политической власти в Кремле. Долгие годы это было предметом нереальных мечтаний и в правительстве и вне его, несбыточной надеждой, темой для захватывающего шпионского романа. Но сейчас это могло произойти на самом деле. Только сейчас и должно было произойти.

И известно это было только тем, кто находился сейчас в этом зале.

Существование «крота» было строго засекречено и скрывалось и от американского правительства, и от разведслужб, и даже от Белого дома. О нем знали только сидящие вокруг черного мраморного стола люди.

Бейлису было известно, что именно так все это и было задумано. Группа «Санктум» была создана Лэнсингом и Рейнолдсом в начале пятидесятых для того, чтобы направлять действия «крота», «К-3». Выполнение этой задачи требовало соблюдения строжайшей тайны, и Лэнсинг и его коллеги, посвященные в это дело, отлично понимали, что в этой ситуации нельзя полагаться ни на разведслужбы, ни на внешнеполитические ведомства.

После того, как на самую верхушку британской шпионской сети был внедрен советский «крот» Ким Филби, когда утечка информации становилась все более и более частым явлением, а за каждой из них следовало расследование в сенате, и так далее, и тому подобное, — создание секретной группы стало абсолютно необходимым. Доверять нельзя было никому. Президенты и госсекретари приходили и уходили, но никто из них не был посвящен в тайну «Санктума» и «К-3».

И наконец, после десятилетий подготовки, время настало. И сейчас Бейлис со все возрастающей тревогой думал о том, что же могло так взволновать Лэнсинга.

Флетчер Лэнсинг откашлялся и начал с какого-то отвлеченного вступления. Какие бы ни были у него плохие новости, он не был склонен начинать с них. Бейлис, развивший в себе способность слушать и при этом думать о чем-то своем, начал размышлять об удивительной операции, способной изменить весь мир.


Он знал, что США на протяжении долгих лет неоднократно внедряли в Москве своих «кротов». Для этого обычно вербовали проамерикански настроенных советских людей. Одним из первых, завербованных еще в пятидесятых годах, был русский человек под кодовым названием «майор Б». После были и другие: полковник ГРУ Олег Пеньковский, генерал-лейтенант советской военной разведки Петр Попов, сотрудник Московского НИИ авиации и космонавтики А. С. Толкачев… И все они были рассекречены советскими разведслужбами и арестованы.

Для того, чтобы сохранить и продвинуть «К-3» еще выше, были приложены огромные усилия. Об этой операции не был проинформирован в свое время даже Джон Кеннеди. Точно так же, как данные американской разведки об ослаблении власти Никиты Хрущева не были известны никому, даже Линдону Джонсону, до тех пор, пока Генсека не выкинули из Политбюро.

В Вашингтоне в последнее время была очень распространена шутка, что о лучшем «кроте», чем сам Михаил Горбачев, Америке нечего и мечтать. Но вот чего эти умники-шутники не знали, так это того, что именно Горбачев делал возвышение «К-3» действительно неизбежным. Ведь только при беспорядках и неразберихе, царящих сейчас в Москве, «К-3» мог захватить власть.

Бейлис чувствовал, что он осознает важность этого агента даже лучше, чем остальные члены «Санктума».

Ведь это именно он был выбран для непосредственного контакта со связным «К-3».

Этот контакт начался всего несколько недель назад. После десятилетий бездействия опять заработал канал связи. Почтовая карточка, подброшенная Александром Малареком в машину Бейлиса, содержала закодированное микросообщение. Расшифрованный, весь документ занял не больше одной машинописной страницы.

Всем было известно, что Маларек работает на КГБ, но никто в КГБ не знал о его работе по продвижению «К-3». КГБ не имел к этой операции никакого отношения.

Бейлис вспомнил последнее заседание «Санктума», на котором Лэнсинг и Темплтон сказали, что ему поручается осуществлять связь с Малареком.

— …Вы, конечно, понимаете, что должны быть очень осторожны, — наставлял Бейлиса Лэнсинг.

— Конечно, мистер Лэнсинг. — Интересно, они заметили, как он судорожно сглотнул слюну? Видно ли, как он напуган?

— Вы должны понимать, что, если попадетесь на этом, вас непременно будут судить за государственную измену.

— Я понимаю, мистер Лэнсинг.

— С другой стороны, — продолжил Лэнсинг, — если нам все удастся, — его голос прозвучал приглушенно, так как он повернулся к остальным, — то вы, именно вы станете человеком, на практике навсегда изменившим ход истории всего человечества.


Лэнсинг уже закончил вступительную речь. Теперь его голос дрожал от гнева.

— То, что произошло, — скрипуче говорил он, — просто непростительно. — Он стукнул кулаком, покрытым коричневатыми пятнами, по мраморному столу, оглядел стены зала и продолжил: — Мы уже внедряли «кротов» раньше. Но все они были несравнимы по значимости с «К-3».

Его мягко перебил заместитель директора ЦРУ Рональд Сэндерс:

— Но ничего страшного не произошло. Ничего непоправимого.

— Пролилась кровь! — хрипло прокричал Лэнсинг. Бейлис никогда не видел его таким рассерженным, старик всегда сохранял патрицианскую невозмутимость. — Пролилась кровь невинных людей! И людей, верно служивших нашей стране!

— Но это было вызвано необходимостью, — возразил директор ЦРУ. Его голос прозвучал как-то странно мертво в этой звуконепроницаемой комнате. — Сол Энсбэч вмешался, он мог поднять тревогу. Мы не знали, что ему известно. Мне было очень трудно пойти на это, ведь Сол когда-то был моим другом.

— Но другие?!

— Все было сделано очень осторожно. Это было одним из пунктов нашего договора с людьми Маларека. — Темплтон шумно вздохнул. — Никаких следов.

Сэндерс, ерзая на стуле, оправдывающимся тоном добавил:

— В дело «Ежа» успело вмешаться только одно подразделение ЦРУ, «Парнас». Но Тэд сразу пресек это, — говоря, он непроизвольно обращался к старейшинам собрания — Лэнсингу и Рейнолдсу.

Темплтон кивнул.

— Это большая удача, что нам удалось сорвать личину с этого шофера. Я не знал, что он…

— Джентльмены, — прервал его Лэнсинг, — при нашей профессии мы постоянно сталкиваемся с тем, что проливается кровь отдельных людей, чтобы предотвратить кровь многих. Но меня пугают масштабы всего этого, масштабы уничтожения невиновных. Честно говоря, это противоречит всем моим принципам. Но, даже если откинуть моральную сторону этого дела, ваши санкции еще и невероятно опасны. Если хоть что-нибудь станет известно КГБ или любой другой заинтересованной организации, то…

— Это исключено, — быстро произнес Тэд. — В составе «секретариата» только отличные профессионалы. Они очень внимательны. Пока мы не вмешиваемся, их работа будет совершенно незаметна.

— Но доведут ли они эту работу до конца?.. — Эван Рейнолдс произнес это почти шепотом, но все сидящие за столом мгновенно повернули к нему головы: он, может, и излишне резко, выразил то, что было на уме у всех.

Воцарилась мертвая тишина, затем Бейлис, собрав все свое мужество, спросил:

— А мы можем быть уверены, что это именно тот человек?

— Роджер, — произнес Темплтон, — у моих людей есть запись голоса, который совершенно совпадает с записанным во время разговора по телефону из подвала Лемана. В совокупности с записью, сделанной с его домашнего телефона, это доказывает, что это именно тот человек, который нам мешает. Совершенно точно.

— Но мне показалось, вы говорили, что в «Парнасе»… — возразил было Рейнолдс.

— Он единственный, — быстро сказал Темплтон. — Этот человек продолжает копать. Мы не могли этого предвидеть, у него личные причины.

— И все же я считаю, что необходимо решить эту проблему как можно гуманнее, — произнес Лэнсинг.

— Но почему? — резко спросил Рейнолдс. — Если документы у него, он ставит под удар всю операцию. Работа многих десятилетий… Боже мой, да это работа всей моей жизни! У нас нет другого выхода. А что, если он спрятал копии?

Темплтон изложил свой план. Закончив, он увидел, что все потрясены. Возникла долгая пауза, которую прервал один из старейшин заседания.

— Боже всемогущий, — выдохнул Лэнсинг, — помоги нам.


Вашингтон — город учреждений. Бесчисленное количество организаций, от самых коррумпированных закулисных компаний до маленьких, бескорыстных благотворительных групп по распространению потребительских товаров предпочитают называться учреждениями. Это название совершенно нейтрально, а вместе с тем достойно и благородно.

Учреждение «Американский флаг», расположенное на Кей-стрит, в центральном районе Вашингтона, занимало один этаж в современном комплексе, где размещались также несколько юридических офисов и филиалов ряда среднезападных корпораций.

По внешнему виду это здание ничем не отличалось от других, расположенных в этой части города: такой же грязный подъезд, такой же дребезжащий лифт.

Но если бы посетитель по ошибке попал на шестой этаж, он был бы изумлен при виде великолепия, открывшегося взору. А увидел бы он одинокого секретаря, сидящего за большим столом красного дерева в приемной, обставленной мраморными столиками, обвешанной персидскими коврами и отделанной полированными панелями.

Большинство людей, знавших об этом учреждении, считали, что организация «Американский флаг» — один из реакционных мозговых трестов страны. На самом деле это была организация отставных офицеров нескольких американских разведывательных ведомств, преимущественно ЦРУ, управления национальной безопасности и разведывательного управления министерства обороны США. Эти офицеры сохранили тесную связь с организациями, в которых они раньше служили. Фактически многие из них продолжали выполнять свои обязанности. Но все эти связи, даже источники оплаты их труда, были так тщательно законспирированы, что даже самому натасканному следователю конгресса было не под силу доказать, что «Американский флаг» каким-то образом связан с разведкой США.

Именно этого они и добивались. Согласно распоряжению президента, ЦРУ строго запрещалось заниматься шпионажем на территории США. И действительно, со времени расследований, проведенных в середине семидесятых комитетом Черча, ЦРУ очень строго соблюдало это правило. Но, однако, в определенных кругах разведывательных ведомств (включая «Американский флаг») было принято считать запрет дурацким рудиментом сентиментального и благородного демократизма. Разведка не может нормально функционировать, если ее действия ограничиваются подобными правилами, когда она зависит от внутренних служб, не имеющих выхода на заграницу.

Поэтому задолго до времени полковника Оливера Норта и секретных сделок Совета по национальной безопасности с Израилем, Никарагуа и Ираном был создан «Американский флаг», ставший орудием некоторых разведывательных ведомств для работы в США и координационной базой для проведения тайных операций.

В приемной, напугав секретаршу, безмятежно читавшую колонку «Стайл» в «Вашингтон пост», резко зазвонил телефон. Она подняла трубку и после короткого разговора нажала на кнопку селектора.

— Генерал Ноултон, — сказала она, — вас просит директор ЦРУ.

Несколько минут спустя зазвонил телефон в маленьком фермерском домике в пригороде Александрии, штат Вирджиния. Он был расположен недалеко от сельской дороги, уединенно, в нескольких милях от других построек, и огорожен спрятанным в зарослях кустов и деревьев электрифицированным забором. Крыша домика была утыкана серыми микроволновыми антеннами.

— Макманус слушает, — произнес человек, поднявший трубку. Это был Лесли Макманус, отставной офицер вооруженных сил. Он с минуту слушал, делая пометки в блокноте, затем произнес:

— Слушаюсь, — и положил трубку.

19

Бостон

Проведя за рулем более девяти утомительных часов и сделав только одну остановку, Стоун вернулся в Бостон.

Элфрид Стоун, полностью одетый, сидел на стуле в больничной палате. Кровать была заправлена.

Когда вошел Чарли, отец вздрогнул и сказал с упреком:

— Это ты? Я звонил тебе в Нью-Йорк, даже… даже по рабочему телефону. Где ты пропадал, черт побери?

— Извини.

— Я уже собирался вызвать такси. Сегодня утром они вдруг решили меня выписать. Ты не мог бы отвезти меня домой? — Он с отвращением обвел взглядом палату. — Я уже по горло сыт этой больницей.

Было начало десятого вечера.


Несколькими часами раньше по ступеням маленького желто-коричневого домика поднялись хорошо одетые мужчина и женщина средних лет. Подойдя к двери, они позвонили. Прошла минута, две, три… Казалось, они стоят у двери уже целую вечность. Но они точно знали, что хозяйка дома. Все было подготовлено очень тщательно: таков был стиль работы нанявших их людей. Оба они точно знали, что в это время старуха спит в своей маленькой, трогательно обставленной спальне на втором этаже. Для того, чтобы спуститься вниз, ей потребуется немало времени.

Со стороны они казались респектабельной супружеской парой. Мужу было около сорока. Это был лысеющий, немного полноватый, но явно очень сильный мужчина. Остатки его темных с проседью волос были коротко подстрижены. Он был одет в синий костюм в тонкую полоску, голубую рубашку и пестрый галстук. Поверх костюма было накинуто верблюжье пальто.

Жена была на пару лет моложе. Это была крепкая, невысокая женщина. Она была далеко не красива, но явно тщательно занималась своей внешностью. Большие карие глаза были слишком сильно накрашены, на лоб падала прямая и ровная челка. На ней было надето строгое платье с воротником а-ля Питер Пэн.

За дверью послышался шорох, женщина и мужчина быстро обменялись взглядами.

Они говорили на безукоризненном английском языке с легким среднезападным акцентом. Скромным источником их существования была небольшая дизайнерская фирма, которой они совместно владели и управляли. Заказчиков у них было немного. Женщина получила художественное образование в Ленинграде, в Академии художеств СССР, затем училась в Москве.

Дверь приоткрылась, из-за нее выглянула старуха.

— Вам кого? — спросила она.

Бедняжка была даже дряхлее, чем они ожидали.

— Айрин? — молодая женщина мило улыбнулась, глядя на старушку доверчивыми глазами.

— Да… — Теперь она была еще подозрительнее и глядела на них, сжимая в сухоньком кулачке свою металлическую палку.

— Айрин, я Элен Стивенс, а это Боб. Мы добровольцы службы социальной помощи старикам нашего города. — Темноволосая женщина опять улыбнулась и добавила: — Нам рассказала о вас Руфь Боуэр.

Так звали соседку старушки, время от времени приходящую к ней помочь по хозяйству. Их проинструктировали об этом перед визитом.

Напряжение и подозрительность исчезли из глаз хозяйки дома.

— О, пожалуйста, проходите.

Пока они проходили в дом, гостья болтала не переставая.

— Я не знаю, говорила ли вам Руфь о том, что наша служба посылает нас помогать кое в чем старым людям. Ну, сходить за них в магазин, переставить что-нибудь в доме… что скажете. — Дверь за ними захлопнулась.

Анна Зиновьева медленно ковыляла через маленькую гостиную к обитой коричневым твидом софе в прозрачном клеенчатом чехле.

— О, спасибо, спасибо вам большое, — ответила она.

— Послушайте, Айрин, — усаживаясь на стул рядом с софой, вмешался мужчина, — к вам сегодня утром кто-нибудь приходил? Это очень важно для нас. — Он смотрел на нее пристально и сразу заметил промелькнувший в глазах старухи ужас, который сам по себе был положительным ответом.

— Нет, — пробормотала она, кусая губы.

Да. Она с кем-то говорила.

— Чего он от вас хотел? — спросила его жена.

— Сюда никто не приходил, — уже в ужасе проговорила Зиновьева. — Умоляю вас, я не…

Женщина перебила ее, перейдя на русский язык и называя старуху уже ее настоящим именем.

— Нет, — выдохнула Зиновьева. Опять! Они пришли опять! Она не могла поверить своим глазам. Они знали ее имя, которым ее никто не называл уже много десятков лет.

— Пожалуйста, оставьте меня в покое, — тихо плача, проговорила Зиновьева. Она вся дрожала крупной дрожью, не в силах сдержать охвативший ее ужас. — Что вы хотите узнать? Что вы хотите узнать от меня?

— Очень немного, — мягким, приятным голосом ответил мужчина. — Только то, о чем расспрашивал человек, посетивший вас сегодня утром.

В конце концов старуха рассказала все.


Женщина перевернула тело и, завернув халат на бедре, сделала небольшой надрез ножом. Немного раньше они сломали бедняжке тщедушную шею. Сначала артериальная кровь била вверх струей, затем потекла медленным красным потоком. Очень скоро иссяк и он.

— Готово, — сказала женщина.

Ее муж натянул резиновые перчатки и достал из принесенного с собой чемоданчика стеклянный пузырек и длинный ватный тампон.

— Это опасно? — спросила она, кивком указывая на жидкость, впитывающуюся в надрез.

— Я бы никому не советовал до этого дотрагиваться, — ответил он. — Это клостридиум волчий. Страшная вещь, но незаменимая в работе.

Это был препарат, ускоряющий естественное разложение тела. Когда старуху обнаружат, она будет выглядеть так, будто умерла уже несколько недель назад. Все будет указывать на то, что она поскользнулась и упала с лестницы, ударившись головой. Такое иногда случается со старыми одинокими людьми.

Будь у них время, они бы могли остаться и увидеть действие препарата. Через несколько дней от тела останется лишь скелет, сухожилия и кашеобразная лужица. Опознать труп будет совершенно невозможно. Не будет ничего, только кучка пузырящихся органических тканей.

Мужчина вытащил тампон из раны и встал.

— Готово, — сообщил он.


Чарли въехал в темный гараж отцовского дома. Подъезжая, он напряженно глядел по сторонам, но делал это так осторожно, что отец, сидящий рядом с ним, ничего не заметил.

Вокруг никого не было видно. Чарли вышел из машины, подхватив чемодан и небольшую сумку отца, и подошел к двери. Элфрид Стоун нетвердой походкой последовал за ним.

Чарли отключил сигнализацию и отпер дверь. Дом был погружен в темноту, матово отсвечивала старинная мебель, пахло лимоном, персидские ковры с ровной бахромой были тщательно вычищены пылесосом.

— Ну, вот я и дома, — провозгласил Элфрид. — Надеюсь, на моей кровати наверху есть простыни.

— Ты сможешь подняться наверх? — спросил Чарли.

— Я чувствую себя намного лучше, чем выгляжу.

— Давай-ка я отнесу к тебе твои вещи. А потом схожу за Пири к соседям. Ты ведь, вероятно, захочешь сегодня лечь спать пораньше.

Он поднялся с сумками наверх и через несколько минут услышал, что отец зовет его.

Чарли оставил вещи в комнате и быстро подошел к краю лестницы.

— Что случилось?

Взглянув вниз, он увидел, что его отец держит в руке конверт от письма Сола Энсбэча, который Чарли оставил в кармане своего пальто. В другой руке у него была глянцевая фотография размером 8 на 10 сантиметров.

Сердце Чарли сильно забилось.

— Я хотел повесить твое пальто, — сказал Элфрид, — а это выпало из кармана. — Его глаза расширились, он страшно побледнел. — Где ты это взял? И зачем?


В это же время в нескольких милях на юг от дома старого Стоуна, в самой бедной части Бостона, известной под названием «Комбат зоун», в одном из убогих кинотеатров сидел человек в черной кожаной куртке. Эти несколько районов города были известны сексшопами, борделями, порнокинотеатрами, наркоманами и проститутками. Было еще не поздно, поэтому народу в кинотеатре было немного. Все сидели как можно дальше друг от друга. На экране блондинка с огромной грудью занималась любовью с чернокожим мужчиной, тоже щедро наделенным природой. Несколько стариков в зале откровенно мастурбировали.

— Добрый вечер, — услышал мужчина в черной куртке. Говорили на русском языке. Он обернулся. Рядом сидел бородатый человек в очках, одетый в синюю ветровку.

— Добрый вечер, товарищ, — ответил он тоже по-русски.

Два русских эмигранта посидели несколько минут молча. Потом, убедившись, что за ними никто не наблюдает, встали и один за другим вышли из кинотеатра.


— Это та женщина, с которой ты тогда встречался, да? — спросил Чарли. — Это Соня Кунецкая?

Отец был потрясен.

— Да, — ответил он.

— Она жива?

Элфрид Стоун пожал плечами, как бы показывая, что его это совершенно не интересует, хотя его глаза выражали обратное.

— Что тебе известно об этой женщине? — возбужденно спросил Чарли. — Могла ли она быть связной с московским агентом, которого контролировал Леман?

— Зачем ты спрашиваешь меня обо всем этом?

— Извини. Мне не следовало заводить разговор именно сейчас. Ты слишком устал. Тебе надо отдохнуть. Поговорим в другое время.

— Нет, Чарли, мы должны поговорить сейчас. Я хочу знать, что тебе удалось разузнать.

— Пожалуйста, папа, давай отложим этот разговор.

— Нет, мы поговорим сейчас, — потребовал отец.

Стараясь по возможности смягчать свой рассказ, Чарли выложил все, начиная с предположений Сола Энсбэча и заканчивая тем, о чем ему поведала старушка в Нью-Джерси. Об убийстве Сола Энсбэча он умолчал: не хотел слишком сильно расстраивать старика.

Элфрид слушал, слегка приоткрыв рот.

— Ну что ж, раз так… у меня тоже есть что тебе рассказать, — произнес он наконец.


Белый фургон выехал из «Комбат зоун» и по Вашингтон-стрит направился к Кэмбриджу. В машине сидели двое: за рулем — бородатый в синей ветровке, а на заднем сиденье — крупный мужчина со старомодными бакенбардами, явно родом из Балтимора.

Машина была «додж» выпуска 1985 года, специально оборудованная умельцем из тюрьмы штата Пенсильвания, отбывавшим десятилетний срок за вооруженное ограбление. Он считал, что делает фургон для перевозки обычных заключенных. Но он знал достаточно, чтобы осознавать: от этой работы зависело не только то, как он будет жить дальше. От нее зависело, останется ли он в живых. И он соорудил настоящий танк. Изнутри были напаяны стальные пластины; над водительским местом с целью защитить водителя от выстрелов был приделан наклонный стальной козырек с прорезью для наблюдения за дорогой. В нескольких местах были бойницы для винтовок. Этому фургону не была страшна никакая атака. Остановить его мог разве что гранатомет «базука».

Машина была оснащена пистолетами системы «Магнум» сорок четвертого калибра и автоматами «Томпсон».

Но в этот вечер люди, едущие в фургоне, не собирались пользоваться всем этим. Задание было ерундовым.

Сидящий за рулем был, как большинство русских эмигрантов, таксистом. Он жил в Бостоне уже три года. За полгода до отъезда из Москвы его отобрали для работы в ультрасекретной организации. Сейчас он жил один в бедном пригороде Бостона и старался не общаться с другими людьми. Это было нормально для эмигрантской среды.

Его, как и человека в кожаной куртке, с которым он прежде не был знаком, забросили в Америку для секретной работы. Платили им очень хорошо, так как они обладали очень редким талантом: выполняли приказы беспрекословно и в случае надобности запросто могли убить.

Они проехали вверх по Массачусетс-авеню, пересекли Гарвардскую площадь и отыскали небольшую улочку Брэтти-стрит.

— Неплохо, — по-русски произнес мужчина с бакенбардами, с восхищением глядя на большой дом на Хиллард-стрит.


— Ну, откуда мне знать о секретных операциях? — протестующе говорил Элфрид Стоун. Чарли уже сходил к соседям и привел Пири. Теперь они сидели на кухне и разговаривали. — Я никогда не вмешивался в подобные дела.

Отец сидел, двигая солонку и перечницу по пластиковому кухонному столу, описывая геометрические фигуры вокруг стакана с водой и пластмассового пузырька с таблетками.

— Ты был помощником Лемана. Ты был советником Трумэна по вопросам национальной безопасности.

— О Боже… Мы занимались делами типа Инчхона, проблемами с Макартуром и китайскими коммунистами. Вот такими делами.

— И ты никогда не слышал о попытке спровоцировать переворот в Москве?

— Переворот? — Элфрид рассмеялся. — О, это заветная мечта Фостера Даллеса. Врага надо знать, иначе с ним трудно бороться. Это из «Гамлета», по-моему: «Мириться лучше с незнакомым злом, чем бегством ко знакомому стремиться».

— Значит, ты ничего не слышал о перевороте? Абсолютно ничего? Ни сплетен, ни мимолетных упоминаний в документах?

— Я не говорю, что не было никаких попыток. — Отец открутил крышечку с пузырька, вытряхнул таблетку индерола, бросил ее в рот и запил большим глотком воды.

— Да, я знаю, — сказал Чарли. — Мы, американцы, пару раз пытались сместить Сталина; затем, после Кубинского ракетного кризиса, мы хотели избавиться и от Хрущева. Конечно, я помню.

— Чарли, — сердито перебил его отец, — если ты хочешь сказать, что считаешь, что Уинтроп Леман, постоянный сотрудник Белого дома со времен Рузвельта, принимал участие в секретной работе по организации антисталинского переворота, то я не вижу в этом ничего странного. Я также не вижу в этом и ничего плохого. Сталин был опаснейшим тираном, это всем было известно.

— Вот именно, — сказал Чарли. — Ну, что плохого в заговоре с целью свержения самого страшного тирана двадцатого века?

— Правильно.

— Да, если бы дело было только в этом. Но за этим явно стояло что-то другое.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что подобную операцию не было бы необходимости держать сейчас в таком строжайшем секрете. Просто не было бы смысла. Хотя бы потому, что главные виновники уже давно мертвы.

— Ну, а каковы же твои соображения?

— Я считаю, что-то происходит именно сейчас. И происходящее настолько серьезно и секретно, что людей убивают только за то, что им известны жалкие крохи информации. — С минуту он посидел молча, глядя прямо перед собой, размышляя, не слишком ли много он сказал отцу. — А сейчас я хочу, чтобы ты мне кое о чем рассказал. Ты говорил, что поехал в Москву по просьбе Лемана… Но что же еще стояло за этим? Зачем ты поехал на самом деле? Ведь было же что-то еще, верно?

Элфрид Стоун сидел молча, его пальцы странно, как будто сами по себе, двигались по пластиковому кухонному столу.

— Почему ты испортил свою жизнь ради Уинтропа Лемана?

Отец улыбнулся странной улыбкой.

— У всех есть свои секреты, Чарли. Слушай, я хочу попросить тебя об одном одолжении. Ты расследуешь это все из-за меня. Я даже не могу выразить, что это для меня значит, — Чарли показалось, что в глазах старика блеснули слезы. — Но сейчас я хочу, чтобы ты оставил все это.

— Я не могу.

— Чарли, игра не стоит свеч.

— Это не игра.

— Да, черт побери, это не игра. Но почему ты настаиваешь? Зачем ты все это затеял?

— Я начал это дело потому, что мне поручили его в «Парнасе». Меня попросили разузнать все о завещании Ленина. Я и сейчас не знаю, почему они выбрали для этого именно меня.

— Ладно, раз уж ты так настаиваешь, я могу подсказать тебе, у кого ты мог бы получить информацию по этому делу. Тебе сможет помочь один из моих бывших студентов. Если кто-то об этом и знает, то это он. И если тебе нужен союзник, он сделает для тебя все возможное. Он из Совета по национальной безопасности и занимается сейчас примерно тем же, чем когда-то занимался я.

— Спасибо.

— Бывшие студенты очень любят делать одолжения своим старым учителям. Даже те, которые сделали себе карьеру не самым благородным путем. Это приносит им внутреннее удовлетворение их собственной персоной, — Элфрид сложил ладони домиком, сцепил пальцы и вывернул руки. Суставы затрещали. Вдруг он продолжил: — Слушай, Чарли, давай поедем на эти выходные в Мэн. Не думаю, чтобы поездка слишком утомила меня. А там я мог бы выздороветь в более приятной обстановке.

— В Мэн? — удивился Чарли. Отец говорил об их охотничьем домике на юге штата Мэн. Долгие годы, пока Чарли был ребенком, они обычно проводили там летние каникулы. Охотничий домик — это, конечно, слишком громкое название для такой развалюхи. Это было одним из самых любимых мест Чарли. Он вспомнил запах горящей древесины, которым пропахли все одеяла в хижине. Бывало, они проводили долгие часы за разговорами, ходили рыбачить, охотиться на уток. Днем, пока отец дремал в гамаке, Чарли любил носиться на моторке по озеру. А иногда он уходил один в горы неподалеку от домика и занимался своим любимым альпинизмом. В течение года отец был обычно замкнутым и неразговорчивым, а там, в сторожке, его как бы прорывало.

— Это было бы прекрасно, — сказал Чарли. — И там ты мне все расскажешь.

— Да.

— Все, что знаешь об этом деле?

— Да.

— Не держи это все в себе…

— Не буду. Дай мне только несколько дней. Я держал это все в себе столько лет, что несколько дней уже ничего не изменят.

— Ну, хотя бы намекни.

— Это касается тебя и меня… Нашего прошлого. Чарли, ты ведь знаешь, чем отличаются лис и гончая?

— Очередная метафора?

— Я тебе не говорил об этом раньше? Понимаешь, гончая бежит, чтобы заработать себе обед, а лис — чтобы спасти свою жизнь. Сейчас ты — гончий пес, но смотри, Чарли, не становись лисом. Обещаешь быть осторожным ради меня?

— Я не могу этого обещать, папа.

— Можешь. Не превращайся в лиса. Ты владеешь информацией, и в случае необходимости ты сможешь использовать ее. Ради меня, Чарли. Брось это ради меня, ладно? Позже ты поймешь, почему я так настаивал.

Чарли молчал. Прошло пять секунд, десять, двадцать. Затем он вздохнул и медленно сказал:

— Не нравится мне все это. Ну, ладно, обещаю бросить это дело.

— Спасибо. А сейчас мне нужна твоя помощь. Помоги мне найти этого негодного пса. — Он подошел к кухонной двери, ведущей в сад, и, открыв ее, позвал Пири. — Он почему-то любит оставаться вечером на улице. Это странно, большинство собак предпочитают быть в доме.

Двое мужчин, отец и сын, стояли на заднем крыльце.

— Все, что я делал, — тихо произнес Чарли, — я делал ради тебя, папа.

Мелодично позвякивая ошейником, подбежал Пири.

— Я знаю… — Элфрид Стоун почесал собаку за ухом. — Это… я не… — В его голосе послышались слезы, и он, устыдившись, наклонился еще ниже. Минутку спустя, когда старик был уже в состоянии говорить, он произнес: — Я очень высоко это ценю, Чарли.


В начале второго ночи русский в кожаной куртке, каждые пять минут выходивший на Хиллард-стрит, увидел, что в доме Элфрида Стоуна погасили свет.

— Давай быстрее, — по-русски сказал он напарнику, сидевшему в кабине бронированного фургона. — Пора.

Бородатый вылез из машины, подошел к задней двери и достал оттуда небольшую сумку, в которой среди прочих инструментов лежали большие кусачки, тяжелые черные кожаные перчатки и стеклорез. Они обошли дом с тыла и уверенной походкой, как будто они были жителями Кэмбриджа, идущими домой после затянувшейся вечеринки, подошли к нему.

Электрический распределительный щит находился именно в том месте, которое указывалось в инструкции, сразу за углом. Бородатый, надев кожаные перчатки, ослабил три болта и вытащил кабель, отключив этим электричество во всем доме. Затем он кусачками перерезал телефонный провод.

Тем временем его напарник попробовал открыть кухонное окно, но оно оказалось заперто. Тогда он приклеил присоску к стеклу и очертил стеклорезом круг. Затем он быстро, но сильно постучал по окну, и круг вывалился, но не упал на пол кухни, поддерживаемый присоской. Вынув его, русский просунул руку в дыру и, отперев изнутри защелку, распахнул окно.

Спустя три минуты двое мужчин практически бесшумно проникли в дом.


Чарли долго не мог заснуть. Он вдруг понял, что просто никак не может оставить это дело, слишком много вопросов осталось без ответа.

Он лежал в кровати без сна, глядя на паутинообразные трещины на потолке, которые много раз рассматривал ребенком. Вдруг до него донесся глухой стук. Откуда это? Снизу? Или что-то упало на улице? Ночью звуки очень обманчивы. Может, это стукнуло ставней?

Затем послышался лай Пири. Это было странно — он никогда не лаял по ночам.

Стоун перевернулся в постели, чтобы посмотреть на табло электронных часов. Сначала ему показалось, что их нет на месте, но потом он понял, что они там, на столе. Просто циферблат почему-то не светится. Может, он случайно отключил их? Чарли сел на кровати и нажал кнопку настольной лампы. Она не зажглась. Должно быть, отключили электроэнергию.

Телефон стоял в холле. Чарли вышел из спальни и пошел к старому бежевому телефонному аппарату. Надо позвонить в компанию по электрообеспечению. Видимо, где-то на линии поломка. Иногда бывает, что машина врежется в столб, провод порвется — и все. Чарли поднял трубку. Никаких гудков.

Тут Стоун услышал странный, нечеловеческий звук и понял, что то скулит собака.

Внизу явно кто-то был.

Он медленно повернулся, чтобы вернуться в спальню за шлепанцами и затем спуститься вниз, посмотреть, что там происходит.

И тут…

На его дороге стоял какой-то крупный бородатый мужчина, он медленно шел на Чарли. И что-то в нем показалось Стоуну удивительно знакомым, отчего кровь застыла в его жилах.

Он резко повернулся к незнакомцу лицом.

— Какого черта! — вскричал он и, одним прыжком подскочив к непрошеному гостю, схватил его за руку и сильно дернул вверх. Тот снизу ударил Чарли в живот. Стоун — он был выше — хотел повалить бородатого на пол, но тот оказался сильнее, чем ожидал Чарли. Сделав резкий выпад, он сильно ударил Стоуна кулаком по лицу, отчего тот отлетел назад. Налетев спиной на стену, он вдруг заметил под курткой у незнакомца пистолет в кобуре. Чарли опять бросился на взломщика. Он был в своем доме, он защищал себя и отца, поэтому Чарли почувствовал в себе огромную силу. Он уперся ладонью в подбородок бородатого и с огромной силой оттолкнул его назад. Тот влетел в высокое зеркало, висевшее в холле. На пол с грохотом и звоном каскадом посыпались осколки. Чарли опять бросился на него и тут почувствовал, как что-то острое вонзилось ему в спину.

Он повернулся. Позади него стоял еще один человек. Силы стали неравными. Поворачиваясь, Чарли увидел, чем был сделан укол: в руке у мужчины был шприц для внутривенных впрыскиваний.

В конце коридора послышался крик. Открыв дверь своей спальни, отец хриплым голосом в ужасе звал Чарли.

— Уходи! — закричал ему сын. — Запрись в спальне! — Он опять повернулся к бородатому и, нанося следующий удар, почувствовал, что его обволакивает туман, руки перестают слушаться. Кулаки разжались, и Чарли потерял равновесие. Ему показалось, что он падал целую вечность, а затем все померкло…


Звонок. Первое, что услышал Стоун, был длинный и назойливый, невероятно громкий и резкий звонок. Голова раскалывалась, казалось, она распухла. Чарли ощутил под щекой что-то жесткое и шершавое. Ковер. Он лежал на полу, на восточном ковре в отцовском кабинете. Свет был ослепительно ярким. Уже наступило утро.

Звонили в дверь. Звук был какой-то сердитый. Чарли попытался подняться, но почувствовал страшную тошноту и головокружение. Это было мучительно, но он должен был прекратить этот ужасный звон.

Стоун ухватился за край письменного стола и, держась за него, медленно подтянулся.

Он смотрел и не верил своим глазам. Кровь остановилась в жилах, сердце взорвалось.

Это был его отец.

Этого не может быть… Этого не может быть… Это какой-то страшный, невероятный бред. Я все еще сплю, мне снится что-то ужасное, нереальнее.

Кровь была повсюду: липкие застывшие лужи человеческой крови на столе, на бумаге, на книгах. Похожая на пролитую красную краску кровь покрывала пижаму отца. Все его тело было исполосовано глубокими порезами и ранами от кинжала: грудь, горло, голова, лицо.

— Нет, нет, нет, — простонал Стоун. — О Боже, нет… О Боже, нет, — он стонал, остолбенев от ужаса.

Его отец был убит. Зарезан. Элфрид Стоун лежал, раскинувшись в кресле у письменного стола. Изуродованное лицо было закинуто назад. Боже, он весь изрезан! Он стал жертвой нападения какого-то сумасшедшего.

Тут Чарли заметил, что в одной из ран в боку отца торчит длинный нож с черной рукояткой. Это был кухонный нож из кухни отца; один из тех, которые Чарли наточил только накануне вечером.

Стоун с трудом приблизился к телу, из его горла вырвался страшный низкий крик горя. О нет, он спасет его! Он воскресит его! Это еще возможно, еще не все потеряно… Это возможно! Он спасет, он оживит…

— О Боже, о Боже, — хрипел Чарли. Задыхаясь, он схватился за руку отца.

Звонок в дверь прекратился, но через минуту послышался какой-то страшный глухой удар.

Но смотреть, что там был за шум, времени не было. Ему надо спасать жизнь отца. Он должен, он обязан спасти его.

Где-то внизу, уже в доме, послышались голоса. Какие-то люди что-то кричали. Чарли услышал, что его зовут, но он не мог откликнуться сейчас. У него не было времени. Совершенно не было времени.

Он взял в руки безжизненную изуродованную голову отца, который, казалось, хотел закричать, сказать сыну: «Нет, нет, оставь меня в покое, не трогай меня».

Но его голосовые связки не могли больше издать ни звука.

Сквозь шторы отцовского кабинета Чарли заметил мелькание синих ламп. Полиция. Их надо бы впустить, но у него нет времени.

«У меня нет времени! — хотел крикнуть он. — Я должен спасти его!»

— Откройте, полиция! — послышался за дверью громкий голос.

«Они пришли сюда не для того, чтобы помочь тебе, — сработало что-то в мозгу Чарли. — Уходи. Они пришли не для того, чтобы спасти твоего отца. Убегай отсюда».

Он должен спастись. Он должен спастись ради отца. Он просто обязан спастись.

20

Москва

В конечном итоге именно посещение психиатрической клиники сделало Стефана и его отца террористами.

Но то, что сделали с Абрамом Крамером, было лишь последней соломинкой, потому что еще раньше у Стефана были все основания считать, что их семья обречена на жалкое и несчастное существование. Когда они ехали домой после посещения психушки, отец рассказал ему о своем горьком опыте, о том кошмаре, который ему пришлось пережить, и в первую очередь — о годах заключения.

Во время Великой Отечественной войны он попал в плен к фашистам. В другой стране и в другое время из него сделали бы национального героя. А в России он стал предателем только потому, что он был неосмотрителен и безрассуден настолько, что попал в руки врага.

В концлагере он натерпелся такого, что не смог забыть до конца своей жизни.

Один из его знакомых по зоне, арестованный по весьма расплывчатой статье «за антисоветскую агитацию», отказывался подписывать признание. Тогда они сотворили с ним поистине чудовищное злодеяние. Они сняли с него штаны и трусы и посадили на пол. Двое солдат сели ему на ноги, а следователь поставил ногу в ботинке на член бедняги и начал медленно наступать на него.

Он сознался через десять секунд, еще немного — и он бы сошел с ума.

Другой заключенный был серьезно покалечен, когда на допросе они раскалили докрасна шомпол и приставили ему к заднепроходному отверстию. И если бы он не признал все, что от него требовали, в тот же миг они всовывали бы прут все дальше. Но он и так получил серьезную травму, рана кровоточила еще очень долго.

А Якова Крамера пронесло… до времени, когда два зека плеснули кислотой ему в лицо.

Но настоящее отвращение к советской системе пришло к нему все же не тогда, а немного позже. Это случилось в тот день, когда он узнал о смерти Сталина. Всех заключенных подняли, как обычно, в четыре часа утра и погнали в столовую есть несъедобную черную похлебку из крапивы. Затем они отправились в глиняный карьер, где должны были копать глину для производства кирпичей. Там, на работе, заключенные были относительно свободны, надзиратели стояли поодаль, лениво болтая.

Копая, Крамер смотрел на своих друзей по несчастью, на их серые бритые головы, жалкие взгляды их впавших, с темными подглазниками глаз, бросаемые исподлобья. Они были похожи на ходячих покойников, и Крамер знал, что он еще уродливее их. Почти никто не отваживался глядеть прямо в его изуродованное лицо.

Яков затеял разговор с мужчиной, недавно переправленным из Москвы. Как там сейчас? Неужели еще хуже, чем до войны? Крамер хотел знать все.

И москвич рассказал ему историю, которая в те дни была на языке у всех в Москве. На каком-то заседании, по-видимому, на конференции Московского горкома КПСС партсекретарь призвал всех отдать дань уважения вождю всех народов, товарищу Сталину. Все, конечно, встали и принялись аплодировать. Они просто сияли от переполняющей их благодарности и по российскому обыкновению изо всех сил били в ладоши. Прошло пять минут, десять, пятнадцать… Овация продолжалась. В зале все уже страшно устали и едва не валились с ног, но никто не решался прекратить хлопать, ведь в зале были кагебисты, внимательно наблюдающие за энтузиазмом масс. Поэтому все продолжали и продолжали аплодировать, ослабевшие, с горящими ладонями. В конце концов директор одного из московских заводов, стоявший в президиуме среди других партийных лидеров, взял на себя ответственность за первый шаг и сел. С огромным облегчением его примеру последовали все остальные. В тот же вечер он был арестован… Эта история была известна в Москве всем, и, вернее всего, всему этому можно было верить.

Крамер выслушал все это. Его охватил ужас. Он яростно воткнул лопату глубоко в землю и, подождав минуту, пока мимо пройдет надзиратель, тихо и гневно сказал:

— Сталин мертв, но его приспешники живы.

В тот день он поклялся, что, если выйдет из концлагеря живым, никогда не забудет того, что сделали с ним и его друзьями, умирающими в тюрьмах и лагерях. И он постарается, чтобы Россия тоже помнила об этом, помнила всегда…

В 1956 году после знаменитой речи Никиты Хрущева на XX съезде КПСС, разоблачающей культ личности Сталина, были освобождены миллионы заключенных, и Яков в их числе. Позже он сдружился с группой бывших зеков, переживших то же, что пришлось пережить ему самому. Они помогали друг другу приспособиться к жизни вне лагерей и тюрем, вместе растили детей и продолжали ненавидеть систему, искалечившую их судьбы.

Некоторые из них озлоблялись все сильнее и сильнее. Они постоянно, со все нарастающей горячностью говорили о терроре, о необходимости что-то делать, что-то взрывать, дать выход своему враждебному отношению к системе.

Однажды в начале шестидесятых годов один из членов их группы решил взорвать бомбу. Крамер был против этого. С помощью друга, работавшего на том же опытном заводе, что и он сам, тот парень сумел достать все необходимое для простейшей бомбы ТНТ. Собрав ее, он оставил бомбу в чемодане на улице Горького. Взрыв получился несколько сильнее, чем ожидал террорист, пострадало несколько невинных людей, случайно оказавшихся рядом. Парень отправил тогда письмо репортеру американского телеграфного агентства, известному посвященными советскому правительству статьями, пестрящими далеко не литературными эпитетами.

Все это произошло несколько десятков лет назад. И самым удивительным в этой истории было то, что этого парня, террориста, так и не поймали.

— Но иногда, — произнес, закончив свой рассказ, Яков, — такие вещи просто необходимы.

— Да, — согласился с ним сын, глядя прямо перед собой пустым взглядом. — Иногда они необходимы.

В тот вечер Стефан решился ступить на путь терроризма, а позже они с отцом разработали план террористической операции по освобождению Абрама.

Стефан приехал к отцу, и они сидели на кухне. Сони дома не было, она ушла в гости к друзьям. Это было хорошо: Яков считал, что ее ни в коем случае нельзя вмешивать в это дело.

— Абрама можно освободить только таким путем, — сказал Стефан. Он был тощий и длинный, его бумажный свитер был ему явно мал, он постоянно нервно поддергивал короткие обтрепанные рукава.

— Но мы не можем потребовать, чтобы они выпустили Абрама, — возразил ему отец. — Они сразу поймут, кто за этим стоит, поймут, что это мы.

— Нет. В этом-то и заключается прелесть моего плана. Мы потребуем освобождения всех политзаключенных этой психушки. Нас никто не заподозрит, ведь их десятки.

— Ты прав, — подумав, согласился отец. — А требование мы пошлем лично Горбачеву. Да. «Освободите людей, и насилие будет прекращено. Если нет — мы сделаем публичное заявление». Кремль вынужден будет сдаться хотя бы для того, чтобы защитить собственные шкуры. Это в их интересах.

— Но почему письмо должно быть направлено лично Горбачеву?

— Потому что тогда Кремль сможет принять наши требования, не запятнав при этом своей репутации, не проявив открыто своей слабости. Тогда они смогут быть уверены, что не спровоцируют очередного акта терроризма.

— Понятно, — сказал Стефан, опять поддергивая рукава.

— Но как же быть, ведь мы ничего не знаем о том, как делаются эти бомбы?

Помолчав минуту, Стефан произнес:

— Я знаю. Не хочу сказать, что знаю очень много… но кое-что я узнал об этом в тюрьме.

Яков горько рассмеялся.

— Да, ты не зря сидел в тюрьме. Но ведь без необходимых деталей…

— Я все достану.

Отец изумленно покачал головой.

— Вопрос в том, где мы произведем взрыв, — сказал Стефан.

— Мы должны привлечь как можно больше внимания, — размышляя, произнес отец. — Наше правительство удивительно хорошо умеет скрывать подобные происшествия, делать вид, что ничего не произошло. Необходимо, чтобы при этом присутствовало как можно больше народу. И место должно быть символическое. Ну, например, Красная площадь, станция метро, Центральный телеграф, — уточнял отец. — Или, например, один из московских лидеров, прославившихся чем-нибудь действительно мерзким.

— Борисов! — вдруг воскликнул Стефан.

Борисов, глава отдела органов управления при ЦК КПСС, был известен как один их наиболее реакционных представителей привилегированного класса советской номенклатуры. Больше, чем кто-либо во властных структурах СССР, он ратовал за использование психиатрических больниц с целью подавления инакомыслия. И сейчас, когда большинство политзаключенных были выпущены из психушек, Борисов прилагал немало усилий ради восстановления этой подлейшей формы наказания. Многие люди считали, что со времени смерти Сталина Борисов был одним из самых страшных людей в советском правительстве, настоящий изверг рода человеческого.

— Да, ты прав, — согласился отец. — Это такая сволочь!

— Мы узнаем его адрес, — сказал Стефан. — Не думаю, чтобы это было слишком трудно.

— Стефан, — Яков невольно дотронулся до шрама, изуродовавшего его нос, губы, веко, — что мы делаем?.. Я уже слишком стар для всего этого.

Стефан поджал губы. Ему вдруг стало холодно, спина покрылась гусиной кожей.

— Это мое дело, — произнес он. — И я это сделаю.

Внезапно входная дверь распахнулась, напугав их обоих.

Это вернулась Соня.

— О, простите, пожалуйста, — сказала она. — Я, кажется, помешала вашей беседе.

— Вовсе нет, дорогая, — нежно заверил ее Крамер. — Мы уже заканчиваем.

21

Москва

Согласно инструкции милиционер, сидящий в тесной будке у дома № 26 по Кутузовскому проспекту, был обязан сообщать обо всех подозрительных незнакомцах, появившихся в его поле зрения. Ведь он охранял не кого-нибудь, а членов ЦК КПСС. Но поднимать трубку ему приходилось очень редко. Обычно он сидел в своей будке, следя, чтобы во въезжающих на стоянку машинах сидели штатные водители. Он знал их всех в лицо. Милиционер дружески кивал им и пропускал во двор. В этом в основном и заключались его обязанности.

Работенка была не из лучших. Зимой в будке было холодно, бедняге приходилось надевать по две пары длинных милицейских перчаток.

Вообще-то охранники не отличаются особой любовью к чтению, но у сидевшего на этом посту не было особого выбора. Поэтому он почитывал «Правду», «Известия», «Вечернюю Москву» и время от времени кивал проезжающим мимо будки водителям. Была уже полночь, машин было немного.

В три часа ночи появился другой часовой, вышедший на вторую смену. Они поболтали несколько минут, почти не глядя на улицу. Да там никого и не было. И вдруг на стоянке появился человек.

Это был Стефан Крамер. На нем было стеганое пальто. Он шел усталой, вялой походкой рабочего, который предпочел бы лежать дома в теплой постели, а не шататься по холодным улицам.

Конечно, если бы часовые заметили его, он бы не избежал расспросов. Но Стефан мог бы сказать, что сломался один из этих чертовых лифтов. Его срочно вызвали чинить, просто вытащили из кровати. Что-то случилось или с подъемным кабелем, или со стропом, или с нижней платформой. Бедолага управляющий и сам толком не знает. А что, разве охрану не предупредили о его приходе?

И, вернее всего, часовые, больше всего заботящиеся о том, как бы не слететь с работы, предпочтут пропустить этого парня. Ведь в противном случае им пришлось бы выслушивать ругань этих гомиков из ЦК, которые, Боже упаси, вынуждены спускаться с третьего этажа пешком.

Но Стефана никто не остановил. Черная «Волга» стояла в самом углу стоянки, именно там, где Крамер и ожидал ее найти. Несколько дней назад он снова встретился со своим старшим товарищем по тюрьме и попросил его найти кого-нибудь, кто может дать сведения о жителях этого дома. Анатолию удалось познакомиться с одним из автослесарей, работающих на этой стоянке, который знал, где Сергей Борисов ставит свою машину.

«Волга» стояла вне поля зрения охранников в будке. Это очень хорошо. Его никто не видит.

Стефан скользнул под машину и немедленно принялся за работу. Асфальт был очень холодный.

При каждом выдохе из его рта вырывалось облачке пара.

Еще раньше Крамер слепил из пластика, полученного от Федорова, две колбаски и принес их сейчас с собой. Каждая их этих колбасок соединялась со своим капсюлем, а они, в свою очередь, были подсоединены к радиопередатчику, похожему на те, которыми пользуются врачи «скорой помощи» на Западе. Микрофон передатчика, обычно издающий короткие звуковые сигналы, был снят и заменен электрическим реле. Получив сигнал, который можно было передать с расстояния в несколько сот километров, в реле сработает переключатель, цепь замкнется и машина взлетит на воздух.

Стефан прилепил одну колбаску под баком с бензином, вторую — под бампером и тщательно проверил, не высовываются ли где проводки.

Первая часть работы была выполнена.

Сантиметр за сантиметром он переполз из-под «Волги» Борисова под следующую машину, затем дальше и дальше, пока не достиг места, не видного ни из караульной будки, ни из дома. Уйти со стоянки было гораздо большей проблемой, лучше было не рисковать и избежать расспросов. Поэтому, следуя совету бывшего сокамерника, остаток ночи Крамер провел в дворницкой, под лестницей.

Проделав большую работу, Крамер немало узнал о привычках Борисова. Опять помог Федоров. Через него Стефан получил сведения о том, когда обычно приходит шофер Борисова. И когда сам мерзавец выходит из дома. И которая из множества черных «Волг» на стоянке у дома № 26 на Кутузовском проспекте принадлежит ему. И когда в будке происходит смена караула.

В половине седьмого утра, когда прибыла утренняя смена телохранителей, Стефан вышел со двора с небольшой группой людей из ночной смены.

Следующий час он провел в старой отцовской машине, в квартале от цековского дома. С этого места Крамер мог видеть всех входящих и выходящих со двора. Ровно в семь тридцать появился шофер Борисова.

Водитель был молодым парнем с простоватым русским лицом. Он выглядел как добропорядочный семьянин и отец двух-трех очаровательных малышек. Стефан очень пожалел, что этому бедняге суждено было погибнуть, он вовсе не выглядел чудовищем. Но ничего нельзя было поделать. Борисов должен был умереть во что бы то ни стало.

Итак, Стефан принял эту страшную идею — идею убийства невиновного.

В семь сорок (всего лишь на пять минут позже, чем предсказывал Федоров) Борисов в сопровождении шофера вышел из дома. Крамер узнал его. Он не раз видел этого человека на фотографиях в газетах. Это был пухлый самоуверенный мужчина в дорогом костюме, явно купленном лет пять-шесть назад. С того времени он сильно поправился.

Шофер подошел вместе с Борисовым к «Волге» и, присев, заглянул под нее. Это была всего лишь привычка, так как смешной была сама мысль, что кто-то мог проникнуть на стоянку ЦК и что-нибудь сделать со стоявшей там машиной. В России такое случалось очень редко, если вообще когда-нибудь случалось.

Ничего не заметив, шофер сел за руль.

Стефан видел, как «Волга», опередив серебряный «мерседес», выехала со двора; как шофер кивнул милиционеру в будке, затем машина влилась в поток транспорта, текущий по Кутузовскому проспекту. Стефан последовал за ней, держась на большом расстоянии. Он и так знал маршрут движения Борисова, поэтому рисковать не было смысла.

При мысли о том, что ему сейчас предстояло совершить, о значимости этого, Крамеру стало не по себе. Но он отлично понимал, что если сейчас дело не будет сделано, то они могут обнаружить бомбу. И вся операция сорвется.

Борисовская «Волга» свернула с Кутузовского проспекта на одну из главных магистралей города, Калининский проспект, и остановилась перед светофором, Борисов был поглощен чтением каких-то документов.

Стефан быстро вкрутил десятисантиметровую антенну в передатчик и положил палец на кнопку.

Зажмурив на секунду глаза, он увидел лицо своего брата.

— За тебя, Абрам, — прошептал Стефан и отправил сигнал.

Раздался оглушительный грохот, слышный на сотни километров. «Волга» превратилась в огненный шар и раскололась надвое. Раскаленные осколки разлетелись в разные стороны. Поднялся чудовищный столб дыма. Прохожие с изумлением смотрели на происходящее. Дело было сделано.

Один из обломков упал на тротуар недалеко от второго секретаря американского посольства в Москве Эндрю Лэнгена, который на самом деле являлся сотрудником русско-советского подразделения оперативного отдела ЦРУ. Лэнген не слишком хорошо разбирался во взрывах, но недавно он посещал в управлении семинар по терроризму. И, так как он был очень сообразительным человеком, то быстро подобрал осколок, чтобы позже провести его анализ. Еще долго после этого у него болела сильно обожженная рука.


Практически все газеты мира — от всемирно известной лондонской «Ньюс оф зе уорлд» до мелких бульварных листков, от парижской «Ле монд» до гамбургской «Билд Цайтунг» — поместили на первых страницах сообщения о взрыве на Калининском проспекте. «Убийство красного босса» — такой заголовок, набранный огромными буквами, украсил номер «Зе Уолл-стрит джорнал», в колонке новостей появилась заметка, сообщающая со свойственной для газеты сдержанностью, что «в результате взрыва бомбы, установленной в автомобиле, погиб известный советский чиновник Сергей И. Борисов. Ни одна группа не взяла на себя ответственность за взрыв». А «Нью-Йорк таймс» поместила на дополнительных страницах большую статью, содержащую анализ происшедшего, сделанный экспертом-советологом из института Харримэна при Колумбийском университете, в которой он пространно говорил о внутренней оппозиции в Кремле. Тэд Коппел посвятил убийству статью в «Найтлайн». И только ТАСС, известное советское телеграфное агентство, ставшее в последние годы очень смелым и откровенным, даже вскользь не упомянуло о взрыве в самом центре Москвы.

22

Москва

У советского Президента Михаила Сергеевича Горбачева нет официальной резиденции. Ни Белого дома, ни Букингемского дворца. Он живет или в Москве, или на одной из своих дач: в Подмосковье или на побережье Черного моря.

Причем, в отличие от своих предшественников, в основном сидевших в самой Москве, в доме № 26 по Кутузовскому проспекту, он предпочитал проводить время на даче, расположенной на запад от столицы по Рублевскому шоссе.

Горбачев пригласил гостей на позднее время. Они должны были прибыть уже после полуночи, хотя обычно он не засиживался допоздна и ложился спать не позже одиннадцати.

Кроме того, никто не мог припомнить, чтобы Президент устраивал деловые встречи на своей даче. Поэтому все трое приглашенных отлично понимали, что дело чрезвычайно серьезное. Они просто дрожали от нетерпения.

Три ЗИЛа медленно проехали мимо запрещающих табличек, затем каждая машина была остановлена двумя вооруженными охранниками, которые, проверив документы пассажиров, пропустили их. Несколькими минутами позже, уже возле самого дома, всех троих обыскали, чтобы они не пронесли оружие.

Председатель КГБ Андрей Павличенко, один из самых верных соратников Горбачева Анатолий Лукьянов и ближайший союзник Президента, член Политбюро Александр Яковлев тихо вошли в дом. Пройдя через гостиную, отделанную Раисой Горбачевой дорогими английскими тканями, они прошли прямо в кабинет Президента.

— Проходите, пожалуйста, — пригласил он. — Присаживайтесь.

Горбачев указал на стулья.

Когда прибывшие расселись, он начал говорить. Было видна, что Президент сильно взволнован.

— Я очень сожалею, что вынужден был оторвать вас от любимых жен и любовниц. — Он коротко улыбнулся. — Но вы те немногие, кому я могу доверять. И я нуждаюсь в вашем совете.

Все присутствующие понимающе кивнули.

— Дело очень серьезное. В Москве за последнее время совершен уже второй акт терроризма. За последние две недели. — Горбачев знал, что его гостям известно об убийстве Борисова. — Из всех членов Политбюро я могу полностью доверять только вам троим. И мне нужна ваша помощь. — Он обратился к новому шефу КГБ: — Андрей Дмитриевич, насколько я знаю, вы были очень дружны с Сергеем Борисовым.

Павличенко вспыхнул и закусил губу. Он опустил голову, затем резко поднял ее и произнес:

— Да, это правда.

Александр Яковлев, лысеющий мужчина в затемненных очках на толстом носу, воскликнул:

— Да разве это возможно, чтобы подобные акты совершались обычными диссидентами? Разве такое возможно?

— Нет, — как-то застенчиво прервал его председатель КГБ.

— У вас есть основания на это заявление? — спросил Горбачев.

Павличенко закусил губу и нехотя произнес:

— На заседании Политбюро я уже говорил, что бомба была сделана с применением взрывчатого вещества состава «С-4», который производится в США.

— Да, но ведь… — нетерпеливо прервал его Лукьянов.

— Я еще не закончил. — Павличенко глубоко и нервно вздохнул и потер ладонью подбородок. — Мои люди очень хорошо поработали. И они предоставили мне заключение, которого я предпочел бы не видеть. Состав взрывчатки не просто «С-4». Это особый, уникальный состав. — Он обвел взглядом всех сидящих в комнате, посмотрел на Горбачева и произнес: — Его производят специально и только для ЦРУ.

Выражение крайнего изумления появилось на лице Президента не сразу. В глазах промелькнул страх. Горбачев ровным голосом спросил:

— И что вы сами об этом думаете?

— Американцы должны были бы сойти с ума для того, чтобы копать под вас. Но это предполагает обычную логику с позиции силы. — Председатель КГБ был очень серьезен.

— Я не совсем вас понял, — сказал Яковлев.

— Сейчас напряженность между Москвой и Вашингтоном очень снизилась. Она самая низкая за весь послевоенный период. Ну кто в Вашингтоне, будучи в здравом уме, может хотеть вашего смещения с поста Президента СССР?

Горбачев пожал плечами.

— Я думаю, найдется немало людей, которые предпочли бы, чтобы я сидел где-нибудь в Ставрополе, перекладывая бумажки.

— Несомненно, — заметил Павличенко, — но не в Вашингтоне.

— Не удивлюсь, если и там тоже, — ответил Горбачев.

— Например, представители военно-промышленного комплекса, — предположил Лукьянов, чье знание Америки было не слишком доскональным.

— Ну ладно, — сказал Павличенко, — предположить мы можем все, что угодно. Реакционеры, воспитанные на устаревших принципах «холодной войны», найдутся везде. Таков, например, весь аппарат КПСС и практически все члены Политбюро, которые сейчас на грани потери всех привилегий. Да, это не вызывает сомнений.

— Но… — начал Горбачев.

— Я считаю, что терроризм вполне может координироваться непосредственно американской разведкой. И я думаю, что американцы могут — я подчеркиваю, могут — работать в тесной связи с их единомышленниками из СССР. Возможно, и очень высокого ранга. Я хочу сказать, что в нашей стране могут быть силы, в чьих интересах было бы избавиться от нас.

Часть вторая

Преследование

Императоры всегда уничтожали людей. Ведь только массовые убийства могут убедить народ, что против него существует заговор.

Домициан.

23

Москва

«В Москве нелегко быть американкой, — решила Шарлотта Харпер. — И почти невозможно быть замужней американкой, живущей отдельно от мужа. Как известно, в Москве не очень-то много завидных женихов».

Приехав в Москву полтора года назад, Шарлотта вела уединенный образ жизни, не заводя романов — просто потому, что не с кем было флиртовать. Она решила, что разрыв с Чарли — временное явление, что у них все еще наладится, что он научится уважать ее желание работать — и тому подобное, как об этом говорят доморощенные психологи.

Однако очень скоро Шарлотта почувствовала себя ужасно одинокой. Два месяца назад она на какое-то время увлеклась — если это можно назвать «увлечением» — пресс-атташе американского посольства, человеком средних лет по имени Фрэнк Парадизо, несомненно работавшим на ЦРУ.

На душе Шарлотты было неспокойно: она чувствовала, что страх и одиночество — плохие советчики для сердечной привязанности, и понимала, что замужество значило для нее гораздо больше, чем любой флирт. На брифинге для прессы в посольстве, когда она впервые встретилась с Фрэнком, ее привлекли его энергия и едкий юмор. Он производил впечатление умного и чуткого человека, к тому же Фрэнк был свободен — разведен. Он пригласил ее позавтракать в «Националь», потом пообедать в «Прагу», и все закончилось постелью. Их роман длился целый месяц. Потом у нее никого не было — и часто ночью она испытывала одиночество — но вместе с тем одной ей было лучше, чем с Парадизо.

Хотя в плохие дни Шарлотте случалось думать, что лучшая ее пора миновала, она знала о своей привлекательности, или, как она называла это, фотогеничности. Ее светлые волосы и сияющая улыбка эффектно смотрелись на фоне Кремля. Но главным, конечно, для нее были репортажи — по крайней мере, она уверяла себя в этом.

Считалось, что из всех американских журналистов в Москве именно у нее были лучшие связи; это имело неприятную сторону — ей завидовали. Многие считали, что телерепортеры в Москве вообще не нужны: появляясь на две минуты в ночных новостях, они успевали лишь зачитать сообщение из «Правды», показать запись интервью с каким-нибудь советским аппаратчиком и покрасоваться на фоне Кремля или собора Василия Блаженного.

Все эти писаки из мира печатной журналистики — обозреватели «Вашингтон пост», «Нью-Йорк таймс», «Уолл-стрит джорнал» — воображали себя истинными знатоками советской жизни. Они были уверены, что работа остальных журналистов — просто показуха. Для них репортеры информационных агентств — что-то вроде стенографистов в суде; но хуже всего — телерепортеры: это им, ничего не знающим о России, достается вся слава и признание. Они и по-русски-то говорить не умеют. И в некотором смысле снобы были правы; однако Шарлотта являлась исключением.

За несколько лет она стала звездой программы вечерних новостей. По-видимому, ее редактор считал, что она может сделать блестящую карьеру и через год-два стать ведущей программы воскресных новостей. По мнению дирекции телекомпании, главным в настоящий момент было «придать лоск» новостям из Москвы.

Но Шарлотте ужасно надоела Москва. Надоело это серое небо и огромные лужи грязи, эти толпы раздраженных людей, толкотня и давка в метро, пустые полки магазинов. Она презирала этот убогий город и чувствовала усталость от вынужденной изоляции, в которую попадал в Москве американский корреспондент.

По прошествии полутора лет, несмотря на увлечение языком, историей и культурой этой страны, Шарлотта стала тосковать по дому. Она могла бы получить место в госдепартаменте, снова зажить нормальной жизнью. Вернуться домой. А еще ей хотелось наладить отношения с Чарли Стоуном, вновь стать счастливой, иметь семью.

Ей опротивела Москва. И тем не менее время от времени что-то происходило, и Шарлотта радовалась тому, что она здесь.

Всего несколько дней назад на Калининском проспекте был убит крупный советский чиновник: в его машине разорвалась бомба. Это было из ряда вон выходящее событие: впервые на памяти Шарлотты в Советском Союзе был организован террористический акт, и прямо на глазах у людей. Однако об этом деле не было известно практически никаких подробностей.

Если кто-нибудь мог что-либо разузнать об этом деле, это была Шарлотта.

Она пришла в офис компании Эй-Би-Си, проболтала несколько минут с Верой, милой маленькой русской женщиной, занимающейся уборкой, ходящей по различным поручениям и готовящей чай, и Иваном, бородачом средних лет, походившем на дореволюционного крестьянина; этот человек делал для Шарлотты обзор советской прессы. Несомненно, в обязанности этих людей входило доносить на Шарлотту в КГБ, но все-таки это были добрые, благожелательные люди, просто привыкшие хорошо выполнять свою работу.

У обоих были определенные представления о мотивах убийства. Вера полагала, что Борисова убили эстонцы, Иван считал, что это дело рук диссидентов. Однако об этом событии молчали газеты, молчала и программа «Время», запись которой на видеомагнитофон, как обычно, сделала для Шарлотты Вера.

Время от времени Шарлотта что-то узнавала из разговоров с Иваном и Верой. Шарлотта нравилась этим людям — ведь она говорила с ними по-русски. И они ей тоже нравились. Но об убийстве Борисова они знали не более, чем кто-либо другой в России.

От шефа нью-йоркского отделения теленовостей пришел телекс, в котором тот сообщал о своем намерении приехать в Москву и просил Шарлотту устроить ему встречу с… Горбачевым. Ну, еще бы. Большие люди на американском телевидении думают, что они всегда могут отдать подобные приказания своим подчиненным в Москве. Шарлотта покачала головой и улыбнулась.

Затем она взялась за телетайпную ленту, просматривая новости, пришедшие за ночь со всего света. Дело об убийстве Борисова, конечно же, занимало в этих новостях важное место.

Шарлотта откинулась на стуле и задумалась. Ей предстояло разгадать эту загадку. Несколько минут спустя она позвонила неизвестному абоненту и спустилась к машине.

Через час она сидела в зале нового кооперативного ресторана, где подавали острые грузинские блюда, и разговаривала с редактором известного советского журнала. Редактор был хорошим, надежным источником информации; он часто сообщал Шарлотте новости, которые узнавал от своих друзей на Съезде народных депутатов. Со своей стороны, он доверял Шарлотте, зная, что она не станет афишировать, от кого именно она получила эту информацию, и с пониманием отнесется ко всему, что он ей сообщит.

— Нет, — сказал редактор, покачав головой, жуя цыпленка табака. — Мы ничего об этом не слышали. — Редактор предпочитал говорить по-английски и говорил хорошо. — Но ты знаешь, что убитый — этот Борисов — считался близким другом председателя КГБ?

— Да, я слышала об этом, — сказала Шарлотта.

Редактор пожал плечами и бросил на Шарлотту многозначительный взгляд.

— Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Нет, — сказала Шарлотта, предпочитая выслушать его мнение по этому поводу. — А тебе?

Редактор снова пожал плечами.

— Это говорит мне о том, что, возможно, в нашем правительстве идет серьезная борьба за власть. Горбачев зависит от Павличенко — человека, которому он поручил заниматься КГБ. Горбачев нуждается в поддержке Павличенко, так?

— Так. Ему нужна поддержка КГБ, чтобы удержаться у власти — тогда он сможет проводить реформы.

— Вот именно. И, понимаешь, вероятно, есть кто-то — ты допускаешь такую возможность? — кому не нравятся люди Горбачева.

— Пожалуй, ты прав. Однако этот кто-то прибегает к терроризму? Ты думаешь, это кто-нибудь из членов правительства?

Редактор снова пожал плечами.


После ужина Шарлотта пошла в старое здание американского посольства на улице Чайковского. Здесь она выпила чашечку кофе со своим другом Джошем Литтэном из «Нью-Йорк таймс», а затем зашла взять пришедшую на ее имя почту: обычный набор журналов, пара личных писем, отчет из нью-йоркского банка — вот, пожалуй, и все.

Шарлотта вернулась в офис и просмотрела новости, поступающие по телетайпу из телеграфной службы «Ассошиэйтед пресс». Ничего.

Хотя…

Ее внимание привлекла фамилия Стоун. В памяти мелькнули слова «убит» и «Элфрид Стоун», и тогда, в ужасе, она развернула лист отпечатанного текста и прочла, не веря своим глазам.

Элфрид Стоун, историк из Гарварда, осужденный в 1950 году по обвинению в шпионаже в пользу Советского Союза, был найден мертвым.

У Шарлотты перехватило дыхание.

Элфрид Стоун. Этот чудесный, милый человек… Не может быть!

Дальше в тексте говорилось, что в убийстве подозревается сын Элфрида — Чарли Стоун.

Чарли. В это невозможно поверить!

Шарлотта оторвала сообщение, нетвердой походкой вернулась в офис и рухнула на кушетку. Ей казалось, что она сейчас потеряет сознание.


Час спустя Шарлотта, все еще в состоянии шока, вновь перечитала сообщение.

Чарли Стоун.

Он не виновен. Он не мог убить отца.

Документ, украденный им из архива Лемана, — имеет ли это какое-либо отношение к делу? Чарли упоминал одну женщину, с которой Элфрид Стоун познакомился в Москве… Соня? Да. Соня Кунецкая. Чарли просил Шарлотту навести о ней справки. Так или иначе, он думал, что Соня поможет ему узнать правду о том, что случилось с Элфридом Стоуном. Однако все это было очень-очень давно.

Но давно ли?

Несомненно, это не было случайным совпадением.

Чарли не мог убить своего отца. Это совершенно немыслимо.

Теперь он нуждался в ее помощи. Нельзя было терять ни минуты.

24

Согус, Массачусетс

На кровати в мотеле валялось что попало: пенопластовые коробки, пластиковые бутылки из-под воды, пустые упаковки из-под пива. Стоун проснулся, повернулся на другой бок и услышал скрип пенопласта.

Он осмотрелся, увидел пустые бутылки из-под водки и сразу вспомнил, где находится.

Согус. Он находился в мотеле города Согус, милях в девяти на север от Бостона. Он чувствовал себя совершенно разбитым. У него темнело в глазах; он не брился уже пять дней, с тех пор, как погиб отец. Он выходил из комнаты мотеля только за едой и напитками.

Как он здесь оказался? Он не понимал, откуда у него взялись силы добраться до этого богом забытого мотеля, расположенного на главной и единственной улице Согуса, представляющей собой аляповатое нагромождение баров со стриптизом, дешевых забегаловок и плохих китайских ресторанов.

Он чувствовал полный упадок сил, но вместе с тем ощущал, что может действовать, хотя действия его напоминали кадры замедленного фильма.

Как бы то ни было, ему удалось убежать.

Он вспомнил, как проснулся на полу в кабинете отца и увидел, что его отца зверски убили. У Чарли внутри что-то оборвалось. Он вспомнил, как обнимал окровавленную голову отца, как, оцепенев от ужаса, хотел, чтобы глаза открылись. Как в этот момент он услышал, как затрещала дверь, как в комнату ворвались трое полицейских, и, хотя у Чарли и помутился рассудок, он понял, что пришли за ним. Он слышал, как полицейские говорили о нем, и какой-то мощный импульс сознания сказал ему, что здесь больше оставаться нельзя, что надо бежать. Он рванулся к черному ходу, побежал дворами и оказался посреди Гарден-стрит, где чуть было не попал под колеса проезжающей машины. Он остановил такси и сказал шоферу: «Гони! Все равно куда. Куда-нибудь за город». Машина тронулась с места, и шофер попросил пассажира показать, что у того есть деньги. Стоун распахнул перед ним свой бумажник. Ему повезло: шофер действительно привез его в Согус, и Чарли сказал ему остановиться в этом дешевом мотеле. Стоун вышел, заплатив шоферу сполна за причиненное беспокойство.

В последующие дни, еще не оправясь от шока, он жил на пицце и китайских закусках, которые приносили к нему в комнату, а также на водке, виски, пиве и еде из Макдональдса, куда он изредка позволял себе заходить. Обычно в мотеле останавливались люди с такой сомнительной репутацией, что поведение Стоуна не вызвало удивление хозяина. «Парень в запое», — сказал он однажды в полдень своей жене, когда той не удалось войти в комнату Стоуна, чтобы навести там порядок. Этот чудак записался под фамилией Смит, что было неудивительно: так представлялась половина из гостей.

Теперь, в это утро, он оправился от шока, ощущая лишь скорбь, гнев и замешательство. Он вспомнил, как после смерти матери его захлестнуло чувство глубокой, невыразимой печали, которое может испытывать только совсем маленький мальчик; ему казалось, что наступил конец света.

И тогда вдруг что-то произошло: его печаль превратилась в ненависть, огромную глыбу ненависти к отцу, друзьям, школьным учителям. В тот момент он никого не слушался, но это помогло ему превозмочь невыносимую боль. А сейчас невыразимый ужас, который испытал Чарли, видя своего отца убитым, превратился в бешенство.

Оно поможет Чарли перенести и этот удар.

Впервые за пять дней он подумал, что силы вернулись к нему и он способен уехать из мотеля. Он увидел связь между некоторыми событиями и пришел к выводу: убийцы его отца убили и Сола Энсбэча. Но кого еще?

Но почему они не убили и его? Несомненно, они могли это сделать. То, что его не убили, говорило о том, что его хотели подставить. Но зачем, Чарли не мог понять.

Может быть, Сол действительно был прав. Может быть, кто-то затеял преступную игру. Что если какой-то человек или какая-то группа людей, имеющих огромные возможности, подошли к каким-то очень важным секретам, и они решили, что эти секреты умрут вместе с ним?

Но кто мог знать правду? Джеймс Энглтон — легендарный начальник отдела контрразведки ЦРУ — однажды, говоря о работе шпионов и контрразведчиков, использовал сравнение Т. С. Элиотта «зеркальная пустыня». Так оно и было: правда часто скрывалась за отражением отражения…

Кое-что Стоун знал точно: за ним следили, ему придется как-то доказывать свою невиновность, ему больше нельзя никому доверять. Он не мог рассчитывать на поддержку правоохранительных органов, потому что все они, вплоть до местных отделений полиции, были подкуплены.

В фонд «Парнас» также нельзя было обращаться — Ленни Уэкслер это доказал. Там Стоуну больше некому доверять.

Тем не менее ему надо возвращаться в Бостон.

Он должен был добраться до денег в своем сейфе в банке, взять настоящий паспорт и поддельный, за которым ему надо было зайти на почту.

И еще бумаги. Он должен был забрать бумаги, оставшиеся в доме отца, бумаги и фотографии, если, конечно, они еще не забрали все это.

Ему предстояло вновь пережить этот кошмар.

Во всем этом Стоуну виделся только один выход — раскрыть действительных лиц этого дела, махинации или что бы там ни было. Надо найти их и бросить им вызов, так, чтобы они боялись, что их обнаружат.

Только с помощью таких неопровержимых доказательств Стоун мог бы защитить и оправдать себя. Теперь это был вопрос, касающийся не только доброго имени его отца; это был вопрос его собственной жизни и смерти.

Однако Чарли Стоун не мог вернуться в Кэмбридж. Он мог бы вернуться туда под видом другого человека.

Чарли встал с постели и подошел к зеркалу. Впервые за это время он взглянул на свое отражение и ужаснулся. Он выглядел на двадцать, а то и тридцать лет старше своего возраста, отчасти из-за того, что щеки его покрывала щетина, отчасти из-за покрасневших глаз и больших темных кругов под глазами.

На мгновение Стоун явственно ощутил резкий запах дыма и серы. Запах оружейного выстрела.

Он уже не был в комнате в мотеле. Он сидел в болоте, на берегу небольшого озера в Мене, где они с отцом обычно охотились на уток, в двадцати милях на север от охотничьего домика. Руки и ноги Чарли окоченели от холода.

Уже несколько часов он сидел в небольшой построечке, сооруженной из проволоки и прикрытой листьями — маскировка для уток, издали напоминающая кустарник. Рядом с ним сидел его отец, живой и здоровый, что-то шептал Чарли на ухо. Оба они находились здесь так долго, что стали ощущать себя частью леса; по какой-то странной причине предрассветные сумерки и тишина наводили их на размышления.

Чарли было одиннадцать лет, и он в первый раз вышел на охоту. Ему не хотелось убивать уток — ведь они были такие красивые. Он не хотел этого.

Сидя в засаде, Чарли замерзал все больше и больше. Так всегда бывает: в засаде сначала сильно вспотеешь, и тогда кажется, что слишком тепло оделся, а потом, вдруг потеряв слишком много энергии, начинаешь замерзать оттого, что сидишь без движения. Сидишь и ждешь.

«Послушай, Чарли, — сказал Элфрид Стоун. — Только не думай, что утки — живые существа. Это — цели. Понял? Они — часть природы. Ну, как курица, которую готовит твоя мать. Вот и все».

Вздрогнув, Чарли кивнул и ничего не ответил. Он посмотрел на приманки, покачивающиеся на воде в нескольких футах от берега. Затем на идущий от термоса с горячим кофе пар. Затем на солнце, всходившее в оранжево-красных разводах.

«Пригнись, — прошептал Элфрид Стоун. — Смотри. Вон там».

И тогда внезапно над верхушками деревьев появились, отчаянно хлопая крыльями, четыре или пять чудесных, незабываемых птиц. Элфрид Стоун крякнул, чтобы подозвать птиц, а Чарли весь сжался в комок. У него так замерзли руки, что он с трудом нащупал на ружье предохранитель.

Тут он увидел, что птицы замерли, складывая крылья, и устремились вниз, как миниатюрные «Боинги-747», идущие на посадку.

«Теперь давай, Чарли», — шепнул отец.

Чарли затаил дыхание, снял ружье с предохранителя — точно так, как его учили, — и в тот момент, когда птицы уже расправляли крылья, чтобы приземляться, нажал на курок. Раздался выстрел.

Первый раз он промахнулся. Зато второй — чудо-выстрел! Полетели перья. Птица упала камнем. Все было кончено за какие-то секунды.

Сияющий Чарли посмотрел на отца и прочел в его глазах гордость за сына.

Сейчас, глядя на свое отражение в грязном зеркале мотеля, думая об оружии и смерти, Чарли вспомнил мертвого, лежащего с широко открытыми глазами Элфрида Стоуна, и содрогнулся.

Пришло время вернуться к жизни. Чарли Стоун открыл дверь комнаты в мотеле, и в лицо ему ударил порыв свежего воздуха. Было на удивление ясное и теплое, чудесное осеннее утро. В дешевой аптеке на противоположной стороне Шоссе № 1 Чарли нашел все необходимое: крем для бритья, несколько одноразовых бритв, шампунь, тональный крем. У кассы он увидел стопку газет «Бостон Глоуб».

На первой странице лежавшей сверху газеты была его фотография.

«Портрет убийцы» — гласил заголовок. Это была фотография, взятая из его досье в ЦРУ. Стоун был снят в костюме и галстуке, и его респектабельный вид не вязался с мрачным заголовком. Поблизости никого не было; Стоун взял газету и принялся читать. В целом статья была фальшивкой — кто-то хотел представить Стоуна как опасного, неуправляемого человека, этаким прекрасным, но неуравновешенным сотрудником ЦРУ, который вдруг ни с того ни с сего взял да и спятил. Репортер умудрился, используя информацию, предоставленную бостонской полицией и анонимными «правительственными источниками», создать довольно убедительную смесь в духе бульварных газет. В статье говорилось, что дома, в спальне у Стоуна, было найдено большое количество героина, в результате чего полиция сделала вывод, что сын, вероятнее всего, находился в состоянии сильного наркотического опьянения. В статье упоминалось и о чудовищном убийстве Сола Энсбэча с намеком, что Стоун, несомненно, замешан в этом деле. Далее шло несколько отрывочных высказываний бывших сослуживцев Стоуна по Джорджтауну и Массачусетскому технологическому институту, а затем пересказывалось прошлое Элфрида Стоуна, что придавало статье совсем своеобразный оттенок.

— Слушаю вас, — обратилась к Стоуну продавец, девушка-подросток, жующая жевательную резинку.

Стоун взглянул на шампунь и бритвенные принадлежности.

— Мне бумагу, лосьон и шампунь, пожалуйста, — сказал он. — А это я не беру. — «Лучше не бриться», — подумал Чарли. — А где у вас можно купить что-нибудь для волос?

В полумиле отсюда, в магазине Армии спасения, он раздобыл смешное, слишком длинное желто-коричневое шерстяное пальто, поношенные брюки, пару старых кожаных ботинок почти его размера и пару-другую не очень-то чистого белья. Витрина в отделе игр и новинок в конце квартала навела его на мысль: была середина октября, близился День всех святых. Чарли решил купить клей и пакетик черной краски для волос.

Вернувшись в мотель, он оплатил счет и зашел в комнату. Он намылил шампунем волосы и смазал их черной краской, которая, согласно инструкции, сойдет после шестого мытья. Через полчаса он вытер голову полотенцем и, к своему удивлению, увидел, что волосы теперь стали гораздо темнее своего обычного цвета. Затем он увлажнил волосы жидкостью для укладки волос. Стало похоже, что он не мыл голову месяцами. Затем неторопливыми движениями Стоун нанес слой тонального крема на лицо, затылок и руки и тщательно втер в кожу. Спустя несколько часов он выглядел так, как будто долгое время провел на солнце.

Он помазал подбородок клеем и стал осторожно приклеивать фальшивую бороду. Через десять минут он посмотрел в зеркало на результат своих усилий. У него была длинная, клочковатая, отвратительная борода. Внешность Стоуна изменилась неузнаваемо.

В этих жалких лохмотьях, с такой бородой и прической, с опухшим от пьянства лицом он был похож на нищего, на бродягу Распутина. При более пристальном осмотре он мог бы быть разоблачен. Однако с расстояния десяти футов он казался совершенно другим человеком, причем таким, на которого большинство людей не обратит пристального внимания.

25

Силвер-Спринг, Мэриленд

Чиновник из советского посольства встретился со своим другом из Белого дома, чтобы позавтракать в небольшом ресторанчике в Силвер-Спринг. Это место встречи подходило им обоим: хотя реально они не могли встречаться в обстановке полной секретности, этот ресторанчик был как раз тем местом, где они не должны были привлечь к себе особого внимания. Если кто-либо и заметит их, а в таком месте это маловероятно, он подумает, что эти двое — просто светские знакомые, которыми изобилует Вашингтон.

Ресторанчик представлял собой старомодное заведение с пластиковыми столами и отдельными кабинками, с автоматическими проигрывателями по углам. Большая вывеска, гласившая «Здесь можно поесть», запала в память Бейлиса, когда он проезжал мимо нее по дороге на работу несколько недель назад.

Друзья заказали кофе, который здесь подавали в белых керамических кружках; Маларек заказал также два яйца, ломтик ветчины и пшеничный тост. На Бейлиса произвело впечатление знакомство Маларека с блюдами низкопробных американских забегаловок.

Собеседники явно нервничали.

— Черт возьми, план не мог сорваться, — сказал Бейлис своему советскому другу. — Все, вплоть до ареста и обвинений, предъявленных ему. Черт побери! Да что же там все-таки случилось?

— Вероятно, наши люди дали ему маленькую дозу снотворного. Стоун проснулся слишком рано. Они боялись, что доза окажется чрезмерной. Я не могу винить в этом их одних. — «Да он прекрасно говорит по-английски, — подумал Бейлис, — и почти без акцента». — Однако, если бы ваши люди явились раньше, чем они прибыли…

— Все было слишком сложно, слишком тщательно разработано, — ответил Бейлис, кивая.

— Это был хороший план, я в этом не сомневаюсь, — ответил Маларек, пытаясь, как показалось Бейлису, оправдаться. — Вероятно, вы понимаете преимущества такого хода: сразу после допроса он наложил бы на себя руки в тюрьме, глубоко раскаявшись в своей загубленной жизни, и т. д. и т. п.

Бейлис бросил резкий взгляд на собеседника. У него внезапно пропал аппетит. Он склонил голову и закрыл рукой глаза.

— Я даже представить себе не мог, — сказал он тихо, — что когда-нибудь мне придется санкционировать убийство.

— Наше дело правое, — желая успокоить его, ответил Маларек.

Бейлис потер глаза.

— Это тяжело для меня. — Он поднял голову и глухо произнес: — Ладно, все еще в наших руках. В распоряжении местной полиции есть компьютер, в памяти которого — информация обо всех происходящих преступлениях; ФБР связано с отделом, занимающимся розыском скрывающихся преступников, штаб-квартира которого находится здесь, в Вашингтоне. Массачусетская полиция имеет машины без полицейских знаков по всему штату. Весь общественный транспорт также оповещен. Имя этого парня было разослано во все концы. Нами получены ордера на его арест и розыск. У нас в руках его телефонные счета, записные книжки с адресами. Куда бы он ни подался, мы везде сможем его найти. Он вынужден будет понять, что ему ничего не остается, как вернуться к себе домой. Тут-то мы его и возьмем.

— Если вам удастся его найти, — заметил Маларек, намазывая маслом ломтик хлеба. — В противном случае… — Он замолчал и пожал плечами.

— Он разыскивается не только по обвинению в убийстве, но и в довольно серьезном преступлении — государственной измене. Ведь он работает в ЦРУ. Его обязательно будут искать. Нечего об этом беспокоиться.

Маларек снова пожал плечами, эмоции никак не отразились на его лице.

— Однако должен быть способ заставить парня замолчать, — не унимался Бейлис. — Надо заманить его, но не убивать. Живой он может быть нам полезен, он нам поможет залатать брешь.

— Думаю, это наиболее подходящий план, — сказал Маларек, понимая, что это все не так и что требуется гораздо большее.

26

Согус, Массачусетс

В нескольких кварталах от мотеля Стоун нашел телефон-автомат. Телефон был без будки, и шум проходящего транспорта ухудшал слышимость.

Кому позвонить?

Может быть, связаться со старым другом по Бостону Чипом Роузеном, теперь столичным репортером «Бостон Глоуб»?

Но тут Чарли вспомнил о Питере Сойере, бостонском частном детективе, который учил его открывать замки. Он жил в том же доме, что и Стоун с Шарлоттой, только этажом выше, когда Стоун учился в Массачусетском технологическом институте. Они подружились, и, хотя с тех пор виделись не часто, Стоун полностью доверял Сойеру.

Стоун набрал номер, услышал автоответчик и уже собирался передать коротенькое сообщение, не называя своего имени и зная, что Сойер узнает его по голосу, как вдруг в трубке раздался голос самого Сойера.

— Ты где, черт тебя побери?

— Питер, ты же знаешь, я не могу…

— Ах да, по телефону. Послушай, парень, с тобой случилась беда.

— Я не убивал. Ты мне веришь?

— Еще бы! Конечно, верю. Ну и дела! Как только я узнал об этом, я стал наводить справки. Тебя подставили.

— Питер, мне нужна твоя помощь.

— Что там за шум? Откуда ты звонишь, ты в Массачусетсе? На шоссе?

— Против меня выдвинуто ложное обвинение, Питер. Мне нужна помощь.

— Еще бы. Здесь все тебя ищут.

— Кто все?

— Кто? Кто бы ты думал? Лягавые, наверное, дядюшка и ФБР.

— Дядюшка?

— Дядюшка Сэм. ФБР. Это не игрушки. Тот, кто это сделал, охотится за тобой всерьез. И не думай даже сдаться, Чарли. Послушай, у нас еще есть минута, и надо заканчивать.

— Ты думаешь, нас подслушивают?

— Да. Постарайся перезвонить, но не говори дольше двух минут. Понял? И не думай звонить в полицию.

— Но ведь у тебя есть друзья-полицейские, разве не так? Ты сам когда-то работал в полиции.

— Забудь об этом. Они спрашивали меня о тебе, они расспрашивают о тебе всех твоих знакомых.

— Тебе что-нибудь известно?

— Я знаю, что тебя подставили, и очень ловко. Поверь мне, я поинтересовался этим делом, когда услышал, что речь идет о тебе, приятель.

— Меня накачали наркотиками.

— Слыхал.

— В «Глоуб» пишут, что у меня в спальне нашли героин.

— Не сомневаюсь, что так оно и есть. Тот, кто убил твоего отца, подбросил тебе и это дерьмо. Скорей всего, это так. Пора заканчивать разговор, Чарли.

На противоположной стороне улицы Стоун нашел еще один телефон; по дороге он заметил, что люди сторонятся его. Сработал эффект переодевания.

Он снова набрал номер Сойера, и на этот раз Сойер сразу взял трубку.

— Ведь ты мне веришь, Питер? — тихо спросил Стоун. — Ведь у тебя не было сомнений на мой счет, не так ли?

— На ноже твои отпечатки пальцев, да будет тебе известно.

— Господи! Ну, конечно же. Ведь я сам точил ножи, Питер. И пользовался ими тысячу раз.

К телефону-автомату подошла женщина средних лет, очевидно, с намерением позвонить, но, взглянув с отвращением на Стоуна, отошла.

— Это я и имею в виду. Дело, однако, в том, что некоторые отпечатки были смазаны, но не от прикосновения руки. Скорее, от чего-то похожего на резиновые перчатки. Вернее, просто от резиновых перчаток. Обыкновенных резиновых перчаток, посыпанных тальком снаружи и изнутри. Поэтому на ноже остались следы талька.

— Откуда, черт побери, ты обо всем этом знаешь?

— Мне удалось через одного приятеля достать копию полицейского протокола еще до того, как они успели положить его под замок.

— Я перезвоню еще раз.

Спустя пять минут Стоун нашел телефон в помещении газетного киоска, но только он собрался звонить, как продавец стал кричать на него: «Убирайтесь отсюда, если не собираетесь ничего покупать!»

Стоун молча вышел. Он долго шел, пока в нескольких кварталах не нашел другой телефон.

— Так что мне делать?

— Не знаю, что и сказать. Исчезни на время, пока все не утихнет. Через какое-то время они перестанут тебя искать. Жизнь пойдет своим чередом, возможности полиции ограничены. Может быть, найди себе адвоката. Не знаю, что тебе делать, черт бы тебя побрал.

— Мне некуда деться.

— Жаль, что я не могу тебя спрятать здесь. Ко мне они придут искать в первую очередь. Они будут искать у всех твоих друзей, к кому бы ты ни поехал, в Бостоне и особенно в Нью-Йорке. Переодетые полицейские, внезапные гости, полный набор. Ко мне тут уже приходили двое. Держись от меня подальше, Чарли. Мне трудно это говорить. Пообещай мне, что не будешь появляться в городе.

— Я подумаю.

— Черт возьми! — взорвался Сойер. — Ты что, спятил? Твоя фамилия разослана во все полицейские участки. Твои фотографии есть в каждой патрульной машине. И не думай даже возвращаться в дом твоего отца.

— Почему?

— Потому что за этим домом будут наблюдать в первую очередь. Вернуться в Бостон равносильно самоубийству.

— Я больше не могу говорить. Послушай, Питер, спасибо тебе. За все спасибо.

— Ерунда, Чарли.

— Я еще буду звонить, Питер. Мне нужна твоя помощь, очень нужна.

— Мне очень жаль, но…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Здесь разное говорят.

— Обо мне?

— Я не хочу потерять работу. Мне сказали, что это возможно. Я бы хотел помочь тебе, Чарли, но не могу. Держись от меня подальше. Так будет лучше для тебя и для меня.

Стоун повесил трубку и попытался остановить такси. Ни одна машина не остановилась; никто даже не притормозил возле бродяги с длинной бородой и сальными волосами. В конце концов он отправился в Бостон пешком.

27

Кэмбридж

Часа через четыре с небольшим Стоун стоял перед гранитными ступенями кэмбриджского почтового отделения на Сентрал-сквер. По дороге он прихватил с собой тележку для покупок, которую стащил возле какого-то супермаркета; в тележке лежали пакеты с мусором.

Неожиданное появление Стоуна работало на него. Кто бы ни были его противники — полиция, разведуправление или горстка фанатиков — они и предположить не могли, что Чарли вернется в Бостон. Такое могло прийти в голову разве что сумасшедшему. Но сколь тщательно велось наблюдение, сколь сильна была их разведка? Они могли быть везде и нигде.

Перед зданием почты стояли три машины: полицейская машина, старый «додж» и достаточно новый «крайслер». Стоя за своей тележкой, Стоун следил за ними. Шоферы всех трех машин кого-то ожидали. Через несколько минут уехал «додж». Водитель «крайслера» явно был занят изучением карты.

Это был рискованный шаг, но отныне все стало рискованным. Вряд ли полицейские устроили у почты засаду — ведь никто не знал о том, что у него здесь снят абонементный ящик. Открыть его можно было только ключом, который лежал у Стоуна в кармане.

На ступеньках почты сидели еще двое бродяг, наблюдая за тем, как Стоун подкатывает свою тележку. Как поступить дальше? Не бросать же тележку, в которой хранится все твое имущество!

Стоун стал втаскивать тележку наверх по ступенькам и наконец прокатил ее в дверь. Ничего не случилось, его никто не преследовал. Он был цел и невредим.

Абонементный ящик находился слева, у дальней стены. Не странно ли, что у человека с тележкой из супермаркета есть свой абонементный ящик? Однако никто не обратил на это внимания.

В ящике лежал счет из супермаркета и желтый клочок бумаги, уведомлявший, что на имя г-на Роберта Джила пришло заказное письмо, которое тот может получить в соответствующем окошке.

Стоун направился через вестибюль к очереди перед окошком — медленно, как он научился ходить, пока добирался из Согуса. Женщина из очереди, по виду городская служащая, пришедшая на почту в обеденный перерыв, уставилась на Стоуна.

«Бостон Глоуб». Фотография Стоуна вот уже несколько дней подряд красовалась в «Глоуб» и, конечно, в «Геральд» — стандартном чтиве обывателей. Узнала ли его эта женщина? Стоун опустил глаза. Женщина отвернулась и смерила негодующим взглядом двигающегося, как сонная муха, служащего в окошке. Люди никогда не предполагают, что могут увидеть убийцу своими собственными глазами. В супермаркете в очереди у кассы, где обслуживают покупателей с парой предметов, мог бы стоять Чарльз Мэнсон, и на него никто не обратил бы внимания, разве что у него в тележке было бы более дюжины предметов.

Наконец подошла очередь Стоуна. Он молча протянул клерку желтое извещение.

Тот взглянул на Стоуна с явным недоумением. «У вас есть какое-нибудь удостоверение?»

Удостоверение!

Ах да, водительские права! Стоун вспомнил, что у него в бумажнике лежат водительские права Роберта Джила. Он достал их и протянул в окошко.

Клерк посмотрел на права, перевел взгляд на Стоуна. «Это не вы». Действительно, фотография не имела с ним ничего общего.

Стоун грустно посмотрел на клерка. «Я отпустил бороду», — проворчал он в ответ.

Клерк взглянул на Стоуна еще раз и пожал плечами. Через две минуты Стоун держал в руках новехонький паспорт на имя Роберта Джила.


Катить тележку вниз по ступенькам было легче, чем наверх, и Стоун выкатил ее на Массачусетское авеню. Следующая остановка — банк. Но в двух кварталах отсюда находился полицейский участок, и вся эта местность была просто утыкана патрульными машинами, в каждой из которых несомненно мог сидеть особо зоркий полицейский. Стоун свернул налево и покатил тележку вверх по крутому подъему.

Спустя пятнадцать минут он был на Гарвард-сквер перед банком Адамс Траст. У его отца был сейф в этом банке, а Чарли на банковской терминологии был его «соарендатором»: в банке хранился образец его подписи, а у Стоуна был ключ от сейфа. Соарендатор имеет «право наследования», а значит, все содержимое сейфа отца теперь принадлежало ему.

Стоун всегда носил ключ в бумажнике. В сейфе были наличные, и они нужны были Стоуну.

Однако идти в банк было опасно. Бродяга безусловно привлечет внимание, а особенно в банке, обслуживающем самых богатых граждан Кэмбриджа.

Подходя ко входу в банк со своей тележкой для покупок, Стоун заметил на себе взгляд полицейского.

— Эй, — окликнул тот, — ты что тут делаешь?

Стоун опустил глаза и продолжал идти.

— Я тебе говорю. Убирайся отсюда. Тебе нечего здесь делать.

Дальнейшее продвижение грозило полным разоблачением, и Стоун, не говоря ни слова, отошел от входа со своей тележкой.

Спустя полчаса, оставив тележку в переулке, Стоун подошел к банку с другой стороны. Полицейского уже не было. Стоун толкнул вращающуюся дверь и вошел.

На улице он был незаметен; в коммерческом учреждении он стал центром внимания. Кассиры смотрели на него во все глаза, когда он входил. Стоун направился в отделение, где находился его сейф. Темноволосый, хорошо выбритый молодой человек преградил ему путь.

— Прошу вас сейчас же покинуть это здание, — произнес он.

— Здесь находится мой сейф, — быстро ответил Стоун.

Служащий был озадачен.

— Как ваша фамилия?

— Послушайте, — продолжал Стоун. — У меня действительно сейф в этом банке. Я понимаю, насколько мой внешний вид… Дело в том, что у меня был трудный период. — Стоун говорил быстро, стремясь высказать все сразу, полагая, что это произведет большее впечатление. — Я был в больнице, но теперь у меня все в порядке.

— Сочувствую вам, — бесстрастным голосом отвечал служащий.

Стоун достал связку ключей, снял с кольца два ключа от сейфа и положил их на стойку.

— Мы не могли бы где-нибудь присесть?

— Да, конечно. — Служащий подвел Стоуна к столу, и они сели. — Должен признаться, я был немного сбит с толку. Большинство наших клиентов…

— Вам не в чем оправдываться, — вежливо ответил Стоун. — Как только я получу свои деньги, я сразу приведу себя в порядок.

— Вам известна процедура получения денег? — все еще сомневаясь, спросил чиновник.

— Да. Я должен расписаться. Вы сравните мою подпись с образцом в вашей картотеке.

— Правильно. Ваши имя и фамилия?

— Чарльз Стоун.

Человек промедлил какое-то мгновение. Может быть, он узнал фамилию?

— Одну минуту, господин Стоун.

Может быть, там, за столом, в полу была кнопка, как это было предусмотрено в кассах?

Банковский служащий встал из-за стола.

— Дайте мне ваши бумаги, г-н Стоун, — произнес он и удалился в направлении кассового отделения.

Минуту спустя он вернулся, держа в руках два образца подписей. Не найдя явного различия в подписях, он проводил Стоуна в отделение сейфов.

Сейф отца явился для Стоуна потрясением. Среди счетов, биржевых сертификатов, муниципальных облигаций и акций на предъявителя лежал маленький белый конверт. А под ним лежали деньги. Груды денег: гораздо больше ста тысяч долларов в двадцати- и стодолларовых бумажках — стопка банкнот высотой в несколько сантиметров. Стоун с трудом верил своим глазам.

Стоун попросил служащего принести ему белую холщовую сумку для денег. Через минуту он уже стоял на улице, пряча под поношенным пальто сумку с деньгами.

Не спеша по маленьким улочкам Стоун ушел с Гарвард-сквер. Часов в пять он нашел небольшой ресторанчик на Инмен-сквер, оставил тележку в аллее, вошел и заказал недорогой обед. За едой, состоящей из куска мяса, пюре и горячего кофе, Стоун вскрыл конверт.

В конверте было письмо, отпечатанное на стареньком «Ундервуде» отца еще лет десять назад. Бумага уже начала желтеть.

Дорогой Чарли!

Я пишу это письмо на случай, если со мной что-нибудь случится. Если все будет нормально, оно не попадет к тебе в руки.

Здесь находятся деньги, которые, как ты, вероятно, уже догадался, мне регулярно выплачивал Уинтроп Леман, начиная с 1953 года, в размерах от десяти до двадцати тысяч в год. Часть этих денег я потратил, а часть сохранил. По словам Лемана, эти деньги были предназначены на расходы. Думаю, он понимал смысл моей любимой строчки из Пастернака: «Ты — вечности заложник у времени в плену». Может быть, все мы — заложники?

Когда-нибудь я расскажу тебе все о Лемане. О Москве, о старообрядцах. Это долгая история, и когда-нибудь, надеюсь, я смогу рассказать тебе все.

Стоун сидел, читал и перечитывал письмо, пока официантка не спросила, не хочет ли он заказать что-нибудь еще. Эта строчка из Пастернака каким-то странным образом перекликалась с ужасной гибелью Элфрида Стоуна.

Старообрядцы. Русское слово для обозначения староверов. Стоун знал, что в XVII веке в России староверы были православной сектой, отвергнувшей резкие перемены в Церкви. Последовали кровавые бои, а затем староверы ушли в подполье. Но кто такие эти старообрядцы сегодня?

Что хотел сказать ему отец?


Уже наступила ночь, когда Стоун пришел на Хиллард-стрит. Возле дома отца стояла бело-синяя патрульная машина. Двое полицейских в машине пили кофе из пластмассовых чашек. Стоун прошел мимо, стараясь не смотреть на них.

Он не мог войти в дом с парадного входа — его бы сразу заметили. Они вели за домом обычное наблюдение, и это означало, что любой человек, пытающийся войти, будет подвергнут тщательной проверке. Однако полиция не могла оставаться здесь непрерывно. У них не было для этого всего необходимого. Да и полицейские ведь тоже люди — нет-нет, да и отлучатся по нужде или выпить чашечку кофе. Стоун мог бы подождать, пока они уйдут. Но ему не следовало слишком долго здесь оставаться.

Он глубоко вдохнул прохладный осенний воздух.

И тут он вспомнил, как зверски убили его отца. В тот же миг все его существо наполнилось гневом и каким-то новым чувством — жаждой мести.

Он докатил тележку до конца квартала и, подрагивая от холода, оставил ее здесь. Он вспомнил, что здесь неподалеку есть телефон-автомат и набрал номер кэмбриджской полиции.

— Грабят! — прокричал Стоун в трубку с северокэмбриджским акцентом. — Тут парня убили!

Дежурный полицейский быстро спросил: «Где?»

— В магазине номер 24 на Гарвард-сквер. Я ночной сторож. Господи Иисусе! — и он повесил трубку.

Когда Стоун подошел к дому с заднего двора, патрульной машины уже не было. Он правильно рассчитал: на место серьезного преступления будут посланы ближайшие патрульные машины. Однако все это действовало до тех пор, пока не раскроется обман.

С торца к дому был подведен телефонный провод. Стоун рванулся к нему, придерживая на ходу сумку с деньгами. У него не было ножа, но он успел вытащить колышек в саду и его острым концом осторожно перерубил кабель.

Он снова побежал, пригибаясь, по направлению к крыльцу и подтянулся, чтобы заглянуть в окно кухни. В темноте он разглядел находящуюся прямо за ней входную дверь.

В доме была установлена сигнализация. Рядом с дверью находилась коробка размером с небольшой чемоданчик, соединенная проводом с телефонным разъемом в стене. Теперь сигнализация была не опасна, так как телефонный провод был перерезан. Стоун заметил, что такое же устройство было установлено прямо под окном, перед которым он склонился на колени.

Стоун толкнул окно, но оно не поддалось. Тогда он поднял локоть и резко ударил им в стекло; стекло разбилось. Чарли снова оказался в отцовском доме.

Внутри была кромешная тьма, но Стоун знал, что ему нельзя зажигать свет. Все здесь казалось ему враждебным, угрожающим. Он почувствовал едкий запах дезинфицирующего вещества: здесь, несомненно, тщательно убирали. На мгновение он прислушался. Тишина: ни звука, ни шума дыхания. Стоуну надо было торопиться. Он неслышно пересек кухню, затем прошел через столовую в гостиную, слегка освещенную проникавшим с улицы светом. Он не мог рисковать, что кто-то заметит его с улицы. Любая тень, любой силуэт могли привлечь внимание. Стоун надеялся, что сигнализация была подключена только к телефонной сети. В противном случае… Но он не хотел об этом думать.

Теперь очень скоро станет ясно, что вызов из магазина номер 24 был ложной тревогой, и полиция возвратится.

Дом был буквально перевернут вверх дном. Все было сорвано со стен, все ящики были открыты. Они здесь обыскали каждую пядь.

Стоун взбежал по лестнице в свою спальню, где он оставил конверт с фотографиями и копию досье из архива Лемана.

Пусто.

Все исчезло. Как бы то ни было, они нашли и забрали эти документы. Они были последней надеждой Стоуна, и эта надежда рухнула.

Оружие.

Он рванулся в спальню отца. Пистолет «Смит и Вессон» калибра 9 мм по-прежнему лежал на полке в кладовке в пустой картонной коробке. Рядом с ним лежал полный магазин из четырнадцати патронов. Стоун положил пистолет в карман пальто вместе с обоймой. Он не мог оставаться здесь больше ни минуты.

Стоун выпрыгнул из окна на мягкую землю в ту самую минуту, когда показалась патрульная полицейская машина и ослепила его светом фар.

28

Кэмбридж

Стоун громко выругался, нырнул за высокий деревянный забор, отделявший сад отца от соседнего, и побежал изо всех сил. За спиной он слышал шум шагов.

Стоун бежал, не разбирая дороги, вне себя от страха. За его спиной раздался крик: «Стой! Полиция!» Кто-то сделал предупредительный выстрел, и пуля ударила в доску забора. Стоун бросился на землю, стиснув холщовую сумку с деньгами, и пополз по узкой бетонной дорожке между двумя домами на Брэттл-стрит.

Неподалеку раздался пронзительный вой сирены.

В нескольких сотах футов отсюда находились задворки торговых точек: магазина спиртных напитков, проката видеокассет, магазина недорогой одежды. Стоун вспомнил, как однажды он заметил, что между магазином спиртных напитков и видеопрокатом есть проход, который теперь, двадцать лет спустя, превратился в лаз между двумя кирпичными домами.

Преследователи Стоуна отставали от него футов на сто. Через какие-то секунды они обогнут угол и увидят его. С неимоверной быстротой Стоун бросился в лаз, ударившись головой о кирпичную стену. Его тело пронзила резкая, нестерпимая боль. Но ему надо было двигаться дальше. Он напрягся из последних сил и оказался на другой стороне.

Машина!

Это была его единственная надежда. Возле магазина спиртных напитков стояла помятая «хонда» и в ней сидела молодая темнокожая женщина. Наверное, ждала приятеля или мужа. Стоун рванулся к задней дверце и распахнул ее. Женщина пронзительно закричала.

— Гони! — приказал ей Стоун. Он быстро оглянулся и закрыл рукой рот женщине, приглушая крик. Еще мгновение — и полиция будет здесь.

Женщина стала отчаянно отбиваться, в ее глазах застыл ужас.

Стоун достал из кармана незаряженный пистолет и навел его на женщину. «Черт побери! — подумал он. — Почему я его не зарядил?»

— Я не хочу причинить вам боль, — быстро сказал Стоун. — Но мне придется это сделать. Отвезите меня в Бруклайн. Я не сделаю вам ничего плохого.

Женщина в оцепенении завела машину.

Несколько минут спустя они ехали через мост Бостон Юнивёсити на Коммонвелс-авеню.

— Теперь куда? — прошептала она. Слезы струились у нее по лицу.

— Здесь налево.

— Не убивайте меня, пожалуйста.

— Остановите здесь.

Стоун пошарил в кармане и вытащил двадцатидолларовую бумажку; она была помята и испачкана.

— Я знаю, что это не очень-то подходящая плата за страх, но все-таки возьмите. И извините меня. — Он бросил деньги на сидение и выскочил из машины.

Жилой дом находился через одну улицу отсюда. Прямо за стеклянной дверью располагалась панель переговорного устройства. Стоун нашел нужную ему кнопку и нажал ее.

— Кто там? — раздался в ответ пронзительный голос.

— Чарли Стоун. Впустите меня.

Через несколько минут зазвенел звоночек во внутренней двери; Стоун толкнул ее и стал подниматься по лестнице через две-три ступени.

— Господи, что с тобой стряслось? — сказал Чип Роузен, открывая дверь. Это был крупный человек примерно одних лет со Стоуном. — Господи, Боже мой, Чарли.

За спиной Роузена стояла его жена Карин — невысокая темноволосая женщина, от изумления прикрыв рот рукой. Стоун видел ее однажды и знал только, что она работала адвокатом в какой-то крупной фирме в центре города.

— Входи, Чарли.

— Вы в курсе? — спросил Стоун, входя в квартиру.

— Конечно, об этом все говорят, — сказала Карин.

— Мне нужна ваша помощь.

— Конечно, Чарли, — ответил Чип. — У тебя весь затылок в крови.

— Слава Богу, что вы оказались дома, — вымолвил Стоун, тяжело дыша. Впервые за это время он ощутил, как быстро билось его сердце. Он поставил холщовую сумку и снял пальто. — Мне очень нужна помощь.

— Мы поможем тебе, — ответил Чип. — Но для начала тебе, кажется, надо принять горячий душ и что-нибудь выпить.

Стоун вздохнул с облегчением.

— Не могу вам сказать, что за кошмарные дни я пережил.

— Тебе надо обработать эту скверную ранку на затылке. Там в аптечке есть бетадин. Иди в душ, а я пока принесу тебе что-нибудь переодеться. Потом мы сможем поговорить.


В ванной Стоун снял с себя одежду, раздобытую им в магазине Армии спасения в Согусе, нашел бутылочку со спиртом и вату и стал отклеивать фальшивую бороду. Он стал бриться, взяв на туалетном столике бритву Роузена, снимая пену, неторопливо и с наслаждением намазывая щеки кремом. Он хотел — он нуждался — в отдыхе, но даже теперь он не смог полностью расслабиться.

Он так нуждался в союзниках, друзьях, надежном укрытии. Ему нужно было где-то спрятаться, чтобы обдумать свои дальнейшие действия. Может быть, Роузен мог бы использовать свои связи в мире газетчиков и помочь ему все выяснить. И, может быть, Карин могла бы найти какое-нибудь законное разрешение всего этого кошмара.

Он слышал, что Чип и Карин тихо разговаривают на кухне. Его приход был для них тяжелым испытанием. Стоун понимал это; он постарается их как-нибудь отблагодарить.

Он включил душ, сделал очень горячую воду и встал под душ. Бесподобно! Он вымыл волосы и все тело и оставался под струей падающей воды, пытаясь привести мысли в порядок. Он был в большой опасности, и это только лишь передышка. Ему надо составить план.

Стоун услышал, как где-то в квартире раздался треск, и спросил себя, что бы это могло быть; потом он узнал звук. Чип и Карин набирали по телефону чей-то номер. Стоун прислушался, но из-за шума воды ничего не услышал.

Дверь в ванную внезапно открылась, и Стоун, мгновенно реагируя, насторожился. А это просто пришел Чип; он принес одежду и повесил ее на спинку стула.

— Спасибо, Чип, — поблагодарил Стоун.

— Не за что. Не торопись.

Стоун надел костюм Чипа, который был ему маловат, но все-таки неплохо сидел; затем он смазал бетадином рану на затылке и перевязал голову.

Когда Стоун вышел из ванной, он увидел, что Чип и Карин приготовили три мартини. Стоун взял бокал и опустился в мягкое кресло. Сегодня ночью он будет крепко спать.

— Прими наши соболезнования, — произнесла Карин. — Это ужасно.

Стоун кивнул.

У Карин был серьезный вид.

— Чарли, это правда, что ты имеешь отношение к разведке? Я знаю, это не мое дело, но, может быть, здесь есть связь?

Стоун пожал плечами.

— Что, по-твоему, произошло? — спросил Чип.

— Понятия не имею, — ответил Стоун; он не мог доверить этим людям ту малую долю правды, которую знал.

— Что ты думаешь делать дальше? — спросила Карин.

И Карин, и Чип избегали прямо смотреть ему в глаза. Может быть, они думали, что он лжет?

— Это отчасти зависит от вас, — сказал Стоун. — Могу ли я остаться здесь на несколько дней?..

— Да, мы были бы рады, — ответил Чип. — У нас есть комната для гостей, в которой никто не живет.

— Даже не знаю, как вас благодарить. Мне надо немного прийти в себя, сделать несколько звонков.

— Если хочешь, я могу найти тебе адвоката, — предложила Карин.

— Спасибо. Но прежде я хотел бы переговорить кое с кем. Чип, скажи, все эти статьи обо мне в «Глоуб». Кто предоставил газете эту информацию? Бостонская полиция?

— Не только, — ответил Чип. — Я говорил с репортером, который готовил статьи, его зовут Тэд Янковиц, так вот, он говорит, что это ФБР. Послушай, ты, наверное, голоден. Надо бы тебя накормить.

Карин встала и пошла на кухню.

— Кто это был? — спросил Стоун. — Что сказал этот парень из ФБР?

— Он говорил что-то вроде того, что ты нарушил закон о государственной измене. Я уверен, что это не так.

— Конечно, нет, Чип.

— Я так и сказал Янковицу.

Стоун встал и поставил на стол бокал с мартини. Он подошел к окну и взглянул на улицу.

— Что случилось? — спросил Чип.

— Эта машина. Ее здесь не было раньше.

— О чем ты говоришь? Не волнуйся, Чарли.

Но на улице, прямо под окном, стояла новехонькая американская машина — из тех, которые службы правопорядка используют для скрытого наблюдения. В машине никого не было; она стояла в неположенном месте с включенной мигалкой.

На лестнице послышались шаги. Явно кто-то вошел в дом.

— Черт побери, что ты натворил! — закричал Стоун. — Ты позвонил, пока я был в душе. Я слышал!

Чип заговорил приглушенным металлическим голосом.

— Сожалею, но ты должен понять.

— Ублюдок! — Стоун схватил холщовую сумку, свои старые вещи, нашаривая впопыхах паспорта и пистолет.

— Ты должен нас понять, — повторил Чип. — У нас не было выбора. Любой, укрывающий подозреваемого в убийстве и оказывающий ему какую-либо помощь, может быть обвинен в соучастии. Мы должны были сообщить. — Роузен говорил быстро и отчетливо. — Послушай, Чарли, присядь. Тебе надо сдаться. Правда в конце концов выяснится. Тебе надо сдаться. Тебе некуда идти. Никто не будет тебя прятать!

Шаги уже были слышны на лестничной клетке этажом ниже.


Из квартиры был только один выход — прямо на лестничную клетку. Стоун, придерживая холщовую сумку, распахнул дверь и увидел то, на что он обратил внимание по дороге сюда: дверь, ведущую на пожарную лестницу. Однажды, уходя с вечеринки у Чипа слегка навеселе, Стоун случайно пошел по этой лестнице, выходящей на противоположную сторону дома.

Его преследователи находились в нескольких ярдах, в его поле зрения; они поднимались по основной лестнице. Их было двое, оба в костюмах. «Это он!» — закричал один из них, и оба бросились за Стоуном.

Он обгонял их ярдов на двадцать. Он бросился вниз по лестнице, прыгая через три-четыре ступени, и выскочил на улицу; его преследователи гнались за ним по пятам. Он бежал наугад, так быстро, как только могли нести его ноги, его подгонял невероятный страх. За спиной он слышал крики и звук приближающихся шагов.

Он выбежал на проезжую часть Коммонвелс-авеню. Послышался визг тормозов, звук клаксонов и ругательства водителей, доносившиеся из объезжавших его машин.

Стоун не знал, как далеко были его преследователи, он не осмеливался оглянуться.

Посреди Коммонвелс-авеню наружу выходит линия метро; поезда идут поверху, а затем спускаются под Кенмор-сквер и уходят в центр Бостона. Стоун увидел идущий по направлению к центру города поезд, который только что миновал остановку, но теперь шел на полной скорости. Поезд преградил Стоуну дорогу, обойти его было невозможно. Преследователи Стоуна уже настигали его; если он повернет назад, его схватят.

Приступ небывалого страха толкнул Стоуна по направлению к поезду, а не от него. Он вскочил на поезд.

Он уперся ногами в выступ на двери одного из вагонов и схватился за одну из выступающих ручек. Стоун вцепился в движущийся поезд, напрягаясь всем телом, пытаясь удержаться. Пассажиры в вагоне стали кричать. Он не мог так долго держаться.

К счастью Стоуна и к недовольству обычных пассажиров, поезда метро часто делают остановки. Меньше чем через четверть мили раздался вой гидравлического тормоза и поезд остановился. Стоун отскочил, чтобы дать открыться двери, а затем вскочил в переполненный вагон.

Он убежал от погони. Его преследователи, хотя и пытались, не смогли догнать поезд; они остались позади. Стоун пошарил в кармане, достал пригоршню мелочи и положил ее в окошко водителю, чтобы как-то смягчить его гнев; тяжело вздохнув, он повалился на сидение. Сердце выпрыгивало у него из груди.

В вагоне поднялся шум; пассажиры смотрели на Стоуна и громко переговаривались, стоящие рядом с ним попятились назад. В хорошем костюме Чипа Роузена Стоун не был похож на обыкновенного преступника, но и обычные пассажиры так на поезд не садятся.

Конечно же, они были у Чипа. Они были у всех друзей Стоуна, угрожая им уголовной ответственностью за сокрытие Стоуна.

Но кто же мог помочь?

Стоун посмотрел в окно вагона и с замиранием сердца увидел, что прямо за ним шел другой поезд. «Черт побери, — выругался он про себя. — То, бывает, ждешь-ждешь этот поезд, а тут они идут один за другим, сразу два или три за две минуты».

Его преследователи находились в этом, следом подошедшем поезде.

Поезда вошли в туннель под Кенмор-сквер. Когда-то, во время длительной задержки в метро, Стоун, чтобы занять время, запомнил названия станций. Теперь он мысленно повторял их: одна, вторая, третья… всего пять остановок. И на каждой ему угрожала опасность. У этих людей наверняка есть рация, и они могут связаться со своими агентами во всем городе. На любой остановке мог войти кто-нибудь, кто будет прекрасно осведомлен о внешности Стоуна.

Он попытался сдержать дыхание и слиться с толпой, хотя и понимал, что это было бессмысленно в случае, если кто-нибудь уже встречает его. «Аудиториум», «Копли», «Арлингтон»… Он перебирал в памяти названия станций, пытаясь помешать панике овладеть его сознанием.

На «Аудиториуме» никого не было, и Стоун вздохнул с облегчением. Никто не ждал его и на следующей остановке. На «Арлингтоне» он выскочил, оттесняя пассажиров, бросился к вращающейся двери выхода — и по ступеням выбежал на Арлингтон-стрит.

Здесь, чуть левее, находилась гостиница «Риц-Карлтон». Стоун, чтобы не вызвать подозрение, замедлил шаг и вошел в холл гостиницы. В холле с правой стороны был вход в бар. В баре было немноголюдно: наплыв бизнесменов уже схлынул, но послеобеденный час еще не наступил и ночной люд не успел заполнить бар. В баре Стоун заметил сидящую в одиночестве женщину у стойки. Это была женщина лет сорока; она была хорошо одета, курила сигарету и что-то пила из высокого бокала. «Разведенная, вдова или просто одинокая женщина, — подумал Стоун, — но она не сидела бы в баре одна, если бы не хотела с кем-нибудь познакомиться. Если она хотела выпить в одиночестве, она бы заказала напитки в номер».

Стоун сел на высокий стул рядом с женщиной и мило улыбнулся.

— Как дела?

— Когда как, — ответила женщина. Ее лицо было покрыто толстым слоем пудры, так что напоминало маску с трещинками у глаз и у рта. Глаза были сильно накрашены. — В общем, неплохо. — Она затянулась и, выдыхая дым, стряхнула пепел в пепельницу. Глаза женщины были тщательно подведены в виде сильно выгнутой запятой.

Полиция не станет обращать внимания на пары. Как раз в ту минуту, когда Стоун был готов рассыпаться в любезностях, что-то привлекло внимание его боковое зрение.

В дверях, оглядывая бар, стоял человек. С левой стороны его пиджак едва заметно топорщился от кобуры пистолета.

— Извините, я вас покину на минуту, — сказал Стоун, соскальзывая с высокого стула и пятясь назад, пряча лицо.

Стоун бросился к двери, ведущей на кухню.

Тут он понял, что загнан в угол; в кухне негде было спрятаться, и единственный выход вел в ресторан.

Но должен же быть служебный вход, дверь, ведущая к загрузочному конвейеру — там, где валяется тара от овощей и продуктов! Дверь! Только бы добраться до двери.

Дорогу Стоуну преградил официант, высоко держащий поднос с напитками. «Что, черт возьми, ты здесь делаешь?» — спросил он.

Стоун, оттолкнув официанта, бросился к двери; за его спиной на кафельный пол посыпались бокалы. Через мгновение Стоун был на улице. У загрузочного подъезда стоял большой серый грузовик, на котором квадратными белыми буквами было написано «Королевская служба общественного питания». Стоун выпрыгнул на бетонную платформу, распахнул задние дверцы грузовика и захлопнул их за собой, больно ударившись о большие картонные ящики. Грузовик с грохотом тронулся с места.

29

Москва

Председатель КГБ Андрей Павличенко в волнении шел по восточной ковровой дорожке длинного коридора вдоль ряда двойных дверей. Он находился на пятом этаже здания Центрального Комитета на Старой площади, в трех кварталах от Кремля. Председатель КГБ шел на прием к Михаилу Горбачеву; тот ждал его в кабинете, в котором обычно работал, когда не хотел, чтобы его беспокоили.

Президент позвонил Председателю КГБ час назад. Павличенко был дома, в своей квартире на Кутузовском проспекте, где он после смерти жены вот уже четыре года жил один. Он старался бывать дома как можно реже и иметь как можно меньше свободного времени, чтобы не так чувствовать одиночество.

Войдя в приемную президентского кабинета, Павличенко кивнул секретарям, прошел в следующую приемную и только затем оказался в небольшом кабинете Горбачева.

Два других кабинета Горбачева, один — в Кремле, а другой — с противоположной стороны здания ЦК, имели церемониальное убранство и были в основном предназначены для приема иностранных гостей. Реальная деятельность Президента и большинство важнейших встреч проходили здесь, в этой небольшой, более чем скромной комнате, центральное место в которой занимал большой письменный стол красного дерева. На стенах висели портреты Маркса и Ленина, точь-в-точь такие же, какие можно увидеть буквально в каждом советском учреждении. Посреди стола стоял серый телефонный аппарат с кнопками, соединенный с двадцатью абонентами.

«Да, вот оно, — с тоской подумал Павличенко. — Политбюро требует моей отставки, и Горбачеву ничего не остается, как сделать меня козлом отпущения».

Он был незамедлительно принят и с удовольствием отметил, что, кроме него, у Президента никого не было. Президент выглядел не таким усталым, как прошлой ночью на даче, но все-таки вид у него был утомленный. На нем был серый костюм, сшитый, как было известно Павличенко, в Лондоне фирмой «Дживз энд Хокс». Павличенко тоже нравились костюмы этой фирмы, и он был рад, что приверженность западной одежде не считалась политической ошибкой. На руке у Горбачева были лучшие золотые часы фирмы «Ролекс»; Павличенко тоже носил часы этой фирмы, но у него была модель подешевле. Павличенко знал, что Горбачев отдавал стирать свои рубашки и белье в закрытую прачечную рядом с гостиницей «Украина», обслуживающую Кремль; зная, что подражание — совсем не плохая форма лести, Павличенко тоже отдавал стирать свои вещи в эту прачечную.

Они сели за кофейный столик красного дерева, Горбачев — на кожаную подушку, Павличенко — в стоящее рядом кресло.

— Итак, Андрей Дмитриевич, — начал Президент, как всегда, с самого главного. — Что вам удалось узнать? — Не тратя времени попусту, он сразу же перешел к делу. Горбачев, несомненно, умевший быть любезным, становился строгим, когда речь шла о деле.

Павличенко ответил прямо:

— Думаю, эти взрывы — только начало.

Горбачев спокойно спросил:

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду государственный переворот.

— Да, — начал Горбачев, раздражаясь, — мы уже обсуждали этот вопрос.

— Боюсь, — почти неслышно перебил Павличенко, — что это уже становится очевидным. Все мои люди, все умные головы в моем управлении думают, что происходит именно это. — Он поднес руку к щеке и почувствовал щетину: он не успел побриться.

— Так, — произнес Горбачев. У него явно опустились плечи, хотя выражение лица оставалось спокойным.

Павличенко знал, что больше всего советское Политбюро боится военного переворота.

Этот страх был, несомненно, вызван тем фактом, что Советский Союз возник в результате государственного переворота 7 ноября 1917 года — короткой, но молниеносной атаки против демократического временного правительства. Следовательно, Политбюро признает, что такая опасность существует во все времена.

У Горбачева была причина опасаться.

В Советском Союзе было неспокойно, активизировались национальные движения, происходили демонстрации; бывшие советские республики одна за другой открыто требовали независимости от Москвы. Даже если придется воевать. Советский блок распадался. Берлинская стена была разрушена, а с ней ушли Восточная Германия и Польша, Венгрия, Чехословакия и Болгария.

Коммунистическая партия Советского Союза потеряла десятилетиями принадлежавшую ей власть; старое руководство постепенно отстранялось от дел. Всего за несколько лет советская империя почти прекратила свое существование, и виноват в этом был Горбачев.

Павличенко легко угадывал ход мыслей Горбачева. Президент мог рассчитывать на три-четыре надежных голоса в Политбюро. В любую минуту мог произойти государственный переворот: противники Горбачева в Политбюро могли отстранить его от власти, как это было с Хрущевым в 1964 году. В Верховном Совете и на Съезде народных депутатов звучали требования отставки Горбачева. Глава Российской республики Борис Ельцин открыто выступил с требованием об отставке Горбачева, а Ельцин имел огромную поддержку.

— Возможно, существуют силы, — произнес Председатель КГБ после минутного молчания Горбачева, — заговорщики имеют доступ к огромным ресурсам. Вот что утверждают мои люди.

— Здесь, в Москве? — почти с издевкой спросил Горбачев.

— Возможно. Хотя, как я уже говорил ранее, это может быть связано с Западом. Я не могу сказать ничего определенного, потому что, честно говоря, мы не знаем.

— Смысл?

Павличенко только пожал плечами.

— На каком уровне?

— Вы имеете в виду Запад?

— Нет, здесь.

— Простите?

— На каком уровне? Вы думаете, что эти… силы… контролируются Политбюро?

— Думаю, что-то в этом роде, — ответил Павличенко.

Реакция Горбачева в свете нынешних обстоятельств была неожиданной.

— Мне не хотелось бы, чтобы что-нибудь случилось во время ноябрьской встречи в верхах, — неожиданно громким голосом сказал Горбачев. Он покачал головой. — Мне не хотелось бы также, чтобы что-нибудь произошло накануне этой встречи. — Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Если же это связано с Западом, — будь то Белый дом, Лэнгли или что-нибудь еще, — я должен об этом знать. Понятно? Я не хочу, чтобы что-нибудь помешало этой встрече, но я не допущу, чтобы мир считал нас трусами.

— Слушаюсь. — Павличенко вздохнул с облегчением: Горбачев не хотел его отставки. Однако все еще могло перемениться.

— Это кто-нибудь из нас? — спросил Горбачев.

— Знаете, не мне вам говорить, список ваших врагов длинный, как…

— Как что?

Павличенко пожал плечами.

— Щербанов? — спросил Горбачев.

Владимир В. Щербанов, министр обороны, был кандидатом в члены Политбюро, а значит, не имел права голоса. Это было примечательно: глава советских Вооруженных Сил впервые за долгие годы не имел права голоса в советском руководстве. Горбачев умышленно пошел на эту уловку, зная, что Советская армия недовольна сокращением военного бюджета.

— Это… — Павличенко насупил брови, — это совершенно исключено. Он полный дурак, но он один из самых лояльных людей из вашего окружения. Ему можно полностью доверять.

Последовала длительная пауза, прежде чем Горбачев ответил:

— Отныне никому нельзя полностью доверять.

30

Москва

Советские власти, бывало, донимали Шарлотту Харпер во время ее пребывания в Москве, но никогда еще ей не случалось быть арестованной.

В связи с приездом в Москву для встречи с Горбачевым президента Соединенных Штатов Шарлотте показалось, что было бы неплохо сделать репортаж об ультраправом крыле неофашистской организации, собрание которой недавно состоялось в Москве. Эти люди носили черные рубашки и свастику и призывали к погромам против всех нерусских национальностей. Это была бы, действительно, сенсационная информация — ведь советские власти не хотели привлекать внимание к подобным группировкам, все чаще и чаще появлявшимся в Москве.

Шарлотта сделала несколько звонков, и несколько человек согласились сказать что-нибудь перед камерой. Тогда Шарлотта и ее оператор Рэнди бросились к служебной машине — «вольво» красного цвета — и помчались на квартиру в одной из новостроек на юго-западе Москвы.

По приезде Шарлотта увидела, что они были не одни: возле дома в ожидании застыли несколько московских милиционеров. Это были дородные краснолицые парни, походившие на Никиту Хрущева, только на две головы выше.

Как только милиционеры увидели, что американский телерепортер и оператор вытаскивают из машины оборудование для съемок, один из них подошел к Шарлотте и сказал ей по-русски:

— Снимать и брать интервью запрещено.

Шарлотта бегло ответила по-русски:

— Мы не нарушаем закон.

— Я разобью вашу камеру.

— Только попробуй. — Шарлотта не хотела провоцировать русского милиционера. Просто как-то само вырвалось. — Рэнди, пойдем.

Милиционер проводил их до подъезда, где он и другой милиционер преградили им путь.

— Запрещено, — сказал второй милиционер.

— Рэнди, начинай, — быстро и спокойно по-английски сказала Шарлотта. — Хоть что-нибудь снимем.

Рэнди стал снимать. Кадры с милиционерами, не дающими им войти, сами по себе уже достаточно красноречиво расскажут о том, до какой степени Советы, даже во время гласности, более того, именно во время гласности боятся подобных репортажей.

В это мгновение милиционер, сообразив, что происходит, поднял руку и закрыл линзу камеры.

— Эй, убери руки! — крикнул Рэнди. — Это очень дорогая вещь, ублюдок!

Милиционеры окружили их, и один из них резко оттолкнул Рэнди.

— Ладно! — вскипев, крикнула по-русски Шарлотта. — Ладно, мы кончаем. — И она пробормотала: «Черт бы вас побрал».

Шарлотту и Рэнди арестовали. Их бесцеремонно бросили в милицейскую машину и отвезли в ближайшее отделение милиции. Там никого не было. Двух американцев закрыли в пустой комнате.

Рэнди посмотрел на Шарлотту.

— Вот те на. Что мы теперь будем делать?

— Не волнуйся, — сказала Шарлотта.

Час спустя в комнату вошел другой милиционер, по-видимому, старший офицер.

Еще до того, как он успел вымолвить слово, Шарлотта сказала по-русски:

— Вы отдаете себе отчет в том, что мы не нарушили закон? У меня очень тесные связи с американским посольством, — в общем, это было действительно так, — и я думаю, вы должны знать, что если вы не освободите нас сейчас же, произойдет международный скандал. — Шарлотта подкрепила свое требование обворожительной улыбкой. Такие дела надо делать осторожно, не следует раздражать советскую милицию. — В свете предстоящей встречи в верхах, может быть, не стоит затевать скандал? — мягко предложила Шарлотта.

Она посмотрела вокруг и увидела, что в дверях стоит еще какой-то человек и слушает разговор: это был седой военный в форме. Шарлотта заметила, что у него серые грустные глаза.

Военный протянул Шарлотте руку.

— Полковник Власик, — представился он. — Никита Власик. — Он прекрасно говорил по-английски.

Шарлотта помедлила и пожала полковнику руку.

— Шарлотта Харпер.

— Я вас знаю, мисс Харпер. Я иногда смотрю ваши репортажи.

— Спасибо. Приятно слышать. — Вероятно, он смотрел видеокассеты, записываемые в обход закона; речь шла о новостях, которые Шарлотта передавала по каналу спутниковой связи. Это говорило о том, что этот человек был влиятельной фигурой среди военных.

Военный сделал знак рукой, и милиционер вышел.

— Вы привели очень хороший аргумент, — сказал он. — Но подобная логика редко действует на наших милиционеров. Они не думают о политических последствиях. Они думают, прошу прощения, о том, чтобы не получить по заднице.

Шарлотта улыбнулась. «Откуда взялся этот человек?» — спрашивала она себя.

Полковник продолжал:

— Нам нужно, чтобы на нашей стороне были такие люди, как вы.

— Благодарю вас, но я уже нахожусь на своей стороне.

Полковник был любезен, поэтому и Шарлотта отвечала вежливо.

— Вы напоминаете мне мою дочь, — сказал полковник.

— О, неужели? — «Русские мужчины, — в который раз подумала Шарлотта, — неисправимы: сексисты, шовинисты и до смешного старомодны; есть от чего прийти в ярость».

— Вы оба, как это у вас называется, вели себя достаточно нахально. — Он улыбнулся. — Если вы хотите нарушать наши законы, мисс Харпер, разрешите мне дать вам несколько советов, как это лучше делать, не навлекая на себя неприятностей. У моих людей много работы. Возможно, в следующий раз вы лишите нас необходимости арестовывать вас.

— Может быть, вы скажете своим людям, чтобы они не мешали репортеру делать свою работу?

Полковник улыбнулся.

— Мне нечего возразить. И все-таки разрешите мне дать вам маленький совет.

— Хорошо, — не очень-то уверенно ответила Шарлотта.

— Изучите наш Уголовный кодекс. Если с вами что-нибудь случится, то, как принято говорить у вас, задайте им жару. Если вас будут допрашивать, не отвечайте на вопросы. В статье 46 советского Уголовного кодекса говорится, что вы не обязаны отвечать на вопросы. В статье 142 сказано, что вы не должны ничего подписывать. Тот, кто будет вас допрашивать, наделает в штаны, как только услышит от вас такой ответ. Я прошу прощения за мой язык.

Шарлотта улыбнулась.

— Ничего.


Шарлотта вернулась в офис и села за обычную работу — стала просматривать «Правду», «Известия», «Литературную газету» и некоторые другие невероятно скучные советские издания. Пробегая глазами распечатки сообщений «Ассошиэйтед пресс», Шарлотта наткнулась на коротенькое сообщение о деле Элфрида Стоуна: Чарльз Стоун по-прежнему был в розыске по подозрению в убийстве отца.

Шли дни, а она так и не сделала ничего, чтобы найти Соню Кунецкую, являвшуюся, по мнению Чарли, ключом к тайне. Чарли нуждался в ее помощи.

Конечно, для начала надо посмотреть в телефонном справочнике. Но найти его не так просто: телефонный справочник в России — страшный дефицит. Последний был переиздан в 1973 году и Министерство связи выпустило только 50 тысяч экземпляров для восьмимиллионного города.

В справочнике 1973 года был телефон С. Кунецкой, и Шарлотта набрала номер.

Данные устарели. В трубке послышался неприятный мужской голос, который утверждал, что он не знает никакой Кунецкой.

Весьма вероятно, что он лгал, но даже если это была правда, было очевидно, что Шарлотта зашла в тупик. Чтобы это проверить, ей ничего не оставалось, как пойти по адресу, указанному в книге.

Адрес указывал на Краснопресненскую улицу, известную как район проживания рабочего класса, несмотря на тот факт, что в Советском Союзе якобы существует бесклассовое общество. Дом, который нашла Шарлотта, был ветхий и грязный.

Мужчина, открывший дверь, встретил Шарлотту враждебно: он не хотел разговаривать с американской журналисткой.

— Не знаю никакой Кунецкой, — пробурчал он. — Уходите.

В конце концов, обзвонив все соседние квартиры, Шарлотта нашла то, что искала.

— Да, конечно, я помню Соню Кунецкую, — коротко ответила старушка. — А почему вы спрашиваете? Она переехала много лет назад.

— У вас есть ее адрес?

Женщина подозрительно смотрела на Шарлотту.

— А вы кто?

— Я ее старая подруга, — сказала Шарлотта. — Я из Америки. Мы не виделись много лет, а узнать номер телефона так трудно…

Старушка пожала плечами.

— Я посмотрю.

Спустя несколько минут она возвратилась, держа в руках маленькую затертую записную книжку.

— Вот он, — сказала старушка. — Я знала, что он у меня где-то записан.

31

Вашингтон

Жилье, которое удалось найти Стоуну по приезде в Вашингтон, было не бог весть каким, но здесь его никто не беспокоил. По справочнику он нашел адрес гостиницы на Адамс-Морган. Здание гостиницы было построено семьдесят лет тому назад и явно нуждалось в ремонте; в нем было три этажа, на которых располагались двенадцать комнат. В коридорах давно не убиралось. Номер Стоуна с маленькой кухонькой и провалившейся кроватью, покрытой чем-то по внешнему виду и запаху напоминавшим попону, находился на третьем этаже. Больше в номере ничего не было. Стоун заплатил наличными за две ночи вперед. Хозяйка — пожилая женщина, одетая в не подходящий ей по размеру зеленый синтетический брючный костюм, — была недовольна тем, что Стоун останется только на два дня; ей было удобнее, когда постояльцы оставались хотя бы на пару недель. Однако она все же взяла деньги.

За несколько часов до этого в Бостоне продуктовый грузовик, выехавший из отеля «Риц», направился к другому дорогому отелю в другой части города. Вероятно, Стоун немного выиграл бы, если бы продолжал прятаться в грузовике, поэтому он решил представиться шоферу. Тот, оправившись от первого испуга, кажется, начал верить истории, рассказанной ему Стоуном: будто бы Стоун убежал от разъяренного мужа женщины, с которой у него было свидание в «Рице». Шофера позабавила эта история, и он согласился высадить Стоуна там, где тот пожелает. Шофер даже предложил пересесть ему в кабину, где после сидения на ящиках было совсем комфортабельно.

Шофер высадил Стоуна на окраине Бостона; здесь Стоун пересел в грузовик, везущий партию женской одежды на юг, в Филадельфию. Ранним утром, в пятом часу утра, Стоун проснулся в грузовике в Филадельфии. Позавтракав и выпив несколько чашек кофе, Стоун договорился с водителем другого грузовика, идущего прямо в Вашингтон.


Во второй половине дня Стоун был готов заняться жизненно важными делами. Он не мог больше носить с собой такую большую сумму денег, пошел в банк и поменял деньги на более крупные купюры. На часть денег он купил дорожный чек, предъявив паспорт Роберта Джила. Остальные деньги он решил спрятать позже. Стоун зашел в несколько магазинов и купил вещей для повседневной носки и для деловой обстановки, и небольшой кожаный чемоданчик, в подкладке которого был потайной кармашек. В кармашек Стоун положил свой паспорт и водительские права на имя Роберта Джила. Сразу после этого Стоун вернулся в гостиницу и несколько часов потратил на то, чтобы при помощи бритвы и клея спрятать свой настоящий паспорт и оставшиеся деньги в переплете двух книг в толстой обложке, в подошвы ботинок, и за подкладку кожаного чемодана.

Стоун нашел телефон-автомат и набрал номер справочной Вашингтонского района. Не было ничего удивительного в том, что номер заместителя госсекретаря Уильяма Армитиджа в справочниках не значился. Стоун знал, что он не может обратиться к Армитиджу публично, даже если бы ему удалось с ним повидаться. Гораздо лучше было бы побеседовать с ним дома. К тому же неожиданный визит мог чрезвычайно прояснить ситуацию.

Армитидж допрашивал в 1953 году Анну Зиновьеву. Может быть, он был одним из них? Его непосредственная реакция на неожиданное появление Стоуна сможет показать, действительно ли Армитидж является жизненно важным звеном в заговоре.


Конечно же, Стоун рисковал, но теперь у него почти не было выбора.

Стоун позвонил в госдепартамент и попросил дежурного связать его с заместителем госсекретаря Уильямом Армитиджем. В кабинете Армитиджа взяла трубку женщина-секретарь.

— Говорит Кен Оувенс из «Вашингтон пост», — сказал Стоун. — Дело в том, что вчера я разговаривал с одним из помощников г-на Армитиджа, я забыл его имя.

— С одним из помощников?

— Да. С мужчиной.

— Это могут быть два человека, — сказала секретарь. — Вы говорите, мужчина? Может быть, Поль Ригазио?

— Точно. Это он. Благодарю вас.

— Вы будете с ним говорить?

— Чуть позже. Мне надо было узнать его имя. Спасибо. Может быть, у вас есть его добавочный номер?

Секретарь назвала добавочный номер Поля Ригазио, и Стоун повесил трубку.

Затем Стоун позвонил в отдел кадров госдепартамента.

— Говорит Поль Ригазио из секретариата Уильяма Армитиджа. Добавочный номер 7410. Уильям оставил мне записку, в которой он просит позвонить ему домой, но он не дал мне свой новый номер телефона.

— Одну минуту, — ответил в трубке женский голос.

Через полминуты Стоун услышал:

— Здесь нет никакого нового номера, сэр.

— А какой есть?

Женщина прочла Стоуну номер телефона; он поблагодарил и повесил трубку.

На всякий случай надо сделать еще один звонок. Если не будет ответа, ему понадобится домашний адрес Армитиджа, если потребуется, он пойдет прямо к секретарю, и тогда Армитидж не успеет никого позвать.

Общеизвестно, что в бухгалтерии телефонной компании работают осторожные люди, неохотно дающие информацию, ревностно охраняя покой своих абонентов. Но чем менее значительна бюрократическая структура, тем меньше там порядка. Стоун позвонил в телефонную компанию, в бюро по ремонту телефонов, назвался Уильямом Армитиджем и с раздражением заявил, что у него барахлит телефон.

— Знаете, я сейчас на работе и мне некогда разговаривать, — сказал он взявшему трубку служащему. — У меня в трубке какое-то пиликание.

— Какой у вас номер, сэр?

Стоун назвал номер.

— Должен ли я платить за эту починку? — спросил он недовольным голосом.

— Нет, сэр. Мы сейчас же устраним неполадку.

— Да, и еще, раз я уж с вами разговариваю: мне еще не прислали последний счет.

— Вам, вероятно, следует обратиться в бухгалтерию.

— Знаете, я недавно переехал и послал вам уведомление о моем новом месте жительства. Скажите, какой адрес в вашем компьютере?

— Аппер Хаусорн, 79.

— Совершенно верно, — сказал Стоун с неподдельным недоумением в голосе. — Непонятно. Спасибо.


За пять дней до этого разговора отдел безопасности телефонной компании «Чизепик энд Потомэк Телефоун» в центральном районе Вашингтона посетили двое крепких рослых мужчин лет сорока. Они представились служащими ФБР и показали удостоверения. Их приход не был неожиданностью: утром того же дня кто-то, назвавшийся специальным агентом ФБР, позвонил дежурному агенту безопасности в телефонной компании и сказал, что он пришлет двух человек для осуществления прослушивания телефонных разговоров, санкционированного в судебном порядке.

Двое пришедших представили необходимый документ: ордер за подписью федерального судьи. Хотя удостоверения этих людей были фальшивыми и звонивший утром был не из ФБР, а из организации, именовавшей себя «Американский флаг», судебный ордер был настоящий. Судья, давший разрешение на подслушивание телефонных разговоров, был давним другом директора ЦРУ и твердо верил в необходимость время от времени проводить тайные операции на территории США.

Двух посетителей провели в небольшую комнату, предоставили им наушники и показали, что нужно делать для того, чтобы прослушивать все телефонные разговоры в Вашингтонском районе, идущие по семи линиям.


— Господин Армитидж?

Голос на противоположном конце провода принадлежал пожилому мужчине; приглушенные интонации и манера округлять гласные выдавала в нем человека с хорошими манерами, привыкшего, чтобы его указаниям подчинялись.

— Кто говорит?

— Мэтт Келли, сослуживец Уинтропа Лемана.

— Слушаю вас. — Патрицианский тон Армитиджа внезапно исчез, голос стал более вкрадчивым. — Это он дал вам мой номер телефона?

— Да. Уинтроп хотел, чтобы я связался с вами.

Теперь все зависело от ответа Армитиджа. Если последует многозначительная пауза — свидетельство того, что Армитидж удивлен этим звонком, — это будет означать, что он больше не поддерживает связи с Леманом. Если нет — Стоун тут же повесит трубку: значит, Армитидж с ними в сговоре.

— Он так сказал вам? — спросил Армитидж. — Но по какому вопросу?

Мозг Стоуна работал как счетная машина, просчитывая сотни вариантов. Кажется, Армитидж говорил искренно.

— Он не сказал вам, что я буду звонить?

— Я не говорил с Уинтропом уже лет двенадцать-тринадцать.

— Это связано с гибелью Элфрида Стоуна. Вам известно это имя?

— Господи, конечно. Я знал этого человека, по крайней мере, встречался с ним. Это скверная история. Но что вы хотите от меня? — Армитидж, очевидно, не замешан в этом деле.

— Мне надо с вами поговорить.

— Все это так таинственно.

— Боюсь, мне придется сохранять тайну.

— Позвоните мне завтра на работу во второй половине дня. У меня очень насыщенный график, но я постараюсь его уплотнить.

— Нет. В госдепартамент я звонить не буду.

— Кто же вы?

— Я не могу говорить об этом по телефону. Может быть, мы могли бы где-нибудь встретиться? Например, у вас дома.

— Я тут жду к обеду гостей, г-н, простите, как вы сказали, ваша фамилия?

— Келли.

— Господин Келли. Разрешите мне перезвонить вам через пару минут, я постараюсь что-нибудь придумать.

— Я вам сам перезвоню.

— Есть причина, по которой вы не можете дать мне свой номер? — спросил Армитидж, и в его голосе послышались подозрительные нотки.

— Нет, — тут же ответил Стоун. — Напротив. — Он посмотрел на телефон-автомат и прочел написанный там номер.

— Тогда я перезвоню вам минут через десять.

Стоун вытащил из кармана бумажку, нацарапал на ней «телефон не работает» и пришпилил на аппарат. Он стоял возле телефона и ждал; к телефону подошла темнокожая женщина, увидела табличку и отошла.

Спустя пять минут раздался звонок. Но это был голос не Армитиджа, а другого человека.

— Господин Келли? Говорит Мортон Блум. Я помощник Армитиджа. Уильям попросил меня позвонить вам, пока он беседует со своими гостями и пытается найти окно в графике.

— Почему он не позвонил мне сам? Я думал, ясно дал понять, что я не хочу вовлекать в это дело кого-либо еще.

— Прошу простить меня, сэр. Вероятно, он думал, что это одно и то же. Я его личный адъютант, я веду его дела и одновременно являюсь чем-то вроде телохранителя.

— Я понимаю.

— Дело в том, что он хотел бы встретиться с вами; кроме того, ему нравится, что вы действуете столь осторожно.

— Я рад этому. Как скоро мы могли бы встретиться?

— Вы сможете сегодня вечером?

— Конечно.

— Договорились. Где вы находитесь?

— В Вашингтоне.

— Уильям очень бы не хотел, чтобы встреча происходила у него дома. Он сказал, что вы должны понять почему.

— Да, — согласился Стоун.

— Он бы хотел встретиться с вами в каком-нибудь заброшенном месте, за которым мы могли бы наблюдать, чтобы убедиться, что за вами нет хвоста.

— Понимаю. Что он предлагает?

— Вы совсем не знаете Арлингтон?

— Нет.

— Там, прямо рядом со станцией метро, есть целый ряд магазинов, среди которых магазин, торгующий кофе. Г-н Армитидж мог бы быть там, скажем, в девять часов, если это вас устраивает.

Блум точно описал Стоуну место в кофейном магазине, где они должны были встретиться с Армитиджем.

— Если мы немного опоздаем, не волнуйтесь, — добавил Блум. — Моя профессия — быть осторожным, и я люблю хорошо делать свою работу. Надеюсь, вы понимаете.

Повесив трубку, Стоун набрал номер Армитиджа. Там было занято. Тогда Стоун набрал номер отдела кадров госдепартамента. Работал ли Мортон Блум в госдепартаменте? Он сказал, что работает в отделе Армитиджа.

Стоун вздохнул с облегчением и повесил трубку.

Через несколько часов, положив в карман пиджака пистолет «Смит и Вессон», Стоун вышел из станции метро «Арлингтон» и пошел вдоль ряда магазинов. Он легко нашел кофейный магазин «Панорама». Это был небольшой, хорошо освещенный магазинчик. Сквозь стекло витрины с улицы Стоун увидел, что внутри находилось человек восемь покупателей. Если с ним вздумали пошутить, то это было не очень-то подходящее место. Здесь слишком много народа.

Без десяти девять. На веранде за столиками никого не было. На столиках стояли таблички «заказано». Все это выглядело очень странно: занятый столик в полупустом кофейном магазине. Может быть, Армитидж или Блум позвонили и попросили хозяев зарезервировать столик? Но почему Армитидж пожелал назначить встречу в таком скверном месте?

Стоун перешел улицу и, остановившись в дверях бюро путешествий, стал следить за входом в кофейный магазин.

Прошло десять минут. Пробило девять часов, но никто не шел. Они думали, что он придет первым, но Стоун хотел застать их врасплох. Стоун снова взглянул на часы: было ровно пятнадцать минут десятого, но никого не было видно. Что-то было не так во всем этом деле.

Стоун вышел из подъезда бюро путешествий и пошел по улице по направлению к метро, и вдруг он услышал взрыв.

Стоун в ужасе содрогнулся. Из глубины кофейного магазина донесся гул и звон разбивающихся стекол. Магазин горел. Стоун увидел пламя, вырывающееся из окон, и услышал вой сирены пожарной машины. Он бросился бежать.

32

Москва

С архитектурной точки зрения «Проспект Мира» — одна из самых красивых станций московского метро, возможно, одного из самых красивых в мире. Пол здесь выложен гранитными плитами, в переходах колоннады, увенчанные арками в стиле рококо; станцию освещают элегантные светильники. На платформах, куда эскалатор привозит толпы пассажиров, установлены мраморные скамьи. В час пик, а в Москве час пик длится несколько часов, скамейки заполнены уставшими пассажирами, старушками с авоськами, женщинами с выкрашенными хной волосами и их ерзающими детьми, обозленными заводскими рабочими, держащими на коленях портфели, набитые мандаринами.

На скамейке вот уже пять минут сидел высокий худощавый человек, одетый в костюм не по росту. Никто не обращал на него внимания. У него была ничем не примечательная внешность и рассеянный вид. Случайный наблюдатель мог бы принять его за служащего одного из тысяч московских государственных учреждений. У него был вид человека, которого ежедневно можно встретить в вагоне метро.

Никто не вспомнит потом, что видел Стефана Крамера, и никто не расскажет, как тот поставил перед собой на пол и открыл дешевый потертый портфель, пошарил рукой в ворохе бумаг и что-то достал оттуда. Разумеется, никто не заметит, что он сжимал в руке химический карандаш именно в тот момент, когда подошел поезд и сотни людей устремились к поезду и вышли из него.

В тот момент, когда Крамер уже смешался с толпой, заходящей в вагон, оставив портфель возле группы солдат Советской Армии, он оглянулся.

Солдаты — их было около взвода — медленно собирались у скамьи, и Стефан по опыту знал, что они будут стоять здесь минут пять или более, подчиняясь приказу командира.

«Господи, — подумал Стефан, — ведь на платформе не должно быть людей. Солдаты погибнут».

У Стефана голова пошла кругом. Это были солдаты того самого правительства, которое поломало жизнь его брату, хотя они выглядели очень приличными, ни в чем не виновными молодыми людьми, и были даже моложе Стефана.

Крамер бросил беглый взгляд на этих солдат — семнадцати-восемнадцатилетних мальчишек, нескладных и розовощеких, ничего не знавших о политике, ГУЛАГе и пытках и полагавших, что служить государству почетная обязанность.

Стефан не мог убить их.

Он выскочил из переполненного вагона, когда в том уже закрывались двери. Он схватил портфель, одиноко стоящий возле солдат, прошел с ним до конца платформы и остановился в безлюдном месте.

У Стефана колотилось сердце: устройство могло взорваться в любую минуту.

Он поставил портфель у мраморной стены на довольно далеком расстоянии от людей и развернул газету, сделав вид, что читает. Никто не обращал на него внимания. Когда подошел следующий поезд, Стефан вскочил в него, нервничая и в то же время с облегчением.


За несколько дней до этого события отец Стефана Крамера отпечатал письмо на электрической пишущей машинке издательства «Прогресс». Это была самая обыкновенная пишущая машинка; отпечатанное на бланке письмо было отправлено в приемную Президента Горбачева и адресовано одному из его помощников, фамилию которого Яков увидел на фотографии, помещенной на первой странице «Известий».

В письме Яков в прямой и ясной форме требовал, чтобы из Института Сербского выпустили людей, помещенных туда по политическим мотивам. Яков написал также, что если через неделю его требование не будет выполнено, террористические акции будут продолжаться.

С приездом в Москву американского президента эта угроза, несомненно, станет существенной для Политбюро.

Яков и Стефан знали, что убийство члена Центрального Комитета Сергея Борисова привлекло внимание международной общественности. Кремль не хотел еще одного инцидента, да и требования Крамеров были, в конце концов, совсем невелики.

Отец и сын снова встретились за покрытым клеенкой кухонным столом. Соня снова куда-то ушла. Стефан часто думал о ней и задавал себе вопрос, почему отец так не хотел посвящать ее в свои дела. Конечно, она была бы против такой опасной затеи. Но, может быть, существовала еще какая-то причина, по которой Яков оберегал свою любовницу?

— Я не хочу, чтобы гибли невинные люди, если этого можно избежать, — печально сказал Яков. Стефан кивнул головой в знак согласия.

— Меня мутит при одной мысли об этом. Я до сих пор не могу думать о Борисове. Каким бы ужасным человеком он ни был, подобные вещи не по мне.

— Пусть будет так, — сказал Яков. — Если ты предпочитаешь метро, убедись, что ты не причинишь вред невинным людям.

— Обязательно.

— Какой мощности будет эта бомба?

— Немного пластиковой взрывчатки такого размера рванет очень сильно.

— А это что такое? — спросил Яков, держа кусочек латунной трубки длиной в пять дюймов, напоминающей ручку, на конце которой были винт и гайка. — Это опасно? — Он осторожно положил трубку.

— Нет, — улыбнулся Стефан. — Само по себе это не опасно. Это часть взрывного механизма. Очень простая на самом деле.

С минуту Яков рассматривал детали устройства, затем поднял взгляд.

— За Абрама, — произнес он.


Взрывное устройство сработало через несколько минут, когда Стефан уже далеко уехал от станции «Проспект Мира».

Внезапно платформа озарилась слепящим голубоватым светом; через долю секунды прогремел страшный взрыв. Поблизости никого не было, и потому никто серьезно не пострадал, но люди, только что вошедшие на платформу, в ужасе вскрикнули, когда в сотне футов от места взрыва посыпались осколки.

Слухи об этом взрыве распространились по Москве с молниеносной скоростью: еще один терракт. В разговорах на работе люди высказывали по этому поводу самые разные предположения; однако никто не мог предположить, что нарушителями общественного спокойствия были самые обыкновенные люди, руководимые любовью к брату и сыну.

Если бы в момент взрыва машины Борисова на Калининском проспекте случайно не оказался Эндрю Ланген, ЦРУ и в голову бы не пришло, что в этом взрыве использовались взрывные устройства, применяемые КГБ. И тогда ЦРУ не поручил бы Лангену тщательнейшим образом следить за подобными террористическими актами.

Поэтому, как только разнеслась весть о взрыве в метро, а это произошло очень быстро, Ланген стал стремиться найти подтверждение выводу, к которому он случайно пришел две недели тому назад. Сразу после взрыва бомбы, в результате которого никто не был убит, но было ранено более двадцати человек, случайно оказавшихся рядом, место взрыва было оцеплено объединенными силами милиции и КГБ. Теперь уже не было никакой возможности постороннему лицу подобрать разлетевшиеся осколки.

После этого происшествия старик-русский, ответственный за мелкий ремонт и поддержание в сохранности двора посольства США, в разговоре с Лангеном, между прочим, упомянул, что ему все известно об ужасном происшествии в метро от друга, работающего сторожем в милиции, который был направлен на очистку, ремонт и восстановление поврежденной после взрыва станции.

При устройстве на работу в посольство старика проверяло КГБ, впрочем, как и всех советских, работавших в посольстве, но он не был кагебистом, и за умеренную плату он взялся помочь Лангену. На следующее утро старик набрал полную коробку булыжников и осколков в поврежденном взрывом метро «Проспект Мира». Каждый осколок он завернул в бумагу и уложил так бережно, как если бы это были камни с поверхности Луны. В определенном смысле он не так уже далеко ушел от истины.

33

Арлингтон, Вирджиния

Стоун бежал по направлению к станции метро «Арлингтон», но, заметив автозаправочную станцию, где стояло с полдюжины машин, остановился.

Станция была закрыта, свет погашен. Стоун достал свой швейцарский складной нож с лезвием-отверткой и с его помощью открыл маленькое поворотное стекло грязно-желтого «фольксвагена» образца 1970 года.

Затем он просунул внутрь руку, опустил большое боковое стекло и открыл дверцу. Забравшись в машину, Стоун опустил спинку переднего сидения и попытался разглядеть что-нибудь под щитом управления. Потребовалась минута, чтобы глаза привыкли к темноте: единственный свет, освещавший кабину, был свет фонаря в конце квартала.

Он нашел на щитке ручку зажигания, нащупал переплетение выходящих из нее четырех проводков и выдернул их. Один из проводков, красный, коснулся металлического щитка, и вспыхнула искра. Этот провод был под напряжением. Стоун отогнул его.

«Ага, — подумал он, — вот моя безумная страсть к машинам и оказала мне услугу». Теперь надо было правильно соединить провода. Стоун поднялся с пола машины и сел. Большим лезвием ножа он зачистил три оставшихся провода, затем соединил зеленый провод с проводом под напряжением. Никакого результата.

Черт побери! Весьма вероятно, что на стоянке заправочной станции Стоун нашел поломанный «фольксваген». Он попробовал подсоединить синий провод: стартер кашлянул и заглох. Победа! Тогда Стоун подсоединил белый провод, стартер снова зарычал, но машина не сдвинулась с места.

Схема была неправильной. Стоун отсоединил зеленый провод и соединил синий с красным. О радость! Включилось радио, и зажглась лампочка спидометра.

«Ну, давай же!» — прошептал Стоун, поднося к цепи белый проводок: машина вернулась к жизни.

Спустя час Стоун был в Фоллз Черч. Расспросив дорогу у водителя такси, он нашел дом Армитиджа. Точнее говоря, это было целое поместье: огромное здание колониального периода и сотни акров леса. В окнах не было света, что было неудивительно, так как почти наступила полночь. Стоун поставил «фольксваген» на улице так, что из машины ему был виден дом, и на минуту задумался, не выключая двигатель.

Бегство кончилось, его буквально трясло от ужасающих событий последнего часа.

«Может быть, Армитидж был одним из них», — думал Стоун о своих неведомых преследователях. Или, наоборот, эти люди пытались помешать его встрече с Армитиджем, каким-то образом подслушав их телефонный разговор. У Стоуна не было выбора.

Неожиданность появления работала на него. Если Армитидж относился к числу заговорщиков, он, скорее всего, полагал, что Стоун погиб при взрыве. Он не мог ожидать увидеть Стоуна у подъезда собственного дома.

Итак…

Осторожность спасла ему жизнь несколько часов назад. Был ли он достаточно осторожен теперь? Дом Армитиджа стоял на невысоком холме, поэтому с дороги он был виден с трех сторон. Кажется, все спокойно.

Стоун выключил зажигание и осторожно направился к центральному входу. Он позвонил в дверь.

Спустя минуту позвонил снова. Через две минуты дверь открылась.

На пороге стоял Армитидж. Стоун узнал его по новым фотографиям. Поверх белой шелковой пижамы Армитидж наспех накинул малиновый шелковый халат; вид у него был заспанный. Но даже в таком состоянии он выглядел внушительно, и загар красиво оттенял его седые волосы.

Армитидж, видимо, не узнавал Стоуна; его лицо выражало досаду и недовольство.

— Что, черт побери, происходит? Вы не пришли на свидание, — мрачно сказал Стоун.

— Кто вы? Вы знаете, который сейчас час?

— Сегодня вы уже задавали мне этот вопрос. Я помощник Лемана, Мэт Келли.

— Я же сказал вам, чтобы вы не приходили сюда!

— Теперь я понимаю почему, — ответил Стоун.

Седовласый человек в недоумении отвел взгляд.

— Я отменяю обеденный прием и набираю номер телефона, который вы мне дали, — с жаром заговорил он. — А это оказывается просто телефон-автомат! Видимо, снял трубку какой-то прохожий. Я предполагал, что буду говорить с вами, и вот что из этого вышло. Хорошо еще, что я подвел только своего брата — именно его я ждал к обеду. Что вы, в конце концов, себе позволяете? Я возмущен вашим…

Из глубины дома послышался женский голос: «Кто там, Уильям?»

— Не беспокойся, — ответил Армитидж. — Я сейчас выпровожу его. Ложись спать, милая.

Говорил ли этот человек правду?

— Я звонил вам, — медленно проговорил Стоун, внимательно глядя на Армитиджа. — У вас было занято, и я…

— Занято? Я прождал у телефона десять минут.

— Мне позвонил Мортон Блум, — начал Стоун.

— Мортон Блум? Не может быть! Его сейчас нет в стране. Его перевели в Женеву. Его нет в Вашингтоне уже семь месяцев!

У Стоуна участился пульс.

— Я хотел узнать о пожилой женщине, ее зовут Анна Зиновьева, — произнес он ровным голосом. — Секретаре Ленина. Запуганной женщине, которой вы нанесли угрожающий визит в 1953 году.

— Черт знает, какой бред вы несете, — произнес Армитидж, отступая, чтобы закрыть дверь. — Теперь уходите.

— Пожалуйста, не заставляйте меня терять время, — произнес Стоун. Он вытащил «Смит и Вессон» и навел его на Армитиджа; ранее он думал, что это не понадобится.

— Уберите эту штуку! Моя жена уже звонит в полицию. — Армитидж был напуган и лгал.

— Я только хочу немного поговорить с вами, — спокойно сказал Стоун. — Вот и все. Мы поговорим, и все будет в порядке.

— Кто же вы, черт побери? — проскрежетал напуганный государственный деятель.


Армитидж выслушал Стоуна с нескрываемым удивлением. Вот уже четверть часа они сидели в просторной, заставленной книгами библиотеке Армитиджа и беседовали: Стоун рассказывал, Армитидж прерывал его только чтобы что-нибудь спросить или уточнить.

Стоун держал пистолет сбоку, чтобы тот был наготове, если понадобится, но Армитидж, кажется, теперь проявлял готовность сотрудничать, особенно после того, как узнал, что Стоун работал в фонде «Парнас» и был сотрудником и другом друга Армитиджа — Сола Энсбэча.

— Знаете, Сол звонил мне, — сказал Армитидж после того, как Стоун закончил повествование. — Он упоминал ваше имя. Он был очень возбужден. Он говорил также о сообщении из Москвы и о своих подозрениях, что в деле могут быть замешаны американцы, работающие на Москву. — Армитидж покачал головой. — Честно говоря, я подумал, что он паникует.

Слушая Армитиджа, Стоун окинул взглядом поднимающиеся от пола до потолка ореховые полки и стоящие на них фотографии в рамках: Армитидж с Линдоном Джонсоном, Джоном Фостером Даллесом, Джимми Картером, Рональдом Рейганом. Положение Армитиджа в госдепартаменте не было следствием верности какой-либо одной партии: среди его друзей были как республиканцы, так и демократы. У него было немало влиятельных друзей.

— А потом я узнал о Соле и о вашем отце. Все это так ужасно…

— Да, — торопливо сказал Стоун, прерывая Армитиджа, не желая вновь переживать ужасную гибель отца. — А Сол был прав, не так ли?

— Прав в чем? — с явной враждебностью спросил Армитидж.

— В том, что внутри правительства существует какая-то организация, которая десятилетиями пыталась произвести государственный переворот в Кремле, и она не связана ни с Лэнгли, ни с ЦРУ, ни с ФБР, ни с Белым домом. И это затевается именно сейчас.

— Это чепуха.

— Чепуха? Погиб Сол Энсбэч, черт побери! Его убили, желая замести следы. И вы один из них, разве нет?

— Нет! — с неожиданной горячностью вскричал Армитидж.

— По крайней мере, вам известно гораздо больше, чем вы говорите.

Армитидж взглядом обвел комнату, лихорадочно сжал руки, встал с места, затянул шелковый пояс халата и направился к ящику стола.

Стоун снял пистолет с предохранителя.

— Хорошо бы без сюрпризов, — произнес он.

Армитидж удивленно раскрыл глаза; он покачал головой, вяло улыбаясь.

— Я хотел только взять трубку. К тому же, у меня есть все основания не доверять вам после того, как вы среди ночи ворвались в мой дом со своими бредовыми идеями.

— Вы правы, — вымолвил Стоун, держа Армитиджа на прицеле.

Армитидж снова пожал плечами и достал из ящика письменного стола трубку и кисет с табаком.

— Прошу прощения.

— Ничего, ничего, — ответил Армитидж, набивая трубку. — Думаю, на вашем месте я поступил бы так же. Если вы кому-либо не доверяете, застаньте его врасплох, как вы поступили со мной. — Армитидж зажег трубку и вернулся на место.

— Если вы не из этих людей, тогда ответьте мне на один вопрос, — предложил Стоун. — Вернемся в 1953 год. Вы знаете, люди Берии запугали эту женщину, Анну Зиновьеву; они искали один документ — ленинское завещание, который мог привести Россию к смуте, к перевороту.

Армитидж кивнул.

— А потом послали вас, чтобы убедиться, что она будет молчать, — подытожил Стоун. — Проверить, у нее ли этот документ, и сделать так, чтобы он попал в надежные руки.

— Все правильно.

— Так кто же вас послал?

Армитидж медленно кивнул.

— Моя репутация, — начал он.

Стоун снова опустил пистолет.

— Я хочу вам кое-что сказать, — очень серьезно произнес он. — Мой отец убит. Меня подставили и обвиняют в убийстве собственного отца. И теперь, чтобы выжить, я пойду на все. Даже на преступление. Вы должны понять, что я не задумаюсь ни на секунду.

Глаза Армитиджа наполнились слезами. После долгой паузы он произнес:

— Уинтроп.

— Леман? Но почему Леман?

Армитидж отложил трубку и стал говорить:

— Во время… Понимаете, во время войны мне повезло, и я получил пост в военной разведке. Я принимал участие в расследовании деятельности военной разведки во время Пирл Харбора, которое вело министерство обороны. Моим начальником был не кто иной, как начальник штаба армии генерал Джордж К. Маршалл. Таким образом, я оказался в нужном месте в нужное время. — Он обвел рукой комнату, указывая на предметы антиквариата, коврики, книги. — Очевидно, это богатство и связи семьи не повредили. После войны я был переведен в госдепартамент и на какой-то вечеринке, точно не помню где, я познакомился со знаменитым Уинтропом Леманом, помощником президента по национальной безопасности. Мы с Уинтропом стали друзьями. В том смысле, как это принято понимать в Вашингтоне, — я имею в виду, это были в основном деловые партнерские отношения, мы оба стремились прийти к поставленной цели и руководствовались девизом: «ты мне, я тебе».

— Чем вы могли быть ему полезны?

— В то время я сам спрашивал себя об этом, ведь Леман был знаком с большей частью делового Вашингтона. Но, оказалось, ему нужны были надежные связи в госдепартаменте, в своем роде, пятая колонна в разведуправлении.

— Зачем?

— Чтобы следить за происходящим. Смотреть, чтобы все шло как надо. Ну, в общем, узнать всего понемножку.

— А если поточнее?

Армитидж вздохнул.

— В то время его беспокоила утечка секретной информации. Это был разгул маккартизма, а секреты просачивались отовсюду. В этом заключался парадокс. Маккарти, по виду злейший враг коммунизма, помогал коммунистам более, чем кто бы то ни было. Итак, Уинтроп хотел, чтобы я следил за всем, что проходило по категории под кодом М-3, связанной, как мне сказали, с информацией о резиденте советской разведки.

— И что же вы получили взамен за помощь Леману?

— Взамен, г-н Стоун, я получил нечто очень ценное. Это было трудное для госдепартамента время. Этот Джо Маккарти, сукин сын, называл нас «ребята в брюках в тонкую полоску» и охотился за многими из нас. Леман сделал так, чтобы меня оставили в покое. Но однажды нам повезло, после дела с дипломатической почтой, что было тогда менее распространено, чем теперь. Один из наших агентов вышел на советскую дипломатическую почту. В то время почту перевозили в больших кожаных сумках. В сумках находились зашифрованные документы, меморандумы, письма и тому подобное. Среди многих полезных вещей, которые нам удалось заснять на пленку, был кремового цвета конверт, адресованный моему другу Уинтропу Леману, а в нем письмо на обычной почтовой бумаге. Ни печатного бланка, ни подписи, да и содержание письма было настолько примитивно, что стало ясно, что оно зашифровано.

— Кто же послал это письмо?

— Ответ нам удалось получить благодаря бумаге. Это была бумага со склада МГБ — так тогда называлось КГБ.

— И тогда?

— И тогда я понял, что у меня в руках важная вещь и что мой друг Уинтроп тайно сотрудничал с советской секретной полицией. Я был вовлечен во все это, как видите, не желая того. Как только я узнал об этом, а Леман узнал о том, что я знаю, я стал частью его игры.

— Но почему вас вовлекли? Почему именно вас?

— Я был им нужен. Им нужны были довольно большие возможности госдепартамента. Леман разработал схему по финансированию государственного переворота во главе с Лаврентием Берией. А я использовал свои связи в госдепартаменте, чтобы перевести деньги, предоставленные Уинтропом Леманом: 3/4 миллиона долларов в Швейцарский банк на счет Берии.

— Леман! Леман лично участвовал в финансировании попытки государственного переворота?

Армитидж задумчиво кивнул.

— Я тоже верил в это дело.

— Привести к власти Берию, этого безумца?

— Нет. Надо было дестабилизировать советское руководство. Теперь я, конечно, понимаю, что нестабильность в Кремле опаснее всего.

— Как звали помощника Берии, этого самого «К-3»?

— Этого я так и не узнал. Поверьте мне, меня держали в неведении. Я ничего не знал о том, кто еще участвовал в этом деле.

— Но это можно узнать. У вас должна быть картотека, документы об этой операции. Есть способ доказать, в точности установить, что произошло.

— Нет.

— А документация, связанная с Леманом? — Стоун пожал плечами. — Вы должны иметь доступ к этим документам.

Армитидж испуганно посмотрел на Стоуна.

— Когда я узнал о Соле, я испугался. Я подумал, что я буду следующим. Я стал собирать кое-что, чтобы как-то себя защитить. Но их не было! Исчезло досье Лемана из ФБР, исчезли консульские документы госдепартамента в Сюитленде, в штате Мэриленд, и папки в Государственном архиве. Исчезло все, связанное с именем Лемана!

— Тогда должны были сохраниться какие-то сведения о том, кто их взял.

— Их нет. Все похищено.

— Похищено? Есть ли у вас доказательство, что это так?

— Доказательство? Ни одного.

На мгновение Стоун задумался.

— Даже без доказательств… Может быть, с вашей репутацией, вашими связями вы могли бы сказать людям правду.

— И что бы я им сказал? У меня же нет никаких доказательств. Да надо мной бы просто посмеялись. Мне бы никто не поверил. Вы не понимаете — многие запуганы. Досье перешерстили. Что-то затевается сегодня, идет борьба за власть.

— Да, — сказал Стоун. «Сколько знал этот человек!» — Если быть точнее, вы имеете в в виду борьбу за власть в американской разведке?

— Не могу сказать. Я чувствую это интуитивно. Так, как хороший врач знает, что в организме что-то неладно. Все эти годы в правительстве… Я знаю, об этом говорят. Шепчутся в коридорах, разговоры слышатся со всех сторон.

— Кто принимает участие в этой борьбе?

— Вероятно, предатели. Типы вроде Оливера Норта. Не знаю. Я сожалею, но я не могу ничего сказать.

— Мне нужно знать точнее: есть ли кто-нибудь, обладающий доказательствами и желающий заявить об этом публично? — Стоун подумал: «Отец знал людей из Совета национальной безопасности, своего бывшего студента. Я мог бы встретиться с ним. Кроме того, был и агент ФБР, бравший интервью у Кушинга, — Уоррен Пог, кажется, так его звали?» — Понимаете, — сказал Стоун, — они проникли и в ЦРУ. Все прогнило, — «Прогнило» — так говорил Сол. — То, что происходит в Москве, может оказаться хуже, чем возвращение к сталинизму. Это может стать началом мировой войны.

— Что? — прошептал Армитидж.

— Как же вы можете сидеть сложа руки? — спросил Стоун.


В шесть часов утра, после четырех часов тревожного сна заместитель госсекретаря Уильям Армитидж проснулся, выпил чашку кофе и позвонил своему помощнику Полу Ригазио. Он приказал Ригазио поднять все документы из госдепартамента, содержащие какое-либо упоминание об Уинтропе Лемане и о заговоре более чем десятилетней давности.

По своему обыкновению утром Армитидж работал дома с бумагами и делал телефонные звонки. В девять часов утра жена Армитиджа Катрин попрощалась с мужем, уходя на работу: с десяти до часу дня она работала на общественных началах в «Аудабон Сосьети» в Вашингтоне по сбору средств на общественные нужды.

В девять часов двадцать минут раздался звонок в дверь и Армитидж пошел открывать.

Он улыбнулся, узнав пришедшего. Это был один из посыльных госдепартамента. Армитидж, правда, не ждал его сегодня, но иногда его забывали предупредить заранее.

— Доброе утро, Ларри, — сказал Армитидж.

Днем, в четыре часа тридцать минут Катрин Армитидж вернулась домой в Фоллз Черч.

В спальне, в небольшой кладовой, она нашла своего мужа совершенно голым, висящим на электрическом шнуре, обмотанном кухонным полотенцем — видимо, чтобы провод не перерезал шею. Провод свешивался с потолка кладовой. На полу, рядом с табуретом, с которого, видимо, соскользнул ее муж, лежал порнографический журнал, раскрытый на самом интересном месте.

В отчете коронера графства было сказано, что смерть произошла в результате так называемой «автоэротической асфиксии», приведшей к непреднамеренному самоповешению: дело в том, что пострадавший мастурбировал и пытался усилить оргазм, прекращая доступ кислорода к мозгу почти полностью, но не совсем, повисая на обмотанном вокруг шеи шнуре. Такой способ получения сексуального наслаждения чаще встречается у подростков, чем у высокопоставленных государственных мужей.

Было уважено желание семьи не разглашать истинную причину смерти, и похороны Армитиджа прошли весьма пристойно. Официально причиной смерти был объявлен сердечный приступ. Правду знали только ближайшие родственники.

34

Москва

Гораздо более тайной и менее известной, чем КГБ, организацией, является Главное разведывательное управление Главного Штаба Советского Союза, или ГРУ. Эта организация, совершенно не зависимая от КГБ, но соперничающая с ним на протяжении долгих лет, разместилась в девятиэтажной стеклянной башне на окраине Москвы, известной как «Аквариум». С трех сторон здание окружает Ходынский военный аэродром, с четвертой к нему примыкает здание с вывеской «Институт космической биологии», все сооружение окружено колючей проволокой под напряжением и охраняется сторожевыми собаками.

Ранним утром в кабинет своего начальника, первого заместителя директора ГРУ, вошел молодой человек. У него было неприятное веснушчатое лицо, высокие, сильно выгнутые брови, маленький нос и большие уши. У молодого человека были не по возрасту жесткие глаза и слишком циничный для его тридцати с небольшим лет взгляд. Молодой человек служил в Афганистане: там он проводил операции по подрыву мостов и некоторых зданий в Кабуле.

На нем была форма третьего отделения ГРУ, или спецназа. Спецназ — это отборные бригады ГРУ, занимающиеся шпионажем и терроризмом; в военное время они выполняют задачу по проникновению в тыл противника, обнаружению и уничтожению ядерных объектов, линий коммуникаций и других стратегических объектов, а также по уничтожению командного состава противника. Кроме того, спецназ обеспечивает поддержку многочисленных террористических группировок, обучает их и вооружает. В общем, войска спецназа являются самыми умелыми диверсионными формированиями в Советском Союзе.

Молодой человек был ведущим специалистом по взрывным и зажигательным устройствам. Он взял под козырек, и его начальник ответил ему, не поднимаясь из-за большого письменного стола, за которым открывалось огромное, от пола до потолка, окно.

Старший по возрасту и званию, генерал-полковник был седовласым человеком с аристократическими манерами белого офицера; китель его мундира был весь увешан медалями.

Как только взрывник сел, начальник положил на полированную поверхность стола небольшую квадратную бумажку.

Спецназовец взял записку и почувствовал, как у него кровь прилила к лицу.

На бумажке было только одно слово: «секретариат».

Молодой человек был секретно завербован в «секретариат» после афганских дел.

Он кивнул.

Затем он увидел, как генерал-полковник нагнулся и нажал ручку на панели стола: сейф. Когда сейф открылся, начальник достал из него большой конверт и положил на стол.

— Ваше самое главное задание, — прошептал начальник.

Взрывник взял конверт, открыл его и увидел, что внутри были отпечатки пальцев. Он взглянул на них и побледнел.

— Нет, — выдохнул он.

— Это исторический момент, — сказал генерал-полковник. — Для всех нас. Я рад, что вы займете в нем свое место.

35

Вашингтон

Утром, в начале одиннадцатого, Роджер Бейлис вошел в холл одного из роскошнейших старинных отелей Вашингтона, «Хоуп-Стенфорд Хоутел», и по восточному ковру, вдоль мраморных коринфских колонн и шелковых гобеленов XVIII века направился к столику регистратора. Бейлис перемолвился парой слов с регистратором и пошел к лифту.

Бейлис окинул холл нетерпеливым взглядом человека, не привыкшего ждать; когда подошел лифт, он вошел в него и нажал кнопку пятого этажа. На пятом этаже он вышел, пошел налево по коридору и остановился перед номером 547. В двери он нашел конверт, на котором была написана его фамилия. Нахмурившись, он вернулся к лифту и в нетерпении нажал кнопку вызова.

С лестничной площадки в конце коридора на Бейлиса смотрел Чарли Стоун.

«Пока все идет хорошо, — подумал Стоун. — Бейлис пришел один. Хорошо, может быть, все обойдется». Час тому назад Стоун позвонил Бейлису. Роджер Бейлис когда-то был одним из лучших студентов Элфрида Стоуна, и хотя служащий Национального совета безопасности слабо знал сына своего бывшего научного руководителя по аспирантуре, Чарли Стоун явно доверял Бейлису. Он доверял ему настолько, что решил обратиться к нему за помощью.

— Конечно, я знаю, что с вами случилось! — вскричал Бейлис по телефону. — Господи, ваш отец… — После долгой паузы, едва совладав с эмоциями, Бейлис продолжал: — Чарли, мне довольно много известно о твоем положении. Больше, чем ты думаешь… Нам надо поговорить.

— Да. И как можно скорее.

— Послушай, Чарли. Не пойми меня неправильно, но я бы не хотел, чтобы нас видели вместе. Понимаешь, работая в НСБ, я очень рискую…

— Хорошо, — прервал его Стоун. — Я вскоре перезвоню и назначу место встречи.

Конечно, Стоун уже подумал о том, где им лучше встретиться. Логичней было бы назначить встречу в общественном месте; общественные места, как показывает практика, являются наиболее безопасными. Но Стоун был в розыске. Он везде подвергался опасности. А Бейлис? Бейлис оставался под вопросом. Кто знает, действительно ли можно на него положиться? Без пятнадцати десять Стоун снова позвонил Бейлису и попросил его прийти в «Хоуп-Стенфорд» и спросить у регистратора, в каком номере его можно найти.

Регистратор за умеренное вознаграждение согласился выполнить просьбу Стоуна. Как и требовалось, он указал Бейлису номер — это был свободный номер. Подождав, пока Бейлис подойдет к лифту, и убедившись, что с ним никого нет, регистратор позвонил в номер человеку, которого он знал как г-на Тейлора, и сообщил ему, что Бейлис пришел в гостиницу один.

Регистратор — молодой человек, недавно окончивший колледж и собирающийся стать актером, — ничего не имел против. Г-н Тэйлор объяснил ему, что он был юристом по покупке и слиянию компаний и приехал в город для проведения важных переговоров, требовавших абсолютной секретности. «Осторожность никогда не мешает», — сказал Тэйлор. «Алчность, — шепнул регистратору юрист, незаметно сунув ему пятидесятидолларовую бумажку, — не знает границ».

В конверте, который Бейлис нашел в двери 547-го номера, был указан другой номер, 320, находившийся двумя этажами ниже; кроме того, Стоун извинялся за причиненные неудобства. «Без этого не обойтись», — решил Стоун: таким образом он получит больше времени, чтобы понаблюдать за Бейлисом и убедиться, что тот пришел один и за ним нет хвоста.

Естественно, чтобы спуститься на два этажа, Бейлис направился к лифту, а не пошел по лестнице; большинство посетителей гостиниц стараются пользоваться лифтом. Стоун был у 320-го номера на тридцать секунд раньше Бейлиса.

Войдя в номер, Стоун увидел светящуюся красную лампочку телефона. Он снял трубку, прослушал сообщение и с облегчением нажал на рычаг.

Двойная проверка: никто не ждал Бейлиса в холле гостиницы.

Значит, можно действовать.

Слава Богу.

Стоун оглянулся вокруг. Его порадовало роскошное убранство номера после грязной дешевой гостиницы и отчаянного бегства этих последних дней. Ему было приятно находиться среди старинной дубовой мебели, обшитых красным деревом стен, ворсистых полотенец с монограммами.

В дверь постучали, и Стоун, снова насторожившись, пошел открывать.

— Здравствуй, Роджер.

— Чарли! — воскликнул Бейлис, протянув Стоуну обе руки и сжав ладонь Стоуна. — Рад тебя видеть, вот только жаль, что при таких обстоятельствах. Я был удивлен, найдя в двери записку, что мне надо идти в 320-й номер. — Он быстро улыбнулся. — Ты очень осмотрителен. Не беспокойся. Я еще осмотрительнее. Я сделал так, чтобы никто не видел меня входящим в эту гостиницу. Уж этого мне совершенно не надо.

— Проходи.

Стоун подвел Бейлиса к ряду мягких кресел, ощущая за поясом тяжесть и холодок пистолета. Стоун знал, что пистолет защитит его, но он знал также, что лучше было не показывать, что у него есть пистолет. Он осмотрел Бейлиса, отметив, что на том был другой, вероятно, сшитый по заказу, темно-серый костюм сотрудника НСБ и до блеска начищенные туфли.

— Ты не убивал, — произнес Бейлис на выдохе, усаживаясь в кресло. — Это я знаю. Вопрос в том, чем я могу тебе помочь?

Стоун сел напротив Бейлиса.

— Давай начнем вот с чего: что ты имел в виду, сказав, что знаешь о моем положении больше, чем я думаю?

Бейлис кивнул в ответ и вздохнул.

— Я нарушу закон о государственной безопасности, если скажу тебе это, — начал он. — Я знаю, что таким образом я выдаю немало других тайн. Думаю, ты знаешь, что смерть твоего отца не была результатом обыкновенного насилия.

Стоун кивнул.

— Здесь что-то затевается. Какие-то политические акции. Что-то в очень крупных масштабах.

«Что-то затевается». Так говорил Армитидж.

— Что ты хочешь этим сказать, Роджер?

— Мне трудно говорить, Чарли. Я не знаю, с чего начать. — Последовала длительная пауза. — Ты один из звезд фонда «Парнас». Ты, несомненно, слышал о теории «большого крота», или резидента.

«Что он, черт побери, несет?»

Стоун начал неторопливо:

— Эту теорию в пух и прах разнесли, Роджер.

Стоун знал, что Бейлис имеет в виду теорию, в соответствии с которой на протяжении нескольких последних десятилетий в ЦРУ постепенно и методично внедрялся советский резидент; он работал хорошо, но не слишком, заводил друзей, но не слишком много. Вероятно, по теории он должен был жениться на американке, родить американских детей, ну, в общем, стать типичным американским отцом, который бы перекачивал в Москву наиболее секретную развединформацию США. Этого очень опасался покойный Джеймс Джизус Энглтон, долгое время возглавлявший отдел контрразведки ЦРУ; в 1970-е годы Энглтон буквально перевернул вверх дном все Центральное разведывательное управление в своем стремлении найти «крота», пока, в 1974 году, его не выгнал Уильям Колби.

Бейлис пожал плечами.

— Плод воображения гениального параноика, — сказал Стоун.

Бейлис подался вперед и заговорил спокойно и серьезно:

— На первый взгляд, это похоже на бредни человека, столь долго пребывавшего в нездоровом мире контрразведки, что разум его помутился. А на самом деле самая несокрушимая твердыня американской разведки насквозь прогнила.

Стоуну показалось, что его желудок внезапно превратился в кусок льда.

— Вы это что, серьезно? — проскрежетал он, качая головой. — Какое отношение все это имеет к моему отцу?

— Послушай, Чарли, я сейчас сказал тебе то, что не должен был говорить, и это не шутка. Дай слово, что все останется между нами.

— Обещаю.

— Если ты об этом заикнешься, я откажусь от своих слов. Нам кажется, что твоего отца, возможно, убили, чтобы никто не узнал, кто этот «крот».

— Русские? — Стоун подался назад.

— Не все так просто. Русские, но те, которые хотят, чтобы личность резидента оставалась в абсолютной тайне.

— Но мой отец просто не мог ничего знать, — прошептал Стоун.

— Твой отец знал что-то лишнее. Эта информация представляла для них явную опасность.

— Да ну, ерунда! — воскликнул Стоун, вскакивая на ноги. Он принялся ходить по комнате, пытаясь осмыслить все то, что он узнал за эти последние несколько дней, — то, что, казалось, теперь теряет всякий смысл.

— Но почему вы? Почему именно вам удалось так много узнать об этом?

— Почему? — повторил Бейлис, поворачиваясь в кресле так, чтобы видеть Стоуна. — Не знаю. Может быть, потому, что я случайно оказался на одной вечеринке. Может быть, потому, что я знаю одного русского дипломата.

— Не понимаю. — Стоун присел на край письменного стола, вдруг ощутив невероятную усталость.

— Я не могу вдаваться в подробности. Но я хочу, чтобы ты подумал. Подумал, Чарли. Они охотились не только за твоим отцом, но и за тобой. Что тебе известно? Может быть, ты вспомнишь что-нибудь, связанное с поездкой своего отца в Москву в 1953 году? Даже если это кажется тебе совсем незначительным воспоминанием.

Стоун покачал головой; его губы были сжаты. Он напряженно думал.

Бейлис теперь говорил со Стоуном удивительно мягко.

— Твой отец хотел, чтобы ты помог мне, — сказал он. — Элфрид Стоун очень любил свою страну. Он работал в Белом доме, его обвинили в предательстве, а он все равно любил эту страну, черт побери. И я думаю, он хотел, чтобы его сын сделал все возможное, чтобы помочь нам. Наша национальная безопасность, возможно, поставлена под угрозу. Могут погибнуть сотни людей, Чарли. Может быть, тысячи. Я не преувеличиваю, говоря, что на карту поставлено мирное сосуществование двух супердержав.

Стоун встал из-за письменного стола и, в задумчивости скрестив руки, направился в дальний угол комнаты. Все, что говорил Бейлис, не было лишено смысла. Это было похоже на правду.

— Если бы я мог, Чарли, я бы рассказал подробнее. В опасности не только Соединенные Штаты, но и Москва. Может быть, тебе что-то известно о каком-то документе или телефонном звонке, — настаивал Бейлис. — Хоть что-нибудь.

Стоун только вздохнул, нахмурился и покачал головой.

— Ты должен вспомнить, Чарли. Я хочу, чтобы ты поговорил кое с кем из наших людей. Ты должен рассказать все, что тебе известно. Это жизненно важно.

— Боюсь, что я не смогу это сделать, Роджер, — сказал Стоун, глядя на Бейлиса из противоположного конца комнаты. — Мне нужна твоя помощь, твоя защита. Но ты сам не знаешь, кто замешан в этом деле, кто нет. Тебя могли предать так же, как и меня. Мне очень жаль.

— Тебя везде подстерегает опасность, ты вынужден скрываться, убегать.

— Пока мне удалось выжить. Если ты мне поможешь, мне не надо будет больше прятаться.

— Будет лучше, если ты придешь. Позволь нашим людям позаботиться о тебе. Защитить тебя.

— Нет, извини.

— Только ради твоего блага, Чарли.

Стоун презрительно усмехнулся.

— Будешь настаивать? — переспросил он.

— Теперь, когда ты столько знаешь, очень опасно оставаться на виду. Тебе придется пойти со мной.

Стоун потер переносицу и утомленно прикрыл глаза.

— Не знаю, можно ли еще кому-нибудь доверять.

— Ты можешь доверять мне, Чарли. Ты знаешь это. Твой отец знал это.

— Я позвоню через несколько дней, Роджер, — сказал Стоун.

— Оставайся в номере, Чарли, — сказал Бейлис необычно резким голосом. — На самом деле, у нас нет выбора. — Он встал и неторопливо направился к двери, кажется желая преградить Стоуну выход. — Мы собираемся взять тебя.

— Я не согласен, — громко сказал Стоун, тоже продвигаясь к двери.

— Ты, наверное, не понимаешь, что происходит, — холодно ответил Бейлис. — Ты ставишь под удар такие вещи, о которых не имеешь ни малейшего представления. Черт возьми, речь идет о безопасности нашей страны. Я надеялся, что нам не придется прибегнуть к насилию. Ты не выйдешь за эту дверь. Давай сделаем все спокойно, Стоун.

— Почему ты так мягко ступаешь, Роджер? Ты мог бы поднять на ноги весь отель, окружить меня.

— Я бы больше хотел, чтобы ты добровольно пошел со мной. И кроме того… — Левая рука Бейлиса потянулась под пиджак.

Стоун инстинктивно потянулся к своему пистолету и тут он увидел, что Бейлис вытащил из-под пиджака небольшой квадратный предмет. Стоун улыбнулся, не теряя самообладания.

— Передатчик.

— Весь наш разговор, — заговорил Бейлис, — передавался на частоте 140 мегагерц. Наши люди здесь, за дверью, они только ждут моего сигнала. Ты неглуп, Стоун, но ты дилетант. — Все потуги Бейлиса оставаться в рамках приличий испарились. — Сдавайся. Ты у нас в руках. Очень жаль, что ты не хочешь сотрудничать с нами. — Теперь Бейлис говорил мрачным голосом. — Как жаль, что до этого дошло.


За дверью гостиничного номера послышалось скрежетание металла, и дверь широко распахнулась. Трое служащих «Фонда американского флага» с пистолетами ворвались в комнату.

— Господи, — произнес один из них.

Комната была пуста. Полнейшая тишина, если не считать доносившегося откуда-то низкого, почти неразличимого стона.

Они ждали, что Бейлис подаст сигнал, но передатчик почему-то замолк. Может быть, Бейлис отключил его. По прошествии десяти минут люди Бейлиса решили войти сами.

В номере они рассредоточились; один из них направился к закрытой ванной комнате. Казалось, что оттуда доносятся какие-то звуки. Он осторожно подобрался к дверному косяку и резким движением распахнул дверь.

В ванной, связанный лентами из полотенец, с кляпом во рту в бессознательном состоянии лежал Роджер Бейлис. На шее Бейлиса был петлей затянут змеевик душа.


Стоун слышал внизу шум улицы. Он стоял на широком гранитном карнизе, огражденном парапетом, на уровне четвертого этажа гостиницы.

За несколько секунд — у него было очень мало времени — Стоун осмотрел окно гостиничного номера. Кажется, там никого не было. Он разбил окно и оказался снаружи. Через пару минут Стоун добрался до гостиничной автостоянки и был таков.

Ускользнуть от Бейлиса оказалось не слишком трудным делом. Стоун сломал передатчик, стукнул Бейлиса по голове и связал его; он был гораздо сильнее Бейлиса. Но он не мог выйти из номера через дверь: там его ждали люди Бейлиса. У него не было выбора. Надо было уходить через окно. Так как это был третий этаж, Стоуну надо было карабкаться вверх, а это было легче и безопаснее, чем вниз.

На мгновение Стоун почувствовал страх, но затем пришло спокойствие. Совершенно спокойно он стал карабкаться вверх. Пустяки. Ширина карниза, должно быть, фута три. И еще парапет. Ерунда.

Стоун осмотрел часть орнамента на стене дома: химеры и завитушки, потемневшие от автомобильных выхлопов, выглядели достаточно крепкими. Тогда, схватившись за гранитные выступы, Стоун подтянулся и влез на верхний этаж.

Примерно через час Стоун припарковал свой грязно-желтый «фольксваген» на стоянке вашингтонского национального аэропорта. У Стоуна до сих пор кружилась голова. Он посмотрел в зеркало заднего вида и с облегчением вздохнул, убедившись, что выглядит достаточно презентабельно. Он не был похож на человека, скрывающегося от полиции; вот только руки были сильно поцарапаны.

Взяв в руку небольшой чемодан, Стоун услышал, как заключительное приглашение пассажирам занять места в самолете компании «Пан Ам», улетающего в Чикаго, эхом отозвалось в здании аэропорта. Если поторопиться, можно успеть на этот рейс; нет смысла ждать. Стоун ускорил шаг, не упуская ничего из виду, пытаясь осмыслить то, что наговорил ему Бейлис. Хаос в американском правительстве с целью разоблачить резидента, занимающего высокий пост в ЦРУ? Было ли сказанное Бейлисом правдой, хотя бы отчасти? «Что-то затевается», — сказал Стоуну Армитидж. Так ли это на самом деле?

Стоун вынул из своего багажа маленькую сумку и положил ее в камеру хранения. В сумке лежал пистолет, и хотя Стоуну очень не хотелось с ним расставаться, не было никакой возможности пронести его через детектор. Какие-то виды пистолетов можно было бы пронести, но не этот. А потом Стоун всегда мог найти пистолет, если это понадобится.

Расплачиваясь за билет, оформленный на вымышленное имя, Стоун подумал, что оружие понадобится ему очень скоро.

36

Москва

Шарлотта лежала в горячущей ванне. Поднимающийся от воды пар пряно пах эвкалиптом. Она положила в ванну немного минеральной соли, которая должна была воссоздавать эффект горячих источников европейских курортов минеральных вод: ослаблять мускульное напряжение, снижать усталость. В конце концов голова ее действительно прояснилась.

Бывают ситуации, когда понимаешь, что жить одной — действительно роскошно. И эта была именно такова. Купание в ванной в два часа ночи едва ли возможно, если живешь с кем-то. Уж во всяком случае вот такое, с включенной музыкой. Магнитофон в ванной играл успокаивающую сонату для гобоя Баха.

Она подолгу засиживалась на работе, ведь московское время отстает от нью-йоркского на восемь часов. Шарлотта страшно устала от напыщенных и чаще всего совершенно бессодержательных репортажей о том, как Москва готовится к встрече на высшем уровне, которых от нее требовали из Штатов. Это стало особенно раздражать сейчас, когда волна терроризма захлестнула город.

На этот раз бомба взорвалась на одной из станций метро. Это событие было важным само по себе, ведь терроризм — очень редкое явление в Москве. А в подобной ситуации, когда это произошло после убийства Борисова, дело становилось еще важнее.

Неужели это и в самом деле означало усиление оппозиции Горбачеву в советском правительстве? Убийство Борисова, пожалуй, да. Но бомба в метро? Тут что-то не сходится. Погружаясь в воду, Шарлотта старалась расслабиться, но мозг ее напряженно работал. В конце концов ее осенило.

Она вылезла из ванной, вытерлась и обернулась толстым махровым халатом пурпурного цвета.

Двадцать минут спустя она уже отпирала дверь офиса Эй-Би-Си, расположенного в том же доме, в котором была ее квартира.

Была половина третьего утра, в офисе было темно и пусто. Это было очень хорошо: Шарлотта хотела все хорошенько обдумать в одиночестве. Она включила свет, взглянула на работающий телетайп и села за свой стол. С тихим гулом горели флюоресцентные лампы. Качаясь на стуле и рассматривая потолок, она думала. В этот момент, как и всегда, сидя в таком положении, она подумала о том, где же установлены в этом помещении «жучки». Всем было известно, что корреспондентские офисы и квартиры прослушиваются. Она вспомнила одну историю. В ней говорилось о том, как корреспондент «Нью-Йорк таймс», сидя в полном одиночестве в своем офисе в новогоднюю ночь, вслух подумал, что, интересно, в такую ночь делают кагебисты. Спустя несколько секунд зазвонил телефон и, подняв трубку, парень услышал хлопок вылетающей пробки из-под шампанского.

Шарлотта встала, подошла к справочной библиотеке и нашла те материалы, которые она сама собирала еще в Америке перед отъездом в СССР.

Через несколько минут она обнаружила то, что искала.

В папке под названием «Терроризм в СССР» она увидела информацию об убийстве несколько десятилетий назад человека, который тогда занимал тот же пост, что и Борисов. Его фамилия была Миронов, он погиб при странных обстоятельствах во время авиакатастрофы. Тогда у власти был Хрущев. Он был назначен на должность именно Генсеком и имел серьезных врагов в КГБ.

Так что вполне возможно, что редактор был прав: может, и действительно в Кремле затевается какая-то важная интрига.

Затем Шарлотта обнаружила еще одну статью. Она была посвящена волне терроризма в Москве в 1977 году. 8 января 1977 года был произведен взрыв в московском метро. В результате было убито семь человек и ранено сорок четыре. За это преступление были арестованы трое армян-диссидентов. Позже их казнили, хотя их виновность в этом деле доказана не была. Многие политические комментаторы в то время высказывали мнение, что все это было подстроено советским правительством с целью дискредитировать диссидентское движение в стране. Возможно, что-то подобное происходит и сейчас? Особенно в такой ситуации, когда беспорядки вспыхивают практически во всех республиках Советского Союза.

Кто знает?..

Был кое-кто, кто мог бы подкинуть информацию. У Шарлотты был источник, и очень важный. Она его ценила, ведь он работал в КГБ. Шарлотта знала его только по имени — Сергей. Он тайно ненавидел организацию, на которую работал.

Это будет нелегко, но связаться с ним она все же сможет. Это займет у нее не один день. Но, возможно, ему что-нибудь известно, или он может подкинуть какую-нибудь ценную идею, или посоветует, где искать.

А тем временем у нее появилась, однако, еще одна проблема: как сделать репортаж о последних событиях? Как можно скрыть такое? Ни один советский чиновник не желал говорить об этом перед камерой. Было очевидно, что они еще не определили свою тактику в отношении средств массовой информации. Ходили слухи, что подобное не могло бы происходить, если бы не был серьезно болен председатель КГБ Андрей Павличенко. Шарлотта подумала, что в будущем она непременно постарается разыскать личного врача Павличенко и узнать о здоровье шефа КГБ из первых рук.


Утром того же дня Шарлотта, ее оператор Рэнди и продюсер Джил Хауи выехали на служебном «вольво» на любимую натуру Шарлотты: на набережную Москвы-реки прямо напротив Кремля.

Редкие снежинки падали в лицо и на пальто. Шарлотта прорепетировала свой репортаж, пометив в бумажке те места, которые она намеревалась произнести с наибольшей эмфазой. После этого была включена камера.

— Наконец-то советское информационное агентство ТАСС признало, что город потрясен волной терроризма, — сказала Шарлотта. — До сих пор советское правительство стремилось умалить значение происходящего, назвав взрыв в московском метрополитене «работой банды хулиганов и сумасшедших». В этой стране больше всего боятся нарушения общественного порядка, особенно сейчас, накануне встречи на высшем уровне. Один здешний чиновник заявил мне: «Да, в Советском Союзе не все гладко, но мы не поражены чумой терроризма, политических убийств и просто убийств, как Запад». Что ж, время покажет, насколько он прав. — Она сделала небольшую паузу и добавила:

— Шарлотта Харпер, корреспондент «Эй-Би-Си ньюс» в Москве.

«Ну вот, — подумала она на обратном пути, переезжая через Москву-реку, — еще один ничего не значащий репортаж».

«Ну, ладно, дайте только время», — пригрозила она про себя невидимым противникам.


Вечером следующего дня Шарлотта позвонила по данному ей бабушкой телефону. Она пыталась дозвониться уже несколько дней, но до сих пор безрезультатно. Там никто не брал трубку.

На этот раз ответил женский голос.

— Пригласите, пожалуйста, Соню Кунецкую, — попросила Шарлотта. Ее русский был беглый, но полностью скрыть свой акцент она не могла. А ей надо было сделать все, чтобы не испугать женщину.

После долгой паузы она услышала:

— Я вас слушаю.

— У меня для вас записка от вашего друга.

— От друга? — женщина была встревожена. — Какого друга?

— Я не могу сказать это по телефону.

— А кто говорит?

— Это очень важно, — сказала Шарлотта. Важно было не сболтнуть ничего лишнего. — Я только завезу записку. Но если вы заняты…

— Я… нет… А кто вы такая?

— Я прошу вас. Это не займет много вашего времени.

Воцарилась очередная долгая пауза, затем женщина ответила:

— Ну ладно, приезжайте.

И она, все еще колеблясь, дала Шарлотте свой адрес и рассказала, как доехать.

Оказалось, что Соня Кунецкая живет в другом конце Москвы, в одном из северных районов города, почти на конечной станции метро. Шарлотта не захотела ехать на своей машине. Автомобиль с номерами западного корреспондента был своеобразным магнитом для КГБ. Метро было переполнено. Она сошла на станции перед ВДНХ. Выйдя на улицу, Шарлотта увидела вдалеке неясно вырисовывающийся огромный обелиск и подумала, что он похож на самый большой фаллос в мире. Она находилась недалеко от бывшего дворянского поместья Останкино, в котором теперь был расположен телерадиоцентр. Территория вокруг станции метро была застроена редко.

Кунецкая жила в нескольких кварталах отсюда в огромном доме из красного кирпича с многочисленными подъездами. Этот полумодернистский комплекс наводил тоску. Дверь захлопнулась за Шарлоттой с таким грохотом, что она даже подпрыгнула. В подъезде было грязно, цементные стены были покрыты облупившейся голубой краской, сильно воняло мочой. Мимо Шарлотты прошмыгнул облезлый серый кот, у которого, как в ужасе заметила Шарлотта, не было глаз. Она чуть не вскрикнула и, поднявшись, нашла нужную квартиру.

Дверь была обшита дешевым коричневым дерматином с металлическими кнопками. Ее открыла маленькая женщина лет пятидесяти. В ее каштановых волосах светилась седина, но стрижка у нее была современная: «паж» с густой челкой. Она была одета в выцветший халат в цветочек. На носу были очки в стальной тонкой оправе.

— Проходите, пожалуйста, — пригласила она. — Я Соня Кунецкая, — женщина протянула худую руку.

— Шарлотта Харпер.

Хозяйка провела ее через темный коридор и ввела в гостиную, обставленную тяжелой и грубой мебелью. На одном из стульев сидел мужчина приблизительно Сониного возраста. Его седые волосы были зачесаны назад.

Шарлотта впервые в жизни видела такого страшного человека. Она собрала все свое мужество и взглянула ему в глаза. Лицо мужчины было изуродовано ужасным шрамом.

— Это мой друг Яков, — сказала Соня. Яков сидел с уверенностью человека, который был в этой квартире не гостем, а хозяином.

— Вы говорили, что у вас для меня записка, — напомнила женщина.

— О, возможно, я преувеличивала, — сказала Шарлотта. Она вспомнила, что Соня, как рассказывал Чарли, когда-то встречалась с Элфридом Стоуном. И что она как-то была связана с Уинтропом Леманом. — Я привезла вам привет от Уинтропа Лемана.

Женщина долго молчала, затем спросила:

— Кто вы такая?

— Я репортер «Эй-Би-Си ньюс». Меня попросили повидаться с вами.

Опять возникла долгая и неловкая пауза. Наконец Соня спросила:

— Может, вы хотите поговорить со мной наедине? Это Леман попросил вас позвонить мне? — Она явно была в отчаянии. Она была напугана. И ее друг — или муж? — чувствовал себя неловко. Что же происходит? Шарлотта пока ничего не понимала.

— Да, поговорить было бы неплохо, — ответила она, а сама подумала, что блуждает в темноте. Почему Соня так нервничает? — Вы давно знаете Лемана?

— Я познакомилась с ним в 1962 году, — начала женщина смущенно, но уже довольно спокойно и уверенно начала рассказывать историю, которую она, несомненно, рассказывала уже много раз. — Я тогда работала редактором в издательстве «Прогресс».

— Но как вам удалось познакомиться с таким влиятельным человеком, как Леман?

— Это произошло на приеме у Пастернака в Переделкино. Я была редактором томика стихов Пастернака, которые он перевел. Там был и Леман.

— В 1962 году? Пастернак, должно быть, был уже очень стар…

— О да… Ему тогда было уже больше семидесяти.

— А что Леман делал тогда в Москве?

Соня на мгновенье запнулась, будто придумывая ответ.

— Я точно не знаю. Он приезжает в СССР время от времени.

Но Шарлотта уже уцепилась за всю эту информацию, и она уже не собиралась отступать.

— Вы были редактором книги Пастернака в 1962 году, так?

— Да, именно тогда, — ответила Соня. — Бориса Пастернака… Вы, американцы, знаете его как автора «Доктора Живаго», но вы почти не читаете его стихов. Вы, например, читали?

Вопрос неловко повис в воздухе.

— Да, я читала, — наконец ответила Шарлотта. — И я считаю их очень талантливыми и красивыми. И на меня произвело огромное впечатление, что вы работали с таким человеком.

— Он считается величайшим поэтом нашей страны.

— Да, но в 1962 году его уже не было в живых. Боюсь, вы перепутали даты. Он умер в 1960 году.

— Это все было так давно, — тихо произнесла Соня. — Извините, возможно, я что-то уже забыла.

Но Шарлотта была уверена, что женщина сказала ей неправду.

37

Чикаго

Стоун приехал в Чикаго днем. Он был совершенно измучен постоянным напряжением и устал.

Бумаги из архива Лемана привели его к Армитиджу. Там же, в бумагах, он встречал и фамилию Пога.

Чарли пытался найти адрес Пога в телефонном справочнике, но там его номера не было.

Должно же быть какое-то решение!

Чарли купил в кафе аэропорта чашку кофе и пластикового вкуса бутерброд, который он медленно и задумчиво сжевал. Ему нужна была помощь специалиста, и он даже знал, у кого может ее получить. Имя всплыло как-то само по себе из глубин памяти в тот самый момент, когда он решил ехать в Чикаго. Именно там жила женщина, которую он знал со студенческих пор. Это была подруга Шарлотты, Паула Сингер, юрист. Точнее, она была помощником прокурора штата. А это значило, что она работала в контакте с чикагской полицией. Возможно, она могла бы помочь ему узнать нужный телефонный номер.

Паула жила в одной комнате с Шарлоттой в общежитии колледжа и дружила с ними обоими. Однажды, лет пять-шесть назад, она несколько недель жила в их нью-йоркской квартире: у нее была какая-то трагедия на личной почве, и она нуждалась в утешении и дружеской поддержке.

Ее помощь была бы неоценима, если бы она согласилась помочь. У нее, возможно, можно было бы остановиться на ночь.

Ее имени не было ни в его адресной книге, ни в досье: она не числилась среди его друзей. По крайней мере, одну ночь он мог провести у нее спокойно.

Стоун инстинктивно подозрительно осмотрел кафе. Он очень рассчитывал на помощь Паулы и ни в коем случае не должен был допустить, чтобы они выследили его на пути к ней. Слава Богу, найти ее оказалось несложно. Номер ее телефона был в телефонном справочнике. Она жила в северной части Чикаго, на Барри-стрит, населенной в основном молодыми и преуспевающими людьми. Когда Стоун днем приехал туда, ее, конечно, не оказалось дома. Ему пришлось подождать. Он долго сидел в кафе, пока официантка не дала ему понять, что его присутствие тут дольше нежелательно.

Паула появилась только около девяти часов вечера. На ней был отличный деловой костюм, черное пальто и туфли спортивного стиля. В колледже она неизменно ходила в простом хлопчатобумажном свитере, вельветовой юбке и гамашах. Сейчас же она вся была просто пропитана высоким профессионализмом.

С трудом удерживая портфель и пачку газет, Паула вставила ключ в замок. Чарли стоял в темном углу, и она его не заметила.

— Паула, — тихо позвал Стоун.

Она вздрогнула и выронила портфель.

— Боже, кто тут?

— Чарли Стоун.

Она посмотрела в его сторону и наконец разглядела его.

— О Боже… Это ты… — Особого удовольствия в ее тоне он не услышал. Она явно была напугана. — Пожалуйста, не надо…

И тут он с ужасом понял, что происходит.

— Ты слышала… Паула, это ложь. Ты же меня знаешь. Ты должна мне помочь. — Он старался скрыть отчаяние, но оно прорвалось. — Помоги мне, Паула.

Она медленно отперла дверь и впустила его в квартиру.


— Ты что-нибудь ел?

— Нет.

— Ну-ка, дай я посмотрю, что у меня есть в холодильнике. — Ее первоначальный ужас сменился настороженным великодушием. Видимо, Чарли убедил ее в своей невиновности. Она даже сама предложила ему остаться у нее. — Вообще-то я дома не готовлю.

Кухня была крошечная, в стенке было проделано окошко для сервировки стола в комнате. У противоположной стены стояла стойка и высокие стулья. Все это напоминало Чарли обстановку шоу Мэри Тайлер Мур. Он стоял рядом с Паулой, стараясь не мешать ей скорбно смотреть в пустой холодильник. В конце концов она отыскала замороженный обед: цыпленка.

— Да, ничего особенного у меня, конечно, нет. Но я надеюсь, ты не откажешься разделить со мной этого цыпленка. — Паула включила микроволновую печь. Она старалась казаться спокойной, но была встревожена. — Выпьешь чего-нибудь? У меня, правда, ничего хорошего нет. Вина нет. Виски только.

— Отлично, Паула. Слушай, Паула, мне нужен номер телефона и адрес, которых нет в телефонной книжке. Завтра же утром. Ты ведь можешь это сделать?

Она налила ему и себе виски.

— Слушай, — неуверенно сказала она. — Я не знаю, как сказать… Я слышала о том, что случилось. Об убийстве, обо всем… Газеты пишут, что ты в бегах. Об этом все говорят.

Чарли заметил, что она старается стоять подальше от него.

— Надеюсь, ты не веришь всему этому?

— Я не знаю, что и думать. Если ты говоришь, что это вранье, то я поверю тебе. Но мне нужны факты. Например, что ты сейчас делаешь? И почему ты здесь? Я так поняла, что ты тут прячешься.

— Только одну-две ночи, — ответил Стоун. — Только до тех пор, пока я найду одного человека. Я не хочу доставлять тебе особых хлопот. Поверь мне. Но о тебе неизвестно как об одном из моих друзей…

— Спасибо.

— Да нет, я не это хотел сказать. Ну, ты меня поняла.

— Да. Но от кого ты скрываешься? Что же на самом деле произошло, Чарли?

Загудела микроволновая печь. Паула вынула поднос с курицей. От мяса поднимался ароматный пар. Девушка аккуратно разделила мясо на две половины, порцию для Чарли положила на тарелку, сама же принялась есть с подноса. Они ели, запивая еду виски и сидя очень близко друг к другу, почти касаясь друг друга коленями.

Он не сказал ей о том, что работал в «Парнасе», в ЦРУ. Она была уверена, что он служащий госдепартамента США, и Чарли не стал разубеждать ее. Его рассказ был сильно смягчен, но и в таком виде он потряс девушку до глубины души. Что-то в ней изменилось. Она говорила теперь тихо, голос ее дрожал от злости. Она перестала есть и смотрела на Чарли.

— Боже… Если все это правда, то это просто кошмар…

Чарли, глядя в стакан с виски, кивнул.

— Стоун, я узнаю телефон. У меня есть знакомый. Один из полицейских, с которым я однажды работала на снятии свидетельских показаний. Очень серьезное было дело… Вождение в пьяном виде. Ну так вот, он отличный парень. И ради меня в лепешку разобьется, я думаю.

— Это отлично.

— Да… Женат, имеет восьмерых детей. Так что не так уж и отлично. У него друг работает на телефонной станции, если хочешь знать. Сейчас все полицейские стараются обходить всю эту бумажную канитель с запросами и т. д. и т. п. Все это дерьмо.

Стоун, позволив себе слегка расслабиться, улыбнулся. Эх, старушка Паула все такая же грубиянка. В колледже она была прямой, бескомпромиссной и зачастую довольно обидно язвила. В юности она была совершенно бесполой. Теперь она сильно изменилась, но осталась такой же прямолинейной. Двенадцать лет назад это была толстушка с пухлыми щеками, карими глазами и длинными каштановыми волосами. Теперь она была намного худее, волосы были коротко подстрижены и мягко лежали вокруг лица. Она превратилась в привлекательную и очень сексуальную женщину.

— Слушай, Паула, а тебе нравится твоя работа?

— Да, Стоун, мне она нравится. Мне очень нравится зарабатывать двадцатую часть того, что имеют мои друзья, занимающиеся частной практикой, — ответила она. Но тут же смягчилась и продолжила: — Но я действительно люблю ее. Очень.

— Ты, наверное, много работаешь.

— Да уж, черт побери. Иногда просто мозгами можно двинуться. Едва успеваю опрашивать свидетелей. У прокурора штата несколько помощников. А что мы можем? Обвинение? Черта с два! Если ты точно знаешь, что мерзавец виновен, но доказательств недостаточно — все, забудь об этом. Можешь быть свободен.

Чарли слушал ее с улыбкой. Он понимал, что она старается отвлечь его от печальных мыслей.

— А кроме того, это место… где я работаю… сильно смахивает на концлагерь. Точно. Огромное и ужасное здание криминального суда на 29-й улице. Металлодетекторы, охранники с оружием, направленным на тебя с вышек.

— Мило. Но ты же не идешь против совести, Паула? Ты приносишь пользу. Я имею в виду, ты же не защищаешь корпорации, сбрасывающие отходы в реки?

Паула преувеличенно печально вздохнула.

— Приходится иногда. Ты же знаешь меня, я вечно лезу на рожон. Не так давно я взялась за одно дело. Вопреки совету судьи, вопреки всем. Мой босс советовал мне отступиться. Деревня Патрицио, штат Иллинойс. Изнасилование. Местный судья обвинялся в изнасиловании тринадцатилетней девочки. И, черт побери, он действительно сделал это, Чарли. Я точно знаю. Но у чертова судьи масса друзей-«шишек». И все эти большие люди свидетельствовали в его пользу, включая мэра и даже епископа. Шеф советовал мне подвести дело под какое-то более мягкое обвинение… под оскорбление действием, например. Чтобы избежать безнадежного процесса. Он считал, что у нас не слишком сильные доказательства, что присяжные не примут их. И я так и сделала. Понимаешь? Я сделала все, чтобы только упрятать этого мерзавца за решетку. Я сказала присяжным, что они должны дать мне теперь то, что я прошу.

— И?

— И я проиграла.

— Мне очень жаль…

— Да, мне тоже. — Паула вновь наполнила стаканы. — Слушай, а как там Шарлотта? Она, кажется, сделала неплохую карьеру? Телевизор нельзя включить, не увидев ее репортажа.

— Да, это так.

— И вы… Не знаю, как сказать, но, когда я разговаривала с ней год назад, она…

— Мы живем врозь, Паула. Но мы все еще женаты, я надеюсь.

— Я рада это слышать, — сказала она, хотя и не очень убедительным тоном. — Кто бы мог подумать, что она окажется таким молодцом… Ты знаешь, о чем я. — Она медленно покачала головой.

— Да, она действительно молодец.

В ее комплиментах Шарлотте была какая-то двусмысленность. Неужели они все еще были соперницами?

По мере того, как виски разливалось по пустому желудку Стоуна, он находил Паулу все привлекательней и привлекательней. И он подозревал, что она чувствует то же самое по отношению к нему. Вполне возможно, он всегда нравился ей.

— А знаешь, — сказала она, делая большой глоток виски, — когда вы в колледже занимались любовью, я ведь очень часто все слышала.

Она глядела на него вызывающе. Их лица разделяло лишь несколько дюймов. Не было ни малейшего сомнения, о чем она думала. Он приблизил свои губы к ее, она сделала то же. Они поцеловались. Минуту спустя она оторвалась от него и провела рукой по его голове.

— Мне всегда нравились твои кудри, — прошептала она.

— Я, кажется, начинаю их терять, — хрипло отозвался он. — Послушай, Паула… — Его ноздри улавливали аромат ее духов, что-то мускусно-коричное. Она скинула пиджак. Он видел ее большую грудь сквозь тонкую шелковую блузку. Соски торчали. Ему безумно захотелось увидеть ее голой. Это желание смутило его.

— Паула, мы не должны этого делать.

— Думаешь, Шарлотта живет там как монахиня? — прошептала Паула в самое ухо Чарли. Ее рука уже лежала на его возбужденном члене. В какой-то момент Чарли чуть не свалился со стула.

Он ничего не говорил, чувствуя вину и нерешительность, но, возвращая ей поцелуй, засунул язык глубоко ей в рот, ощущая его мягкость и тепло.

— Эй, Чарли, а я очень рада, что ты появился, — прошептала девушка. И они встали и пошли в другую комнату.

Подойдя к кровати, она расстегнула его ремень и опустила все еще холодную руку ему в трусы, на член. Он стоял, не дыша, и слышал ее тяжелое дыхание. Расстегнув ее блузку, он любовался ее возбужденными сосками, большими коричневыми дисками. Он прикоснулся к ним губами, чувствуя одновременно вину и огромное удовольствие, какого он уже давно не ощущал.

Вашингтон

Первый секретарь посольства СССР в Вашингтоне, округ Колумбия, Александр Маларек приехал в свой офис необычно рано. Он налил себе чаю из старинного серебряного самовара, стоящего в углу кабинета, и сел за стол, чтобы просмотреть пришедшие из Москвы за ночь телеграммы.

Как советский резидент в США, он курировал все кагебистские операции в этой стране, которые теперь, во времена гласности, сводились к получению новых технологий. Ему помогали четыре других резидента в Нью-Йорке и Сан-Франциско.

Но последние недели он занимался делами, о которых его коллеги по КГБ никогда не знали.

Маларек не считал себя предателем. Он был верным слугой Советского государства: он любил свою страну и был верен ей. Да, он твердо верил, что помогал спасти свою великую Родину.

Но ему очень не нравились его американские коллеги, этот «Санктум». Они были слишком нерешительны в своем стремлении ввести своего человека в самый центр политической жизни в СССР.

Будучи резидентом, он управлял сетью нелегальных агентов, разбросанных про всей стране. Работа этих людей курировалась 8-м управлением КГБ, группой С, ответственной за организацию политических убийств и саботажей. Эти люди прошли очень серьезную подготовку в подмосковных центрах, получили подложные паспорта и были переброшены в США. Здесь они занимались какой-нибудь скромной работой и время от времени встречались со связными из Москвы. Эти люди обходились управлению очень дорого, и использовать их приходилось очень осторожно. Зачастую под прикрытием деловых поездок они выполняли задания на Среднем Западе.

Некоторые из них работали сегодня не на КГБ, а на «секретариат». А это означало, что в случае необходимости они могли совершить и самое страшное. Убийство.

Во всем мире считается, что ни советские, ни американские агенты уже не прибегают к таким мерам. Собственно говоря, делается все возможное для того, чтобы избежать подобных акций. Ведь все боятся разоблачений, которые могут привести к серьезным политическим последствиям.

И все же убийства по политическим мотивам продолжаются. И с советской, и с американской стороны. Когда возможно, эту работу поручают доверенным лицам: служащим Кубинской службы безопасности или американским уголовникам. Но «секретариат», однако, не мог посвящать в свои дела посторонних. Ведь это была структура, существование которой тщательно скрывалось и от Вашингтона, и от Москвы, и от КГБ.

В половине девятого в дверь кабинета постучали. Пришел помощник Маларека по связям с общественностью, одновременно выполняющий обязанности ответственного за политическую разведку. Это был невысокий лысеющий человек с седыми усами. Звали его Семен Сергеев. Он был моложе Маларека на несколько лет, но всегда был как-то напуган и казался гораздо старше. Он тоже был членом «секретариата».

Сергеев был очень серьезен.

— Об Армитидже уже позаботились, — сообщил он, усаживаясь на стул.

— Все было сделано чисто?

Сергеев рассказал все подробнее, Маларек довольно улыбнулся хитроумию и ловкости операции.

Незадолго до этого Малареку стало известно, что заместитель госсекретаря Армитидж сделал запрос на одно секретное досье. Маларек быстро распорядился, и проблема была устранена с проворностью, которой он и не ожидал от своего агента.

Он немного помолчал, задумчиво поглаживая лацканы своего отличного американского твидового костюма.

— Какое именно досье запрашивал Армитидж? — наконец спросил он Сергеева.

— Досье агента ФБР в отставке Уоррена Пога.

Маларек удивленно поднял брови. Он узнал это имя, ведь он знал практически обо всех, кто хоть как-то был замешан в это дело.

— Возможно, наш объект попытается встретиться с этим человеком.

Сергеев ответил:

— «Санктум» не считает это обязательным, но возможности такой не исключает. Сегодня же там поставят наблюдателей.

— Наблюдателей будет недостаточно. Если этот человек каким-то образом встретится со Стоуном, его придется немедленно убрать. Даже если он уже с ним говорил. Но чтобы все было чисто. Ничто не должно указывать на нас.

Сергеев мерно кивал.

— Да, все будет сделано.

— И Стоун… — рассеянно продолжил Маларек, но не закончил и замолчал. Сергеев и так отлично знал, что многолетняя работа влиятельнейших людей двух супердержав не должна быть сведена к нулю одним-единственным отчаявшимся человеком, о месте нахождения которого на данный момент не было известно ровным счетом ничего.

38

Москва

Стефан Крамер собирался взорвать свою последнюю бомбу. Материалов, полученных им от Федорова, осталось на один раз. Сегодня у Стефана был свободный вечер, — как водитель «скорой помощи», он обычно работал по вечерам, — и они с Яковом сидели в убогой комнате в коммунальной квартире, собирая самую элементарную бомбу: несколько кусков динамита, подсоединенные к капсюлю-взрывателю. Фактически работал один Стефан, а Яков просто сидел рядом на софе.

Комната была очень простая и бедная: софа на старом синем половике, покрытая вытертым красным покрывалом стол, пара стульев. Стены были выкрашены в блеклый болотный цвет.

— Стефан, — вдруг сказал Яков, — мы делаем ошибку.

— Почему?

— С каждой бомбой возможность того, что нас схватят, возрастает колоссально. Милиция и так нас наверняка уже ищет.

— Если я буду так же осторожен…

— Нет, Стефан. Мы оба устали. А власти никак не реагируют. Никак. Абсолютно. Абрам все еще в психушке.

— Наберись терпения. Это же все не сразу делается.

Яков пожал плечами.

— Слушай, ты должен переехать с этой квартиры. Постарайся подыскать что-нибудь получше. У нас есть лишняя комната, ты же знаешь. Ты бы мог опять переехать к нам…

— Политбюро медленно соображает, — продолжил Стефан. — Они же должны иметь время переругаться между собой. И надо послать им еще одно письмо. Но я думаю, что мы не должны угрожать им выходом на улицу со своими требованиями. Мне кажется, что в этом случае возможность освобождения Абрама только снижается. Пусть все будет в секрете, вот тогда правительство будет бояться огласки.

— Не знаю… — проговорил Яков.

— Отличная получилась бомба, — заявил Стефан, показывая отцу только что сделанный механизм.

Но Яков покачал головой и сказал:

— У меня очень плохие предчувствия.


В тот же день, ближе к вечеру, одетый в рабочий синий комбинезон, позаимствованный им у соседа, Стефан пересек площадь Свердлова и подошел к боковому входу огромного здания с портиком — Большого театра. Входов было много, днем они не охранялись. Стефан вошел в один из них. В синем комбинезоне и простом сером пальто он был похож на курьера и никого не заинтересовал. В руках он нес картонную коробку с пачкой бумаг, которые могли показаться новыми программками. На самом же деле это были бракованные бланки, которые он только что подобрал у одной из урн.

— Мне нужны актерские уборные, — грубовато обратился он к проходившему мимо него по коридору человеку. — Можете показать, где это?

Тот рассказал, и очень скоро Стефан нашел холл, из которого множество дверей вели в гримерные. Вокруг никого не было видно, и Крамер начал одну за другой открывать эти двери. Если бы его кто-нибудь засек за этим делом, он бы сказал, что ему надо отдать коробку администратору, которого он никак не может найти. Вторая же дверь была незаперта, в комнате никого не было. Стефан быстро обыскал гримерную, и очень скоро его сердце екнуло: он обнаружил то, что искал. На маленьком столике лежал служебный пропуск одной из балерин: маленькая красная книжечка с золотым гербом. Крамер быстро засунул ее в карман, схватил свою коробку с бланками и вышел в холл. Мимо, не обратив на него ни малейшего внимания, прошли две балерины в пачках и пуантах. Часть операции прошла успешно, и это было неудивительно. Артисты в гримерных не слишком аккуратны со своими документами.

В тот же вечер Стефан пришел к Большому театру опять.

Бомба, принесенная им, была не очень мощная, но в огромном театре она, конечно, наделает много шуму. Она была маленькая, всего два сантиметра на восемь, поэтому Крамер без труда спрятал ее в большом букете, завернутом в целлофан.

Конечно, при детальном рассмотрении ее было бы совсем не сложно обнаружить, но Стефан рассчитал все так, что времени для этого ни у кого не будет. Ему поможет служебный пропуск: он будет действовать как служащий театра, которому поручили вручить букет какому-нибудь важному чиновнику. Скажем, презент от директора театра.

По вечерам Большой театр сказочно освещен, его портик сияет янтарными огнями. Над главным входом с восемью колоннами установлена прекрасная статуя Аполлона в колеснице. Войдя в здание, зритель попадает в роскошный зал, отделанный золотом и бархатом, рассчитанный на три тысячи мест.

Простые русские люди редко попадают на представления в Большом театре. Для этого они должны часами стоять в длинной очереди, ожидая, что с какого-нибудь билета снимут бронь. Поэтому зрительская аудитория состоит в основном из иностранных дипломатов и высокопоставленных советских чиновников: членов ЦК, Верховного Совета СССР, КГБ, народных депутатов. Очень часто театральные ложи занимают семьи членов Политбюро.

На улице было холодно, шел дождь. Стефан сидел в машине до тех пор, пока толпа перед входом рассеялась. Наконец прошли даже опоздавшие. Он вышел из автомобиля. На Стефане был все тот же синий комбинезон, в руках он нес большой букет. Подойдя ко входу, он предъявил служебный театральный пропуск толстой женщине, сидевшей на стуле у двери. К счастью, на таких документах не бывает фотографий.

За несколько минут до этого, еще сидя в машине, он установил взрыватель. Не возиться же с ним на глазах у изумленной публики в холле. Стефан высчитал, что теперь у него есть десять минут. Ровно через десять минут букет взорвется. Он рассчитывал потратить одну минуту на проход в театре и две — на то, чтобы найти место, где оставить букет. В идеале он задумал положить бомбу в одну из пустых зарезервированных лож какого-нибудь запаздывающего босса. Такие места чаще всего были, хотя билет купить было практически невозможно. И одну минуту Стефан оставлял себе для того, чтобы смотаться из театра. И тут произойдет взрыв.

Но женщина со свиноподобным лицом нахмурилась.

— Задержитесь-ка, — подозрительно приказала она. — Для кого цветы?

Стефан ответил грубым тоном человека с самого дна общества.

— Для одной большой задницы из министерства. Я почем знаю. Он, по-моему, хочет всучить его приме-балерине после спектакля.

Как любая бабуля, эта была просто помешана на соблюдении правил. Она спросила:

— А почему ты не воспользовался черным ходом?

Стефан посмотрел на нее. Прошла уже почти минута. Скорее же, старая сука, ну, скорее! Или мы оба взлетим на воздух!

— Слушайте, я тороплюсь, — сказал он. — Этот человек заказал цветы еще вчера, понимаете?

Старуха медленно погрозила ему толстым пальцем и медленно пошла к другой билетерше, посоветоваться, как поступить.

Сердце его бешено колотилось. Он почти физически ощущал, как кислота внутри бомбы проедает путь к проволочке, укрепленной на расстоянии волоска от взрывателя.

— Ну ладно, проходи, — наконец разрешила старуха.

Стефан быстро прошел через главный вход, поднялся на два этажа по покрытым дорожкой ступеням и подошел к первой попавшейся ложе. Заперто!

Конечно! Он не учел одной важной детали: если ложа не занята, ее просто не отпирают! И теперь он стоял здесь, держа в руке бомбу, которая должна была взорваться через пару минут.

Он в отчаянии побродил по холлу и дернул за ручку соседней двери. В этой ложе было полно людей: хорошо одетый мужчина, его толстая жена и трое прилизанных детей. Крамер, надеясь, что они его не заметили, захлопнул дверь. Он побежал к следующей ложе, затем к следующей, еще к одной…

Только пятая дверь оказалась незапертой… и, слава Богу, в ложе никого не было! Очевидно, человек, заказавший ее, предупредил администрацию о своем опоздании, и они держали места наготове. Стефан встал на колени, подсунул букет под кресло и закрыл дверь. Он бежал вниз по ближайшей лестнице, сердце его билось с такой силой, что он боялся потерять сознание.

Он думал о том, что должен как можно скорее выбраться отсюда. Но бежать было нельзя. Это возбудит подозрение окружающих. Он должен спокойно подойти к выходу и пройти мимо одной из старух. Боже, помоги! Стефан молился, хотя не делал этого уже очень давно.

Вот он, выход! У двери на складных железных стульчиках сидели две бабки. И в тот момент, когда он кивнул им, Стефан услышал ужасающий взрыв в зале театра. За ним послышались крики ужаса, страшный шум, визг.

Он не мог больше сдерживать себя. Проскочив через двери, Крамер вылетел на улицу. За спиной он слышал крики старух, но, не оборачиваясь, подбежал к машине, сел в нее и влился в вечерний поток машин.

39

Чикаго

Уоррен Пог был вполне доволен своей жизнью. Раньше он всегда страшно боялся отставки. То, что ему когда-то придется остаться без дела, пугало его. Но, как оказалось, отставка — не такая уж плохая вещь. Он прослужил в ФБР сорок четыре года, и они, оценив это, дали ему довольно большую пенсию.

Другие его друзья-пенсионеры сидели по домам и смотрели телевизор. И постоянно на что-нибудь жаловались. Но Пог вел очень деятельный образ жизни. Он сейчас был активнее, чем когда-либо. Его жена Фрэн тоже раньше страшно боялась этого времени, но теперь и она была довольна. Муж ухаживал за лужайкой перед домом, работал в саду и вообще содержал в большом порядке их дворик на Моцарт-стрит, в самой северной части Чикаго. Этот район назывался Роджерс-парк. Кроме того, Уоррен играл в гольф и даже начал заниматься теннисом.

А еще он летал. Во время второй мировой войны Пог служил в авиации и на всю жизнь влюбился в самолеты. Это было сорок лет назад. А теперь, уволившись из ФБР, он скинулся с друзьями и купил одномоторный четырехместный «Пайпер эрроу».

И раз в неделю, по субботам, он на нем летал. А сегодня как раз и была суббота. Значит, пришло его время. Пора. Он позвонил в службу контроля за воздушными линиями и заказал взлетно-посадочную полосу.

Пог поднял самолет на высоту двадцати пяти тысяч футов, резко повернул направо, еще раз направо, еще раз. Полный круг. Внимательно наблюдая за стрелками высотомера, он снизил высоту и спланировал вниз. За секунду до приземления Пог приподнял нос машины, поэтому задние колеса коснулись земли первыми.

«Чистая посадка», — удовлетворенно подумал он. Введя самолет в ангар, Пог аккуратно поставил машину нос в нос, крыло в крыло с другими. Выключив мотор и все приборы, он вылез на землю.

Он думал о своей единственной дочери Лори. Ей было уже тридцать два года, а она все еще не была замужем. Сегодня вечером она должна была приехать к ним на несколько дней, погостить. Он размышлял о том, сможет ли он наконец собраться с духом и сказать ей, что следует уже остепениться, найти мужа и завести семью.

Уходя из ангара, Пог попрощался с механиком Джимом и сел в машину. Полчаса спустя он был уже дома и поставил автомобиль в гараж.

Он подумал о том, что надо бы перекрыть крышу.


Пог был заядлым курильщиком. Его хриплый и низкий голос напомнил Чарли голос одного из персонажей шоу «Перри Мэнсон», хотя он никак не мог вспомнить, какого именно.

Бывшему агенту ФБР было на вид лет шестьдесят. Он был очень толст, над кожаным ремнем крышей нависал огромный живот. Его жена была маленькая и хрупкая женщина с пепельными волосами. Она спустилась к ним только на секунду: чтобы поздороваться, а затем снова поднялась на второй этаж смотреть телевизор. Дом Погов был крошечный, с аккуратной живой изгородью и лужайкой перед ним.

Паула узнала телефон Пога первым делом, сразу, придя в офис. Она ушла из дому задолго до того, как Чарли вылез из постели. Возможно, потому, что оба они чувствовали неловкость за вчерашнее.

Затем Чарли позвонил Погу и наврал, что вместе с директором ФБР работает сейчас над книгой о самых великих подвигах этого ведомства. И он хочет встретиться с Погом. Стоун рассчитал все так, чтобы Пог не мог кому-нибудь перезвонить и уточнить все это, сказав, что через два часа у него самолет и что разговор не займет у бывшего агента ФБР много времени. И, на его удивление, Пог согласился.

— Я согласен, — говорил он, широко улыбаясь, снимая целлофановую обертку с пачки «Мальборо» и вытаскивая сигарету, — при Гувере ФБР действительно было сборищем героев. Не чета нынешним толстозадым лодырям. Вы понимаете, что я имею в виду.

Стоун, дружелюбно улыбаясь, кивнул. Надо терпеть. Минут десять-пятнадцать придется терпеть это. Вот он сидит здесь и слушает разглагольствования человека, который много лет назад ездил в Москву шпионить за его отцом. Он же подтасовал свидетельства и отправил Элфрида Стоуна на федеральное судилище. А теперь Чарли приходится дружески болтать с этим мерзавцем, будто они были лучшими друзьями.

Наконец Чарли нашел возможность направить разговор в нужное ему русло. Он спросил между прочим, не помнит ли Пог деталей знаменитого дела Элфрида Стоуна. И не имел ли он чего-нибудь общего с этим делом.

— Не имел ли чего общего? — переспросил Пог. — Да я практически в одиночку его провернул!

— Я просто потрясен, — с улыбкой проговорил Стоун. «Вот сволочь!» — Так это вы засекли этого Стоуна на встрече с русской шпионкой в Москве?

Пог скромно потупил взгляд и ровно вздохнул.

— Да-а-а, — протянул он, озираясь, будто комната была полна взволнованными слушателями, и делая жест дешевого оратора. — Я занимался почти восьмьюстами дел. А об этом я помню все до мельчайших подробностей. Именно благодаря ему я превратился из простого полицейского в довольно большого человека. Я входил тогда в группу шпионажа по СССР. Мы следили за коммунистической шпионской сетью, в которую входили Клаус Фачс, Розенберги, Элфрид Стоун, начиная с того времени, как расшифровали советские коды во время второй мировой войны. Я тогда только-только закончил университет. Как только мы получили сведения о том, что помощник Лемана едет в Москву, мне было приказано следовать за ним. Я должен был узнать, не встречался ли он в СССР с одной женщиной, с которой когда-то виделся его босс. — Пог улыбнулся, от его губ поднялся клуб сигаретного дыма. Хотя то, что он говорил, никакой тайной давно не было, вид у него был самый важный и таинственный. — Вам ведь известно, кто такой Уинтроп Леман?

— Да. Но вот кто такой Федор Дунаев?

Это имя Чарли встретил в одном из документов из архива Лемана. Пог когда-то допрашивал этого человека.

Бывший агент выдохнул большой клуб дыма и закашлялся сильным сухим кашлем.

Он смотрел на Чарли, застыв с сигаретой в руке. Десять, двадцать, тридцать секунд. Наконец он спросил:

— Кто вы такой?

— Я же вам сказал. Я…

— Кто вы такой?! — закричал Пог. — Не пишете вы никакой истории ФБР!

— Ладно, — спокойно сказал Стоун, не шевелясь. У него был пистолет. Будет ли умно вытащить его прямо сейчас? Пог может оказаться серьезным противником. — Ладно, вы правы. Я не пишу историю ФБР. Я извиняюсь, что пришел к вам под этим предлогом.

— Вы чертов федеральный…

— Я не федеральный. Я сын Элфрида Стоуна.

Лицо Пога исказилось. Он сломал одну сигарету в большой стеклянной пепельнице в форме звезды, сразу зажег другую.

— Только попробуйте что-нибудь мне сделать, — угрожающе произнес он.

— Я и не собираюсь. Поверьте мне, я понимаю, вы только выполняли свою работу. Я ни в чем не обвиняю вас.

— Проваливайте из моего дома! — прорычал Пог.

— Вы допрашивали человека по имени Федор Дунаев. Мне надо знать, кто этот человек. Он русский? Эмигрант? Перебежчик?

— Убирайтесь из моего дома! — прорычал Пог.

— Нет, пусть он останется.

Это сказала его жена. Она, крепко держась за перила, стояла на покрытой ковром лестнице. Чарли понял, что она давно уже слушает их разговор.

— Фрэн, иди к себе, — приказал Пог, тыкая в ее сторону сигаретой. — Это все не твое дело.

— Нет, Уоррен. Ты должен поговорить с этим человеком.

— Черт побери, Фрэн, ступай наверх! Это тебя не касается.

Жена Пога, все так же крепко держась за перила, начала медленно спускаться вниз.

— Нет, Уоррен, — повторила она. — Ты чувствуешь вину за дело Стоуна на протяжении многих лет. Ты ведь знаешь, его не за что было сажать в тюрьму. Но ты долгие годы держишь это в себе.

— Фрэн, — уже более мягко начал Пог.

Она перебила его:

— Ты ведь знаешь, что тогда, в пятидесятых, ты совершил страшную ошибку. Ты засадил в тюрьму невиновного. Это же противоречило твоим принципам. Тебе всегда было стыдно за это. Так рассчитайся же сейчас, Уоррен. Здесь сын этого несчастного человека. Уоррен, расскажи ему все, что он хочет знать!

— Фрэн, оставь нас, — попросил Пог.

Она так же медленно, как и спускалась, поднялась вверх по ступеням.

И Уоррен Пог, совершенно потерянный и разбитый, не глядя на Чарли, начал говорить:

— Федор Дунаев — это перебежчик из службы госбезопасности Сталина. Сейчас живет в Париже, — он говорил монотонно, будто сам процесс проникновения в давно похороненные в памяти дела и события был болезненным для него. — Не думаю, что то, что я вам рассказываю, как-нибудь поможет вам.

Час спустя потрясенный Чарли шел через Роджерс-парк. Засунув руку в карман, он удостоверился, что портативный магнитофон все еще лежит у него в кармане. Эта машинка «Harpa», которую он приобрел в Вашингтоне в магазине радиоэлектроники, была способна записывать разговор на довольно большом расстоянии на протяжении шести часов на одну и ту же кассету. Чарли тайком записал и показания Армитиджа, и рассказ Пога.

Теперь он должен ехать в Париж.

Пог сказал, что именно там живет русский эмигрант, который многое может рассказать о путче Берии. А эта старая история может пролить свет и на происходящее сейчас. Федору известны имена замешанных в путч людей и с русской, и с американской стороны. А люди эти сейчас, много лет спустя, снова собираются ввергнуть мир в хаос.

Дунаев служил в НКВД. Берия доверял ему настолько, что в 1953 году отправил его в Чикаго для того, чтобы тот забрал у Анны Зиновьевой важнейший документ.

Пог сказал, что у Берии было три самых верных агента. Один из них Дунаев. Второй был убит во время сталинских репрессий. Третий, по имени Осип Вышинский, говорят, до сих пор жил в СССР. Дунаев, зная, что дни его сочтены, эмигрировал сразу же после казни Берии.

Он должен увидеться с Дунаевым.

Город был покрыт плотным туманом. Даже на небольшом расстоянии фигуры казались искаженными и мистическими. Проходя мимо кинотеатра, Чарли что-то почувствовал или, точнее, что-то увидел боковым зрением: в тумане маячила какая-то фигура. Что-то в ней неуловимо было знакомо Стоуну: то ли силуэт, то ли повадка. И тут он понял, что за ним опять следят.

Да, они выследили его и в Чикаго.

Нет, о Боже! Только не это!

Нет!

Чарли ускорил шаг. Человек на противоположной стороне улицы, все так же почти невидимый, тоже пошел быстрее. Чарли свернул за угол, и мужчина начал переходить улицу, держась на расстоянии около ста ярдов. Где же он видел этого человека? Здоровый мужик с эспаньолкой, одет в черную кожаную куртку. Чарли видел его раньше. Он был в этом уверен.

Стоун опять завернул за угол, быстрым прыжком выскочил на аллею и прижался к каменной ограде. Преследователь будет здесь через пару секунд.

Тут внимание Чарли привлек блеск отломанной от стола железной ножки у него под ногами. Он быстро нагнулся и схватил ее здоровой рукой. Это была довольно тяжелая ножка от допотопного кухонного стола.

Сейчас!

Чарли, застав преследователя врасплох, с силой опустил железяку на его голову. Она, соскочив, ударилась о его плечо. Стоун бросился на него и сбил с ног. И в этот момент он понял, где видел этого человека.

В Кэмбридже.

Это был один из тех, кто убил его отца. Это был убийца.

Преследователь, медленно и вяло поднимаясь с земли, быстро засунул руку в карман куртки.

Стоуна вдруг охватила страшная ярость, и он с нечеловеческой силой бросился на убийцу своего отца. Но мужчина уже оправился, и Чарли получил сильный удар в лицо.

Почувствовав на губах вкус крови, Стоун начал молотить напавшего металлической ножкой по плечам. Тот старался сбить Чарли с ног, но у него это не получалось. В конце концов удар пришелся по самой макушке убийцы. Обезумевший, чувствуя на губах соленую жидкость, Стоун думал одно: «Это тебе за моего отца!»

Мужчина был мертв.

Тело лежало на земле аллеи, спрятанное от прохожих стеной и густым туманом. Лицо было залито кровью.

Чарли смотрел на него, все еще не веря своим глазам. Он убил человека.

Затем, засунув руку ему за пазуху, он нащупал кобуру с пистолетом «Лама М-87» с полным магазином. Чарли положил оружие себе в карман. В нагрудном кармане убитого он нашел бумажник. Открыв его, Стоун обнаружил фальшивые удостоверения: кредитные карточки и права на разные имена. В бумажнике оказалось и потайное отделение, проникнув в которое, Чарли достал маленькую пластиковую карточку с выбитым на ней телефонным номером. Им, конечно, пользовался убийца для связи с теми, кто его посылал. Телефон был вашингтонский, округ Колумбия.

Запачканными кровью руками Стоун засунул карточку в свой карман и побежал прочь.

40

Индианаполис

После ухода Стоуна Пог вытащил из кармана носовой платок и промокнул вспотевший лоб.

«О Боже, — подумал он, — куда же влип этот парень?»

Пог поднял трубку, позвонил в аэропорт и попросил Джима держать самолет «Пайпер» все время наготове, следить за прогнозами погоды и узнать, можно ли получить посадку в Индиане. Надо было спешить. Он должен был немедленно лететь в Индианаполис, штат Индиана.

Затем Пог набрал домашний номер Хэролда Бидуэлла, бывшего судьи Верховного суда. Несмотря на то, что Бидуэлл давно уже был на пенсии, он до сих пор пользовался большим уважением и оставался одним из наиболее влиятельных людей Америки. Даже сейчас, спустя пять лет с того дня, как он оставил работу, судья имел тесные связи практически со всеми более или менее значительными вашингтонскими чиновниками.

Судья Хэл Бидуэлл был утвержден на свою должность в Верховном суде тридцать пять лет назад благодаря тому, что молодой энергичный сотрудник ФБР Уоррен Пог раскопал компрометирующие материалы на всех соперников Бидуэлла.

В трубке послышался гудок… второй… третий.

Бидуэлл сразу разберется, в чем дело. Пог отлично понимал, что нарушает субординацию, звоня непосредственно судье, но дело было чрезвычайно серьезным.

— Ваша честь, — начал он, когда Бидуэлл наконец поднял трубку, — нам необходимо срочно встретиться. Я буду у вас в Индианаполисе, — он взглянул на часы, — через два часа.

— Что вы имеете в виду?

— Канал информации коррумпирован, — напряженно произнес Пог. — Нам всем угрожает серьезная опасность.

— Я пришлю за вами в аэропорт своего человека, — в густом баритоне Бидуэлла слышалась легкая дрожь.


Расписанная по минутам процедура подготовки к полету успокоила Пога. Это была настоящая литания, и собирающийся лететь должен был пройти через все этапы, ничего не упустив. По инструкции он был обязан постоянно сверять свои действия с отпечатанным перечнем действий. Даже если он знал все наизусть. Пога всегда успокаивала эта методичная процедура. А сейчас, когда его сердце билось слишком часто, он как никогда нуждался в этом. Ему нужна была ясная голова.

Пог внимательно осмотрел «Пайпер эрроу». Он делал это всегда, собираясь подняться в воздух: проверил двигатель, уровень масла, распределительный клапан. Затем он тщательно обследовал крылья: нет ли на них трещин или каких-то других повреждений. После этого был проведен детальный осмотр шин и резервуаров с горючим под обоими крыльями. Пог даже потряс самолет за хвост. Все было безукоризненно.

Основная и запасная батареи были заряжены. Пог залез в кабину и пристегнулся ремнем. Здесь он проверил рулевые механизмы, опробовал работу колес, педалей и штурвала и завел мотор сразу на четыре тысячи оборотов в минуту. Самолет задрожал. Давление было отличным. Устав от этой тряски, Пог снизил обороты. Раз, два, три… Он получал подлинное наслаждение, управляя машиной. Пог переключил двигатель с основного топливного бака на запасной. Мотор на секунду сбился, но это была нормальная реакция. С клапаном тоже все было в порядке, поэтому он решил взлетать, не выводя его из нейтрального положения.

С помощью радионавигационного оборудования Пог вызвал башню и запросил показания барометра, затем установил высотомер. Еще раз сверившись с полетной картой, он просмотрел лорановскую навигационную документацию, настроился на нужную длину волны и попросил разрешения вырулить на взлетную полосу.

Пог включил пропеллер, немного повернул рукоятку дросселя, надбавил оборотов и, поворачивая рукоятку дросселя все дальше и дальше, снял ногу с педали тормоза и почувствовал, как самолет накренился вперед. Машина, легко и приятно подпрыгивая, двинулась со скоростью семидесяти пяти миль в час по взлетно-посадочной полосе. Пог снял напряжение с носовой части, и самолет оторвался от земли.

Полет начался.

Машина поднималась все выше и выше, и по мере этого пилот снижал обороты. На высоте пяти тысяч футов мотор работал уже со скоростью трех тысяч оборотов в минуту.

Итак, секрет перестал быть секретом. Пог понятия не имел, как это могло случиться, но это случилось. Он подумал, знает ли человек, посетивший его, насколько опасно то, что он начал раскапывать.

Вдруг мысли Пога прервал характерный запах, идущий из носовой части самолета: запах перегрева, запах горячего масла. Но это невозможно! Он проверил все так тщательно! Как это могло случиться?

Вероятно, это всего лишь струя выброса. Пилот выглянул наружу через плексигласовое стекло. Нет, снаружи дыма не было. Он, во всяком случае, его не видел. Пог резко повел машину вверх, затем бросил вниз: хотел посмотреть, нет ли дымового шлейфа позади.

Так и есть. За самолетом тянулась полоса черно-синего дыма.

Мотор нагревался все сильнее. Но почему? Он пролетел несколько минут на одной и той же высоте, затем опустил машину до четырех футов. И тут Пог заметил, что температура мотора стала расти прямо на глазах. Взглянув на датчик, он с ужасом увидел, что уровень масла снизился уже до половины.

Неужели утечка? Он попытался обогатить смесь и еще раз уменьшил обороты и снизил скорость со ста шестидесяти до двадцати пяти миль в час. «О Боже! — про себя взмолился Пог. — Не делай этого! Не дай мне сдохнуть прямо сейчас!»

Он должен связаться с Бидуэллом, ему необходимо получить досье и документы. Пог вызвал по радио оператора. Он хотел дать ему по радио свой номер телефона и номер телефонного счета. Слава Богу, он может позвонить прямо из самолета.

— Вас слушают, — послышался обнадеживающий женский голос.

— Я хочу заказать разговор из самолета, — начал Пог.


В пригороде Индианаполиса, вдалеке от основной трассы, в одном из красивейших мест этого района размещалось поместье судьи Бидуэлла. Это был красивый особняк в грузинском стиле. Ровно в одиннадцать часов утра в дверь особняка позвонили.

Одетый в униформу дворецкий вышел на звонок и увидел на крыльце почтальона.

— Здесь проживает мистер Бидуэлл? — спросил тот.

— Да, это его дом, — ответил дворецкий. Это был дородный лысеющий мужчина лет пятидесяти пяти с большими седыми усами, в очках.

— Тут для него письмо с уведомлением, — сказал почтальон.

— Спасибо. Давайте его, я могу расписаться.

Почтальон, черноволосый парень, вошел в холл и на доске с прищепкой подал дворецкому конверт и уведомление.

Дворецкий склонился, чтобы поставить свою подпись на бланке.

— Я не вижу, — пробормотал он, — где я должен…

Но бедняга не закончил своей фразы.

Он захрипел на проволоке, которую почтальон набросил ему на шею. Петля затянулась. Язык старика вывалился, полные ужаса глаза вылезли из орбит, лицо окрасилось свекольным цветом и исказилось в неслышном крике отчаяния. Упав на мраморный пол, вдребезги разбились очки.

Почтальон, бросив труп в холле, закрыл за собой входную дверь.


Одетый в шелковый халат Бидуэлл уже полчаса, со времени звонка Пога, сидел на втором этаже в своем любимом кресле. Он был в ужасе и никак не мог унять дрожь.

Все выплыло наружу. Как же это могло случиться?

Зазвонил телефон. Бидуэлл поднялся, чтобы взять трубку, но его отвлек какой-то шум внизу.

— Рико! — позвал Бидуэлл.

Но это был не Рико. Это был незнакомый темноволосый парень в синих брюках и голубой рубашке. Почтальон.

Что происходит в доме?

— Что вам… — начал судья.

Почтальон вытащил револьвер и наставил на старика.

— Не двигаться! — скомандовал он. — Оставайтесь на месте, и я не причиню вам вреда. — Парень говорил с каким-то акцентом, Бидуэлл не мог понять, с каким именно.

— Что вам надо? — упавшим голосом спросил старик. — Берите все, что хотите, только не убивайте меня.

— Я хочу, — подходя ближе, сказал «почтальон», — чтобы вы приняли эти таблетки, — он протянул на ладони две таблетки.

— Нет!

— Не беспокойтесь, — произнес парень. — Это всего лишь димедрол, всего лишь отличное снотворное. Мне бы не хотелось в вас стрелять.

Бидуэлл в отчаянии мотал головой.

— Пожалуйста, не надо! Не надо!

Теперь пистолет был нацелен прямо ему в голову.

— Глотайте, — тихо скомандовал «почтальон». — Вы должны успокоиться. Откройте рот.

Бидуэлл повиновался. Парень положил обе таблетки ему на язык.

— Это яд, — успел проговорить старик прежде, чем проглотил их. — Где Рико?

— Это не яд, — успокаивающе сказал парень. — Я просто хочу, чтобы вы успокоились. Это приятный наркотик. А теперь откройте, пожалуйста, рот еще раз. Я хочу убедиться, что вы проглотили таблетки. — Он всунул пальцы Бидуэллу в рот и, пошевелив ими, успокоился. — Скоро лекарство начнет действовать. Откройте, пожалуйста, сейф. Пока вы еще в состоянии двигаться.

— У меня нет никакого сейфа.

— Следуйте за мной, пожалуйста, — приказал парень, держа пистолет у виска старика.

Судья медленно поднялся на ноги. «Почтальон» подвел его к одному из встроенных книжных шкафов за письменным столом и потянул за полку. Она выдвинулась, открыв при этом цифровой диск сейфа.

— Не врите мне больше, пожалуйста. Мне ведь также известно, что там спрятано. И если вы откажетесь, то я сам смогу открыть его. Так что избавьте меня от беспокойства.

Бидуэлл дрожащими пальцами нажал код. Первая попытка оказалась неудачной, сейф не открылся.

— Лучше больше не ошибайтесь, — предупредил парень. — Я отлично знаю, что после трех неудачных попыток сейф на час автоматически заклинивает. Так что прошу вас быть осторожнее.

Судья набрал код опять, на этот раз сейф открылся.

— Спасибо, — поблагодарил взломщик, подошел к стене и вытащил из углубления большой, толстый конверт из плотной бумаги. — Золото и бриллианты я оставлю вашим наследникам, заберу только это.

Теперь Бидуэлл понял все.

— Вы! — он с трудом шевелил губами. — Вы… один из… — Тут страшная мысль прошила его мозг, глаза сузились в страшной догадке. — Для моих наследников?!

— Мне кажется, вам пора принять ванну, судья Бидуэлл.

Бидуэлл только медленно качал головой, в его глазах застыл ужас.

Парень вывел старика из комнаты и, держа пистолет у его виска, повел через холл, в ванную.

Проходя мимо двери, Бидуэлл вдруг протянул руку и нажал на дубовый косяк.

«Почтальон», заметив это, улыбнулся и не стал ему мешать.

— Я отключил сигнализацию в доме, она не работает, — сказал он.

Они вошли в ванную комнату, в этот момент показавшуюся Бидуэллу слишком ярко освещенной. Белый кафель сиял ослепительными бликами. Парень подвел судью к закрытому крышкой унитазу и усадил на него. У Бидуэлла уже закрывались глаза.

Затем человек в униформе почтальона подошел к мраморной ванне с золочеными кранами и пустил воду на полную мощность. Сильная струя с шумом и плеском быстро наполнила резервуар.

Глаза старика уже почти закрылись.

— Что вы хотите? — простонал он слабым голосом, почти неслышным за ревом воды. — Я же сохранил секрет. Я никому никогда не сказал об этом ни слова. Вы все сумасшедшие… Я никому ничего не рассказывал.

Ванна наполнилась почти до половины. Парень начал раздевать беднягу: сначала шелковый халат, затем все остальное. Через несколько минут Бидуэлл был уже совершенно голым.

— Теперь полезайте в ванну.

Судья, тихонько всхлипывая, медленно выполнил приказ.

— Вода холодная, — проскрипел он.

— Ложитесь.

Бидуэлл лег. Его глаза уже ничего не выражали.

Парень закатал рукава, взял с туалетного столика большую губку и, положив ее старику на лицо, погрузил его голову в воду. Очень скоро пузырьки воздуха прекратились. Судья Бидуэлл был мертв.

— Спать в ванне ужасно опасно, — произнес убийца.


В самолете зазвонил телефон.

В тот момент, когда в громкоговорителе послышалось обнадеживающее потрескивание, Пог, бешено дернув за ручку, резко повысил скорость пропеллера и включил понижающую передачу. Он хотел увеличить мощность мотора при меньших оборотах. Безуспешно. Самолет перегревался все сильнее.

Теперь мотор работал все медленнее, затем и вовсе заглох. Наступила ужасающая тишина. Самолет начал падать. Пог дергал за стартер, но машина не заводилась.

А телефон все звонил.

Иисус и дева Мария!

Держи самолет! Удержи машину, сукин ты сын! Удержи ее!

Обращаясь к безмолвному радиопередатчику, бедняга начал молиться вслух.

— Боже, помоги, — повторил он несколько раз. — Боже, помоги! Боже, помоги! — Все тело его сковало страхом.

Телефон в доме Бидуэлла продолжал мягко звонить. Где же судья?

Теперь самолет летел над лесом. Пог поблагодарил Бога: можно было оказаться над городом, это был бы конец.

Машина плавно снижалась. Он увидел внизу автомагистраль, на которой можно было попробовать приземлиться.

Радиопередатчик упал на пол.

В громкоговорителе раздался голос телефонистки:

— Мне очень жаль, сэр, но ваш номер не отвечает.

Мысли теснились в голове Пога. Что же произошло? Он же все проверил перед полетом. Это же просто непостижимо!

Внизу, уже в паре сотен футов от него, тянулось шоссе. Ну, слава Богу, он спасен…

Но Пог не учел встречного ветра.

Он задохнулся воздухом и издал долгий страшный крик ужаса.

Сильным порывом ветра самолет отнесло резко вправо, прямо к мосту на магистрали, и ударило о бетонный береговой устой. Машина взорвалась, превратившись в огромный огненный шар.

За долю секунды до смерти Пог внезапно понял, почему все это случилось именно сейчас, в этот день и час.

41

Чикаго

Туман сгустился настолько, что Стоун видел не дальше, чем на двадцать футов вперед. Он сильно ослабел, но, дрожа от ужаса, продолжал без остановки бежать дальше и дальше от страшного места. Чарли не мог стереть из памяти ужасной картины: тело убийцы, распростертое на дорожке аллеи в нескольких кварталах от дома Уоррена Пога.

Окольными путями, чтобы убедиться, что за ним не следят, Стоун добежал до квартиры Паулы. Но вообще-то видимость была настолько плохой, что даже если бы кто-нибудь попытался преследовать его, Чарли без труда оторвался бы от этого человека.

Была суббота, значит, Паула должна была работать только до обеда. Когда пришел Стоун, она была уже дома. Девушка сразу заметила его изорванную одежду.

— Боже милостивый, Чарли, что, черт возьми, с тобой стряслось!

Чарли рассказал.

— О Боже… Ненормальный, ты же убил человека!

— Все открылось, Паула, — прошептал Стоун. — Насчет моего отца… все…

— Нам надо сваливать отсюда, из Чикаго, как можно быстрее.

— Нам? Нет уж, Паула, я не хочу, чтобы ты впутывалась в это дело.

— Я и не впутываюсь.

— Да черт возьми, Паула! — взорвался Стоун. — Мне вообще нельзя было подвергать тебя такой опасности!

— Чарли!..

— Я очень тщательно проверил. За мной никто не следил. Никто не знает, что я здесь. Поэтому никому и в голову не придет, что ты связана со мной. Ты будешь в безопасности, если мы будем действовать так же осторожно. А сейчас мне нужно улететь из Штатов. Я должен поговорить с одним парнем. Он живет в Париже. Похоже, он один может мне сейчас помочь. Ты сама знаешь, как я благодарен тебе за то, что ты для меня сделала, но…

— Стоун, — голос Паулы дрожал от злости, — ты сегодня никуда не полетишь. Из-за тумана самолеты не летают.

— О Боже, точно! Но я не могу оставаться в городе! Они непременно найдут меня…

— Слушай, в Торонто живут мои родители. Мы можем поехать туда на машине, а оттуда ты уже полетишь во Францию. Да черт побери, туда отлично добираться машиной. В любом случае лететь из Канады гораздо безопаснее, ты согласен?

Стоун медленно проговорил, размышляя вслух:

— Всем известно, что служба иммиграции и предоставления статуса гражданства США пропускает через компьютер данные о каждом человеке, въезжающем или выезжающем из страны. Поэтому так легко задержать любого выезжающего. Но почти никто не знает, что данные по Канаде в банк компьютера не закладываются…

— Ну вот, видишь. — Паула тихонько улыбнулась. — Кроме того, не забывай, они ищут не меня.

— Паула, пока ты со мной, ты в большой опасности. — Он, закусив губу, покачал головой: — Я не могу принять твое предложение. Я вовсе не хочу подвергать тебя такому риску.

— Слушай, прекрати меня унижать, черт тебя побери! — отрезала Паула. — Я пока еще в состоянии принимать решения самостоятельно, понял? Ты притаскиваешься в мой дом и начинаешь меня же поучать! — Она обняла его за талию и уже ласково произнесла: — Послушай, Чарли, я сама о себе позабочусь. Я вовсе не собираюсь умирать. Я еще очень многое должна сделать.

— Паула…

— Значит, так… Сегодня суббота. В случае необходимости я могу взять в понедельник выходной. Если мы сейчас выедем, то сегодня поздно вечером мы можем быть уже в Торонто.

Стоун, сам того не желая, улыбнулся ее энтузиазму.

— Ладно. Мне нужно посмотреть карту.

— Сейчас принесу.

— Слушай, Сингер, хочешь, скажу кое-что? Под скорлупой черствого профессионализма в тебе скрывается настоящий человек.

— Благодарствую, дяденька, — саркастически ответила Паула, ткнув Чарли в зад кулаком. — Премного благодарны.


Они сели в белую «ауди-фокс» Паулы, проехали по Ай-94 до Ай-96 и, повернув на север, помчались по берегу огромного озера Мичиган. Стоун, весь в синяках и ссадинах после драки на аллее, был не в состоянии вести машину, за руль села Паула. Чарли же, устроившись поудобнее, сразу уснул.

Несколько часов спустя Паула разбудила его.

— Где мы? — непонимающе промямлил он.

— Ты просил разбудить тебя, когда мы въедем в Мичиган. Слушай, ну ты и попутчик — прямо чудо. Я чуть головой о руль не бьюсь — так спать хочу. И даже радио не могу включить, боюсь разбудить несчастного раненого. Мы сейчас находимся чуть севернее места под названием… как оно, черт побери, называется… А, Милбург. Милбург, штат Мичиган.

— Сколько времени?

— Половина пятого. Вечера, не утра.

— Спасибо.

— А ты зачем встаешь? Спи.

Стоун вытянул из-под прищепки карту, несколько секунд внимательно изучал ее, затем сказал:

— Мы должны сделать крюк.

— Зачем это?

— Надо сделать остановку в районе… Ты там остановись, не сворачивай.

— Почему?

— Да это долго объяснять.

— А я умная женщина, Стоун. Я могу понять даже сложные объяснения.

Стоун молча посмотрел на карту. Через несколько секунд он сказал:

— Я объясню все позже. Обещаю тебе. А сейчас двигай на север, еще пятьдесят-шестьдесят миль. Хорошо?

— Но это не по дороге в Торонто.

— Я знаю.

— Слушай, а ты уже совсем проснулся? Способен со мной поговорить?

— Да, вполне.

Она помолчала секунду-другую, затем произнесла:

— Ладно, тогда начнем. Слушай, что происходит?

— Я расскажу тебе все потом, когда сам во всем разберусь, — только и позволил себе сказать Стоун.


Спустя немногим более часа они приехали в Гаскелл, небольшой городок на берегу озера Мичиган, как раз на границе округов Верен и Аллеган. На самой окраине города стоял маленький универсальный магазин при старомодной заправочной станции «Гудгальф».

— Останови здесь, пожалуйста, — попросил Стоун. — Мне надо кое-что купить.

Паула, бросив на него быстрый взгляд, подрулила поближе.

Через несколько минут Чарли вернулся с пачкой сигарет, коробком спичек «Огайо Блю-тип» и рулоном туалетной бумаги.

— Слушай, я забыл, ты куришь? — спросил он, прикуривая.

— Нет, — ответила она, сморщив от отвращения нос. — И я не знала, что ты куришь.

— Курил когда-то, а сейчас опять начну.

— А туалетная бумага зачем?

Стоун загадочно улыбнулся и, подойдя к багажнику, вытащил оттуда маленький дешевый чемодан, в который этим утром, еще в Чикаго, сложил кое-какую одежду и рюкзак. Затем, сняв один ботинок, он вытащил из-под стельки комок смятых чеков.

— Через… ну, скажем, через пару часов встретимся в пяти милях на север от этого места. Ты меня там подберешь.

— Да что, черт побери, происходит, Чарли?

— Остановись где-нибудь и подожди. Пообедай, займись чем-нибудь еще. Почитай, например. Встретимся через два часа.

— А как ты собираешься туда добираться? Пешком?

— Да ты об этом не беспокойся. Я буду там. И подожди, если я буду опаздывать.

Гаскелл — очень маленький городок на берегу озера Мичиган. Основным источником существования его жителей является рыболовство и рыбообрабатывающая промышленность. Озеро давало им все. Городок был настолько крошечный, что в нем даже не было бизнес-центра, только торговый центр «Уайт касл», банк и несколько зданий, в которых, похоже, размещались всевозможные офисы.

Недалеко от магистрали, вниз по узенькой улочке, Стоун увидел деревянный причал.

Окликнув какого-то прохожего, он спросил, где в этом городке можно остановиться. Тот указал на маленькую, уютную гостиницу, обшитую досками. Называлась она, конечно, «Гаскелл». Стоун, представившись владельцу своим настоящим именем, зарегистрировался в книге постояльцев, предъявив кредитную карточку. Владелец гостиницы сказал, что большинство номеров свободны. Так что у Чарли был широкий выбор.

Затягиваясь сигаретой, Стоун ответил:

— Да мне все равно. Ну, где поудобнее. Я, знаете ли, заядлый курильщик, и, если у вас есть какой-то специальный номер или…

— Да нет, у нас ничего такого нет, — сказал низенький лысоватый хозяин гостиницы. — Выбирайте любой номер, только не курите в постели. У нас такое правило, оно обязательно.

— Не беспокойтесь, — заверил его Стоун. Он осмотрелся и, увидев потертые ковры и старые вишневые панели, заметил: — А ваше заведение, похоже, не из последних.

— Спасибо, — владелец был явно польщен. — А вы к нам по делам, мистер Стоун? — По тому, как он это спросил, Чарли понял, что это не слишком частое явление в этом городишке, поэтому ответил:

— Да нет. Отдохнуть хочу. Ради собственного удовольствия, знаете ли. Последние несколько лет у меня выдались очень трудными.

— Ага… И вы приехали сюда, сбежали от проблем.

— В основном, да. Когда я был мальчишкой, отец часто привозил меня в эти края рыбачить. А в вашем городе есть где взять лодку напрокат?

— Ну, какой же город на озере без лодочной станции! Конечно. Вы можете взять лодку у Кэппа.

— Отлично. Если вы не возражаете, я прямо сейчас оформлю на себя номер и, возможно, мне удастся поехать на рыбалку уже сегодня вечером. Посмотрим, смогу ли я получить лодку прямо сейчас.

Лодочная станция Кэппа помещалась в ветхой лачуге на маленьком деревянном пирсе. Владелец станции, крупный краснолицый мужчина с грубыми чертами лица, видимо, уже закрывал свое заведение. Стоун с рюкзаком за спиной представился ему опять настоящим именем и изложил свою просьбу.

— Ясное дело, у меня есть лодки для рыбалки, — отвечал Кэпп. — Что вы конкретно хотите? У нас есть все, что угодно, начиная шестнадцатифутовым яликом и заканчивая стоодиннадцатифутовой шхуной. Есть пятидесятифутовый «Уиджек». Выдерживает двенадцать человек. Есть тридцатифутовый «Наути-Буой».

— Я возьму то, что поменьше. Нужна, конечно, моторка.

— «Сокол» подойдет?

— Сколько футов?

— Двадцать шесть. Специально для спортивного рыболовства. Выдерживает шестерых, а для одного — так просто клад. А вы один, что ли?

— Да. Сколько это будет стоить?

— Пятьдесят баксов в день, — было очевидно, что эту цену Кэпп взял просто из головы. Он тут же поспешил добавить: — Мы, конечно, снабжаем всем: удочками, катушками, подкормкой, даже наживкой. Я имею в виду, что вы, конечно, можете пользоваться своими собственными наживками, но мы снабжаем клиентов абсолютно всем.

— Ну что же, все отлично. Так я возьму лодку прямо сейчас, ладно?

— Сейчас?! Нет, парень, дела не будет. Ты, должно быть, умом тронулся. Ведь уже совсем темно.

— Я знаю. — Стоун опять повторил сказку о трудностях последних лет, о том, что ему просто необходимо порыбачить сегодня же, хотя бы часок, не больше. И кроме того, сто долларов в час — не такая уж плохая цена, верно?

Все еще мучимый сомнениями, владелец подвел Стоуна к краю пирса. «Сокол» оказался старым и потрепанным, но вполне подходящим яликом. Стоун проверил, есть ли в нем спасательный плот и жилет, затем тщательно осмотрел набор инструментов в поржавевшем ящике.

— Все на месте, — констатировал он.

— Все же мне бы не хотелось давать лодку на ночь глядя, — довольно грубо сказал вдруг Кэпп.

— Я считал, что мы уже все обсудили.

— Я же не знал, что вы вообще никакого представления об этом деле не имеете. А лодки эти принадлежат даже не мне, а моему другу. Я за них отвечаю, и я должен быть уверен, что ни одну из них не украдут.

— Но они же все, я уверен, застрахованы.

— Мне нужен залог.

Стоун вытащил из бумажника еще одну стодолларовую бумажку.

— Сойдет?

— Сойдет.

— А бензин в баке есть?

— Да бак полон на три четверти.

Чарли отвернул колпачок и заглянул в бак.

— Эй, парень, — вдруг сказал Кэпп, — окурок-то выкинь. Надо быть поосторожнее, бензин все-таки, не что-нибудь. Он, знаешь ли, иногда взрывается.

— О, извините, — произнес Стоун, выплевывая сигарету в воду. — Э, да тут бензина достаточно для того, чтобы доплыть до Канады и обратно, — пошутил он, затем снял трос со стального штыря на краю причала, вернулся на борт и включил зажигание. Мотор заработал, палуба завибрировала под ногами Чарли. Он снял со стены рюкзак и достал из него оранжевый жилет.

— Я через часок вернусь! — прокричал он владельцу станции, прикуривая очередную сигарету.

Включив мотор на полную мощность и подпрыгивая на волнах, Стоун сделал несколько больших кругов по озеру, с удовольствием ощущая мощь движения маленькой лодки. Уже через несколько минут берег исчез из виду. Чарли повернул руль направо и теперь вел «Сокол» вдоль береговой линии до тех пор, пока впереди, футах в пятистах, не увидел темное пятно выступающего из темноты леса. Тогда Стоун выключил мотор.

Воцарившаяся тишина была почти осязаема. С берега доносилось громкое кваканье жаб-быков. Стоун заметил, что в этом месте озеро было очень глубоким. С берега его лодка была не видна.

Сбросив на воду спасательный плот, Чарли понаблюдал, как он покачивается на волнах, привязанный к моторке тонкой бечевкой. Затем Стоун уложил весла на корме, поближе к плотику, расстегнул полотняный рюкзак и вытащил оттуда рулон туалетной бумаги и спички. Отвернув колпачок бензобака, он размотал в бак рулон бумаги, а остатком заткнул отверстие. Все получилось отлично. После этого Чарли достал из пачки сигарету и воткнул ее в бумагу так, что она торчала оттуда указующим перстом.

Затем он вытащил ее и прикурил. В темноте замерцал красный огонек. Стоун опять укрепил уже зажженную сигарету в рулоне горящим концом вверх.

Оставив рюкзак на палубе, он переполз через борт, забрал весла, погрузился в ледяную воду и подплыл к плоту. От резкой боли в израненной руке он чуть не закричал. Начало было не слишком удачным: он чуть не упал в воду вниз головой. Но очень скоро Чарли удалось выровнять ход и быстро и бесшумно отогнать плот подальше от лодки. Дело усложнялось еще и тем, что ему приходилось щадить больную руку. Несколько минут спустя плотик зашуршал по песку: берег.

Дрожа от холода в мокрых джинсах и свитере, Чарли вытащил плот на землю и, вытянув затычку, выпустил воздух. Если он рассчитал все правильно, то ему предстояло пробыть в промокшей одежде минут пятнадцать-двадцать. Вполне достаточно для того, чтобы сильно простудиться. В левой руке пульсировала сильная боль.

И тут неподалеку раздался оглушительный взрыв, ужасный грохот огласил округу, вода озарилась ярким светом. Быстро оглянувшись назад, Чарли увидел, что «Сокол» превратился в огненный шар, сияющий праздничный апельсин, освещающий гладкую поверхность озера неестественным свечением.

Стоун быстро пошел прочь, с трудом пробираясь сквозь заросли и таща в единственной здоровой руке весла и сдувающийся плот. Бег не согревал его, он дрожал всем телом. Неприятное чувство холода усугублялось страшной болью в левой руке, отдающейся где-то в мозгу.

Пробежав футов двести, Стоун увидел белый «ауди», стоящий на обочине шоссе под дуговой лампой у деревянного столика для пикников. Сидя в куполе света, Паула читала. Чарли изо всех сил рванул вперед, в тепло машины.

Слабеющей рукой, напугав девушку, он открыл дверцу. Паула смотрела на него с изумлением.

— Мне нужно положить кое-что в багажник.

— Чарли! Да что ты, черт побери, вытворяешь?

«Чарли Стоуна больше не существует», — подумал Стоун, но ничего не сказал.

42

Лэнгли, штат Вашингтон

Лес, многие мили отличного вирджинского леса — это все, что можно увидеть из окна кабинета директора ЦРУ в штаб-квартире в Лэнгли. «Какой прекрасный вид», — подумал Роджер Бейлис. Этот вид портили лишь маленькие круглые пластиковые приборы, похожие на хоккейные шайбы. Они были прикреплены на многих окнах здания и производили звуки, делающие невозможным подслушивание с помощью лазера разговоров, ведущихся в стенах этого учреждения.

За большим письменным столом со столешницей из белого мрамора сидел директор ЦРУ Тэд Темплтон. Роджер Бейлис нервно прохаживался у окна. Рядом с Темплтоном расположился его заместитель Рональд Сэндерс.

Четвертым человеком, находившимся в кабинете, был главный психолог ЦРУ, шестидесятидвухлетний Марвин Киттлсон. О Чарлзе Стоуне он знал все, кроме того, за что его сейчас преследуют. Это был маленький жилистый старик с лицом, изборожденным глубокими морщинами. Он был довольно груб в обращении с окружающими, но в присутствии начальства старался вести себя пристойно. В прошлом лейтенант ВМС США, Киттлсон получил отличное образование врача-психолога в Калифорнийском университете в Беркли и позже сделал себе имя, уже работая начальником отдела психологического подбора кадров для ЦРУ. Метод Киттлсона базировался, в основном, на его личных оценках людей. В кризисные времена директор Темплтон, да и президент США обращались к старику за анализом поведения лидеров, начиная с Горбачева и заканчивая Каддафи. В ЦРУ Киттлсона считали гением.

— На сегодняшний день все наши планы провалились, — говорил Темплтон. — Теперь-то, задним числом, стало очевидным, что нам следовало арестовать его сразу, а не использовать для того, чтобы он навел нас на других.

Все остальные в комнате слушали его, согласно кивая. Он обратился лично к Бейлису:

— А сейчас мы вообще потеряли его след. Ваша стратегия оказалась явно ошибочной.

Бейлис был задет за живое.

— Этот парень оказался гораздо более ловким и умелым, чем мы думали.

— Этот чертов Стоун спутал нам все карты! — взревел Темплтон. — Он просто сумасшедший! Вместо того, чтобы плюнуть на все это, он продолжает копать! — Он в недоумении покачал головой и проворчал: — Я просто отказываюсь это понимать.

— Тэд, а ты забыл, сколько времени нас водил за нос Эдвин Уилсон? — заметил Сэндерс. Дело Эдвина П. Уилсона считалось в анналах ЦРУ легендарным. Уилсон был агентом ЦРУ, продавшимся иностранным разведкам и замешанным в тайной торговле оружием для Каддафи. Ему удавалось скрываться от людей ЦРУ в течение четырех лет.

— Да, но ведь этот Стоун просто паршивый дилетант! — возразил директор. — И то, что он лучший аналитик управления, ровным счетом ни о чем не говорит! Он не проходил никакой подготовки как оперативник!

— Да, он дилетант, — согласился Сэндерс. — И он один, и силы явно неравные. Но он невероятно находчив и силен, как бык. Кроме того, он в отчаянии.

В отличие от Темплтона и Сэндерса психолог управления не был посвящен в попытку Бейлиса заманить Стоуна в ловушку. Но он был достаточно благоразумным человеком для того, чтобы не влезать в чужие дела и разговоры. Поэтому он только вежливо улыбнулся.

— Наши люди заложили данные о Стоуне во все компьютеры в аэропортах, включая международные линии, — мрачно произнес директор. — Если он попытается сесть на самолет США в любом городе на Западе, мы его прижмем. И, кроме того, его имя внесено в банк данных системы коммуникаций.

Система коммуникаций — это компьютеризированная система, применяемая для контроля всех пассажиров, въезжающих и выезжающих из страны.

Темплтон повернулся к Киттлсону.

— Нам бы хотелось услышать ваше мнение, Марвин. Дело в том, что человеку, о котором мы говорим, удалось скрыться не только от наших оперативников, но и от русских. Это совершенно не укладывается в голове.

— Это прекрасно укладывается в голове, господин директор, — ответил Киттлсон, вытаскивая из плотной папки несколько исписанных листков бумаги. — Если позволите, то я скажу вам, уважаемые, такую вещь: за всеми вашими компьютерами, за всеми вашими приборами для слежки, господа, вы забыли об одном очень важном моменте.

— О чем же? — прорычал Темплтон.

— Вы забыли о человеческом факторе. Я просмотрел все, написанное Стоуном, все аналитические выкладки по проблемам советской политики, сделанные им за время работы в «Парнасе» и до того. И я понял, что у него ум шахматиста. Он очень умен. И невероятно проницателен.

— Это нам отлично известно, — перебил его Сэндерс. — Но вряд ли это объясняет…

— Вы привлекли к его преследованию профессионалов, — пожав плечами, продолжал Киттлсон. — Но именно потому, что он не профи, Стоун действовал не по профессиональным законам, а по своему усмотрению. Поэтому-то он до сих пор ставит оперативников в тупик. Но, в отличие от других непрофессионалов, он, как вы все говорите, продолжает свое дело с удивительным упорством. Можно было бы сказать, что его действия просто безжалостны.

Бейлис кивнул.

Киттлсон продолжил:

— Я проанализировал все материалы на этого человека. И все, что я узнал о нем, об его личной жизни и истории его семьи, говорит о том, что этот парень становится чрезвычайно опасен.

Бывший четвертьзащитник «Нотр-Дам» шумно вздохнул, выражая свое презрение ко всей этой болтовне.

— Марвин… — начал было Темплтон, но Киттлсон продолжил свою речь:

— Я предлагаю следующее. Он — одиночка с сильной тягой к совершенству и полным неприятием жалости к самому себе. Из этого следует вывод, что механизм его действий основан на стремлении оправдать полученные недавно моральные и физические травмы, компенсировать их.

— Объяснитесь поподробнее, пожалуйста, — попросил Темплтон.

— Я полагаю, что действия Стоуна могут быть диагностированы как патологическая реакция на горе. Среди сотрудников секретных служб это довольно частое явление. Профессиональная проблема. Это проявляется в тех, кто занят такой работой.

— Ну, а дальше? — попробовал подогнать старика директор.

— Слушайте, — покачав головой, заметил Сэндерс, — все, что вы мне тут рассказали, означает лишь то, что этот парень доставит нам массу хлопот.

— Он становится совершено неуправляем и потому очень опасным, — уже с некоторым раздражением сказал Киттлсон. — Вместо того, чтобы предаться отчаянию и горю, он решает отомстить. И мстит. У него, вероятно, большие сложности с разграничением реальности и его фантазий. Поэтому его находчивость в этой борьбе неистощима. Он справится со своим горем только тогда, когда даст выход своей ярости. Послушайте, я вам скажу, что если бы мне предстояло написать учебник о механизме человеческого стремления убивать, я бы не нашел лучшего материала.

В этот момент зазвонил один из телефонов на столе директора. Темплтон быстро взял трубку и, внимательно выслушав сообщение, повернулся к Киттлсону.

— Вы оказались совершенно правы, Марвин. Стоун действительно вышел из-под контроля.

— А что случилось? — поинтересовался Бейлис.

— Они только что нашли одного из наших людей в Чикаго, в районе Роджерс-парк. Он мертв.

Бейлиса вдруг осенило, он даже подпрыгнул.

— Он пытался достать досье Армитиджа! Он в самом деле приходил навестить бывшего агента ФБР.

— Роджер, свяжитесь с Малареком, — приказал Темплтон. — Необходимо бросить на это дело все силы. Стоун явно еще где-то в этом районе. — Он взглянул на присутствующих и пробормотал: — Надеюсь, мы наконец-то нащупали его след.

43

Торонто

Завернутый в теплое одеяло, Чарли сразу уснул. Паула включила обогреватель на полную мощность, и постепенно Стоун согрелся. По 196-й магистрали они проехали в северном направлении и, достигнув Гранд Рэпидса, свернули на 96-ю улицу.

Затем белая «ауди» миновала пригород и въехала в Детройт, где Паула сделала короткую остановку для того, чтобы выпить кофе в гостинице «Рамада». Когда они прибыли на границу в Винзоре, штат Онтарио, была уже почти полночь.

— Чарли, проснись, — сказала Паула. — Пришло время становиться Бартолетами. — Она захватила с собой кредитные карточки и свидетельства о рождении своих соседей. Этих документов было вполне достаточно для нестрогих канадских таможенников. Стоун понимал, что пользоваться своим настоящим паспортом было бы крайне глупо, и в то же время он стремился не показывать поддельные документы без особой надобности.

Проверка не отняла у них много времени и была очень поверхностной. Агент по иммиграции только просмотрел предъявленные ему бумажки и поинтересовался о цели их визита.

— Мы хотим навестить мою мать, — объяснила Паула.

Этого объяснения было вполне достаточно. Их пропустили.

— Ты действительно считаешь, что они заложили на тебя данные в какой-то там компьютер? — спросила девушка, когда они, уже в полной безопасности, мчались вниз по четыреста первой авеню.

— Да, — ответил Чарли. — Теперь я в этом почти уверен.

Не сегодня-завтра о его «смерти», конечно, сообщат в городское управление полиции Гаскелла. Владелец лодочной станции Кэпп вспомнит парня по имени Стоун и, вернее всего, скажет, что предупреждал его о том, чтобы тот не вздумал курить у бензобака. И хозяин гостиницы, конечно, тоже не забудет о бедняге Стоуне. Смерть в результате несчастного случая быстро расследуют и зарегистрируют в полиции. Но поверят ли в нее те, кто его преследует? Возможно, только на время. Стоун узнает, когда все это начнется опять, но пока у него есть какое-то время для того, чтобы вздохнуть свободно.

— Чарли, — обратилась к нему Паула, когда они уже почти час ехали по дорогам Канады.

— Что?

— Слушай, я хочу тебе кое-что сказать. Насчет… насчет того, что мы с тобой переспали и всякое такое… — Она говорила медленно, явно стараясь перебороть смущение. — Я отлично знаю, что нам не следовало этого делать, но я не хочу, чтобы ты думал, что я о чем-нибудь жалею. Ладно?

Чарли кивнул.

Она помолчала несколько минут, затем продолжила:

— Но я хочу, чтобы ты знал… Я, знаешь ли, уже почти год ни с кем не спала.

Стоун опять кивнул.

— Мне не очень-то легко тебе об этом говорить, ты понимаешь это?

— Не спеши, — мягко сказал Чарли.

Возникла следующая пауза, затем она произнесла:

— Ты ведь знаешь о том случае с насильником, я ведь тебе рассказывала? Тот парень был, конечно, виноват. И я думаю, любой человек взбесился бы, а уж женщина и подавно. Но Боже мой, Чарли, в прошлом году на меня напали.

— Напали? Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что он, слава Богу, не успел ничего сделать. Но было очень близко к тому. Я поздно возвращалась с работы, и совсем недалеко от моего дома этот гад выскочил. — Она немного помолчала и продолжила: — Его спугнул какой-то прохожий.

— Паула…

— Знаешь, после этого случая я записалась в секцию восточных единоборств, чтобы быть способной защитить себя. Но эту проблему было решить легче всего. Гораздо сложнее было с сексом.

— Я понимаю…

— Нет, послушай. Я только хочу сказать… — Она не закончила свою мысль, но Стоун и так все понял. Он был тронут этим редким для Паулы проявлением слабости и нежности.

Они прибыли в Торонто в воскресенье на рассвете, в пять часов утра. Паула в дороге только дважды останавливалась выпить кофе.

Мать Паулы жила в районе Роуздейл в просторном старом кирпичном доме. Она спала, когда они приехали, но, ожидая их приезда, оставила ключ под половичком.

— Моя спальня совсем в другом конце дома от маминой комнаты. Мы будем совершенно одни, — прошептала Паула, когда они через гараж проходили в дом.

Они легли в широкую и удобную кровать Паулы и сразу уснули. А утром, проснувшись поздно, занялись любовью. Затем, по очереди приняв душ, они спустились вниз, на кухню. Паула поцеловала мать, Чарли поздоровался с ней, и они жадно уничтожили завтрак, приготовленный им Элеонорой Сингер.

После завтрака Стоун взял машину Паулы и поехал в торговый центр «Итон», чтобы купить новую одежду. Когда он через несколько часов вернулся, его невозможно было узнать.

Паула, увидев его, тихонько вскрикнула:

— Что ты с собой сделал? Где твои кудри?

В городе Чарли зашел в парикмахерскую и подстригся. Теперь у него на голове был «ежик». На носу красовались большие очки в толстой черной оправе. В довершение всего он вырядился в синюю рабочую одежду.

— Слушай, ты похож на дворника. Я имею в виду, на дворника, оставшегося без работы.

— На кого угодно, только бы не на мальчика для битья. Хотя должен признаться, что люди все понимают неправильно. На обратном пути я шел через парк, в котором тусовалась компания бритоголовых панков. Так вот, один из них, увидев меня, завопил: «Да здравствуют бритоголовые!»

— Я так понимаю, у тебя есть поддельный паспорт.

— Правильно понимаешь.

— А как же с фотографией? Ее же теперь придется менять.

— Да нет, паспортные агенты работают иначе. Как и все остальные, они смотрят, чтобы было сходство. Они сравнят мое лицо с фото и увидят, что это один и тот же человек. Просто сменил прическу и надел очки. А это нормальное явление, люди только и делают, что меняют прически и вообще свою внешность. Внешнее сходство есть, значит, паспорт мой. Но если они будут искать Чарльза Стоуна, то не смогут опознать меня ни по имени, ни по описанию. Ведь я выгляжу как десятки тысяч парней моего возраста.

Ближе в вечеру Стоун заказал билет в британской авиакомпании «Бритиш аэрлайн». Чарли отказался от мысли добираться до Парижа еще более окольными путями: через Атланту и Лондон, например. Он рассудил, что ему необходимо избегать американских аэропортов, где описание его внешности может быть заложено в компьютерную систему. А из Лондона он мог бы добраться до Парижа паромом, избежав проверки документов.

Перед отъездом в аэропорт Чарли отвел Паулу в сторону и подал ей полуавтоматический пистолет «Лама», который он забрал из кармана убитого им в Чикаго человека. Паула охнула, будто никогда в жизни не видела оружия, и яростно затрясла головой.

— Ну нет, парень. Я эту штуку ни за что в жизни в руки не возьму. Да я даже не знаю, как с ней обращаться.

— Возьми, Паула. Мне будет легче, если я буду знать, что у тебя есть пистолет.

Она посмотрела на него долгим взглядом и, поколебавшись, взяла оружие.

Приехав в аэропорт, Стоун подошел к киоску купить что-нибудь почитать в самолете и был потрясен информацией, помещенной на первой странице «Торонто». Это было сообщение о новом террористическом акте в Москве, на этот раз — в центре города, в Большом театре. Он сразу купил газету и, потрясенный, начал читать статью.

Возможно, это и есть начало переворота, о котором сообщал в своем донесении «Еж»? Может, серия взрывов, имитирующая вспышку терроризма, предваряет нападение решающих сил?

Он взглянул на часы, нашел телефонную будку и заказал разговор с Москвой.

С Шарлоттой.

В трубке раздавались шумы и помехи, какие-то потрескивания, которые наконец сменились равномерными гудками.

В номере Шарлотты зазвонил телефон. Был час ночи, вообще-то слишком поздно для звонка. Но позже может не представиться случая. Он должен узнать, что ей удалось выведать. Если она вообще что-то пыталась предпринять. Ничего, Шарлотта поймет.

Прозвучало с десяток сигналов. Наконец в трубке раздалось неразборчивое «алло».

Ее голос.

Чарли почувствовал, как что-то сжало его сердце.

— Это я, — прозвучал голос, отдавшись механическим эхом.

Нельзя называть своего имени: телефоны корреспондентов в Москве прослушиваются. Чарли это отлично знал.

Возникла долгая пауза. Наконец опять послышался ее хриплый ото сна, сексуальный и волнующий голос:

— О Боже… Ты откуда звонишь?

— Я… я в безопасности. Мне нужна твоя помощь.

Опять молчание. Оно продолжалось целую вечность.

Согласится ли она сделать ради него еще кое-что? Ведь ей, несомненно, известно, в каком отчаянном положении он сейчас очутился. Если кто-то и может ему помочь, то это она, Шарлотта. Она ведь работает в Москве. Но как много он может сказать по телефону? Как сделать их разговор безопасным? Надо, чтобы сказанное звучало натурально. Пусть даже это и озадачит подслушивающего, но чтобы Шарлотта поняла.

— Послушай… — начала она, но он прервал ее: у него не было времени. Чарли набрал в легкие воздуха и напролом вывалил бессвязный и странный набор взволнованных фраз.

— Хочу тебя кое о чем спросить. Что бы ты посоветовала посетить американцу: Оружейную палату в Кремле, Большой театр или прекрасную станцию метро «Проспект Мира»? Или стоит посмотреть все? Насколько я знаю, это отличные образцы архитектуры. А есть ли в них что-нибудь общее? Все три, конечно, захватывающее зрелище, да?

Шарлотта, крепко сжав в руке трубку, сидела в кровати, глядя на темную стену спальни. Что он хочет сказать? Где он? Как он? Неужели он не понимает, насколько опасен для нее этот звонок? Неужели он не знает, что ее телефон прослушивается? Она должна немедленно прекратить этот разговор.

Шарлотта почувствовала, как по ее щекам потекли горячие слезы, сердце ее сильно заколотилось… и она положила трубку на рычаг.

Чарли подождал ее ответа, не представляя, каким он будет. И вдруг — он даже вздрогнул. Он понял, что Шарлотта бросила трубку. Он стоял в телефонной будке. Стоял совершенно ошарашенный, беспомощно глядя в зал ожидания аэропорта. В его душе обида сменилась злостью, а злость — неверием.

Его попытка была напрасной.

Черт с ней. Черт с этой Шарлоттой.

Паула подошла вместе с Чарли к стойке британской авиакомпании. Стоун вытащил бумажник и заплатил за билет наличными. Места были только в первом классе. Проблема была, конечно, не в деньгах. Просто Чарли предпочел бы полет в более дешевом классе из-за того, что там проверка документов была чисто формальной.

— Ваш паспорт, пожалуйста, — потребовала кассирша, рыжеволосая девушка лет двадцати пяти.

Стоун подал ей документы Роберта Джила. Она тщательно их проверила и подняла глаза.

— Подождите минутку, — попросила она.

Чарли кивнул с приятной улыбкой на губах. Поймав обеспокоенный взгляд Паулы, он слегка передернул плечами, как бы говоря, что он сам ничего не понимает. Непонятно, что здесь, черт побери, происходит?

Кассирша скоро вернулась в сопровождении пожилого мужчины в мундире служащего британской авиакомпании. Приблизившись, он безразличным голосом спросил у Стоуна:

— Мистер Джил, у вас есть еще какие-нибудь документы, кроме паспорта?

Сердце Чарли учащенно забилось.

— Разумеется, — ответил он, быстро прикидывая в уме варианты причин происходящего. — А что, какие-нибудь проблемы?

— Нет, сэр, простая проверка.

Стоун подал ему водительские права Роберта Джила.

Служащий посмотрел документ и взглянул на Чарли.

— Все нормально, сэр. Приношу вам свои извинения, но мы обязаны проверять каждого, кто платит наличными. Полиция аэропорта.

— Нет проблем, — с наигранным весельем сказал Стоун. — На вашем месте я поступил бы так же.

Паула проводила Чарли на посадку. Он, увидев детекторы, реагирующие на металл, которыми в наши дни оборудованы практически все аэропорты мира, поблагодарил Бога за то, что решил не брать пистолет с собой. Чарли обнял Паулу и заметил, что в ее глазах блестят слезы.

— Эй, послушай, — сказал он, — я даже выразить не могу, как я тебе благодарен за то, что ты для меня сделала. Я хочу быть уверенным, что в будущем нас будет связывать с тобой какое-нибудь более приятное дело. И хочу знать, что с тобой все в порядке.

— А как я узнаю, что с тобой все в порядке? — спросила она, подходя вместе с ним к турникету.

— Ты только не пытайся ни в коем случае со мной связаться. Ни с кем обо мне не говори и вообще не рассказывай никому о том, что видела меня. Обещай мне это.

— Хорошо, обещаю. Но ты обязательно найди способ дать мне знать о себе.

— Ладно. Я буду пользоваться паролем. Благодаря ему ты будешь знать, что это я.

— Какой?

— «Гаскелл».

— Гаскелл?

— В честь города Гаскелла, штат Мичиган. Места, где в результате несчастного случая на моторке безвременно погиб парень по имени Чарли Стоун.

44

Гаскелл, штат Мичиган

Кафе «Съешь-ка пончик» в Гаскелле, штат Мичиган, славилось своими глазированными пончиками на пахте. Кофе здесь подавали самый обычный, но на него хозяйке кафе Милли Окан тоже никто не жаловался.

В начале одиннадцатого утра над тарелкой с недоеденными пончиками сидели шеф гаскеллской полиции Рэнди Джерджерсон и двое полицейских. Джерджерсон съел уже три пирожных, а сейчас он был поглощен красочным репортажем о вчерашнем матче баскетбольного чемпионата округа в гаскеллской «Меркури».

Это был крупный мужчина с огромным животом и подбородком, едва отделяющим круглое лицо от жировых складок шеи. Ему было сорок семь лет; последние три года он и его жена Уэнди жили врозь. Они были разведены. Он вспоминал о ней каждый день и благодарил Бога за то, что теперь живет один.

— Милли, — позвал он, не отрываясь от чтения, — как насчет добавки кофейку?

— Сию секунду, Рэнди, — отозвалась Милли Окан. Выхватив стеклянный кофейник из кофеварки, она наклонила его над чашкой Джерджерсона.

В этот момент в рации шефа послышались сигналы вызова на связь.

— Вот черт, — выругался Рэнди, с вожделением взглянув на дымящийся кофе.

Ко времени его прибытия на лодочную станцию картина была уже практически ясна. Фредди Кэпп сообщил заместителю шефа полиции Уиллу Кунцу о том, что одна из его моторок взорвалась на озере. Вместе с каким-то придурком.

Эту информацию подтверждала береговая охрана. Было понятно, что, вернее всего, имел место самый обычный несчастный случай. Фредди, например, вспомнил, что парень, сказавший, что лодка нужна ему всего на часок, был заядлым курильщиком. Вероятно, он просто-напросто взорвал самого себя.

Чертов туристишка, он притащился из Чикаго. Раздраженно вздохнув, Джерджерсон позвонил Кэппу сам. Тот сообщил ему имя взорвавшегося бедолаги, переписанное им из водительских прав при сдаче лодки внаем. Затем Джерджерсон спустился к озеру, на место происшествия. Там на поверхности воды покачивались обгоревшие куски дерева и металла. Лодка сгорела дотла еще до того, как приехала пожарная машина. Этот парень, Чарльз Стоун, явно нечаянно взорвал бензобак. «Туда ему и дорога», — подумал шеф гаскеллской полиции и сплюнул в озеро.

В начале двенадцатого Джерджерсон опросил Руфь и Генри Кауэлл, владельцев отеля «Гаскелл», и взял у них данные о Стоуне, списанные с его кредитной карточки. Теперь он собрал количество информации, достаточное для того, чтобы сообщить о происшествии начальству. Как раз эту часть работы он ненавидел больше всего.

Шеф уже поднял трубку, чтобы позвонить в Нью-Йорк… и положил ее обратно, испытывая отвращение к предстоящему разговору.

— Уилли, — сказал он своему заместителю, — запроси-ка данные об этом парне в компьютере НЦКИ.

Он имел в виду Национальный центр криминальной информации. В компьютер центра вводилась информация обо всех осужденных и находящихся в розыске опасных преступниках. Это, конечно, не тот случай, но делать это надо было обязательно. Таков порядок.

Джерджерсон развалился в кресле, чтобы насладиться виноградной содовой и разгадыванием кроссворда. Но, как только он начал ломать голову над словом из трех букв, означающим шелковый восточный пояс, его окликнул заместитель.

— Что ты говоришь, Уилли?

— Тревога, Рэнди! Боже милостивый, этот парень в розыске! Его разыскивает ФБР! Он обвиняется в государственной измене! Да он разыскивается практически всеми федеральными агентствами страны!

— Ну, так мы для них его нашли, Уилл. Он лежит на дне озера в двадцати тысячах кусочках обугленного мяса. Мерзавец явно хотел смыться в Канаду. Он, видимо, боялся, что на границе его схватят, а вместо этого взлетел на воздух. — Он фыркнул. — Уилл, отправь телеграмму в Нью-Йорк.

Часть третья

Империя мертвых

Народные массы в дни ноябрьских и майских торжеств видят своих лидеров стоящими на трибунах Мавзолея, то есть попирающими ногами Ленина.

Это символично.

Там, внутри красно-черной пирамиды из сверкающего гранита, привезенного из украинского городка Винницы, лежит мертвец, очень похожий на живого человека.

Луи Фишер. «Жизнь Ленина» (1964 г.)

45

Москва

На полной скорости вниз по улице 25 Октября с мерным гулом промчалась черная «Чайка», эскортируемая двумя черными «Волгами». Машины, миновав Спасские ворота, въехали в Кремль.

В «Чайке» сидели первый заместитель директора ГРУ и ведущий эксперт по вооружению спецназа, элитарного военного подразделения ГРУ.

Проезжая по Красной площади, они увидели вдалеке длиннющую очередь желающих попасть в Мавзолей. Задержавшись лишь на мгновение на пропускном пункте у Спасских ворот, машины въехали через еще одни железные ворота в ту часть Кремля, которая закрыта для посещения туристов.

«Чайка» остановилась у здания Совета Министров. Телохранитель выскочил из машины и поспешил распахнуть дверь перед пассажирами.

Седовласый генерал-полковник с аристократическими манерами и его молодой спутник, специалист по взрывателям, вошли в здание, где обычно заседает советское правительство. Они были вынуждены несколько раз предъявлять документы одетым в синие мундиры охранникам из Кремлевского полка. Пожилой мужчина шел очень быстро: младший едва поспевал за ним. По длинному служебному коридору они подошли к выкрашенному зеленой краской лифту.

Пол в лифте был простой, железный. Но несмотря на то, что подъемник был построен несколько десятилетий назад, электроника была явно современной, производства американской фирмы «Отис». Ход был очень плавный.

Двери разошлись в другом коридоре, стены которого были выложены кафелем горчичного цвета. Генерал-полковник провел своего молодого спутника еще через несколько караулов. Коридор постепенно сужался. Было очевидно, что он был расположен под землей. Единственным источником света были флюоресцентные лампы на низком потолке.

Они долго молча шли по длинному коридору и остановились у двери в какое-то помещение. Затем, еще раз предъявив документы охранникам, они сделали несколько шагов вниз по черным отполированным каменным ступеням и вошли в комнату. В ней было совершенно темно и немного пахло хлоркой, как в бассейне. Пожилой мужчина сразу нашел выключатель и включил свет.

Помещение оказалось большим прямоугольным залом, очевидно, оружейным складом. Вдоль стен стояли ряды винтовок, были уложены боеприпасы и другое военное снаряжение.

— Ну вот, светокопии вы уже изучили, — негромко произнес пожилой. — Но вы настаивали, что должны увидеть помещение своими глазами. Смотрите. — Он не счел нужным добавить, что посещение этого места было очень рискованным мероприятием, хотя и выглядело со стороны самой обычной инспекционной проверкой Мавзолея начальником отдела безопасности ГРУ.

Взрывник оглянулся и быстро подсчитал:

— Десять на десять… и пять метров в высоту.

— Верно.

— Пятьсот кубических метров, — негромкий голос эхом раздавался в бетонном зале. — Над землей здание возвышается на двенадцать метров и двадцать пять сантиметров. Его длина двадцать четыре с половиной метра. Прибавим еще пять метров высоты этой комнаты и десять метров подземного помещения над ней… Получается тридцать семь метров двадцать пять сантиметров… Скажите, каково изначальное предназначение этого зала?

— Это арсенал.

— Но ведь он построен из гранита? Это очень твердый камень.

— Да, в основном из гранита. Но для его постройки использовался еще армированный бетон и лабрадор.

Молодой человек говорил теперь совсем тихо, но даже его шепот гулко отдавался эхом и казался излишне громким.

— Я подумал, что… что наш начальник допускает, очевидно, возможность взрыва ядерной бомбы… Небольшую, но все же возможность.

— Нет, это исключено.

— Почему?

Генерал-полковник улыбнулся:

— По целому ряду причин. Во-первых, ядерные материалы находятся под строжайшим контролем. Поэтому перевозка такой бомбы, даже по распоряжению самого высокого начальства, привлечет всеобщее внимание. А секретность операции должна быть абсолютной. Во-вторых, мы вовсе не хотим, чтобы военные сразу сделали вывод, что в этом замешаны американцы. Ведь это может привести к термоядерной войне.

Молодой человек задумчиво кивнул.

— И, наконец, самая убедительная причина: не стоит забывать об уровне оборонной готовности СССР.

— Не понял.

— Вы слишком много времени проводите в лабораториях, оторвались от жизни. Много лет назад Министерство обороны СССР установило на некоторых пропускных пунктах на Красной площади и даже на патрульных машинах нейтронные и гамма-детекторы. Для обнаружения ядерного оружия, это вам понятно. Чтобы полностью исключить взрыв ядерной бомбы в Кремле. У американцев в Вашингтоне такая же система защиты. Так что ядерное оружие исключено. Да просто потому, что невозможно представить, что какой-то террорист в СССР может иметь доступ к ядерному оружию.

— А 7 ноября вся эта охрана будет здесь?

— Конечно, и даже больше.

— Тогда я бы исключил и пластиковые взрывчатые вещества. Они тоже не подойдут.

— Почему?

— Пластиковая взрывчатка очень мощная, но для подобного взрыва понадобится огромное ее количество, сотни килограммов, штабеля. Если бы не охрана, это можно было бы устроить, а так…

— Ну, и каков же выход?

Эксперт улыбнулся.

— ВТБ. Воздушно-топливная бомба.

— Объясните подробнее.

— На данный момент эта бомба является самым удивительным изобретением в области взрывных устройств. Она была изобретена американцами не так давно, в конце их войны с Вьетнамом. Это очень мощная бомба, она способна стирать с лица земли огромные здания, целые городские кварталы. И в довершение всего она очень маленькая, ее можно пронести в небольшой сумке. Нам понадобится канистра с горючим, пропан, немного пластика, несколько гранат, несколько взрывателей и таймер. Ну, и еще пара деталей. Я бы посоветовал воспользоваться самым простым дисковым таймером.

— Почему? Ведь намного проще взорвать бомбу при помощи радиосигнала, верно?

— Да, это так. Но не в этих условиях. Сигнал с большого расстояния, да еще через такие толстые стены, может быть передан только на ультравысоких частотах. Это значит, что если кто-то в это время выйдет в эфир на этих же волнах, то сигнал будет перебит. А мы не можем исключить такую возможность, так как наши люди будут пользоваться радиопередатчиками. Нет, мы должны воспользоваться простым таймером.

— Ну хорошо, вы меня убедили. Но как это будет действовать?

— В установленное время газ выпускается в комнату, затем взрываются маленькие гранаты и за этим следует чудовищный взрыв горючего кислородно-топливного облака.

— Это действительно мощная бомба?

— Мощная? Да она уничтожит всех и вся в радиусе ста метров!

— Послушайте, вы должны запомнить, что эта операция не должна провалиться. Когда восстаешь против короля, он непременно должен быть уничтожен.

46

Париж

Стоун проснулся рано утром и долго со сна не мог понять, где он находится. Обычное дело, когда просыпаешься в чужом городе. Голова была тяжелая, в ней пульсировала боль.

Сев в кровати, Чарли, наконец, сфокусировал взгляд и осмотрел номер. Он был очень уютен и элегантен: серые бархатные полосатые обои, ванная комната со стенами и полом из зеленого венецианского мрамора. Из окна был виден прекрасный собор Сен-Жермен-де-Пре. «Совсем неплохой номер для мертвеца», — мрачно подумал Стоун.

Он прибыл в Париж накануне, уже ближе к вечеру. Как только его самолет приземлился в Хитроу, он сразу взял такси и помчался в Лондон, прямо во французское посольство. Там, объяснив, что произошли изменения в его деловых планах, он получил срочную въездную визу в Париж. Абсолютно измотанный, в жутком нервном напряжении, Чарли хотел было уже сесть в самолет и улететь в Париж. Но в конце концов решил придерживаться своего старого плана. Затерявшись в толпах туристов, он сел на паром «Силинк», курсирующий между Дувром и Кале.

Стоун знал Париж, хотя и начал уже забывать. Он был в этом городе дважды, много лет назад. Тогда город поразил Чарли своим разнообразием, его надо было завоевывать, изучать, исследовать. Теперь Париж стал для него убежищем с массой всевозможных приютов.

Первым делом надо было выбрать гостиницу поменьше и потише. Но большинство таких заведений одержимы страстью заработать лишний франк, поэтому их хозяева зачастую продажны. Стоуну нужна была гостиница, штат которой не стал бы безропотно сотрудничать с властями. Надо, чтобы служащих было немного, чтобы на них можно было положиться, чтобы они не гнались за лишней монетой.

Наконец он выбрал маленькую, но довольно дорогую гостиницу «Л’Отель», расположенную на узенькой улочке Боз-Арт.

Комнатки в ней были небольшие, как большинство номеров в парижских отелях, но очень изысканно обставленные. Гостиница была знаменита тем, что в ней когда-то жил, вернее, умер Оскар Уайльд. Хотя это вряд ли могло служить хорошей рекомендацией. Но в ней также жил и умер Морис Шевалье, что, несомненно, могло. Сорок шестой номер был достаточно просторен, днем его заливал яркий солнечный свет.

Стоун зарегистрировался под именем Джоунс, с облегчением убедившись, что консьержка не будет проверять его документы. К счастью, давно миновали те времена, когда все парижские отели в конце дня должны были передавать паспортные данные постояльцев в полицию. Иногда, всего раз-два в году, полиция могла потребовать для просмотра регистрационные журналы, но это вовсе не значит, что им их предоставляли. Вопреки постоянным разговорам во Франции о необходимости ужесточить борьбу с терроризмом, каждый человек мог приехать в эту страну и жить под вымышленным именем, оставаясь недосягаемым для полиции. Если трюк со «смертью» на озере Мичиган удался, Чарли будет тут в безопасности. Хотя бы на время. Он очень на это надеялся.

Заняв номер, Стоун сразу завалился спать и заснул так крепко, как будто накачался снотворным. Отоспавшись, он заказал завтрак — кофе с молоком и булочки — и начал собираться с мыслями. Времени оставалось мало, а ему еще надо было разыскать двух человек.


После Октябрьской революции 1917 года Париж был наводнен русскими эмигрантами. Они создали собственную культуру в этом городе: свои рестораны, ночные клубы и общественные организации. Несколько десятилетий спустя точно так же стали поступать и их соотечественники, эмигрировавшие в Нью-Йорк. Но по мере того, как эмигранты умирали, русское присутствие становилось все менее и менее заметным. И наконец остались лишь редкие и слабые следы этой культуры.

Одним из таких следов является собор Александра Невского, расположенный в восьмом округе Парижа, окруженный дорогими ювелирными и кондитерскими магазинами. Это построенное в византийском стиле здание возвышается на улице Дару. Оно щедро украшено старинными иконами и является местом встреч тех немногих людей, которые еще остались со времени так называемой «белой эмиграции».

Чарли знал только одно имя: Федор Дунаев. Но, скорее всего, этот человек жил здесь не под своим именем, защищая себя от всяких неожиданностей. Любой, кто когда-то служил у Сталина, а затем покинул страну, должен был жить в постоянном смертельном страхе. Но Стоун понимал, что его все же возможно разыскать.

Сейчас Чарли были известны об этом человеке два факта, на которые можно было опереться. Во-первых, по словам Уоррена Пога, Дунаев был знаком с человеком по фамилии Вышинский. Во-вторых, та мелочь, которую удалось вспомнить Анне Зиновьевой из газетного сообщения о предательстве Дунаева. Деталь эта была незначительна, но очень любопытна, поэтому и отложилась в памяти. Эмигрировав много лет назад, Дунаев нашел убежище в Париже с помощью эмигрантской освободительной организации, название которой Чарли неоднократно встречал в прессе. Организация эта была основана и финансировалась русской ортодоксальной церковью в Париже. Стоуну тогда показалось странным, что старый чекист-атеист воспользовался помощью клерикалов. Но подобные парадоксы вообще в характере русских. Каждый коммунист, если его хорошенько потрясти, окажется глубоко верующим человеком.

Когда, уже ближе к полудню, Стоун приехал на улицу Дару, церковь была пуста, только у маленького столика с открытками одиноко сидела молодая женщина.

Она подняла глаза. Чарли по-французски спросил:

— Вы говорите по-английски?

— Да, — она мило улыбнулась.

Они несколько минут поболтали о церкви. Чарли сказал ей, что он американец русского происхождения, приехавший в Париж туристом. Лицо женщины засияло: она тоже была русская, даже говорила с русским акцентом. Ее родители явно были эмигрантами. Через несколько минут женщина встала из-за стола и с гордостью поводила Стоуна по церкви. Затем они поговорили о России, о ее родственниках, о том о сем. Наконец Чарли между делом сказал, что раз уж он оказался в Париже, можно было бы попытаться встретиться с одним стариком, тоже русским, другом его отца. Не могла бы она ему помочь?

— А как его зовут?

Он мгновенье поколебался и, решив, что это имя вряд ли знакомо этой женщине, выпалил:

— Федор Дунаев.

Она покачала головой: никогда не слышала.

— Но я могу спросить у батюшки, — сказала женщина. — Он знает многих русских эмигрантов. А если он лично с ним не знаком, то может спросить у прихожан.

Стоун вместе с ней вышел из церкви, и они вошли в небольшой домик, стоящий неподалеку, в котором размещался офис и трапезная. Ожидая женщину в бедно обставленной комнате, он страшно нервничал. Жив ли Дунаев? Под каким именем живет старик? Возможно, он сменил имя. И теперь его никак не отыскать.

Женщина вернулась через несколько минут. Ее взгляд был уже совсем другим. В глазах появилась тревога.

— Если вы подождете здесь, — сказала она, — то придет человек, который сможет вам помочь.

Стоун почувствовал опасность.

— А этот человек не может дать мне номер своего телефона?

— Нет, — взволнованно ответила женщина, — но если вы подождете, то…

— Нет, — отрезал Чарли. — Слушайте меня внимательно. Ваш друг очень осторожен, и он прав. Вы меня совсем не знаете. Но поверьте, Дунаев действительно будет очень рад получить весточку о старом друге. Я дам вам кое-что для Дунаева. Передадите?

— Я думаю, да, — нерешительно произнесла она.

— Отлично.

Это было даже лучше. По-русски он писал очень неплохо, тогда как по телефону его акцент сразу распознали бы. Чарли попросил у женщины лист бумаги и конверт, сел за маленький неудобный стол и написал коротенькую записку на русском языке: «Мне необходимо с Вами повидаться. Я от Вашего друга, Вышинского». Это была очень рискованная игра, ведь Осип Вышинский мог быть давно мертв. Но, возможно, просто из любопытства, увидев имя старого коллеги, Дунаев захочет с ним повидаться. Это неплохая рекомендация.

Чарли заклеил конверт и подал его женщине.

Следующие два часа Стоун провел в русском ресторанчике через дорогу от церкви. Заказав легкий поздний ленч, пирожки и кофе, он внимательно наблюдал за входом в собор. За это время в здание вошло несколько человек, должно быть, туристов, но никто не задерживался надолго.

Когда Чарли, убедившись, что западни нет, вернулся в церковь, женщина все еще казалась настороженной.

— Мы нашли его. Он будет счастлив повидаться с вами, — сказала она. — Он хочет, чтобы вы сделали следующее…

Чикаго

Пауле Сингер совсем не улыбалась перспектива есть ленч за заваленным бумагами металлическим столом в офисе. Но выходить на улицу и толкаться в толпе ошалевших людей в кофейнях и греческих закусочных, которыми изобиловали прилегающие к зданию суда кварталы, ей тоже не хотелось. Оба варианта были довольно мрачны, но ведь никто не говорит, что быть помощником прокурора штата — приятное занятие. Итак, Паула села за стол и, жуя бутерброд с ветчиной, начала просматривать газеты.

С того момента, как она увидела Стоуна на своем пороге, Паула беспрестанно думала о нем. Она хотела знать, где он, в Париже или уехал, нашел ли нужного ему человека.

И еще: может ли она ему чем-нибудь помочь?

Перелистывая спортивные страницы «Чикаго трибюн», Паула заметила краем глаза маленький некролог в углу. Что-то смутно отозвалось в ее памяти, и она помедлила, прежде чем перейти к рассмотрению таблицы счетов. Она вернула предыдущую страницу, подумала и вспомнила.

Уоррен Пог. Это же тот самый агент ФБР, с которым Чарли встречался в Чикаго. Тот самый, чей номер телефона Стоун просил ее узнать.

Паула перестала замечать шум вокруг нее. Она тихо застонала, прочитав следующие строки: «В результате потери скорости маленького самолета погиб человек, опознанный полицией штата Индиана, бывший агент ФБР Уоррен Пог».

И дата…

Уоррен Пог погиб в тот самый день, когда к нему приходил Стоун.

Итак, Чарли был прав. Людей действительно убивали.

И следующим будет он, Чарли. Она в этом уверена. Он будет следующим, если она не поможет.

Несколько минут Паула сидела неподвижно, потрясенная, глядя прямо перед собой и не зная, что делать. Затем она вспомнила имя одного очень влиятельного человека, Уильяма Армитиджа. Стоун говорил, что встречался с ним в Вашингтоне. Теперь Паула знала, кому надо позвонить. Чарли требовал, чтобы она не вмешивалась в это дело, но ведь он просто хотел уберечь ее.

Черт подери, она сама способна себя защитить.

Она должна позвонить. Паула знала, что длительные телефонные разговоры из здания суда прослушиваются. Но ведь можно сделать так, чтобы этого не произошло, верно? Она встала и заглянула в кабинет босса. Его не было, очевидно, ушел на обед. Отлично, можно воспользоваться его телефоном.

Один из аппаратов на столе босса был типа «моторола-СТУ-3». Такие телефоны обеспечивают повышенную секретность разговора. Их устанавливают на определенный период времени в кабинетах самых высокопоставленных особ. Босс почти никогда не пользовался этим аппаратом и поначалу очень долго сетовал по поводу такого бездумного растранжиривания государственных денег. Возможно, это и неважно, с какого телефона звонить, но лишняя предосторожность не помешает.

По телефону босса Паула позвонила своему другу, который был совладельцем одной, как она считала, ужасно огромной юридической фирмы в Нью-Йорке. Ему в этой жизни удалось достичь гораздо большего, чем ей.

— Кевин, — сказала ему Паула, — сделай мне одно одолжение.

Кевин был очень обязательным человеком и, что немаловажно, он не задавал лишних вопросов. Он сделал несколько звонков, проконсультировался с кем надо и сообщил Пауле номер телефона приемной судьи Уильяма Армитиджа. А если ее звонок Кевину все же засекли, то они смогут узнать лишь, по какому номеру огромного юридического офиса он был сделан. Ну и пусть.

Паула нервно барабанила пальцами по металлическому столу, раздумывая, в состоянии ли она говорить с Армитиджем прямо сейчас и поверит ли он в то, что́ она расскажет ему о смерти в Чикаго бывшего сотрудника ФБР Пога.

В конце концов Паула набрала номер и услышала женский голос:

— Приемная.

Паула выпалила какую-то ерунду, чтобы не отвечать на вопросы секретарши, а затем услышала такое, что похолодела от ужаса.

— Вы разве не знаете? — сочувственно спросила ее женщина из приемной. — Мне очень жаль, но несколько дней назад мистер Армитидж скончался.

Повесив трубку, Паула долго сидела, массируя виски. От страха ее даже подташнивало, болели глаза. Она вытащила из бумажника запачканную кровью пластиковую карточку, которую отдал ей Стоун. Размерами и формой она напоминала кредитную, но на ней был выбит телефонный номер. Такой карточкой обычно пользуются тогда, когда необходимо заказать телефонный разговор, находясь вне пределов города.

Чарли забрал ее из кармана того парня, который напал на него в Чикаго и которого он убил. Он сказал тогда, что в случае необходимости будет легко узнать, что это за номер. А там уже будет несложно выяснить и имя пославшего убийцу. Паула тогда вырвала карточку из рук Чарли и сказала, что она сама все это сделает. И сейчас, с пересохшим от дурного предчувствия ртом, она начала набирать номер телефона, выбитый на карточке, измазанной кровью.

47

Москва

Штаб-квартира Первого главного управления КГБ размещается на окраине Москвы, в Ясеневе, в элегантном здании необычной архитектуры. Говорят, что ее сходство со штаб-квартирой ЦРУ слишком велико для простого совпадения. В этом здании расположены офисы и лаборатории особого следственного отдела, среди которых — лучшая в СССР лаборатория судебной экспертизы. Осколки любой бомбы, взорванной в СССР, на Ближнем Востоке или в какой-нибудь еще, небезразличной для советского правительства стране, присылались сюда для анализа.

Одним из лучших химиков лаборатории был Сергей Абрамов, полноватый, лысеющий сорокадвухлетний мужчина с круглым лицом, гладкой кожей и пухлыми руками. У него была жена, которая работала в библиотеке, и две дочери.

Этим утром Абрамов был сердит и раздражен. Незадолго до этого он получил очень любопытную записку от одной американской телерепортерши, с которой он время от времени встречался. Встречи эти, конечно, держались в строжайшем секрете. Она знала его только по имени. Абрамов считал Шарлотту Харпер умным и талантливым человеком и вообще — «на уровне».

В записке она спрашивала его, может ли он подтвердить слухи, дошедшие до нее, что к волне взрывов, потрясших в последнее время Москву, причастны США.

Это совершенно невероятно.

Почему осколки этих бомб не были предоставлены ему для анализа?

Раздраженный донельзя, он вошел в лабораторию и, сняв пиджак, повесил его на крючок на стене. Секретарша отдела Дуся, увидев его, расхохоталась.

Эта крашеная блондинка с черными корнями отросших волос, слишком сильно накрашенными голубыми глазами и двойным подбородком всегда вызывала в нем смутное раздражение. Кроме того, она постоянно пыталась с ним флиртовать. И это было отвратительно.

— Вы что, собрались отрастить усы? — воскликнула она.

— Дуся, — сказал ей Абрамов, — будьте добры, подготовьте мне заявку на несколько образцов бомб. Вы сами знаете, на какие именно.

— Хорошо, — ответила она, надув губы. — Так как насчет усов-то? Что, не хотите мне сказать?


Осколок бомбы, взорвавшейся в Оружейной палате, прибыл первым. Он был не слишком обуглен, и Абрамов сразу распознал его состав: беловатый «С-4». Американского производства. Он вполне мог остановиться на грубом морфологическом анализе, но, просто, чтобы быть уверенным на сто процентов, Абрамов растворил кусочек пластика и прокрутил жидкость в центрифуге.

Ну, так и есть: в осадке машинное масло. Конечно, «С-4».

Он помассировал шею и вдруг подумал о своих дочерях, которые, подрастая, становились сущим наказанием. С младшей, Марией, впрочем, все пока было в порядке. А вот старшая, Зинаида, вызывала большую тревогу. Ей было уже четырнадцать лет, она выглядела почти как взрослая и слишком много времени проводила с длинноволосым восемнадцатилетним бандитом. Абрамов был уверен, что она спала с ним, но что он мог поделать? Зинаида ничего не делала по дому, возвращалась поздно, ругалась со всеми, кто гладил ее против шерсти. Абрамов расстроенно покачал головой и продолжил свое дело.

Итак, это «С-4». Эксперт знал этот состав как свои пять пальцев. В «С-4» входило самое мощное взрывчатое вещество в мире — гексагидро-1, 3,5-тринито-С-триазин. Кроме него, состав включал пластификатор и резиновые связующие элементы. В последнее время все чаще и чаще приходилось получать для анализа образцы осколков пластиковых бомб типа «С-4». Он исследовал их с применением спектрофотометрии, на преобразователе Фурье «Аналект ФХ-6250Ф», иногда с помощью хроматографической спектрометрии.

На основании анализа можно было узнать, где была сделана та или иная бомба: в британском составе «ПЕ», например, совершенно отличные от американского «С-4» связывающие вещества; для чешского «НП-10» применяется взрывчатое вещество черного цвета на ПЕНТН-основе; ну а дрянь, произведенную в Советском Союзе, ни с чем не спутаешь.

Абрамов вспомнил, как однажды он делал ряд анализов нескольких образцов, доставленных с места взрыва, произведенного в штаб-квартире антикаддафской ливийской группировки в Манчестере. Исследования показали, что бомба — подложенная, конечно же, людьми Каддафи — была сделана в Африке! А это означало, что кто-то в США поддерживал Каддафи или, по крайней мере, торговал с ним. Это открытие было очень неожиданным и повлекло за собой серьезные расследования КГБ.

Но с некоторыми осколками приходилось возиться довольно долго.

Абрамов заварил свежий чай, налил себе чашку и положил две ложки сахара. Обычно все эти исследования были ужасно скучными и ничего интересного не обнаруживали. А на этот раз все было очень захватывающим, как в детективном романе. В такие моменты он любил свою работу. Окрыленный удачей, Абрамов тут же мысленно поклялся, что серьезно поговорит с Зинаидой о жизни… серьезно, но мягко. Видит Бог, он вовсе не хочет провоцировать очередную ссору с маленькой смутьянкой.

Абрамов отхлебнул чаю, положил еще одну ложечку сахара и сел к микроскопу. Осколок с «Проспекта Мира» был тоже от пластиковой бомбы. Что ж, ничего удивительного.

Он сделал очистку и отфильтровку веществ и, постепенно нагревая образец в вакууме герметичного контейнера, осторожно отделил пар.

Затем эксперт положил органический материал в пробирку из активированного древесного угля. После очистки пара через фильтры он с помощью дихлорметана выделил из фильтра взрывные компоненты.

Затем он опять рассмотрел образец под микроскопом, растворил кусочек в органическом растворителе и очистил опять для того, чтобы сделать еще ряд опытов.

На предметном стекле осталось немного взрывного вещества, возможно, всего лишь несколько пикограмм. Это означало, что ему следовало воспользоваться ТЭА — термоэнергетическим анализатором, невероятно чувствительным химиколюминесцентным прибором для исследования фаз разложения газов. Он состоит из резервуара с очень высокой температурой, низким давлением и криогенным фильтром, в котором с применением электронного потока получают активизированную двуокись азота, которая при радиоактивном распаде излучает световые волны определенной длины.

Работая не торопясь и очень внимательно, Абрамов получил к обеду молекулярную формулу осколка.

Она отличалась от того, что он привык видеть.

Эксперт проверил расчеты и сверился с таблицей диапазона. Проверяя еще раз, он вдруг с ужасом понял, что формула ему знакома. С этим взрывчатым веществом лаборатории приходилось работать не раз.

Это был не просто американский пластик.

Он не мог ошибиться. Все три бомбы, взорванные недавно в Москве, были сделаны с применением взрывчатого вещества, произведенного на заводе военного снаряжения в городе Кингспорт, штат Теннесси, США. Там, и только там производится «С-4».

Но это было еще не все.

Формула исследованного им образца абсолютно совпадала с формулой «С-4» особого состава, который был разработан специально для ЦРУ.

Он был уверен на сто процентов.

Отхлебнув чаю уже из третьей чашки, Абрамов начал диктовать секретарше отчет.

48

Париж

Стоун сидел в кафе «У доброй Франкетты» на улице Рокет, недалеко от кладбища Пер-Лашез. Он ждал Дунаева. Прошло пять минут, десять… Старика не было.

Чарли в очередной раз раздраженно взглянул на часы и заказал пастис, оставляющий металлический вкус во рту.

Стоун оглядел бар в поисках человека, который мог бы оказаться Дунаевым. Таких не было. Женщина, сидевшая у стойки, явно проститутка, поймав его взгляд, кокетливо улыбнулась. Ей было уже за пятьдесят. У нее были длинные, плохо покрашенные волосы, лицо покрывал толстый слой пудры, не скрывавший, однако, многочисленных морщин на ее лице. Стоун ответил улыбкой и отвернулся: спасибо, мол, но не стоит беспокоиться.

Прошло уже двадцать минут с назначенного времени, а Дунаев так и не появился. Инструкции, переданные ему женщиной из собора, были точны и определенны. Она особенно настаивала, чтобы Стоун ни в коем случае не опаздывал. И теперь он ждал этого эмигранта вот уже двадцать пять минут.

Может, с ним что-нибудь случилось? Он опять внимательно осмотрел кафе, пытаясь обнаружить кого-либо, кто казался бы в этом зале не на месте. Возможно, Дунаев послал кого-то наблюдать за ним. Но никого похожего он не заметил.

Проститутка опять кивнула и, похотливо виляя бедрами, подошла к нему.

— Дай прикурить, — обратилась она к Чарли по-английски гортанным, низким голосом заядлой курильщицы. Женщина явно раскусила, что он американец.

— Извините, я не курю.

Она улыбнулась, показав желтые зубы, пожала плечами и взяла несколько спичек у бармена. Через несколько минут проститутка подошла к его столику опять.

— Ждешь кого-то? — спросила она, склонив голову к плечу и картинно поднося сигарету к губам. Было похоже, что она училась курить по старым фильмам.

— Да.

Женщина выпустила большой клуб сигаретного дыма.

— Можно присесть с тобой?

— Извините, нет.

— А может, я помогу тебе найти того, кого ты ищешь? — произнесла она, сверкнув своей желтозубой улыбкой.

Стоун кивнул. Теперь он понял.

— Мне кажется, — продолжила женщина, — что у нас с тобой есть общий друг.

Вот оно. Этот старый чекист оказался невероятно осторожен. Он прислал посредника.

— Иди за мной, — сказала она.

Стоун встал, расплатился по счету и вышел за ней из кафе.

— Господин Дунаев просил извиниться. Ему приходится быть очень осторожным, — говорила она, идя по улице Рокет. — Он сказал, что ты поймешь.

— Конечно.

— Он страшно хочет увидеться с сыном старого друга, — продолжала болтать рыжеволосая, ведя его по узкому переулку. Они подошли к неуклюжей черной с бордовым машине, в которой Чарли сразу узнал ДСВ — дешевый, очень распространенный, но не очень безопасный автомобиль. Когда-то он был трехколесный, но потом по распоряжению французского правительства модель была переработана и сделана четырехколесной.

— Садись, — пригласила женщина, обходя машину и садясь на водительское место. — Я отвезу тебя к нему.

Дверца была не заперта. Стоун опустился рядом с ней на переднее сиденье и в ту же минуту почувствовал, что что-то не так. Замерев от ужаса, он медленно повернул голову и увидел дуло пистолета, направленного на него с заднего сиденья.

Чарли сидел неподвижно. Женщина наклонилась и с неожиданным умением, показавшимся ему почти профессиональным, обыскала его. Опять медленно повернув шумевшую от страха голову, Стоун осторожно посмотрел на человека, который, должно быть, поджидал их, скорчившись на заднем сиденье.

Итак, ему не поверили. Но почему? Дунаев был предателем и убийцей, но сбежал из СССР не по идеологическим соображениям, а из-за страха за свою жизнь. Неужели и он связан с фанатиками с Запада, внедрившими «К-3»?

— Пожалуйста, не пытайтесь ничего предпринять, — раздался голос с заднего сиденья. Говорил явно француз, его английский был с сильным акцентом. ДСВ съехала с тротуара и влилась в поток. — Посмотрите в зеркало заднего вида. Видите машину, едущую за нами?

Стоун медленно кивнул. За ними ехал черный «ситроэн». Надо отдать должное этому Дунаеву: он продумал все отлично.

— А вы не собираетесь сообщить мне, куда мы направляемся?

Ответа не последовало.

Они ехали молча. Женщина то и дело поглядывала в зеркало на «ситроэн». Она не переставая курила. Прошло несколько минут. Стоун сидел, раздумывая, что же может произойти дальше.

Теперь машина ехала по району, гораздо более бедному, чем тот, который они только что покинули. Многие здания развалились, другие казались вообще заброшенными. Они миновали скобяную лавку, окна которой были изрешечены пулями; затем бакалейный магазин, открытый, но пустой. Наконец машина свернула в какой-то проезд, который закончился внутренним двориком. «Ситроэн» проехал дальше.

— Приехали, — сказал мужчина на заднем сиденье. — Выходите.

Стоун открыл дверь и вышел. Прямо перед ним стоял старик в коротком кожаном пиджаке. Несмотря на возраст, он казался сильным. На вид ему было лет семьдесят. Большую лысину обрамляли длинные седые космы; бледное лицо испещрено жировыми шишками. В вытянутой руке он держал пистолет. Стоун сразу заметил, что это очень старое оружие, должно быть, старый друг старого шпиона, не пожелавшего с ним расстаться. Пистолет сильно отличался от знакомого Чарли советского армейского 99-миллиметрового «Макарова» стандартного образца. Возможно, он был системы «Токарева», такие не производились в СССР с тридцатых годов.

Интересно, это и есть Дунаев? Стоун поднял глаза от пистолета и улыбнулся.

— Это что, вместо приветствия? — спросил он по-русски.

— Значит, вас послал Вышинский? — произнес старик.

Стоун кивнул.

Человек в черном пиджаке сплюнул на землю, продолжая держать Чарли на мушке.

— Тогда я с удовольствием пошлю ему ответ, — тихо и мрачно сказал он. — Твою голову.

О Боже! Вот чем повернулась его хитрость!

— Ваша фамилия Дунаев?

— Да, — ответил старик. Чарли услышал за спиной тихий скрип гравия. Это были мужчина и женщина, которые его сюда привезли. Его окружали. Дунаев уже чуть громче произнес: — Этот сукин сын Вышинский думает, что он умнее меня. Но этот кретин просчитался. Я ждал этого много лет.

Тут Стоун с ужасом понял, что произошло. Он воспользовался именем не друга, а заклятого врага. Вышинский остался в России… Ну, конечно, он считал Дунаева предателем…

— Послушайте меня, пожалуйста, — произнес Чарли. Сердце его сильно билось, он почувствовал за спиной движение воздуха: те двое приблизились еще. — Вы уже поняли, что я не русский, господин Дунаев.

Дунаев, не опуская пистолета, моргнул.

— Вы ведь узнали мой акцент? — Ответа не последовало. — Это американский акцент. И вы это знаете, ведь у вас большой опыт общения с американцами. Вас посылали в США в 1953 году. Вы должны были найти один документ, понадобившийся Берии.

Дунаев, казалось, заколебался.

— Вы посетили и до смерти напугали беззащитную женщину, бывшую секретаршу Ленина. Это она дала мне ваше имя. Она, а не Вышинский. Я хочу, чтобы вы это поняли.

— Этого объяснения недостаточно.

— Вышинским звали человека, вместе с которым вы к ней приходили. Я знал, что вы не согласитесь встретиться со мной, если я не воспользуюсь каким-нибудь… чьей-нибудь рекомендацией. Больше я ничего не смог придумать. Но я явно просчитался.

На этот раз Дунаев кивнул. Он уже почти улыбался.

— Да, вы американец. Я слышу. — Вдруг он опять повысил голос: — Но кто вы в таком случае?

Стоун начал объяснять очень подробно, но осторожно, стараясь не сказать ничего такого, что могло бы возбудить в эмигранте новые подозрения. Он рассказал о том, что против него сфабриковано ложное обвинение, что теперь его разыскивают по приказу предателей из высших слоев правительства Америки. Все потому, что он слишком много знает. Чарли инстинктивно угадал характер Дунаева и сообразительно этим воспользовался. Ведь Дунаев был не просто русским, на себе испытавшим правительственный террор. Он был еще и человеком, который долгие годы жил в Европе. А люди, бывшие в Европе во время второй мировой войны, во времена Сопротивления и беженцев, обычно относились с большим сочувствием к несчастным беглецам, преследуемым законом.

Когда Стоун закончил, старик опустил пистолет.

— Достаточно, — бросил он по-русски своим помощникам.

Чарли повернулся и увидел, что рыжеволосая проститутка и ее друг не спеша направились к машине. Послышался рев заведенного мотора, они уехали.

— Извините меня, — сказал Дунаев.

Стоун глубоко и облегченно вздохнул.

— Мне очень нужна ваша помощь, — произнес он. — Я полагаю, вы могли бы дать ключ к разгадке того, что происходит сейчас в Вашингтоне и Москве.

— Сейчас? Но я…

— Много лет назад Лаврентий Берия послал вас разыскать документ, который был нужен ему для проведения успешного переворота…

— Откуда вам это…

— Вы были приставлены к кому-то охранником, верно? — Чарли переступил с ноги на ногу. Он нервно соображал. — К человеку, осуществляющему связь Берии с неким американцем, имя которого держится в секрете и по сей день.

Дунаев почти незаметно кивнул.

— И одним из звеньев цепочки этой связи была женщина, Соня Кунецкая, — продолжал Стоун. Он вдруг понял все с удивительной ясностью.

Да, настоящее можно объяснить только через прошлое. Только так. И архивы ЦРУ в этом совершенно бесполезны.

Разумеется, шеф секретной полиции Сталина Лаврентий Берия поделился своими планами с очень немногими людьми. И, конечно, больше всех он доверял «кроту» «К-3». Дунаева оставили в живых, ведь он не знал основной тайны. Но и он вынужден был скрываться…

— Вам что-то о ней известно? Вам должно быть что-то о ней известно, — сказал Стоун.

Русский мрачно улыбнулся:

— Да, я был связным между Соней Кунецкой и Берией. Ваше предположение абсолютно верно.

Стоун с трудом сдержал возглас удивления.

— И я горжусь этим, — продолжил бывший шпион. — Берия не назначил бы первого попавшегося для связи с дочерью американского миллионера Уинтропа Лемана.

49

Париж. Вашингтон

Самым ужасным было то, что все это было совершенно закономерно.

Даже спустя полчаса Стоун с трудом осознавал, о чем говорил его спутник. Итак, вот, значит, какова причина влияния Сталина на Лемана.

Конечно. Все так просто.

— Время от времени такое случается, — объяснил ему Дунаев, совершенно не осознавая, какой эффект его откровения производят на слушателя. — Очень многие американцы и американки приезжали в СССР и влюблялись в советских. У них рождались дети. А потом, когда приходило время уезжать, они вдруг узнавали, что власти не дадут их детям выездной визы.

Стоун и Дунаев шли вверх по узкой тропе, ведущей на кладбище Пер-Лашез. Для мертвых это лучшее место в Париже: здесь похоронены Марсель Пруст, Оскар Уайльд и тысячи других людей.

Кладбище расположено на холме, извилистые тропки вьются вверх по склонам, пересекаясь с другими дорожками, образуя поросшие мхом лабиринты.

— Многие американцы приезжали в Россию во времена кризиса тридцатых годов, — продолжал Дунаев. — Некоторые из них приезжали по политическим соображениям, потому что они были приверженцами коммунизма… пока не увидели этого монстра своими глазами. Другие ехали работать. В России у них рождались дети. А затем они узнавали, что, так как их дети являются гражданами СССР, их отъезд из страны вовсе не приветствуется властями. О, такое случалось довольно часто. Во время второй мировой войны несколько американских репортеров, работавших в Москве, полюбили русских женщин. А чуть позже их жены и дети стали почти что заключенными. Они стали заложниками. Вам, вероятно, известно, что великий американский промышленник Арманд Хаммер провел в двадцатых годах почти десять лет в СССР. И у него, как и у его брата, родился ребенок от русской женщины. И все дети остались в России, им не дали виз на выезд.

— Это все объясняет причину сотрудничества Лемана со Сталиным, — вслух подумал Стоун. Сейчас они стояли у могилы Фредерика Шопена — небольшого белого надгробия, которое венчала статуя, изображающая плачущую девушку. На ее каменных коленях лежало несколько красных роз.

Эмигрант кивнул.

— Его дочь была у них, и они ни за что не позволили бы ей уехать, — продолжил Стоун. — Многие люди, должно быть, помогали ему по его просьбе связываться с ней. В том числе и мой отец.

Дунаев пошел дальше. Казалось, он не совсем понимал, о чем говорит Чарли.

— А что конкретно вы имели в виду, говоря, что были связующим звеном между Берией и дочерью Лемана?

— Берии каким-то образом удалось вызнать у Сталина, что у Лемана есть документ чрезвычайной важности. Документ или документы.

Стоун кивнул. Интересно, что этому экс-шпиону известно о завещании Ленина? И каким образом он это узнал?

— И он послал вас в США забрать этот документ у Лемана?

— У его дочери.

— Потому что сам Леман никогда не имел прямых контактов с советскими разведывательными службами. Это могло помешать его карьере в правительстве, — сделал заключение Стоун.

— Точно, — согласился Федор. — И Берии это было известно.

— И Леман никогда не виделся с дочерью с тех пор, как уехал из Москвы?

— Нет, однажды ей разрешили выехать в Париж. Тут она встречалась с отцом, хотя и под строжайшим контролем.

— Когда это было?

— Кажется, в 1953 году.

— Ну, а почему же Леман не освободил ее тогда? — поинтересовался Стоун. — Раз уж Соня была на Западе, он мог бы организовать похищение.

— Ну нет, — рассмеялся Дунаев. — Она бы этого ни за что не захотела. Понимаете, ее мать была в то время еще жива, и она жила в России. Я уверен, что она не захотела бы рисковать ее безопасностью.

— Целая цепь заложников, — задумчиво произнес Чарли. — А что вам известно о документе, которым владел Леман?

— Ничего. Только то, что он у него был.

— А Берия наконец получил бумагу?

— Нет, но он очень старался.

— Каким образом?

— Он даже предлагал обменять на документ Соню. Он по какой-то причине считал его невероятно важным.

На кладбище было тихо и безмятежно. Стоуну казалось, что он не в Париже, а в каком-то красивом лесу. Полуразрушенные могилы больше походили на валуны, многие венки покоричневели. То тут, то там возвышались ветхие склепы с бутылками из-под пива на полу и покосившимися окнами.

— А почему Леман не согласился на сделку?

— Он как раз согласился. Он был просто одержим идеей заполучить дочь.

— Согласился? Но…

— Но Берию расстреляли.

— А, да, — вспомнил Чарли. — А вы были связаны непосредственно с Берией? Или с кем-нибудь из его людей?

— Непосредственно с ним. Он хотел, чтобы дело было совершенно секретным.

— А вы когда-нибудь раньше слышали обозначение «К-3»?

— «К-3»? — медленно повторил Дунаев.

— Это «крот» в организации Берии, которому он безраздельно доверял.

Они миновали могилу Симоны Сигноре и вошли в колумбарий. На каждой мраморной табличке, украшенной искусственными цветами, были выгравированы имена золотыми буквами.

— Я не знаю ни о каком «кроте», — произнес Дунаев. — Но ведь было бы странно, если бы я знал, правда? Ведь тогда бы о нем знал и Берия. Да тогда он просто не был бы «кротом», — впервые за все время эмигрант рассмеялся.

— Но ведь о попытке Берии захватить власть вы знали?

— Конечно. Об этом знали все… Уже после факта. После того, как его расстреляли, об этом заговорили повсюду.

Теперь Дунаев шел явно целенаправленно. Он знал, куда идет.

— А вы слышали что-нибудь о попытке отдельных людей на Западе помочь в организации и проведении этого переворота?

Дунаев шел очень быстро, Стоуну приходилось бежать, чтобы не отстать. Вдруг они остановились перед блестящим черным гранитным надгробием. Камень был гладкий, как зеркало. С левой стороны была прикреплена овальная фотография.

Дунаев молча глядел на надгробие.

— Возможно, вам знакомо лицо на фотографии? — спросил он.

Конечно, Чарли сразу узнал. Это же лицо, только чуть старше, было на фото, которое ему переслал Сол Энсбэч. Большая инкрустированная табличка гласила:

Соня Кунецкая

18 января 1929 года — 12 апреля 1955 года.

— Теперь видите? Уинтроп Леман свободен уже много лет, — мрачно произнес Дунаев. — Его дочь мертва.

Вашингтон

Было около четырех часов утра, когда обычное спокойствие фонда «Американский флаг», расположенного на Кей-стрит в центральной части северо-восточного района Вашингтона, было нарушено. Причиной этому явились частые сигналы, раздавшиеся с одного из мониторов. Первым человеком, услышавшим их, был один из специалистов-компьютерщиков «Флага», двадцатидевятилетний капрал запаса Глен Фишер. Он быстро повернулся в вертящемся кресле и, взглянув на экран, издал вопль и окликнул одного из своих коллег.

— Тарноу, смотри сюда! — он кивнул в сторону монитора.

Распространенное мнение, что телефонный разговор продолжительностью меньше минуты невозможно засечь, теперь уже не совсем соответствует действительности. Мониторы компьютеров, за которыми наблюдал Глен Фишер, были подсоединены к почти фантастическому электронному прибору, известному под названием «счетчик звонков». Эта хитроумная система позволяла немедленно узнать номер телефона, с которого был произведен звонок. Оперативники «Флага» установили перехватчики в аппаратах некоторых офисов и частных домов. Стоит человеку набрать номер одного из этих телефонов, как на мониторах «Флага» появляется номер телефона, с которого был произведен звонок.

Некоторые линии находились под постоянным наблюдением. В частности, дом заместителя госсекретаря Уильяма Армитиджа. Сейчас ему звонили из Чикаго.

— Введи это, Глен, — потребовал Тарноу.

— Эй, парень, а что ты думаешь, я делаю? — огрызнулся Фишер, вводя десятизначный номер в другой банк данных и выводя на монитор. В банке этого компьютера были заложены данные о нескольких тысячах людей, возможных контактеров бывшего аналитика ЦРУ, а ныне ударившегося в бега опасного преступника Чарльза Стоуна.

Машина угрожающе защелкала, и через секунду на экране появилось имя.

— Отлично, — нежно похлопывая ладонью по монитору, произнес Фишер. — То-то генерал будет счастлив.

Париж

Стоун, не в силах вымолвить ни слова, изумленно уставился на надгробие.

— Этого не может быть, — наконец произнес он. — Я не…

Старик печально кивнул.

— Ну что, это облегчает ваше дело? — спросил он. — Или наоборот?

— Нет… — начал отвечать Стоун и вдруг замолчал, прислушиваясь.

Недавние события чрезвычайно обострили его нервы, чувства и боковое зрение. И сейчас он скорее почувствовал, чем услышал что-то необычное. Это были не медленные и спокойные шаги посетителей кладбища, а кто-то явно двигался по направлению к ним.

— Ложитесь! — приказал он старику.

Дунаев взглянул в ту же сторону, куда глядел Стоун, и тут раздался выстрел. Увлекая эмигранта за собой, Чарли нырнул вперед. Пуля ударилась о надгробную плиту всего в нескольких дюймах от их голов. Стоун почувствовал, как на него посыпались осколки камня. Времени раздумывать у них не было. Неясная тень стрелявшего в них была справа, не более чем в сотне футов. Ничто не отделяло жертв от убийцы. Следующий выстрел будет в их головы.

Опять грохот. И почти в ту же секунду пуля вонзилась в землю на могиле Сони Кунецкой.

— Сюда! — прошипел Стоун. — Пригнитесь! — Он толкнул старика к высокому и широкому склепу. По лицу Дунаева текла кровь.

Это было спасение, но всего лишь на несколько секунд. У стрелявшего было одно очень большое преимущество: он явно отлично их видел. Но Дунаев успел вытащить свой пистолет и, неудобно изогнувшись, старался прицелиться в напавшего на них человека, оставаясь при этом за белой мраморной плитой.

Вот он! Силуэт неизвестного, стоящего в позе готовности к стрельбе, вырисовывался на фоне темных кустов. Они были совершенно беззащитны. Стоун быстро оглянулся: возможно, этот человек не один. Но нет, лишь солнечные лучи блестели на памятниках, тени скользили по старым могилам.

— Назад! — приказал Дунаев, сняв пистолет с предохранителя и прицелившись.

Вдруг — новый выстрел!

Стоун закрыл старика своим телом, стараясь повалить его на землю. Но на этот раз выстрел был сделан справа! Там был еще один человек, и он успел выстрелить первым.

Стоун и Дунаев сидели не шевелясь. Прошло несколько секунд, показавшихся им вечностью. Было очень тихо. Выстрелы прекратились. Внезапно начавшись, все так же внезапно и закончилось. Совершенно обескураженный, Дунаев опустил пистолет.

Чарли, ослабевший от напряжения, огляделся. Старик, дрожа, последовал его примеру.

— Что произошло? — тихо спросил он.

— Понятия не имею, — честно признался Стоун. — Я знаю только одно: мы все еще живы.

Двое мужчин подошли к скрюченному телу убитого. Вдали послышался нарастающий шум: голоса и шаги людей, взволнованных звуками выстрелов, были все ближе.

— Что вы делаете?! — воскликнул Стоун.

Дунаев быстро нагнулся и с проворством бывшего шпиона всунул большой палец мертвецу в рот, окровавленный и искривленный в предсмертной агонии. Он умело раздвинул челюсти и, заглянув внутрь, вздохнул:

— Так и есть.

Затем он пробежался руками по торсу убитого, ловко разорвал куртку и, подняв руку, осмотрел его подмышку. Он явно что-то искал и не нашел.

— Давайте убираться отсюда, — сказал Стоун. Кровавое месиво, в которое превратилось лицо несостоявшегося убийцы, сразу напомнило ему о кэмбриджском кошмаре. Его затошнило. — О чем вы? Давайте уходить. Нельзя, чтобы нас здесь застали.

Дунаев встал и вслед за Чарли пошел вниз по тропинке, ведущей к выходу с кладбища.

— Кто же его застрелил? — спросил Стоун. — И куда он делся?

Запыхавшийся Дунаев, казалось, не слышал, что он говорил. Наконец он произнес:

— У него русские пломбы в зубах. Я сразу узнал. Но он не из КГБ и не из ГРУ.

— А это-то вы откуда знаете?

— По двум причинам, — ответил Дунаев. — Первая: пломбы в зубах гораздо лучшего качества, чем те, что делают мясники Лубянки, именующие себя дантистами. Работа русская, но очень дорогая. Я всегда считал, что такие привилегии предоставляются только членам Политбюро.

— Это вряд ли…

— Да, вы правы, это еще не доказательство. Но есть кое-что посерьезнее. У каждого секретного оперативника КГБ или ГРУ вшита под кожу металлическая ампула с сильнодействующим ядом, обычно с цианистым калием. Это обычная процедура КГБ. Это дает уверенность, что их агенты смогут избежать допроса… путем собственной смерти. Их обычно вшивают в одно из трех мест, но я не обнаружил ее нигде. Человек, который хотел вас убить, — а я все-таки думаю, что он хотел убить именно вас, — был из СССР, но он не связан с советскими разведчиками.

Они подошли к кладбищенским воротам. Стоун повернулся к Дунаеву и сказал ему голосом, в котором звенел металл:

— Черт побери, все это меня совершенно не удивляет. Со мной в последние недели случались вещи намного хуже и неожиданнее этого, происшедшего несколько минут назад. Но вот что мне действительно хотелось бы узнать: кто застрелил этого человека? Ведь вы видели все, но вы пока ни слова об этом не сказали. Кто?

Скоро они уже сидели в квартире Дунаева. Это было унылое место, скудно обставленное ветхой мебелью: настоящие холостяцкие апартаменты, дизайном которых явно никто никогда не занимался. Стены гостиной были оклеены мрачными обоями песочного цвета. Книги на русском языке стояли на книжных полках вперемежку с разрозненными томами, собранными хозяином в течение его бурной жизни.

Дунаев налил себе стакан «Смирновской». Он никак не мог отойти от напряжения. Все это время старик без умолку болтал о случившемся на кладбище. Эта пустая болтовня успокаивала его.

Спустя какое-то время русский заговорил уже спокойнее.

— Я не посвящен во все тонкости, — сказал он. — Я знаю, что существует сеть, которой руководят из Москвы. Говорят, ее задачей является защита некоторых эмигрантов. Не знаю, на каком основании. Возможно, этот человек был из них.

Стоун переваривал услышанное. Сеть из бывших чекистов? Он вдруг почувствовал себя неловко из-за связи с бывшим работником ЧК. Есть такая поговорка: если спишь с собакой, непременно нахватаешься блох. Но Стоун надеялся, что от блох можно избавиться. Этот человек много знал, и Чарли должен был воспользоваться его знаниями. Он дал Дунаеву несколько частей головоломки, и теперь ему нужна была помощь старого чекиста.

Русский потянулся за пачкой сигарет «Галуа» и нервно закурил. Сделав глубокую затяжку и выпуская дым, он начал говорить.

— Несколько дней назад в СССР в Новосибирске был убит старик по имени Аркадий Стефанов. Сбит машиной. Он тоже служил когда-то в НКВД. Один мой друг рассказал мне, что Стефанов шел давать интервью корреспонденту манчестерской «Гардиан». Кстати, это в определенной мере доказывает, что жизнь в России действительно изменилась.

Стоун кивнул.

— Этот человек тоже был одним из доверенных лиц Берии, да?

— Да, — ответил Дунаев. — Насколько я знаю, Стефанов помогал Берии в подготовке путча. Он был по уши в этом дерьме.

— А чем он конкретно занимался?

— Он был одним из мальчиков на побегушках Берии. Он заставил личного врача Берии написать свидетельство о том, что у Берии сердечный приступ. Я полагаю, что Берия рассчитывал отсутствовать для расстановки своих сил. Возможно, он хотел как-то оправдать свое отсутствие перед коллегами. Они уже и так стали подозревать его, и он не хотел усиливать их подозрений.

— Черт побери… И теперь Стефанов убит.

— Ну, я же и говорю, — блеснув золотыми зубами, рассмеялся Дунаев. — И никакой врач ему бы не помог. Как только они узнали, что Стефанов был тесно связан с Берией, они убрали его. Бедолага.

— Вернее всего, он знал что-то о «К-3», — сказал Стоун. Прищурившись, он о чем-то задумался. — Но почему понадобилось убирать его именно сейчас, через несколько десятков лет после попытки переворота? — Тут Чарли вспомнил донесение «Ежа», из-за которого заварилась вся эта каша. В нем содержался намек на то, что в Кремле грядут большие изменения.

— Вы считаете, — продолжил Стоун, — что так называемое завещание Ленина каким-то образом проливает свет на личность «крота»?

— Да. Да, я всегда так думал. Да.

Стоун кивнул.

— Расчет времени, — произнес он. — Это не может быть простым совпадением.

— Расчет времени? — спросил Дунаев.

«Это вот-вот произойдет», — вдруг понял Стоун.

Первый намек на страшные беспорядки. Все повторялось. Все происходило по старой схеме.

— Да. Сейчас им грозит разоблачение. Они, конечно, что-нибудь предпримут. — Стоун обвел комнату взглядом. — Не сегодня-завтра «К-3» придет к власти. Это абсолютно точно, — и добавил, похолодев от внезапного осознания: — Это тупик.

— Объясните, мистер Стоун. Вы все же эксперт по СССР. А я был просто исполнителем.

— Встреча на высшем уровне, — произнес Стоун, садясь в кресло. Он оцепенел от ужаса, он завяз в нем, как насекомое завязает в янтаре.

50

Москва

Свинцовое небо нависло над городом. Целый день шел проливной дождь. Медленно и осторожно Шарлотта проехала пятнадцать километров по скользкой, мокрой дороге. Она давно думала о том, что ее «рено» нуждается в новых тормозах, но она боялась ставить их тут, в Москве. Советским автомеханикам доверять нельзя, да и нужных запчастей у них никогда нет.

Прямо впереди показался разваливающийся Крыловский монастырь. Все было так, как рассказывал ей Сергей.

Когда-то монастырь, с его крепкой, внушительной кладкой, был, без сомнения, очень влиятельным и грозным соседом города. А монахи, жившие в нем с незапамятных времен, считали, что он будет стоять вечно.

Но в восемнадцатом веке величественное здание было отдано под солдатские казармы, а затем монастырь обветшал. А со времени революции о нем вообще забыли, оставив разваливаться и сливаться с окружающими его холмами.

Она посидела в машине, прислушиваясь к тихим щелчкам в моторе: выходить на дождь раньше времени совсем не хотелось.

Дождь настроил Шарлотту на задумчивый лад. Она думала о том, можно ли доверять Сергею? Она никогда особенно не верила русским чиновникам, а Сергей был еще и из КГБ, что всегда означало неприятности. По сравнению с КГБ, с его тайными делами и бюрократическими хитросплетениями, обычная советская бюрократия казалась невинным ребенком.

Странный ночной звонок Чарли очень озадачил Шарлотту. Она подумала, не сошел ли он с ума, но потом поняла, что он пытался ей что-то сказать.

Он упомянул все места недавних взрывов в Москве и с особым ударением сказал что-то о каком-то американце и его заинтересованности.

Возможно, это были не отечественные акты терроризма. Может, все было сделано… американцами? Все это усиливало уже возникшее у нее подозрение и подогрело ее интерес к этому делу.

На следующий день Шарлотта связалась с Сергеем. Она знала, что он как-то связан с особым следственным отделом КГБ, но Абрамов очень редко об этом упоминал. Это был лысеющий мужчина лет сорока, несколько толстоватый, с пухлыми руками в ямочках и короткими пальцами. Он казался замкнутым, и это усиливало ее доверие к нему. Абрамов не был ни карьеристом, ни одним из льстивых и прилипчивых типов, которые пристают к тебе на банкетах с разговорами, а потом бегут в свои кабинеты строчить очередной отчет о контакте для досье.

Сергей был первым приличным кагебистом из всех, с кем когда-либо встречалась Шарлотта. Хотя, конечно, понятие «приличный» весьма относительно.

Но встреча в заброшенном монастыре?.. Или у него действительно есть для нее очень серьезная информация… или это провокация…

Возможно ли это? Интересно, какая будет формулировка? Выведывание государственных секретов?

Шарлотта вылезла из машины, с трудом подошла к развалинам монастыря и толкнула тяжелую деревянную дверь, заскрипевшую на ржавых петлях. В маленьком каменном переднем помещении было совершенно темно. Когда глаза Шарлотты привыкли к темноте, она отыскала узкий коридор, о котором говорил Сергей, и открыла вторую деревянную дверь.

Комната, в которую она попала, была неравномерно освещена тусклым серым светом, проникающим с улицы через зазубренные отверстия в потолке. Похоже, раньше здесь была трапезная. Шарлотта огляделась и увидела темную тень. Это был Сергей.

— Привет, Шарлотта, — по-русски поздоровался он. Тихий голос отозвался гулким эхом.

— Привет. — Она подошла ближе и села на каменную скамью рядом с ним. — Ну?

— Вы были правы… — Он был очень напряжен и сидел, нервно массируя пухлые руки.

Шарлотта промолчала.

Через несколько секунд он так же тихо продолжил:

— Откуда вы получили информацию?

Шарлотта отрицательно покачала головой. Нет, этого она не скажет.

— Вы собираетесь предать все это огласке?

— Возможно.

— Не делайте этого, пожалуйста. Пока. Подождите.

Шарлотта внимательно посмотрела на Абрамова. Теперь его лицо было хорошо видно. Он явно был в ужасе.

— Я буду решать это сама, Сергей. Вы это отлично знаете.

Он медленно кивнул.

— А в чем именно я была права?

— Бомбы были действительно из ЦРУ. Я проверил. Они сделаны из материалов ЦРУ. Ваше разведуправление опять взялось за свои штучки. Вы должны все получше разузнать. Вы должны разоблачить их. Но попозже. Ваше ЦРУ опять вышло из-под контроля.

Шарлотта вдруг почувствовала, что у нее пересохло во рту. Она окаменела.

— Почему вы мне все это рассказываете? — только и смогла прошептать она.

— Послушайте, — произнес он, — вы даже не представляете, насколько мне было страшно встречаться с вами сегодня. Если меня засекут… — Его голос сорвался. — Да, сейчас в моей стране немного свободнее… Но в КГБ мало что изменилось.

— Но почему же тогда вы говорите мне все это?

Возникла долгая пауза.

— Если бы я только знал…

После ухода Шарлотты Сергей еще долго сидел на скамье в трапезной. Он дрожал от холода и ужаса быть пойманным. Теперь проблемы с его старшей дочерью казались Абрамову далекими и незначительными. Правильно ли он сделал, рассказав репортерше обо всем этом? Когда он подумал об этом впервые, мысль показалась ему очень удачной. Это, конечно, очень рискованный, но вполне разумный шаг. Он знал, что Харпер не обнародует всю эту историю до тех пор, пока не разузнает побольше благодаря своим связям в ЦРУ. Возможно, ей удастся раскопать еще какой-нибудь скандал в ЦРУ, способный дискредитировать американское правительство. Если бы дело выгорело, то потом, когда станет известна его роль в этом, его карьера была бы обеспечена. Да, он использовал ее, но если она поможет ему разоблачить участие ЦРУ в попытке дестабилизировать уже и без того нестабильное советское правительство, будет очень и очень неплохо. Абрамов потер руки и минут через двадцать отважился выйти на улицу, под проливной дождь.


Шарлотта ему не поверила.

Вернее всего, Сергей внушил себе всю эту историю. Эта встреча в заброшенном монастыре… Показуха какая-то. Все это смахивало на плохую мелодраму. Нет, она на это не купится.

Зачем он рассказал ей о ЦРУ? Он и раньше, конечно, кое-что рассказывал ей. Но на сей раз это была информация, которую следователь КГБ скрывал бы до тех пор, пока начальство не решит, как поступать.

Может, КГБ хочет управлять ею?

Да. Видимо, так оно и есть. Они собирались как-то использовать ее.

Другого объяснения у нее не было.

51

Париж

Стоун сидел в кафе недалеко от своей гостиницы, на улице Бюсси на левом берегу Сены. Он пил кофе и делал записи в недавно купленном блокноте.

Чарли знал, что в это время Федор Дунаев искал для него пистолет. У старого эмигранта были свои ходы. Он отлично понимал, что сейчас чужаку нечего и пытаться купить себе оружие на любом черном рынке, а в Париже тем более. Даже если бы Чарли и удалось найти нужный бар в самом паршивом районе — на площади Пигаль, например, и даже если бы он отыскал человека, имеющего необходимые связи, сделка все равно не состоялась бы. В наше время, в век терроризма, никто не захочет рисковать и продавать оружие неизвестному, который впоследствии может донести на продавца. Это было дохлое дело.

Дунаев сказал, что сделает все сам. Благо, что он имел необходимые связи.

Единственной проблемой было то, что знания старика об оружии были на уровне середины пятидесятых годов, а автоматические пистолеты с тех пор претерпели значительные изменения. Самым важным было, возможно, то, что за это время был изобретен полуавтоматический пластиковый пистолет.

Собственно, пластиковой у них была только рукоятка. Но они имели одно очень большое преимущество перед целиком металлическим оружием: его можно было пронести в самолет. Чарли, во всяком случае, слышал такое. Сам-то он имел очень слабое представление о том, как это все проделывать в случае необходимости.

Когда он поедет в Москву, ему, вероятно, понадобится пистолет, который он сможет провезти в СССР.

Но Стоун молил Бога, чтобы ему никогда не пришлось прибегать к оружию.

Воспользовавшись платным телефоном в глубине кафе, Чарли отправил Пауле телеграмму: «Все в порядке». Но как следует подписаться? Они договорились о пароле «Гаскелл». Но, как бы это ни было хитроумно, все же это было очень рискованно. Если его хитрость в Гаскелле до сих пор не раскрыта, то такая подпись может подтолкнуть их к этой мысли. Чарли решил подписаться просто: «Друг». Необходимо было дать Пауле знать, что с ним пока все в порядке.

Затем Стоун вернулся к круглому столику, заказал еще кофе и продолжил делать пометки в блокноте.

Скоро он имел уже довольно правдоподобное объяснение происходящему.

У Уинтропа Лемана была дочь Соня. Она жила в Москве под фамилией матери, чтобы не афишировать своих родственных связей с известным американским миллионером.

Пока все понятно.

Соня была заложницей, орудием принуждения Лемана к сотрудничеству. Итак, было время, когда Советы имели огромное влияние на одного из самых известных людей Америки, советника нескольких президентов.

Однако этот же человек имел документ, полученный им от самого Ленина. Документ огромной важности. Его обнародование могло бы привести к полному развалу Советского государства. Кроме того, он каким-то образом рассекречивал агента «К-3».

Итак, у Лемана тоже была возможность влиять на них.

Кроме того, ведь его дочь умерла.

И все же, по до сих пор непонятным причинам, Леман однажды пошел на сотрудничество с несколькими американскими официальными лицами. Их целью было свержение тогдашнего правительства СССР и установление диктатуры Берии. Понятно, что Леман мог пойти и не на такое ради спасения дочери, и все же… Берия?

Но это было прошлое.

Части головоломки — головоломки сегодняшней — наконец сходились воедино, а оставшиеся вопросы были так же неразрешимы, как и прежде. И даже еще более запутаны.

Гаскелл, штат Мичиган

Шеф гаскеллской полиции Рэнди Джерджерсон был сыт по горло. Вместе со своим заместителем Уилли Кунцем и несколькими добровольцами он провел большую часть ночи на озере Мичиган, прочесывая берег этого проклятого озера, самого большого в США.

И, как будто сама по себе эта работенка не была ужасной дрянью, ему приходилось непрерывно выслушивать претензии федеральных властей. Они настаивали на продолжении поиска и, видимо, считали, что он будет работать лучше, если они будут приезжать на Мичиган и донимать его своими дурацкими расспросами, щеголять шикарными костюмами-тройками и делать вид дикой озабоченности. Больше всего на свете Джерджерсону хотелось сказать: «Хорошо, ребята, вы победили. Этот треклятый несчастный случай был трюком. И давайте наконец покончим со всем этим».

Ему очень хотелось сказать этим чертовым федеральным служащим, чтобы они написали в конце концов свои отчетики и убирались в мотели. А он бы пошел домой и хоть немного поспал. «Оставьте все это, — мечтал сказать Джерджерсон. — И дайте мне возможность делать свое дело».

В половине пятого утра он наконец решился на это.

— Все, ребята, — объявил он. — Этот парень все это подстроил. Он сбежал.

После этого шеф полиции развернулся и быстро сел в машину.

По дороге домой Джерджерсон остановился у темной лачуги лодочной станции и бросил двадцатипятицентовую монетку в торговый автомат, установленный на пирсе. На лоток со звоном выкатилась бутылка ледяной виноградной содовой «Грапетс». Полицейский откупорил ее, сделал большой глоток и устало вернулся к машине.

Сидя за рулем, он с улыбкой подумал: «Вот хитрый негодяй. Что бы там ни натворил этот парень, он далеко не дурак».

Уже въехав во двор, Джерджерсон вспомнил, что Уэнди, бывшая жена, уже не поджидает его дома. Он тихонько улыбнулся.

Париж

Стоун знал, что за свою долгую жизнь Уинтроп Леман приезжал в Париж бесчисленное количество раз, по делу и туристом. И теперь Чарли было известно, что два из этих визитов были сделаны им с целью встречи с дочерью, о существовании которой никто не подозревал.

Вдруг его осенило. Чарли просмотрел парижские рекламные газеты в поисках адресов фотоархивов, которые должны были собирать фотоинформацию об исторических и не очень исторических личностях, событиях и моментах за несколько последних десятилетий. В Нью-Йорке было огромное количество подобных мест. Журналы, газеты и книжные издательства очень часто обращались туда за информацией.

Составив список из четырех самых крупных парижских фотоархивов, Чарли по очереди посетил их. Он искал фотографии Уинтропа Лемана, приезжавшего в Париж в определенные два года.

Дважды Берия позволил ей посетить Париж…

В каком году это было?

В 1953…

Возможно ли, чтобы на фотографию попала дочь Уинтропа Лемана? Она похоронена в Париже, ее имя выгравировано золотыми буквами на мраморной плите. Если Леман и Берия хотели, чтобы ее существование оставалось тайной, то зачем они хоронили ее на самом известном кладбище Парижа? Да еще с такой помпезностью…

Париж должен был заметить эту женщину.

И все же многочасовые поиски были пока безрезультатны.

Наконец Стоун пришел в четвертый архив в его списке. Он занимал небольшое помещение на улице Сены. На окне краской было написано «Н. Роджер Вайолет».

Стены зала были от пола до потолка заставлены зелеными папками с фотографиями.

— Я ищу фото одного человека, — сказал Стоун по-французски молодой женщине-клерку.

— Историк? Дипломат? Ученый?

— Ни тот, ни другой, ни третий. Это дочь американского государственного деятеля. Ее имя Соня Кунецкая.

— Сейчас посмотрим.

Женщина подошла к большому каталогу. Несколько минут спустя она подняла голову и спросила:

— Год рождения 1929, год смерти 1955?

— Да, это она.

— Одну секунду.

Она поднялась по маленькой стремянке, достала большой зеленый альбом, помеченный надписью «История США. К-Л», и положила его перед Стоуном. Нашла нужную страницу. Все фотографии были аккуратно прикреплены к картону и сопровождались отпечатанными на машинке подписями. Архивистка указала на одну из фотографий.

— Думаю, это она.

Да, это была Соня.

Фото было сделано известным французским корреспондентом на приеме в советском посольстве в Париже. Соня разговаривала с каким-то человеком, не Леманом. В нескольких шагах от нее стояли, глядя на Кунецкую, несколько угрюмых мужчин.

Вдруг архивистка сказала:

— О, боюсь, это не то, что вам нужно.

— Почему? Как раз то.

— Думаю, что вы ошибаетесь. Это фото датировано 1956 годом, — она нервно засмеялась. — Это же через год после ее смерти. Это никак не может быть одна и та же женщина.

1956 год? Но на могиле была дата 12 апреля 1955 года.

Чушь какая-то.

Если, конечно, надпись на мраморном надгробии не была фальшивой. Это могло быть просто прикрытием.

— А вот еще одна фотография, — произнесла женщина, перевернув страницу наслюнявленным пальцем.

Стоун, что-то соображая, не сразу услышал, что она говорит.

— Месье?

Может, Соня Кунецкая жива до сих пор?

— Месье?

Чарли непонимающе посмотрел на нее.

— Да… — наконец отозвался он, с трудом шевеля языком.

— Месье, если вас интересует, здесь вот еще одна фотография. Она была сделана в Париже тремя годами раньше, в декабре 1953 года.

Стоун внимательно рассмотрел второе фото. Изумлению его не было предела, он не мог поверить своим глазам.

Снимок был сделан на улице, у советского посольства. Соня, как и раньше, была окружена охранниками угрожающего вида, но на этот раз рядом с ней стоял ее отец. Да, это был Уинтроп Леман.

А рядом с ним была запечатлена долговязая фигура молодого Элфрида Стоуна, несколько месяцев назад вышедшего из тюрьмы.

52

Москва

Крамер сидел в своем закутке в издательстве. Рабочий день закончен. Яков устал и был печален.

Стефан устроил уже три взрыва в центре Москвы, а Абрама так и не освободили. Все было напрасно.

Они сделали страшную ошибку.

Он уже отправил в Кремль два письма, в которых сообщалось, что акты терроризма будут продолжаться, а в скором времени они будут вынуждены публично высказать свои требования. Ввиду того, что приближалось время встречи на высшем уровне в Москве, они надеялись, что Политбюро не допустит беспорядков в городе.

И несмотря на все это его бедный сын Абрам оставался в психушке, его состояние ухудшалось с каждым днем.

В редакции почти никого не было, но Яков знал, что Соня еще работает в своем кабинете в другом конце огромного зала. В любую минуту она могла подойти к нему с пальто в руках, усталая после рабочего дня, и сказать, что пора идти домой. Он прибрал свой стол и поднялся, чтобы подойти к ней.

Но она уже шла к нему. Яков в который раз невольно восхитился тем, как одинаково они чувствуют время. Соня каким-то образом всегда знала, что он уже готов уходить.

Они не любили целоваться в офисе, ведь они не были официально расписаны, а устои русских в отношении внешних проявлений любви не слишком отличались от ханжеской викторианской морали. Лучше было не раздражать людей. Но, подойдя к Соне, Яков крепко сжал ее руку и ощутил прилив страсти к этой женщине. Он любил ее, и любовь его крепла день ото дня.

Они впервые встретились тут же, в издательстве, много лет назад. Яков только недавно был освобожден из ГУЛАГа, а Соня работала в «Прогрессе» научным сотрудником. Это была красивая женщина, очень замкнутая. Она сторонилась людей, предпочитая одиночество. На работе Якова очень ценили за профессиональные качества, но обходили стороной. Большинство людей испытывают ужас перед физическим уродством. Крамер это отлично знал. Яков часто думал об этой маленькой брюнетке с зелеными крапинками в глазах. Он был уверен, что она — женщина с прошлым. Иначе с чего бы такая красавица вела себя, будто монашка? Однажды, проходя мимо ее стола, он сказал ей что-то умное. Она посмотрела ему в глаза и улыбнулась. Сердце Якова замерло. Он был сражен наповал.

В тот же день в обеденный перерыв Соня подошла к его столу с бутербродом с сыром и предложила ему половину, сказав, что не голодна. Жест ребенка, желающего подружиться. Он подумал: не из жалости ли она это сделала? Они весело болтали, спорили о литературе. Соня смеялась над его шутками. А вечером Яков пошел провожать ее домой, где она жила с овдовевшей матерью. И около подъезда, стоя под проливным дождем, он поцеловал ее. И она не отпрянула! Ему очень хотелось знать, что же произошло в жизни этой женщины. По мере их сближения она не раз упоминала, всегда очень кратко и вскользь, о трагедии ее прошлой жизни, об утраченной любви, о других событиях подобного рода. Яков хотел знать о ней все. Он расспрашивал Соню о том, кто же были те мужчины, те мерзавцы, которые бросали ее. Но она тихонько улыбалась и не отвечала. Все годы, которые они прожили вместе, — как любовники, не как муж и жена, — Якова не оставляла мысль, что это и стало связующей их нитью.

Крамеру очень хотелось рассказать Соне обо всем, что делали они со Стефаном во имя освобождения Абрама. Но это было невозможно.

«Может, она и одобрила бы наши действия, кто знает», — подумал он.

Но нет. Это было бы слишком эгоистично. Он решил, что любимая ни в коем случае не должна пострадать из-за его дел. Она ничего не узнает.

Яков подумал об американской репортерше. Интересно, что же столько лет скрывает от него Соня? Конечно, они разговаривали о ее прошлом. Но она всегда говорила о нем с такой естественностью, что Крамер не мог заставить себя не думать о том, что она о чем-то умалчивает. Возможно ли это в отношениях с человеком, которого любишь?

После работы им пришлось идти по магазинам, стоять в длинных очередях за хлебом, молоком, бледной и тощей курицей, овощами. Крамер знал, что весь этот отвратительный ритуал навязан народу умышленно. Ведь человек, отработавший день, а затем побегавший по магазинам в поисках пропитания, к вечеру устанет настолько, что у него не будет сил и думать об антиправительственных действиях.

Они долго ехали в метро, затем пересекли грязный двор, вошли в провонявший мочой подъезд, поднялись по лестнице и наконец оказались дома.

Абсолютно разбитые и усталые, они положили покупки на кухонный стол и, тяжело дыша, посмотрели друг на друга.

— Яков, я не хочу сейчас ничего готовить, — сказала она.

— Не готовь. Я сам. А ты садись и отдыхай.

— Нет, ты тоже не готовь.

— Почему же? — спросил он, но тут же сам понял, на что она намекает. — Соня, я, может быть, слишком устал.

— Нет, — произнесла она, медленно подходя к нему и целуя сначала его хороший глаз, а затем изуродованную часть лица.

Она была уже немолода, но в ней сохранилось что-то действительно удивительное, чему невозможно было противостоять, что-то пикантное, даже трагическое осталось в ее глазах. Яков считал ее потрясающе сексуальной. Ему было немало лет, и он уже не мог заниматься любовью так же часто, как в молодости, но Соня до сих пор возбуждала его. Что-то в ней заставляло Крамера чувствовать себя настоящим мужчиной. Их любовь отличалась от бешеной суеты подростков, они занимались ею реже, но в их отношениях было больше нежности.

Они медленно встали, прошли в спальню и начали раздеваться. Соня спокойно снимала одежду, аккуратно складывала ее на ночном столике, рядом с фотографией, на которой она стояла возле своего отца, которого она очень любила.

И они занялись любовью.

Уже потом, когда они, обнявшись, лежали в постели, она начала гладить его по шее и плечу и тихо спросила:

— Она все еще там, верно?

— М-м-м? — вопросительно промычал он.

— Злоба. Ведь даже если они выпустят Абрама, она останется в тебе.

Не было смысла с ней спорить, и он промолчал.

— Я прошу тебя быть осторожным.

— О чем ты говоришь, Сонюшка?

— Мне иногда кажется, что за мной следят. Тогда ведь и вы можете попасться.

— Ты говоришь какую-то ерунду. — Он сел на кровати и обнял ее за плечи.

— Пожалуйста, Яков. Ты вовсе не обязан рассказывать мне больше, чем я знаю. Я только прошу тебя быть осторожнее.

— Соня…

— Я нашла на полу конверт. Пустой конверт, подписанный для отправки в Кремль.

Он в ужасе смотрел на нее. Как она узнала? Он ведь был так осмотрителен.

— Соня, я хочу тебе объяснить…

— Нет, Яков. Не надо объяснений. Пожалуйста. Я не знаю, хорошо или плохо то, что ты делаешь, но я понимаю, почему ты пошел на это. Я боюсь… — Ее голос сорвался, в нем послышались слезы. — Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Когда-нибудь я расскажу тебе все о моей жизни до встречи с тобой, но я не могу сделать этого сейчас. Я обещала. Я хочу только, чтобы ты был очень, очень осторожен. Ради нас обоих.

Она плакала. В его глазах тоже блеснули слезы. Он не мог видеть ее несчастной, это разрывало его сердце. Ему хотелось спросить ее: «Почему ты полюбила меня? Ведь я настоящий урод. И внешне и внутренне. Ведь я настоящее чудовище, как же ты можешь любить меня?» Но вместо этого он промолчал, печально глядя на нее сквозь слезы. Так смотрят на тех, кого в любой момент можешь потерять.

Вашингтон

Ранним утром измученный постоянным напряжением Роджер Бейлис пытался расслабиться в комнате отдыха в административном здании недалеко от Белого дома. Вдруг зазвонил телефон. Бейлис протянул руку и поднял трубку.

Звонил директор ЦРУ.

— Перезвоните мне по секретной линии, — приказал Темплтон.

Бейлис встал, завернулся в полотенце и прошел в смежную комнату, где еще со времен Никсона были установлены писсуары, оборудованные подогревателями, которые теперь включались очень редко.

Спустя пятнадцать минут он был уже в офисе и набрал номер директора.

— Да, Тэд, — сказал он, — мы уже почти разгадали общее направление его действий. Я бы сказал, что донесение об убийстве в Париже этого парня из «секретариата» дает нам действительно неплохую наводку. Это уже кое-что.

Он выслушал ответ Темплтона и сказал:

— Да. Давайте оставим паспортный контроль на всех таможнях и начнем еще и полицейский розыск в пяти-шести столицах, в которых он может появиться. Но я считаю, что начинать следует с Парижа.

Он послушал опять и ответил:

— Вернее всего, он уже очень скоро объявится. Мы его достанем. Ставки слишком высоки для того, чтобы позволить ему жить.

53

Москва

Эксперт особого следственного отдела КГБ Сергей Абрамов никогда еще лично не встречался с председателем комитета. Но он знал, что очень скоро пойдет к нему на прием. Сергей страшно нервничал. Сорок минут назад к нему подбежала секретарша Дуся и с расширенными от возбуждения глазами сообщила, что председатель КГБ желает видеть его лично. Зачем?

Уже выехала машина, которая должна была отвезти Абрамова на Лубянку, к самому Павличенко.

Абрамов стоял в приемной председателя, нервно массируя руки, глядя себе под ноги и невнимательно слушая ответы секретаря на телефонные звонки… Он просто не знал, что думать.

Может быть, председатель лично прочел его отчет о бомбах из американского пластика? Да нет, вряд ли…

И все же, почему председатель лично решил поговорить с рядовым сотрудником?

Вдруг ужасная мысль пронзила его мозг. Может, кому-то стало известно о том, что он выдал секретную информацию американской репортерше… и его вызвали для допроса? Но почему к самому председателю? Почему этим не занялась служба госбезопасности? Быстро и без лишнего шума…

«Пожалуйста, Боже! — взмолился он. — Только не это!»

Но времени думать больше не было: Абрамов поднял голову и увидел перед собой Андрея Павличенко. Сергей был удивлен тем, как величественно выглядел этот человек. Павличенко было около шестидесяти, но его волосы были красивого каштанового цвета. Вероятно, он их красил.

— Здравствуйте, товарищ Абрамов, — председатель подал Сергею руку.

— О, товарищ Павличенко, это такая честь для меня.

— Проходите, пожалуйста. — Павличенко упругой молодой походкой подошел к белой двери.

Абрамов так нервничал, что едва мог говорить.

— А я думал, что здесь нет двери, — произнес он дрожащим голосом, когда они вошли в кабинет.

Павличенко рассмеялся.

— Вы знаете, я слышал эту же историю до того, как впервые попал в этот кабинет. Когда еще в нем сидел Берия. Все вокруг говорили, что в кабинете Берии нет дверей. И однажды меня вызвали к нему. Так, как вас сегодня вызвали ко мне.

— И вы увидели, что все это только слухи, — немного освоившись, решился подхватить Абрамов. Чего хочет от него Павличенко? «Боже, у меня на руках жена и две дочери! Зачем я встречался с этой американкой? О чем я только думал?.. Хотя тогда это казалось совсем не плохой идеей».

— Нет, я увидел, что это действительно так. — Павличенко казался приятным и умным собеседником, что выгодно отличало его от грубых и невежественных людей, которые до него управляли советской службой госбезопасности. — Я впервые вошел сюда в полночь. Именно в это время Берия предпочитал созывать совещания. В кабинет меня провел один из его секретарей. Мы вошли в большой дубовый шкаф, стоящий у стены, секретарь протянул в темноте руку и нажал на кнопку. Задняя стенка шкафа открылась, мы оказались в кабинете. У Берии была мания преследования. Ну, а спустя какое-то время этот кабинет занял я. И был очень разочарован, когда увидел, что Юрий Андропов приказал убрать шкаф и заменить его обычными дверями.

— А я не разочарован, товарищ Павличенко.

Хозяин кабинета подошел к простому письменному столу из красного дерева и опустился в кресло. Абрамов, нервно озираясь, тоже уселся. Легендарный офис председателя КГБ оказался даже шикарнее, чем он ожидал увидеть. Это была большая комната, богато обставленная, с полом, покрытым огромным азиатским ковром, стенами, отделанными блестящими панелями из красного дерева, и шелковыми портьерами цвета слоновой кости. На стене висел портрет основателя советской тайной полиции Ф. Э. Дзержинского, вдоль стен стояли белые парчовые диваны и маленькие столики из красного дерева. В целом комната напоминала библиотеку в баронском особняке.

Присмотревшись, Абрамов увидел, что Павличенко вовсе не так уж и красив. Лицо у него было простое, с тяжелой челюстью и большим подбородком. И все же он выглядел очень впечатляюще в отличном английском костюме. По Москве, особенно среди завистников председателя КГБ, ходила шутка, что Андрей Павличенко выглядит как кинозвезда… но только сзади.

Абрамов знал, что Павличенко обладает очень острым умом и способностью молниеносно оценивать обстановку и видеть общую картину там, где другие замечали лишь детали. Он был политиком Божьей милостью и имел талант находить верных союзников, которые и вывели его на вершину власти. Так, во всяком случае, о нем говорили.

Но нельзя было бы сказать, что личность нового председателя КГБ — а он занял эту должность меньше года назад — не была невероятно впечатляюща и сама по себе. В комитете трудно было бы найти человека, который не слышал бы легенд о подвигах Павличенко. В отличие от большинства его предшественников нынешний председатель КГБ долгое время работал на Западе, совершая официальные поездки в Лондон, Париж, Вашингтон. В середине пятидесятых он стал связным с советником королевы Англии Энтони Блантом, который был одновременно и четвертым звеном шпионского кольца Берджес-Маклин-Филби-Блант. Под руководством Павличенко был проведен ряд сфабрикованных переходов нескольких офицеров КГБ на сторону США. Эти операции существенно испортили воду в колодце ЦРУ. Абрамов чувствовал благоговейный трепет, разговаривая с таким человеком.

— Я прочел ваш отчет, — сказал наконец Павличенко.

Абрамов облегченно вздохнул. Слава Богу, дело все-таки в этом.

— И?..

— На меня произвело большое впечатление то, что вы по собственной инициативе исследовали образцы бомб с мест недавних террористических актов. Вы провели огромную работу. И я бы хотел, чтобы у нас было как можно больше таких работников, как вы. Но, к сожалению, их очень мало.

— Спасибо, товарищ Павличенко.

— Хочу вам сообщить, что это уже не первый отчет, информирующий о том, что ЦРУ снабжает террористов материалами.

— Что вы говорите!

— Скажите, товарищ Абрамов, а что заставило вас заняться этой работой? Возможно, вас не удовлетворяет положение дел в следственном отделе? Мне необходимо знать об этом.

Абрамов не мог сказать Павличенко правду. Ведь началось-то все со звонка Харпер. Поэтому он пробормотал:

— Да, знаете ли, просто теория, инстинкт, так сказать.

Павличенко откинулся на спинку кресла. Его лицо вдруг стало усталым.

— Мне кажется, что вы один из лучших работников отдела.

— Я не думаю, товарищ Павличенко.

— Ну, как бы там ни было, я бы хотел, чтобы за это дело отвечали лично вы. И чтобы занимались им именно вы. Вы один. Если вам понадобятся помощники, но только в случае крайней необходимости, я хочу, чтобы вы все же оставались руководителем этой программы. А отчитываться будете лично передо мной.

— Но, товарищ…

— Не беспокойтесь о субординации. Я об этом уже позаботился. Я отлично знаком с советской бюрократией. И мне известны случаи, когда правительства оказываются в кризисном положении из-за того, что простой служащий проспит однажды утром. Я не могу рассказать вам о том, какое расследование КГБ сейчас проводится, но могу сказать одно: то, что делается, может иметь очень значительные последствия… Думаю, вам никогда в жизни не придется заниматься более серьезным и важным делом. Вы все поняли?

Потрясенный Абрамов судорожно сглотнул слюну.

— Конечно, товарищ Павличенко.

— Я боюсь, нас ждут неприятности, если мы не выявим источник террора, товарищ Абрамов, — произнес председатель КГБ, вставая с кресла и давая понять, что аудиенция закончена.

54

Париж

— Вот, — сказал Дунаев, выкладывая на маленький столик в номере Стоуна пистолет. — Это лучшее, что мне удалось достать. За целую тысячу франков.

— Спасибо, — ответил Чарли, беря оружие в руки. Это был девятимиллиметровый «Глок-17» австрийского производства, маленький и легкий из-за сделанной из твердого пластика обоймы. Стоун вставил свои патроны. Они вошли с легким щелчком. — Отлично. Подходят.

— Ну и хорошо. Пользуйтесь на здоровье.

Стоун, смеясь, начал собирать деньги. Он вытаскивал их из поясов и переплетов книг. Закончив эту работу, Чарли сложил банкноты в две кучи: большую — перед собой, поменьше — перед Дунаевым.

— Я хочу, чтобы вы сохранили это для меня, — сказал он. — Спрячьте их в каком-нибудь укромном месте. Можете положить в банк. И себе возьмите сколько надо.

Дунаев проворчал:

— Я делал это не из-за денег.

— А вы моралист. Это довольно странно для человека, который зарабатывал себе на жизнь убийствами, — пошутил Стоун.

— Я убивал по необходимости, — медленно произнес Дунаев. — Кстати, мне кажется, что вы от меня в этом не слишком отличаетесь. Вы ведь тоже убийца.

— Да, — кивнул Стоун. — Однажды в Чикаго мне пришлось убить человека. И вполне возможно, что мне придется убивать еще. — Он встал и заглянул в шкаф, чтобы удостовериться, что забрал все необходимое. Остальное — ненужную одежду и другие вещи — Чарли оставлял Дунаеву. Таким образом он надеялся сбить преследователей со следа. — После происшедшего на Пер-Лашез мне опасно здесь оставаться.

Дунаев устало и даже как-то музыкально вздохнул.

— Друг мой, жандармы уже ищут вас.

— Откуда вы знаете?

— Они ходят по отелям, предъявляя ваше фото. Это медленный процесс, но управляющие гостиниц, конечно, им помогут. Так что вам небезопасно находиться в любом отеле. И даже если я спрячу вас у себя в квартире, вас все равно найдут.

— Мне необходимо переждать только несколько часов. В это время нет рейсов. Если…

— Есть одно место, — перебил его Дунаев. Он сиял от гордости. — Вы можете спрятаться у той женщины из кафе.

— У той рыжей?

— Какое-то время вы будете у нее в безопасности. Ведь никто не знает о ее связи со мной.

— А что вас связывает?

Дунаев пожал плечами и развел руками.

— Я ведь не такой уж и дурак, Стоун. Вы меня недооцениваете, если думаете, что я эмигрировал из Москвы, не обеспечив себе никакой защиты.

— То есть?

— Как большинство советских секретных оперативников, я сохранял кое-какие документы, которые в случае необходимости могли бы послужить мне защитой от тех, на кого я работал. Счета, зашифрованные записки, шифровальные блокноты, списки наших агентов во французских и западногерманских организациях. Даже сейчас, спустя несколько десятилетий, эти списки дороже платины. Ведь некоторые из этих агентов сейчас занимают довольно высокие посты. И каждый раз, приезжая в Париж, я оставлял очередную порцию документов, очередной микрофильм.

— И эта женщина, эта проститутка, сохранила их для вас?

— Да, она проститутка. А документы действительно хранились у нее, в ее квартире в Марэ. Это и была моя страховка.

— Но почему, черт побери…

— Верность. И желание отблагодарить. Причины, по которым очень многие люди помогают другим. Ей было четырнадцать, она была проституткой уже тогда. Нацисты узнали, что она участвует в движении Сопротивления. Ее в числе других арестованных повели на расстрел. Их поставили в ряд на крыше. Я тогда был внедрен в нацистскую организацию в Париже и был в тот вечер на крыше. Я увидел эту несчастную девчонку, и мне удалось спасти ей жизнь. Я сказал, что хочу переспать с ней. Да, мистер Стоун, все документы хранятся у нее. И это самое надежное место. Вы знаете Париж?

— В определенной степени.

— В Марэ есть маленькая улочка, улица Малера. — Дунаев достал потрепанную карту города и ткнул коротким пальцем. — Вот здесь. Но ради нее и меня не оставайтесь там долго. Куда вы поедете после Парижа?

— В Москву.

— В Москву?! Но это безумие! Вы просто суете голову в пасть льва!

— Возможно, вы правы. Но у меня нет выбора. Если я не уеду, меня обязательно убьют. А если поеду… Это моя последняя надежда. Если бы я сумел раскопать всю сеть, я бы смог добраться и до исходного звена, остановить этот заговор, защитить себя. Они должны будут считаться с этим в интересах Советского государства.

Дунаев торжественно кивнул.

— Да, — подхватил он. — Они должны будут. Да.

— Но кто они? Что вы о них знаете?

— Я слышал, их называют старообрядцами.

Старообрядцы… Стоун уже слышал это слово раньше… Но где и когда?

— Я слышал, это движение началось в последние дни сталинизма, когда лучшие, самые верные люди подвергались жесточайшим репрессиям. Слухи о старообрядцах дошли до самого Кремля. Накануне свержения Хрущева ему позвонили. Звонил телохранитель одного из тех, кто участвовал в заговоре. Говорят, он был из них, из этих старообрядцев, которые видели тогда в Хрущеве последнюю надежду.

Старообрядцы… Теперь Стоун вспомнил. Мимолетное упоминание о них он встречал в письме Элфрида Стоуна, хранившемся в сейфе в Кэмбридже. Неужели он тоже слышал… знал что-то об этом движении?

— Любая подпольная сеть, подобная этой, должна иметь руководителя, вождя, — сказал Стоун. — Вы должны мне помочь. Кто это? Кто эти люди?

— Да, лидер есть. Но его имя неизвестно.

— Но должен же быть способ…

Дунаев очень медленно кивнул. Он был очень сосредоточен.

— Кое-что мне известно, — произнес он. — Вы ведь эксперт по вопросам политики моей Богом забытой страны… Поэтому вы должны знать об одном из страшнейших зверств, совершенных в годы второй мировой войны, которое можно сравнить только с преступлениями фашистов. Я имею в виду массовый расстрел в Катыньском лесу. Катыньская бойня, организованная и приведенная в исполнение моими коллегами, людьми из НКВД.

— Конечно, я слышал об этом. Тогда, в 1940 году, были убиты тысячи и тысячи польских офицеров. Сколько? Четыре тысячи? Пятнадцать?.. Это один из самых страшных эпизодов войны.

— О, мой друг, вам известно далеко не все. На протяжении долгих лет эта история старательно и искусно замалчивалась советским правительством. Великий Уинстон Черчилль не хотел ворошить все это. Он опасался, что это может привести к новой войне. И даже сейчас вы у себя на Западе почти ничего не знаете о Катыньском расстреле.

— Если это имеет какое-то отношение к…

— В один страшный весенний день 1940 года вдруг исчезли пятнадцать тысяч польских офицеров. Среди них были отличные специалисты: инженеры, врачи, профессора, генералы… Они были взяты в плен, а затем Сталин избавился от них. Он боялся, как бы Гитлер не подумал, что русские пытаются завладеть элитой польской армии. Всех этих людей погрузили в грузовики и автобусы, и группа за группой отвезли к огромной яме, вырытой накануне.

Стоун, не желая прерывать Дунаева, кивнул. Он недоумевал, какое отношение ко всему этому имеют старообрядцы.

— Там каждого из них убивали выстрелом в затылок. Это зверство продолжалось день за днем и длилось несколько недель. Тела сваливали в яму в кучу. Это было настолько чудовищно, что даже несколько энкавэдэшников — а это ребята безжалостные, к убийствам привыкшие — позже сошли с ума. Со временем трупы в яме начали разлагаться и превратились в сплошную гниющую массу. И люди, которых везли и везли на расстрел, глядя вниз, в яму, выли от ужаса при виде этого кошмарного зрелища. Большую часть работы выполняли парни из НКВД, я уже говорил. Но им на помощь были посланы военные, пехотинцы. Солдаты этого подразделения не знали, что им предстоит сделать. Они были потрясены. На шестой день, когда вонь стала совершенно невыносимой, некоторые из военных, совершенно обезумевшие, поняли, что с них достаточно. И они организовали заговор. И руководил этим восстанием против садистов из НКВД полковник пехотинцев. Они все сразу были арестованы и отправлены в Москву, под трибунал, — Дунаев замолчал, прикрыв глаза.

— И?..

— И, друг мой, этот трибунал не состоялся. Дело неожиданно было прекращено.

— По распоряжению Сталина?

Старик горько рассмеялся.

— Ну только не Сталина. Этого добился один очень смелый человек. Его имя мне неизвестно. Он был очень влиятельный, но в первую очередь это был невероятно храбрый человек. Он рисковал карьерой и жизнью ради спасения нескольких хороших солдат.

— Это и есть руководитель сети? Но кто он?

— Имени я не знаю. Каким-то образом он умудрился выжить. Но он действительно стал основателем движения верных партии людей, которые не могли больше молча терпеть то, что творил Сталин с хорошей нацией.

— Он жив сейчас?

— Говорят, да.

— Как я смогу его найти?

— Если бы я только знал… Если бы я мог вам помочь…

Стоун долго молчал, затем спросил:

— Вы можете помочь мне уехать в Москву?

— Если вы окончательно решились на эту глупость, я, возможно, смогу помочь вам. — Дунаев покачал головой. Надеюсь, вы не собираетесь переходить советскую границу нелегально?

— На это мог бы решиться только полный идиот или отличный оперативник. Нет, мне необходимо попасть туда легально. Но для этого нужна виза. А времени нет. Ведь для ее получения требуются недели.

— Не всегда. Когда известный и могущественный промышленник вдруг решает поехать в Москву, советское посольство всегда все с удовольствием для него устроит.

— Но я не знаю, каким образом я…

— Есть один человек. Он работает в советском посольстве в Париже. Очень хороший и достойный человек. Он сможет это организовать.

— Это… Это просто отлично. Но ведь я не могу ждать и нескольких дней.

— Возможно, мне удастся достать для вас визу в течение ближайших часов. Если я смогу убедить его в необходимости этого, он сделает все сразу.


Приземистый, седовласый русский спускался по лестнице, ведущей в центральный холл гостиницы. Выйдя из-за угла, он прошел еще пару шагов и взглянул вниз. То, что он увидел в холле, насторожило его.

Рядом с ночной консьержкой стояли два французских полицейских. Они о чем-то беседовали. Для простой болтовни было слишком поздно. Было видно, что они о чем-то расспрашивали. И Дунаев сразу понял, чего они хотят. По их жестам было ясно, что полицейские показывают фотографию и требует, чтобы им назвали номер человека, который разыскивается за убийство.

Итак, они были здесь. И они искали Чарльза Стоуна.

Дунаев повернулся и медленно пошел к номеру Чарли. Теперь он понял, что все открылось. В розыск обвиняемого в государственной измене американца включилась французская полиция.

Дунаев быстро постучался в дверь.

— Открой, товарищ, — тихо сказал он по-русски. — Это я.

Удивленный Стоун отпер и увидел взволнованного Дунаева.

— Бегите! — прошипел старик.

55

Париж

Стоуну потребовалась минута для того, чтобы собрать все необходимое — паспорта, деньги, кассеты — и удостовериться, что он не оставил после себя ничего, указывающего на его присутствие.

— Я найду возможность связаться с вами. Чтобы забрать визу, — сказал он и, пожав руку старому чекисту, вышел из комнаты и начал спускаться по лестнице. Чарли знал, что в подвале гостиницы расположены бар и ряд вспомогательных помещений. Сразу после приезда в Париж Стоун обследовал подвал. Он с каждым днем все больше и больше понимал, что ему надо иметь запасной выход из отеля. И это был лучший путь на экстренный случай.

Он спустился вниз и, внимательно оглядевшись, обнаружил прачечную. Дверь, как и раньше, когда он был здесь днем, была незаперта. В дальнем углу маленького чулана была лестница, ведущая к другой двери. Стоун высчитал, что она выходила на улочку Висконти с тыльной стороны отеля.

Чарли отодвинул задвижку, открыл деревянную дверь и вышел на темную узкую улицу, больше похожую на аллею. Где-то поблизости плакал ребенок. Стоун как можно тише пробежал мимо здания с табличкой «Муниципалитет города Парижа», затем мимо маленькой картинной галереи. Он бежал в сторону Сены.

— Держи вора!

Кричал неизвестно откуда появившийся полицейский. Заметив Стоуна, он бросился к нему. Чарли мчался что есть мочи. Полицейский кричал на бегу, зовя коллег присоединиться к погоне. Силы были явно неравны. Чарли, резко огибая углы, несся к улице Сены. Было очень поздно, вокруг никого не было видно.

Тут Стоун заметил красный мотоцикл марки «пежо», прислоненный к стене. На заднем сидении был укреплен желтый металлический сейф с надписью «Алло постэкспресс». Машина была развозочная. Владелец мотоцикла, видимо только что оставивший его, переходил улицу. Увидев, что незнакомец вспрыгнул на сиденье, он заорал.

— Извини, — крикнул ему Чарли, поворачивая ключ зажигания и заводя мотор. — Мне он сейчас нужен больше, чем тебе!

Мотоцикл с оглушительным ревом сорвался с места и помчался вниз по улице Сены, оставив за собой разъяренного развозчика и двух бегущих полицейских.

Но теперь его преследовала полицейская машина. Стоун увидел ее в правое зеркало заднего вида. Он ехал уже по улице Сены. Его догоняли, выла сирена, мигали голубые огни.

Но маленький «пежо» тоже набирал скорость. Чарли свернул к реке, на набережную Малаке, и влился в поток машин. Это было ошибкой.

В последнюю минуту он увернулся из-под колес «рено» и, свернув с дороги на круглую площадку перед Институтом Франции — зданием с колоннадой, построенным во времена французского Ренессанса, выехал на тротуар. Он оторвался от них!

Проехав по набережной Великих Августинцев, Стоун пересек Сену по Новому мосту и оказался на острове Ситэ. За спиной, хотя и на расстоянии, он слышал вой сирены. Оторвался ли он? Чарли свернул на набережную Орфевр, ведущую к Дворцу правосудия. «Боже милостивый! — подумал он. — Да этот город кишмя кишит жандармами!» Звук сирен становился все ближе.

Вдруг с обочины, прямо перед мотоциклом, выскочила вторая полицейская машина, видимо вызванная первой по рации.

Стоун нажал на акселератор и резко повернул направо, на мост Менял. Слава Богу, за ним проехали несколько автомобилей. Чарли услышал скрежет тормозов, затем грохот и, повернув голову, увидел, что одна из полицейских машин столкнулась с «вольво».

Но он не оторвался от них. Один самый ловкий полицейский на мотоцикле догонял его.

Чарли пересек улицу и въехал на узенькую улочку Архиве, идущую круто вверх, и быстро промчал квартал. Его преследователя не было видно. Пока, во всяком случае. Затем он резко свернул направо, к пивной «Комета» на улице Варери. Там, на правой стороне, увидел большую вертикальную надпись «Гараж». Чарли въехал в него, заглушил мотор и поставил мотоцикл у стены.

У двери стояла будка, в которой сидел сторож, полный мужчина средних лет в рабочем комбинезоне.

Нельзя было терять ни секунды. Стоун вытащил из бумажника две стофранковые банкноты и помахал ими перед сторожем.

— Вывезите меня отсюда, — сказал он по-французски, — и получите еще столько же.

В багажнике машины было грязно, воняло навозом, все было покрыто чем-то склизким. Сначала сторож ворчал, но когда Чарли добавил еще двести франков, он сдался. Стоун назвал ему адрес, мужчина открыл багажник старенького «рено» и указал. Чарли влез туда. Сторож закрыл за ним крышку. Сгорбившись в темноте, Стоун услышал, что мотор завелся. Они поехали.

Но сирены!..

Вой полицейских сирен раздался совсем рядом, он был слышен даже сквозь рев старого мотора. Должно быть, они были в нескольких футах от него. Чарли услышал, что «рено» остановился.

Послышались голоса.

Ожидание показалось вечностью. Неужели полицейские остановили машину, поняв, что в ней спрятался он?

С огромным облегчением Стоун услышал, что машина опять завелась и поехала, подпрыгивая на неровном асфальте.

Несколько минут спустя они остановились. Затем в паре дюймов от уха Чарли услышал легкий стук. Стучали по багажнику.

— Если хотите выйти, — донесся до него хриплый голос сторожа, — гоните еще пятьсот франков.

— Хорошо, — согласился Стоун. — Считайте, что они уже у вас. Только выпустите меня отсюда, пока я еще не сдох.

Багажник распахнулся, и Чарли увидел, что машина стоит в каком-то внутреннем дворе. Он хотел выскочить и бежать, но сторож остановил его, схватив за руку.

— О Боже! — воскликнул Стоун, вытащил бумажник и достал пятьсот франков. «Слава Богу, что я обменял столько денег», — подумал он. Подав банкноты своему спасителю, Стоун выскочил на землю. Сторож сразу выехал со двора, а Чарли нашел нужный подъезд и поднялся на третий этаж. Направо от лестницы, в глубине темного коридора, была квартира, которую он искал.

Стоун позвонил. Никакой реакции.

— Черт побери, — вслух выругался он.

Было уже за полночь. Неужели никого нет дома? Чарли еще раз сверился с бумажкой. Нет, все правильно: улица Малера, 15. Адрес верен. И квартира та, что надо. А что, если?..

Он опять нажал на кнопку звонка. И несколько секунд не убирал палец.

Дверь распахнулась. Перед ним в синем домашнем халате стояла проститутка, подруга Дунаева. Чарли с удивлением увидел, что она даже ночью, в постели, носила макияж.

— Привет, — поздоровался Стоун.

Москва

Было уже за полночь, но Шарлотта Харпер была еще в корпункте, стараясь найти крупицы существенного в длинном интервью с нудным советским чиновником по случаю предстоящей встречи на высшем уровне в период грандиозных перемен.

Вдруг зазвонил телефон.

В корпункт очень редко звонили в такое позднее время. Шарлотта вздрогнула и, подняв трубку, сразу поняла, что звонят издалека. Она быстро подсчитала, что в Нью-Йорке сейчас четыре часа дня.

— Шарлотта?

Хрипловатый женский голос сразу показался ей знакомым.

— Да. А кто говорит?

— Боже мой, Шарлотта! Не могу поверить, что ты в такое время все еще на работе. У вас там, наверное, уже полночь?

Иногда можно не слышать голоса старых друзей много лет, но узнать их сразу. Или почти сразу.

— Паула, ты?

— Ага. Я и не надеялась тебя застать. Прямо поверить не могу.

— Как твои дела? Я тоже не могу поверить. Столько лет прошло.

— Слушай, Шарлотта, не знаю, с чего и начать. Это все очень сложно. И жутко.

— Что случилось?

— Это касается… Я думаю, ты поймешь, что я имею в виду, если я скажу, что это касается одного твоего очень хорошего друга.

— Послушай, что…

Неужели она говорит о Чарли? Но что, черт побери, может быть известно о нем Пауле?

— Слушай, это долгая история. Но я не могу связаться с… с этим твоим другом. Думаю, он может позвонить тебе. В таком случае ты бы могла передать ему кое-что от меня.

— Паула, мне кажется…

«Мне кажется, тебе не стоит говорить все это по телефону!» — хотелось крикнуть ей. Шарлотта бешено соображала, не зная, что предпринять: выслушать Паулу или остановить?

— Можешь передать кое-что, если он позвонит? Может, запишешь?

— Конечно…

На другом конце провода в такой же растерянности была Паула. Насколько откровенной она может быть по телефону?

— Пиши… что я напала на след.

— …на след.

Как бы не сказать лишнего. Но как же сообщить, что она узнала, что телефонный номер с карточки, которую ей дал Стоун, принадлежит вашингтонской организации «Американский флаг».

— Передай ему… Боже, Шарлотта, я действительно боюсь за него.

— Паула, прошу тебя, обдумывай каждое слово, — прошептала Шарлотта.

— Слушай, Шарлотта, передай ему, что парень, нападавший на него, был связан с одной вашингтонской организацией, которая… Понимаешь, я проверила счета, их счета. И оказалось, что эта организация — прикрытие деятельности американской разведки на территории США.

«Господи, — подумала Паула, — понятно ли я говорю? Поймет ли Чарли? Не слишком ли я много сказала?»

Шарлотта чуть не задохнулась от ужаса.

— Паула, я сейчас вешаю трубку. Если он позвонит, я все ему передам. Но больше говорить нам нельзя. Извини.

Положив трубку, Шарлотта долго сидела, уставясь на пустой монитор компьютера, ощущая ужас, сковавший ее руки и ноги, и прислушивалась к тихим звукам опустевшего на ночь корпункта.

56

Москва

Черный ЗИЛ Андрея Павличенко въехал в главные ворота здания КГБ на площади Дзержинского, на Лубянке. Ворота открыли два солдата, одетые в серо-голубые мундиры. Еще один охранник заглянул в машину, удостоверился, что пассажир — действительно председатель КГБ, и отдал честь.

Работа, ради которой он приехал сюда вечером, должна быть сделана не в его кабинете на третьем этаже, а в другом, секретном помещении здания, расположенном в самом отдаленном углу.

Дело в том, что эксперт, который в последнее время нес личную ответственность за расследование нашумевших террористических актов в Москве, попросил срочной аудиенции с Павличенко. Он явно обнаружил что-то чрезвычайно важное.

У бокового входа председателя встретил его единомышленник. Он, кивнув в знак приветствия, не говоря ни слова, повел Павличенко к недавно установленному немецкому лифту, расположенному в нескольких сотнях метров от входной двери. Перед лифтом стоял охранник.

И только когда металлические двери сомкнулись, помощник произнес:

— Он говорит, что это очень серьезно.

Павличенко кивнул и прислонился спиной к стене лифта. Начало сказываться напряжение последних дней.

Они спустились на несколько этажей и вышли в коридор с бетонными стенами, выкрашенными белой краской. Окон не было. Пол был выложен белым камнем. Помощник пошел впереди, указывая дорогу, и открыл дверь.

Комната была почти пустая, только у одной стены стоял крытый медью бар, а у другой — белый металлический стол с четырьмя стульями, очень удобными с виду. На одном из них уже сидел судебный эксперт Сергей Абрамов. Он выглядел очень обеспокоенным. Павличенко заметил, что дешевый костюм его визитера ему явно мал: руки торчали из рукавов, брюки были коротки.

— Что случилось, товарищ Абрамов? — спросил председатель КГБ, подходя к Сергею и здороваясь с ним за руку. Помощник следовал за Павличенко по пятам.

— Мне необходимо поговорить с вами наедине.

— Конечно. — Он обернулся и сказал: — Спасибо, Алеша. Я позову вас, когда мы переговорим.

Как только помощник вышел, Абрамов произнес:

— Товарищ Павличенко, дело принимает очень серьезный оборот. Результаты моих исследований просто потрясающи. Все оказалось намного сложнее. И страшнее.

Павличенко насторожился.

— Я вас слушаю.

— Я имел возможность сделать детальный анализ образцов всех бомб, взорванных в последнее время в Москве. Анализ действительно очень тщательный. И во всех случаях я приходил к одному и тому же результату: будь то пластиковая бомба или динамитная, материалы для нее получены от ЦРУ.

— Все это мне известно, — нетерпеливо произнес Павличенко.

— Но затем я начал исследовать другие части бомб, особенно детонаторы, капсюли, запалы… И… товарищ Павличенко, мне очень жаль говорить вам это, но такие детали производятся только для КГБ.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что эти бомбы были собраны, вернее всего, не без помощи человека из КГБ. При использовании американских материалов.

— Кто еще об этом знает?

— Никто, товарищ Павличенко. Вы же просили держать работу в секрете. И, так как это может оказаться делом рук любого человека нашей организации, я решил обратиться прямо к вам.

Павличенко резко встал.

— Я хочу, чтобы мой помощник записал все, что вы мне тут сообщили. Необходимо составить полный список имен подозреваемых. — Он нажал на кнопку, расположенную под крышкой стола. — Я очень вам благодарен, — сказал он Абрамову.

Дверь открылась, вошел помощник Павличенко.

— Пройдемте со мной, пожалуйста, — предложил он Абрамову. Эксперт неуклюже поднялся со стула и вслед за полковником вышел из комнаты.

Павличенко остался ждать. Подойдя к бару и наливая в фужер свое любимое содовое шотландское виски, он подумал о том, как мудро было поручить эту работу единственному человеку, что-то подозревающему, и изолировать его. Только так он мог быть уверен, что сведения не начнут распространяться и что никто не узнает о происходящем. Сквозь бетонную стену соседнего помещения до Павличенко долетел приглушенный звук пистолетного выстрела. Он почувствовал раскаяние. Он ненавидел то, что ему пришлось сделать, но этого требовали обстоятельства.

Председатель КГБ поморщился и налил себе еще виски.

57

Париж

Дом, в котором нашел убежище Стоун, был расположен в районе под названием Марэ. Это была старая часть города, сохранившая национальный колорит и ставшая в последние годы из-за реконструкции, проведенной в восьмидесятых годах, одним из самых престижных мест жительства в Париже. Само здание было пятиэтажное, маленькое, причудливой треугольной формы. Этакий старый каменный остров из бежевого камня, окруженный с трех сторон тремя узенькими улочками: улицей Павэ, улицей Малера и улицей Розье. С каждой стороны был подъезд для жильцов. Кроме того, на первом этаже размещались несколько торговых предприятий: магазин ритуальных принадлежностей, итальянский ресторанчик, лавка античных товаров, бар-кафе, кондитерская и магазин Феликса Потэна, эквивалент американского «Севен-илевен».

Но комиссар парижской полиции Кристиан Ламоро не знал, что это именно то здание. Ему было известно только то, что американец исчез где-то совсем поблизости, в районе, в основном населенном православными евреями.

И поиск начался.

Ламоро отчитывался о ходе розыска перед своим начальником, шефом полиции Ренэ Меле, который в свою очередь связывался с американской разведкой, с самой верхушкой ЦРУ, как дали понять Ламоро. Они были очень заинтересованы в том, чтобы поймать этого американца. Им сообщили, что он был агентом-предателем. Меле назначил Ламоро ответственным за розыск и приказал использовать все имеющиеся в его распоряжении средства. А с таким мандатом средства были весьма значительны.

Но этот американец, этот ублюдок, скрылся от них, унесся по парижским улицам с безрассудным отчаянием сумасшедшего. Но ничего, очень скоро они найдут его. Американец сделал большую ошибку, спрятавшись именно в Марэ.


— Что вы натворили? — подозрительно спросила проститутка. — Вы скрываетесь от полиции. Я слышу сирены.

— Что случилось, мама? — Из отгороженного занавеской угла появился угловатый подросток в выцветшей рубашке и старых спортивных штанах. — Вы кто такой? — он угрожающе пошел на Стоуна.

— Подожди, Жаки, — остановила его проститутка. — Это друг. — Она опять повернулась к Чарли: — Так что вы натворили?

— Меня обвиняют в преступлении, которого я не совершал.

— В Париже?

— В Америке. Это все очень сложно. Дунаев сказал, что вы могли бы спрятать меня на ночь. — Чарли вкратце рассказал о том, что произошло.

— А почему вы не сдались? — спросил мальчик. Он явно пытался вырастить бороду, но у него это не получалось. — Если вы действительно невиновны, вам нечего бояться.

— Жаки, — предупреждающе произнесла проститутка.

— Это все очень непросто, — сказал Стоун. — Пожалуйста, позвольте мне войти.


Почти восемьдесят полицейских, отозванных из двадцати округов города, прочесывали район Марэ, обыскивая аллеи и склады, мусорники, парки и гаражи. Им было приказано не выпускать ни одного человека из этого района без проверки. Две трети жандармов должны были ходить по квартирам и обыскивать их в случае малейшего подозрения.


— Я сделаю все, о чем просит меня Федор, — сказала женщина, наливая Стоуну чашку черного кофе. — Но ведь наш дом такой крошечный. Они, конечно, придут и сюда и найдут вас.

Вдруг зазвенел телефон. Резкий и пронзительный звук заставил всех троих вздрогнуть. Женщина встала и взяла трубку.

Она с минуту поговорила, быстро произнося слова и поднимая выщипанные брови, и, повесив трубку, сказала:

— Это соседка из дома напротив. Она говорит, что полиция обыскивает их дом. Кого-то ищут. Только что обыскали ее квартиру.

— Мне необходимо где-то спрятаться, — Стоун встал со стула.

Женщина отодвинула тюль на ближайшем окне и выглянула на улицу.

— Соседка сказала, что наш дом тоже уже окружен. Я вижу, она права.

— А через крышу нельзя уйти? — Чарли адресовал свой вопрос парню, который казался слишком юным для ее сына.

— Нет, — ответил он. — Там нельзя перейти на другой дом. К вашему несчастью, наш дом стоит отдельно от других.

— А ты не мог бы чего-нибудь придумать? — настаивал Стоун. — Ведь должны же быть какие-то переходы, коридоры?

Мальчишка вдруг широко улыбнулся.

— Есть идея! Выйдем через черную лестницу!

Схватив свои вещи, Чарли вместе с подростком спустился по темной и узкой лестнице и вышел в закрытый внутренний дворик. Они старались двигаться бесшумно, зная, что любая суматоха может привлечь внимание. Минуту спустя мальчишка остановился.

— В нашем доме есть то, чего нет в других, лучших домах, — сказал он, подходя к центру дворика.

— И что это?

— Глядите.

Стоун поглядел на землю и увидел большой круглый бетонный диск, плотно вставленный в стальную рамку в четырехугольнике. Это была крышка люка.

— Мы с друзьями иногда спускаемся туда.

— Но это же канализация!

— Мне кажется, у вас не слишком большой выбор.

— Это верно, — согласился Стоун. — Но что там, внизу? Ведет этот ход куда-нибудь?

— Вы что, никогда не читали «Отверженных» Виктора Гюго? Там Жан Вальжан после того, как украл буханку хлеба, скрылся от преследования. Именно через парижскую канализацию.

— Не читал, — признался Чарли. — Я даже не смог достать билетов на этот спектакль.

Мальчик подошел к дверце в стене дома и открыл ее. Это был маленький чуланчик. Вытащив оттуда большой железный крюк, Жаки поднес его к люку и вставил в отверстие в крышке.

— Ну помогите же мне, — сказал он Стоуну.

Они вместе налегли, и в результате их совместных усилий диск наконец сдвинулся с места. Чарли и Жаки отодвинули его дальше. Из ямы сильно воняло. Стоун разглядел металлическую лестницу, уходящую в темноту. В сущности это был просто ряд стальных скоб.

— Единственная проблема в том, что мы не сможем закрыть за собой люк. Это можно сделать только снаружи. Можно, конечно, придвинуть крышку, но не до конца. Возможно, легавые посчитают, что это сделали какие-нибудь хулиганы, вроде меня и моих друзей. Ну, как, сможете вынести вонь? — спросил мальчишка несколько вызывающим тоном.

— В данный момент я могу вынести практически все, — ответил Стоун, спускаясь в люк.

58

Париж

Они спустились футов на пятнадцать. Вонь становилась все сильнее и сильнее. У мальчика оказался с собой фонарик. Он старался светить на стену и лестницу, но в основном освещал лишь ноги Стоуна. Спускаться по скользким и ржавым скобам было очень трудно. Нога Чарли соскользнула с последней ступени, и он неожиданно ступил в темную воду.

В основном это была вода. Они спустились в первую линию системы сточных вод и нечистот, ведущую к коллекторам, представляющим собой более широкие тоннели со стоками. Тоннель, в который они попали, был около пяти футов в ширину и шести футов в высоту. Он использовался для сбора воды из водосточных желобов, установленных на улицах. Было настолько темно, что цвета были почти неразличимы, но Стоун видел, что на поверхности воды плавает разный уличный мусор: пустые сигаретные пачки, пакеты из магазина «Ив Сен-Лоран», использованные презервативы. Каменные стены, испещренные трубами, были мокрые.

Они побежали по узкому бетонному уступу, тянущемуся вдоль зловонного потока.

— Я доведу вас до главного коллектора, — сказал мальчик. — Там вы уже сами разберетесь, куда идти. Оттуда я пойду назад.

— Отлично, — ответил Чарли. Они вброд перешли канаву. Вода доходила до бедер. — Слушай, а у тебя вообще есть имя? Как тебя зовут?

— Жак. Жаки.

— Рад был с тобой познакомиться, Жаки.

— Мы с друзьями постоянно тут лазаем. Когда выйдем из первой линии системы, будет легче. Там тоннели шире и можно идти посуху.

— А вы-то зачем сюда спускаетесь? Ради развлечения? — Стоун скривился. Запах экскрементов шел волнами, видимо, из соседних тоннелей. Они шли дальше и дальше. В некоторых местах были видны мерцающие флюоресцентные огни, проникающие в подземелье с оживленных городских улиц через решетки и крышки люков.

— Да, иногда ради развлечения. Подземные тоннели тянутся на тысячи километров, но всегда легко разобраться, где ты находишься. Видите? — Жаки указал на стену и осветил пластинку. На ней было написано название улицы, под которой они сейчас были. — Все это очень просто. Здесь налево.

Узкий тоннель вдруг уперся в другой, шире. Это была настоящая подземная река с бетонными берегами около четырех футов шириной с каждой стороны. Жаки перепрыгнул на один из уступов, Стоун последовал за ним.

— Теперь будет намного легче. Мы довольно долго сможем идти посуху. Я слышал, что еще не так давно здесь плавали на лодках. Но сейчас легавые запретили. Говорят, что грабители банков часто смывались таким способом.

Стоун засунул руку в карман и вытащил пачку сигарет.

— Может, вонять будет меньше, — объяснил он, закуривая и предлагая прикурить своему спутнику. Жаки взял сигарету, тоже прикурил и закашлялся. Он, видимо, вообще не курил.

— А что вы в самом деле натворили?

— Я же тебе говорил. Меня оклеветали.

— Оклеветали… — глубокомысленно повторил мальчишка. — Значит, у вас есть враг.

— Думаю, да.

— Кто?

Стоун глубоко затянулся и признался:

— Я не знаю точно. Только предположения.

Жаки секунду задумчиво помолчал, затем спросил:

— А вы женаты?

— Не знаю. Думаю, да.

— То есть как это — «думаю»?

Вдруг послышался какой-то шорох. Вдоль бетонной стены в их направлении прошмыгнула темная тень.

— Это кошка? — спросил Стоун.

— Крыса.

Мимо Стоуна, задев его ногу в мокрых брюках, проскочила крыса таких огромных размеров, что Чарли даже представить не мог, что такие существуют.

— Боже, — произнес Стоун, невольно содрогнувшись.

Жаки издал вопль ужаса, но очень быстро оправился и с нервным смешком сказал:

— Они и гораздо больше бывают. Стойте! Что это? — Он застыл на месте.

— Я ничего не слышу, — ответил Стоун.

— Ш-ш-ш. Тут кто-то есть.

Они постояли несколько минут, не шевелясь. Издалека послышался какой-то глухой звук, непохожий на отдаленный шум, изредка долетающий сверху.

Жаки выключил фонарик. Они оказались в кромешной темноте. Звуки приближались: шаги, скрежет металла о камень, затем приглушенные голоса.

— Вы что-нибудь видите?

— Чуть-чуть, — глаза Стоуна постепенно привыкли к темноте.

— Идемте. Держитесь за стену. Я думаю, они нашли открытый люк. Черт бы их побрал, теперь мне придется идти с вами дальше.

Они двинулись. Голоса становились все слышнее. Вдруг совсем близко от них, футах в двадцати за их спинами, тоннель осветился вспышкой света.

— Это они, — прошептал Жаки. — Сюда!

Они побежали, стараясь двигаться бесшумно, задевая головами за стены тоннеля.

— Поворачивайте сюда, — опять прошептал парень.

Они свернули в узкий проход, идущий резко вниз, и оказались по пояс в воде. Стоун нащупал кассеты и паспорта в нагрудном кармане. Они были пока сухие.

Голоса стали тише. Жаки опять свернул в широкий тоннель, и они вылезли на уступ. С промокшей одежды капало. В нескольких футах от них послышался шорох: опять крыса.

— Черт, — выругался Стоун.

Жаки на секунду включил фонарик, посветил на стену и прочитал название улицы.

— Если мы не будем шуметь, нас могут никогда не найти.

Они долго, минут пятнадцать, бежали по тоннелю, сделав несколько поворотов. Наконец они остановились. Было совершенно тихо, и Стоун предложил:

— Давай найдем выход наверх.

— Это не проблема. Надо найти первую линию системы и люк на какой-нибудь тихой улочке. Там мы послушаем и узнаем, можно ли выходить. Самым плохим для нас было бы выползти на каком-нибудь бульваре.

— Кстати, а где мы сейчас?

Жаки зажег фонарик, поводил по стене и нашел табличку.

— Монпарнас. Пересечение бульваров Распаль и Монпарнас. Совсем рядом с Монпарнасским кладбищем.

На этот раз первым шаги услышал Стоун.

— Они нас нашли.

— Да вроде тихо. — Жаки пожал плечами. — Погодите-ка…

— Теперь слышишь?

— Черт, — прошептал мальчишка, подражая Чарли.

— Давай найдем другой выход на первую линию, — предложил Стоун.

— Здесь недалеко есть еще один. Должен быть.

Теперь голоса были громкими и отчетливыми. Несколько мужчин перекрикивались между собой.

— Я знаю путь, — сказал Жаки.

— Ну, так пошли уже, — потребовал Стоун. — Давай, пошли.

— Это здесь, совсем близко.

— Двигай. — Чарли побежал вдоль стены, вытянув руки и ощупью определяя направление.

— Нет, погодите. Сюда. Я знаю один путь, о котором легавые наверняка не знают.

— О, черт!

— Ну, может быть, только кто-нибудь из них. Вообще-то почти никто о нем не знает, — произнес Жаки.

— Отлично! Пошли уже!

Голоса слышались из тоннеля, из которого они убежали всего пять минут назад. Крик: «Вы слышали?! Туда!»

Жаки спрыгнул с уступа в вонючую жижу. Стоун немедленно последовал за ним. Они переплыли на другую сторону, выбрались на сухое место и вбежали в другой узкий коридор.

— Это то, о чем я говорил, — гордо произнес Жаки.

— Где?

— Да вон, наверху. Видите? — Мальчик осветил решетку в стене в пяти футах над их головами. — Подсадите-ка меня.

Стоун сцепил руки и подставил под ногу Жаки. Мальчик схватился за трубу, подтянулся и уперся ногой об уступ в стене.

— Сюда! — крик раздался совсем близко, не более, чем в пятидесяти футах от них.

Мальчик наконец дополз до решетки и потянул за нее. Она со скрежетом подалась. Теперь она держалась на петлях, как крышка люка. Жаки проскользнул в отверстие. Стоун, который был выше и сильнее, сам подтянулся на трубе и через секунду был уже у решетки. Проход был меньше, чем три на три фута.

— Закрывайте! — скомандовал Жаки.

Стоун неуклюже повернулся, схватил решетку и потянул. Она встала на место.

— Ты вообще знаешь, что делаешь? — шепотом спросил Чарли.

— Ш-ш-ш.

Голоса звучали уже прямо под ними. Стоун на четвереньках, обдирая колени о мокрые камни, пополз вслед за Жаки. Но это продолжалось недолго. Футов через двадцать, не больше, они оказались у следующей железной решетки. Мальчик потянул за нее, она открылась.

— Осторожно, — предупредил он. — Вылезти отсюда — самое сложное. Там, с другой стороны отверстия, есть труба. Схватитесь за нее и раскачайтесь. И прыгайте. — Жаки просунул руку через решетку и похлопал по стене в поисках трубы. — Вот она. — Он, вывернув руки, ухватился и опустил ноги вниз. Это было помещение, похожее на пещеру. Стоун сразу понял, что он уже не в канализации: не было ни воды, ни вони. Это было что-то другое.

Стоун легко спрыгнул и оказался рядом с Жаки.

— А как насчет выхода? — спросил он мальчика. — Выход-то тут где, черт побери?

Тот вместо ответа щелкнул кнопкой фонаря и осветил стену.

Стоун чуть не вскрикнул от ужаса.

Прямо перед ним была дверь, которая вела в комнату со странными коричневыми и неровными стенами. Как только глаза Чарли сфокусировались на них, он сразу с ужасом понял, что это было: человеческие скелеты. Стены были покрыты черепами и берцовыми костями, уложенными в чудовищно ровные ряды. Кость к кости, череп к черепу. Надпись на французском языке, высеченная из камня на притолоке, гласила:

«Остановись!

Ты входишь в империю мертвых».

Это были катакомбы.

59

Чикаго

Паула Сингер сегодня никого не ждала.

Когда в дверь позвонили, была уже почти полночь. Она как раз смотрела шоу Джони Карсона. Там был персонаж «гость-хозяин», и это было намного смешнее, чем обычно бывает в шоу Джони. И все же к этому времени Паула уже начала клевать носом, поэтому она услышала звонок не сразу.

Она поправила халат и, подойдя к двери, выглянула через глазок на лестницу.

Там стоял крупный, хорошо одетый мужчина в респектабельном костюме. У него было круглое мясистое лицо и длинные баки.

— Вам кого? — спросила она. Боже, уже почти полночь! Она не откроет ему, пока он не покажет какой-нибудь убедительный документ.

— Извините за беспокойство, мисс Сингер.

Он знает ее имя.

— Кто вы?

— Я друг Чарли Стоуна, — ответил мужчина. — Он говорил с небольшим иностранным акцентом. — Он просил передать вам кое-что.

— Так передавайте.

Мужчина засмеялся и передернул плечами.

— Это займет у меня больше пяти секунд, а тут холодно.

Паула поколебалась и отперла.

— Ладно, заходите, — успела произнести она, прежде чем незваный гость сбил ее с ног.

В руке у него был пистолет.

— Пожалуйста, не надо, — попросила Паула. Она сразу начала плакать и попыталась встать, но он нацелил пистолет ей в голову.

— Не двигаться, Паула! — Мужчина захлопнул за собой дверь.

— Что вам надо? Прошу вас…

— Куда уехал Чарли Стоун? — Это был высокий, сильный человек… и явно не американец.

— Я не знаю, — тихо проскулила девушка.

— Не спеши отвечать. Подумай. Ты знаешь. Пожалуйста, не ври мне.

Что же случилось? Может, их с Чарли видели вместе в Торонто? Или в аэропорту? Тогда почему…

Телефонный звонок… Из ее офиса. Возможно ли, чтобы… чтобы ее как-то вычислили? Может, они как-то связаны с «Американским флагом»?

— Можешь встать, Паула. Вставай. И иди прямо вперед, медленно-медленно.

Девушка повернулась к нему спиной и пошла. Она была так напугана, что не могла вымолвить ни слова. Он застрелит ее… выстрелит прямо в затылок.

— Почему вы решили, что я знаю? — наконец выговорила она. — Прошу вас… я не имею ни малейшего понятия. — Ее ноги подкашивались. Он вел ее к спальне. Он собирается изнасиловать ее! «О Боже! — подумала девушка. — Пожалуйста, только не это! Не допусти, чтобы это произошло! Прошу тебя, о Боже!»

— Ложись на кровать, Паула!

— Нет! Прошу вас, нет!

— Я хочу только знать, куда он уехал. Он был с тобой.

Она больше не могла этого переносить.

— Он уехал из страны.

— Ты врешь. Не ври мне, пожалуйста. — Он вытащил из кармана костюма несколько длинных кожаных шнуров.

— Боже! Пожалуйста, не надо! Не делайте этого!

Почему он не верит ей? И тут она вспомнила: у Чарли паспорт на чужое имя! На какое же?

— Ты только должна быть со мной откровенна.

— Поверьте мне! Пожалуйста! Он действительно уехал из страны! Он улетел из Торонто. Он… он улетел по чужому паспорту.

Мужчина остановился, держа шнуры в руке. Казалось, он был заинтригован.

— Куда он улетел? — опять спросил он.

Вдруг мозг Паулы пронзила одна мысль: пистолет. Ведь Чарли оставил ей пистолет! Он лежит в глубине ящика ее туалетного столика, стоящего у кровати.

— Дайте-ка мне вспомнить, — она пыталась потянуть время. — У меня есть… у меня есть копия описания его маршрута. И его бланк путешественника. — Она запнулась. — Это может быть вам полезным?

Мужчина фыркнул.

Паула подошла к столику, выдвинула ящик, ее рука скользнула по бумагам вглубь и… пистолет был на месте. Она почувствовала его холодную сталь и ощутила прилив сил.

Быстро выхватив оружие, она прицелилась. Мужчина бросился на нее, сбивая с ног. Выстрела не последовало. Что же не так? Боже! Стреляй же, стреляй! Давай!

И тут она вдруг вспомнила, что надо было снять оружие с предохранителя. Но мужчина уже навалился на нее. Паула с силой ударила его коленом в пах. Он согнулся и взвыл от боли. Это был крупный и сильный мужчина, и девушка отлично понимала, что он профессионал. Но он не ожидал, что кроткая, тихая Паула прибегнет к средствам боевой самозащиты. Это дало ей секундное преимущество.

Он опять бросился на нее, Паула схватила его за ногу и дернула так, что нападающий упал на пол, сильно ударившись головой. Затем она выбежала из спальни в кухню.

Но остановить его было невозможно. Девушка отделала его довольно сильно, далеко не каждый человек так быстро оправился бы от такого удара. Но этот парень был силен, как бык, как человек из кошмара. Он настиг ее и прижал к газовой плите, но он еще был сравнительно слаб от боли в паху. В драке этот негодяй потерял свой пистолет, теперь его оружием были огромные сильные руки.

В какой-то момент Пауле удалось прижать его голову к стальным конфоркам плиты. Она навалилась на него всем телом, и как раз в ту секунду, когда он протянул руку, стараясь схватить ее за горло, девушке в голову пришла мысль, рожденная страшной злобой.

Она вдруг вспомнила того парня, который пытался год назад изнасиловать ее, и чуть не задрожала от резкого прилива адреналина. В мгновение ока она прижала локоть к ручке включения газовой плиты и повернула ее. Дальняя горелка, к которой было прижато лицо нападающего, вспыхнула огнем. Паула редко пользовалась этой горелкой, она была поломана: голубое пламя не регулировалось и достигало почти семи дюймов в высоту.

Сможет ли она удержать его? Мужчина был намного сильнее ее, и сейчас он был взбешен, как бык на корриде. Он сильно задергался. Девушка приложила всю свою силу, но она уже знала, что не удержит его и несколько секунд.

Прижимая голову убийцы к горящей конфорке, Паула успела почувствовать отчетливый сладкий запах горящих человеческих волос. Затем она услышала характерное ужасающее тихое потрескивание и увидела факел, в который превратилась голова мужчины. И за секунду перед тем, как он вырвался, девушка заметила опаленную и потрескавшуюся кожу его лица и услышала страшный вой, вызванный невыразимой болью.

Со все еще пылающими волосами мужчина бросил Паулу на пол и с почти нечеловеческой силой переломил ей шею. Это было последнее убийство в его жизни.

60

Москва

В здании КГБ на Лубянке, до революции принадлежавшем страховой компании, есть столовая, в которой обедает только председатель комитета и его гости. Изнутри она напоминает церковь: потолок высокий и наклонный, стены отделаны дубовыми панелями; в окнах — витражи, экспроприированные у русского православного собора во время сталинской антирелигиозной кампании в тридцатых годах и установленные здесь как символ иронии.

Председатель КГБ Андрей Павличенко сидел в столовой со своим личным врачом. Он был ровесником Павличенко, но лицо его было изборождено глубокими морщинами. Он считался лучшим невропатологом Кремлевской больницы, пациентами которой были члены Политбюро и ЦК. Клиника курировалась Четвертым управлением Министерства здравоохранения СССР, которое в свою очередь подчинялось КГБ.

Доверие Павличенко к этому человеку было намного крепче, чем обусловленное простыми служебными отношениями. Много лет назад от этого врача забеременела одна женщина, дочь большого партийного босса. Разразившийся скандал грозил ему увольнением из клиники и даже лишением права работать в сфере здравоохранения. Помог Павличенко. Он лично вмешался и спас карьеру доктора, изъяв его дело из официальных списков. С того случая врач был бесконечно предан своему спасителю, который со временем стал председателем КГБ.

Двое мужчин сидели в столовой. Они разговаривали очень тихо, но напряжение между ними было почти осязаемым.

Павличенко помнил тот день, когда он обедал в этой же комнате с Берией. Это было 9 марта 1953 года. Он отлично запомнил эту дату. В это время Павличенко был молодым сотрудником тайной полиции. То, что Берия пригласил его пообедать с собой, было для него большой неожиданностью. Особенно в такой день…

В тот же день, за несколько часом до обеда, был похоронен Сталин. Берия произнес надгробную речь, во время которой сын Сталина Василий, напившийся к тому времени, начал обливать Лаврентия Павловича ругательствами, называя его «сукиным сыном» и «свиньей». Но Берия оказался непредсказуем. В тот же день он собрал все силы, окружил город и продемонстрировал свою мощь, показав всем остальным членам правительства, кто отныне хозяин. Павличенко был тем человеком, к которому сходились все нити заговора… В тот день он не переставал думать о том, что Берия и Сталин — одно и то же. «Придет время, — мечтал молодой сотрудник тайной полиции, — и этими войсками, танками и пулеметами буду распоряжаться я».

В тот вечер, на обеде, Берия впервые открыл свой план государственного переворота дрожащему от возбуждения Павличенко. Он хотел, чтобы молодой сотрудник стал связным между русской женщиной и очень богатым и влиятельным американцем. Павличенко должен был достать один документ. В случае обнародования, эта бумага привела бы к страшным беспорядкам в Кремле, вывернула бы все наизнанку и проложила бы Берии путь на самый верх. Молодой человек выслушал все это, искренне восхищаясь деталями хитроумного плана.

Но Берия потерпел поражение.

А Павличенко этого не допустит.


Потому, что он выстрадал столько, сколько не довелось выстрадать ни Берии, ни другим членам советского руководства.

Родители Павличенко были крестьянами. Они жили на Украине в деревне Пловицы. Хозяйство у них было крошечное: лошадь, корова и небольшой земельный надел. Но это было время печально знаменитой сталинской кампании по коллективизации, время войны против кулаков, в результате которой погибло от голода семь миллионов украинцев — почти пятая часть населения республики.

Родители Павличенко богатыми не были, но их тоже зачислили в кулаки.

Андрею было три года, когда одним ранним утром его родителей, двух сестер и его самого усадили в телеги, а затем погрузили на поезд. Их жалкие пожитки были конфискованы государством. А то, что осталось в доме, разобрали односельчане. Семью Павличенко должны были вывезти в Сибирь, в Красноярск. Вместе с другими депортированными крестьянами, плач и крики которых чуть не оглушили мальчика, их запихали в поезд.

По дороге их состав остановился в маленьком украинском городке, чтобы набрать провизии. И там, в суматохе, Андрей с сестрами потерялся.

Поезд ушел без них. Власти, которые с трудом могли проследить за взрослыми пленниками, не обратили внимания на исчезновение детей.

В течение нескольких часов мальчик и девочки не понимали, что случилось. Напуганные и несчастные, дети шли по рельсам, не зная, в нужном ли направлении они идут, расспрашивая встречающихся им людей.

Через несколько дней они пришли в маленькую деревушку, в которой жил их дядя. Он забрал детей к себе. Позже он стал их приемным отцом.

Только спустя много лет они узнали, что их родители погибли в лагере под Красноярском.

Павличенко, в ком ненависть к системе, сотворившей такое с его отцом и матерью, росла с каждым годом, навсегда запомнил один день жаркого и дождливого лета 1934 года. Страшный ливень смыл слой земли с братской могилы, в которой за год до этого были похоронены сотни крестьян, умерших от голода. Потоки воды разнесли трупы по улицам и дворам. Маленький Андрюша приоткрыл дверь избы своего приемного отца и увидел ужасные скелеты перед самым домом. Они, казалось, протягивали к нему руки. Мальчик в ужасе завизжал и кричал до тех пор, пока не потерял голос.

Он долгие годы не имел никаких связей с «Санктумом», даже уже после того, как был назначен начальником Первого главного управления КГБ. Это, конечно, вызывало недовольство американцев. Они, по вполне понятным причинам, возлагали большие надежды на своего человека в самом сердце советской разведки. Но Павличенко настаивал на своем, говоря, что это было бы рискованно.

На протяжении нескольких десятков лет он был, как окрестил его «Санктум», «К-3». Это началось в 1950 году. С этого времени — практически всю свою сознательную жизнь — Павличенко вел странное существование. Ему приходилось постоянно оглядываться; он никогда не знал, не разоблачили ли его.

В молодости Андрей Павличенко — выпускник высшей школы КГБ, недавно обзаведшийся семьей, — совершил одну дурацкую ошибку. Он тайно (так, по крайней мере, считал он сам) встретился в Киеве с активистом националистического движения на Украине, скрытым единомышленником которого он был. Американцы сфотографировали Павличенко во время этой встречи. Его подловили. Первой реакцией молодого кагебиста был ужас, затем — обида. А потом, обдумав все хорошенько и спокойно, он решил, что это удача.

Павличенко вспомнил свой первый выход на связь. Того человека звали Оливер Найлэнд, он долгие годы был шефом контрразведки ЦРУ. Они встретились в Лондоне, тайно, в месте, подготовленном Найлэндом с огромной тщательностью, чтобы не привлечь ничьего внимания.

Молодой и амбициозный Павличенко был поражен внешностью американца. Он был больше похож на растрепанного профессора колледжа. На нем был плохо сшитый твидовый костюм, на рубашке не хватало пуговицы, длинные седые волосы космами падали ему на уши и усталые, затуманенные глаза. Его облик совсем не совпадал с образом шпиона-аса. Но впоследствии Павличенко узнал, что реальность очень часто отличается от фантазий.

— Мы давно наблюдаем за вами, — объяснил ему Найлэнд. — Еще с того времени, как эмигрировали ваши родственники с Украины и мы узнали историю троих детей, родители которых были убиты людьми Сталина во время коллективизации. Их усыновил один человек, который был осторожен и благоразумен настолько, что сменил вам фамилию. Поэтому русские никогда не смогли ничего узнать о вас.

Павличенко слушал, изумляясь, как многое им было известно. Даже кагебисты, проверяя при приеме на работу в органы его происхождение и биографию, не смогли докопаться до этой истории об усыновлении и смене фамилии, ведь это было проделано дядей тайно, с помощью взяток. Книга регистрации была потеряна во время беспорядка, царящего на Украине в начале тридцатых, поэтому оперативники КГБ не обнаружили ничего подозрительного в прошлой жизни Павличенко.

— У нас есть возможность, — сообщил ему Найлэнд на явочной квартире в Хампстед Хит, — устроить так, чтобы вывести вас на самую верхушку власти в КГБ. Мы можем передавать вам информацию, выдача которой будет выглядеть способностью к пророчеству и сделает вас в глазах других еще умнее и дальновиднее, чем вы есть на самом деле.

И американцы не просчитались.

Как только он дал согласие, его снабдили детальными инструкциями и оборудованием, необходимым для секретных контактов со связными. В буханках черного хлеба, которые Павличенко покупал в определенной булочной на улице Горького, ему передавали шифровальные блокноты. Каждая страница такого блокнота содержала произвольный набор пятизначных цифр, с помощью которых он, используя определенные матрицы, зашифровывал секретные донесения. Матрицы тотчас же уничтожались. Этот метод был безупречен, так как в Вашингтоне был только один такой же шифровальный блокнот.

Для начала Павличенко переслал американцам копии досье всех интересующих их сотрудников КГБ и списки работников некоторых особо важных подразделений. Постепенно он начал сообщать им оценки разведки, а затем перешел и к более важным секретам. Очень часто Павличенко передавал копии документов, сделанные с помощью маленькой немецкой фотокамеры.

Чаще всего он пользовался для передачи сведений тайником, оставляя кассеты за вынимающимся кирпичом в доме недалеко от спортзала, в котором тренировался его сын. А иногда для этой цели ему приходилось идти на определенный сеанс в определенный кинотеатр, садиться на определенное место и перебрасывать свое пальто через спинку кресла перед ним. Из зрительного зала он уходил с опустевшим карманом. Были также и мимолетные контакты в переполненных автобусах. В случае удачной передачи информации Павличенко получал уведомления в виде меловых пометок на телеграфных столбах или свежих черных пятен дегтя на внешней белой стене бани, куда он время от времени ходил париться.

Ему даже был дан один номер телефона, установленного в частной московской квартире и соединенного напрямую с кабинетом руководителя его программы. Аппаратом мог воспользоваться только лично Павличенко и только в случае крайней необходимости. До сих пор ему не приходилось прибегать к этому средству.


— Все подготовлено, товарищ Павличенко, — сообщил врач, — у вас будет диагноз не просто сердечного удара, а скоротечной ишемической болезни.

— Объясните подробнее.

— В нужный день вы не сможете подняться с постели, не сможете произнести ни слова. У вас отнимется правая сторона тела. Ясное дело, вас привезут ко мне в клинику. Я сделаю вам ЭКГ. Это обычная процедура. Кардиограмма покажет, что у вас… Ну, скажем, инфаркт левого полушария. Он развился в результате дисфункции одной из артерий, снабжающей мозг кровью. Возможно, это будет закупорка кровеносного сосуда или кровоизлияние в мозг. У вас всегда была предрасположенность к этому.

— Отлично. — Павличенко медленно кивнул. — От вас зависит, чтобы об этой предрасположенности немедленно узнали интересующие нас люди. Ну, вы знаете: несколько слов то тут, то там. Пусть станет известно, что я у вас лечусь. Расскажите это, скажем, как бы из гордости… или просто из нескромности. Я хочу, чтобы пошли слухи о моем нездоровье.

— Как мы сделали в случае с вашим мнимым сердечным ударом, — подхватил врач.

— Вот именно. Но сможете ли вы подделать результаты такого обследования?

— Нет ничего проще. За последние несколько лет у нас было много пациентов с сердечным ударом. Я могу взять результаты кого-нибудь из тех, у кого действительно был удар. Мне останется только поставить нужную дату.

— А это будет правдоподобно — быстро выздороветь после такого заболевания?

Врач секунду помедлил и ответил:

— Да, товарищ Павличенко. Человек с таким заболеванием может выздороветь в течение нескольких дней. Поднимаются мертвые.

— Гениально, — пробормотал председатель КГБ.

Он смотрел на витражи столовой, на саму комнату и знал, что его мечта, как и мечта верных ему людей, вот-вот должна стать явью.

61

Париж

Стоун, прислонясь спиной к мокрым темно-желтым костям, сидел на куче гравия в «Империи мертвых». Воздух был промозглым и едким. Ему удалось несколько часов поспать, теперь у него сильно болели затекшие спина и шея.

Он ждал возвращения Жаки.

Сын проститутки был сильно вдохновлен последними приключениями. Это было убежище его и его друзей. Время от времени они пробирались сюда тайными путями и проводили здесь по нескольку часов, напиваясь и покрывая каменные стены рисунками и надписями. Это они обнаружили, что зловещие пещеры действительно существуют. Жаки сказал, что, напившись допьяна, некоторые из них видели привидения. У ребят было единственное правило, которое они неукоснительно соблюдали: не портить останки.

К счастью Стоуна, в тот вечер ни один из подростков не пришел сюда, и ему удалось немножко поспать. Удачным было и то, что Чарли не надо было сразу искать другого убежища: катакомбы были закрыты для посещения до двух часов дня.

Этого времени должно было хватить. Стоун решил попросить о помощи Дунаева, если он, конечно, захочет и не сочтет это слишком опасным. Он отдал Жаки промокший паспорт на имя Роберта Джила и три фотографии в плотном конверте, который он положил за обложку паспорта.

Со всем этим Дунаев сможет достать ему визу в СССР.

Жаки согласился помочь. Он сказал Стоуну, что проведет остаток ночи у своей подружки, оттуда позвонит матери и скажет, что все в порядке. И позвонит Дунаеву. А в ожидании визы мальчик согласился сходить в магазин. Стоун дал ему длинный список, включающий множество, казалось, несопоставимых предметов. В него входили: металлическая карманная расческа, недорогой костюм нужного размера, пара американских спортивных ботинок, небольшая мужская сумка для белья, бритвенный набор в кожаном футляре, металлическая рулетка, кусок мыла, тюбики крема для бритья и зубной пасты, туалетные принадлежности и лезвия.

Было пять часов утра. Если удача не изменит ему, охранники из катакомб не появятся здесь до полудня.

Чарли встал и прошелся. Под ногами скрипел гравий. Осветив фонариком пещеру, он восхитился зловещей аккуратностью, с которой были уложены скелеты. В луче света тускло поблескивали ровные ряды черепов, уложенные на плотном штабеле тазобедренных костей. Удивительная, зловещая, ужасающая правильность. В некоторых местах вместе с перекрещенными берцовыми костями черепа образовывали страшные эмблемы смерти.

На развешанных то тут, то там табличках было указано, с какого парижского кладбища и когда скелеты были перевезены в катакомбы. Этот процесс начался в 1786 году, когда было решено, что кладбище Невинных переполнено и распространяет по городу заразу. Миллионы скелетов, преимущественно бедняков, в течение нескольких десятилетий переносились в подземное компактное хранилище и аккуратно укладывались в штабеля. «Захоронение церкви Сен-Лоран» — гласила одна табличка; на второй было написано: «Захоронение Сан-Жак-дю-О-Па». Повсюду были нацарапаны цитаты, посвященные смерти и вечности.

Стоун вспомнил, что Жаки рассказывал ему о том, что в катакомбах во время второй мировой войны было тайное убежище бойцов французского Сопротивления, неизвестное нацистам, с важным видом расхаживавшим по площади Данфар-Рошеро прямо над головами смельчаков. По сравнению с героями из отряда Сопротивления Чарли чувствовал себя совершенно незначительной фигурой. Он вспомнил свой грандиозный план разоблачения этой старой истории… Он хотел только реабилитировать своего отца и себя… Но все пошло прахом.

Сама мысль о поездке в Москву была ужасающей. Эти фанаты-американцы, конечно, достанут его и там. Но выбора не было.

Чарли вернулся обратно на место, опять оперся о штабель скелетов и очень быстро заснул.

Москва

Шарлотта ходила взад-вперед по коридору перед телетайпной, думая об отправленном материале, о Чарли, о приближающейся встрече на высшем уровне. Короче говоря, она думала о десятке вещей сразу, поэтому не могла сконцентрироваться ни на чем.

Чтобы наконец заняться чем-то путным, она подошла к телексу, передающему информацию «Ассошиэйтед пресс», и оторвала ленту.

Имя, упомянутое в сообщении, было ей знакомо.

Паула Сингер.

«Жительница Чикаго Паула Сингер погибла в результате пожара в ее квартире, причиной которого стала оставленная сигарета».

Шарлотта хватнула ртом воздух и застонала. Все находящиеся в офисе — операторы, продюсеры, советские коллеги — посмотрели на нее. Русская сотрудница Шарлотты Зинаида бросилась к ней узнать, что случилось.

Шарлотта знала, что Паула Сингер никогда в жизни не курила.

Париж

Лицо Стоуна осветил луч света. Он открыл глаза, несколько раз моргнул и с облегчением увидел, что это Жаки.

— Сколько времени? — спросил Чарли, потирая глаза.

— Около полудня. Надо нам отсюда убираться.

— Ну?

— Вот, берите. Советское посольство открылось только в десять, но уже в половине одиннадцатого он достал визу. Я не знаю, что за человек этот Дунаев, но он парень, как это говорят, не промах.

— Видимо, да.

— Я купил вам ботинки «Тимберлэнд», — неуверенно сказал Жаки. — Подойдет? Я слышал, что это очень хорошие ботинки.

— Отлично.

Жаки удалось достать все, что заказывал Чарли. Все мелкие вещи он запихнул в сумку для белья.

Времени оставалось мало. Чарли торопливо принялся за дело. Сначала надо было разобрать пистолет. Он сдвинул защелку позади предохранителя и отсоединил магазин.

Всегда лучше подстраховаться.

Стоун проверил, не осталось ли в барабане патронов. Нет, он был пуст. Он несколько раз нажал на курок, затем отсоединил квадратный блок казенной части.

Отлично: наставления Дунаева пошли на пользу.

Не ослабляя давления на блок, он сдвинул всю верхнюю часть пистолета. Чарли нравилось ощущать «Глок». Это было отлично сделанное и очень легкое оружие не больше семи дюймов в длину.

Разборка пистолета заняла у него всего несколько минут.

Стоун аккуратно разложил детали перед собой на земле.

Взяв в руки пластиковую рукоятку, он тщательно обследовал ее. Чарли знал, что она сделана не из стопроцентного пластика: в последнее время для предотвращения терроризма производители насыщали полимеры каким-нибудь металлом. Но его содержание было столь незначительно, что при прохождении контроля в аэропорту детекторы металла отреагируют на него не сильнее, чем на связку ключей. Или даже меньше.

Однако, если положить рукоятку прямо в сумку, на мониторе высветится именно рукоятка револьвера. Пришлось спрятать ее в нагрудный карман. Пассажиров, слава Богу, рентгеном не просвечивают, только багаж.

Сложнее обстояло дело со стальными частями оружия. Но и тут старый русский шпион подкинул Стоуну пару хороших идей. Чарли сложил вместе взводной механизм и барабан, в котором было пятнадцать патронов для револьвера. Еще у него было два девятимиллиметровых патрона для парабеллума. Дунаеву было легче достать такие, так как со времени второй мировой войны для большинства выпускаемого в Европе мелкого оружия применялись именно они.

Чарли несколько раз обернул металлические детали алюминиевой фольгой. Теперь это был плоский продолговатый сверток. Стоун засунул его в дно новой сумки, надрезав шов лезвием. Металлическую рулетку он положил в вещи, между костюмом и блейзером.

Затем Чарли снял обертку с нового куска мыла. Еще раньше он заметил у одной из стен пещеры маленькую лужицу воды, проникающей, видимо, откуда-то сверху. Теперь Стоун взял кусок мыла, положил в воду и оставил. А сам тем временем выдавил часть зубной пасты в футляр бритвенного набора и побросал туда же металлический тюбик с кремом, лезвия, стальной станок, металлическую расческу и другие туалетные принадлежности. Затем он поднял слизкий и размякший кусок мыла и засунул его туда же, разляпав жижу по вещам. Оглядев эту вызывающую отвращение массу еще раз, Стоун улыбнулся и застегнул молнию на сумке.


Они ушли из катакомб другим путем, пройдя немного по прилегающей системе стока, и вылезли наверх через люк на маленькую улочку Дюмонсель прямо под огромным светящимся крестом гомеопатической аптеки. Несколько испуганных прохожих, остановившись, смотрели, как они появляются из-под земли.

— Какого черта вы уставились? — набросился на них Жаки. — Занимайтесь своим делом!

Люди разошлись.

В квартале от люка стояла машина, позаимствованная Жаки у друга. Это был огромный, расхлябанный черный «шевроле» 1950 года выпуска. На заднем сиденье лежал старый чемодан Стоуна с его одеждой, который Жаки забрал у Дунаева. Сев в машину, они отправились в аэропорт.

— Повсюду толпы легавых, — сообщил Жаки. Было видно, что роль конспиратора ему страшно нравится. — Они повсюду просто. На вокзале, в метро, везде.

— А что они делают?

— Высматривают. Время от времени останавливают людей…

— Похожих на меня.

— По-моему, да, — мальчик улыбнулся. — Но ваш костюм просто в кошмарном состоянии.

— После твоей канализации это не странно. Слушай, ты случайно не знаешь, где тут неподалеку можно купить парик?

— Парик?

Они остановились у телефонной будки. Жаки сделал несколько звонков, и в конце концов они поехали в один магазин в 9-ом округе. Магазин назывался «Костюмы Парижа». Это был очень большой и известный в городе салон, в котором можно было взять напрокат одежду и аксессуары для киносъемочных работ. Там Стоун подобрал светло-каштановый с проседью мужской парик. Он подошел отлично. Когда Чарли надел его поверх своей короткой прически, он абсолютно преобразился. Теперь он был похож на холеного бизнесмена. В гардеробе он подобрал синий мундир офицера ВМС США, немного мешковатый, но респектабельный. Надев его, Стоун посмотрелся в зеркало.

Стоявший рядом Жаки сказал:

— Неплохо. Но если присмотреться, вас вполне можно узнать.

— Это так. Но военный мундир даст мне определенные преимущества. Ведь они ищут кого угодно, только не военного. В любом случае это лучше, чем ничего. Как ты думаешь, усы мне не нужны?

— Почему бы нет?

Чарли добавил к заказу седовласые усы и заплатил за прокат и залог. «Дороговато за плохой костюм и уродливый парик», — подумал он.

На улице они нашли еще одну телефонную будку. Стоун позвонил в «Эйр Франс» и справился насчет расписания рейсов в Вашингтон. Затем, воспользовавшись кредитной карточкой на свое имя, он заказал билет на следующий рейс с вылетом из аэропорта Орли.

Стоун решил, что выкупать билет он будет под вымышленным именем. Если ему повезет, то уловка удастся: они подумают, что он сделал обычную для непрофессионала ошибку. Возможно, они решат, что Стоуну хватило ума заказать билет на чужое имя, но он забыл, что человека можно выследить по кредитной карточке. Тогда они поверят, что он возвращается в Вашингтон.

Хотя, возможно, они вообще ни во что не поверят.

Об этом он пытался не думать.

Затем Чарли справился о нескольких рейсах из аэропорта Шарля де Голля.

Стоун очень внимательно следил за тем, чтобы не пользоваться в Париже документами Роберта Джила. Французская полиция будет искать Чарльза Стоуна, который может приехать под несколькими вымышленными именами, но не под именем Роберта Джила.

В аэропорту Шарля де Голля Чарли, крепко пожав руку Жаки и горячо поблагодарив его за помощь, попрощался с мальчиком.

— Подожди-ка секунду, — сказал Стоун и вытащил из кармана брюк мятый конверт.

— Что это?

Это были деньги. Много денег. Возможно, мальчишка никогда в жизни не видел столько денег сразу.

— Нет, — Жаки отказался взять конверт. — Тут ваши деньги никому не нужны.

«Интересно, откуда он взял эту фразу? Видимо, детективов насмотрелся», — подумал Чарли.

— Ты рисковал ради меня, — сказал он. — Возможно, я до сих пор жив только благодаря тебе.

Жаки неодобрительно хмурил брови, но не смог сдержать довольной улыбки.

— Вы, кажется, сошли с ума.

— Возможно, — согласился Стоун, опять протягивая мальчику конверт. — Слушай, передай это своей матери. Она сможет несколько дней не работать. И поблагодари ее от меня.

Жаки секунду помолчал, взял конверт и произнес:

— Надеюсь, у вас все будет хорошо.

Чарли крепко пожал его руку, положив другую мальчику на плечо.

— Спасибо вам всем.

Они несколько секунд постояли молча, затем Жаки быстро повернулся и ушел.

Войдя в зал ожидания, Стоун не заметил никакой усиленной охраны. Нервно оглядевшись, он увидел лишь обычных для аэропорта полисменов.

«Странно, — подумал он. — Я думал, что они особенно тщательно контролируют аэропорты».

Чарли подошел к стойке «Эйр Франс» и купил билет до Бонна на самолет, отлетающий за пять минут до рейса на Москву, который и был ему нужен. Но прежде он убедился, что посадка на оба самолета будет производиться из смежных посадочных тоннелей. Стоун расплатился наличными, и кассир прикрепил к его билету карточку с номером места. Затем Чарли подошел к стойке «Аэрофлота» и купил билет на Москву, тоже расплатившись наличными. Покончив с этим делом, он нашел комнату отдыха, почистил костюм, поправил галстук и взглянул на себя в зеркало. Он был несколько помят, но не больше, чем военный, который провел ночь в поезде или самолете.

Глубоко вздохнув, Чарли вернулся в зал ожидания. Предстояло самое страшное. Прозвучало объявление посадки. Стоун подошел к длинной очереди, стоящей в ожидании контроля их багажа. Сердце его сильно билось, руки дрожали, лоб покрылся крупными каплями пота. Здесь должно быть все гладко. Если у него обнаружат разобранный пистолет, его немедленно задержат, подвергнут допросу и арестуют. В этом случае им не понадобится много времени, чтобы узнать, что человек, пытавшийся пронести в самолет оружие, и тот парень, которого так долго разыскивала французская полиция, — одно и то же лицо.

Чарли опять услышал объявление посадки на его рейс.

Нельзя было терять ни минуты.

В конце очереди теперь стояла большая шумная семья: мать, отец, четыре мальчика и две девочки. Все дети младше десяти лет. Они бегали, прыгали, толкались вокруг ошалевших родителей. Чарли слышал, что говорят они по-немецки. Он быстро подошел к очереди и встал за ними. Конечно, после них персонал контроля будет менее внимателен.

Как и рассчитывал Стоун, когда семейство подошло к самым воротам с детекторами, реагирующими на металл, суматоха резко возросла. Дети хотели пронести сумки с собой, и раздраженному офицеру контрольной службы в синем мундире пришлось вернуть их и сказать, чтобы они поставили багаж на конвейерную ленту для просвечивания рентгеном. Один из мальчишек постучал другого костяшками пальцев по голове, младшая девочка начала плакать и тянуть свою толстую мамашу за юбку. Чарли поймал взгляд молодого служащего, сидящего за монитором, и сочувствующе улыбнулся ему, покачав головой. Парень улыбнулся в ответ, как бы говоря: «Вот наказание, сущая напасть».

Теперь подошла очередь Стоуна. Сердце забилось еще сильней, но он продолжал приветливо улыбаться. Небрежно поставив сумку на ленту конвейера, Чарли вступил в ворота с металлодетектором…

Загорелся зеленый огонек.

Отлично. С рукояткой выгорело. Слава Богу, магнитометр реагирует не на все металлическое.

И тут Стоун заметил, что парень, сидящий за монитором, очень внимательно смотрит на экран. Его охватил ужас.

Офицер службы безопасности был абсолютно измотан, хотя до конца рабочего дня оставалось еще пять часов. Взглянув на сероватый экран, он досадливо поморщился. В сумке было что-то металлическое. Он посмотрел на силуэт и увидел несколько светонепроницаемых объектов в вещах этого симпатичного американца.

— Задержитесь, — скомандовал он.

Стоун вопросительно посмотрел на него.

— А что случилось? — все так же беззаботно и приветливо спросил он.

— Я должен осмотреть ваши вещи, сэр.

— Давайте, давайте, — выдавливая улыбку, сказал Чарли. Он чувствовал, что земля уходит у него из-под ног. За воротник рубашки потекли липкие ручейки пота.

Француз поднял сумку и расстегнул молнию. Отодвинув в сторону костюм, он достал бритвенный набор, открыл футляр, заглянул внутрь и увидел мерзкую массу размякшего мыла и зубной пасты, в которой плавали металлическая расческа, станок и лезвия. Он с отвращением сморщил нос и захлопнул крышку: ему вовсе не хотелось ковыряться в этой жиже. Тем более, что все эти вещи не выглядели ничем иным, как туалетными принадлежностями не слишком аккуратного человека. В сумке он нащупал еще что-то металлическое и вытащил этот предмет. Это была рулетка. Чокнутые американцы. Вслух он спросил:

— Вы американец?

— Да.

— Я хочу просветить ваши вещи еще раз, — сказал он, застегивая молнию на сумке и ставя ее на конвейер.

На мониторе появились силуэты все того же грязного бритвенного набора и рулетки. Еще одно темное пятно металлического предмета было в самом низу сумки. Ничего подозрительного. Единственным преступлением этого американского бизнесмена была его неряшливость. Этот парень явно не террорист.

И его пропустили.

Как и предсказывал Дунаев, сверток, обернутый в фольгу и вставленный через шов в дно сумки, показался им просто частью укрепляющей прокладки дна. Служащие аэропорта обычно смотрели на предметы внутри силуэтов сумок, а не на сами силуэты. А куча металлических вещей внутри послужила отвлекающим маневром. Стоун облегченно вздохнул и прошел дальше.

Паспортный контроль осуществлялся в нескольких застекленных будках.

«Только бы удача не оставила меня», — прошептал Стоун, становясь в конец очереди. Через несколько минут он был уже у окошка.

Паспортный контроль, как и везде на Западе, был очень поверхностным. Служащий едва взглянул на Чарли, совершенно не обратив внимания на то, что его внешность совершенно не соответствует фотографии в паспорте. Он поставил в документе штамп французской выездной визы, просунул паспорт через щель в стекле и, коротко улыбнувшись, пожелал Стоуну счастливого пути.

Отойдя от будки, Чарли почувствовал огромное облегчение: он сделал это!

Тут он поймал слишком долгий взгляд, брошенный на него мужчиной в синем костюме, стоящим у выхода из зоны паспортного контроля. «Может, я уже шизофреник?» — нервно подумал Стоун.

В следующий момент, почувствовав дурноту, он понял, что этот человек, с виду служащий аэропорта, действительно смотрит на него слишком пристально… Слишком внимательно: то, как он вглядывался в его лицо, не могло быть простым любопытством.

Его засекли.

Теперь он знал это точно.

Он приказал себе не бежать. Не делать ничего необычного. Бежать может только напуганный человек. Идти надо нормальной торопливой походкой пассажира, опаздывающего на самолет.

Парень у будки оставил свой пост и, повернувшись, пошел за Чарли.

Идя по коридору, Стоун видел его отражение в зеркальном стекле. Не спешить, главное — не спешить. Идти нормально, не бежать, не делать ничего необычного.

Вот он, выход! Он был пуст: посадка на рейс до Бонна только что закончилась, задержались только несколько служащих, поджидающих двух отставших пассажиров, весело болтающих друг с другом.

Преследователь все еще шел за Стоуном. Почему они не задержали его раньше? Почему они не схватили его, да и дело с концом?

Девушка в форме служащей аэропорта у выхода из тоннеля, заметив Стоуна, неодобрительно покачала головой.

— Вы опоздали, сэр, — крикнула она ему. — Самолет уже вот-вот взлетит!

Чарли на бегу помахал билетом.

— Еще не все потеряно! — ответил он, пробегая мимо нее. — Я хороший бегун!

— Эй, куда вы?! — закричала она вслед Чарли, пронесшемуся мимо нее по коридору тоннеля.

— Вот!

Он сунул билет стюардессе и вошел в самолет. Остальные пассажиры были уже на местах. Чарли, отпихнув человека, укладывающего чемодан на полку над сиденьями, помчался по проходу между креслами в конец самолета.

Ура! Задний выход еще не был закрыт! Они как раз собирались это сделать!

— Сэр! — крикнул ему один из стюардов. — Сэр! Что вы делаете?!

Но Чарли, судорожно сжимая в руке чемодан, сбежал по железным ступеням и помчался по взлетной полосе. Рев моторов был оглушителен. Его расчет оказался верен! Следующим на аэродроме стоял именно бело-голубой Ил-62, который должен был взлететь через пару минут. Он как раз успеет на него.

Побежав в направлении, которое они не могли предусмотреть, Стоун оторвался от своего преследователя. Он знал, что от здания аэропорта он не виден, загороженный шасси. Поднимаясь по служебному трапу, Чарли поймал изумленный взгляд пухленькой советской стюардессы. Подойдя к ней, он подал билет. Удивление девушки сменилось неодобрением.

— Извините, — по-русски сказал он, — я очень опаздываю.

Усевшись в кресло, Стоун сразу же выглянул в иллюминатор. Он был спасен! Они думают, что он на борту самолета, летящего в Бонн. И, конечно, они вызвали подкрепление и отложили вылет для того, чтобы обыскать салон. Через какое-то время все, конечно, обнаружится, но к тому моменту Ил-62 будет уже в воздухе.

Стоун слышал, как мотор набирает обороты. Пару минут спустя самолет двинулся по взлетной полосе, а еще через минуту поднялся в воздух. Чарли откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и с огромным облегчением вздохнул.

62

Вашингтон

Президент собрал всех основных советников по вопросам внешней политики. Предстояло сделать последние приготовления к встрече на высшем уровне в Москве.

Кроме секретаря штата Дональда Гранта, директора ЦРУ Теодора Темплтона, советников по вопросам национальной безопасности адмирала Крэга Мэтьюсона и Роджера Бейлиса, на совещании присутствовали шестнадцать членов Совета по национальной безопасности.

Лишь половина присутствующих была приглашена в Москву. Список составлял президент вместе с адмиралом Мэтьюсоном, поэтому среди тех, кто находился в комнате, были, конечно, обиженные.

Состав участников заседания отражал административную иерархию: здесь были те, кто ехал в Москву, и те, кто не ехал.

Что касается Бейлиса, вопрос был давно решен.

Где-то в середине заседания президент неожиданно упомянул о волне терроризма в Москве. Подобные замечания неизменно вызывали у Бейлиса оскомину.

— Из весьма надежных источников, — сказал между прочим президент, — мне стало известно, что за московским терроризмом стоит нечто большее, чем может показаться на первый взгляд.

Бейлис медленно перевел взгляд с президента на директора ЦРУ. О Боже! Неужели выплыло?

Воцарилась мертвая тишина. Она продолжалась до тех пор, пока не стало ясно, что президент обращался лично к Тэду Темплтону.

Бейлис почувствовал легкое головокружение.

Неужели президент каким-то образом узнал (но это казалось совершенно невозможным) о существовании «Санктума»? Хотя, конечно, возможность этого нельзя исключать абсолютно. Президенты всегда имеют личную сеть информаторов. Если это случилось, им несдобровать. Разведывательная операция такого масштаба — и осуществляется за его спиной! И это совершенно неважно, что результаты этой скрытности могли бы быть встречены президентом, да и всем миром, с ликованием. Он, конечно же, не одобрит конспиративных методов их комитета. И все будет кончено.

Десятки лет упорной работы, тщательнейшая подготовка — все пойдет прахом!

Но нет, он не может знать. Ни один комитет в истории американской разведки не был законспирирован лучше, чем «Санктум».

— Как вам известно, — сказал президент, — я не трус. Меня вряд ли можно назвать трусом. Я ездил в такие места и подвергался такому риску, что моим телохранителям приходилось буквально лезть из кожи вон, чтобы обеспечить мою безопасность.

Члены рабочей группы, зная, что президент на самом деле был человеком общительным и отважным, одобрительно закивали.

«Караул», — подумал Бейлис.

— Ну так вот, и сегодня утром я получил информацию, касающуюся непосредственно меня. Речь идет о взрыве терроризма в Москве. Что вы можете сказать по этому поводу, Тэд?

Бейлис сразу все понял. Темплтон сидел растерянный и дисциплинированный, как примерный ученик, пойманный учителем при передаче шпаргалки. Иногда президент получает информацию, минуя ЦРУ и его директора. У президента всегда есть и другие информационные каналы. И Темплтон был в очевидном замешательстве: полученные сведения могут оказаться из тех, которые он обычно скрывал от президента.

Да. Президенту каким-то образом стало известно, что бомбы, взорванные в Москве, — не простые домашние самоделки, состряпанные в диссидентских гаражах. Что они были сделаны с использованием американских взрывателей и пластика. Вполне понятно, что президент счел этот факт тревожным и настораживающим.

— Да, господин президент, — произнес наконец Темплтон, откашлявшись и пригладив седые волосы большой квадратной ладонью. Лицо его пылало. — Одному из наших московских агентов удалось достать несколько осколков двух недавно взорванных бомб. Наши судебные эксперты установили, что пластик, из которого они были сделаны, американского производства.

Бейлис взволнованно наблюдал за происходящим. Темплтон явно суетился. Иногда Бейлис мечтал о том, чтобы «Санктум» счел необходимым посвятить президента в эту операцию. Особенно в момент, подобный этому, когда президент готов был вот-вот отменить предстоящую московскую встречу. Но нет, этого не должно произойти! Этого нельзя допустить! Нельзя допустить ничего, что могло бы возбудить подозрение коллег «К-3» по Политбюро. Нельзя допустить ничего, способного вызвать их тревогу.

Президент кивнул. Он был сейчас в том тихом и замкнутом настроении, которое среди его подчиненных считалось наиболее неблагоприятным. Что оно означает? Рассерженность? Скуку? Удовлетворение?

— Господин президент, — продолжил Темплтон, — я к тому не имею никакого отношения.

— Действительно?

— Да, сэр. Вполне понятно, что русские террористы смогли достать американские материалы. Возможно, кто-то из них служил в Афганистане и там имел доступ к взрывматериалам, захваченным во время боевых действий.

Президент кивнул.

— Если бы я счел это дело действительно серьезным, — сказал Темплтон, — то я бы, конечно, проинформировал вас о нем сразу.

— Будут какие-нибудь замечания? — спросил президент остальных присутствующих.

— Позвольте мне, — это был секретарь штата. — Я бы не стал отправлять президента страны в зону терроризма. И я, конечно, не могу одобрить вашего решения ехать в Москву в такое время. У меня есть предчувствие, что вся Москва вот-вот разлетится на мелкие кусочки. Я считаю эту поездку безрассудством и советую вам отложить ее.

— Действительно? — спросил президент.

— Я вынужден согласиться с предыдущим оратором, — произнес один из советников по делам национальной безопасности. — Я не знаю, насколько качественно мы сможем обеспечить там вашу охрану. Возможно, нам следовало бы привлечь к этому делу секретные службы.

Президент снова кивнул и положил подбородок на кулак.

Следующие двадцать минут Бейлис, нервно ерзая на стуле, следил за ходом обсуждения этого вопроса.

— Разрешите мне высказаться, — наконец вмешался Темплтон. — Я уже выразил свое мнение, что обеспечение безопасности в Кремле находится на достаточно высоком уровне. Но есть и еще один важный момент, который не следует упускать из виду. А именно, положение Горбачева.

— Что вы имеете в виду? — спросил президент.

— Сейчас ему необходима немедленная поддержка, — объяснил Темплтон. — Если вы отмените встречу в Москве, я не сомневаюсь в том, что он окончательно потеряет престиж в советском правительстве. И тогда… вот тогда у нас будет больше поводов для беспокойства.

— Хорошо, — решительно произнес президент. — Мы едем в Москву. Давайте продолжим обсуждение.

Темплтон победил всех членов Совета по национальной безопасности. Бейлис про себя восхищался его умением. Дело было сделано: президент уже не изменит своего решения.

«Я надеюсь, — подумал Бейлис, невнимательно слушая продолжение обсуждения, — что ничего страшного во время встречи в Москве не произойдет. Это было бы просто невероятно, ведь „К-3“ был так осторожен на протяжении нескольких десятков лет».

Но надо быть еще бдительнее.

Агент «К-3» вместе с комитетом, называющим себя «Санктум», в ближайшее время должны были навсегда изменить мир.

Москва

Приблизительно в это же время у входа в отель «Националь» в Москве остановилась черная «Чайка». Русский шофер проворно открыл дверцу перед важным пассажиром: аристократической внешности старик, державшийся с огромным достоинством. Его имя было Уинтроп Леман.

— Добро пожаловать в Москву, — сказал шофер.

Спустя час с лишним в дверь номера Лемана постучали.

Старик медленно подошел и дрожащими руками открыл дверь.

Перед ним стояла маленькая, хрупкая женщина среднего возраста с мужчиной в плохом костюме советского производства.

— Отец, — по-английски произнесла Соня Кунецкая.

Замешкавшись на несколько секунд на пороге, она сделала шаг вперед и обняла Лемана. Мужчина остался в коридоре, вежливо прикрыв за собой дверь в номер.

— Дочь моя… — по-русски сказал Леман. Несмотря на то, что русский он учил много лет назад, говорил он бегло и хорошо.

Соня наконец выпустила его из своих объятий и, не отрывая от него глаз, произнесла:

— Это скоро случится.

— Но меня уже не будет, — хриплым голосом ответил он.

— Не говори так, — твердо сказала она.

— Но это действительно так.

В дверь постучали.

— Уже скоро, — повторила Соня, поворачиваясь к двери.

63

Москва

Стоун прилетел в Москву вечером и в толпе других туристов, преимущественно немцев, вошел в здание аэропорта Шереметьево.

Аэропорт был плохо освещенным и мрачным. Здание было построено западными немцами в конце семидесятых годов, так как в 1980 году, в год Московских Олимпийских игр, ожидался большой наплыв иностранцев. Это было модернистское сооружение, какие строят только немцы: огромный, просторный зал с покрытым черным кафелем полом под высоким сводчатым потолком из узорчатых металлических трубок. Если бы были включены все лампы, аэропорт бы просто сиял. Но вместо этого вечно экономящие Советы держали огни выключенными.

Стоун был в страшном напряжении. Он отлично знал, что, если бы при таможенном досмотре у него обнаружили разобранный пистолет, все было бы кончено.

Найдя комнату отдыха, Чарли занес сумку в кабинку туалета, быстро собрал пистолет и положил его в карман костюма.

Спустя несколько минут Стоун уже сидел на переднем сиденье старого черного советского автомобиля «Волга» с голубой эмблемой «Интуриста» на лобовом стекле. «Интурист» предоставлял иностранцам бесплатную доставку в отель.

Молчаливый таксист вел машину по автостраде с низкорослым лесом по обочинам. Изредка встречались плакаты с красно-белыми надписями. Меньше чем через час такси въехало на Тверскую улицу, до недавнего времени — улицу Горького. Это одна из главных магистралей Москвы. Когда впереди показался Кремль, они свернули направо и въехали на стоянку «Националя».

Отель был построен еще до революции и был одним из немногих дореволюционных гостиниц, сохранившихся до наших дней. Чарли вспомнил, что в 1918 году здесь несколько месяцев, пока ремонтировались комнаты в Кремле, жил Ленин.

С улицы это было простое здание из коричневого камня. По улице быстро проходили русские в бесформенных пальто и меховых шапках. Шофер подъехал к главному входу и заглушил мотор.

— Подождите, — по-русски попросил Чарли.

Шофер вопросительно взглянул на него.

— Где я могу поменять деньги? — по-русски спросил Чарли.

— В кассе «Интуриста», в квартале отсюда.

— А она еще открыта?

— До закрытия еще час.

— Тогда отвезите меня туда, пожалуйста.

Шофер пожал плечами, завел машину и опять выехал на Тверскую.

Поменяв часть наличных денег на рубли, Чарли вернулся к такси и заплатил таксисту.

— Спасибо, я останусь здесь. Дойду до отеля пешком.

Шофер нахмурил брови.

— Да делайте вы, что угодно, — проворчал он и съехал с тротуара.

Чарли несколько минут постоял на улице, пока не остановился какой-то частник, видимо узнав в нем иностранца. Это опять была «Волга», но выглядела она старее первой еще лет на двадцать.

Стоун назвал адрес.

Они проехали мимо Кремля, потом по проспекту Маркса, пересекли Москву-реку, миновали гостиницу «Украина» и двинулись по Кутузовскому проспекту. Чарли смотрел в окно. Он видел Москву впервые, хотя знал о ней очень много. И сейчас у него было такое чувство, будто он смотрит фильм, который неоднократно видел раньше.

Город был каким-то нереальным, огромным, гораздо более неряшливый и серый, чем представлял себе Чарли, с плохо освещенными улицами. В конце концов они подъехали к массивному зданию из грязно-белого камня. Перед входом в него в будке сидел вахтер. Обменявшись с ним несколькими словами, водитель повернулся к Чарли и сказал:

— Он говорит, что вы должны выйти здесь.

Стоун расплатился с ним и вышел из машины. Затем, сверяясь с бумажкой, на которой был записан адрес, он нашел нужный подъезд и нужную квартиру.

Звонка у двери не было. Он постучался.

Чарли не был готов увидеть ее красоту. Он, конечно, часто думал о ней в последние страшные и суматошные недели, вспоминая, как она выглядела во время их последней встречи в Нью-Йорке. Он часто размышлял, не захлопнет ли она дверь перед его носом. Так же, как повесила трубку, когда он звонил из Торонто.

Но он уже забыл, как она удивительно хороша: русые волосы светились в темноте коридора, высокие скулы были еще красивее, чем он помнил.

— Шарлотта, мне нужна твоя помощь, — проговорил он.

64

Вашингтон

Первым должен был выступать директор ЦРУ Тэд Темплтон. Он многозначительно оглядел всех, сидящих за черным мраморным столом. Причем сначала он взглянул на младших членов «Санктума», Рональда Сэндерса и Роджера Бейлиса из Совета по национальной безопасности, а затем — на старейшин: Эвана Рейнолдса и легендарного, лучшего из лучших Флетчера Лэнсинга.

— Чего я совершенно не понимаю, — начал Тэд, — так это зачем ему понадобилось в Москву? Почему из всех городов он выбрал именно ее?

Лэнсинг поднял свой стальной подбородок и перебил Темплтона. У старика был скрипучий голос и точная манера высказываться. Бейлису она напоминала манеру киноактеров тридцатых годов.

— Из огня да в полы… — начал было Лэнсинг, но его перебил Рейнолдс.

— Ради всего святого, да почему же вас это удивляет?! — раздраженно воскликнул он. — Лично мне это кажется совершенно логичным. Это абсолютно понятно, что он поехал именно туда. Он, вероятно, намерен найти какие-либо доказательства невиновности его самого и его отца. Этот вопрос не стоит обсуждения.

— Надеюсь, у него действительно личные причины, — произнес Лэнсинг. — Только бы он и вправду не ударился в бега, не переметнулся бы к русским, не продал бы свою информацию…

— Если этот человек на самом деле в Советском Союзе, то самым важным и неотложным делом является его розыск и немедленная нейтрализация.

Бейлис поймал себя на том, что разглядывает присутствующих. Он никак не мог отделаться от мысли, что слишком наряден. Это заставляло его чувствовать себя здесь не в своей тарелке. Все остальные были одеты в довольно поношенные, старомодные синие костюмы. На Бейлисе же был отличный серо-коричневый костюм, смотревшийся так же дорого, как, впрочем, и стоил; шелковый желтый в голубую полоску галстук члена клуба «Метрополитен», элегантные туфли из змеиной кожи, тонкие, как папиросная бумага. Он отлично осознавал, что выглядит здесь как молодой пижон.

И Бейлис в очередной раз напомнил сам себе о том, почему он здесь, почему его вообще пригласили в этот комитет. Дело в том, что он был одним из немногих членов Совета по национальной безопасности, который получал не только сверхсекретный свод отчетов национальной разведки, но и еще более секретный, так называемый «Президентский ежедневный бюллетень», включающий отборную разведывательную информацию. Очень немногие люди в Вашингтоне удостаивались такой чести. Комитету нужен был свой человек в доме. Кроме того, им нужен был кто-нибудь, кто стал бы связным комитета с Малареком, человеком «К-3» в Вашингтоне.

Теперь он у них был.

Больше того, Бейлис устроил так, что «Американский флаг» установил подслушивающие устройства на незащищенных телефонных линиях Белого дома. Теперь они могли быть уверены, что из «Санктума» нет никакой утечки информации. И даже еще больше: Бейлис организовал постоянное прослушивание телефона Маларека. Ведь доверять нельзя было никому.

А сейчас Роджер отлично знал, о чем они собираются попросить.

Через пару минут это и произошло.

— Мистер Бейлис должен связаться с Малареком. Его люди могут это сделать.

— Нет, — хрипло произнес Роджер.

Несколько секунд все потрясенно молчали. Лицо Бейлиса заметно покраснело.

— Вы хотите, чтобы я санкционировал убийство Стоуна, — сказал он.

— Мы хотим только одного: чтобы вы проинформировали «К-3» о том, что Стоун в Москве. На случай, если ему это еще не известно, — тихо произнес Лэнсинг. — Только это.

Бейлис ощущал на себе взгляд четырех пар глаз.

— Я слишком многого не знаю, — заикаясь, возразил он. — Мне известно, что вы… что мы имеем своего агента в Москве. Отлично. Но на каком основании я лично могу быть уверен в этом… в этом «К-3»?

Бейлис отлично понимал, что это было вопиющим нарушением протокола «Санктума». Нельзя было задавать вопросов, ставящих под сомнение мудрость старейшин. Воцарившуюся тишину подчеркивало жужжание вентиляторов.

— Не думаю, что ему надо знать все детали, — сказал Сэндерс, сгорбившись, будто он все еще был четвертьзащитником футбольной команды колледжа.

— Но он член нашей команды, — ответил Лэнсинг. — И весьма ценный, я должен вам напомнить. Тэд, вам слово.

— Агент «К-3» является самым засекреченным объектом ЦРУ со времени Билла Донована, — начал Темплтон. — И даже более засекреченным. О нем не знает даже персонал управления. Его имя Андрей Павличенко.

Глаза Бейлиса расширились.

— Боже мой…

— Дело Павличенко настолько секретно, — вставил Сэндерс, — что оно не включено даже в банк данных самых высокосекретных компьютеров очень ограниченного доступа.

Темплтон продолжил:

— В 1950 году Павличенко был восходящей звездой советской разведки. Именно тогда его и нашли наши люди.

— Господи, да как же вам удалось привлечь его к сотрудничеству? — спросил Бейлис. — У вас что-то на него было?

Лэнсинг многозначительно посмотрел на Темплтона и кивнул. Темплтон кивнул в ответ и сказал:

— Нам стало известно, что он скрывает свое прошлое. Его родители были депортированы и убиты людьми Сталина. Мальчика воспитывал родственник. Его бы не подпустили к Лубянке на пушечный выстрел, если бы там об этом узнали. А этот парень быстро сделал очень неплохую карьеру и скоро стал главным помощником босса сталинской полиции Берии. С нашей помощью, ясное дело.

— Дело в том, что он тайно симпатизировал Украине, — произнес Лэнсинг. — Фактически, он был врагом советской государственности.

Старик Рейнолдс заметил:

— Такие прецеденты уже бывали в высших эшелонах советской власти. Вспомните, например, о Петре Шелесте. Он маскировался под верного сторонника идеи русского господства над его украинским народом и был верноподданным и надежным членом Политбюро ЦК. А позже выяснилось, что он был тайным украинским националистом.

— Но по сути дело не в Украине, — заметил Лэнсинг. — Главным было то, что Павличенко был ярым противником всей проклятой советской системы, лишившей его родителей. Именно на это мы и ставили.

— И вы давали Павличенко «пшено»… — утвердительно произнес Бейлис, воспользовавшись разведческим жаргонным термином для обозначения незначительных секретов, предоставляемых агентам, из которых предстояло сделать «кротов».

— Крохи, сущие крохи, — ответил Темплтон. — Мы же старались не навлечь на него подозрения. Но он получал достаточно информации для того, чтобы выглядеть очень внушительным специалистом. Ну, мы сообщали ему о некоторых мнениях президента по вопросам, разглашение которых не могло принести никакого вреда нашей стране. Ну, а время от времени и что-нибудь посущественнее. Были, например, предупреждения о некоторых воздушных налетах во Вьетнаме. И даже еще более серьезная информация об операциях, обреченных на провал.

— Всего этого было достаточно для того, чтобы обеспечить его быстрое продвижение вверх по служебной лестнице без причинения вреда нашим собственным интересам. Как раз достаточно для того, чтобы он выглядел удивительно проницательным человеком.

— А откуда вы знаете, что этот парень не окажется таким же мерзавцем, как Берия? — спросил Бейлис.

Лэнсинг переплел пальцы и поставил руки домиком.

— Мы вовсе не думаем, что борьба за власть может быть совершенно бескровной, мистер Бейлис. Это же не выборы президента, сами знаете. Но мы восхищены его проницательностью. Раньше мы контактировали с ним через связных. А несколько последних лет, с того времени, как он стал членом Политбюро, он счел эти контакты неоправданным риском.

— А в чем заключалась его проницательность? — спросил Бейлис.

— Вы знаете что-нибудь о Киевской Руси? — спросил Лэнсинг. — Вы ведь специалист по СССР?

— По этой специальности я учился в аспирантуре, — ответил Бейлис. — Но я не специалист по Руси.

Лэнсинг с мягким неодобрением покачал головой.

— Трудно хорошо разбираться в Советском Союзе, не зная досконально русской истории. В одиннадцатом веке на территории современных России и Украины существовало государство Киевская Русь. Им управлял князь Ярослав, известный под именем Ярослав Мудрый. Это было первое русское государство. В те времена Киев был центром русской политической власти. Вы, конечно, знаете, что Киев — столица советской Украины?

— Знаю, сэр, — резко ответил Бейлис.

— Ну вот. Киевская Русь установила близкие и дружественные отношения с главами многих европейских государств. Это было децентрализованное государство, занимающее огромную территорию.

— Понятно, — Бейлиса уже начала раздражать многозначительность этой лекции по истории.

— Павличенко же, — продолжил Лэнсинг, — был настоящим патриотом Украины. Кроме того, его родителей увезли за тридевять земель, где они погибли. Этот человек всю жизнь взращивал в себе уверенность, что можно будет вернуть старое, оторвавшись от настоящего. Он видел в себе… ну, я думаю, кого-нибудь вроде современного Ярослава Мудрого.

— Но то, что делает Горбачев, — уже значительные перемены, — возразил Бейлис.

Тут раздраженно, будто Бейлис был глупым и надоедливым ребенком, заговорил Темплтон:

— Мы уже тысячу раз обсуждали, что власть Горбачева кратковременна. Она не может длиться долго. И она скоро прекратится. Это уже вопрос нескольких месяцев, даже недель. И тогда враги уберут его, и мы будем иметь дело с правительством правых, правительством неосталинистов. Это очень опасно. Мы не можем допустить этого. Мы не можем сами совать голову в пасть льву.

Пораженный Бейлис помолчал, затем начал:

— Но если дать Горбачеву шанс, то…

Директор ЦРУ откашлялся.

— Роджер, ему уже давали этот шанс. Сейчас уже необходимо вводить нашего человека. Если мы помедлим, история пройдет мимо нас. И мы опять вернемся к холодной войне.

— Но каким конкретно способом Павличенко планирует осуществить захват власти? — спросил Бейлис.

— Мы этого не знаем, Роджер. И если честно, то нас это не интересует. Но судя по всем сигналам, это произойдет уже очень скоро, возможно, в ближайшие полгода. Может быть, и сразу после встречи на высшем уровне в Москве. Сейчас некоторые из нас едут в Москву. Вы, например. Пока вы будете там, осмотритесь хорошенько, ведь к тому времени, когда вы в следующий раз полетите на самолете «Трансуорлд эрлайн» рейсом «Вашингтон-Москва», все может круто измениться. Я думаю, что в следующий раз наш президент полетит в Москву уже для переговоров с другим человеком.

Бейлис кивнул.

— Я свяжусь с Малареком, — сказал он, — сразу после окончания заседания. — Он опять кивнул и улыбнулся остальным членам «Санктума». — Должен признаться, что нахожу ваше решение разумным. — Он нервно поддернул манжеты, чувствуя невероятную тяжесть в груди.

65

Москва

Шарлотта была изумлена.

— Что ты тут делаешь? — хрипло спросила она. Лицо ее было сердитым. — Что с тобой случилось?

— Мне нужна твоя помощь, Шарлотта.

— Черт тебя побери. Черт тебя побери… Что ты натворил? Бога ради, что ты натворил?

Стоун попытался взять ее за руку, но она сердито вырвалась.

— А у тебя тут здорово, — вежливо похвалил Чарли, оглядев ее гостиную. Комната была обставлена в простом и элегантном вкусе Шарлотты: просторная и аккуратная, с бледно-розовой кушеткой и креслами, покрытыми восточными ковриками в коричнево-желтых тонах. — Похоже на то место, где мы проводили медовый месяц. Ты только забыла о биде в форме сердца.

Шарлотта не рассмеялась в ответ на его шутку. Она посмотрела на него несчастными глазами.

— Почему ты тогда повесила трубку? — спросил он.

— Боже мой! Мы не можем говорить здесь, — она указала на потолок. Чарли смотрел на нее, вдыхал ее аромат, любовался осанкой.

Он в который раз за последнее время удивился, как это ему удалось жениться на такой женщине. И тут же почувствовал вину за то, что когда-то смог причинить ей боль.

— А где мы можем поговорить?

— Пойдем прогуляемся, — холодно предложила она.

Шарлотта надела пальто. Они вышли на улицу и, пройдя мимо вахтера, кивнувшего ей без улыбки и внимательно посмотревшего на Чарли, пошли вдоль по тротуару.

Она шла быстрым шагом. В определенном смысле это был ее город, и Стоун почувствовал это немедленно, глядя, как уверенно и почти не задумываясь жена ведет его по улицам. Она изменилась за то время, пока они не виделись: обрела какое-то внутреннее спокойствие и уверенность в себе, которыми никогда не отличалась. Он подумал, не вычеркнула ли она его из своей жизни. И не слишком ли поздно они встретились?

На улице было холодно. То там, то тут лежали бесформенные кучи грязного снега, оставшиеся после недавнего снегопада, подтаявшие и вновь подморозившиеся. Многие дома были украшены длинными лозунгами, провозглашающими, что до празднования Великой Октябрьской революции осталось уже два дня.

— У тебя, наверное, дел по горло, — сказал Чарли. — Я имею в виду приближающуюся встречу на высшем уровне.

Шарлотта явно обрадовалась, что можно поговорить просто об ее работе: это была безопасная, нейтральная тема. И все же она была явно напряжена. Что это было? Обида? Или что-то другое?

— Президент и его люди прибывают завтра, — ответила она. — Не думаю, что будет очень уж много работы. Мы будем снимать его прибытие в аэропорт. Я буду делать репортаж. Не намечено ни частых пресс-конференций, ни брифингов. А послезавтра будет главный день. Мы будем снимать президента, стоящего на Мавзолее Ленина рядом с Горбачевым. О, это будет фото века.

Глядя на нее, Чарли вдруг почувствовал прилив нежности и положил руку ей на плечо. Она напряглась.

— Шарлотта, почему ты тогда повесила трубку?

— Слушай, Чарли, они прослушивают телефоны корреспондентов.

— Ты беспокоилась обо мне…

Она передернула плечами.

— Меньше всего на свете.


Он рассказал ей почти все, что с ним произошло, начиная с убийства Сола и заканчивая неистовой погоней в Париже. Шарлотта прервала его только однажды для того, чтобы рассказать о Соне.

Стоун потрясенно смотрел на нее.

— Итак, она жива, — он, улыбаясь, качал головой в восхищении от того, что его надежда оправдалась.

— Да, и теперь я знаю, что́ она скрывала, — ответила Шарлотта.

В ней боролись любовь и злость. Чарли имел на нее права, он знал ее лучше, чем кто-либо в этом мире… и все же он был невероятно далеким и чужим. За эти несколько недель он сильно изменился, стал каким-то измотанным, напуганным, осторожным и настороженным.

Чарли рассказал Шарлотте о старом советском шпионе Дунаеве, живущем в Париже, о его рассказе про Катыньский расстрел и сеть старообрядцев. Стоун был очень измучен, но рассказ получился связный и исчерпывающий.

Они шли по пустынному берегу Москвы-реки. Он говорил минут двадцать, прерываемый лишь короткими вопросами Шарлотты.

Она взяла его за руку и быстро сжала ее. Он ответил на ее пожатие с твердостью и энергией, которые придали ей силы и уверенности. Где-то внутри она ощутила прилив тепла и нежности. Она вдруг вспомнила, что так бывало с ней тогда, когда она хотела его. И окончательно смутилась.

Шарлотта повернулась к нему лицом.

— Ты знаешь, а ведь сначала я тебе не поверила.

— Понимаю. Это действительно может показаться безумием.

Они пошли по направлению к гостинице «Украина», готической громадине постройки времен Сталина.

— Да, это правда. Сначала твой отец. А потом, вчера утром, я прочитала информацию в «Ассошиэйтед пресс». — Шарлотта с минуту помолчала, не зная, как быть, затем тихо произнесла: — Чарли, Паула Сингер мертва…

Стоун стоял, оперевшись на низкий бетонный парапет. В первую секунду Шарлотте показалось, что он не расслышал или не понял ее слов. Но он медленно опустился на корточки и спрятал лицо в ладонях.

— Нет, — глухо простонал он. — Не может быть… Я же был чертовски осторожен… Я был… Она, должно быть, что-то сделала…

И Шарлотта, больше не в силах вынести этого, опустилась на землю рядом с ним и обняла его.


Сквозь какую-то дымку он смотрел, как Шарлотта пересекла улицу и вошла в телефонную будку.

В его горле стоял ком. Он так любит ее… Несколько минут назад Шарлотта рассказала ему все, что удалось узнать Пауле незадолго до смерти.

Информация была невероятно ценна. Теперь все происходящее приобретало смысл.

Тот, кто напал на него в Чикаго, был связан с организацией, выполняющей вместо ЦРУ запрещенную грязную работу. Неужели за ним охотятся свои же? Но, судя по всему, так оно и было.

А затем Шарлотта рассказала ему то, что она узнала через одного своего знакомого из КГБ. Оказывается, за последними взрывами в Москве стояло ЦРУ.

Еще одна новость… Но теперь ей нужно было опять связаться с Сергеем. Возможно, ему удалось еще что-нибудь узнать об этом деле.

Она должна немедленно позвонить ему. Это было очень рискованно — звонить прямо ему так поздно вечером. Но она будет очень-очень осторожна. Иного выбора у нее не было.

Чарли видел, как Шарлотта набрала другой номер. Разговаривая, она яростно жестикулировала, явно выведенная из себя. Наконец она раздраженно повесила трубку и позвала его.

— Чарли! — Она бежала к нему навстречу через улицу. Голос был очень встревоженный. — О Боже, Чарли!..

— Что случилось?

— Он мертв.

— Кто?

— Сергей. О Боже… Ну, тот человек из КГБ. Я позвонила по его личному рабочему телефону, он часто засиживается на работе допоздна. Обычно мы обмениваемся парой слов. Это совершенно безопасно. Но сейчас трубку взял кто-то другой. Поэтому я сделала то, чего никогда не делала раньше: позвонила ему домой. Ответила его жена. Чтобы оправдать свой акцент, я сказала, что звонит его коллега из Латвии. И она сообщила мне, что он мертв. Убит во время взрыва в лаборатории.

— Когда это случилось?

— Я не знаю. — Шарлотта заплакала. — Должно быть, совсем недавно. Но когда я сказала ей, что хочу прийти на похороны, — я просто не знала, что еще можно сказать, — то она ответила, что тело уже кремировано без ее ведома. Он просто ушел на работу, а на следующий день ей принесли урну с пеплом.

— Его убили, — потерянно произнес Стоун.

Шарлотта вдруг обняла его и прижала к себе. Он почувствовал, как ее горячие слезы потекли по его шее, он слышал ее тяжелое дыхание.

— Они убили его, — плача, проговорила она. — Они убили его так же, как и Паулу.

Они постояли, обнявшись, несколько минут. Наконец он сказал:

— Я не хочу, чтобы ты вмешивалась во все это.

— А разве у меня есть выбор?

— Да. Да, у тебя есть выбор. Это все касается только меня. Я и должен бороться. Мне, конечно, помогли бы твои связи здесь, твой ум. Но я и сам не знаю, как бы я поступил на твоем месте.

— Да все ты отлично знаешь, — сердито ответила она, схватив его за плечи, будто собиралась потрясти его, и внимательно посмотрела ему в глаза. — Нет, Чарли. Черт побери, я думаю, что у меня нет никакого выбора. После того, что случилось с твоим отцом… во мне все перевернулось. За кого ты меня принимаешь? Чтобы я оставила тебя в такое время?

Он поцеловал ее.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

Она взглянула ему в глаза, затем оторвалась от него и промокнула слезы на лице тыльной стороной ладони.

— Ну, и что же мы предпримем?

Чарли опустил голову, затем исподлобья взглянул на нее.

— Послушай, Шарлотта…

— Чарли, — неожиданно деловито, будто предыдущей минуты и не было, сказала она, — что мы предпримем?

Секунду помолчав, Чарли ответил:

— Один из ключей — дочь Лемана. Возможно, мне удастся заставить ее рассказать мне больше, чем ей хочется. Вполне вероятно, я смогу узнать у нее о ком-нибудь, кто мог бы нам помочь.

Шарлотта кивнула.

— Но первым делом мы должны попытаться найти этого человека, руководителя сети старообрядцев, кто бы он ни был.

— А зачем?

— Затем, что мне… нам нужна помощь. Я больше ничего не смогу сделать один.

— Но ты не знаешь даже его имени. Ты практически ничего о нем не знаешь.

— Поэтому мне и нужна твоя помощь.

— Но ты же не можешь просто ездить по стране и расспрашивать, не знает ли кто-нибудь случайно о человеке, которого тайно отдали под трибунал во время второй мировой войны. А если знает, то не помнит ли он случайно имени другого человека, который отменил этот трибунал. Чарли, вряд ли об этом вообще многим известно. Да, Москва признала свою вину за Катыньский расстрел. Но я была бы очень удивлена, если бы вся эта история не оказалась серьезно засекречена. В этой стране трудно найти сведения, которые не являлись бы государственной тайной.

— Но должен же быть какой-то выход.

— А как ты думаешь, кем может быть этот человек? Может, он диссидент, кто-нибудь вроде Андрея Сахарова? А может, какой-нибудь партийный босс, которого лишили престижной должности, затаивший обиду?

— Все может быть. Но какие-нибудь документы должны были остаться. В «Парнасе» нам никогда не открывали источников информации и методов ее добывания. Я не знаю. Но ты же знаешь этот город лучше, чем кто-либо, и если ты не можешь… Что?

Она расширила глаза и вдруг широко улыбнулась.

— Документы! — выдохнула она. — Да! — Она быстро поцеловала его в щеку. — Я думаю, выход есть. Завтра же попытаюсь провернуть одно дельце.

— Шарлотта! Если бы тебе только удалось… Это было бы грандиозно. Но ведь у нас времени в обрез.

— Я сделаю все возможное.

— Если кто и сможет это сделать, так это ты.

— Ну ладно. Завтра днем прилетает президент. Я могу попросить моего продюсера поучаствовать в брифинге вместо меня. Это не ее работа, но она все сделает как надо.

Они повернули и пошли назад, к дому Шарлотты.

— Так, надо попытаться слепить все, что нам известно, — сказал Стоун. — Что же мы знаем? Что ЦРУ или какое-нибудь из его подразделений стоит за этими взрывами в Москве. Или даже начали все это они. Что все это связано с запланированным путчем, в результате которого их агент «К-3» захватит власть в стране. Правильно?

Внимательно слушавшая его Шарлотта кивнула.

— Да. А волна терроризма должна привести к тем же разрушительным последствиям, к которым несколько десятилетий назад могло привести обнародование завещания Ленина.

Тут, перебив ее, опять заговорил Стоун:

— Мы знаем, что этот «К-3» был как-то связан через дочь Лемана с самим Леманом и Берией. Но я до сих пор не понимаю, что их связывало.

— И что же они собираются сделать? Что они готовят? Может, какой-нибудь несчастный случай?

— Возможно, это будет какое-то вооруженное нападение, какого-то рода военное вмешательство. Все показывает на то, что это случится 7 ноября, во время празднования и встречи на высшем уровне.

— Когда здесь будет президент США, да? — подхватила Шарлотта. — Так, чтобы, если что-то случится, это могло бы рассматриваться как покушение на президента? Неужели это действительно так?

— Да, в этом есть смысл.

— Если все это направлено против советского правительства, то за этим должен стоять очень и очень влиятельный человек, правда?

— Конечно. Какой-нибудь крупный военачальник, может, генерал.

— Как кто, например?

— Около тридцати человек могут оказаться «К-3», — тихо ответил Стоун. — Любой, кому под силу организовать и скоординировать захват власти. Любой из членов Политбюро и крупнейших военных чинов… Да…

— Что?

— В 1953 году Берия планировал отсутствовать в день путча. Видимо, он рассчитывал быть занятым расстановкой сил. Если бы он был на виду, он бы не смог все организовать. Он должен был самоустраниться.

— И?..

— Ну вот. А что, если «К-3», кто бы он ни был, действительно планирует путч на 7 ноября… Ему ведь тоже надо будет каким-то образом отсутствовать на церемонии празднования.

— Вполне возможно, Чарли. Но к тому времени, когда мы увидим, кто отсутствует, будет уже поздно.

Чарли улыбнулся.

— Может быть. Но послушай вот что. 7 ноября — самый крупный государственный праздник в Советском Союзе. Серьезнейшее дело. Его пропускают разве что при смерти. Я когда-то видел по телевизору, как Брежнев чуть не падал, поднимаясь на Мавзолей Ленина. Говорят, что в тот день он слишком долго пробыл на холоде, сильно простудился и в результате болезни умер. Отсутствие на церемонии означает, что вы уже не у власти. Поэтому никто не останется дома без крайней необходимости.

— Пока я не понимаю, к чему ты ведешь.

— Слушай дальше. Если в Политбюро замечают, что кто-то действительно влиятельный отсутствует на праздновании, они сразу становятся подозрительными по отношению к этому человеку. Вернее всего, они сразу отправят кого-то выяснить местонахождение этого человека. Правильно?

— Ты же у нас специалист. Я только исполнитель.

— Ну а что бы сделала ты, если бы хотела, чтобы твое отсутствие на таком важном мероприятии не вызвало подозрений? Чтобы оно выглядело правдоподобным?

— Я бы заболела по-настоящему.

— Вдруг? — подсказал Чарли.

— Ну нет, наверное. Ага, понятно! Черт побери, ты умница! Я бы болела какое-то время до этого. И если бы совсем слегла в этот день, никто бы и глазом не моргнул.

— Вот именно.

— А каким образом все это может помочь нам?

— Ну, ты же репортер. Я ведь только всю жизнь то и делал, что анализировал информацию. Вот ты и скажешь мне, каким образом это может помочь нам.

— Медицинские справки… — произнесла Шарлотта.

— Да! — почти закричал Чарли. — Помнишь, когда умирал Андропов, всему миру объявили, что у него небольшой приступ.

— А на самом деле у него были серьезные проблемы с почками, — сказала Шарлотта. — Но об этом не было сказано ни слова.

— Этот город — город сплетен. Здесь вся информация распространяется посредством слухов.

— Да, Чарли. И у меня есть нужные связи.

— Кто?

— У одного из моих предшественников был знакомый в Кремлевской больнице. Врач, который лечил Юрия Андропова. Он верил, что гласность — главное. Поэтому он и передал истинные данные о состоянии здоровья Андропова.

— И этот человек имеет доступ к больничным карточкам членов правительства… — прошептал Стоун. — Но сможешь ли ты связаться с ним?

— Слушай, Чарли, предоставь это дело мне. Я ведь не просто так считаюсь лучшим московским репортером. Неужели я не смогу найти способа встретиться с этим человеком?

— Ты — чудо!

— Ты же знаешь, я хочу быть тебе полезной и сделаю все, что в моих силах. Ради памяти о твоем отце. И ради тебя, черт тебя побери.

Чарли наклонился к ней и поцеловал. К его удивлению, она ответила на его поцелуй.

Стоун заговорил первым:

— Когда-нибудь ты сможешь забыть обо всем и простить меня.

Она проницательно посмотрела на него и ничего не сказала.

Его голос теперь звучал глухо и хрипло. Он медленно наклонился к ней, неотрывно глядя в ее глаза, в которых стояли слезы, мягко и нежно тронул ее губы своими. Она ответила на поцелуй не сразу. После секундного замешательства он почувствовал, что сердце его сжалось от нахлынувшего чувства.

— Эй, — прошептал он, — сахарку не подбавить?


О, это чудо — опять быть с ней после долгого перерыва! Это было так, будто они были совершенно чужими друг для друга людьми и одновременно — старыми друзьями. Ее тело реагировало на его ласки совершенно иначе. Но иногда, когда ему казалось, что он уже совсем забыл ее, она вдруг делала знакомое движение, что-то мурлыкала… и все возвращалось! Ее сопротивление несколько часов назад теперь казалось таким сексуальным. Как она отталкивала его… Однажды, много лет назад, она прикрыла грудь руками, как бы стесняясь ее, хотя она и была прекрасна. А сейчас она лежала навзничь на кровати, выгибая от удовольствия спину, ее груди были твердыми и возбужденными. Они были так хороши, почти совершенны! Казалось, она полностью избавилась от своих комплексов. Он гладил ее тело, целовал грудь, нежно покусывал соски, исследуя ее заново, такую знакомую и такую чужую. Он вдруг вспомнил все: тайные местечки, которые она любила, когда он ласкал; ритм, с которым они много лет назад занимались любовью.


Шарлотта раньше считала, что он любит, как мальчишка: быстрое проникновение, быстрая копуляция, быстрая эякуляция — и все кончено… Но сейчас между ними была такая удивительная близость, такое взаимопонимание. О, как он ласкал, и гладил, и целовал! Сквозь шум крови в ушах она слышала тихий стон Чарли. Она двигалась, как в каком-то опьянении, стараясь не сдаться сразу, сопротивляться… Затем она ощутила оргазм. Горячая волна перевернула все ее внутренности и ширилась, ширилась, ширилась… Впервые за последние годы она чувствовала такое.


Истощенные страстью, они лежали рядом в постели. Чуть позже поднялись и выпили бутылку вина. Сначала разговор как-то не клеился. Чарли поцеловал ее. Она провела рукой по его груди.

— Я забыла, как чувствует твоя грудь, — прошептала она, другой рукой массажируя его затылок. — Мне больше нравится, когда у тебя волосы длиннее. — Она посмотрела на него долгим взглядом и добавила: — Я очень рада, что ты здесь.

Стоун поцеловал ее.

— И я тоже.

— Но я в несколько растрепанных чувствах.

Он засмеялся.

— Я знаю. Это хорошо.

Чарли чувствовал ее мягкое и теплое тело. Она ощущала его силу и мужественность. Они занялись любовью опять, движения их были мучительно медленными, дразнящими. И в какое-то мгновенье она вся покраснела от охватившего ее чувства блаженного удовольствия.


Ранним утром Чарли очнулся ото сна, ужасного, страшного, обвиняющего сна. Ему снилась Паула Сингер. Проснувшись, он увидел, что кровать пуста. Шарлотта ушла.

Он почувствовал толчок ужаса, но тут же вспомнил, что она должна была выйти из квартиры для того, чтобы позвонить этому своему знакомому. Успокоившись, он перевернулся на другой бок и мгновенно заснул опять беспокойным сном.

Немного погодя он проснулся и увидел Шарлотту, влезающую под одеяло рядом с ним. Он обнял ее за талию, почувствовал ее тепло.

— Чарли, — прошептала она в самое его ухо, почти не шевеля губами, — я знаю, с кем нам надо поговорить. Это, вернее всего, ротный. Если Сол был прав, что в этом замешаны люди из ЦРУ, то, может, стоит рискнуть и поговорить с ним?

Стоун уже не хотел спать. Он внимательно слушал ее, кивая.

— Возможно, его можно будет использовать как канал связи, — продолжила она очень тихо. — Выложишь ему все. И если он имеет к этому делу какое-то отношение, мы это сразу поймем.

— Да, — прошептал в ответ Чарли. — Но, чтобы подстраховаться, мы расскажем ему как раз столько, сколько потребуется для того, чтобы убедиться, что он не замешан во все это сам. — Чарли подумал: неужели в комнате действительно установлены «жучки»? И улавливают ли они шепот? Чарли взял с тумбочки часы и, взглянув на них, сказал: — Я высчитал, что у нас в запасе часов тридцать-тридцать два. Но я думаю… — он заколебался, не желая пугать ее. — По данным тех людей, которые преследовали меня в аэропорту, им не понадобится много времени для того, чтобы вычислить, что я в Москве.

— Если они этого еще не сделали…

— Да, — прошептал он, — если они этого еще не сделали…

66

5 ноября

Кремлевская больница, пятиэтажное здание из красного гранита с псевдогреческими колоннами и куполами, построенное в классическом стиле, расположена в самом центре Москвы, недалеко от Кремля и через дорогу от библиотеки им. Ленина. Она окружена высоким железным забором. Это больница, в которой лечат представителей советской элиты, номенклатуры. Все здесь окутано строжайшей тайной, все доктора прошли тщательнейшую проверку. В результате этого многие действительно талантливые и квалифицированные специалисты были забракованы по подозрению в неблагонадежности или по национальным мотивам. Это привело к тому, что качество лечения в этой клинике зачастую оставляет желать лучшего, хотя оборудование и снабжение лекарствами в больнице, курируемой 4-м управлением Министерства здравоохранения СССР, конечно, самого лучшего качества. Многие штатные врачи были весьма посредственными специалистами.

Но были и исключения. Главному специалисту Кремлевской больницы по внутренним болезням Александру Борисовичу Кузнецову было около пятидесяти. Он был отличным врачом и диагностиком, очень быстро оценивающим ситуацию, чем выгодно отличался от большинства своих коллег. Но он предпочитал держаться в тени, не выпячивать своих преимуществ, поэтому неприязни и ненависти к себе не вызывал.

Проработав около десяти лет после окончания интернатуры в одной из ленинградских больниц, он был отобран для работы в Кремлевской клинике. Ему поручили лечить самых влиятельных людей на Земле. Он знал, что это большая честь. Впрочем, это было понятно уже по тому, какую огромную зарплату он получал здесь. В России привилегии всегда измеряются деньгами. Он также отлично понимал, что его выбрали не столько за опыт и знания, сколько за то, что его сочли абсолютно политически благонадежным гражданином. Дело в том, что его отец занимал незначительный пост в сталинском правительстве. А тот факт, что он выжил в те времена, сам по себе говорил о его преданности и верности советской системе.

Но Александр Кузнецов был совсем не тем, чем считали его товарищи по партии.

Он действительно любил свою работу. Но, несмотря на то, что его друзья и коллеги считали его хорошим коммунистом, он не испытывал к жалким останкам советского коммунизма ничего, кроме презрения. Он был настоящим ученым и одним из лучших докторов клиники; в своей области он не имел себе равных потому, что считал, что врач должен сделать все возможное, чтобы вылечить даже отпетого мерзавца. Но бывали дни, когда Кузнецов чувствовал, что не слишком расстроился бы, если бы все эти придурки из Политбюро и ЦК вдруг исчезли с лица земли.

Но иногда, когда он шутил с кем-нибудь из них, с худым стариком, сидящим перед ним полуголым на больничной кушетке, врач не мог удержаться от жалости и сочувствия.

Здесь, в больнице через дорогу от библиотеки им. Ленина, Кузнецов работал около восьми лет. До этого он занимал еще более почетную должность: входил в группу врачей, которые лечили тогда уже умирающего Юрия Андропова. Это происходило в Кунцеве. Через самых верных и хороших друзей — тех немногих, которым он мог доверить свои истинные взгляды и недовольство ходом вещей в СССР, — он познакомился с несколькими западными корреспондентами. И когда у Андропова начали серьезно отказывать почки, Кузнецов рассказал об этом репортерам, разгласив тем самым страшную тайну.

После того случая он мало-помалу стал источником информации о происходящем в Кремлевской больнице для западных корреспондентов, хотя, конечно, и не единственным. Он делал это только потому, что ненавидел весь этот туман секретности, окутывающий жизнь и состояние здоровья людей из высших эшелонов власти. Он считал, что русский народ должен всегда быть в курсе того, что происходит с его лидерами. А в большинстве случаев их держали в полном неведении, что порождало самые дикие слухи и сплетни. Кузнецов помнил, что, когда умер Черненко, Политбюро никак не могло решить, кто станет его преемником, и опубликовать сообщение об этом. Поэтому новость скрывалась на протяжении трех дней. Секретность — курам на смех.

И все же просьба Шарлотты Харпер показалась Кузнецову очень странной. Вчера поздно вечером, уже после двенадцати, она позвонила ему, представившись его двоюродной сестрой Лизой из Риги. Репортерша называла его уменьшительным именем — Сашей. Все это должно было, на случай подслушивания, объяснить ее акцент. Вообще-то она говорила по-русски отлично, но акцент все же был. Ну, да ничего, в Советском Союзе существует множество разных особенностей произношения. Она назначила ему встречу на следующий день в пять часов в Третьяковской галерее. Он сразу вспомнил, что же это означает на самом деле: в семь часов утра на удаленной от центра и потому безопасной станции метро «Ленинский проспект».

На этот раз ей не нужны были сведения о состоянии здоровья какого-нибудь умирающего лидера. Шарлотта попросила его просмотреть медицинские карточки всех членов и кандидатов в члены Политбюро (то есть девятнадцати мужчин и одной женщины) и проверить, не страдает ли кто из них каким-нибудь действительно серьезным заболеванием, которое скрывает от общественности. Это была странная просьба. Но времени такая проверка займет немного, поэтому он согласился.

Да, найдя разумный предлог, он сможет сделать это, не вызывая особого подозрения.


На каждом этаже Кремлевской больницы оборудовано по три компьютерных зала. С помощью компьютеров при необходимости можно было восстановить любые данные лабораторных анализов. Кроме того, стояло еще два компьютера в маленьких залах для проведения врачебных совещаний. Но, так как врачи предпочитали обходиться без них, эти компьютеры практически бездействовали.

Кузнецов часто думал о том, как же работают остальные больницы Советского Союза, в которых вообще нет никаких компьютеров. Как справедливо подметил Оруэлл, описавший Большого Брата, приспособления, подобные компьютерам, обычно отвергаются тоталитарным режимом. Ведь они делают информацию общедоступной, нарушая концентрацию ее в руках горстки чиновников. А информация означает власть. Кузнецов очень радовался, что в его клинике каждый врач имеет доступ к компьютерам. И все же он часто думал о том, сколько же времени понадобится администрации больницы для того, чтобы найти возможность ограничить этот доступ. Ведь в банки компьютеров заложены данные о состоянии здоровья самых влиятельных людей страны.

Кузнецов нашел пустой компьютерный зал и набрал код входа в банк информации.

В течение нескольких секунд экран оставался пустым, затем появилось изображение. Врач напечатал свой личный номер, а затем — восьмизначную цифру, соответствующую числу и году его рождения.

Опять пауза… потом возникла таблица. Кузнецов нажал на кнопку «Обзор данных» и дал компьютеру команду предоставить медицинские характеристики о состоянии здоровья всех членов Политбюро. Удивительно просто.

Его пока никто ни о чем не спрашивал. Но, если бы это произошло, у него была безупречная отговорка. Он просто делает ревизию качества лечения самых влиятельных и важных государственных деятелей. Возможно, кого-то из них необходимо положить на обследование. Необходимо время от времени проверять, кому из них надо уделить больше внимания, узнать, кто из них слишком часто обращается к личному врачу. Обычная процедура. В случае расспросов его бы только похвалили за добросовестность.

Теперь Кузнецов просматривал самую секретную информацию о состоянии здоровья людей, управляющих огромным Советским Союзом.


На Большой Пироговской улице в районе Лефортово, недалеко от Новодевичьего кладбища, в грязно-белом здании, построенном в классическом стиле, располагается главный военно-исторический архив Советского Союза. Подойдя к боковому входу, Шарлотта взяла пропуск, заказанный накануне ее другом из Министерства иностранных дел, и, обойдя дом, вошла в архив. После тщательной проверки документа ее пропустили. Поднявшись по широкой, чисто выметенной лестнице, она оказалась в просторном читальном зале. Около получаса Шарлотта рылась в каталогах и дружески болтала с библиотекаршами. Она искала один документ.

Но, как она и ожидала, нужная ей бумага была в спецхране, в закрытом хранилище. Получить ее было невозможно.

Мило улыбнувшись библиотекарям и поболтав несколько минут с милиционером у главного входа, Шарлотта ушла.


Александр Кузнецов работал быстро. Он уже выписал в блокнот все случаи серьезных заболеваний членов Политбюро. Болезни Вадима Медведева, Николая Рыжкова и Льва Зайкова врач счел не заслуживающими внимания: так, от небольших проблем с сердцем до гастритов и язв.

Сюрпризы начались на Андрее Дмитриевиче Павличенко. На экране появилась надпись: «В доступе отказано».

Это очень странно. Почему это в доступе отказано, если остальная информация предоставляется, даже о состоянии здоровья Горбачева? Возможно, потому, что Павличенко — председатель КГБ? Тайны и секреты очень в характере этой организации. Да, видимо, дело именно в этом.

Кузнецов опять попробовал. Безрезультатно.

Но должен же быть другой способ войти в банк данных. Должен быть. Кузнецов задумчиво барабанил пальцами по столу. Вдруг его осенило: кровь! Ведь существовал отдельный банк данных о группах крови. Он был создан для того, чтобы можно было держать под контролем запасы крови в больнице; чтобы быть уверенными в том, что в наличии имеется достаточное количество крови разных групп.

Врач набрал нужный код и опять начал барабанить пальцами по столу.

Один за другим он просмотрел данные на всех членов и кандидатов в члены Политбюро. В одном месте имя и фамилия объекта были стерты. Сверив всю информацию — возраст, физические характеристики — он понял, что это сведения о Павличенко.

Удача!

Внимательно глядя на экран, Кузнецов узнал, что личным врачом Павличенко был сам главврач больницы Евгений Новиков. Ну, это естественно. Но во время последнего посещения клиники Павличенко был не у Новикова, а у лучшего невропатолога Кремлевской больницы доктора Константина Белова. Он был лет на двадцать старше Кузнецова. Александр очень уважал этого человека. Но и тоже ничего странного: почему же главе КГБ не проконсультироваться у лучшего специалиста клиники?

«Надо вписать председателя КГБ в список тех, чье здоровье оставляет желать лучшего, — подумал Кузнецов. — Но почему ему понадобился невропатолог?»

Теперь первым делом он проверил результаты рентгена Павличенко. Все было нормально: никаких отклонений.

Потом вдруг ни с того ни с сего появились данные анализа сонной артерии. Очевидно, у Белова возникли какие-то подозрения относительно ее состояния. Наверное, у Павличенко были серьезные проблемы с ней. Возможно ли такое? Ангиограмма показывала, что правая сторона системы открыта, пятнадцать процентов — бляшка. Ладно… Но левая-то сторона совсем плоха. Поступление крови в левую часть мозга Павличенко значительно затруднено. Это означает, что удар неминуем.

Мимо комнаты кто-то прошел. Кузнецов нервно оторвался от экрана. Объяснить, зачем он рассматривает диаграммы Павличенко, не являясь его врачом, было бы очень трудно. Но человек прошел, не заглянув, и Александр вернулся к работе.

Следующим шагом он проверил результаты электрокардиограммы. Ничего особенного. Ни инфарктов, ни массовых поражений… Лишь незначительная корковая атрофия. Значит, никакого удара у Павличенко не было. Ясно как день.

Но с чем вообще обратился в больницу Павличенко? С какими жалобами?

Кузнецов вывел на монитор обзор больничных листов, включая записи Белова. Врач констатировал потерю зрения левого глаза пациента.

Но как же это может быть? Как же может ухудшаться зрение левого глаза, если поражена также левая часть? Это же бессмыслица! Это какая-то ошибка.

Возможно, неправильно введены результаты электрокардиограммы. А может, это вообще результаты анализов не Павличенко, а кого-нибудь другого? Подобные ошибки случались время от времени.

Кузнецов отдохнул несколько минут и решил довести это дело до конца. Сейчас он спустится в архив и найдет саму кардиограмму. Это опять-таки будет нетрудно объяснить в случае чего: обычное дело. Да и вообще технический персонал больницы редко задавал вопросы врачам ранга Кузнецова.

Спустившись вниз, он обнаружил нужный конверт пустым. Ему объяснили, что пленка у доктора Белова. Ну, к Белову идти, конечно, не следует. Это могло бы означать конец его карьеры в Кремлевской больнице. Отправиться обследовать предстательные железы где-нибудь в Томске. Навсегда.

Но есть еще одно место.

Рентгенкабинет размещался в подвальном помещении клиники. Это была холодная белая комната, в которой хозяйствовал техник Вася Рязанский. Кузнецов был поверхностно знаком с этим молодым парнем: однажды он снабдил Рязанского дозой антибиотиков для лечения трипера. Он тогда не предал это дело огласке. Сейчас он хотел получить по счету за свою доброту. Игра стоила свеч: это дело казалось Кузнецову все более и более подозрительным.

— А что такое? — хитро спросил Вася, когда Александр поинтересовался, как себя чувствует его трипер. — Тебе чего вообще нужно? — Тут он шутя выругался. И весело рассмеялся.

Кузнецов тоже расхохотался.

— Слушай, Вася, сделай мне одолжение. Я думаю, результаты кардиограмм сохраняются на твоем компьютере?

— Дальше что?

— Хочу взглянуть на одну.

— Слушай, не усложняй себе жизнь, — ответил Вася. — Шуруй наверх, в архив.

— Да был я там. Ее там нет. Сделай одолжение, посмотри у себя.

— А что конкретно интересует, товарищ доктор?

Когда Кузнецов сказал, Рязанский расширил глаза. Затем он медленно склонил голову в шутливом поклоне.

— Ну и ну… Привалило тебе счастье, а?

Пусть он думает, что меня приставили лечить Павличенко…

Вася набрал имя на клавиатуре компьютера.

— Данные остаются в банке около месяца. Затем они стираются, — сообщил Вася. Он был уже серьезен. — Пленки, знаешь ли, не хватает. Ее потом опять пускают в дело. Ты хоть знаешь, когда примерно была сделана кардиограмма? Я вообще не помню, чтобы я ее делал. Возможно, была не моя смена.

— Я думаю, в течение последнего месяца.

— Ага, вот оно, — провозгласил Рязанский. — Иди смотри.

Кузнецов подошел.

— Слушай, я бы хотел посмотреть каждый участок мозга крупным планом. Это возможно?

— Запросто.

Обследовав все участки мозга Павличенко, Александр выяснил все, что нужно. Налицо обширный инфаркт левой стороны головного мозга.

Но как же это может быть? Ведь по данным компьютера наверху у Павличенко нет никаких отклонений… Кардиограмма не показывала никаких значительных отклонений… А здесь все свидетельствует об обширном ударе. А как могло случиться, что об этом никому не известно?

Что-то тут явно не так. Что-то подтасовано.

И тут он заметил на мониторе дату съемки.

7 ноября.

Итак, согласно дате, обследование проводилось 7 ноября. То есть через два дня.


В одном из кабинетов Первого главного управления КГБ, расположенного на окраине Москвы, раздались частые гудки компьютера. Система тревоги была подсоединена к детектору вторжения. Она должна была немедленно сообщать о проникновении в секретную компьютерную сеть.

На мониторе одна за другой вспыхнули надписи.

Проникновение в секретную сеть.

Кремлевская больница.

Отделение внутренних болезней.

Терминал 3028.

Последовала короткая пауза, во время которой в памяти компьютера производилось сличение кода входа в банк данных со списком персонала больницы, затем возникла еще одна надпись:

АЛЕКСАНДР КУЗНЕЦОВ.

67

Москва

Кафе было очень простое, даже уродливое. Оно было заставлено маленькими столиками, у которых стоя ели люди. Народу было очень мало, воняло горелым жиром, стекла окон запотели от дыхания. Длинная молчаливая очередь стояла вдоль стойки. Люди передвигали подносы со стаканами сметаны и тарелками с пельменями к кассе. Две седые женщины выкладывали на стойку хрустящие золотисто-коричневые пирожки.

Оказалось, что пельмени — это маленькие кусочки сероватого мяса, завернутые в бледное тесто, проваренные и политые сметаной. На вкус они оказались лучше, чем на вид. Пирожки же можно было назвать вкусными. Стоун запил пирожок стаканом кофе с молоком. Это, конечно, был не настоящий кофе, а какой-то жалкий эрзац, предусмотрительно забеленный горячим молоком.

— Я больше не могу оставаться у тебя, — задумчиво произнес Чарли, жуя пирожок и запивая его кофе. — Это опасно и для тебя, и для меня.

— Я знаю.

— Ты можешь что-нибудь придумать? Может, у тебя есть какие-нибудь хорошие друзья?

— Мой оператор, Рэнди. Моя продюсер, Джейл… Нет, оба исключаются. Они мои соседи и в случае чего — сразу пойдут к ним. Но я знаю одного русского… Он художник. У него довольно большая мастерская. Что-то вроде мансарды. Он там пишет. Возможно, он тебя пустит.

— Это было бы здорово. — Несколько минут они ели молча. Доев пельмени, Чарли произнес: — Теперь о старообрядцах…

— Да, как быть с ними?

— В этом вопросе мы нисколько не продвинулись.

— Подожди до вечера.

— До вечера? Но это может быть поздно!

— Послушай меня внимательно. Мне надо сходить в одно место. Но я не могу попасть туда обычным путем, — Шарлотта взглянула на часы. — О, пора. Мой человек скоро будет на месте… Больница ведь всего в квартале отсюда. А так как этот парень не просто врач, а еще и отличный ученый, вполне правдоподобно, что он пошел в Ленинку.

Они пересекли улицу, поднялись по широкой лестнице под огромные колонны библиотеки, вошли в вестибюль, оставили в гардеробе пальто и спустились в холл, заставленный большими каменными скамьями. Это была курилка. Читатели, устав от работы в читальном зале, сидели на лавках, куря.

Несколько минут спустя рядом с ними присел мужчина лет пятидесяти, одетый в хороший костюм под дорогим пальто из овечьей шерсти. Усевшись на скамью, он сразу вытащил пачку «Беломорканала» и, повернувшись к Шарлотте, по-русски спросил:

— Извините, у вас есть спички?

Она с полнейшим безразличием подала ему коробок. Он взял, прикурил папиросу и, отдавая спички, быстро начал говорить.

Со стороны казалось, что просто какой-то донжуан, пораженный красотой блондинки, пытается завязать с ней знакомство. В холле никто не обратил на них ни малейшего внимания.

— Я думаю, что нашел то, что вам нужно, — тихо произнес Кузнецов. Он выдохнул большой клуб дыма, быстро огляделся, смущенно улыбнулся улыбкой отвергнутого приставалы. Ему было трудно играть свою роль: он был очень напуган. Чарли сидел рядом, делая вид, что читает «Советскую культуру». Он украдкой взглянул на Кузнецова. Врач продолжил: — Только несколько человек больны более или менее серьезно. Но есть кое-что совершенно потрясающее. Председатель КГБ на грани удара.

— Павличенко? — переспросила Шарлотта. — На грани?..

— Вот именно. Понимаете, это еще не произошло. Если следовать записям, которые мне удалось посмотреть, удар запланирован на 7 ноября.

Почувствовав толчок ужаса, Стоун понял, что наконец-то нашел «крота» «К-3».

Вашингтон

Роджер Бейлис, время от времени поглядывая на часы, ехал в своем черном «саабе» по Белтуэй. Должно быть, Маларек, человек Павличенко в посольстве СССР в Вашингтоне, уже ждал его в условленном месте.

Бейлис уже съел три таблетки маалокса. Лекарство успокоило изжогу в желудке, но нервы были напряжены до предела. Он не хотел начинать пить валидол так рано в такой день. Ведь сегодня он улетал в Москву в группе сопровождения президента. И он хотел быть как можно более внимательным в такой день. Это должно было произойти всего через несколько часов. Возможно, это станет звездным часом его карьеры в Белом доме.

Со времени последнего заседания «Санктума» он пребывал в состоянии страшного нервного напряжения.

Дело в том, что он мало-помалу убедился, что «Санктум» — союз очень мудрых людей — тем не менее совершает непоправимую ошибку.

Каким образом Павличенко планировал осуществить захват власти? Они этого не знали. Да, это было мудро — стремиться убрать советского президента, который и так был на грани краха, и заменить его американским «кротом». Американский агент во главе того, что осталось от Советского Союза… Да, это совсем неплохо.

Но Бейлис каким-то образом совершенно точно почувствовал, что путч произойдет вот-вот… ВО ВРЕМЯ ВИЗИТА ПРЕЗИДЕНТА США! Все указывало на это. Во время переговоров на высшем уровне в Москве произойдет страшное кровопролитие.

И Бейлис знал, что все американцы, замешанные в это дело, окажутся виновными в страшнейшем преступлении.

По сути дела, он сейчас спасал свою задницу.

Он должен рассказать все своему начальнику. Он просто обязан поставить в известность советника президента по вопросам национальной безопасности, адмирала Мэтьюсона, который абсолютно ничего не знал о «Санктуме».

Если путч провалится, то без поддержки Мэтьюсона Бейлис будет обречен. Он не сможет из всего этого выпутаться.

Он должен рассказать все Мэтьюсону.

Бейлис остановил машину и пошел прямо через дорогу к телефону-автомату. Страшно завизжали тормоза, послышалась ругань взбешенных шоферов. Нет, на это он пойти не мог. Он совершил страшную ошибку, впутываясь во все это. Он мог участвовать в закулисной борьбе за власть в Совете по национальной безопасности, мог, фигурально выражаясь, вонзить кинжал в спину соперника в стремлении заполучить престижную должность. Не так давно он обнаружил в себе силы санкционировать убийство Элфрида Стоуна… Но на это он пойти не мог…

Выловив монетку в кармане брюк, он опустил ее в прорезь и подождал, тупо глядя на поток проезжающих машин.

Сердце его колотилось, кислота подошла к самому горлу. Он проглотил очередную таблетку.

И набрал номер адмирала Мэтьюсона.

Мэтьюсон поможет ему выпутаться из этой истории. Он непременно поможет.

68

Москва

Молодой человек говорил, как бы переполняемый эмоциями, обращаясь непосредственно к видеокамере. Невидимый оператор КГБ показывал говорящего очень крупным планом.

На таком близком расстоянии было видно, что парень говорит под принуждением.

— Я снабжал группу террористов оборудованием, — рассказывал он, делая долгие паузы. Один глаз у него сильно дергался.

— Где вы доставали это оборудование? — донесся голос из-за камеры.

— Я получал его от ЦРУ и американского Совета по национальной безопасности, — ответил парень. Глаз задергался еще быстрее. — Они снабжали меня взрывателями, пластиком… всем необходимым.

— Итак, вы были пешкой в игре американских разведслужб?

— Да.

— Почему вы пошли на это гнусное преступление перед своим народом?

Лицо молодого человека исказила гримаса нерешительности, на глазах выступили слезы, тик продолжался с новой силой. Наконец он закричал:

— Это же ложь! Вы же заставили меня! Я делал это по вашему приказу! Я не хочу участвовать в этом ужасе, в этом подлом обмане! Вы не заставите меня врать! Вы не заставите меня врать!

Он разрыдался, спрятав лицо в ладонях, потом опять взглянул в камеру красными, распухшими глазами и тихо произнес:

— Я не преступник.

Из-за камеры донесся грубый голос, в котором звучал металл:

— Слушай, ты помнишь, как Иван Грозный поступил с архитекторами, которые построили собор Василия Блаженного?

Парень повернул голову и непонимающе посмотрел на невидимого инквизитора.

— Я не…

Его грубо прервали:

— Ты не помнишь истории собственной родины. Я расскажу тебе. Иван не хотел, чтобы они построили что-нибудь подобное еще где-то.

В глазах парня промелькнула страшная догадка.

— О Боже, нет… Пожалуйста, нет…

— Ага, ты вспомнил… Он выколол им глаза.

— Нет, пожалуйста, нет!..

Человек, смотрящий видеозапись, был потрясен.

Голос из-за камеры спросил:

— Ну что, повторишь свое признание более убедительно?

Невидимая рука подала несчастному салфетку. Он промокнул заплаканные глаза, проглотил ком, стоящий в горле, и ответил:

— Да.

Он повторил все сказанное ранее гораздо увереннее.

— Спасибо, — поблагодарил его голос.

Парень опять расплакался. Вдруг раздался громкий щелчок, и на его лбу появилось маленькое красное пятнышко величиной с монетку. Потекла кровь. Его убили сзади, выстрелом в затылок. Тяжело завалившись набок, парень упал.

Экран потемнел.

— Отлично, — произнес Павличенко, обращаясь к одному из двенадцати человек, сидящих за столом в одном из подвалов Лубянки. — Смонтируйте это немедленно. Оставьте одно признание.

Первым заговорил начальник Пятого главного управления КГБ:

— Этот парень… Федоров. У вас подготовлено свидетельство его связи с террористами?

— Да, — ответил другой голос. Это был шеф московской милиции. — Он встречался с ними в заброшенном гараже на окраине города. Это мы предоставили ему гараж. Там он хранил пластик и все остальное.

— А кто из террористов остался в живых? — послышался следующий вопрос.

— Те, которые убили моего друга Сергея Борисова, — сказал Андрей Павличенко. — Я вынужден был пойти на это, чтобы отвлечь от себя подозрение. Это они же подложили бомбы в метро и в ложу Большого театра. Когда все это закончится, их будут судить за акт терроризма, которого они на самом деле не совершали. И они будут казнены. Они послужат нам козлами отпущения. А перечить они не смогут, потому что будут мертвы.

Павличенко не стал рассказывать, что один из этих террористов, бывший зек сталинских лагерей Яков Крамер, известен КГБ уже не первый десяток лет, с того времени, как его друзья взорвали в начале семидесятых бомбу на улице Горького. Именно Павличенко, который был тогда простым офицером КГБ, должен был отдать приказ об аресте этого человека. Но он решил не делать этого. Он знал, что придет день, когда Крамер сможет принести ему большую пользу.

Так оно и случилось. Одного из сыновей бывшего зека арестовали и посадили в тюрьму в одну камеру с Федоровым. С тем парнем, которого недавно убили. Он был специалистом по самодельным бомбам. Федоров научил молодого Крамера делать бомбы. Он заложил в его голову идею. А затем второго сына Якова Крамера поместили в психушку. Схема, разработанная Павличенко, была основана на человеческой психологии. Она сработала как по нотам. Крамеры превратились в террористов. Ну а перехватывать их послания к Горбачеву было проще простого.

Кроме того, террористы были связаны с дочерью американского аристократа Уинтропа Лемана.

Того самого влиятельного и богатого Уинтропа Лемана, который отчаялся дождаться времени, когда его дочь выпустят из Советского Союза. Это послужило причиной того, что старик вошел в сговор с правыми фанатиками, решившими сменить или уничтожить нынешнее советское правительство.

Вот так собирался представить это дело Павличенко.

— Товарищ Павличенко.

Все повернули головы к двери и посмотрели на солдата внутренней охраны КГБ.

— Что такое? — спросил Павличенко.

— Товарищ Бондаренко пришел.

— Пусть войдет.

Начальник Восьмого отдела, группы С (Секретно) Первого главного управления Иван Бондаренко отвечал за расследование так называемых «мокрых» дел. Войдя в комнату, он, запыхавшись, прямо с порога сказал:

— У меня есть сведения, что американский агент в бегах в Москве.

— Что?! — выдохнул Павличенко.

— На советской таможне в Париже сравнили фотографии, — сообщил Бондаренко и на секунду замолчал, переводя дыхание. Потом продолжил: — Как бы это невероятно ни звучало, похоже, Стоун прибыл в Москву под вымышленным именем. Неизвестно, как ему удалось достать за такой короткий срок визу. Результаты исследования иммиграционных документов совпадают с данными, предоставленными нам «Санктумом». Все совпадает.

— Возможно, это связано с прибытием американской делегации, — ровным голосом произнес Павличенко, вставая со стула. — А сейчас я попрошу вас привести в движение все ваши рычаги и сделать все возможное, чтобы остановить этого человека до того, как он разгадает наши планы. Его надо остановить. Мертвого или живого — мне безразлично. Он пришел прямо к нам в руки. Мы его найдем. Этот дурак, видимо, не осознает, что сам влез в капкан.

69

Москва

Шарлотта и Чарли подъехали к главному входу старого здания посольства США в Москве, быстро предъявили паспорта внушительным русским охранникам и вбежали во внутренний двор. Там они сразу повернули направо, где располагались офисы, и поднялись по лестнице в пресс-офис.

Фрэнк Парадизо, пресс-атташе посольства, сидел за заваленным бумагами столом, разговаривая по телефону. Это был толстый смуглый мужчина. Лысая макушка была частично прикрыта жидкими прядями волос, зачесанными через лысину.

— Привет, Шарлотта, — сказал он, повесив трубку. Заметив Стоуна, Парадизо поднялся с кресла. — Глазам не верю…

Шарлотта торопливо произнесла:

— Фрэнк, я понимаю, что ты страшно занят. Ведь президент вот-вот приезжает. Но нам необходимо с тобой поговорить. Это очень серьезно.

Парадизо непонимающе кивнул и жестом радушного хозяина, приглашающего желанных гостей к обеду, указал на стулья, стоящие перед письменным столом.

— Не здесь, Фрэнк, — сказала Шарлотта. — Пошли в «пузырь». Я знаю, что ты имеешь в него доступ.

— Шарлотта, ты что, решила пошутить?

— Я чертовски серьезна, Фрэнк.


После встречи с Шарлоттой и ее другом доктор Кузнецов сразу вернулся в больницу. Дурное предчувствие по поводу того, что ему стало известно, не покидало его. Он мечтал вернуть то время, когда он еще не влез во все это.

Проходя по коридору мимо комнаты сестер, Александр заглянул в нее.

— Эй, дорогуши, — позвал он. Он знал, что медсестры его очень любят за то, что он был чуть ли не единственным врачом, шутившим с ними и вообще замечающим их. — Вы чего такие мрачные? Только не говорите мне, что ваши мужья пренебрегают своими обязанностями. Эти глупцы просто не знают, каким чудом они обладают, правильно я говорю?

Кузнецов улыбнулся им, но он уже понял, что что-то произошло. Обе сестры смотрели на него испуганными глазами.

— Встряхнитесь, девочки, — сказал Александр.

Они только слабо улыбнулись в ответ.

Он пожал плечами и пошел по коридору. Завернув за угол, Кузнецов открыл дверь в свой кабинет и сразу все понял. В комнате его ждали двое военных в форме КГБ.


«Пузырем» называется самое безопасное место в посольстве США. Практически это единственное помещение, в котором, как считается, нет советских жучков. Это огромный плексигласовый куб, фактически комната в комнате. Внутри стоит только длинный стол для совещаний.

Парадизо впустил их и включил кондиционер. Стоун, зная, что существует серьезная опасность, что Парадизо получил из Лэнгли касающуюся некоего Чарльза Стоуна телеграмму, так и не представился пресс-атташе.

В кармане пиджака Чарли лежал пистолет. К счастью, проходя в посольство через внутренний дворик, они миновали детекторы обнаружения металла. А арестовать Стоуна Парадизо не мог, даже если бы узнал, что это тот самый Чарльз Стоун, которого разыскивает ЦРУ. Для этого ему пришлось бы делать запрос федеральных властей из Вашингтона. Таков закон. Но если пресс-атташе решит нарушить этот закон и попытается задержать Чарли — что ж, вот тут-то и пригодится оружие.

— Ну ладно, — сказал Парадизо, усаживаясь за стол. Шарлотта и Чарли сели напротив. — Так что, черт побери, произошло?

— Фрэнк, — произнес Стоун, — нам нужна ваша помощь.

— Ну, давайте же, я слушаю.

— Фрэнк, — сказала Шарлотта, — нам нужно, чтобы ты связался с Лэнгли.

— Мы с вами оба из управления, — подхватил Чарли. — Это я говорю вовсе не к тому, что вы должны верить всему, что я вам сейчас скажу. Но ответьте: слышали ли вы когда-нибудь о вашингтонской организации «Американский флаг»? Знаете ли что-нибудь о ее деятельности?

— Понятия не имею.

— Это именно то, что я ожидал от вас услышать. — Очень быстро и по возможности доходчиво Чарли рассказал то немногое, что им с Шарлоттой удалось разузнать об американском «кроте» «К-3» и о той тайной операции, в которую он сам невольно ввязался и которая грозила ему опасностью.

Парадизо был потрясен.

— Слушайте внимательно дальше, — настаивал Чарли. — Если я сейчас выйду из этих дверей и поеду в офис «Нью-Йорк таймс», они могут высмеять меня. А могут и поверить. Я очень сомневаюсь, что вашему начальству понравится какой-нибудь из этих вариантов. У правительства США будут огромные неприятности, когда будут опубликованы данные о том, что определенные круги в Вашингтоне замешаны в тайной операции в самом центре Советского Союза. Москва, конечно, разорвет дипломатические отношения с нашей страной. Встреча на высшем уровне будет сорвана. Мне бы не хотелось распространяться дальше, но еще одну вещь я все же вам скажу. Все это будет на вашей голове. Все повесят на вас. Это станет вашим полным крахом. Вот что произойдет, если все это все же случится… Если вы позволите этому случиться. А мне даже думать страшно, к каким результатам это может привести. Я понятно выразил свою мысль?

Недоверчиво расширив глаза, Парадизо умоляюще посмотрел на Шарлотту.

— Я абсолютно не понимаю, что тут мелет этот парень.

— Фрэнк, — сказала Шарлотта, — я только что разговаривала с действительно знающим человеком. Андрей Павличенко подготовил фальшивые результаты медицинских исследований, он запланировал на завтра сильный удар.

Парадизо насмешливо фыркнул.

— Но это правда, Фрэнк. С русской стороны в этом деле замешан именно он. Но, если наша информация верна, он не просто американский «крот». Не только агент управления.

— Черт побери, Шарлотта…

— За этим стоит нечто большее, Фрэнк. За последние несколько недель в КГБ исследовали осколки бомб, взорванных в Москве. Получились чрезвычайно интересные результаты.

— Ты хочешь сказать, что у тебя есть человек и в КГБ тоже?

Шарлотта передернула плечами.

— Их судебные эксперты определили, что материалы, из которых сделаны бомбы, — американского производства. Они были предоставлены террористами ЦРУ.

У Парадизо отпала челюсть.

— Боже милостивый! — он взглянул на Стоуна. — К чему вы оба ведете? Я до сих пор ни черта не понимаю.

— Чтобы было понятнее, могу только повторить, — ответил Чарли. — Похоже, что на ближайшее время намечено что-то страшное, возможно, военный путч, замаскированный под террористический акт. Вернее всего, это произойдет завтра, во время парада, посвященного Дню Октябрьской революции.

— Похоже… Возможно… Вернее всего… Как, вы считаете, я должен на все это реагировать?

— Мы хотим, чтобы вы связались с Лэнгли. Пошлите срочную телеграмму. Даже если я ошибаюсь, Фрэнк, вы поступите правильно, сообщив обо всем начальству. А если я прав…

— Я знаю, — тихо сказал Парадизо. — Если вы правы, я разоблачу самый большой заговор в истории американской разведки.

— Фрэнк, — вмешалась Шарлотта, — ты понял, насколько важно, чтобы ты сделал это как можно быстрее?

— Шарлотта, — он ошеломленно потряс головой, как человек, которого окончательно убедили в чем-то ужасном, — я отлично все понял.

Вашингтон

— Мне необходимо с вами поговорить, — в голосе звучало отчаяние. В трубке Маларек слышал шум уличного движения. — Я буду у вас минут через сорок пять. Это очень важно.

Прождав Бейлиса минут десять, Маларек решил, что у того по каким-то важным причинам не получилось приехать на встречу, и вернулся в посольство. Там его помощник дал ему прослушать запись телефонного разговора по обычной линии связи в Белом доме. Она была сделана только что. Маларек сразу узнал голос Роджера Бейлиса. Он говорил с адмиралом Мэтьюсоном.

Маларек прослушал остаток разговора, выключил магнитофон, набрал номер по секретному телефону и по редко используемому номеру позвонил на маленький склад иностранной литературы, расположенный в Вашингтоне. На том конце провода трубку подняли сразу.

— Это ваш друг из посольства СССР, — сказал Маларек. — Я хочу заказать у вас два комплекта Большой Советской Энциклопедии. На английском языке, пожалуйста. — Он повесил трубку и подождал.

Человек на книжном складе был бывшим советским гражданином, теперь американцем. Он эмигрировал из СССР пятнадцать лет назад и теперь был одним из нескольких секретных связных, живущих в Вашингтоне. За его работу, которая обычно заключалась в том, что он передавал приказы по линии связи, которую невозможно было подслушать, КГБ платило ему небольшую плату. Этот человек, служащий склада, не знал ни тех, кто звонил ему, ни тех, кому он передавал распоряжения. Этот хитрый маневр был разработан Малареком для того, чтобы обмануть обычные службы КГБ и посольства СССР.

Секунд через тридцать зазвонил телефон.

— Произошло ЧП, — сообщил Маларек.

Рассказав, в чем дело, он повесил трубку.

Вытащив из маленькой коробочки из белого металла болгарскую сигарету, Маларек прикурил, откинулся на спинку кресла и начал думать о Роджере Бейлисе. Этот прохвост готов на все, лишь бы выслужиться перед президентом. Это было удачей, настоящей удачей, что Бейлис позвонил по открытой линии. Он пока не сказал советнику по вопросам национальной безопасности ничего определенного… Так что утечки информации пока не было. Время пока еще есть.

Ему никогда не нравился этот Бейлис.


Неужели «хвост»?

Машина ехала прямо за ним. Бейлис сменил ряд и поехал прямо вдоль металлической ограды. Взглянув в зеркало заднего вида, он увидел, что автомобиль тоже сменил ряд и опять следует за ним.

Роджер нервно глянул на крутой обрыв сразу за перилами и в этот момент понял, что происходит. Он вдруг вспомнил, как Маларек однажды хвастался ему, что его люди умеют делать очень натуральные автокатастрофы.

Он не должен был звонить в Белый дом по открытой линии. Каждый, кому не лень, мог подслушать его разговор.

Бейлис нажал на гудок, но машина была уже совсем рядом и, уперевшись в бампер его автомобиля, начала сталкивать «сааб» с дороги. Роджер услышал скрежет металла. Взглянув на номера «форда», он увидел, что машина зарегистрирована в округе Колумбия. В ту же секунду он заметил на ветровом стекле «форда» маленькое алое пятнышко… Это была наклейка. Эмблема, которая ни о чем не сказала бы человеку, который никогда не слышал об организации под названием «Американский флаг».

Нет… Звонок… Они засекли его звонок… «Они воспользовались моими собственными приборами прослушивания, теми, которые я же сам приказал установить в Белом доме», — в ужасе осознал Бейлис.

И в самый момент осознания, именно в ту секунду, когда он понял жестокую иронию ситуации, он почувствовал толчок. Теперь он знал, как ему суждено умереть…

70

Москва

К ночи сильно похолодало, дороги покрылись льдом. Стоун чувствовал, что ему трудно управлять «рено» Шарлотты. Кроме гололедицы, мешало и то, что многие дороги были перекрыты по случаю подготовки к завтрашнему празднованию Дня Октябрьской революции. Впрочем, так в Москве бывает очень часто, накануне всех событий государственной важности. Весь центр города был перекрыт по соображениям безопасности. Повсюду были развешаны флаги, огромные плакаты с аршинными буквами и нарисованными на них большущими рабочими, которые хвастались перевыполнением плановых заданий.

После встречи с Парадизо Шарлотта и Чарли вернулись в ее квартиру, где вместе разработали план действий. Они решили, что необходимо, чтобы Шарлотта продолжала, как обычно, ходить на работу. Хотя бы для того, чтобы не выдать присутствия в городе Чарли в случае, если его кто-то разыскивает.

Итак, она отправилась в офис, где должна была сложить всю эту историю воедино, добавив к ней еще и информацию о прибытии президента в аэропорт Внуково. Позже, как только сможет, Шарлотта постарается закончить поиски имени того человека, который, как они узнали, вернее всего и являлся руководителем подпольной сети старообрядцев. Возможно, она сможет найти способ сделать это. Но Шарлотта отказалась сказать Чарли, что́ она задумала. Чарли позвонит ей потом и узнает, что ей удалось выведать.

Стоун провел несколько часов, просматривая книги по истории из библиотеки жены, пытаясь найти упоминание о Катыньском расстреле, упоминание о человеке, отменившем тогда трибунал. Но безуспешно.

Чарли не мог больше оставаться на месте и наконец решил поехать повидаться с Соней Кунецкой, дочерью Лемана, которую еще раньше отыскала Шарлотта. С той самой женщиной, с которой однажды, мельком, на платформе метро встречался в 1953 году Элфрид Стоун.


Соня Кунецкая оказалась маленькой и хрупкой женщиной. На ней было одето простое платье и очки в стальной оправе. Лицо было милое, с очень изящными чертами. Открыв перед Чарли дверь, она удивленно взглянула на него.

— Что вам угодно? — спросила она по-русски.

— Нам необходимо поговорить, — тоже по-русски ответил он. — Сейчас же.

Ее глаза в ужасе расширились, в них заблестели слезы.

— Кто вы такой?

— Если вы не впустите меня и откажетесь со мной разговаривать, — сказал Стоун, — я буду вынужден принять меры, которые могут вам не понравиться.

— Нет!

— Это очень срочно. Давайте пройдем, — он силой вошел в квартиру.

«Итак, вот та женщина, ради которой был принесен в жертву мой отец», — подумал Чарли.

Соня вошла за ним в гостиную. Там сидел какой-то человек. Позже Чарли узнал его имя: Яков Крамер. Его лицо было сильно изуродовано шрамом, но это был сильный и еще не старый мужчина, которого, если бы не шрам, можно было бы с уверенностью назвать красивым.

— Вы встречались с моим отцом, — медленно произнес Чарли.

Она попробовала рассмеяться.

— Вы меня с кем-то путаете.

— Нет. У меня есть доказательство: фотография. Однажды, очень давно, в 1953 году, вы встречались с моим отцом на платформе метро. И он передал вам пакет.

На ее лице вдруг отразилась тревога, которая выдала ее с головой.

— Я даже не понимаю, о чем вы говорите, — слабо запротестовала она.

— Я знаю, кто вы такая, — прервал ее Чарли. — И я знаю, кто ваш отец.

— Кто вы такой?

— Меня зовут Чарльз Стоун. Вы встречались с моим отцом, Элфридом Стоуном.

Она посмотрела на него диким взглядом, раскрыв рот, будто собираясь закричать.

Затем она странным движением протянула дрожащую руку и дотронулась до руки Чарли.

— Нет… — хрипло проговорила она, тряся головой. — Нет…

Яков Крамер изумленно наблюдал за происходящим.

— Нам необходимо поговорить, — сказал Стоун.

На лице Сони застыло выражение ужаса. Слезы брызнули из ее глаз.

— Нет, — прошептала она опять. Протянув обе руки, она взяла его ладонь. — Нет… О Боже, нет… Почему вы здесь? Что вы хотите от меня?

— Я знаю, чья вы дочь. Ваш отец сейчас здесь. Он приехал для того, чтобы вывезти вас из страны. Я прав? Но вы должны знать, что я готов вмешаться во все это. Смотрите — не ошибитесь. Если вы не поможете…

— Нет! — закричала женщина, глядя на Стоуна. — Пожалуйста, уходите отсюда! Вы не должны оставаться здесь!

— Кто этот человек, Соня? — спросил Яков. — О чем он говорит? Убирайтесь отсюда! — он угрожающе двинулся на Чарли.

— Нет, — сказала Якову Соня. — Пусть останется. Я с ним поговорю. — Она в открытую плакала, затем сняла очки и вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Я хочу с ним поговорить.


В семь часов вечера американский самолет приземлился в аэропорту Внуково, расположенном в тридцати километрах на юг от Москвы. Гудронированная полоса была ярко освещена фонарями и украшена рядами советских и американских флагов, громко щелкающими на сильном ветру.

Первым на трапе самолета появился президент с женой, затем госсекретарь с женой, затем остальные члены делегации. Момент встречи был запечатлен на пленку. Встречала американцев небольшая группа официальных лиц, среди которых было несколько членов Политбюро.

После короткой церемонии приветствия президент США сел в американский автомобиль, пуленепробиваемый черный «линкольн». За рулем сидел американский шофер. Остальные члены делегации расселись по «Чайкам». Взревели моторы, и машины на огромной скорости двинулись по направлению к городу по средней полосе шоссе.

Шофер президента США поначалу сильно нервничал из-за того, что приходилось вести машину на такой же бешеной скорости, как и советские водители. Но скоро он расслабился и даже получал удовольствие от этой гонки.

— Господин президент, я в жизни так в Штатах не ездил.

— Ты не очень-то, не очень-то, — ответил усталый президент.

Несколько машин в окружении мотоциклистов ехали очень близко, почти касаясь друг друга. Оглушительно завывали сирены.

Кортеж двигался на такой сумасшедшей скорости, что президент, осторожный по натуре человек, был совершенно уверен, что все закончится катастрофой. Несколько кагебистских автомобилей шмыгали туда-сюда рядом с вереницей правительственных машин, делая движение еще более опасным.

Въехав в город, президент стал с восхищением смотреть в окно.

За два автомобиля от президентского «линкольна» в «Чайке» ехал советник президента США по вопросам национальной безопасности и несколько его помощников.

Адмирал Мэтьюсон набрасывал текст речи, которую президент должен был прочитать на следующее утро в посольстве США в Москве. В ней выражались сердечные соболезнования родным и близким одного из сотрудников Белого дома, Роджера Бейлиса, по поводу безвременной кончины этого прекрасного человека и отличного работника. «…И мне очень жаль, что Роджер Бейлис сегодня не с нами, — такими словами заканчивалось обращение. — Мне очень жаль, что он не с нами в этот великий день. Ведь он сделал очень много для того, чтобы приблизить этот момент».

Мэтьюсон действительно очень сожалел о случившемся. Бейлис был таким же амбициозным, как и большинство сотрудников Белого дома, которых знал адмирал. И он слишком стремился к личному благополучию… И все же это был хороший, достойный человек. Как же это могло произойти? Что же случилось с Бейлисом накануне его отлета в Москву в составе американской делегации? Возможно, он был настолько взволнован предстоящими событиями, что забыл о необходимой осторожности?

Но зачем Бейлис звонил ему? Что он имел в виду, говоря, что должен рассказать Мэтьюсону что-то очень важное? Что, если ему действительно было что рассказать? Тут мысли Мэтьюсона стали совсем мрачными. А нет ли связи между тем, о чем хотел поведать Роджер и этой автокатастрофой?

Подозрения завладели душой Мэтьюсона. Он даже почувствовал страх.

Адмирал начал рассматривать московские улицы. Даже ночью, когда большинство городов выглядят волшебно, этот показался ему странным и некрасивым, погруженным в какую-то беспокойную тишину. На улицах совсем не было людей. Это было совершенно неестественно для такого огромного города, да еще накануне великого праздника.

Потом он рассмотрел, что люди все же есть: через каждые несколько сотен метров вдоль дороги нескончаемым строем стояли милиционеры в серых шинелях. От аэропорта и до города и в самом городе. Тысячи милиционеров.

Было понятно, что русские сделали все возможное для того, чтобы обеспечить безопасность именитых гостей.

Через четыре машины от Мэтьюсона ехали Михаил и Раиса Горбачевы и близкий друг и советник президента Александр Яковлев.

Горбачев сидел молча, глядя прямо перед собой, занятый своими мыслями. Яковлев сказал:

— А он представительный мужик.

— Кто?

— Президент. Как я и думал, он оказался очень представительным. — Яковлев считал, что понимает и чувствует западный темперамент, ведь он учился в Колумбийском университете и провел несколько лет, работая послом СССР в Канаде. — И, видно, умный человек.

Горбачев, устало глядя в одну точку, кивнул.

— Он очень утомлен, — взглянув на мужа, сказала Яковлеву Раиса.

— Да, вам надо отдохнуть. Завтра будет долгий и трудный день.

Тут Горбачев повернул голову к советнику и спросил:

— Как ты думаешь, они знают?

— О чем?

Ответ прозвучал сердито.

— Знают о том, что какой-то мерзавец намерен попытаться устроить в стране путч.

— Я не знаю. Несомненно, какие-то сведения об этом они получали через свою разведывательную сеть. Это означает, что, вернее всего, они решат воспользоваться нашей нестабильностью. Все дело в том, что они считают, что Президента СССР скоро сместят. То есть сыграть на тебе так же, как когда-то Брежнев сыграл на Никсоне, которому были предъявлены обвинения…

— Я говорю не об этом, — прервал его Горбачев, глядя на дорогу. — Я имею в виду, знают ли они о том, о чем только что узнали мы. Об участии ЦРУ…

— Если ты разделяешь мнение Павличенко, что президент и его люди замешаны в том, что происходит в Москве, то я должен признаться, что нахожу это совершенно абсурдным. Я не вижу доказательств этому.

Горбачев кивнул. Он отрешенно провел языком по внутренней стороне щеки и ничего не ответил.

Сразу за машиной Президента СССР ехал Павличенко. В его автомобиле, кроме его самого и шофера, никого не было. Надев очки для чтения, он без всякого интереса просматривал краткий обзор никому не нужных донесений из Германии, Польши и Болгарии.

Мысли его были далеко. Он думал о том, что́ должно было вот-вот произойти. Он знал, что результатов можно добиться, только быстро обезглавив советское правительство. Это ввергнет всех в панику. Все законодательные органы — Верховный Совет СССР, все остальные — будут в этом случае охвачены страхом, станут неспособны действовать решительно. Они, несомненно, призовут к чрезвычайным мерам.

После взрыва Мавзолея будет объявлен комендантский час. Это сделают те, кому удастся выжить. То есть те члены «секретариата», которые не будут в этот день стоять на трибуне Мавзолея.

Для всего мира разрушение Мавзолея Ленина будет представлено как кульминационный момент террористической кампании, потрясшей в последнее время столицу СССР. Затем будут подвергнуты анализу осколки бомбы. Обнаружат, что они сделаны из американских материалов, предоставленных ЦРУ. Это станет неопровержимым доказательством причастности к трагедии американской разведки.

Впрочем, в этом и так вряд ли кто-то будет сомневаться. Особенно после того, как оправившийся от удара Павличенко расскажет о попытке небольшой труппы американских заговорщиков, так называемого «Санктума», уничтожить советское правительство изнутри.

Но еще прежде, чем это случится, те люди из состава «секретариата», которым удастся выжить после взрыва в Мавзолее, выдвинут против американцев обвинение в заговоре с целью свержения нынешнего советского правительства в период его наибольшей нестабильности. Как раз в то время, когда Москва начала сбрасывать с себя оковы, отпирать ворота, открывать себя для Запада и других стран.

И они быстро примутся исправлять ситуацию.

«Секретариат», думая, что они стоят на пороге объединения бывшей советской империи, издаст заявление о том, что опасная и недальновидная политика Горбачева должна быть немедленно изменена. Что ради безопасности общества необходимо постоянное и неуклонное укрепление порядка. И тогда…

Тогда он освободит Украину.

Случится то, чего ни за что не могло бы случиться ни при Горбачеве, ни при любом другом русском лидере. Украина, житница империи, самая богатая республика-заложница, станет свободной. Станет наконец свободной.

Потому что очень скоро то, что останется от Советского Союза, будет управляться украинцем, чьих родителей когда-то убила Москва. Украинец станет хозяином Москвы.

Павличенко опять вернулся к папке с документами. Но он был просто не в состоянии думать о чем-то другом, кроме путча, который очень скоро должен был изменить лицо мира.


— Вы были здесь заложницей, верно? — спросил Стоун.

Она кивнула, кусая нижнюю губу. Незадолго до этого она попросила Якова оставить их со Стоуном наедине. Потом ей придется рассказать ему все. Это будет очень трудно. Она совершенно не знала, с чего начнет свой рассказ. А сейчас она ответила на вопрос Чарли.

— Да, в 1930 году Сталин заставил моего отца уехать из СССР. Без жены. И без меня.

Соня сидела, обхватив себя руками, как будто ей было очень холодно, как будто она хотела отгородиться этим жестом от всего мира. Она продолжала:

— Он вернулся в Америку, где и прожил всю жизнь. Он стал большим человеком в сферах политики и экономики. И все же он не мог сделать так, чтобы его любимая жена и единственная дочь были с ним. Понимаете? Они не давали ему этого сделать. Отец говорил мне, что приказ исходил от самого Сталина. Моя мать была совершенно разорена. Одна, с маленьким ребенком на руках… Без мужа. О, вы знаете, она была очень красива. Она работала горничной в доме моего отца. У нее не было никакого образования, но отец полюбил ее за другие качества: за красоту и доброту. И, знаете, я думаю, он ее действительно любил.

Он общался с нами обычно с помощью писем, которые отправлял с оказией, всегда под большим секретом. Позже он говорил, что не доверяет русским. Он говорил, что гепеушники, конечно, читали бы все его письма. Поэтому он прятал их в шубы, которые посылал маме через своих друзей, приезжавших в СССР туристами. Отец для меня всегда очень много значил. Возможно, потому, что я его очень редко видела.

Соня рассказала, что она и ее мать, которая умерла в начале семидесятых, переехали после отъезда отца в крошечную квартирку в Краснопресненском районе. Матери удалось найти работу на Московской фабрике нижнего белья № 6. Там, работая на допотопной швейной машинке «Зингер», она получала 159 рублей в месяц. Люди считали, что ее бросил американец-муж. Они жалели и боялись ее, как боялись всех, связанных с иностранцами. В тридцатые годы антиамериканские настроения были чрезвычайно сильны в СССР.

— Но вам же позволяли встречаться с отцом? — спросил Чарли.

— Его ни разу не пустили в Москву. Но дважды я ездила в Париж повидаться с ним. Всегда одна, без мамы. Две очень короткие встречи под присмотром охранников.

— Да. В 1953 и в 1956 годах. Леман не мог вас похитить, потому что ваша мать оставалась в Москве. И она тогда еще была жива.

— Да.

— Вы всегда хотели уехать из СССР?

— О да! — почти закричала она. — О Боже, да! И моя мама мечтала об этом всю ее жизнь. Мы обе. А затем я встретила Якова… Я знала, что он тоже хочет эмигрировать.

— А он знает обо всем этом?

— Нет.

— Вы скрывали это от него?

Она потупила взгляд и опять закусила нижнюю губу.

— Но почему?

В ее ответе прозвучала невероятная боль.

— Он не должен был знать. Никто не должен был. Если я хотела опять увидеть отца, я должна была молчать.

Чарли немного помолчал, затем сказал:

— У Сталина было что-то, что удерживало вашего отца от крайних действий. И у вашего отца тоже что-то было.

— Что вам еще известно? — тихо спросила она.

— У Сталина были вы, а у вашего отца — какой-то очень важный документ. Ничья.

Она ничего не сказала.

— Теперь этот документ у вас, верно?

— Почему вы так решили?

— Ведь именно его передал вам мой отец, не так ли? Ваш отец был так заинтересован в том, чтобы вы получили этот документ, что пошел на то, чтобы подставить ради этого моего отца, разрушить его карьеру.

— Боже мой, я ничего об этом не знаю!

— Что это за документ? Я хочу, чтобы вы сказали мне, что это за документ!

— Я ничего не знаю, — вся в слезах повторила Соня.

— Но ведь это неправда! Ваш отец передал вам документ через моего отца, так?

Она отрицательно потрясла головой, слишком сильно и совершенно неубедительно.

Чарли кивнул. Теперь он знал.

— Сначала я думал, что это было так называемое завещание Ленина. Но это что-то другое, что-то гораздо более важное. Это должно быть какого-то рода доказательство давней попытки захвата власти в СССР. Имена, детали… Все это в случае обнародования сорвало бы новый путч, который готовится сейчас…

— Зачем вы мне все это говорите?

— Я разговаривал с тем человеком с Лубянки, — сказал Стоун. — С Дунаевым.

— Пожалуйста… Я знаю гораздо меньше, чем вы думаете. Этих гепеушников было так много. Может, все это и так… Но я не знаю…

Чарли, двигаясь взад-вперед по комнате, думал вслух:

— Итак, вот-вот должен произойти обмен… Верно? Как это будет происходить? И где?

— Я не могу…

— Скажите мне! Где будет происходить обмен? — Чарли смотрел в окно.

— Ну, пожалуйста, — прошептала Соня. — Я всегда хотела только одного — уехать самой и вывезти из этой страны Якова и его сыновей… И если вы сейчас вмешаетесь… О, это лишит меня последней надежды в жизни.

— Ваш отец сейчас в Москве, верно? — спросил Чарли, поворачиваясь к ней лицом. Все становилось на свои места. Он начал понимать.

— Я не…

— К сожалению, у вас нет выбора, — печально произнес Стоун, физически ощущая страшное горе бедной женщины. — Мне нужно, чтобы вы сказали мне, где я могу найти вашего отца. Сейчас же…

Вдруг Соня Кунецкая поднялась со стула, подошла к Чарли и обняла его.

— Нет, — взмолилась она. — Прошу, нет… Очень скоро вы все поймете. Только не вмешивайтесь сейчас.

Чарли прижал ее к своей груди, утешая. Он понимал, как она несчастна. И все же…

— Мне очень жаль, — проговорил он, — но у нас действительно нет выбора.


Мужчина средних лет с лицом настоящего алкоголика, шатаясь, поднимался по широкой мраморной лестнице. Он явно был пьян, из кармана его потрепанного голубого пальто торчало горлышко бутылки перцовки. Шел первый час ночи, Большая Пироговская улица была пустая и темная.

— О, — произнес он, войдя в здание и заметив вахтера, сидящего за столом с телефоном. Он был поглощен чтением журнала «За рулем».

— Что ты тут, черт побери, делаешь?! — завопил он, заметив пьяницу. — Убирайся отсюда, пока я не выкинул тебя!

Но тот проковылял через холл, подошел к столу и сказал:

— Привет от Васи.

— От Васи? — подозрительно переспросил вахтер.

— Слушай, у тебя что, задница вместо головы? Это что — не твой друг? Ты что, забыл Ваську Королева? Ваську-Бандита?

Вахтер немного успокоился.

— Ну, и чего тебе надо? — все же немного враждебно спросил он.

— Вася посоветовал мне поговорить с тобой. Меня уволили. Сегодня. Дали мне коленом под зад и вышвырнули меня с этой паршивой фабрики. Васька сказал, что ты мог бы помочь мне получить здесь место уборщика. — Пьяный неуклюже опустился на стул рядом с вахтером. — Посижу немного, ладно?

— Слушай, — передернул плечами старик, — какого черта… — И тут он заметил в кармане непрошеного гостя бутылку. — Сдается мне, что у тебя там еще почти пол-литра, дружище.

Пьяница окинул быстрым взглядом пустой холл, посмотрел на пустынную улицу. Похоже было, он боялся, что кто-то может прийти. Затем он вытянул бутылку из кармана и поставил ее на стол перед вахтером. Слабо звякнул телефонный аппарат. Затем он протянул руку и представился.

— Меня зовут Женя.

Вахтер, заметно повеселевший при виде водки, сердечно потряс гостю руку.

— Вадим. Где ты, черт побери, раздобыл такое счастье?

— Перцовку, что ли? — Пьяный ухмыльнулся и сказал, будто разглашая страшную тайну: — Моя двоюродная сестра Люда работает в «Березке». — Он откупорил бутылку. — Слушай, угощайся. Только у меня стакана нет.

Вадим поднес бутылку к губам, сделал большой глоток и поставил перед Женей.

Тот опять ухмыльнулся.

— Если я еще хоть чуть-чуть волью в себя, — он похлопал по своему толстому животу, — то я заблюю весь этот прекрасный пол. Но ты угощайся. Я минут через десять присоединюсь.

Вахтер опять сделал большой глоток, рыгнул.

— Так как, ты говоришь, ты познакомился с Васькой?


Яков Крамер вернулся домой пять минут назад. Теперь он сидел совершенно ошарашенный, не в силах поверить в то, что́ только что услышал. Это выворачивало всю его жизнь наизнанку, абсолютно меняло смысл последних пятнадцати лет его существования. Он не знал, как ответить, как реагировать… Он даже не знал, как начать понимать все это. Потрясение сменилось злостью, злость — печалью и жалостью.

— Бедняжка ты моя, — он обнял Соню за плечи.

— Нет, — сказала она, — не жалей меня, просто прими мои извинения.

— Не говори так, — ответил Яков. — В этой жизни все происходит по причинам, которых нам не понять.

Он чувствовал на своей шее ее теплое дыхание, ощущал, как слезы Сони текут по его щекам. И он знал, что все они попали в страшную беду, и им угрожает смертельная опасность.


В посольстве США в Москве все отлично знали, что здание прослушивается. Служащие посольства никогда не позволяли себе мало-мальски серьезных разговоров в помещении, за исключением кабинета посла и «пузыря», которые постоянно проверялись на предмет электронных подслушивающих устройств. В других комнатах стены были просто испещрены различными микрофонами и передатчиками, некоторые были даже вделаны в кладку. Прослушивание велось из дома через дорогу, где постоянно находились сотрудники КГБ.

Но никто, даже в ЦРУ, не знал, что «пузырь» тоже прослушивается.

Хотя это помещение тоже постоянно проверялось и «выметалось», даже самая тщательная проверка не могла обнаружить особого типа «жучков», которые не издавали никаких звуковых сигналов, хотя и передавали разговоры, которые велись в «пузыре». В середине 1988 года, несмотря на недавний скандал, когда несколько офицеров морской пехоты провели в секретное помещение посольства США в Москве женщин — служащих КГБ, в «пузыре» удалось установить приборы. Несколько сверхчувствительных передатчиков были вставлены в ножки и под столешницей единственного в комнате стола для заседаний.

Таким образом, весь разговор Парадизо с Шарлоттой и Стоуном был перехвачен и записан на магнитофон кагебешником, сидящим в квартире через улицу Чайковского.

Служащий, записавший эту беседу, еще раньше получил приказ от своего начальника, главы Второго главного управления КГБ Петра Шаламова: все записи передавать прямо ему.

Спустя два часа документ, отпечатанный в трех экземплярах, был доставлен со станции прослушивания, расположенной через дорогу от посольства США, в штаб-квартиру Второго главного управления КГБ: пятиэтажное здание без всяких опознавательных табличек менее чем в километре от посольства. А затем — прямо на Лубянку, где Шаламов собственноручно предъявил запись Андрею Павличенко.

Председатель КГБ даже не прочел документ до конца. Он никак не выразил своих эмоций, только отрывисто сказал:

— Немедленно найти Стоуна.


Отъехав на несколько кварталов от дома Сони и Якова, Чарли заметил бар, который, как ни странно, выглядел по-американски. За все время в Москве он еще ни разу не видел приличного бара: или кафе, или чудовищные рестораны, забитые русскими проститутками. В этом заведении была фанерная стойка, за которой стоял потрепанный бармен. Он наливал посетителям паршивое русское пиво. Четверо мужчин в темно-серых телогрейках сидели у стойки, попивая пиво и громко переговариваясь, блестя металлическими зубами.

Войдя, Чарли увидел и других людей, тоже выглядевших как рабочие. Они сидели за маленькими столиками. Вся одежда Стоуна — темное шерстяное пальто, джинсы, ботинки «Тимберлэнд» на толстой подошве — казалась здесь рекламой западных товаров. В баре в нем сразу распознали иностранца, и взгляды, надо сказать, были не самые дружелюбные: в этой стране зарубежных гостей не любили и боялись. Заведи себе знакомство среди инков — и жди ментов и гебешников.

Бросив двухкопеечную монетку в прорезь телефона, Стоун опять попробовал позвонить Шарлотте. Он уже звонил из квартиры Сони, хотя и знал, что подвергает этим ее риску. Но он должен был услышать ее голос, он должен был знать, что она в безопасности. Ее не было ни дома, ни на работе. Но ведь уже первый час ночи… Что же с ней, черт побери, стряслось?

Телефон в ее квартире звонил и звонил. Чарли повесил трубку и затем набрал телефон офиса.

Никакого результата.

Боже, только не это… Если с Шарлоттой что-нибудь случится…


Стройная женщина медленно поднималась вверх по мраморной лестнице строгого официального здания. На ней было потрепанное пальто, светлые волосы покрыты платком по-старушечьи.

Войдя в холл, она увидела двух мужчин.

— Отлично сделано, Женя, — сказала Шарлотта.

Женя сидел, скрестив руки на толстом животе. Вахтер крепко спал, громко храпя, упав лицом на стол.

— Иди теперь домой. Я пока тут останусь. Спасибо большое. — Она благодарно потрепала его по голове, подошла к столу и вытащила ключи.

Отперев главные внутренние двери, Шарлотта поднялась по большой лестнице и оказалась в читальном зале. Здание было погружено в темноту, но она смогла подняться по лестнице, держась за перила.

Женя был действительно настоящим алкоголиком. Но, кроме этого, он был еще бывшим актером одного из московских театров. Шарлотта познакомилась с ним и его семьей сразу по приезде в Москву. Этот человек не испытывал горячей любви к советской бюрократической системе, вахтерам и милиции. Поэтому он быстро и с удовольствием согласился помочь Шарлотте.

Бутылка перцовки, которую так великодушно преподнес Женя Вадиму-вахтеру, была не простая. В ней были разведены несколько снотворных таблеток триазолама, которые иногда принимала Шарлотта. Она знала, что алкоголь обостряет их действие, но это вовсе не смертельно. Она знала также, что действует лекарство очень быстро, в течение двадцати минут, и что спать человек, принявший таблетки, будет до утра следующего дня.

Порасспрашивав, Шарлотте удалось узнать, что вахтер — горький пьяница. Она решила, что водка будет самой лучшей стратегией. Теперь бедолага будет крепко спать до утра, но утром проснется как ни в чем не бывало.

И сейчас она проникла в военно-исторический архив.

Войдя в читальный зал, Шарлотта увидела, что там тоже темно. Включать основной свет нельзя, его было бы видно с улицы. Поэтому она включила настольную лампу на одном из столов.

Шарлотта точно знала, где следует искать. Ей нужен был микрофильм с записью документов по Польше за 1939–1945 годы. Большинство записей хранились тут же, в зале, на открытых полках, к ним допускали всех желающих. Однако тот микрофильм, который был нужен ей, был заперт в отдельном хранилище. Во время утреннего визита Шарлотта подробно расспросила, где именно. Необычно любезная для советских архивистов женщина показала ей сейф, отрицательно покачав головой. Для работы с этими материалами необходимо было иметь специальное разрешение.

Или ключ. Один и тот же ключ мог открыть все четыре сейфа спецхрана. А Шарлотта подсмотрела, где он лежит, еще утром.

Быстро отперев первый, она взяла бобину, нашла проектор и поставила микрофильм. Полная тишина сменилась серым мерцающим светом.

Работа продвигалась медленнее, чем она рассчитывала. Прошел час, а она все еще копалась в военных документах, касающихся Польши. Она потерла усталые глаза, поставила следующий фильм и продолжила работу.

«Расследование преступления в районе Катыньского леса».

Сердце ее подпрыгнуло, Шарлотта крутила пленку все быстрее и быстрее, бегло просматривая материал. Ей нужен был один-единственный документ. Прошло еще полчаса. Ничего. Куча бумаг, одни — наводящие ужас, другие просто скучные…

Была уже половина третьего утра, когда она нашла то, что искала.

«Расследование по делу девятнадцатой роты пехотного дивизиона 172 полка под командованием майора А. Р. Апексеева».

На нескольких страницах прилагался список обвиняемых. Капитан В. И. Сушенко, ротный офицер; старший сержант М. М. Рыжков, командир взвода… Шарлотта смотрела на экран, стараясь до конца разобраться в происшедшем. Восемнадцать человек, все служащие Советской Армии, воспротивились приказу НКВД спуститься в яму и штыками добить чудом уцелевших после зверского расстрела людей. Заколоть каждого, кто еще шевелился. Это было ужасно… Это было бесчеловечно, и советские солдаты отказались выполнять задание, обругав энкаведэшников.

Следствие располагало показаниями семидесяти трех офицеров НКВД. Под трибунал были отданы восемнадцать человек.

И уже на последней странице — приказ от отмене трибунала. Все было точно так, как рассказал Чарли этот Дунаев. В краткой форме сообщалось, что трибунал отменяется ввиду другого решения этого вопроса.

Бегло просмотрев страницу, Шарлотта взглянула на подпись внизу… И почувствовала, что глаза сейчас вылезут на лоб от удивления. Не может быть… Она издала короткий, приглушенный крик, эхом отдавшийся в пустой полутемной комнате.

Этого не может быть. Она снова перекрутила пленку и посмотрела на подпись внимательнее.

Внизу страницы было поставлено имя Валерия Чавадзе.

Чавадзе был легендой советской политики. Когда-то он был верным сталинцем, сейчас — уже в отставке. Как Сталин и Берия, он был грузином. В последние годы уже старый Чавадзе жил на роскошной даче недалеко от Москвы. Раньше он был министром иностранных дел, членом Политбюро и — как верили все и Шарлотта тоже — настоящим сталинистом.

Чавадзе оставался на вершине политической власти и во времена Хрущева, и во времена Брежнева. Он ушел в отставку только в 1984 году. Его судьба была ярким примером очень удачной, впечатляющей карьеры советского политика. Сейчас он был старейшиной, настоящей достопримечательностью страны. Несмотря на его репутацию сталиниста, о нем всегда говорили с большим уважением и почтением, почти поклонялись его имени.

И теперь выясняется, что — если информация Чарли верна — этот человек, верный идеям Сталина, и был руководителем подпольного движения старообрядцев.

И Валерий Чавадзе был единственным человеком, способным остановить террор.

71

Москва

Стефан, одетый в рабочую форму техника-водителя «скорой помощи», запыхавшись, вбежал в квартиру отца. Незадолго до этого отец позвонил ему и попросил немедленно прийти. У него был очень расстроенный голос.

— Что случилось? — спросил он.

— Нам всем угрожает страшная опасность, — произнес Яков. Голос его дрожал.

— Нас засекли… — сказал Стефан, почувствовав холод в животе.

— Еще хуже. Я думаю, намного хуже.

— Что такое?

Яков сидел сгорбившись на стуле и курил сигарету.

— Сегодня я узнал о Соне такое, что переворачивает всю мою жизнь. Моя Соня… — Он замолчал и, сжав губы, постарался совладать со своими эмоциями. Спустя минуту отец продолжил: — Моя Соня всю жизнь прожила во лжи. Она лгала мне… Она совсем не тот человек, за которого себя выдавала.

— Я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь, — произнес Стефан, недоумевая, что же такое ужасное мог узнать отец об их Соне.

— Она… У нее есть отец. Это очень известный человек… американец. Уинтроп Леман.

Стефан слышал это имя, он читал о Лемане в книгах по истории. Уверенный, что отец шутит, он рассмеялся, но, заметив, что смеется один, осекся.

— Да-да… — произнес Яков. — Мне трудно в это поверить.

— Но я не…

— Стефан, — неожиданно резко сказал отец, — этот человек, который давал тебе материалы для бомб… Этот твой сокамерник… Он кто?

Стефан был растерян.

— Он автослесарь… Ворюга вообще-то.

— Он из КГБ.

— Что?!

— Стефанчик, послушай меня внимательно. Тебя арестовал КГБ, тебя посадил в тюрьму КГБ.

— А ты что, раньше думал, что в этой стране людей арестовывает кто-то другой? Может, мировой суд в Гааге? — весело спросил Стефан.

— Да слушай меня, черт тебя побери! Ты не задумывался, почему из всех демонстрантов посадили одного тебя? Просто совпадение?

— Папа, о чем ты говоришь?

— А твой сосед по камере, который совершенно случайно оказался специалистом по бомбам? Ты думаешь, что это опять совпадение? И совершенно случайно он имел доступ к взрывным материалам, да? А твой брат Абрам? Его случайно арестовали, случайно бросили в психушку? Нет, Стефан, все это было подстроено!

— Нет…

— Против Абрама у них ничего не было, — горько произнес Яков. — И все же на них наши действия не произвели ни малейшего впечатления. Они никак не отреагировали на наше заявление. Теперь ясно, что они просто хотели, чтобы мы продолжали взрывы. И они знали, что мы будем продолжать. — Голос его сорвался.

— Да возможно ли это?

— Американец мне на многое открыл глаза, — устало произнес Яков. — Он сказал, что бомбы, которые мы взрывали, были сделаны из материалов, предоставленных ЦРУ.

Стефан был потрясен.

— Федоров, — продолжал отец, — использовал нас. Он сыграл на нашей злости, на нашем невежестве. Этот американец считает, что мы пешки в их игре. Так же, как и он сам. Он считает, что КГБ рассчитывает арестовать нас за несравнимо более страшный террористический акт. А произойдет он завтра.

— Во время парада?

Яков кивнул.

— Ну, и что же мы будем делать?

— Американец сказал, что у него есть кое-какие идеи. Я обещал ему нашу помощь. Возможно, нам понадобится еще чья-нибудь помощь, я не знаю. Но в любом случае мы должны действовать очень быстро.

72

Москва

В «рено» Шарлотты Чарли выехал на широкий проспект Мира. Впереди и слева неясно вырисовывался шпиль главного павильона ВДНХ. Мимо него, виляя из стороны в сторону, проехали две машины. Водители были явно пьяны. Проспект был плохо освещен.

На ветровое стекло упала капля, за ней другая, третья… «Вот черт, — подумал Стоун, — снег превращается в дождь». Это резко ухудшает видимость и усложняет езду. А времени все меньше и меньше. Необходимо было как можно скорее найти старообрядцев, каждый час на счету.

Шарлотта сказала, что, возможно, сможет найти способ узнать имя руководителя подпольной сети. Но теперь она пропала. Исчезла.

Чарли очень надеялся, что она в безопасности.

Теперь у него оставалась последняя надежда: Уинтроп Леман. Соня в конце концов сдалась и рассказала, что ее отец действительно несколько дней назад приехал в Москву. Все оказалась точно так, как подозревал Чарли: Леман был приглашен на празднование Дня революции в качестве почетного гостя Советского государства. Но он приехал и с другой, тайной целью: освободить наконец свою единственную дочь из коммунистического плена. Освободить Соню, всю жизнь прожившую в Москве.

Итак, Чарли предстояло встретиться со своим бывшим начальником, человеком, когда-то предавшим его отца. Необходимо было заставить его помочь, хотя бы ради Сони. Она сказала, что Леман остановился в «Национале». То есть в том самом отеле, где Стоун заказал себе номер.

Леман был его последней надеждой.

Через несколько минут Чарли приедет в «Националь» и встретится со стариком.

Думая обо всем этом, Чарли загипнотизированно следил за движением «дворника», сметающего со стекла капли, не забывая, однако, наблюдать за дорогой. Вдруг откуда-то из подсознания в его мозг проникла мысль: пара круглых фар уже слишком долго преследует его на одном и том же расстоянии.

Дождь уже лил как из ведра. Чарли поймал себя на том, что инстинктивно увеличил скорость. В приступе страха он с такой силой вдавил тяжелый ботинок в акселератор, что ему понадобилось немало усилий для того, чтобы снова взять себя в руки и сдержаться.

Огни приближались.

И теперь их было три пары. Две другие машины были не легковые, это были грузовики.

Боже мой, они приближались к нему!

Две пары фар принадлежали огромным массивным грузовикам. Теперь один из них двигался по левому ряду, второй — по правому. Машина Стоуна ехала между ними, по центральной полосе.

Осознав, что происходит, Чарли сразу постарался перевести «рено» в правый ряд и дальше, с дороги, но было уже поздно: грузовик справа ехал уже вровень с его машиной.

Один из грузовиков был огромный фургон с надписью «Хлеб», другой — что-то типа машин, которые в Америке можно встретить только в сельской местности. Его кузов был зарешечен, и внутри в клетках сидели куры.

Приблизившись вплотную к «рено», грузовики начали сдавливать автомобиль с двух сторон.

Послышался чудовищный металлический скрежет сначала справа, а потом и слева.

Стоун вел машину уже на предельной скорости, с силой вжимая педаль газа в пол. Но, как бы быстро ни ехал «рено», грузовики держались вровень, со все возрастающей частотой ударяя автомобиль с обеих сторон. Теперь он точно знал, что они хотят его убить.

Где же тоннель? Где-то поблизости должен быть тоннель, в миле отсюда. У въезда в него три полосы сливаются в две. Чарли уже видел его впереди. Ему необходима всего минута — и он будет там. Через шестьдесят секунд грузовики должны будут поменять ряд… и не было ни малейшего сомнения, что они сделают все возможное, чтобы раздавить его еще до того, как въедут в тоннель.

«Рено» швыряло из стороны в сторону, как теннисный шарик, от мощных ударов грузовиков. При каждом толчке Чарли подпрыгивал. Вдруг, после очередного удара машины с курами, через заднее сиденье автомобиля слева пошла трещина.

Трещина! Еще толчок — разбилось правое заднее стекло. Чарли почувствовал, как осколки брызнули по лицу и шее. В этот момент панический ужас сменился в нем сверхъестественной уверенностью и спокойствием. Что-то контролировало его изнутри, не допуская страх. До тоннеля оставалось около сорока пяти секунд езды. Держа руль одной рукой, Чарли полностью опустил стекло с водительской стороны. Потоки воды с ревом ворвались в салон автомобиля. Стоун протянул руку и схватился за грязную решетку грузовика с курами. Подергав за нее, он убедился, что она прочная. Отлично, эту клетку можно будет использовать как лестницу.

Грузовик справа с ужасающей силой ударил в «рено», швырнув его на вторую машину. Чарли вывернул руль в противоположную сторону. Над головой свистел ветер.

Бац!

Машина с курами толкнула автомобиль опять, на этот раз еще сильнее, и разбила «рено» крыло, помяв свое собственное. При этом машина Чарли влепилась в противоположный грузовик, и дальше они поехали уже вместе, оглушительно грохоча разбитыми частями.

Стоун наклонился, быстро развязал шнурок на ботинке и, упершись левой ногой в правую, снял правый ботинок и засунул его под педаль газа. Ее заклинило. Акселератор был разбит, и автомобиль продолжал двигаться вперед, влекомый одним из грузовиков, сцепившись с ним разбитыми крыльями.

Въезд в тоннель был уже совсем рядом. Ехать осталось секунд двадцать, не больше. Держась за руль правой рукой, Чарли протянул левую, ухватился за перекладину решетки и через окно вытянул свое тело наружу, оттолкнувшись ногой об разбитое лобовое стекло.

Он чувствовал в себе невероятную силу. Она была ему необходима, и она пришла.

Чарли подтянулся, вдруг перекладина подалась под его весом.

Выхода не было. Альтернативой была только смерть в раздавленном автомобиле. Стоун подкинул тело и схватился за перекладину выше.

Эта держится крепко.

Да, она держалась крепко, и теперь он был на грузовике. Быстро взглянув вниз, Чарли увидел, что его машина несется вперед, а грузовики продолжают мять ее с двух сторон. Возможно ли, чтобы они не заметили, как он вылез?

Куры под ним истерично кудахтали. Дюйм за дюймом Стоун продвигался вперед, к кабине.

Внизу раздался оглушительный треск и скрежет, и, бросив взгляд, Чарли увидел, что машина Шарлотты оказалась под колесами хлебного грузовика, крыша ее раскололась надвое. Подъехав к тоннелю, «рено» врезался в бетонную опору и превратился в огромный огненный шар!

В этот же момент оба грузовика въехали в тоннель и стало совершенно темно.

Стоун уже подполз к кабине и, вглядевшись в темноту, сумел различить очертания профиля мужчины с толстой шеей и в кепке, пребывающего в счастливом неведении, что их жертве удалось пережить ужасное столкновение.

Крыша кабины была мокрая от дождя и очень скользкая, но, распластавшись на ней, Чарли удалось проползти еще дальше, дальше, дальше… к краю. И вот окно открыто.

Стоун вытащил из-за пояса брюк пистолет, снял его с предохранителя. Другой рукой он, дрожа от холода, держался за край крыши.

Шофер не знал, что Чарли в паре футов от него. Стоун вывернул руку и наставил пистолет на его голову. Этот человек еще минуту назад пытался убить его.

— Привет, — по-русски произнес Чарли… И нажал на курок. Пуля вошла прямо в лоб, на лобовом стекле появились капли крови. Шофер как-то гротескно, даже смешно ткнулся лбом в руль, будто вдруг решил немножко вздремнуть. Кровь начала капать на его колени.

Стоун извернулся и отчаянным толчком втолкнул тело в кабину. Поколебавшись мгновение, он в конце концов с отвращением отбросил тело и успел схватиться за руль как раз в тот момент, когда грузовик выехал из тоннеля. Стянув с мертвеца кепку, Чарли нахлобучил ее на себя: на расстоянии силуэт будет похож.

Машина ехала по улице. В свете дуговых ламп, освещающих кабину, кровь окрасилась в отвратительный зеленоватый цвет. Второй грузовик ехал сзади. Стоун взялся за длинную рукоятку допотопного переключателя скоростей и резко рванул вперед. Шофер в другом грузовике просигналил веселый мотивчик, поздравляя коллегу с победой. Чарли ответил тем же и свернул с проспекта Мира на первую попавшуюся улицу.

73

СССР, город Подольск

На огромном грязном поле стояли три эксперта по вооружению спецназа. Они внимательно смотрели на каменную пирамиду в полукилометре от них. Это было небольшое сооружение, построенное из гранитных блоков. Шло уже четвертое испытание, и все три предыдущие были успешны.

— Потрясающая модель, — сказал один из военных.

— Да, — ответил второй. — Точно те же внутренние и внешние размеры. Даже камни подобраны так, чтобы точно воспроизвести оригинал.

Поле, на котором проводились испытания, раскинулось в сорока километрах на юг от Москвы. Это был военный полигон, в 1982 году переданный армией спецназу. Когда-то это был аэродром, сейчас же его использовали исключительно для испытаний взрывных механизмов и бомб.

Все трое прилетели сюда на вертолете ГРУ, и все должны были немедленно после завершения испытаний вернуться в Москву. Они стояли молча, наблюдая за объектом.

Раздался ужасающий грохот, страшный громовой каскад, вспышка белого огня, вой. Огромные каменные глыбы разлетелись в разные стороны, поднятые страшной силой изнутри. Через долю секунды от пирамиды ничего не осталось. Земля содрогнулась, но скоро все затихло, и только серые обломки блоков, разбросанные по полю, напоминали о страшном взрыве.

— Наш парень действительно отличный работник, — произнес один из военных с едва уловимой улыбкой на губах.

74

7 ноября. 0.36 ночи

Совершенно измученный, исцарапанный и окровавленный Чарли отъехал подальше от центра города. Грузовик с цыплятами привлек бы слишком большое внимание на центральных улицах столицы.

Остановившись на Садово-Спасской улице, он нашел телефон-автомат.

Вокруг никого не было, улица была пуста, не было даже милиционера.

Чарли закрыл дверь будки, вставил монету в автомат и набрал номер домашнего телефона Шарлотты. Ответа не было.

Он позвонил ей на работу. Гудок, еще гудок, еще.

— Я слушаю, — наконец ответил мужской голос.

— Мне нужна Шарлотта Харпер, — сказал Чарли. — Это ее друг.

Длительная пауза.

— Мне очень жаль, — проговорил наконец мужчина, ее оператор, наверное, — но Шарлотта должна была вернуться сюда уже шесть часов назад. И я не имею представления, где ее носит. Должен сказать, что это большое свинство, потому что у нас тут настоящий завал.

Чарли повесил трубку и прислонился к стеклянной стенке будки. Ее поймали. Ее арестовали. Конечно, они пришли за ним, его не оказалось, и они арестовали ее.

Была половина первого ночи, но наступило время разбудить дряхлого старика и заставить его помочь им.


Аллея навела Стоуна на мысль. Во всех отелях, которые ему приходилось видеть, существуют служебные ходы. И русские гостиницы, конечно, не исключение: вряд ли они станут выгружать мешки с картошкой и ящики с яйцами с главного входа.

Тыльной стороной отель «Националь» выходил на узкий переулок, заставленный урнами с отходами, вонючей массой гниющей пищи. Чарли сразу заметил, что рабочие кухни проходили в здание мимо этих урн, через черный ход. Даже в это время суток люди входили и выходили, хлопая дверью. Видимо, это были работники ночной смены.

Чарли уверенно, даже нагло направился ко входу. Надо прикинуться русским или, на худой конец, — очень целенаправленным иностранцем. Тогда никто не станет задавать ненужных вопросов. А он и так привлечет внимание своей разутой ногой.

Но его никто не окликнул. Ну какой чужой пойдет в отель ночью через кухню?

Очутившись внутри, Чарли увидел, что, конечно же, попал не в центральный холл. Но в «Национале», как и в других гостиницах, была черная лестница, которой пользовались в основном горничные и дежурные. Чарли шел по коридору. Кто-то выставил на порог номера ботинки: их должны были почистить. Стоуну было очень стыдно, но он надел их и пошел дальше. Немного маловаты, но ничего.

На втором этаже он без труда отыскал ленинский номер-люкс. На нем висела медная табличка. В последние годы здесь селили почетных гостей, которым, однако, не хватило значимости для того, чтобы их разместили на Ленинских горах или в Кремле.

Телохранителя, видно, не было.

Старик в шелковом халате спал. Он долго не открывал дверь, а открыв, непонимающе уставился на непрошеного гостя.

На его лице не отразилось никаких чувств.


Сотрудник ЦРУ и пресс-атташе посольства США в Москве Фрэнк Парадизо сразу узнал в посетившем его человеке Чарльза Стоуна. Когда-то у него был кратковременный роман с Шарлоттой Харпер, и он случайно наткнулся на его фотографию, лежащую в ящике стола среди разных ненужных вещей. Фрэнк тогда спросил, кто это. Она сердито забрала фото, не ответив на вопрос.

Незадолго до их прихода в посольство Парадизо получил из Лэнгли закодированную телеграмму. Она была помечена знаком «Роял». Это означало, что речь идет о сверхсекретной операции, о которой известно очень и очень немногим. В ней сообщались подробные данные о внешности и биографии Стоуна, бывшего сотрудника ЦРУ, совершившего убийство. Телеграмма была подписана директором ЦРУ Тэдом Темплтоном и предупреждала, что Стоун, возможно, попытается перейти на сторону русских. Парадизо предписывалось сделать все возможное для поимки этого человека.

Сразу после ухода Шарлотты и Чарли Парадизо послал в управление сообщение о том, что они ему рассказали. Они сразу направили в Москву человека. Он приехал в составе делегации президента под видом служащего госдепартамента и сейчас беседовал с пресс-атташе.

— Насколько достоверна твоя информация, Фрэнк? — спросил он. Его звали Кирк Джиффорд. Это был полный пятидесяти летний блондин.

— Она более, чем достоверна, — ответил Парадизо.

— Каков же источник?

Парадизо заколебался и нехотя произнес:

— Забудьте пока об источнике. Мы только что…

Тут пресс-атташе покосился на стол, и в этот момент Джиффорд быстро ударил его по затылку тяжелым металлическим предметом, похожим на маленький ломик.

После этого он воткнул в предплечье Парадизо иглу шприца и ввел быстродействующий депрессант «Версед», более надежный, чем обычное средство, применяемое испокон веку в ЦРУ, — скополам. Когда Парадизо проснется, ошалевший и отуманенный, он забудет все, что случилось с ним за последние три дня. Кроме смутных деталей, все покажется ему сном.

Дверь «пузыря» открылась, и вошли двое с носилками. У обоих был ордер от федерального судебного исполнителя США.

— Его необходимо отправить в Штаты следующим самолетом, — приказал Джиффорд. — Можете даже отослать его посылкой. Только вывезите его из Москвы.


— Ты знаешь, почему я здесь? — спросил Леман, сидя в большом кресле. В просторном номере он казался еще меньше, и это впечатление усиливалось стоящим неподалеку роялем.

— Да. Из-за Сони. Вы передали Андрею Павличенко бумагу… ну, или несколько бумаг. Взамен он обещал освободить вашу дочь. Наконец-то освободить.

Казалось, что старик не расслышал ответа Чарли. Он медленно произнес:

— Итак, ты приехал в Москву для того, чтобы найти доказательства невиновности твоего отца и твоей невиновности, верно?

— Что-то вроде этого.

Похоже, Леману этот ответ показался очень забавным.

— Слушай, Чарли, не вмешивайся дальше. Ты и так влез в гораздо более серьезное дело, чем ты себе представляешь.

— Не в вашем положении указывать мне. Вы должны мне помочь. Хотя бы ради вашей дочери, — тихо произнес Стоун.

Леман слегка расширил глаза.

— Ради Бога, только обойдись без угроз.

— Мне бы не хотелось сообщать кому-нибудь что-нибудь такое, что могло бы расстроить ваши планы.

Леман секунду поколебался и произнес:

— Мне кажется, что ты сейчас в еще более безвыходном положении.

— Шарлотта и я, мы хотим только одного — выехать из Москвы. У вас есть связи и влияние. Вы можете устроить это.

— Не думаю.

— Что вы не думаете? Что у вас есть связи и влияние?

— Я не думаю, что вы сможете выехать из Москвы, оставшись при этом в живых.

Стоун немного помолчал. Он не мог не восхищаться самообладанием старика в такой сложной ситуации.

— Неужели? — немного улыбнувшись, произнес он наконец.

Леман улыбнулся в ответ.

— Да-а-а, — протянул он. Глаза его слезились, казалось, что он находит этот разговор страшно забавным. — Ты не очень-то меня жалуешь, верно? — Голос старика был слаб, но все же звучал внушительно, в нем слышался бархат гобоя.

Стоун ничего не ответил.

— Реальность часто отличается от того, что о ней думают люди, — лукаво произнес Леман.

Чарли задумчиво посмотрел на старика и спросил:

— Уинтроп, вы ведь подставили моего отца? Тогда, в 1953 году?

— Я сделал тогда все, чтобы помочь ему, — Леман сильно закашлялся тем кашлем, который способен вызвать рвоту. — Ты что, Чарли, пришел сюда за этим? Прослушать лекцию по истории? Это все, что ты хотел узнать?

— Частично из-за этого. Он ведь был совершенно невиновен, верно?

— Конечно, Чарли, он был невиновен, — насмешливо сказал Леман. — Боже мой, Стоун, что ты себе думаешь? Ведь ты же его сын! Сын должен свято верить в невиновность своего отца.

Чарли кивнул.

— Ведь это вы виноваты в том, что его карьера была безнадежно испорчена?

Леман медленно покачал головой. Он несколько раз открыл и закрыл рот, потом наконец начал:

— Я не думаю…

— Знаете, я когда-то был очень горд тем, что знал вас, — перебил его Чарли. Он отлично понимал, что комната прослушивается, но отступать было уже поздно.

Леман продолжал трясти головой, видимо, затерявшись мыслями в темных уголках своей памяти.

— Послушайте, — сказал Стоун, — они держали вашу дочь на протяжении всей ее жизни. А у вас было что-то, что вы не отдавали им.

— Уже очень поздно…

— Документы, да? Старуха, которая когда-то была секретаршей Ленина, рассказала мне о завещании Ленина, о котором почти никому не было известно. Этот документ должен был наделать много шума в Кремле несколько десятилетий назад.

— Не самая новая новость…

— Послушайте дальше. В документе содержалось доказательство того, что Берия готовил свой путч при помощи Запада.

— Несколько десятилетий назад… Пожалуйста, не трать зря мое время. У меня его не слишком много. А у тебя, боюсь, и того меньше.

— Да, это, как вы выразились, тоже не самая новая новость. Но не совсем.

Чарли показалось, что Леман стал слушать менее внимательно.

— Не совсем, — повторил он. — Потому что в том документе были имена. Имена помощников Берии. Молодых людей, которые позже сделают отличную карьеру и которые сейчас, став большими начальниками, вряд ли хотели бы, чтобы кто-то узнал о том, что они много лет назад участвовали в заговоре против Кремля. По крайней мере, одного человека это точно касается. Я прав?

— Уходи из моего номера, — проговорил Леман, но замолчал, опять сильно закашлявшись.

— Итак, у вас есть доказательство того, что нынешний шеф госбезопасности является врагом Советского государства. Да, это, конечно, немало. — Чарли бросил на Лемана яростный взгляд. — Зачем вы приехали сейчас в Москву?

— Все, кому известно…

— Все, кому известно о Павличенко.

— Я слишком много знаю… — его внимание опять рассеялось.

— Но вы же, приехав сюда, попали прямо в лапы Павличенко!

— Нет, черт тебя побери! — старик заговорил с неожиданной злостью. — Я знаю русских всю жизнь. Да, у моего адвоката в Нью-Йорке хранится документ, подробно описывающий прошлое Павличенко, наши отношения с ним, нашу помощь в его продвижении к вершинам власти. Его обнародование… Я оставил распоряжение, что если я умру раньше, чем они отпустят Соню, и они не позволят ей выехать из СССР после этого, то документ опубликуют.

— А сейчас? Что же будет теперь?

— Я отлично знаю, что Павличенко не позволит мне уехать обратно. Он просто не может этого сделать. Но я приготовился и к этому тоже. Мой адвокат получил инструкцию обнародовать документы 10 ноября в случае, если это распоряжение не будет отменено мною или моей дочерью Соней. — Он, очевидно, призвал всю свою энергию, чтобы произнести эти слова с выражением. Они действительно прозвучали очень внушительно, хотя у старика уже явно заплетался язык. — И Павличенко обо всем этом знает. Он все знает. Это и есть моя защита. Только Соня сможет остановить распространение убийственной для него информации. Так что ему придется освободить мою дочь. Только она способна спасти его карьеру… и жизнь.

«Он не знает», — вдруг понял Чарли. Ему неизвестно о масштабности планов Павличенко. Он не знает того, что какая-то там информация, обнародованная каким-то заштатным юристом где-то в Нью-Йорке, никоим образом не сможет повредить человеку, который ко времени ее опубликования захватит власть способом, к которому собирается прибегнуть Павличенко. Леман этого не знал!

Но Стоун сказал только:

— Что вы имеете в виду? Почему только Соня?

Старик опять закашлялся. Это был страшный, выворачивающий внутренности кашель.

— Я умираю, Чарли.

— Но даже если вы проживете еще всего несколько лет…

— Я умираю, Чарли. Прямо сейчас, у тебя на глазах.

Так оно и было. Лицо старика мертвенно побледнело и обострилось. Но вот что было странно: он говорил об этом с какой-то странной гордостью.

— Это называется «благотворительный коктейль». Ты еще слишком молод думать о подобных вещах. В Англии его применяют уже более тысячи лет, — Леман улыбнулся. — Смесь жидкого морфия с жидким кодеином. И некоторые другие ингридиенты: сахар, вода и немного джина. Так умер мой отец. Перед отъездом я приготовил себе пузырек. Это вместо того, чтобы дохнуть постепенно. Я знал, что это должно произойти.

Чарли потрясенно молчал, не в состоянии вымолвить ни слова.

— Я проглотил смесь как раз накануне твоего прихода. Когда я ехал сюда, я уже знал, что никогда не уеду отсюда. Я не позволил им взять меня заложником. Они ведь могли это сделать, ты сам знаешь. Я спас Соню. Им придется теперь отпустить ее. Ему придется теперь отпустить ее! — Он почти кричал, в глазах горел восторг. — Долгие годы я не мог помочь моей единственной дочери, моей дорогой Соне. И вот теперь… теперь… — Он опять широко улыбнулся.

Стоун не мог рассказать умирающему старику о том, что должно было произойти через несколько часов на Красной площади. Он не мог сказать ему, что документы, лежащие в сейфе у его нью-йоркского адвоката, уже практически ничего не значат для Павличенко. Как мог он сказать человеку, что его смерть — возможно, самый альтруистический поступок за всю его жизнь — была напрасной?

— Ленина действительно отравили? — спросил Чарли.

— Да, — ответил Леман. — Его отравили. Ты знаешь о Рейли? О Сиднее Рейли?

Рейли был британским супершпионом, который в 1918 году предпринял попытку свергнуть советское правительство. Неужели он имел к этому отношение?

— Да.

— Тогда тебе должно быть известно, что после русской революции союзники были крайне недовольны большевиками. Их страшно взбесило то, что Советы подписали сепаратный мир с Германией. И они решили положить конец власти большевиков. Так сказать, задушить большевистского младенца. Это им казалось единственным выходом. Они видели зарождение культа Ленина и решили, что для достижения этой цели лучше всего лишить советское правительство его гениального лидера. Британцы послали в Россию с этой целью Рейли, но заговор провалился.

— А вы… — начал было Стоун, но Леман продолжил, не обратив на него никакого внимания:

— Уоррен Гардинг и Черчилль… и многие другие считали, что, если убрать Ленина, власть большевиков прекратится.

— Я не верю, — сам себе сказал Чарли. Но Леман услышал.

— Не верю, — он сухо рассмеялся. — Я же не сказал, что Черчилль и Гардинг сделали это. Я только сказал, что они так считали. А сделал это Сталин. Соня, моя маленькая Соня… Она пришла в этот мир прелестной маленькой заложницей. Таким образом Сталину удалось подчинить себе единственного иностранца, которому доверял Ленин. В противном случае его дочь была бы уничтожена. Тогда это случалось сплошь да рядом: люди просто пропадали.

— Иностранец? — непонимающе повторил Стоун.

— Бальзамирование не удалось. Невозможно забальзамировать отравленного. Тело кремировали. Использовав посмертную маску, сделанную для памятника, они слепили восковую куклу. Сталин знал, что делал. Он хотел убрать Ленина как можно быстрее; он знал, что советское правительство парализовано. Это был его шанс захватить власть. И он знал, что я был одним из очень немногих людей, которых Ленин видел перед самой смертью, уже смертельно больной. — Леман судорожно глотнул воздух. — Я встречался с Лениным. Мы пили чай. Ленин всегда пил очень сладкий чай. Сталин дал мне куски сахара, пропитанные каким-то изощренным быстродействующим ядом. Я должен был только бросить сахар в стакан Ленина.

— Вы?

— Крупская не допускала Сталина к своему мужу. Я был его последней надеждой. Я знал, что Ленин все равно умирает после сильнейшего сердечного удара. Так что ускорить его смерть уже ничего не значило. А Сталин в любом случае защитил бы меня, ведь он дал мне яд. Поэтому, сам того не зная, я способствовал возвышению самого страшного тирана двадцатого столетия. Он заставил меня. Он угрожал страшнейшими репрессиями, а я был тогда слишком молод и не мог противостоять ему. Но если ты связался с преступником, ты завяз навсегда. Ты в его власти. Всю его жизнь и даже после смерти.

Леман говорил уже почти бессвязно, глаза его закрывались.

— Твой отец передал Соне бумаги. Завещание Ленина и другие… высказывания против советского правительства… самого его создателя… сейчас это уже бессмысленно, просто музейный экспонат… стоит больших денег. Завещание и другие бумаги, в которых говорилось о Сталине, Берии… Павличенко… других. Они были сложены и спрятаны в рамку фотографии Ленина. Твой отец узнал об этом. Он бы все испортил. Я хотел дать ей страховку на случай моей смерти. Это должно было остаться тайной, иначе они убили бы Соню. Я не мог позволить твоему отцу уничтожить гарантию жизни моей Сони… моей Сони… А теперь они наконец отпустят ее. Должны будут.

— Значит… значит, у вас тут ничего нет… никаких документов…

— Они у Сони. Торг: я остаюсь за Соню.

Стоун встал и вытащил из кармана диктофон «Harpa». Как ни странно, он не поломался даже во время ночного кошмара с грузовиками. Прослушав кусок записи, Чарли выключил прибор. Леман смотрел на машинку, как бы до сих пор не понимая, что весь их разговор был записан.

Вдруг его глаза заблестели и он сказал:

— Не выключай диктофон. Я хочу тебе еще кое-что рассказать.

Следующие десять минут старик непрерывно говорил. И к тому времени, когда его глаза закрылись в последний раз, Стоун сидел в кресле совершенно потрясенный, не в состоянии вымолвить ни слова. То, что он только что услышал, было подтверждением того, что он давно подозревал. Он еще долго сидел не двигаясь, не в силах ни плакать, ни ясно соображать, ни уйти из этого номера.

Выйдя из отеля, Чарли еще раз позвонил Шарлотте домой.

— Алло…

— Шарлотта! Слава Богу… Я уже думал…

— Это дело отняло больше времени, чем я рассчитывала, во мне удалось узнать то, что тебе надо. Ты не поверишь… Руководитель сети…

Она говорила о руководителе сети старообрядцев. Напряжение сделало ее голос фальшивым. Она слишком смело говорила по телефону.

— Кто?

— Валерий Чавадзе.

75

3.10 ночи

В старой «Волге», украденной на Манежной площади, Стоун выехал за пределы города и поехал в сторону Внукова, в юго-восточном направлении. Он узнал название этой местности: там были расположены дачи советской элиты. Свернув с шоссе, он поехал сначала по темной лесной дороге. Затем она сменилась еще более узкой просекой сквозь густые заросли, тянувшейся вдоль глубокого оврага. Дачи высокопоставленных чиновников были построены в самой девственной и незагрязненной местности.

Он не мог перестать удивляться тому, что руководителем старообрядцев оказался Валерий Чавадзе. Это был ярчайший представитель старой гвардии, ярый защитник прежнего порядка. Верный сталинист, он, говорят, вплоть до середины восьмидесятых посещал заседания Политбюро. Ходили слухи, что он играл не последнюю роль в смещении Хрущева.

Он сам хотел, чтобы люди так о нем думали.

Все считали Чавадзе одним из самых закоренелых ретроградов в советском правительстве. Возможно ли, что на самом деле этот человек был тайным противником того, что защищал открыто, диссидентом по своим убеждениям?

И хватит ли у него власти остановить то, что должно было произойти уже меньше, чем через восемь часов, что бы это ни было?

И Чарли опять подумал о том, что сказал несколько часов назад Леман. Он никак не мог заставить себя прекратить вспоминать об этом разговоре.

Он также подумал и о том, о чем он сам не сказал Леману. Умирающий на его руках старик вряд ли хотел бы услышать страшную весть: и сейчас, после долгих десятилетий приготовлений и ожиданий, он не освободит дочь. Последний удар Павличенко был жестоким и предательским.

Чарли вспомнил, как сильно был напуган Яков Крамер.

— Нам с вами необходимо поговорить, — сказал он тогда Стоуну. — Вы говорите о бомбах… о заговоре. Я… Мы должны поговорить с вами очень откровенно. Можем ли мы доверять вам?

— Конечно, — заверил Чарли. — А о чем вы хотите поговорить?

— Я хочу рассказать вам об одних террористах, — начал Яков. А когда он закончил говорить, Стоун едва сдержал свой гнев.

— Вы что, ничего не понимаете?! — почти закричал он. — Вы что, не понимаете извращенной логики происходящего? Ведь, принимая во внимание связь Сони с Леманом, все предельно ясно! Все будет выглядеть как американский заговор, организованный влиятельнейшим представителем американского истеблишмента. Я должен поговорить с Соней. Я знаю, что ее отец приехал в Москву, я должен встретиться с ним. Мне понадобится ваша помощь.

Яков сидел в кресле, спрятав лицо в ладонях.

— Сейчас же! — закричал Стоун…


Ночь была холодная и темная, лес освещался только тусклым светом месяца. Чарли ехал вдоль оврага, фары пронизывали тьму, выхватывая отдельные громадные сосны, причудливо вырисовывающиеся на черном фоне густых зарослей. Он старался ехать как можно быстрее, но ничем не огороженный овраг справа от него делал движение очень опасным. Времени оставалось все меньше.

Целиком поглощенный своими мыслями, он сначала никак не отреагировал на пару встречных фар, внезапно блеснувших впереди. Он очнулся от задумчивости только тогда, когда лобовое стекло взорвалось от выстрела. Машина стремительно приближалась.

Стоун крутанул руль, направив свой автомобиль прямо на нее. Оглушительно завизжали тормоза. Ударив кулаком по ручке, Чарли распахнул дверцу и нырнул в заросли.

Неуправляемая «Волга» накренилась и почти сразу остановилась, врезавшись в березу на самом краю оврага. Вторая машина тоже была «Волга», только не белая, а черная. Стоун знал, что на таких ездит большое начальство.

Он попал в ловушку. У него нет никакой защиты: ни пуленепробиваемого жилета, ничего… Только пистолет.

После секундной тишины раздался оглушительный треск выстрелов. Несколько пуль попали в сосну, за которой он залег. Спрятавшись за тонким стволом дерева, Чарли достал пистолет и выстрелил раз, два, три…

В грохоте пальбы он услышал крик, короткий, душераздирающий крик невыразимой боли. Один из нападавших был или убит, или серьезно ранен. В мозгу Стоуна крутилась единственная связная мысль: это ловушка. Чавадзе, а может, еще Дунаев заманили его в ловушку, как зверя.

Раздался металлический щелчок: перезаряжали пистолет. Затем сразу раздалась следующая серия выстрелов. Пули вонзились в землю в нескольких сантиметрах от Чарли.

Он должен экономить патроны. Сколько у него осталось? Пятнадцать? Пятнадцать патронов против невидимого противника, который, конечно, намного опытнее его самого.

И тут все внутри его похолодело: он услышал рев мощного мотора еще одной машины, приближающейся к ним.

Это конец. Подкрепление. Уж двоим или больше он никак не мог противостоять. Чарли нервно оглянулся и увидел, что лес позади него непроходим, деревья и кусты цепко переплелись и стояли стеной. Придется выскакивать на дорогу и искать другой выход. Надо бежать.

— Виктор! — прокричал вновь прибывший. Он был один. И то хорошо. — Где он?

— Он там! — ответил первый. — Давай скорей!

— Я позабочусь о дальнейшем, — заявил тот.

— Но это мое задание…

— Твое задание… — повторил приехавший… И вдруг послышался выстрел, за которым последовал странный захлебывающийся звук. Еще толком не понимая, что произошло, Чарли осознал, что вновь прибывший застрелил первого.

— Эй! — услышал Стоун. — Старообрядец! Выходи!

Старообрядец.


— Сюда, пожалуйста.

Шофер, седовласый мужчина лет пятидесяти с красным лицом алкоголика, ввел Чарли в ярко освещенный, роскошно обставленный дом: низкая темная мебель, восточные ковры на полах, небольшие гобелены на стенах. В гостиной стояли огромные старинные часы, под ними, в большом кресле, сидел сухой старик в аккуратном темно-сером костюме.

Это был сам Чавадзе.

Он с трудом встал и сухо пожал Стоуну руку.

— Очень рад видеть вас здесь, — произнес он. — Один из моих людей сообщил мне, что вы встречались в Париже с Дунаевым… — По-русски он говорил с легким грузинским акцентом, похожим на тот, какой был у Сталина в старых документальных фильмах, виденных Чарли. — Мне очень жаль, что вам пришлось пережить весь этот кошмар. Сожалею, что мой человек так долго не мог найти вас. Еще немного — и он бы опоздал.

— Ваш человек? — спросил Чарли. — Но на нем мундир офицера КГБ.

— В КГБ тоже есть наши люди, — объяснил Чавадзе. — Проходите, пожалуйста.

— Я извиняюсь за столь поздний визит. Но дело очень срочное.

— Поздний визит? Вы, вероятно, позабыли, к какому распорядку привыкли те, кому довелось работать со Сталиным. Он ведь работал по ночам, он вообще предпочитал ночи. Ну и мы тоже работали, как он. В моем возрасте уже трудно менять привычки. Я всегда работаю допоздна.

— Работаете? — не удержался от вопроса Чарли.

— Я пишу мемуары. Мемуары, которые никогда не будут опубликованы. Во всяком случае, до моей смерти. Хотя не исключено, что и спустя десять-двадцать лет после этого их никто не прочтет, если все будет идти так же, как сейчас. — Старик поджал губы. — Горбачев, конечно, в какой-то мере спасает страну, но и он стремится к укреплению своей власти, мистер Стоун. Всегда существует опасность, что появится другой Сталин. Не Горбачев, так кто-то другой. Поэтому мы и объединились в организацию.

— Я понял, это был ваш человек, там, в Париже, на кладбище.

В глазах Чавадзе мелькнуло выражение удовольствия, губы тронула слабая улыбка.

— Да. Там есть наши люди. Мы узнали, что вы встретились с Дунаевым, и поняли, что без крови не обойдется.

— Я слышал тогда два выстрела.

— Нам было необходимо защитить вас.

— Не понимаю.

— А я вам объясню.

— А почему вы называете себя старообрядцами?

— Присядьте, пожалуйста. Вот сюда. — Они прошли в маленький уютный кабинет, обставленный удобными мягкими креслами. — Вы знаете, кто такие были старообрядцы? Это были русские верующие, которые отказались принять резкие изменения в церковных обрядах. Это было триста лет назад. Они восставали, их преследовали. В конце концов они ушли в леса. Многие сожгли себя заживо. Но вы, наверное, все это знаете.

— И некоторые из них живы и по сей день. Но, возможно, я упустил ход вашей мысли… Вы старообрядцы. Но ведь вы не верите в сталинизм, я правильно понял?

— О, совершенно верно. Мы стремимся сделать все, чтобы сталинизм больше никогда не возвратился.

— Кто это — «мы»?

— Мы просто старая гвардия. Никакой особой организации, никакой продуманности. Просто весьма разветвленная сеть умирающих стариков, у которых все еще есть влиятельные друзья. Мы смотрим, слушаем. Мы предупреждаем и советуем, но никогда не вмешиваемся сами. Даже если бы мы захотели это сделать, у нас нет никаких полномочий.

Старообрядцы… Это слово встречалось Чарли в записях его отца.

— Вы опять говорите «мы». Да кто же, черт побери, эти «мы»?

— Патриоты, Стоун. Те, кто действительно любит Советскую власть. Она несовершенна, но неизмеримо лучше монархии. Вы, американцы, забыли, что русские сильно отличаются от вас. Нам не нужна демократия, мы не знаем, что с ней делать.

— Да уж, — насмешливо ответил Стоун, — вы действительно яркий представитель старой гвардии… сталинской гвардии. Ведь это вы и ваша когорта несет ответственность за существование самой длительной в истории человечества тирании, не правда ли?

— Самой длительной, это верно, — согласился Чавадзе. — А вы знаете, что однажды на партийном съезде Хрущев задал всем такой же вопрос? Он был виновен не менее нас. И откуда-то из глубины зала послышался голос, который спросил его, почему же он не спрашивал об этом раньше, когда Сталин был еще у власти. На это Хрущев спросил: «Кто это сказал?» Никто не отозвался. Тогда он произнес: «Теперь вы понимаете почему».

— Когда-то вы тайно отменили распоряжение о трибунале над несколькими героями, отказавшимися принять участие в катыньской резне.

Чавадзе, помолчав секунду, произнес:

— А, вам это известно. Я-то думал, что это дело навсегда затеряно в советских архивах. Да, однажды я сделал это. Понимаете, то, что там произошло, это страшное зверство, произвело на меня огромное впечатление, резко изменило мое видение мира, отношение к моей родной стране. И я знал, что больше всего в России можно добиться тайно, без афиширования. Это и есть самая большая смелость. Таким образом можно добиться гораздо большего.

— Почему вы согласились встретиться со мной? — резко спросил Стоун. — Насколько вам известно, что сейчас происходит в вашей стране?

— Вы имеете в виду вмешательство вашего ЦРУ в дела нашей страны? Но тут все предельно просто.

— А «К-3»? Вы знаете о «К-3»?

— Конечно. Наш достопочтимый председатель КГБ. Мы внимательно за всем этим наблюдали.

— Что?! Наблюдали?! Он ведь был первопричиной всего, не так ли? Разве не американцы управляли всем этим?

— Наоборот, мистер Стоун. Совершенно наоборот. Это мы контролировали американцев.

— Что?!

— В этом-то и заключается гениальность операции. Нам необходимо было сохранить в тайне то, что произошло с Лениным. Поэтому мы сыграли на надеждах и страхах американского правительства. К Павличенко обратился сотрудник разведки, и он согласился на сотрудничество. Я не знаю почему, но нам это было на руку. Мы получили возможность манипулировать вашей разведкой, узнавать их секреты. Вам хотелось верить, что у вас есть «крот», и мы дали вам эту веру. Ваша страна переживала тогда самый пик правления сенатора Маккарти, и чем больше вы раздирали друг друга, чем озлобленнее ели друг друга, тем больше мы радовались. Ведь мы тогда были очень слабы. В стране после смерти Сталина царил страшный беспорядок, поэтому мы были очень рады возможности использовать таких людей, как Эдгар Гувер, Маккарти, Уинтроп Леман. Для того, чтобы защитить самого себя, Леману пришлось убедить Гувера, что он имеет власть над очень важным агентом, работающим в самом центре сталинской России. Это было страшным обманом. Я очень сожалею, что ваш отец стал случайной жертвой в этой войне. Но он мог свести к нулю всю нашу тщательную работу. Если бы Маккарти знал, — Чавадзе издал короткий смешок, — что спасает от краха советское правительство…

Слова отдались зловещим эхом. «Я очень сожалею, что ваш отец стал случайной жертвой в этой войне». И это после того, что Чарли узнал от Уинтропа Лемана, который тоже был такой же случайной жертвой…

Стоун ошарашенно кивнул. Сейчас все казалось таким далеким… Москва… дом отца в Кэмбридже…

Чавадзе продолжил:

— А ведь в этом большая доля иронии, верно? — спросил он.

— Что? — переспросил Чарли, занятый своими мыслями.

— Ваш отец попал в молох самого начала холодной войны, а вы… вы захвачены самым ее концом.

— В таком случае, вам, конечно, известно, что Павличенко вот-вот захватит власть в стране? — медленно спросил Чарли.

Чавадзе отрицательно покачал головой.

— Что дает вам основания думать так?

Стоун подробно рассказал ему все, что знал, вплоть до результатов медицинского обследования Павличенко.

— Если Павличенко решил воспользоваться планом Берии, то он планирует резко заболеть через несколько часов. Если еще не сделал этого. Завтра… То есть уже сегодня он будет отсутствовать на церемонии. И во время этого произойдет что-то действительно страшное, какая-то катастрофа.

Старый грузин выглядел так, будто его ударили по лицу.

— Да… — произнес он, — подготовка была… Убийства, взрывы… Тогда это все казалось загадкой. Были какие-то новые назначения, которые, казалось, не имели смысла; Павличенко сменил людей в консульствах и посольствах. Наши люди из-за рубежа неоднократно докладывали о появлении сети эмигрантов-убийц, явно не из КГБ.

— Осталось очень мало времени, — жестко сказал Стоун.

Чавадзе кивнул. Чарли заметил, что в глазах старика застыл ужас.

— А ведь смерть всех этих людей действительно была связана с Павличенко. Бывшая секретарша Ленина в Америке… Тот человек, который присутствовал тогда на обеде со Сталиным… Все убиты… И…

— И что? — спросил Стоун, уже по лицу старика поняв, что он сейчас скажет. Внутри у него все похолодело.

— И ваш отец.

— Кто его убил?

— Это я могу вам сказать. Один из наших людей, служащий в доме Павличенко поваром, записал его телефонный разговор с дачи во Внукове. Это был приказ Павличенко.

Повисла тягостная тишина, затем Чавадзе продолжил:

— Павличенко был ближайшим и самым верным помощником Берии.

— Да, — проговорил Чарли. — И, как Берия, его учитель, он решил организовать путч. Но, в отличие от Берии, Андреи Павличенко оказался очень осторожным и проницательным.

Следующие слова Чавадзе произнес мучительно медленно, как будто ему было больно. Он сказал:

— Я даже представить себе не могу, что вам удалось узнать метод, с помощью которого Павличенко планирует захватить власть.

— Ну, точно мне ничего неизвестно.

— О Боже…

— Что такое?

— Дело в том, что я был членом Политбюро тогда, когда после казни Берии в Политбюро разбиралось, как именно он собирался осуществить захват власти.

— Ну и как же? Ведь, вернее всего, Павличенко воспользуется теми же методами, — хрипло прошептал Стоун.

— Берия тогда воспользовался помощью Лемана и купил большую партию мощных бомб. Благодаря Леману об этом никто не узнал. Вам известно, что в Мавзолее Ленина, внутри, есть пустой зал, который когда-то использовался как арсенал? На этом настоял Сталин, когда проектировался Мавзолей.

— Не может быть…

— Это было гениально задумано. Бомбы были сложены прямо в Мавзолее, всего в семи метрах под трибунами, на которых стояли все противники и соперники Берии сразу. Отличная ловушка. А затем это все взрывается.

— Павличенко с этой же самой целью собирается применить пластик, полученный из ЦРУ! — сказал Чарли, вскакивая с кресла. — Массовое политическое убийство. Не только всего Политбюро, но и президента США!

Чавадзе взял трубку стоящего неподалеку телефона и набрал номер.

— Кому поручено обеспечение безопасности в Мавзолее во время празднования 7 Ноября? — спросил он. Ответ потряс его до глубины души. Затем он с грохотом в гневе бросил трубку и прокричал: — Разъединили! Видимо, мои разговоры прослушиваются с главной телефонной станции!

— Значит, теперь они знают, о чем вы спрашивали.

— Да, но я успел узнать, что в последнюю минуту обычный персонал охраны почему-то был заменен людьми председателя КГБ. — В глазах старика застыл ужас.

— Чтобы это остановить, мне понадобится ваша помощь и все ваши связи и влияние.

— Связи и влияние… — с горечью произнес Чавадзе. — Мои люди разбросаны по всей стране, они есть даже в Европе. И в КГБ, даже в группе охраны у нас есть молодой человек, который поклялся в верности идеалам старообрядцев. Наши сыновья и дочери принимают наши идеи. Но, несмотря на все это, мы бессильны в борьбе с КГБ. В их руках сконцентрирована слишком большая сила и власть. Я не так уж всесилен, мистер Стоун. С отрезанным телефоном я не смогу собрать людей. Я практически ничем не могу вам помочь. Павличенко продумал все настолько тщательно, что мы можем сделать смехотворно мало. Мой шофер может отвезти вас в Москву. Возможно, там вам удастся связаться с нужными людьми. Но теперь счет пошел на часы, и я боюсь, что нам уже не успеть.

76

3.55 утра

Делать бомбы очень просто. И если кто-то не разбирается в этом, так только потому, что ему нет до этого дела. А некоторые люди так просто обладают незаурядными способностями.

Эксперт ГРУ по взрывателям приступил к сбору бомбы, которая, как он верил, должна была отомстить за смерть его родителей. Как причудливы иногда повороты судьбы!

Он работал в маленькой лаборатории, предоставленной ему «секретариатом». По соображениям секретности все работы проводились ночью. Он не хотел, чтобы у коллег возникло хоть малейшее подозрение относительно его деятельности.

Он спокойно, без эмоций делал свое дело.

Особенностью этого задания было то, что все оборудование, предоставленное в его распоряжение, было американского производства. Это было странно, так как материалы ГРУ нимало не уступали в качестве. Было непонятно, для чего понадобилось прибегать к западной технологии, но он не привык обсуждать приказы.

При помощи ювелирных инструментов, которые он доставал из ящичков, стоящих на стойке, он осторожно присоединил два куска проволоки к маленькому черному детонатору, произведенному калифорнийской компанией. Затем он начал подсоединять детонатор к капсюлю-взрывателю и девятивольтовой батарейке.

В капсюль входил маленький заряд, который должен был детонироваться электрическим током. Из цилиндра капсюля выходили два проводка длиной по два метра. Эксперт присоединил один из них к детонатору, а второй — к одной из клемм батарейки. После этого он вдавил капсюль в блок пластика весом в два с половиной фунта.

Он заметил, что пластик был «С-4». Такой производится только в США. На клейме можно было рассмотреть серийный номер: пластик был производства завода боеприпасов в Кингспорте, штат Теннесси. Эксперт лениво подумал, где это «секретариату» удалось достать пластик такой марки, ведь он строго предназначался для ЦРУ. И зачем им это было нужно?

Другой проводок он не подсоединил ко второй клемме батарейки: это повлекло бы за собой немедленный взрыв. Нет уж, это должно произойти в другое время. Он уже поставил таймер на нужную отметку.

Когда бомба взорвется, давление в комнате под Мавзолеем Ленина возрастет настолько, что три гранаты, положенные в разных углах комнаты, тоже взорвутся и повлекут за собой взрыв клубов газа. Он точно знал, что трех гранат будет достаточно, но это должны быть гранаты особого сорта, те, которые самовзрываются при супервысоких температурах.

Нужны были гранаты из белого фосфора. Их ему тоже предоставили, и они тоже были американского производства. По непостижимым бюрократическим причинам советская оборонная промышленность таких вообще не выпускала. «Секретариат», однако, нашел возможность достать и их. Это были гладкие цилиндры, чуть меньше, чем пивная банка.

Эксперт открутил обычные запалы и заменил их переключателями, срабатывающими при тряске.

Эти переключатели с виду напоминали маленькие музыкальные тарелки, которые соединялись при резком повышении давления.

В конце концов он приделал клапан к десятилитровому цилиндру с пропаном. Этот клапан был снабжен таймером. Такие продаются по каталогам многих промышленных компаний. Их применяют, например, для того, чтобы автоматически включать газовые печи в офисах в пять часов утра, чтобы прогреть помещения к девяти, когда служащие приходят на работу.

Теперь ему надо было провести пару минут в комнате под Мавзолеем Ленина. Он занесет цилиндр с пропаном и установит таймер на одиннадцать часов утра. В течение десяти минут облако газа, богато насыщенного кислородом, станет достаточно большим. Да, он точно рассчитал, что десяти минут хватит. Ведь ничего не получится, если бомба взорвется пятью минутами позже или раньше.

Работа была закончена ровно в четыре двадцать утра. Бомба прекрасно поместилась в небольшую сумку, и эксперт был очень горд результатами своего труда. Несомненно, система сработает отлично.

77

6.32 утра

Сгорбившись в машине, Стоун не мог позволить себе расслабиться. Шарлотта пропала. Ее не было ни дома, ни на работе. Он уже несколько раз звонил ей. Ответа не было.

Теперь он понял, где она может быть, если ее, конечно, не арестовали.

Во время их многочисленных разговоров в последнее время она часто упоминала об одном укромном месте в Москве: гостинице «Красная звезда», расположенной в центре города. Там работал кто-то из ее знакомых. Она говорила, что однажды встречалась там с одним из своих осведомителей, которому было очень важно, чтобы об этой встрече никто не узнал. Чарли точно мог проследить ход ее мыслей. Он точно знал, что если ей надо будет укрыться, она поедет туда.

Шофер Чавадзе въехал на небольшую боковую улочку недалеко от площади Дзержинского. Стоун осторожно вышел из машины и вошел в маленькое, скупо освещенное здание. На облупленной вывеске была изображена красная звезда.

В холле за столом сидел мужчина средних лет с черными с проседью волосами и большими мешками под глазами.

— Я кое-кого ищу, — сказал ему Стоун.

Мужчина молча посмотрел на него, затем улыбнулся и произнес:

— Мне кажется, у нас с вами есть общие друзья.

— Чарли! — это был голос Шарлотты. Протянув руки, она бежала к нему из боковой комнаты.

— Слава Богу… — произнес Чарли, крепко обняв ее.


Шофер вел машину со скоростью семьдесят миль в час. Шарлотта сидела на заднем сиденье, крепко прижавшись к Чарли.

— Когда я вышла из дому на работу, то увидела белый фургон для перевозки риса. Как-то на днях меня подвозил такой же. Я сразу поняла, что это не просто совпадение. Я быстро уехала от дома. И единственное место, которое я могла придумать для того, чтобы спрятаться от них, была гостиница «Красная звезда».

Чарли поцеловал ее.

— Я страшно рад, что с тобой все в порядке. Ты нам нужна. Ты мне нужна. Ты мне очень нужна.

— Спасибо тебе, — тихо сказала она. — А Леман…

— Он мертв.

— Что?!

— Он знал, что никогда не сможет уехать из Москвы. Я ехал к нему, хотел попросить его о помощи. Он что-то принял перед моим приездом.

— Что-то принял? О чем ты говоришь?

— Он убил себя. И умер на моих глазах.

— Леман мертв?!

Стоун крепко сжал руку жены.

— Он когда-то очень много значил для меня, — произнес он, но что-то в его голосе подсказало ей, что он чего-то недоговаривает.

— Что случилось, Чарли?

— Позже расскажу.

Шарлотта вдруг выглянула в окно и сказала шоферу:

— Я знаю короткий путь туда, мы сэкономим минут десять. А они нам могут понадобиться.

Шофер, не привыкший к тому, чтобы им командовала женщина, проворчал:

— Может, сядете за руль?

— Нет, — отрезала она. — Просто делайте, что вам говорят, ладно? Я знаю все закоулки этого проклятого города, — и уже тише добавила: — Я знала, что когда-нибудь это может понадобиться.


«Волга» выехала на пустынную улицу на окраине Москвы. Это был бедный район на юге города.

— Тут, — скомандовал Стоун. Машина остановилась. Чарли поцеловал Шарлотту и вышел из «Волги».

— Будь осторожен! — крикнула она на прощанье.

Подойдя к гаражу, Чарли увидел Стефана Крамера.

— Чего же мы ждем? — спросил Стоун молодого русского. — Давайте войдем внутрь.

— Боюсь, что это невозможно.

— Что случилось, Стефан?

— Раньше этого не было, — ответил Крамер, подводя Стоуна к двери гаража Федорова, в котором его бывший сокамерник хранил взрывные материалы.

Облупленная дверь была измазана машинным маслом. На ней висел огромный замок очень сложной системы.

— Новый, — произнес Чарли. — Должно быть, совсем недавно повесили.

Оглядев замок, он повернулся к Стефану и сказал:

— Я отлично разбираюсь в замках.

78

6.57 утра

Незадолго до семи часов утра 7 ноября два человека в форме офицеров ГРУ подъехали к Мавзолею Ленина.

Красная площадь была темной и безлюдной, только милиционер мерял шагами вымощенную булыжником землю, да несколько караульных, расставленных по периметру, смутно виднелись вдалеке. Два гвардейца почетного караула неподвижно стояли у входа в Мавзолей.

Человек помоложе нес в руке ярко-голубую сумку с бомбой. Когда он и его начальник проходили через заднюю дверь Мавзолея, караульный отдал им честь. Он явно счел их посещение секретной проверкой. Все шло отлично.

— Доброе утро, — поздоровался он.

— Доброе утро, — ответил человек постарше и спросил: — Арсенал в подвале открыт?

— Нет, товарищ генерал-полковник. Вы же распорядились, чтобы туда никого не пускали. Он заперт.

— У кого ключи?

— У Соловьева, товарищ генерал-полковник.

— Он внизу?

— Да, товарищ генерал-полковник.

Они вошли и этажом ниже наткнулись на другого караульного, который тоже отдал им честь.

— Дайте мне, пожалуйста, ключи от арсенала.

— Да, товарищ генерал-полковник, — ответил он и начал снимать нужный ключ с большого кольца на его ремне.

Двое военных вошли в помещение и закрыли за собой дверь.

— Приступайте, — сказал генерал-полковник. Его голос эхом раздался в пустом помещении.

Взрывник присел на корточки и начал разгружать сумку. Он достал пластиковый кирпич, капсюли-детонаторы, гранаты, батарейки и моток проволоки. На его лице не отражалось никаких эмоций. Он установил цилиндр с газом в центре комнаты и разложил гранаты вокруг него.

Затем он приладил клапан выхода газа и наконец установил таймер детонатора на 11.10. В завершение всего подсоединил систему к электросети.

— Готово, — объявил он. — Сейчас двенадцать минут восьмого. Политбюро поднимется на трибуну в десять часов. В 11.00 газ начнет выходить из резервуара. Мало-помалу комната заполнится насыщенным кислородом, легковоспламеняющимся газом. Ровно в 11.10 сработает взрыватель и газ взорвется. Мавзолей разлетится на куски.

— Отлично. — Его начальник обошел комнату, тщательно осмотрев систему. Особое внимание он уделил клапану освобождения газа, прикрепленному к резервуару с пропаном. Наконец он сказал:

— Все сделано прекрасно. — Он еще раз огляделся. — Просто прекрасно.

Было 7.15.


В семь часов утра председатель КГБ был доставлен в Кремлевскую больницу на улице Грановского. Он жаловался, что не может двигать правой рукой и ногой. Его немедленно осмотрел лучший невропатолог клиники доктор Белов. После краткого обследования доктор пришел к заключению, что налицо все признаки удара, и распорядился переправить Павличенко в закрытую клинику в Подмосковье.

Очень быстро приехала «скорая помощь», и два симпатичных молодых человека, которые понятия не имели о том, что вот-вот должно было случиться в их родной стране, вошли в палату. Павличенко, улыбаясь, взглянул на них с больничной койки.

Он отлично знал, что, оставаясь слишком долго в Кремлевской больнице, он подвергался бы большому риску; был бы как в ловушке. Поэтому шеф КГБ и пошел на эту уловку. Подобно горошине в игре в наперстки, он не должен был задерживаться на одном месте. В Кунцеве его встретят его люди. А часа через четыре никаких мер предосторожности уже не понадобится.

Санитары бережно подняли Павличенко и переложили на носилки на колесиках, которые они принесли с собой. Эти ребята явно осознавали свою ответственность, когда вывозили председателя КГБ из холла больницы в лифт, в машину «скорой помощи». Они нервничали и были даже чуточку неловки, как обычно ведут себя люди подобного сорта в таких ситуациях. Павличенко всегда забавляло, какое впечатление производит его высокое положение на всех этих простаков. И тут он про себя поинтересовался, не будут ли эти санитары среди того медицинского персонала, который в машинах с завывающими сиренами помчится к Красной площади для того, чтобы подобрать обгорелые останки членов Политбюро. Интересно, кто-нибудь из них выживет? Он считал это нереальным.

Двери лифта открылись, и Павличенко вывезли в холод яркого ноябрьского утра.

9.00 утра

Сотни миль красных флагов тянулись вдоль дорог. То тут, то там виднелись огромные портреты Ленина и плакаты с вызывающими риторическими наставлениями официальной советской пропаганды: «Вперед, к победе коммунизма!», «Ленин и сейчас живее всех живых» и «За демократию, перестройку и повышение производительности труда!»

Подготовка ко Дню Октябрьской революции началась за несколько недель до этого события. Красные флаги и лозунги появились на домах и официальных зданиях, даже на некоторых машинах. Несколько рабочих бились с веревками и лебедками, стараясь поднять и установить огромный, вставленный в деревянную раму плакат с изображенными на нем рабочим и работницей чудовищных размеров, призывающими русских выполнять решения последнего съезда КПСС.

К девяти часам утра огромная толпа собралась у станции метро «Парк культуры». Отсюда демонстранты должны были идти к Красной площади. Студенты стояли в одном ряду со спортсменами в спортивных костюмах. Атлеты должны были толкать платформы на резиновых колесах. Рабочие с московского завода «Красный пролетарий» выстроились за делегацией Первого часового завода. Повсюду виднелись красные знамена и транспаранты со старыми надписями типа «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Вперед, к победе коммунизма!» По периметру Красной площади стояли толпами узбеки в тюбетейках, цыганки с мешками и маленькие девочки с большими и жесткими белыми бантами в волосах.

На Кремлевской стене недалеко от Мавзолея висела огромная карта мира. На стене ГУМа, выходящего на площадь, красовались большие портреты Маркса, Энгельса и Ленина. Красный кирпич викторианского сооружения — Исторического музея — был частично завешан портретами членов Политбюро и лозунгом «Да здравствует ленинская внешняя политика СССР!».

И посреди всей этой суеты и пышности стоял маленький темно-красный Мавзолей Ленина, казавшийся незначительным и крошечным, как детская игрушка.


Лежа на носилках, Павличенко думал о том, что скоро, очень скоро члены Политбюро с красными бантиками на лацканах пальто поднимутся на трибуну Мавзолея. А всего лишь через два часа Мавзолей превратится в огненный шар, и огромные глыбы порфира и лабрадорита, гранита и бетона полетят в тесную толпу, неся гибель сотням людей. Он лежал, растянувшись на носилках. Его как раз заносили в машину. Павличенко играл свою роль, как мог. И очень надеялся, что его игра убедительна.

Шеф КГБ вспомнил о больном Константине Черненко, стоящем на трибуне Мавзолея в феврале 1984 года. Он был тогда председателем на похоронах Юрия Андропова. День был очень холодный, можно было видеть облачка пара, вырывающегося изо ртов лидеров. Павличенко тогда еще не был членом Политбюро, поэтому он смотрел на происходящее со смотровой площадки для почетных гостей. Часы на Спасской башне пробили полдень, и Черненко, не слишком уверенный и впечатляющий в своей роли, завертел головой, не зная, что делать. И тогда Андрей Павличенко и тысячи других людей услышали через микрофоны голос Андрея Громыко, инструктирующего нового лидера: «Не снимайте шляпу».

Боже, какими дураками были русские правители!

Санитары задвинули носилки в заднюю дверь «скорой помощи» и укрепили их на месте. Минуту спустя машина с пронзительным воем сирены двинулась вперед. Водитель и помощник нервно поглядывали на Павличенко, видимо недоумевая, что же могло стрястись с председателем КГБ. Тот лежал на носилках, притворяясь спящим.

Место назначения, Кунцево, расположено в пятнадцати милях от Москвы, в южном направлении по Минскому шоссе. Когда-то там была одна из дач Сталина, там он и умер. Но тогда, в 1953 году, там не было больницы и вообще никакого медицинского оборудования. Ничего не было предпринято для того, чтобы спасти жизнь великого вождя: не было никаких приборов. Ему даже не прикладывали к вискам пиявок.

Кунцево

Где-то неделю ему придется управлять страной с больничной кровати, так же, как делал Юрий Андропов на протяжении шести месяцев в 1983 году. Большую часть 1983 года Кремлем было Кунцево. Весь мир понятия не имел о состоянии здоровья Андропова, а он тем временем общался и отдавал распоряжения членам Политбюро только через телефонную трубку. Он виделся тогда только с одним человеком — председателем КГБ Виктором Чебриковым. Чебриков был его связным с внешним миром.

Теперь же Павличенко понадобится помощь не менее сорока союзников. И они уже были наготове и ждали его приказаний, разбросанные по всей России. Члены «секретариата» были готовы предъявить неопровержимые доказательства того, что ко взрыву имеет отношение Совет по национальной безопасности США.

Это произойдет через несколько часов.

«Скорая помощь» с воем неслась по среднему ряду шоссе. Вскоре машина вдруг остановилась.

Неужели уже прибыли? Ведь перед остановкой они повернули?

Павличенко поднял голову для того, чтобы увидеть каменную стену с колючей проволокой, идущей поверху, окружающую больницу в Кунцеве. Но окна «скорой помощи» были слишком высоко, поэтому ему удалось увидеть только светофор.

В Кунцеве вообще не было светофоров. Вообще ни одного светофора во всем городке.

9.20 утра

Черная «Волга» ездила по Москве уже около часа, пытаясь проникнуть через многочисленные кордоны в центр города. Здание ГРУ, военное разведывательное управление СССР, было недостижимо. Каждые несколько десятков метров стояли охранники-кагебисты. И без того тщательная охрана, обычно расставляемая по городу 7 Ноября, на этот раз была усилена в несколько раз по случаю присутствия на церемонии президента США и сопровождающих его лиц.

На площадь допускались только члены официальных делегаций, их пропуска тщательно проверялись многочисленными кордонами мрачных кагебистов в серых мундирах с красными буквами «ГБ» на погонах. Эти ребята в основном были не москвичами, а крестьянами из русских деревень. Среди них нельзя было увидеть ни одного азиата.

К коменданту Мавзолея проехать было также невозможно. Оставался только один выход: шофер должен был поговорить с одним из охранников, только не из КГБ, а из ГРУ или армейцем. В этот день они все были привлечены к обеспечению безопасности города. Если бы ему удалось убедить солдата в серьезности происходящего, убедить его в том, чтобы он разрешил им переговорить с начальником, то, возможно, тот окажется благоразумным настолько, что согласится их выслушать.

— Вот здесь попробуем, — сказал шофер, указав на небольшую толпу солдат Красной Армии.

— Давайте, — согласилась Шарлотта.

Машина сорвалась с места, взвизгнув тормозами, и подъехала к пропускному пункту. Шофер опустил стекло и спросил:

— Ребята, где ваш командир?

Послышался ответ, но говорил не один из солдат. Голос донесся из-за машины. К ним быстро направлялся офицер КГБ.

— В чем дело, товарищи?

— Мне надо поговорить с командиром этих солдат, — ответил шофер.

Кагебист поднял брови.

— А что случилось?

— Давайте смываться, — тихо сказала Шарлотта. Сидя на переднем сиденье, она инстинктивно сгорбилась. Офицер подошел к «Волге» и принялся рассматривать сидящих в машине.

В его глазах блеснула искра: он узнал ее. Кагебист наклонился еще ниже: хотел рассмотреть получше. После этого он приказал:

— Арестовать их.

— Давайте, — прошептала Шарлотта шоферу. — Вперед! Там пост МВД! Давайте же!

Вызвав страшный переполох, «Волга» сорвалась с места и двинулась вперед, сбив офицера КГБ с ног. В заднее стекло автомобиля ударилась пуля, но она оставила только трещины на пуленепробиваемой поверхности. Проехав несколько метров до следующего пропускного пункта, Шарлотта опустила стекло и, быстро взглянув на погоны солдат и убедившись, что они действительно из войск МВД и кагебистов поблизости не видно, закричала:

— Арестуйте меня!

79

9.40 утра

Председатель КГБ осторожно вытащил из большого кармана больничного халата спрятанный туда до этого пистолет и угрожающе спросил:

— Где мы?

Сидящий рядом с водителем санитар ответил:

— В пригороде Москвы, товарищ Павличенко.

— Что происходит? — Он положил палец на курок. Притворяться дальше было уже неуместно. Шеф КГБ дернулся в ремнях, пытаясь освободиться от них.

— Мы не в Кунцеве, — проговорил он, вытаскивая пистолет из-под одеяла и наставляя его на Стефана. — Я предлагаю вам немедленно отвезти меня туда.

Но Стефан Крамер и его лучший друг Женя Светлов, сын товарища Якова по тюрьме, быстро выскочили из машины и залегли неподалеку. К ним тут же присоединился третий человек. Это был Чарли Стоун, который вылез из-под носилок из-за переднего сиденья «скорой помощи». Хлопнув дверью, он тоже спрятался.

Павличенко сел и выстрелил. По лобовому стеклу расползлась паутинообразная трещина.

— Я бы не советовал вам стрелять снова, — громко и уверенно по-русски сказал Стоун. Он и его товарищи залегли вокруг машины. Стефан и его товарищ были с одной стороны; Стефан держал Павличенко на мушке старого револьвера, сохранившегося у его отца еще со времен второй мировой войны. С другой стороны лежал Стоун со своим неразлучным пистолетом. Председатель КГБ увидел, что он в меньшинстве. В первый момент он ощутил ужас.

Стоун смотрел на Павличенко, который казался спокойным и уверенным. Шеф КГБ держал в руке пистолет с таким выражением лица, словно все происходящее было лишь досадной отсрочкой того, что непременно и очень скоро должно было произойти.

Конечно, для Стефана не составило большого труда взять на время машину «скорой помощи» и одежду санитаров. Но Чарли до сих пор удивлялся тому, как просто оказалось забрать пациента из такого места, как Кремлевская больница. От них не потребовали никаких документов, ничего. Достаточно было одеться в белые халаты. Это было странно, но даже в СССР система охраны в больницах была не слишком строгой: необходимость быстрого спасения жизни больного отступала перед инстинктивной страстью русских к различным мерам предосторожности.

Стоун легко открыл замок на гараже Федорова, воспользовавшись импровизированной отмычкой из медицинских инструментов Стефана, длинной стальной иглой. Войдя внутрь, они обнаружили огромное количество взрывчатки и детонаторов. Все это было разложено так, чтобы было понятно, что именно здесь террористы Крамеры занимались подготовкой взрыва на Красной площади.

Зная, что Павличенко приготовил на тот же день, только на более позднее время палату в больнице в Кунцеве и что все было устроено так, что анализы и обследования должны были проводится в Кремлевской больнице, Стефан понял: наверняка на улицу Грановского будет вызвана «скорая помощь». Их сведения были подтверждены и информацией Чавадзе. Он узнал, что в Кунцеве зарезервирована палата для члена Политбюро.

Поэтому Стоун, Стефан и присоединившийся к ним друг Стефана Женя Светлов прибыли в Кремлевскую больницу, опередив настоящую «скорую помощь».

— Кто вы такие? — спокойно спросил Павличенко. — Вы, должно быть, иностранец. Я слышу по вашему разговору. Хочу вам предложить сразу сдаться. Вы вообще осознаете серьезность того, что делаете? Вы, вероятно, не знаете, что похитили члена советского правительства. Будьте же благоразумны и сложите оружие.

Справа от машины раздался голос Чарли Стоуна:

— Мы похитили не просто члена правительства. Мы похитили государственного изменника.

Павличенко, качая головой, тихо рассмеялся.

— Вы очень опасные, сумасшедшие люди. И я боюсь, что вас ввели в страшное заблуждение. Я требую прекратить говорить мне подобную ерунду.

«Так близко к концу операции, и вдруг такое… Кто эти люди? Они не из МВД и не из ГРУ…»

Павличенко не стрелял из пистолета уже много лет, со времени учебных стрельб в Высшей школе КГБ. Но он знал, что бой — не только оружие, а еще и психология. Эти люди молоды и, похоже, не профессионалы. Если их не напугала правда о его высочайшем положении, то, возможно, их можно будет перехитрить. Он силен, они слабы.

— Если вам угодно продолжать загадывать свои загадки — милости прошу. Но вы должны понимать, что против вас будет вся мощь Советского Союза. Вы можете убить одного человека, но вам не выжить. — Похитители не шевелились, два пистолета с двух сторон оставались нацелены на него. Револьвер Павличенко смотрел дулом на иностранца, лежащего справа от него. — Я понимаю, терроризм очень соблазнительная вещь. Вы трое, похоже, думаете, что, взяв в заложники члена Политбюро, вы сможете изменить мир. Но вы должны понять: даже мое убийство в конечном счете ничего не изменит.

— Мне известно о «К-3», — прервал его Стоун. — Мне известно, каким образом молодой помощник Берии сделал себе карьеру. Он сделал это с помощью нескольких циничных американцев. Американцев, которые даже не представляли, насколько они были наивны.

— Вы ненормальный человек, — произнес председатель КГБ. — Кто вы? Вы из ЦРУ? Так не делайте ошибки, о которой придется жалеть не только вашему управлению, но и всей вашей стране.

— Очень любопытно посмотреть на вас после такого долгого путешествия, — сказал Чарли. — Думаю, что для вас это тоже было долгим путешествием. А сейчас опустите пистолет. Вы окружены. Это же ясно.

Но Павличенко не пошевелился. Он медленно переводил глаза с одного противника на другого, оценивая ситуацию и ища их слабые места. К этим идиотам придется относиться серьезно, с ними надо поговорить, уговорить их. Один из них иностранец, вернее всего — американец. Но другие-то ведь русские? Или тоже из ЦРУ? Ах да… Сотрудник ЦРУ Чарльз Стоун. Конечно.

— Я восхищен вашей смелостью, — мягко произнес Павличенко. — Но послушайте… Похищение председателя КГБ… Я не знаю, какие цели преследует ваше управление, но вы должны понимать, что то, что вы сделали, — глупо. Смело, но глупо.

— Бросьте оружие, — сказал Стоун. — Мы знаем о Мавзолее. Мы отвезем вас к телефону, и вы отмените приказ. Я надеюсь, еще не поздно. Или, если вам это больше нравится, мы можем отвезти вас прямо на Красную площадь.

Несмотря на уверенный тон, в голосе Павличенко начало звучать отчаяние.

— Я могу предложить вам мою помощь. Я могу позволить ЦРУ организовать ваш вывоз из СССР. Это очень великодушное предложение.

— Пожалуйста, не заставляйте меня вас убивать. Мне уже пришлось убивать людей. Я бы не хотел больше этого делать.

Стефан начал было что-то говорить, но замолчал, остановленный взглядом Стоуна. Чарли инструктировал их не произносить ни слова. Ни Стефан, ни Светлов не должны были вступать в переговоры с Павличенко. Это была операция Чарли.

— Существует старая русская поговорка: похороненный раньше смерти будет жить долго, — произнес председатель КГБ. Говоря, он медленно-медленно незаметно нацелил пистолет в голову иностранца.

— Ладно, — сказал Стоун. — Тогда положите пистолет на сиденье перед собой. Осторожно. Помните, что в любом случае вы сможете убить только одного из нас. Другие же в ту же секунду уничтожат вас. А мы положим наши пистолеты на багажник машины. Вы согласны?

Павличенко кивнул и спросил:

— Чего вы хотите?

— Мы хотим отвезти вас на Красную площадь, — ответил Стоун. — Только и всего. Там вы отдадите необходимые распоряжения, и мы вас освободим.

— Во всяком случае, вы довольно откровенны, — произнес председатель КГБ, медленно наклоняясь вперед с пистолетом на вытянутой ладони.

— Осторожно, — посоветовал Стоун. — Не забывайте, что на вас нацелены два пистолета. А у вас всего один. — Он тоже вытянул ладонь со своим оружием и медленно начал приближаться к машине.

— Но вы оба должны положить пистолеты, — сказал Павличенко. Он уже понял, что эти люди не убийцы, и почувствовал огромное облегчение. Они пошли на такое только потому, что у них не было другого выхода. Они сглупили, конечно, но они не знали, что сглупили очень серьезно.

— Давайте, — скомандовал Стоун. Стефан бросил револьвер на землю. Чарли положил свой пистолет на багажник «скорой помощи». В ту же секунду, когда он звякнул о металлическую поверхность, Павличенко бросил свое оружие на переднее сиденье и откинулся назад.

— Ну, что же теперь? — спросил председатель КГБ. Он, улыбаясь, смотрел на иностранца. Ему было известно, что очень скоро случится с этими тремя безумцами. И тут ему показалось, что он увидел маленький красный огонек.

Он взглянул еще раз: точно. Маленький красный огонек.

И Павличенко понял, что Стоун держит в высоко поднятой руке передатчик. Такие применяют для взрыва автомобильных бомб.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он. Его самообладание оставило его, голос задрожал. Американец держал большой палец на белой кнопке прибора. — Где вы это взяли? Неужели ваши люди проникли и в мою организацию? Ведь это из арсенала КГБ?

— Мы ведь для вас всего лишь шахматные фигуры, не правда ли? — спросил Стоун. Он смотрел на сидящего на краю носилок Павличенко, на его мощное тело, грубое лицо с суровыми чертами. Итак, вот он, этот человек. Что же тебе пришлось совершить для того, чтобы вскарабкаться на самую вершину политической власти в СССР? И для того, чтобы положить страну к своим ногам? — Крамеры, я, мой отец — мы все были лишь частью вашего плана, верно? Вы ведь никогда не знали моего отца?

— Тот человек, от которого вы получили это, и есть террорист, который собирается сегодня взорвать Мавзолей Ленина, — заявил Павличенко. — Вы знаете его. Мы сможем его отыскать. Я сейчас болен, но вы ведь поможете мне. Отвезите меня к телефону, и я позвоню нужным людям. Сообща нам удастся предотвратить надвигающееся несчастье. — Он улыбнулся и ответил на вопрос Чарли: — Нет, друг мой, я не знаю, кем был ваш отец. Мы не были с ним знакомы.

Да! Павличенко знал, что Элфрид Стоун мертв. Он лично приказал убить его!

Чарли охватила буря чувств. Злость и ярость нахлынули на него в каком-то калейдоскопическом вихре, он был почти загипнотизирован ими. Затем он вдруг успокоился и вспомнил об убийстве отца и бедной Паулы. Он вспомнил и о Лемане, и чувство жалости к старику охватило его с новой силой. Этот человек, этот совершенно заурядный человек, сидящий перед ним в «скорой помощи», этот сумасшедший…

Павличенко теперь обратился к Стефану:

— Вы можете сейчас помочь вашей родине. Она нуждается в вашей помощи, — сказал он ему. И в это мгновение председатель КГБ быстро наклонился вперед, схватил свой пистолет и выстрелил в стоящего перед ним русского. Но пуля, пройдя через угол заднего стекла, ушла в пространство, никого не задев. Павличенко повернулся и схватился за ручку боковой двери машины.

Она была заперта.

— А как вы узнали о бомбе в Мавзолее? — спросил Стоун. — Ведь мы вам ничего об этом не говорили.

Павличенко, прицелившись в американца, прислушался к тому, что тот говорил. Это его явно заинтересовало.

Стоун включил передатчик и начал медленно нажимать на белую кнопку. Голос его дрожал от переполняющих его чувств.

— Это вам за моего отца, — произнес он и нажал. Брикет динамита, прикрепленный под бензобаком «скорой помощи», взорвался, раздался оглушающий взрыв. На месте машины появился огромный огненный шар.

Было 9 часов 55 минут.

9.56 утра

Соня Кунецкая, обезумевшая от дурных предчувствий, возвращалась домой. Она выходила для того, чтобы еще раз позвонить своему отцу по телефону-автомату. Она должна была рассказать ему обо всем, о чем узнала от Чарли. Но в номере Лемана никто не брал трубку. Соня очень боялась, что отец ушел на Красную площадь для того, чтобы принять участие в праздновании Дня Октябрьской революции. Он же говорил, что не пойдет. Неужели все же решил пойти?

Ей необходимо было поговорить еще раз с Чарли и сказать ему то, что она побоялась сказать в первый раз.

Тут Соня заметила перед домом зеленый фургон. Номера явно указывали на то, что это была машина КГБ.

Это к ним. Они приехали за Яковом, Стефаном… и за ней. Боже, только не это! Она почувствовала, что ноги стали ватными, бедная женщина едва могла идти. Усилием воли она заставила себя войти в подъезд… и остановилась.

Сверху доносились мужские голоса, эхом отдававшиеся в лестничном проеме.

Соня повернулась, вышла на улицу, пересекла двор и, спрятавшись за колонной, стала смотреть.

Из подъезда появились несколько человек. Солдат КГБ, еще один… за ними вышел Яков. Он был в наручниках. За ним — еще один солдат.

Соня с трудом удержалась от крика. Она хотела сейчас только одного: подбежать к нему, спасти его. Но даже вне себя от горя она понимала, что это невозможно.

Они просто арестуют и ее. И все будет кончено.

«Если я хочу помочь Якову, — подумала она, — я должна бежать. Я не должна попасться им в руки».

Арестован ли Стефан?

«Только не это. Только не это. Пожалуйста, нет. Боже, защити нас», — молила Соня, медленно передвигаясь под стеной подальше от своего дома.


Политбюро ЦК КПСС обычно принимает парад на Красной площади дважды в год. При этом они попадают на трибуну Мавзолея непосредственно через дверь с тыльной стороны здания, выйдя из Кремля и поднявшись по внешним порфировым ступеням. Но иногда, однако, когда бывает слишком плохая погода или болен глава правительства, они выбирают другой путь. Он ведет под землей из подвального помещения здания Совета Министров. Брежнев, например, в последние годы правления предпочитал этот выход, так как помещение отапливалось и там даже был устроен туалет. А туалет — вещь необходимая для человека, который должен простоять четыре-пять часов на холоде.

На этот раз члены Политбюро, президенты США и СССР, госсекретарь и их жены тоже собрались в здании Совета Министров. Но причиной этому послужила не болезнь лидера и не плохая погода. Такое решение было принято с целью обеспечения безопасности президента могущественной державы.

В Москве в последнее время было очень неспокойно, поэтому были приняты все меры для того, чтобы ничего не произошло. Встреча на высшем уровне официально началась, на завтра была назначена серьезная деловая встреча. Правительство СССР очень надеялось провести мероприятие без сучка, без задоринки.

Двенадцать членов Политбюро, десять кандидатов в члены Политбюро и четверо американцев сопровождались пятью офицерами госбезопасности, одетыми, впрочем, как и все остальные, в тяжелые суконные пальто и каракулевые и собольи шапки. На лацканах у всех красовались красные банты.

Было девять часов 57 минут.

В самом Мавзолее нет лифта, поэтому все начали подниматься по внутренней лестнице, ведущей на внешний парапет Мавзолея. Наконец все вышли на трибуну. Горбачев, президент США, министр иностранных дел и госсекретарь США заняли свои места в центре, перед пятью микрофонами.

Ровно в десять часов раздался бой часов на Спасской башне, за которым сразу последовал громкий металлический голос, провозгласивший: «Слава великому Ленину! Слава! Слава! Слава!»

Этот крик, подхваченный тысячами людей, собравшихся на площади, ознаменовал начало праздничной церемонии.

10.25 утра

В первый момент солдат чуть не рассмеялся. Маленькая женщина средних лет в двойных очках бежала к нему, размахивая руками. Она что-то кричала. Этот милиционер с девятью его товарищами стоял на посту у входа на Красную площадь недалеко от Исторического музея.

В конце концов ему удалось разобрать, что она кричала.

— Вы должны остановить это! Там бомба! Там бомба! Вы должны помочь!

Милиционер остановил женщину как раз в тот момент, когда она уже пробегала мимо кордона.

— Как вы сюда пробрались? — грубо спросил он, отталкивая ее назад. — Уходите сейчас же, пока вас не пристрелили!

— Нет, — сказала Соня. — Мне нужно поговорить с кем-нибудь из начальства. Это очень важно. Вы должны выслушать меня!

Тут к милиционеру подошел кагебист и, постучав его по погону согнутым пальцем, спросил:

— Что тут происходит, товарищ?

— Да вот тут какая-то сумасшедшая все орет и орет что-то.

— Давайте я с ней поговорю. — Он подошел к женщине. — Скажите мне, что случилось.

— В Мавзолее бомба! Она может взорваться в любую минуту! Послушайте меня! Я не сумасшедшая!

— Пройдемте со мной, — предложил офицер. — Я хочу отвести вас к своему начальнику.

Он взял ее под локоть и отвел дальше от Исторического музея. Найдя там узкий проход в какой-то двор, он завел Соню туда и опять спросил:

— Ну, так что вы там узнали?

— О, слава Богу, вы выслушаете меня… — проговорила Соня и тут увидела, что кагебист вытаскивает револьвер и прицеливается ей в грудь. — Пожалуйста, не надо…

Она посмотрела на него с мольбой и вдруг почувствовала вспышку гнева. «Боже, спаси меня! Спаси меня, спаси Якова, спаси Стефана!» — пронеслось у нее в мозгу.

Только бы он не выстрелил…

Не в силах вымолвить ни слова, она глядела на него, медленно качая головой.

Он выстрелил только один раз, прямо ей в сердце. Звук выстрела потонул в грохоте бравурной музыки, доносящейся с Красной площади.

Ровно в одиннадцать часов щелкнул клапан таймера на небольшом баллоне с пропаном, стоящем в центре арсенала в подвале Мавзолея Ленина. Газ начал со свистом выходить, наполняя помещение.

80

11.02 утра

Солдат Кремлевского полка Илья Розанов предпочел бы, конечно, быть сейчас не здесь, а на улице, перед Мавзолеем, принимая участие в почетной смене караула. Но он стоял в почетном карауле месяц назад. И сменял он другого караульного в кромешной тьме ночи, а затем стоял перед входом в Мавзолей, будто аршин проглотил, не имея права шевельнуться, хотя на него никто и не смотрел.

Это было, конечно, паршиво, что сегодня была не его смена. 7 Ноября — величайший праздник в стране. В этот день вся Россия, включая его родной Ставрополь, сидела у телевизоров, глядя на парад на Красной площади. А в этот раз — и весь мир. Ведь сегодня впервые в истории СССР на церемонии празднования Дня Октябрьской революции присутствовал президент США. Он стоял на трибуне Мавзолея, отдавая дань уважения русской революции.

Ну да ладно, бывают приказы и похуже, чем охрана тыла Мавзолея.

Что ни говори, а он и здесь мог многое увидеть. Он видел, например, как члены Политбюро появились на улице и обошли Мавзолей по парапету для того, чтобы занять свои места на обзорной трибуне. В какой-то момент ему даже показалось, что он заметил и самого президента США!

Правда, он-то рассчитывал, что они пройдут прямо мимо него, через дверь в Кремлевской стене. Но они по какой-то причине выбрали другой, подземный маршрут. Зато он мог видеть некоторых важных персон, стоящих на трибуне для почетных гостей с другой стороны Мавзолея.

Кремлевский полк, в котором служил Розанов, иногда называли просто дворцовой охраной. Эти ребята в серо-голубых красивых шинелях и каракулевых шапках были сливками Советской Армии, людьми, заслужившими высокое доверие столицы их Родины. Когда пришла смена, Илья, закоченевший на страшном холоде, решил немного погреться внизу, в арсенале Мавзолея. Но тут он вспомнил, что по каким-то непонятным причинам последние несколько дней это помещение было заперто.

Об этом ходило много разговоров, и его командир, комендант Мавзолея, был просто взбешен этим. Какое право Павличенко имел закрывать арсенал? Он сказал, что это сделано с целью обеспечения безопасности. Но его командир, комендант Мавзолея, пережил уже четырех председателей КГБ и еще больше Генеральных секретарей. И ему было, конечно, обидно, что в его владения так бесцеремонно вторгаются. Помещение арсенала всегда использовалось в дни торжеств на Красной площади: для сбора персонала, отдачи приказов и т. д. и т. п. А сегодня охрану пришлось собирать на улице, недалеко от Кремлевской стены. Это было неслыханно.

Но Илью Розанова сейчас волновало совсем другое: в данном положении получалось, что единственное место, где он мог отогреть окоченевшие руки, это туалет несколькими уровнями ниже земли, глубоко под Мавзолеем.

Он сделал охраннику, стоящему неподалеку, знак, что его уже сменили, и вошел в заднюю дверь. С площади доносились неясные звуки торжества: кто-то что-то говорил громким голосом, его приветствия и лозунги подхватывались дружным хором собравшихся людей.

Войдя внутрь, Розанов направился к лестнице, ведущей в туалет, но заметил что-то странное. Он почувствовал запах газа, довольно сильную вонь. Чем ниже спускался Илья, тем сильнее и отчетливее становился запах. Создавалось впечатление, что он шел из арсенала. Розанов поинтересовался про себя, слышал ли эту вонь кто-нибудь. Воняло каким-то явно легковоспламеняющимся газом.

Перед запертой дверью арсенала стоял почему-то не солдат Кремлевского полка, а кагебист.

— Эй, — обратился Розанов к этому манекену, — ты что, не слышишь вони?

Парень повернулся, увидел мундир Ильи и рискнул заговорить.

— Думаешь, это опасно? Я нюхаю это уже минут десять.

— Какой-то газ, — сказал Розанов, подойдя ближе. — И он идет оттуда, — он указал на дверь арсенала.

— Не подходи! — вдруг угрожающе предупредил караульный.

— Он наверняка ядовитый, — заявил Илья. — Ты можешь умереть от этого. Давай-ка посмотрим, — он подошел еще ближе.

— Назад! — повторил кагебист. — Я получил приказ никого не подпускать к двери.

— Слушай, — твердо сказал Розанов, — в приказе же не было сказано, что ты должен стоять как последний идиот и нюхать отравляющий газ.

Это, казалось, убедило караульного.

— Слушай, давай посмотрим. Кто знает, может, найдем утечку газа, вызовем коменданта. Глядишь, звание повысят, верно? Павличенко любит, когда в кризисных ситуациях проявляется инициатива.

Кагебист наконец согласился.

— Ладно, только давай быстрее. Если кто-то придет, мне конец. Мне приказано стрелять в каждого, кто приближается к двери. — Он повернулся к Илье спиной и отпер двойную дверь, обитую железом. — Так и говорили: стреляй, кого увидишь, все вопросы потом, — продолжал распространяться он.

В комнате было совершенно темно, свет проникал только через открытую дверь из коридора. Вонь была ужасная, в воздухе висел какой-то туман. Розанов услышал отчетливое шипенье.

— Не трогай! — закричал он, заметив, что кагебист протянул руку к выключателю. — Тут же полно газа! Искра пройдет — и все! Все взорвется!

И тут Илья увидел в центре зала баллон, из которого и выходил со свистом газ. И провода, протянутые по всей комнате, ведущие к брикетам пластика и гранатам. Бомба? Здесь?!

— Что, черт побери… — это было все, что он успел сказать прежде, чем повернулся к двери, увидел другого кагебиста, внезапно появившегося в дверном пролете, и был заколот штыком в горло.


Начало церемонии празднования показалось адмиралу Мэтьюсону весьма впечатляющим. Он стоял в толпе почетных гостей на одной из трибун. Мавзолей с этого места был виден отлично; Мэтьюсон был не более чем в десяти ярдах от этого знаменитого сооружения.

Организация мероприятия была очень хорошей. Руководитель демонстрации, человек в сером костюме, стоял на нижней балюстраде, направляя толпу, инструктируя, когда начинать выкрикивать лозунги. По площади проехали два открытых автомобиля. В первом стоял командующий Московским военным округом, во втором — министр обороны СССР. Когда они появились, солдаты начали кричать «ура». Огромное войско, тысячи людей кричали в один голос, как механические роботы.

Затем по площади пошли танки, ракетные установки на толстых резиновых шинах, тачанки, влекомые четверками лошадей, — дань прошлому Красной Армии. Они прогромыхали по булыжнику площади, затянутой теперь серо-голубой дымкой выхлопных газов.

Толпы людей, бодро, но безрадостно марширующих внизу, с красными бантами на лацканах, понятия не имели о тщательнейших мерах предосторожности, предпринятых организаторами этого мероприятия. А Мэтьюсон знал, что в подземных переходах на подходе к Красной площади собраны тысячи солдат, вооруженных автоматами. А на открытых трибунах вокруг Мавзолея стоят сотни людей в штатском под пальто которых спрятаны пистолеты. Охрана встречи на высшем уровне была организована по первому разряду.

Мэтьюсон взглянул на президента США, стоящего на самом почетном месте, который, широко улыбаясь, махал рукой русским. Адмирал почувствовал огромную гордость: впервые в истории США президент приехал в СССР для того, чтобы отдать дань уважения русской революции. Холодной войне не возродиться уже никогда.

В самом начале одиннадцатого по ступеням Мавзолея вбежали несколько маленьких девочек с белыми бантами в волосах и огромными букетами красных гвоздик, обернутыми в целлофан. Они преподнесли цветы, купленные, конечно, подчиненными Горбачева, членам Политбюро и гостям Советского государства.

Мэтьюсон видел, что члены Политбюро уже порядком устали стоять на трибуне и махать руками. Он слышал, как стоящая рядом с ним женщина, очевидно, жена какого-то большого начальника, держа своего ребенка на руках, возбужденно шептала ему:

— Ты видишь Горбачева? Это Горбачев! А вот это — президент Соединенных Штатов!


Полковник МВД Никита Власик устало смотрел на Шарлотту Харпер печальными глазами и думал о том, что ему, видно, придется поверить в эту безумную историю.

Это был тот самый человек, который однажды — казалось, это было сто лет назад, хотя это случилось только несколько недель назад, — арестовал ее.

Он тогда посоветовал ей не влезать больше ни в какие неприятные истории. Шарлотта чувствовала к полковнику какое-то странное расположение.

Власик без улыбки кивнул и, сделав жест лейтенанту, стоящему рядом с ним, подождать секунду, сказал Шарлотте:

— Знаете, теперь вы еще больше напомнили мне мою дочь. У меня такое впечатление, что из всех живущих на земле людей только вы и она стали бы пробираться через посты таким дурацким способом. — После этого полковник обратился к лейтенанту:

— Ваня, мы не можем медлить ни секунды.

Было 11 часов 03 минуты.


В 11.05 кагебист, оставив тело убитого им солдата в зале, опять запер дверь в арсенал. Он получил приказ и должен был выполнить его во что бы то ни стало. Все вокруг пропахло газом и внутри, и снаружи арсенала. Выходя в коридор, кагебист осмотрелся, нет ли кого поблизости, и подумал, что сейчас его вырвет от этой вони.

Табло таймера на баллоне с газом показывало, что до взрыва осталось шесть минут.

Пропан продолжал со свистом выходить из цилиндра.


В 11.07 в двери в Кремлевской стене прямо за Мавзолеем появилась группа милиционеров. Они несли топоры, огнетушители и другое снаряжение для тушения пожаров. Чтобы не привлекать внимания толпы, они обежали Кремль и вошли в Мавзолей с этой стороны. И все же их присутствие вызвало переполох на обзорных трибунах. Они бежали гуськом, их было девять человек. Группа скрылась в задней двери Мавзолея.

Вбежав внутрь, они распределились по всему помещению для поиска.

Долго искать не пришлось. Вонь была ужасающая. Весь Мавзолей пропах пропаном. Уже через сорок пять секунд милиционеры обнаружили источник утечки.

Кагебист, стоявший на часах у дверей арсенала, увидев бегущих к нему милиционеров, поднял пистолет, но тут же был застрелен ими.

Таймер показывал 11.09.


Орудуя топорами, им удалось взломать замок и открыть дверь. В комнате страшно воняло.

Милиционеры, знатоки своего дела, сразу увидели баллон и, переступив через тела, пробежали внутрь для того, чтобы как можно быстрее размонтировать систему.

От газа все сильно кашляли.

У них совершенно не оставалось времени.

Двое или трое уже упали на пол, надышавшись пропаном. Они не взяли с собой противогазы. Кто же знал, что такое случится? Оставались секунды, считанные секунды, а провода были страшно перепутаны, какой-то клубок. И, даже разорвав их, можно было не остановить, не прекратить этого сводящего с ума, гипнотического, ужасающего мерцания табло. Стрелка приближалась к 11.10. Приближалась неуклонно. Милиционеры видели время взрыва на отдельном табло. В 11.10 маленький черный детонатор издаст легкий щелчок, и пластиковая взрывчатка…

Вырвать провода! Отсоединить пластик от источника тока!

Но брикетов пластика было так много.

Этого не сделать за восемь оставшихся секунд. Вся эта штука взорвется. А вместе с ней и Мавзолей, и все они, и люди, стоящие на трибуне. Все будут испепелены.

В 11.09 минут 55 секунд один из милиционеров обнаружил место подсоединения и, нырнув к проводам, выдернул их.

Но поможет ли это?..

— Все назад! — раздался голос.

Счетчик замер. Милиционер, лежа среди перепутанных проводов, облегченно вздохнул. Бомба была размонтирована.

Дело было сделано.

Тут он увидел знакомое лицо, и двое людей подошли друг к другу. Они пожали один другому руки и первым словом, произнесенным задыхающимся милиционером, было слово «старообрядец».


А на трибуне Мавзолея стояли президенты США и СССР и приветливо махали толпе на площади. Рядом с ними выстроились в ряд члены Политбюро и самые почетные представители американской делегации. Американцы, замерзшие и усталые, думали о том, долго ли им еще придется торчать на холоде. Их советские коллеги, более привыкшие к продолжительным церемониям, изредка махали народу и стояли неподвижно, стараясь сохранить тепло тела.

Маленький белый листочек был незаметно передан милиционером-караульным офицеру госбезопасности в штатском, стоящему на трибуне, тот отдал его члену Политбюро Александру Яковлеву и дальше — Горбачеву.

Быстро прочитав записку, Президент спрятал листок и опять начал смотреть с трибуны вниз.

Президент США повернулся к нему.

— Случилось что-то серьезное? — вежливо спросил он.

— Нет, — ответил Горбачев. — Возникла небольшая проблема, но она уже решена.


Шарлотта, находясь под защитой двух милиционеров, стояла у пропускного пункта рядом с Историческим музеем, совсем недалеко от Красной площади. Крики, приветствия и воинственная музыка парада были оглушительны. Наконец к ним подъехала старая, ржавая «Лада», похожая на раздавленного жука. Она так надеялась, что милиция сможет отыскать их, и их нашли.

Сначала она увидела Стефана, затем Светлова. Шарлотта выгнула шею, стараясь угадать по выражению их лиц, что же произошло. Она была напугана. Неужели его?..

И тут из машины вышел Чарли. Измученный, усталый, он практически выполз, сполз с заднего сиденья. Он выглядел очень больным. Что случилось? Как все вышло? — спрашивал его тревожный взгляд.

Ей очень захотелось перепрыгнуть через железную ограду, подбежать к нему, сказать, что все в порядке. Сердце ее переполняли эмоции, напряжение отступило, нахлынуло чувство любви и жалости, сотни оттенков чувств… И тут самообладание оставило ее, и она расплакалась.

Чарли с трудом пошел навстречу к Шарлотте по мощеной дороге, но, увидев ее ответ, ее улыбку, говорящую, что все нормально, почувствовал, как все вокруг завертелось. Перед глазами замелькали круги, они двоились, троились, все тело стало легким и светлым, все стало прекрасным, спокойным, безмятежным и белым-белым.

Эпилог

Нью-Йорк

Спустя шесть месяцев

Дальше события разворачивались полным ходом.

Первое, что ощутил Стоун после медленного пробуждения, было тепло и бархатная мягкость прижавшейся к нему голой спины Шарлотты. А затем — утренний свет яркого майского солнца, заливающий комнату.

Ее близость возбудила его, и он медленно просунул руку в уютное тепло между ее ног. Он начал нежно массажировать пушистые волосы на ее лобке, все усиливая давление. Она еще не совсем проснулась, но волосы повлажнели. Другой рукой Чарли ласкал ее грудь, соски стали твердыми и выпуклыми. Он поцеловал ее шею, прижался к плечам. Она зашевелилась и издала гортанный стон.


Прошло уже шесть месяцев, а тайна оставалась тайной.

Они знали, что Соня была убита на Красной площади; Яков и его сыновья наконец получили визу на выезд в США. Об этом распорядилось Политбюро.

Здоровье Абрама Крамера не улучшалось. Вернее всего, он уже никогда не выздоровеет и не станет нормальным.

Они знали также, что переговоры на высшем уровне дали больше надежд, чем практических результатов, что часто случается с переговорами подобного ранга. Но зато за время их ведения никто из советских или американских лидеров не пострадал. За одним, конечно, исключением. Американские репортеры в один голос окрестили эту встречу «безрезультатной и незначительной».

Единственным действительно важным событием они считали преждевременную смерть, вызванную ударом, председателя КГБ СССР. Но репортажи в массе своей были, конечно, ошибочными.

Фрэнк Парадизо получил новое назначение — поехал послом в Лиссабон. Директор ЦРУ Тэд Темплтон и его заместитель Рональд Сэндерс сразу после американо-советской встречи на высшем уровне объявили о своей отставке. Оба сказали, что делают это по семейным причинам и что они только ждали окончания переговоров.

Оба они очень выгодно пристроились работать в сфере частного бизнеса. Несомненно, это было лучшим, что они могли сделать, учитывая возможность того, что их роль в тайной операции может стать известной всему миру. В любой момент могли быть обнародованы губительные для них документы, извлеченные из сейфов Павличенко после его смерти.

Стоун не знал, что сверхсекретная группа, называющая себя «Санктум», самораспустилась. Остались лишь воспоминания в памяти ее выдающихся членов. Они, конечно, и словом не обмолвливались о прошлом, встречаясь на приемах в Джорджтауне или в Совете по внешним сношениям.

Стоун не знал также и того, что именно в этот момент, когда он лежал в постели с Шарлоттой, в одной из психиатрических клиник Москвы медсестра, выполняя приказ начальства, делала последнему поступившему пациенту укол раствора халперидола и коллоидного раствора серы. Курс лечения длился уже несколько недель. Медсестра знала, что этот состав вызывает сильный жар и вообще очень плохое самочувствие пациента. И еще она знала, что у ее пациента тяжелый случай шизофрении, и что он был арестован по распоряжению самого Политбюро, и что он бывший посол СССР в Вашингтоне. Произошло это 7 ноября, и его сразу доставили в Москву и поместили к ним в клинику.

Этот пациент, бывший дипломат высокого ранга Александр Маларек, бывший помощник бывшего председателя КГБ, получил хороший урок, который, несомненно, предостережет каждого, кто попытается совершить что-либо столь же безумное, как сделанное Малареком. Сейчас принимаемые им лекарства давали сильный побочный эффект: его интеллектуальные способности ненамного превышали интеллектуальные способности репы.


Чарли подлил себе еще кофе и сел за стол рядом с Шарлоттой.

Оба они пребывали в приятном расслаблении, которое бывает сразу после занятий любовью. Шарлотта теперь с большим удовольствием работала в разделе «Искусство и досуг» в «Нью-Йорк таймс». Она взглянула на мужа.

— Чарли, нам надо поговорить.

Он застонал: когда собираются говорить о хороших, приятных вещах, никто не скажет: «Нам надо поговорить».

— Ты очень дорожишь своей работой в Колумбии? — спросила она.

Сразу после возвращения Стоуна в США Колумбийский университет предложил Чарли временное профессорское место на кафедре советологии с солидным академическим жалованием. Оно было не слишком большим для Стоуна, но Чарли сколотил немалую сумму за время работы в «Парнасе». Кроме того, у него еще оставались деньги отца, а квартира и альпинистское снаряжение были оплачены. А скоро он должен был получить наследство Лемана.

Стоун вот-вот намеревался выпустить книгу о будущем советской империи. В университете он читал лекции о том же: о советской империи… или о том, что от нее осталось.

— Дорожу ли? — переспросил Чарли, привставая для того, чтобы взять себе еще один тост. — О чем это ты говоришь?

— Я имею в виду, она тебе очень нравится? Как бы ты посмотрел на то, чтобы оставить ее?

— Очень ли она мне нравится? — переспросил он, а сам подумал: «Вполне». За последнее время он отклонил несколько предложений о работе от Управления национальной безопасности, Разведывательного управления министерства обороны США и других разведывательных ведомств. Он пришел к выводу, что разведка похожа на змею: такая же скользкая и отвратительная, хотя с виду сухая и безобидная, даже приятная на первый взгляд. Наконец он ответил: — Преподавание в университете было бы чудом, если бы не злословие коллег за спиной и неуправляемость студентов. И вся эта академическая возня… Кто-то сказал о ней, что она столь яростна потому, что ставки очень малы. А к чему ты, собственно, клонишь, Шарлотта?

— Мне предложили отличную работу в Вашингтоне. Я не могу отказаться.

— На самом деле?

— Репортажи по Белому дому.

— Серьезно? — Стоун шагнул к ней и обнял… и замер. — О нет, только не Вашингтон.

— Я так и знала, что ты будешь не в восторге от этого.

Чарли поднял глаза к потолку.

— Это белое небо летом… Эти чудовищные торговые центры… Город, населенный юристами и служащими Конгресса…

— Чарли…

— Но, я думаю, я мог бы получить работу в Джорджтауне.

— Чарли, да там тебя с руками оторвут!

Он повернулся к ней и задумчиво произнес:

— Да, я думаю, я мог бы… Почему бы нет?

Они оба были печальны, особенно Чарли. В определенном смысле, он потерял обоих родителей, только обретя их. Он научился убивать людей, он знал теперь, что внутри него дремлет способность забрать человеческую жизнь. А как много потерял за последнее время он сам…

В годовщину смерти отца он съездил в Бостон и положил цветы на могиле на Горном кладбище в Оберне. На надгробной плите была высечена эпитафия: мрачная и в то же время воскрешающая строка из стихотворения Бориса Пастернака, которое очень любил Элфрид Стоун.


«Ты — вечности заложник

У времени в плену».


Эти слова почти ничего не значили для Чарли до последних событий. И ключом к постижению их послужило потрясающее откровение Уинтропа Лемана, сделанное им за несколько минут до смерти. «Пусть твоя машинка работает, — сказал он тогда в номере. — Я хочу рассказать тебе еще кое-что». И тогда Чарли узнал.

— Ты ведь видел надгробие, которое я поставил в Париже, на кладбище Пер-Лашез для того, чтобы скрыть, что Соня жива, — сказал тогда Леман. — Ей разрешали приехать в Париж дважды, в 1953 и 1956 годах. Понимаешь, твой отец всегда был очень благодарен мне за то, что я выбрал его для работы в Белом доме. Он всегда считал меня кем-то вроде отца. Поэтому он беспрекословно поехал в Москву по моей просьбе. И когда его там сфотографировали агенты ФБР, он предпочел сесть в тюрьму, но не рассказать им правды.

Чарли кивнул. Он видел, что старик с трудом держит глаза открытыми. В голове Стоуна стучало, он и сам едва мог говорить.

— Да, я знаю. Мне кажется, что где-то в подсознании я всегда знал об этом, хотя отец избегал об этом говорить. Он хотел защитить мое детство. И не хотел лишать меня того, что имеют нормальные дети. Я никогда не понимал, почему он был так верен вам, почему так вас любил. Это ведь противоречило здравому смыслу. Но я всегда подозревал…

Леман, уже полуживой, не смог сдержать слабой довольной улыбки.

— Моя дочь была очень красивой женщиной. И я не был… не был удивлен, когда твой отец полюбил ее. Он был готов на все, он был готов даже молча перенести страшный позор. Только бы вывезти из СССР Соню. Соню, которая была беременна его ребенком. Но он не знал, что они никогда не выпустят ее, что она была заложницей. А Соня… моя бедная Соня… она отказалась оставить своего ребенка расти в стране тирании. Это было в 1953 году, вспомни, репрессии продолжались. Она принесла тогда самую большую жертву в своей жизни. Она сказала, что не хочет, чтобы ее ребенок был рабом.

— Вы не смогли вызволить ее, — бесстрастно произнес Чарли, — но вам удалось спасти меня. Поэтому мой отец и поехал в Париж в конце 1953 года. Он поехал для того, чтобы в последний раз повидаться с Соней и забрать своего новорожденного ребенка. Но почему…

— Мне пришлось солгать ему. Я вынужден был сказать ему, что Соня вышла замуж. Иначе он не пошел бы на все это. А несколько лет спустя я сказал ему, что Соня умерла. Но я всегда делал для него все, что было в моих силах.

— Да.

— Я достал фальшивое свидетельство о рождении для тебя. Когда он позволял, я помогал ему деньгами…

— Я знаю. Я… я очень благодарен вам…

— Когда я увидел вас тогда в архиве, я очень испугался, что вам удалось что-то найти, я не знал, что делать. Вы ведь могли расстроить все это хрупкое сооружение лжи. Ведь, кроме всего прочего, ты имел на это право…

— Перед смертью отец хотел рассказать мне все это… но так и не успел… Но я знал и так, — Чарли действительно подозревал что-то подобное на протяжении всей его жизни. Даже в детстве он подсознательно ощущал что-то странное, как обычно дети чувствуют то, что не имеет логического объяснения. Он откуда-то знал, что Маргарет Стоун не его родная мать. Что тогда сказал ей отец, тогда, много лет назад, в момент гнева? «Ты же его мать! И у него нет другой матери!» Да… Крик человека, охваченного чувством вины и злости: мне надо, чтобы ты была его матерью, ведь его настоящая мать…

— Мы… некоторые из нас… мы попали в ловушку, но не мы ее оставили… — прошептал Леман. — Шла холодная война двух супердержав. Я попал в ловушку… моя Соня… Но ты, Чарли, хотя бы ты избежал этой участи.

И старик навсегда закрыл глаза.

Ловушка. Заложники.

«Ты — вечности заложник, — любил цитировать Элфрид Стоун, — у времени в плену».

Теперь Чарли понял. Его отец говорил не о трагедии мира. Он говорил о своей личной трагедии. О трагедии Сони, матери его сына.

Вашингтон

Прошел уже почти год со дня празднования Октябрьской революции, когда Стоун получил заказное письмо от Якова Крамера, который теперь жил в Нью-Йорке, на Брайтон-бич. Чарли удобно устроился в кресле и вскрыл конверт. Их новая квартира в Джорджтауне была завалена банками с краской, компрессорами, стремянками и старой одеждой. Шарлотта в забрызганном краской платке, завязанном назад, стояла над ним.

В конверте лежали несколько пожелтевших листков бумаги.

Со смешанным чувством трепета, волнения и любопытства Чарли осторожно вытащил их и взглянул на документы. После всего, что с ним произошло, после этих долгих и трудных поисков они показались Чарли на удивление знакомыми.

Первым шло письмо. Оно начиналось словами: «В Политбюро ЦК РКП(б)». И внизу стояла подпись: «В. И. Ленин».

Хочу выразить благодарность

многим людям, которые, имея более важные дела, оказали мне великодушную помощь в написании этой книги. Хочу поблагодарить, в частности, До Кувера, Питера Доуэда, Эми и Варду Дуковни, Лизу Файндер, Рэнди Гарбера, Дайэну Ховенштейн и доктора Роберта Берри, Джастина Кэплана, Энн Бернис, Боба Лензнера, Джил Льюис, Жана Либорела, Пола Максвини, Рея Мелаччи, детектива Пола Мерфи из полицейского управления города Бостона, Ричарда Родеса, Роби Маколи, Рэнди Рота, Рэйнсфорда Ронера, Рэйфа Сэгалина, Чарли Смита, Гарри Стою из бостонской компании «Лок энд сэйф», Джо Тейга, Рика Тонтарски, Джерри Траума, Джо Уолкера, Тома Уоллеса и за неоценимую помощь в описаниях механики террористических актов — Джека Макджорджа. Хочу выразить благодарность моим друзьям, работающим в разведывательных организациях, которые, конечно, ничего общего не имеют с одиозными фигурами, описанными в романе.

Хочу поблагодарить консультантов по медицине доктора Стэна Коула, доктора Энн Эпштейн, докторов Джонатана Файндера, Джорджа Гори, Дэвида Джэблонса, Уильяма Казимера и Линн Свиндлер.

За огромную помощь специалистов-советологов в описании СССР в это особое для страны время хочу выразить признательность многим друзьям и коллегам, а особенно — Нику Данилоффу, Сюзан Файндер, эксперту по национальным вопросам Любомиру Хайде из Гарвардского русского исследовательского центра, Елене Клепиковой, ученой-историку Нине Тумаркин, отличному специалисту по истории Кремля Сиднею Плоссу и несравненной Присцилле Макмиллан. Также хочется особо отметить помощь в описании жизни в Москве, которую я получал и здесь, и в России благодаря Марии Кэсби, Руфи Данилофф, Энди Кателлу, Алексу Сито и Мише Цыпкину.

Было настоящим удовольствием работать с людьми из издательства «Вайкинг Пингвин», особенно с моим замечательным, проницательным издателем Пэм Дорман, которая вместе со мной прошла через все перипетии этой работы, поддерживая меня своим энтузиазмом. И, конечно, я не могу не поблагодарить незаменимого Дэнни Бэрор из агентства Генри Моррисона.

И, наконец, есть еще три человека, без чьей великодушной и постоянной поддержки я бы не смог написать эту книгу: самый тактичный агент из всех мне известных, советник и настоящий боец Генри Моррисон; отличный издатель и поставщик блестящих идей, мой брат Генри Файндер и моя жена, Мишель Сода, которую я хочу поблагодарить за огромную помощь в издании этого романа и неиссякаемую любовь. Она, моя жена, была со мной с самого начала, когда в гамаке в саду у Марты и была задумана эта книга.

Джозеф Файндер

Паранойя

Часть 1

Вербовка

Вербовка — на жаргоне разведслужб означает принуждение человека к сотрудничеству посредством шантажа.

«Словарь шпионажа»

1

Раньше я никогда не верил старой поговорке: будь осторожен с мечтами — они могут исполниться. Теперь верю.

Теперь я верю во все поговорки, призывающие к осторожности. Я верю, что гордыня ведет к падению, яблочко падает недалеко от яблони, беда не приходит одна, не все то золото, что блестит, у лжи короткие ноги. Припомните любую другую — я верю!

* * *

Я мог бы сказать вам, будто все началось с благородного поступка, но это не совсем так. Скорее началось с глупости. Или же с крика о помощи. А может, с поднятого кверху среднего пальца.

В любом случае я облажался. С одной стороны, надеялся, что выйду сухим из воды, а с другой — был готов к тому, что меня уволят. Когда я вспоминаю происшедшее, то не отрицаю, что получил по заслугам. Хотя такого я все же не ожидал.

А началось дело с пары невинных телефонных звонков. Я позвонил от имени нашего вице-президента фирме, которая организовывала вечеринки компании «Уайатт телеком», и велел устроить такой же прием, как неделю назад во время вручения премии продавцу года. (Естественно, я понятия не имел, во что это выльется!) Назвал номера счетов и распорядился о переводе средств. Все оказалось на удивление просто.

Владелец фирмы «Роскошные приемы» признался, что никогда не устраивал банкетов на погрузочной платформе и «выбор декора осложняется», однако не отверг чек на кругленькую сумму от «Уайатт телеком».

Боюсь, организация проводов на пенсию грузчика, точнее, помощника старшего грузчика, тоже была ему в новинку.

Наверное, именно это взбесило Уайатта больше всего. Оплата вечеринки Джонси, отмечавшего выход на пенсию, — грузчика, вы только подумайте! — была нарушением естественного порядка вещей. Если бы я потратил деньги на «Феррари-360» с откидным верхом, Николас Уайатт, вероятно, меня бы понял. Он счел бы мою жадность доказательством нашей общей человеческой слабости, такой, как пьянство или любовь к «кошелкам», как он называл женщин.

Поступил бы я так же, знай, чем это кончится? Нет, черт возьми!

Однако, не могу не признать, вышло все классно. Я тащился от того, что вечеринка Джонси оплачена из фонда, предназначенного, помимо прочего, для оплаты отдыха президента и его замов в отеле «Гуанахани» на острове Сен-Бартелеми. А кроме того, балдел потому, что грузчики в кои-то веки почувствовали, как живут их боссы. Большинство гостей и их жены, пределом мечтаний о роскошной жизни которых был ужин из креветок в «Красном омаре» или же ребрышки на вертеле в местной закусочной, не знали, как подступиться к таким деликатесам, как осетровая икра или седло теленка по-провансальски, и тем не менее с наслаждением набросились на говяжье филе в корочке из теста, баранью ножку и жареных омаров с равиоли. Скульптуры изо льда произвели на всех неизгладимое впечатление. «Дом Периньон» лился рекой, хотя и не так быстро, как «Будвайзер». (Я знал, чтб заказывать, поскольку, пока слонялся по разгрузочной платформе по пятницам и курил, Джонси или Джимми Коннолли, их старший, обычно приносили упаковку холодного пивка, чтобы отметить конец рабочей недели).

Джонси, старик с морщинистым и всегда немного виноватым лицом, мгновенно вызывавшим симпатии окружающих, весь вечер просто светился. Его жена Эстер, сорока двух лет, которая поначалу вела себя сдержанно, оказалась потрясающей танцовщицей. Я нанял великолепную группу, игравшую ямайский рэгги, и Эстер так завела публику, что в пляс пустились даже те, кого, казалось бы, невозможно расшевелить. И никто не спрашивал, кто за все это платит.

Дело было, естественно, после технологического кризиса, когда компании увольняли рабочих и проводили политику экономии, означавшую, что вы сами должны платить за паршивый кофе и кока-колу во время перерывов. Джонси просто велели как-то в пятницу прекратить работу, заставили прочитать и подписать кучу документов, а затем отправили домой на всю оставшуюся жизнь, без прощальной вечеринки и вообще без ничего. В то же самое время шишки из «Уайатт телеком» летали на Канары на собственных самолетах, развлекались с женами или подружками на виллах и обсуждали политику экономии за изысканными завтраками из папайи и язычков колибри. Так что, устроив Джонси с друзьями вечеринку, я испытал некое извращенное и тайное удовольствие.

Где-то в половине второго ночи звуки электрогитар и вопли совершенно ошалевших юнцов привлекли наконец внимание охранника — новичка (поскольку оплата паршивая, текучка неизбежна), который не знал никого из нас и поблажек давать не собирался.

Рыхлый, лет тридцати, с лицом поросенка Порки, он схватился за рацию, словно это пистолет, и закричал: «Что тут происходит?!»

И тут я понял: празднику конец.

2

Когда я приполз на службу — поздно, как всегда, — меня ждало сообщение.

Вообще-то я пришел даже позже обычного. Меня подташнивало, голова разламывалась, а сердце стучало слишком быстро из-за громадной чашки дешевого кофе. Началась дикая изжога. Я подумал было сказаться больным, однако слабенький голос разума подсказал, что после вчерашнего лучше появиться на работе с открытым забралом.

Если честно, я не сомневался, что меня уволят, можно сказать, почти мечтал об этом, как мечтаешь и боишься, что тебе выдернут больной зуб. Пока я шел от лифта по длиннющему — в полмили — коридору к своей клетушке, изо всех дверей настороженно, будто суслики, высовывались люди, бросая любопытные взгляды. Я стал знаменитостью; слухи уже разлетелись со скоростью ветра, точнее, со скоростью электронной почты.

Глаза у меня были налиты кровью, волосы торчали во все стороны — короче, выглядел я как живая картинка из социальной рекламы «ПРОСТО СКАЖИ — НЕТ!».

На маленьком жидкокристаллическом дисплее телефона было написано: «У вас 11 голосовых сообщений». Я врубил звук. Кто-то беспокоился, кто-то говорил серьезно, а кто-то подлизывался. У меня аж давление в глазах поднялось. Я вытащил из нижнего ящика стола склянку с таблетками адвил и заглотнул две штуки. Таким образом, за сегодняшнее утро я уже принял четыре пилюли, то есть превысил рекомендуемую дозу. Ну и что? Чем мне это грозит? Гибелью от передозировки ибупрофена накануне увольнения?

Я работал в отделе корпоративных технологий менеджером и занимался маршрутизаторами. Только не спрашивайте, что это такое. Безумно скучная материя! Я целыми днями слушал фразы типа «выбор путей передачи сетевого трафика», «устройство интегрированного доступа», «операционная система IOS», «ATM-магистраль», «протокол IPSec» и, клянусь, не понимал и половины этой белиберды.

Гриффин из отдела продаж назвал меня боссом и похвастался, что только что продал пару десятков моих маршрутизаторов, убедив покупателя, что у них есть одна характеристика — дополнительные многоадресные протоколы для «живого» потокового видео (которой, как он прекрасно знал, там не было). Но будет здорово, если эту функцию добавят, скажем, в течение двух недель, пока продукт не отгрузили. Размечтался!

Через пять минут оставил сообщение менеджер Гриффина, который «просто хотел узнать, как идет работа по многоадресным протоколам. Ведь, как мы слышали, этим вы занимаетесь». Можно подумать, я сам все железки делаю!

И наконец раздался резкий и напыщенный голос некоего Арнольда Мичема, который представился директором службы безопасности корпорации и попросил «заглянуть» к нему в офис как можно скорее.

Я понятия не имел, кто такой Арнольд Мичем, и никогда раньше не слышал его имени. Я даже не знал, где находится служба безопасности.

Забавно: когда услышал это сообщение, сердце мое не забилось быстрее, как вы могли бы подумать. Я только осознал — все, приплыли. Прямо дзэн какой-то: внутренняя безмятежность оттого, что ты не в силах изменить реальность. Я почти наслаждался моментом.

Несколько минут я просто хлебал «Спрайт», уставившись на стенки каморки, затянутые черной «в пупочках» тканью, — точь-в-точь как ковровое покрытие в квартире моего отца. На них не было ни следа человеческого присутствия — ни фотографий жены и детей (что неудивительно, ибо у меня их попросту нет), ни карикатур с Гилбертом, ни умных фраз, свидетельствующих о моем внутреннем протесте, поскольку я давно пережил все это. Висела лишь одна книжная полка со справочником по протоколам маршрутизации и четырьмя толстыми черными папками с «возможностями» модели MG-50K. Я не буду скучать по своему кубику.

Только не подумайте, что я чувствовал себя так, будто шел на расстрел. Меня уже расстреляли. Осталось лишь избавиться от тела и вытереть кровь. Помню, как-то в колледже я прочел в исторической книге о гильотине — как один палач, доктор по образованию, поставил некий зловещий эксперимент (каждый сходит с ума по-своему!). Через пару секунд после отсечения головы он заметил, что глаза и губы продолжают дергаться в спазмах — пока веки не закрылись. Тут врач позвал покойника по имени, и глаза открылись, уставившись на палача. Еще пара секунд — и веки опустились. Доктор опять произнес вслух имя несчастного — и глаза распахнулась еще раз. Очень симпатично. Выходит, в течение тридцати секунд после усекновения голова казненного продолжает реагировать. Именно так я себя и чувствовал. Топор уже опустился — а меня окликнули.

Я взял телефонную трубку, позвонил в офис Арнольда Мичема, сказал его помощнику, что уже иду, и спросил, как к ним добраться.

В горле у меня опять пересохло. Я остановился на минутку в комнате отдыха, чтобы выпить некогда бесплатной содовой, которая теперь стоила пятьдесят центов. Комната эта находилась посреди этажа, рядом с лифтами, и пока я шагал туда почти на автопилоте, пара коллег, заметив меня, смущенно отвернули в сторону.

Я посмотрел на запотевший стеклянный холодильники вместо обычной диетической пепси решил опять взять «Спрайт»: куда уж больше кофеина! Денег из чувства протеста не положил — вот, мол, вам! — открыл бутылку и направился к лифту.

Я ненавидел свою работу, можно сказать, от души презирал, так что мысль о ее потере не сводила с ума. С другой стороны, состояния в банке у меня не было, а без денег, увы, не проживешь. В этом-то все и дело. Я устроился сюда, чтобы оплачивать уход за отцом — моим папенькой, считавшим меня полным неудачником. Работая барменом в Манхэттене, я зарабатывал вдвое меньше, зато жил гораздо лучше. Ах, Манхэттен! Я занимал паршивую квартирку на первом этаже, где воняло выхлопными газами от проезжавших машин, а окна дребезжали каждый раз, когда в пять утра мимо с ревом мчались грузовики. Конечно, пару вечеров в неделю я мог оторваться с друзьями, но, как правило, сумма на моей кредитке кончалась за неделю до того, как пятнадцатого на нее начислялась зарплата.

Платили мне здесь не ахти, однако я тоже особо не надрывался. Халтурил, короче говоря. Проводил на работе минимально необходимое время, опаздывал, уходил раньше и все же с делом справлялся. Показатели моей производительности, мягко говоря, не зашкаливали. Я был так называемым середнячком — всего в паре шагов от «непродуктивного работника» (а если вы получаете подобную оценку, то смело можете паковать вещи).

Я вошел в лифт, глянул на свой прикид — черные джинсы, серая тенниска, кроссовки — и пожалел, что не надел галстук.

3

Если ты работаешь в большой корпорации, то никогда не знаешь, чему верить. Там вечно болтают бог весть о чем в духе крутых мачо. Тебе то и дело говорят: «Я его сделал!» или «Я вонзил ему нож в сердце!»; ты постоянно слышишь: «Убей — или убьют тебя!», «Либо ты его, либо он тебя!», «Побеждает сильнейший!»; тебе советуют сожрать его обед — или же жрать собачьи галеты.

Будь ты инженер-компьютерщик, или управляющий производством, или агент по продаже, со временем начинает казаться, что ты попал в племя папуасов Новой Гвинеи, которые раскрашивают себе лицо, втыкают в ноздри кабаньи клыки и надевают на член сушеную тыкву. Но стоит послать по электронной почте шутливое и при этом несколько политически некорректное сообщение своему приятелю из другого отдела, как он тут же перешлет его всем остальным — и кадровый отдел неделю будет учить тебя в душном конференц-зале уважению к представителям всех рас и верований. В общем, если ты крадешь скрепки, получишь по рукам линейкой.

Однако на сей раз я действительно переступил всякие границы. Каюсь!

Меня продержали в приемной полчаса или минут сорок пять, хотя мне показалось, что гораздо дольше. Все это время я тупо пялился на табличку «Служба безопасности». Больше читать было нечего. Секретарша с платиновыми волосами, подстриженными в виде шлема, и желтыми кругами курильщицы под глазами отвечала на телефонные звонки, искоса поглядывая на меня время от времени так, как смотрят на дорожную аварию, — стараясь не отрывать глаз от дороги.

Я сидел достаточно долго, чтобы моя уверенность в себе сильно пошатнулась. Возможно, именно этого они и добивались. Ежемесячная зарплата показалась мне в общем-то хорошей штукой. Может, не стоит наглеть? Может, подлизаться? Или уже поздно?

Арнольд Мичем не встал, когда секретарша провела меня в кабинет. Он сидел за громадным черным столом, походившим на полированный гранит. Лет сорока, сухощавый и жилистый, как пластилиновый Гамби из мультика, с квадратной головой, длинным носом и совсем без губ. Его седоватые каштановые волосы начали редеть. На Мичеме были синий пиджак с двойным рядом пуговиц и синий в полоску галстук, как у президента яхт-клуба. Он уставился на меня через большущие очки в стальной оправе. Сразу видно: чувство юмора на нуле. Справа от стола в кресле сидела женщина чуть постарше меня — похоже, ее обязанностью было записывать каждое слово.

— Стало быть, вы Адам Кэссиди, — сказал Арнольд Мичем, четко, даже чопорно выговаривая каждое слово. — Ну что, пижон, вечеринка закончилась?

Он раздвинул губы в ухмылке.

Боже правый! Плохи мои дела.

— Чем могу служить? — спросил я, стараясь принять изумленный и озабоченный вид.

— Чем вы можете служить? Ну что ж... Для начала скажите правду. Вот чем вы можете мне служить?

Как правило, я нравлюсь людям. Я умею завоевывать их доверие — брызжущего слюной учителя математики или клиента нашей компании, которому уже шесть недель не удается получить заказ. Но я сразу усек, что правила Дейла Карнеги сейчас не помогут. Моя судьба в компании действительно висит на волоске.

— Нет проблем, — ответил я. — Правду о чем?

Он аж поперхнулся от удивления.

— О вчерашнем празднестве, естественно!

Я помедлил, соображая, что сказать.

— Вы говорите о скромной вечеринке по поводу ухода на пенсию?..

Что именно им было известно, я не знал, поскольку тщательно замел все денежные следы. Говорить следовало очень осторожно. Женщина с блокнотом — стройная, с курчавыми рыжими волосами и зелеными глазищами — могла присутствовать здесь в качестве свидетеля.

— Скромная вечеринка? Быть может, по стандартам Дональда Трампа.

Говорил Мичем с еле уловимым южным акцентом.

— Всего лишь заслуженное моральное вознаграждение, — сказал я. — Поверьте мне, сэр, это чудесным образом отразится на подъеме производительности!

Он скривил безгубый рот.

— Моральное вознаграждение... Однако на его финансировании сплошь отпечатки ваших пальцев!

— Финансировании?

— Кончай дурака валять, Кэссиди!

— Боюсь, я вас не понимаю, сэр.

— Ты считаешь, что я болван?

Несмотря на то что нас разделяли шесть футов поддельного гранита, до меня долетели капельки слюны.

— Да вообще-то... нет, сэр.

Я не выдержал и улыбнулся — еле заметно, уголками губ, гордясь своим остроумием. Большая ошибка.

Землистая физиономия Мичема побагровела.

— Думаешь, это смешно — залезть в базу данных компании и откопать секретные номера выплат? Смешно? Ишь, умник нашелся! И ты считаешь, что выйдешь сухим из воды?

— Нет, сэр...

— Ты, враль проклятый! Козел вонючий! Да это все равно что сумку у старушки вырвать в метро!

Я попытался сделать покаянный вид, однако, судя по обороту, который принимал разговор, мое притворство было бессмысленно.

— Ты украл со счета корпорации семьдесят восемь тысяч долларов на дурацкую вечеринку для своих дружков-грузчиков!

Я судорожно сглотнул. Черт! Семьдесят восемь тысяч долларов? Я предполагал, что праздник обойдется недешево, но не настолько же.

— Он тоже в этом участвовал?

— О ком вы? Вас ввели в заблуждение...

— Джонси! Старик, чью фамилию написали на торте!

— Джонси тут ни при чем! — выпалил я.

Мичем с довольным видом победителя откинулся в кресле — наконец-то я проговорился!

— Хотите уволить меня — валяйте, а Джонси ни в чем не виноват!

— Уволить тебя? — Мичем глянул на меня так, словно я заговорил по-сербскохорватски. — Думаешь, я говорю об увольнении?! Ты же умный парень, соображаешь в компьютерах и математике, а значит, умеешь складывать, верно? Так вот, сложи эти числа. За растрату тебе положено пять лет заключения и штраф в размере двухсот пятидесяти тысяч долларов. Мошенничество с использованием электронной почты — еще пять лет. Хотя погоди! Если мошенничество затрагивает финансовое учреждение, а ты, мой дорогой, нагрел как наш банк, так и банк, принявший счет к оплате... Да, это был твой звездный час, гаденыш! Короче, тебе светит по совокупности тридцать лет на нарах и штраф в миллион долларов. Сечешь? Прибавь также наказание за компьютерное преступление, взлом секретной базы данных — за такие штучки полагается от года до двадцати пяти плюс штрафы. Итак, что у нас получилось? Сорок, пятьдесят или пятьдесят пять лет в тюрьме! Тебе сейчас двадцать шесть — значит, когда выйдешь, будет восемьдесят один.

Я весь покрылся холодным и липким потом. Ноги мелко задрожали.

— Но... — начал я хрипло и откашлялся. — Семьдесят восемь тысяч долларов — сущий пустяк для корпорации, имеющей тридцать миллионов.

— Закрой свою поганую пасть! — прошептал Мичем. — Мы посоветовались с адвокатами, и они уверены, что могут представить дело о растрате в суд. Кроме того, возможно, что ты проделал такую шуточку не единожды. Мы полагаем, это всего лишь один случай из множества хищений и мошенничеств, направленных на подрыв положения «Уайатт телеком». Так сказать, вершина айсберга. — Он впервые обернулся к сидевшей как мышка женщине, что-то строчившей в блокноте. — А теперь не для протокола. — Мичем снова повернулся ко мне. — Прокурор Соединенных Штатов учился вместе с нашим юрисконсультом и жил с ним в одной комнате в студенческом общежитии, мистер Кэссиди, и у нас есть все основания полагать, что он выдаст вам по первое число. Кроме того, прокуратура, если вы, конечно, в курсе, объявила кампанию против преступлений так называемых белых воротничков и жаждет устроить показательный процесс. Им нужен козел отпущения, Кэссиди.

Я смотрел на него ошалелым взглядом. У меня скова разболелась голова, а пот из подмышек струйкой стекал вниз.

— На нашей стороне и прокуратура, и федералы. А ты у нас как на тарелочке. Случай-то проще некуда! Вопрос только в том, насколько строго мы решим тебя наказать. Причем не воображай, что тебя сошлют куда-нибудь в сельскую каталажку. Такой умник, как ты, достоин того, чтобы гнить в федеральной тюрьме «Марион», и выйдешь ты оттуда беззубым старикашкой. А если ты не в курсе деталей нашего правосудия, могу сообщить, что на федеральном уровне условных осуждений не бывает. Так что твоя жизнь с нынешнего момента круто изменилась! Тебе каюк, приятель. — Он кивнул женщине с блокнотом. — Можете записывать дальше. И послушаем, что ты скажешь в свое оправдание, — и я советую тебе очень постараться!

Я сглотнул, но слюны во рту не оказалось. Перед глазами плавали белые круги. Мичем говорил совершенно серьезно!

В школе и колледже меня довольно часто останавливали за превышение скорости, и я заработал репутацию виртуоза в умении отмазываться от штрафных талонов. Главное — заставить полицейского почувствовать твою боль. Это психологическое сражение. Не зря они носят зеркальные солнечные очки, чтобы ты не мог заглянуть им в глаза, пока умоляешь тебя отпустить. В конце концов, копы тоже люди. Я обычно держал на переднем сиденье парочку книг по праву и начинал заливать, что учусь на полицейского, а из-за штрафного талона меня могут выпереть из академии. Или же показывал склянку с рецептом и объяснял, что спешу, поскольку маме срочно нужно лекарство от эпилепсии. В общем, я понял, что главное — не сдаваться и врать искренне, с душой.

О том, чтобы остаться на работе, речи уже не шло. Я никак не мог отогнать от себя образ федеральной тюрьмы «Марион». Короче, перепугался до посинения.

Гордиться тем, что мне предстояло сделать, я не мог, однако иного выхода не было. Либо я трону душу этого подонка из службы безопасности правдивой до соплей сказочкой, либо стану чьей-то сукой на нарах.

Я набрал в грудь побольше воздуха.

— Послушайте! Я вам все расскажу.

— Пора уже!

— Дело в том, что у Джонси... Короче, у него рак.

Мичем ухмыльнулся и откинулся на спинку кресла: давай, мол, посмеши меня.

Я вздохнул и напряг желваки так, будто мне приходится говорить через силу:

— Рак поджелудочной железы. Неоперабельный.

Мичем воззрился на меня с каменным лицом.

— Ему поставили диагноз три недели назад. В общем, сделать ничего нельзя. Он умирает. А Джонси... ну, вы же его знаете! Хотя вы как раз его не знаете. Он такой человек — всегда держит хвост пистолетом. Короче, он говорит врачу в ответ: «Значит, теперь я могу перестать чистить зубы ниткой?» — Я грустно улыбнулся. — Да! Джонси — он такой!

Женщина на минуту перестала писать в блокноте, застыв от изумления, а затем вновь вернулась к своей работе.

Мичем облизнул губы. Достал я его до печенок или нет? Трудно сказать. Похоже, нужно добавить еще!

— Вы, конечно, не в курсе, — продолжал я. — Джонси ведь мелкая сошка в компании. Он не какая-нибудь шишка — простой грузчик. Только мне он небезразличен, потому что... — Я прикрыл на мгновение глаза и глубоко вздохнул. — Дело в том, что я никому не хотел говорить, это наш секрет. Джонси — мой отец.

Кресло Мичема чуть подалось вперед. Теперь он слушал внимательно.

— У нас разные фамилии, поскольку мама разошлась с ним двадцать лет назад и взяла меня к себе. Я-то был малявкой, и что там понимал! Но папа... — Я прикусил нижнюю губу. На глазах у меня выступили слезы. — Он продолжал помогать нам, работал на двух, а то и трех работах. И никогда ничего не просил. Мама не хотела, чтобы мы с ним встречались, однако на Рождество... — Я снова набрал в грудь воздуха, почти икая от волнения. — Папа приходил к нам на каждое Рождество. Порой он стоял на морозе битый час и звонил в дверь час, прежде чем мама его впускала. И всегда приносил мне подарок — как правило, дорогой, хотя и не мог себе этого позволить. Потом, когда мама заявила, что на зарплату медсестры не в состоянии отправить меня учиться в колледж, папа стал посылать нам деньги. Он говорил, что хочет, чтобы я прожил другую жизнь, не такую, как он. Мама не ставила его ни в грош и настраивала меня против отца. Поэтому я ни разу его не поблагодарил. Я даже не пригласил его на выпускной, поскольку знал — маме это будет неприятно. Однако он все-таки пришел — я видел, как он стоял поодаль в уродливом костюме и галстуке. Я никогда раньше не видел его в костюме и при галстуке... Похоже, он разжился ими в Армии спасения, поскольку мечтал посмотреть, как я буду получать диплом, и не хотел меня смущать.

Глаза у Мичема увлажнились. Секретарша перестала записывать и смотрела на меня, сглатывая слезы.

Меня понесло. Мичем заслуживал настоящего шоу, и я старался изо всех сил.

— Когда я поступил на работу в «Уайатт», то даже не подозревал, что мой отец работает здесь грузчиком! Это было потрясающее совпадение. Мама пару лет назад умерла — и я оказался в одной конторе с отцом, замечательным и добрым человеком, который никогда ни о чем меня не просил, ничего не требовал, а только вкалывал до седьмого пота, помогая неблагодарному отпрыску. Вам не кажется, что это судьба? А когда он узнал, что у него неоперабельный рак поджелудочной, то стал задумываться о самоубийстве. Он говорил: лучше покончить с собой, пока рак не прикончил меня...

Женщина вытащила бумажную салфетку и высморкалась, сверкая на Мичема глазами. Директор службы безопасности поморщился.

— Мне просто хотелось показать ему, как много он значит для меня, — прошептал я. — Вернее, для нас всех. Я сказал, что расшибусь в лепешку, но устрою ему праздник — и пускай он ни о чем не беспокоится. Я знаю, что поступил неправильно, глубоко неправильно, сто раз незаконно... Что толку оправдываться, когда и так все ясно? Только, может быть, хоть в чем-то, хоть самую чуточку я все-таки прав...

Женщина потянулась за второй салфеткой, глядя на Мичема так, словно он был величайшим на свете подонком. Тот опустил глаза и покраснел, не в силах встретиться со мной взглядом. У меня у самого от этой истории мороз по коже пошел.

В затененном углу кабинета послышался звук открываемой двери — и аплодисменты. Медленные, громкие хлопки в ладоши.

В проеме стоял Николас Уайатт, основатель и президент корпорации «Уайатт телеком».

Он подошел к нам, продолжая хлопать на ходу и улыбаясь во весь рот.

— Прекрасный спектакль! Просто блестящий!

Я изумленно глянул на него и обиженно покачал головой. Уайатт был метра под два ростом и сложен как борец; вот такой человек навис надо мной, как увеличенная копия самого себя. Известный модник, Уайатт щеголял в костюме от Армани в еле заметную полоску. Он не просто был могущественным; у него и вид был соответствующий.

— Позвольте задать вам вопрос, мистер Кэссиди?

Я не знал, что делать, а потому встал и протянул ему ладонь.

Уайатт не пожал мне руку.

— Как зовут Джонси?

Я замешкался, потом выдавил сквозь зубы:

— Ал.

— Ал? А полное имя?

— Ал... Алан. Вернее, Альберт. Блин!

Мичем уставился на меня.

— Детали, Кэссиди! — сказал Уайатт. — Они вечно тебя подводят! Хотя, должен признаться, ты растрогал меня до глубины души. Особенно эта подробность с Армией спасения... — Он постучал кулаком по груди. — Фантастика!

Я глупо улыбнулся, чувствуя себя дурак дураком.

— Мистер Мичем велел мне постараться.

— Ты очень талантливый малый, Кэссиди, — улыбнулся Уайатт. — Настоящая Шахерезада! Думаю, нам надо потолковать.

4

Н-да, Николас Уайатт — страшный человек. Я никогда не встречался с ним лично, хотя и смотрел его выступления по телику и на сайтах корпорации. За три года, что я проработал в возглавляемой им компании, я видел Уайатта лишь мельком, и то пару раз. Вблизи он оказался еще страшнее и внушительнее: загорелый, черные и блестящие, как вакса, волосы смочены гелем и зачесаны назад волосинка к волосинке, безупречно ровные зубы обнажены в голливудской улыбке.

Ему стукнуло пятьдесят шесть, но он не выглядел на свой возраст. Впрочем, не знаю, как должны выглядеть люди в пятьдесят шесть. В любом случае смотрелся он куда лучше, чем мой потрепанный жизнью и лысеющий отец (которому тоже стукнуло пятьдесят шесть) лет десять назад.

Зачем ему я? Чем еще мог президент компании пригрозить мне после всего, что я услышал от Мичема? Тем, что разрежет меня на тысячу кусочков? Или отдаст живьем на съедение вепрю?

Втайне я слегка надеялся, что Уайатт похвалит меня за гениальное представление, отметив мое недюжинное чувство юмора и смекалку. Однако сия робкая надежда развеялась в прах, не успев родиться. Николас Уайатт вовсе не священник, играющий в баскетбол. Он настоящий мстительный сукин сын!

Я был наслышан о нем и знал, что если ты не дурак, то лучше избегать всякого личного общения с президентом корпорации. Склонять голову при встрече и не привлекать внимания. Он славился приступами ярости, бешеными выволочками и жесткими разборками. Уволить мог ни за что, причем сразу — так, что охранники вышвыривали вас из здания. На собраниях администрации он всегда выискивал себе козла отпущения и всласть глумился над ним. К Уайатту боялись приходить с плохими известиями, а потратить зря хоть секунду его драгоценного времени — упаси Бог! Если, на вашу беду, вы делали Уайатту презентацию, то стоило хоть чему-то не сработать, как он прерывал вас воплями: «Не верю!»

Говорили, что в последнее время он стал мягче, однако я бы так не сказал. С чего бы? Он занимался борьбой, штангой и тяжелой атлетикой. Работники гимнастического зала говорили, что Уайатт всегда вызывал на бой самых серьезных соперников. И никогда не проигрывал. А когда противник сдавался, он только спрашивал, ухмыляясь: «Мне продолжать или как?» Тело у него, по слухам, было как у Шварценеггера — похожее на коричневый презерватив, набитый орехами.

Уайатту было недостаточно победить — для вящего удовольствия ему необходимо было посмеяться над побежденным. Как-то раз на Рождество он написал название своего главного соперника — компании «Трион системс» — на бутылке вина и разбил ее о стенку под торжествующие пьяные вопли сотрудников.

Непосредственные подчиненные у Уайатта были под стать ему, такие же мачо с повышенным содержанием тестостерона. Одевались, как и он, в костюмы от Армани, Прада, Бриони, Китона и других кутюрье, о которых я даже слыхом не слыхивал. Причем все они мирились с его издевательствами, поскольку им дьявольски хорошо за это платили. О президенте нашей компании ходила такая шутка: «В чем разница между Богом и Николасом Уайаттом? В том, что Бог не воображает, будто он — Николас Уайатт!»

Он спал три часа в сутки, питался, похоже, только протеиновыми батончиками, представлял собой настоящую атомную станцию по выработке нервной энергии и при этом дико потел. Его прозвали Истребителем. Он управлял с помощью страха и был крайне злопамятен. Когда его бывшего друга уволили с поста президента крупной компании, работавшей в области высоких технологий, Уайатт послал ему венок из черных роз — подручные босса всегда знали, где раздобыть черные розы. Самое знаменитое высказывание Уайатта, которое он повторял так часто, что его следовало бы выгравировать на граните над главным входом и сделать заставкой на каждом компьютере, гласило: «Конечно, я параноик! Я хочу, чтобы все мои работники были параноиками. Паранойя необходима для успеха!»

* * *

Я шагал за Уайаттом по коридору из кабинета службы безопасности в его собственный кабинет. Мне почти приходилось бежать. Да уж, отменный ходок! За мной трусил Мичем, как дубинкой размахивая черным кожаным портфелем. По мере приближения к административному сектору белый гип-сокартон на стенах сменился красным деревом, а ковер стал мягким и пушистым. Мы оказались во владениях Уайатта — в самом логове.

Две похожие, как близнецы, секретарши подняли головы и просияли улыбками, провожая взглядами нашу процессию. Одна блондинка, другая брюнетка. «Линда! Иветт!» — буркнул Уайатт, будто поставил подписи под картинками. Меня ничуть не удивило, что обе они были красотками, словно из модельного агентства. Здесь все всегда на высшем уровне, включая стены, ковер и мебель. Мне невольно подумалось: интересно, входит ли в обязанности девушек оказание дополнительных услуг? По крайней мере сплетни такие я слышал.

Кабинет у Уайатта был просторный. Там могла бы разместиться целая боснийская деревня. Две стеклянные стены от пола до потолка с обалденным видом на город. Две остальные — из какого-то дорогого темного дерева — увешаны журнальными обложками в рамочках с фотографиями Уайатта. Запыхавшись от бега, я вертел головой по сторонам, вылупив глаза. Снимок Уайатта с какими-то другими шишками и покойной принцессой Дианой. Босс вместе с президентом Бушем — сначала с первым, потом — со вторым.

Жестом указав нам на черные кожаные кресла (на вид — как из Музея современного искусства), Уайатт опустился на громадный диван.

Голова у меня шла кругом. Я совершенно потерялся в этом Зазеркалье, не в силах понять, что делаю в кабинете Николаса Уайатта. Может, он любил в детстве отрывать щипцами лапки у насекомых, а потом сжигать их лупой?

— Хорошо ты нас нагрел, ничего не скажешь. Очень впечатляет.

Я улыбнулся, скромно потупившись. Возражать было бессмысленно. «Слава Богу! — подумал я. — Похоже, босс все-таки намерен оценить мою смекалку...»

— Надеюсь, ты знаешь, что никто не может пнуть меня в яйца и остаться безнаказанным? Никто, мать твою!

Так, он вытащил щипцы и лупу...

— Ты, немочь болотная, проработал у меня менеджером по производству три года. Отчеты представлял поганые, за все это время не продвинулся по служебной лестнице ни на ступеньку и только делал вид, что работаешь. Ты не больно честолюбив, верно?

Уайатт говорил очень быстро, и от этого я занервничал еще больше.

— Наверное, — улыбнувшись, ответил я. — У меня другие приоритеты.

— А именно?

Я замешкался. Вопрос на засыпку!

— У всякого есть свои пристрастия, иначе он не стоит ломаного гроша. Работой ты явно не вдохновлен. Так что тебя заводит?

Я редко теряю дар речи, но в тот момент в голову мне не приходило ни единой мало-мальски умной мысли. Мичем не сводил с меня глаз, на его лице, состоявшем из одних острых углов, играла мерзкая садистская усмешка. Совершенно не к месту я вдруг подумал о том, что многие из моих коллег отдали бы правую руку за личную беседу с боссом — хотя бы на полминутки, в лифте или у конвейера. Давно речь заготовили. А я сидел в кабинете шефа и молчал, как манекен.

— Может, в свободное время ты играешь на сцене?

Я покачал головой.

— Тем не менее ты хороший актер. Натуральный Марлон Брандо, мать твою! Маршрутизаторы ты, конечно, продаешь хреново, зато лапшу на уши вешаешь на олимпийском уровне!

— Если это комплимент, сэр, то спасибо!

— Говорят, ты чертовски здорово изображаешь Ника Уайатта. Это правда? Давай-ка посмотрим!

Я покраснел, качая головой.

— Однако в итоге ты меня обокрал и думаешь, что это сойдет тебе с рук.

— Нет, сэр! — воскликнул я, изображая крайнюю степень возмущения. — Я не думаю, что это сойдет мне с рук!

— Уволь меня от своих представлений! Достал! — Он взмахнул рукой, словно римский император, и Мичем подал ему папку. Уайатт глянул в нее. — Способности у тебя выше среднего. В колледже ты учился на инженера. По какой специальности?

— Инженер-электрик.

— Ты с детства хотел стать инженером?

— Мой отец хотел, чтобы я приобрел специальность, которая поможет выйти в люди. А самому мне хотелось играть на гитаре в группе «Перл джем».

— Ну и как? Удалось?

— Не-а, — признался я.

Уайатт улыбнулся уголками губ.

— Ты учился не четыре года, а пять. Что стряслось?

— Меня вышибли на год.

— Ценю твою откровенность. Я уж думал, ты скажешь, что поехал на стажировку за границу. Так из-за чего тебя выперли?

— Из-за дурацкой шутки. У меня были плохие оценки за семестр, поэтому я влез в компьютерную сеть и исправил их. А заодно и соседу по комнате.

— Значит, для тебя это дело привычное. — Уайатт посмотрел на часы, потом глянул на Мичема и снова уставился на меня. — У меня есть идея на твой счет, Адам.

Мне не понравилось, что он назвал мое имя. В его устах оно звучало как-то зловеще.

— Очень хорошая идея. Я бы даже сказал, заманчивое предложение.

— Благодарю вас, сэр.

Я понятия не имел, что у него на уме, однако был уверен, что ничем хорошим или заманчивым там и не пахнет.

— То, что я тебе сейчас скажу, в дальнейшем буду отрицать. Более того: я вчиню тебе иск за клевету, если ты когда-нибудь повторишь мои слова. Усек? Я просто раздавлю тебя, как таракана!

Что бы Уайатт ни имел в виду, раздавить он меня мог, спорить не приходилось. Миллиардер как-никак — третий или четвертый по счету в списке богатейших людей Америки. Кстати, когда-то он был вторым, до того как упали акции корпорации. Ему хотелось стать самым-самым и обогнать Билла Гейтса, но это вряд ли.

Сердце у меня забилось, словно бешеное.

— Ясно.

— Ты хорошо понимаешь, как влип? Стоит тебе выйти за эту дверь, как тебя посадят за решетку минимум на двадцать лет. И это так же точно, как то, что меня зовут Николас Уайатт! Выбирай, голубчик. Я предлагаю сделку.

— Согласен, — прохрипел я.

— Я расскажу в чем суть, Адам. Тебя, смышленый ты мой инженер, ожидает блестящее будущее, если только будешь играть по правилам. Моим правилам!

Лицо у меня горело, как на солнцепеке.

— Я хочу, чтобы ты провернул одно дельце. Особый проект. Я кивнул.

— Короче, ты должен поступить на службу в «Трион».

— В «Трион системс»? — недоуменно переспросил я.

— В отдел маркетинга новой продукции. У них в компании есть пара вакансий на ключевые посты.

— Они в жизни меня не возьмут!

— Ты прав, тебя они не возьмут. На кой им сдался жулик и лентяй? Но молодого гения из корпорации «Уайатт», восходящую суперзвезду, оторвут с руками!

— Простите, я не понимаю...

— Такой умник, а не понимаешь? Ну же, напрягись! «Люсид» — это твое детище, верно?

Он говорил о флагманском продукте компании «Уайатт телеком», микрокомпьютере типа «все в одном флаконе». Потрясающая игрушка! Только я не имел к ней никакого отношения. У меня ее даже не было.

— Они ни за что не поверят, — сказал я.

— Послушай меня, Адам. Самые важные деловые решения я принимаю интуитивно. И моя интуиция подсказывает, что у тебя хватит мозгов и таланта, чтобы добиться успеха. Так ты согласен или нет?

— Вы хотите, чтобы я обо всем вам докладывал? Он сверлил меня стальным взглядом.

— Не только. Я хочу, чтобы ты добывал информацию.

— Шпионил, да? Был этим... как их называют... «кротом»?

Уайатт развел руками, словно хотел спросить: «Ты что, совсем слабоумный?»

— Называй как знаешь. У компании «Трион» есть ценная интеллектуальная собственность, которую я хочу получить. А служба безопасности у них работает что надо, их голыми руками не возьмешь. Только сотрудник «Триона» в состоянии получить к ней доступ, причем не просто сотрудник, а один из главных игроков. Его можно либо завербовать, либо купить, либо подсунуть через парадный вход. Вот мы тебя и подсунем. Незаурядный молодой человек, блестящий специалист с прекрасными рекомендациями. По-моему, они клюнут.

— А если меня поймают?

— Не поймают, — сказал Уайатт.

— И все-таки — а вдруг?

— Будешь стараться — не поймают. А если облажаешься и тебя схватят за шкирку — мы тебя защитим.

Я в этом сильно сомневался.

— Они определенно будут меня подозревать.

— С какой стати? — спросил Уайатт. — В нашем бизнесе люди постоянно прыгают из компании в компанию. Талантливых людей не так уж много, у них всегда полно соблазнов.

Ты добился великолепных результатов в «Уайатт телеком», но ты думаешь, что тебя недооценивают, слишком мало платят. Ты жаждешь получить ответственную должность, тебе нужно более широкое поле деятельности, больше денег... В общем, сам понимаешь.

— Да они меня раскусят в первую же минуту!

— Нет, если не проколешься. Ты изучишь маркетинг, станешь действительно блестящим специалистом, будешь вкалывать так, как никогда еще не вкалывал за всю свою ничтожную жизнь. Из кожи вон вылезешь! Только главный игрок сможет достать мне требуемую информацию. Кстати, если ты возьмешься за старое и попробуешь нагреть «Трион» — наш маленький эксперимент будет закончен. А ты отправишься загорать на нарах.

— Я думал, все ответственные сотрудники должны иметь степень магистра делового администрирования.

— Чушь! Годдард все эти степени ни в грош не ставит — и тут я с ним согласен. У него у самого нет никакой степени. Степени, мол, тормозят мыслительный процесс. Кстати, о торможении мыслительных процессов...

Уайатт щелкнул пальцами, и Мичем протянул ему маленькую металлическую коробочку, очень знакомую. Коробочка из-под таблеток. Уайатт открыл крышку. Внутри лежало несколько беленьких таблеток, по виду похожих на аспирин. Только похожих. Да, знакомая коробочка.

— Ты немедленно перестанешь употреблять эту дрянь, понял? Что это — экстази?

Коробочка с аспирином стояла у меня дома на журнальном столике. Интересно, как они ее заполучили? Я настолько обалдел, что даже не испугался. Уайатт швырнул коробочку в маленькую мусорную корзину, обтянутую черной кожей, которая стояла рядом с диваном. Я услышал, как таблетки шлепнулись на дно.

— И чтобы никакой травки, спиртного и прочей гадости! Ты у нас исправишься и станешь образцово-показательным молодым специалистом, голубчик!

Из всех моих проблем эта, наверное, была самой незначительной.

— А вдруг меня не возьмут на работу?

— На нары! — ухмыльнулся Уайатт. — И не бери с собой туфли для гольфа. Возьми лучше вазелин.

— Даже если я буду стараться изо всех сил?

— Твоя задача — не проколоться. А квалификацию мы тебе обеспечим! Я сам буду твоим наставником. Если завалишь дело...

— О какой сумме идет речь?

— Сумме? Да откуда мне знать, мать твою?! Но можешь поверить, что платить тебе будут куда больше, чем здесь. Шестизначную сумму — это точно.

Я постарался скрыть изумление.

— Плюс моя здешняя зарплата.

Уайатт развернулся ко мне лицом — застывшим как камень — и уставился в упор. В глазах у него не было вообще никакого выражения. «Он, случайно, токсином ботулина не колется?» — промелькнуло у меня в голове.

— Издеваешься?!

— Я сильно рискую.

— Что-что? Извини, но это я сильно рискую! Ты натуральный черный ящик! Большой и жирный вопросительный знак!

— Если бы вы и впрямь так думали, то не предлагали бы мне сделку.

Уайатт повернулся к Мичему.

— Ушам своим не верю!

Мичем выглядел так, словно только что проглотил кусок дерьма.

— Ах ты, говнюк... — начал он. — Да я сейчас возьму трубку и...

Уайатт величественным жестом поднял руку.

— Ладно. Он нахал, но я люблю таких пробивных. Тебя возьмут в «Трион», ты сделаешь свое дело и получишь вдвойне. А если проколешься...

— Понял, — сказал я. — На нары! Позвольте, я подумаю. Завтра дам ответ.

— Советую не болтать об этом. Ни слова ни дружкам, ни отцу. Понятно? — встрял Мичем. — А то не успеешь оглянуться, как на тебя кирпич свалится!

— Понял, — повторил я. — Не стоит мне угрожать.

— Это не угроза, — процедил Уайатт. — Это обещание.

5

Возвращаться на рабочее место смысла не было, так что я пошел домой. Странно как-то сидеть в вагоне метро днем, вместе со стариками, студентами, молодыми мамашами и детьми! Голова у меня все еще шла кругом, перед глазами все плыло.

До моей квартиры от станции минут десять ходу. Денек словно в насмешку выдался солнечный и веселый.

Тенниска на мне еще не просохла и воняла потом. Две молоденькие девушки в комбинезонах со множеством пирсингов, качали стайку малышни на длинной веревке, привязанной к дереву. Малышня визжала. Несколько чернокожих пацанов, сняв рубашки, играли в баскетбол на заасфальтированной площадке за забором. Плитки на тротуаре были неровные, выщербленные, я чуть было не споткнулся, а через миг почувствовал под ногой тошнотворную скользкую массу. Ну конечно, вляпался в собачье дерьмо. Очень символично!

В подъезде сильно разило мочой, то ли кошачьей, то ли людской. Почта еще не пришла. Звеня ключами, я отпер три замка. Старуха, жившая по соседству на лестничной клетке, со скрипом отворила дверь на ширину цепочки — и захлопнула. Она была слишком маленького роста и не могла дотянуться до дверного глазка. Я помахал ей рукой.

В комнате было темно, хотя я и раздвинул жалюзи. В ноздри ударил затхлый смрад от выкуренных накануне сигарет. Поскольку жил я на первом этаже, то не мог проветрить комнату днем.

Обстановка у меня довольно жалкая: напротив зеленого в клеточку (с золотистой нитью) дивана с высокой спинкой, местами залитого пивом, стоит телик «Саньо» с экраном в девятнадцать дюймов и без пульта. В углу одиноко высится узкий недоделанный книжный шкаф. Я плюхнулся на диван, взметнув в воздух облако пыли. Стальная пружина впилась мне в задницу. Я вспомнил черный кожаный диван Николаса Уайатта и подумал: «Интересно, доводилось ли ему когда-нибудь жить на такой помойке? Говорят, он вышел из грязи в князи, но мне как-то не верится; не могу представить, чтобы он когда-либо обитал в такой крысиной норе». Я нашел зажигалку под стеклянным журнальным столиком, закурил и уставился на пачку счетов на столе. В последнее время я даже не вскрывал конверты. На моих «Мастеркард» и трех «Визах» осталось всего ничего, лишь на необходимые расходы.

Естественно, я уже принял решение.

6

— Тебе влетело?

Сет Маркус, мой закадычный друг со школы, три вечера в неделю работал барменом в облюбованном яппи заведении «Бродячий кот», а днем подвизался в качестве помощника юриста в одной из компаний в центре города. Он говорил, что нуждается в деньгах, но я не сомневался, что на самом деле Сет подрабатывает барменом, чтобы не превратиться в занудную конторскую крысу из тех, над которыми мы любили посмеяться.

— За что влетело-то?

Что я ему успел наговорить? Неужели протрепался насчет вызова к Мичему? Очень надеюсь, что нет. Елки зеленые, я же не имею права рассказывать про историю, в которую меня втравили!

— За твою вечеринку.

В баре было шумно, я не очень хорошо его слышал, к тому же кто-то из угла свистнул, сунув два пальца в рот, — пронзительно и громко.

— Вот придурок! Он мне, что ли, свистит? Я ему не собака!

Сет проигнорировал свист.

Я покачал головой.

— Значит, все устаканилось? Потрясающе! С тебя как с гуся вода! Что тебе налить ради праздничка?

— "Бруклин Браун".

Он покачал головой:

— Не-а.

— "Ньюкасл"? «Гиннесс»?

— А может, разливного? Его все равно никто не учитывает.

Я пожал плечами:

— Давай.

Он налил мне желтого пива с пеной. Видать, Сету не часто приходилось это делать, поскольку пена выплеснулась на деревянную стойку. Сет — парень высокий, черноволосый, привлекательный — настоящий магнит для девчонок, со смешной козлиной бородкой и серьгой в ухе. Он наполовину еврей, хотя всегда хотел быть чернокожим. Кроме того, он пел и играл в группе под названием «Скользкие», Я слышал их пару раз — ничего особенного, хотя Сет вечно твердил, что они вот-вот «подпишут контракт». Короче, стать настоящим белым воротничком, чего он так боялся, ему не грозило, поскольку Сет вечно был замешан как минимум в нескольких аферах сразу.

Сет — единственный человек, о котором могу сказать, что он еще более прожженный циник, чем я. Наверное, поэтому мы и подружились. И еще потому, что он не доставал меня разговорами о моем отце, хотя и играл в школьной команде под руководством тренера (и тирана) Фрэнка Кэссиди. В седьмом классе мы с ним оказались соседями по комнате — и сразу прониклись взаимной симпатией, поскольку нас изолировали от прочих за издевательства над учителем математики мистером Паскалем. В девятом классе я перешел в частную школу «Бартоломью Браунинг», где учились отпрыски богатых семей, поскольку отца взяли туда тренером футбольной и хоккейной команд, что давало мне право на бесплатное обучение. В течение двух лет мы с Сетом почти не виделись — пока отца не уволили за то, что он сломал две кости в правом предплечье ученика и еще одну — в левом. Маменька пострадавшего оказалась председателем попечительского совета «Бартоломью Браунинг». Так что бесплатное обучение накрылось, а я вернулся в обычную школу. Отец тоже туда устроился — после «Бартоломью Браунинг», — и я перестал играть в футбол.

Мы с Сетом оба работали в старших классах на автозаправке «Галф», пока ему не надоела эта обдираловка и он не пошел печь пончики в «Данкин Донатс». Летом мы порой мыли окна, вкалывая на компанию, строившую небоскребы в центре города, но потом решили, что болтаться на веревке на уровне двадцать седьмого этажа — вовсе не так классно, как кажется. Это оказалось не только скучно, но и безумно страшно. Паршивое сочетание! Может, некоторые считают такую работу чем-то вроде экстремального спорта, но это больше похоже на затянувшуюся попытку самоубийства.

Свист сделался громче. Люди оборачивались на свистевшего — лысеющего крепыша в костюме; кое-кто начал посмеиваться.

— Черт! Мое терпение кончилось, — проговорил Сет.

— Не надо! — крикнул я вдогонку, однако было уже поздно.

Сет направился в угол бара. Я вытащил сигарету и закурил, глядя, как мой приятель склонился над свистуном, испепеляя его взглядом, — вот-вот схватит нахала за лацканы, но сдержался и что-то сказал. Люди за соседними столиками рассмеялись. Сет с довольным видом направился к стойке, на минуту остановился у столика, где сидели две красотки — брюнетка и блондинка, — перекинулся с ними парой слов и одарил ослепительной улыбкой.

— Ты все еще куришь? Глазам своим не верю! — сказал он мне. — Вспомни про своего папашу, придурок!

Он вытащил сигарету из моей пачки, прикурил, сделал одну затяжку и положил на край пепельницы.

— Спасибо, что не поблагодарил меня за то, что я не курю, — откликнулся я. — А ты сам чего дымишь?

Он выпустил из ноздрей струю дыма.

— Во-первых, люблю делать несколько дел сразу. А во-вторых, мои родственники не болеют раком. Просто сходят с ума.

— У него не рак.

— Ну эмфизема — какая разница? Как он?

— Нормально.

Я пожал плечами. Мне не хотелось углубляться в эту тему, да и Сету тоже.

— Одна из этих красоток заказала «Космополитен», а другая — замороженный коктейль. Черт бы их побрал!

— Чем ты так недоволен?

— Да возиться долго, а чаевых получишь с гулькин нос. Бабы никогда не дают на чай, это я уже усвоил. Бог ты мой, мужику откроешь банку с пивом — и пара баксов твои! Замороженный коктейль... — Он покачал головой. — Одуреть можно!

Сет на минуту погрузился в работу, со стуком шлепнув на стойку пару бокалов под визгливый аккомпанемент включенного блендера. Потом с убийственной улыбкой отнес напитки дамам. Они не дали ему чаевых даже с гулькин нос, а затем обе обернулись ко мне, расплывшись в улыбках.

— Что ты потом делаешь? — спросил Сет, вернувшись.

— Потом?

Было уже почти десять, а завтра в полвосьмого мне нужно было явиться к инженеру компании «Уайатт». Пару дней он будет меня натаскивать, в деталях излагая проект «Люсид», потом еще пару дней мной займется завотделом маркетинга новой продукции, не говоря уже о регулярных занятиях с «личным тренером». Да, распорядок установили суровый. Натуральный учебный лагерь для лизоблюдов! И никаких опозданий — попробуй только явиться поздно! Но Сету я сказать не мог. И никому не мог.

— Я заканчиваю в час, — сообщил Сет. — Эти цыпочки спросили, не хочу ли я пойти с ними в «Салсу». Я сказал, что с другом. Они на тебя посмотрели и не возражают.

— Я не могу.

— Что?

— Мне завтра рано на работу. И без опозданий.

— Что? — с изумлением воззрился на меня Сет. — Что ты несешь?

— У меня серьезное задание. Не могу завтра задерживаться. Большой проект...

— Шутишь, что ли?

— К сожалению, нет. А разве тебе самому не надо утром на работу?

— Ты что, один из них?! Хочешь стать конторской крысой?

— Пора взрослеть, — ухмыльнулся я. — Хватит ребячиться. Сет посмотрел на меня с нескрываемым отвращением.

7

Через десять дней утомительных занятий с инженерами и специалистами по маркетингу, имевшими отношение к проекту «Люсид», голова моя была битком набита ненужной информацией. Мне выделили крохотный кабинет в административном крыле — бывшую кладовку, где я, впрочем, почти и не сидел. На работу ходил прилежно, стараясь не нарываться на неприятности. Трудно сказать, надолго бы меня хватило или нет, однако призрак койки в камере «Марион» был хорошим стимулом.

И вдруг как-то утром меня вызвали в кабинет, находившийся через две двери от логова Николаса Уайатта. На медной табличке было написано имя: «Джудит Болтон». Кабинет весь так и сиял белизной — белый ковер, обитая белым бархатом мебель, стол из белого мрамора и даже белые цветы.

Николас Уайатт сидел на белом кожаном диване рядом с привлекательной женщиной лет сорока, которая фамильярно беседовала с ним, то и дело касаясь руки босса и смеясь. Рыжие волосы, отливающие медью, длинные ноги, стройное тело, над которым она, без сомнения, тщательно трудилась, темно-синий костюм. Голубые глаза, блестящие губы сердечком и кокетливо приподнятые кверху брови. Когда-то она наверняка была просто сногсшибательна, но в ней не хватало мягкости, что ли...

Я вспомнил, что видел ее на прошлой неделе вместе с Уайаттом, когда он заглядывал в кабинет, где меня обрабатывали инженеры и спецы по маркетингу. Она вечно что-то шептала ему на ухо, глядя в мою сторону, однако нас друг другу не представили, и мне оставалось только гадать, кто же она такая.

Не вставая с дивана, дама протянула ладонь — длинные пальцы, красный лак на ногтях — и крепко пожала мою руку.

— Джудит Болтон.

— Адам Кэссиди.

— Вы опоздали, — заметила она.

— Заблудился, — сказал я, пытаясь разрядить обстановку.

Джудит покачала головой, улыбнулась, потом слегка нахмурилась:

— Вы не очень-то пунктуальны. Не опаздывайте больше, пожалуйста. Вы меня поняли?

Я улыбнулся в ответ — как улыбался копам, когда они спрашивали, знаю ли я, с какой скоростью еду. Да, ничего не скажешь, железная леди.

— Понял.

Я сел на кресло напротив нее. Уайатт с интересом наблюдал за нашим разговором.

— Джудит — один из самых ценных моих игроков. Мой лучший тренер. Мое доверенное лицо. Советую прислушиваться к каждому ее слову.

И наш президент удалился.

Клянусь, вы бы меня не узнали. Я стал другим человеком. Пересел из старой колымаги в серебристую «Ауди А6», купленную в кредит, предоставленный компанией, и полностью сменил гардероб. Одна из секретарш Уайатта — брюнетка, оказавшаяся бывшей фотомоделыо из Британской Вест-Индии, — как-то повела меня днем в дорогой магазин, куда я раньше не заглядывал и где, по ее словам, она покупала одежду для Ника Уайатта. Секретарша выбрала несколько костюмов, рубашек, галстуков и туфель — за счет представительских расходов корпорации. Она купила мне даже носки, обозвав их гольфами, причем не обычные, как я привык, а от Армани и Эрменджильдо Зенья. У них и впрямь была особая аура: так и видишь, как итальянские вдовы мастерят их вручную под музыку Верди.

Баки — «собачью шерсть», как она их назвала, — мне велели сбрить. И никакого художественного беспорядка на голове. Моя наставница отвела меня в изысканный салон, откуда я вышел похожим на модель Ральфа Лорена, разве что не таким сладеньким. Мне было страшно думать о нашей следующей встрече с Сетом; представляю, какой тирадой он разразится!

Мне придумали легенду. Коллегам и менеджерам из отдела маршрутизаторов сказали, что я переведен на другую должность. Ходили слухи, что меня сослали в Сибирь, поскольку начальник отдела устал от моей безалаберности. Другие говорили, что одному из директоров корпорации очень понравилась моя служебная записка, он пришел в восторг от моей расторопности, и меня не понизили, а повысили. Правды не знал никто. Общеизвестно было лишь то, что в один прекрасный день я внезапно ушел из своей каморки.

Если бы кто-нибудь дал себе труд приглядеться повнимательнее к списку сотрудников на сайте корпорации, он увидел бы, что теперь моя должность называлась директор по специальным проектам при администрации президента.

Таким образом моя легенда обрела электронную плоть.

Джудит повернулась ко мне и продолжила беседу:

— Если тебя возьмут в «Трион», будешь приходить в кабинет за сорок пять минут до начала рабочего дня. Выпивать за обедом и после работы запрещено категорически. Никаких вечеринок, коктейлей, посиделок с «друзьями» из компании. Все праздники отменяются. Если придется идти на корпоративный прием, будешь пить содовую.

— Вы говорите так, будто я анонимный алкоголик!

— Приверженность к употреблению спиртных напитков — признак слабости.

— В таком случае курение, очевидно, тоже исключается.

— Ошибаешься, — сказала она. — Это мерзкая и отвратительная привычка, свидетельствующая о недостатке самоконтроля, но есть и другие соображения. Потусоваться в курилке — прекрасная возможность завести знакомство с людьми из разных отделов и получить ценную информацию. А теперь пара слов о твоем рукопожатии. — Джудит покачала головой. — С ним у тебя слабовато. Решение о принятии человека на работу принимается за первые пять минут, во время рукопожатия. Если кто-то скажет тебе, что это не так, он солжет. Ты получаешь работу, когда тебе пожимают руку, а во время собеседования нужно бороться только за то, чтобы ее не потерять. Поскольку я женщина, ты старался быть деликатным. А зря! Не бойся, жми крепче и не отпускай...

Я проказливо улыбнулся и перебил ее:

— Последняя женщина, которая мне это говорила...

Она застыла в напряженном молчании.

— Извините.

Джудит, по-кошачьи склонив голову набок, улыбнулась в ответ:

— Благодарю. Не отпускай руку пару секунд. Смотри мне в глаза и улыбайся. Вложи в эту улыбку всю свою искренность и обаяние. Давай попробуем еще раз.

Я встал и снова пожал Джудит Болтон руку.

— Уже лучше, — заметила она. — Ты очень естественный. Люди, встречая тебя, думают: «Что-то в этом парне мне нравится, сам не знаю что». Да, в тебе есть шарм. — Она смерила меня оценивающим взглядом. — Ты что, сломал когда-то нос?

Я кивнул.

— Дай-ка угадаю: играл в футбол?

— В хоккей.

— Неплохо. Занимаешься спортом, Адам?

— Занимался.

Я сел обратно в кресло.

Джудит склонилась ко мне, положив подбородок на ладони и внимательно глядя в глаза.

— Это видно — по твоей походке, по осанке. Славно, славно. Но ты не синхронизируешь.

— Не понял.

— Тебе нужно синхронизировать движения. Как в зеркале. Я склонилась вперед — и ты делаешь то же самое. Я откинусь на спинку — ты повторяешь. Я положу ногу на ногу — и ты тоже. Смотри за наклоном моей головы и постарайся стать моим отражением. Синхронизируй даже свое дыхание с моим. Только незаметно, не пародируя. Именно так мы общаемся с людьми на подсознательном уровне. Тогда они чувствуют себя комфортно. Им нравятся люди, похожие на них самих. Понятно?

Я обезоруживающе улыбнулся — по крайней мере мне так казалось.

— И еще одно. — Она нагнулась еще ближе. — Ты переборщил с жидкостью после бритья.

Я вспыхнул от смущения.

— Дай-ка угадаю... «Драккар нуар». — Уверенная в собственной правоте, Джудит не стала дожидаться ответа. — Приемчик на уровне средней школы. Чтобы у девчонок-болельщиц коленки подгибались.

Позже я узнал, что за птица Джудит Болтон. Она была важной персоной, которая несколько лет назад перешла из консалтинговой компании «Маккинси и К°» в «Уайатт телеком» в качестве личного консультанта Николаса по щекотливым персональным делам, разрешению конфликтов в высших эшелонах корпорации, а также психологическим аспектам сделок, переговоров и приобретений. Благодаря степени доктора психологии ее называли доктор Болтон. Но как бы ее ни именовали: «ответственным за персонал» или же «наставником по стратегии лидерства», по сути, она была чем-то вроде личного олимпийского тренера Уайатта. Джудит советовала ему, кто из сотрудников годится в управленцы, а кто нет, кого следует уволить, кто плетет заговоры за его спиной. Она просвечивала сотрудников как рентгеном, мгновенно улавливая любые признаки нелояльности. Уайатт, без сомнения, переманил ее от Маккинси и платил ей дикие бабки. Джудит оказалась настолько незаменимой, что позволяла себе не соглашаться с Николасом и разговаривать с ним в таком тоне, которого он не потерпел бы ни от кого другого.

— Итак, наше первое задание — подготовиться к собеседованию.

— Ну, сюда-то меня приняли... — неуверенно проговорил я.

— Мы играем в другой лиге, Адам, — улыбнулась Джудит. — Ты теперь звезда, которую компания «Трион» должна захотеть переманить от нас. Тебе нравится работа в «Уайатт телеком»?

Я уставился на нее, чувствуя себя дурак дураком.

— Я же отсюда ухожу, верно?

Джудит закатила глаза и глубоко вдохнула.

— Нет. Ты должен отвечать позитивно. — Она повернулась ко мне в профиль и вдруг заговорила моим голосом (потрясающе похоже!): — Мне очень нравится! Я испытываю такое вдохновение! У меня великолепные коллеги!

Пародия была настолько точной, что я ошалел; такое чувство, будто слушаешь себя на автоответчике.

— Зачем же я пришел на собеседование в «Трион»?

— Возможности, Адам. Тебе нравится работать в «Уайатте». Тебя ничто здесь не раздражает. Ты просто делаешь следующий шаг в своей карьере, а в «Трионе» больше возможностей, чтобы стать быстрее, выше, сильнее. Какое у тебя самое слабое место, Адам?

Я подумал ровно секунду.

— У меня его нет. Никогда не следует говорить о своих слабостях.

— Бога ради! Подумают, что ты либо самовлюбленный нарцисс, либо дурак.

— Это вопрос на засыпку?

— Конечно, на засыпку! Собеседование — все равно что минное поле, голубчик. Ты должен признать за собой какую-нибудь слабость — естественно, не отталкивающую. Можешь сказать, что ты слишком верный супруг или слишком любящий отец. — Она вновь заговорила моим голосом: — Порой мне так нравится работать с какой-нибудь компьютерной программой, что я даже не пытаюсь попробовать другие. Или — иногда, если меня беспокоит какая-то мелочь, я не говорю об этом, чтобы не накалить атмосферу. Значит, ты не зануда! Вот еще одна фишка: мол, проект так поглощает меня, что я работаю день и ночь, поскольку стараюсь добиться максимального результата; быть может, в этом не всегда есть необходимость. Понял? Да они просто растают, Адам!

Я улыбнулся, кивнул. Боже правый, во что же я вляпался?!

— Какую самую большую ошибку ты допустил в своей деятельности?

— Очевидно, я должен в чем-то признаться, — нервно выпалил я.

— Ты быстро схватываешь, — сухо заметила Джудит.

— Может, я как-то раз взял на себя слишком много и...

— ...и завалил все дело? Значит, ты не осознаешь границ собственной компетентности? Нет, не пойдет. Ты должен сказать: «Да не очень большую. Как-то я составлял отчет для босса и забыл переписать его на дискету. Компьютер полетел, и мне пришлось начать все сначала. Чтобы восстановить отчет, просидел до утра. Но это был хороший урок! С тех пор я всегда делаю копии». Ясно? Самая большая ошибка, которую ты допустил, случилась не по твоей вине, к тому же ты все исправил.

— Ясно.

Воротничок рубашки давил мне горло. Я жаждал поскорее вырваться отсюда.

— Ты правда талант, Адам, — сказала она. — Ты справишься!

8

Вечером накануне собеседования в «Трионе» я зашел проведать отца. Обычно я заглядывал к нему раз в неделю — или чаще, если он просил. А просил он нередко, отчасти из-за одиночества (мама умерла шесть лет назад), отчасти оттого, что стал параноиком от стероидов, которые принимал, и подозревал сиделок в желании убить его. Поэтому отец никогда не звонил, чтобы просто поболтать, — он вечно жаловался, ныл и обвинял меня во всех грехах. У него пропало болеутоляющее, наверняка стащила Карин, сиделка; кислород, поставляемый фармацевтической компанией, паршивого качества; сиделка Ронда постоянно наступает на кислородный шланг, а когда вытаскивает трубки у него из носа, то чуть не обрывает уши.

Я с огромным трудом уговаривал сиделок остаться подольше — и это очень мягко сказано. Как правило, мало кому удавалось продержаться больше нескольких недель. Фрэнсис К. Кэссиди всегда имел несносный характер, сколько я его помню, а с возрастом так и вовсе озлобился. Он выкуривал две пачки сигарет в день и надсадно кашлял, страдая от бронхита. Поэтому неудивительно, что у него обнаружили эмфизему. А чего он ожидал? Да отец уже несколько лет не мог задуть свечи на праздничном торте в день рождения! Теперь эмфизема вступила в заключительную стадию, а значит, папаня протянет еще пару недель или месяцев. А может, и десять лет. Точнее никто сказать не мог.

К сожалению, заботы по уходу за отцом легли на мои плечи, поскольку я был его единственным отпрыском. Он по-прежнему жил на первом этаже в трехкомнатной квартире, где прошло мое детство, и после смерти матери не изменил там ничего — все тот же вечно барахливший холодильник старомодного золотистого цвета, просевший с одной стороны диван, пожелтелые от старости кружевные занавески на окнах. Отец не скопил никаких сбережений, а пенсию получал поистине жалкую; ему едва хватало на лекарства. Поэтому часть моего жалованья уходила на оплату квартиры и сиделок, а также прочие мелочи. Я никогда не ждал от него благодарности — и никогда ее не получал. Отец ни за что не попросил бы у меня денег, ни в жизнь! Мы оба делали вид, будто он живет на какую-то мифическую благотворительность.

Когда я пришел, он сидел в своем любимом кресле с трубками в носу (кислород ему требовался постоянно) напротив громадного телика — это теперь стало его основным занятием и еще одним поводом для жалоб. На экране мелькала какая-то информационно-рекламная передача.

— Привет, пап, — сказал я.

Он не ответил, завороженно глядя на экран, будто там показывали сцену в душе из «Психоза». Как же он похудел! Хотя грудь по-прежнему колесом, постриженные ежиком волосы совсем седые.

Оторвавшись наконец от экрана, отец глянул на меня и буркнул:

— Эта стерва уходит. Ты знаешь?

Стервой была очередная сиделка по имени Морин, довольно вспыльчивая ирландка лет пятидесяти с худощавым лицом и ядовито-рыжими крашеными волосами. Прихрамывая — у нее было что-то с бедром, — она прошла через гостиную с пластмассовым ведром, доверху полным белыми теннисками и боксерскими шортами, составлявшими львиную долю гардероба отца. Меня удивило только то, что она продержалась так долго. У отца стоял на столе рядом с креслом колокольчик, в который он звонил каждый раз, когда нуждался в помощи сиделки. Похоже, он нуждался в ней постоянно. Кислородные трубки то не работали как надо, то просто выпадали из ноздрей, то ему была нужна помощь, чтобы добраться до туалета и пописать. Время от времени отец требовал вывезти себя на «прогулку» в моторизованном инвалидном кресле, чтобы проехаться по торговому центру, поворчать по поводу панков и в очередной раз оскорбить сиделку. Он обвинял ее в том, что она крадет болеутоляющее. Такое любого нормального человека довело бы до белого каления, и Морин явно была уже на грани.

— Скажите ему, как вы меня обозвали! — потребовала она, поставив корзинку на диван.

— Бога ради! — отмахнулся отец. Говорил он короткими предложениями, поскольку все время задыхался. — Ты кладешь мне в кофе антифриз! Я чувствую. По телевизору это называют преступлением против седин. Убийством немощных.

— Пожелай я вас убить, я бы воспользовалась более сильным средством, чем антифриз, — огрызнулась Морин.

У нее был ярко выраженный ирландский акцент, не пропавший за двадцать с лишним лет, что Морин прожила здесь. Отец постоянно обвинял сиделок в том, что они пытаются его убить. Впрочем, даже если он был прав, кто посмел бы их осудить?

— Он обозвал меня таким словом!.. Я даже повторять не хочу.

— Черт побери! Я назвал ее шлюхой. Очень даже вежливое слово для нее. Она набросилась на меня! Я сижу тут, мать твою, прикованный трубками, а эта шлюха меня бьет!

— Я просто вырвала у него из рук сигарету, — объяснила Морин. — Он решил втихую курнуть, пока я стирала внизу белье. Как будто я запаха не почую! — Она посмотрела на меня. Один глаз у нее косил. — Ему запрещено курить! Не знаю, где он прячет сигареты, но я точно знаю, что он их прячет!

Отец торжествующе улыбнулся.

— Хотя какая разница? — буркнула она. — Я здесь последний день. Нет моих сил больше!

Публика в телешоу (нанятая за плату) восторженно заахала и разразилась овацией.

— Да я этого даже не замечу! — заявил отец. — Она ни хрена не делает. Посмотри, какая тут пылища! Чем эта шлюха занимается?

Морин схватила корзинку с бельем.

— Мне надо было уйти месяц назад. Зачем я вообще взялась за эту работу?

Она вышла из комнаты своей странной хромающей походкой.

— Следовало уволить ее, как только она появилась, — проворчал отец. — Я сразу понял, что она убийца. — Он с натугой выдохнул, словно дышал через солому.

Я не знал, что делать. Оставлять отца одного невозможно — он не в силах даже до туалета дойти без посторонней помощи. А в приют идти отец категорически отказался: заявил, что скорее покончит с собой.

Я положил ладонь на его левую руку, большой палец которой подсоединен к мигающему красному индикатору — по-моему, он называется оксиметр и служит для измерения пульса. На экране светилось «88 процентов».

— Мы найдем кого-нибудь, пап, не волнуйся.

Он отдернул руку.

— Что она за сиделка, черт возьми? Да ей же на всех наплевать! — Отец надолго закашлялся, потом сплюнул мокроту в скомканный платок, который выудил откуда-то из кресла. — Не понимаю, почему бы тебе не переехать сюда? Все равно твоя работа — не бей лежачего!

Я покачал головой:

— Не могу, папа. Мне надо выплатить остаток за учебу.

Не хотелось упоминать о том, что кто-то также должен платить вечно меняющимся сиделкам.

— Да уж, много хорошего дал тебе колледж! Выброшенные деньги! Ты только и знал, что кутил с дружками. За что я платил по двадцать тысяч в год? Чтобы ты трахался со всеми напропалую? Мог с таким же успехом делать это и здесь!

Я улыбнулся, давая ему понять, что не обижаюсь. Не знаю, то ли стероиды и преднизолон, который он принимал против закупорки дыхательных путей, сделали его сволочью, то ли отец был таким «нежным» по натуре.

— Твоя мать, упокой Господь ее душу, избаловала тебя вконец. Превратила в ленивого котяру. — Он с шумом всосал воздух. — Зря прожигаешь жизнь. Когда ты наконец найдешь нормальную работу, черт побери?

Умеет мой папаша нажимать на слабые места! Я подождал, пока схлынула волна раздражения. Нельзя принимать его всерьез, не то и рехнуться недолго. Мне всегда казалось, что его ярость сродни собачьему бешенству — явление совершенно неуправляемое. В детстве, когда я не мог за себя постоять, он вытаскивал ремень и порол меня до посинения. А закончив экзекуцию, бормотал: «Видишь, до чего ты меня довел?»

— Я пытаюсь.

— Ты неудачник! Они это за милю видят!

— Кто?

— Да эти компании! Неудачники никому не нужны. Все хотят победителей. Принеси-ка мне кока-колы!

Вечная мантра отца, еще со времен тренировок, — что я неудачник, что важна только победа, а прийти вторым — значит проиграть. Бывало, подобные разговоры выводили меня из себя. Но теперь я привык и пропускал все мимо ушей.

Я пошел на кухню, думая о том, что же нам теперь делать. Отцу необходим круглосуточный уход, тут и говорить не о чем. Однако из агентств к нам больше никого не пришлют. Сначала к нему ходили настоящие больничные сиделки, подрабатывавшие во вторую смену. Когда он их разогнал, мы стали приглашать малоквалифицированных людей, прошедших двухнедельный курс и получивших сертификат. Теперь приходилось искать кого угодно, по объявлениям в газетах.

Морин навела в золотистом холодильнике «Кекмор» образцовый порядок, прямо как в государственной лаборатории. Ряды кока-колы стояли один за другим на проволочной полке, которую Морин зафиксировала ровно на нужной высоте. Даже стаканы в шкафчике, обычно пыльные и грязные, сияли чистотой. Я положил лед в два стакана и налил колу из банок. Нужно умаслить Морин, извиниться за поведение отца, умолять и просить, даже подкупить, если надо. Пусть останется хотя бы до тех пор, пока я найду ей замену! Может, воззвать к ее чувству ответственности? Хотя желчность папеньки наверняка порядком разъела сие чувство. Если честно, я был в отчаянии. Если завалю завтра собеседование, свободного времени у меня будет навалом, да только я окажусь за решеткой где-нибудь в Иллинойсе. Нет, так не пойдет!

Я принес в комнату стаканы. Льдинки позвякивали на ходу. Информационно-рекламная программа все еще продолжалась. Сколько ж они идут, эти ролики? И кто их смотрит? Кроме отца, естественно.

— Ни о чем не беспокойся, папа, — сказал я.

Но он уже уснул. Я постоял над ним пару секунд, пытаясь понять, дышит старик или нет. Дышит! Подбородок упал на грудь, голова завалилась под странным и смешным углом. Кислород, тихо шипя, тек по трубкам. Где-то в подвале Морин двигала вещи, очевидно, репетируя в уме прощальную речь. Я поставил кока-колу на стол, заваленный лекарствами и пультами управления.

Потом склонился и поцеловал старика в красный лоб, испещренный пятнами.

— Мы кого-нибудь найдем, — тихо сказал я.

9

Главное здание «Трион системс» походило на Пентагон, только блестящий от хрома. Каждая из пяти сторон представляла собой семиэтажное крыло. Проектировал его какой-то знаменитый архитектор. Внизу находился гараж, забитый «БМВ», «рейнджроверами», «вольво» — короче, всеми марками мира. И ни единого свободного местечка.

Я сказал свое имя «администратору приемной» (так у них именовалась секретарша) в крыле "В". Она напечатала на липком ярлычке — «Посетитель». Я приклеил его на нагрудный карман своего серого костюма от Армани, а чуть погодя за мной пришла женщина по имени Стефани.

Она была помощницей Тома Лундгрена, человека, который хотел взять меня на работу. Я попытался расслабиться и заняться медитацией.

«Трион» подыскивала менеджера по маркетингу — он неожиданно уволился, а я был натаскан, генетически модифицирован и переведен в цифровой формат как раз для этой должности. В последние недели «охотникам за головами» то и дело намекали об удивительном молодом гении из «Уайатт телеком», который созрел для перемены места работы. Лакомый кусочек. Слухи распространялись как бы случайно среди сотрудников разных компаний. Мне стали приходить по голосовой почте сообщения от вербовщиков.

А кроме того, я выполнил домашнее задание по «Трион системс». Этот гигант по производству бытовой электроники был основан в начале семидесятых легендарным Огастином Годдардом, которого звали не Гас, а Джок. Фигура почти культовая! Окончил Калифорнийский технологический институт, служил на флоте, пошел работать в компанию полупроводников «Фэрчайлд», потом переметнулся в «Локкид», где изобрел совершенно новую технологию производства трубок для цветных телевизоров. Его считали гением, однако в отличие от гениев-тиранов, какими обычно становятся основатели гигантских корпораций, Джок не был сволочью. Люди любили его и были ему искренне преданы. Он правил своей империей по-отечески, хотя и издалека. Редкие встречи Годдарда с общественностью назывались «явлениями», словно он был НЛО.

Хотя корпорация «Трион» больше не выпускала трубки для цветных телевизоров, трубка Годдарда по лицензии была передана «Сони», «Мицубиси» и другим японским компаниям, производящим телевизоры для Америки. Сам Годдард занялся электронными коммуникациями, где знаменитый модем Годдарда стал очередным прорывом в технологии. Теперь в «Трионе» производили сотовые телефоны, пейджеры, компьютерное железо, цветные лазерники, микрокомпьютеры и прочие штучки.

В дверях приемной появилась сухощавая женщина с курчавыми каштановыми волосами.

— Вы, должно быть, Адам?

Я крепко пожал ей руку.

— Рад познакомиться.

— Меня зовут Стефани, — сказала она. — Я ассистент Тома Лундгрена.

Стефани повела меня к лифту, и мы поехали на шестой этаж. Немножко поболтали. Я старался говорить с энтузиазмом, но не перебарщивая; Стефани рассеянно слушала. Шестой этаж был весь разгорожен перегородками, и люди сидели в отдельных кубиках. Я шагал вслед за Стефани по лабиринту, думая о том, что не нашел бы обратного пути к лифту, даже если бы сыпал хлебные крошки. Все здесь было стандартным до безликости, за исключением монитора, мимо которого я прошел, с трехмерным изображением головы Джока Годдарда — усмехающейся и вертящейся, как у Линды Блэр в «Изгоняющем дьявола». Попробуйте сделать нечто подобное в компании «Уайатт» — я имею в виду с головой Ника Уайатта, — его гориллы ноги бы вам переломали!

Мы подошли к конференц-залу с табличкой «Студебекер».

— "Студебекер"? — удивился я.

— Да, все конференц-залы носят названия классических американских машин. «Мустанг», «Тандерберд», «Корветт», «Камаро». Джок любит американские автомобили.

Она произнесла слово «Джок» так, словно заключила его в кавычки, давая понять, что не общается с шефом на ты, просто все его так называют.

— Хотите что-нибудь выпить?

Джудит Болтон велела мне всегда отвечать «да», поскольку люди любят оказывать услуги, и все, включая секретарш, будут потом обсуждать мое поведение.

— Колу или пепси, все равно, — сказал я. — Спасибо.

Я сел за стол лицом к двери — однако не во главе стола, а сбоку. Через пару минут в помещение вошел плотный человек в костюме цвета хаки и темно-синей рубашке с логотипом корпорации. Том Лундгрен: я сразу узнал его благодаря досье, подготовленному для меня Джудит Болтон. Глава отдела персональных устройств связи. Сорок три года, пятеро детей, заядлый игрок в гольф. За ним появилась Стефани с баночкой колы и бутылкой минералки.

Лундгрен сжал мою руку, чуть не раздавив ее.

— Адам? Я Том Лундгрен.

— Рад познакомиться.

— Взаимно. Я много о вас слышал.

Я улыбнулся и скромно пожал плечами. Лундгрен был без галстука; рядом с ним я выглядел как представитель похоронного бюро. Джудит Болтон предупреждала, что такое может случиться, но посоветовала все же одеться для собеседования как можно более формально — в знак уважения, так сказать.

Лундгрен сел рядом, повернувшись ко мне лицом. Стефани тихо испарилась, так же бесшумно закрыв за собой двери.

— Полагаю, работать в компании «Уайатт» приходится напряженно?

Его тонкие губы то и дело раздвигались в быстрой улыбке, столь же быстро исчезавшей без следа. Кожа на лице выглядела покрасневшей — то ли от частой игры в гольф, то ли от какого-то воспаления. Он быстро дергал правой ногой вверх-вниз. Настоящий сгусток нервной энергии! Казалось, Том перебрал с кофеином. Я тоже невольно занервничал, потом вспомнил, что он мормон и не пьет кофе. Не хотел бы я с ним встретиться после того, как он выпьет пару чашек! Его бы наверняка вынесло на межгалактическую орбиту.

— Я работы не боюсь, — ответил я.

— Рад слышать. Мы тоже. — Улыбка вспыхнула на губах и погасла. — По-моему, в нашей компании подобрались блестящие специалисты. Все работают как часы. — Лундгрен открутил крышку и отхлебнул минералки. — Я всегда говорил, что «Трион» — отличное место для работы, когда ты в отпуске. Ты можешь отвечать на электронные послания, получать голосовые сообщения, делать все, что угодно, — и тем не менее за отдых приходится расплачиваться. Ведь когда возвращаешься, твой почтовый ящик полон доверху, и все равно к концу дня чувствуешь себя выжатым, будто лимон.

Я кивнул и понимающе улыбнулся:

— Мне это знакомо. Крутишься как белка в колесе, причем не в одном. Главное — правильно выбрать колесо.

Я зеркально отображал все жесты Лундгрена; он, похоже, этого не замечал.

— Верно. Вообще-то мы не собирались никого нанимать, но одного из наших менеджеров внезапно перевели в другое место.

Я снова кивнул.

— "Люсид" — гениальная штука, она действительно помогла Уайатту остаться на плаву. Ваше детище, да?

— Скорее моей команды.

Кажется, ему это понравилось.

— Вы, должно быть, классный специалист, раз сумели такое придумать.

— Не знаю. Я много работаю, мне нравится мое дело — и я попросту оказался в нужном месте в нужное время.

— Вы слишком скромничаете.

— Возможно.

Я улыбнулся. Он действительно поверил в мою напускную скромность и прямоту!

— Как вы это сделали? В чем секрет?

Я выдохнул, сложив губы колечком, словно вспоминая о прошедшем марафоне. Потом покачал головой:

— Да нет никакого секрета. Командная работа. Обсуждения, мотивация сотрудников.

— А поточнее?

— Если честно, мы хотели похоронить «Палм». — Я говорил о наладоннике Уайатта, обошедшем на рынке «Пилота». — На ранних стадиях выработки концепции мы собрали целую команду — инженеров, специалистов по маркетингу, наших дизайнеров, привлекли дизайнеров из других фирм. — Я выпалил всю эту тираду без запинки, поскольку выучил ответ наизусть. — Просмотрели исследования по маркетингу, пытаясь учесть все недостатки в продукции «Триона», «Палма», «Хэндспринга», «Блэкберри».

— И какие же недостатки у наших аппаратов?

— Скорость. Беспроводная передача ни к черту. Да вы и сами знаете.

Это был тщательно продуманный ответ: Джудит проинструктировала меня насчет откровенных высказываний Лундгрена на совещаниях. Он всегда критиковал слабые места «Триона». Поэтому Джудит пошла на риск, решив, что Лундгрен презирает подхалимаж и любит рубить правду-матку в лицо.

— Верно! — сказал он, просияв миллисекундной улыбкой.

— Вообще-то мы проиграли целый ряд сценариев. Чего действительно хотят мама футболиста, директор компании, прораб на стройке. Обговорили набор функций, форм-фактор и так далее. Обсуждения были совершенно свободными. Мне хотелось добиться, чтобы элегантность дизайна сочеталась с простотой.

— Быть может, вы слишком увлеклись дизайном, пожертвовав функциональностью? — заметил Лундгрен.

— Что вы имеете в виду?

— Отсутствие слота для флэш-памяти. Единственный серьезный недостаток вашего продукта, насколько я могу судить.

Он кинул мне мяч, и я с энтузиазмом отбил подачу:

— Совершенно с вами согласен!

Меня и правда напичкали историями о «моем» успехе и якобы допущенных ошибках — я мог рассказывать о них часами, словно о сражениях на поле битвы.

— Большой недочет. Кстати, изначально в проекте слот был предусмотрен, но в процессе работы мы от него отказались из экономии объема.

Ну? Как тебе это понравится, Лундгрен?

— Работаете над новым поколением?

Я покачал головой:

— Извините, не могу об этом говорить. Интеллектуальная собственность «Уайатт телеком». Я не пытаюсь быть корректным, для меня это вопрос морали. Когда даешь слово, надо его держать. Если вы недовольны...

Лундгрен улыбнулся, на сей раз совершенно искренне и одобряюще. Мастерский бросок.

— Ничего подобного. Напротив, это вызывает уважение. Тот, кто выдает секреты предыдущего работодателя, выдаст и наши.

«Предыдущего работодателя»? Отлично! Похоже, Лундгрен уже подписался и все решил.

Вытащив пейджер, он быстро глянул на экран. Там беззвучно мигали несколько сообщений, полученных за время нашей беседы.

— Не буду больше отнимать у вас время, Адам. Я представлю вас Норе.

10

Нора Соммерс оказалась блондинкой лет пятидесяти с широко расставленными блестящими глазами. Вид у нее был до крайности хищный, хотя, возможно, я находился в плену предубеждения после прочитанного досье, где ее характеризовали как безжалостного тирана. Она возглавляла проект «Маэстро», нечто вроде «Блэкберри» в уменьшенном масштабе, который в последнее время начал проваливаться в тартарары, и славилась тем, что любила созывать сотрудников на совещания в семь утра. Никто не хотел к ней в команду, поэтому она с трудом находила сотрудников внутри компании.

— Значит, работать на Ника Уайатта — не сахар, да? — начала она.

Я и без Джудит Болтон знал, что жаловаться на предыдущего работодателя — последнее дело.

— Вообще-то он требовательный, да только это и к лучшему. Он стремится к совершенству. Я им искренне восхищаюсь.

Нора понимающе кивнула и улыбнулась, словно я выбрал правильный ответ из нескольких вариантов.

— Держит вас в форме, да?

Что она хотела от меня услышать — правду о Нике Уайатте? Что он зануда и сволочь? Не думаю. Я продолжал гнуть свою линию:

— Один год работы в компании «Уайатт» дает больше опыта, чем десятилетний стаж в другой конторе.

— Хороший ответ, — заметила Нора. — Люблю, когда мои сотрудники по маркетингу пытаются меня поразить. В нашей профессии это главное. Если вы способны поразить меня, значит, сумеете удивить и журналистов «Уолл-стрит джорнал»

Так, надо быть поосторожнее! И держать ухо востро! Она уже открыла зубастую пасть, того и гляди попадешь в стальные челюсти. Я уставился на нее невинным взглядом.

— Мы наслышаны о вас. Вам наверняка пришлось выдержать немало сражений по поводу проекта «Люсид». Какое из них было самым жестоким?

Я повторил историю, которую только что рассказал Тому Лундгрену, однако на Нору она не произвела особого впечатления.

— Какое же это сражение? Обыкновенный компромисс.

— Вам надо было это видеть! — сказал я. Нет, глупо! Я быстренько просмотрел свой мысленный компакт-диск с историями о разработке «Люсид». — Кроме того, мы довольно ожесточенно спорили по поводу дизайна панельного джойстика. Это пятикнопочный манипулятор со встроенным динамиком.

— Знаю, знаю. Так о чем шел спор?

— Наши дизайнеры настаивали, что это глазная фишка, — и она действительно привлекала взгляд. А вот инженеры встали на дыбы: мол, это практически невозможно или, во всяком случае, слишком сложно. Они хотели отделить динамик от панели. Дизайнеры, в свою очередь, утверждали, что, если их разделить, пострадает дизайн, станет слишком бестолковым. Свара поднялась нешуточная, мне пришлось вмешаться. Я принял решение сам. Это ведь не только новое слово в дизайне, а еще и демонстрация технологических возможностей, а значит, и наших преимуществ перед конкурентами.

Нора сверлила меня широко расставленными глазами так, словно я был покалеченным цыпленком.

— Инженеры! — сказала она, передернув плечами. — Они любого достанут! Деловой хватки ни на грош.

Металлические зубья ловушки покраснели от крови.

— В принципе у меня никогда не было проблем с инженерами, — сказал я. — По-моему, они — сердце компании. Я никогда не противоречу им; я их вдохновляю — по крайней мере пытаюсь. Вдумчивое руководство и обмен идеями — вот ключ к успеху. Именно это меня привлекает в «Трионе». У вас инженеры стоят во главе угла, как и должно быть. Настоящая культура инноваций.

Я без зазрения совести повторял, как попугай, высказывания Джока Годдарда в интервью для «Фаст компани», но, по-моему, это возымело успех. Не секрет, что инженеры в «Трионе» любили Годдарда, поскольку он был одним из них. Они считали компанию лучшим в мире местом работы, тем более что «Трион» тратила большие средства на конструкторские разработки.

Нора на секунду потеряла дар речи. А потом проговорила:

— По большому счету любая инновация необходима как воздух.

Боже, а я-то боялся, что говорю трюизмами! Похоже, клише из деловой речи стали для этой женщины вторым языком. Будто она учила английский по учебнику для бизнесменов-иностранцев.

— Совершенно верно, — согласился я.

— Итак, Адам, скажите мне: какая у вас самая большая слабость?

Я мысленно вознес благодарственную молитву Джудит Болтон.

Гол!

Все оказалось даже слишком просто.

11

Новости я услышал от самого Ника Уайатта. Когда Иветт провела меня в его кабинет, он сидел в углу на эллиптическом тренажере. На нем были мокрая от пота безрукавка и красные спортивные шорты. Выглядел он как буйвол.

Стероиды, что ли, глотает? Босс рявкал что-то, отдавая распоряжения по беспроводной гарнитуре мобильника.

После собеседования в «Трионе» прошло уже больше недели — и ничего, сплошная тишина. Я был уверен, что сумел показать себя с лучшей стороны и произвести хорошее впечатление, но кто его знает? Все может быть.

Я надеялся, что после собеседования меня отпустят отдохнуть из школы КГБ, да не тут-то было. Инструктаж продолжался, в том числе и чисто «профессиональный» — как красть, чтобы тебя не поймали, как копировать документы и компьютерные файлы, как секретно просматривать базы данных — и связываться с моими наставниками в случае непредвиденных обстоятельств, не дожидаясь запланированных встреч. Мичем вместе с другим ветераном из службы безопасности, который двадцать лет прослужил в ФБР, научил меня посылать электронную почту через анонимизатор — почтовый сервер-переадресатор в Финляндии, который скрывает ваше настоящее имя и адрес; шифровать мои послания с помощью программы объемом всего в мегабайт, разработанной вопреки законам США. Они научили меня традиционным шпионским сигналам, а также способам проинформировать их о документах, которые я хочу передать. Они научили меня подделывать удостоверяющие личность бейджи, используемые в наши дни большинством корпораций, которые открывают двери, когда ты помашешь ими перед сенсорным устройством. Кое-что из этого мне и вправду понравилось. Я даже начал чувствовать себя настоящим шпионом. Да по сути дела, я и должен был им стать — другого-то выбора нет!

Но время шло, а от «Триона» не было ни слуху ни духу, и я не на шутку сдрейфил. Мичем и Уайатт очень доходчиво объяснили, что будет, если меня не наймут на работу.

Итак, Ник Уайатт не удостоил меня и взглядом.

— Поздравляю! — буркнул он. — Я поговорил с «охотником за головами». Ты только что получил условное освобождение.

— Мне сделали предложение?

— Сто семьдесят пять тысяч для начала. Плюс опционы. Будешь работать как независимый эксперт на уровне менеджера, без непосредственного начальства.

Я почувствовал облегчение — и изумление из-за суммы. В три раза больше, чем я получаю сейчас! Если прибавить мою зарплату в «Уайатт телеком», получится двести тридцать пять тысяч. Боже правый!

— Очень славно, — сказал я. — И что мы будем делать теперь? Набивать цену?

— Что ты мелешь? Они провели собеседование еще с восемью кандидатами. Кто знает, кого они предпочтут? А вдруг какого-нибудь блатного родственничка? Сейчас ты не имеешь права рисковать. Ты должен показать им товар лицом!

— Товар?

— Продемонстрируй км, какой ты гений! Ты возбудил в них аппетит парочкой закусок. А теперь ты должен их поразить! Если не сможешь этого сделать после окончания наших «курсов», учитывая, что мы с Джудит все время будем нашептывать тебе на ушко, значит, ты еще более дерьмовый неудачник, чем я думал! Понятно?

— Понятно.

До меня вдруг дошло, что я мысленно репетирую, как пошлю Уайатта подальше и уйду работать в «Трион». Как бы не так! Он по-прежнему мой босс и крепко держит меня за яйца!

Уайатт выключил тренажер, схватил белое полотенце и вытер мокрые лицо, руки и подмышки. Он стоял так близко, что я почувствовал едкий запах пота и кислое дыхание изо рта.

— А теперь слушай меня внимательно! — заявил он угрожающим тоном. — Примерно полгода назад совет директоров «Триона» выделил огромную сумму — почти пятьсот миллионов долларов — на какую-то хреновину.

— В смысле?

Уайатт фыркнул:

— Крайне засекреченный проект компании. В любом случае весьма необычно, что совет директоров одобрил такую сумму, почти не имея информации о проекте. Они, так сказать, вынесли постановление вслепую, основываясь на утверждениях основателя и президента корпорации Годдарда, поскольку доверяют ему. Кроме того, он убедил их, что разрабатываемая технология будет поистине фундаментальным прорывом. То есть настоящим скачком в будущее, который перевернет все нынешние представления. В общем, тотальная резолюция в науке и технике! Он заявил, что это величайшее изобретение со времен транзисторов и оно поможет далеко опередить конкурентов.

— А что это за изобретение?

— Если в я знал, тебя бы тут не было, идиот! Из достоверных источников мне известно только то, что Годдард собирается полностью изменить индустрию телекоммуникаций, перевернуть все с ног на голову. А я не намерен плестись в хвосте, ясно?

Мне было не очень ясно, и же же я кивнул.

— Я слишком много вложил в эту фирму и не позволю, чтобы она исчезла с лица земли, как мамонты и птица дронт! Так что твоя задача, дружок, узнать все возможное о секретном проекте: что они там затевают и как далеко продвинулись. Даже если их изобретение — это детские электронные ходули, я не могу рисковать. Понял?

— А как я это сделаю?

— Твои проблемы.

Он отвернулся и зашагал по просторному кабинету к еще одной двери, которую я раньше не заметил. Открыл се — и я мельком увидел сияющую белизной мраморную ванну с душем. Я неловко переминался с ноги на ногу, не понимая, то ли мне остаться и ждать его, то ли уйти.

— Чуть позже тебе позвонят, — бросил Уайатт, даже не обернувшись. — Сделай вид, что ты удивлен.

Часть 2

Легенда

Легенда — ряд поддельных прикрытий для оперативника, способных выдержать самое тщательное расследование.

«Словарь шпионажа»

12

Я дал объявление в местные газеты, подыскивая сиделку для отца. В объявлении было ясно сказано, что мы согласны на любую кандидатуру и не предъявляем особых требований. И все-таки я сомневался, что вообще кто-то клюнет, — похоже, мы исчерпали возможности до дна.

Пришло ровно семь ответов. Три — от людей, которые поняли меня неправильно и сами хотели кого-нибудь нанять. Еще два телефонных сообщения были с таким жутким акцентом, что я вообще не уверен, говорили ли эти люди по-английски. И только одно — от человека с приятным голосом по имени Антуан Леонард — звучало вполне разумно.

Свободного времени у меня было негусто, однако я пригласил Антуана на чашечку кофе. Мне не хотелось знакомить его с отцом раньше времени: найму Леонарда, пока он не понял, с кем придется иметь дело, тогда ему будет труднее пойти на попятный.

Антуан оказался высоченным, грозного вида чернокожим парнем с тюремными наколками и побрякушками. Моя догадка оказалась правильной: он почти сразу же выложил, что недавно вышел из тюряги, где сидел за угон автомобиля, причем не первый раз. В качестве рекомендации он назвал фамилию полицейского, который был его куратором на воле. Мне понравилось, что парень ничего не пытался скрыть. И вообще я проникся к нему симпатией. У него были мелодичный голос, на удивление ласковая улыбка, сдержанная манера общения. Конечно, я находился в отчаянном положении, но если кто-то и мог справиться с моим отцом, так это Антуан. А потому я незамедлительно его нанял.

— Послушай, Антуан, — произнес я напоследок, вставая. — Хочу сказать насчет тюрьмы...

— Вас это не устраивает, да? — Он смотрел мне прямо в глаза.

— Наоборот. Я рад, что ты так откровенно все рассказал.

Он пожал плечами:

— Ну, я...

— Просто думаю, что тебе не стоит быть столь откровенным с моим отцом.

Перед тем как приступить к работе в «Трионе», я лег спать пораньше. Сет оставил мне телефонное сообщение, приглашая пойти с друзьями повеселиться, поскольку он вечером не работает. Я отказался.

Будильник зазвонил в половине шестого. Было так темно — я даже подумал в первый момент, что он испортился. Но когда я все вспомнил, то ощутил прилив адреналина: странную смесь страха и возбуждения. Большая игра началась! Срок моей практики окончен. Я принял душ и не спеша побрился новенькой бритвой так, чтобы не порезаться. Перед сном я уже приготовил костюм и галстук от Зенья и начистил ботинки фирмы «Коул-Хаан». Я решил прийти в первый день в костюме, как бы официально это ни выглядело; в конце концов, я в любую минуту могу снять пиджак и галстук.

Дикость какая-то: впервые в жизни получаю шестизначную зарплату — правда, конкретных денег я еще не увидел, — а живу в этой крысиной дыре. Ладно, скоро разберемся.

Я сел в серебристую «Ауди А6», которая все еще пахла как новенькая, и почувствовал себя настоящим богачом. Чтобы отметить это дело, я остановился и купил тройной кофе-латте. Почти четыре бакса за чашку — подумаешь, ведь зашибаю деньгу! Я врубил погромче звук и подъехал к «Триону» под песню «Пуля в голову». Зак кричал: «Нет спасения от умоизвращения!», а я, раздувшись от гордости, ехал в роскошной тачке в костюме от Зенья и туфлях «Коул-Хаан» и ему подпевал.

В подземном гараже «Триона» даже в половине восьмого оказалось довольно много машин. Я припарковался на третьем уровне сверху.

«Администратор приемной» крыла "В" не нашла моего имени ни в списке посетителей, ни в списке новых сотрудников. Я попросил ее позвонить секретарю Тома Лундгрена, но Стефани еще не было. Наконец кто-то из кадрового отдела отправил меня на третий этаж крыла "Е". Неблизкий путь, между прочим.

Следующие два часа я провел в приемной кадрового отдела, заполняя бланк за бланком: форма W-4, форма W-9, счет в кредитном союзе, страховка, автоматическое перечисление на банковский счет, фондовые опционы, пенсионные счета, соглашения о неразглашении... Меня сфотографировали и вручили идентификационный бейдж с парой каких-то пластиковых карточек, все в одном футляре. На карточках были написаны лозунги вроде «„Трион“ — мы помогаем изменить будущее», «Средства связи — это средства общения» и «Экономия — это здорово». Попахивает советской пропагандой, но мне в общем-то все равно.

Сотрудница отдела даже провела для меня краткую экскурсию. Круто: фитнес-центр, банкоматы, автоматические прачечные и химчистки, комнаты для отдыха с бесплатной содовой и питьевой водой, автоматы с попкорном и капуччино.

Повсюду висели большие глянцевые плакаты, на которых широкоплечие мужчины и женщины (желтые, черные и белые) триумфально попирали ногами земной шар под надписью: «Не расходуй воду! Будь экономен!» Ниже буквами помельче было написано: «Средний работник „Триона“ в день выпивает пять стаканов жидкости. Если каждый выпьет на стакан меньше, то сэкономит „Триону“ 2,4 миллиона в год!»

В «Трионе» можно было отправить машину в мойку и на техосмотр, купить билеты со скидкой в кино, на концерт и бейсбольный матч и даже получить подарок для ребенка («Один подарок на семью по факту рождения»)... Я обратил внимание, что лифт в крыле "D" не останавливается на пятом этаже.

— Отдел спецпроектирования, — объяснила кадровичка. — Закрытый доступ.

Я постарался не подать виду, что меня это занимает. Может, тут и разрабатывают секретные проекты, которые так нужны Уайатту?

Наконец меня нашла Стефани и повела на шестой этаж, в крыло "В". Том говорил по телефону, но жестом пригласил войти. Его офис пестрел фотографиями детей — пятерых сыновей — отдельно и вместе, — а также их рисунками. Позади на полке стояли книги. Обычный ассортимент: «Где мой сыр?», «Сначала нарушьте все правила» и «Как быть начальником». Ноги Лундгрена дергались как у сумасшедшего, а лицо было в пятнах, будто его выскребли металлической мочалкой для мытья посуды.

— Стеф, — сказал Том, — ты не могла бы пригласить Нору?

Пару минут спустя он с грохотом бросил трубку, вскочил на ноги и пожал мне руку. На руке Тома ярко блестело толстое обручальное кольцо.

— Привет, Адам, добро пожаловать! — сказал он. — Как чудесно, что мы тебя заполучили! Да садись ты, садись! — Я сел. — Ты нам нужен, дружок. Очень нужен. Положение нынче сложное, просто аховое. На нас повесили двадцать три продукта, а лучших сотрудников забрали. Девушку, что до тебя работала, тоже взяли и перевели. В общем, будешь в команде Норы. Они занимаются обновлением линейки «Маэстро» и переживают, как ты сам увидишь, не лучшие времена. Придется потушить немало лесных пожаров и... А вот и Нора!

В дверях стояла Нора Соммерс, опираясь о косяк двери в позе примадонны. Она кокетливо протянула мне руку.

— Привет, Адам! Добро пожаловать! Рада, что ты с нами.

— Я сам рад!

— Честно скажу, выбрать было трудно. Другие кандидаты тоже не подкачали. Впрочем, как говорят, сливки всегда сверху. Что ж, за дело?

Не успели мы отойти от офиса Тома Лундгрена, как почти по-девичьи игривый голос Норы стал ниже и резче.

— Твой кубик вон там! — ткнула она куда-то указательным пальцем. — Связь по веб-телефону. Умеешь?

— Нет проблем.

— Компьютер, телефон — все на месте. Если нужно что-то еще, звони в хозяйственную службу. Предупреждаю, Адам: мы не терпим слюнтяйства. Ты должен научиться многому и сразу, но я уверена, что ты справишься. Мы бросаем тебя в реку. Хочешь — плыви, а хочешь — тони.

Нора с вызовом посмотрела на меня.

— Предпочитаю первое, — лукаво улыбнулся я.

— Прекрасно. Правильная установка.

13

Теплых чувств Нора у меня не вызвала. Такая зальет тебя по пояс цементом, сунет в багажник «кадиллака», сбросит в ближайшую реку и даже не поморщится. Мол, хочешь — плыви, а хочешь — тони.

Нора отвела меня в кубик, и я сел за ознакомительный проспект для новичков. Нужно было запомнить кодовые названия всех проектов. В каждой хай-тековской компании продуктам дают разные хитрые имена. Например, в «Трионе» любили ураганы и тому подобные радости: «Торнадо», «Тайфун», «Цунами»... Программу «Маэстро» окрестили «Вихрем». Немудрено запутаться. Плюс ко всему одновременно я пытался провести разведку на местности для Уайатта.

Где-то около полудня, когда я здорово проголодался, у входа возник плотный тип лет сорока в старомодной гавайке. Его седовато-черные волосы были затянуты в хвостик, на носу красовались темные очки в толстой круглой оправе.

— Ты, видимо, новая жертва, — заявил гость. — Свежее мясцо на поживу львам.

— Да, вы все тут такие добрые! — ответил я. — Меня зовут Адам Кэссиди.

— Знаю. Я — Ной Мордден. Заслуженный инженер «Триона». Ты здесь первый день, и стоит разобраться: кому доверять, а кому нет, кто тебя будет защищать, а кто — подсиживать. Готов удовлетворить твое любопытство. Не хочешь перекусить в местной столовке? Для сотрудников бесплатно.

Странный тип. Зато не скучный.

По дороге к лифту Мордден поинтересовался:

— Так тебе, стало быть, дали работу, от которой отказались остальные?

— Шутишь? — Ну вот, этого еще не хватало!

— Нора хотела взять кого-то из своих, но все, кто ей подходил, сами не захотели. Алана, дамочка, что работала до тебя, упросила начальство перевести ее подальше от Норы. Теперь она в другом отделе. Ходят слухи, что «Маэстро» в пролете. — Я с трудом разбирал тихую скороговорку Морддена. — Если проект дает сбой, в «Трионе» мигом отключают питание. Так всегда: шмыгнешь носом, а они заказывают гроб.

Я кивнул:

— Продукт-то бесполезный.

— Просто дерьмо. Никаких перспектив. Мы запускаем универсальный сотовый с точно таким же пакетом для отправки текстовых сообщений. На кой нам теперь «Маэстро»? Лучше добить, чтобы не мучился. Правда, Нора — та еще стерва.

— Да ну?

— Если это до тебя не дошло за первые десять секунд, ты глупее, чем себя разрекламировал. Предупреждаю: у нее по корпоративной интриге «черный пояс» и куча адъютантов на подхвате. Держи ухо востро.

— Спасибо за совет.

— У Годдарда есть слабость — старые американские тачки. И Нора туда же. Купила пару реставрированных внедорожников и хоть бы раз за руль села. Зато демонстрирует — смотри, Джок, мы с тобой одной крови, ты и я. Хитрющая баба!

В лифте оказалась целая толпа; многие в рубашках или теннисках с логотипом «Триона». На каждом этаже лифт останавливался, впуская новых желающих. Сзади кто-то крикнул: «Подождите следующего автобуса!» По-моему, в мире нет корпорации, где бы в лифте так не шутили. Каждый божий день.

Мы вошли в огромный зал, который прямо гудел от сотен, а может, и тысяч голосов. Столовая оказалась похожа на кафетерий дорогого супермаркета: суши-бар с поварами, стойка для любителей пиццы, где можно придумать начинку самому, мексиканская кухня, китайская кухня, бифштексы и гамбургеры, шикарный салат-бар и даже отдельная стойка для вегетарианцев.

— Вот это да! — вырвалось у меня.

— Народ требует хлеба и зрелищ, — заметил Ной. — Ювенал. Кормите рабов получше, и они не заметят своего рабства.

— Еще бы!

— Счастливые коровы дают больше молока.

— Каждый крутится как может. — Я обвел глазами столовую. — Значит, экономия коту под хвост?

— Э-э... Обрати внимание на автоматы с комнатах для отдыха: кусок курицы в арахисовом соусе стоит двадцать пять центов. Порция мороженого «Клондайк» — бакс. Газировка, кола, кофе и чай — бесплатно. В прошлом году наш финансовый директор, Пол Камилетти, отменил было еженедельные пивные вечеринки, и менеджерам пришлось выкладывать свои кровные. Кто-то мигом разослал по электронной почте расчеты в защиту бесплатного пива. Пиво стоит X долларов в год, а наем и подготовка сотрудников обходятся в Y, поэтому с учетом укрепления морального духа и снижения текучки кадров прибыль на инвестированный капитал составит и тэ дэ и тэ пэ... В общем, ты понял.

Камилетти цифры любит, так что его убедили. Правда, борьба за снижение расходов продолжается.

— У нас в «Уайатте» было то же самое, — вставил я.

— Даже в Европу летаем эконом-классом. Сам Камилетти, когда ездит по Штатам, останавливается в «Мотеле-6», где подешевле. У «Триона» нет самолета — хотя Джок Годдард получил аэроплан в подарок от жены на день рождения и жалеть его нам не пристало.

Я взял гамбургер с диетической колой, а Ной — что-то мудреное, китайское, жаренное во фритюре. Все за символическую цену. Мордден осмотрелся, но ни с кем сесть не захотел, и мы остались вдвоем. Я будто снова заявился в первый раз в первый класс — ни одного знакомого лица.

— И Годдард тоже кантуется в «Мотеле-6»?

— Сомневаюсь. Хотя, с другой стороны, богатством он не кичится. Лимузины — не его стиль. Ездит на собственной тачке — их у Годдарда больше десятка, древние модели, которые он же сам и довел до ума. Лучшие полсотни менеджеров получают от него любую шикарную машину — какую выберут. И зарабатывают, кстати, хренову тучу денег — сказать страшно сколько. Годдард — хитрец: знает, что если хочешь удержать талант, надо ему платить.

— Это ты про заслуженных инженеров?

— Ну, и про себя тоже. Теоретически я мог бы всех послать и безбедно жить до старости. Детям бы тоже хватило — при наличии оных.

— Однако ты все еще работаешь.

Ной вздохнул:

— Когда я напал на золотую жилу — через пару лет после того, как начал, — то уволился и ушел в кругосветное плавание. Взял с собой только одежду и пару чемоданов с каноническими произведениями западной философии.

— Какими-какими?

— Скажем так, самыми хитовыми, — улыбнулся Ной.

— Бестселлеры всякие, да?

— Скорее бессмертные творения Геродота, Фукидида, Софокла, Шекспира, Сервантеса, Монтеня, Кафки, Фрейда, Данте, Мильтона, Бурке...

— Блин, эту лекцию в колледже я проспал.

Ной опять улыбнулся. По-моему, решил, что я полный придурок.

— Итак, прочитав все, я понял: мое внутреннее устройство не терпит безделья. И вернулся в «Трион». Читал «Рассуждение о добровольном рабстве» Этьена ла Боэси?

— А на экзамене это было?

— Тираны властвуют по выбору народа.

— И дают бесплатную колу. — Я наклонил стакан в его сторону. — Стало быть, ты инженер...

Мордден растянул губы в вежливой улыбке, больше походившей на гримасу.

— Заметь: не простой инженер, а заслуженный, как я уже сказал. То есть у меня привилегированный личный номер, и я могу делать практически все, что хочу. Захочу стать бельмом на глазу у Норы Соммерс — значит, так тому и быть.

А теперь перейдем к твоим коллегам из отдела маркетинга. Ага... С кусачей Норой ты уже познакомился. Равно как и с Томом Лундгреном, начальником-энтузиастом. Хороший малый. Смысл жизни видит в церкви, семье и гольфе. Есть еще Фил Боджалиан: дожил до мафусаиловых лет и столь же устарел технологически. Он начинал еще в компании «Локкид Мартин», когда та называлась просто «Локкид», а компьютеры были размером с дом и работали на перфокартах. Дни Фила несомненно сочтены. И... Ты только посмотри! Сам Элвис спустился к нам на бренную землю!

Я повернулся туда же, куда и Ной. У салат-бара появился сгорбленный старичок в простой черной водолазке, с кустистыми бровями и большими ушами. У него было хитроватое лицо, как у гнома. По столовой от старичка пошли круги, как от брошенного в воду камня: все стали шептаться, оглядываться и напускать на себя умно-безразличный вид.

Огастин Годдард, основатель «Триона» и президент компании собственной персоной. Он оказался старше, чем на снимках.

Ему что-то нашептывал на ухо высокий мужчина лет сорока в шикарном темно-сером костюме. Стройный, спортивный, черные с проседью волосы — похож на итальянца. Смазливый, как киноактер, который с возрастом не портится. Если бы не лицо, изрытое уродливыми оспинами, — вылитый Аль Пачино в первом «Крестном отце».

— Это Камилетти? — поинтересовался я.

— Он самый. Камилетти-душегуб, — ответил Мордден, вонзая палочки в свои овощи. — Наш главный казначей. Гений бережливости. С Джоком — не разлей вода, — добавил он, жуя. — Видишь шрамы от акне вульгарис? По слухам, по системе Брайля они означают «Отвали, моя черешня». А Годдард считает явление Камилетти почти вторым пришествием Христа. Спасителем, который урежет расходы, поднимет доходы и запустит акции «Триона» в стратосферу. Некоторые утверждают, что Камилетти — «Оно» Джока Годдарда, его темная сторона. Яго. Дьявол на плече. Впрочем, я предпочитаю иную формулировку. Камилетти — бяка-полицейский, рядом с которым Джок кажется сущим ангелом.

Приканчивая бургер, я увидел, что представители высшего эшелона встали в очередь к кассе. Они что, не могут взять салаты просто так? Или хотя бы без очереди?

— Это так похоже на Камилетти — обедать в общей столовой! — продолжал Мордден. — Пусть народ видит, как он предан идее урезания расходов. Да-да, не просто снижения, а урезания. В «Трионе» вообще нет спецстоловой. Нет личного повара. Нет спецобедов. Куда там! Они преломляют хлеб с простым людом. — Мордден хлебнул воду «Доктор Пеппер». — Так на ком мы остановились в нашей маленькой театральной афише? Ах да! Чед Пирсон, «золотой мальчик» и протеже Норы, вундеркинд и профессиональный подхалим. Получил магистра делового администрирования — не где-нибудь, а при Дартмутском университете. Из колледжа прямой наводкой в наш отдел. Только-только снял сапоги новобранца и, конечно, будет считать тебя опасным соперником, которого надо убрать. Далее: Одри Бегун, единственная негритянка в...

Ной неожиданно замолчал и опустил глаза в тарелку. К нашему столику скользящей походкой, как акула, подплывал красивый блондинчик, примерно мой ровесник. Пай-мальчик в синей рубашке. Или спортсмен. Таких часто увидишь в журналах, на рекламных разворотах: представители высшей расы пьют коктейли на лужайке очередного толстосума.

Ной Мордден быстро допил газировку и поднялся. На гавайке остались коричневые пятна от соуса.

— Прошу меня простить, — смущенно сказал Ной. — У меня встреча.

И поспешно ретировался, даже не убрав за собой. Блондин подошел к нашему столику, протягивая руку для пожатия.

— Эй, привет! Чед Пирсон.

Я попытался пожать ему руку, но парень изобразил какой-то сумасшедший жест. Будто здороваться, как все, ниже его достоинства. И ногти у него были наманикюренные.

Пирсон заявил:

— Я о тебе слышал! Ты крутой!

— Да дерьмо все это, — ответил я. — Маркетинг.

Чед хихикнул с заговорщическим видом.

— Да нет, меня не проведешь! Я бы с тобой потусовался: может, чему научусь.

— Если поможешь, буду очень рад. Говорят, у вас каждый сам за себя. Перспективка так себе.

— Значит, наш циник Мордден тебя уже загрузил? Я нейтрально улыбнулся:

— Ну, поговорили.

— Уж конечно, не о хорошем. Мордден думает, что попал в «мыльную оперу» про Макиавелли наших дней. Может, так оно и есть, да только я бы на твоем месте на него забил.

Ясненько: в первый день я сел за парту с учеником, которого все не любят. Мне тут же захотелось защитить Морддена.

— А по-моему, он ничего.

— Инженеришка. Все они со странностями. В баскетбол играешь?

— Чуть-чуть.

— Мы собираемся в зале каждый вторник и четверг после обеда. Присоединяйся. И вообще, может, куда-нибудь сходим, поиграем, выпьем?

— Отлично! — ответил я.

— Слышал о наших пивных вечеринках?

— Не то чтобы...

— Мордден не любитель. А зря!

Новый знакомец не мог спокойно стоять на месте и постоянно переминался, как баскетболист перед броском.

— Значит, в два часа! Будешь?

— Еще бы!

— Классно! Молодчина, что перешел к нам. Мы им всем покажем!

Чед ухмыльнулся.

14

Когда я вошел в «Корветт», Чед Пирсон уже вооружился маркерами и записывал на доске повестку дня. Да, кстати, «Корветт» — это самый обычный конференц-зал. Посреди — большой стол (правда, не под орех, а черный, в стиле хай-тек) с поликомовской консолью, похожей на паука, с вазой фруктов и напитками в ведерке со льдом.

Я выбрал место с краю. Чед обернулся и подмигнул мне. Кроме него, в зале собралось еще несколько человек. Во главе стола сидела Нора Соммерс в очках на цепочке. Она уткнулась в какие-то бумаги и то и дело диктовала Чеду. Меня Нора как будто не замечала.

Рядом расположился седой мужчина в синей тенниске с эмблемой «Триона» и что-то печатал на «Маэстро» — электронное письмо, наверное. Несмотря на худобу, у него был довольно объемистый живот. Большие малиновые уши прятались за необычно длинными седыми баками, а глаза — за бифокальными очками. Зубы у мужика были мелкие и какие-то бурые, словно он жевал табак. Будь на нем рубашка, а не тенниска, он бы точно скрепил карман старомодным пластиковым зажимом. Больше всего мой сосед напоминал сумасшедшего технаря докомпьютерной эпохи.

Наверняка Фил Боджалиан. Правда, если послушать Морддена, он должен был пользоваться не «Маэстро», а гусиным пером и куском пергамента. Или свитком папируса. Боджалиан то и дело беспокойно косился в мою сторону.

Вошел Ной Мордден, не кивнув ни мне, ни другим, и открыл ноутбук на дальнем конце стола. За ним появилось еще несколько человек, которые заняли места, не переставая смеяться и разговаривать. Чед закончил свои художества, бросил папку на пустое сиденье рядом и хлопнул меня по плечу.

— Хорошо, что ты с нами!

Нора Соммерс откашлялась, встала и подошла к доске.

— Что ж, начнем? В первую очередь я хотела бы представить нового члена нашей команды тем, кто еще не имел удовольствия с ним познакомиться. Адам Кэссиди, добро пожаловать!

Нора махнула в мою сторону красными ногтями, и все повернулись. Я скромно улыбнулся и кивнул.

— Мы увели Адама из «Уайатта». Он один из главных создателей «Люсида». Будем надеяться, что его талант окажется полезен и «Маэстро».

Нора лучезарно улыбнулась.

Чед вставил, таинственно озираясь:

— Этот парень — гений. Я уже у него спрашивал! Все, что вы о нем слышали, чистая правда.

Он обернулся ко мне, широко распахнув голубые глаза, и пожал руку.

Нора продолжила:

— Как мы прекрасно знаем, у проекта «Маэстро» есть серьезные противники. На «Маэстро» точат ножи по всему «Триону» — не стану говорить, кто именно. — Раздались тихие смешки. — Через две недели грядет важное событие — презентация перед самим мистером Годдардом, где мы будем защищать линейку «Маэстро». Это не обычная служебная встреча, а переговоры стратегического значения. Вопрос жизни или смерти. Враги хотят посадить нас на электрический стул. Мы просим об отсрочке. Вам ясно?

Нора обвела присутствующих грозным взглядом; все послушно закивали. Она повернулась к доске и фиолетовым маркером вычеркнула первый пункт — на мой вкус, слишком энергично. Потом вручила Чеду стопку скрепленных степлером листов, и тот раздал их остальным. Это оказались какие-то спецификации, характеристики продукта или как там их называют. Только название, которое, наверное, было на первой странице, убрали.

— А сейчас, — объявила Нора, — предлагаю маленькую задачку — в демонстрационных целях. Если кому-то характеристика покажется знакомой, попрошу хранить молчание. Мы собираемся обновить «Маэстро», так давайте ненадолго отвлечемся от известных параметров. Пусть наша новая звезда просмотрит эти данные и поделится с нами своими соображениями.

Нора смотрела прямо на меня.

Я довольно глупо переспросил:

— Я?

Она улыбнулась:

— Вы.

— Мои... соображения?

— Вот именно. Да или нет? Запускать проект или нет? Вы, Адам, решаете судьбу этого проекта. Скажите нам, что вы о нем думаете. Заниматься им или нет?

Внутри у меня что-то оборвалось. Сердце громко застучало. Я пытался дышать ровно, но почувствовал, что заливаюсь краской. Я листал спецификацию и почти ничего не понимал. Точнее, совсем ничего. В тишине слышно было, как Нора нервно, с хрустом открывает и закрывает маркер. Кто-то играл с пластиковой трубочкой, со скрипом втыкая ее в коробку из-под сока.

Я сделал умный вид и осторожно кивнул, стараясь не выглядеть как олень, попавший в свет фар, хотя чувствовал себя именно так. Сплошная абракадабра: «Анализ рыночного сегмента», «Аппроксимированная оценка возможностей маркетинга»... Вот елки-палки! В голове навязчиво играла музычка из одного шоу.

Хруст. Скрип.

— Итак, Адам? Да или нет?

Я снова кивнул, пытаясь выразить на лице одновременно интерес и приятное удивление.

— Мне нравится. Умная штучка.

— М-м-м, — протянула Нора. Раздались тихие смешки. Что-то не так. Я запоздало догадался, что выбрал неправильный ответ.

— Конечно, — поспешил добавить я, — по спецификации трудно судить о...

— Это все, что у нас есть, — оборвала меня Нора. — Так да или нет?

Я пролистнул страницы.

— Интересная штука: и форм-фактор, и распознавание рукописного текста... Учитывая все данные, я бы дал модели зеленый свет — по крайней мере на этом этапе.

— Что ж, — зло усмехнулась Нора, — наши друзья из Купертино сомневались еще меньше, прежде чем совершить ту же ошибку. Адам, это спецификация микрокомпьютера «Ньютон». Крупнейшего провала компании «Эппл». Разработка обошлась им в пятьсот миллионов плюс шестьдесят миллионов в год убытка. — Смешки стали громче. — Впрочем, карикатуристы и шоумены были очень рады новому материалу.

Все отвели от меня глаза. Чед мрачно покусывал щеку. Мордден, казалось, ушел в другой мир. Мне хотелось впиться Норе ногтями в лицо, но я сделал вид, что умею проигрывать.

Нора приподняла брови и окинула собравшихся пристальным взглядом.

— Вот вам урок. Нужно копать глубже, заглядывать под маркетинговую шелуху, под капот. Уверяю вас: на презентации Годдард будет залезать под капот. Давайте об этом помнить.

Вокруг вежливо заулыбались: конечно, каждому известно об увлечении босса.

— Прекрасно, — закончила Нора. — По-моему, я донесла до вас все, что хотела. Поехали дальше.

Да уж, поехали... Добро пожаловать в «Трион». Донесла что хотела... У меня засосало под ложечкой.

И угораздило же вляпаться в такое дерьмо!

15

Знакомство отца с Антуаном Леонардом прошло плоховато. Если точнее, ужасно. Так сказать, под знаком полного отказа от плодотворного сотрудничества.

В тот же день я поехал к отцу. «Ауди» припарковал подальше: отец всегда пялится или в свой огромный телевизор, или в окно, и мне совсем не улыбалось выслушивать его упреки. Скажешь, что зарплату повысили — и то все вывернет наизнанку, и настроение будет испорчено.

Когда я подошел к подъезду, Морин, поджав губы, выкатывала большой черный чемодан к такси. На ней были салатовый брючный костюм с пышными узорами из тропических цветов и фруктов (она надевала его по торжественным случаям) и идеально белые кроссовки. Морин уже кричала водителю, чтобы тот поставил чемодан в машину, и тут я догнал ее, вручил последний чек (с щедрой прибавкой за моральный ущерб), многократно поблагодарил и даже попытался вежливо поцеловать в щеку. Морин резко отвернулась, хлопнула дверцей и уехала.

Бедная женщина! Мне она никогда не нравилась, но, зная, как отец достает своих сиделок, я прекрасно ее понимал.

Отец смотрел вечерние новости по Си-би-эс — вернее, кричал на Дэна Рэзера. Он терпеть не мог ведущих эфирного телевидения; про кабельных же «подонков» вообще лучше не упоминать. По кабельному отец выбирал только шоу, где ведущие правых убеждений с пеной у рта задирают гостей. Так он нынче развлекался.

Отец был в белой майке, при виде которой мне стало не по себе. В детстве он учил меня уму-разуму именно в такой майке. Как сейчас помню: в восемь лет я случайно пролил лимонад ему на кресло, и отец избил меня ремнем. Он стоял надо мной — драная майка в лимонадных пятнах, мокрое красное лицо — и ревел: «Видишь, до чего ты меня довел?» Картинка не из приятных.

— Ты на сколько назначил? — спросил отец. — Уже опаздывает!

— Еще нет.

Морин даже не осталась показать парню, что и как нужно делать.

— Что ты вырядился как гробовщик? Смотреть тошно.

— Я же тебе говорил: с сегодняшнего дня у меня новая работа.

Отец отвернулся к телевизору, с явным отвращением качая головой.

— Уволили?

— Из «Уайатта»? Да нет же, я сам ушел.

— Ты, как обычно, сачковал, и тебя послали. А то я не знаю! Да они чуют неудачника за милю! — Отец тяжело отдышался. — Мать тебя избаловала. Так и с хоккеем. Постарался бы, сейчас играл бы в лиге.

— Не так уж хорошо я и выступал...

— Ну да, легко говорить! Вот где я тебя подставил — выучил в дорогом колледже, а ты лишь таскался по ресторанам с дружками.

Не совсем так. Я учился и работал, чтобы хватило денег на учебу. А, пусть его думает что хочет!

Отец вперил в меня налитые кровью глаза-бусинки:

— И где теперь твои дружки?

— У меня все в порядке, папа, — ответил я. Ну вот, опять его понесло. На мое счастье, зазвенел звонок, и я почти бегом бросился открывать.

Антуан явился точно вовремя, одетый в голубую больничную форму, прямо как санитар или медбрат. Интересно, откуда форма? Он ничего такого не говорил.

— Кто там? — хрипло выкрикнул отец.

— Антуан, — отозвался я.

— Антуан? Что за дурацкое имя? Ты притащил гомика из Франции? — Отец обернулся, увидел в дверях Антуана и побагровел. Потом зажмурил глаза, раскрыл рот и в ужасе выдохнул: — Господи!

— Как дела? — Антуан пожал мне руку так, что кости затрещали. — А вы, должно быть, тот самый Фрэнсис Кэссиди. — Он подошел к креслу и добавил приятным баритоном: — Я Антуан Леонард. Рад с вами познакомиться, сэр.

Отец тяжело дышал, не сводя с него выпученных глаз. Наконец он выговорил:

— Адам, надо поговорить. Прямо сейчас.

— Пожалуйста.

— Нет. Гони этого Антуана или как там его, и поговорим.

Антуан недоуменно взглянул на меня.

— Может, занесешь вещи к себе? — предложил я. — Вторая дверь справа. Начинай обустраиваться.

Антуан взялся за свои сумки. Отец начал, не дожидаясь, пока тот выйдет:

— Во-первых, я не хочу, чтобы за мной ходил мужик, ясно? Найди женщину. Во-вторых, я не хочу черных. Им нельзя доверять. Чем ты думал? Хочешь с ним меня оставить? Это же гангстер: весь разрисованный, и на голове черт-те что. Мне такой не нужен. Я что, много прошу? — Отец задыхался сильнее обычного. — Посмел притащить сюда негра!.. Забыл, как ко мне вламывались нищие подростки?

— Ну, вламывались. И сразу уходили, потому что у тебя нечего красть. — Я говорил тихо, хотя внутри кипел от злости. — Во-первых, папа, у нас нет выбора. В агентствах со мной уже не хотят иметь дела, потому что ты всех прогоняешь. Во-вторых, я с тобой сидеть не могу, потому что работаю, или ты забыл? А в-третьих, дай ему хоть показать, на что он способен.

Антуан вернулся в зал. Он подошел к отцу почти вплотную, словно хотел запугать, однако начал говорить тихо и даже ласково:

— Мистер Кэссиди, если вы хотите, чтобы я ушел, я уйду. Черт, да хоть сейчас! Мне-то что. Я никому не навязываюсь. И по работе тоже не сохну. В тюрьме и так знают, что я искал работу, как мог.

Отец в это время смотрел по телевизору рекламу подгузников для взрослых. Под левым глазом дергалась жилка. Знакомая мина: специально для разносов и угроз. Когда-то он заставлял своих футболистов бегать, пока кого-нибудь не вырвет, именно с таким выражением лица. Правда, со мной этот номер уже не проходил. Ну а Антуан за решеткой явно видал виды пострашнее.

— Ты сказал «в тюрьме»?

— Вы не ослышались.

— Ты зэк?!

— Бывший.

— Ты что, твою мать, вытворяешь? — прошипел отец. — Хочешь свести меня в могилу? Я и так еле живой, а ты приводишь ко мне чертова зэка?

Антуана это все, похоже, ничуть не трогало.

— Ваш сын прав: у вас действительно нечего красть, — произнес он, глядя на отца сонными глазами. — Неужели вы думаете, я бы мог здесь на что-то позариться?

— Ты это слышал? — запыхтел отец. — Нет, ты слышал?

— И еще одно: если я остаюсь, давайте кое о чем договоримся. — Антуан потянул носом воздух. — Накурено! Вы бросите курить прямо сейчас. Все ваши болезни из-за курева. — Он постучал огромным кулаком по подлокотнику. Резко откинулась крышка — а я и не знал, что там тайник! — и из-под нее, как чертик, выскочила красно-белая пачка «Мальборо». — Так я и думал. Мой отец их тоже здесь прятал.

— Эй! — заорал отец. — Ты что делаешь?!

— И будете тренироваться. У вас скоро ноги отвалятся. Главное — не легкие, а мышцы.

— Ты что, совсем рехнулся?! — не унимался отец.

— Если болит дыхалка, нужен спорт. С легкими уже ничего не сделаешь, дело конченое. Другое дело — мышцы. Сначала будем подтягивать ноги сидя, чтобы мышцы ожили. Потом начнем ходить. По минуте. У моего старика тоже была эмфизема, так мы с братом...

— Пусть этот разрисованный... негр-переросток, — выговорил отец между вдохами, — собирает свои манатки... и вышвыривается!

Я чудом сдержался. День прошел отвратно, я и так был на взводе. Вечно рву задницу, чтобы найти того, кто готов терпеть моего старика. Сиделки увольняются, я нахожу новых. И так до бесконечности. А этот прогоняет последнего — да, не идеальный вариант, но других-то нет! Сказать бы отцу все, что я о нем думаю, а вот не могу. Не могу кричать на несчастного умирающего старика с эмфиземой в последней стадии. Я сдержался.

Впрочем, я бы и так рта не успел открыть, потому что Антуан уже повернулся ко мне:

— Как я понимаю, меня нанял ваш сын, и уволить может только он.

Я покачал головой:

— Нет, Антуан, и не надейся. Так легко ты от нас не отделаешься. Приступай!

16

Мне нужно было спустить пар. Все хреново: Нора Соммерс ткнула меня носом в лужу. Я не могу послать ее подальше. Я вылечу из «Триона», не успев стянуть даже кофейную кружку. В общем, влип по полной программе. А тут еще мой старик. Я сдерживался, чтобы не заорать: «Расист ты долбаный, тварь неблагодарная, когда же ты сдохнешь?!» — и это разъедало мне нутро.

Вот я и пошел в бар «Бродячий кот». Я знал, что сегодня за стойкой Сет. Значит, можно надраться на халяву.

— Какие люди! — обрадовался Сет. — Первый день на новом месте, а?

— Ну!..

— Что, так хреново?

— И не спрашивай.

— Да уж, сам вижу... — Он плеснул мне скотча.

Я не ужинал и устал как собака, и спиртное сразу ударило в голову.

— И что уж такого страшного? Первый день, тебе показали, где туалет, так? — Сет глянул на телевизор, где шел баскетбол, и снова повернулся ко мне.

Я рассказал о Норе Соммерс и ее шуточке с «Ньютоном».

— Вот ведь сука! С чего ты ей сдался? Ты же только пришел, ни хрена не знаешь, так?

Я покачал головой:

— Да нет, она...

И вдруг до меня дошло: я же не объяснил Сету главного! Что я считаюсь суперзвездой из «Уайатта». Черт. А без этого вся история о Норе-драконихе не имеет смысла. Мои мозги превратились в непрожаренный омлет — нет, в плавленый сыр. Выкрутиться оказалось сложнее, чем взобраться на Эверест или переплыть Атлантический океан. Я заврался. Внутри меня все стало мягким и противным. Я так устал!

На мое счастье, Сета позвали.

— Извиняй, чувак, сегодня гамбургеры в два раза дешевле, поэтому народ повалил, — сказал Сет и понес куда-то пиво.

Я задумался о своих новых знакомых, актерах из «маленькой театральной афиши», как сказал этот странный Мордден. Они толпились у меня в голове и корчили рожи. Сгрузить бы кому все это! Рассказать о Чеде, о Филе-ветеране (не помню фамилию). О «Трионе», о Джоке Годдарде в столовой... Нельзя. Я не уверен, что вовремя остановлюсь и не сболтну лишнего.

Скотч почти выветрился, но в голове все равно тревожно гудело, будто в пианино с нажатой педалью. Потом резко запищало, как зашкаливший микрофон.

Когда Сет вернулся, он уже забыл, о чем шла речь. Мы, мужики, больше думаем о себе, чем о чужих проблемах. Мужская самовлюбленность меня и спасла.

— Знаешь, бармены очень нравятся женщинам, — заявил Сет. — С чего бы это?

— Трудно сказать. Может, не все бармены, а именно ты. Я повернул к нему пустой стакан.

— И то правда... — Он налил мне еще полета, кинул пару кубиков льда. Потом пожаловался, так тихо, что я еле расслышал (вокруг все говорили, да еще орал телевизор): — Шефу не нравится, как я наливаю. Вечно вставляет в стакан линейку: тренируйся! И проверяет: «Налей! Стой, куда так много! Все разольешь забесплатно!»

— А мне нравится, — вставил я.

— Вообще-то я должен брать с тебя деньги.

— Нет проблем. Я теперь хорошо получаю.

— Не парься! Барменам положены четыре бесплатных раза за вечер. Так ты говоришь, на работе достают... Мне вот на юрфирме шею мылят даже за десять минут опоздания.

Я кивнул.

— Ну, этот Шапиро не знает, с какой стороны подойти к ксероксу. Не умеет посылать факсы. Даже с «Лексис-Нексисом» не дружит. Без меня — как без рук.

— А может, он просто сваливает на тебя черную работенку?

Сет, похоже, не слышал.

— Я тебе говорил о своем последнем проекте?

— Колись.

— Объясняю: джинглы!

— Чего-чего?

— Ну, джинглы! Рекламные мелодии. Типа этой! — Сет кивнул на телевизор. Как раз шла малобюджетная реклама матрацев с идиотской песенкой, которая меня дико раздражала. — Я познакомился на фирме с одним парнем. Он работает на рекламное агентство и все мне рассказал. Пообещал устроить прослушивание в компаниях, которые этим занимаются: например, «Мегамьюзик», «Крашинг», «Рокет». Он говорит, легче всего прорваться на рынок через них.

— Сет, ты даже нот не знаешь.

— Ну и что? Многие звезды тоже не знают! И вообще, любую вещь можно выучить за тридцать секунд. Он говорил, девчонка, которая поет для «Джей-Си Пенни», тоже без музыкального образования, зато голос есть!

Женщина рядом со мной спросила Сета:

— Какое у вас вино?

— Красное, белое и розовое. Вам какого?

Она попросила белого, Сет налил ей бокал и повернулся ко мне.

— Петь — прибыльнее всего. Нужно только сделать ролик, записать диск, и ты лучший, тебя знает страна. Сечешь? Работы — ноль, баксов — куча!

— Н-да, здорово, — протянул я без особого энтузиазма.

— Не нравится?

— Да нет, что ты! Нравится! — Я заставил себя изменить интонацию. — Проект что надо!

Последние несколько лет мы с Сетом часто придумывали такие проекты, чтобы поменьше работать. Он с удовольствием слушал, как я филоню в «Уайатте», часами сижу в сети и читаю сайты вроде BoredAtWork.com, ILoveBacon.com или FuckedCompany.com. Больше всего мне нравились сайты с кнопкой «Менеджер». Если мимо проходит начальник, кликаешь на нее, и на экран вместо всяких вкусностей выводится скучная таблица в «Экселе». Мы с Сетом хвастались друг перед другом, кто сколько просачковал. Сет был рад возможности жить полулегально. Так проще оставаться маргиналом, циником, который никому ничего не должен.

Я пошел отлить, а по пути назад купил в автомате «Кэмел».

— Ты опять за это дерьмо? — спросил Сет, увидев, что я срываю упаковку с пачки.

— Да, да, — отозвался я тоном, который ясно говорил: «Лучше не трогай».

— Только потом не проси возить за тобой кислородный баллон. — Сет достал из холодильника стакан с мартини, добавил чуть-чуть вермута. — Смотри! — Он резким движением выплеснул вермут через плечо и влил в стакан немного джина «Бомбей сапфир». — Перед тобой идеальный мартини.

Пока он выбивал чек и относил мартини посетителю, я сделал большой глоток скотча. В горле начало приятно жечь. Меня так пробрало, что я с трудом удерживался на табурете.

Я бухал и бухал, как шахтер после получки. Нора Соммерс, Чед Пирсон и компания потихоньку отошли на задний план, съежились, стали смешными и безвредными, как герои мультика. Подумаешь, первый день дерьмовый, и что такого? Всем тяжело начинать. А я лучший. То-то! Иначе Уайатт не послал бы меня туда. И Джудит, его консультант, не тратила бы на меня время. Значит, они думают, что я смогу. А то они бы меня уволили и отдали суду на растерзание. И меня бы уже поставили раком в тюрьме «Марион».

Я ощутил приятное чувство уверенности, граничащее с манией величия. Я — десантник, заброшенный в нацистскую Германию с парой галет и передатчиком в кармане. От меня зависит исход войны — да что там, вся западная цивилизация!

— Сегодня в центре наткнулся на Элиота Краузе, — заговорил Сет.

Я непонимающе уставился на него.

— Ну, Элиот Краузе! Помнишь? Элиот-тубзалет? Торможу. Какое-то время до меня доходило. Ха-ха, Краузе! Давненько я о нем не слышал!

— У него с кем-то на двоих юридическая фирма.

— Они, случайно, не охраной окружающей среды занимаются? — еле выговорил я от смеха. Скотч брызнул на стойку.

— А помнишь его рожу?

— Да что там рожа, штаны помнишь?

Вот почему с Сетом так классно тусоваться. У нас свой секретный язык, воспоминания и шутки, которые понятны только нам обоим. Так, наверное, говорят в детстве близнецы. Мы ведь очень давно дружим...

Как-то летом, когда мы еще не окончили школу, Сет подрабатывал в крутом теннисном клубе, убирал корты. Когда там проходил международный турнир, Сет впустил меня бесплатко. Для зрителей установили переносные туалеты, не помню точно, какой фирмы — то ли «Портосан», то ли «Золотой домик»... Похожие на гигантские старые холодильники. В общем, через день-другой они наполнились до краев, но никто не потрудился приехать и все добро выкачать. Так что вонь стояла дикая.

А Элиот Краузе — это такой «хороший мальчик», которого мы с Сетом на дух не выносили. Во-первых, он увел у моего друга девчонку. Во-вторых, он задирал кос перед нами, простыми ребятами. Элиот заявился на турнир в светло-голубом джемпере и белых парусиновых брюках, с девушкой Сета под руку. Зря он зашел в один из этих домиков. Сет, который неподалеку собирал мусор, подмигнул мне, подбежал к туалету и забил в задвижку свой мусоросборник (такую палку, которой можно собирать бумажки, не нагибаясь). Мы с Флэшем Флаерти, еще одним нашим приятелем, подбежали и стали раскачивать домик. Изнутри доносились крики Элиота: «Эй! Эй! Что такое, черт возьми?» — и непередаваемое бульканье. Наконец мы перевернули туалет. Противно даже представить, в чем бедняга Элиот плавал. Сет, конечно, вылетел с работы, но заявил, что оно того стоило. Мол, он бы сам заплатил за такое зрелище: Элиот Краузе вылезает из туалета в некогда белом теннисном наряде, весь в дерьме, и корчится от рвотных позывов.

Представляя, как Элиот с измазанным дерьмом лицом надевает заляпанные очки, я так захохотал, что не удержался и упал с табурета. Подняться мне не хватило сил. Вокруг толпились люди: «Что такое? Что случилось?» Да, я определенно надрался. Все вокруг поплыло. Вдруг передо мной мелькнули отец и Антуан Леонард. Эта картинка рассмешила меня еще больше.

Кто-то схватил меня за плечо, затем — за локоть. Сет и какой-то парень вытаскивали меня из бара. И мне казалось, что все смотрят в мою сторону.

— Извини, друг, — смущенно пробормотал я. — Спасибо. Моя тачка тут.

— Никаких тачек!

— Да вот она, — слабо запротестовал я.

— Это не твоя машина. Это какая-то «ауди».

— Моя, — заявил я, энергично кивнув для убедительности. — Моя «ауди». «А6», по-моему.

— А та где?

Я замотал головой.

— Теперь у меня новая.

— Слушай, так тебе и вправду больше платят?

— Да, — ответил я и добавил заплетающимся языком: — хотя и не супер.

Сет свистом подозвал такси и вместе с тем парнем запихнул меня в салон.

— Адрес помнишь?

— Да ладно тебе! Помню.

— Может, кофе принести, чуть протрезвеешь?

— Не-а. Баиньки. Завтра на работу.

Сет рассмеялся:

— Не завидую!

17

Среди ночи оглушительно зазвонил сотовый. Нет, не среди ночи. За шторами брезжил свет. На часах было пять тридцать — утра? Вечера? Я окончательно запутался и схватил телефон. Жаль, что перед сном не отключил.

— Да?

— Ты еще спишь? — удивленно спросил чей-то голос.

— Кто это?

— Ты бросил «ауди» в эвакуаторной зоне. — Арнольд Мичем! Эсэсовец «Уайатта»! — Машина тебе не принадлежит. Ее предоставила компания. Так береги автомобиль и не бросай на улице, как использованный презерватив.

Потихоньку я начал вспоминать вчерашний вечер: напился в «Бродячем коте», непонятно как оказался дома, забыл поставить будильник... Черт, «Трион»!

— О, дьявол! — Я резко сел, и в животе все перевернулось. Голова запульсировала и чуть не распухла, как у инопланетян из «Звездного пути».

— У нас четкие правила, — продолжал Мичем. — Больше никаких гулянок. Никаких вечеринок. Ты должен работать с максимальной отдачей. — По-моему, он говорил быстрее и громче обычного. Я что-то не мог за ним уследить.

— Знаю, — слабо квакнул я.

— Начал ты не лучшим образом.

— Вчера был очень тяжелый день. Первый день на новом месте, а мой отец...

— Если откровенно, мне наплевать. Мы заключили договор и ожидаем, что ты его выполнишь. Что нарыл?

— "Нарыл"? — Я кое-как спустил ноги на пол и, сидя на краю кровати, стал тереть виски второй рукой.

— Я про секретные проекты. Что ты нашел?

— Еще не вечер, — сказал я. — В смысле еще рано. — Мой мозг постепенно заработал. — Вчера меня везде водили за ручку, не оставляли одного ни на минуту. Я не мог ничего «нарыть». Или вы хотите, чтобы я провалил задание в первый же день?

Мичем немного помолчал.

— Твоя правда. Но возможность появится скоро, и не вздумай ее упустить. Чтобы отчет был к концу дня, ясно?

18

К обеду я почти превратился из зомби в нормального человека и решил заглянуть в спортзал — простите, в фитнес-центр. Центр находился на крыше крыла "Е" под прозрачным пузырем. Там было все: теннисные корты, кардиологическое оборудование, «дорожки», «лестницы» и эллиптические тренажеры с видеоэкранами. Двери из раздевалки вели в парилку и сауну. Не хуже любого VIP-клуба.

Я переоделся и хотел было пойти к тренажерам и гантелям, как в раздевалке появился Чед Пирсон.

— Вот ты где! — начал Чед. — Как самочувствие? — Он открыл ячейку рядом с моей. — Пришел на баскетбол?

— Да вообще-то...

— Ребята, наверное, уже начали. Будешь?

Я чуть замялся.

— Конечно.

На площадке никого не оказалось. Мы немного послонялись вокруг с мячами, иногда бросая по кольцу. Наконец Чед сказал:

— Может, друг против друга?

— Давай.

— До одиннадцати очков?

— Ладно.

— Слушай, а давай на что-нибудь? Я не любитель соревноваться, а это добавит перца!

«Ну да, конечно, — подумал я. — Не любитель».

— На упаковку пива?

— Ты что! На стольник. Сто долларов.

Стольник?! Мы в Вегасе с Крысиной стаей? Неохотно я произнес:

— Ладно, как хочешь.

Зря. Чед играл хорошо, агрессивно, а я мучился похмельем. Он зашел за трехочковую линию, бросил и попал. Потом с довольным видом выдул дымок из воображаемого пистолета и сказал:

— Клево!

Оттеснив меня назад, он еще несколько раз забросил в кольцо. Иногда Чед корчил из себя Алонсо Морнинга, дергая руками, как снайпер, который перезаряжает ружье. Это меня дико раздражало.

— Похоже, ты сегодня не в форме, а? — крикнул он. Его лицо выражало дружелюбие, даже сочувствие, но в глазах блестело самодовольство.

— Да, похоже на то, — отозвался я. Я старался быть хорошим малым и играть ради игры, не пытаясь дать Чеду в челюсть, и все-таки он здорово меня достал. Несколько раз я промазал, потому что еще не настроился; пару раз он блокировал мяч. Потом я все-таки выбил несколько очков, и стало уже шесть — три. Я заметил, что Чед всегда заходит справа.

Тот потряс кулаком и снова выдул воображаемый дымок. Зашел справа, бросил.

— Деньги на бочку! — прокаркал Чед.

Вдруг у меня в голове что-то щелкнуло, и пришла спортивная злость. Чед заходит справа и посылает мяч справа. Значит, слева он бросает хуже. Я попробовал оттеснить его влево и сделал бросок из-под кольца.

Так и есть! Он не умеет играть слева! Чед пропускал броски слева, и я пару раз отбирал мяч, пока он пытался перейти. Я выходил вперед и резко отскакивал назад и вправо, заставляя его постоянно перестраиваться. Я долго водил мяч по площадке, и Чед, конечно, решил, что я не умею бросать в прыжке. Он выпучил глаза, когда я попал.

— Так ты меня дурачил! — прошипел он сквозь зубы. — Но тебе это не поможет.

Я стал его запутывать. Притворился, что сейчас брошу с прыжка, чтобы Чед подпрыгнул, а сам рванул дальше. Чед купился, и я попробовал снова. Он так перенервничал, что во второй раз получилось еще лучше. Счет очень быстро сравнялся.

Теперь я дурил его на полную катушку. Делал маленький шажок, просто топал влево, и он прыгал влево, давая мне место, чтобы подойти справа. С каждым очком было видно, что Чед злится все больше и больше.

Я подвел мяч к кольцу и бросил из-под него, а потом в прыжке. Чед побагровел и запыхался. Что это мы притихли?

Десять — девять в мою пользу. Я кинулся вперед и неожиданно замер. Чед попятился и шлепнулся на задницу. Я не спеша встал в позицию и бросил — в яблочко. Выдул дымок из воображаемого пистолета и широко ухмыльнулся:

— Клево!

Чед выдохнул, чуть не падая на обитую чем-то мягким стену:

— Ну, ты меня удивил! Ты играешь куда круче, чем я думал. — Он глотнул воздуха. — Мне понравилось. Очень весело. Только в следующий раз, друган, я задам тебе жару — теперь я знаю, какой ты.

Чед осклабился — шучу, мол, и похлопал потной рукой по моему плечу.

— С меня стольник.

— Забудь. Я не люблю играть на деньги.

— Э, нет! Стольник за мной. Купишь себе новый галстук или еще что-нибудь.

— Нет, Чед. Я не возьму.

— Я должен тебе...

— Ничего ты не должен! — Я пораскинул мозгами. Что люди любят давать другим, так это советы. — Хотя... Посоветуй мне, как вести себя с Норой.

Глаза Чеда загорелись: игра пошла на его поле.

— А, Нора такая со всеми новичками! Это как в школе шутки над новым учеником. Лично против тебя она ничего не имеет. Уж поверь мне — я был в том же положении...

Я понял, что он хотел добавить: «А теперь видишь, чего добился?» Чед осторожничает, не критикует Нору. Понимает, что со мной нельзя раскрываться.

— Я большой мальчик, — сказал я. — Переживу.

— Говорю тебе, все будет нормально. Нора уже дала понять то, что хотела. Просто будь начеку. Она бы не придиралась, если бы не была о тебе высокого мнения. Ты ей нравишься. Иначе зачем она так старалась тебя заполучить?

— Ладно.

Что он недоговаривает?

— Ну, если хочешь... Знаешь, сегодня Том Лундгрен будет обсуждать спецификации продукта, так? А мы уже неделю буксуем. Спорим, как идиоты, вводить ли функцию «Голддаст». — Чед закатил глаза. — Полный привет! С Норой об этом лучше не заговаривать. Хотя свое мнение о «Голддасте» тебе иметь не помешает. Нора думает, что это полное дерьмо и напрасная трата денег, но соглашаться с ней не обязательно. Главное — выразить собственное мнение. Ей нравится, когда возражают по делу.

Я знал, что «Голддаст» — новомодная фишка для всякой электроники. Название — плод коллективной фантазии каких-то инженеров и маркетологов. По сути, это технология ближней беспроводной связи, по которой микрокомпьютер можно соединить с телефоном, ноутбуком, принтером и так далее. Со всем, что находится в радиусе шести метров. Устройства друг с другом связаны, и нет никаких уродливых кабелей, о которые можно споткнуться. «Голддаст» была призвана избавить человечество от кандалов, проводов, кабелей и ножных пут. Правда, разработчики не учли взрыва популярности беспроводной связи WiFi 802.11. Я слышал об этой системе задолго до Уайатта и батаанского «марша смерти», через который он меня прогнал. О «Голддасте» мне рассказали тамошние инженеры. И между прочим, кляли на чем свет стоит.

— Да, в «Уайатте» нам пытались навязать эту системку, но мы не поддавались.

Чед покачал головой:

— Инженеры готовы начинить продукт всем, чем можно, несмотря на затраты. Им-то наплевать, если цена зашкалит за полтысячи. В любом случае этот вопрос обязательно всплывет. И ты на нем можешь круто подняться.

— Сам я с «Голддастом» не работал, понимаешь?

— Слушай, на собрании я брошу тебе мяч, твое дело — ударить. Заработаешь пару очков у босса. Разве плохо?

Чед как папиросная бумага: сквозь тонкую пленку видно все, что им движет. Я понимал, что он змея и ему нельзя доверять. С другой стороны, он пытался со мной подружиться. Наверное, не хочет, чтобы все видели, что я ему мешаю.

— Ну спасибо, — сказал я.

— Обращайтесь!

Я вернулся в кубик за полчаса до собрания и решил зайти в Интернет, чтобы наскоро почитать что-нибудь о «Голддасте». По крайней мере смогу сделать умный вид. Я прокручивал один сайт за другим — целые десятки, «дубовых» и не очень, рекламных и для фанов этого дерьма, вроде GoldDustGeek.com, — как вдруг заметил, что кто-то стоит у меня за спиной. Фил Боджалиан.

— Стараемся? — спросил он и представился. Потом добавил, покачав головой с деланным удивлением: — Второй день в обойме, а вы на него посмотрите! Не перетрудись, а то сгоришь на работе. И нас в плохом свете выставишь. — Боджалиан хихикнул, словно процитировал «Продюсеров» или что-то в этом роде, а после удалился со сцены куда-то налево.

И снова маркетинговая группа «Маэстро» собралась в «Корветте» — на тех же местах, что и вчера, будто все заранее расписано.

Правда, на этот раз с нами был Том Лундгрен. Он занял стул у стены, не сел за общий стол.

Не успела Нора начать собрание, как вошел Пол Камилетти, финансовый директор «Триона», в темно-сером пиджаке в пупырышках и черной водолазке — прямо звезда из фильма «Любовь по-итальянски». Камилетти расположился рядом с Лундгреном. Все замерли. От напряжения воздух потрескивал, будто через него пропустили электричество.

Казалось, не по себе стало даже Норе.

— Итак, — заговорила она, — начинаем. Я рада приветствовать Пола Камилетти, нашего главного финансового директора. Добро пожаловать, Пол!

Камилетти наклонил голову, всем своим видом говоря: «Прошу вас, не обращайте внимания! Я просто посижу тихонько в уголочке, инкогнито. Как слон в гостиной».

— Кто еще с нами? Кто на связи?

Из интеркома раздались голоса:

— Кен Хсяо, Сингапур.

— Майк Матера, Брюссель.

— Отлично! Значит, все в сборе. — Нора выступала радостно и энергично. Притворяется перед Томом Лундгреном и Полом Камилетти? — Пожалуй, пора проанализировать прогнозы, все обсудить и разобраться, каково положение. Нам знакомо выражение «вымирающий продукт», но ведь мы не хотим, чтобы так назвали «Маэстро»? С другой стороны, мы не поступимся ценностью марки в глазах потребителя ради сомнительных новшеств. Думаю, все с этим согласны.

— Нора, это Кен из Сингапура.

— Да, Кен?

— Э-э, нам тут в тихоокеанском регионе здорово наступают на пятки «Палм», «Сони» и «Блэкберри». Предварительных заказов на «Маэстро голд» маловато.

— Спасибо, Кен, — поспешно оборвала его Нора. — Кимберли, как оцениваешь рыночную ситуацию ты?

Кимберли Зиглер, худой и нервный, с шапкой непослушных кудрей и в очках в роговой оправе, сказал:

— Признаюсь, у меня совсем другая точка зрения.

— Неужели? Какая же?

— Я вижу, что дифференциация моделей высока, и это нам выгодно. Наши цены привлекательнее, чем у «Сони» или «Блэкберри». Да, «Маэстро» немного устарел, однако мы сделаем апгрэйд процессора и флэш-памяти. Это поможет остаться на плаву, особенно на вертикальном рынке.

Подхалим.

— Прекрасно, — засияла Нора. — Очень приятно слышать. Мне также хотелось бы знать, что вы думаете о «Голддасте»... — Она заметила, что Чед поднял руку. — Да, Чед?

— По-моему, Адам хотел высказаться на эту тему.

Нора повернулась ко мне.

— Что ж, давайте послушаем.

Она произнесла это так, словно я собрался сыграть на пианино.

— "Голддаст", говорите? — понимающе улыбнулся я. — То есть конец прошлого века? «Голддаст» — это же второй «Бетамакс». Достояние прошлого века, вроде «Новой колы», ядерного синтеза при комнатной температуре, Лиги экстремального футбола и войны в Югославии.

Раздались одобрительные смешки. Нора пристально смотрела на меня.

Я продолжал:

— С совместимостью такие проблемы, что лучше и не связываться. Ведь все цифровые устройства с «Голддастом» соединяются только с устройствами от того же производителя. Стандартного кода нет. Конечно, «Филипс» грозится выпустить новую, стандартизованную версию — ну да, когда мы все заговорим на эсперанто.

Снова смех. Правда, краем глаза я заметил, что у половины присутствующих лица окаменели. Мордден не сводил с меня зачарованных глаз, как зевака — с жертвы автомобильной аварии. Том Лундгрен постукивал по полу ногой и как-то странно, криво усмехался.

Меня понесло:

— А скорость передачи информации? Не меньше ли мегабита в секунду? Печально. Стандарт WiFi дает в десять раз больше. «Голддаст» — допотопная технология. А уж о том, что в «Голддасте» нет никакой защиты, я и не говорю. Перехватить информацию элементарно.

— В точку, — тихо добавил чей-то голос, но я не заметил чей. Мордден сиял. Фил Боджалиан сощурился и смотрел на меня без всякого выражения. Я перевел взгляд на Нору. Та медленно заливалась краской.

— Это все? — оборвала меня Нора.

Мне стало нехорошо. Я ожидал совсем другой реакции. Может, я слишком много говорил?

— Да-да, конечно, — осторожно отозвался я.

Парень напротив меня, похожий на индийца, сказал:

— Зачем мы опять возвращаемся к этой теме? Мне казалось, Нора, что на прошлой неделе вы приняли окончательное решение. Ваш отдел утверждал, что эта функция окупится. А теперь снова-здорово?

Подал голос Чед, который все это время внимательно изучал поверхность стола.

— Эй, ребята, хватит мучить новичка, а? Ему-то откуда знать — он даже не знает, где брать кофе.

— Полагаю, вопрос действительно исчерпан, — вмешалась Нора. — Мы включаем «Голддаст» в «Маэстро». — Она бросила в мою сторону взгляд, полный лютейшей злобы.

Собрание шло еще минут двадцать, и все это время у меня крутило в животе. Наконец собравшиеся потянулись на выход. Мордден быстро хлопнул меня по плечу. Да, я круто облажался. Многие косились в мою сторону с любопытством.

— Э-э, Нора... — позвал ее Пол Камилетти, — ты не могла бы на секунду задержаться? Я хочу кое-что обсудить.

У дверей ко мне подошел Чед и тихо промолвил:

— Да, Нора не в восторге. Но говорил ты очень дельно. Помолчал бы уж, дерьмо паскудное.

20

Четверть часа спустя возле моего кубика остановился Мордден.

— Однако ты меня поразил.

— Да ну, — отозвался я без особого энтузиазма.

— Я не шучу. Ты оказался храбрее, чем я думал. Спорить со своим непосредственным начальством, с этой ужасной Норой, о ее любимом детище... — Мордден покачал головой. — Вот они, настоящие творческие трения! Только кто-то должен предупредить тебя: Нора не забывает обид. Помни и ты, что самые жестокие охранники в фашистских концлагерях были женского пола.

— Спасибо за совет.

— Не пропускай даже малейших признаков ее неудовольствия вроде пустых коробок, которые складывают прямо перед твоим кубиком. Или отказ твоего собственного компьютера загружаться. Или требования отдела кадров вернуть бейдж. Впрочем, будь спокоен: тебе дадут хорошую характеристику. Кроме того, «Трион» бесплатно помогает найти новое место.

— Понял, спасибо.

Я заметил, что пришла голосовая почта, и, как только Мордден ушел, снял трубку.

Сообщение было от Норы Соммерс. Она просила меня — нет, приказывала — немедленно явиться к ней в офис.

Когда я вошел, она барабанила по клавиатуре. Бросила на меня косой, как у ящерицы, взгляд и снова уткнулась в компьютер. Так продолжалось добрых две минуты. Я стоял и не знал, что делать. Нора опять начала краснеть. Да, не повезло ей: кожа сразу все выдает.

Наконец Нора подняла глаза и повернулась вместе с креслом ко мне. Ее глаза блестели, но не от слез. В них была не грусть, а какое-то другое, почти хищное выражение.

— Послушайте, Нора, — тихо начал я, — я хочу извиниться за свое...

Нора прервала меня почти неслышно:

— Нет, Адам, это ты послушай. Ты уже достаточно сегодня сказал.

— Я вел себя как идиот...

— И это при Камилетти, который знает только одно слово: прибыль! Теперь мне изрядно придется попотеть, чтобы убедить его в своей правоте. По твоей милости.

— Да, я должен был молчать в тряпочку...

— Ты стараешься меня подсидеть, — процедила Нора, — однако не понимаешь на кого напал.

— Если бы я знал... — попытался вставить я.

— Вот этого не надо! Фил Боджалиан сказал мне, что проходил мимо твоего кубика и сидел, как ты копался в Интернете и читал про «Голддаст». Чтобы потом на собрании экспромтом, походя раскритиковать эту, между прочим, замечательную технологию! Уверяю вас, мистер Кэссиди: вы считаете, будто чего-то стоите, потому что вас ценили в «Уайатте». Но я бы на вашем месте в «Трионе» не расслаблялась. Если не сядешь в автобус, попадешь под машину! И попомни мое слово: за рулем буду я.

Пару секунд я молчал. Она вперила в меня свои широко посаженные глаза хищницы. Я потупился, потом снова посмотрел на нее.

— Да, я облажался, да, я должен перед вами извиниться. Я неправильно оценил ситуацию. Сыграли роль мои старые предрассудки времен «Уайатта». Конечно, это меня не извиняет. Подобное больше не повторится.

— Да, потому что я больше не дам тебе такой возможности, — тихо сказала она. Ну и ну! Таких монстров нет даже в дорожной полиции.

— Понимаю, — ответил я. — Если бы мне хоть кто-то сказал, что решение уже принято, я бы, конечно, и рта не раскрыл. Я просто думал, что в «Трионе» слышали о «Сони», вот и все. Сам виноват.

— "Сони"? — удивилась она. — Что значит "слышали о «Сони»?

Этот секрет выведали ребята «Уайатта», а затем подкинули мне для подобных случаев.

— Ну, то, что они передумали вводить «Голддаст» в новые модели карманных компьютеров.

— Почему? — недоверчиво спросила Нора.

— Новый «Майкрософт» не будет поддерживать эту систему. В «Сони» подсчитали, что из-за «Голддаста» они потеряют миллионы на продажах организациям, и остановились на «Блэкхоке», протоколе, который будет в «Офисе».

— А он там будет?

— Да.

— Ты уверен? Твои источники надежны?

— На сто процентов. Головой отвечаю.

— А карьерой? — Ее глаза впились в мои.

— По-моему, это и так ясно.

— Интересно, — протянула она. — Даже очень, Адам... Спасибо.

21

В этот день я задержался на работе. Даже самые упертые трудоголики по вечерам работали дома, подключаясь к сети «Триона». К девяти часам офисы опустели. Вверху, помаргивая, горели лампы дневного света. Огромные, во всю стену, окна под одним углом казались совершенно черными, под другим — открывали вид на город с мерцающими огнями и бесшумно проплывающими фарами автомобилей.

Я вернулся в свой кубик и зашел на внутренний сайт «Триона».

Раз Уайатт хочет знать, кого взяли на секретные проекты за последние два года, почему бы не выяснить, кого вообще наняли за это время? А что — начало ничем не хуже любого другого. Поиск в базе данных сотрудников можно вести самыми разными способами. Осложняло дело лишь то, что я не совсем понимал, кого или что искать.

Наконец до меня дошло: номер сотрудника! У каждого, кто работает в «Трионе», есть личный номер. Чем меньше число, тем раньше человек появился в компании. Просмотрев наугад пару десятков биографий, я приблизительно определил, какие номера будут у тех, кто пришел в «Трион» два года назад. К моему счастью, в этот период компания развивалась не очень бурно, и таких людей оказалась всего пара сотен. Я записал имена и биографии на компакт-диск. Ну вот, первый шаг сделан.

В «Трионе» была своя система мгновенной рассылки сообщений, «Инстамейл». Очень похоже на «Yahoo Messenger» или «AOL»: у тебя висит список «друзей», который показывает — в сети твои коллеги или нет. Я заметил, что Нора Соммерс в сети. Если ока не на работе, но в сети, значит, подключилась из дома.

И это замечательно, потому что теперь можно забраться к Норе в офис, не боясь, что она заявится туда сама.

От таких мыслей у меня кишки скрутило. А что делать? Арнольд Мичем требует реальных результатов. Нора Соммерс — член нескольких маркетинговых групп новых продуктов. Значит, у нее могут быть описания новых технологий или секретных разработок. По крайней мере поискать стоит.

Скорее всего такая информация будет в ее офисном компьютере.

На двери висела табличка: «Н. Соммерс». Я собрался с духом и взялся за ручку. Закрыто. Не то чтобы меня это удивило: у нее должны быть сведения о сотрудниках, не предназначенные для чужих глаз. Через стеклянную стену просматривался темный офис три на три, почти без мебели и, конечно, в безупречном порядке.

Ключ должен быть где-то в столе ее администратора. Строго говоря, «администратор-ассистент» Норы — широкозадая и жестколицая дама лет тридцати по имени Лайза Маколиф — должна была заниматься не только делами Норы, но и всей ее команды, в том числе и моими. В «Трионе» личного секретаря выделяли только по-настоящему важным персонам. Впрочем, я быстро разобрался, что это правило — простая формальность, а Лайза Маколиф работает лишь на Нору и терпеть не может, если ей мешают.

Лайза стриглась очень коротко, почти под бокс, и ходила в комбинезоне или в широченных штанах — полная противоположность Норе, которая всегда одевалась модно и женственно. Несмотря на это, Маколиф была яростно предана своей начальнице. И если когда улыбалась, то только Норе, а остальных на дух не выносила.

Оказалось, что Лайза — кошатница и весь ее кубик заставлен фигурками Гарфилда и прочих мультипликационных котов. Войдя в кубик, я осмотрелся и подошел к столу. В ящиках ключа не было. Через несколько минут ключ нашелся в цветочном горшке, в пластиковой банке из-под скрепок — да не один, а штук двадцать на кольце. Я сделал глубокий вдох и стал пробовать ключи один за другим. Шестой открыл дверь.

Я зажег свет, сел за стол и включил компьютер Норы.

Я прекрасно знал, что делать, если меня застукают. Арнольд Мичем под завязку загрузил меня советами: например, перейти в наступление и самому начать задавать вопросы. Впрочем, какова вероятность, что уборщица, которая говорит только по-португальски или по-испански, поймет, что я не в своем офисе? Поэтому я сосредоточился на непосредственной задаче.

К сожалению, все оказалось не так просто. На экране высветилось: «Имя пользователя/Пароль». Черт. На компьютере стоит пароль, как и следовало ожидать. Я впечатал «НСоммерс» — стандартный вариант. Меня учили, что у семидесяти процентов пользователей пароль — их собственное имя.

Только не у Норы.

Я сомневался, что Нора записывает пароли на стикерах и оставляет в столе, однако проверить не мешало. Заглянул во все типичные тайники — под коврик для мышки, под клавиатуру, за компьютер, в ящики стола — пусто. Значит, придется гадать.

Попробовал просто «Соммерс». Потом ее день рождения, первые и последние семь цифр номера социальной страховки, личный номер — все в самых разных комбинациях. Нет доступа. На десятой попытке я остановился. Компьютер наверняка считает попытки, а десять — это уже слишком. Обычно люди ошибаются не больше двух-трех раз.

Плохо.

Правда, есть и другие способы забраться в компьютер. Меня долго учили и даже дали пару приборчиков, простых, как для идиота. Я, конечно, не хакер, но и не полный чайник (ухитрился же я так здорово влипнуть в «Уайатте», верно?), а эти штучки ставятся до смешного легко.

В общем, мне было нужно устройство для записи всех нажатий на клавиши. Бывают такие программы, бывают и железки. Программы опаснее, потому что в сети может стоять хорошая защита и их могут найти. Поэтому Арнольд Мичем настоятельно рекомендовал второй вариант.

Меня снабдили целым набором таких железок. Одна — крошечный кабельный разъем, который вставляется между компьютерной клавиатурой и компьютером и совсем не заметен. В нем есть чип, который записывает два миллиона нажатий. Через пару дней приходишь, снимаешь приборчик с компьютера и видишь все, что пользователь печатал.

Секунд за десять я отключил клавиатуру Коры, вставил игрушку и снова подключил. Нора ничего не заметит, а я потом вернусь и все заберу.

Однако с пустыми руками я уходить не собирался. Окинул взглядом стол. Негусто. Черновик еще не отосланного электронного письма команде «Маэстро»: «Согласно самым свежим исследованиям рынка, несмотря на несомненные преимущества „Голддаста“, „Майкрофсот“ будет поддерживать беспроводную технологию „Блэкхок“. Хотя наши славные инженеры, возможно, будут разочарованы, я уверена, что все мы понимаем: с „Майкрософт“ лучше идти в ногу...»

Оперативно, Нора! Будем надеяться, что «Уайатт» не ошибся...

Оставался еще шкаф-картотека. Даже в компьютерной компании важную документацию всегда хранят на бумаге, в виде оригиналов или распечаток. Вот страшная правда о так называемом безбумажном делопроизводстве: чем чаще мы пользуемся компьютерами, тем больше накапливается бумаги. Я открыл первую попавшуюся дверцу. За ней оказались не папки, а книги. Странно, почему они не на виду? Я вгляделся в корешки и присвистнул.

В шкафу Норы рядами стояли книжонки вроде «Женщины в волчьей стае», «Жесткая игра для женщин», «Играй по-мужски, побеждай по-женски», «Почему стервы всего добиваются, а хорошие девочки — нет», «Семь секретов успешных женщин» и «Одиннадцать заповедей очень успешных женщин».

Нора, Нора... Ну ты, девочка, даешь!

Четыре дверцы были открыты, и я начал с них. Пролистал нагоняющее сон содержимое: обзоры рынка, спецификации, подшивки о «развитии продукта», финансовые отчеты... Похоже, Нора выводила на бумагу все, даже свою электронную почту. Самые лакомые кусочки наверняка в запертых отделениях. Иначе зачем бы их запирать?

Я быстро нашел на кольце маленький ключ и открыл первую полку. Целая стопка личных дел — можно почитать, но времени мало. Личные финансовые записи Норы: она давно в «Трионе», инвестирует опционы и активно торгует. Ее состояние уже достигло семизначной цифры. Вот и мое личное дело — тонкое, внутри никаких ужасов. Неинтересно.

Я присмотрелся и обнаружил еще несколько листочков — распечатки электронных сообщений откуда-то сверху. Насколько я понял, женщину по имени Алана Дженнингс, которая раньше работала на моем месте, неожиданно перевели в какой-то другой отдел. Нора была недовольна — причем настолько, что начала жаловаться во все вышестоящие инстанции. Смелый шаг.

Тема: Re: Перевод Аланы Дженнингс

Дата: Вторник, 8 апреля, 8.42.19

От: ГОлреда

Кому: НСоммерс

Нора!

Я получил Ваши письма, в которых Вы выражаете недовольство переводом АЛАНЫ ДЖЕННИНГС в другое подразделение компании. Ваша реакиия мне понятна, поскольку Алана — специалист высокого класса и ценный игрок в Вашей команде.

Однако, к сожалению, решение было принято на самом высоком уровне. Способности Аланы срочно требуются для проекта «АВРОРА».

Позвольте заверить Вас, что вакансия будет заполнена. Мы даем Вам возможность взять в свой отдел нового человека, и Вы можете заменить Алану любым желающим сотрудником компании, который обладает достаточной квалификацией.

Пожалуйста, сообщите мне, если я могу оказать Вам какое-либо содействие.

Всего наилучшего

Грег Олред

Старший вице-президент

Отдел перспективных исследований

Компания «Трион системс»

«Мы помогаем вам изменить будущее»

Два дня спустя Норе пришло еще одно сообщение:

Тема: Re: Re: Переназначение Аланы Дженнингс

Дата: Четверг, 10 апреля, 14.13.07

От: ГОлред

Кому: НСоммерс

Нора!

Что касается «АВРОРЫ», к моему глубочайшему сожалению, я не вправе раскрыть Вам истинную природу проекта. Могу лишь сказать, что эта миссия очень важна для будущего «Триона». Поскольку «АВРОРА» — секретный исследовательский проект огромного значения, прошу Вас воздержаться от дальнейших вопросов.

Я понимаю, что Вам сложно найти человека с соответствующей квалификацией на место Аланы. Рад сообщить, что в данном случае руководство готово закрыть глаза на правило, согласно которому мы не нанимаем людей со стороны. Следовательно, Вы можете вести поиск за пределами «Триона».

Надеюсь, это уменьшит Ваше беспокойство.

Если у Вас возникнут какие-либо вопросы, обязательно звоните или пишите.

Всего наилучшего

Грег Олред

Старший вице-президент

Отдел перспективных исследований

Компания «Трион системс»

«Мы помогаем вам изменить будущее»

Вот это да! Наконец все начинает проясняться! Меня взяли вместо этой самой Аланы, которую перевели в проект «Аврора».

А проект «Аврора» — сверхсекретный план «Триона». Я его нашел.

Вынимать письма из файла и делать ксерокопии было бы, пожалуй, неразумно, и я взял листок из стопки чистой бумаги и принялся записывать.

Не знаю, сколько я просидел на полу в офисе Норы, но уж не меньше четырех-пяти минут. Вдруг боковым зрением я заметил движение. Подняв глаза, я обнаружил, что в дверях стоит охранник.

«Трион» не пользовался услугами охранных фирм. У них был свой персонал, ребята в темно-синих куртках и белых рубашках, похожие на полицейских. Передо мной стоял высокий плотный негр с седой головой: щеки в родинках, как в веснушках; глаза большие под обвисшими, как у бассета, веками; очки в металлической оправе.

Все отрепетированные заготовки вылетели у меня из головы.

— Что я вижу! — проговорил охранник. Смотрел он не на меня, а на стол Норы. На компьютер — на мой приборчик? Только не это, Господи, только не это!

— Простите?

— Что я вижу! Черт возьми! Я так и знал!

Сердце бешено заколотилось. Господи Иисусе, я пропал.

22

Охранник моргнул, но глаз не отвел. Он видел, как я устанавливал эту штуку? Или — я похолодел — он заметил на двери имя Норы? Разве не странно, что какой-то парень копается в офисе женщины?

Я покосился на дверную табличку у него за спиной. «Н. Соммерс» — не разберешь, женщина или мужчина. С другой стороны, может, этот охранник работает здесь целую вечность и хорошо знаком с Норой?

Охранник по-прежнему торчал в проходе. И что теперь делать, черт побери? Рвать когти, разумеется. Только сначала нужно выбраться из офиса — повалить охранника или оттолкнуть. Он массивный, но пожилой и наверняка двигается медленно. Может, получится. О чем это я? Нападение с нанесением побоев? На старика? Господи...

Я принялся прокручивать в мозгу другие варианты. Сказать, что я новичок? Или новый помощник Норы Соммерс? Или прямой подчиненный — почти правда — и работаю допоздна по ее заданию? Ему-то что? Он же охранник!

Охранник зашел в офис и покачал головой:

— Такого я еще не видел...

— Послушайте, мне до завтра нужно закончить гигантский проект... — начал я возмущенным тоном.

— Да это же «буллит»! У тебя настоящий «буллит»!

Он сделал еще шаг вперед. И наконец я понял, куда смотрит охранник. На стене висела большая цветная фотография в серебряной рамке. Шикарно отреставрированное старое авто. Охранник не спускал с нее зачарованных глаз, словно с Ноева ковчега.

— Черт, парень, это же настоящий «мустанг буллит джити триста девяносто» шестьдесят восьмого года! — благоговейно пробормотал он.

Волна адреналина отхлынула, облегчение прямо засочилось из всех пор. Господи...

— Ага, — гордо отозвался я, — конфетка.

— Вы только посмотрите на эту лошадку! Фабричная?

А мне, черт побери, откуда знать? Я же не отличу «мустанг» от «додж-дарта». Или даже от «гремлина».

— А то! — сказал я вслух.

— Подделок ведь знаешь сколько? Ты смотрел под заднее сиденье? Дополнительные металлические насадки на выхлопной трубе есть?

— Конечно, — бросил я, поднялся и протянул руку: — Ник Соммерс.

Моя рука утонула в его огромной сухой ладони.

— Лютер Стэффорд. Раньше я тебя не видел.

— Да, обычно я не сижу по ночам. Тут этот чертов проект... Как всегда: «Чтоб к десяти утра все было готово, а потом сидите и ждите». — Я старался говорить небрежно. — Приятно, что работаю не я один.

Отвлечь его от машины не удалось.

— Черт, в первый раз вижу фастбэк цвета «хайлэнд грин». Не считая кино, конечно. Почти в такой же Стив Маккуин гонялся за черным «додж-чарджером», а тот врезался в автозаправку! Колпаки летали по всей дороге! — Он хохотнул, хрипло и сочно, как любитель сигарет и виски. — «Буллит»... Мой любимый фильм. Я его смотрел, наверное, тысячу раз.

— Да-да, он самый.

Охранник подошел еще ближе. Вдруг я заметил на полке прямо за фотографией большую золотую статуэтку. Под ней крупными черными буквами было написано: «Женщина года. 1999 г. Нора Соммерс». Я придвинулся к столу, загораживая приз от охранника, и сделал вид, что тоже рассматриваю машину.

— И спойлер заднего бампера на месте, — продолжал он. — И двойные выхлопные, да?

— Конечно!

— И порожки, и все, что положено?

— Совершенно верно.

Охранник восхищенно покачал головой.

— Сам реставрировал?

— Не-а! Где ж время найти!

Он снова рассмеялся, низким, рокочущим смехом:

— И не говори!

— Купил у одного типа, который держал ее в сарае.

— Двадцать три силы?

— Так точно, — не задумываясь ответил я.

— Мать честная, какие у этой детки поворотники! У меня когда-то был седанчик шестьдесят восьмого года, но пришлось продать. Жена заставила, когда родился первенец. С тех пор и тоскую. А новый «буллит» — нет, на него даже смотреть тошно.

Я кивнул:

— Да уж. — Понятия не имею, о чем он. Тут что, все по машинам с ума посходили?

— Слушай, я, может, не прав, но у тебя вроде бы шины «джи-ар-семьдесят», а диски — «Американ торк траст» размером пятнадцать и семнадцать?

Боже, он когда-нибудь сменит пластинку?

— Лютер, если честно, я в «мустангах» разбираюсь, как свинья в апельсинах. Такая тачка для меня слишком хороша. Жена на день рождения подарила, понимаешь? Конечно, кредит семьдесят пять лет буду выплачивать я.

Тот хихикнул громче.

— Сочувствую!

Я увидел, что он смотрит на стол, и проследил его взгляд.

Там лежал большой желтый конверт с крупными буквами, четко выведенными красным фломастером: «Норе Соммерс». Я поискал, чем бы его прикрыть, но на столе у Норы не было ничего лишнего. Я непринужденно вытащил лист чистой бумаги, незаметно уронил его на стол и левой рукой положил на конверт. Молодчина, Адам. На бумаге остались мои записи, однако издали их не разобрать.

— Кто такая Нора Соммерс?

— А, моя жена.

— Ник и Нора, да? — Охранник весело хмыкнул.

— Ага, нам все так говорят, — широко улыбнулся я. — Поэтому я на ней и женился. Что ж, я, пожалуй, еще поработаю, а то просижу тут до утра. Рад был познакомиться, Лютер.

— Я тоже, Ник.

Когда охранник ушел, я настолько разнервничался, что меня хватило лишь на то, чтобы закончить записи писем, выключить свет и запереть офис. Из кубика Лайзы Маколиф я заметил, что неподалеку кто-то ходит. Снова Лютер, решил я. Чего он хочет — опять потрепаться о «мустангах»? Мне бы только вернуть ключи на место и поскорее смыться.

Это был не Лютер. Полноватый мужчина с хвостиком и в очках в роговой оправе.

Вот уж кого я не ожидал увидеть в офисе в десять вечера! Хотя инженеры работают, когда им вздумается...

Ной Мордден.

Он видел, как я закрываю офис Норы? А может, засек меня внутри? Или у него слишком слабое зрение? Или он вообще по сторонам не глазеет, идет себе по своим делам — только интересно, по каким?

Мордден прошел молча, не показывая, что меня заметил. Может, и не заметил. С другой стороны, кругом было пусто, а он не слепой.

Мордден завернул в следующий проход и положил в чей-то кубик папку. Я с нарочитой небрежностью зашел в кубик Лайзы, одним быстрым движением пихнул ключи обратно в горшок и пошел своей дорогой.

Уже на полпути к лифтам сзади послышалось:

— Кэссиди!

Я обернулся.

— Я-то думал, только инженеры не спят по ночам.

— Хочу поскорее во всем разобраться, — промямлил я.

— Забраться так забраться... — протянул Мордден. От его тона у меня мурашки побежали по спине. — И куда ты уже забрался?

— Не понял?

— Куда ты забрался?

— Извини, я не... — Мое сердце оглушительно забилось.

— Запомни мои слова.

— Что-что?

Но Мордден уже зашел в лифт и ничего не ответил.

Часть 3

Сеть

Сеть — термин на профессиональном жаргоне. Обозначает различные вспомогательные средства разведывательного агентства: конспиративные квартиры, тайники для передачи информации и т.д.

«Словарь шпионажа»

23

Домой я пришел совсем разбитым. Такая работа не для меня! Хотелось опять надраться, но завтра рано вставать.

Моя квартирка показалась еще более тесной и убогой, чем обычно. С шестизначной зарплатой я мог бы переехать в одну из новых многоэтажек у пристани. Оставаться в этой берлоге незачем — если не считать того, что это мое настоящее жилье, которое напоминало, кто я на самом деле. Не выряженный и прилизанный позер, а мерзкий, никчемный бездельник. Впрочем, времени на поиски новой квартиры у меня тоже не было.

Я ударил по выключателю у двери, но свет не зажегся. Черт. Значит, в уродливом торшере у дивана, который освещал комнату, перегорела лампочка. Я никогда не пользовался переключателем под лампой, и торшер должен был зажечься сам, едва ток пошел по сети. Ну вот, придется вслепую пробираться в кладовку, где я держу запасные лампочки и прочую дребедень. К счастью, я знал свою крошечную квартирку как свои пять пальцев. Нащупал новую лампочку в старой картонной коробке — хорошо бы хоть сотка, а не двадцатка, — кое-как прошел через всю комнату, ни на что не наткнувшись, снял с лампочки колпак и заменил на новую. Торшер все равно не зажегся. Вот блин. Хорошенький конец хренового дня. Я нашел штырек переключателя под лампой, повернул, и комнату залил свет.

Я пошел в ванную, и вдруг меня словно стукнуло: как торшер мог выключиться сам? Я никогда его не выключаю — никогда. Я что, схожу с ума?

Или кто-то побывал в моей квартире?

Меня охватил болезненный страх, почти паранойя. Похоже, именно это и произошло. Иначе торшер остался бы включенным.

У меня нет девушки, я живу один. Ключа тоже никому не даю. Владелец (какой-то подозрительный тип, которого я в глаза не видел) и фирма-арендодатель (тоже сомнительная) к вам не зайдут, даже если вы будете умолять их починить батареи. В квартире никогда никого не было, кроме меня.

Под торшером лежал телефон, старый «Панасоник» с автоответчиком. Автоответчиком я давно не пользовался, потому что изобрели голосовую почту. Оказалось, что и с телефоном не все в порядке. Я заметил, что черный провод от трубки лежит не как обычно, с краю, а прямо на кнопках. Конечно, это мелочи, но когда живешь один, начинаешь обращать на них внимание. Когда я в последний раз говорил по телефону? Чем занимался до того? Что меня так отвлекло, что я неправильно повесил трубку? Нет, утром, когда я уходил, трубка висела как обычно.

Все ясно.

Я снова посмотрел на телефон и нашел еще одно доказательство, на этот раз бесспорное. В автоответчике, которым я никогда не пользовался, была система двойной записи: одна микрокассета для исходящих звонков, другая — для входящих.

Вторая кассета исчезла. Ее забрали!

Наверное, чтобы прослушать мои разговоры.

Или — вдруг пришло мне в голову — чтобы узнать, не записываю ли я их. Да, скорее всего. У меня был еще и маленький микрокассетник, который я купил в колледже, уж не помню зачем. Вроде бы пару недель назад я видел его в нижнем ящике стола, когда искал зажигалку. Я решил проверить. Порылся в ящике и ничего не нашел. В остальных ящиках его тоже не было. Нет, все-таки он должен быть в нижнем ящике. Я посмотрел там еще раз и нашел сетевой шнур. Я оказался прав. Магнитофон тоже забрали.

Теперь я не сомневался: они хотели знать, кого и что я записываю и записываю ли вообще. Только вот кто «они»? Если люди Уайатта и Мичема — это уже верх наглости.

А если нет? Если это «Трион»? Мне стало так страшно, что я решил об этом не думать. В голове зазвучал невинный вопрос Морддена: «И куда ты уже забрался?»

24

Ник Уайатт жил в самом шикарном и известном пригороде — таком известном, что про него рассказывали анекдоты. В нашем городе много модных первоклассных районов, но этот был супермодным и вызывающе первоклассным. Уайатту, видимо, нравилось жить в месте, которое постоянно фигурировало на обложках журнала «Архитектурный дайджест». Местные журналисты стремились попасть туда всеми правдами и неправдами, чтобы, поддерживая отвисшую челюсть, сделать хоть пару снимков этого силиконового Сан-Симеона. Они восхищались японским стилем поместья Уайатта, его фальшивой безмятежностью, строгостью и простотой, хотя с этим совершенно не сочетались многочисленные уайаттовские «бентли» и его грубость.

В рекламном отделе компании «Уайатт телекоммьюникейшнз» один сотрудник занимался только личной рекламой Ника Уайатта. Он посылал материалы в «Пипл», «Ю-Эс-Эй тудэй» и так далее, в том числе статьи о поместье Уайатта. Оттуда я и узнал, что поместье стоило пятьдесят миллионов долларов, что оно больше и круче дома Билла Гейтса под Сиэтлом, что это копия японского дворца четырнадцатого века, построенная в Осаке и по кусочкам перевезенная в Штаты. Вокруг было сорок акров японских садов с редкими цветами, декоративными камнями, искусственным водопадом, прудом и антикварными деревянными мостиками, которые тоже прилетели из Японии. Оттуда привезли даже неровно обтесанные камни для дороги.

Конечно, пока я ехал к Уайатту по этой бесконечной каменной дороге, то видел не сады, а каменную караулку, железные ворота, которые открывались автоматически, целые мили бамбука, шесть разноцветных «бентли» под навесом, ярких, будто команда спасателей (Уайатт предпочитал «бентли» и терпеть не мог «американцев»), а также огромный приземистый деревянный дом, окруженный высокой каменной стеной.

Мне приказал явиться Мичем по секретной почте. На мой «хашмейловский» ящик пришло письмо от некоего Артура — через финский анонимизатор, благодаря которому нельзя было определить, откуда запрос послали. Письмо выглядело как подтверждение моего заказа в интернет-магазине, но на нашем кодовом языке сообщало, когда, куда и как я должен приехать.

Я подъехал к паркингу кафе «У Денни» и дождался синего «линкольна», за которым последовал к дому Уайатта. Наверное, они хотели убедиться, что за мной нет «хвоста». Паранойя, конечно, да кто я такой, чтобы спорить? Это меня, а не их взяли за жабры.

Едва я вышел из машины, «линкольн» уехал. Дверь открыл филиппинец, попросил меня разуться и провел в комнату ожидания с ширмами седзи, татами, низким черным лакированным столиком и белой кушеткой, похожей на матрац. (Не скажу, чтобы удобной.) Я взялся за журналы, художественно разбросанные по столику: «Робб рипорт», «Архитектурный дайджест» (конечно, они не забыли номер с домом Уайатта на обложке), каталог «Сотбис».

Слуга (или кто он там) наконец вернулся и кивнул. Я пошел за ним по длинному коридору, в конце которого в полупустом зале сидел Уайатт за длинным и низким черным обеденным столом.

На подходе к залу пронзительно завопила сирена. Я недоумевающе огляделся, но не успел сообразить, что происходит, как филиппинец и еще один парень, который подоспел непонятно откуда, бросились на меня и повалили на пол.

Я крикнул:

— Что за дела, мать вашу?! — и даже немного посопротивлялся, но ребята оказались сильными, как бойцы сумо. Пока второй меня держал, филиппинец обыскивал. Что они ищут, оружие? Филиппинец вытащил из моего рюкзака карманный плейер, повертел его в руках, прощебетал что-то и передал второму. Тот взял плейер, перевернул, посмотрел, что там, и сказал что-то хриплое и невнятное.

Я сел.

— Вы так всех гостей мистера Уайатта встречаете?

Филиппинский слуга пошел в обеденный зал с моим плейером и отдал его Уайатту, наблюдающему за происходящим. Уайатт, даже не глядя, отдал его филиппинцу.

Я поднялся на ноги.

— Вы что, такую штуку в первый раз видите? Или тут нельзя слушать музыку?

— Ребята работают на совесть, — возразил Уайатт. На нем была облегающая черная рубашка с длинными рукавами, скорее всего льняная, которая явно стоила больше моей месячной зарплаты в «Трионе». Уайатт выглядел смуглее обычного: наверное, спит в солярии.

— Боитесь, что я смотаю удочки? — спросил я.

— Я ничего не боюсь, Кэссиди. Я люблю, когда играют по правилам. Если ты не дурак и не станешь хитрить, все будет о'кей. И не смей подстраховываться. Мы всегда будем на шаг впереди.

Странно, но ни о каких «подстраховках» я и не думал.

— Что-то я не секу...

— Если ты сделаешь какую-нибудь глупость вроде записи наших встреч или телефонных разговоров, тебе не поздоровится. Не нужно, Адам. Я твоя страховка.

Вошла красивая японка в кимоно и серебряными щипцами подала Уайатту скрученное нагретое полотенце. Он вытер руки и отдал полотенце обратно. Вблизи было заметно, что Уайатт делал подтяжку: кожа была натянута слишком туго, и глаза напоминали эскимосские.

— Твой домашний телефон небезопасен. Как и голосовая почта, и компьютер, и сотовый. Сам ты должен связываться с нами только при крайней необходимости. Во всех остальных случаях тебе придет зашифрованное электронное письмо. А теперь покажи, что принес.

Я отдал ему компакт-диск со списком сотрудников, взятых в «Трион» за последние два года, и перепечатанные начисто заметки. Пока Уайатт читал их, японка вернулась с новым подносом и поставила на стол перед боссом крохотные суши идеальной формы, сасими на лакированных досках красного дерева с горками белого риса, бледно-зеленый васаби и розовый маринованный имбирь. Уайатт не отрывал глаз от моих записей. Пару минут спустя он взял со стола маленький черный телефон, которого я раньше не заметил, и что-то тихо в него сказал. Мне послышалось слово «факс».

Уайатт посмотрел на меня.

— Молодец. Очень интересно.

Появилась еще одна женщина: чопорная дама среднего возраста, лицо в морщинах, седые волосы, очки на цепочке. Она улыбнулась, взяла у Уайатта бумаги и вышла, не говоря ни слова. Может, у него и ночью секретарша на проводе?

Уайатт взял палочки и положил в рот кусочек сырой рыбы. Задумчиво жуя, он обратился ко мне:

— Ты знаешь, что японская еда лучшая в мире?

Я пожал плечами:

— А что, темпура вполне ничего.

Уайатт фыркнул и покачал головой:

— Я не о темпуре! Как ты думаешь, почему японцы живут дольше всех? Они едят мало жиров и много белков, растительных продуктов и антиоксидантов. В их питании в сорок раз больше сои, чем у нас. Они уже много веков не едят мясо четвероногих.

— Ну да, — протянул я, думая: к чему ты это?

Уайатт взял в рот новый кусочек рыбы.

— Займись повышением качества своей жизни. Тебе сколько, двадцать пять?

— Двадцать шесть.

— Тебе еще жить да жить. Заботься о своем организме. Курение, алкоголь, «биг-маки» и тому подобное дерьмо — от всего этого надо отказаться. Я сплю три часа в сутки. Больше мне не нужно. Интересно, Адам?

— Нет.

— Прекрасно. Ты не на концерт явился. Как тебе работается в «Трионе»?

— Постепенно вхожу в суть дела. Начальница — стерва еще та...

— Я говорю не о твоем прикрытии. Я говорю о твоей настоящей работе — о шпионаже.

— Как мне шпионится? Пока не очень.

— Ты многим рискуешь. Сочувствую. Ты встречаешься со своими старыми дружками?

— Конечно.

— Я не хочу, чтобы ты с ними порывал. Это может показаться подозрительным. Но не вздумай проболтаться. С дерьмом смешаю.

— Понял.

— Я так понимаю, тебе не нужно напоминать о последствиях провала?

— Нет, не нужно.

— Хорошо. Работенка не из легких, однако по сравнению с тюрьмой — просто малина.

— Между прочим, мне даже нравится в «Трионе». — Я говорил чистую правду, хотя знал, что Уайатт воспримет это как выпад в свою сторону.

Он поднял глаза и ухмыльнулся, не переставая жевать.

— Рад слышать.

— Скоро наша команда будет представлять продукт самому Огастину Годдарду.

— Старине Джоку Годдарду? Ну, ты быстро увидишь, какой он хвастливый и напыщенный старый болтун. По-моему, он и вправду верит в то, что пишут про него подхалимы в «Форчун». Вроде того, что он совесть эпохи высоких технологий. Джок думает, что его дерьмо не пахнет!

Я кивнул. А что на это можно сказать? Я же не знал Годдарда и не мог ни согласиться, ни возразить. Впрочем, то, что Уайатт ему завидовал, было очевидно.

— Когда ты встречаешься с этим старпером?

— Через пару недель.

— Посмотрю, чем тебе помочь.

— Буду очень рад.

Зазвонил телефон, и Уайатт тут же его взял.

— Да? — Он минуту послушал. — Хорошо.

И повесил трубку.

— Ты что-то нащупал. Через неделю или две получишь полную информацию по Алане Дженнингс.

— Как по Лундгрену и Соммерс? Ясно.

— Нет, гораздо подробнее.

— Почему?

— Потому что ты будешь оттуда плясать. Эта Алана — твой ключик. Ты добыл кодовое название проекта, а сейчас найдешь имена всех, кто как-то связан с «Авророй». Всех, от руководителя до уборщицы.

— Как? — вырвалось у меня, и я тут же об этом пожалел.

— Сам разберешься. Это твоя работа! И сделаешь это завтра.

— Завтра?

— Вот именно.

— Хорошо! — Мой голос зазвучал вызывающе. — Тогда вы получите все, что хотели, так? И мы будем квиты.

— О чем ты? — осклабился Уайатт, сверкнув крупными белыми зубами. — Мы только начали.

25

Я трудился днем и ночью, дико уставал. Вдобавок к обычной работе в «Трионе» я каждый вечер допоздна копался в Интернете или читал секретные файлы конкурентов от Мичема и Уайатта, чтобы потом казаться умнее. Ехать домой приходилось долго, в огромном потоке машин, и пару раз я чуть не заснул за рулем. Я открывал глаза, вздрагивал и в последний момент успевал не выехать на встречную полосу или не врезаться в машину впереди. После обеда начинал клевать носом, и для того, чтобы не вырубиться прямо в кубике, заглатывал гигантские дозы кофеина. Я мечтал, как ухожу прямо посреди дня, забираюсь в свою берлогу, под одеяло, и засыпаю глубоким сном. Я жил на кофе и диетической коле. Под глазами постоянно были темные круги. Трудоголики хотя бы ловят кайф от своих мучений. Меня же гнали вперед кнутом, как лошадь из романа о царской России.

Между прочим, перегрузки — это еще не самое страшное. Хуже было то, что я начал путать свою «настоящую» работу и «прикрытие». Я в поте лица бегал с собрания на собрание, стараясь не проколоться, потому что знал: дай я Норе только почуять кровь, и она вцепится в меня, как акула. Времени на шпионаж и сбор информации по «Авроре» почти не оставалось.

Иногда на собраниях группы «Маэстро» или в столовке я встречал Морддена. Он часто останавливался поболтать, но ни разу не вспоминал о том, как видел (или не видел) меня в офисе Норы. Может, и правда не видел. Или почему-то не хотел об этом говорить.

Каждый второй-третий вечер приходило электронное сообщение от «Артура», в котором спрашивали, как идет расследование и почему я, так меня и разэтак, настолько торможу.

Я оставался на работе допоздна и дома бывал редко. Сет сначала заваливал меня телефонными сообщениями, но через неделю перестал. Меня забыли почти все, с кем я раньше тусовался. Иногда я выкраивал полчаса, чтобы заехать к отцу. Он так разозлился, что я уделяю ему мало внимания, что и смотреть на меня не хотел. Между отцом и Антуаном возникло некое перемирие, похожее на «холодную войну». По крайней мере Антуан не грозился уйти. Пока.

Вот и в этот раз я задержался на работе, чтобы забрать из офиса Норы свой шпионский приборчик. Все прошло быстро и без осложнений. Морддена нигде не было видно; мой друг — любитель «мустангов» обычно делал обход между десятью и десятью двадцатью, и я успел до него. Уложился меньше чем в минуту.

В этом крошечном кусочке провода теперь хранились сотни тысяч ударов по клавишам, в том числе пароли Норы: вставляй в компьютер и переписывай. Заниматься этим у себя в кубике я не стал: кто знает, какие программы-детекторы запущены в сеть «Триона»? Рисковать ни к чему.

Как-то ночью я подключился к корпоративному сайту из дома. На всякий случай напечатал «Аврора» в строке поиска, хотя, конечно, ничего не нашел. Стоп, а если так? Я ввел имя Аланы Дженнингс. Открылась ее страничка — без фотографии в отличие от многих других, зато с полезной информацией: внутренний номер телефона, пост (коммерческий директор, исследовательский отдел революционных технологий), номер отдела, который совпадал с электронным адресом.

Вот этот номер мне сейчас и пригодился. В «Трионе», как и в «Уайатте», кроме личного номера, у каждого есть номер отдела. Достаточно ввести его в корпоративную базу данных, чтобы получить список тех, кто работает в одном отделе с Аланой Дженнингс — а значит, в проекте «Аврора».

Конечно, список вряд ли полный: сотрудники из «Авроры» могут пахать на одном этаже, но в разных подразделениях. Впрочем, сорок семь фамилий — это уже что-то. Я распечатал их страницы и сложил в папку, надеясь, что это на какое-то время успокоит людей Уайатта.

Домой я вернулся около десяти. Уже собирался сесть за компьютер и посмотреть, что там напечатала Нора, как вдруг заметил что-то необычное. Посреди покрытого пластиком кухонного стола — я купил его в комиссионке за сорок пять баксов — лежал толстый желтый конверт.

Утром его не было. Опять молодчики Уайатта ко мне залезали. Наверное, хотят показать, что от них не спрятаться. Понял, не дурак. А может, так просто легче доставить секретную информацию. И все-таки мне этот жест активно не понравился.

В конверте оказалось обещанное Уайаттом объемистое досье на Алану Дженнингс. При виде стопки фотографий мой интерес к паролям Норы испарился. А эта Алана Дженнингс очень, очень даже ничего...

* * *

Я сел в кресло и углубился в чтение.

На досье явно ушла уйма денег, сил и времени. Частные сыщики ходили за Аланой повсюду и подробно описали ее режим, привычки и дела. Вот фотографии, где она входит в здание «Триона». Вот она с подругами играет в теннис; тренируется в женском спортивном клубе; выходит из синей «мазды миаты». У Аланы были блестящие черные волосы, голубые глаза и стройная фигура (спортивный костюм из лайкры не оставлял в этом сомнений). Иногда она надевала черные очки в тяжелой оправе — такие носят красивые женщины, чтобы подчеркнуть свой ум, серьезность и красоту, которую не испортят даже уродливые очки. В них Алана казалась еще сексуальнее (может, поэтому она их и носила).

Через час я знал об Алане больше, чем обо всех своих бывших девушках. Она была не только красива, но и богата — это в два раза опаснее. Родилась в Дарьене, штат Коннектикут, училась в школе мисс Портер в Фармингтоне, а потом в Йельском университете. Изучала лингвистику, специализировалась по литературе Америки, прошла курсы информатики и электротехники. Судя по аттестату, училась отлично и на третьем курсе была приглашена в общество «Фи-бета-каппа». Ну что ж, значит, она еще и умна. Тройная опасность.

Люди Мичема узнали все о финансовом положении Аланы и ее семьи. Алана владела доверительной собственностью в несколько миллионов долларов. Впрочем, у ее отца, директора небольшого производства в Стэмфорде, портфель весил значительно больше. В семье было еще два ребенка, младшие сестры Аланы: одна пока училась, другая работала в «Сотбис», в Манхэттене.

Поскольку Алана звонила родителям чуть ли не каждый день, легко было предположить, что у них теплые отношения. (В досье вложили распечатку звонков за год. К счастью, за меня их уже просмотрели и обобщили.) Она была не замужем, вроде бы ни с кем не встречалась и жила в собственной квартире в очень богатом районе неподалеку от головного офиса «Триона».

Каждое воскресенье Алана делала покупки в супермаркете здорового питания. Как видно, она была вегетарианкой, потому что никогда не брала ни мяса, ни птицы, ни даже рыбы. Алана ела фрукты, ягоды, злаки. Она не ходила в бары, хотя иногда заказывала спиртное из магазина в своем районе. Ну вот, хоть одна слабость. Любимый сорт водки — «Грей Гус», джина — «Танкерей Малакка». Раз-два в неделю Алана посещала рестораны, причем не фаст-фуды вроде «У Денни», «Эпл-биз» или «Хутерз». Она предпочитала шикарные, «гурманские» заведения: «Чакра», «Альто», «Базз» или «Ом». Ее часто видели в тайских ресторанах.

Как минимум раз в неделю Алана ходила в кино, обычно заказывая билеты заранее, на «Фанданго». Бывало, что она смотрела типично женские мелодрамы, но чаще — иностранные Фильмы с большой буквы. То есть ей нравилось какое-нибудь «Дерево для деревянных башмаков», а не «Свиньи-3». Ну и ладно. Алана покупала книги в Интернет-магазинах, например, на «Амазоне» или «Барнс энд Ноубл»: модную серьезную литературу, кое-что из латиноамериканцев и довольно много о кинематографе. Недавно она увлеклась книгами о буддизме, мудрости Востока и прочей ерунде. Оттуда же ей приходили фильмы на ди-ви-ди, в том числе подарочный набор всех «Крестных отцов» и несколько классических «черных детективов» сороковых годов вроде «Двойной страховки» с Фредом Макмюрреем и Барбарой Стэнвик. Кстати, «Двойную страховку» Алака покупала дважды: один раз — несколько лет назад, на видеокассете, а второй — сравнительно недавно, на ди-ви-ди. Как видно, это ее любимый фильм.

Кроме того, Алана собирала чуть ли не все записи Ани Ди: Франко и Аланис Морисетт.

Я постарался запомнить информацию. Значит, вот она какая, эта Алана Дженнингс... У меня начал вырисовываться план.

26

Итак, в субботу, надев свежекупленный белый спортивный костюм (обычно я играю в теннис в обрезанных джинсах и футболке) и итальянские часы для ныряльщиков (дорогие до абсурда, но без них никак), я отправился в эксклюзивный «Клуб мяча и ракетки», где Алана Дженнингс, если верить досье, играет почти каждую неделю. Я заранее позвонил в клуб: мол, встречаюсь с такой-то завтра, а время забыл и телефон не отвечает, когда там запись? Легко. Парная игра на четыре тридцать.

К четырем меня ждал заведующий, чтобы провести небольшую экскурсию. Устроить это было не так-то просто: клуб частный, не для людей с улицы. Пришлось загрузить Мичема, чтобы Уайатт через третье, а лучше четвертое лицо нашел богатого знакомого, который бы меня порекомендовал. Богатый знакомый оказался членом клубного комитета и явно имел там немалый вес, потому что Джош, заведующий, взялся за дело очень активно. Мне даже дали гостевой пропуск на день, чтобы осмотреть корты (а их было много: и простые, и с глиняным покрытием, и в зале, и на улице) и при желании поиграть.

Издали клуб напоминал роскошные ньюпортские коттеджи: красивый особняк посреди изумрудно-зеленого моря идеально подстриженной травы. В кафе я отцепился от Джоша: сделал вид, что увидел знакомого, и помахал ему. Джош хотел было найти мне партнеров, но я заверил его, будто теперь справлюсь сам.

Через пару минут в кафе появилась Алана. Не заметить ее было невозможно. Рубашка с именем Фреда Перри подчеркивала красивую грудь (на шпионских снимках было видно меньше); глаза оказались не просто голубыми, а ослепительно синими. Алана пришла не одна, а с подругой своих лет. Обе взяли минералку. Я сел за столик поближе, но сзади, вне ее поля зрения. Нужно слушать и наблюдать, не попадаясь ей на глаза, а то плакала моя конспирация. И я, конечно, не Брэд Питт, однако и не урод, обделенный женским вниманием. Главное — осторожность.

Хоть я и не знал, откуда эта подруга, было ясно, что говорили они с Аланой не о работе. Вряд ли они коллеги по «Авроре». Жаль: значит, я не подслушаю ничего интересного.

У Аланы зазвонил мобильник.

— Алло, — сказала она. Бархатный голос, утонченный акцент человека с прекрасным образованием и без манерности. — На самом деле? Мне кажется, это результат...

Я навострил уши.

— Кит, да ты же сократил время изготовления в два раза! Невероятно!

Это явно о работе. Я чуть подался вперед. За смехом, звоном тарелок и стуком мячей было почти ничего не слышно. Мимо ломился какой-то толстяк, пузом задел мою колу и расхохотался, заглушая голос Аланы. Да проваливай же, урод!

Наконец толстяк отошел. Алана заговорила тише, и до меня доносились только обрывки фраз: «...Конечно, это ведь главный вопрос, да?.. Я бы тоже хотела знать». Потом немного громче: «Спасибо, что позвонил. Молодчина!» И она нажала на отбой.

— Работа, — извинилась Алана перед спутницей. — Я бы отключилась, но должна быть всегда на связи. А вот и Дрю!

К ним подошел высокий парень лет тридцати с небольшим. Бронзовый загар, широкий и плоский, каку гребца, торс. Он поцеловал Алану в щеку. Только Алану.

— Привет, малышка.

Ничего себе! Болваны Уайатта проглядели, что она с кем-то встречается!

— Привет, Дрю. А где Джордж?

— Он тебе не звонил? — удивился Дрю. — Вот гад. Забыл, что на выходные к нему приезжает дочка.

— Так мы остались без четвертого? — спросила вторая женщина.

— Сейчас кого-нибудь найдем, — ответил Дрю. — Как это он до сих пор не позвонил? Тормоз несчастный!

У меня в голове будто зажглась лампочка. Не долго думая я отбросил свой тщательно разработанный план анонимного наблюдения и принял волевое решение. Короче, я встал и сказал:

— Простите?

Они повернулись ко мне.

— Вам нужен четвертый?

* * *

Я назвался своим настоящим именем, сказал, что пришел в первый раз — посмотреть, что за клуб, и ни слова про «Трион». Они, похоже, мне обрадовались. Наверное, увидев мою профессиональную титановую ракетку «Йонекс», они решили, будто я профи, хоть я и побожился, что играю неважно и вообще все забыл. В принципе не соврал.

Мы пошли на корт под открытым небом. Погода была солнечная, теплая и довольно ветреная. По одну сторону сетки встали Алана с Дрю, по другую — мы с ее подругой, которую, как выяснилось, звали Джоди. Обе девушки играли неплохо, правда, на Алану было смотреть приятнее. Она не напрягалась, изящно отбивала левой и всегда принимала мячи. Ни одного лишнего движения, подачи простые и меткие — в общем, играла она так же естественно, как дышала.

А вот Красавчика я недооценил. Он оказался серьезным противником. Начал я так себе, долго вспоминал, как играть, и дважды потерял подачу, к явной досаде Джоди. Пока я разыгрался, Дрю уже вообразил, что попал на Уимблдон. Чем лучше получалось у меня, тем жестче он вел себя — до смешного. Вскоре Дрю носился по всей площадке, отбивая мячи Аланы. Та хмурилась. Похоже, они когда-то встречались и от романа остался осадок.

Наконец самцы-альфы сцепились в открытую. Дрю бил прямо в меня, со всей силы, причем часто перебрасывал так, что они с Аланой начали проигрывать. Я этим, конечно, воспользовался: если он залезал под сетку, делал обманные удары и так далее. Красавчик возбудил во мне чувство соперничества, и очень хотелось ткнуть его носом в грязь. «Моя иметь женщина вон того троглодита». К счастью, в мою потную голову быстро закралось сомнение: а для этого ли я сюда явился? Я тут же расслабился и стал играть сдержаннее. Пусть ошибается Дрю.

Когда все кончилось, Дрю подошел к сетке, пожал мне руку и похлопал по спине.

— А ты неплохой игрок! Основательный, — сказал он фальшиво дружелюбным тоном.

— Ты тоже, — отозвался я.

Он пожал плечами:

— Старался за двоих.

Синие глаза Аланы гневно сверкнули. Она повернулась ко мне:

— Пойдем чего-нибудь выпьем?

Мы с Аланой сидели вдвоем на «веранде», как здесь называли деревянную платформу с видом на корты. Джоди быстро сообразила — женская телепатия, наверное, — чего хочет Алана, и оставила нас наедине. Дрю тоже все понял и попрощался, хотя и не так вежливо, как Джоди.

Подошла официантка — старшеклассница со светлыми волосами, немного похожая на лошадь.

Алана предложила мне заказать первым: мол, сама еще не решила.

— "Танкерей Малакка" с тоником.

Целую секунду Алана не сводила с меня удивленных глаз. Потом встрепенулась:

— То же самое.

— Сейчас посмотрю, у нас такого может и не быть, — сказала официантка, но через пару минут вернулась с бокалами.

Мы немного поговорили о клубе, о посетителях («все снобы», по словам Аланы), о кортах («лучшие в городе»). Эта девушка была слишком умна, чтобы вести дурацкие беседы вроде «Где ты работаешь? Да? А я...» О «Трионе» она не говорила, и я не стал. Только как вести себя потом, когда обнаружится столь странное совпадение: «Эй, да ты же занял мое старое место!»? Черт меня дернул влезть к ним в компанию! Сидел бы себе и пас ее издали. Ладно, хоть на работе не видимся. Может, люди из «Авроры» входят через другую дверь?

Несмотря на мрачные мысли, джин быстро ударил мне в голову. И солнышко такое теплое, и разговор ладится...

— Не обижайся на Дрю. Он совсем не умеет владеть собой, — сказала Алана.

— Хорошо играет.

— Иногда он ведет себя отвратительно. А в тебе увидел соперника. Дуэль на ракетках, одним словом.

Я улыбнулся:

— Совсем как у Ани Ди Франко, да? «Ведь любое орудие станет оружием, если крепко в руку взять».

Глаза Аланы засияли.

— Точно! Любишь Ани?

Я пожал плечами:

— "Наука в погоне за деньгами, а деньги всегда в цене..."

— "...и даже таланты и гении платят за все вдвойне", — подхватила она. — Среди мужчин это редкость.

— Значит, я особо чувствительный, — сказал я с притворной невозмутимостью.

— Пожалуй! Надо продолжить знакомство, — улыбнулась она.

Я не ослышался? Она приглашает меня на свидание?!

— Неплохая идея, — ответил я. — Как ты относишься к тайской кухне?

27

К отцу я приехал в приподнятом настроении. Будто надел латы, которые не пробьет никакая насмешка.

Еще с лестницы было слышно, как отец с Антуаном ругаются: папаня гнусаво пищит, словно злобный птенец, Антуан ворчит басом. Я нашел обоих в ванной, и вот какая картинка мне открылась: отец распластался на лавке с подушками под грудью и подбородком, а мокрый до нитки Антуан шлепает огромными ладонями по его голой спине.

Увидев меня, Антуан поднял голову:

— Привет, Адам!

— Этот сукин сын пытается меня уморить, — проверещал отец.

— Вывожу флегму из легких, — объяснил Антуан. — Там все прогнило, вот гадость и застаивается. — Он снова зашлепал. Спина отца оказалась болезненно бледная, белая как мука и совсем дряблая, будто мышц нет вовсе. Когда-то в детстве я почти боялся его спины: жилистой, мускулистой. Сейчас смотрю на стариковское тело с жалостью.

— Враль поганый! — сквозь подушки проныл отец. — Сказал, что просто подышим паром. А сам ребра ломает к чертовой матери. Я же на стероидах, у меня кости хрупкие, ты, ниггер несчастный!

— Эй, папа, — крикнул я, — кончай!

— Я тебе не тюремный петух, ниггер!

Антуан невозмутимо продолжал хлопать отца по спине.

— Папа, — сказал я, — этот парень гораздо больше и сильнее тебя. Неразумно с ним ссориться.

В сонных глазах Антуана промелькнуло удивление.

— Слушай, я в камере насмотрелся на чистокровных арийцев. Болтливый доходяга вроде этого — просто цветочек.

Я поморщился.

— Ах ты, сукин сын! — заорал отец. Между прочим, забыв про слово на букву "н".

* * *

Чуть погодя Антуан усадил отца перед телевизором и подключил трубками к кислородному аппарату.

— Я недоволен, — хмуро пожаловался папаша телевизору. — Видел, каким кроличьим дерьмом он меня пичкает?

— Это он про фрукты и овощи, — пояснил Антуан, устроившийся в кресле рядом. — Я знаю, что он любит: открывал холодильник. Большая банка говяжьей тушенки, венские сосиски и ливерка. Пока я здесь, никакой фигни вроде этой. Тебе нужна здоровая пища, Фрэнк, чтобы укрепить иммунитет. Простудишься, схватишь воспаление легких, попадешь в больницу, а мне что тогда делать? В больницу меня не возьмут.

— Господи!

— И никакой колы, хватит уже травиться. Питье нужно, чтобы разжижать слизь, но без кофеина. А еще калий и кальций, потому что ты употребляешь стероиды. — Антуан деловито перечислял пункты, тыкая указательным пальцем себе в ладонь — совсем как тренер боксера-тяжеловеса перед чемпионатом.

— Готовь какую хочешь отраву, я есть отказываюсь, — заявил отец.

— Сам себя уморишь. Ты же в десять раз слабее здорового, значит, ешь, копи силы, расти мышцы и все такое. Если умрешь под моим присмотром, то уж не из-за меня.

— Будто тебе не все равно, — парировал отец.

— Скажи еще, что я тебе могилу рою.

— Похоже на то.

— Если бы я хотел тебя убить, зачем тянуть кота за хвост? — сказал Антуан. — Хотя ты, наверное, думаешь, мне нравится. Типа я тащусь.

— Логично, однако! — вставил я.

— Ты глянь, какие часики! — вдруг закричал Антуан. Я забыл снять «Панерай». Видно, решил, что они все равно не заметят. — А ну покажь! — Он встал, подошел ко мне и всплеснул руками: — Блин, да они ж тысяч пять стоят! — Почти угадал, между прочим. Я смутился. Антуан получает меньше за два месяца работы. — Это итальянские, для ныряльщиков?

— Да-да, — поспешно сказал я.

— Хватит меня дурить! — Отцовский голос скрипнул, как ржавая дверная петля. — Хрен я вам поверю! — Тут он тоже увидел часы. — Ты выложил пять тысяч долларов за долбаные часы? Ну и дерьмо! Ты хоть понимаешь, сколько я гнул спину за пять тысяч баксов, пока тебя выучил? И все за какие-то часы?

— Это мои деньги, папа. — Я неуверенно добавил: — Капиталовложение.

— Ты меня что, за идиота держишь?! Какое еще, на хрен, вложение?

— Папа, послушай! Я только что сильно продвинулся по службе. Я работаю в компании «Трион системс» и получаю раза в два больше, чем в «Уайатте», понимаешь?

Отец уставился на меня:

— Не знаю, какие это деньги, если ты швыряешься пятью тысячами — даже сказать страшно!

— Хорошие деньги, папа. И если я хочу ими швыряться, то буду. Я их заработал.

— Он их заработал! — едко передразнил меня отец. — В следующий раз, когда захочешь вернуть мне, — он сипло вдохнул, — не знаю даже сколько десятков тысяч долларов, которые я на тебя угробил, это всегда пожалуйста.

Я чуть было не сказал, сколько денег я уже на него угробил, но успел сдержаться. Минутное ощущение превосходства того не стоило. Я снова и снова повторял себе: «Это не твой отец. Это его злобная карикатура, дурацкий мультяшка, замученный преднизолоном и психотропами». Да только я понимал: он остался таким же козлом, как и был раньше, только рубильник сволочизма повернулся еще на пару делений.

— Ты живешь в мире фантазий, — продолжал отец. Громкий вдох. — Ты думаешь, что костюмы за две тысячи, часы за пять, туфли за пятьсот делают тебя таким же, как они? — Он перевел дыхание. — А теперь послушай. Ты вырядился в карнавальный костюм, как на Хэллоуин, и все. Ты ряженый. Я говорю это потому, что ты мой сын и больше тебе этого никто не скажет. Ты обезьяна в смокинге, вот ты кто.

— О чем ты? — пробормотал я. Антуан тактично вышел из комнаты. Я покраснел.

«Он больной человек, — повторял я себе. — У него эмфизема в последней стадии. Он при смерти и не понимает, что говорит».

— Думаешь, когда-нибудь станешь одним из них? Мечтаешь небось, а? И они тебя примут, впустят в закрытые клубы, чтобы ты трахал их дочерей и играл с ними в гребаное поло! — Отец еле-еле вдохнул. — Они-то знают, кто ты, сынок, и откуда. Может, они и впустят тебя в свою песочницу, да как только ты забудешь, кто ты на самом деле, кто-нибудь обязательно напомнит.

Все, хватит! Заткнись наконец!

— Папа, в мире бизнеса все по-другому. — Я проявлял чудеса терпения. — Это не клуб. Все замешено на деньгах. Если помогаешь им делать деньги, значит, ты нужен.

— Ах, ну-у-ужен! — закивал отец. — Прекрасно сказано! Ты им нужен, как туалетная бумага тому, кто хочет посрать, ясно? А когда они вытрут задницу, то смоют тебя вместе с дерьмом. Им интересны победители, а ты — неудачник, и они не дадут тебе об этом забыть.

Я закатил глаза, покачал головой, но промолчал. В виске пульсировала вена. Вдох.

— Вообразил о себе черт знает что! И живешь в долбаном мире фантазий, как твоя мать. Она думала, что я ее недостоин, а сама кто была? Пшик, ноль без палочки. Одни фантазии. И ты такой же. Ноль без палочки. Два года морил мозги в частной школе, выучился в дорогом колледже, а как был никем, так и остался.

Отец опять вдохнул и добавил почти мягко:

— Я говорю это потому, что не хочу, чтобы тебя трахали так, как трахали меня, сынок. Как в той гребаной школе. Все эти богатенькие мамы и папы считали меня чужаком. И представляешь, до меня не сразу дошло, что они правы. Я им чужой. Я не такой, как они. И ты тоже. Чем скорее это поймешь, тем лучше.

— Лучше? Как тебе? — не удержался я. Само вырвалось. Он уставился на меня своими глазами-бусинками.

— Я хотя бы знаю, кто я такой. А ты, поганец, забыл.

28

Воскресенье — единственная возможность выспаться. И конечно, Арнольд Мичем назначил встречу на самую рань. Вчера я вставил в ежедневное письмо имя «Донни»: значит, имеется информация. Мичем тут же ответил — приказал явиться на стоянку одного хозмага ровно в девять.

В магазине уже толпились люди — не все по воскресеньям дрыхнут, — народ покупал доски, плитку, дрели, семена травы и удобрения.

Минут через тридцать рядом с моей «ауди» притормозила черная «БМВ». Ну очень странно смотрится на фоне всяких пикапов и внедорожников! Арнольд Мичем нарядился в голубой кардиган и, похоже, ехал на гольф. Он знаком поманил меня в машину.

Я вручил ему компакт и папку.

— И что у нас тут? — спросил он.

— Список людей, которые работают в проекте «Аврора», — ответил я.

— Полный?

— Не знаю. Какой есть.

— Почему не полный?

— Сорок семь человек, — ответил я. — Для начала неплохо.

— Нам нужны все.

Я вздохнул:

— Попробую достать.

Секунду я помолчал — говорить или нет? Чем больше Мичем будет знать, тем сильнее начнет на меня давить. Но похвастаться тоже хочется. Наконец я сказал:

— Я добыл пароли босса.

— Какого босса? Лундгрена?

— Норы Соммерс.

Тот кивнул.

— Софтом?

— Нет, девайсом.

— И как используешь?

— Пороюсь в почте. Зайду в ежедневник и выясню, с кем назначены встречи.

— Это семечки, — оборвал меня Мичем. — Пора внедряться в «Аврору».

— Сейчас слишком опасно, — покачал я головой.

— Почему?

Мимо машины Мичема счастливый покупатель прокатил корзину, нагруженную зелеными мешками удобрения для начинающих садоводов «Скоттс». За ним бежали четверо или пятеро детишек. Мичем нажал кнопку и поднял стекло, потом повернулся ко мне и повторил:

— Почему?

— Впускают только со специальным бейджем.

— Так зайди у кого-нибудь в хвосте или укради бейдж — что хочешь! Снова отправлять тебя на ликбез?

— Всех, кто входит, записывают, на каждом входе турникет, так что тайком не проберешься.

— А уборщики?

— На каждом пропускном пункте камеры видеонаблюдения. Все очень сложно. Мне сейчас нельзя проколоться. Ни в коем случае.

Мичем немного сбавил обороты:

— Н-да, защита у них неплохая.

— Вам есть чему поучиться.

— Пошел ты, — огрызнулся он. — Как насчет личных дел сотрудников?

— Тоже засекречены, — сказал я.

— Это не «Аврора», попроще будет. Достань дела тех, кто как-то связан с «Авророй». Хотя бы всех из списка. — Мичем приподнял компакт.

— Могу на следующей неделе.

— Сегодня. В воскресенье как раз самое время.

— Завтра важный день. Наша команда делает презентацию для Годдарда.

Он смерил меня взглядом.

— Ты не слишком увлекся своей легендой? Не забыл, на кого работаешь?

— Я должен быть на высоте. Это важно для дела.

— Вот и повод провести вечерок в офисе, — сказал он и повернул ключ зажигания.

29

В тот же вечер я отправился в головной офис «Триона». Гараж оказался почти пустым: в здании скорее всего были только охранники, ребята из производственного отдела и пара трудоголиков, каким притворялся и я. На входе стояла какая-то недовольная латиноамериканка. Она и не глянула на меня, но я специально поздоровался, приняв рассеянно-глуповатое выражение лица. Поднялся в кубик и немного поработал по-настоящему: приготовил распечатки по продажам «Маэстро» в ЕБВА — то есть в Европе, на Ближнем Востоке и в Африке. Цифры выглядели хреново, однако Нора потребовала выжать из них все, что можно.

На этаже было темно. Даже пришлось самому включать свет. Брр!

Мичему и Уайатту нужны личные дела тех, кто работает в «Авроре». В биографии должно быть написано, откуда их пригласили и чем они занимались раньше. Глядишь, и об «Авроре» что-то прояснится.

Правда, в отдел кадров просто так не зайти: как ни странно, секретность там соблюдалась получше, чем во многих других отделах. Во-первых, компьютеры кадровиков не подключались к основной сети; у них была своя, отдельная. Разумно, наверное. В личных делах и служебные характеристики, и пенсионные счета, и размеры опционов... А что, если простые работники узнают, сколько получает руководство, и взбунтуются?

Отдел кадров располагался на третьем этаже крыла "Е", довольно далеко от моего. Там было много административных отделов — центральных продаж, системного управления и прочего. По пути несколько запертых дверей, но мой бейджик наверняка справится.

Тут я вспомнил, что читающие устройства на контрольных пунктах отмечают, кто и когда прошел. Не то чтобы все это потом изучалось — а вдруг? Начнут расследовать и поймут, что вечером в воскресенье я ходил из своего отдела в кадровый.

Поэтому я спустился на лифте вниз и вышел с черного хода. Охранные системы безопасности фиксируют только входы, а не выходы, и бейдж не нужен. Наверное, правила пожарной безопасности. Как бы то ни было, я мог выбраться из здания незамеченным.

На улице уже стемнело. В подсветке матово-хромированные стены «Триона» блестели, стеклянные окна казались темно-синими. Было довольно тихо, лишь изредка по шоссе проносились машины.

Я подошел к крылу "Е" и увидел, как кто-то из него выходит.

— Эй, придержите дверь, а? — крикнул я и помахал своим бейджем мужчине, очень похожему на уборщика. — Дурацкий бейджик опять барахлит.

Тот задержал дверь, даже не взглянув на меня, и я преспокойно проник внутрь — без записи. С точки зрения охранной системы я по-прежнему сижу в своем кубике.

Поднялся по лестнице на третий этаж. Дверь на этаж не была закрыта. Тоже из соображений пожарной безопасности: в зданиях выше определенного уровня входы-выходы с этажей на лестницу должны легко открываться. Вероятно, на некоторых этажах бейджи проверяли прямо за дверью, но здесь я сразу попал в приемную.

Характерная обстановочка. Вся мебель под благородное красное дерево — мол, мы настроены серьезно и надеемся, что вы тоже. Удобные стулья с яркой обивкой — присаживайтесь, мы вас не скоро отпустим.

Я огляделся в поисках камер. Вроде нет. По идее и не должно быть, это же не банк — да кто их знает?

В приглушенном свете приемная казалась еще внушительнее, чем днем. Или мрачнее.

Я задумался: как же пробраться в сам отдел? Лучше всего попросить уборщиков, но они, видимо, приходят только поздно вечером или рано утром. Стало быть, повторим прием под названием «Мой бейджик барахлит». Я спустился вниз и из другого входа зашел в вестибюль. Перед охранным монитором сидела женщина с пышной медно-рыжей прической и смотрела повтор «Последнего героя».

— А я-то думал, меня одного заставляют работать на выходных, — сказал я.

Женщина подняла глаза, вежливо улыбнулась и снова повернулась к «Герою». Я выглядел как свой, с бейджем на поясе, зашел со служебного входа — все в порядке. Мадам не из разговорчивых, вот и славно: она сделает что угодно, лишь бы я не мешал ей смотреть телевизор.

— Послушайте, — обратился я к женщине, — извините за беспокойство, но у вас нет машинки, которая чинит бейджи? Я не то чтобы хотел попасть к себе в офис, однако деваться некуда, а то с работы выгонят. Дурацкая машинка меня пускать не хочет. Будто знает, что я должен сидеть дома и смотреть футбол, понимаете?

Она улыбнулась. Видно, не привыкла, что работники «Триона» вообще ее замечают.

— Сочувствую, — сказала она. — Женщина, которая занимается бейджами, будет только завтра утром.

— Черт возьми! Как же мне войти? Я не могу ждать до завтра. Я и так в полном ауте.

Она кивнула, взяла трубку.

— Фрэнк, ты нам не поможешь?

Фрэнк, охранник, появился через пару минут. Это был мелкий, суховатый, смуглый мужичок лет за пятьдесят с париком-нахлобучкой из черных-пречерных волос на седеющей голове. Никогда не понимал: зачем носить одну накладку всю жизнь и даже не придать ей убедительности?

Мы поднялись на лифте на третий. Я было начал вешать охраннику лапшу про иерархически изолированную систему идентификационных карточек, но тот кисло посмотрел на меня и засел разговор о спорте. Ради Бога. Он фанател по «Денвер бронкоз», я притворился, что я тоже. У дверей он достал свой бейдж, который, наверное, давал доступ ко всему крылу, и помахал им перед считывающим устройством.

— Не заработайся.

— Спасибо, брат, — сказал я.

Охранник повернулся и смерил меня взглядом.

— И бейдж почини.

30

Отдел кадров ничуть не отличался от других этажей «Триона» — все те же кубики. Горело только аварийное освещение, лампы дневного света на потолке были выключены. Я походил по кубикам, проверил, нет ли кого. Заодно нашел ящики с документами: длинную бежевую конструкцию посреди этажа.

Теоретически данные можно получить из сети, но для этого нужен пароль. Раз уж я тут, то оставлю еще один девайс для записи нажатий на клавиши. За них все равно платит «Уайатт телеком».

А теперь нужно порыться в ящиках, и пошустрее. Чем больше времени я тут проведу, тем больше вероятность, что меня застукают.

И как документы разложены? По алфавиту? По личным номерам? Я читал карточку за карточкой и только расстраивался. Зря я решил, что справлюсь в темпе вальса. Чего тут только не было! «Дополнительные выплаты и льготы», «Пенсии и ренты», «Отпуска: оплачиваемые, за свой счет, по болезни», «Заявления на пособие по нетрудоспособности» и «Оспоренные заявления», «Иммиграция и натурализация»... С ума сойти можно.

В голове крутилась слащавая старая песенка — «В бегах», что ли: ее пел Пол Маккартни в группе «Уингс». То есть не в лучший период творчества. Мерзкая музыка, еще хуже, чем Селин Дион, но цепляется страшно. И слова дурацкие: «Посреди села били колокола по кроликам в бегах!» Ну и ладно.

Я попробовал открыть один ящик — безрезультатно. Заперты. Ключ скорее всего один и тот же. Пока я искал стол администратора, проклятая песня продолжалась: «А местный судья зол на меня»... Да, ключ от ящиков нашелся в незакрытом верхнем ящике. Елки зеленые, Мичем говорил правду: никто ключи далеко не прячет.

Я занялся алфавитной картотекой сотрудников.

Сначала я выбрал наугад имя из списка «Авроры» — Орен, Йона — и посмотрел на "О". Ничего. По другому имени — Пейтел, Санджей — то же самое. Даут, Питер — ноль по фазе. Странно... На всякий случай заглянул в ящики под названием «Выплата компенсаций: несчастные случаи». Безрезультатно. В пенсионной картотеке тоже. Эти фамилии нигде не значились.

«И тюремщик искал, и моряк искал»... Прямо наваждение какое-то — и о чем этот чертов стишок? Хоть кто-нибудь знает?

Что интересно — там, где должны были стоять личные дела, кое-где будто остались щелки, пустое место. Или у меня разыгралась фантазия? Я уже хотел на все плюнуть, как вдруг заметил рядом с ящиками нишу с табличкой: «Секретная документация: за разрешением на доступ обращаться к Джеймсу Сперлингу или Люси Селано».

В нише ящики стояли по номерам отделов и проектов. Джеймс Сперлинг, как я знал, начальник отдела кадров, а Люси Селано — секретарь-администратор. Я выбежал из ниши, за пару минут нашел ее стол, а еще через тридцать секунд достал ключи из нижнего правого ящика.

Я вернулся в нишу и вытащил ящик с номером «Авроры». Что-то звякнуло, словно от ящика отвалилась деталька. Они вообще пользуются картотекой? Или в основном работают в сети, а бумажные копии — только для юристов и аудиторов?

Вот так штука! Документов по «Авроре» не было. Вместо них между номерами до и после зияла дыра с полметра.

Кто-то их вытащил!!!

У меня замерло сердце и закружилась голова.

Краем глаза я увидел, как замигала яркая лампочка — ксеноновый строб под самым потолком, как раз у ниши. С чего бы это? Через пару секунд раздался оглушительный и хриплый вопль сирены.

Я каким-то образом привел в действие сигнализацию, которая стояла на секретных документах.

Завывания сирены понеслись по всему крылу.

31

В любой момент сюда могла ворваться охрана. Не явились они, наверное, только потому, что сегодня воскресенье и их было меньше обычного.

Я кинулся к двери, больно ударился боком, но она не поддалась.

Я попробовал еще раз: нет. О Господи! Вторая дверь тоже закрылась.

Теперь понятно, что это было за звяканье. Когда я открыл ящик, включился механизм, который автоматически запирает все выходы. Я кинулся в другой конец этажа, и там выходы тоже не открывались. Закрыли даже пожарный ход на заднюю лестницу, а это точно против правил пожарной безопасности.

Я почувствовал себя крысой в лабиринте. Вот-вот подоспеют охранники и обязательно все обыщут.

Думай, думай! Задурить им голову, притвориться, будто «случайно» открыл не тот ящик? Фрэнк, охранник, который меня впустил, — может, удастся его убедить, что я просто забрел не туда и открыл не то. Я ему вроде понравился. А если он не поленится и проверит мой бейдж? Там написано, что я работаю совсем не в том отделе и не в том крыле!

Нет, нельзя так рисковать. Выбора нет, надо прятаться.

«Я застрял в четырех стенах!» — тошнотворно вопил Пол.

Вот черт!

Лампочка ярко мигала, сирена вопила — прямо авария на АЭС какая-то.

Прятаться так прятаться, только где? Сначала надо чем-то отвлечь охрану, подсунуть более или менее невинное объяснение. Дьявольщина, времени в обрез!

Если меня застукают, все кончено. Все. Я не просто потеряю работу в «Трионе». Будет гораздо хуже. Катастрофа, кошмар.

Я схватил первую попавшуюся мусорку. Там было пусто, и я смял лист бумаги, поджег и бросил туда. Потом бегом вернулся к нише и поставил металлическую корзину у стены. Достал из пачки сигарету и бросил туда же. Бумага ярко загорелась и задымила. Если сигарета сгорит не полностью, может, они решат, что во всем виноват чей-то окурок? А может, и нет.

С задней лестницы донеслись громкий топот, чьи-то голоса.

Нет, Господи, нет! Все кончено. Все кончено.

Тут я увидел маленькую дверь в нечто вроде кладовки и бросился туда. Дверь оказалась открытой. За ней был склад для расходников: узкий, длиной метра три половиной, вдоль стен — пачки бумаги и прочая фигня.

Свет включить я не отважился, однако в полутьме разглядел большой зазор между двумя полками.

Не успел закрыть за собой дверь, как отворилась вторая, и в отдел забежали люди.

Я втиснулся в щель и замер. Сигнализация продолжала гудеть, шум все приближался.

— Сюда! — раздался крик.

Мое сердце билось как бешеное. Я задержал дыхание и не шевелился, чтобы полки не скрипели и бумага не шуршала. Вряд ли в такой суматохе это имеет значение, и все-таки...

— ...чертова сигарета! — донеслось до меня.

— ...огнетушитель!.. — ответил кто-то.

Невыносимо долго, десять минут или полчаса — я боялся даже рукой двинуть, чтобы посмотреть на часы, — я простоял скорчившись, ни жив ни мертв. Ноги затекли, рубашка промокла от пота.

Мне казалось, что дверь кладовки вот-вот распахнется, меня увидят и концерт будет окончен.

Не знаю, что бы я сказал. А что тут скажешь? Меня застигли на месте преступления — какие могут быть оправдания? Если бы меня уволили, можно считать, еще очень повезло. Скорее всего «Трион» подал бы в суд. А уж о Уайатте и думать не хотелось.

И самое главное, ради чего эти жертвы? Все равно документы по «Авроре» испарились.

За дверью что-то зашипело. Огнетушитель, наверное. Крики утихли. Интересно, охрана вызывала своих пожарников или городских? Сработала ли моя уловка, или сейчас начнется обыск?

Мои ноги превратились в глыбы льда, по лицу стекал пот, плечи и спину свело.

Я стоял и ждал.

Иногда еще слышались голоса, но гораздо спокойнее, равнодушнее. Я попытался поднять левую руку, чтобы посмотреть, который час — где там! Рука так затекла, что пришлось долго ее щипать и трясти, пока я смог поднести ее к лицу и посмотреть на циферблат с подсветкой. Несколько минут одиннадцатого — а я был уверен, что уже за полночь.

Я потихоньку разогнулся, бесшумно подошел к двери и пару минут внимательно слушал. Ни звука. Похоже, все ушли: огонь потушили и поверили, что нарушителей не было. Многие люди, например, охранники, в глубине души завидуют компьютерам и им не доверяют, ведь те забирают у них кусок хлеба. Всегда приятно свалить проблему на глюк в охранной системе. Если повезет, никто не задумается о том, почему система обнаружения вторжения сработала раньше, чем пожарная сигнализация.

Я перевел дух и медленно открыл дверь.

Впереди и по бокам было вроде бы пусто. Я сделал пару шагов, замер, снова огляделся.

Никого.

Сильно пахло дымом и какой-то химией — наверное, средством из огнетушителя.

Я осторожно двинулся вдоль стены, подальше от окон и стеклянных дверей. Ближайший выход (не главный и не задний, по которому пришли охранники, а боковой) был закрыт.

Все закрыто.

Только не это!

Охрана не отключила автозапор. В кровь опять хлынул адреналин, я кинулся к дверям в приемную — то же самое.

Я все еще взаперти.

Что делать?

Выбора не было. Открыть двери изнутри невозможно. По крайней мере я этого не умел. И охранников не попросишь — не в этой ситуации.

Что ж, посижу тут, пока меня не выпустят. Значит, до утра, пока не придут уборщики. А то и того хуже, сотрудники. Вот тогда мне придется туго.

Кроме того, я дико устал. Мне было необходимо поспать. Я сел в кубик подальше от дверей и окон, положил голову на руки, как студент, заработавшийся в библиотеке, и мгновенно отрубился.

32

Часов в пять утра меня разбудил грохот, и я вскочил. Пришли уборщики — двое мужчин и одна женщина — с большими ведрами из желтого пластика, швабрами и пылесосами на плечах. Они быстро-быстро говорили друг с другом на португальском. Я вытер рукавом лужицу слюны, которая натекла на стол, пока я спал, и поднялся. Потом не спеша подошел к двери, которую они подперли какой-то резиновой штукой.

— Вот dia, сото vai?[83] — спросил я, с удивленным видом покачав головой и посмотрев на часы.

— Bem, obrigado е о senhor?[84] — отозвалась женщина и широко улыбнулась, сверкнув парой золотых зубов. Все ясно: бедолага целую ночь работал в офисе или пришел ни свет ни заря. Ей в общем-то наплевать.

Один уборщик смотрел на покореженную металлическую корзину и что-то говорил второму. Нечто вроде: «Что тут, черт побери, произошло?»

— Cancado[85], — ответил я. Устал, вот как я себя чувствую. — Вот, atelogo[86]. — До свиданьица.

— Atelogo, senhor![87] — крикнула мне женщина вслед.

Я решил было съездить домой переодеться, но передумал. Перешел из крыла "Е" — народ уже стягивался на работу — в "В" и поднялся к себе в кубик. Даже если кто-то станет проверять контрольные пункты, окажется, что я приходил на работу в воскресенье около семи вечера, а в понедельник явился в половине шестого. Ну, старается малый, подумаешь! Только бы не наткнуться на знакомых: выглядел я так, словно всю ночь проспал не раздеваясь (а так оно и было). К счастью, никого не увидел.

В комнате отдыхая жадно припал к ванильной коле. Мерзкий привкус во рту остался, и я сделал себе кофе. После кофе зашел в туалет и умылся. Рубашка немного помялась, но в целом я выглядел вполне презентабельно, хотя и чувствовал себя дерьмово. А между прочим, сегодня важный день, и нужно быть в норме.

За час до встречи с Огастином Годдардом мы собрались в «Паккарде», большом конференц-зале, на генеральную репетицию. Нора нарядилась в красивый синий костюм и, похоже, сделала свежую стрижку. Она очень нервничала и почти потрескивала, как наэлектризованная.

Пока все собирались, Нора с Чедом репетировали. Чед задавал вопросы за Джока, и она тут же парировала. Будто спорят муж и жена, прожившие вместе лет сорок.

Вдруг у Чеда зазвонил сотовый, «Моторола»-раскладушка. Готов поспорить, он такой выбрал специально — чтобы громко хлопать крышкой, заканчивая разговор.

— Слушаю, — сказал он. Потом совсем другим голосом: — А, привет, Тони! — Чед жестом попросил Нору подождать и отошел в другой конец зала.

— Чед! — возмутилась Нора. Он обернулся, кивнул и повторил жест. Где-то через минуту крышка хлопнула, Чед подошел к Норе, а затем начал что-то быстро и тихо говорить. Мы столпились вокруг.

— Мой приятель из бухгалтерии, — мрачно сказал Чед. — Решение о «Маэстро» уже принято.

— Откуда ты знаешь? — спросила Нора.

— Бухгалтерия только что получила приказ на удаление из баланса пятидесяти миллионов долларов, которые готовились для «Маэстро». Решение приняли наверху. Встреча с Годдардом — простая формальность.

Нора побагровела и отошла к окну. Целую минуту она молча стояла и смотрела на улицу.

33

Зал закрытых заседаний находился на седьмом этаже крыла "А", за офисом самого Годдарда. Мы толпой потянулись туда, все в довольно подавленном настроении. Нора сказала, что будет через несколько минут.

— Ходячие мертвецы! — пропел Чед на ходу. — Ходячие мертвецы!

Я кивнул. Мордден посмотрел на Чеда, однако ко мне не подошел. Наверное, удивляется, почему я терплю Чеда и что у меня на уме. Вряд ли Ной обо мне теперь хорошего мнения. С того вечера, как я был в офисе Норы, он стал реже останавливаться у моего кубика. Странно это или нет, я не знал, потому что его поведение никогда не отличалось предсказуемостью. Кроме того, не хотелось превратиться под давлением ситуации в параноика: «Ой, он на меня не так посмотрел!» Хотя, конечно, иногда я себя спрашивал: а что, если Ной сорвет все дело?

— Кореш, эта встреча очень важная, — прошептал Чед. — Годдард всегда садится посреди стола, со стороны двери. Хочешь быть невидимым — садись справа от него. Хочешь попасться ему на глаза — слева или напротив.

— Вопрос в том, чего я хочу.

— Ну, я не знаю... Босс все-таки.

— А ты с ним часто встречался?

— Не то чтобы, — пожал он плечами. — Пару раз.

Я решил послушать его и сделать наоборот, например, сесть справа. Кто вчера солгал, тому сегодня... и так далее.

Зал закрытых заседаний выглядел весьма внушительно. Почти все пространство занимал огромный конференц-стол из какой-то тропической древесины. На стене висел экран для презентаций. Если нажать на кнопку, из-под потолка опускались плотные звуконепроницаемые шторы, которые не только закрывали лишний свет, но и поддерживали секретность. На каждом месте в стол были встроены наушники с микрофоном и маленькие экранчики, которые поднимались при нажатии на другую кнопку.

Люди шептались, нервно хихикали и шутили. Я ждал встречи со знаменитым Джоком Годдардом и даже волновался. Может, я и не пожму ему руку, но увидеть его вблизи, «живьем» — совсем другое дело. Хотя в презентации я не участвовал, все равно чуть-чуть нервничал.

Без пяти минут десять, а Норы нет. Она что, из окна выпрыгнула? Наверное, обрывает телефон, пытаясь на кого-то повлиять, дергает за любые веревочки, чтобы спасти свой драгоценный продукт.

— Заблудилась, может? — пошутил Фил.

Без двух минут десять Нора вошла в зал — спокойная, сияющая, даже красивая. Она как будто заново накрасилась. Или помедитировала, не иначе.

Ровно в десять явились Джок Годдард и Пол Камилетти. Все притихли. Камилетти-душегуб с прилизанными волосами очень напоминал Гордона Гекко из «Уолл-стрит». На нем были черный блейзер и оливковая тенниска. Годдард, в своей обычной черной водолазке под коричневым твидовым пиджаком, что-то прошептал Норе на ушко, и та звонко рассмеялась. Годдард приобнял ее за плечи, она погладила его по руке — откровенный флирт! Такой Норы я еще не видел.

Камилетти сел на углу, а Годдард — во главе стола, лицом к экрану. Спасибо, Чед. Я оказался справа от него, мог прекрасно наблюдать за происходящим и невидимкой себя тоже не чувствовал. У Годдарда были покатые плечи, он немного сутулился. Седая шевелюра с боковым пробором непослушно топорщилась, кустистые брови напоминали горные вершины, а лоб был в глубоких морщинах. В глазах у Годдарда плясали хитрые искорки.

Пару секунд все молчали, и он обвел взглядом стол.

— Вы так нервничаете! — сказал Годдард. — Расслабьтесь, я не кусаюсь. — Он говорил приятным, чуть надтреснутым мягким баритоном. Годдард взглянул на Нору и подмигнул: — Разве что в исключительных случаях.

Она рассмеялась, несколько человек вежливо хихикнули. Я улыбнулся, всем своим видом говоря: «Я понимаю, вы стараетесь нас успокоить, и ценю это».

— Только в целях самозащиты, — ответила Нора. Годдард улыбнулся, высоко поднимая углы рта. — Джок, можно начинать?

— Конечно.

— Джок, мы все так упорно трудились над обновлением «Маэстро», что, как мне кажется, перестали видеть ситуацию в целом, в реальной перспективе. Последние два дня я глаз не смыкала и думала, думала... Знаю, есть несколько способов освежить «Маэстро», сделать его привлекательнее для покупателя — возможно, гораздо привлекательнее.

Годдард кивнул, сомкнул пальцы рук и посмотрел на свои записи.

Нора похлопала по ламинированной папке для презентации.

— Мы даже разработали неплохую стратегию — добавить в «Маэстро» двенадцать новых функций. Однако не могу не сказать вам, Джок: на вашем месте я отправила бы все это в утиль.

Годдард резко повернулся к ней, высоко подняв брови. Все застыли. Я не мог поверить своим ушам. Нора сдает нашу команду!

— Джок, — продолжала Нора, — я научилась у вас по меньшей мере одному: иногда настоящий лидер должен пожертвовать тем, что любит больше всего. Мне очень больно, но я не могу отрицать очевидное. В свое время «Маэстро» был замечательным КПК. Но его время пришло — и ушло. Правило Годдарда — если твой продукт не может стать самым лучшим, на рынке тебе делать нечего.

Какое-то время Годдард удивленно молчал. Наконец он лукаво улыбнулся — мол, мне это нравится, — и кивнул.

— А остальные... с этим согласны? — подчеркнуто медленно спросил он.

Люди закивали, на ходу прыгая в тронувшийся поезд. Чед кусал губы, как Билл Клинтон, Мордден оживился, словно только и ждал этого решения. Другие инженеры проворчали: «Да» и «Я согласен».

— Надо сказать, я удивлен, — произнес Годдард. — Я, конечно, не ожидал такого поворота. Я думал, меня встретят в штыки. Поразительно!

— Что нравится отдельным людям и полезно в краткосрочном смысле, — заметила Нора, — не всегда в интересах «Триона».

Как она может? Хотя провернуто мастерски, ничего не скажешь.

— Что ж, — сказал Годдард, — нажмем на курок, да только не спеша. Вы... Я не видел, чтобы вы кивали.

Он смотрел прямо на меня.

Я на всякий случай повертел головой — нет, он определенно смотрел на меня.

— Да, вы, молодой человек, — продолжал Годдард. — Я не заметил, чтобы вы выразили свое согласие.

— Он новенький, — поспешно вставила Нора. — Только приступил.

— Как вас зовут, юноша?

— Адам, — ответил я. — Адам Кэссиди. — Мое сердце забилось. Вот елки-палки! Как будто к доске вызвали. Во втором классе.

— Разве вы не согласны с нашим решением, Адам?

— Что? Да.

— То есть согласны?

Я молча пожал плечами.

— Так да или нет?

— Я понимаю, что движет Норой, — сказал я.

— А что бы вы сделали на моем месте? — не отставал Годдард.

Я глубоко вздохнул.

— На вашем месте я бы не отправлял «Маэстро» в утиль.

— Вот как?

— И двенадцать новых функций тоже не добавлял бы.

— Неужели?

— Да. Я бы добавил только одну.

— Какую же?

Боковым зрением я видел, что лицо Норы приобрело оттенок свеклы, а глаза засверкали. Она смотрела на меня так, словно из моей груди вылуплялся чужой.

— Протокол секретной передачи данных.

Брови Годдарда опустились.

— Секретной передачи данных? С какой стати это привлечет потребителя?

Чед прочистил горло и вмешался:

— Адам, ты посмотри, какая конъюнктура. Каким пунктом идет защита информации в списке желаемых качеств? Уж не семьдесят пятым ли? — Он ухмыльнулся. — Конечно, если ты не считаешь, что средний потребитель — это Остин Пауэрс, человек-загадка.

Послышались смешки.

Я добродушно улыбнулся:

— Ты прав, Чед: средний потребитель не интересуется секретной передачей данных. Но я говорю не о среднем потребителе. Я говорю о военных.

— О военных? — Годдард приподнял одну бровь.

— Адам... — вмешалась Нора глухим, угрожающим голосом.

Годдард помахал рукой.

— Нет, давайте послушаем. Военные, говорите?

Я перевел дух и заставил себя казаться менее испуганным, чем был на самом деле.

— Посмотрите: пехота, ВВС, канадцы, британцы — все переработали систему глобальных коммуникаций, верно? — Я заранее заготовил несколько вырезок из «Дифенс ньюс» и «Федерал компьютер уик» — будто всю жизнь их выписываю. Руки у меня немного дрожали — хоть бы никто не заметил! Уайатт долго меня натаскивал, и я надеялся, что все запомнил правильно. — Теперь у них есть особая «оборонная система связи», секретное средство общения для миллионов военных по миру. Все это — на базе обычных компьютеров, но Пентагон мечтает перейти на беспроводную связь. А теперь представьте себе удаленный доступ к секретным данным и сообщениям, с идентификацией отправителей и получателей, с полным и надежным шифрованием. На этот рынок еще никто не вышел!

Годдард наклонил голову, внимательно вслушиваясь.

— А «Маэстро» — идеальный продукт для этих целей. Компактный, прочный, почти неуязвимый — и абсолютно надежный. И его недостатки станут благом: военные будут рады устаревшей технологии, потому что им нужна полная совместимость с их протоколами беспроводной передачи данных пятилетней давности. Нам остается лишь ввести защиту данных. Затраты минимальные, а потенциальный рынок огромный. Нет, гигантский!

По глазам Годдарда было не ясно, кем он меня считает — гением или сумасшедшим.

Я продолжал:

— Вместо того чтобы пытаться реанимировать старый и, честно говоря, не самый лучший продукт, мы меняем маркетинговую стратегию. Прочный корпус, защита информации — и мы в дамках. Если не затягивать, этот рынок наш. Что там пятьдесят миллионов экономии? Речь идет о сотнях миллионов прибыли в год.

— Боже милостивый, — донеслось от Камилетти, который что-то строчил у себя в блокноте.

Годдард закивал, сначала медленно, потом оживленнее.

— Звучит заманчиво. — Он повернулся к Норе. — Как бишь его? Элайджа?

— Адам, — резко ответила Нора.

— Спасибо, Адам, — сказал Годдард. — Неплохо, очень неплохо.

«Не меня хвалите, — подумал я, — а Ника Уайатта».

И тут я встретился со взглядом Норы. В нем была откровенная и неприкрытая ненависть.

34

Еще до обеда по электронной почте было разослано официальное сообщение: Годдард приказывает остановить экзекуцию «Маэстро». Команда «Маэстро» должна в кратчайшие сроки выполнить апгрейд для нужд военных, а отдел связей с правительством в это время проведет переговоры с Управлением информационного обеспечения Пентагона.

Другими словами: прямое попадание! Пусть устаревший продукт отключили от системы жизнеобеспечения, зато ему пересадили сердце и сделали полное переливание крови.

А вот мне явно не поздоровится.

Я встал перед писсуаром и уже расстегивал ширинку, когда в уборную неспешной походкой вошел Чед. Я давно заметил: он спиной чует, что я стесняюсь мочиться при других. Вечно за мной припрется, заведет беседу о работе или о спорте, самому хоть бы хны, а меня закупоривает. Вот и сейчас рядом пристроился и сияет так, словно я его лучший друг детства. Он расстегнулся, а мой пузырь перекрыло. Интересные какие щели между плитками...

— Эй, — начал Чед, — а ты неплохо выступил. Всем бы твое рвение! — Он покачал головой и сплюнул. Его моча полилась шумным потоком и ударила о дно писсуара. — Н-да... — Чед уже не скрывал сарказма.

Ты уйдешь наконец и дашь мне спокойно поссать?

— Я спас «Маэстро», — заметил я.

— А Нору утопил. Ну, получил пару баллов у генерального, ну, засветился. А стоило оно того? Здесь, приятель, другие правила. Ты только что совершил очень большую ошибку.

Чед стряхнул последнюю каплю, застегнулся и вышел из туалета, не вымыв рук.

Когда я вернулся в кубик, меня уже ждало голосовое сообщение от Норы.

* * *

— Нора... — начал я, как только вошел.

— Адам, — тихо сказала она, — садись, пожалуйста. — Она улыбнулась, грустно и ласково. Плохой знак.

— Нора, я могу объяснить...

— Адам, как ты знаешь, у «Триона» есть замечательное качество — мы всегда стараемся воздать каждому по способностям. Люди с высоким потенциалом должны получать достойные задания. — Она снова улыбнулась, и ее глаза блеснули. — Вот почему я только что отправила через Тома заявление о твоем переводе.

— Переводе?

— Мы поражены твоим талантом, твоей находчивостью, глубиной твоих познаний. Сегодняшнее собрание было очередным тому доказательством. Мы считаем, что человек твоего калибра мог бы принести огромную пользу в Треугольнике. Команде отдела управления поставками очень пригодится такой замечательный игрок, как ты.

— В каком Треугольнике?

— Я говорю о нашем филиале в Исследовательском Треугольнике. В Роли-Дареме, штат Северная Каролина.

— Северная Каролина? — Я не верил своим ушам. — Вы хотите отправить меня в Северную Каролину?

— Адам, это же не Сибирь! Ты бывал в Роли-Дареме? Прекрасное местечко.

— Я... Я не могу, у меня обязанности, у меня...

— Отдел перевода сотрудников все скоординирует. Они покроют расходы по переезду — в разумных пределах, конечно. Я уже связалась с отделом кадров. Переезжать всегда нелегко, но наши ребята решают все проблемы. — Она улыбнулась еще шире. — Тебе там понравится, а они от тебя будут в полном восторге!

— Нора, — сказал я, — Годдард настоял, чтобы я говорил честно. Я восхищаюсь вашей работой с «Маэстро» и никогда этого не отрицал. Я меньше всего хотел вас разозлить.

— Разозлить? — удивилась она. — Что ты, Адам! Наоборот, я очень благодарна тебе за участие. Жаль только, что ты не поделился со мной своими соображениями до собрания. Впрочем, все уже в прошлом. Нас с тобой ждут великие дела!

* * *

На перевод отвели три недели, и я запаниковал. Офис в Северной Каролине — за тысячи миль отсюда, там не ведутся исследования. Там я буду бесполезен Уайатту. И он скажет, что я облажался. Я уже слышал свист лезвия гильотины.

Странно, что об отце я вспомнил, только выйдя из офиса Норы. Меня как током ударило: я и вправду не могу уехать! Не могу оставить старика. Только как отказаться?

Если не пытаться перескочить через ее голову, что наверняка выйдет боком, какой у меня выбор? Если я откажусь ехать в Северную Каролину, меня уволят, и тогда начнется самое страшное.

Пол уходил из-под ног. Надо сесть, подумать...

Когда я проходил мимо офиса Ноя Морддена, он подозвал меня к себе.

— А, Кэссиди! Наш Жюльен Сорель. Прошу тебя, не обижай мадам де Реналь!

— Не понял?

В своей фирменной гавайке и круглых черных очках он походил на собственную карикатуру. Раздался звонок электронного «телефона» — конечно, не обычный звонок, а фрагментик из «Города суфражеток» Дэвида Боуи: «О, бам-бам, спасибо, мадам!»

— Подозреваю, что ты произвел на Годдарда впечатление, — хмуро сказал Мордден. — Только смотри не зли свою непосредственную начальницу. Забудь про Стендаля, почитай-ка лучше Сунь-Цзы.

В офисе Морддена было множество странных предметов: например, шахматная доска с аккуратно расставленными в какой-то комбинации фигурами, портрет Лавкрафта, большая кудрявая кукла.

Я вопросительно посмотрел на доску.

— Таль — Ботвинник, 1960 год, — ответил он, будто я уже все понял. — Величайший ход в шахматной истории. Смысл в том, что не стоит осаждать крепость, если можно этого избежать. Кроме того, как учил один мудрец — правда, не Сунь-Цзы, а римский император Домициан, — если ты ударил короля, убей его. А ты напал на Нору, не заручившись поддержкой с воздуха.

— Я не собирался на нее нападать.

— Каковы бы ни были твои намерения, ты крупно просчитался, дружок. Она тебя уничтожит.

— Меня переводят в Исследовательский Треугольник. Мордден приподнял бровь.

— Могло быть гораздо хуже, знаешь ли. Тебе доводилось бывать в Джексоне, штат Миссисипи?

Доводилось и даже понравилось, но сейчас я был не в настроении для подобных бесед. Странный тип этот Мордден. Я указал на уродливую куклу на полке и спросил:

— Твоя?

— Это Люби-Меня-Люсиль, — ответил он. — Грандиозный провал. С гордостью признаюсь: моя инициатива.

— Ты занимался куклами?

Мордден пожал руку кукле, и та ожила. Пугающе реалистичные глаза открылись и прищурились, как у человека. Губки бантиком растянулись в сердитой гримасе.

— Готов поспорить, ты никогда не видел такой куклы.

— И навряд ли захочу увидеть снова, — парировал я.

Мордден чуть улыбнулся.

— Люсиль умеет повторять выражения человеческого лица. Это сложная роботизированная система, которой нет равных. Она капризничает и ноет, совсем как настоящий ребенок. Ей нужно отрыгивать. Она гулит, гукает и даже мочится в пеленки. У нее бывают кишечные колики и другие неприятности — все, кроме потницы. Люсиль оборудована устройством для локализации речи. Это значит, что она смотрит на тех, кто с ней разговаривает. Ее можно научить говорить.

— Я и не знал, что ты проектируешь игрушки.

— Слушай, я делаю что хочу. Я заслуженный инженер «Триона». Кукла предназначалась моей маленькой племяннице, но та наотрез отказалась с ней играть. Сказала, что она страшная.

— Да, не красавица, — признался я.

— Лицо слепили неудачно. Между прочим, она еще продается в некоторых игрушечных магазинах. За девятнадцать долларов девяносто девять центов.

Мордден повернулся к кукле и отчетливо сказал:

— Люсиль, поздоровайся с генеральным.

Люсиль медленно повернула голову к Морддену. Я расслышал слабое механическое жужжание. Кукла моргнула, опять прищурилась и заговорила басом, как Джеймс Эрл Джонс:

— Поцелуй меня в зад, Годдард!

— Ни фига себе! — вырвалось у меня.

Люсиль повернулась в мою сторону, моргнула и мило улыбнулась.

— Начинка у этой мерзкой троллихи намного опередила время, — сказал Мордден. — Я разработал многопоточную операционную систему на восьмибитном процессоре. Последнее достижение в создании искусственного интеллекта на очень компактном коде. Умная архитектура. В этом толстом пузе три заказных чипа, тоже моя работа.

Я знал, что заказным чипом инженеры называют специальную микросхему, которая разрабатывается под конкретный заказ и может выполнять самые разные функции.

— Люсиль! — сказал Мордден. Кукла повернулась к нему и заморгала. — Иди ты на... — Кукла медленно скосила глаза, опустила уголки рта и завопила: «У-а-а!» По щеке скатилась слеза. Мордден поднял кружевную пижамку Люсиль и показал мне маленький прямоугольный жидкокристаллический экран. — Мама и папа могут ее программировать через этот маленький дисплей, запатентованный «Трионом». Один заказной чип управляет дисплеем, второй — движением, третий — речью.

— Невероятно! И это все для куклы!

— Совершенно верно. К сожалению, компания по производству игрушек, с которой мы заключили контракт, не выдержала сроки. Вот она, жизнь, — смотри и учись. Кукла попала в магазины в последнюю неделю ноября: на два месяца позже, чем следовало. К этому времени родители уже решили, что купят детям на Рождество. Сделали омерзительную упаковку, цену выставили нереальную, не для нашей страны. У нас мама с папой не станут тратить больше ста долларов на дурацкую игрушку. Конечно, маркетологи «Триона» решили, что игрушка будет пользоваться бешеной популярностью, и мы заказали в Китае несколько сот тысяч дорогущих чипов, которые больше некуда вставить. В итоге на складах «Триона» осталось почти полмиллиона никому не нужных уродливых кукол и триста тысяч бесполезных деталей.

— Дела...

— Да ладно! Мне все нипочем. У меня есть криптонит.

Мордден не стал объяснять, что имеет в виду, а я и не спрашивал, потому что привык к его странностям.

Я вернулся в кубик, где обнаружил несколько голосовых сообщений. Когда началось второе, я сразу узнал голос и вздрогнул еще до того, как говорящий назвался.

— Мистер Кэссиди, — сказал надтреснутый баритон, — я очень... Простите, говорит Джок Годдард. Мне очень понравились ваши слова сегодня на собрании, и я хотел бы встретиться с вами у себя в офисе. Вы не могли бы позвонить моей помощнице, Фло, и обо всем договориться?

Часть 4

Засветка

Засветка — обнаружение агента разведки, его явки или разведывательного оборудования противником.

«Словарь шпионажа»

35

Офис Джока Годдарда оказался не больше, чем у Тома Лундгрена или Норы Соммерс. Вот так так! У директора компании кабинет всего на полметра больше, чем мой жалкий кубик! Сначала я даже прошел мимо, уверенный, что мне не сюда. Нет — на двери висела медная табличка с его именем «Огастин Годдард», а прямо перед офисом стоял он сам и разговаривал с администратором. Босс был, как всегда, в черной водолазке, без пиджака и в очках в черной оправе. Годдард беседовал, как я предположил, с Флоренс, крупной негритянкой в великолепном серебристо-сером костюме. На висках у нее были седые пряди, которые придавали ей еще более внушительный вид.

Я подошел, и оба недоуменно на меня посмотрели. Флоренс со мной вообще не была знакома, а Годдард узнал не сразу: дело было на следующий день после собрания. Наконец он вспомнил:

— А, мистер Кэссиди! Прекрасно, спасибо, что пришли. Хотите чего-нибудь выпить?

— Нет, спасибо, — сказал я. Потом вспомнил совет доктора Болтон и поправился: — Хотя, может, воды. — Вблизи Годдард казался еще меньше и сгорбленнее. Его знаменитое лукавое лицо, тонкие губы, глаза с хитринкой: он был очень похож на маски Джока Годдарда, которые один отдел в прошлом году смастерил для вечеринки по случаю Хэллоуина. Я видел такую у кого-то на стене кубика. На вечеринке они все надели такие маски и сделали какой-то пародийный номер.

Фло вручила Годдарду желтый конверт — я увидел, что это мое личное дело, — а он попросил ее отвечать на звонки и пригласил меня в офис. Я понятия не имел, что ему нужно, и на душе кошки скребли. Я шпионю в корпорации этого человека, играю с ним в шпионские игры... Конечно, я делал это осторожно, но пару раз прокололся.

С другой стороны, разве все и вправду так плохо? Обычно казнями занимается не генеральный директор, а его помощники. И все-таки я очень волновался и нервничал, и думаю, это было заметно.

Годдард открыл маленький встроенный холодильник и дал мне бутылку «Аквафины». Потом сел за свой стол и откинулся на высокую спинку кожаного кресла. Я примостился на одном из стульев по другую сторону стола. На стене рядом со мной висела фотография отнюдь не гламурной женщины — видимо, жены Годдарда, потому что она была приблизительно его возраста. Седая, некрасивая и удивительно морщинистая — это ее Мордден как-то назвал шарпеихой. На шее был жемчужный ошейник в три ряда, в стиле Барбары Буш, — видимо, чтобы скрыть складки под подбородком. Интересно, знает ли Ник Уайатт, которого так душит зависть к основателю «Триона», к кому Огастин Годдард каждый вечер приходит домой? Уайатт менял девушек каждые пару дней, и у всех грудь была как с разворота журнала «Плейбой». Без этого на работу их не принимали.

Одна полка была заставлена старыми жестяными моделями машин с откидным верхом, большими «плавниками» и порожками. Здесь стояло даже несколько старых молочных грузовиков. Модели производства сороковых — пятидесятых годов: наверное, Джок Годдард их коллекционировал в молодости.

Годдард проследил мой взгляд и спросил:

— А у вас что?

— У меня? — Секунду до меня не доходило, о чем он. — А, у меня «Ауди А6».

— "Ауди"... — повторил он, словно это иностранное слово. Ну да, сам знаю, что иностранное. — И вам нравится?

— Нормально.

— Я бы подумал, что вы водите «порше» — девятьсот одиннадцатый или хотя бы «бокстер»... С такими-то данными.

— Я не очень увлекаюсь машинами, — сказал я. Сказал это специально, чтобы с ним не во всем соглашаться. Джудит Болтон долго рассказывала мне о машинах, чтобы я встроился в корпоративную культуру. Только сейчас я нутром чувствовал: наедине с Годдардом номер не пройдет. Лучше этой темы не касаться.

— А я думал, что в «Трионе» все увлекаются машинами! — улыбнулся Годдард. Было заметно, что он шутит, подтрунивает над рабским преклонением. Мне это понравилось.

— По крайней мере все, кто стремится сделать карьеру, — улыбнулся я в ответ.

— Вот у меня автомобили — единственная блажь, и тому есть причины. Еще в начале семидесятых, когда «Трион» стал открытой компанией и я зарабатывал столько, что уже не знал на что эти деньги тратить, я пошел и купил себе яхту длиной восемнадцать метров. И был чертовски доволен, пока не увидел на пристани двадцатку. На два метра длиннее! Меня как кольнуло, понимаешь? Возбудило инстинкт соперничества. Я вдруг почувствовал — да, знаю, это по-детски, но я не мог с этим ничего поделать, — что должен купить себе яхту побольше. И знаешь, что я сделал?

— Купили.

— А вот и нет! Я-то мог бы, зато всегда найдется какой-нибудь осел, у которого яхта будет еще больше. И кто же тогда окажется в дураках? Я. Так не победишь.

Я кивнул.

— И я продал чертову посудину. Да, продал на следующий день! Она все равно состояла из зависти, а только потом из стекловолокна. — Он хмыкнул. — Вот почему у меня такой маленький офис. Я решил, если у босса окажется офис такого же размера как у любого менеджера, в нашей компании хотя бы этому не будут завидовать. Люди вечно соревнуются — так пусть смотрят на другое. Итак, Элайджа, ты пришел к нам недавно...

— Вообще-то я Адам.

— Черт, да что это я! Извини, Адам. Адам, Адам. Запомнил. — Он наклонился над столом, надел очки и быстро просмотрел мое личное дело. — Мы увели тебя из «Уайатта», где ты спас «Люсид».

— Я его не спас, сэр.

— Не нужно ложной скромности.

— Это не скромность, а факт.

Он улыбнулся, словно я его рассмешил.

— Ну и как тебе «Трион» после «Уайатта»? Нет-нет, забудь, что я спрашивал. Я все равно не хотел бы, чтобы ты отвечал.

— Да нет, с удовольствием отвечу, — сказал я, весь искренность и прямота. — Мне тут нравится. Тут интересно. И люди тоже нравятся. — Я секунду помолчал: понял, как подхалимски это прозвучало, и добавил: — Ну, большинство.

Лукавые глаза сощурились.

— Ты принял первое же предложение о зарплате. Молодой парень с твоими данными, с твоими успехами мог бы запросить гораздо больше.

Я пожал плечами:

— Меня заинтересовали новые возможности.

— Пусть так. Но выходит, что тебе не терпелось унести оттуда ноги.

Мы вступили на минное поле. Я знал, что Годдард не хочет, чтобы я поливал их грязью.

— Наверное, «Трион» мне как-то ближе.

— А новые возможности тебе открылись?

— Конечно.

— Пол, мой финансовый директор, рассказал, как ты вмешался в обсуждение «Голддаста». У тебя, очевидно, есть источники информации.

— Я не теряю контакта с друзьями.

— Адам, мне нравится твоя идея апгрейда «Маэстро», но на добавление протокола защиты данных требуется время. Пентагон сразу затребует рабочий прототип.

— Это не страшно, — ответил я. Все подробности прочно держались в моей голове, как вызубренные билеты по органической химии. — Фирма «Кастен Чейз» уже разработала протокол защиты информации. У них есть своя криптокарта «Фортецца», защищенный модем «Палладиум» — решения на уровне софта и железа разработаны. Чтобы ввести их в «Маэстро», уйдет месяца два. Мы будем готовы раньше, чем они подпишут контракт.

Годдард ошарашено покачал головой:

— Как изменился этот чертов рынок! Все электронное и интернетное, все комбинируется и сливается. Настала эпоха комбинаций. Потребителям не нужен отдельный телевизор, видеомагнитофон, факс, компьютер, стерео, телефон и так далее. — Он покосился на меня. Явно проверяет. — Будущее за системами «все в одном». Ты так не думаешь?

Я напустил на себя скептический вид, сделал глубокий вдох и сказал:

— Если честно... Нет.

Он чуть помолчал, а потом улыбнулся.

Я подготовился к встрече: читал запись высказываний Годдарда в кулуарах на конференции по технологиям будущего, которая год назад проходила в Пало-Альто. Босс отчихвостил «дурацкое увлечение дополнительными функциями», как он это назвал, а я все запомнил, чтобы когда-нибудь выложить на собрании.

— Почему же?

— Это лишь болезненное увлечение разными фишками. Погоня за внешним эффектом в ущерб практичности, простоте, элегантности. Я думаю, нам уже надоело нажимать тридцать шесть кнопок на двадцати двух пультах, просто чтобы посмотреть вечерние новости. Я думаю, очень многих раздражает, когда в автомобиле зажигается надпись: «Проверьте двигатель», а ты не можешь открыть багажник и его проверить. Нужно везти машину к какому-то специальному механику с системой компьютерной диагностики и высшим инженерным образованием из Массачусетского технологического.

— Даже если увлекаешься автомобилями, — сардонически улыбнулся Годдард.

— Вот именно. «Все в одном» — это миф, модное словечко, к которому опасно относиться серьезно. Повредит бизнесу. Факс-телефон фирмы «Кэнон» провалился — средненький факс и никудышный телефон. Трудно представить, как стиральная машина сольется с сушилкой, а микроволновка — с газовой духовкой. Мне не нужно сочетание микроволновки, холодильника, электроплиты и телевизора, если я хочу просто охладить колу. Компьютер изобрели пятьдесят лет назад, и с чем его объединили? Ни е чем. Я думаю, все это очередная кроликопа.

— Что-то?

— Кроликопа — мифическое создание сумасшедшего таксидермиста из чучел кролика и антилопы. Их рисуют на открытках по всему Западу.

— Гм... Стало быть, любишь резать правду-матку?

— Если уверен, что это правда, сэр.

Годдард отложил мое личное дело и снова откинулся на спинку кресла.

— А если посмотреть на все с высоты в десять тысяч футов?

— Простите?

— На «Трион» в целом. Может, у тебя найдутся и другие интересные соображения?

— Конечно, найдутся.

— Что ж, послушаем.

Уайатт не скупился на конкурентные анализы «Триона», а я все запоминал.

— Ну, медицинские системы «Триона» — довольно мощный портфель, лучшие в своем роде технологии магнитного резонанса, ядерной медицины и ультразвука, но слабоваты в обслуживании, например, в управлении информацией о пациентах и вкладах.

Годдард улыбнулся и кивнул:

— Согласен. Продолжай.

— Отдел бизнес-решений никуда не годится — вы это и сами знаете, — но у вас есть почти все для серьезного внедрения в рынок, особенно в сфере передачи данных по коммутируемым линиям и Интернету. Да, я знаю, волоконная оптика сейчас в загоне, но будущее за широкополоской, и нужно держаться. Аэрокосмический отдел пережил пару трудных лет, однако у них по-прежнему отличный портфель встроенных компьютерных продуктов.

— А потребительская электроника?

— Очевидно, это главная специальность «Триона», поэтому я устраивался именно сюда. Наши хай-эндовые ди-ви-ди-проигрыватели дадут «Сони» сто очков вперед. Беспроводные телефоны всегда были на высоте. Мобильники просто супер, мы короли рынка. У нас марка: мы можем брать за свои продукты на тридцать процентов больше просто потому, что на них написано «Трион». Но уязвимых мест слишком много.

— Например?

— У нас нет стоящего конкурента «Блэкберри», и это неразумно. Средства беспроводной коммуникации — это же наше поле! А мы без боя уступаем его «RIM», «Хэндспрингу» и «Палму». Нам нужны серьезные, хорошие беспроводные устройства.

— Мы над этим работаем. У нас наклевывается очень интересный продукт.

— Это радует, — сказал я. — Еще кое-что: мы можем упустить свой шанс, если не займемся технологиями передачи цифровой музыки и видео по Интернету. Нужно вести больше исследований, например, совместных. Прибыль может быть колоссальная.

— Думаю, ты прав.

— И отсутствие линейки продуктов для детей — это просто смешно. Возьмите «Сони» — игровая консоль «Плэйстэйшн» наверняка помогает им избежать убытков в трудные годы. Спрос на компьютеры и домашнюю электронику каждые пару лет падает, верно? Мы конкурируем с производителями электроники в Южной Корее и на Тайване, ведем ценовые войны за жидкокристаллические мониторы и проигрыватели цифрового видео — от этого никуда не деться. Поэтому нужно продавать товары детям, потому что ребятишкам нет дела до экономических спадов. У «Сони» есть «Плэйстэйшн», у «Майкрософта» — «Икс-бокс», у «Нинтендо» — «Геймкуб», а у нас? Одна ерунда. Это крупный просчет.

Годдард подался вперед и смотрел на меня с загадочной улыбкой.

— А как бы ты отнесся к тому, чтобы возглавить переоборудование «Маэстро»?

— Это вотчина Норы. Честно говоря, я бы чувствовал себя дискомфортно.

— Она останется твоим начальником.

— Не уверен, что ей это понравится.

Он криво усмехнулся:

— Переживет. Нора знает, с какой стороны намазан ее бутерброд.

— Не хотел бы с вами спорить, сэр, но думаю, это плохо скажется на психологическом климате в компании.

— Ну что ж... А на меня хочешь работать?

— Разве я работаю не на вас?

— Я имею в виду здесь, на седьмом этаже. Станешь консультантом генерального директора по новой продукции. Номинально будешь связан с отделом продвинутых технологий. Я бы дал тебе офис прямо по коридору. Только не больше моего, ты же понимаешь. Устраивает?

Я не поверил своим ушам. Внутри все смешалось от радости и волнения.

— Конечно. А вы — мой непосредственный начальник?

— Именно. Ну как, договорились?

Я медленно улыбнулся. Взялся за гуж... и далее по тексту.

— Думаю, рост ответственности влечет за собой рост зарплаты. Я прав, сэр?

Годдард рассмеялся:

— Да что ты?

— Я бы хотел те пятьдесят тысяч, которые не взял, когда к вам устраивался. И еще на сорок тысяч опционов.

Годдард снова рассмеялся, басисто, как Санта-Клаус.

— А ты малый не промах!

— Спасибо.

— Вот что я тебе скажу. Я добавлю не пятьдесят тысяч. Не люблю платить в час по чайной ложке. Я удвою твою зарплату. С сорока тысячами опционов у тебя будут все поводы надрывать для меня задницу.

Чтобы не закричать, я прикусил губу. Господи Боже мой!

— Где ты живешь? — спросил Годдард.

Я ответил.

Он покачал головой:

— Не очень-то подходит человеку твоего уровня. К тому же ты будешь много работать, и я не хочу, чтобы ты тратил на дорогу сорок пять минут утром и вечером. Почему бы тебе не перебраться в «Харбор-Суитс»? Ну, эти новостройки в гавани? Теперь это тебе по карману. У нас есть специалист по корпоративному заселению, подберешь что-нибудь по вкусу.

Я сглотнул, стараясь подавить нервный смешок.

— Звучит неплохо.

— И еще. Знаю, ты сказал, что не увлекаешься машинами, но эта «ауди»... Машина, конечно, хорошая, однако, может, возьмешь что-то поинтереснее? По-моему, мужчина должен любить свою машину. Как ты думаешь? Выбери что-нибудь, в рамках разумного, конечно, но поприятнее. Фло все устроит.

Он хочет сказать, что мне дадут машину? О Господи...

Годдард встал.

— Ну как, договорились? — Он протянул руку.

Я пожал ее.

— Я же не идиот!

— Не сомневаюсь. Что ж, добро пожаловать в команду, Адам. Буду рад с тобой работать.

Я, спотыкаясь, вышел из офиса и направился к лифтам. Шел как в тумане, почти не разбирая дороги.

Вдруг я вспомнил, почему я здесь, на кого работаю и как вообще попал в офис к Годдарду. Меня только что повысили, но я совсем, совсем этого не достоин.

Или уже достоин?

36

Мне не пришлось рассказывать о случившемся остальным: электронная почта и система мгновенного обмена сообщениями — замечательные изобретения. К тому времени когда я вернулся в кубик, весь отдел был в курсе моего повышения. Годдард, очевидно, не любил откладывать дела на потом.

Не успел я дойти до туалета, куда уже давно стремилась моя душа, как вслед за мной ворвался Чед и расстегнул ширинку у соседнего писсуара.

— Так слухи верны, кореш?

Я с досадой уставился на плитку: мне было очень нужно расслабиться.

— Какие слухи?

— Тебя нужно поздравить, как я понимаю.

— А, ты об этом! Поздравления преждевременны. Но все равно спасибо. — Я смотрел на маленький автосмыв, который есть во всех стандартных американских писсуарах. Интересно, кто его изобрел, разбогател ли он и шутили ли члены его семьи о том, что состояние семьи находится в сортире?

Когда же ты уйдешь, Чед?!

— Я тебя недооценивал. — Чед выпустил мощную струю. А у меня река Колорадо грозила прорвать плотину Гувера.

— Да ну?

— Конечно! Я знал, что ты крут, но не думал, что настолько. Я не так в тебя верил.

— Мне повезло, — сказал я. — Или у меня язык как помело, а Годдарду это почему-то нравится.

— Да нет, не в этом дело. У тебя со стариком классный психологический контакт. Ты будто заранее знаешь, на какие кнопки нажимать. По-моему, вам и говорить не надо. Круто, однако! Не знаю, как ты это сделал, и все же я в отпаде.

Чед застегнулся и хлопнул меня по плечу.

— Секретом поделишься?

Он вышел, не дожидаясь ответа.

У меня в кубике уже стоял Ной Мордден и рассматривал книги в шкафу. В руках он держал пакет в подарочной бумаге, по форме напоминавший книгу.

— Кэссиди! — увидел меня он. — Наш Уидмерпул-оторви-да-брось.

— Не понял? — Вечно туману напустит!

— Это тебе, — сказал Мордден и вручил мне пакет.

Я поблагодарил, развернул подарок и увидел книгу — старую, пропахшую плесенью. На матерчатом переплете было написано: «Сунь-Цзы. Трактат о военном искусстве».

— Перевод Лайонела Гайлза, 1910 год. На мой взгляд, самый лучший. Не первое издание, конечно, его днем с огнем не сыщешь, но одно из ранних.

Меня тронуло его внимание.

— И когда ты успел его купить?

— На прошлой неделе, в Интернете. Не думал, что это станет прощальным подарком, но так вышло. По крайней мере сейчас ты не откажешься.

— Спасибо, — сказал я. — Я прочитаю.

— Будь добр. Я думаю, что теперь тебе это еще больше понадобится. Вспомни японскую пословицу: «Торчащий гвоздь забивают». Тебе повезло, что ты выходишь из сферы влияния Норы, однако в любой организации быстрый подъем чреват опасностями. Орлы пусть себе парят, но бурундукам лучше держаться подальше от сопел реактивного самолета.

Я кивнул:

— Постараюсь запомнить.

— Стремление преуспеть — полезное качество, только не забывай заметать следы, — продолжал он.

Мордден определенно на что-то намекал: точно, он видел, как я выхожу из офиса Норы. И я испугался. Он играл со мной как садист, как кот с мышью!

Нора вызвала меня к себе по электронной почте, и я приготовился к грозе.

— Адам! Мне только что сообщили.

Она улыбалась.

— Да садись, садись! Я так за тебя рада! Мне, наверное, не стоит об этом говорить, но я счастлива, что мое доброе к тебе отношение так серьезно восприняли. Знаешь, они ведь не всегда прислушиваются.

— Я знаю.

— Я заверила их, что они не пожалеют. У Адама есть все, что нужно, он не обманет ваших ожиданий. Можете мне поверить, уж я-то знаю.

Да, конечно... Где тебе не знать!

— Я поняла, что ты не хотел бы переводиться, и кое-кому позвонила, — сказала Нора. — Как я рада, что у тебя все налаживается!

Я не ответил, потому что задумался: что скажет на все это Уайатт?

37

— Ни хрена себе! — сказал Николас Уайатт.

На долю секунды его лощеное самодовольство дало трещину. Он посмотрел на меня с удивлением, почти с уважением. Почти. В любом случае таким Уайатта я еще не видел, и мне это понравилось.

— Ты шутишь! — Он продолжал смотреть на меня. — Не дай тебе Бог... — Уайатт наконец отвел глаза, и мне полегчало. — Ну и ну...

Мы сидели в его личном самолете «Гольфстрим G-IV», но никуда не летели. Мы — там еще был Мичем — ждали, когда явится очередная девушка босса и они отправятся на Гавайи, где у Уайатта был дом на курорте Уалалай. На Гавайи меня и Мичема, конечно, никто не приглашал. Нас просто подзуживали.

Я никогда раньше не видел частного самолета изнутри. Этот оказался не маленьким: кабина четыре метра на восемнадцать — хоть в футбол играй! Кресла на десять человек, отдельный конференц-зал, две огромные ванные с душами...

Уайатт был в рубашке из черного шелка. Я мысленно пожелал ему заболеть раком кожи.

Мичем улыбнулся Уайатту и тихо сказал:

— Прекрасная идея, Ник!

— Это Джудит, — ответил Уайатт. — Ее идея. — Он покачал головой. — Но вряд ли даже она такое предвидела.

Уайатт взял мобильник, нажал на две кнопки, поднес к уху.

— Джудит, наш мальчик теперь работает на Мистера Номер Один. На большого Кахуну. Консультант генерального директора. — Он помолчал, подмигнул Мичему. — Нет, не шучу! — Еще пауза. — Джудит, лапочка, я хочу, чтобы ты провела ускоренный курс с нашим молодым человеком. — Пауза. — Ну, конечно, это для нас самое важное. Я хочу, чтобы Адам знал его как мать родную. Чтоб у Годдарда в жизни не было лучшего ассистента, чем наш. Хорошо. — Уайатт нажал на отбой, повернулся ко мне и сказал: — Ты только что спас свою задницу, дружок. Арни?

Мичем как будто только этого и ждал.

— Мы прошлись по всем фамилиям «Авроры», которые ты нам дал, — мрачно заявил он. — Дерьмо.

— То есть? — спросил я. Ну и сволочь!

— У них даже нет номеров социальной страховки. Не дури с нами, козел!

— О чем вы? Я переписал их прямо с сайта «Триона».

— Это не настоящие фамилии, придурок! Фамилии админов настоящие, а остальные — фальшивки. Глубоко запрятались: не выгружают инфу даже в собственную сеть. Первый раз о таком слышу.

— Что-то здесь не так, — покачал я головой.

— Ты честно играешь? — спросил Мичем. — Если нет, мы тебя в порошок сотрем. — Он посмотрел на Уайатта. — Прокололся с личными делами.

— Дела убрали из ящика, понятно? — огрызнулся я. — Все подчистили. Не хотят рисковать.

— Что по той кошелке? — вмешался Уайатт.

Я улыбнулся:

— На следующей неделе я с кошелкой встречаюсь.

— Типа свидание?

Я пожал плечами:

— Я ей нравлюсь. Она работает в «Авроре». Так можно выйти на проект.

К моему удивлению, Уайатт просто кивнул:

— Хорошо.

Мичем, похоже, почуял, куда ветер дует, и сбавил обороты. Он-то думал только о том, что я прокололся с личными делами и принес подложный список фамилий, а его босс был доволен тем, что получилось.

— Теперь ты легко заберешься в офис Годдарда, — сказал Мичем. — И начинишь его «жучками».

— Просто песня! — сказал Уайатт.

— И хватит платить ему зарплату в «Уайатте», — продолжал Мичем. — Учитывая, сколько ему положили в «Трионе». Да этот змей получает больше меня!

Уайатта его слова, похоже, позабавили.

— Нет уж, договор есть договор.

— Как вы меня назвали? — переспросил я Мичема.

— Переводить деньги корпорации на его счет рискованно, как бы мы ни осторожничали, — сказал Мичем Уайатту.

— Вы назвали меня змеем, — не успокаивался я, — что это значит?

— Я думал, это безопасно, — заметил Уайатт Мичему.

— Что такое змей? — Я вцепился в слово, как собака в кость, и не собирался разжимать челюсти назло Мичему.

Начальник службы безопасности сделал вид, что не слышит, но Уайатт пробормотал:

— Шпионский жаргон. Воздушный змей. Так называемый консультант, который внедряется к конкуренту и любыми средствами собирает инфу.

— Змей?

— Запускаешь змея, а если он цепляется за дерево, просто обрезаешь бечевку, — сказал Уайатт. — Мы всегда сможем доказать свою непричастность. Понял?

— Обрезаешь бечевку, — тупо повторил я. Если подумать, что в этом плохого? Бечевка — тот же поводок. Но я понимал: если Уайатт обрежет бечевку, он меня просто-напросто подставит.

— Если проколешься, — добавил Уайатт. — А ты не прокалывайся, и никому не придется ничего обрезать. Где, черт возьми, эта сука? Еще две минуты, и полечу без нее.

38

После этой встречи я совершил сумасшедший, но чрезвычайно приятный поступок. Я пошел и купил себе «порше» за восемьдесят кусков.

Раньше я отметил бы приятную новость попроще: надрался бы, приобрел бы пару бутылок шампанского или компакт-дисков. Теперь, конечно, дело другое... Я решил подрезать уай-аттовские постромки и поменять «ауди» от «Уайатта» на «порше» от «Триона».

Вы бывали в автосалоне «порше»? Между прочим, это вам не «хонда аккорд». Тут не ведут в машину с порога. Сначала долгая прелюдия. Вы заполняете целую анкету: почему вы пришли именно сюда, кем вы работаете, и какой у вас знак Зодиака?

А вариантов столько, что голова идет кругом. Вам би-ксеноновые фары? Панель цвета арктического серебра? Просто кожу или мягкую кожу? Колеса спортивного дизайна, спортивно-классического или турбо?

Мне просто был нужен «порше», и не через полгода, пока его сделают на заказ в Штутгарте-Цуффенгаузене, а прямо сейчас. Я хотел уехать на нем из салона. Вналичии оказались две двухместные закрытые «карреры», одна — ярко-красная, вторая — базальтово-черный металлик. Дело решила обивка салона. В красном авто была черная кожа, на ощупь похожая на кожзаменитель и, что хуже всего, прошитая красными нитками. Смотрелось это как-то по-ковбойски, и мне совсем не понравилось. Во второй модели все, даже рычаг передачи и руль, было обито мягкой кожей спокойного коричневого цвета. Я вылез оттуда и сказал: «Беру».

Продавец, наверное, думал, будто я пришел только посмотреть, и очень обрадовался: вы, мол, сделали мудрый выбор! Он даже предложил отогнать мою «ауди» в салон совершенно бесплатно.

За рулем я чувствовал себя летчиком: когда жал на педаль, «порше» ревел будто «Боинг-767». Триста двадцать сил, разгон до ста километров в час за пять секунд — невероятная мощь. Я вставил свежую сборку в проигрыватель, врубил на всю катушку «Перл джем» и рванул вперед на бреющем полете. А жизнь-то налаживается!

Годдард сказал, чтобы я перебрался в квартиру получше и поближе к работе. Кто бы возражал! Давно пора, между прочим.

Сотрудники «Триона» помогли мне расстаться с трущобой, в которой я так долго прозябал, и нашли для меня новую квартиру на двадцать девятом этаже южной башни «Харбор-Суитс». Да, кстати, «Харбор-Суитс» — это два дома-башни, в каждом тридцать восемь этажей и полторы сотни квартир, от одно— до четырехкомнатных. На первом этаже располагался шикарный отель с первоклассным рестораном.

Моя квартира будто сошла со страниц «Архитектурного дизайна». Площадь — сто восемьдесят пять квадратных метров, высота потолков — три с половиной метра, паркет из твердых пород древесины. Помимо спальни, у меня были «библиотека», в которой тоже можно спать, столовая и огромная гостиная.

Из окон от пола до потолка открывался ошеломительный вид, особенно из гостиной: по одну сторону — город, по другую — вода.

Кухня напоминала демонстрацию возможностей какой-нибудь крутой дизайнерской фирмы: холодильник «Саб-Зеро», посудомоечная машина «Мкеле», электрогазовая плита «Викинг» шкафы «Поггенпол», рабочие поверхности под гранит и встроенный грот для спиртного.

Правда, во всех этих красотах не было особой надобности. Если хочешь поужинать дома, достаточно снять в кухне трубку, нажать кнопку и заказать в отеле любое блюдо — и даже повара, который тут же явится и накормит тебя и твоих гостей.

В здании был огромный, оборудованный по последнему слову техники фитнес-клуб, где богатеи со всего города «качались», играли в скуош, занимались дао-йогой, нежились в сауне и попивали протеиновые коктейли.

О парковке тоже позаботились: подъезжаешь к парадному входу, и специальный служащий куда-то угоняет машину, а по твоему звонку подает обратно.

Лифты ездили со сверхзвуковой скоростью, прямо уши закладывало. В кабинах размером почти с мою старую квартиру были стены из красного дерева и мраморные полы.

С охраной дело тоже обстояло получше. Молодчикам Уайатта будет сложнее вламываться и учинять обыски, что мне очень понравилось.

Любая квартира в «Харбор-Суитс» стоила не меньше миллиона. Моя потянула на два. Конечно, не из моего кармана. Все, включая обстановку, было предоставлено «Трион системс» в качестве служебной привилегии.

Переехал я без проблем, потому что не стал ничего перевозить. Уродливый клетчатый диван, кухонный стол, кровать на пружинах с матрацем, дурацкий кофейный столик и прочий хлам я отдал на благотворительность. Когда ребята из Армии спасения взялись за диван, оттуда вывалилась всякая дрянь — бумажки, тараканы, шприцы и упаковки от таблеток. Я оставил себе компьютер, одежду и чугунную сковороду матери (из сентиментальных побуждений — я ее никогда не использовал). Все свои пожитки сложил в «порше», что доказывает, насколько их было мало (в «порше» практически нет багажного места).

Новую мебель я заказал, по совету агента из «Триона», в шикарном мебельном салоне «Домициль»: большие мягкие диваны, в которых можно утонуть, такие же кресла, обеденный стол со стульями почти как из Версаля, огромную кровать с железной рамой, персидские ковры и страшно дорогой матрац фирмы «Дукс». Стоило все это удовольствие кучу денег — но не моих же, правда?

Как раз когда доставляли мебель, Карлос, швейцар, позвонил снизу и сказал, что ко мне пришел некий мистер Сет Маркус. Я сказал: пусть поднимается.

Хотя дверь была настежь распахнута, Сет нажал на звонок и подождал, пока я выйду. Он был в футболке с надписью «Соник Юз» и в рваных «дизелях». Его живые, с сумасшедшинкой, карие глаза потускнели, будто пленкой затянулись; он был весь какой-то пришибленный. Я не мог понять, то ли он под впечатлением, то ли завидует, то ли обижается, что я совсем не звоню, — или все одновременно.

— Привет, чувак! — сказал он. — Я тебя выследил.

— Привет! — ответил я и обнял Сета. — Добро пожаловать в мое скромное жилище. — Других слов я не нашел и почему-то очень смутился. Мне не хотелось, чтобы он все это видел.

Сет остался стоять в коридоре.

— Ты и не думал мне говорить, что переезжаешь?

— Все произошло очень быстро, — объяснил я. — Я хотел позвонить.

Сет вытащил из своей холщовой сумки курьера-велосипедиста бутылку дешевого шампанского «Штат Нью-Йорк» и вручил мне.

— Пришел отметить. Решил, что для пива ты слишком крут.

— Отлично! — сказал я, взяв пузырь и пропустив подколку мимо ушей. — Давай, заходи!

— Ну ты, блин, даешь. Офигеть можно, — тускло, без энтузиазма выговорил Сет. — Ничего себе сарайчик, а?

— Сто восемьдесят пять квадратных метров. Сам смотри. — И я провел его по всей квартире. Сет отпускал дежурные шуточки вроде: «Если это библиотека, где же твои книги?» или «Теперь в спальне не хватает только девчонки». Мою квартиру он назвал «совершенно больной», что на его жаргоне означало одобрение.

Сет помог мне распаковать один из огромных диванов, который стоял посреди гостиной, и мы сели лицом к океану.

— Неплохо, — сказал Сет, поерзав. Мне показалось, что он хочет задрать ноги, но, к счастью, кофейный столик пока не принесли: не хватало еще, чтобы Сет клал на него грязные ботинки! — Ты что, маникюришься? — с подозрением спросил мой друг.

— Иногда, — признался я слабым голосом. И как он заметил такую мелочь, как ногти? Вот черт! — Нужно выглядеть соответственно положению, понимаешь.

— И что у тебя с волосами?

— Ты о чем?

— Тебе не кажется, что они... в общем, какие-то голубоватые?

— Голубоватые?

— Или как у девки. Ты что, мажешься чем-то — гелем, муссом или еще какой хреновиной?

— Ну, гелем немножко, — с раздражением ответил я. — И что с того?

Сет прищурился, покачал головой:

— И одеколоном душишься?

Я решил сменить тему:

— Я думал, ты сегодня на работе.

— А, ты про бар? Не-а, я с этим завязал. Сплошное кидалово.

— Вот бы не подумал.

— Да, со стороны все нормально. А когда работаешь — к тебе относятся как к чертову официанту.

Я чуть не рассмеялся.

— Сейчас у меня работенка покруче, — продолжал Сет. — Я в рекламной команде «Ред булл». Тебе дают классную тачку, ты ездишь и раздаешь бесплатные бутылки, разговариваешь с людьми и все такое. Работаешь, когда хочешь. Мне как раз удобно, после юрфирмы.

— Звучит неплохо.

— Так и есть. И остается масса времени на корпоративные гимны.

— Корпоративные гимны?

— У каждой большой компании есть свой гимн. Ну, какой-нибудь захудалый рок или рэп. — Он фальшиво пропел: — «Трион! Измени свой мир!» Типа того. Если у «Триона» нет, может, замолвишь за меня словечко? Буду получать роялти за каждый раз, когда вы споете мой гимн на корпоративном пикнике.

— Попробую, — улыбнулся я. — Слушай, у меня стаканов нет. Пока еще не довезли. Говорят, что стекло вживую выдули в Италии. Небось даже запах чеснока остался.

— Не суетись. Шампанское, наверное, все равно дерьмовое.

— Так ты все еще работаешь в юрфирме?

Сет немного смутился.

— Это мой единственный постоянный заработок.

— Ясное дело.

— Честное слово, чувак, я работаю по минимуму. Ровно столько, чтобы Шапиро отстал — факсы, копии, Интернет-поиск, все такое, — а в остальное время лажу по сети.

— Круто.

— Я получаю баксов двадцать в час за то, что играю в веб-игры, жгу сидюки и делаю вид, что работаю.

— Здорово, — сказал я. — Неплохо устроился. — А сам подумал: ну и ерунда...

— Точно.

У меня все-таки вырвалось:

— И кого ты больше обманываешь: их или себя?

Сет странно на меня посмотрел:

— Ты о чем?

— Ну, болтаешься на работе как дерьмо в проруби, филонишь — ты себя хоть раз спросил, зачем все это? Какой смысл?

Сет зло сощурился:

— Тебя какая муха укусила?

— В жизни наступает момент, когда нужно брать на себя ответственность, понимаешь?

Он помолчал.

— Ладно. Слушай, не хочешь отсюда смыться, сходить куда-нибудь? У тебя все как у больших, у меня аж крапивница началась.

— Конечно! — Я подумал, не вызвать ли повара, чтобы добить его, но вовремя остановился. Сет бы мне этого точно не простил. Я позвонил вниз и попросил подать машину.

Когда мы спустились, «порше» уже стоял перед входом.

— Твой? — выдохнул Сет. — Не может быть!

— Может, — ответил я.

С Сета наконец слетела маска безразличия.

— Да эта детка сто кусков стоит!

— Меньше. Гораздо. И вообще ее предоставляет компания.

Сет медленно подошел к «порше», в благоговении, как обезьяны к монолиту в фильме «Космическая одиссея 2001 года», и погладил блестящую базальтовую дверцу.

— Все, чувак, колись. Что у тебя за махинации?

— Это не махинации, — начал оправдываться я, залезая в машину. — Оно как бы само получилось.

— Хватит брехать! Ты со мной говоришь, с Сетом. Помнишь такого? Ты наркотики продаешь или что? Бери и меня в долю.

Я глухо рассмеялся. Мы с ревом тронулись с места, и я заметил припаркованную рядом машину дурацкого вида: явно Сета. На облезлой крыше торчала огромная сине-серебряно-красная банка «Ред булл». Позорище.

— Твое чудо?

— Ага. Круто, да? — В голосе Сета особой радости не чувствовалось.

— Ничего, — ответил я и подумал: «Смех какой-то».

— Знаешь, сколько она мне стоила? Нисколько. Катаюсь за так.

— Хорошо устроился!

Сет откинулся на обитое мягкой кожей сиденье.

— Ни хрена себе фонтан... — Он глубоко вдохнул запах новой машины. — Чувак, это круто. Знаешь, я тоже так хочу. Махнемся не глядя?

39

О встрече с доктором Джудит Болтон в головном офисе «Уайатта» не было и речи: меня могли заметить. Но теперь, когда я вышел на большую охоту, нужно было натаскать «крота» поосновательнее. Уайатт настаивал, а я и не сопротивлялся.

Итак, я встретился с Джудит в «Марриотте» в следующую субботу, в номере для деловых свиданий. Из письма я знал, куда идти. Джудит была уже там и успела подключить ноутбук к видеомонитору. Странно, что эта дама до сих пор заставляла меня нервничать. Между прочим, по дороге я заехал и снова постригся за сто долларов, да и одет был прилично, не в то шмотье, какое обычно носил по выходным.

Я, оказывается, забыл, какая Джудит яркая — льдисто-голубые глаза, медно-красные волосы, блестящие красные губы и ногти — и какая жесткая. Я крепко пожал ей руку.

— Ты вовремя, — улыбнулась она.

Я пожал плечами, усмехнулся, показывая, что шутку понял, но мне не смешно.

— Хорошо выглядишь. Жизнь успешного человека тебе идет.

Мы сели за роскошный стол, который лучше смотрелся бы в столовой — моей, например, — и она спросила, как дела. Я рассказал обо всем, хорошем и плохом, включая Чеда и Нору.

— Без врагов не бывает, — сказала Джудит. — Этого следует ожидать. Но они опасны. Ты бросил в лесу горящую сигарету, и, если ее не погасишь, возможно, придется тушить пожар.

— А как ее погасить?

— Об этом позже. Сейчас нас интересует Джок Годдард. Даже если ты больше ничего из нашей встречи не вынесешь, запомни главное: он патологически честен.

Я не мог не улыбнуться. Слышать такое от главной советницы Ника Уайатта, который, наверное, врет даже на приеме у уролога!

В глазах Джудит блеснуло раздражение, и она наклонилась ко мне.

— Я не шучу. Он выделил тебя не просто потому, что оценил твой ум, твои идеи — которые, конечно, совсем не твои, — а потому, что ему импонирует твоя честность. Ты говоришь что думаешь. Ему это нравится.

— И это патология?

— Честность — это его фетиш. Чем ты откровеннее, чем меньше выбираешь слова, тем больше получаешь очков. — Интересно, не смешно ли самой Джудит советовать мне такое: дурачить Джока Годдарда, притворяясь честным? Стопроцентная синтетическая честность, ни грамма натуральных волокон. — Если он заметит обман или подхалимаж, то быстро к тебе остынет. А раз потеряв доверие Джока, ты вряд ли его вернешь.

— Ясно, — нетерпеливо вставил я. — Значит, теперь никакого обмана.

— Милый, ты на какой планете живешь? — оборвала меня Джудит. — Мы не можем его не обманывать. Это же элементарные основы карьеризма! Ты будешь его дурачить, только очень-очень хитро. Ничего очевидного, ничего такого, что он бы унюхал. Годдард чует ложь, как собаки чуют страх. Поэтому тебе нужно казаться абсолютно искренним. Сообщай ему плохие новости, которые другие пытаются приукрасить. Принеси план, который ему понравится, и сам укажи на недостатки. Честность — очень редкий товар в наше время. Как только научишься ее подделывать, считай, что ты в дамках.

— Всю жизнь мечтал, — сухо ответил я.

Джудит не удостоила меня вниманием.

— Люди всегда говорят, что не любят подхалимов, но на самом деле подавляющее большинство начальников обожают подхалимаж, даже когда понимают, что к ним подлизываются. Подхалимаж укрепляет их хрупкое эго, подпитывает чувство собственной важности. Другое дело — Джок Годдард. Ему это не нужно. Поверь мне, он уже достаточно высокого мнения о себе. Его не ослепляет тщеславие. Он не Муссолини, который стремился окружить себя подпевалами. — У меня чесался язык спросить: «Точно как один наш общий знакомый?» — Посмотри, кого он собирает вокруг: умных, сообразительных людей, которые способны быть резкими и откровенными.

Я кивнул:

— То есть он не любит лести.

— Нет, я этого не говорила! Все любят лесть. Но она должна казаться ему правдой. Маленькая притча: однажды Наполеон отправился на охоту в Булонский лес с Талейраном, который хотел произвести на великого полководца впечатление. Лес кишел кроликами, Наполеон убил полсотни и очень радовался. К сожалению, позже он узнал, что кролики были не дикие, а специально купленные слугами Талейрана на рынке, и пришел в ярость. С тех пор Наполеон никогда не доверял Талейрану.

— Пригодится на случай, если Годдард пригласит меня поохотиться на кроликов.

— Мораль в том, — заявила Джудит, — что льстить нужно уметь.

— Ну, я не с кроликами, Джудит. Я скорее с волками.

— А много ты о волках знаешь?

— Кое-что.

— У них все откровеннее, чем у людей. Да, есть самец-альфа, конечно, однако нам интересно другое: иерархия постоянно проверяется. Она очень нестабильна. Иногда самец-альфа бросает свежий кусок мяса на землю перед остальными, отходит на пару шагов и просто наблюдает. Это открытый вызов остальным: мол, попробуйте только понюхать!

— А кто понюхает, становится обедом.

— Неверно. Обычно альфе достаточно злобного взгляда. Или угрожающей позы. Поднять хвост и уши, рыкнуть, показаться больше и злее. А если драки не избежать, альфа будет нападать на наименее уязвимые части тела нарушителя. Он не собирается наносить увечья члену собственной стаи, а уж тем более убивать. Видишь ли, альфа не может жить без других волков. Волки — небольшие животные, которые в одиночку не завалят ни лося, ни оленя, ни карибу. Так что запомни: они постоянно друг друга проверяют.

— То есть так будет и со мной. — Эх, не на того я учился. Надо было ветеринарные курсы оканчивать.

Она искоса посмотрела на меня.

— У людей это не так очевидно, Адам. И все же генеральный директор, как вожак волчьей стаи, хочет, чтобы его команда была сильной. Поэтому демонстрация агрессии иногда приемлема: это признак выносливости, силы, жизнеспособности стаи. Вот почему так важна честность и продуманная прямота. Когда ты льстишь, делай это тонко и неявно, и пусть Годдард думает, что всегда услышит от тебя правду без прикрас. Джок Годдард в отличие от многих других начальников прекрасно понимает: если он хочет быть в курсе того, что происходит в компании, такие помощники необходимы. А если он не в курсе, грош ему цена.

И еще одно. В любых отношениях между ментором и протеже есть что-то от отца и сына, но в нашем случае это выражено еще ярче. Скорее всего ты напоминаешь ему сына, Элайджу.

Годдард действительно так меня называл.

— Мой ровесник?

— Был бы ровесником. Он погиб года два назад, когда ему был двадцать один. Некоторые думают, что после трагедии Годдард очень изменился, даже сдал. Возможно, ты начнешь идеализировать Годдарда, видеть в нем отца, которого хотел бы иметь. Но и он будет видеть в тебе сына, которого потерял. Помни об этом, может пригодиться. И будь осторожнее: иногда он будет к тебе слишком мягок, а иногда — неоправданно требователен.

Джудит нажала на пару клавиш ноутбука.

— А теперь — внимание. Мы посмотрим несколько интервью, которые Годдарддал на телевидении, — одно из «Уолл-стрит уик» с Луисом Рукейзером, несколько на Си-эн-би-си, и еще одно — с Кейти Курик на «Тудэй шоу».

На экране застыло видеоизображение Джока Годдарда — гораздо моложе, но такое же лукавое. Джудит повернулась ко мне.

— Адам, тебе предоставляется экстраординарная возможность. В то же время ситуация осложняется. Теперь тебе будет сложнее передвигаться по компании незамеченным и тусоваться с рядовыми сотрудниками. Парадоксально, однако твоя задача крайне осложнилась. Придется пользоваться всем, что у тебя есть. А сегодня я хочу, чтобы ты выучил Годдарда вдоль и поперек, ясно?

— Ясно.

— Отлично, — сказала она и холодно улыбнулась. — Я знаю, что ясно. — Джудит понизила голос почти до шепота: — Адам, я должна тебя предупредить, ради твоего же блага, — у Ника кончается терпение. Ты сколько недель в «Трионе»? А по секретным проектам до сих пор ничего не принес.

— Так ведь есть же предел... — начал я.

— Адам, — тихо, но угрожающе оборвала Джудит, — с этим человеком шутки плохи.

40

Алана Дженнигс жила в многоэтажке из красного кирпича неподалеку от головного офиса «Триона». Я сразу же узнал ее дом, потому что видел его на фотографии.

Вы замечали: когда начинаешь встречаться с девушкой, обращаешь внимание на то, что с ней связано — где она живет, как одевается, какие любит духи, — и все кажется таким новым, необычным? Ну а у меня получилось наоборот: я знал об Алане больше, чем некоторые мужья — о собственных женах, хотя провел с ней всего час или два.

Я подъехал к дому Аланы на «порше» (разве классные тачки придумали не для того, чтобы производить впечатление на девушек?), поднялся по ступенькам и позвонил. Голос из динамика прощебетал: «Спускаюсь!»

Алана вышла из подъезда в белой крестьянской блузке с вышивкой, черных леггинсах и с крошечной черной сумочкой на плече. Она заколола волосы, темные очки не надела. «Интересно, — подумал я, — носят ли крестьянские блузки крестьяне? И есть ли крестьяне в наше время? А если да, то осознают ли они себя именно крестьянами?» Алана выглядела ошеломляюще. И пахла замечательно, лучше, чем большинство девушек, с которыми я обычно встречался. Цветочный аромат под названием «Флориссимо». Я вспомнил: она покупает его в «Хаус оф Крид» каждый раз, когда бывает в Париже.

— Привет, — сказал я.

— Привет, Адам!

На губах Аланы блестела ярко-красная помада.

— Вот моя машина, — произнеся нарочито небрежно, стоя перед своим новеньким железным конем. Думаю, Алана заметила и автомобиль, и мой костюм от Зенья, и черную тенниску с открытым воротом, и пятитысячедолларовые итальянские часы — и решила, что я любитель внешних эффектов. Алана в крестьянской блузке, я — в прикиде от Зенья. Прелестно: она притворяется бедной, я — богатым. Боюсь, что я перестарался.

Я открыл перед Аланой дверцу (сиденье я предусмотрительно отодвинул, чтобы было просторнее). Внутри стоял сильный аромат новой кожи. Слева на задней части машины осталась наклейка со стоянки «Триона». Сидя в салоне, Алана ее, конечно, не увидит, но когда мы выйдем, должна обратить внимание. Так и лучше: ведь рано или поздно она все-таки узнает, что я работаю в «Трионе», причем на ее старом месте. Странное совпадение — мы ведь познакомились не на работе, — и чем скорее это всплывет, тем лучше. Я даже заготовил глупейшую фразу: «Да ты шутишь! Неужели? Я тоже! Поразительно!»

Мы ехали в ее любимый тайский ресторан. Через какое-то время в салоне наступило неловкое молчание. Алана бросила взгляд на спидометр.

— Здесь поосторожнее. Ловушка. Копы стоят и ждут, когда ты превысишь скорость.

Я улыбнулся, кивнул и вдруг вспомнил строку из одного из ее любимых фильмов-нуар, «Двойная страховка», который позавчера взял напрокат.

— С какой скоростью я ехал, мэм? — спросил я голосом Фреда Макмюррея.

Алана мгновенно все поняла. Умница. Она широко улыбнулась и подхватила:

— Думаю, девяносто миль в час. — Она прекрасно сымитировала голос роковой женщины, Барбары Стэнвик.

— Может, слезете с мотоцикла и выпишете мне штраф?

— Может, на первый раз сделать вам предупреждение? — ответила Алана, и в ее глазах заплясал озорной огонек.

Я запнулся всего на пару секунд, но все-таки вспомнил:

— А если предупреждение не сработает?

— А если я стукну вас по рукам?

Я улыбнулся. У нее здорово получалось.

— А если я зарыдаю и положу голову вам на плечо?

— А не воспользоваться ли вам плечом моего мужа?

— Все, хватит! — сказал я. — Конец сцены. Снято.

Алана радостно засмеялась.

— Откуда ты это знаешь?

— Убил много времени на просмотр старого черно-белого кино.

— Я тоже! А «Двойная страховка», наверное, мой самый любимый фильм.

— Мой тоже. И еще «Бульвар Сансет». — Это тоже из ее досье.

— Точно! «Я большой! Просто кинематограф измельчал».

Пора заканчивать игру, пока я не прокололся: мой запас цитат из фильмов-нуар почти закончился. Я перевел разговор на теннис. Когда остановился перед рестораном, глаза Аланы снова засияли:

— Ты знаешь об этом ресторанчике? Он же самый лучший!

— Не просто самый лучший — единственный.

Здесь машину тоже парковали служащие. Я скрепя сердце отдал ключи от своего новенького «порше» восемнадцатилетнему пареньку, который наверняка захочет прокатиться, если не будет посетителей. Алана так и не заметила трионовской наклейки. Скоро придется заводить разговор о работе. Лучше поднять тему самому, чем ждать, пока это сделает она.

Какое-то время свидание шло как по маслу. После «Двойной страховки» Алана, похоже, расслабилась, почувствовала, что мы родственные души. А я ведь и Ани Ди Франко слушаю — чего желать еще? Ну, может, немного глубины — женщинам, по-моему, всегда нравится в парнях глубина или хотя бы легкая задумчивость. Впрочем, уж чего-чего, а этого мне не занимать.

Мы заказали салат из зеленой папайи и вегетарианские фаршированные блинчики. Я подумал, не назваться ли вегетарианцем, но решил, что вряд ли смогу долго поддерживать репутацию. Поэтому заказал курицу масаман с карри. Алана выбрала вегетарианский карри без кокосового молока — между прочим, я вспомнил, что у нее аллергия на креветки. Мы оба взяли тайское пиво.

От тенниса мы перешли к «Клубу мяча и ракетки». Я поспешил увести разговор в сторону. Не хотелось, чтобы Алана спросила, почему я появился там именно в тот день. Поговорили о гольфе, а потом — об отпуске и летних каникулах. Быстро обнаружилось, что мы из разных слоев общества, хотя меня это не смущало. Алана ведь не собиралась выходить за меня замуж или представлять отцу! Да и не хотелось сочинять легенду про свою семью, уж слишком много мороки. Зачем? Я вроде и так ей нравился. Зато я рассказал Алане, как работал в теннисном клубе и на бензоколонке, причем в ночную смену. Возможно, ей даже стало немного неловко. Она приврала, когда заявила, будто родители заставляли ее часть лета выполнять всякую мелкую работу «в компании, где работает мой папа», и не упомянула, что он генеральный директор. Невинная ложь. Кстати, в компании отца она никогда не работала. Алана проводила лето в пансионатах в Вайоминге, на сафари в Танзании, в Париже в оплаченной папой квартире, а если и работала, то в музее Пегги Гуггенхайм в Венеции, на берегу Большого канала. Эта девушка не качала бензин.

Когда разговор зашел о компании, где «работает» отец Аланы, я напрягся: сейчас прозвучит неотвратимый вопрос «А где работаешь ты?». Однако случилось это гораздо позже и в неожиданно шутливой форме. Алана вздохнула:

— Ну, наверное, теперь надо спросить, кто где работает, да?

— Ну...

— Чтобы потом долго и нудно рассказывать о своей профессии. Я занимаюсь компьютерными технологиями. Достаточно? А ты... Стой, я знаю, не говори!

У меня свело мышцы живота.

— Ты разводишь кур.

Я рассмеялся:

— Как ты догадалась?

— Точно! Разводишь кур, водишь «порше» и носишь костюмы от Фенди.

— Вообще-то от Зенья.

— Не важно. Извини, ты же парень и, наверное, хочешь говорить только о работе.

— Вообще-то нет. — Я скромно добавил: — Предпочитаю жить настоящим моментом, повышая свое самосознание. Знаешь, есть такой буддийский монах, он из Вьетнама, но живет во Франции, Тич Нат Нанх. Так вот он говорит...

— О боги! — воскликнула Алана. — Невероятно! Неужели ты знаешь Тич Нат Нанха?

Честно говоря, я не читал ни одной его книги, но, увидев, сколько из них Алана заказала в «Амазоне», не поленился зайти на пару буддийских сайтов.

— Конечно, — отозвался я таким тоном, будто любой уважающий себя человек знаком с полным собранием его сочинений. — «Чудеса не в том, чтобы ходить по воде, а в том, чтобы ходить по зеленой земле». Надеюсь, я ничего не перепутал.

Вдруг в кармане моего пиджака зазвонил мобильник. Я извинился, достал его и посмотрел, какой номер.

— Секунду! — Я нажал на прием.

— Адам, — раздался бас Антуана, — скорее приезжай! С твоим отцом плохо.

41

Ужин мы так и не доели. Я отвез Алану домой, тысячу раз извинившись. Она повела себя очень понимающе и даже вызвалась поехать в больницу со мной, но я не хотел знакомить ее с отцом. По крайней мере не сейчас — это могло бы все испортить.

Высадив Алану, я рванул вперед на восьмидесяти милях в час и добрался до больницы за пятнадцать минут. К счастью, меня не остановили за превышение. Ворвался в реанимацию совсем не в себе — взъерошенный, напуганный, с резко сузившимся полем зрения. Я думал только об одном: успеть его увидеть, до того как он умрет. Пока ждал очереди у регистратуры, мне казалось, что отец уже умирает и я так и не смогу с ним попрощаться. Я почти выкрикнул его фамилию дежурной медсестре и, услышав ответ, со всех ног бросился туда. В голове крутилось: если бы он умер, сестра бы сказала, значит, он еще живой.

Сначала я увидел Антуана. Он стоял перед зелеными шторами. Лицо его было почему-то исцарапано, в крови и казалось испуганным.

— Что случилось? — крикнул я. — Где он?

Антуан указал на шторы, за которыми слышались голоса.

— Ему ни с того ни с сего стало трудно дышать. Потом лицо потемнело, почти посинело. Пальцы тоже. Вот тогда я и вызвал «скорую». — Антуан как будто оправдывался.

— Он?..

— Все нормально. Старый доходяга, а живучий...

— Это он так тебя разукрасил? — спросил я, имея в виду его лицо.

Антуан кивнул, глуповато улыбаясь.

— Он не хотел идти в «скорую». Кричал, что все в норме. Я битых полчаса с ним дрался. Надо было сразу в охапку и в машину. Надеюсь, я не слишком затянул.

Ко мне подошел невысокий темнокожий молодой мужчина в зеленой медицинской форме.

— Вы сын?

— Да, — ответил я.

— Я доктор Пейтел, — представился мужчина. Он выглядел моим ровесником: наверное, еще в ординатуре или интернатуре.

— А... Здравствуйте. — Я сделал паузу. — Э-э... Он выкарабкается?

— Похоже на то. Ваш отец простудился. К сожалению, у него нет респираторных резервов. В такой ситуации даже легкая простуда очень опасна.

— Его можно увидеть?

— Конечно, — сказал доктор Пейтел, отдергивая шторы. Сестра подсоединяла к руке отца капельницу. На рту и носу у него была прозрачная пластмассовая маска, ион смотрел на меня. Внешне отец казался таким же, только как будто усох, и лицо бледнее обычного. Рядом работало несколько мониторов.

Отец поднял руку и стянул маску с лица.

— Надо же, сколько шума, — сказал он. Голос прозвучал слабо.

— Как самочувствие, мистер Кэссиди? — спросил доктор Пейтел.

— Замечательное, — едко ответил отец. — А разве не видно?

— По-моему, лучше, чем у того, кто о вас заботится.

Антуан как раз подошел к нам.

Отец виновато пробормотал:

— А, вот вы про что. Извини, что так получилось, Антуан.

Антуан, который наверняка знал, что более пространного извинения от отца не дождется, с облегчением улыбнулся:

— Это мне урок. В следующий раз буду отвечать ударом на удар.

Отец улыбнулся, как чемпион-тяжеловес.

— Этот человек спас вам жизнь, — сказал доктор Пейтел.

— Да неужели? — съязвил папаня.

— Именно так.

Отец шевельнул головой, поворачиваясь к Антуану.

— И с какой стати?

— Не хотел терять работу, — парировал тот.

Доктор Пейтел тихо сказал:

— У него хороший рентген — для его состояния, и лейкоциты восемь-пять, что тоже нормально. Ему грозила дыхательная недостаточность, но сейчас состояние вроде бы стабилизировалось. Мы начали колоть антибиотики и стероиды внутривенно, а также кислород.

— Кислород в маске? — спросил я. — Или что там?

— В распылителе. Альбутерал и атровент, бронхорасширяющие. — Он наклонился над отцом и вернул маску на место. — Вы настоящий борец, мистер Кэссиди.

Отец только моргнул.

— Слабо сказано! — хрипло рассмеялся Антуан.

— Мы ненадолго отойдем. — Доктор Пейтел задернул штору и отвел меня в сторону. Антуан остался с отцом. — Он еще курит? — строго спросил врач.

Я пожал плечами.

— На пальцах никотиновые пятна. Это, знаете ли, большая глупость.

— Знаю.

— Точнее, самоубийство.

— Он все равно умирает.

— Но это ускоряет процесс.

— А если он сам так хочет? — сказал я.

42

Так и получилось, что мой первый день работы на Годдарда начался с бессонной ночи.

Из больницы я вернулся домой в четыре утра. Сначала хотел часок поспать, однако передумал: обязательно просплю. Не стоит вступать в новую должность с опозданием. Поэтому я сходил в душ, побрился и немного посидел в Интернете, почитал последние новости о конкурентах «Триона» на News.com и Slashdot. Ближе к выходу надел тонкий черный свитер (максимально близкий к фирменным водолазкам Джока Годдарда), брюки хаки и коричневый пиджак в «куриную лапку» — один из немногих «неформальных» нарядов, подобранных для меня экзотической помощницей Уайатта. Теперь я был похож на настоящего члена годдардозской «могучей кучки». Потом позвонил вниз и попросил подогнать «порше».

Швейцар, который дежурил рано утром и вечером, когда я чаще всего приходил и уходил, был латиноамериканцем лет сорока пяти по имени Карлос Авила. У него оказался странный сдавленный голос, будто он проглотил острый предмет и тот застрял в горле. Он мне симпатизировал — думаю, оттого, что я не игнорировал его, как остальные жильцы.

— Что, работа до седьмого пота, Карлос? — спросил я, проходя мимо. Обычно он задавал мне этот вопрос, когда я поздним вечером возвращался домой, выжатый как лимон.

— Спустя рукава, мистер Кэссиди, — сказал он с ухмылкой и отвернулся к телевизору.

Я остановил машину в паре кварталов от кафетерия, который как раз открылся, и заказал тройной гранд-латте. Пока жертва пирсинга и будущий король гранжа нагревал полчашки двухпроцентного молока, я взял почитать «Уолл-стрит джорнал», и мой желудок сжался.

На первой странице была статья о «Трионе». Точнее, о «Тревогах „Триона“». С нечетким снимком Годдарда, неправдоподобно веселого, даже неадекватного. Один из подзаголовков гласил: «Сочтены ли дни основателя „Триона“ Огастина Годдарда?» Мне пришлось прочитать это дважды: голова никак не включалась. Да когда уже гранж-бой справится со своей непосильной задачей?

Статью написал Уильям Балкли, штатный корреспондент «Джорнал». Он нападал на Годдарда едко, умно и был неплохо осведомлен. В статье говорилось, что цены на акции «Триона» падают, продукты устарели, компания («которую мы привыкли считать ведущим производителем потребительской электроники») катится под откос, а Джок Годдард хлопает ушами и потерял к своему детищу всякий интерес. Целый пассаж был посвящен «давней традиции», согласно которой основателей хай-тековских компаний смещали, когда компания достигала определенного размера. Журналист спрашивал: тот ли Годдард человек, чтобы управлять корпорацией после бурного роста, а не только во время него? Много было сказано о филантропии Годдарда, о его хобби — собирать и восстанавливать автомобили, о том, как он сам реставрировал шикарный «бьюик роудмастер» 1949 года выпуска. В конце автор резюмировал: Годдарда очень скоро спишут со счетов.

«Просто замечательно, — подумал я. — Если Годдарда заставят уйти, угадайте, чья голова покатится следом?»

Стоп! Я работаю не на Годдарда. Он мой объект, а настоящий хозяин — Ник Уайатт. Я так переволновался за все это время, что совсем потерял ориентацию.

Наконец гранж-бой вручил мне пластмассовую чашку с кофе. Я всыпал два пакетика сахара, сделал большой глоток и чуть не ошпарился. Решил подождать, накрыл чашку крышкой и сел за стол, чтобы дочитать статью. Журналист, похоже, имел в «Трионе» осведомителей. Кто-то под Годдарда копает.

По дороге на работу я поставил было Ани Ди Франко — купил компакт специально, чтобы побольше узнать об Алане, ко через десять минут выключил. Полный отстой. Некоторые композиции — вообще сплошная болтовня. Уж лучше тогда «Джэй-Зед» или Эминем. Нет, благодарю покорно.

Я вспомнил о статье из «Джорнал» и решил заготовить ответ на случай, если кто-то спросит. Сказать, что это деза, которую запустили гадкие конкуренты? Или что автор упустил из виду реальные факты? (Интересно, какие?) Или что он поднял вопросы, которые требуют обсуждения? Пожалуй, выберу последний вариант. Не важно, насколько обвинения справедливы: главное, как ним отнесутся акционеры. «Уолл-стрит джорнал» читают практически все, и реагировать на статью надо по-любому.

Хотелось бы знать, что это за враги? И правда ли у Годдарда проблемы, и я сел на тонущий корабль? Точнее, не посадил ли меня на тонущий корабль Ник Уайатт? Я усмехнулся: конечно, Годдард потерял нюх. Ведь он взял на работу меня!

Я поднес ко рту кофе, но оказалось, что крышка закрыта неплотно, и теплая бурая жидкость выплеснулась на колени. Теперь брюки выглядели так, словно у меня была авария. Очень кстати, в первый-то день.

Я и не знал, что это только цветочки.

43

По пути из уборной, где я долго вытирал пролитый кофе, но ничего не мог сделать с мокрыми и помятыми брюками, я прошел мимо маленького газетного киоска в вестибюле крыла "А". Там продавались районные газеты, «Ю-Эс-Эй тудэй», «Нью-Йорк таймс», «Файнэншл таймс» на розоватой бумаге и «Уолл-стрит джорнал». Обычно внушительная стопка последних изрядно уменьшилась, хотя было только семь утра. Очевидно, статью уже читал весь «Трион». В каждом почтовом ящике наверняка висели электронные копии с сайта.

Я поздоровался с «секретарем приемной» и поехал на седьмой этаж.

Главный администратор Годдарда, Фло, заранее сообщила, где мой новый офис. Да, именно офис, а не кубик: такого же размера, как у Джока Годдарда (и, если уж на то пошло, у Норы и Тома Лундгрена). Я прошел по коридору мимо офиса Годдарда, где еще было темно, как и на всем этаже. Почти на всем.

Перед моим офисом за столом сидела моя «ассистент-администратор», Джослин Чанг, американка китайского происхождения, в безупречном синем костюме. На вид ей было лет сорок. У Джослин были идеально выгнутые брови, короткие черные волосы и крошечные губы бантиком, покрытые блестящей персиковой помадой. Она с высокомерным видом наклеивала ярлычки на сортировщик писем. Увидев меня, Чанг поджала губы и протянула руку:

— Вы, должно быть, мистер Кэссиди.

— Адам, — сказал я. Стоп, не испортил ли я этим все дело? С другой стороны, держать официальную дистанцию было бы совсем глупо. Во-первых, даже генерального директора все называли Джоком. Во-вторых, я годился Джослин в сыновья.

— Я Джослин, — ответила она с неожиданным бостонским акцентом. — Рада познакомиться.

— Я тоже. Фло говорит, вы здесь целую вечность. Это замечательно. — Прокол. Женщинам такое не говорят.

— Пятнадцать лет, — настороженно произнесла Джослин. — Последние три года я работала с Майклом Гилмором, вашим предшественником. Пару недель назад его перевели, и я ждала назначения.

— Пятнадцать лет! Прекрасно! Мне очень понадобится ваша помощь.

Она кивнула, не улыбаясь, и вдруг заметила у меня под мышкой «Джорнал».

— Вы же не станете говорить об этом мистеру Годдарду?

— Вообще-то я хотел, чтобы вы вставили статью в рамку. Подарим ему, пусть повесит у себя в офисе.

Джослин долго с ужасом на меня смотрела и наконец нерешительно улыбнулась.

— Это шутка, — сказала она. — Да?

— Да, шутка.

— Простите. Мистер Гилмор не отличался чувством юмора.

— Ничего страшного. Я тоже им не отличаюсь.

Она кивнула, не зная, как реагировать.

— Очень хорошо... — Джослин посмотрела на часы. — В семь тридцать собрание у мистера Годдарда.

— Он еще не пришел.

Джослин снова посмотрела на часы.

— Придет. Уже должен быть. Босс очень пунктуален. Постойте! — Она вручила мне документ страниц на сто, в красивом переплете из синего кожзаменителя с надписью «Бейн и компания». — Фло сказала, что мистер Годдард хочет, чтобы вы прочитали это до собрания.

— Оно через две с половиной минуты!

Джослин пожала плечами.

* * *

Первое испытание? До собрания я не успел бы прочитать и страницы этой белиберды, а опаздывать я точно не собирался. «Бейн и компания» — дорогая консалтинговая фирма, которая набирает парней моего возраста с таким же багажом знаний, если не меньше, и превращает их в слюнявых идиотов. Их заставляют ходить по компаниям, писать отчеты и за свои так называемые консультации выставлять счета на сотни тысяч долларов. На папке была пометка: «„Трион“; совершенно секретно». Я быстро пролистал пару страниц, и в глаза сразу бросились модные словечки: «рационализированный подход к управлению», «конкурентное преимущество», «оценка производственных операций», «неэффективность затрат», «отрицательный эффект масштаба», «минимизация экономически невыгодной деятельности»... Чтобы понять, к чему это, читать было не нужно.

Сокращение. Сезон охоты на обитателей кубиков открывается.

Клево. Добро пожаловать в высший эшелон.

44

Фло пригласила меня внутрь. За круглым столом в заднем офисе сидел Годдард с Полом Камилетти и еще одним человеком: на вид лет шестьдесят, лысоватый, с седой челкой, старомодный серый костюм в шотландскую клетку, дешевые рубашка и галстук, на правой руке большая печатка. Я узнал его: Джим Колвин, главный инженер «Триона».

Задний офис не отличался по размерам от главного — три на три метра, — и четверым за столом было тесновато. Почему бы таким большим начальникам не собраться в каком-нибудь конференц-зале? Я поздоровался, нервно улыбнулся, сел на стул рядом с Годдардом, положил на стол папку «Бейн» и поставил чашку кофе, предложенную Фло. Потом достал блокнот с желтыми листочками, ручку и приготовился записывать. Годдард и Камилетти были в рубашках, без пиджаков — и не в черных водолазках. На шее у Годдарда висели очки в черной оправе. Сегодня он казался еще более старым и усталым, чем во время нашей последней встречи. На столе лежало несколько копий статей из «Уолл-стрит джорнал», одна размечена желтым и зеленым маркерами.

Когда я сел, Камилетти нахмурился:

— Это кто? — Не очень-то гостеприимно.

— Помнишь мистера Кэссиди?

— Нет.

— С собрания группы «Маэстро». Это он сказал про военных.

— А, ваш новый ассистент... — сухо сказал Камилетти. — Все понятно. Добро пожаловать в центр ремонтно-восстановительных работ, Кэссиди.

— Джим, это Адам Кэссиди, — представил меня Годдард. — Адам, это Джим Колвин, наш главный инженер.

Колвин кивнул:

— Очень приятно.

— Мы как раз говорили об этой чертовой статье из «Джорнал», — сказал Годдард, — и о том, как теперь быть.

— Ну, — напыжился я, — это всего лишь газетная статья. Через пару дней все о ней забудут.

— Черта с два! — рявкнул Камилетти и уставился на меня такими страшными глазами, что я чуть не превратился в камень. — Статья в «Джорнал»! На первой странице. «Джорнал» читают все: члены правления, институционные инвесторы, аналитики. Это катастрофа!

— Да, хорошего мало, — признал я и зарекся выступать. Годдард шумно выдохнул.

— Сейчас главное — не перекрутить мяч, — сказал Колвин. — Не показать, что мы испугались. — «Перекрутить мяч» — интересное выражение. Значит, он или спортсмен, или болельщик.

— Соберем начальников отделов инвестиций и корпоративных коммуникаций и напишем письмо главному редактору, — предложил Камилетти.

— Да черт с ним, с «Джорнал»! — оборвал его Годдард. — Надо предложить эксклюзивное интервью «Нью-Йорк таймс». Скажем, что поднимем вопросы, которые беспокоят всю отрасль. Они клюнут.

— Можно и так, — сказал Камилетти. — Но никаких громких протестов. Не хватало, чтобы «Джорнал» написал ответную статью и поднял еще больше шума.

— У меня создалось впечатление, что репортер «Джорнал» получил информацию изнутри, — вставил я, забыв, что решил держать рот на замке. — Мы знаем, кто это мог бы быть?

— Пару дней назад мне приходила голосовая почта, но я был в отъезде, — сказал Годдард. — Вот он и написал, что до меня «не достучаться».

— Наверное, он и мне звонил... Впрочем, не знаю, могу проверить почту. Только я ему точно не перезванивал, — добавил Камилетти.

— Едва ли кто-то из наших сознательно пошел бы на такое, — сказал Годдард.

— Конкуренты, — отрубил Камилетти. — Например, «Уайатт».

На меня никто не взглянул. Знают ли помощники Годдарда, что я работал в «Уайатте»?

Камилетти продолжал:

— Он сплошь и рядом цитирует наших торговых посредников — «Бритиш Тел», «Водафон», «ДоКоМо», — якобы мобильные телефоны перестали продаваться. Собаки не едят собачий корм. Как репортер из Нью-Йорка вообще дозвонился до японского «ДоКоМо»? Тут не обошлось без «Моторолы», «Уайатта» или «Нокии».

— Как бы то ни было, — сказал Годдард, — дело сделано. Я не пиарщик, а директор. Подумаешь, глупая писулька! Исказили факты, приврали — что тут такого? Если не считать мрачного заголовка, ничего нового я не прочитал. Мы сводим дебет с кредитом каждый квартал. Уолл-стрит в нас души не чает. Прибыль еле ползет — Господи, так ведь вся отрасль страдает! Пустое ерничанье. Что ж, и на старуху бывает проруха.

— На какую старуху? — не понял Колвин.

— Додуматься же: якобы мы впервые за пятнадцать лет терпим убытки в квартале... — вздохнул Годдард.

Камилетти покачал головой и тихо сказал:

— Нет. Все куда хуже.

— О чем ты говоришь? — удивился Годдард. — Я только что приехал с совещания по сбыту в Японии, там все отлично!

— Мне пришел анонс статьи еще вчера вечером, — сказал Камилетти, — и я сразу написал финдиректорам в Европе и Азиатско-Тихоокеанском регионе, затребовав данные по внутренним доходам за неделю.

— И что? — спросил Годдард.

— Ковингтон из Брюсселя связался со мной час назад, Броди из Сингапура — ночью. Цифры выглядят паскудно. Стартовая продажа прошла удачно, а на рынке — полный провал. Эти регионы дают нам шестьдесят процентов дохода. Без них мы катимся под откос. Дело в том, Джок, что в этом квартале мы прогораем, и прогораем серьезно. Это самая настоящая катастрофа.

Годдард взглянул на меня.

— Адам, эта информация не должна дойти до чужих ушей, предупреждаю, ни слова...

— Конечно.

— У нас есть, — начал Годдард, запнулся, потом продолжил: — Господи, у нас же есть «Аврора»...

— Доходы от «Авроры» начнут поступать лишь через несколько кварталов, — сказал Камилетти. — А нам нужно выплыть сейчас. И вот что: когда эти цифры обнародуют, акции резко упадут, — продолжал он уже тише. — Прибыль за четвертый квартал снизится на двадцать пять процентов! Мы потеряем значительную сумму.

Камилетти сделал паузу и посмотрел на Годдарда.

— По моим подсчетам, убыток до выплаты налогов составит почти полмиллиарда долларов.

Годдард сморщился:

— Боже мой!

Камилетти продолжал:

— Как мне сообщили, инвестиционный банк в Бостоне уже собирается перевести нас из категории «повышенный вес» в «среднерыночный». Значит, наши акции перестанут покупать. А это до того, как все вышло наружу.

— Боже милостивый, — простонал Годдард, качая головой. — Так несправедливо, если подумать, что у нас в кармане!

— Вот почему нужно еще раз внимательно на это посмотреть, — сказал Камилетти, ткнув указательным пальцем в синюю папку.

Годдард забарабанил пальцами по своей копии. Я заметил, что у него опухшие суставы, а руки покрыты печеночными пятнами.

— Что ж, переплет красивый. Во сколько он нам обошелся?

— Вам лучше не знать, — сказал Камилетти.

— Лучше не знать, да? — Он покривился. — Пол, я пообещал людям, что никогда не буду этого делать. Я дал слово.

— Господи, Джок, если дело в вашем эго, в тщеславии...

— Дело в том, что я должен держать слово. Я хочу, чтобы мне верили.

— Что ж, не нужно было давать такие обещания. Никогда не говори «никогда». В любом случае вы говорили это в других экономических условиях. В доисторические времена. В мезозойскую эру! Когда «Трион» летел вверх будто сверхсветовая ракета. Мы — одна из немногих компаний отрасли, в которых еще не было сокращений.

— Адам, — Годдард повернулся ко мне, глядя поверх очков, — ты успел просмотреть весь этот бред?

Я покачал головой.

— Мне дали его только пару минут назад. Успел лишь пролистать.

— Я хочу, чтобы ты внимательно прочитал прогнозы по потребительской электронике. Страница восемьдесят с чем-то. Тебе это должно быть знакомо.

— Прямо сейчас? — спросил я.

— Прямо сейчас. И скажи мне, насколько они реальны.

— Джок, — вмешался Джим Колвин, — получить правдивую информацию от любого начальника отдела почти невозможно. Они защищают своих людей, свою территорию.

— Поэтому здесь Адам, — ответил Годдард. — У него нет своей территории.

Я лихорадочно листал отчет, делая вид, что понимаю.

— Пол, — сказал Годдард, — мы все это уже проходили. Ты собираешься сказать, что, если мы хотим остаться в спортивной форме, нам придется уволить восемь тысяч человек.

— Надо сохранять не форму, а платежеспособность. Десять тысяч.

— Ясно. Тогда скажи вот что: нигде в этом чертовом трактате не сказано, что компания, которая сокращает, или, если хочешь, оптимизирует штаты, в конечном счете выигрывает. Говорят всегда о сиюминутной выгоде. — Камилетти хотел что-то возразить, но Годдард продолжал: — Знаю, знаю, все так делают. Это условный рефлекс. Дела пошли плохо? Уволь пару человек. Выброси балласт. Увеличит ли это стоимость акций или долю рынка? Черт возьми, Пол, ты же знаешь не хуже меня — как только небо снова расчистится, мы опять возьмем их к себе. Стоит ли устраивать всю эту катавасию?

— Джок, — возразил Джим Колвин, — это то, что называется правилом «восемьдесят на двадцать» — двадцать процентов людей выполняют восемьдесят процентов работы. Мы просто срезаем лишний жир.

— Так называемый жир — преданные работники «Триона», — парировал Годдард. — Мы твердим им о лояльности и взаимном доверии. И это взаимное доверие? Они служат нам верой и правдой, а что делаем мы? Я вот что скажу: если пойти по этому пути, теряешь не только людей. Теряешь людское доверие. Если наши сотрудники выполнили свою часть договора, почему мы отказываемся от своей? Это просто подлость!

— Благодаря тебе, Джок, — сказал Колвин, — многие сотрудники «Триона» за десять лет сделали состояние.

Все это время я лихорадочно вчитывался в таблицы прогнозируемых доходов, пытаясь сравнить их с цифрами, которые видел ранее.

— Сейчас не время для благородства, Джок, — сказал Камилетти. — Мы не можем себе этого позволить.

— Нет, это не благородство, — ответил Годдард, продолжая барабанить по столу. — Я настроен крайне прагматично. Я не против с помощью сокращения избавиться от халявщиков, лентяев и нахлебников. Скатертью дорожка. Однако масштабные сокращения ухудшают рабочую дисциплину. Люди будут уходить в отпуска и на больничные или стоять вокруг водоохладителя и делиться последними сплетнями. Работа будет парализована. Выражаясь твоими словами, Пол, снизится продуктивность.

— Джок... — начал Колвин.

— У меня другое правило «восемьдесят на двадцать», — не унимался Годдард. — Если мы начнем сокращения, восемьдесят процентов оставшихся сотрудников смогут уделять работе не больше двадцати процентов внимания. Адам, что скажешь о прогнозах?

— Мистер Годдард...

— Я уволил последнего человека, который меня так назвал. Я улыбнулся:

— Джок. Скажу прямо: во многих цифрах я не разбираюсь и не стану делать огульных заявлений. Слишком это важный вопрос. Я знаком только с данными по «Маэстро» и вижу, что прогноз слишком оптимистичен. Если мы не договоримся с Пентагоном, эти цифры крайне завышены.

— Го есть мы можем оказаться в еще худшем положении, чем утверждают наши консультанты за сотню тысяч долларов.

— Да, сэр. По крайней мере судя по «Маэстро».

Годдард кивнул.

Камилетти сказал:

— Джок, позвольте мне привести конкретный пример. Мой отец был школьным учителем, понимаете? Он выучил на свою зарплату шестерых детей, только не спрашивайте меня как. Теперь и он, и моя мать живут на его скудные накопления, вложенные, между прочим, в акции «Триона», потому что я ему так посоветовал. Вложено у него, по нашим понятиям, совсем немного, но из этого он уже потерял двадцать шесть процентов. И потеряет еще больше. Что там «Фиделити»? Подавляющее большинство наших акционеров — простые люди вроде Тони Камилетти. Что мы скажем им?

У меня было сильное подозрение, что Камилетти все сочинил и на самом деле его отец-инвестор живет за красивым забором в Бока-Ратоне и играет в гольф, но у Годдарда заблестели глаза.

— Адам, — сказал Годдард, — ты ведь меня понимаешь, правда?

Я замер, как олень в свете фар. Я прекрасно понимал, чего ждет от меня Годдард. И все-таки покачал головой:

— Мне кажется, если вы не сделаете это сейчас, то через год, возможно, придется сокращать еще больше. Так что, боюсь, я согласен с мистером... с Полом.

Камилетти похлопал меня по плечу. Я немного отстранился: и так получается, что играю против собственного босса. Хорошенькое начало!

— Какие условия ты предлагаешь? — вздохнул Годдард.

Камилетти улыбнулся:

— Четыре недели выходного пособия.

— Независимо от того, сколько они у нас проработали? Нет. Две недели за каждый год, плюс еще две недели за каждый год свыше десяти.

— Это сумасшествие, Джок! В некоторых случаях нам придется выплачивать годовое содержание, а то и больше.

— Точно что содержание, — пробормотал Джим Колвин.

Годдард пожал плечами:

— Или мы сокращаем на этих условиях, или не сокращаем вообще. — Он печально посмотрел на меня. — Адам, если вы с Полом когда-нибудь пойдете в ресторан, не давайте ему выбирать вино. — Потом повернулся к своему финансовому директору: — Ты хочешь, чтобы сокращения вступили в силу с первого июня, так?

Камилетти осторожно кивнул.

— Мне помнится, — сказал Годдард, — что мы подписали годичный контракт с сотрудниками «Кейблсайн», компанией, которую мы приобрели в прошлом году, и он истекает тридцать первого мая. Разница всего в один день.

Камилетти пожал плечами.

— Пол, это почти тысяча работников, которые получат месячную зарплату плюс добавку за каждый год работы — если мы назначим сокращения на день раньше. Приличное выходное пособие.

— Квартал начинается первого июня.

— Я на такое не пойду. Извини. Назначай на тридцатое мая. Что касается тех работников, чьи опционы ниже ватерлинии, дадим им двенадцать месяцев, чтобы их закрыть. Я добровольно снижаю собственную зарплату — до доллара. А ты, Пол?

Камилетти нервно улыбнулся:

— У вас гораздо больше опционов, чем у меня.

— Мы сделаем это один раз, — сказал Годдард. — Один раз и по-хорошему. Второго сокращения не будет.

— Понял, — сказал Камилетти.

— Хорошо, — вздохнул Годдард. — Как я сам тебе говорил, нельзя останавливаться посреди переправы. Только скачала я хочу обсудить это со всеми менеджерами. Организуй собрание. Кроме того, я должен связаться с нашими инвестиционными банкирами. Если пойдут слухи — а я боюсь, что так и будет, — завтра, после закрытия торгов, пустим по внутренней сети мое выступление, которое я сейчас запишу. Одновременно приготовим публичное явление. До этого утечки информации не должно быть — это деморализует.

— Если хотите, объявлю я, — сказал Камилетти. — Это сохранит вашу репутацию.

Годдард сердито посмотрел на него.

— Я не собираюсь сваливать все на тебя! Ни в коем случае. Моя слава, мои фотографии на обложках — значит, и вина моя. Это по справедливости.

— Просто вы давали им обещание. Начнутся разговоры... Годдард бодро пожал плечами, хотя вид у него был совсем расстроенный.

— Наверное, теперь меня прозовут Годдард-бензопила или что-то в этом духе.

— По-моему, Джок-нейтрон звучит лучше, — сказал я, и Годдард впервые по-настоящему улыбнулся.

45

Я вышел из офиса Годдарда, сам не понимая, почему мне так не по себе.

Первое собрание прошло удачно, я даже не слишком опозорился. И к тому же я узнал важную секретную информацию, которая повлияет на судьбу многих людей...

Вот в чем дело: в душе я давно решил, что не расскажу об этом Уайатту и компании. Я не обязан доставлять им такие сведения: я же занимаюсь секретными проектами! В любом случае откуда им знать, что я что-то утаиваю? А о сокращении в «Трионе» могут услышать и по телевизору.

В задумчивости я вышел из лифта на третьем этаже, чтобы пообедать в столовой. Вдруг передо мной возникла знакомая фигура: в лифт зашел тощий высокий парень под тридцать с плохой стрижкой.

Увидев меня, он закричал:

— Привет, Адам!

Еще до того как я вспомнил его имя, внутри у меня все сжалось. Мой задний мозг животного уловил опасность первым.

Я кивнул, не останавливаясь. Мое лицо залилось краской.

Это был Кевин Гриффин. Дружелюбный, хотя и глуповатый на вид парень, неплохой игрок в баскетбол — мы иногда играли в «Уайатт телеком». Он работал в отделе продаж торговым агентом. Я знал, что под маской дурачка скрывается очень наблюдательный и целеустремленный человек. Он всегда перевыполнял норму и добродушно подшучивал над моим отношением к работе.

Другими словами, он знал, кто я на самом деле такой.

— Адам! — не отставал Кевин. — Адам Кэссиди! Эй, что ты тут делаешь?

Продолжать делать вид, что я его не замечаю, было невозможно.

Кевин удерживал двери лифта.

— А, привет, Кевин! — сказал я. — Ты теперь тут работаешь?

— Да, в отделе продаж! — Кевин сиял так, будто пришел на встречу выпускников. Потом понизил голос: — А тебя разве не выперли из «Уайатта» из-за той вечеринки? — Он хихикнул, не злорадно, скорее заговорщически.

— Да нет, — чуть помедлив, ответил я, с трудом поддерживая веселый тон. — Оказалось, что все это большое недоразумение.

— Ясненько, — с сомнением протянул он. — А чем ты занимаешься?

— Все тем же, все тем же, — ответил я. — Слушай, рад был тебя увидеть, но извини, мне надо бежать.

Лифт медленно закрылся, и в течение этого времени Кевин не сводил с меня удивленных глаз.

Плохи мои дела.

Часть 5

Провал

Провал — обнаружение персонала, помещения (например, конспиративной квартиры) или каких-либо элементов тайной деятельности или организации. Провалившийся агент — агент, личность которого известна противнику.

«Книга шпиона: Энциклопедия шпионажа»

46

Я спекся.

Кевин Гриффин знает, что я не работал в проекте «Люсид» и что я далеко не суперзвезда. Он наверняка уже сидит в кубике, ищет мое имя по внутренней сети «Триона» и очень скоро выяснит, что я — особый ассистент генерального директора. Когда он начнет рассказывать про меня другим, задавать сбои вопросы? Через пять минут? Или пять секунд?!

Как, черт возьми, это могло случиться? Ведь люди Уайатта все тщательно спланировали и подготовили! Как они допустили, чтобы «Трион» взял на работу человека, из-за которого план вот-вот сорвется?

Я долго вертел головой у стойки, не понимая, куда смотрю. У меня совсем пропал аппетит, однако я заставил себя съесть бутерброд с ветчиной и сыром — белок дает силы, — а потом пошел на свой этаж.

Перед моим офисом стоял Джок Годдард и беседовал с одним из менеджеров. Увидев меня, он подал знак, что хочет поговорить. Я встал, как дурак, у стенки и принялся ждать пока Годдард закончит.

Через пару минут Джок попрощался с менеджером, подошел, положил мне руку на плечо и завел в мой собственный офис.

Джок сел на стул для посетителей. Осталось только место за столом, а это совсем неправильно — он ведь генеральный! Но выбора не было. Я сел, нерешительно улыбнулся, не зная, чего ожидать.

— Я бы сказал, что ты сдал экзамен на отлично, — сказал Годдард. — Поздравляю.

— Правда? А я думал, что провалился, — ответил я. — Мне было не очень-то приятно играть за другую сторону.

— Для этого я тебя и взял. Нет, конечно, не для того, чтобы ты играл против меня. Чтобы ты, так сказать, говорил правду облеченным властью.

— Это была не правда, — возразил я, — а мнение одного-единственного человека. — Тут я, похоже, перегнул палку.

Годдард потер глаза рукой.

— Начальникам легко потерять связь с реальностью. И это очень опасно. Мне ведь никто не хочет говорить правду. Все хотят меня обмануть, у всех свои цели. Ты любишь историю?

Никогда не думал, что историю можно любить. Я пожал плечами:

— Ну, так...

— Во время Второй мировой войны Уинстон Черчилль организовал дополнительный штаб, который занимался тем, что говорил ему чистую правду, без прикрас. Он назвал его штабом статистики, что ли. Не важно. Смысл в том, что никто не хотел сообщать Черчиллю плохие новости, но он понимал, что без этого не сможет управлять государством.

Я кивнул.

— Ты создал компанию, пара улыбок фортуны, и вот ты уже кумир для тех, кто не добился большего, — продолжал Годдард. — А я не хочу, чтобы мне целовали... э-э-э... руку. Мне нужна откровенность. Особенно сейчас. В нашем бизнесе есть аксиома: высокотехнологические компании неизбежно перерастают своих основателей. Такое случилось с Родом Канионом в «Компаке», Алом Шугартом в «Сигейте». Компания «Эппл» даже вытурила Стива Джобза, помнишь? Пока в трудный момент он опять не прискакал на белом коне. Мое правление всегда мне доверяло, однако, боюсь, скоро перестанет.

— Почему вы так говорите, сэр?

— Хватит уже! — оборвал меня Годдард. — Статья в «Джорнал» была предупредительным выстрелом. Не удивлюсь, если ее заказали члены правления, которые решили, что мне пора отойти от дел, переехать в загородный дом и день напролет играть со своими машинками.

— А вы ведь этого не хотите, правда?

Он нахмурился:

— Я поступлю так, как будет лучше «Триону». Господи, да эта компания — вся моя жизнь! Машины, между прочим, просто хобби. Если хобби становится единственным занятием, оно уже не интересно. — Годдард вручил мне толстый желтый конверт. — Копию в PDF-формате найдешь у себя в ящике. Наш стратегический план на следующие полтора года: новые продукты, апгрейды, прочее барахло. Я хочу, чтобы ты высказался прямо — сделал презентацию или как там ее. В общем, обзор из кабины вертолета.

— Когда?

— Как можно скорее. Если найдешь проект, которым хотел бы заниматься как мой представитель, — буду рад. Ты увидишь, у нас очень интересные идеи. Некоторые хранятся в строгом секрете. Одна-единственная штучка под кодовым названием «Аврора» может очень быстро поправить наше положение.

— "Аврора"? — сглотнул я. — Вы об этом проекте говорили на собрании, да?

— Я отдал этот проект Полу. Потрясающая вещь. В прототипе нужно еще кое-что отладить, но он уже почти готов к открытию.

— Звучит заманчиво, — сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно. — Этим я бы и хотел заняться.

— Займешься, не волнуйся. Только всему свое время. Пока что я не хочу отвлекать тебя от задания, потому что если ты завязнешь в «Авроре»... Нет, не стоит разбрасываться. — Он встал, сцепив пальцы. — А теперь мне пора на студию, записывать выступление. Можешь поверить, я очень этого не хочу.

Я сочувственно улыбнулся.

— Нуда ладно, — вздохнул Годдард. — Извини, что сразу нагрузил тебя работой. Я думаю, ты прекрасно справишься.

47

Я приехал в дом Уайатта одновременно с Мичемом, и тот, конечно, отпустил шуточку по поводу моего «порше». Нас провели в роскошный спортзал, который располагался в подвале, но не под землей: какой-то хитрый ландшафтный дизайн. Уайатт лежал на наклонной скамье и поднимал килограммов семьдесят. В коротких спортивных шортах, голый до пояса, он выглядел еще массивнее обычного. Годзилла в тройном размере.

Уайатт молча закончил подход, встал и вытерся полотенцем.

— Еще не выгнали? — спросил он меня.

— Нет пока.

— Где там! У Годдарда голова занята другим. Например, тем, что его компания на ладан дышит. — Уайатт посмотрел на Мичема, и оба хмыкнули. — А что об этом говорит Огастин-Августин Блаженный?

Я, конечно, ждал вопрос, но все равно как-то растерялся.

— Да ничего такого...

— Врешь! — ответил Уайатт, угрожающе подходя ближе и впиваясь в меня глазами. От него валил горячий пар с неприятным аммиачным запахом. Как у культуристов, которые злоупотребляют белками.

— Ну, говорит, хоть и очень мало, — поправился я. — То есть статья их, конечно, здорово напугала. Они засуетились. Больше обычного.

— Откуда ты знаешь? — спросил Мичем. — Ты был первый день на седьмом этаже.

— Мне так показалось, — неубедительно ответил я.

— Насколько статья соответствует истине? — спросил Уайатт.

— Разве это не ваших рук дело? — удивился я.

Уайатт смерил меня взглядом.

— Так они в этом квартале в убытке или нет?

— Понятия не имею, — соврал я. — Я же не сидел весь день в офисе Годдарда! — Не знаю, почему мне так не хотелось говорить им о катастрофических цифрах или сокращении. Может, я думал, что Годдард мне доверился и нельзя его подводить. Я же «крот», шпион — с чего это такое благородство? Почему я начал делить: это вам скажу, а это — нет? Завтра о сокращениях узнают все, и Уайатт меня слопает с потрохами. Он не поверит, что я об этом не знал. Я решил оставить себе лазейку. — Кое-что готовится. Какое-то событие.

Я вручил Уайатту папку с копией стратегического плана Годдарда.

— Что это? — спросил Уайатт. Он положил папку на скамью, надел майку и стал листать.

— Стратегический план «Триона» на ближайшие полтора года. Включая подробные описания всех новых продуктов.

— И «Авроры»?

Я отрицательно покачал головой:

— Правда, про нее Годдард тоже говорил.

— Что?

— Просто сказал, что у них есть большой проект под кодовым названием «Аврора», который все изменит. Сказал, что отдал его Камилетти.

— Хм, Камилетти отвечает за приобретение компаний. По моим данным, «Аврора» делается в нескольких компаниях, которые «Трион» тайно купил в последние годы. Годдард не говорил, что такое «Аврора»?

— Нет.

— И ты не спрашивал?!

— Спрашивал, конечно. И сказал, что хотел бы участвовать в таком значительном проекте.

Уайатт замолчал и углубился в чтение. Его глаза быстро и возбужденно бегали по страницам.

Я вручил Мичему бумажку:

— Личный сотовый номер Джока.

— Джока? — с отвращением переспросил Мичем.

— Все его так называют. То есть это не подхалимаж. В общем, с номером вы сможете узнать, с кем он разговаривает.

Мичем молча взял бумажку и даже «спасибо» не сказал.

— И еще, — произнес я, пока Уайатт продолжал читать, — возникла одна проблема.

Мичем уставился на меня:

— Не вздумай дурить!

— В «Трионе» в отделе продаж появился новый сотрудник, Кевин Гриффин. Он пришел из «Уайатта».

— И что?

— Мы вроде как дружили.

— Дружили?

— Ну, почти. В баскетбол вместе играли.

— Выходит, он знает, что ты за птица?

— Да.

— Черт! — сказал Мичем. — И вправду проблема.

Уайатт поднял голову:

— Грохнем.

Мичем кивнул.

— То есть? — спросил я.

— То есть мы разберемся, — отрезал Мичем.

— Ценная информация. — Уайатт наконец оторвался от чтения. — Очень, очень ценная. И что ты с ней должен сделать?

— Проанализировать. Сказать, что перспективно, а что нет, что хорошо, а что плохо. И так далее.

— Не очень-то конкретно.

— Он сказал: «обзор из кабины вертолета».

— А пилотом будет Адам Кэссиди, гений маркетинга! — усмехнулся Уайатт. Похоже, его это забавляло. — Что ж, доставай ручку, блокнот и пиши. Я сделаю из тебя звезду.

48

Я опять не спал почти всю ночь. К сожалению, далеко не в первый раз.

Ненавистный Ник Уайатт целый час рассказывал мне о продукции «Триона», говорил такое, о чем знают очень немногие. Наверное, также любопытно было бы слушать рассказ Роммеля о Монтгомери. Уайатт, главный конкурент «Триона», классно разбирался в рынке и владел ценной секретной информацией. Всем этим он нагрузил и меня, чтобы я смог произвести на Годдарда впечатление. Уайатт был готов потерять сиюминутную выгоду ради большого выигрыша в будущем.

К полуночи я приехал в «Харбор-Суитс» и сел за компьютер, чтобы подготовить презентацию для Годдарда. Если честно, очень волновался. Я понимал, что тут не пофилонишь. Я должен показать себя с лучшей стороны. Да, Уайатт мне помог, но что, если этой информации не хватит? Что, если Годдард спросит, что я думаю еще о чем-нибудь, и тут проявится мое истинное невежество? Что тогда?

Когда я совсем устал, то сделал перерыв и проверил электронную почту. Обычный спам: «Виагра онлайн: ПОКУПАЙТЕ У НАС ВИАГРУ БЕЗ РЕЦЕПТА», «ЛУЧШИЙ ХХХ-САЙТ!» и «РАЗРЕШЕНИЕ НА ИПОТЕКУ!» От Артура ничего нового. Потом я зашел на сайт «Триона».

Мне пришло сообщение от Кевина Гриффина с адреса KevinGriffin@trionsystems.com.

Тема: Ты

От: КевинГриффин

Кому: АКэссиди

Эй, парень! Рад тебя видеть! Стал таким пижоном, преуспеваешь — молодчина! А карьеру какую сделал! Тут что, вода другая? Я тоже хочу!

Усиленно знакомлюсь с «Трионом».

Приглашаю тебя на обед или еще куда-нибудь. Пиши!

Кез

Я не ответил: сначала надо подумать. Кевин, как видно, нашел меня на сайте, увидел мою новую должность и ничего не помял. Хочет встретиться из любопытства или для подхалимажа. В любом случае хорошего мало. Мичем с Уайаттом пообещали его «грохнуть», что бы это ни значило, а пока надо вести себя поосторожнее. Кевин Гриффин — заряженная пушка, которая рано или поздно обязательно выстрелит. Я бы не хотел оказаться в этот момент поблизости.

Решил выйти и зайти на сайт снова, под именем Норы. Было дза часа ночи: она наверняка оффлайн. Самое время забраться в ее почтовый ящик и скачать все, что касается «Авроры», если такое найдется.

К сожалению, на экране возникла надпись: «Неверный пароль. Пожалуйста, введите пароль еще раз».

Я повторил попытку, набрал пароль аккуратнее, однако появилась та же самая надпись. Я был уверен, что не ошибся.

Значит, Нора сменила пароль.

Почему?!

Когда я все же залез в постель, меня не перестали мучить всякие мысли и догадки. Может, охранник Лютер однажды вечером заглянул поболтать со мной о «мустангах», а увидел Нору. Удивился, что она делает в чужом офисе, а то и спросил ее — это вполне вероятно. Потом описал мою внешность, и Нора меня узнала. Моментально.

В таком случае заменой пароля не обошлось бы, верно? Нора обязательно захотела бы выяснить, что я делал в ее офисе без ее ведома. И чем бы все это закончилось, я даже думать не хотел...

Возможно, дела обстоят не так страшно. Каждый сотрудник обязан менять пароль раз в два месяца, и Нора могла сделать то же самое.

Скорее всего так и есть.

Я ворочался и долго не мог заснуть. Промучившись пару часов, решил встать, принять душ, одеться и поехать на работу. Презентацию для Годдарда я сделал, а вот с работой на Уайатта здорово отстал. Если приеду рано утром, может, смогу что-то выяснить по «Авроре».

Перед выходом я взглянул на себя в зеркало. Видок неважнецкий.

— Уже встали? — удивился Карлос, когда мой «порше» подъехал к обочине. — Нельзя так работать, мистер Кэссиди. Заболеете.

— Ничего, — ответил я. — Зато не растолстею.

49

В пять утра гараж «Триона» почти пуст. Странное ощущение! Мои шаги отдавались эхом. Над головой жужжали зеленоватые лампы дневного света. Вокруг пахло бензином, машинным маслом и всем остальным, что капает из автомобилей: тормозной жидкостью, хладагентом... Кто-то, похоже, пролил виски.

Я поднялся на седьмой этаж и пошел по темному коридору к себе, мимо офисов Колвина, Камилетти и других начальников. Все закрыты, нигде не горит свет.

Мой собственный офис ждал хозяйской руки: девственно чистый стол, новые стулья, шкаф-картотека без документов, две одинокие книги на полке... Будто его обитатель в любой момент готов сняться с якоря, хоть посреди ночи. Офису не хватало фотографий в рамочках, сувениров — чего-то забавного или серьезного, но обязательно личного. Вот высплюсь когда-нибудь, тогда и займусь.

Я ввел пароль, зашел в сеть, проверил почту. Ночью всем работникам «Триона» пришло сообщение, что в пять часов по восточному поясному времени на сайте компании будет транслироваться «важное заявление генерального директора Огастина Годдарда». Вот уж заработают языки! Точнее, почтовые серверы. Интересно, сколько человек наверху — к ним, как ни странно, теперь относился и я — знают правду? Думаю, не так и много.

Годдард сказал, что «Аврора», замечательный проект, о котором он не хотел говорить, — территория Камилетти. А нет ли в официальной биографии Камилетти каких-то намеков на «Аврору»? Я ввел его фамилию в строку поиска.

На личной странице была фотография: лицо строгое и неприятное, хотя он вышел лучше, чем в жизни. Биография совсем крошечная: родился в штате Нью-Йорк, учился в муниципальной школе (значит, вырос в небогатой семье), окончил престижный Суортморский колледж и бизнес-школу в Гарварде. Сделал молниеносную карьеру в компании по производству потребительской электроники, когда-то серьезном конкуренте «Триона», который в конце концов ее перекупил. Меньше года был первым заместителем генерального, а затем стал финансовым директором. Да, на одном месте Камилетти не засиживается! Я «кликнул» на ссылки его подчиненных и развернул целое дерево отделов и подразделений.

Среди них я обнаружил «отдел революционных технологий». Именно здесь Алана Дженнингс работает маркетинговым директором.

Оказывается, Пол Камилетти — ее непосредственный начальник! Это меняет дело...

* * *

С бешено колотящимся сердцем я прошел мимо офиса Камилетти и, конечно, никого не увидел. Еще бы — шестой час утра! Зато там уже побывали уборщики: в корзине для бумаг поменяли пакет, на ковровом ворсе виднелись следы от пылесоса, в воздухе сильно пахло моющим средством.

В коридоре и скорее всего на всем этаже не было ни души.

«Пора моей шпионской деятельности выйти на новый уровень», — подумал я.

Если зайдет охранник — ничего страшного. Скажу, что я новый ассистент Камилетти — им-то откуда знать?

А если настоящий ассистент Камилетти придет пораньше, чтобы все успеть? Или, что еще вероятнее, сам Камилетти? Учитывая, что сегодня Годдард выступает, Камилетти наверняка нужно звонить, писать письма, посылать факсы в европейские офисы «Триона». Они ведь на шесть-семь часов впереди, и когда у нас пять тридцать утра, в Европе уже полдень! Конечно, все это он может сделать, не приходя на работу, но кто знает?

Влезть в офис Камилетти сегодня — это значит не пойти на риск, а просто совершить самоубийство.

И все-таки я решил попробовать.

50

Только вот ключа нигде не было.

Я проверил во всех классических местах: в ящиках стола ассистента, в цветочных горшках, в коробочке для скрепок и даже в шкафах-картотеках. Стол ассистента стоял на виду, меня мог увидеть любой человек, проходящий по коридору. Я начал нервничать.

Посмотрел под телефон. Под клавиатуру. Под компьютер. Может, ключ приклеили ко дну ящика? Нет. Или под столешницу? Тоже нет. Рядом с офисом маленькая приемная: диван, кофейный столик и пара стульев. Я посмотрел там — ничего. Ключа не было.

Разумно, конечно: главный финансовый директор компании должен принимать какие-то меры предосторожности. Все правильно, так?

Через десять минут поисков я изнервничался и решил: все, не судьба. И вдруг я вспомнил одну интересную мелочь: в моем офисе, как и в других на этаже, стоял фотоэлемент — причем не для охраны помещения, а чтобы вас не заперли в собственном кабинете. Пока внутри заметно движение, двери не закроются. (Вот и еще одно доказательство того, что офисы на седьмом этаже все-таки лучше, чем у остальных.)

Если не тормозить, можно этим воспользоваться...

Дверь офиса Камилетти была сделана из полированного массива красного дерева. Между дверью и порогом не было зазора: даже бумажку не просунешь. Это осложняет дело, но не слишком.

Теперь мне был нужен стул — не секретарский, на колесиках, а более или менее устойчивый. Я нашел такой стул в приемной и поставил его у стеклянной стены офиса Камилетти. Потом вернулся в приемную. На кофейном столике был веером разложен обычный набор журналов и газет — «Файнэншл таймс», «Инститыошнл инвестор», «CFO», «Форбс», «Форчун», «Бизнес 2.0», «Барронс»...

«Барронс»... То, что нужно. Газета маленького формата. Я схватил ее, огляделся — не дай Богменя застукают за действием, которое не стоит и пытаться объяснить, — залез на стул и приподнял квадратную панель звукопоглощающего потолка. Просунул туда руку и среди проводов, кабелей и тому подобного нащупал следующую панель, прямо над офисом Камилетти. Я поднял ее, поставив боком.

Потом опустил в отверстие газету и помахал ею. Протянул руку еще дальше, опять помахал — безрезультатно. Может, детекторы движения не захватывают офис так высоко? Я поднялся на цыпочки, чуть не вывихнул локоть и ухитрился опустить газету еще сантиметров на тридцать. Замахал как бешеный, так, что чуть не растянул руку.

Что-то щелкнуло.

Слабо и все же явственно.

Я достал газету, поставил на место панели, слез со стула и вернул его туда, где он стоял.

Потом взялся за ручку офиса Камилетти.

Дверь открылась.

* * *

У меня с собой был рюкзак с кое-какими полезными штучками, в том числе и фонариком. Я закрыл за собой дверь, опустил жалюзи и включил фонарик на полную мощность.

В офисе Камилетти не было ничего оригинального: на стенах — обычная коллекция почетных грамот и фотографий, на полках — тот же набор книг по бизнесу, которые все якобы читают. Сам офис тоже подкачал: не угловой, и окна не во всю стену, как у Уайатта. Вряд ли Камилетти любил принимать важных гостей в такой скромной обстановке. Годдард — возможно, но не Камилетти. Может, он и жмот, однако пыль в глаза пустить любит. Говорят, что в пентхаусе крыла "А" есть роскошный зал для приема гостей, хоть его никто никогда и не видел. Может, Камилетти приводит больших шишек туда?

Компьютер был включен. Я нажал на пробел на модной черной клавиатуре, и монитор зажегся. На экране возникли слова: «Введите пароль». Да, без пароля мне, конечно, не добраться до файлов.

Если Камилетти и хранил где-то свой пароль, я не смог его найти — ни в ящиках стола, ни под клавиатурой, ни с обратной стороны большого плоского монитора. Нигде. На всякий случай я ввел его имя пользователя (Camiletti@trionsystems.com) и просто фамилию.

Нет! Камилетти был не настолько неосторожен. Я попробовал еще пару комбинаций и сдался.

Придется узнавать его пароль уже опробованным способом: воровством. Вряд ли он заметит маленькое записывающее устройство между клавиатурой и системным блоком...

Честно говоря, в офисе Камилетти я волновался больше, чем у Норы. По идее я уже должен был привыкнуть, да где там... Мне было здорово не по себе: я побаивался Камилетти, а о последствиях провала и думать не хотел. К тому же в офисах на этом этаже охранная система наверняка сложнее. Конечно, меня научили справляться почти со всеми стандартными системами, но ведь есть и невидимые сигнализации, которые не включают ни звонков, ни лампочек. Они-то меня и пугали больше всего.

Я огляделся: вдруг что-то наведет на мысль? Офис Камилетти почему-то казался аккуратнее и просторнее остальных. Я даже не сразу понял, в чем дело. Тут не было шкафов для документов. Где же тогда Камилетти хранит документацию?

Я долго думал и наконец догадался. Ну я и придурок! Здесь для документов нет места, в приемной слишком небезопасно. Значит, документы должны быть в задней комнате. У каждого большого начальника «Триона» был двойной офис с задним конференц-залом такого же размера. Так «Трион» обходил проблему равенства. У всех офисы одинаковые! Просто у некоторых их по два.

Дверь в конференц-зал оказалась открыта. Я посветил по залу фонариком, увидел маленький ксерокс и шкафы красного дереза вдоль стен. Посреди стоял круглый стол, как у Годдарда, только поменьше.

Каждый шкаф был аккуратно размечен каллиграфическим почерком. Скорее всего тут хранились финансовые отчеты и прочая бухгалтерия. Наверное, было и что-то полезное — если бы я только знал, где смотреть.

Зато, увидев надпись «Корпоративное развитие „Триона“», я потерял интерес к остальному. «Корпоративное развитие» — это такой бизнес-сленг, обозначающий покупку других компаний корпорацией. «Трион» всегда с удовольствием поглощал новые фирмы, мелкие и средние компании. В золотое время, в конце девяностых, дело шло активнее, но и сейчас в корпорацию вливалось по несколько компаний в год. В этом шкафу должна быть важная информация, потому что Камилетти руководил приобретениями. Особенно денежной стороной — определял, насколько выгодно вложение и все такое прочее.

Так что, если Уайатт прав и проект «Аврора» состоит из компаний, которые «Трион» приобрел тайно, разгадка «Авроры» где-то рядом.

Шкаф оказался не заперт — опять повезло. Наверное, Камилетти думал, что закрывать их — пустое дело, раз в задний офис нет доступа посторонним.

Внутри была целая стопка папок: материалы по компаниям, которые «Трион» купил или целиком, или частично, либо проанализировал ситуацию и решил не связываться. Некоторые названия я когда-то слышал, хотя далеко не все. Решил просмотреть все папки и выяснить, чем компании занимались. Дело пошло медленно, да я и не знал, что ищу. Как, черт возьми, разобраться, входит ли какая-нибудь новая фирма в «Аврору», если я даже не знаю, что такое «Аврора»? Бессмысленное занятие.

К счастью, проблема решилась сама собой.

На одном из ящиков я прочитал название: «Проект „Аврора“».

Вот и все. Проще не бывает.

51

Чуть дыша, я открыл ящик. Я боялся, что там ничего не окажется, как в отделе кадров. Нет: ящик был под завязку забит папками с непонятными мне цветными ярлычками, с печатью «„Трион“: конфиденциально». Наверняка будет чем поживиться.

Насколько я понял, в папках лежали материалы по нескольким новым фирмам: двум в Кремниевой долине и еще двум в Кембридже, штат Массачусетс, которые «Трион» недавно приобрел в условиях строжайшей секретности. На папках так и было написано: «Режим секретности».

Что-то очень серьезное. Мой пульс участился. На каждой странице стояли печати: «Секретно» или «Конфиденциально». Даже в такие сверхсекретные бумаги напустили тумана: «рекомендуется наискорейшее слияние», «следует держать в зоне наблюдения»...

Именно здесь кроется секрет «Авроры». Правда, как я ни вчитывался в файлы, почти ничего не понял.

Одна компания разработала способ сочетать электронные и оптические компоненты в одной интегральной схеме. Я не понимал, что это значит. В примечании говорилось, что они решили проблему «низкой производительности кремниевых пластин».

Другая компания открыла способ массового производства фотонных цепей. Хорошо, а это тут при чем? Третьи писали какие-то программы, но я не мог уяснить, какие именно.

Еще одна компания, какая-то «Дельфос», разработала технологию очищения и производства вещества под названием фосфид индия, который состоит из «двоичных кристаллов металлических и неметаллических элементов», что бы это ни значило. У этого вещества, как говорилось в сопроводительной записке, «уникальная оптическая абсорбция и коэффициент пропускания». Наверное, для какого-то лазера. Насколько я видел, «Дельфос» монополизировала рынок. Люди поумнее меня, наверное, догадаются, кому нужно столько фосфидов. Не лазеры же делать?

Что самое интересное, на папке «Дельфос» стояла печать «Подлежит приобретению». Значит, «Трион» ведет переговоры о покупке компании. В папке было много финансовыхдокумен-тов, которые мне ничего не говорили, в том числе документ на дюжину страниц — проект контракта о покупке «Дельфос». «Трион» предлагал за компанию пятьсот миллионов долларов! Было похоже, что руководство компании, горстка ученых из Пало-Альто и инвестиционная фирма из Лондона, которой компания принадлежала, согласились на эти условия. Да уж, с полумиллиардом долларов все пойдет как по маслу. До заключения контракта оставалось всего ничего — одна неделя.

Только как это скопировать? Документов так много, что можно простоять у копира не один час. И уже было шесть утра. Джок Годдард приходит к половине восьмого, значит, Пол Камилетти наверняка заявится раньше. Пора сматывать удочки, какое тут копирование?

Остается лишь забрать бумаги. Подложить что-то взамен и...

И как только Камилетти или его ассистент попытаются взять папку «Авроры», будет дикий скандал.

Нет уж, спасибо.

Я достал из восьми папок про компании по самой важной странице, включил ксерокс и скопировал их. Меньше чем через пять минут вернул все на место, а копии сложил к себе в портфель.

Готово. Пора уносить ноги. Приподняв планку жалюзи, я выглянул наружу.

К четверти седьмого я уже был в своем офисе. Секретные документы придется весь день таскать с собой, но лучше так, чем оставить их в ящике стола и надеяться, что Джослин их не обнаружит. Знаю, это паранойя, и все-таки я не имею права на ошибку. Может, Джослин и «мой» ассистент, да вот платит-то ей компания «Трион», а не я.

Джослин пришла ровно в семь. Она заглянула в офис, приподняла брови и удивленно протянула:

— Доброе у-у-утро!

— Доброе, Джослин.

— Что-то вы сегодня рано.

— Да уж, — проворчал я.

Она прищурила глаза:

— Давно пришли?

Я громко вздохнул:

— И не спрашивайте.

52

Презентация для Годдарда все откладывалась. Она была назначена на восемь тридцать, но в восемь двадцать мне пришло по «Инстамейлу» сообщение от Фло, что, мол, совещание затягивается, приходите к девяти. В следующем сообщении она перенесла встречу на половину десятого.

Наверное, руководящее звено дерется за подчиненных. Против сокращений они не возражали, но в целом, а не в своем конкретном случае. В «Трионе», как и в любой корпорации, чем больше под тобой людей, тем больше власти. Подчиненных терять никто не хотел.

Я страшно хотел есть и сглодал протеиновый батончик. Так устал и извелся, что мог только шлифовать свою презентацию. Между слайдами вставил анимированную заставку. Для комического эффекта добавил стандартного человечка, который чешет макушку под знаком вопроса. Несколько раз сокращал текст. Где-то я читал о «правиле семи» — в строке должно быть не больше семи слов, а на странице — не больше семи строк или пунктов списка. Или это было «правило пяти»? Точно не помню. Я решил, что в нынешнем положении Джоку будет не хватать терпения и внимательности, и постарался сделать текст покороче, похлестче.

Чем дольше я ждал, тем больше волновался и тем короче становились надписи на слайдах, а спецэффекты — все интереснее. Я откопал опцию, благодаря которой столбчатые диаграммы съеживались и росли прямо на глазах. Годдарду должно понравиться.

В половине двенадцатого Фло наконец написала мне, что я могу идти в зал закрытых заседаний, потому что совещание кончается.

Когда я подошел к залу, оттуда еще выходили начальники. Некоторых я узнал: Джим Колвин, главный инженер; Том Лундгрен; Джим Сперлинг, глава отдела кадров. За ними появились какие-то две женщины внушительного вида. Все выглядели не очень довольными. Вокруг Годдарда столпилось несколько человек, ростом явно выше его. Я как-то раньше не отдавал себя отчета, какой он кроха. Джок выглядел плоховато: покрасневшие глаза с темными кругами, мешки под глазами больше обычного. Камилетти тоже стоял рядом, и они как будто спорили. До меня доносились лишь обрывки фраз.

— ...нужно ускорить обмен веществ, — говорил Камилетти.

— ...всевозможные задержки, неповиновение, деморализация... — бормотал Годдард.

— Самый лучший способ справиться с неповиновением — топор палача, — сказал Камилетти.

— А я вот предпочитаю просто поговорить, — устало ответил Годдард. Остальные стояли вокруг и слушали.

— Как говорил Аль Капоне, можно добиться гораздо большего добрым словом и пистолетом, чем только добрым словом, — усмехнулся Камилетти.

— Сейчас ты, наверное, скажешь, что нельзя сделать яичницу, не разбив яиц.

— Вы всегда на шаг впереди меня!

Камилетти похлопал Годдарда по спине и ушел.

В это время я уже подключал ноутбук к встроенному в стол проектору. Потом нажал кнопку, чтобы опустить жалюзи. В полутемной комнате остались только мы с Годдардом.

— У нас что, дневной сеанс кино?

— Извините, просто слайды, — сказал я.

— Не уверен, что стоит выключать свет. Я могу быстро заснуть, — вздохнул Годдард. — Почти всю ночь не спал, думал. Я считаю, что это сокращение — моя, и только моя, вина.

— Это не так, — сказал я и внутренне поморщился. Кто я, черт возьми, такой, чтобы утешать генерального? — В любом случае, — быстро добавил я, — буду краток.

Я начал с классной анимашки «Маэстро»: кусочки микрокомпьютера слетались в середину кадра и аккуратно складывались вместе. Затем последовал человечек с вопросом над головой.

Я сказал:

— Опаснее игры на рынке потребительской электроники может быть только отказ в ней участвовать. — Теперь мы были в гоночной машине «Формулы-1», несущейся со скоростью света. — Потому что если вы не за рулем, вас могут переехать. — На экране возник слайд со словами: «„Трион“: хороший, плохой, злой».

— Адам!

Я обернулся:

— Сэр?

— Что это за ерунда, черт побери?!

У меня вспотела шея.

— Это такое вступление, — сказал я. Переборщил! — Сейчас будет основная часть.

— Ты говорил Фло, что будешь использовать этот, как бишь его, «Пауэр»... «Пауэрпойнт»?

— Нет...

Годдард встал и включил свет.

— Зря. Она бы тебе сказала, что я терпеть не могу это дерьмо.

У меня горело лицо.

— Простите, никто меня не предупредил.

— Господи, Адам, ты же умный парень, творческий человек с оригинальным мышлением. Неужели ты думаешь, я заставлю тебя тратить время и выбирать шрифт «Ариал»-18 или «Таймс нью роман»-24?! Ты не можешь просто сказать, что думаешь? Я не малое дитя. Меня не нужно кормить с ложечки этой чертовой манной кашкой.

— Извините... — начал я снова.

— Нет, это ты извини... Зря я так на тебя вызверился. Наверное, мало сахара в крови. Уже время обеда, и я очень проголодался.

— Могу сходить за бутербродами.

— У меня есть мысль получше, — сказал Годдард.

53

Оказалось, что Годдард водит идеально отреставрированный «бьюик роудмастер» с откидным верхом, красивой обтекаемой формы, цвета то ли сливок, то ли слоновой кости. Впереди у машины была хромированная решетка, похожая на крокодилью пасть, на покрышках сияла белая боковина, а салон оказался обит блестящей красной кожей, как в кино. На выезде из гаража Годдард опустил матерчатый верх.

— Ничего себе разгоняется! — удивился я, когда мы выехали на шоссе и он нажал на газ.

— Пять литров, восемь цилиндров, — сказал Годдард.

— Красавец!

— Я называю его «Кораблем Тесея».

— Ага, — кивнул я, словно понимая, о чем он.

— Видел бы ты, каким я его купил — груда железа! Жена сказала, что я совсем рехнулся. Лет пять я восстанавливал его по выходным и вечерам почти с нуля — то есть заменил все. Конечно, детали настоящие, однако от той, первой, машины вряд ли что-то осталось.

Я улыбнулся, откинулся назад. Обивка была мягкой, как сливочное масло, и пахла приятно, старой кожей. В лицо светило солнце, дул ветер. Я сидел в роскошном старом авто с генеральным директором компании, в которой шпионю, и не мог понять: радуюсь ли я или мучаюсь страшными угрызениями совести? Вероятно, и то и другое.

Годдард — не богатенький коллекционер, как Уайатт со своими самолетами, яхтами и «феррари» или Нора с «мустангом» и все годдардовские подражатели из «Триона», покупавшие тачки на аукционе. Он самый настоящий автолюбитель старого образца, который не боится испачкать руки машинным маслом.

Годдард спросил:

— Читал «Сравнительные жизнеописания» Плутарха?

— Я даже «Убить пересмешника» не осилил, — признался я.

— Так ты не понял, почему я называю этот автомобиль «Кораблем Тесея»?

— Нет, сэр.

— Что ж... Это парадокс, о котором часто спорили древние греки. Впервые упоминается у Плутарха. Тебе, наверное, знакомо имя Тесея, великого героя, который убил в лабиринте Минотавра?

— Конечно! — О лабиринте я что-то слышал.

— Афиняне решили сохранить корабль Тесея и сделали из него памятник. Со временем, конечно, он стал разрушаться, каждую сгнившую доску заменяли новой, и так далее, и так далее. Пока не заменили все. Тогда греки задали себе вопрос — нечто вроде философской головоломки: можно ли считать этот корабль кораблем Тесея?

— Или просто его апгрейдом, — вставил я.

Но Годдард не шутил. У него, похоже, было серьезное настроение.

— Ты ведь знаешь людей, похожих на этот корабль, Адам? — Он посмотрел на меня. — Которые делают карьеру и меняются настолько, что их не узнать?

У меня внутри все сжалось. Господи! Лучше бы мы говорили о «бьюиках».

— Ты меняешь джинсы с кроссовками на костюмы и модные туфли. Ты учишься поведению в обществе. Изменяешь манеру говорить. Заводишь новых друзей. Раньше ты пил «Будвайзер», а теперь потягиваешь «Бордо гран крю». Раньше ты покупал биг-маки, а теперь заказываешь... морского окуня в соленой корочке. Ты по-другому смотришь на мир, даже по-другому думаешь.

Годдард сердито глядел на дорогу, и, когда время от времени он поворачивался ко мне, его глаза сверкали.

— И в какой-то момент, Адам, ты задаешь себе вопрос: ты тот же, кем был раньше? Ты по-другому одеваешься, водишь дорогой автомобиль, живешь в роскошных апартаментах, ходишь на модные вечеринки, водишь дружбу с большими шишками. Однако если ты настоящий человек, в глубине души твердо знаешь: ты остался тем же кораблем.

Мои кишки словно связали в узел. Это обо мне! Мне было ужасно стыдно и противно, как будто меня засекли за каким-то мерзким делом. Годдард видел меня насквозь. Или нет? Что он видит? Что понимает?

— Человек должен уважать свое прошлое. Нельзя быть в плену у прошлого, но нельзя от него и отказываться. Это часть тебя.

Я лихорадочно думал, что ответить, и тут Годдард совершенно другим тоном объявил:

— Приехали!

Мы остановились у старомодного вагона-ресторана, обитого нержавейкой. На вагоне висела синяя неоновая вывеска «Синяя ложка». Под ней красными светящимися буквами было написано: «Воздух кондиционирован», а еще ниже — «Открыто» и «Завтрак круглый день».

Мы вышли из «бьюика».

— Ты был тут раньше?

— Нет.

— Тебе понравится! Все настоящее. Не какая-нибудь псевдоретрозабегаловка. — Дверь громко захлопнулась. — Как будто мы в сорок втором...

* * *

Мы сели в кабинку, обитую красным кожзаменителем. Стол был покрыт серым пластиком под мрамор с кромкой из нержавейки; на нем стоял музыкальный автомат. Чуть поодаль тянулась длинная стойка с прибитыми к полу вращающимися табуретами. Под стеклом лежали торты и пироги. К счастью, вокруг не было музейных экспонатов пятидесятилетней давности и не играла «Ша-на-на». Правда, у выхода торчал старый автомат по продаже сигарет, из тех, где надо нажать на рычаг, чтобы вывалилась пачка. Здесь действительно подавали завтрак весь день («деревенский завтрак из двух яиц, жареного картофеля по-домашнему, колбасы, бекона, ветчины и оладьев, всего за 4 доллара 85 центов!»). Годдард заказал булочку с котлетой и соусом. Официантка его узнала, назвала Джоком. Я попросил чизбургер, картофель и колу.

Еда оказалась жирноватая, хоть и не отвратительная. Я едал и лучше, но из вежливости нахваливал как мог. Рядом со мной на псевдокожаном сиденье лежал портфель с документами, украденными из офиса Пола Камилетти. От бумаг будто исходила радиация, они не давали мне покоя.

— Ну а теперь давай тебя послушаем, — сказал Годдард, жуя. — Только не говори мне, что не умеешь думать без компьютера и проектора.

Я улыбнулся, хлебнул колы.

— Я считаю, что мы выпускаем слишком мало больших плоскоэкранных телевизоров.

— Мало? В такой-то экономической ситуации?

— Один мой друг работает в «Сони», и он мне говорил, что у них серьезные проблемы. Точнее, корпорация «NEC», которая делает для них плазменные экраны, столкнулась с какими-то производственными проблемами. У нас огромная фора. Шесть — восемь месяцев как минимум.

Годдард перестал жевать.

— Ты доверяешь этому другу?

— Совершенно.

— Я не хочу принимать серьезные решения без доказательств.

— Вы правы, — ответил я. — Впрочем, через неделю об этом узнают все. А мы могли бы заранее заключить контракт с другим производителем, пока цена на плазменные экраны не подскочила. А она подскочит, это точно.

Годдард поднял брови.

— Кроме того, — продолжал я, — мне очень понравился «Гуру».

Годдард покачал головой и снова сосредоточился на еде.

— Мы не единственные, кто выходит на рынок с новым смартфоном. «Нокка» постоянно наступает нам на пятки.

— Забудьте о «Нокиа», — сказал я. — Много шума, мало толку. Они так увлеклись разделом территории, что года полтора у них ничего не выйдет, как пить дать.

— Это тебе тот же друг сообщил? Или другой?

Годдард скептически на меня посмотрел.

— Конкурентная разведка, — соврал я. Ник Уайатт, кто же еще? Правда, он дал мне и прикрытие. — Если хотите, могу показать отчет.

— Не сейчас. Учти, у «Гуру» производственная проблема, да такая, что выпуск может вообще не состояться.

— Какая?

Годдард вздохнул:

— Все это слишком запутанно. Не будем об этом. Хотя на собрания их команды можешь походить. Вдруг что надумаешь?

— Конечно.

Не предложить ли свою помощь в «Авроре»? Нет, будет очень уж подозрительно.

— И вот еще что. В субботу у меня за городом барбекю. Я устраиваю его каждый год и приглашаю, конечно, не всю компанию, человек семьдесят пять — сто, в основном высшее звено да пару старых работников. Было время, хватало места на всех, однако сейчас — увы. Ты сможешь отложить свою конкурентную разведку?

— С удовольствием!

Я сделал вид, словно совсем не удивлен приглашением, хотя еле оправился от изумления. Барбекю у Годдарда — это же только для самых-самых приближенных! Конечно, все, кого пригласили, будут пытаться утереть другим нос. Я уже слышал от кого-то: «Фред, извини, я не могу в субботу. У меня... ну, в общем, барбекю. Понимаешь?»

— Морских окуней в соленой корочке или бордо, к сожалению, не будет, — сказал Годдард. — Скорее гамбургеры, хот-доги, макаронные салаты — ничего фасонного. Возьми плавки. А теперь о более важном. Лучшего пирога с изюмом, чем здесь, ты не пробовал, можешь мне поверить. И яблочного тоже. Домашняя выпечка. Правда, мой любимый — шоколадный с меренгами.

Он позвал официантку, которая крутилась неподалеку.

— Дебби, принеси этому юноше кусочек яблочного, а мне — как обычно. — Годдард повернулся ко мне. — Если не возражаешь, я бы попросил никому не говорить об этом ресторанчике. Пусть он будет нашей маленькой тайной. — Он приподнял бровь: — Ты ведь умеешь хранить тайны?

54

После обеда с Годдардом я вернулся в «Трион» в приподнятом настроении. И дело было, конечно, не в посредственной еде. И даже не в том, что мои слова так понравились Джоку. Просто главный человек в компании внимательно, даже с восхищением меня слушал. Ну ладно, может, я немного преувеличиваю. Все равно он относится ко мне серьезно, а Ник Уайатт презирает, словно я половая тряпка. Уайатт опускал меня ниже плинтуса. Рядом же с Годдардом казалось, что он не зря выбрал меня и сделал своим ассистентом, и я готов был работать на него в тысячу раз лучше. Странное дело...

Камилетти сидел у себя в офисе за закрытой дверью. Наверное, вел важные переговоры. Я мельком увидел, как он напряженно наклонился вперед. Интересно, будет ли он делать заметки о своей встрече после ухода гостя? Все, что он введет в компьютер, скоро будет у меня, включая пароли. И информация по «Авроре» тоже.

И тут я почувствовал первый укол — чего? Наверное, совести. Легендарный Джок Годдард, хороший человек, только что возил меня в свой любимый ресторанчик и прислушивался к моему мнению (я уже забыл, что в реальности это мнение Уайатта), а я рыщу по офисам его подчиненных и собираю секретную информацию для подонка Ника.

Как-то нехорошо получается...

Джослин оторвалась от бумаг — уж не знаю, чем она занимается.

— Хорошо пообедал?

Шпионская сеть секретарей работает бесперебойно.

Я кивнул:

— Спасибо. А вы?

— Перехватила бутерброд за столом. Много работы.

Я уже пошел было в офис, когда Джослин сказала:

— Кстати, приходил какой-то парень, хотел с вами увидеться.

— Назвался?

— Нет. Сказал, что ваш друг. Точнее, приятель. Блондин, такой смазливый.

— Да, по-моему, я знаю, кто это.

Что могло понадобиться Чеду?

— Он сказал, будто вы что-то ему оставили у себя на столе. Но я не пустила его в офис, потому что вы меня не предупреждали. Надеюсь, все в порядке? Мне показалось, он немного обиделся.

— Замечательно, Джослин. Спасибо.

И вправду, Чед. Зачем ты суешь нос в мой офис?

Я загрузил компьютер, проверил почту. В глаза бросилось сообщение от отдела корпоративной безопасности.

Внимание!

В конце прошлой недели после пожара в отделе кадров «Триона» в результате текущей проверки было обнаружено незаконно помешенное устройство наблюдения. Подобное нарушение правил безопасности, несомненно, касается всех сотрудников «Триона». Исходя из этого, отдел безопасности начинает профилактическую проверку всех важнейших с точки зрения безопасности отделов корпорации, включая офисы и рабочие станции. Вскоре с вами свяжутся. Мы ценим ваше сотрудничество и готовность содействовать обеспечению безопасности.

У меня на лбу и под мышками тут же выступил пот.

Нашли устройство, которое я сдуру поставил в отделе кадров.

О Господи... Теперь служба безопасности начнет обыскивать офисы и компьютеры во всех важнейших отделах, к которым, конечно, относится седьмой этаж.

И как скоро они обнаружат штучку, которую я прикрепил к компьютеру Камилетти?

А если в коридоре у офиса Камилетти стоят камеры, которые все записали?

Только как служба безопасности нашла записывающее устройство?

Что-то тут не так. Что-то неправильно. «Текущий осмотр» явно ни при чем. В цепочке не хватает звена, значит, они о чем-то умолчали...

Я вышел из офиса и сказал Джослин:

— Послушайте, вы видели сообщение от службы безопасности?

— М-м-м? — Она посмотрела на меня.

— Теперь все будем запирать на ключ. То есть вы знаете, что это такое?

Джослин покачала головой, не выражая особого интереса.

— Я думал, может, у вас есть знакомые в отделе безопасности. Нет?

— Радость моя, — заявила она, — у меня есть знакомые практически в каждом отделе компании.

— Хм... — Я пожал плечами и пошел в туалет.

Когда вернулся, Джослин говорила по телефону через наушники с микрофоном. Встретившись со мной взглядом, она улыбнулась и кивнула, словно хотела мне что-то сказать.

— Я думаю, Грегу пора спатеньки, — сказала она в трубку. — Радость моя, мне надо идти. — Потом Джослин обратилась ко мне: — Типичное раздувание отчетов. Наша служба безопасности готова заявить, что солнце светит и дождь идет только из-за них. Все так, как я и думала. Оки считают, будто все должны их благодарить за случайную удачу. Один из компьютеров в отделе кадров после пожара перестал работать, они вызвали ребят из технической поддержки, и один из них увидел какую-то штучку, присоединенную к клавиатуре или еще куда-то, какой-то дополнительный проводок, не знаю. Можете мне поверить, отдел безопасности еще глупее, чем кажется.

— Так «нарушение правил безопасности» — фикция?

— Моя подруга Кэтлин говорит, что они действительно нашли какую-то шпионскую штучку, но дело в том, что этим Шерлокам Холмсам просто повезло.

Я фыркнул, будто меня это позабавило, и вернулся к себе в офис. Внутри у меня все застыло. Да, службе безопасности повезло — и все-таки мой приборчик нашли. Нужно как можно скорее забрать второй, из офиса Камилетти, пока не обнаружили и его.

Пока меня не было, на экране появилось сообщение по «Инстамейлу»:

Кому: Адаму Кэссиди

От: ЧедП

Привет, Адам! Я пообедал с твоим старым дружком из «Уайатт телеком». Было очень интересно. Может, позвонишь? — Ч.

Кольцо смыкается. Служба безопасности начала прочесывать здание, а тут еще и Чед.

Письмо звучало угрожающе, будто Чед только что узнал то, что мне явно не понравится. Особенно беспокоили выражения «было очень интересно» и «старый дружок». Но противнее всего было предложение позвонить. Другими словами: «Вот я тебя и прищучил, козел». Сам звонить Чед не собирался. Нет, он хотел, чтобы я жался, потел, дрожал от страха... А как не позвонить? Разве я не должен выразить любопытство по поводу «старого дружка»? Не позвонить было нельзя.

Только сначала позанимаюсь спортом. Конечно, мне и так времени не хватало, но чтобы во всем разобраться, нужна свежая голова. Когда я вышел из офиса, Джослин сказала:

— Вы просили напомнить вам о выступлении Годдарда в пять часов.

— Да, точно. Спасибо! — Я взглянул на часы. Осталось еще двадцать минут. Пропускать выступление я не собирался: его можно было посмотреть прямо на тренажере, на маленьком мониторе. Одним выстрелом двух зайцев и далее по тексту.

Вдруг я вспомнил о портфеле и его радиоактивном содержимом. Он ведь просто стоял на полу у стола и даже не был закрыт на замок! Любой мог открыть его и увидеть документы, украденные из офиса Камилетти. И что теперь? Запереть их в ящике стола? Но у Джослин есть ключ. В офисе не было места, где я мог бы спрятать их так, чтобы она не нашла.

Я быстро вернулся, сел за стол, достал документы, положил в желтый конверт и понес в спортзал. Придется таскать чертовы бумаги с собой до вечера. Дома отправлю их по секретному факсу, а потом уничтожу.

Я не сказал Джослин, куда иду, а по моему электронному органайзеру было видно, что у меня не назначено встреч. Однако Джослин была слишком хорошо вышколена, чтобы задавать вопросы.

55

Около пяти в спортзале было еще мало народу, я встал на эллиптический тренажер и надел наушники. Разминаясь, пробежался по кабельным каналам и послушал последние новости с рынка. По «НАСДАК» и «Доу» информации не было — опять плохой день. Ровно в пять я переключился на канал «Триона», по которому обычно транслировали скучнятину вроде презентаций, рекламных роликов компании и тому подобного.

После логотипа компании на экране появился стоп-кадр Годдарда в студии «Триона» — в темно-синей рубашке с открытым воротом, седые вихры аккуратно причесаны. Фон был черным, с синими точками, как у Ларри Кинга на Си-эн-эн, если не считать логотипа над правым плечом Годдарда. Я обнаружил, что нервничаю, и сам себе удивился. Это ведь не прямой эфир, а записанное вчера выступление, и я прекрасно знаю, что он сейчас скажет. И все-таки я хотел, чтобы у него все получилось, чтобы он объяснил сокращение убедительно, авторитетно, потому что многие сотрудники встретят его речь в штыки.

Зря я беспокоился. Выступление превзошло мои ожидания. За пять минут не прозвучало ни одной фальшивой нотки. Годдард начал просто:

— Здравствуйте, я Огастин Годдард, генеральный директор корпорации «Трион системс», и сегодня у меня неприятная миссия: сообщить вам плохие новости. — Он парой слов обрисовал ситуацию в отрасли и проблемы «Триона». — Я не буду выражаться обиняками. Я не буду называть сокращения «текущим отсевом» или «высвобождением рабочих мест». Те, кто стоит наверху, не любят признаваться, что приняли неверное решение, наделали ошибок и глупостей. Но я хочу сказать вам: да, мы наделали глупостей. Мы ошиблись. Я руковожу компанией, и ошибся я. Утрата ценных работников, членов нашей семьи — наш провал. Сокращение — это как тяжелое ранение, которое сказывается на всем организме. — Хотелось обнять его и сказать: не волнуйтесь, вы не виноваты, мы вас прощаем... — Уверяю вас, я беру на себя полную ответственность и сделаю все, что смогу, чтобы укрепить положение компании.

Потом Годдард сказал, что иногда сравнивает компанию с большой собачьей упряжкой, где он просто главная собака, а не погонщик с кнутом. Он сказал, что много лет, как все знают, возражал против сокращений, однако иногда приходится принимать трудные решения, не отступая на полпути. Годдард поклялся, что его команда позаботится о каждом отдельно взятом человеке, которого сокращение коснется; выходные пособия подготовлены самые большие в отрасли — по-другому и быть не может. В конце выступления он вспомнил, как «Трион» появился, как часто более старые компании сулили ему крах, но после каждого кризиса фирма оказывалась еще сильнее. Когда он закончил, у меня на глазах выступили слезы, а двигать ногами я давно забыл. Я стоял на тренажере, уставившись в монитор, словно зомби. Вокруг загалдели. Я огляделся и увидел, как люди собираются группами и что-то оживленно обсуждают. Я снял наушники и вернулся к занятиям.

Спортзал стал постепенно заполняться.

Через несколько минут кто-то встал на тренажер рядом со мной: женщина в лайкровых леггинсах, красивые ягодицы. Она вставила наушники в монитор, немного повозилась, потом тронула меня за плечо:

— У вас регулируется громкость?

Я узнал голос Аланы еще до того, как увидел ее лицо. Ее глаза расширились.

— А ты что тут делаешь?! — сказала она с удивлением и возмущением одновременно.

— О Господи! — Я правда удивился, мне не нужно было притворяться. — Я тут работаю.

— Да ну? Я тоже. Поразительно!

— Да уж.

— Ты не говорил мне... Впрочем, я и не спрашивала.

— С ума сойти! — воскликнул я. Вот теперь я начал играть и, пожалуй, не очень удачно. Алана застигла меня врасплох, хотя я и знал, что такое возможно. Ирония ситуации была в том, что я слишком смутился, чтобы правдоподобно удивляться.

— Какое совпадение! — сказала она. — Невероятно...

56

— Сколько... сколько ты уже тут работаешь? — Алана сошла с тренажера. Она будто старалась сдержать изумление.

— Только начал. Пару недель назад. А ты?

— Уже несколько лет... Пять лет. Где ты работаешь?

Я не думал, что у меня может засосать под ложечкой еще сильнее, а вот на тебе.

— Э-э... Меня нанял отдел потребительской электроники — маркетинг новых продуктов, слышала?

— Ты шутишь! — Она широко раскрыла глаза от удивления.

— Не говори мне, что ты в том же отделе. Я бы знал, я бы тебя видел.

— Я работала там раньше.

— Раньше? А теперь где?

— Я занимаюсь маркетингом в отделе так называемых революционных технологий, — неохотно призналась она.

— Да ну? Здорово. А что это такое?

— Скукотища, — неубедительно ответила она. — Все очень сложно и практически умозрительно.

— Да... — Я не хотел показывать свой интерес. — Слышала выступление Годдарда?

Она кивнула:

— Да, дело серьезное. Я и не подозревала, что ситуация настолько плоха. Сокращения... Мы всегда думали, что сокращать могут где угодно, только не в «Трионе».

— Как ты думаешь, удачное выступление? — Я хотел подготовить ее к тому неизбежному моменту, когда она найдет меня на сайте и узнает, кем я работаю. По крайней мере смогу сказать, что ничего не скрывал и даже болел за босса — словно я принимал участие в подготовке речи.

— Я была в шоке. Хотя, если послушать Годдарда, все разумно. Конечно, мне легко говорить, у меня прочное положение. А вот тебе, как недавно нанятому...

— Вроде бы все в порядке, да кто знает? — Я очень хотел оставить эту тему, чтобы не говорить о своем посте. — А Годдард говорил довольно прямо, правда?

— Как всегда. Он замечательный человек.

— Талант! — Я помолчал. — Послушай, Алана, мне очень жаль, что наше свидание так плохо закончилось.

— Зачем ты извиняешься? — Ее голос смягчился. — Как твой отец? — Я оставил ей утром сообщение, что отец выкарабкался.

— Держится. В больнице есть новые люди, которых можно мучить и запугивать, и в его жизнь вернулся смысл.

Алана вежливо улыбнулась: не хочет смеяться над умирающим.

— Если ты не возражаешь, я пригласил бы тебя еще раз...

— Не возражаю. — Она встала на тренажер и пошла, одновременно набирая цифры на консоли. — Телефон не потерял? — Алана улыбнулась. До чего же она красива! Невероятно... — О чем это я? Ты же можешь найти меня на сайте «Триона»!

* * *

После семи Камилетти все еще торчал у себя в офисе. Да, у компании тяжелые времена, но почему бы ему не пойти домой? А я бы опередил службу безопасности. Да и домой тоже хотелось, чтобы лечь спать пораньше. Я еле на ногах держался.

Пока я возился с «Инстамейлом», пытаясь внести Камилетти в список «друзей» без его ведома, чтобы знать, когда он онлайн, а когда — оффлайн, мне пришло сообщение от Чеда.

ЧедП: Не звонишь, не пишешь... :) Неужели ты стал такой важной птицей, что забыл старых друзей?!

Я написал:

Извини, Чед. Совсем закрутился.

Через полминуты пришел ответ:

Ты ведь знал об увольнениях заранее, а? Хорошо тебе, у тебя иммунитет...

Я призадумался над ответом. Вдруг зазвонил телефон. Джослин уже ушла, и звонки перенаправлялись ко мне. На экране высветился незнакомый номер. Я поднял трубку:

— Кэссиди.

— Да знаю уж! — раздался голос Чеда, полный сарказма. — Хотел проверить, дома ты или в офисе. Надо было сразу сообразить, что карьерист вроде тебя приходит рано и уходит поздно, как советуют книжки из серии «Помоги себе сам».

— Как ты там, Чед?

— Я восхищен, Адам. Тобой. Чем дальше, тем больше, между прочим.

— Приятно слышать.

— Особенно после того, как отобедал с твоим старым приятелем, Кевином Гриффином.

— Вообще-то я с ним едва знаком.

— Он немного другого мнения. И что любопытно, он отзывался о твоей работе в «Уайатте» очень нелестно. Говорил, что ты любитель хорошо погулять.

— Когда я был молод и безответствен, то я был молод и безответствен, — сказал я, копируя Джорджа Буша-младшего.

— Кроме того, Кевин не помнит, чтобы ты был в команде «Люсида».

— Он где работает... в отделе продаж, что ли? — Я решил повести разговор хитрее и намекнуть, что Кевин не разбирается в вопросе.

— Работал. Сегодня был его последний день. Сообщаю тебе на всякий случай.

— Не понравился начальству? — Мой голос слегка задрожал, я прочистил горло и откашлялся.

— Три дня в «Трионе». Потом в службу безопасности позвонили из «Уайатта» и сообщили, что у бедного Кевина нехорошая привычка приписывать командировочные расходы. Доказательства и всякое такое отправили факсом. Мы, мол, должны вас предупредить. Вот Кевина и выбросили, будто ошпарившись. Он все отрицал, да ты же знаешь, как оно бывает: без суда и следствия...

— Господи! — воскликнул я. — Поверить не могу! Я и понятия не имел...

— Понятия не имел о звонке?

— Понятия не имел, что Кевин на такое способен. То есть, говорю же, я с ним не очень знаком, однако он производил впечатление нормального парня. Черт. Ну что ж... Наверное, нельзя вытворять такое и думать, что все сойдет тебе с рук.

Чед рассмеялся так громко, что мне пришлось отставить трубку от уха.

— Ну ты и шутник! Молодчина... — Он хохотал так, словно я лучший комик Америки. — Верно подметил! Нельзя вытворять такое и думать, что все сойдет тебе с рук. — И он повесил трубку.

До звонка Чеда я собирался подремать прямо за столом, но теперь мне было не до сна. В горле пересохло, и я отправился в комнату отдыха за «Аквафиной». Пошел длинной дорогой, мимо офиса Камилетти. Его уже не было, в офисе не горел свет, но секретарь-ассистент еще не ушла.

Обратно я заявился полчаса спустя. Был девятый час, вокруг — ни души. Быстро и легко забрался в офис Камилетти: технология уже отработана. Закрыл жалюзи, забрал свой шпионский девайс и приподнял одну планку. Вроде никого. Наверное, плохо смотрел. Я подтянул жалюзи, медленно открыл дверь и огляделся.

Стену приемной подпирал человек со скрещенными руками. Плотный, в гавайке и очках в роговой оправе.

Ной Мордден.

На его лице играла странная улыбка.

— Кэссиди, — сказал он. — Наш Финнеас Финн-на-все-руки-мастак.

— А, привет, Ной! — сказал я. Я очень испугался, но сделал вид, что все в порядке. Я абсолютно не понял, что он сказал. Наверняка очередная литературная издевка. — Что ты тут делаешь?

— Я мог бы спросить тебя о том же.

— Пришел в гости?

— Я, наверное, ошибся офисом. Пошел туда, где написано «Адам Кэссиди». Наивный.

— Меня заставляют работать на всех сразу, — вздохнул я. Лучшего объяснения в голову не пришло, и прозвучало неубедительно. Неужели он поверит, что я должен быть у Камилетти? В восемь-то вечера? Мордден слишком умен и слишком подозрителен.

— Много у тебя начальников, — сказал Мордден. — Немудрено и перепутать, на кого работаешь.

Я улыбнулся вымученной улыбкой. Внутри у меня все сжалось. Он знает! Он видел меня в офисе Норы, теперь в офисе Камилетти и все понял.

Кончено! Мордден меня вычислил. И что теперь? Кому он расскажет? Как только Камилетти узнает, что я был в его офисе, он тут же меня уволит, и Годдард не станет ему мешать.

— Ной, — начал я. Глубоко вдохнул и не знал, что еще сказать.

— Вообще-то я хотел сделать тебе комплимент по поводу одежды, — оборвал меня Мордден. — Нынче ты похож на человека, неукротимо стремящегося ввысь.

— Ну спасибо.

— Черная трикотажная рубашка и твидовый пиджак — очень по-годдардовски. Ты все больше и больше напоминаешь нашего бесстрашного вождя. Более быстрая, усовершенствованная бета-версия. С кучей новых функций, которые еще плохо работают. — Он улыбнулся. — Я заметил, у тебя новый «порше».

— Да.

— В «Трионе» трудно остаться равнодушным к автомобилям, верно? Только, рассекая по шоссе жизни, Адам, иногда стоит сделать паузу и задуматься: если все само идет в руки, может, ты выехал на встречную полосу?

— Спасибо за совет.

— И сокращения — тоже интересная новость.

— Тебе-то что беспокоиться?

— Это вопрос или предложение? — Почему-то мои слова насмешили Морддена. — Впрочем, ты прав. У меня криптонит.

— Что ты имеешь в виду?

— Скажем проще: меня сделали заслуженным инженером не просто так.

— О каком криптоните речь? О золотом? Зеленом? Красном?

— Наконец нашелся предмет, в котором ты разбираешься. Но если я тебе его покажу, Кэссиди, он перестанет действовать, ведь так?

— Разве?

— Просто заметай следы и будь осторожнее, Кэссиди, — сказал Мордден и ушел по коридору.

Часть 6

Ящик

Ящик — профессиональный жаргонизм. Обозначает тайник для передачи шпионской информации — место, служащее для связи между агентом и курьером, сотрудником спецслужбы или другим агентом во время операции или в шпионской сети.

«Международный словарь разведки»

57

Я приехал домой непривычно рано, в половине десятого. У меня совсем сдали нервы: нужно дня три высыпаться. По пути из «Триона» я проигрывал в голове сцену с Мордденом. Он собирается кому-то рассказать, сдать меня? А если нет, то почему? Хочет меня помучить? Я не знал, что делать, и это было хуже всего.

Еще я мечтал о моей классной новой кровати с матрацем «Дукс» и о том, как я сразу завалюсь спать. До чего я докатился... Мечтаю о сне. Печальная история.

В любом случае сразу лечь не выйдет: у меня еще были дела. Нужно передать бумаги, украденные у Камилетти, Мичему с Уайаттом. Скорее бы выбросить эти документы из своих потных ручонок!

Я включил сканер, который дал мне Мичем, превратил их в PDF-ки, зашифровал и отправил секретной почтой через анонимайзер.

Потом достал мануал к приборчику, записывающему нажатия на клавиши, и подключил прибор к компьютеру. Открыв первый файл, я разочарованно сморщился: абракадабра. Похоже, я что-то испортил. Я присмотрелся повнимательнее — нет, смысл есть, может, не все потеряно. Я увидел фамилию Камилетти, какие-то цифры и буквы, а затем и целые предложения.

Целые страницы текста! Все, что он напечатал за день, — а напечатал он немало.

Так, по порядку. Теперь у меня есть его пароль. Шесть цифр, заканчивается на 82 — наверное, год рождения ребенка. Или дата свадьбы. Что-то вроде того.

Электронные письма оказались еще интереснее. Их было много, и все с секретной информацией о приобретении компании. Тот самый «Дельфос», за который они собираются заплатить кучу денег наличкой и акциями.

Были там и письма с шапкой «Трион»: конфиденциально", о новом секретном способе борьбы с пиратами, особенно в Азии. На детали любого изделия «Триона» — телефона, мини-компьютера, медицинского сканера — теперь лазером гравировали логотип «Триона» и серийный номер. Эти пометы невозможно подделать, и они видны только под микроскопом. Так всегда можно доказать, что устройство действительно сделано «Трионом».

Камилетти много писал о сингапурских компаниях — производителях микросхем. Часть «Трион» купил, в другие вложил много денег. Интересно, мы занялись чипами?

Мне было не по себе, как будто я читал чужой дневник. К тому же меня мучила совесть. Не по отношению к Камилетти, конечно, а из-за Годдарда. Копаясь в личных письмах и записях Камилетти, я почти видел гномью голову Джока, которая висела передо мной и неодобрительно смотрела. Наверное, я переутомился. И все-таки это очень неприятно. Я знаю, звучит странно: кража информации по проекту «Аврора» меня не смущала, а вот передача Уайатту информации, которой он не требовал, казалась мне настоящим предательством.

Мне в глаза бросились буквы «WSJ». Наверное, «Уоллстрит джорнал». Я подумал, что Камилетти пишет о своих впечатлениях о статье, но присмотрелся повнимательнее и чуть не упал со стула.

Насколько я понял, Камилетти пользовался несколькими адресами, помимо трионовских. С них он отсылал личные письма — стокброкеру, брату, сестре, отцу и так далее.

Мое внимание привлекли письма с «Hotmail». Одно было адресовано BulkeleyW@WSJ.com. Там говорилось:

Билл!

Муравейник разворошили. Тебя попытаются отвадить от источника. Не сдавайся. Позвони мне сегодня домой в 21.30.

Пол

Вот так. Именно Пол Камилетти — кто же еще! — и есть этот «источник». Это он сдал Годдарда «Джорнал».

Я потихоньку начал понимать, в чем дело. Камилетти помогал «Джорнал» испортить репутацию Годдарда, изобразить его выжившим из ума, отошедшим отдел старикашкой. Годдард должен уйти — статья убедит в этом всех членов правления, аналитиков и инвестиционных банкиров. А кого правление назначит вместо Годдарда?

Ответ очевиден, не правда ли?

* * *

Я смертельно устал и все-таки долго не мог заснуть, да и потом ворочался и просыпался. Я видел маленькую фигурку Огастина Годдарда: вот он, понурившись, сидит в своем любимом ресторанчике и жует пирог; вот он, осунувшийся и несчастный, стоит в дверях конференц-зала, а его бывшие подчиненные проходят мимо. Мне приснились Уайатт и Мичем, которые запугивали меня, угрожали тюрьмой. Во сне я спорил с ними, ругался, выходил из себя. Мне снилось, что я забрался в офис Камилетти и меня застукали Чед и Нора одновременно.

В шесть утра зазвенел спасительный будильник. Я поднял голову с подушки. В висках запульсировала боль. Я должен рассказать Годдарду о Камилетти.

Вдруг меня как стукнуло: как рассказать о том, что я узнал таким подлым способом?

Что же теперь будет?

58

Значит, за всем этим стоит Камилетти-душегуб — и этот козел еще притворялся, что статья его возмутила! Я никак не мог успокоиться. Нет, он не козел. Он предатель. Он предал Годдарда.

Возможно, мне просто было приятно обнаружить у себя моральный стержень после месяца мерзкого вранья и притворства. Или желание защитить Годдарда успокаивало мою совесть. Или, возмущаясь предательством Камилетти, мне было легче игнорировать свое. А может, я был благодарен Годдарду за то, что он меня выделил, решил, что я не такой, как все, что я лучше. Не знаю, насколько искренним можно считать такое возмущение. Время от времени меня будто ножом пронзала мысль: а я ведь ничем не лучше Камилетти! Я обманщик, который с видом ангелочка залезает в чужие офисы, ворует документы и копает под корпорацию Джока Годдарда, разъезжая на его антикварном «бьюике»...

Это уж слишком. Такие утренние мысли могут и в гроб загнать. Опасно для психики. Не думай, езжай себе дальше на крейсерской скорости.

Наверное, совести у меня не больше, чем у какого-нибудь удава. И все-таки я хотел вывести этого подонка на чистую воду.

У меня-то по крайней мере не было выбора. Меня загнали в угол! А вот предательство Камилетти — совсем другое дело. Он подсиживает Годдарда, человека, который приблизил его к себе, доверился. Кто знает, что он еще надумал?

Я должен рассказать обо всем Годдарду. Только мне нужно прикрытие — правдоподобный способ все это узнать, не шаря по чужим офисам.

По пути на работу, пока «порше» ревел, как реактивный самолет, мой мозг трудился над решением задачки. Когда я добрался до офиса, у меня появилась сносная идея.

Работа на генерального давала серьезное преимущество. Если я позвоню незнакомому сотруднику и просто назовусь, скорее всего мне не помогут. А вот Адаму Кэссиди, который звонит «от генерального» или «из офиса Годдарда» — будто я и вправду сижу в его собственном офисе, а не в тридцати шагах по коридору, — мигом обеспечат все, что нужно.

Вот я и звякнул в отдел информационных технологий: мол, «нам» нужны копии всех исходящих и входящих электронных писем из офиса главного финансового директора за последние тридцать дней. Я не хотел тыкать пальцем в Камилетти, поэтому выразился так, словно Годдарда волнует утечка информации из офиса Камилетти (а не через него самого).

Я знал, что Камилетти удаляет из компьютера некоторые важные письма. Он не дурак и понимает, что копии всей почты хранятся где-то в базах данных компании. Поэтому для секретной переписки — в том числе с «Уолл-стрит джорнал» — он пользуется другими почтовыми серверами. А вот известно ли ему, что в компьютерах «Триона» сохраняется вся почта, которая проходит по линиям?

Мой новый знакомый в отделе информтехнологий, который, как видно, решил, что выполняет личную просьбу самого Годдарда, дал мне еще и список звонков. Нет проблем, сказал он. Разговоры компания, конечно, не записывает, однако номера сохраняет. Так делается во всех корпорациях. Он пообещал копии голосовых сообщений, хотя и чуть попозже.

Не прошло и часа, как появились новые результаты. Здесь оказалось все, что нужно. За последние десять дней Камилетти несколько раз звонил тот репортер из «Джорнал». И, что самое важное, Камилетти звонил ему. Еще один или два раза Камилетти мог бы объяснить, сказав, что просто перезванивал в ответ на звонок, хотя он и утверждал на собрании, что никогда с ним не говорил.

Но двенадцать звонков, и каждый по пять — семь минут? Выглядит очень подозрительно.

Тут подоспели копии электронных писем. «Впредь, — писал Камилетти, — звони мне только на домашний номер. Не звони, повторяю, НЕ ЗВОНИ мне больше в „Трион“. Почта должна приходить только на этот хотмейловский адрес».

Ну-ка попробуй отбрехаться теперь, душегуб!

Мне не терпелось показать свое маленькое досье Годдарду, да, к сожалению, он весь день был на совещаниях. Меня, между прочим, на них не приглашали.

Наконец я увидел, что Камилетти вышел из офиса Годдарда. Это мой шанс.

59

Камилетти сделал вид, что меня не заметил, словно я стул какой-нибудь. Годдард поймал мой взгляд и вопросительно поднял брови. К нему обратилась Фло, и я поднял указательный палец в знак, что хочу с ним поговорить. Он кивнул Фло и жестом пригласил меня в офис.

— Как я говорил? — спросил он.

— Простите?

— Я про выступление.

Ему действительно важно мое мнение?

— Замечательно, — сказал я.

Он улыбнулся, будто я его и вправду успокоил.

— В таких случаях я всегда с благодарностью вспоминаю своего старого преподавателя драмкружка в колледже. Мне это очень помогает и при интервью, и в публичных выступлениях. Ты пробовал играть на сцене, Адам?

У меня загорелось лицо. Я каждый день играю. На что он намекает?

— Вообще-то нет.

— Это придает уверенности. Господи, я же не Цицерон какой-нибудь и... Ну ладно, ты хотел со мной поговорить?

— Да, по поводу той статьи в «Джорнал».

— И о чем же? — озадаченно спросил Годдард.

— Я узнал, через кого просочилась информация.

Он непонимающе посмотрел на меня. Я продолжал:

— Вы ведь помните, мы решили, что в компании скорее всего произошла утечка...

— Да-да, и что дальше? — нетерпеливо оборвал меня Годдард.

— Это... ну, это Пол. Камилетти.

— Ты соображаешь, о чем говоришь?

— Я знаю, в это трудно поверить. Только здесь все зафиксировано, сомнений быть не может. — Я подтолкнул к Годдарду распечатки. — Посмотрите на письма.

Годдард надел очки и хмуро просмотрел бумаги. Когда он поднял глаза, его лицо было мрачнее тучи.

— Откуда это?

Я улыбнулся:

— Из отдела информационных технологий. — Я совсем чуть-чуть приврал и сказал: — Я запросил в отделе телефонные записи тех, кто звонил из «Триона» в «Джорнал». Потом, когда увидел звонки с телефона Пола, подумал, что звонил не обязательно он сам, и затребовал копии его писем.

Было не похоже, чтобы Годдард обрадовался. Понятное дело. Он, как видно, расстроился, и я добавил:

— Мне очень жаль. Я понимаю, вас это шокирует. — Это избитое выражение само вылетело у меня изо рта. — Я и сам не знаю, как такое могло случиться.

— Надеюсь, ты доволен собой, — сказал Годдард.

Я покачал головой:

— Доволен? Нет. Я просто хочу добраться до сути...

— Надеюсь, потому что я возмущен до глубины души, — продолжал тот дрожащим голосом. — Что ты вытворяешь? Ты что, вообразил себя в Белом доме при Никсоне? — Он почти кричал и брызгал слюной.

Офис как будто рухнул, остались только мы с Годдардом, разделенные пространством стола. В ушах громко застучала кровь. Меня словно молотом по голове хватили.

— Вторгаешься в личную жизнь, копаешься в чужом грязном белье, читаешь частные телефонные разговоры и письма и — кто тебя знает? — над паром открываешь конверты! Мне отвратительна подобная нечистоплотность. Не смей так больше делать! А теперь выметайся.

Я встал, пошатываясь. Голова кружилась. У дверей я остановился и посмотрел на него.

— Я хочу извиниться, — хрипло сказал я. — Я думал, что помогаю вам... Пойду освобожу офис.

— О Господи, да садись обратно! — Гроза, похоже, миновала. — Тебе незачем освобождать офис. И у меня хватает для тебя заданий. — Годдард смягчил тон. — Я знаю, ты пытался защитить меня. Я все понял, Адам, и ценю это. Не буду отрицать, меня поразило то, что ты сообщил о Поле. Но есть правильные пути решения проблем — и неправильные. Я предпочитаю первые. Начни читать чужие письма и составлять списки звонков и скоро начнешь подслушивать разговоры, а там уж недалеко и до полицейского государства. Нормальная корпорация не сможет функционировать в подобном режиме. Не знаю, как было принято в «Уайатте», но мы так не поступаем.

Я кивнул:

— Понимаю. Простите.

Годдард поднял руки.

— Ничего не было. Забудь! Послушай, что я тебе скажу: еще ни одна компания не обанкротилась оттого, что кто-то сболтнул лишнего прессе. Из каких бы то ни было побуждений. И я найду способ с этим справиться. Свой способ.

Годдард сложил руки ладонями вместе, как бы показывая, что разговор на эту тему закончен.

— Сейчас мне не до конфронтации. Готовятся дела поважнее. Мне нужна твоя помощь в задании чрезвычайной секретности. — Он уселся за стол, опять надел очки и достал старую записную книжку из черной кожи. Годдард строго посмотрел на меня поверх очков. — Только никому не говори, что основатель и генеральный директор компании «Трион системс» не помнит собственных паролей. И уж конечно, никто не должен знать, в каком карманном устройстве я их храню.

Он принялся что-то набирать, внимательно глядя в книжку.

Через минуту принтер ожил, загудел и выплюнул несколько страниц. Годдард вынул их и отдал мне.

— Мы на завершающем этапе очень, очень крупного приобретения, — сказал он. — Пожалуй, самого дорогого за всю историю «Триона». Зато оно может стать нашим лучшим капиталовложением. Я не могу раскрыть тебе всех подробностей, хотя, если переговоры, которые ведет Пол, закончатся удачно, мы сможем объявить о заключении сделки к концу следующей недели.

Я кивнул.

— Я хочу, чтобы все прошло без сучка без задоринки. Вот основные данные по новой компании: число сотрудников, необходимая площадь и так далее. Ее немедленно интегрируют с «Трионом» и поместят здесь, в этом здании. Очевидно, что от каких-то отделов придется избавиться — отправить из головного офиса в Ярборо или в Исследовательский треугольник. Нужно, чтобы ты разобрался, какой отдел или отделы можно переселить с наименьшими затратами, чтобы освободить место... для нового приобретения. Ладно? Просмотри эти страницы, а когда закончишь, пожалуйста, уничтожь их. И скажи, что надумал, как можно скорее. О'кей?

60

Слава Богу, Джослин все чаще уходила пить кофе или в уборную. Когда она удалилась в очередной раз, я взял бумаги Годдарда по «Дельфосу» — я знал, что это «Дельфос», хотя названия компании на листах не было, — и быстренько ксерокопировал, а потом спрятал копии в желтый конверт.

После этого я написал электронное письмо «Артуру», в котором условным языком сообщил, что могу передать кое-что новое — то есть хочу «вернуть» купленную по Интернету «одежду».

Я знал, что отсылать письма с работы рискованно, даже если их зашифровывать (хотя Камилетти и этого не делал). Только у меня не было времени. Я не хотел отправлять письмо из дома, чтобы потом не пришлось снова выезжать...

Ответ от Мичема пришел почти мгновенно: высылайте возврат на обычный адрес. Значит, не хочет отсканированных копий. Ему нужны настоящие. Вопрос — почему? Чтобы все проверить? Выходит, они мне не доверяют?

Кроме того, он требовал материалы немедленно, но без личной встречи. Опять-таки — почему? Может, боится, что за мной будет хвост? Как бы то ни было, я должен был оставить ему документы в тайнике, о котором мы условились еще несколько недель назад.

В седьмом часу я ушел с работы и подъехал к «Макдоналдсу» километрах в трех от головного офиса «Триона». Тут был маленький туалет, на одного человека, с закрывающейся дверью. Я нашел стойку для бумажных полотенец, открыл ее, вставил свернутый конверт и запер. Пока полотенца не закончатся, никто туда не заглянет — кроме Мичема.

По пути назад я купил гамбургер — не потому, что хотел есть, а для маскировки, как меня учили. Неподалеку был магазин «7/11» с паркингом, огороженным низкой бетонной стеной. Я поставил машину, зашел в магазин, купил диетическую пепси, выпил сколько смог, а остальное вылил в канализацию на стоянке. Потом достал из бардачка свинцовое грузило, засунул в пустую банку и поставил ее на бетонную стену.

Банка из-под пепси сигнализировала Мичему, который регулярно бывал в этом магазине, что я положил информацию в тайник номер три, в «Макдоналдсе». Этот простой шпионский приемчик позволит ему забрать документы так, чтобы никто не засек его со мной.

Все вроде бы прошло гладко. По крайней мере у меня не было причин думать по-другому.

Гад ползучий, да? Зато у меня уже что-то получается. Почти как у Джеймса Бонда.

61

Дома я проверил «Хашмейл» и получил письмо от Артура. Мичем требовал, чтобы я немедленно приехал в какой-то ресторан у черта на куличках, больше чем в получасе езды. Похоже, они решили, что дело срочное.

Ресторан оказался роскошным заведением, меккой для гурманов под названием «Обеж». На стенах вестибюля висело множество статей об «Обеже» из «Гурме» и тому подобных журналов.

Я сразу понял, почему Уайатт решил встретиться именно здесь. Дело отнюдь не в еде. Этот ресторан относился с максимальным тактом к частным встречам, внебрачным романам и прочему. Кроме общего обеденного зала, тут были небольшие отдельные кабинки, в которые можно входить прямо со стоянки, минуя большой зал. Все это очень напоминало мотель высокого класса.

Уайатт сидел в отдельном алькове с Джудит Болтон. Джудит вела себя приветливо, да и Уайатт казался менее агрессивным, чем обычно. Возможно, потому, что я достал ему то, что он хотел. Или потому, что он пил уже второй бокал. Или Джудит так на него влияла. Я был почти уверен, что между Джудит и Уайаттом ничего нет, во всяком случае, внешне ничего не проявлялось. Но у них были явно близкие отношения, и Уайатт считался с ее мнением, как ни с чьим другим.

Официант принес мне бокал белого совиньона. Уайатт приказал ему прийти через пятнадцать минут и принять заказ. Теперь мы остались одни: Уайатт, я и Джудит Болтон.

— Адам, — начал Уайатт, вгрызаясь в фокаччу, — документы, которые ты вытащил из офиса финдиректора, нам очень пригодились.

— Я рад, — ответил я. Уже Адам? Он меня хвалит? Даже мурашки по спине забегали.

— Особенно листок с условиями по компании «Дельфос», — продолжал Уайатт. Он махнул рукой официанту, чтобы тот не подходил. — На этой покупке замешено и остальное. Ничего удивительного, что они готовы выложить пятьсот миллионов баксов. Ну а мы все поняли. Мы сложили головоломку. Теперь мы знаем, что такое «Аврора».

Я посмотрел на него ничего не выражающим взглядом, словно мне и вправду наплевать, и кивнул.

— Затраты окупились, каждый цент, — сказал он. — Мы с таким трудом пропихнули тебя в «Трион»! Учили, сочиняли легенду... Деньги, время, риск — все не зря! — Он наклонил бокал в сторону Джудит, которая гордо улыбнулась. — С меня причитается!

А я что, фарш ливерный?

— Теперь слушай внимательно, — обратился ко мне Уайатт. — Ставки огромные, ты должен это хорошенько прочувствовать. «Трион системс», как мы понимаем, разработал важнейшую технологию со времен интегральной схемы. Они решили проблему, над которой хай-тековские компании бились десятки лет. Они изменили ход истории.

— Вы уверены, что мне нужно это знать?

— А может, и конспектировать. Ты умненький мальчик. Слушай и запоминай. Эпоха силиконового чипа кончается. Каким-то образом «Триону» удалось разработать оптический чип.

— Ну и?

Уайатт смерил меня невероятно презрительным взглядом. Джудит быстро и серьезно вставила, словно прикрывая мою оплошность:

— Компания «Интел» потратила миллиарды на то, чтобы открыть этот секрет, однако безуспешно. Пентагон ищет решение больше десяти лет. Они понимают, что оптический чип полностью перевернет системы навигации и наведения ракет, и готовы отдать практически любые деньги, чтобы заполучить настоящий оптический чип.

— Опточип, — сказал Уайатт, — передает не электронные, а оптические сигналы — свет. С помощью вещества под названием фосфид индия.

Точно, я что-то читал о фосфиде индия у Камилетти!

— Эту штуку используют в лазерах.

— "Трион" скупил все фирмы, которые его производят. Это нас и насторожило. Фосфид индия нужен для полупроводника в микросхеме. Он пересылает информацию быстрее, чем арсенид галлия.

— Я ничего не понимаю, — сказал я. — Что тут такого особенного?

— В опточипе есть модулятор, способный переключать сигналы со скоростью сто гигабайт в секунду.

Я моргнул. Все это мне было не понятнее, чем урду. Джудит восхищенно хлопала ресницами. Может, и она не поняла?

— Да это же, черт подери, Святой Грааль! Ладно, объясняю для чайников. Малюсенький опточип в сто раз тоньше человеческого волоса сможет передавать трафик целой корпорации: телефонную, компьютерную, спутниковую и телевизионную связь одновременно. Еще не понятно? С опточипом можно скачать двухчасовой фильм в цифре за одну двенадцатую секунды, сечешь? Это революция в промышленности, компьютерных технологиях, спутниковых системах, кабельном телевидении — да в чем хочешь. Опточип позволит штучкам вроде этой, — он поднял свой «Люсид», — принимать немерцающее телевизионное изображение. Он на сто порядков превосходит существующие технологии — по скорости, по энергопотреблению, по точности, по нагреву... Это чудо. Это высший класс.

— Прекрасно, — тихо сказал я. Понемногу до меня доходило, что я предатель, личный Бенедикт Арнольд при Джоке Годдарде. Я только что отдал подонку Нику Уайатту самую важную технологию после цветного телевидения. — Рад, что вам помог.

— Нам нужна каждая подробность! — сказал Уайатт. — И прототип. Ты достанешь заявки на патент, лабораторные заметки — все, что у них есть.

— Не знаю, сколько я смогу достать, — ответил я. — Не лезть же на пятый этаж...

— Вот именно что лезть. Я посадил тебя в самый центр. Ты работаешь на самого Годдарда, ты его адъютант, у тебя практически полный доступ ко всему, что нам нужно.

— Это не так просто. Вы же сами знаете...

— Адам, тебе представился уникальный случай, — вставила Джудит. — Ты можешь получить информацию по самым разным проектам.

Уайатт прервал ее:

— И не вздумай ни о чем умалчивать!

— Я не умалчиваю...

— Ты хочешь сказать, что не знал о сокращениях?

— Я говорил вам, что готовится какое-то важное объявление. В тот момент я действительно больше ничего не знал.

— "В тот момент"! — противным голосом передразнил Уайатт. — Ты узнал о сокращениях раньше, чем Си-эн-эн, козел. Где эта информация? Я посадил «крота» в кабинет генерального и узнаю о сокращениях в «Трионе» из гребаных новостей?!

— Я не...

— Ты поместил «жучок» в офис финдиректора. Что там? — Перезагоревшее лицо Уайатта еще больше потемнело, глаза налились кровью, изо рта брызгала слюна.

— Пришлось его убрать.

— Убрать?! Это еще зачем?

— Отдел безопасности нашел мой «жучок» в отделе кадров, и они качали все обыскивать. Пришлось на всякий случай его достать, чтобы не поставить задание под угрозу.

— Сколько «жучок» пробыл в офисе? — спросил Уайатт.

— Не больше дня.

— За день проходит много информации.

— Нет, он... Ну, этот приборчик, наверное, отказал, — соврал я. — Не знаю, в чем дело.

Честно говоря, я сам не понимал, зачем скрываю от бывшего босса предательство Камилетти. Мне не хотелось, чтобы Уайатт знал о личных делах Годдарда. К сожалению, я плохо подготовился ко вранью.

— Отказал? Что-то слабо верится. Передашь его к завтрашнему вечеру Арни Мичему. Пусть технари разберутся. И предупреждаю: эти ребята тут же увидят, если ты в него влезал. Или вообще не ставил в офис. А если ты, козел, мне наврал, ты покойник.

— Адам, — сказала Джудит, — очень важно, чтобы мы были друг с другом открыты и честны. Не утаивай информацию. Слишком многое может сорваться. Ты не видишь полной картины.

Я покачал головой:

— У меня его нет. Мне пришлось от него избавиться.

— Избавиться?! — вскричал Уайатт.

— Я был... Я перестраховался. Охранники прочесывали офисы, и я решил, что лучше вынести эту штуку из здания и выбросить подальше. Я не хотел, чтобы вся операция сорвалась из-за какого-то «жучка».

Уайатт несколько секунд пристально смотрел на меня.

— Никогда ничего от нас не скрывай, понял? Никогда! А теперь слушай. Наши надежные источники сообщили, что люди Годдарда готовят крупную пресс-конференцию в «Трионе». Через две недели будут большие новости. Судя по твоим данным, они собираются обнародовать оптический чип.

— Нет, они не станут этого делать, пока не закрыты все патенты. — Ночью я кое-что подчитал в Интернете. — Ваши ребята наверняка проверили то, что пришло от «Триона» в патентное бюро.

— В свободное время учишься на юриста? — усмехнулся Уайатт. — В патентное бюро подают заявку как можно позже, придурок, чтобы избежать преждевременного раскрытия или нарушения прав. Они сделают это в последний момент. А пока интеллектуальная собственность — секрет фирмы. И поскольку она не запатентована — а это может случиться в любое время в эти две недели, — на спецификации опточипа открыт сезон охоты. Часы уже тикают. Не спи, не ешь, пока не достанешь все, что есть по опточипу, ясно?

Я угрюмо кивнул.

— А теперь прости, я бы хотел заказать обед.

Я встал из-за стола и перед тем, как отправиться на стоянку, зашел в туалет. На выходе из зала я встретился взглядом со смутно знакомым человеком.

Меня охватила паника.

Я развернулся и двинулся обратно через зал на стоянку. Я не был уверен на сто процентов, однако этот человек очень напоминал Пола Камилетти.

62

У меня в офисе были люди.

На следующее утро, придя на работу, я увидел их издали — двое мужчин, один молодой, другой постарше, — и замер. Половина восьмого, Джослин почему-то еще не пришла. В моей голове за секунду пронесся целый список предположений, одно хуже другого: отдел безопасности что-то у меня нашел. Меня уволили и освобождают мой стол. Меня сейчас арестуют.

Я приблизился, стараясь не показать страха, и сказал веселым тоном, словно ко мне в гости зашли друзья:

— Что такое?

Старший что-то записывал на планшете, а младший склонился над моим компьютером. У старшего были седые волосы и усы, как у моржа, и очки без оправы. Он ответил мне:

— Служба безопасности, сэр. Нас впустила ваша секретарша, мисс Чанг.

— А что стряслось?

— Мы проводим инспекцию офисов на седьмом этаже. Вы должны были получить сообщение о нарушении безопасности в отделе кадров.

И всего-то? Мне полегчало — правда, только на пару секунд. А вдруг они что-то нашли у меня в столе? Я не клал в ящики никакого шпионского оборудования? Обычно я так не поступал, но от усталости вполне мог что-то забыть.

— Прекрасно, — сказал я. — Молодцы. Еще ничего не нашли?

Стало очень тихо. Молодой молча оторвался от моего компьютера. Старший сказал:

— Пока нет, сэр. Пока нет.

— Я, конечно, не думаю, что у меня что-то найдется, — добавил я. — Господи, не такая я важная птица. А на этаже, у больших начальников, ничего нет?

— Вообще-то мы не должны это обсуждать, сэр. В любом случае пока ничего не обнаружено. Правда, это еще ни о чем не говорит...

— Ну, как дела с компьютером? — обратился я к молодому.

— Пока не обнаружено никаких специфических устройств, — ответил он. — Нам нужно прогнать кое-какую диагностику. Вы не могли бы зайти в систему?

— Конечно. — Я ведь не посылал отсюда никаких подозрительных писем. Или посылал?

Стоп! Я писал Мичему. Но содержание этого письма им ничего не скажет. Я точно знал, что не сохранял на компьютере никаких файлов, которые мне не следовало иметь. Я спокойно подошел к компьютеру и ввел пароль. Оба тактично отвели глаза.

— У кого есть доступ к вашему офису? — спросил старший.

— Только у меня. И Джослин.

— И у уборщиков, — возразил он.

— Наверное, хотя мы с ними никогда не сталкиваемся.

— Никогда не сталкиваетесь? — недоверчиво переспросил он. — Но вы ведь часто работаете допоздна?

— Они приходят еще позже.

— Как насчет обмена почтой между офисами? Служба доставки не приходила сюда без вас?

Я покачал головой:

— Все это отправляется на стол Джослин. Они никогда не заходят ко мне.

— Кто-нибудь из отдела информтехнологий обслуживал ваш компьютер или телефон?

— Насколько мне известно, нет.

Молодой спросил:

— Вы получали какие-нибудь странные электронные письма?

— Странные?..

— От незнакомых людей, с какими-нибудь приложениями...

— Во всяком случае, не припомню.

— Но ведь вы пользуетесь посторонними почтовыми серверами? То есть не только службой «Триона».

— Конечно.

— Вы когда-нибудь заходили на них с этого компьютера?

— Да. Думаю, что да.

— И в этих ящиках вы не находили странных писем?

— Ну, мне, как и всем, постоянно приходит спам. «Виагра», «Добавь три дюйма» или что-нибудь о девушках с фермы. — Похоже, у обоих с чувством юмора не лады. — Я их просто удаляю.

— Проверка займет всего пять — десять минут, сэр, — сказал младший, вставляя диск. — Можете пока отдохнуть, кофе попить.

* * *

У меня была назначена встреча, так что я (без особого энтузиазма) оставил ребят из отдела безопасности в своем офисе и отправился в «Плимут», один из меньших конференц-залов.

Мне не понравилось, что они спрашивали о внешних почтовых ящиках. Плохо. Даже очень. А что, если они решат поднять все мои электронные письма? Я-то знаю, как это легко. Если и они выяснят, что я заказывал копии писем Камилетти? Не подпаду ли я под подозрение?

Проходя мимо офиса Годдарда, я увидел, что ни его, ни Фло нет на месте. Значит, Джок уже ушел на собрание. Потом я наткнулся на Джослин с кружкой кофе. На кружке была надпись «Вышла из себя, вернусь через пять минут».

— Эти громилы из отдела безопасности еще роются у меня в столе? — спросила она.

— Теперь у меня, — ответил я на ходу.

Она махнула мне рукой.

63

Годдард и Камилетти сидели за маленьким круглым столом вместе с главным инженером Джимом Колвином, начальником кадрового отдела Джимом Сперлингом и несколькими незнакомыми мне женщинами. Сперлинг, чернокожий мужчина с коротко подстриженной бородой, в огромных очках в стальной оправе, гулким баритоном говорил об «альтернативных целях», под ними, как я понимаю, имелись в виду сотрудники, которых можно уволить. Джим Сперлинг не копировал водолазки Годдарда, хотя оделся в том же стиле: спортивный пиджак и черная рубашка-поло. Только Джим Колвин был в обычном деловом костюме с галстуком.

Ассистент Стерлинга, молодой блондин, пододвинул ко мне бумаги со списками отделов и бедолаг, которых отправят на заклание. Я быстро просмотрел и увидел, что команда «Маэстро» там не числится. Значит, я все-таки их спас.

А вот в списке отдела маркетинга новых продуктов оказался Фил Боджалиан. Значит, старого гвардейца собираются сократить. Между прочим, ни Чед, ни Нора в список не попали. Наверняка решение приняла Нора. Каждого начальника отдела попросили пройтись по списку подчиненных и отказаться как минимум от одного из десяти. Очевидно, Нора решила избавиться от Фила.

Собрание оказалось простой формальностью. Сперлинг зачитывал список, добавляя от себя «бизнес-характеристики позиций», которые он собирался сократить, и никто не возражал. Годдард слушал мрачно, Камилетти — напряженно, даже радостно.

Когда Сперлинг дошел до отдела маркетинга новых продуктов, Годдард повернулся ко мне, молча спрашивая моего мнения.

— Можно сказать? — спросил я.

— Э-э... Конечно, — сказал Сперлинг.

— В списке есть работник, которого зовут Фил Боджалиан. Он проработал в компании лет тринадцать, а то и четырнадцать.

— И у него самый низкий рейтинг, — добавил Камилетти. Интересно, беседовал ли с ним Годдард об «Уолл-стрит джорнал»? По поведению Камилетти определить это было невозможно: он говорил со мной не более и не менее резко, чем обычно. — Учитывая стаж, его выходное пособие обойдется нам очень и очень дорого.

— Насчет рейтинга сомневаюсь, — сказал я. — Я видел, как он работает, и мне кажется, что эти цифры скорее связаны с межличностными отношениями.

— Межличностными? — спросил Камилетти.

— Он не импонирует Норе Соммерс. — Конечно, я не мог назвать Фила своим приятелем, но он не желал мне зла, и я ему сочувствовал.

— Что ж, если рейтинг определяется тем, что люди не сошлись характерами, это нарушение правил, — сказал Джим Сперлинг. — Вы хотите сказать, что виновата Нора Соммерс?

Я прекрасно понимал, куда он клонит. Я мог спасти Фила Боджалиана и избавиться от Норы — одновременно. Огромное искушение: сказать одну фразу и перерезать ей горло. Никто в этом зале не питал симпатий ни к нему, ни к ней. Слово дойдет до Тома Лундгрена, а он едва ли кинется за Нору на амбразуру. Если уж на то пошло, не вырви Годдард меня из когтей Норы, в списке вместо Фила находился бы я сам.

Годдард и Сперлинг внимательно смотрели на меня. Остальные что-то записывали.

— Нет, — наконец сказал я. — Я не думаю, что она виновата. Это просто психология. Я думаю, оба делают все, что могут.

— Прекрасно, — сказал Сперлинг. — Мы можем двигаться дальше?

— Послушайте, — сказал Камилетти, — мы сокращаем четыре тысячи работников. Мы не можем обсуждать всех и каждого!

Я кивнул:

— Конечно.

— Адам, — обратился ко мне Годдард. — Сделай одолжение: я отпустил Фло на утро. Ты не мог бы принести из офиса мой... э-э... наладонник? По-моему, я его забыл.

В его глазах мелькнула искорка. Он имел в виду свою черную записную книжку и шутил так, что было понятно только нам обоим.

— Нет проблем, — сказал я и сглотнул. — Я мигом!

Дверь офиса Годдарда была закрыта, но не заперта. Маленькая черная книжка одиноко лежала на столе рядом с компьютером.

Я сел за стол и огляделся: фотографии седой жены — «бабушки» Маргарет; картина загородного дома. Никаких фотографий сына, Элайджи. Наверное, воспоминания слишком болезненные.

Я один в офисе Джока Годдарда, Фло отпустили. Сколько я могу пробыть тут, не вызывая подозрений Годдарда? Успею ли залезть к нему в компьютер? А что, если в это время появится Фло?

Нет. Риск сумасшедший. Это офис генерального, к которому постоянно кто-то приходит. Я в любом случае не могу потратить на все про все больше двух-трех минут: Годдард удивится. Ну, пять минут — вроде как зашел в туалет.

Но это же уникальная возможность!

Я быстро пролистал записную книжку и увидел номера телефонов, карандашные пометки на разных днях... А на странице внутри задней обложки было написано аккуратными печатными буквами: Годдард, 62858.

Наверняка его пароль.

Над пятью цифрами была зачеркнутая строчка: JUN2858. Я решил, что и та и другая строчка — даты, причем одинаковые: 28 июня 1958. Очевидно, эта дата имеет какое-то значение для Годдарда. Какое, я не знал. Может, дата свадьбы. И оба варианта, очевидно, пароли.

Я схватил ручку, листок и скопировал ID и пароль.

А почему бы не скопировать всю книжку? Тут может быть и другая важная информация.

Закрыв за собой дверь, я подошел к ксероксу.

— Пытаешься меня заменить, Адам? — раздался голос Фло. Я резко обернулся и увидел ее с пакетом из универмага «Сакс, Пятая авеню». Она сердито смотрела на меня.

— Доброе утро, Фло, — небрежно отозвался я. — Не волнуйтесь на этот счет! Просто Джок попросил меня кое-что принести.

— Вот и славно! Я тут работаю дольше тебя, и не хотелось бы использовать свое служебное положение, чтобы ставить тебя на место. — Ее взгляд смягчился, и лицо осветила милая улыбка.

64

Когда собрание закончилось, Годдард подошел ко мне и положил руку на плечо.

— Мне понравилось, что ты сделал, — тихо сказал он.

— Вы про что?

Мы пошли по коридору к его офису.

— Я про то, как ты сдержался насчет Норы Соммерс. Я знаю, как ты к ней относишься. И как она относится к тебе. Сейчас тебе было бы проще простого от нее избавиться. И, честно говоря, я бы не особенно сопротивлялся.

Мне было немного неловко, но я улыбнулся, наклонил голову:

— Мне показалось, что так будет правильнее.

— "Кто, злом владея, зла не причинит, — сказал Годдард, — тому дарует небо благодать"[88]. Шекспир. В переводе на современный язык: если можешь кому-то навредить и не делаешь этого, значит, ты не сволочь, да?

— Наверное.

— А кто второй спасенный, тот, что постарше?

— Да так, работает в отделе.

— Твой приятель?

— Нет. По-моему, я не очень-то ему нравлюсь. Просто мне кажется, он лояльный сотрудник.

— Молодчина. — Годдард крепко сжал мое плечо. Потом подвел меня к своему офису и остановился перед столом Фло. — Доброе утро, милая! Покажи-ка платье для конфирмации.

Фло засияла, открыла пакет «Сакса» и гордо продемонстрировала крошечное платьице из белого шелка.

— Прекрасно, — сказал он. — Прекрасно!

Мы зашли к нему в офис, и Годдард закрыл дверь.

— Я еще не говорил с Полом, — сказал Джок, устраиваясь за столом, — и не решил, стоит ли. Ты, надеюсь, молчал, а? Я про дело со статьей.

— Да.

— Продолжай в том же духе. Понимаешь, мы с Полом по некоторым вопросам расходимся во мнениях, и, возможно, он просто думал, что так помогает компании. Даже не знаю. — Годдард вздохнул. — Если я подниму этот вопрос... В любом случае это не должно быть известно другим. Нам не нужны неприятности. У нас нынче гораздо, гораздо более важные дела.

— О'кей.

Годдард искоса посмотрел на меня.

— Я никогда не был в «Обеже», хотя, говорят, дивное местечко. А ты как думаешь?

У меня засосало под ложечкой, лицо загорелось. Значит, вчера вечером это был Камилетти — не повезло!

— Я только... только выпил вина вообще-то.

— Ты не представляешь, кто там ужинал в тот же вечер! — сказал Годдард с непроницаемым выражением лица. — Николас Уайатт!

Камилетти не постеснялся навести справки. Нечего и пробовать отрицать, что я был с Уайаттом.

— А, вот вы к чему клоните, — сказал я, делая вид, что мне самому это надоело. — С тех самых пор, как я начал работать в «Трионе», Уайатт...

— Да неужели? — сердито оборвал меня Годдард. — И конечно, у тебя не было выбора, кроме как принять его приглашение на ужин, а?

— Нет, сэр, все было не так, — сказал я, с трудом сглотнув.

Но Годдард уже успокоился.

— Меняя работу, не обязательно отказываться от старых друзей.

Я покачал головой, нахмурился. Мое лицо, похоже, покраснело не меньше, чем у Норы.

— Тут вообще-то дело не в дружбе...

— О, я знаю, как это бывает! — сказал Годдард. — Он взывает к твоей совести, заманивает на встречу на правах старого приятеля, и ты не можешь отказать. А потом он начинает льстить и чего-то добиваться...

— Вы знаете, что у меня и в мыслях...

— Конечно-конечно... — пробормотал Годдард. — Ты не из таких. Я разбираюсь в людях. Это одно из моих главных достоинств, знаешь ли.

* * *

Я в полном ауте вернулся в офис.

Раз Камилетти настучал на меня Годдарду, он что-то подозревает. Например, что я пользуюсь расположением Годдарда — это в самом лучшем случае. Камилетти на таких невинных мыслях не остановится.

Катастрофа. Кстати, что на самом деле думает Годдард? «Я разбираюсь в людях». Неужели он такой наивный? Я и правда не знал, что думать. Ясно было только то, что теперь придется действовать еще осторожнее.

Я глубоко вздохнул, нажал на веки пальцами. Что бы ни случилось, я должен работать дальше.

Через несколько минут я нашел на сайте «Триона» человека, возглавляющего подотдел интеллектуальной собственности юридического отдела. Боб Франкенхаймер, пятьдесят четыре года, восемь лет в «Трионе». До того он работал главным юрисконсультом в корпорации «Оракл», а еще раньше — в «Уилсон Сонсини», крупной юридической фирме Кремниевой долины. Судя по фото, у него лишний вес, черные кудрявые волосы, небритый подбородок и очки с толстыми стеклами. На вид типичный компьютерщик.

Я позвонил ему с рабочего телефона, чтобы он подумал, будто я от генерального. Трубку поднял сам Франкенхаймер. У него оказался вкрадчивый, мягкий голос, как у ди-джея на полуночной волне.

— Мистер Франкенхаймер, это Адам Кэссиди из офиса главного директора.

— Чем могу вам помочь? — с готовностью отозвался он.

— Мы бы хотели просмотреть патентные заявки на отдел триста двадцать два.

Смело и довольно рискованно. Что, если он возьмет и скажет об этом Годдарду? Выкрутиться вряд ли удастся.

Долгая пауза.

— На проект «Аврора»?

— Да, — небрежно сказал я. — Я знаю, что у нас здесь должны быть все копии, однако я уже два часа ищу повсюду и не могу найти, а Джок рвет и мечет. — Я понизил голос. — Я новичок — только начал — и не хочу провалить задание.

Еще одна пауза. Голос Франкенхаймера заметно похолодел. Похоже, я выбрал не тот метод.

— Почему вы обратились именно ко мне?

Я понял только то, что облажался.

— Потому что решил, что вы можете спасти мою шкуру.

— Вы думаете, эти копии у меня? — напряженным голосом спросил Франкенхаймер.

— Может, вы подскажете, где их найти?

— Мистер Кэссиди, под моим началом шестеро юристов высочайшего класса, специализирующихся на интеллектуальной собственности. Им по зубам практически любая задача. Но документы по «Авроре»? О нет! Ими занимается кто-то со стороны. Почему? По всей видимости, из соображений корпоративной безопасности. — Он говорил все громче. Похоже, Франкенхаймер здорово обижен на руководство. — Корпоративная безопасность! А посторонние фирмы, конечно, безопаснее, чем собственные консультанты. Вот я вас и спрашиваю: что это все значит? — Куда подевалась вся его мягкость и вкрадчивость?

— Да уж, — поддакнул я. — А кто же этим занимается?

Франкенхаймер выдохнул. Озлобленный, сердитый человек. Вот с такими чаще всего и происходят инфаркты.

— К сожалению, не могу вам сказать. Очевидно, эту информацию нам тоже не могут доверить. Что у нас на бейджах написано — «Открыты для общения»? Замечательно. Попрошу, чтобы напечатали на футболках.

Я повесил трубку и пошел в туалет. По пути, проходя мимо офиса Камилетти, я не поверил своим глазам.

Перед Камилетти с мрачным видом сидел мой старый приятель.

Чед Пирсон.

* * *

Я ускорил шаги, чтобы они меня не заметили. Зачем? Инстинктивная реакция.

Господи, неужели Чед вообще знаком с Камилетти? Он никогда об этом не говорил, а если вспомнить, как скромен и непретенциозен этот парень, невольно начинаешь удивляться. Мне не приходило в голову ни одного правдоподобного повода (если не считать всяких темных делишек), по которому они могли бы контачить. И ведь разговор-то деловой, а не дружеский. Камилетти не стал бы тратить время на червя вроде Чеда.

Единственный вариант — случилось то, чего я больше всего боялся. Чед отправился со своими подозрениями на мой счет наверх — выше добраться не смог. Только почему к Камилетти?

Чед, конечно, имел на меня зуб и, как только он услышал о новичке из «Уайатт телеком», тут же побежал к Кевину Гриффину за компроматом. И ему повезло.

Хотя так ли уж повезло?

Если на то пошло, что знает обо мне Кевин Гриффин? Слухи, сплетни, отрывочная информация. Зато и у него репутация подмочена. Не важно, что там наплела служба безопасности «Уайатта». Главное, что в «Трионе» поверили — а иначе они не избавились бы от Кевина так быстро.

Так станет ли Камилетти верить обвинениям из подозрительного источника, от потенциального вруна вроде Кевина Гриффина, да еще и не из первых рук?

С другой стороны... Теперь, когда он увидел меня на ужине с Уайаттом в ресторане с повышенными мерами секретности, может, и станет.

У меня заболел живот. Неужели язва начинается?

По сравнению с моими остальными проблемами язва — это еще мелочь.

65

На следующий день, в субботу, было назначено барбекю Годдарда. Дорога до его загородного дома заняла часа полтора, в основном не по шоссе. По пути я позвонил отцу с сотового, о чем тут же пожалел. Немного поговорил с Антуаном, потом взял трубку отец. Он, по своему обыкновению, запыхтел, засопел, как волк на трех поросят, и приказал мне немедленно приезжать.

— Не могу, папа, — сказал я. — У меня дела по работе.

Я не хотел говорить, что еду на барбекю к генеральному. В уме прокрутил возможные варианты ответов папани: коррумпированные директора; Адам-жополиз; ты забыл, кто ты есть; богачи тычут тебе в лицо своим богатством; не хочешь побыть с умирающим отцом...

— Тебе что-нибудь нужно? — спросил я, зная, что сам он никогда не признается.

— Ничего мне не нужно, — сварливо ответил отец. — Не нужно, если ты занят!

— Я приеду завтра утром, хорошо?

Отец ничего не ответил, демонстрируя обиду, и передал трубку Антуану. После больницы старый козел ничуть не изменился.

Я нажал на отбой, как только добрался до места. На обочине стояла простая деревянная табличка с фамилией «Годдард» и номером дома. Длинная, изрытая колеями грунтовая дорога по густому лесу неожиданно вывела к широкому подъезду. Под колесами захрустели обломки ракушек. Мальчик в зеленой рубашке отгонял на стоянку машины всех гостей, и я с неохотой передал ему ключи от «порше».

Загородный дом Годдарда оказался приземистым и симпатичным, обитым серой вагонкой. У меня возникло впечатление, что его построили в конце девятнадцатого века. Дом стоял на обрывистом берегу озера. На крыше торчали четыре большие каменные трубы; стены обвивал плющ. Перед домом была огромная бугристая лужайка. Судя по запаху, ее только что подстригли. Кое-где росли огромные дубы и узловатые сосны.

На лужайке стояло двадцать — тридцать человек, все в шортах и футболках и с бокалами в руках. Туда-сюда носилась стайка детей, которые кричали и бросали друг другу мячи. За столом перед верандой сидела хорошенькая блондинка. Она улыбнулась, нашла бейджик с моим именем и вручила мне.

Самое интересное, похоже, происходило по другую сторону дома, на задней лужайке, которая полого спускалась к деревянной пристани. Тут толпилось больше народу, хотя знакомых я не увидел. Ко мне подошла полная дама лет шестидесяти в бордовом платье-халате с поясом. У нее было очень сморщенное лицо и снежно-белые волосы.

— Вы, наверное, потерялись, — ласково сказала ока. Голос оказался низким и хрипловатым, а лицо — таким же потрепанным непогодой и живописным, как сам дом.

Я сообразил, что это жена Годдарда. Да, не красавица. Мордден был прав: действительно напоминает щенка шарпея.

— Я Маргарет Годдард. А вы, должно быть, Адам.

Я протянул руку, польщенный, что она каким-то образом меня узнала, пока не вспомнил про бейджик на рубашке.

— Рад познакомиться, миссис Годдард.

Она не предложила называть ее Маргарет.

— Джок много о вас рассказывал. — Она долго держала меня за руку и кивала, широко раскрыв маленькие карие глаза. Как будто я ей понравился — или мне только показалось. Она подошла ближе. — Мой муж — старый циник, и на него не так-то легко произвести впечатление. Так что вы, наверное, чего-то стоите.

С задней стороны дома была крытая веранда. Я пошел туда мимо двух больших черных каджунских грилей, где от тлеющих углей поднимались клубы дыма. Две девушки в белой униформе следили за шипящими котлетами, отбивными и цыплятами. Неподалеку за длинной стойкой, покрытой белой льняной скатертью, двое ребят, на вид студентов, разливали коктейли, газировку, соки и пиво в прозрачные пластиковые стаканчики. За столом еще один парень открывал устрицы и выкладывал их на лед.

Когда я подошел к веранде поближе, то начал узнавать людей: почти все — руководители «Триона» высокого ранга, с супругами и детьми. Нэнси Шварц, старший вице-президент отдела бизнес-решений, — маленькая нервная брюнетка в ярко-оранжевой футболке «Триона». Она играла в крокет с Риком Дьюрантом, главой отдела маркетинга, высоким, поджарым и загорелым, с уложенной феном черной шевелюрой. Оба не улыбались. Секретарь Годдарда, Фло, в шелковом гавайском платье, цветастом и ярком, дефилировала по веранде так, будто настоящая хозяйка — это она.

Вдруг я увидел длинные загорелые ноги на фоне белых шорт — Алана! Она тут же меня заметила, и в ее глазах зажглось удивление. Потом она небрежно помахала, улыбнулась и отвернулась в сторону. Что бы это значило? Наверное, не хочет афишировать наши отношения. Старое правило: «Не лови рыбку с корпоративного причала».

Я прошел мимо своего бывшего босса, Тома Лундгрена, одетого в уродливую рубашку для гольфа в серую и ярко-розовую полоску. Он судорожно сжимал в руках бутылку воды и сдирал этикетку длинной аккуратной ленточкой, с застывшей улыбкой слушая привлекательную негритянку — Одри Бетун, вице-президента и главу команды «Гуру». Чуть позади стояла женщина: скорее всего жена Лундгрена. Она надела почти такой же костюм, и лицо у нее было такое же красное и недовольное. Ее дергал за руку неуклюжий ребенок и что-то просил визгливым голосом.

Метрах в пятнадцати стоял Годдард в окружении небольшой группы смутно знакомых людей. Он смеялся и пил пиво из бутылки. На нем были голубая рубашка с закатанными рукавами, тщательно выглаженные хаки, темно-синий матерчатый пояс и старые коричневые мокасины. Бывший ученик богатой частной школы да и только. К нему подбежала маленькая девочка, он наклонился и, как фокусник, вытащил из-за ее уха монетку. Девочка взвизгнула от удивления, Годдард вручил ей монетку, и малышка убежала, пища от восторга.

Годдард что-то сказал, и слушатели расхохотались, словно он Джей Лено, Ричард Прайор, Родни Дэнджерфилд и еще дюжина юмористов, вместе взятых. Рядом стоял Пол Камилетти в тщательно выглаженных осветленных джинсах и белой рубашке, тоже с засученными рукавами. Ему-то сообщили об «установленной униформе», а вот я заявился в шортах хаки и рубашке поло.

Напротив Годдарда стоял Джим Колвин, главный инженер. Его тоненькие, как у бекаса, сметанно-белые ноги торчали из-под серых бермудов. Не барбекю, а показ мод какой-то. Годдард увидел меня и подозвал жестом.

На пути выросла чья-то фигура и стиснула мне руку. Нора Соммерс, в розовой трикотажной кофточке со стоячим воротником и огромных шортах хаки. Она как будто очень обрадовалась.

— Адам! — воскликнула она. — Как хорошо, что ты здесь! Замечательное место, правда?!

Я кивнул, вежливо улыбаясь.

— Ваша дочь тоже приехала?

Нора неожиданно смутилась.

— У Меган сейчас сложный период. Она не хочет проводить время со мной. — Странно: и я тоже не хочу. — Предпочла скакать на лошадях с отцом, вместо того чтобы скучать с матерью и ее сослуживцами.

Я кивнул.

— Простите...

— Ты уже видел коллекцию автомобилей Годдарда? Все вон там, в гараже. — Она указала в сторону похожего на сарай строения. — Обязательно сходи. Машины великолепные!

— Схожу, спасибо, — сказал я и сделал шаг в сторону Годдарда.

Нора крепче сжала мою руку.

— Адам, я хотела сказать тебе, что очень рада твоему успеху. Какой все-таки Джок молодец: рискнул, доверился тебе. Я так за тебя рада!

Я тепло ее поблагодарил и высвободил руку из тисков.

Наконец я добрался до Годдарда и вежливо стал в сторонке, пока тот меня не заметил и не подозвал поближе. Он представил меня Стюарту Лури, начальнику отдела корпоративного развития. Тот поздоровался, пожав мне руку. Стюарт был очень красивым мужчиной лет сорока, с преждевременной лысиной и чисто выбритыми остатками волос, которые смотрелись очень даже круто.

— Адам — будущее «Триона»! — представил меня Годдард.

— Что ж, приятно познакомиться с будущим, — сказал Лури с еле уловимым сарказмом. — Ты не будешь вытаскивать монетку у него из уха, Джок?

— В этом нет нужды, — сказал Джок. — Адам сам достает кроликов из шляпы. Правда, Адам? — Годдард приобнял меня за плечи, что у него получилось неуклюже, потому что я гораздо выше его. — Пошли со мной, — тихо добавил он.

Годдард провел меня к веранде.

— Скоро будет моя традиционная маленькая церемония, — объяснил он, пока мы поднимались по деревянной лестнице. Я придержал дверь веранды, пропуская его. — Раздаю маленькие подарки, всякие глупости. — Я улыбнулся: зачем он мне все это говорит?

Он провел меня через веранду со старой плетеной мебелью и через прихожую, пока мы не оказались в основной части дома. Под ногами скрипели старые сосновые доски. Стены были выкрашены в веселый кремово-белый цвет. В воздухе стоял запах старого дома. Все казалось уютным, жилым, настоящим. Вот дом богатого человека без претензий, подумал я. Мы прошли мимо зала с большим камином, завернули за угол в узкий коридор с плиточным полом. По обе стороны были полки с призами и наградами. Годдард остановился в маленькой комнате с книжными шкафами вдоль стен. Посреди ее находился длинный библиотечный стол с компьютером, принтером и несколькими большими картонными коробками. Очевидно, кабинет Годдарда.

— Опять бурсит замучил, — пожаловался он и указал на коробки, доверху наполненные завернутыми в бумагу подарками. — Ты помоложе. Не мог бы отнести их туда, где устроили подиум, возле стойки?..

— Конечно, — сказал я, стараясь не показывать разочарования. Поднял одну из огромных коробок, которая оказалась не только тяжелей, а еще и неудобной: вес был распределен неравномерно, и габариты такие, что я почти не видел, куда ступаю.

— Иди за мной, — сказал Годдард. Я пошел за ним по узкому коридору. Коробка задевала за полки по обе стороны, и мне пришлось повернуть ее набок и вверх, чтобы как-то пробраться. Вдруг коробка что-то столкнула. Раздался громкий грохот, звуки разбивающегося стекла.

— О, черт! — вырвалось у меня.

Я приподнял коробку, чтобы увидеть, что произошло, и застыл: я, наверное, сшиб один из призов с полки. На выложенном плитками полу лежала горсть золотых осколков. Позолоченная керамика, что ли.

— Господи! Простите! — сказал я. Поставил коробку на пол и сел на корточки, чтобы собрать осколки. Я так старался — как же я сбил эту штуку?

Годдард обернулся и побелел.

— Не обращай внимания, — сказал он напряженным голосом.

Я собрал почти все осколки. Это была — до того как я ее разбил — золотая статуэтка бегущего игрока в футбол. Остались кусочек шлема, кулак и маленький футбольный мяч. Основание было из дерева, с латунной пластинкой и гравировкой: «Чемпионы 1995 г. Лейквудская школа. Защитник».

Джудит Болтон говорила мне, что Элайджа Годдард — погибший сын Годдарда.

— Джок, — сказал я, — мне так жаль! — Острый осколок больно врезался в ладонь.

— Я же сказал, не обращай внимания, — отрезал Годдард. — Ничего страшного. А теперь пошли.

Я не знал, что делать. Мне было ужасно стыдно оттого, что я разбил статуэтку. Я хотел все убрать, но злить Джока еще больше не стоило. Плакали наши хорошие отношения... Из пореза на руке сочилась кровь.

— Миссис Уолш все уберет, — сказал Годдард жестким голосом. — Пошли, давай вынесем это наружу. — Он исчез в глубине коридора. Я поднял коробку, очень осторожно понес дальше и выбрался из дома. На картоне остался отпечаток окровавленной ладони.

Когда я вернулся за второй коробкой, Годдард сидел в темном углу кабинета. В руках он сжимал деревянное основание приза. Я замешкался: уйти, оставив его одного, или продолжать носить коробки, будто не замечаю?

— Он был замечательным мальчиком, — неожиданно произнес Годдард. Так тихо, что сначала я даже решил, будто мне послышалось. Я застыл. Он продолжал хриплым шепотом: — Спортивный, высокий, грудь колесом, как у тебя. А еще у него был особый дар... Он делал людей счастливее. Когда он заходил в комнату, у всех поднималось настроение. Людям становилось лучше. Он был красивый, добрый, и глаза у него сияли. — Годдард медленно поднял голову и устремил глаза куда-то перед собой. — Даже когда был совсем маленький, он почти не плакал, не капризничал, не...

Голос Годдарда утих, а я стоял посреди комнаты, не смея шелохнуться. Я прикрыл ранку салфеткой, чтобы унять кровь, и та медленно намокала.

— Тебе он понравился бы, — сказал Годдард. Он смотрел в мою сторону так, словно на моем месте видел сына. — Да. Вы могли бы стать друзьями.

— Жаль, что я с ним не познакомился.

— Все его любили. Бог прислал его на землю, чтобы принести людям счастье. Он весь светился, у него была самая лучшая у... — Его голос сорвался. — Лучшая улыбка... — Годдард опустил голову, его плечи затряслись. Через минуту он сказал: — Однажды Маргарет позвонила мне в офис. Она рыдала... Она нашла его в спальне. Я приехал домой, ничего не соображая... Конечно, не забуду, когда это случилось — двадцать восьмого августа тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Элайджа ушел из Хаверфордского колледжа со второго курса. Вообще-то его исключили, потому что оценки были ни к черту, он перестал ходить на занятия. Но я не мог вызвать его на разговор. Я, конечно, подозревал, что он пристрастился к наркотикам, и пытался с ним поговорить, однако он совсем замкнулся. Когда он приехал, то почти все время сидел у себя в комнате или гулял с ребятами, которых я не знал. Потом один его приятель сказал мне, что он перешел на героин в начале второго курса. А он ведь не былкаким-нибудь малолетним преступником, он был талантливым, милым парнем, хорошим... Но в какой-то момент он... так это называется... подсел на иглу? И это его изменило. В его глазах потух свет. Он начал врать. Он будто пытался себя уничтожить. Понимаешь, о чем я? — Годдард снова поднял глаза. По его лицу текли слезы.

Я кивнул.

Через несколько длинных-предлинных секунд он продолжил:

— Он, наверное, что-то искал. Ему чего-то в этом мире не хватало. Или он слишком любил людей и устал. — Его голос снова охрип. — Устал и убил себя.

— Джок, — проговорил я, надеясь, что он замолчит.

— Вскрытие показало, что он умер от передозировки. Мне сказали — Элайджа знал, что делает. — Годдард прикрыл глаза одутловатой рукой. — А я постоянно себя спрашиваю: в чем я ошибся? Почему подвел его? Я ведь даже грозился вызвать полицию. Мы хотели, чтобы он поехал в реабилитационную клинику. Я собирался отправить его насильно, но так и не успел. Я снова и снова задаю себе одни и те же вопросы: может, я был с ним слишком строг, слишком суров? Или недостаточно строг? Или слишком поглощен своей работой? Наверное, да. Я в то время очень много работал. Я так увлекся созданием «Триона», что стал плохим отцом.

Теперь Годдард смотрел прямо на меня, и я видел боль в его глазах. И меня словно ножом в живот ударили. На глазах выступили слезы.

— Начинаешь дело, строишь свою маленькую империю, — продолжал Годдард, — и забываешь, что в жизни самое важное. — Он несколько раз с усилием мигнул. — Не хочу, чтобы ты об этом забыл, Адам. Не забывай.

Годдард казался совсем маленьким и очень старым, как будто ему сто лет.

— Он лежал на кровати, весь в слюнях и моче, как младенец, и я взял его на руки, словно младенца. Ты знаешь, каково это — видеть собственного ребенка в гробу? — прошептал он. У меня мурашки побежали по коже, и я отвел глаза. — Я думал, что никогда не смогу вернуться на работу. Я думал, что не переживу. Маргарет говорит, что я так и не оправился. Почти два месяца я сидел дома. Не мог понять, почему я еще жив. Если происходит такое, начинаешь... начинаешь сомневаться в смысле всего остального.

Годдард, видимо, вспомнил, что у него есть носовой платок, достал его, вытер лицо.

— Эх, посмотри на меня! — глубоко вздохнул он и вдруг хмыкнул. — Посмотри на старого дурня. В твоем возрасте я воображал, что когда стану старым, то открою смысл жизни. — Он грустно улыбнулся. — А сейчас я ничуть не ближе к смыслу жизни, чем тогда. Зато, правда, знаю, где его нет. Методом исключения. Чтобы понять это, мне пришлось потерять сына. Если у тебя большой дом, шикарный автомобиль и твое лицо поместили на обложку «Форчун», ты думаешь, что все понял, да? Но тут Бог шлет тебе телеграммку: «Ах, прости, забыл предупредить: это ни хрена не стоит». Все, кого ты любишь в этом мире, даны нам на время, напрокат, понимаешь? Так что лучше люби их, пока можешь. — По щеке Годдарда медленно скатилась слеза. — По сей день спрашиваю себя: а понимал ли я Эли? Может, и нет. Думал, что понимаю. Я знаю, что любил его, любил больше, чем сам от себя ожидал. А вот понимал ли я моего мальчика? Не знаю. — Он медленно покачал головой. Было заметно, что Годдард постепенно берет себя в руки. — Твоему отцу — не знаю, кто он, — чертовски повезло. С ним такого не случится. У него такой сын, как ты; сын, который все еще рядом. Я знаю, что он тобой гордится.

— Не очень в этом уверен, — тихо сказал я.

— А я уверен, — возразил Годдард. — Я знаю. Я бы тобой гордился.

Часть 7

Укрощение

Укрощение — воздействие, оказываемое на агента или двойного агента «хозяином» для предотвращения перехода на сторону противника.

«Международный словарь разведки»

66

Утром я проверил почту и обнаружил сообщение от Артура:

Босс весьма впечатлен Вашей презентацией и требует немедленного продолжения.

С минуту я смотрел на экран, а потом решил не отвечать.

* * *

Я не стал звонить отцу, а сразу поехал к нему, купив по дороге пачку пончиков «Криспи крим». Поставил машину прямо перед подъездом, зная, что если отец не смотрит в телевизор, он обязательно смотрит в окно и ничего не пропустит.

Я только что побывал на автомойке, и «порше» сиял, как кусок обсидиана. Я не мог на него наглядеться. Пора и отцу показать, что его «сын-неудачник» не такой уж недотепа и заимел колесницу на четыреста пятьдесят лошадиных сил.

Отец, как всегда, сидел перед телевизором и смотрел низкопробное журналистское расследование корпоративных скандалов. Антуан сидел рядом в менее удобном кресле и читал цветной таблоид из супермаркета (они все на одно лицо, но, по-моему, это был «Стар»).

Отец поднял глаза, увидел коробку с пончиками и отрицательно покачал головой.

— Я почти уверен, что внутри есть шоколад. Твои любимые.

— Мне больше нельзя такое дерьмо. Этот зулус держит меня под прицелом. Может, ему предложишь?

Антуан отрицательно покачал головой:

— Нет, спасибо. Я пытаюсь сбросить вес. Не соблазняй.

— Это, случайно, не диетический салон? — Я поставил коробку рядом с Антуаном, на кофейный столик с инкрустацией «под клен». Отец не сказал ни слова о машине: наверное, смотрел телик. Да и глаза у него уже не те.

— Как только ты уйдешь, он начнет щелкать кнутом и гонять меня по комнате, — сказал папаня.

— И так весь день?

Судя по лицу, отец не особенно злился, скорее так, развлекался.

— Его это радует, — кивнул он в сторону Антуана. — А самый большой кайф — не давать мне курить.

Похоже, между ними установилось вооруженное перемирие.

— А ты стал лучше выглядеть, пап, — соврал я.

— Брехня, — отозвался он, не отрывая глаз от псевдорасследования. — Тебя еще не поперли с нового места?

— Нет, — сказал я и скромно улыбнулся: пора сказать ему главную новость. — Вообще-то...

— Послушай, — он наконец отвернулся от телевизора и перевел на меня слезящиеся глаза, — если ты будешь хлопать ушами, эти сукины дети, эти подонки вытянут из тебя последнюю монетку.

— Кто, корпорации?

— Корпорации, фирмы, директора со своими акциями, большими и толстыми пенсиями и выгодными сделками. Все они думают только о себе, все и каждый, запомни!

Я потупился и тихо сказал:

— Ну, может, и не все.

— Не обманывай себя.

— Слушай своего отца, — сказал Антуан, не отрывая глаз от «Стар». В его голосе чувствовалась почти симпатия. — Он мудрый человек.

— Папа, с некоторыми директорами я неплохо знаком. Меня только что здорово продвинули по службе. Я теперь особый ассистент генерального директора «Триона».

Повисла тишина. Наверное, отец не расслышал. Он опять смотрел в телевизор. Я решил немного смягчить свой самоуверенный тон:

— Папа, это же правда здорово.

Тишина.

Я уже собирался все повторить, когда отец переспросил:

— Особый ассистент? Это что-то вроде секретаря?

— Нет-нет. Это... ну, типа, работник высокого ранга. Для мозговых штурмов и так далее.

— Так чем ты точно занимаешься весь день?

У старика эмфизема, а воздух хватаю ртом я.

— Не важно, — сказал я. — Не надо было мне говорить.

Я действительно об этом пожалел. На кой черт мне знать, что он думает?

— Нет, правда! Мне же интересно знать, откуда у тебя такая шикарная тачка.

Значит, заметил-таки! Я улыбнулся:

— Красавица, правда?

— Сколько она тебе стоила?

— Ну...

— Точнее, сколько кредита ты выплачиваешь в месяц. — Отец сделал большой глоток кислорода.

— Нисколько.

— Нисколько, — повторил он, словно до него не сразу дошло.

— Ничего не выплачиваю. За все платит «Трион». Это дополнительная льгота моей новой работы.

Он снова глотнул кислорода.

— Льгота...

— Как и моя квартира.

— Ты переехал?

— По-моему, я тебе говорил. Сто восемьдесят пять квадратных метров в новом здании, «Харбор-Суитс». Оплачивает «Трион».

Снова вдох.

— Ты гордишься? — спросил отец.

Ничего себе! Я никогда еще не слышал от него этого слова.

— Да, — признался я, покраснев.

— Гордишься, что теперь ты их собственность?

Зря я не заметил бритву в яблоке.

— Я не их собственность, папа, — сухо сказал я. — Как я понимаю, это называется «сделать карьеру». Проверь в словаре. В той же статье тезауруса, что и «жизнь наверху», «бизнес-люкс» и «высокооплачиваемые профессионалы». — Я говорил и сам не верил тому, что произносил. Это я-то, который вечно причитал, что мной манипулируют! А теперь расхвастался. Видишь, до чего ты меня довел?!

Антуан отложил газету и тактично вышел, сделав вид, что ему нужно что-то на кухне.

Отец резко рассмеялся и повернулся ко мне.

— Дай-ка я тебе объясню! — Он вдохнул еще кислорода. — Ни машина, ни квартира тебе не принадлежат. И это ты называешь льготами? — Он вдохнул. — Я скажу тебе, что это такое. Все, что они тебе дают, они могут и забрать. И они это сделают! Ты ездишь на чертовой машине компании, ты живешь в квартире компании, ты носишь униформу компании, и все это не твое. Вся твоя жизнь — не твоя.

Я закусил губу. Нужно держать себя в руках. Старик умирает, сказал я себе в миллионный раз. Он на стероидах. Он несчастный и озлобленный.

И все-таки у меня вырвалось:

— Знаешь, отец, другие гордились бы успехами сына. Отец всосал очередную порцию кислорода. Его глаза блестели.

— И это, по-твоему, успехи? Знаешь, Адам, ты все больше напоминаешь свою мать.

— Неужели? — Терпи, сдерживай гнев, не выпускай наружу, иначе он останется прав.

— Вот именно. Ты похож на нее. У тебя такой же общительный характер — все ее любили, она везде была ко двору, могла выйти за более богатого, могла достичь большего. И будь уверен, она мне об этом говорила. Эти родительские собрания в «Бартоломью Браунинг» — она подлизывалась к этим богатым подонкам, выряжалась, тыкала своими титьками им в лицо. Думаешь, я не замечал?

— Ну ты даешь, отец! Жаль, что я не похож на тебя, да?

Он молча посмотрел на меня.

— Не такой озлобленный и противный. Не настолько ненавидящий весь мир. Ты хочешь, чтобы я стал таким, как ты, да?

Отец запыхтел, его лицо покраснело.

Меня понесло. Мое сердце забилось сто раз в минуту, я почти сорвался на крик.

— Когда у меня не было ни цента, когда я не жил, а развлекался, ты считал меня кретином. Теперь я преуспел практически по любым стандартам, а ты меня презираешь? Может, есть причина, из-за которой ты не можешь мной гордиться, что бы я ни делал, а, папа?

Он сердито посмотрел на меня и выдохнул:

— Какая же?

— Посмотри на себя. Посмотри на свою жизнь. — Внутри меня будто сорвался с рельсов огромный товарняк, который невозможно остановить. — Ты всегда говорил, что мир делится на победителей и неудачников. Вот я тебя и спрашиваю: а ты кто? Кто ты?

Отец подышал кислородом. Его глаза налились кровью и казалось, что вот-вот лопнут. Он что-то пробормотал себе под нос. До меня донеслись только слова «чертов», «блин» и «дерьмо».

— Да, отец, — сказал я и отвернулся от него. — Я не хочу быть таким, как ты. — Я пошел к двери, и скопившаяся злость подгоняла меня. Я все сказал и уже не мог отменить, и от этого было гаже обычного. Я ушел, чтобы не натворить еще худших бед. Последнее, что я увидел, последний образ отца, который остался у меня в памяти: его огромное красное лицо, пыхтящее и бормочущее, остекленевшие глаза, полные возмущения, ярости или боли — не знаю чего.

67

— Так ты действительно работаешь на самого Джока Годдарда? — спросила Алана в лифте. — Господи, надеюсь, я не говорила о нем ничего плохого. Или говорила?

После работы она заехала домой, чтобы переодеться, и выглядела великолепно: черный джемпер с вырезом лодочкой, черные леггинсы, черные ботинки. Она надушилась тем же вкусным цветочным ароматом, что и на нашем последнем свидании. Длинные и блестящие черные волосы подчеркивали синеву глаз.

— Да, ты его с дерьмом смешала, а я тут же доложил.

Она улыбнулась, сверкнув идеальными зубами.

— Твой лифт размером с мою квартиру.

Я знал, что это неправда, но все равно рассмеялся:

— Во всяком случае, он больше, чем квартира, в которой жил я!

Когда я сказал Алане, что недавно переехал в «Харбор-Суитс», она очень заинтересовалась, и я пригласил ее зайти и посмотреть. Мы собирались поужинать в ресторане внизу (я еще там не был).

— Вот так вид! — восхитилась Алана с порога. В квартире тихо звучала музыка Аланис Морисетт. — Фантастика! — Она заметила, что я распаковал еще не всю мебель, и озорно улыбнулась: — Так когда ты вселяешься?

— Как только найду свободный часик-другой. Что-нибудь выпьешь?

— М-м-м... Конечно, не откажусь.

— Я делаю классный джин с тоником.

— Спасибо. Значит, ты едва начал на него работать. Да?

Конечно, Алана нашла меня на сайте. Я подошел к свежезаполненному спиртным «гроту», в нише рядом с кухней, и достал бутылку джина «Танкерей Малакка».

— На этой неделе.

Она прошла за мной на кухню. Я вытащил несколько лаймов из почти пустого холодильника и разрезал их пополам.

— А в «Трионе» ты всего месяц. — Она склонила голову набок, удивляясь моему быстрому продвижению. — Хорошая кухня. Сам готовишь?

— Все сплошная показуха, — сказал я, загружая половинки лаймов в электрическую соковыжималку. — Что касается работы, меня наняли в отдел маркетинга новых продуктов, но потом Годдард заинтересовался моим проектом, ему понравился мой подход или мои идеи, что ли.

— Повезло тебе! — Алана повысила голос, чтобы ее было слышно за электрическим жужжанием.

Я пожал плечами:

— Поживем — увидим.

Я наполнил льдом два бокала без ножки в стиле французского бистро, плеснул джина и охлажденного тоника и щедро полил лаймовым соком. Потом вручил ей бокал.

— Значит, Том Лундгрен нанял тебя в команду Норы Соммерс. Ой, вкусно! Это все лайм.

— Спасибо. Да, Том Лундгрен меня и нанял. — Я сделал вид, что удивился.

— А ты знаешь, что тебя приняли на мое место?

— Что ты имеешь в виду?

— Место, которое освободилось, когда меня перевели в «Аврору».

— Да что ты? — Я опять изобразил удивление.

Она кивнула:

— Трудно поверить.

— Да, мир тесен! А что такое «Аврора»?

— Я думала, ты знаешь. — Она как-то слишком небрежно глянула на меня поверх бокала.

Я невинно покачал головой.

— Нет, а что?

— Я думала, ты тоже нашел меня на сайте. Меня отправили в отдел маркетинга в группу революционных технологий.

— Это и есть «Аврора»?

— Нет, «Аврора» — конкретный проект, которым я занимаюсь. — Алана поколебалась. — Я думала, раз ты работаешь на Годдарда, то все знаешь.

Тактический просчет с моей стороны. Пусть лучше она думает, что со мной можно говорить обо всем.

— Теоретически у меня абсолютный доступ. Но я еще не разобрался, где ксерокс.

Она кивнула.

— Тебе нравится Годдард?

Надо сказать «нет», что ли?

— Интересный человек.

— На барбекю выглядело так, будто вы очень близки. Я видела, что он подозвал тебя, чтобы познакомить со своими приятелями, ты носил ему коробки и все такое.

— Да, близки, — сказал я с сарказмом. — Я его мальчик на побегушках. Его мышцы. И как тебе барбекю?

— Было непривычно тусоваться с сильными мира сего, хотя после пары бокалов пива стало легче. Меня пригласили в первый раз.

«Это из-за „Авроры“, любимого проекта Годдарда, — подумал я. — Глазное — не перегнуть палку. Пока оставим тему».

— Давай я позвоню в ресторан и попрошу подготовить нам столик.

* * *

— А я думала, «Трион» не нанимает людей со стороны... — Алана подняла глаза от меню. — Наверное, ты им очень понравился.

— Они решили, что все фирмы за мной гоняются. На самом деле я не такой уж подарок.

Мы перешли с джина и тоника на сансер (я еще из досье, по ее магазинным счетам помнил, что это ее любимое вино). Алана удивилась и даже обрадовалась. Я уже начал привыкать к такой реакции.

— Не подарок? Сомневаюсь, — сказала она. — Чем ты занимался в «Уайатте»?

Я выдал Алане заученную версию для собеседования, но ей показалось мало. Она хотела услышать подробности о «Люсиде».

— Вообще-то я не должен говорить о том, что делал в «Уайатте», понимаешь? — сказал я. Надеюсь, она не подумает, что я пай-мальчик какой-то.

Алана как будто смутилась.

— О Господи, конечно, я прекрасно понимаю!

Появился официант.

— Вы готовы сделать заказ?

Алана сказала:

— Ты первый, — и погрузилась в чтение меню.

Я заказал паэлью.

— И я хотела паэлью! — возмутилась она. Хорошо, значит, она не вегетарианка.

— Знаешь, тут можно заказывать одно и то же, — улыбнулся я.

— Мне тоже паэлью, — сказала Алана официанту, — но если в рецепт входит мясо или колбаса, нельзя ли их убрать?

— Конечно, — сказал официант, что-то пометив в блокноте.

— Обожаю паэлью, — сказала Алана. — Дома я почти не ем рыбу или морские продукты. Редкое лакомство.

— Продолжим пить сансер? — уточнил я.

— Конечно.

Когда официант уже уходил, я вдруг вспомнил, что у Аланы аллергия на креветки и сказал:

— Секундочку! В паэлье есть креветки?

— Э-э, да, есть.

— Лучше без них, пожалуйста.

Алана широко раскрыла глаза:

— Откуда ты?.. — Она осеклась и подозрительно прищурилась.

Как же я так прокололся? Я с трудом сглотнул, от лица отлила кровь. Наконец я выговорил:

— Ты хочешь сказать, у тебя тоже на них аллергия?

Пауза.

— Да. Извини. Вот смешно!

Небо вроде бы расчистилось. Мы переключились на сушеные гребешки.

— И вообще, — начал я, — что это мы все обо мне? Расскажи об «Авроре».

— Проект считается секретным, — извиняющимся голосом сказала Алана.

Я ухмыльнулся.

— Нет, я не в отместку, честное слово! — запротестовала Алана. — Правда!

— Ладно, — скептически ответил я. — Но ты возбудила мое любопытство. Мне что, самому теперь совать туда свой нос?

— Это не настолько интересно.

— Не верю. Опиши хотя бы в общих чертах.

Алана тяжело вздохнула.

— Ну ладно. Ты когда-нибудь слышал о компании «Халоид»?

— Нет, — протянул я.

— И правильно. Никто не слышал. Это такая маленькая фирмочка, которая занималась фотобумагой и в конце сороковых годов купила права на новую технологию, которую отвергли большие компании — «Ай-би-эм», «Эр-си-эй» и так далее... А технология называлась ксерографией, понятно? Лет через десять-пятнадцать компания «Халоид» стала называться корпорацией «Ксерокс» и из маленького семейного бизнеса превратилась в гиганта. А все потому, что они рискнули и занялись технологией, которой больше никто не заинтересовался.

— Ясно.

— Или как корпорация «Галвил мэньюфэкчуринг» в Чикаго, которая выпускала магнитолы для «Моторолы», а потом занялась полупроводниками и сотовыми телефонами. Или маленькая нефтепоисковая компания «Геофизикал сервис», которая занялась транзисторами и интегральными схемами и превратилась в «Тексас инструментс». Понимаешь? Очень многие компании преуспели, в нужное время купив нужную технологию, и оставили конкурентов далеко позади. Джок Годдард пытается добиться того же с помощью «Авроры». Он надеется, что «Аврора» изменит мир и американский бизнес в частности — как транзисторы, полупроводники или фотокопирование.

— Революционные технологии.

— Вот именно.

— Но «Уолл-стрит джорнал», похоже, уверен, что Джоку ничто не светит.

— Мы с тобой знаем, что это не так. Джок на шаг впереди всех. В истории компании было три или четыре момента, когда все думали, что «Триону» конец, что он на грани банкротства, однако неожиданно компания становилась еще сильнее прежнего.

— Ты думаешь, сейчас один из таких моментов?

— Когда «Аврора» будет готова, Годдард сделает заявление. И тогда мы посмотрим, что скажет «Уолл-стрит джорнал». Все теперешние проблемы не будут иметь значения.

— Поразительно... — Я посмотрел в свой бокал и произнес небрежно-небрежно: — И что это за технология?

Алана улыбнулась.

— Я и так сказала тебе больше, чем следует. — Она кокетливо склонила голову набок. — Ты, случайно, не проверяешь меня на болтливость?

66

Как только Алана выразила желание поужинать в ресторане в «Харбор-Суитс», я понял, что эту ночь мы проведем вместе. У меня бывали случаи, когда возбуждение возникало оттого, что я не знал: согласится девушка или нет? Сейчас сомнений не было, но эротический заряд оказался еще сильнее. Между нами возникла невидимая черта, отделявшая дружеские отношения от более глубоких. Мы оба знали, что ее пересечем; вопрос только в том, когда и как, кто сделает первый шаг, как все это будет.

После ужина мы вернулись ко мне, немного покачиваясь от выпитого белого вина и джина с тоником. Я обнимал Алану рукой за тонкую талию. Мне хотелось почувствовать мягкую кожу на ее животе, под грудью, между ягодицами и поясницей. Я хотел увидеть ее самые интимные места. Я мечтал о том, как твердый панцирь Аланы, невероятно красивой и утонченной женщины, треснет; как она дрогнет и поддастся; как эти ясные синие глаза затопит наслаждение.

Мы шатко прошлись по комнате, наслаждаясь видами на воду. Я налил два бокала мартини, в которых определенно не было нужды. Алана вздохнула:

— Подумать только! Завтра утром мне ехать в Пало-Альто.

— А что там, в Пало-Альто?

Она покачала головой:

— Ничего интересного.

Она тоже обнимала меня за талию. Вдруг ее рука как бы случайно соскользнула на мои ягодицы и несколько раз сжала. Алана шутливо спросила, распаковал ли я постель.

В следующую минуту мои губы уже прижались к ее губам, кончики пальцев поглаживали грудь, а ее горячая рука змеей пробралась к моему паху. Мы оба быстро возбудились и, спотыкаясь, дошли до дивана — распакованного. Немного поцеловались, потираясь друг о друга бедрами. Алана застонала и нетерпеливо вытащила меня из брюк. Под ее черным джемпером оказалась белая шелковая маечка. Грудь у нее была маленькая и идеальной формы.

Алана кончила громко, с неожиданной страстностью.

Я опрокинул свой бокал с мартини.

Мы прошли по длинному коридору в спальню и повторили еще раз, только медленнее.

— Алана... — проговорил я, когда мы просто нежились в постели.

— М-м-м?

— Алана... Это значит «прекрасная» — по-гэльски, да?

— Я думаю, по-кельтски. — Она легонько меня царапнула. Я погладил ее грудь.

— Алана, я должен кое в чем признаться.

Она простонала:

— Ты женат!

— Нет...

Алана повернулась ко мне, и в ее глазах мелькнула досада.

— Ты с кем-то встречаешься!

— Нет, совсем нет. Я должен признаться... я терпеть не могу Ани Ди Франко.

— Но ведь ты... ты цитировал ее...

Алана выглядела озадаченной.

— Одна моя бывшая девушка часто ее слушала, и теперь у меня плохие ассоциации.

— Так почему ты достал один из ее дисков?

Она заметила чертов диск рядом с CD-проигрывателем.

— Пытался заставить себя ее полюбить.

— Зачем?

— Ради тебя.

Алана задумалась, нахмурив черные брови.

— Тебе не обязательно любить все, что люблю я. Мне вот не нравятся «порше».

— Разве? — Я с удивлением повернулся к ней.

— Это все мишура.

— Ну... да.

— Есть мужчины, для которых «порше» — необходимость. Ты не из таких.

— Вряд ли «порше» можно считать необходимостью. Я просто думал, что это круто.

— Удивляюсь, что ты не купил красный.

— Не-а. Красный — наживка для копов. Как только они видят красный «порше», сразу включают радар.

— У твоего отца тоже был «порше»? У моего — да. — Алана закатила глаза. — Просто смешно. Машина для мужского климакса. Для кризиса среднего возраста.

— Если честно, у нас долго вообще не было машины.

— Как не было?!

— Мы пользовались общественным транспортом.

— А-а. — Алана смутилась. Через минуту она сказала: — Значит, тебе это все в новинку. — Она помахала рукой, показывая на квартиру и остальное.

— Да.

Прошла еще минута.

— Я могу тебя когда-нибудь навестить на работе? — спросил я.

— Нет. Доступ на пятый этаж строго ограничен. И вообще, наверное, лучше, чтобы на работе не знали, согласен?

— Да, ты права.

Я удивился, когда Алана свернулась рядом со мной калачиком и заснула. Я думал, она тут же уедет домой, чтобы проснуться в собственной кровати, но Алана захотела провести со мной всю ночь.

* * *

Когда я встал, на прикроватных часах было три часа тридцать пять минут. Алана спала, тихонько посапывая. Я прошел по ковру и бесшумно закрыл за собой дверь спальни.

Проверил почту и увидел обычный набор спама и всякого мусора, писем по работе, на вид не очень срочных, и одно сообщение с Хашмейла от Артура с темой «Re: потребительские электронные товары». Похоже, великий Мичем недоволен:

Босс чрезвычайно расстроен тем, что Вы не ответили. Он ожидает, что к восемнадцати часам Вы представите дополнительные материалы. В противном случае наша сделка окажется под вопросом.

Я нажал «Ответ», напечатав: «Не в состоянии обнаружить дополнительные материалы. Примите мои извинения» — и подписался: «Донни». Потом прочитал и стер. Нетушки! Я вообще не буду отвечать, это проще. Я и так для них достаточно сделал.

Я заметил, что черпал квадратная сумочка Аланы лежит на стойке «под гранит». Компьютер и сумку с работы Алана наверняка оставила дома, когда заходила переодеваться.

В сумочке оказались ее бейдж, помада, несколько мятных пастилок, кольцо ключей и «Маэстро». Ключи скорее всего от квартиры, машины, почты и так далее. В «Маэстро» наверняка номера телефонов, адреса и назначенные встречи. Это могло очень пригодиться Уайту и Мичему.

А я еще на них работаю?

Может, и нет.

Что будет, если я просто откажусь? Я выполнил свою часть сделки, выяснил все, что им было нужно по «Авроре», — ну, почти все. Вполне возможно, они решат, что продолжать преследование не имеет смысла. Раскрывать меня не в их интересах — по крайней мере пока я потенциально могу быть им полезен. Анонимно сдавать меня ФБР они тоже не станут: все равно те до них докопаются.

Да что они мне сделают?

Вдруг до меня дошло: я уже давно перестал на них работать. Я принял решение в тот день, в кабинете в загородном доме Джока Годдарда. Я больше не хотел его предавать. А Мичем с Уайаттом пусть себе катятся.

Сейчас мне было бы проще простого вставить наладонник Аланы в крэдл, подсоединенный к моему компьютеру, и получить горячее подключение. Конечно, она может проснуться, вспомнить, что не дома, и пойти меня искать. Тогда она увидит, что я перекачиваю информацию с ее «Маэстро». А может, не заметит? Нет, Алана не дурочка и сразу разберется.

И как бы я ни выкручивался, как бы ни оправдывался, она мигом сообразит, что мне нужно. Наши отношения закончатся — а этого мне совсем не хочется. Я влюбился в Алану. Да, влюбился всего после пары свиданий и одной ночи! Я только начал знакомиться с ее земной, экспансивной, страстной стороной. Мне очень нравился ее сумасшедший, несдержанный смех, ее дерзость, ее чувство юмора. Я не хотел терять ее из-за подонка вроде Ника Уайатта.

Я передал Уайатту массу данных по «Авроре». Я выполнил свою работу и больше не хочу иметь с этими козлами ничего общего.

Я все еще видел перед собой Джока Годдарда с трясущимися плечами, сгорбившегося в темном углу кабинета. Миг откровения. Доверие, которое он мне оказал. И я предам его ради чертова Ника Уайатта?

Ну уж нет! С меня хватит.

Я положил «Маэстро» на место, налил стакан холодной воды из диспенсера на дверце холодильника, залпом выпил и снова залез в теплую кровать к Алане. Она что-то сонно пробормотала. Я прижался к ней и впервые за несколько недель почувствовал, что меня не мучит совесть.

69

Годдард быстро шел по коридору в зал закрытых заседаний, и я изо всех сил старался не отстать, но и не перейти на бег. Господи, этот старик носится, как черепаха на метамфетамине!

— Это будет не собрание, а цирк, — пробормотал он. — Как только я узнал, что команда «Гуру» пропускает дату поставки к Рождеству, я вызвал их для выяснения ситуации. Им известно, что его величество недовольно, и они будут вести себя словно труппа русских балерин, исполняющих «Танец феи Драже». Сейчас ты увидишь меня с менее привлекательной стороны.

Я ничего не сказал — а что тут скажешь? Я видел приступы гнева Годдарда, и они ни в какое сравнение не шли с выкидонами другого знакомого мне генерального. По сравнению с Уайаттом Джок — добряк, вроде мистера Роджерса из детской программы. К тому же я был все еще под впечатлением сцены в его кабинете. Я никогда не видел, чтобы человек так открылся перед другим. Раньше я не совсем понимал, почему Годдард выделил меня, чем я его заинтересовал. Теперь понял, и мой мир пошатнулся. Я хотел не просто ему понравиться, а стремился заслужить его одобрение, а может, и что-то большее.

«Почему, — мучительно размышлял я, — Годдарду нужно было все испортить и оказаться таким хорошим человеком? Работать на Ника Уайатта и без того противно! А теперь я шпионю против отца, которого у меня никогда не было, и совсем запутался».

— Руководитель проекта «Гуру» — очень умная молодая женщина по имени Одри Бетун, перспективный специалист, — тихо сказал Годдард. — Только эта катастрофа может поставить крест на ее карьере. Не терплю просчеты такого масштаба. — Приближаясь к залу, он замедлил шаг. — Если у тебя будут какие-то соображения, смело вступай в разговор. Только осторожнее: это сильная группа с предвзятым мнением, и они не станут пресмыкаться просто потому, что привел тебя я.

Команда «Гуру» собралась вокруг большого стола и явно нервничала. Когда мы вошли, все подняли головы. Некоторые улыбнулись, сказали: «Привет, Джок» или «Здравствуйте, мистер Годдард». Они были похожи на испуганных кроликов. Я вспомнил, как совсем недавно тоже сидел за этим столом. Многие смерили меня удивленными взглядами, разнесся шепоток.

Годдард сел во главе стола. Рядом с ним расположилась негритянка лет под сорок, та самая, которую я видел с Томом Лундгреном и его женой на барбекю. Он похлопал ладонью по столу, подзывая меня устраиваться рядом. Я сел и тайком выудил из кармана сотовый, который вибрировал уже добрых десять минут. Звонили с нескольких незнакомых номеров. Я выключил телефон.

— Добрый день, — сказал Годдард. — Это мой ассистент, Адам Кэссиди. — Вежливые улыбки. Я заметил, что среди них моя давняя подруга, Нора Соммерс. Она и в «Гуру» влезла? На Норе были костюм в черно-белую полосочку и полная боевая раскраска. Она встретилась со мной взглядом и засияла, словно увидела давно потерянного товарища детских игр. Я вежливо и с тайным злорадством улыбнулся в ответ.

Одри Бетун, начальник проекта, была в красивом темно-синем костюме и белой блузке, в ушах — золотые сережки-гвоздики, волосы подняты вверх над темным лицом в сложно завитой и залитой лаком прическе. Я успел посмотреть про нее информацию на сайте и знал, что Одри Бетун из богатой семьи среднего класса. Ее отец — потомственный врач. Каждое лето она проводит в семейной резиденции в Оук-Блафс на острове Мартас-Виньярд. Она улыбнулась мне, открыв щель между передними зубами, и протянула руку для пожатия за спиной Джока. Ладонь оказалась сухой и прохладной, и я невольно ее зауважал: ведь речь шла о ее карьере!

«Гуру» — проект косил кодовое название «Цунами» — это продвинутый наладонник. Самая передовая технология и единственное комбинированное устройство «Триона» — КПК, коммуникатор и смартфон одновременно, а по мощности — ноутбук в двухсотграммовой коробочке. Он позволял пользоваться: электронной почтой, системой мгновенной отправки сообщений, делать крупноформатные таблицы и был оснащен полноценным HTML-броузером и отличным цветным дисплеем с активной TFT-матрицей.

Годдард откашлялся.

— Как я понимаю, мы столкнулись с небольшой проблемой?

— Можно сказать и так, Джок, — вежливо отозвалась Одри. — Вчера пришли результаты внутреннего аудита, которые показали, что у нас дефективный компонент. Жидкокристаллический дисплей мертв.

— Ага, — сказал Годдард с деланным, как я знал, спокойствием. — Значит, плохой экран?

Одри покачала головой:

— Очевидно, дефект кроется в самой управляющей микросхеме.

— В каждой? — уточнил Годдард.

— Совершенно верно.

— Четверть миллиона бракованных товаров, — сказал Годдард. — Понятно. Когда там у нас отгрузка? Через три недели. Если я правильно запомнил... исправьте меня, если я ошибаюсь... вы планировали поставку до конца квартала, чтобы увеличить доход с третьего квартала и дать нам запас времени и денег на рождественский период?

Она кивнула.

— Одри, мы все знаем, что «Гуру» — самый важный продукт отдела. А «Трион», как известно, испытывает на рынке определенные трудности. Это значит, что своевременная отгрузка «Гуру» еще более важна. — Я заметил, что Годдард говорит неестественно медленно: он явно сдерживался.

Рик Дьюрант, главный маркетолог, парень с прилизанной челкой, жалобно вставил:

— Нам очень стыдно. Мы уже запустили огромную провокационную рекламу. «Микрокомпьютер для следующего поколения».

— Да, — пробормотал Годдард. — И как видно, достанется он именно следующему поколению. — Он повернулся к главному инженеру проекта, Эдди Кейбрелу, круглолицему смуглому парню со старомодным ежиком. — Проблема с маской?

— Если бы, — ответил Кейбрел. — Нет, весь чертов чип придется переделывать, сэр.

— Субподрядчик в Малайзии? — уточнил Годдард.

— Нам всегда с ними везло, — сказал Кейбрел. — Их продукция отказоустойчива и хорошего качества. Но это сложный заказной чип. Он должен управлять нашим собственным, трионовским дисплеем, и блины выходят комом и комом...

— А как насчет замены дисплея? — прервал его Годдард.

— Невозможно, сэр, — возразил Кейбрел. — Только если менять весь корпус, а это займет не меньше полугода.

Я резко выпрямился. В голове звенели слова: заказной чип... трионовский дисплей...

— Ох уж эти заказные чипы! — покачал головой Годдард. — Сплошные проблемы. Какой у нас выход? Сорок, пятьдесят процентов?

Кейбрел ответил с несчастным видом:

— Ноль. Какая-то ошибка на линии сборки.

Годдард поджал губы. Казалось, он вот-вот сорвется.

— Сколько уйдет на переделку чипа?

Кейбрел поколебался.

— Три месяца, если повезет.

— Если повезет! — повторил Годдард. — Если повезет! — Его голос становился все громче. — Три месяца отодвигают дату отгрузки до декабря. Нас это не устроит, верно?

— Да, сэр, — сказал Кейбрел.

Я тронул Годдарда за руку, но он не обратил на меня внимания.

— Мехико быстрее не справится?

Начальник производства, женщина по имени Кэти Горник, ответила:

— Может, и быстрее, на неделю или две, только это нас не спасет. Да и качество будет в лучшем случае нестандартным.

— Заварили хренову кашу! — сказал Годдард. Я в первый раз услышал, как он столь откровенно ругается.

Я взял листок со спецификациями продукта, снова тронул Годдарда за руку.

— Можно я выйду на минутку?

* * *

Я выбежал из зала в зону отдыха и открыл крышку телефона.

Ноя Морддена не было на месте, и я набрал его сотовый. Он тут же ответил:

— Что?

— Это я, Адам.

— Я же спрашиваю, что?

— Помнишь уродливую куклу у тебя в офисе? Которая говорит: «Поцелуй меня в зад, Годдард»?

— Люби-Меня-Люсиль. Не отдам. Купи себе другую.

— У нее на животе, случайно, не жидкокристаллический дисплей?

— Ты что задумал, Кэссиди?

— Слушай, надо поговорить про управляющую схему для дисплея. Про заказной чип.

* * *

Через несколько минут я вернулся в конференц-зал. Начальник производства и начальник отдела проектирования ожесточенно спорили о том, можно ли в крошечный корпус «Гуру» втиснуть другой дисплей. Я молча сел и стал ждать, когда возникнет пауза. Наконец пришел мой шанс.

— Простите, — сказал я, однако никто не обратил внимания.

— Понимаете, — продолжал Эдди Кейбрел, — именно поэтому нам и приходится откладывать запуск.

— Мы не можем этого себе позволить! — оборвал его Годдард.

Я прочистил горло.

— Позвольте мне сказать...

— Адам... — начал Годдард.

— Я знаю, это прозвучит по-идиотски, — сказал я, — но помните куклу-робота по имени Люби-Меня-Люсиль?

— Мы что, — проворчал Рик Дьюрант, — сейчас займемся всеми нашими ошибками? Не напоминайте. Мы сделали полмиллиона этих уродок, и все вернулись обратно.

— Вот именно, — сказал я. — Поэтому у нас на складе лежит триста тысяч заказных чипов, специально разработанных для дисплея «Триона».

Раздались смешки, кто-то откровенно рассмеялся. Один из инженеров сказал другому, но так, что было слышно всем:

— А он знает, что такое коннекторы?

Кто-то сказал:

— Просто умора.

Нора посмотрела на меня, сморщившись от притворного сочувствия, и пожала плечами.

Эдди Кейбрел сказал:

— Если бы все было так просто, Адам. Только заказные микросхемы не взаимозаменяемы. Они должны быть совместимы по разъемам.

Я кивнул.

— В микросхеме для Люсиль разводка типа SOLC-68. Разве в «Гуру» не такая же?

Годдард удивленно воззрился на меня.

Настала тишина. Кто-то зашуршал бумагой.

— Разводка SOLC-68, — сказал один из инженеров. — Да, должно сработать!

Годдард обвел глазами зал и хлопнул по столу:

— Хорошо, так чего же мы ждем?

Нора улыбнулась мне влажными губами и подняла большой палец вверх.

По пути в свой офис я достал сотовый. Пять сообщений, все с одного номера, одно с пометкой «лично». Я набрал голосовую почту и тут же узнал вкрадчивый голос Мичема: «Говорит Артур. От вас три дня ничего не слышно. Это неприемлемо. К полудню свяжитесь со мной по электронной почте во избежание неприятных последствий».

Я вздрогнул: то, что Мичем позвонил, несмотря на риск, доказывало, что он не шутит.

Он прав: я действительно пропал с горизонта. Но возвращаться у меня не было никакого желания. Извини, дружок.

Следующее сообщение было от Антуана. Его голос звучал высоко и напряженно.

— Адам, приезжай в больницу, — сказал он в первом сообщении. Второе, третье, четвертое, пятое — все были от Антуана, и каждое звучало отчаяннее предыдущего. — Адам, где ты, черт возьми? Ну давай же, приезжай!

Я остановился у офиса Годдарда — он все еще говорил с командой «Гуру» — и сказал Фло:

— Передайте Джоку, что у меня непредвиденные обстоятельства, ладно? Что-то с отцом.

70

Конечно, я знал, что с ним, знал заранее, и все равно гнал машину как сумасшедший. Каждый светофор, каждый автомобиль, который делал левый поворот, каждый дорожный знак («Ограничение скорости в течение школьного дня») словно сговорились задержать меня, не дать добраться до больницы и увидеть отца, пока он не умер.

Я припарковался в неположенном месте, потому что добираться до стоянки не было времени. Забежал в отдел реанимации, ударом ноги распахнув двери, будто я санитар с носилками, и бросился к регистратуре. Знакомая мне неприветливая санитарка сидела на телефоне и смеялась, явно звоня не по работе.

— Где Фрэнк Кэссиди? — спросил я.

Она глянула на меня и продолжала болтать.

— Фрэнсис Кэссиди! — крикнул я. — Где он?

Санитарка обиженно положила трубку и посмотрела в компьютер.

— Палата номер три.

Я пробежал по коридору, рывком открыл тяжелые двойные двери в палату и увидел Антуана, который сидел на стуле у зеленой занавески. Когда он заметил меня, то ничего не сказал, посмотрел пустым взглядом, и я понял, что у него красные глаза. Он медленно покачал головой, когда я подошел, и сказал:

— Мне очень жаль, Адам.

Я отдернул занавеску и увидел отца. Он сидел на кровати с открытыми глазами, и я подумал: «Антуан, ты ошибся, он еще с нами, гад этакий», пока до меня не дошло, что у папы странный цвет лица. Какой-то желтоватый, восковой, и, что самое ужасное, рот открыт. Я почему-то видел только это: его рот был открыт не так, как у живых людей, он застыл в агонии, в последнем отчаянном вдохе, сердито, почти злобно.

— Нет! — простонал я.

Антуан встал позади и положил мне руку на плечо.

— Констатировали десять минут назад.

Я дотронулся до отцовского лица, до его восковой щеки. Прохладная. Не холодная и не теплая. На пару градусов холоднее обычного, такой температуры, какой никогда не бывает у живых. Кожа казалась похожей на пластилин.

У меня перехватило дух. Я будто оказался в вакууме. Свет над головой померк.

— Папа! Нет!

Я смотрел на отца полными слез глазами, гладил его лоб, щеки, красный шелушащийся нос с черными волосками, торчащими из пор. Потом наклонился и поцеловал его злое лицо. Много лет я целовал отца в лоб или в щеку, а он почти не отзывался, да только я всегда был уверен, что замечал крошечную искринку удовольствия в его глазах. Теперь, конечно, он никак не реагировал, и это потрясло меня еще больше.

— Я хотел, чтобы ты успел с ним попрощаться, — сказал Антуан. Я слышал его голос, басистый рокот, но не мог обернуться. — У него опять отказала дыхалка, и на этот раз я даже не стал тратить время на споры, а просто вызвал «скорую». Он совсем задыхался. Они сказали, что у него воспаление легких и, наверное, давно. Спорили, вставлять ли трубку, но до этого дело не дошло. Я все звонил тебе и звонил...

— Знаю, — сказал я.

— Чуть-чуть времени было... Я хотел, чтобы ты с ним попрощался.

— Знаю. Все нормально. — Я сглотнул. Не хотел смотреть на Антуана, не хотел видеть его лицо, потому что в его голосе были слезы, а я не мог этого вынести. Еще я не хотел, чтобы он видел, как я плачу, хотя понимал, что это глупо. Ведь если ты не плачешь, когда умирает отец, с тобой явно что-то неладно. — Он... он что-нибудь говорил?

— В основном ругался матом.

— Я имею в виду, он...

— Нет, — очень медленно проговорил Антуан. — Он о тебе не спрашивал. Да ты же знаешь, он вообще ничего не говорил, он...

— Я понимаю. — Лучше бы он помолчал.

— В основном ругал врачей и меня...

— Да, — сказал я, глядя на лицо отца. — Неудивительно. — Сморщенный, сердито нахмуренный лоб так и застыл. Я протянул руку и дотронулся до морщин, попытался их расправить, но ничего не вышло. — Папа, мне очень жаль.

Не знаю, что я хотел этим сказать. Чего мне жаль? Ему уже давно было пора умереть. Легче умереть, чем жить в постоянной агонии.

Штору по другую сторону кровати отдернули. Темнокожий мужчина в медицинской форме со стетоскопом. Я узнал: доктор Пейтел, с которым я познакомился еще в прошлый раз.

— Адам, — сказал он, — мои соболезнования. — Казалось, врач говорил искренне.

Я кивнул.

— У него развилась пневмония, — сказал доктор Пейтел. — Наверное, она какое-то время протекала в скрытой форме, хотя в тот раз, честно говоря, мы ничего не заметили. Видимо, потому что лейкоциты были в норме.

— Все понятно, — сказал я.

— В таком состоянии ему было не справиться. Мы даже не решили вопрос об интубации, как у него случился инфаркт миокарда. Организм не выдержал.

Я снова кивнул. Зачем мне эти подробности, какой теперь смысл?

— Все вышло к лучшему. Он мог бы месяцы пролежать с трубкой. Едва ли ему было бы легче.

— Понимаю. Спасибо. Я знаю, вы сделали все, что в ваших силах.

— У вас был... только он, так? Матери уже нет? И братьев и сестер?

— Да.

— Наверное, вы с ним были очень близки.

Неужели? Вам-то откуда знать? Психологический диагноз?

В ответ я просто кивнул.

— Адам, хотите ли вы, чтобы мы позвонили в какое-то конкретное похоронное бюро?

Как же называлось бюро, которое хоронило мать? Через несколько секунд я вспомнил.

— Дайте нам знать, если нужна еще какая-то помощь, — сказал доктор Пейтел.

Я посмотрел на тело отца, на его сжатые кулаки, сердитое лицо, глаза-бусинки, разинутый рот. Потом повернулся к доктору Пейтелу и спросил:

— Вы не могли бы закрыть ему глаза?

71

Через час приехали из похоронного бюро — двое вежливых коротко стриженных мужчин плотного телосложения. Оба сказали: «Сочувствую вашей потере», положили тело в специальный мешок, застегнули молнию и унесли его на носилках. Я позвонил с сотового директору похоронного бюро и почти механически обсудил с ним все, что должно быть сделано. Он тоже сказал: «Сочувствую вашей потере». Он спрашивал, приедут ли на похороны пожилые родственники из других городов, на какое время я хочу назначить похороны, ходил ли мой отец в какую-нибудь церковь и нужно ли проводить богослужение. Потом он спросил, есть ли у нас семейное место на кладбище. Я сказал ему, где похоронена мама и что я почти уверен, что отец купил два участка: для нее и для себя. Он пообещал проверить. Наконец, директор бюро уточнил, когда я приеду и решу остальные вопросы лично.

Я вышел в холл для посетителей и позвонил в офис. Джослин уже знала, что я уехал из-за отца, и спросила:

— Как ваш отец?

— Только что отошел, — сказал я. Так говорил отец: у него люди «отходили», а не умирали.

— Ох! — выдохнула Джослин. — Мне так жаль, Адам!

Я попросил ее отменить все мои встречи в следующие пару дней, а после позвонил Годдарду. Трубку взяла Фло:

— Здравствуйте. Босса нет в офисе. Сегодня вечером он вылетает в Токио. — Приглушенным голосом она спросила: — Как отец?

— Только что отошел, — сказал я быстро. — Понимаете, меня пару дней не будет на работе, и я хотел, чтобы вы заранее передали Джоку мои извинения...

— Конечно! — сказала она. — Конечно! Мои соболезнования. Он обязательно позвонит до отлета, и я знаю, он все поймет, не беспокойтесь.

В холл вышел Антуан. Он выглядел не к месту, каким-то потерянным.

— Что теперь от меня требуется? — тихо спросил он.

— Ничего, Антуан, — ответил я.

Он поколебался:

— Вещи вывозить?

— Да нет, что ты! Не спеши.

— Просто все произошло так быстро, а мне больше негде...

— Оставайся в квартире столько, сколько хочешь, — сказал я.

Антуан переступил с одной ноги на другую.

— А знаешь, он все-таки говорил о тебе.

— Конечно, — сказал я. Отец, наверное, жалел о том, что сказал. — Я знаю.

Он хмыкнул басом.

— Не всегда хорошо, однако, по-моему, так он показывал свою любовь, понимаешь?

— Понимаю.

— Еще тот подарочек твой папаня.

— Да.

— Мы не сразу поладили.

— Он вел себя довольно мерзко.

— Просто он такой человек. Я не принимал это близко к сердцу.

— Ты о нем заботился, — сказал я. — Это много для него значило, хоть он и не умел это выразить.

— Знаю, знаю. Под конец у нас установились нормальные отношения.

— Ты ему нравился.

— Ну, насчет этого не уверен, но все было нормально.

— Я уверен, что ты ему нравился.

Он помолчал.

— Знаешь, он был хорошим человеком.

Я не знал, как ответить.

— Ты очень внимательно к нему относился, Антуан, — наконец сказал я. — Я понимаю, что ему это было важно.

* * *

Странное дело: после того как я разрыдался у больничной койки отца, что-то во мне закрылось. Я больше не плакал. Онемел, как рука, которую отлежали. Только иногда покалывало.

По дороге в похоронное бюро я позвонил Алане на работу. На автоответчике было оставлено сообщение, что ее нет в офисе, но она будет часто проверять сообщения. Я вспомнил, что она в Пало-Альто. Я позвонил на сотовый, и она ответила сразу же:

— Слушаю.

Мне очень нравился ее голос: бархатный, немного хрипловатый.

— Это Адам.

— Привет, дурак.

— Что я такого сделал?

— Разве после того, как переспишь с девушкой, ты не должен наутро позвонить, чтобы она не чувствовала себя виноватой?

— Господи, Алана, я...

— Некоторые мужчины даже присылают цветы, — продолжала она деловым тоном. — Не то чтобы я таких встречала, но читала об этом в «Космо».

Конечно, она права. Я не позвонил ей, и это было очень грубо. Но что я должен был ей сказать? Правду? Что я застрял, как жук в янтаре, и не знаю, что делать? Что я безумно рад, что нашел такую женщину, как она, постоянно о ней думаю и в то же время ненавижу и презираю самого себя? «Да, детка, — подумал я, — ты читала в „Космо“, что мужчины вас используют, но ты понятия не имеешь, насколько подло».

— Как Пало-Альто?

— Красивый городишко, но я не дам тебе так легко сменить тему.

— Алана, послушай. Я хотел сказать тебе... У меня плохие новости. Мой отец только что умер.

— Ой, Адам! Мне так жаль! О Господи... Жаль, что меня не было рядом.

— Мне тоже.

— Как тебе помочь?

— Не беспокойся, ничего не надо.

— Ты уже знаешь... когда похороны?

— Через пару дней.

— Я должна быть здесь до четверга. Мне так жаль!

Потом я позвонил Сету, который сказал практически то же самое:

— Елки, приятель, мне так жаль! Как тебе помочь?

Люди всегда так говорят, и это приятно, хотя поневоле задумываешься: а чем тут поможешь? Мне ведь не кастрюля нужна. Я и сам не знаю, что мне нужно.

— Да никак.

— Ладно, я смоюсь с работы. Будь спок!

— Нет, не нужно, спасибо.

— Будут похороны и все такое?

— Да, скорее всего. Я дам тебе знать.

— Ну, береги себя, друг!

Потом сотовый зазвонил сам. Мичем даже не поздоровался. Его первыми словами были:

— Куда ты пропал, черт тебя дери?

— У меня только что умер отец. Около часа назад.

Долгое молчание.

— Господи... — сказал он. Потом сухо добавил, словно додумался: — Очень жаль.

— Ага, — ответил я.

— Как-то не вовремя.

— Да уж, — сказал я, чувствуя, как меня охватывает злость. — Я просил его подождать! — И нажал на «отбой».

72

Директора похоронного бюро я узнал — тот же, кто занимался похоронами матери. Душевный, дружелюбный мужчина с волосами неестественно черного цвета и большими пушистыми усами. Его звали Фрэнк — «как и вашего отца», подчеркнул он. Фрэнк показал мне похоронный зал, точнее, два зала с коридором посредине. Они скорее походили на дом в пригороде, только просторнее, с мебелью потемнее и восточными коврами на полу. Офис директора оказался тесным и темным. Там стояли старомодные стальные шкафы для документов, на стенах висели репродукции морских и сельских пейзажей. Директор вел себя очень естественно и, похоже, действительно меня понимал. Он даже рассказал о том, как умер его отец шесть лет назад и как ему было тяжело. Потом он предложил мне коробку салфеток, но я отказался. Тогда Фрэнк сделал заметки для газетного объявления (я еще подумал: «Кто будет читать это, кому не все равно?»), и мы сочинили подходящий текст. Я попытался вспомнить, как зовут старшую покойную сестру отца и даже его родителей, которых я видел не больше десяти раз в жизни и просто называл дедушкой и бабушкой. У отца были напряженные отношения с родителями, и мы почти не встречались. Я плохо помнил, где и сколько отец работал, и, может, упустил какую-нибудь школу, однако самое важное перечислил.

Фрэнк спросил, был ли отец военнообязанным. Я знал, что он проходил военные сборы на какой-то базе, нигде не воевал и страстно ненавидел армию. Когда директор предложил поместить на гроб флаг, на что отец как демобилизованный имел право, я отказался. Отец ведь явно возмутился бы и сказал что-то вроде: «Ты что себе вообразил, а? Я тебе чертов Джон Кеннеди, что ли?» Еще Фрэнк спросил, хочу ли я, чтобы на могиле сыграли военный отбой, но добавил, что сейчас у них нет трубача и поэтому они включат запись. Я тоже отказался: отец не хотел бы никакого отбоя. Я попросил директора провести похороны как можно скорее. Мне хотелось, чтобы все это побыстрее закончилось.

Фрэнк позвонил в католическую церковь, где проходили мамины похороны, и заказал мессу через два дня. Иногородних родственников, насколько я знал, у отца не было. Осталось только несколько двоюродных братьев и тетя, с которой он никогда не виделся. Еще несколько человек считались друзьями, хотя они и не встречались с ним уже много лет. Все жили неподалеку. Фрэнк спросил, есть ли у отца костюм, в котором я хотел бы его похоронить. Я сказал, что посмотрю.

Потом Фрэнк отвел меня вниз, туда, где у них были выставлены гробы. Все какие-то огромные, вычурные; над такими отец всласть бы поиздевался. Помню, как после смерти матери он возмущался похоронной индустрией: мол, все сплошной обман, дерут немыслимые деньги за гробы, которые все равно зарывают в землю, так что от них нет никакого толку, а еще он слышал, что дорогие гробы обычно заменяют дешевыми сосновыми, когда ты не смотришь. Я знал, что это неправда. Я видел, как гроб матери опускают в яму и засыпают землей, и не думаю, что тут можно смухлевать — если, конечно, его не откопали ночью, в чем я лично сомневаюсь.

Поэтому (хотя понятно, что это был просто предлог) отец выбрал для матери один из самых дешевых гробов — сосну, выкрашенную под красное дерево. «Можешь поверить, — сказал он мне в похоронном зале, пока я утирал слезы и сопли, — твоя мать не любила сорить деньгами».

Но я не собирался поступать с ним также, пусть даже он умер и ему наплевать. Я езжу на «порше», живу в огромной квартире в «Харбор-Суитс» и могу позволить себе купить красивый гроб отцу. На деньги от работы, которую он постоянно хаял. Я выбрал элегантный гроб из красного дерева с так называемым сейфом памяти — ящичком для личных вещей покойного.

Пару часов спустя я вернулся домой, залез в постель, которую обычно не убирал, и заснул. Ближе к вечеру заехал в квартиру отца и порылся в шкафу, который явно давно не открывали. Я нашел дешевый синий костюм, который он на моей памяти никогда не надевал, и стряхнул пыль с плеч. Белую рубашку я тоже обнаружил, но галстука не увидел — по-моему, отец его и не носил — и решил взять один из своих. Потом огляделся: что бы он хотел забрать с собой? Может, пачку сигарет?

Я боялся, что в его квартире мне опять станет тяжело, что я снова заплачу. Однако мне просто стало очень грустно, когда я увидел, как мало осталось после старика — слабая сигаретная вонь, инвалидная коляска, дыхательная трубка, кожаное кресло-качалка. Через полчаса мучительных поисков я сдался: не буду класть в сейф памяти ничего. Оставлю пустым. Символично, правда?

Дома я выбрал один из наименее любимых галстуков, в сине-белую полоску. Он выглядел достаточно мрачно, и мне его было не жаль. Чтобы не ехать самому в похоронное бюро, я отнес все швейцару и заказал доставку.

* * *

Поминки назначили на следующий день. Я прибыл в похоронное бюро за двадцать минут до начала. В зале были кондиционеры, воздух сильно охладили и надушили. Фрэнк спросил, хочу ли я «выразить свои чувства» наедине с отцом, и я сказал: конечно. Он жестом указал на одну из боковых комнат. Когда я вошел и увидел открытый гроб, меня словно током ударило. Там лежал отец в дешевом синем костюме и моем галстуке в полоску, с руками, скрещенными на груди. К горлу подступил комок, правда, ненадолго, и, как ни странно, я не заплакал. Внутри меня царила пустота.

Отец не был похож на себя. Впрочем, так всегда бывает. Фрэнк, или кто там этим занимался, неплохо поработал, с румянами не перестарался, и все-таки отец напоминал восковую фигуру из музея мадам Тюссо, хоть и одну из лучших. Душа оставляет тело, и никакой гробовщик не в силах ее вернуть. Лицо было выкрашено в фальшивый «натуральный цвет». На губах — тонкий слой коричневой помады. Отец казался чуть менее сердитым, чем тогда, в больнице, но сделать лицо спокойным им так и не удалось. Наверное, лоб не разгладился. Теперь его кожа была гораздо холоднее, чем в больнице. Я секунду поколебался, прежде чем поцеловать его в щеку: ощущение было странным, неестественным, нечистым.

Я стоял и смотрел на его телесную оболочку, выброшенную скорлупу, стручок, в котором когда-то содержалась таинственная и страшная душа моего отца. Потом заговорил с ним так, как, наверное, говорит каждый сын с мертвым отцом:

— Что ж, папа, наконец твои мучения закончились. Если жизнь после смерти действительно существует, надеюсь, там ты счастливее, чем был здесь.

Мне стало его очень жаль — кажется, впервые в жизни. Я вспомнил те несколько раз, когда он казался мне счастливым. Я был совсем маленьким, и он носил меня на плечах. Его команда победила в чемпионате. Его взяли на работу в «Бартоломью Браунинг». Счастлив всего несколько раз. Отец редко улыбался, только смеялся горьким смехом. Может, ему просто нужны были антидепрессанты, и в этом все дело? Вряд ли...

— Я не слишком хорошо понимал тебя, отец, — сказал я. — Но я очень старался.

Поминки длились три часа, и на них побывало очень мало людей. Зашли несколько бывших одноклассников, некоторые с женами, и два друга со студенческих времен. Пожилая тетя отца, Айрин, сказала: «Твоему папе очень повезло, что ты у него был». Она говорила с небольшим ирландским акцентом и пользовалась очень резкими, как у многих пожилых дам, духами. Сет приехал раньше всех и ушел последним, чтобы составить мне компанию. Он рассказывал всякие истории об отце, чтобы меня посмешить, — о том, как он работал тренером. Однажды отец взял маркер и прочертил черту по шлему одного мальчика, большого увальня по имени Пелли, по форме, по ботинкам и по траве через поле, хотя на траве ничего не было видно, а потом сказал: «Бежать нужно сюда, Пелли, понял? Сюда беги!»

В другой раз он объявил тайм-аут и подошел к футболисту по имени Стив, схватил его за шлем и спросил: «Ты дурак, Стив?» Не дожидаясь ответа, он дернул шлем, заставляя Стива кивать головой, как кукла. «Да, тренер!» — пискляво передразнил Стива отец. Все смеялись. «Да, я дурак!»

А еще он как-то объявил тайм-аут во время игры в хоккей и заорал на мальчика по фамилии Резник за грубую игру. Он схватил клюшку Резника и сказал: «Мистер Резник, если я когда-нибудь увижу, что вы тыкаете кого-то острием клюшки, — он ткнул клюшкой ему в живот, и парня сразу вырвало, — или толстым концом, — он снова ударил его клюшкой в живот, — я вас убью». Резника вырвало кровью, и в этот раз никто не смеялся.

— Да, — сказал я. — Веселый он был человек, да?

Мне больше не хотелось слушать рассказы Сета, и он замолчал.

На следующее утро были похороны. Сет сидел на скамье с одной стороны от меня, Антуан — с другой. Священник, внушительный мужчина с серебристой сединой, был похож на телевизионного проповедника. Его звали отец Джозеф Януччи. Перед мессой он отвел меня в сторону и задал несколько вопросов об отце — о его вере, о том, какой он был человек, где работал, были ли у него хобби и так далее. Я почти ничего не мог сказать.

В храме было человек двадцать, часть — обычные прихожане, которые не знали отца и просто пришли на мессу. Остальные — мои друзья и однокашники, пара знакомых из района и старушка соседка. Был один якобы отцовский приятель, который много лет назад встречался с ним в клубе «Кивание», пока отец не ушел оттуда, разозлившись из-за какой-то мелочи. Он даже не знал, что отец болел. Заявилось несколько пожилых двоюродных братьев и сестер, которых я едва узнал.

Гроб должны были нести я с Сетом и еще пара человек из храма и из похоронного бюро. Перед церковью стоял большой венок: понятия не имею, как он там оказался. То ли кто-то прислал, то ли это входило в услуги бюро.

Месса тянулась очень долго, нужно было часто вставать, садиться и становиться на колени. Наверное, чтобы не заснуть. Я почти ничего не понимал, был как в тумане, словно контуженый. Отец Януччи называл отца Фрэнсисом, а один раз даже Фрэнсисом Ксавьером, будто бы это доказывало, что отец был истым католиком, а не атеистом, который говорил о Боге, только когда богохульствовал. Отец Януччи сказал: «Мы грустим, прощаясь с Фрэнсисом, мы горюем о его уходе, но мы верим, что он ушел к Богу, что теперь он в лучшем мире, что он воскрес, как Иисус, и зажил новой жизнью. Смерть Фрэнсиса — еще не конец. Мы пока вместе с ним. И почему в последние месяцы на его долю выпало столько страданий?» Он сам ответил на свой вопрос, вспомнив что-то про страдания Иисуса, и добавил, что «страдания не сломили Христа». Я не совсем понимал, о чем говорит священник; впрочем, я вообще постоянно отключался и мало что слышал.

Когда все закончилось, Сет меня обнял, Антуан до боли пожал руку и тоже обнял. Я с удивлением заметил, что по лицу великана катится слеза. Я-то не плакал в течение всей службы. Я вообще целый день не плакал. Мне как будто сделали анестезию. Может, я уже отрыдал свое.

Тетя Айрин подковыляла ко мне и взяла мою ладонь своими пухлыми руками со старческими пятнами. Ее губы были неровно накрашены ярко-красной помадой, а духи шибали в нос так, что пришлось задержать дыхание.

— Твой отец был хорошим человеком, — сказала она. Наверное, на моем лице отразилось сомнение, хотя я и не хотел этого показывать. — Да, знаю, он не любил демонстрировать свои чувства. Ему было трудно. И все-таки он любил тебя.

Ладно, не будем спорить, подумал я, улыбнулся и поблагодарил ее. Друг отца из «Киваниса», массивный мужчина его возраста, но на вид лет на двадцать моложе, тоже пожал мне руку и сказал: «Сочувствую вашей потере». Пришел даже Джонси, тот самый грузчик из «Уайатт телеком», с женой Эстер. Оба выразили соболезнования.

Сейчас я должен был сесть в лимузин и поехать за катафалком на кладбище. На выходе из храма я заметил мужчину, который сидел в последнем ряду. Он пришел почти сразу после начала мессы, но в темной церкви я не увидел его лица.

Мужчина обернулся и встретился со мной взглядом.

Это был Годдард.

Я с трудом поверил своим глазам. Тронутый почти до слез, я медленно пробрался к Джоку, улыбнулся и поблагодарил за то, что он пришел. Годдард покачал головой, отмахиваясь от моих благодарностей.

— Я думал, вы в Токио, — сказал я.

— Какого черта! Разве азиатско-тихоокеанский филиал никогда не заставлял меня ждать?

— Я не... — Я запнулся. — Вы перенесли поездку?

— Если я что и понял в жизни, так это как правильно определять приоритеты.

Я онемел и секунду не мог сказать ни слова.

— Я вернусь на работу завтра, — наконец выговорил я. — Наверное, опоздаю, потому что придется кое-что еще организовать...

— Нет, — сказал он, — не спеши.

— Все будет в порядке, правда.

— Не мучай себя, Адам. Мы как-нибудь справимся без тебя.

— Это не так... Не так, как с вашим сыном, Джок. То есть мой отец очень долго болел эмфиземой и... Действительно, ему так лучше. Он хотел уйти.

— Я знаю, что это за чувство, — тихо сказал он.

— Мы не были так уж близки...

Я огляделся. В темном храме стояли ряды деревянных скамей, стены были окрашены золотой и малиновой краской. В дверях меня ждали еще несколько знакомых.

— Видимо, мне не следует так говорить, особенно здесь, понимаете? — Я грустно улыбнулся. — Он был непростым человеком, очень жестким, и поэтому мне легче. Я не сломлен утратой и все такое...

— Нет, Адам, когда чувства смешанные, еще тяжелее. Сам увидишь.

Я вздохнул:

— Не думаю, что мои чувства к нему такие... были такими уж... смешанными.

— Ты поймешь потом. Упущенные возможности. То, чего не было, а могло бы быть. Только не забывай: твоему отцу повезло, что у него был ты.

— Не думаю, что он так считал...

— Это правда. Ему повезло.

— Ну, не знаю, — сказал я, и вдруг, без предупреждения, клапан во мне раскрылся, плотину прорвало и из глаз брызнули слезы. Я покраснел от стыда и выпалил: — Извините, Джок!

Годдард поднял руки и положил их мне на плечи.

— Не плачут только мертвые, — сказал он. Его глаза заблестели.

Я разрыдался как маленький. Мне было ужасно стыдно и в то же время как-то полегчало. Годдард обнял меня и крепко держал в объятиях, пока я по-идиотски хлюпал носом.

— Я хочу, чтобы ты помнил, сынок, — сказал он очень тихо, — ты не один.

73

Через день после похорон я вернулся на работу. А что мне было делать — ходить по дому и тосковать? Не так уж я был подавлен, хотя нервы и обнажились, словно с меня содрали кожу. Нет, хотелось побыть с людьми. Может, когда отца не стало, будет легче рядом с Годдардом? Он стал мне таким отцом, какого у меня никогда не было. После прихода Годдарда на похороны что-то в моей душе изменилось. Не настолько, конечно, чтобы ложиться на кушетку психоаналитика. Просто теперь я точно знал, что должен делать в «Трионе» и зачем я там.

Я решил, что сделал свое дело, уплатил долги и заслужил возможность начать новую жизнь. Я перестал работать на Ника Уайатта и не отвечал на звонки и письма Мичема. Однажды мне на сотовый пришла голосовая почта от Джудит Болтон. Она не представилась, однако я тут же узнал ее голос. «Адам, — сказала она, — я знаю, ты переживаешь тяжелое время. Нам всем очень жаль, что твой отец умер. Пожалуйста, прими наши искренние соболезнования».

Воображаю, как Джудит, Мичем и Уайатт собрались и обсуждают, что делать дальше! Они злятся и ругаются, потому что их воздушный змей сорвался с привязи. Джудит говорит что-то вроде «С парнем не нужно поступать слишком резко, он только что потерял отца»; Уайатт ругается и замечает, что ему все равно и часы тикают, а Мичем старается переплюнуть Уайатта, заявив, что поджарит мне пятки, но своего, черт возьми, добьется. Тогда Джудит качает головой: «Нет, нам нужен более тонкий подход, давайте я с ним свяжусь»...

Ведь се сообщение на первых словах не закончилось. «И все-таки очень важно, чтобы даже сейчас ты оставался с нами в контакте. Я хочу, чтобы наши отношения сохранили положительную, сердечную окраску, Адам. Но для этого нужно, чтобы ты сегодня с нами связался».

Я удалил и ее сообщение, и мичемовское. Они поймут, что я имею в виду. Потом пошлю Мичему письмо, в котором официально разорву наши отношения, но сейчас, решил я, лучше держать их в подвешенном состоянии. Пока они не поняли, что произошло: я больше не воздушный змей Ника Уайатта.

Я дал им то, что они хотели. Они поймут, что цепляться за меня нет смысла.

Пусть угрожают. Они не заставят меня работать на них и дальше. Если я буду помнить, что они на самом деле бессильны, то легко уйду от них.

Главное — не забыть: я могу просто развернуться и уйти.

74

На следующее утро, не успел я въехать в гараж «Триона», как зазвонил мой сотовый. Это была Фло.

— Джок хочет тебя видеть, — сказала она. Судя по голосу, дело было срочное. — Прямо сейчас.

* * *

Джок сидел в заднем офисе с Камилетти, Колвином и Стюартом Лури, начальником отдела корпоративного развития, с которым я познакомился на барбекю.

Когда я вошел, Камилетти говорил:

— Нет, насколько я знаю, этот сукин сын вчера просто прилетел в Пало-Альто с подписанным контрактом. Пообедал с Хилменом, генеральным директором, а к ужину они уже все подписали. Он предложил ровно столько, сколько и мы, — с точностью до цента! И наличкой!

— Как, черт возьми, такое могло случиться?! — взорвался Годдард. Я еще никогда не видел его таким злым. — «Дельфос» подписал обязательство не продавать компанию другим лицам!

— Контракт был намечен на завтра и еще не подписан. Поэтому он рванул туда, чтобы нас опередить.

— Он — это кто? — тихо спросил я, садясь.

— Николас Уайатт, — сказал Стюарт Лури. — Он выхватил у нас из-под носа «Дельфос». Купил за пятьсот миллионов наличными.

У меня засосало под ложечкой: Уайатт купил «Дельфсс»? Я помнил название компании, однако понимал и то, что не должен был его знать, и повернулся к Годдарду с вопросительным видом.

— Это компания, которую мы собирались приобрести — я тебе о ней говорил, — нетерпеливо отмахнулся он. — Наши юристы почти закончили составлять окончательный договор о покупке... — Его голос утих, потом снова стал громче: — Я и не думал, что у Уайатта найдется столько наличных на балансе!

— У них было меньше миллиарда, — сказал Джим Колвин. — Восемьсот миллионов, если точнее. Так что пятьсот миллионов — это предел. У них три миллиарда долгов, и проценты вполне могут составить двести миллионов в год.

Годдард хлопнул рукой по круглому столу.

— Чушь! — прогремел он. — На кой черт Уайатту компания вроде «Дельфоса»? У него же нет «Авроры»... Рисковать своей шкурой Уайатту нет никакого смысла — разве только нам кровь попортить.

— Что ему и удалось, — вставил Камилетти.

— Да без «Авроры» «Дельфос» никому не нужен! — воскликнул Годдард.

— А «Аврора» без «Дельфоса» — в полной заднице, — сказал Камилетти.

— Неужели он знает об «Авроре»? — спросил Колвин.

— Невозможно! — отрезал Годдард. — А даже если знает, ее у него нет!

— А если есть? — предположил Стюарт Лури.

Все надолго замолчали.

Камилетти заговорил, медленно, с напором:

— Мы защищаем «Аврору» такими же охранными средствами, какими министерство обороны обеспечивает подрядчиков, выполняющих секретные заказы. — Он сердито посмотрел на Годдарда. — То есть брандмауэры, проверки допуска, защита сети, многоуровневый секретный доступ — все существующие виды защиты. Это самый настоящий конус молчания! Проникнуть туда невозможно.

— И тем не менее, — сказал Годдард, — Уайатт как-то выведал подробности о наших переговорах...

— У него, — вмещался Камилетти, — могут быть осведомители. — Он посмотрел на меня, и его будто осенило: — Вы ведь работали на Уайатта, не так ли?

Я покраснел и, чтобы скрыть это, притворился рассерженным.

— Я работал в компании «Уайатт», а не на него!

— Вы с ним видитесь? — не отставал он, буравя меня глазами.

— На что вы намекаете? — Я встал.

— Я задаю вам простой вопрос, на который можно ответить «да» или «нет». Вы встречаетесь с Уайаттом? — ответил Камилетти. — Не так давно вы с ним ужинали в «Обеже», верно?

— Хватит, Пол, — сказал Годдард. — Адам, садись сейчас же! У Адама нет доступа к «Авроре». Равно как и к подробностям переговоров с «Дельфосом». Насколько я знаю, сегодня он впервые услышал название этой компании.

Я кивнул.

— Давайте двинемся дальше. — Годдард вроде бы немного остыл. — Пол, я хочу, чтобы ты поговорил с нашими юристами и узнал, какой у нас есть выход. Посмотри, сможем ли мы остановить Уайатта. Теперь следующее: мы планируем запустить «Аврору» через четыре дня. Как только мир узнает о том, что мы сделали, возникнет дикая сутолока. Все кинутся покупать материалы и производителей. Я не хочу участвовать в этой суете. Мы или отложим запуск, или... Или посовещаемся и найдем какую-то замену...

— Но эта технология есть только у «Дельфоса»! — заметил Камилетти.

— Мы же неглупые люди, — сказал Годдард. — Всегда есть другие возможности. — Он оперся ладонями о подлокотники и встал. — Знаете, Рональд Рейган часто рассказывал историю о мальчике, который нашел большую кучу навоза и сказал: «Где-то рядом должна быть лошадка». — Он засмеялся, и к нему вежливо присоединились остальные, видимо, в благодарность за слабую попытку разрядить обстановку. — Давайте возьмемся за дело и найдем лошадку.

75

Я знал, где лошадка.

В тот вечер по дороге домой я думал только об этом. И чем больше думал, тем больше злился и тем хуже вел машину.

Если бы не бумаги, которые я украл у Камилетти, Уайатт понятия не имел бы о «Дельфосе», компании, которую «Трион» собирался купить. Я постоянно об этом вспоминал и чувствовал себя с каждой минутой только гаже и гаже.

Черт! Пора сказать Уайатту, что все кончено. Я больше на них не работаю.

Я открыл дверь, включил свет и направился прямо к компьютеру, чтобы написать письмо.

Зря.

За моим компьютером сидел Арнольд Мичем, а двое суровых бритоголовых ребят разносили мое имущество на кусочки. Вещи валялись повсюду: книги сброшены с полок, проигрыватели компактов и ди-ви-ди разобраны. Досталось даже телевизору. Казалось, какой-то сумасшедший задался целью нанести как можно больше вреда.

— Какого хрена?.. — начал я.

Мичем спокойно отвернулся от моего компьютера:

— Никогда не смей больше меня игнорировать.

Надо срочно уносить ноги. Я резко кинулся к двери, но третий громила закрыл дверь и встал перед ней, смерив меня настороженным взглядом.

Другого выхода, не считая окон, не было. Впрочем, падение с двадцать седьмого этажа никого бы не обрадовало.

— Что вам нужно? — спросил я Мичема, переводя глаза с него на дверь.

— Ты думаешь, от меня что-то можно спрятать? — спросил Мичем. — Вряд ли. Мы откроем любой сейф, залезем в любую уютную норку. Я вижу, ты сохранил мои письма. Я и не знал, что ты так дорожишь нашей дружбой.

— Конечно, сохранил! — с негодованием сказал я. — Я все всегда архивирую.

— Шифровальная программа, в которой ты записываешь про встречи с Уайаттом, Джудит и со мной — знаешь, ее крэкнули больше года назад. На рынке появились программы помощнее.

— Спасибо за информацию, — саркастически сказал я. Я старался делать вид, что не боюсь. — А теперь почему бы вам и вашим мальчикам не убраться отсюда к черту, пока я не вызвал полицию?

Мичем фыркнул и сделал рукой жест, как будто подзывая меня к себе.

— Нет, — покачал я головой. — Я сказал, вы со своими дружками...

Углом глаза я заметил быстрое, молниеносное движение. Что-то врезалось мне в затылок. Я мешком упал на колени. Во рту появился привкус крови. Перед глазами мир окрасился в бордовый цвет. Я вытянул руку, чтобы схватить нападающего, но пока моя рука дергалась за спиной, кто-то пнул меня в правую почку. Тело пронзила острая боль, и я распластался на персидском ковре.

— Нет! — выдохнул я.

Еще один пинок, на этот раз в затылок. Невероятно больно. Перед глазами заплясали искры.

— Убери их, — простонал я. — Заставь своего... дружка... прекратить. Если мне станет совсем плохо, я могу разговориться.

Больше ничего не пришло в голову. Пособники Мичема скорее всего мало знали о том, какая у меня связь с их хозяином. Они ведь просто исполнители. И вряд ли Мичем захочет вводить их в курс дела.

Я невольно сжался в ожидании следующего удара в затылок. Перед глазами плавали белые искры, во рту стоял металлический привкус. Наступила тишина. Мичем, похоже, дал сигнал прекратить.

— Какого черта тебе надо? — спросил я.

— Поехали прокатимся, — сказал Мичем.

76

Мичем и его громилы вытащили меня из квартиры, спустили на лифте в гараж и прямо из служебного выхода выволокли на улицу. Я так испугался, что еле соображал. У входа стоял черный «сабурбан» с тонированными стеклами. Мичем шел впереди, остальные трое обступили меня, чтобы я не убежал или не набросился с кулаками на их босса. Один нес мой ноутбук, другой — десктоп.

Голова пульсировала от боли, поясница и грудь дико болели. Выглядел я, наверное, чудовищно.

Слова «поехали прокатимся» обычно означают (по крайней мере в фильмах про мафию) «цементные сапоги» и купание в Ист-Ривер. Но если они хотели меня убить, почему не сделали этого в квартире?

Громилы, как я понял чуть позже, оказались бывшими полицейскими из службы безопасности «Уайатта». Их главным достоинством была мышечная масса, а особой остротой ума они явно не обладали. Тупые инструменты.

Один из громил вел машину, Мичем сидел впереди, за пуленепробиваемым экраном, и всю дорогу говорил по телефону. Наверное, отчитывался о выполнении задания. Он меня припугнул, а в компьютере нашел, что я коплю материалы против Уайатта.

Через двадцать минут машина подъехала к длинной вымощенной камнями дорожке.

Меня обыскали, будто по дороге я мог подобрать пистолет, забрали сотовый и затолкнули в дом. Я прошел через металлодетектор. Он загудел. У меня забрали часы, пояс и ключи.

Уайатт сидел перед огромным плоскоэкранным телевизором в просторной полупустой комнате и смотрел без звука Си-эн-би-си, одновременно разговаривая по телефону. Я вошел со своей бритоголовой свитой и посмотрел на себя в зеркало. Хреновый видок.

Мы остались стоять.

Через несколько минут Уайатт договорил, положил трубку и посмотрел на меня.

— Давно не виделись, — сказал он.

— Нуда.

— Что это с тобой? Дверь не заметил? С лестницы свалился?

— Можно и так сказать.

— Жаль твоего отца. Хотя, Господи, дышать через трубку, использовать всякие кислородные баки и прочее дерьмо — лучше бы меня застрелили.

— Я бы с удовольствием, — сказал я, но он меня как будто не услышал.

— Так что даже лучше, что он умер, а? Закончились его страдания, а?

Я хотел кинуться на него и задушить.

— Спасибо за беспокойство.

— Нет, это тебе спасибо, — сказал Уайатт, — за информацию по «Дельфосу».

— Похоже, вам пришлось собрать все деньги из копилки.

— Всегда приходится продумывать на три шага вперед. Как, по-твоему, я добрался туда, где я сейчас? Когда мы объявим, что у нас есть оптический чип, наши акции качнут расти как на дрожжах.

— Замечательно, — сказал я. — Вы все решили. Я вам больше не нужен.

— Нет, ты еще не все сделал, дружок. Сначала ты достанешь спецификацию самого чипа. И прототип.

— Нет, — очень тихо сказал я. — Я закончил.

— Ты так думаешь? Господи, да ты бредишь! — Он рассмеялся.

Я сделал глубокий вдох. В горле бился пульс, голова раскалывалась от боли.

— В законе все прописано четко, — сказал я, прочистив горло (да, я покопался в юридических сайтах). — Вы завязли куда глубже меня, потому что руководили операцией, а я был простой пешкой. Управляли вы.

— Закон! — сказал Уайатт с недоверчивой ухмылкой. — Это ты говоришь мне, мать твою, о законе? Так вот почему ты сохраняешь почту, записки и прочее дерьмо! Чтобы подать на меня в суд! Господи, мне тебя почти жаль. Ты и вправду несмышленыш. Неужели ты думаешь, будто я отпущу тебя раньше времени?

— Вы получили ценную информацию, — сказал я. — Ваш план сработал. Все кончено. С этого момента оставьте меня в покое. Сделка завершилась. И все об этом забудем.

Цепенящий ужас сменился бредовой уверенностью: наконец я пересек черту. Я спрыгнул с обрыва и буду наслаждаться полетом, пока не брякнусь.

— Подумайте сами, — продолжал я.

— Да ну? — протянул Уайатт.

— Вы потеряете гораздо больше, чем я. Компанию. Состояние. А я что? Я кусок говна. Я мелкая рыбешка. Нет, я планктон!

Улыбка Уайатта стала шире.

— И что ты собираешься делать? Пойдешь к Джоку и расскажешь ему, что ты всего лишь сраный шпиончик, а великолепные идеи тебе вложил в голову его главный конкурент? И что он, по-твоему, сделает? Поблагодарит, свозит на обед в своей столовке и выпьет за твое здоровье бокал вина? Сомневаюсь.

Я покачал головой. Сердце бешено билось.

— Ты вряд ли захочешь, чтобы Годдард узнал, кто так помог ему с «Дельфосом». Или ты навострил лыжи в ФБР? Скажешь им, что был наемным шпионом для Уайатта? Они прижмут тебя как чертова таракана, а я буду все отрицать, и им придется мне поверить. Знаешь почему? Потому что ты долбаный воришка. Ты жулик со стажем, дружок. Я уволил тебя из компании за то, что ты присвоил деньги, все зафиксировано документально.

— Тогда вам трудновато будет объяснить, почему «Уайатт» дал мне такую замечательную рекомендацию.

— Если бы. Но этого не было, понял? Мы бы никогда не дали рекомендацию жулику вроде тебя. А вот ты настоящий мошенник. Ты подделал наш фирменный бланк и сам написал себе рекомендации в «Трион». Эти письма были посланы не нами. Анализ бумаги и криминологический осмотр документа не оставят никаких сомнений. У тебя другой принтер, другие картриджи. Ты психопат, ты даже подписи подделал. — Пауза. — Неужели ты и вправду думал, что мы не подстрахуемся?

Я хотел улыбнуться в ответ, однако дрожащие мышцы рта не слушались.

— Простите, и все же это не объясняет телефонные звонки от работников «Уайатта» в «Трион», — сказал я. — И Годдард поймет, что это обман. Он меня знает.

Смех Уайатта был похож на лай.

— Он тебя знает! Вот так умора. Да спустись же с небес на землю! Ты думаешь, кто-нибудь поверит, будто кто-то из нашего отдела кадров звонил в «Трион» после того, как мы тебя вышвырнули? Небольшое расследование покажет, что все звонки якобы кадровиков сделаны совсем не из нашей фирмы. А из твоей собственной квартиры, козел. Ты сам звонил за каждого и говорил чужим голосом. Ты больной, психопат. Это патология. Ты сочинил сказку о том, что был большой шишкой в проекте «Люсид», что неверно и легко доказуемо. Видишь ли, придурок, наша и их служба безопасности сядут рядом, а потом сверят записи.

У меня кружилась голова. Подташнивало.

— А может, проверишь свой секретный банковский счет, которым ты так гордишься? Тот самый, на который, как ты думаешь, мы переводим деньги с какого-то оффшорного счета? Почему бы тебе не выяснить, откуда деньги берутся на самом деле?

Я непонимающе посмотрел на него.

— Эти деньги, — объяснил Уайатт, — переведены непосредственно с нескольких дискреционных фондов «Триона». С твоими цифровыми «отпечатками пальцев». Ты крал у них деньги, как когда-то у нас. — Он выпучил глаза. — Ты в глубокой жопе, понял?! К нашей следующей встрече советую раздобыть все характеристики годдардовского опточипа. Или пиши завещание. А теперь вон из моего дома.

Часть 8

Взлом

Операция со взломом — жаргонное обозначение незаконного вторжения в помещение с целью получения какой-либо информации или материалов.

«Книга шпиона: Энциклопедия шпионажа»

77

Надеюсь, что дело важное, приятель, — сказал Сет. — Уже типа ночь.

— Важное. Обещаю.

— Да уж! Ты теперь звонишь, только когда тебе что-то нужно. Или когда кто-то умер.

Он шутил, но в каждой шутке... По правде говоря, Сет имел полное право на меня обижаться. Я ведь практически не звонил ему с тех пор, как начал работать в «Трионе». А он меня поддерживал, когда умер отец, был на похоронах. Он лучший друг, чем я.

Через час мы встретились в круглосуточном кафе возле квартиры Сета. Там почти никого не было, не считая пары пьяниц. Сет оделся во все те же старые «дизеля» и футболку с надписью «Кругосветное турне доктора Дре».

Он воззрился на меня:

— Что, черт побери, с тобой случилось?

Я не стал скрывать от него никаких мрачных деталей — какой теперь смысл?

Сначала Сет подумал, что я сочиняю, но когда поверил, легкий скептицизм на его лице сменился ужасом, смешанным с интересом и искренним сочувствием.

— Черт! — сказал он, когда я закончил свой рассказ. — Ну ты и влип! — Сет смотрел на меня, как зевака на жуткую автокатастрофу.

Я грустно улыбнулся и кивнул:

— Ага, я в полкой заднице.

— Я не то имею в виду. — Сет заговорил резче. — Ты, черт тебя дери, им потакал.

— Нет, я им не потакал.

— Да нет, придурок. У тебя был выбор.

— Выбор? Какой, к собакам, выбор? Тюрьма?

— Ты согласился на их условия сделки. Они зажали тебе яйца клещами, и ты спекся.

— А какой у меня был выбор?

— Для этого и нужны юристы, идиот! Мог бы мне сказать, я бы попросил помочь ребят, на которых я работаю.

— Помочь? Как? Я ведь на самом деле взял их деньги.

— Ты мог бы привести на фирму юриста, испугать их до чертиков, пригрозить оглаской.

Я на секунду замолчал. Вряд ли все было бы так просто.

— Знаешь, сейчас-то уже поздно так действовать. И в любом случае они бы все отрицали. Даже если бы один из твоих друзей согласился меня представлять, Уайатт науськал бы на нас всю Ассоциацию американских юристов.

— Может быть. А может, предпочел бы ничего не афишировать. Возможно, тебе удалось бы унести ноги.

— Не думаю.

— Все ясно, — сказал Сет с огромным сарказмом. — Ты предпочел наклониться и подставить им задницу. Ты принял участие в их незаконных махинациях, согласился стать шпионом, практически гарантировал себе тюрьму...

— Какую еще тюрьму?

— А потом ради удовлетворения своих непомерных аппетитов обманул единственного человека во всей корпоративной Америке, который в тебя поверил.

— Спасибо, — горько сказал я, понимая, что он прав.

— Ты в общем-то получил по заслугам.

— Спасибо за помощь и моральную поддержку, друг.

— Давай начистоту, Адам. В твоих глазах я, наверное, жалкий неудачник, однако я честный неудачник. А кто ты такой? Ты обманщик. Знаешь, кто ты такой? Ты, черт побери, Рози Руиз.

— Кто-кто?

— Эта девка лет двадцать назад победила в Бостонском марафоне, установив рекорд среди женщин, помнишь? Оказалось, что она впрыгнула за полмили до финиша. Доехала туда на метро! Это ты, чувак. Рози Руиз корпоративной Америки.

Я сидел перед ним, и мое лицо заливалось краской. Когда мне стало совсем хреново, я спросил:

— Ты закончил?

— Пока да.

— Хорошо. Мне нужна твоя помощь.

78

Я никогда раньше не был в фирме, где Сет работал — или делал вид, что работает. Она занимала четыре этажа небоскреба в центре города и ничем не отличалась от стандартной юридической фирмы высокого класса: стены под красное дерево, дорогие восточные ковры, огромные картины современных художников, окна во всю стену.

Сет договорился, что рано утром мы встретимся с его боссом, старшим партнером по имени Ховард Шапиро. Он специализировался на защите по уголовным делам и когда-то был федеральным консультантом по вопросам права. Шапиро оказался маленьким лысым толстячком в круглых черных очках. Он говорил высоким голосом, выпаливая слова как из пулемета, и постоянно прерывал мой рассказ, подталкивал, смотрел на часы. Шапиро что-то помечал в желтом блокноте и иногда смотрел на меня настороженно и озадаченно, словно пытался что-то понять. Сет же проявлял чудеса благовоспитанности и молча сидел рядом.

— Кто вас избил? — спросил Шапиро.

— Его охранники.

Он сделал пометку.

— Когда вы сказали ему, что уходите?

— До того. Перестал отвечать на их звонки и письма.

— Они решили преподать вам урок?

— Видимо, да.

— Разрешите задать вам один вопрос. Отвечайте честно. Предположим, вы достанете Уайатту то, что он хочет, этот чип или как там его. Вы думаете, он оставит вас в покое?

— Сомневаюсь.

— Полагаете, они продолжат оказывать на вас давление?

— Скорее всего.

— Вы не боитесь, что эта затея лопнет и во всем обвинят именно вас?

— Я об этом думал. Я знаю, что в «Трионе» очень недовольны тем, что их покупка не состоялась. Вероятно, начнется какое-то расследование, и кто знает, что произойдет? Кроме того, финансовый директор видел, как я встречаюсь с Уайаттом.

— У него дома?

— Нет, в ресторане.

— Плохо. Последствия были?

— Не особо.

— Что ж, у меня для вас плохие новости, Адам. Неприятно вам это говорить, но вы — их пешка.

Сет улыбнулся.

— Я знаю.

— Значит, вы или наносите удар первым, или пиши пропало.

— Это как?

— Предположим, все раскроется и вас поймают, что вполне вероятно. Вы отдаете себя на милость суда без сотрудничества и попадаете в тюрьму. Очень просто. Я это гарантирую.

Меня словно в живот ударили. Сет поморщился.

— Тогда я буду сотрудничать.

— Слишком поздно. Никто не будет делать вам поблажек. Кроме того, единственное доказательство против Уайатта — это вы. А против вас самих улик более чем достаточно.

— Что же вы предлагаете?

— Либо они сдадут вас, либо вы сдаете их. У меня есть приятель в офисе федерального консультанта, человек, которому я доверяю. Уайатт — крупный улов. Можно предложить его им на блюдечке с голубой каемочкой. Их это заинтересует.

— Откуда я знаю, что меня не арестуют и не бросят в тюрьму вместе с Уайаттом?

— Я сделаю своему приятелю предложение. Позвоню и скажу — есть то, что может его заинтересовать. Не назову имен. Скажу: «Если не заключишь сделку с моим человеком, ты его не увидишь. Если заключишь, то дашь ему королеву на день».

— Что такое «королева на день»?

— Мы встречаемся с прокурором и агентом. Все, что прозвучит на этой встрече, не может быть прямо использовано против вас.

Я посмотрел на Сета, подняв брови, и повернулся к Шапиро:

— То есть я могу легко отделаться?

Шапиро покачал головой.

— Учитывая шуточку, которую вы откололи в «Уайатте» с проводами грузчика, нам придется подавать заявление о признании вины или что-то в этом роде. Вы «грязный свидетель», и прокурор будет вынужден вас наказать. Полного помилования не ждите. Получите где-то с полгода.

— Тюрьмы, — уточнил я.

Шапиро кивнул.

— Если они захотят заключить сделку, — сказал я.

— Вот именно. Скажу вам открытым текстом: вы в полном дерьме. Акт об экономическом шпионаже 1996 года сделал кражу коммерческих тайн уголовным преступлением федерального уровня. За это могут дать лет десять.

— А как насчет Уайатта?

— Если его поймают? Согласно федеральному законодательству о корпоративной ответственности, судья должен учитывать роль истца в преступлении. Тяжесть преступления зачинщика увеличивается на две степени.

— Значит, ему достанется больше.

— Верно. Кроме того, вы ведь не получали материальной выгоды от шпионажа, верно?

— Верно, — подтвердил я. — Хотя нет, мне все-таки платили.

— Вы получали зарплату в «Трионе» за работу, которую делали для «Триона».

Я поколебался.

— Вообще-то люди Уайатта продолжали мне платить на тайный банковский счет.

Шапиро молча посмотрел на меня.

— Это плохо, да? — спросил я.

— Плохо, — ответил он.

— Неудивительно, что они так легко согласились... — простонал я, обращаясь скорее к себе, чем к нему.

— Да, — вздохнул Шапиро. — Вы сами заглотили наживку. Так звонить мне или нет?

Я посмотрел на Сета. Тот кивнул. Похоже, другого выбора у меня не было.

— Подождите снаружи, — сказал Шапиро.

79

Мы сидели в холле перед офисом и молчали. Мои нервы были напряжены до предела. Я позвонил на работу и попросил Джослин перенести встречи.

Несколько минут я молча сидел и думал, думал, думал...

— Знаешь, — сказал я, — самое худшее в этом то, что я дал Уайатту ключи и он может обокрасть нас вслепую. Он уже разрушил наше большое приобретение, а теперь нас полностью с дерьмом смешает — и во всем виноват я.

Сет прищурился:

— Кого это «нас»?

— "Трион".

Он покачал головой:

— Ты — не «Трион». Ты постоянно говоришь «мы» и «нас», когда имеешь в виду «Трион».

— Оговариваюсь, — махнул рукой я.

— Не думаю. Возьми-ка ты кусок мыла (какое оно там у тебя, десятидолларовое, французское?) и напиши на зеркале в ванной: «Я — не „Трион“, а „Трион“ — не я».

— Хватит, — сказал я. — Ты говоришь совсем как мой папаша.

— А тебе никогда не приходило в голову, что твой отец не во всем ошибался? Ну, как сломанные часы, которые два раз в день правильно показывают время?

— Пошел ты.

Дверь офиса открылась. В ней стоял Ховард Шапиро.

— Сидите, — сказал он.

По его лицу было ясно, что дела плохи.

— Что сказал ваш приятель?

— Его перевели в министерство юстиции. А на его место пришел полный кретин.

— Совсем кретин? — уточнил я.

— Он сказал: «Знаете, подавайте заявление и посмотрим, что будет».

— То есть?

— То есть вы подадите заявление тайком, и никто об этом не узнает.

— Не понимаю.

— Если вы обеспечите ему хорошее дело, он готов выписать «Пять-К». Это такое письмо, в котором прокурор просит судью отойти от положений федерального суда.

— Должен ли судья делать то, что хочет прокурор?

— Конечно, нет. И кроме того, нет гарантий, что этот козел действительно напишет хорошее «Пять-К». Если честно, я ему не доверяю.

— А что он понимает под хорошим делом? — спросил Сет.

— Он хочет, чтобы Адам ввел в операцию тайного агента.

— Тайного агента?! — возмутился я. — Это безумие! Уайатт ни за что не клюнет. Он не станет встречаться ни с кем, кроме меня. Он не идиот.

— А как насчет подслушивающих устройств? — спросил Сет. — На это он согласится?

— Я на это не соглашусь, — отрезал я. — Каждый раз, когда я встречаюсь с Уайаттом, меня сканируют. Под слушку точно найдут.

— Не важно, — сказал Шапиро. — Наш друг-федерал все равно на это не пойдет. Он будет играть с нами лишь в том случае, если вы внедрите тайного агента.

— Я не буду этого делать, — заявил я. — И Уайатт ни за что не согласится. К тому же кто гарантирует, что я все равно не загремлю в тюрьму?

— Никто, — согласился Шапиро. — Ни один федеральный прокурор не может быть на сто процентов уверен в решении судьи. Итак, в любом случае вам дается семьдесят два часа на раздумья.

— Или что?

— Или они начнут рубить лес, и щепки полетят там, где полетят. Он никогда не предоставит вам «королеву на день», если не будете играть по его правилам. Видите ли, они вам не доверяют. Они не думают, что вы справитесь сами. И к сожалению, музыку заказывают они.

— Мне не нужны их семьдесят два часа, — сказал я. — Я уже принял решение. Я не буду играть.

Шапиро странно на меня посмотрел.

— Вы хотите продолжать работу на Уайатта?

— Нет, — сказал я. — Я хочу разобраться с этим сам.

Теперь Шапиро улыбнулся:

— Как это?

— Я поставлю свои условия.

— Например?

— Предположим, я заполучу конкретную информацию против Уайатта, — объяснил я. — Серьезные, настоящие доказательства его преступления. Мы сможем пойти в ФБР и заключить более выгодную сделку?

— Теоретически да.

— Хорошо, — сказал я. — Думаю, мне нужно разбираться самому. Только я сам смогу себя вытащить.

Сет криво улыбнулся и положил мне руку на плечо.

— Я? "Я" в смысле "я" или в смысле «мы»?

80

Я получил электронное письмо от Аланы: ее отозвали из Пало-Альто (почему, Алана не объясняла, но я знал причину и сам), она вернулась и с удовольствием со мной встретится. Позвонил ей домой, мы немного поговорили о похоронах, о том, как я живу, и все такое. Я признался, что не очень хочу разговаривать об отце, а она спросила:

— Ты в курсе, что у тебя серьезные проблемы с отделом кадров?

У меня перехватило дыхание.

— Правда?

— Конечно! В руководстве по кадровой политике «Триона» ясно сказано, что романы на рабочем месте запрещаются. Неподобающее сексуальное поведение на службе вредит организационной эффективности, оказывая негативное воздействие на участников и их коллег.

Я медленно выдохнул.

— Ты не в моей команде. И как мне показалось, у нас достаточно высокая организационная эффективность. А также я думал, что наше сексуальное поведение не выходит за рамки подобающего. Мы просто занимались горизонтальной интеграцией. — Алана рассмеялась, и я добавил: — Знаю, что и у меня, и у тебя нет времени, однако тебе не кажется, что мы будем лучше работать, если вечером и ночью хорошо отдохнем? То есть по-настоящему уедем из города. Будем вести себя спонтанно!

— Звучит заманчиво, — протянула Алана. — Да, думаю, это может положительно сказаться на продуктивности.

— Хорошо. Я заказал для нас номер на завтрашний вечер.

— Где?

— Увидишь.

— Ну-у-у. Скажи сейчас, — настаивала она.

— Нет уж! Сюрприз так сюрприз. Как говорит наш бесстрашный вождь, нельзя останавливаться посреди переправы.

Алана забрала меня и повезла за город в своей открытой синей «мазде миате», а я показывал дорогу. В минуты молчания я лихорадочно прокручивал в голове сбой план. Я влюбился в Алану, и это было некстати. Сейчас придется ею воспользоваться, чтобы спасти собственную шкуру. Да, чем дальше, тем хреновее.

Мы сорок пять минут ехали мимо шеренги одинаковых магазинов, автозаправок и фаст-фудов, а потом нырнули по узкой и очень извилистой дороге в лес. Алана посмотрела на меня повнимательнее, заметила синяк под глазом и удивилась:

— Что случилось? Ты подрался?

— Баскетбол, — сказал я.

— Я думала, ты уже не играешь с Чедом!

Я улыбнулся и промолчал.

Наконец мы добрались до большой гостиницы в деревенском стиле, с белыми деревянными стенами и темно-зелеными ставнями. Воздух казался прохладным и ароматным, чирикали птицы, и не было слышно никаких машин.

— Слушай, — сказала Алана, снимая черные очки, — а тут неплохо! Нет, даже очень хорошо!

Я кивнул.

— Ты привозишь сюда всех своих девушек?

— Никогда тут раньше не был. Я прочитал об этой гостинице и подумал, что здесь мы сможем отдохнуть. — Я обнял Алану за тонкую талию и поцеловал. — Давай я достану твои сумки.

— Сумку, — поправила она. — Я путешествую налегке.

Я отнес вещи к двери. Внутри стоял запах костра и кленового сиропа. Семейная пара, владельцы гостиницы, встретили нас как старых друзей.

Номер оказался очень уютным и действительно в деревенском стиле. Там были огромная кровать с пологом на четырех столбиках, маленькие плетеные коврики, ситцевые занавески. Напротив кровати стоял старый кирпичный камин, который, похоже, часто использовался. Вся антикварная обстановка трещала и скрипела так, что я чуть не подскакивал. В ногах кровати стоял капитанский сундук. В просторной ванной комнате расположилась чугунная ванна с узорами в виде птичьих когтей. Смотрится здорово, но если хочешь помыться, то нужно залезать в ванну и из крошечного душа поливать себя так будто собаку моешь, стараясь не разлить воду по полу. Рядом с ванной находилось небольшое пространство, выполняющее функции зала, — с дубовым письменным столом и старым телефоном на шатком столике.

Едва хозяин ушел, мы плюхнулись на кровать и обнаружили, что та тоже скрипит и стонет.

— Господи, ты только представь, что эта кровать видела! — вздохнул я.

— Тут все ситцевое, — сказала Алана. — Напоминает дом моей бабушки.

— У нее такой же большой дом, как этот?

Алана кратко кивнула.

— Уютно. Замечательная идея, Адам. — Ее прохладная рука юркнула мне под рубашку, погладила живот и спустилась южнее. — Что ты там говорил насчет горизонтальной интеграции?

* * *

Когда мы спустились к ужину, в обеденном зале пылал камин. За столами сидело еще десять — двенадцать пар, почти все старше нас.

Я заказал дорогое красное бордо, и в голове зазвучали слова Джока Годдарда: «Раньше ты пил „Будвайзер“, а теперь потягиваешь „Бордо гран крю“».

Обслуживали медленно — похоже, на весь зал был всего один официант, парень с Ближнего Востока, который почти не говорил по-английски, но меня это не беспокоило. Мы оба были в благодушном состоянии, ловили кайф после секса.

— Я заметил, что ты взяла с собой компьютер, — сказал я. — В багажнике.

Алана застенчиво улыбнулась.

— Я без него никуда.

— Так привязана к офису? — спросил я. — Пейджер, сотовый, электронная почта, все такое?

— А ты нет?

— Хорошо, когда у тебя только один начальник, — сказал я. — Тогда и средств связи немного меньше.

— Что ж, тебе повезло. У меня шесть прямых подчиненных, а также куча чрезвычайно самонадеянных инженеров. И очень жесткие сроки.

— Какие сроки?

Она замялась, но только на секунду.

— На следующей неделе выпуск.

— Выводите на рынок товар?

Она покачала головой:

— Только демонстрация. Большое публичное заявление, показ прототипа того, что мы сейчас разрабатываем. То есть, конечно, очень важное событие. Годдард тебе об этом не говорил?

— Может, и говорил, не знаю. Он мне много о чем говорит.

— Такое не забудешь. В любом случае над этим я сейчас и тружусь. Как пылесос. Днем и ночью.

— Не совсем, — поправил ее я. — У тебя нашлось время на два свидания со мной, плюс сегодня.

— А завтра и в воскресенье буду за это расплачиваться.

Забегавшийся официант наконец пришел с бутылкой белого вина. Я указал ему на ошибку, он несколько раз извинился и отправился за другой.

— А почему ты не захотела говорить со мной на барбекю у Годдарда? — спросил я.

Она широко раскрыла свои сапфировые глаза.

— Между прочим, про руководство для сотрудников я не шутила. Романы на рабочем месте действительно не поощряются, и нам нужно вести себя прилично. Люди сплетничают. Особенно о том, кто с кем спит. А если что-то случается...

— Вроде ссоры или расставания.

— Что угодно. Тогда всем становится неудобно.

Разговор пошел не в том направлении. Я попытался вернуть его в нужное русло:

— Значит, я не могу однажды взять и зайти к тебе на работу? Прийти на пятый этаж без объявления и с букетом лилий?

— Я же говорю, тебя никогда не пропустят.

— Я думал, мой бейдж дает доступ ко всему зданию.

— Может, почти ко всему. Только не к пятому этажу.

— Значит, ты можешь попасть на мой этаж, где сидят начальники, а я не могу на твой?

Она пожала плечами.

— У тебя он с собой?

— Меня приучили даже в туалет с ним ходить. — Алана достала бейдж из маленького черного кошелька и показала мне издали. Он был привязан к кольцу со связкой ключей.

Я шутливо схватил его.

— Для снимка на документ сойдет, но в модельное агентство такое я бы посылать не стал.

Я осмотрел ее бейдж: все то же, что и у меня. Объемная голографическая печать «Триона», которая меняет цвет, если свет падает под разными углами, такой же бледно-голубой фон с названием компании «Трион системс», напечатанным много раз крошечными белыми буковками. Основная разница была, похоже, в том, что на бейдже Аланы была красно-белая полоска впереди.

— Я дам тебе посмотреть, если ты мне покажешь свой, — сказала она.

Я достал из кармана бейдж и отдал ей. Главное, конечно, в маленьком чипе-транспондере. В нем записана информация, которая или открывает дверной замок, или нет. Бейдж Аланы позволял ей войти на пятый этаж, не считая всех основных дверей, гаража и так далее.

— Ты тут похож на испуганного кролика, — хихикнула она.

— По-моему, именно так я себя и чувствовал в первый день.

— Я и не знала, что у нас такие большие личные номера.

Красно-белая полоска на ее бейджике скорее всего служила для быстрой визуальной идентификации. Значит, кроме механизма для чтения карточек, есть ещз как минимум один пункт проверки. Кто-то стоит на входе. Это осложняет дело.

— Когда ты выходишь на обед или поднимаешься в спортзал, это, наверное, очень неудобно.

Алана равнодушно пожала плечами:

— Ничего страшного. Охранники меня запомнили.

Точно, подумал я. В этом и проблема. В дверь нельзя пролезть, если чип в твоем бейдже не содержит правильного кода, а на этаже еще и торчит охранник, который посмотрит на твое лицо.

— По крайней мере они не заставляют тебя проходить эту биометрическую гадость, — сказал я. — Нам приходилось такое делать в «Уайатте». Ну, знаешь, сканирование отпечатков пальцев. Это еще что! Один мой знакомый из «Интела» каждый день проходил сканирование сетчатки, и ему понадобились очки. — Полное вранье, однако это привлекло ее внимание. Она с любопытством посмотрела на меня и улыбнулась, не зная, верить или нет. — Насчет очков шучу, хотя тот парень был уверен, что сканирование испортит ему зрение.

— Ну, есть внутренняя зона с биометрикой, но туда заходят только инженеры. А я имею дело лишь с Барни или Четом, бедными охранниками, которые сидят в будочке.

— Вряд ли у вас такая дурацкая система, какая была у нас в «Уайатте» на ранних этапах «Люсида», — продолжал я. — Нас заставляли проходить целый ритуал обмена бейджами. Сдаешь свою карточку охраннику, а он вручает тебе вторую, специально для этажа. — Я врал как сивый мерин, повторяя то, что рассказал мне Мичем. — Скажем, ты вспомнила, что оставила включенными фары, или забыла что-то в багажнике, или хочешь сбегать в кафетерий за рогаликом...

Алана рассеянно мотнула головой и тихо фыркнула. Ее интерес к сложностям системы доступа на работе быстро улетучился. Я хотел узнать больше: например, отдавать бейдж охраннику или просто показывать? Если отдавать, то риск того, что он обнаружит подделку, гораздо выше. Интересно, а вечером проверяют так же внимательно? Или ранним утром?

— Эй, — сказала Алана, — ты к вину даже не притронулся. Тебе не нравится?

Я окунул два пальца в бокал и сказал:

— Прекрасное вино.

Эта дурацкая детская шутка, на которую способны только мужчины, вызвала у Аланы смех, громкий и раскатистый, и ее глаза превратились в щелочки. Некоторые женщины — ну ладно, почти все — после этого попросили бы чек. Только не Алана.

И как я в нее влюбился!

81

После ужина мы оба отяжелели и от обильных возлияний не очень твердо стояли на ногах. Алана, похоже, опьянела немного больше. Она откинулась на скрипучую кровать, раскинув руки, словно собиралась обнять всю комнату, всю гостиницу, всю ночь, что угодно. По правилам я должен был присоединиться к ней. Но я пока не мог себе этого позволить.

— Послушай, тебе принести ноутбук из машины?

Алана застонала.

— Лучше бы и не вспоминал! Ты слишком много говоришь о работе.

— Почему бы тебе не признаться, что ты тоже трудоголик? — Я повторил ритуальные фразы, которые всегда говорят на собраниях «Анонимных алкоголиков»: — «Привет, меня зовут Алана, я трудоголик» — «Привет, Алана!»

Алана покачала головой и закатила глаза.

— Первый шаг — признать, что ты бессильна перед трудоголизмом. И вообще, я у тебя в машине кое-что забыл, так что спуститься все равно надо. — Я протянул руку. — Ключи!

Алана растянулась на кровати, и ей, похоже, было лень даже шевелиться.

— Уф-ф. Ладно, — неохотно протянула она.

— Спасибо.

Алана перекатилась на край кровати, выудила ключи из сумки и вручила их преувеличенно драматическим жестом.

— Возвращайся поскорее, хорошо?

На стоянке было уже темно и пусто. Я оглянулся на гостиницу, которая располагалась метрах в тридцати, и удостоверился, что окна нашего номера не выходят на стоянку. Алана не могла меня видеть.

Я откинул крышку багажника «миаты» и нашел компьютерную сумку из серого нейлона — то ли под фланель, то ли под мохер. Я не шутил: я действительно кое-что оставил. Маленький рюкзак. Больше в багажнике не было ничего интересного. Я забросил на плечо сумку и рюкзачок, а потом залез в машину.

Снова обернулся и посмотрел на гостиницу. Никто сюда не шел.

Тем не менее я не стал включать свет и дал глазам привыкнуть к темноте. Так привлеку меньше внимания.

Я чувствовал себя последним подонком, однако реальность не оставляла мне выбора. Алана — мой лучший способ добраться до «Авроры». И теперь я должен туда проникнуть. Это мое единственное спасение.

Я быстро расстегнул молнию на сумке, вытащил компьютер и включил. Голубой свет от экрана отражался от стенок машины. Пока ноутбук загружался, я открыл рюкзак и вытащил синюю пластиковую аптечку.

Внутри вместо бинтов и тому подобного было несколько маленьких пластмассовых коробочек, в каждой — мягкий воск.

В голубом свете я рассмотрел ключи на кольце Аланы и выбрал самые многообещающие. Может, один из них от шкафов с документами на этаже проекта «Аврора»?

По одному я вдавил каждый ключ в воск. Я тренировался с ребятами Мичема и теперь был очень рад, потому что это получается не сразу. На экране замигало окошко введения пароля.

Черт. Не все ставят пароль на ноутбуки. Ну и ладно: все равно я ходил не зря. Из рюкзака я достал миниатюрный ридер, который получил от Мичема, и подключил к своему микрокомпьютеру. Нажал на «Старт» и помахал перед ним бейджем Аланы.

Маленькое устройство захватило информацию с бейджа и записало на мой наладонник.

Наверное, и лучше, что ее ноутбук защищен паролем. Я не мог торчать здесь до бесконечности: Алана удивится, куда я пропал. Перед тем как выключить ее компьютер, я решил наугад ввести пару обычных паролей: дату рождения, которую знал наизусть, первые шесть цифр ее личного номера на работе. Ничего не случилось. Я напечатал «АЛАНА», и окошко исчезло, уступив место обычному рабочему столу.

Ого, совсем просто! Я вошел в систему.

Господи. Теперь-то что? Сколько времени я могу потратить без риска? С другой стороны, нельзя упускать такую возможность. Она может никогда и не повториться.

Алана оказалась чрезвычайно организованным человеком, и все ее файлы были рассортированы по строго иерархическому принципу. Один каталог назывался «Аврора».

В нем было все. Ну, может, и не все, но очень много: целые залежи технических спецификаций по оптическому чипу, служебные записки по маркетингу, копии электронных писем, расписание встреч, списки сотрудников с кодами доступа, планы этажа...

Тут было столько, что невозможно было прочитать даже все названия файлов. У нее был пишущий CD-ROM. У меня в рюкзаке — несколько чистых матриц. Я схватил одну и вставил в драйв.

Даже на таком супербыстром компьютере, как у Аланы, файлы записывались минут пять. Вот сколько их там было.

* * *

— Ты что так долго? — оказала она, надув губы, когда я вернулся.

Алана уже лежала под одеялом, под которым угадывалась ее обнаженная грудь, и выглядела сонной. Из маленького проигрывателя компактов, который она, как видно, привезла с собой, звучала баллада Стиви Уандера «Любви нужна любовь».

— Не мог разобраться, каким ключом открывать багажник.

— Такой специалист по машинам, как ты? Я уже думала, что ты уехал и оставил меня тут.

— Я что, похож на идиота?

— Внешний вид бывает обманчивым, — улыбнулась она. — Иди в кровать.

— Никогда бы не подумал, что тебе нравится Стиви Уандер, — сказал я. Да уж, если вспомнить ее коллекцию певиц в стиле фолк.

— Ты меня еще не знаешь.

— Это пока! Дай мне только время, — отозвался я.

«Я знаю о тебе, Алана, все и ничего. Скрытничаю ведь не только я...» Я поставил ее ноутбук на дубовый стол рядом с ванной.

— Вот. — Я вернулся и стал раздеваться. — На случай, если к тебе придет вдохновение или осенит посреди ночи.

Я подошел к кровати. На ней лежала прекрасная обнаженная женщина, которая делала вид, что меня совращает, хотя на самом деле совращал ее я. Она и не представляла, какую я веду игру, и я ощутил прилив стыда, странно смешанный с возбуждением.

— Иди сюда, — сказала Алана драматическим шепотом, в упор глядя на меня. — Ко мне только что пришло вдохновение!

* * *

Мы оба встали в девятом часу — необычно поздно для трудоголиков — и немного повалялись в постели, а потом приняли душ и спустились на «деревенский завтрак». Сомневаюсь, что жители сельской местности действительно так питаются, а то бы все они страдали от ожирения: ломтики бекона (даже не ломтики, а ломти, таких в городе не бывает), гора каши, свежеиспеченные черничные маффины, яичница, гренки, кофе с настоящими сливками... Алана ела вволю, что меня удивило, ведь она тонкая, будто тростинка. Я с удовольствием смотрел, как она жадно поглощает свой завтрак. У нее прекрасный аппетит во всем, и мне это нравилось.

Мы вернулись в номер и еще немного повалялись, а потом поговорили. Я специально не стал задавать новых вопросов об охранных процедурах или бейджах. Алана решила расспросить о смерти моего отца и похоронах, и хотя тема меня расстраивала, я рассказал, как все было. Около одиннадцати мы уехали, и свидание закончилось.

По-моему, и ей, и мне хотелось остаться, но мы должны были вернуться домой, к делам, на «соляные копи», и отработать эту чудесную ночь.

Пока мы возвращались, я любовался проселочной дорогой, деревьями в пятнышках солнечного света и думал: «Я только что провел ночь с самой классной, удивительной, веселой и сексуальной женщиной, какую когда-либо встречал».

Черт, о чем я вообще думаю?

82

К полудню я уже был дома и сразу позвонил Сету.

— Нужны еще деньги, чувак, — сказал тот.

Я уже передал ему несколько тысяч с моего «уайаттовского» счета, не важно, откуда они там. Странно, что он уже все потратил.

— Не хочу заниматься ерундой и скупать дешевку, — сказал он. — Я взял профессиональное оборудование.

— Что ж, наверное, ты прав, — сказал я. — Хоть это и на один раз.

— Форму тоже взять?

— Да.

— А как насчет бейджей?

— Я над этим работаю, — ответил я.

— Не нервничаешь?

Я немного поколебался — может, соврать и подбодрить его? Не смог.

— Ужасно нервничаю, — признался я.

Мне не хотелось думать о том, что может случиться. Я сосредоточился на плане, который у меня появился после встречи с боссом Сета, и прокручивал его снова и снова.

А где-то в глубине души я мечтал и думал лишь об Алане. Как странно получилось: заранее спланированное совращение привело к неожиданным результатам, и я за предательство получил приз, которого не заслуживаю.

Я то мучился чувством вины и собственной никчемности, то тонул во влюбленности, какой никогда еще не чувствовал. Передо мной всплывали разные мелочи: как она чистит зубы, набирая в рот воду из ладошки, а не из стакана; как изящно ее поясница переходит в ягодицы; как невероятно сексуально она красит губы... Я вспоминал ее бархатный голос, сумасшедший смех, чувство юмора, очарование.

А еще — и это точно самое странное — я мечтал о нашем совместном будущем. Обычно парней до тридцати лет такие мысли пугают, но у меня было совсем другое чувство. Я не хотел ее терять. У меня появилось такое ощущение, словно я забежал в магазин, купил упаковку пива, лотерейный билет — и выиграл.

Поэтому я не хотел, чтобы Алана узнала о том, чем я сейчас на самом деле занимаюсь. Сама мысль об этом приводила меня в ужас. Черная и страшная, она постоянно возникала в голове, прерывала глупые фантазии, как клоун-неваляшка с грузом в заднице, который всегда возвращается в вертикальное положение, как бы ты ни пытался его уложить.

На мой полупрозрачный фильм-фантазию накладывались смазанные черно-белые кадры, будто из камер видеонаблюдения: я сижу в машине на темной стоянке и переписываю файлы из ее ноутбука, вдавливаю ее ключи в воск, копирую бейдж.

Я пытался уложить злобного клоуна на спину и видел нашу свадьбу. Алана шла по проходу, очаровательно потупив глаза, в сопровождении отца, седовласого человека с квадратной челюстью, в светло-сером пиджаке и брюках в полоску.

Церемонию проводит Джок Годдард в роли мирового судьи. Следом идет вся семья Аланы — мать похожа на Дайану Китон в фильме «Отец невесты», сестра не такая хорошенькая, как Алана, но тоже милая, и все вне себя от счастья (не забывайте, что это фантазия) оттого, что Алана выходит за меня замуж.

Наш первый общий дом, настоящий дом, а не квартира, в старом зеленом городе Среднего Запада. Я представлял себе особняк, в котором живет семья Стива Мартина из «Отца невесты». Мы же оба богатые руководители высшего эшелона! Я с легкостью переношу ее через порог, а она смеется над моей старомодностью и сентиментальностью, а потом мы, чтобы освятить дом, кувыркаемся в каждой комнате, включая ванную и кладовку. Мы вместе берем напрокат фильмы и смотрим их, сидя в кровати и палочками уплетая китайскую еду из картонных коробок, а иногда я украдкой гляжу на нее и не могу поверить, что эта удивительная девушка — моя жена.

* * *

Громилы Мичема вернули на место мои компьютеры и прочее — слава Богу, потому что мне они были нужны.

Я вставил в компьютер компакт со всем, что скопировал у Аланы. Там было много электронных писем об огромном рыночном потенциале «Авроры» и о том, как «Триону» суждено «завладеть пространством», как говорят маркетологи. Чип «Авроры» позволит значительно увеличить вычислительные мощности и тем самым изменит мир.

Интереснее оказалось расписание публичного представления «Авроры». Оно было назначено на среду, через четыре дня, в головном офисе «Триона» — огромном зале в модернистском стиле. За день до того средствам массовой информации нужно было разослать предупреждения по почте, факсу и телефону, что намечается событие грандиозного масштаба. Я распечатал расписание.

Больше всего меня заинтересовали план этажа и список охранных мероприятий, который давался членам команды «Аврора».

Потом я открыл один из выдвижных ящиков для мусора на кухне. В пакете для мусора лежало несколько предметов в плотно закрывающихся полиэтиленовых мешочках. Один — компакт Ани Ди Франко, который я оставил на виду, надеясь, что Алана возьмет его в руки, что она и сделала. Второй — ее бокал из-под вина.

Мичем снабдил меня набором для снятия отпечатков пальцев «Серчи», который состоял из маленьких баночек с порошком для проявления отпечатков, прозрачной пленки и щеточки из стекловолокна. Надев резиновые перчатки, я присыпал компакт и бокал небольшим количеством черного графитного порошка.

Самый лучший отпечаток большого пальца нашелся на компакте. Я осторожно снял его полоской пленки и положил в стерильную пластиковую коробочку.

Потом написал письмо Нику Уайатту.

Адресовано оно было, конечно, Артуру.

В понедельник вечером/вторник утром завершу задание и получу образцы. Утром во вторник передам их в то время и в том месте, которое вы обозначите. По выполнении задания все контакты будут прекращены.

Я надеялся, что у меня получилось достаточно обиженно. Нельзя, чтобы они начали что-то подозревать.

Только придет ли на свидание сам Уайатт?

В этом-то все и дело. Было не столь важно, чтобы пришел именно Уайатт, хотя мне, конечно, этого очень хотелось. Повлиять на него я не мог. Более того, если я возьмусь настаивать, он поймет, что показываться не надо. Правда, к этому времени я уже достаточно знал его характер и был почти уверен — он больше никому операцию не доверит.

Видите ли, я хотел дать Нику Уайатту то, что он требует.

Прототип микросхемы «Авроры», который собирался выкрасть с помощью Сета с засекреченного пятого этажа крыла "Е".

Причем настоящий прототип. По ряду причин подделать его невозможно. Уайатт, сам инженер, наверняка сразу отличит подлинник от фальшивки.

Но самое главное, как я уже понял из писем Камилетти и файлов Аланы, из соображений безопасности на прототипе «Авроры» были крошечная отметка идентификации, серийный номер и логотип «Триона», выгравированные лазером и различимые только под микроскопом.

Вот почему я хотел, чтобы Уайатт получил краденый чип. Настоящий.

Потому что как только Уайатт — или Мичем, если уж на то пошло — возьмет в руки украденный чип, он попался. Мы заранее предупредим ФБР, они подготовят группу спецназовцев, но до последнего момента не будут знать ни имен, ни места — ничего. Я буду все держать под контролем.

Ховард Шапиро, босс Сета, позвонил за меня.

— О сделке с шефом в офисе федерального консультанта по уголовному праву можете и не думать, — сказал он. — Увидев, что все так рискованно, он отправится в Вашингтон, и это займет целую вечность. Забудьте. Мы идем сразу в ФБР — только они станут играть в игру на таком уровне.

Не называя имен, он заключил сделку с ФБР. Если все пройдет удачно и я сдам им Ника Уайатта, отделаюсь условным сроком.

Итак, я собирался сдать Уайатта. Но на своих условиях.

83

В понедельник я пришел на работу рано. Я думал: приду ли сюда завтра? Конечно, если все пойдет нормально, это будет лишь один день, крошечная заминка в долгой и успешной карьере. Однако вероятность того, что мой сложный план сработает, стремилась к нулю, и я это понимал.

В воскресенье я сделал несколько копий бейджа Аланы с помощью машинки Мичема под названием «Прокс-программер», и информации, которую я списал с ее карточки.

Кроме того, среди файлов Аланы я нашел план пятого этажа крыла "Е". Почти половина этажа была заштрихована и подписана: "Секретный объект "С"".

"Секретный объект "С"" — как раз там и тестировался прототип.

К сожалению, я не знал, что именно там находится и где прототип лежит. Придется все искать на месте.

Я заехал в отцовскую квартиру и взял рабочие перчатки, которые остались с той поры, когда мы с Сетом подрабатывали мытьем окон. Я надеялся увидеть Антуана, но тот куда-то вышел. У меня было странное чувство, словно за мной наблюдают, однако я списал это на общее состояние тревоги.

Остальное время в воскресенье я провел на сайте «Триона». Поразительно, сколько информации доступно сотрудникам — от планов этажей и процедуры проверки бейджей до перечня охранного оборудования, установленного на пятом этаже крыла "Е". От Мичема я получил радиочастоту, на которой работали радиопередатчики охранников.

Я узнал не все, что мне было нужно об охранных процедурах, — далеко не все, — но кое-какие ключевые моменты выяснил. То, что Алана рассказала мне вчера за ужином в гостинице, подтвердилось.

На пятый этаж можно попасть через два входа, и на обоих стоят охранники. Ты машешь бейджем перед считывающим устройством, чтобы пройти через первые двери, а потом показываешь лицо охраннику за пуленепробиваемым окошком, который сравнивает твое имя и фотографию с компьютерными данными и нажимает кнопку.

И даже после этого ты еще не на секретном объекте "С". Нужно пройти по коридору с камерами видеонаблюдения, по коридору с детекторами движения, и только потом ты окажешься у входа в секретную зону. Там охранников нет, но чтобы открыть дверь, необходимо активировать биометрический сенсор.

Поэтому добраться до прототипа «Авроры» очень сложно, практически невозможно. Я не преодолею даже первый пункт проверки, где стоят охранники. Бейджем Аланы я не могу воспользоваться, это очевидно: никто не примет меня за нее. Правда, он может мне пригодиться потом, когда я доберусь до пятого этажа.

Биометрический сенсор — задачка еще сложнее. «Трион» — высокотехнологическая компания, да и биометрическая идентификация (сканеры отпечатков пальцев, рук, автоматического распознавания черт лица, голоса, сканирование радужки, сканирование сетчатки) всегда пользовалась в охранном деле большой популярностью. У этих средств свои сильные и слабые места, однако сканирование пальцев считается самым лучшим — надежное, не слишком утомительное, небольшой процент ложных отказов и приемов.

На стене перед секретным объектом стоял сканер отпечатков пальцев «Идентикс».

Ближе к вечеру я позвонил с сотового телефона помощнику начальника командного центра охраны крыла "Е".

— Здравствуйте, Джордж. Это Кен Ромеро из отдела сетевого дизайна и операций, группа монтажа.

Кен Ромеро — настоящее имя одного старшего менеджера. На всякий случай — вдруг Джордж решит посмотреть меня на сайте?

— Чем могу быть полезен? — ответил тот. Судя по голосу, он только что нашел какашку в коробке с крекерами.

— Просто звонок вежливости. Боб хотел, чтобы я вас предупредил: завтра рано утром мы будем перекладывать провод на пятом в крыле "Е".

— Ну-ну. — То есть мне-то ты зачем говоришь?

— Не знаете, с чего там решили, что им нужно оптоволокно типа Л-1000 или сервер-лезвие высокой плотности? Впрочем, не я ведь за все плачу, верно? Видимо, у них какие-то серьезные приложения, которые занимают целую полосу и...

— Чему могу быть вам полезен, мистер...

— Ромеро. В общем, я думаю, ребята на пятом этаже не хотят, чтобы я мешал им во время рабочего дня, и попросили все сделать с утра пораньше. Я-то не против, но надо вам сообщить, а то между четырьмя и шестью утра включатся всякие детекторы приближения и движения.

Помощник начальника командного центра, похоже, обрадовался, что делать ничего не нужно.

— На всем пятом? Я не могу отключить его без...

— Нет-нет-нет, — поспешил заверить его я. — Мои соколы хоть бы два или три коммутационных шкафа сделали, с их любовью к перерывам! Нет, мы пойдем на зоны... сейчас-сейчас... зоны двадцать два А и В, по-моему. Только внутренние секции. В любом случае ваши панели загорятся, как рождественские елки, и вы здорово разозлитесь, вот я вас и...

Джордж тяжело вздохнул:

— Если только двадцать два А и В, то я, пожалуй, смогу их отключить.

— Как вам удобно. Мы просто не хотим ставить вас на уши.

— Если нужно, дам три часа.

— Три даже много, хотя, наверное, лучше так, чем наоборот, да? Большое спасибо за помощь!

84

Около семи вечера я вышел из здания «Триона», как обычно, и отправился домой. Спал я плохо и мало.

Почти в четыре утра приехал обратно и припарковался не в гараже «Триона», а на улице, чтобы мой приход в здание не записался. Десять минут спустя прибыл грузовой автофургон с надписью: «Дж.Дж. Ранкенберг и К° — инструменты, оборудование и препараты для профессиональной чистки окон с 1963 года». За рулем сидел Сет в синей форме с ярлычком «Дж.Дж. Ранкенберг» на левом кармане.

— Привет, ковбой! — сказал он.

— Сам Джи-Джи дал?

— Старик уже умер, — сказал Сет. Он курил, и я понял, что он нервничает. — Пришлось иметь дело с младшим. — Он вручил мне сложенный синий комбинезон, и я натянул его поверх слаксов и рубашки поло: непростое дело в старом фургоне. Внутри воняло пролитым бензином.

— Я думал, младший тебя на дух не выносит.

Сет поднял левую руку и многозначительно потер большой палец об указательный.

— Краткосрочный прокат для услуги, которую я хочу оказать фирме отца моей девушки.

— У тебя нет девушки.

— Главное, что ему не нужно декларировать доход. Ну что, покатили, парень?

— Жми на пуск, детка, — ответил я и указал на служебный вход в крыло "Е", к которому Сет должен был подъехать. Ночной сторож в будке сверился с бумажкой и нашел название фирмы в списке.

Сет подвел фургон к платформе нижнего уровня, и мы достали большие нейлоновые сумки с оборудованием, профессиональные скребки с резиновой насадкой фирмы «Эттор», шестиметровые удлинительные шесты, пластиковые галлоновые бутыли с очистителем цвета мочи, канаты с крюками, люльку, подъемники и еще груду всякого железа. Я уже забыл, сколько разного хлама нужно для этой работы.

Я нажал большую круглую стальную кнопку рядом со стальной дверью гаража. Несколько секунд спустя дверь отъехала, и из-за нее вышел пузатый и усатый охранник с планшетом.

— Вам помочь, ребята? — спросил он, хотя помогать явно не собирался.

— У нас все готово, — сказал я. — Если покажете, где грузовой лифт на крышу...

— Нет проблем, — сказал он. Пока мы сражались с сумками, охранник стоял и смотрел, держа в руках планшет, словно знак отличия. — А вы и вправду умеете мыть окна, когда темно? — спросил он, провожая нас до лифта.

— При полуторной оплате мы моем их еще лучше, — ответил Сет.

— Не знаю, почему люди так волнуются, что мы будем заглядывать к ним в офисы из окна, — сказал я.

— Да, это наше любимое развлечение, — сказал Сет. — Пугать их до чертиков. Доводить офисных работников до инфаркта.

Охранник засмеялся.

— Просто нажмите "К", крыша. Если лаз закрыт, там должен быть парень. По-моему, его зовут Оскар.

— Отлично, — сказал я.

* * *

Когда мы добрались до крыши, я вспомнил, почему так не любил мыть окна высоток. Здание головного офиса «Триона» всего в восемь этажей, не больше тридцати метров, однако наверху глубокой ночью ощущение — как на Эмпайр-стейт-билдинг. Дул сильный ветер, было холодно и мокро, а где-то вдали, несмотря на время суток, шумели машины.

Охранник Оскар Фернандес (фамилия была у него на бейдже) оказался коротышкой в темно-синей форме — я уже говорил, что у «Триона» собственная служба охраны, — с рацией у пояса, которая хрипела от статики и выплевывала обрывки разговоров. Оскар встретил нас у грузового лифта, неуклюже переминаясь, пока мы разгружали оборудование, а потом повел к лестнице на крышу.

Мы пошли за ним по небольшому пролету. Отпирая дверь, Оскар сказал:

— Да, мне говорили, что вы придете, но я не знал, что мойщики работают по ночам!

Не то чтобы он нас в чем-то подозревал. Просто поддерживал беседу.

Сет повторил свою реплику о полуторной оплате, а потом про инфаркты у офисных работников, и Оскар тоже посмеялся. И точно, мол, многие не хотят, чтобы им мешали днем. Мы выглядели как настоящие мойщики, с оборудованием и в форме — да и какие еще придурки полезут на крышу высотки с целой горой железяк?

— Я дежурю по ночам только два раза в неделю, — сказал Оскар. — Вы раньше тут бывали? Знаете, куда идти?

Мы ответили, что нет, и он показал нам розетки, краны и якоря безопасности. В наше время все здания строят с якорями безопасности на крыше. Они должны стоять через каждые три-четыре метра, на два от края здания и выдерживать вес в две тонны. Обычно якоря торчат на крыше, как вентиляционные трубы в водопроводе, только со скобой сверху.

Оскар оказался очень любопытным и не уходил: все смотрел, как мы прикрепляем стальные карабины к полуторасантиметровой оранжево-белой веревке из нейлона и к якорям безопасности.

— Здорово, — сказал он. — Вы, наверное, в свободное время лазите по горам?

Сет посмотрел на меня, потом сказал:

— А вы работаете охранником в свободное время?

— Не-а, — сказал он и рассмеялся. — Просто я хотел сказать, что вам должно нравиться лазить по всякой верхотуре. Я бы боялся до смерти.

— Привыкаешь, — сказал я.

У нас было по две отдельные веревки: одна для спуска, другая — в качестве страховки с хватателем на случай, если первая порвется. Я стремился все сделать правильно, и не только для маскировки. Ни мне, ни Сету не хотелось свалиться со здания «Триона». Когда мы летом мыли окна, нам часто говорили, что на этой работе в среднем погибает десять человек в год. Правда, никто не объяснял: десять ли человек в мире, в штате или где-то еще, а мы и не спрашивали.

Я знал, что мы подвергаем себя опасности. Я не знал только, когда эта опасность возникнет.

Где-то минут через пять Оскару наконец стало скучно (главным образом потому, что мы перестали с ним разговаривать), и он вернулся на пост.

Нейлоновая веревка присоединяется к штуке под названием «Скай джинн» — «Небесный джинн». Это нечто вроде длинной железной трубки, в которой канат закручивается вокруг припаянного алюминиевого стержня. «Джинн» — классное название, правда? — приспособление для спуска, которое работает на основе трения и медленно отпускает канат. Наши были поцарапаны и выглядели подержанными. Я поднял их и сказал:

— Ты не мог купить новые? Я дал тебе пять тысяч баксов.

— Слушай, они прилагались к фургону, чего ты хочешь? Не волнуйся, эти детки выдержат две тонны. Хотя за последние пару месяцев ты, похоже, пару кило набрал.

— Пошел ты!

— Ты поужинал? Надеюсь, нет.

— Не смешно. Ты когда-нибудь смотрел, что написано на этикетке?

— Я знаю. Неверное использование может привести к серьезным травмам и даже смерти. Не обращай внимания. Ты, видимо, и с матрацев этикетки боишься снимать.

— Как тебе такой слоган: «„Небесный джинн“ — спаси и удержи»?

Сет не засмеялся, а сам сказал:

— Восемь этажей — это лабуда. Помнишь, как мы делали...

— И не напоминай, — оборвал его я. Не хочу показаться слюнтяем, но черный юмор Сета меня не радовал. Особенно на крыше высотки «Триона».

Мы связали «Джинн» с нейлоновой страховкой, прикрепленной к поясу и доске для сиденья, обитой чем-то мягким. «Страховка», «безопасность» — почти все названия нашего снаряжения содержали в себе эти слова. Наверное, чтобы не забывать: если что-то пойдет не так, тебе крышка.

Единственное, что в нашем снаряжении было не совсем обычным, — это специальное приспособление, чтобы подниматься по веревкам. Когда моешь окна на высотке, подниматься обычно незачем. Ты просто постепенно спускаешься вниз, до самой земли.

А мы поднимемся, чтобы сбежать.

Сет прикрепил электрическую лебедку на один из якорей с вытяжным кольцом, а потом включил ее. Это была модель с напряжением сто пятнадцать вольт, с блоком, способным вытащить полтонны. Сет подсоединил ее к веревкам, так, чтобы запаса хватило.

Я сильно дернул за веревку, проверяя, все ли прочно закреплено. Мы подошли к краю и посмотрели вниз. Потом переглянулись, и Сет ухмыльнулся: что это мы делаем?

— Нам уже весело? — спросил он.

— О да!

— Ты готов, дружок?

— Да, — ответил я.

Ни он, ни я не засмеялись. Мы медленно залезли на ограждение и спустились на другую сторону.

85

Нужно было всего-то опуститься на два этажа, но и это оказалось непросто. Мы оба давно не тренировались, к тому же нагрузились тяжелыми инструментами да еще и не должны были раскачиваться.

На фасаде здания были камеры видеонаблюдения. Я нашел на схеме, где они. Узнал их технические характеристики, размер линз, фокальный диапазон и все такое.

Другими словами, я вычислил, где у них слепые пятна.

Мы спускались вниз мимо одной из них. Меня не беспокоило, что охрана нас увидит: они ведь ждали мойщиков окон. Хуже было то, что если кто-то нас увидит, то поймет, что на самом деле мы ничего не моем. Мы спускаемся, медленно и равномерно, на пятый этаж и даже не пытаемся достать до окна.

Мы повисли перед стальной вентиляционной решеткой.

Если не слишком раскачиваться, не попадем в поле обзора. Это важно.

Мы уперлись ногами в выступ, достали инструменты и взялись за шестигранные болты. Болтов было много, и они прочно врезались в сталь и бетон. Сет и я молча пыхтели, по лицам градом катился пот. Возможно, прохожий, охранник или еще кто-нибудь мог увидеть, как мы снимаем болты, которые держат вентиляционную решетку, и удивиться. Мойщики окон работают со швабрами и ведрами, а не с беспроводными гайковертами фирмы «Милуоки».

Правда, в такое время прохожие — редкость. Если бы кто и поднял голову, то решил бы, что мы занимаемся обычным техобслуживанием.

По крайней мере хотелось в это верить.

Чтобы раскрутить и вытащить каждый болт, у нас ушло добрых пятнадцать минут. Несколько заржавели намертво, и с ними пришлось повозиться.

По моему сигналу Сет ослабил последний болт, и мы оба осторожно сняли решетку со стальной оболочки здания. Она была очень тяжелой, один я бы точно не справился. Пришлось схватиться за острые края — к счастью, я купил две пары хороших перчаток — и выдвинуть ее на наружный подоконник. Потом Сет, уцепившись за сетку, оттолкнулся и забросил ноги внутрь. Он с кряхтеньем спустился на пол машинного зала.

— Твоя очередь, — сказал он. — Осторожно.

Я взялся за край решетки и влез в вентиляционную шахту, потом встал на пол и быстро огляделся.

В свете прожекторов с крыши были видны огромные машины: разное оборудование для отопления, вентиляции и кондиционирования воздуха вроде тепловых насосов, радиальных вентиляторов, охладителей, компрессоров и так далее.

Мы постояли, обмотанные нашей «сбруей», не отцепляясь от двойных канатов, которые свисали в шахту. Потом сняли с себя веревки, а когда отпустили их, оказалось, что они висят прямо в воздухе. Оставлять их так было нельзя. Мы привязали их к электрической лебедке на крыше, и теперь Сет достал маленький черный пульт дистанционного управления и нажал на кнопку. Сверху раздалось жужжание и скрипение, а затем канаты с веревками медленно поднялись наверх.

— Надеюсь, мы сможем вернуть их, когда понадобится, — сказал Сет. Я его еле расслышал из-за грохота машин.

Невольно подумал, что для Сета все это почти игра. Если его поймают — ничего страшного. Ему ничто не грозит. Это я увяз по уши в дерьме.

Мы вставили решетку обратно — так плотно, что снаружи не было заметно. Потом я взял кусок нейлоновой веревки, продел ее через петли и пропустил по вертикальной трубе, чтобы привязать эту штуку.

В комнате снова стало темно, и я включил фонарик. Подошел к стальной двери внушительного вида и попробовал нажать на рычаг.

Дверь открылась. Я знал, что двери в машинный зал не должны запираться, чтобы любой, кто в них попадет, мог выбраться, и все-таки проверить не мешало.

В это время Сет достал два радиотелефона «Моторола», вручил один мне, а из своего несессера вытащил черный компактный радиоприемник для коротких волн — полицейский сканер на триста каналов.

— Помнишь частоту охранников? Четыреста УВЧ, что ли?

Я достал из кармана рубашки маленький блокнот на спирали и зачитал частоту. Сет начал настраиваться, а я развернул план этажа, чтобы проверить маршрут.

Теперь я нервничал даже больше, чем когда полз вниз по стенке. Мы все хорошо продумали, но слишком многое могло не сработать.

Даже в такое время я мог наткнуться на людей. «Аврора» — главный приоритет «Триона», через два дня большой запуск. Инженеры вообще работают когда вздумается. В пять утра я едва ли кого-то застану, да кто знает? Лучше оставаться в форме мойщиков окон, с ведром и шваброй: обслуживающий персонал никто не замечает. Маловероятно, что кто-то остановится и спросит, что я тут делаю.

Могло случиться кое-что похуже: меня увидят и узнают. В «Трионе» десятки тысяч людей, а я знаком, скажем, с полусотней, так что шансы в мою пользу. Тем более в пять утра. И все-таки... Для этого я нахлобучил на голову желтую каску (хотя мойщики окон обычно их не носят) и надел защитные очки.

Как только выберусь из этой темной комнатушки, мне придется пройти больше сотни метров по коридору с камерами, которые будут следить за каждым моим шагом. Конечно, в подвале в командном центре сидит пара охранников, но они наблюдают сразу за десятками мониторов и наверняка одновременно смотрят телевизор, попивают кофе и треплются. Не думаю, что кто-то обратит на меня особое внимание.

Пока я не дойду до секретного объекта "С", где охранные меры ужесточаются.

— Есть, — сказал Сет, глядя на цифровой дисплей полицейского сканера. — Я только что услышал «охрана „Триона“» и что-то еще про «Трион».

— О'кей, — отозвался я. — Слушай дальше и скажешь мне, если будет что-то важное.

— Сколько все займет, как думаешь?

Я задержал дыхание.

— Может, минут десять. Может, полчаса. Зависит от того, как пойдет.

— Будь осторожен, Кэс.

Я кивнул.

— Стой! Вот тебе. — Сет заметил в углу большое желтое ведро на колесах и подкатил ко мне. — Бери.

— Хорошая идея.

Я секунду смотрел на старого друга и хотел сказать что-то вроде «Пожелай мне ни пуха», но потом решил, что это прозвучит слишком нервно и слезливо. Вместо этого поднял вверх два больших пальца, вроде как я всем доволен.

— Увидимся там, — сказал я.

— Эй, не забудь включить свою штучку, — сказал Сет, указывая на мой радиотелефон.

Я покачал головой, упрекая себя за забывчивость, и улыбнулся.

Потом медленно открыл дверь, выглянул, никого не увидел, вышел в коридор и закрыл дверь за собой.

86

Высоко надо мной, прямо под потолком, висела камера видеонаблюдения и помаргивала красным огоньком.

Уайатт сказал, что я хороший актер. Что ж, теперь мои актерские данные очень понадобятся. Я должен вести себя так, будто занят, немного скучаю и, самое главное, не нервничаю.

«Смотрите себе прогноз погоды или что там сейчас идет, — мысленно обратился я к тому, кто сидел в командном центре. — Пейте свой кофе, лопайте пончики. Болтайте о баскетболе или футболе. Не обращайте внимания на человека за занавеской».

Мои рабочие сапоги тихо скрипели. Я шел по ковровому покрытию коридора и катил за собой ведро.

Вокруг, слава Богу, никого.

Хотя было бы лучше, если бы люди были. Тогда на меня точно не обратят внимания.

Может, и так, может, и нет. Бери что дают. Будем надеяться, что никто не спросит, куда я направляюсь.

Завернул за угол в большую открытую зону кубиков. Там было темно, если не считать нескольких аварийных ламп.

Я потянул за собой ведро по проходу и увидел новые камеры. Знаки в кубиках, странные несмешные плакаты — все говорило о том, что здесь работают инженеры. С полки над одним из кубиков злобно таращилась кукла Люби-Меня-Люсиль.

«Я просто делаю свою работу», — напомнил я себе.

По другую сторону открытой зоны, как я помнил по карте, был короткий коридор, который вел прямо в закрытую часть этажа. Это подтвердил знак на двери "Секретный объект "С" — без разрешения вход воспрещен" со стрелкой. Я почти добрался.

Все шло гораздо глаже, чем я ожидал. Правда, у входа еще оставались детекторы движения и камеры.

Однако, если мой звонок в охрану днем сработал, они выключили детекторы.

Конечно, полной уверенности быть не может. Точно я буду знать через несколько секунд, когда подойду ближе.

Камеры наверняка не выключили, но мой план это тоже предусматривал.

Вдруг я подскочил от громкого звука: пронзительно заверещал радиотелефон.

— Господи, — пробормотал я. Мое сердце забилось.

— Адам, — послышался голос Сета, тусклый и задыхающийся.

Я нажал кнопку сбоку.

— Да!

— У нас проблема.

— Ты о чем?

— Возвращайся.

— Почему?

— Возвращайся, твою мать!

Черт!

Я резко повернул назад, оставил ведро и бросился бежать, однако тут же вспомнил, что за мной наблюдают. Я заставил себя замедлить шаг. Что, черт возьми, могло произойти? Неужели нас выдали веревки? Или упала вентиляционная решетка? Или кто-то открыл дверь в машинный зал и увидел Сета?

Путь назад длился вечно. Прямо передо мной распахнулась дверь офиса, и оттуда вышел мужчина средних лет в коричневых слаксах из плотного полиэстра и желтой рубашке с короткими рукавами. Вылитый инженер-механик старого образца. Решил начать работу пораньше, а может, всю ночь тут просидел. Он глянул на меня и опустил глаза в пол, ничего не говоря.

Я уборщик. Я невидимка.

Меня записала пара десятков камер, но это не привлечет ничьего внимания. Я уборщик, я техобслуживание. Я должен быть здесь. Никто не посмотрит на меня дважды.

Наконец я добрался до машинного зала. Остановился перед дверью, прислушался, готовый бежать, если придется, хотя бросать Сета не хотел. Я слышал только тихий треск полицейского сканера.

Я открыл дверь. Прямо перед ней стоял Сет, испуганно прижавший радио к уху.

— Нужно сматываться! — прошептал он.

— В чем...

— Парень на крыше. То есть на седьмом этаже. Тот охранник, который привел нас на крышу.

— И что он?

— Наверное, снова вышел на крышу. Из любопытства или еще почему. Посмотрел вниз, нас не увидел. Канаты и веревки на месте, а мойщики пропали. Вот он и всполошился. Не знаю, может, испугался, что с нами что-то случилось.

— Что?

— Слушай!

В полицейском сканере слышались скрежетание и гул голосов. Кто-то крикнул:

— Этажи, прием!

— Отделение «Браво», выходите на связь.

— "Браво", прием.

— "Браво", подозрение на нелегальное проникновение, крыло "D". Одеты под мойщиков окон: оборудование осталось на крыше, рабочих не видно. Приказываю провести поэтажный обыск всего здания. Это код два. «Браво», ваши люди покрывают первый этаж, прием.

— Вас понял.

Я посмотрел на Сета.

— По-моему, код два значит «срочно».

— Они обыскивают здание, — прошептал Сет чуть слышным из-за рева машин голоса. — Нужно сматывать удочки!

— Как? — прошипел я. — Мы не можем опуститься по канатам, даже если они еще там. И через ловушку на этом этаже мы тоже не проберемся!

— Что же делать, черт возьми?

Я глубоко вдохнул, выдохнул, чтобы прояснить мысли. Сигарету бы!

— Ладно. Найди компьютер, любой компьютер. Зайди на сайт «Триона». Загрузи страницу охранных процедур, посмотри, где точки аварийного выхода. То есть грузовые лифты, пожарные лестницы, все такое. Любой способ отсюда выбраться, даже если придется прыгать.

— Я? А ты что будешь делать?

— Я туда вернусь.

— Что? Да ты шутишь, черт побери! Здесь охранников как грязи, идиот!

— Они не знают, где мы. Понимают только, что мы где-то в этом крыле. А этажей семь.

— Господи, Адам!

— Такой возможности больше никогда не будет, — сказал я на бегу к двери и помахал ему радиотелефоном. — Сообщи, когда найдешь выход. Я иду в секретный объект "С". За тем, для чего мы пришли.

87

Не беги.

Мне пришлось постоянно себе об этом напоминать. Спокойно. Я прошел по коридору, стараясь выглядеть уставшим от жизни, хотя в душе разрывался от волнения. Не смотри на камеры.

Я был на полпути к большой открытой зоне кубиков, когда опять загудел телефон, два быстрых гудка.

— Да?

— Слушай, чувак. Он запрашивает имя пользователя. Нужен пароль.

— О черт, да, конечно!

— Войти под твоим именем?

— Ты что! Пиши... — Я достал маленький блокнот на спирали. — Пиши ЧедП. — На ходу я продиктовал ему по буквам.

— Пароль? Пароль есть?

— МДЖ двадцать три, — прочитал я.

— МДЖ?

— Думаю, это значит «Майкл Джордан».

— А, ясно. Двадцать три — его номер. А ЧедП — крутой игрок в баскетбол?

Почему Сет столько болтает? Наверное, так перетрусил, что ничего не соображает.

— Нет, — сказал я, потом вошел в зону кубиков и немного отвлекся. Снял желтую каску и защитные очки за ненадобностью и засунул их под первый попавшийся стол. — Просто самодовольный, как Джордан. Оба о себе высокого мнения. Один из них прав.

— Ладно, я вошел, — сказал Сет. — Говоришь, страница охраны?

— Охранные меры в компании. Посмотри, что есть о погрузочной платформе, сможем ли мы туда спуститься в грузовом лифте. Возможно, только это нас спасет. Мне пора.

— Не тяни! — сказал он.

Прямо передо мной была стальная дверь с маленьким ромбовидным окошком, укрепленным стальной сеткой. На двери была надпись: «Только для персонала, имеющего разрешение».

Я подошел к двери медленно, сбоку и заглянул в окошко. По другую сторону находилась маленькая комната ожидания, похожая на цех с бетонным полом. Высоко на стене, под потолком, красными огоньками мигали две камеры. Значит, включены. Я заметил и маленькие белые коробочки в каждом углу комнаты: пассивные инфракрасные детекторы движения.

Правда, светодиодные индикаторы на них не горели. Точно я сказать не мог, но вроде бы они не работали. Может, охрана действительно их выключила на пару часов?

В одной руке я держал планшет, словно выполнял чьи-то инструкции. Второй рукой нажал на ручку двери. Закрыто. На стене слева от двери был маленький серый сенсор доступа, как по всему зданию. Откроется ли он бейджем Аланы? Я достал копию ее бейджа, помахал ею перед сенсором, надеясь, что красный огонек станет зеленым.

Вдруг раздался голос:

— Эй! Ты!

Я медленно обернулся. Ко мне бежал охранник, другой еле поспевал за ним.

— Стоять! — закричал первый.

О черт. Мое сердце затрепыхалось.

Поймали.

И что теперь, Адам?

Я уставился на охранников, меняя выражение лица с удивленного до самоуверенного. Я сделал вдох и тихо спросил:

— Ну как, нашли?

— Чего? — спросил первый охранник, останавливаясь.

— Вашего долбаного нарушителя! — сказал я уже громче. — Тревогу включили уже пять минут назад, а вы все бегаете кругом как идиоты и чешете задницу! — «Ты можешь, — убеждал я себя. — Ты же можешь!»

— Сэр? — произнес второй. Оба замерли и озадаченно смотрели на меня.

— Вы, придурки, хоть представляете, как он вошел? — Я кричал на них, как командир на занятиях по строевой подготовке, так, словно хотел проделать им новые дырки в заднице. — Вы думаете, мы вам облегчим задачу? Да проведите проверку внешнего периметра, это первое. Двадцать третья страница учебника! Вы обнаружите, что сдвинута вентиляционная решетка.

— Вентиляционная решетка? — повторил первый.

— Нам что, покрасить след электрическими цветами? Или послать вам приглашения на проверку охраны? За последнюю неделю мы проводили тренировку в трех зданиях, и вы — самые худшие из всех. Не профессионалы, а любители. — Я взял планшет, ручку и начал писать. — Итак, мне нужны имена и номера бейджей. Ты! — Охранники медленно попятились. — А ну, сюда! Вы думаете, корпоративная безопасность — это вам пончики с шоколадом? Когда мы сдадим рапорт, покатятся чьи-то головы, я вам обещаю.

— Макнамара, — неохотно выговорил второй.

— Валенти, — выдавил из себя первый.

Я записал.

— Номера бейджей? И черт возьми, откройте эту чертову дверь, а потом оба выметайтесь.

Первый подошел к считывающему устройству, помахал перед ним бейджем. Раздался щелчок, зажегся зеленый свет.

Я открыл дверь, возмущенно качая головой. Охранники развернулись и потрусили назад. Первый угрюмо сказал второму: «Сейчас проверю в диспетчерской. Что-то мне это не нравится».

В моей голове стучало так громко, что они тоже должны были слышать. Я выкрутился, но понимал, что выиграл всего пару минут. Охранники свяжутся по радио с диспетчером и тут же узнают правду — что никакой проверки защиты не назначено. Тогда они вернутся, и мне мало не покажется.

Я посмотрел на детектор движения, не зажегся ли огонек, — нет.

Когда детекторы включаются, они направляют камеры на движущийся объект.

Но сейчас они были отключены. Значит, камеры были зафиксированы, не двигались.

Смешно: Мичем и его помощники научили меня справляться с охранными системами куда посложнее. Наверное, Мичем был прав: можно забыть о фильмах. В реальности корпоративная охрана всегда довольно примитивна.

Теперь я мог войти в маленький холл так, чтобы меня не увидели камеры. Они были направлены на дверь в секретный объект "С". Я сделал несколько осторожных шагов внутрь, распластавшись вдоль стены. Потом медленно пробрался за одной из камер. Я знал, что нахожусь в слепом пятне и меня не могут увидеть.

Тут ожил радиотелефон.

— Выбирайся! — заверещал Сет. — Всем приказали бежать на пятый этаж, я только что слышал!

— Я... я не могу, я уже почти там! — крикнул я в ответ.

— Шевелись! Давай же, сматывайся!

— Нет! Не могу! Пока нет!

— Кэссиди...

— Сет, послушай меня. Выбирайся сам — по лестнице на грузовом лифте, как угодно. Жди меня в фургоне снаружи.

— Кэссиди...

— Пошел! — крикнул я и отключился.

Раздался громкий звук — горловой механический вопль сирены совсем неподалеку.

А что теперь? Нет, я не могу остановиться здесь, в паре шагов от проекта «Аврора»! Я подобрался слишком близко!

Я должен идти дальше.

Сирена все вопила: «У-а, у-а, у-а!» Оглушительно, как сигнал воздушной тревоги.

Я вытащил из комбинезона баллончик с растительным маслом-аэрозолем, подпрыгнул и забрызгал линзу. Масло потекло по стеклянному глазу. Готово.

Сирена продолжала выть.

Теперь камера ослепла, ее оптика работала — но так, чтобы привлекать как можно меньше внимания. Тот, кто будет смотреть на монитор, увидит, что изображение неожиданно помутнело. Возможно, он обвинит в этом апгрейд сетевых соединений, о которых его предупреждали. Расплывшееся изображение не должно привлекать большого внимания на фоне остальных. По идее.

Правда, теперь тщательность казалась почти бессмысленной, потому что сюда уже бежали. Те самые охранники, которых я облапошил? Или другие? Это не так важно.

Слышались шаги, крики, но далеко, как фоновый шум по сравнению с сиреной, от которой лопались барабанные перепонки.

Может, я еще успею?

Если потороплюсь. Как только я войду в лабораторию «Авроры», они наверняка не смогут зайти за мной. По крайней мере это будет сложнее. Если, конечно, у них нет приоритета в системе охраны, что кажется маловероятно.

Может, они и не узнают, что я там.

Конечно, если я сумею туда забраться.

Теперь я обошел помещение, держась вне зоны действия камеры, пока не дошел до второй. Встав в слепое пятно, подпрыгнул, брызнул маслом, испортил изображение.

Теперь охрана не видела меня через мониторы, не видела, что я собираюсь сделать.

Почти вошел. Еще пара секунд — как я надеялся, — и я внутри «Авроры».

Как я оттуда выйду — уже другое дело. Я знал, что там есть грузовой лифт, в который нельзя попасть снаружи. Активирует ли его бейдж Аланы? Я надеялся, что да. Это был мой единственный шанс.

Черт подери, я почти не мог нормально думать: орала сирена, голоса становились громче, шаги — ближе. Мысли бешено крутились. Знают ли охранники об «Авроре»? Насколько все держится в тайне? Если не знают, то могут и не понять, куда я направился. Может, они просто бегают по коридорам каждого этажа и пытаются без всякой координации найти второго нарушителя.

На стене слева от блестящей стальной двери была маленькая бежевая коробочка: сканер отпечатков пальцев «Идентикс».

Из переднего кармана комбинезона я вытащил прозрачный пластиковый футляр, а оттуда дрожащими пальцами — полоску пленки с отпечатком большого пальца Аланы, со следами графитового порошка.

Осторожно прижал пленку к сканеру, туда, где обычно кладут большой палец, и стал ждать, когда красный светодиод сменится зеленым.

Ничего не происходило.

«Господи, пожалуйста! — с отчаянием думал я. От воя сирены и от ужаса мой мозг превратился в яйцо всмятку. — Пусть все получится. Пожалуйста, Господи!»

Свет упрямо оставался красным.

Ничего не происходило.

Мичем долго учил меня, как обманывать биометрические сканеры, и я тренировался до тех пор, пока не решил, что усвоил. Некоторые считывающие устройства обмануть труднее, чем другие, в зависимости от того, какая технология в них используется. Этот был одним из самых распространенных, с оптическим сенсором внутри. А то, что я только что сделал, срабатывает в девяноста процентах случаев.

«Конечно, остается еще десять процентов», — прикинул я, слыша, как грохот шагов приближается. Они уже близко, это точно. Может, всего в паре метров, среди кубиков.

Черт, не работает!

Что еще я умею?

Что-то с полиэтиленовым пакетом, наполненным водой... Увы, у меня нет ничего похожего на пакет... Так, что мне говорили? Старые отпечатки, которые оставались на поверхности сенсора, как на зеркале, жирные следы рук тех, кого впустили. Старые отпечатки пальцев можно заново активировать влагой...

Да, звучит странно, но это не сложнее, чем использовать ленту со снятым с диска отпечатком. Я наклонился, приложил руки чашей к маленькому сенсору и подышал на него. Мое дыхание попало на стекло и тут же сконденсировалось. Через секунду конденсат испарился, но этого хватило...

Гудение, похожее почти на чириканье. Счастливый звук.

На коробке зажегся зеленый свет.

Я прошел. Влага от моего дыхания активировала старый отпечаток.

Я обманул сенсор.

Блестящая стальная дверь в секретный объект "С" медленно отъехала в сторону. В этот момент позади меня открылась вторая, и я услышал:

— Стой на месте!

И снова:

— Стоять!

Я смотрел на огромное открытое пространство и не верил глазам. Я ничего не понимал.

Наверное, я ошибся.

Я не туда попал.

Потому что все, что я видел, не имело смысла. Я смотрел на зону, которую назвали секретным объектом "С".

Я ожидал, что увижу лабораторное оборудование, батареи электронных микроскопов, чистые помещения, суперкомпьютеры и кольца оптоволоконного кабеля...

Вместо этого я смотрел на стальные балки, неокрашенные бетонные полы, гипсовую пыль и строительный мусор.

Огромный полуразрушенный склад.

Пусто.

Где же проект «Аврора»? Я не ошибся — но тут его нет.

Вдруг меня осенило, отчего пол под ногами словно вспучился и поплыл: а существует ли проект «Аврора»?

— Не двигаться!!! — крикнул кто-то сзади.

Я подчинился.

Я даже не повернулся лицом к охранникам, а застыл на месте. Я все равно не мог шелохнуться.

88

С отвалившейся челюстью и затуманенной головой я наконец повернулся и увидел пятерых или шестерых охранников, среди них несколько знакомых. Двое — те, кого я спугнул. Они вернулись за мной, очень злые.

А вот и негр, который застал меня в офисе Норы — как там его? Ну, тот любитель «мустангов». Он навел на меня пистолет и вдруг вскрикнул:

— Мистер... Мистер Соммерс?

Рядом с ним стоял Чед. В джинсах и футболке, со взъерошенными светлыми волосами, будто только что с постели. Он сжимал в руке сотовый телефон. Я сразу понял, почему он тут. Наверное, попытался войти на сайт, обнаружил, что его уже вписали, и позвонил...

— Это Кэссиди. Звоните Годдарду! — закричал Чед на охранника. — Звоните генеральному, черт возьми!

— Нет, парень, не положено, — сказал охранник, не выпуская меня из прицела. — Назад! — крикнул он. Еще пара охранников заходила с обеих сторон. — Звони не генеральному, а начальнику охраны. Потом вызываем полицию. У меня такой приказ.

— Нужно звонить генеральному! — заорал Чед, размахивая сотовым. — У меня есть его домашний номер. И мне по фигу, сколько сейчас времени! Я хочу, чтобы Годдард знал, что сделал его ассистент, этот гребаный жулик!

Он нажал на пару кнопок, приложил телефон к уху.

— Ты, придурок долбаный, — обратился он ко мне, — ты в заднице.

Трубку долго не поднимали.

— Мистер Годдард, — заговорил Чед тихим доверительным тоном. — Извините, что звоню так рано, но дело чрезвычайной важности. Меня зовут Чед Пирсон, я работаю в «Трионе».

Он поговорил еще пару минут, и его злорадная усмешка постепенно пропала.

— Да, сэр, — сказал Чед и протянул мне телефон с очень разочарованным видом. — Он сказал, что хочет с тобой поговорить.

Часть 9

Активные мероприятия

Активные мероприятия — термин советского происхождения. Обозначает разведоперации, призванные воздействовать на политику или действия другой страны.

Могут быть скрытыми или открытыми, включают в себя самые различные действия, в том числе и убийства.

«Книга шпиона: Энциклопедия шпионажа»

89

Когда охранники привели меня в конференц-зал на пятом этаже и закрыли, было почти шесть утра. Посреди зала (без окон и других выходов) стоял стол, заваленный исписанными блокнотами и пустыми бутылками из-под сладкой газировки. Еще там были проектор, исписанная белая доска и, к счастью, компьютер.

Я оказался не то чтобы пленником. Меня «задержали». И дали понять, что, если я не буду слушаться, меня сразу же передадут полиции. Подобная перспектива меня совсем не прельщала.

И еще сказали, что мистер Годдард поговорит со мной, когда придет.

Позже я узнал, что Сет чудом убежал из здания, правда, без фургона.

Я послал письмо Джоку. Я не знал, что сказать, как все объяснить, и поэтому просто написал:

Джок!

Нужно поговорить. Я хочу все объяснить.

Адам

Ответа не было.

Неожиданно я вспомнил, что сотовый все еще при мне. Я спрятал его глубоко в карман, и его не нашли. Я включил телефон. Там было пять голосовых сообщений, но не успел я их проверить, как раздался звонок.

— Да, — сказал я.

— Адам! О черт! — Это был Антуан. Он говорил взволнованно, почти истерично. — Черт! Черт! Я не хочу обратно. Черт, я не хочу опять туда!

— Антуан, о чем ты? Давай по порядку.

— В квартиру твоего отца пытались вломиться какие-то парни. Трое белых. Наверное, думали, что там никого нет.

Я почувствовал прилив раздражения. Неужели соседские дети еще не поняли, что в берлоге моего отца нет ничего, за чем бы стоило вламываться?

— Господи, ты-то цел?

— Да цел я! Двое убежали, я схватил третьего... О черт! Черт, мне не нужны проблемы! Ты должен мне помочь!

Сейчас такие разговоры были особенно некстати. До меня из трубки доносилось какое-то мычание, возня, стоны...

— Успокойся, — сказал я. — Сделай глубокий вдох и сядь.

— Я и сижу. На этом козле. Что меня больше всего вырубает — он говорит, что тебя знает.

— Знает меня? — У меня возникло смутное подозрение. — Опиши его, а?

— Ну, не знаю, белый...

— Как выглядит?

Антуан совсем растерялся.

— Прямо сейчас? Лицо красное и опухло. Моя вина. По-моему, я сломал ему нос.

Я вздохнул:

— Господи, Антуан, спроси, как его зовут!

Антуан положил телефон. Раздался рокот его баса и какое-то повизгивание. Антуан снова взял трубку:

— Он говорит, что его зовут Мичем.

Передо мной мелькнула картинка: Арнольд Мичем с разбитым в кровь лицом лежит на кухне под Антуаном Леонардом, который весит почти полтора центнера. На какой-то момент я даже порадовался. Видно, за мной и вправду следили, когда я заходил в квартиру отца, и Мичем решил, что я там что-то прячу.

— Да нет, не беспокойся. Обещаю, что этот козел тебя не тронет. — На месте Мичема я бы воспользовался программой защиты свидетелей.

В голосе Антуана послышалось облегчение:

— Слушай, парень, извини, а?

— Ты что, и не думай извиняться! У меня давно не было таких хороших новостей!

И, наверное, уже не будет.

Я прикинул, что прежде чем появится Годдард, нужно убить несколько часов. Я не мог просто сидеть и мучиться по поводу того, что натворил или как меня накажут. Вот я и выбрал самый привычный способ убить время: вышел в Интернет.

Вот именно тогда я и начал соображать, что к чему.

90

Дверь в конференц-зал открылась. Зашел один из моих знакомых охранников.

— Мистер Годдард внизу, на пресс-конференции, — сказал охранник. Он был высокий, лет сорока, в очках в толстой оправе. Синяя форма «Триона» плохо на нем сидела. — Он сказал, чтобы вы спустились в приемную.

Я кивнул.

Главный вестибюль крыла "А" кишел людьми. Больше всех шумели фотографы и репортеры. Я вывалился из лифта прямо в этот хаос и совершенно потерял ориентацию. Ничего не было слышно, все вокруг гудело. Одна из дверей в большой зал постоянно открывалась и закрывалась. Я мельком увидел на экране огромное лицо Джока Годдарда, услышал его голос из колонок.

Кое-как протиснулся через толпу. Меня вроде бы кто-то окликнул по имени, но я двинулся дальше, медленно и упорно, словно зомби.

Зал полого спускался к сияющей сцене, где в свете софитов стоял Годдард в черной водолазке и пиджаке из коричневого твида. Он напоминал профессора классической литературы в маленьком колледже Новой Англии, если не считать оранжевого грима на лице (специально для телевизионных съемок). За ним висел огромный экран, на который проецировалась говорящая голова Джока.

Б зале было много журналистов; софиты слепили глаза.

— Это приобретение, — говорил Годдард, — удвоит объем штата наших продавцов, а также удвоит, а в некоторых секторах и утроит проникновение на рынок.

Я не мог понять, о чем он. Я стоял в задних рядах и слушал.

— Соединяя две огромные компании, бывших конкурентов, мы создаем лидера технологии мирового класса. Теперь корпорация «Трион системс», без сомнения, один из ведущих производителей потребительской электроники в мире.

Годдард продолжал:

— Я бы хотел сделать еще одно объявление. — Он проказливо улыбнулся, глаза его блеснули. — Я всегда считал, что нужно не только брать, но и отдавать. Поэтому сегодня утром «Трион» с радостью объявляет о создании необычного благотворительного фонда. Мы начинаем с полутора миллионов долларов, однако в ближайшие несколько лет надеемся дать компьютер каждой малообеспеченной семье Америки. Мы считаем, что это лучший способ преодолеть цифровое неравенство. Этот проект, который «Трион» готовит давно, получил название «Аврора», в честь греческой богини рассвета. Мы верим, что проект «Аврора» станет рассветом нового, светлого будущего для всей нашей великой страны.

Кое-где зааплодировали.

— И наконец, позвольте мне тепло поприветствовать почти тридцать тысяч талантливых и трудолюбивых служащих «Уайатт телекоммьюникейшнз» в нашей семье. Большое спасибо.

Годдард слегка наклонил голову и сошел со сцены. Раздались новые аплодисменты, которые постепенно перешли в овации. Огромная проекция лица Джока Годдарда сменилась телевизионными новостями — утренней финансовой программой на Эс-эн-би-си под названием «Громкоговоритель».

На одной половине экрана Мария Бартиромо делала репортаж с Нью-Йоркской фондовой биржи. На второй половине сияли логотип «Триона» и график роста акций компании за последние несколько минут: линия, которая взмывала вертикально вверх.

— ...акции «Трион системс» достигли рекордной отметки, — говорила корреспондентка. — Их стоимость уже удвоилась и, по всей видимости, будет продолжать расти. Это началось после объявления, сделанного утром основателем и генеральным «Триона» Огастином Годдардом о приобретении своего главного конкурента, компании «Уайатт телекоммьюникейшнз», которая переживала сложный период.

Меня кто-то тронул за плечо. Это была Фло, элегантно одетая, с очень серьезным выражением лица. На ней были наушники беспроводной связи.

— Адам, ты не мог бы подняться в пентхаус, в зал торжественных приемов? Джок хочет тебя видеть.

Я кивнул, но продолжал смотреть. Я с трудом соображал, что надо делать.

На большом экране показывали, как Ника Уайатта выводят из головного офиса «Уайатта» двое охранников. Панорамная съемка показала зеркальные окна здания, изумрудно-зеленые газоны, стада пасущихся журналистов. Было видно, что Уайатт в ярости и унижен, потому что его ведут как преступника.

— Долги компании «Уайатт телеком» составили почти три миллиарда долларов. Вчера стало известно, что экстравагантный основатель компании, Николас Уайатт, не получив разрешения правления и даже не поставив его в известность, подписал тайный контракт на приобретение небольшой калифорнийской компании под названием «Дельфос» за пятьсот миллионов долларов наличными, — говорила Мария Бартиромо.

Камера показала Уайатта крупным планом. Высокий, плотный, волосы блестят, как черная глазурь, медный загар. Ник Уайатт во плоти. Камера приблизилась. На облегающей сизой шелковой рубашке пятна пота. Его тащили к машине, и на лице у Уайатта было написано: «Что со мной, черт возьми, вытворяют?» Мне было знакомо это ощущение.

— Таким образом, у компании не осталось денег для выплаты долгов. На собрании, которое произошло вчера днем, правление компании объявило об увольнении мистера Уайатта за грубое нарушение правил управления корпорацией. Чуть раньше держатели акций совершили принудительную продажу компании «Уайатт телеком» корпорации «Трион системс» по бросовой цене 10 центов за доллар. Мистер Уайатт не смог дать нам своих комментариев, но представитель сказал, что он уходит в отставку, чтобы больше времени уделять семье. Правда, у Ника Уайатта нет ни жены, ни детей. Дэвид?..

Меня снова тронули за плечо.

— Извини, Адам, но он хочет видеть тебя прямо сейчас, — сказала Фло.

91

По пути в пентхаус лифт остановился у столовой, и в него вошел человек в гавайке.

— Кэссиди, — сказал Мордден. Он держал в руках рогалик с корицей и чашку кофе и при виде меня как будто совсем не удивился. — Наш Сэмми Глик микрочипа. До меня дошли слухи, что крылья Икара расплавились.

Я кивнул.

Он склонил голову.

— Верно говорят: опыт — это то, что получаешь после того, как он тебе понадобится.

— Ага.

Мордден молча нажал на кнопку. Двери закрылись, лифт пошел вверх. В кабине мы были вдвоем.

— Вижу, ты едешь в пентхаус. В зал торжественных приемов. Как я понимаю, ты не собираешься принимать участие во встрече каких-то сановников или японских бизнесменов.

Я молча посмотрел на него.

— Думаю, теперь ты наконец понял правду о нашем бесстрашном вожде, — сказал Мордден.

— Вряд ли. Я даже тебя не понимаю. Ты единственный человек в компании, который презирает Годдарда, и все об этом знают. Ты богат. Тебе не нужно работать. И все-таки ты здесь.

Он пожал плечами:

— Это мой выбор. Я же тебе сказал — я огнеупорен.

— Что это, черт возьми, означает? Послушай, ты меня больше никогда не увидишь. Можешь сказать. Я ухожу. Я уже покойник!

— Да, именно так тут и говорят. — Мордден моргнул. — Вообще-то мне будет тебя не хватать. Чего бы я не сказал о миллионах остальных. — Он переводил все в шутку, однако я знал, что Ной пытается сказать что-то хорошее. Непонятно почему, но он действительно испытывал ко мне симпатию. Или жалость. Такого человека, как Мордден, трудно понять.

— Хватит загадок, — сказал я. — Ты можешь объяснить, о чем толкуешь?

Мордден ухмыльнулся и довольно удачно скопировал Эрнста Ставро Блофельда:

— Поскольку вы вот-вот умрете, мистер Бонд... — Он оборвал сам себя. — Эх, жаль, я не могу все тебе рассказать! Я нарушил бы обязательство о неразглашении сведений, которое подписал восемнадцать лет назад.

— Ты не мог бы выразить это словами, доступными моему крошечному мозгу землянина?

Лифт остановился, двери открылись, и Мордден вышел. Он придержал рукой одну дверь и обернулся.

— Теперь соглашение оценивается в десять миллионов долларов акциями «Триона». Может, и в два раза больше, с учетом инфляции. Очевидно, что не в моих интересах ставить его под угрозу, нарушая оговоренное контрактом молчание.

— Что за соглашение?

— Как я уже сказал, не хочу ставить под угрозу столь выгодное соглашение с Огастином Годдардом и говорить, что знаменитый модем Годдарда был изобретен не Джоком Годдардом, довольно средним инженером, хотя и прекрасным игроком в корпоративные игры, а твоим покорным слугой. С чего бы мне рисковать десятью миллионами и признаваться, что технологический прорыв, который превратил эту компанию в двигатель прогресса в области коммуникаций, был детищем не вышеупомянутого игрока, а одного из его первых сотрудников, простого инженера? Годдард мог бы получить это бесплатно, как было оговорено в моем контракте, но он хотел все лавры. И был готов раскошелиться. Зачем мне это рассказывать и тем самым пятнать безукоризненную репутацию человека, которого «Ньюсуик» как-то назвал «старшим государственным деятелем корпоративной Америки»? Конечно, с моей стороны было бы неразумно говорить, насколько тщетны попытки Джока Годдарда играть роль Уилла Роджерса, своего в доску парня, тщательно скрывающего собственную жестокость. Господи, это то же самое, что сказать тебе, что Санта-Клауса не существует. Зачем мне тебя разочаровывать — и рисковать финансовым благосостоянием?

— Ты говоришь правду? — Мне больше ничего не пришло в голову.

— Я ничего не говорю, — отозвался Мордден. — Это было бы не в моих интересах. Адью, Кэссиди.

92

Я в жизни не видел ничего похожего на пентхаус крыла "А" «Триона».

Это вам не душные офисы и тесные кубики на других этажах. Никакого индустриально-серого коврового покрытия и флуоресцентного света.

Нет, в пентхаусе было просторно и солнечно. Свет лился через огромные окна от пола до потолка. На полу, выложенном черным гранитом, кое-где лежали восточные ковры; стены были отделаны какой-то блестящей тропической древесиной. Местами вился плющ, стояли дизайнерские кресла и диваны, а прямо посреди журчал огромный водопад из розоватого камня.

Зал торжественных приемов. Для важных гостей: министров, сенаторов и конгрессменов, генеральных директоров и глав государств. Я никогда его раньше не видел и от других о нем не слышал — что, впрочем, и неудивительно. Этот зал выглядел не так, как весь «Трион», — не демократично, а скорее драматично. Внушительно и претенциозно.

Между водопадом и камином, где на керамических поленьях ревели языки газового пламени, стоял круглый обеденный столик. Два молодых латиноамериканца, мужчина и женщина в темно-бордовой форме, тихо разговаривали по-испански, расставляя серебряные кофейники и чайники, корзинки с выпечкой, кувшины апельсинового сока. Стол накрывали на троих.

Я озадаченно огляделся, но больше никого не увидел. Никто меня не ждал. Вдруг раздался звонок, и открылись небольшие стальные двери лифта с другой стороны.

Джок Годдард и Пол Камилетти.

Оба хохотали так, словно впали в эйфорию или обкурились до одурения. Годдард заметил меня, резко перестал смеяться и произнес:

— Ну, вот и он. Прости нас, Пол, ты же понимаешь!

Камилетти улыбнулся, похлопал Годдарда по плечу и остался в лифте. Когда двери за ним закрылись, Годдард почти рысью пробежал огромное пустое пространство.

— Зайдем вместе в туалет, хорошо? — сказал он. — Мне нужно смыть весь этот чертов макияж.

Молча я последовал за ним к блестящей черной двери, на которой сверкали маленькие серебряные силуэты мужчины и женщины. Когда мы вошли, сам собой зажегся свет. Это была просторная, роскошная уборная, все из стекла и черного мрамора.

Годдард посмотрелся в зеркало. Почему-то он казался немного выше. Может, дело в осанке: сегодня он сутулился меньше обычного.

— Господи, раскрасили, как Либерейса, — сказал он, вспенивая мыло в руках. — Ты тут никогда не был?

Я покачал головой, наблюдая в зеркало, как он наклоняет голову к раковине и смывает грим. Во мне странным образом переплелись разные эмоции — страх, злость, шок. Переплелись и запутались.

— Ну, ты же знаешь мир бизнеса, — продолжал Годдард. Он говорил почти извиняющимся тоном. — Как важна сценическая сторона — блеск, помпа, церемонии, все это дерьмо. Я едва ли смог бы пригласить президента России или наследного принца Саудовской Аравии в свою захудалую комнатенку внизу.

— Поздравляю, — тихо сказал я. — У вас было очень важное утро.

Он вытер полотенцем лицо.

— Театр, одно слово!

— Вы ведь знали, что Уайатт купит «Дельфос» за любую цену, — начал я. — Даже если это будет означать, что его компания обанкротится.

— Он не мог устоять, — ответил Годдард. Джок бросил полотенце, покрытое оранжево-коричневыми пятнами, на мраморную стойку.

— Да, — сказал я. Мое сердце забилось чаще. — Да, не мог, пока думал, что вы собираетесь объявить о крупнейшем открытии, об оптическом чипе. А чипа и не было, правда?

Годдард улыбнулся своей хитрой улыбкой и вышел из уборной. Я — за ним.

— Поэтому вы не подали заявки на патенты, не было личных дел в отделе кадров...

Годдард почти бегом подошел к столу по восточным коврам.

— Оптический чип существует только в воспаленном воображении и покрытых кляксами блокнотах горстки третьесортных инженеров, которые работают в крошечкой компании в Пало-Альто, обреченной на вымирание. Они гоняются за фантазией, которая, возможно, не сбудется на протяжении всей твоей жизни. На протяжении моей уж точно.

Годдард сел за стол и жестом указал на сиденье рядом с собой.

Я плюхнулся рядом, и официанты, которые ожидали у обвитой плющом стойки на почтительном расстоянии, подошли к нам и налили кофе. Я был не только испуган, рассержен и смущен. Я очень-очень устал.

— Может, они и третьесортные, — сказал я, — но вы купили их компанию больше трех лет назад.

Признаюсь, это была всего лишь догадка: главным инвестором «Дельфоса», судя по данным, которые я нашел в Интернете, был венчурный фонд из Лондона, деньги которого переводились через «проводника инвестиций» на Каймановых островах. Это означало, что на самом деле «Дельфос», через пять холдингов и подставных компаний, принадлежал крупному игроку.

— Ты умный парень, — сказал Годдард, хватая булочку и жадно впиваясь в нее зубами. — Реального владельца чертовски трудно обнаружить. Попробуй выпечку, Адам. Эти штуки с малиной и взбитым творогом — просто сказка.

Теперь я понимал, почему Пол Камилетти, человек, который всегда ставил точки над i, так кстати «забыл» вписать пункт запрета продажи в договор. Увидев это, Уайатт понял, что у него осталось меньше суток, чтобы «увести» компанию у «Триона», — недостаточно, чтобы получить одобрение правления, даже если бы они его дали. А скорее всего не дали бы.

Интересно, кому предназначается третье место? У меня не было аппетита, кофе пить тоже не хотелось.

— Заставить Уайатта проглотить крючок, — сказал я, — можно было, только передав ему информацию через шпиона, которого он сам и внедрил. — Мой голос дрожал, и теперь изо всех моих эмоций самой сильной была злость.

— Ник Уайатт — очень подозрительный человек, — кивнул Годдард. — Понимаю его: я такой же. Он как ЦРУ — те тоже никогда ничему не верят, если не получат информацию при помощи каких-то ухищрений.

Я отхлебнул воды со льдом. Она оказалась такой холодной, что у меня заболело горло. Единственным звуком в этом огромном пространстве было плескание и бульканье водопада. Яркий солнечный свет резал глаза. Все казалось странно веселым. Официантка подошла с хрустальным графином воды и наполнила мой стакан, но Годдард помахал рукой:

— Muchas gracias[89]. Вы оба можете идти, думаю, у нас уже все есть. Только попросите второго гостя присоединиться к нам.

— Вы ведь не в первый раз так сделали, правда? — спросил я. Кто-то мне говорил: когда «Трион» оказывался на грани банкротства, их конкурент всегда делал какой-то фатальный просчет, и «Трион» выходил из сложной ситуации еще сильнее, чем раньше.

Годдард искоса посмотрел на меня.

— Навык — главное для мастера.

У меня закружилась голова. Я догадался еще по резюме и биографии Пола Камилетти. Годдард нанял его из компании под названием «Целадон дейта», которая в то время была самой большой угрозой существованию «Триона». Вскоре компания «Целадон» совершила легендарный технологический промах — вроде «Бетамакса» вместо «VHS» — и обанкротилась как раз перед тем, как их подобрал «Трион».

— До меня был Камилетти, — сказал я.

— А до него — другие. — Годдард хлебнул кофе. — Нет, ты был не первым. Но я бы сказал, самым лучшим.

Комплимент причинил мне боль.

— Не понимаю, как вы убедили Уайатта, что внедрение «крота» сработает.

Годдард поднял глаза: открылся лифт, тот же самый, на котором приехал он.

Джудит Болтон! У меня перехватило дыхание.

Она была в темно-синем костюме и белой блузке и выглядела очень свежо и по-деловому. Помада и лак кораллово-красные. Джудит подошла к Годдарду и быстро поцеловала его в губы. Потом взяла мою руку в свои и сжала. От ее холодных ладоней поднимался слабый травяной аромат.

Джудит села по другую сторону Годдарда, развернула льняную салфетку и положила себе на колени.

— Адаму хотелось бы знать, как ты убедила Уайатта, — сказал Годдард.

— Ну, выкручивать Нику руки мне не пришлось, — сказала она с хриплым смехом.

— Ты действуешь гораздо тоньше, — сказал Годдард.

Я, широко открыв глаза, смотрел на Джудит и наконец выговорил:

— Почему я?

— Странно, что ты спрашиваешь, — сказала она. — Посмотри, чего ты добился. У тебя талант.

— К тому же вы держали меня на поводке из-за денег.

— В корпорации многие кладут часть денег в свой карман, Адам, — наклонилась она ко мне. — У нас было из кого выбирать. Но ты выделялся на их фоне. Ты обладал гораздо лучшими качествами. Совершенно великолепное умение вешать лапшу на уши да еще и проблемы с отцом.

Гнев внутри меня рос и рос, пока я не выдержал. Я встал, навис над Годдардом и сказал:

— Позвольте задать вопрос: что сейчас подумал бы Эли?

Годдард непонимающе посмотрел на меня:

— Эли?

— Элайджа...

— О Боже, да, конечно, Элайджа... — протянул Годдард, и озадаченность на его лице постепенно сменилась кривой усмешкой. — Вот что... Н-да. Ну, это идея Джудит. — Он хихикнул.

Зал вокруг медленно завращался, становясь то ярче, то бледнее. Годдард внимательно смотрел на меня, и в его глазах плясали искорки.

— Адам, — сказала Джудит, излучая заботу и сочувствие, — сядь, пожалуйста.

Я продолжал стоять и смотреть на него.

— Мы беспокоились, — объяснила Джудит, — что у тебя возникнут подозрения, если все получится слишком легко. Ты очень умный юноша с прекрасной интуицией. Все должно было быть логично, а иначе ты бы догадался. Мы не могли так рисковать.

Передо мной возникла картинка кабинета Годдарда, призы, которые, как я теперь знал, были поддельными. Фокусничество Джока и то, как приз сам по себе упал на пол...

— Ну, ты же понимаешь, — вставил Годдард. — «Старик ко мне проникся, я напоминаю ему погибшего сына» и прочее дерьмо. Логично, правда?

— Вы не могли рисковать, — глухо сказал я.

— Вот именно, — обрадовался Годдард.

— Очень, очень немногие добились бы того, чего добился ты, — сказала Джудит и улыбнулась. — Большинство просто не выдержало бы двойной жизни. Ты уникальный человек, надеюсь, ты понимаешь. Поэтому-то мы тебя с самого начала и выделили. И ты более чем доказал нашу правоту.

— Я вам не верю, — прошептал я. У меня подкашивались ноги, я еле стоял. Нужно было срочно убираться. — Я не верю вам!

— Адам, я знаю, как это трудно, — ласково сказала Джудит.

Моя голова пульсировала от боли, словно открытая рана.

— Пойду освобожу свой офис.

— Ни в коем случае! — вскричал Годдард. — Ты не увольняешься! Я не допущу. Такие умные парни, как ты, встречаются очень редко. Ты нужен мне на седьмом этаже.

Луч солнца слепил меня, и я не видел их лиц.

— И вы стали бы мне доверять? — горько выпалил я, сделав шаг в сторону, чтобы солнце не светило в глаза.

Годдард вздохнул:

— Корпоративный шпионаж, мой мальчик, такая же неотъемлемая часть Америки, как яблочный пирог и «шевроле». Черт побери, как, по-твоему, Америка стала экономической сверхдержавой? Еще в 1811 году некий янки, Фрэнсис Кэбот Лоуэлл, отправился в Великобританию и выкрал самый ценный секрет: ткацкий станок Картрайта, основу всей текстильной промышленности! Привез в Америку промышленную революцию, превратил страну в колосса. Благодаря одному акту промышленного шпионажа.

Я развернулся и пошел прочь по гранитному полу. Резиновые подошвы моих рабочих сапог взвизгнули.

— Я больше не хочу быть марионеткой.

— Адам, — окликнул меня Годдард, — ты говоришь, как озлобленный неудачник. Каким был твой отец. А я знаю, что ты не такой. Ты победитель, Адам. Ты замечательный. У тебя есть то, что нужно.

Я улыбнулся, а потом тихо засмеялся.

— То есть, по сути дела, я лживый кусок дерьма. Обманщик. Лгун мирового класса.

— Поверь мне, ты не сделал ничего такого, что бы не происходило каждый день в корпорациях всего мира. У тебя в офисе стоит книга Сунь-Цзы — не читал? Война, говорит он, построена на обмане. А бизнес — настоящая война, все знают. Бизнес на высшем уровне — обман! Никто не собирается говорить об этом публично, но это правда. — Его голос стал тише. — Игра одинакова везде. Ты просто играешь лучше, чем остальные. Нет, ты не обманщик, Адам. Ты чертовски хороший стратег.

Я закатил глаза, с отвращением покачал головой и повернулся к лифту.

Годдард очень тихо спросил:

— Ты знаешь, сколько денег получил в прошлом году Пол Камилетти?

Не оглядываясь, я сказал:

— Двадцать восемь миллионов.

— Через пару лет ты мог бы зарабатывать столько же. Я готов тебе столько платить, Адам. У тебя сильная воля и огромная изобретательность, ты замечательный.

Я тихо фыркнул, но он, по-моему, не услышал.

— Я когда-нибудь говорил, как благодарен тебе за то, что ты спас нашу прибыль по проекту «Гуру»? А это лишь один пример. Позволь мне выразить свою благодарность в конкретном виде. Я повышаю тебе зарплату — до миллиона в год. С опционами, учитывая, как пошли в гору наши акции, в следующем году ты легко получишь пять или шесть. Еще через год сумма удвоится. Да ты, черт возьми, мультимиллионером станешь!

Я застыл на месте. Я не знал, что делать, как реагировать. Если повернусь, они подумают, что я принимаю предложение. Если пойду дальше, они решат, что я отказываюсь.

— Войти в круг приближенных — золотая возможность, — сказала Джудит. — Тебе предлагают то, ради чего любой был бы готов убить человека. Учти: это не подарок. Ты все заработал. Ты создан для такой работы. У тебя получается лучше всех. Знаешь, что ты продавал эти два месяца? Не наладонники, сотовые телефоны и плееры, а себя. Ты продавал Адама Кэссиди. Мы покупаем.

— Я не продаюсь, — услышал я собственные слова и тут же смутился.

— Адам, повернись! — сердито сказал Годдард. — Повернись сейчас же!

Я хмуро послушался.

— Ты понимаешь, что будет, если ты уйдешь?

Я улыбнулся:

— Конечно. Вы меня сдадите. Полиции, ФБР или еще кому-нибудь.

— Ничего подобного, — сказал Годдард. — Я не хочу, чтобы информация просочилась. Но у тебя не останется ни машины, ни квартиры, ни зарплаты. Ничего. Что это за жизнь для талантливого парня?

Ты им принадлежишь... Ты водишь машину компании, ты живешь в квартире компании... Вся твоя жизнь — не твоя... Мой отец, «старые сломанные часы», оказался прав.

Джудит встала из-за стола и подошла ко мне близко-близко.

— Адам, я понимаю, что ты чувствуешь, — тихо сказала она. Ее глаза увлажнились. — Ты обижен, ты рассержен. Тебе кажется, что тебя предали, что тобой манипулировали. Ты хочешь сбежать, поддаться утешительному, приятному гневу маленького ребенка. Это совершенно понятно — все мы иногда так себя чувствуем. Но пришла пора расстаться с детством. Понимаешь, это не случайно. Ты нашел себя. Все к лучшему, Адам. Все к лучшему.

Годдард сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив руки. Я видел, как отражение его лица разбивается на осколки в серебряном кофейнике и сахарнице. Он добродушно улыбнулся:

— Не выбрасывай свой шанс, сынок. Я знаю, ты поступишь правильно.

93

Как и следовало ожидать, «порше» эвакуировали. Вечером я припарковался в неположенном месте.

Я вышел из здания и огляделся: нет ли такси? Такси не было. Наверное, можно воспользоваться телефоном в вестибюле и вызвать его, но я почувствовал сильное, почти физическое желание уйти. С белой картонной коробкой, где лежало мое имущество из офиса, я пошел вдоль дороги.

Через несколько минут к обочине подъехала ярко-красная машина и остановилась рядом со мной. Это был «остин мини-купер» размером с электродуховку. Стекло со стороны пассажира опустилось, и до меня донесся роскошный цветочный аромат Аланы.

Она крикнула:

— Привет, как тебе? Только что купила. Разве не прелесть?

Я кивнул и попытался загадочно улыбнуться.

— Красный — наживка для копов.

— Я никогда не превышаю скорость. Я просто кивнул.

Она сказала:

— Может, слезете с мотоцикла и выпишете мне штраф?

Я кивнул и пошел дальше, не желая ей подыгрывать.

Она подъехала еще ближе.

— Эй, а где твой «порше»?

— Эвакуировали.

— Фи. Куда направляешься?

— Домой. В «Харбор-Суитс». — Ненадолго, вдруг вспомнил я. Квартира-то не моя.

— Ну, не пешком же! Не с этой коробкой! Давай прыгай, я тебя подвезу.

— Нет, спасибо.

Она медленно поехала рядом.

— Адам, хватит злиться!

Я остановился, подошел к машине, поставил коробку, уперся ладонями в низкую крышу автомобиля. Не злиться? Все это время я мучил себя, думая, что ею манипулирую, а она лишь выполняла задание.

— Ты... Они приказали тебе спать со мной, да?

— Адам, — рассудительно сказала Алана, — спустись на землю. Это не входило в мои обязанности. Это то, что в отделе кадров называют дополнительными льготами, понял? — Она засмеялась, и ее громкий хохот вызвал у меня озноб. — Они просто хотели, чтобы я тебя направляла, подсказывала нужные ходы, все такое. Но я понравилась тебе...

— Они просто хотели, чтобы ты меня направляла, — повторил я. — О черт. Черт. Меня тошнит. — Я поднял коробку и пошел дальше.

— Адам, я делала то, что мне сказали! Уж ты-то пойми!

— И мы теперь сможем друг другу доверять? Даже сейчас — ты ведь делаешь то, что тебе сказано, правда?

— Перестань, — нахмурилась Алана. — Адам, дорогой. Это уже паранойя.

— А я-то думал, что у нас настоящие отношения...

— Было весело. Я прекрасно провела время.

— Неужели?

— Господи, не принимай все так близко к сердцу, Адам! Это только секс. И работа. И можешь мне поверить, я не притворялась!

Я шел дальше, оглядываясь в поисках такси, однако ничего не было. Я не знал этих мест и почти заблудился.

— Ну же, Адам, — сказала она, опять подъезжая ко мне. — Полезай в машину.

Я все шел и шел.

— Адам, — повторила Алана. Ее голос ласкал, как бархат. В нем были лишь намеки и никаких обещаний. — Так ты едешь или нет?

Джозеф Файндер

Погребенные тайны

Сокращенная версия от «Ридерз Дайджест»

1

Если вот это и есть тюрьма, подумала Алекса Маркус, я бы тут жить осталась. Насовсем.

Они с Тейлор Армстронг, лучшей подругой, стояли в очереди в самый крутой бар в Бостоне. Бар назывался «Кутузка» и находился в роскошном отеле, который был когда-то тюрьмой. На окнах так и оставили решетки, а центральную ротонду окружали подвесные мостки — полный эффект тюремного холла.

— Обожаю «смоки айс», — сказала Тейлор, разглядывая Алексин макияж. — Вот видишь? На тебе потрясающе смотрится!

— Целый час на него убила, — сказала Алекса. Накладные ресницы, черная подводка, угольные тени — ей определенно казалось, что в таком виде она похожа на избитую сутенером уличную проститутку.

— Мне полминуты хватает, — заявила Тейлор. — А погляди-ка на себя: шикарная красотка, а так была провинциалочка, ни то ни се.

— Ну, я-то уж точно никакая не провинциалочка, — возразила Алекса. — Мой отец живет в Манчестере. — Она чуть не сказала: «Я живу в Манчестере», но огромный дом, где она выросла, уже перестал быть ей домом — после того, как отец женился на этой охотнице за денежными мешками, Белинде. Она уже почти четыре года там не жила — с тех пор, как уехала в Эксетер.

— Ну да, — сказала Тейлор. Алекса почувствовала, каким тоном это сказано. Сама Тейлор выросла в таунхаусе на Бикон-Хилл (ее отец был сенатором) и считала себя городской, а следовательно, более продвинутой и знающей жизнь, чем другие.

— О господи, — пробормотала Алекса, когда очередь приблизилась к дверям, у которых стоял вышибала.

— Да расслабься ты, Люсия, — ответила Тейлор.

— Люсия?.. — начала было Алекса и тут же вспомнила: это имя стоит на ее фальшивых водительских правах. То есть вообще-то права были настоящие, просто не ее — ей ведь всего семнадцать, Тейлор только что исполнилось восемнадцать, а спиртное пить разрешается только с двадцати одного. Вот Тейлор и купила для Алексы права у девушки постарше.

— Главное, смотри вышибале прямо в глаза и держись уверенно, — посоветовала Тейлор.

Она оказалась права. Вышибала даже не спросил у них документы. Они вошли в вестибюль отеля, и Алекса двинулась вслед за Тейлор к старомодному лифту. Тейлор вошла. Алекса неуверенно потопталась рядом, проскользнула следом, содрогнулась — боже, как она ненавидела лифты! — и, когда раздвижные двери уже начали закрываться с металлическим лязгом, выпалила:

— Я пешком пойду.

Они встретились на четвертом этаже и успели занять два больших удобных стула. Официантка в топике с бретелькой вокруг шеи приняла у них заказ: две порции водки с содовой.

Вокруг, как по подиуму, прохаживались фотомодели в черных кожаных шортах и жилетках. Какой-то студентик из технологического попытался к ним клеиться, но Тейлор его отшила:

— Да, я тебе обязательно позвоню — когда мне понадобится консультация по каким-нибудь там дифференциальным исчислениям.

Алекса почувствовала, как Тейлор ее разглядывает.

— Эй, детка, что с тобой такое? Как мы вошли, ты какая-то вся подавленная.

— Да ничего. — Алекса покачала головой. — Просто отец стал какой-то странный.

— Так это же не новость.

— Да, но он вдруг совсем параноиком каким-то стал. Камер везде понаставил, по всему дому.

— Ну, он же как-никак самый богатый человек в Бостоне. Или один из самых.

— Знаю, но это не обычное его занудство, понимаешь? Он как будто боится чего-то.

— Пожила бы ты с папашей-сенатором.

— Не возражаете? — Мужской голос.

Алекса подняла глаза на стоявшего рядом парня. У него были темные волосы, карие глаза, однодневная щетина, и он был настоящий красавчик.

Алекса заулыбалась, покраснела и оглянулась на Тейлор.

— Мы знакомы? — спросила Тейлор.

— Пока нет, — ответил парень с ослепительной улыбкой. Лет под тридцать ему, может, чуть за тридцать? Акцент, пожалуй, испанский.

— Тут только два стула, — сказала Тейлор.

Парень что-то сказал паре за соседним столиком и придвинул свободный стул. Протянул руку Тейлор, затем Алексе.

— Я Лоренцо, — сказал он.


В туалете тут было мыло «Молтон Браун» и настоящие полотенца. Алекса заново нанесла блеск для губ, пока Тейлор подправляла макияж.

— Он на тебя запал, — сказала Тейлор.

— Ты о чем это?

— А то ты не знаешь.

— Сколько ему лет, как ты думаешь?

— Не знаю, лет тридцать? Не упусти. Круто же.


Пока они проталкивались кое-как опять к своим местам, Алекса даже думала — а может, Лоренцо там уже и нет.

Но он сидел на прежнем месте и потягивал водку. Алекса протянула руку, чтобы взять свой бокал — пертини, по рекомендации Лоренцо, — и удивилась, увидев, что там осталась только половина. Ничего себе, подумала она, вот это я набралась.

— Извините меня, ребята, — сказала Тейлор, — но мне пора.

— Тейлор! — воскликнула Алекса.

— Зачем? — сказал Лоренцо. — Побудь еще, пожалуйста.

— Не могу, — ответила Тейлор. — Меня отец ждет.

Бросив заговорщический взгляд на Алексу, она махнула рукой на прощание и скрылась в толпе.

Лоренцо пересел на ее место, рядом с Алексой.

— Расскажи мне о себе, Люсия. Как это я тебя до сих пор здесь не встречал?

Она не сразу вспомнила, кто такая Люсия.

Вот теперь она точно пьяна. Ей казалось, что она парит в облаках, и она улыбалась, как идиотка, пока Лоренцо ей что-то говорил. Комната плыла вокруг. Во рту пересохло. Она потянулась за бокалом пеллегрино и опрокинула его.

— Пожалуй, мне пора домой.

— Я тебя подвезу, — сказал Лоренцо.

Он бросил на столик пачку двадцаток, встал. Она попыталась тоже встать, но колени были словно на шарнирах, и шарниры не работали. Лоренцо взял ее за руку, другой рукой обнял за талию и приподнял.

— У меня машина…

— Тебе нельзя за руль, — сказал он. — Я тебя отвезу домой. А машину завтра заберешь. Идем, Люсия. — Он повел ее сквозь толпу. На них глазели, лампы сливались в радужные сверкающие полосы, словно она смотрела на небо из-под воды.

Потом она почувствовала на лице приятную ночную прохладу. Звуки машин, гудки — все смешалось.

Она лежала на заднем сиденье какого-то незнакомого автомобиля, прижимаясь щекой к холодной, жесткой коже. В машине пахло застарелым табачным дымом и пивом. «Порше» наверняка, но старый, и в салоне грязно. Не так она представляла себе машину Лоренцо.

«Ты дорогу знаешь? — хотела она спросить, но вместо слов вышло какое-то невнятное бормотание. — Откуда же он знает, куда ехать?» — подумалось ей.


Через несколько минут она услышала, как открылась и захлопнулась дверца. Мотор умолк. Она открыла глаза и увидела, что вокруг темно. Фонарей нет. Машин не слышно. Одурманенный мозг смутно ощутил какую-то слабую, отдаленную тревогу. «Где мы?»

Дверца открылась, загорелся свет, в котором показалось лицо мужчины. Бритая голова, пронзительные голубые глаза, угловатая челюсть, небрит.

— Идем со мной, пожалуйста, — сказал незнакомец.


Она очнулась на заднем сиденье большого нового внедорожника.

Перед ней был затылок водителя. Бритые черные волосы. Над воротником толстовки виднелась какая-то непонятная татуировка. Ей сразу подумалось: какие злющие глаза. Птица какая-нибудь?

— А Лоренцо где? — попыталась спросить она, но даже сама не разобрала, что у нее выговорилось.

— Ложись на сиденье и отдохни хорошенько, Алекса, — сказал мужчина. Он тоже говорил с акцентом, но более грубым, гортанным.

Предложение ей понравилось. Она уже почти задремала, и тут сердце у нее заколотилось. Он знает ее настоящее имя.

2

— Скажем так, — проговорил коротышка. — Я всегда предпочитаю знать, с кем имею дело.

Я кивнул и улыбнулся. «Вот паршивец».

Филипп Кертис, как он назвался, был чуть выше пяти футов ростом, лысый, в огромных очках в черной оправе. Часам «Патек Филипп» у него на руке было наверняка лет шестьдесят. Значит, богатый наследник, и перешли они к нему, вероятно, от отца.

— Я навел о вас справки. — У него изогнулась бровь. — Проверил на благонадежность. У вас, насколько я заметил, необычная биография. Учились в Йеле, но не окончили. И в Мак-Кинси стажировались, так?

— Молодой был. Не задумывался о будущем.

Улыбка у него была как у змеи. Но небольшой, так, змееныша. Или ящерицы какой-нибудь.

— Мне вот что странно — вы бросили Йель и ушли в армию. С чего вдруг? Люди вроде нас с вами такого обычно не делают.

— В Йеле не учатся?

Он раздраженно покачал головой.

— Знаете, я сразу подумал: Хеллер — знакомая фамилия. Ваш отец — Фрэнки Хеллер, так?

Я пожал плечами, словно хотел сказать: поймали, не отпираюсь.

— Ваш отец был настоящей легендой.

— Был и есть, — сказал я. — Отсиживает в тюрьме двадцати-с-чем-то-летний срок.

Мой отец, Фрэнки Хеллер, так называемый Черный принц Уолл-стрит, получил двадцать восемь лет за махинации с ценными бумагами.

— Я всегда был большим почитателем вашего отца. Он был настоящим первопроходцем. Но при этом наверняка некоторые потенциальные клиенты, услышав о том, что вы сын Фрэнки Хеллера, хорошенько задумаются, стоит ли прибегать к вашим услугам. Однако ко мне это не относится. Насколько я понимаю, это означает, что вы вряд ли станете придавать большое значение всяким юридическим формальностям. Понимаете, о чем я?

— Яснее ясного, — сказал я. Посмотрел в окно. Красивый вид. Хай-стрит просматривается до самого океана.

Я перебрался в Бостон из Вашингтона несколько месяцев назад, и мне посчастливилось найти офис в старом здании в деловом квартале, которое когда-то, в девятнадцатом веке, было фабрикой. Снаружи оно походило на какую-нибудь викторианскую богадельню из романов Диккенса. Но внутри все — голые кирпичные стены, открытые трубы, просторные бывшие цеха — напоминало о том, что здесь когда-то занимались настоящим делом. И мне это нравилось. Кроме меня, здесь снимали помещения консалтинговые фирмы, бухгалтерская фирма и несколько небольших агентств недвижимости. На первом этаже находился демонстрационный зал магазина восточных ковров. Мой офис раньше принадлежал какой-то амбициозной интернет-компании, которая вылетела в трубу и не смогла платить аренду, так что мне он достался недорого.

— Так вы утверждаете, что кто-то в совете директоров сливает компрометирующую информацию о вашей компании, — сказал я, медленно оборачиваясь, — и вы хотите, чтобы мы — как это вы выразились? — перекрыли кран. Другими словами — вы хотите, чтобы мы прослушали их телефоны и проверили электронную почту.

— Ну-ну, — подмигнул он. — Не мне вас учить, как работать.

— Разумеется. И очевидно, вы понимаете, что предлагаете мне работу в значительной мере противозаконную.

Тут у меня зазвонил телефон — внутренняя связь, — и я снял трубку:

— Да?

— Ну, в общем, ты был прав, — произнес прокуренный голос моего эксперта по работе с данными, Дороти Дюваль. — Его зовут не Филипп Кертис.

— Разумеется, — сказал я.

— Не злорадствуй.

— И не думаю, — сказал я. — Это дело практики. Тебе пора бы уже понять, что со мной спорить не стоит.

— Ладно, ладно. Ну, в общем, я увязла. Если у тебя есть какие-то идеи, сбрось мне по имейлу, я проверю.

— Спасибо, — ответил я и повесил трубку.

У человека, которого звали не Филипп Кертис, был сильный чикагский акцент. Где бы он ни жил сейчас, родом он из Чикаго. И у него богатый отец: об этом говорили полученные по наследству часы. Я смутно припомнил: кажется, что-то такое попадалось мне на BizWire, что-то насчет проблем какого-то семейного бизнеса в Чикаго.

— Вы меня извините на минутку? — сказал я. — Горит тут кое-что. — Я набрал быстрое сообщение и отправил Дороти.

Ответ пришел меньше чем через минуту: статья из «Уолл-стрит джорнал». Я пробежал ее глазами и понял, что моя догадка была верной.

Я откинулся на спинку кресла.

— Есть проблема, — сказал я. — Меня не интересует ваше дело.

Он изумленно поглядел на меня.

— Что вы сказали?

— Если вы и правда навели справки, то должны знать, что я выполняю работу по сбору информации для клиентов. Я не частный сыщик, я не прослушиваю телефоны и не занимаюсь разводами. И я не семейный психотерапевт. У вас же явно семейная ссора, Сэм.

— Я вам сказал, что меня зовут…

— Не трудитесь зря, — устало сказал я. — Ваши семейные проблемы в общем-то ни для кого не тайна. Вы должны были получить в свое распоряжение папочкину компанию, пока до него не дошло, что вы обсуждаете с частными инвесторами, как перевести «Рихтер» в долевую собственность и распродать.

Его отец, Джейкоб Рихтер, начав когда-то с одной парковки в Чикаго, создал компанию ценой десять миллиардов долларов.

— Тогда папочка разозлился, — продолжал я, — и назначил другого генерального директора и преемника. Но так как вы в курсе всего, что касается папочкиного грязного белья, вы решили записать с помощью прослушки, как он предлагает взятки и откаты, а потом шантажировать его.

Лицо у Сэма Рихтера сделалось багровым.

— Кто вам рассказал?

— Никто. Я просто проверил вас на благонадежность. Я всегда предпочитаю знать, с кем имею дело. И очень не люблю, когда мне врут.

Рихтер вскочил.

— Ну, знаете, для человека, чей отец сидит в тюрьме за мошенничество, вы что-то уж слишком задираете нос.

— Не без этого, — согласился я. — Вы сами найдете дорогу из офиса?

У него за спиной стояла Дороти, скрестив руки на груди.

— Фрэнки Хеллер был… негодяем, каких свет не видывал! — выпалил он, брызгая слюной.

— Был и есть, — поправил я.

— Так ты, значит, не прослушиваешь телефоны, — сказала Дороти, входя в мой кабинет.

Я улыбнулся и пожал плечами.

— Вечно забываю, что ты подслушиваешь.

Это была наша стандартная практика: Дороти наблюдала за всеми переговорами с клиентами через веб-камеру, встроенную в монитор на моем столе.

— Ты поручаешь это другим.

— Вот именно.

— Так какого же черта? — резко спросила она.

Мы с Дороти вместе работали в компании «Стоддард и партнеры» в Вашингтоне, пока я не перебрался в Бостон и не перетащил ее за собой. Все, что касается электронной информации, она знала вдоль и поперек. А главное, упрямства у нее было на десятерых. Она никогда не сдавалась. И преданности тоже на десятерых.

— Ты же слышала. Не люблю врунов.

— Привыкай. Нам работа нужна.

— Я ценю твою заботу, — сказал я, — но о финансовых делах фирмы можешь не беспокоиться. Свое жалованье ты получишь в любом случае.

Дороти была необычайно привлекательна: кофейного цвета кожа, влажные карие глаза, сияющая улыбка. Одевалась она всегда элегантно и очень коротко стриглась.

— По-моему, нам нужно планерки проводить, как в «Стоддард». Надо бы еще раз обсудить дело Гаррисона, — сказала она.

— Сначала мне нужно выпить кофе. И не те помои, что делает Джиллиан.

Джиллиан Альперин, наша секретарша и офис-менеджер, была строгой веганкой и фанатичной «зеленой». Кофе, который она заказывала, был из экологически чистых зерен, выращенных маленьким кооперативом в Чьяпас, в Мексике, и ввозимых в Штаты контрабандой. Такое и заключенный в камере смертников, пожалуй, пить бы не стал.

— Смотри, какой привередливый, — сказала Дороти.

Зазвонил телефон — приглушенный звонок внутренней связи. Послышался голос Джиллиан:

— Звонит Маршалл Маркус.

— Тот самый Маршалл Маркус? — переспросила Дороти. — Самый богатый человек в Бостоне? Только попробуй и этого отшить, я тебя ремнем выдеру.

— Скорее всего, по личному делу. — Я взял трубку. — Маршалл. Давно не виделись.

— Ник, — сказал он, — мне нужна твоя помощь. Алекса пропала.


Маршалл Маркус жил на Северном берегу, минутах в сорока езды от Бостона, в своеобразном городке, который назывался Манчестер-у-моря. Дом у него был громадный и красивый — просторная каменная резиденция со множеством пристроек стояла на мысу, возвышавшемся над рваной линией морского берега. Маркус жил здесь со своей четвертой женой, Белиндой. Его единственный ребенок, дочь Алекса, училась в закрытой школе, а скоро должна была уехать в колледж и — судя по тому, что она мне как-то говорила о своей жизни дома — после этого вряд ли часто стала бы здесь появляться.

Маршалл Маркус вырос в бедности, в Маттапане, в старинном еврейском рабочем районе. Мальчишкой он выучился играть в блэкджек, довольно рано сообразил, что заведение всегда остается в выигрыше, и начал изобретать различные системы подсчета комбинаций. Потом получил полную стипендию в Массачусетском технологическом институте, где изучал «Фортран» на огромных старых IBM-704. Тогда он и изобрел хитрый способ при помощи компьютера повысить свои шансы в карточной игре.

По слухам, так он однажды выиграл в Рино десять тысяч баксов. Открыл брокерский счет и ко дню выпуска из колледжа стал миллионером, после того как разработал какие-то сложные инвестиционные схемы. Наконец он довел свои стратегии обогащения до совершенства, открыл хеджевый фонд и стал мультимиллиардером.

Моя мать, много лет проработавшая его личной помощницей, пыталась объяснить мне суть его дел, но я так ничего и не понял. Мне достаточно было знать, что Маршалл был добр к ней в трудные времена.

Когда мой отец исчез — ему намекнули, что его собираются арестовать, и он предпочел удариться в бега, — у нас не осталось ни денег, ни дома, ничего. Нам пришлось переехать к бабушке, маминой маме, в Малден, под Бостоном. Маме отчаянно нужны были деньги, и она устроилась офис-менеджером к Маршаллу, другу отца. Она проработала у него много лет, и он с ней всегда хорошо обращался.

Несмотря на то что Маршалл был другом отца, он мне нравился. Он был общительный, ласковый, веселый человек с большим аппетитом — любил еду, вино, сигары и женщин, и все это в больших количествах.

Дом Маршалла почти не изменился с тех пор, как я видел его в последний раз: все тот же теннисный корт и бассейн олимпийского размера. Единственное, что появилось нового — будка охранника. Узкий проезд перекрывал шлагбаум. Охранник вышел из будки, спросил мое имя и даже попросил показать водительские права. Это меня удивило. Маркус, несмотря на свое огромное богатство, никогда не жил как в тюрьме. Что-то явно изменилось.

Охранник впустил меня, я остановил машину возле дома, поднялся на крыльцо и позвонил. Примерно через минуту дверь открылась, и вышел Маршалл Маркус, протягивая ко мне руки.

— Никеле! — это было привычное ласковое прозвище, которым он всегда меня называл. Он крепко стиснул меня в объятиях. Когда я видел его в последний раз, макушка у него была уже почти лысая, а оставшиеся седые волосы он отращивал почти до плеч. Теперь он красил их в каштановый цвет, а макушка каким-то волшебным образом заросла снова. Не знаю, что это было — накладка или очень удачная пересадка волос. На нем был синий халат поверх пижамы, вид усталый.

Он выпустил меня из объятий и слегка отстранился, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Погляди-ка на себя. Все хорошеешь и хорошеешь! Девчонок небось палкой гонять приходится. — Он приобнял меня за плечи своей пухлой рукой. — Спасибо, что приехал, Никеле, дружище. Спасибо.

— Как же иначе, — сказал я.

— Новая? — спросил он, кивая головой в сторону моей машины.

— Давно уже у меня.

Я приехал на «Лендровере-дефендер-110» — приземистом, как джип, и практически неубиваемом. Не очень-то комфортабельный автомобиль, и в салоне довольно шумно, когда скорость выше тридцати миль в час. Но при всем при том лучшей машины у меня еще не было.

— Замечательно. Замечательно. Я на такой ездил когда-то в Серенгети, на сафари. С Аннелизой и Алексой… — Улыбка у него тут же пропала, лицо вытянулось, словно не выдержав больше притворства. — Ооох, Ник, — прошептал он. — Я умираю от страха.


Мы сидели в большой Г-образной гостиной, совмещенной с кухней, в удобных креслах, затянутых неуместными грязно-белыми чехлами.

— Вчера вечером она поехала в Бостон.

— Когда именно? В котором часу вышла из дома?

— Вечером, довольно рано, по-моему. Я как раз ехал домой с работы. Когда приехал, она уже ушла.

— А что она делала в Бостоне?

Он длинно, тяжело вздохнул.

— Да знаешь — все по вечеринкам бегает.

— Она поехала на своей машине? Или ее кто-то из друзей подвез?

— Сама. Она любит водить.

— Она собиралась встретиться с подругами, или это было свидание?

— С подругой, наверное. Алекса не ходит на свидания. Пока что, во всяком случае.

Интересно, много ли Алекса рассказывала отцу о своей личной жизни. Вряд ли, я думаю.

— Она сказала, куда поехала?

— Просто сказала Белинде, что ей надо кое с кем встретиться. — Маркус покачал головой и прикрыл рукой глаза.

Я помолчал несколько секунд и мягко спросил:

— А где Белинда?

— Наверху, прилегла. Она просто больна из-за всего этого. Всю ночь не спала. Совершенно разбита. Она винит себя.

— За что?

— За то, что отпустила Алексу, не расспросила как следует — не знаю даже. Нелегко это, быть мачехой. Каждый раз, когда она пытается… ну, знаешь, ввести какие-то рамки, Алекса устраивает скандал. Она любит Алексу как родную. Правда. Души в ней не чает.

Я кивнул. Потом сказал:

— На мобильный вы ей, конечно, звонили.

— Тысячу раз.

— У вас есть основания думать, что с ней что-то случилось?

— Ну конечно же, случилось. Не могла же она вот так просто сбежать и никому не сказать!

— Маршалл, — сказал я, — понятно, что вы напуганы. Но не забывайте, за ней уже всякие выходки числятся.

— Это все в прошлом. Теперь она хорошая девочка.

— Может быть, — сказал я. — А может быть, и нет.


Несколько лет назад, когда Алекса была маленькой, ее похитили на парковке у «Чеснат-Хилл-молл», прямо на глазах у ее матери, Аннелизы, третьей жены Маркуса.

Ничего плохого ей не сделали. Повозили и через несколько часов высадили на другой парковке. Она уверяла, что никакого сексуального насилия не было. Они с ней даже не разговаривали.

Вся эта история так и осталась загадкой. Маркус был известным богачом — может быть, это была просто сорвавшаяся попытка похищения ради выкупа. Во всяком случае, таково было мое предположение. Потом мать Алексы, Аннелиза, ушла из дома, сказав, что не может больше жить с Маркусом. Может быть, это было связано с похищением дочери, с пониманием, насколько беззащитна она в браке с таким богатым человеком, как Маркус.

Кто знает, в чем была настоящая причина. Аннелиза умерла в прошлом году от рака груди, ее уже не спросишь. Но Алекса после того случая так и не пришла в себя окончательно. Она начала бунтовать — курила в школе, поздно приходила домой, всеми способами искала неприятностей на свою голову.

Однажды, через несколько месяцев после похищения, мне позвонила моя мать — я тогда работал в Вашингтоне в министерстве обороны — и попросила приехать к ней в Нью-Хэмпшир и заехать в Эксетер, поговорить с Алексой.

Разговаривать с ней было нелегко, но все-таки я был сыном Фрэнки Хеллера, и Алекса любила мою маму, и я не был ее отцом, так что в конце концов мне удалось до нее достучаться. Она все еще не могла пережить ужас после того похищения. Я сказал ей, что это совершенно нормально, что я бы, наоборот, забеспокоился, если бы она не перепугалась до смерти в тот день. Сказал — это замечательно, что она ведет себя так вызывающе. Она поглядела на меня недоверчиво, а затем подозрительно.

Я объяснил, что говорю совершенно серьезно. Вызов — это замечательно. Так мы учимся стоять за себя. Объяснил, что страх — это чрезвычайно полезная инстинктивная реакция, предупреждающий сигнал. Нужно к нему прислушиваться, использовать его. Я даже подарил ей книгу о «даре страха», хотя вряд ли она ее прочла.

У нас вошло в обычай непременно встречаться каждый раз, когда я приезжал в Бостон, если только она была дома на каникулах. И даже, хоть и не сразу, разговаривать.

Но она по-прежнему вытворяла такое, что явно грозило неприятностями: курила, пила и прочее, — и Маркусу пришлось отправить ее на год в какую-то исправительную школу. Может быть, это сказывалась травма после похищения. Может быть — реакция на побег матери. А может быть, просто-напросто переходный возраст.


— А с чего вдруг все эти предосторожности? — спросил я.

Маркус ответил не сразу:

— Времена изменились. Больше психов вокруг. И денег у меня больше.

— Вы получали какие-нибудь угрозы?

— Угрозы? Нет. Но я не буду ждать, пока до этого дойдет.

— Я просто хочу знать, не случалось ли чего-нибудь необычного, настораживающего: взлома, чего-нибудь еще, — такого, что побудило вас усилить охрану.

— Это я его заставила, — произнес женский голос.

В кухню вошла Белинда Маркус. Это была высокая стройная блондинка. Красивая. Лет, может быть, сорока. Она была вся в белом: белые брюки с разрезами внизу, белый шелковый топ с глубоким вырезом. Босиком. Ногти на ногах выкрашены в коралловый цвет.

— Я подумала — это просто безумие, что у Маршалла никакой охраны. У человека с таким состоянием, как у Маршалла Маркуса? Настолько известного? И после того, что случилось с Алексой?

— Они тогда поехали в магазин, Белинда. Это могло случиться, будь у меня дома хоть целый батальон вооруженной охраны.

— Ты не представил меня мистеру Хеллеру, — сказала Белинда. Подошла, протянула мне руку. Ногти на руках тоже были выкрашены в коралловый. Она была красива безжизненной красотой классической охотницы за богатыми мужьями, а ее томный тягучий выговор напоминал о Джорджии.

Я встал и представился:

— Ник.

Я знал о ней только то, что слышал от матери. Белинда Джексон-Маркус была когда-то стюардессой «Дельты» и познакомилась с Маркусом в баре в Ритц-Карлтоне, в Атланте.

— Извините, забыл о манерах, — сказал Маркус. — Правда, она великолепное создание? — Широкая улыбка — еще и коронки на зубы поставил. В придачу к новым волосам. Маркус никогда не заботился чересчур о своей внешности, и я предположил, что на все эти хлопоты он пошел из беспокойства — все-таки жена настолько моложе и такая красавица. А может, это она заставила его заняться собой.

Белинда спросила:

— Что, если я принесу вам кофе?

— Отлично.

Она подплыла к длинному черному острову со столешницей из мыльного камня и включила электрический чайник.

— Вообще-то я не мастерица варить кофе, — сказала она, — но у нас есть растворимый. И неплохой, надо сказать.

— Знаете, я передумал, — сказал я. — И так слишком много кофеина с утра.

Белинда вдруг обернулась.

— Ник, вы должны ее найти.

Я заметил — у нее свежий макияж. Непохоже, чтобы всю ночь не спала. В отличие от мужа выглядела она отдохнувшей. Это я точно могу сказать: люди только что с постели так не выглядят.

— Алекса не сказала вам, с кем встречается? — спросил я.

— Я не… она мне вообще ничего не говорила.

— И когда вернется, не сказала?

— Ну, я считала, должна вернуться к полуночи, может, попозже, но знаете, она не очень-то хорошо реагирует, когда я ее спрашиваю о таких вещах.

— А в полицию вы звонили? — спросил я.

— Нет, конечно, — ответил Маркус.

— Конечно?..

Белинда сказала:

— Полиция все равно ничего не сделает. Приедут, напишут рапорт, скажут, чтобы мы подождали, пока пройдет двадцать четыре часа, а потом примут заявление и забудут.

— Ей еще нет восемнадцати, — сказал я. — Когда пропадает подросток, там к этому относятся очень серьезно. Советую позвонить им сейчас же.

— Ник, — сказал Маркус, — мне нужно, чтобы ты сам взялся ее искать.

— А в больницы какие-нибудь вы звонили?

Они тревожно переглянулись, и Белинда ответила:

— Если бы с ней что-нибудь случилось, нам бы уже сообщили, правда?

— Необязательно, — сказал я. — Давайте начнем с этого. Просто чтобы исключить такую возможность. Мне нужен номер ее сотового телефона. Может быть, мой технический консультант найдет ее по нему. И я хочу, чтобы вы позвонили в полицию. Хорошо?

Маркус пожал плечами.

— Их такие мелочи не интересуют, но если ты настаиваешь…

Ни в одну из больниц от Манчестера до Бостона не поступало никого, совпадавшего по приметам с Алексой, но это, кажется, не вызвало у Маркуса и его жены ожидаемого облегчения.

Мне казалось, что они скрывают что-то важное, что-то зловещее. Наверное, именно это шестое чувство заставило меня отнестись к просьбе Маркуса серьезно. Что-то тут было очень сильно не так. Это было дурное предчувствие, и оно становилось все сильнее и сильнее.

Можно назвать это «даром страха».

3

Алекса шевельнулась и заворочалась в кровати.

Боль словно ножом пронзила глазные яблоки. Ощущение было такое, будто в череп сзади воткнули ледоруб.

Где она? Ничего не видно.

Темнота была абсолютно непроницаемой. Может, она ослепла? А может быть, ей это снится. Но нет, на сон непохоже. Она вспомнила, как пила с Тейлор в «Кутузке». Остальное было как в тумане. Она не помнила, как добралась домой, как оказалась в своей постели, как задернула шторы.

Она вдохнула — странный запах, плесенью отдает. Незнакомый. Да дома ли она? В ее комнате в Манчестере так не пахло. Может, она заснула в чужом доме? Но не у Тейлор, это точно.

Одно она понимала — она спала на какой-то постели. Не укрытая простыней. Должно быть, скинула во сне. Руки вытянуты вдоль тела. Она пошевелила пальцами, нащупала край простыни, и тут тыльная сторона ладони наткнулась на что-то гладкое, но твердое. Что-то обтянутое атласной материей, вроде деревянных перил по бокам двухъярусной кровати.

Она по-прежнему ничего не видела. Чувствовала под собой мягкий, проседающий матрас, чувствовала, что на ней пижама, хотя и непохожая на ту, в каких она обычно спала дома. Что-то незнакомое. Больничный халат, что ли? Значит, она в больнице? Значит, она ранена, может быть, в аварии какой-нибудь?

Ледоруб все сильнее врезался в мозг, ей захотелось перевернуться на живот и накрыть голову подушкой. Она приподняла колени, чтобы перевернуться, — и они стукнулись обо что-то твердое. В испуге она приподняла голову — и лбом тоже ударилась о твердое. Вытянула руки в стороны — они наткнулись на твердые стенки. Быстро провела пальцами по боковым стенам, затем ощупала верх — обтянутая атласной тканью доска в каких-нибудь трех дюймах от ее губ.

Мозг еще не успел ничего осознать, но каким-то животным инстинктом она уже поняла с ужасом, сковавшим ее тело и заставившим ее похолодеть: она в ящике.

Она задышала учащенно. Нет, конечно же, это просто кошмарный сон — худший из всех, что ей когда-нибудь снились. Заперта в ящике. Как в…

Атласная обивка. Деревянные стенки — а может, стальные. Как в гробу.

Головокружение, сопровождавшееся тяжестью в животе и холодом во всем теле — это то, что она чувствовала каждый раз перед тем, как потерять сознание. И она провалилась в черноту.


Когда я снова сел в свой «дефендер» и направился к Бостону, был уже почти полдень. Я никак не мог отделаться от мысли — у Маркуса и впрямь были серьезные причины опасаться, что с его дочерью что-то случилось. Не то, о чем он просто не хочет говорить, а то, чего он давно ждал. Другими словами — это не случайность.

Может быть, это была просто-напросто ссора с мачехой, после которой Алекса пригрозила: «Я ухожу и никогда не вернусь!» — и уехала.

Но тогда непонятно, зачем бы Маркус стал это от меня скрывать. Такая сдержанность не в его характере. Этот человек с удовольствием обсуждал с другими свои запоры и то, как «Виагра» повлияла на его сексуальную жизнь.

Я уже собирался позвонить Дороти и спросить, не сможет ли она отследить Алексин телефон, но тут мой «блэкберри» зазвонил. Это была Джиллиан.

— Ваш сын пришел, — сказала она. — Говорит, вы договаривались вместе пообедать?

— Ох ты. Верно. Это мой племянник, а не сын. — Я обещал Гейбу сводить его пообедать и забыл. — Скажите ему, что я скоро подъеду. И соедините меня, пожалуйста, с Дороти.


Гейб Хеллер был приемным сыном моего брата, Роджера. Ему было шестнадцать лет. Очень умный парнишка, но совершенно не приспособленный к жизни. В частной школе для мальчиков в Вашингтоне у него почти не было друзей. Он ходил во всем черном. А недавно и волосы стал красить в черный цвет.

Роджер, мой брат, с которым мы уже давным-давно не общались, был порядочной сволочью, если не вдаваться в подробности. Он тоже, как и наш отец, сидел в тюрьме. Гейб, к счастью, генетически не был его сыном, иначе тоже наверняка оказался бы в колонии для малолетних. Я был, похоже, единственным взрослым, с которым он способен был разговаривать.

Гейб проводил лето у моей матери в Ньютоне. Ходил на уроки живописи в рамках летней программы для старшеклассников при школе Музеум. В бабушке он души не чаял и рад был убраться подальше от своей матери, Лорен.

Но думаю, что главной причиной, почему ему хотелось пожить в Бостоне, была возможность пообщаться со мной, хотя он никогда бы в этом не признался.

Он сидел за моим столом и что-то рисовал в блокноте. Гейб был ужасно талантливым рисовальщиком комиксов.

— Новый комикс делаешь? — спросил я, входя.

— Это роман в комиксах, — скованно сказал он. — И спасибо, между прочим, что не забыл про наш обед.

На нем была черная куртка с капюшоном, наглухо застегнутая.

— Извини, Гейб. Как проводишь лето?

— Скучно.

В устах Гейба это можно было считать выражением буйного восторга.

— Ну что, обедать пойдем? — спросил я.

— Я вот-вот в обморок упаду от голода.

Я заметил, что Дороти заглядывает в дверь.

— Слушай, Ник, — сказала она. — Насчет того номера, что ты мне дал. Не получится у меня определить, где ее телефон.

— На тебя это непохоже. Звучит так, как будто ты… сдаешься.

— Мои способности тут ни при чем. Это вопрос законности.

— Как будто тебя это когда-то останавливало.

— Дело вот в чем. Человек, чей телефон ты просил меня найти… — Она бросила взгляд на Гейба. — Ник, мы можем поговорить наедине?

— Гейб, подожди пару минут.

— Ладно, — буркнул он и вышел из кабинета.

— Похоже на то, что ты берешься за это дело, — сказала Дороти. — Деньги упускать не захотел?

— Нет, это… это сложно. Дело не в самом Маршалле Маркусе. Просто мне нравится его дочь. Я беспокоюсь за нее.

— А что он с ума-то сходит? Ей же семнадцать лет, как-никак?

— Я и сам не пойму. Должно быть, он знает больше, чем говорит.

— Может быть, стоит спросить его прямо.

— Спрошу. А о Фейсбуке что скажешь? Алекса же наверняка есть на Фейсбуке?

— По-моему, у подростков уже нет законной возможности от этого уклониться. Посмотрю.

— Так почему нельзя отследить Алексин айфон? Я думал, для владельцев айфонов есть способы найти потерянный телефон.

— Нам нужен ее логин и пароль. А я так подозреваю, что паролями она с папочкой не делится.

— А ты не можешь его взломать, или как там это делается?

— На это нужно время. А если и получится, вряд ли нам это что-то даст: она должна активировать на своем телефоне поиск MobileMe, а я сомневаюсь, что она это сделала. Самый быстрый способ — попросить телефонную компанию, чтобы отследила телефон по своим каналам.

— А они это сделают только по требованию органов правопорядка, — сказал я. — Должен быть какой-то другой способ найти телефон девушки.

— Насколько я знаю, нет.

— Сдаешься?

— Я сказала — насколько я знаю. Что сдаюсь, не сказала. — Она подняла глаза и заметила, что Гейб притаился за дверью кабинета. — И вообще, по-моему, твой сын проголодался. — подмигнула она.


Я повел Гейба в «Моджо», типичный бостонский бар — пять плоских экранов, на всех спорт, куча сувениров, связанных с «Ред Сокс» и «Селтик». Клиенты — в основном либо биржевые маклеры, либо таксисты.

— Мне понравилась эта девушка, что у тебя работает, — сказал Гейб.

— Джиллиан? Она необычная.

— Ага, клевая.

Херб, владелец бара, принял наш заказ. Это был крупный мужчина с большим животом.

— Привет, Ники, — сказал он. — Как там твой бухгалтерский бизнес? Может, и мне подскажешь, как, например, сделать так, чтобы налоги не платить?

— Делай, как я. Не плати, и все.

Он громко рассмеялся. Его вообще нетрудно было рассмешить.

— На самом деле я актуарий. — На двери нашего офиса висела табличка: «Хеллер и партнеры — услуги по страховым расчетам». Это было отличное прикрытие. Стоило мне сказать, что я занимаюсь страховыми расчетами, и меня больше ни о чем не спрашивали.

— Надо отдать тебе должное, дружище, — добродушно сказал Херб. — Не представляю, как ты это делаешь. Весь день сидеть и считать? Я бы спятил.

Я заказал бургер с жареной картошкой. Гейб пробежал глазами меню.

— У вас есть вегетарианские бургеры?

— С индейкой есть, молодой человек, — сказал Херб.

Гейб нахмурился и склонил голову набок. Мне был знаком этот взгляд. За это высокомерно-презрительное выражение лица его постоянно били в школе, а бывало, и из класса выставляли.

— О, — сказал он. — Не знал, что индейка — это овощ.

Херб бросил на меня быстрый взгляд искоса, словно хотел спросить: «Кого это ты сюда привел?» Но он ко мне слишком хорошо относился, чтобы огрызаться на моих гостей.

— Я возьму просто жареную картошку и кетчуп. И кока-колу.

Когда Херб отошел, я сказал:

— Похоже, Джиллиан еще одного завербовала.

— Она говорит, что красное мясо повышает агрессивность, — сказал Гейб. — А знаешь, дядя Ник, это была хорошая идея — насчет Алексиной странички на Фейсбуке.

Я замер.

— Ты это о чем?

— Алекса Маркус? Ее отец боится, что с ней что-то случилось?

Я медленно улыбнулся.

— Ты подслушивал!

— А ты разве не знал, что у Дороти в компьютере стоит аудиопередатчик, и она слышит все, что происходит у тебя в кабинете?

— Да, Гейб. Так у нас заведено. Так что ты там думаешь насчет Алексиной странички на Фейсбуке?

— Я почти уверен, что знаю, где Алекса была вчера вечером. У нее на стене в Фейсбуке было написано.

— А ты-то как увидел?

— Мы же с ней френды на Фейсбуке. Ну то есть как — у нее там что-то больше тысячи френдов, но она меня зафрендила в ответ. — Это было сказано с гордостью. — Она пару раз заходила к бабушке. Она клевая. И ее ведь никто не заставлял со мной дружить, она сама.

Я кивнул. Красивые богатые девушки вроде Алексы Маркус редко бывают дружелюбными к таким странным ребятам, как Гейб Хеллер.

— Так где она была вчера?

— Ходила в «Кутузку». И Тейлор с ней. Какой-то шикарный бар в отеле, где раньше тюрьма была? Отель «Грейбар», по-моему?

— А Тейлор — это кто, парень или девушка?

— Девушка. Тейлор Армстронг. Дочь сенатора Ричарда Армстронга. Тейлор с Алексой вместе учились в школе.

Я глянул на часы и положил Гейбу руку на плечо.

— Что, если мы попросим дать нам нашу еду с собой?

— Хочешь поговорить с Тейлор?

Я кивнул.

— Она сегодня дома, — сказал Гейб. — Отсыпается, должно быть. Спорю, что ты и Алексу там же найдешь. Дядя Ник?

— Что?

— Не говори Алексе, что я тебе рассказал. Она решит, что я ее преследую.


Младшего сенатора от Массачусетса я застал убирающим дерьмо за своей собакой.

Пудель сенатора Армстронга был острижен по-европейски: тело бритое, помпоны на ногах и на хвосте, афро на голове. Сам сенатор был ухожен столь же тщательно: седые волосы уложены в идеальную прическу. Он наклонился, засунув руку в полиэтиленовый пакет, подобрал собачьи экскременты и ловко вывернул пакет наизнанку. Выпрямился и заметил, что я стою рядом.

— Сенатор, — сказал я.

— Да? — настороженный взгляд.

Мы стояли в овальном парке, окруженном кованой металлической оградой, в одном из самых фешенебельных районов Бостона.

— Ник Хеллер, — представился я. — У вас найдется время?

Я связался с ним через общего друга, рассказал, в чем дело, и спросил, нельзя ли к нему зайти.

— Идемте со мной, — сказал он. Я подошел вместе с ним к мусорному контейнеру, куда он и выбросил пакет. — Да, мне жаль, что с дочерью Маркуса вышли какие-то неприятности. Ничего нового? Я уверен, там просто семейная ссора. Такой уж возраст.

У Армстронга был бостонский аристократический выговор. Он был из старой бостонской семьи. Мы остановились у его дома.

— Итак, если я могу чем-то помочь, спрашивайте, — сказал он. Улыбнулся своей знаменитой улыбкой, благодаря которой и избрался в сенат четыре раза. Какой-то журналист однажды сравнил улыбку Армстронга с «теплым огнем очага». Вблизи, однако, она больше напоминала электрический камин.

— Отлично, — сказал я. — Я хотел бы поговорить с вашей дочерью.

— С моей дочерью? Вряд ли Тейлор за последние месяцы хоть раз видела эту девушку.

— Они встречались вчера вечером.

— Для меня это новость. К тому же, боюсь, Тейлор все равно нет дома.

— Возможно, вы не в курсе, — сказал я. — Она наверху.

Гейб по моему поручению следил за ее бесконечными постами в Фейсбуке и слал мне эсэмэски. Не знаю уж, как он это делал — он не был во френдах у Тейлор на Фейсбуке, — но, очевидно, нашел способ.

— Я точно знаю, что они с матерью…

— Сенатор, — сказал я. — Пожалуйста, позовите ее. Это важно. Или мне просто позвонить ей на сотовый?

Конечно, на самом деле у меня не было телефона Тейлор, но, как оказалось, он мне и не понадобился. Армстронг пригласил меня в дом, больше не стараясь скрыть раздражение. Фирменная улыбка для избирателей погасла. Электрокамин выключили.


Тейлор Армстронг вошла к кабинет отца, словно школьница, которую вызвали к директору, — стараясь скрыть тревогу под маской недовольства. Села в большое, покрытое килимом кресло.

Я уселся в кресло напротив, а сенатор Армстронг перебирал какие-то бумаги на своем простом письменном столе красного дерева. Делал вид, что не обращает на нас внимания.

Девушка оказалась красивая. Волосы у нее были черные, явно не натурального цвета, и глаза ярко накрашены. На ней была коричневая замшевая маечка на лямках, джинсы скинни и короткие коричневые кожаные сапожки.

Я представился и сказал:

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов насчет Алексы. Она пропала. Ее родители очень волнуются.

Она смотрела на меня с капризным выражением лица.

— Вы с ней не разговаривали?

Она покачала головой:

— Нет.

— Когда вы ее видели последний раз?

— Вчера вечером. Мы ходили в бар.

Хорошо, хоть об этом не соврала.

— Может быть, пойдем прогуляемся? — сказал я.

— Прогуляемся? — переспросила она таким тоном, словно я предложил ей откусить голову живой летучей мыши.

— А что? Подышим свежим воздухом.

Ее отец сказал:

— Вы можете поговорить здесь.

На несколько секунд ее лицо стало растерянным. Наконец, к моему удивлению, она ответила:

— Я не против выбраться из дома.


Мы пошли от Луисбург-сквер вниз по крутому холму, вдоль Уилоу-стрит.

— Мне показалось, ты не прочь закурить.

— Я не курю.

Но я сразу же почувствовал запах дыма, как только она спустилась вниз и вошла в кабинет.

— Не бойся, я не донесу твоему отцу.

Она пожала плечами и вытащила из маленькой черной сумочки пачку «Мальборо» и золотую зажигалку «Дюпон».

— Я ему даже про фальшивые права не скажу, — добавил я.

Она покосилась на меня, открывая колпачок зажигалки, щелкнула, зажгла сигарету и затянулась. Из ноздрей у нее поднялись две струйки дыма, как у кинозвезды прежних времен.

Мы перешли Уэст-Седар и двинулись дальше по узенькому переулку под названием Акорн-стрит.

— Вы с Алексой были вместе в «Кутузке», — сказал я. И стал ждать.

— Мы всего-то по паре коктейлей выпили, — произнесла она наконец.

— Она не показалась тебе расстроенной? Не обижалась на родителей?

— Не больше, чем всегда.

— А она ничего не говорила о том, что собирается куда-нибудь уехать?

— Нет.

— У нее есть парень?

— Нет. — Она произнесла это враждебным тоном, как будто давала понять, что я лезу не в свое дело.

— Она не говорила, что боится чего-нибудь? Или кого-нибудь? Ее однажды уже похитили на парковке…

— Знаю, — пренебрежительно ответила она. — Я же вроде как ее лучшая подруга.

— У нее не было опасений, что что-то подобное может случиться снова?

Она покачала головой.

— Говорила, правда, что ее отец ведет себя как-то странно. Как будто у него какие-то неприятности, что ли? Да не помню я.

— Вы ушли из бара вместе?

Она поколебалась:

— Да.

Это была настолько очевидная ложь, что я даже не решился вот так сразу ее разоблачить, боясь, что потеряю последнюю надежду на ее откровенность.

Наконец она выпалила:

— С Лекси что-то случилось?

Мы остановились на углу Маунт-Вернон-стрит.

— Возможно.

— Возможно? Что это значит?

— Это значит, что ты должна сказать мне всю правду.

Она швырнула сигарету на землю.

— Ну ладно, она познакомилась с парнем, ясно?

— Ты запомнила его имя?

Она не смотрела мне в глаза.

— Испанец какой-то, по-моему. Не помню.

— Ты была вместе с ней, когда они познакомились?

Я видел, как она что-то быстро прикидывает в уме. Если… тогда… Если она скажет, что ее не было рядом с Алексой, то почему? Где она была? Когда две девушки приходят в бар, они почти всегда держатся вместе.

— Да, — сказала она. — Но имя я как следует не расслышала. Да я тогда уже и не вникала ни во что. Мне домой хотелось.

— Они ушли вместе?

— Наверное. Точно не знаю.

— Как это ты не знаешь?

— Я же раньше ушла.

Я не стал указывать на противоречие.

— И сразу поехала домой?

Она кивнула.

— И не позвонила ей узнать, как прошел вечер? Я-то думал, вы с ней прямо ЛДН. — Я где-то слышал, что в чатах так сокращают «лучшие друзья навеки».

Она пожала плечами.

— Ты понимаешь, что если ты сейчас мне врешь, если что-то скрываешь, то подвергаешь опасности жизнь лучшей подруги?

Она покачала головой и пошла от меня вдоль улицы.

— Я ничего не слышала, — проговорила она, не оборачиваясь.

Шестое чувство мне подсказывало: она не врет, что Алекса ей не позвонила. Но, с другой стороны, в чем-то другом она очевидно соврала. Виноватость светилась на ее лице, как неоновая реклама.

Я позвонил Дороти:

— Как продвигаются дела с Алексиным телефоном?

— Без изменений. Нам понадобится помощь кого-нибудь из органов правопорядка, Ник. Без этого никак.

— У меня есть одна идея, — сказал я.


Когда твоя работа связана с тайнами, как моя, начинаешь понимать силу тайны. Знание ее дает тебе преимущество, даже контроль над другим человеком — хоть в конгрессе, хоть в обычной школе.

Еще в Вашингтоне, в компании «Стоддард и партнеры», я как-то работал с делом новоиспеченного конгрессмена из Флориды, которому пришлось выдержать суровую битву за перевыборы. В руки его соперника попала копия договора аренды квартиры в Сарасоте, которую он снимал для своей подружки. Это оказалось новостью для жены конгрессмена, матери его шестерых детей, и серьезной неприятностью для него самого, учитывая его предвыборную платформу — укрепление семейных ценностей. Я провел небольшую чистку, и все следы этой бумаги исчезли. Конгрессмен выиграл выборы с небольшим перевесом.

Теперь он был влиятельным лицом в Юридическом комитете палаты представителей, который контролирует ФБР. Он не мог считаться моим должником, так как сполна заплатил за «исследовательскую работу» конторе Стоддарда, но я знал о нем кое-что, а это еще хуже. Я дозвонился до него по личному номеру и попросил сделать для меня звонок в бостонское отделение ФБР.

Сказал, что мне нужно поговорить с кем-нибудь из руководства. Немедленно.


Бостонское отделение ФБР расположено на Сентер-Плаза, 1. Это часть административного комплекса, который большинство бостонцев считает уродством — бетонным шрамом, уродующим лицо нашего прекрасного города.

Выйдя из лифта на шестом этаже, я увидел на стене огромную золотую эмблему ФБР и плакат: «Десять самых опасных преступников в розыске». За окошком из пуленепробиваемого стекла сидели рецепционистки. Я сунул свои водительские права в щель, как банковскую карту, и меня заставили отдать «блэкберри». Одна из женщин за стеклом переговорила с кем-то по телефону и сказала, что кто-нибудь выйдет ко мне через несколько минут.

Если тебя заставляют ждать минут десять-пятнадцать — значит, скорее всего, совещание затянулось. Если же прошло больше сорока пяти минут, это уже намек.

Я ждал почти час, пока не вышел тот самый парень из ФБР.

С виду он был не похож на то, чего я ожидал. Массивный мужчина, совершенно лысый — лысина блестит, явно не сама по себе. На руке поддельный «Ролекс», рукава серого костюма коротковаты, воротник белой рубашки тесноват, строгий полосатый галстук.

— Мистер Хеллер? — произнес он низким голосом. — Гордон Снайдер. — Он протянул мне руку, огромную и жесткую, как старая бейсбольная перчатка. — Помощник ответственного спецагента, — добавил он.

Это означало, что передо мной один из высших чинов бостонского отделения ФБР, подчиняющийся непосредственно ответственному спецагенту. Я мысленно отдал должное любвеобильному конгрессмену из Сарасоты.

Снайдер провел меня в свой кабинет, окна которого выходили на Кембридж-стрит. Письменный стол, два компьютерных монитора, телевизор с плоским экраном, включенный без звука на CNN. Снайдер уселся за свой образцово чистый стол.

— Насколько я понимаю, вы теперь работаете в частном секторе, мистер Хеллер.

— Совершенно верно. — Должно быть, таким не слишком тонким способом он давал мне понять, что прочитал мое досье и знает, чем я занимался раньше.

— Итак, чем я могу быть вам полезен?

— Я помогаю другу разыскать его дочь, — сказал я.

Он сдвинул брови:

— Как зовут девушку?

— Алекса Маркус. Ее отец — Маршалл Маркус. Владелец хеджевого фонда в Бостоне.

— Сколько ей лет?

— Семнадцать.

Он кивнул.

— Ее похитили?

— Вероятно.

— Ну, а выкуп потребовали?

— Пока нет. Но, учитывая обстоятельства и ее историю…

— Так вы говорите, отец волнуется, что его дочь, возможно, похитили?

Выражение лица у Снайдера было какое-то странное. Такое преувеличенное недоумение, что это выглядело почти комично.

— Видите ли, мистер Хеллер, чего я никак не могу понять — почему из бостонской полиции к нам никто не обращался.

— Должны были.

— Я бы знал, верно? Обычно это первое, что они делают в таких случаях. Похищения — это сфера ФБР. Не могу не удивляться, почему этого не случилось.

— Но если вы распорядитесь, чтобы отследили ее телефон…

Но Снайдер еще не договорил:

— Я думаю — возможно, они не обратились к нам потому, что их никто не поставил в известность об исчезновении девушки. — Он сцепил руки в замок. — Как видите, Маршалл Маркус не позвонил в полицию. Интересно, правда? По идее он бы уже должен на уши поставить и полицию, и ФБР, чтобы искали его дочь.

— Он звонил в полицию, — сказал я. — Пару часов назад.

Он покачал головой и твердо сказал:

— Это не так.

— У вас неточная информация.

— О Маркусе у нас абсолютно точная информация, — сказал он. — Мы точно знаем, что ни он, ни его жена в полицию не звонили. Ни по одному из четырех его домашних телефонов. Ни с одного из его двух мобильных. Ни с мобильного его жены. Ни с одного телефона в «Маркус капитал». — Он пристально посмотрел на меня. — Вот так. Мы уже некоторое время держим Маркуса под наблюдением по решению суда. И я уверен, что ему об этом известно. Это он вас сюда прислал, мистер Хеллер? Пожалуйста, не трудитесь отрицать тот факт, что вы встречались с Маркусом в его доме в Манчестере сегодня утром. Вы для этого пришли? В качестве его агента? Попытаться выяснить, какими сведениями мы располагаем?

— Я пришел потому, что жизнь девушки, возможно, находится под угрозой.

— Той самой девушки, которую пришлось отправить в исправительную спецшколу из-за ее проблемного поведения?

Я едва сдержался, чтобы не вспылить.

— Да. После того как ее похитили. Такие вещи очень даже способны подействовать на психику. Разве вы этого не понимаете? Мы с вами на одной стороне.

— Вы работаете на Маркуса, верно?

— Да, но…

— В таком случае мы по разные стороны. Ясно вам?

4

Алекса чувствовала, что сердце колотится все быстрее и быстрее. Она слышала его удары. В этой ужасающей тишине они звучали как литавры.

— Ты меня слышишь, Алекса? — произнес едва слышный голос.

Пищевод обожгло кислотой. Она закашлялась, почувствовала, что ее вот-вот вырвет. Немного рвоты вылилось на промокшую рубашку, остальное застряло в горле.

Нужно было сесть, чтобы выплюнуть все изо рта, но она и голову-то не могла приподнять выше, чем на несколько дюймов. Не могла двинуться.

— Поосторожнее там, будь добра, — сказал голос. — Мы не сможем открыть твой гроб в случае чего.

— Гроб… — выдохнула она.

— Умирать тебе незачем. Мы не хотим твоей смерти. Мы просто хотим убедить твоего отца пойти нам навстречу.

— Сколько денег вы хотите? — прошептала она.

— С чего ты взяла, что мы хотим денег, Алекса? А если бы и хотели, у твоего отца все равно ничего нет.

— Мой отец… У него до хрена денег, понятно? Он вам все отдаст, только, пожалуйста, пожалуйста, выпустите меня скорее.

— Алекса, вот теперь слушай меня очень, очень внимательно, поскольку от этого зависит твоя жизнь.

— Я слушаю, — прошептала она.

— Хорошо. Теперь вот что, Алекса. Поговорим о том, как ты будешь дышать. Ну что? Слушаешь?

Ее всю затрясло, и она простонала:

— Пожалуйста…

— У тебя в гробу есть воздух, но его немного. Если бы мы просто положили тебя туда и закопали, ты бы и полчаса не протянула. Но мы понимаем, что этого времени слишком мало.

— Закопали?.. — прошептала она.

— Да. Ты в стальном гробу, закопанном на десять футов в землю. Погребена заживо. Но ты, конечно, и сама уже это поняла.

Что-то взорвалось у нее в мозгу: яркие искры света. Она кричала, пока голосовые связки не перенапряглись так, что из горла выходили только тяжелые всхлипы, но в темноте и они казались оглушительно громкими.


Флуоресцентная оранжевая квитанция на штраф за неправильную парковку уже торчала за стеклоочистителем моего «дефендера». Черт бы побрал этого Снайдера. Если бы он не заставил меня столько ждать, счетчик не показал бы лишнее время.

Я достал «блэкберри», хотел позвонить Маркусу, и тут услышал за спиной женский голос:

— Нико?

Так меня уже почти никто не называл, только несколько человек, которых я знал в Вашингтоне давным-давно.

Я почувствовал, что это она, может быть, даже по запаху узнал, еще раньше, чем она тронула меня за плечо. Не оборачиваясь, я сказал:

— Диана?

— А у тебя все тот же «дефендер», вижу, — сказала она. — Ты почти не меняешься, правда?

— Привет, — сказал я и обнял ее. На секунду заколебался, целовать ли ее в губы — давно прошли те времена, — но она сама решила этот вопрос: подставила щеку. — Отлично выглядишь.

Я не лгал. Диана Мэдиган была в узких джинсах, потертых коричневых ковбойских сапогах и изумрудной блузке, подчеркивавшей цвет ее необыкновенных светло-зеленых глаз.

Таких женщин я никогда больше не встречал. Сильная, чуткая, элегантная. И красивая. Упругое гибкое тело и буйная копна кудрявых волос. Медового цвета с рыжеватыми искорками. Нос крупный, но изящный. Единственное, что в ней напоминало о прошедших годах, — тонкие морщинки вокруг глаз.

Мы не виделись лет пять или шесть, с тех пор как ее перевели из вашингтонского отделения ФБР в Сиэтл и она заявила, что ей не нужны отношения на расстоянии. Наши отношения и не были серьезными — не то чтобы просто «постельная дружба», но без давления друг на друга, без ожиданий чего-то большего. Так хотела она, а меня, учитывая то, сколько я работал и сколько времени проводил в разъездах, это вполне устраивало.

И все же, когда Диана позвонила и сказала, что переезжает в Сиэтл, я сначала растерялся, а потом тут же обиделся. Я никогда раньше не встречал таких женщин и был уверен, что больше не встречу, и удивился, что она не чувствует того же ко мне. Я был разочарован в себе — за то, что так плохо в ней разобрался. До тех пор я всегда считал, что разбираться в людях — один из моих природных талантов. Разрыв с Дианой остался в памяти как что-то вроде нераскрытого дела.

Но именно такие дела меня всегда неудержимо привлекали.

— Я выгляжу ужасно, и ты это знаешь, — сказала она. — Я всю ночь рассылала эсэмэски охотникам за малолетками — от имени четырнадцатилетней девочки.

— Значит, работу не сменила?

Диана работала в ФБР, в отделе быстрого реагирования по похищениям несовершеннолетних. Работа была морально изматывающая. Я никогда не понимал, как она это выдерживает. Казалось бы, давно должна перегореть.

На руке у нее не было обручального кольца, и я мог только предполагать, что детей у нее тоже нет. И неизвестно, будут ли теперь, когда она видела, что с ними иногда случается.

— Давай я тебя подвезу, — сказал я.

— А ты откуда знаешь, что я не на машине?

— Потому что ты бы припарковалась в подземном гараже, как все фэбээровцы. А в левой руке у тебя были бы ключи. Не забывай, я тебя знаю все-таки.

Она отвела взгляд. Смутилась? Как бы то ни было, по лицу ничего не поймешь. Как обычно, в плане эмоций — настоящий криптонит.

— У меня квартира в Саут-Энде. Хотела взять такси.

Я распахнул перед ней пассажирскую дверцу.


Сидя в машине, я уловил тончайший аромат ее духов: роза, фиалка и кедр. Нейробиологи утверждают, что ничто не способно вернуть нас в прошлое так быстро и властно, как запахи. Дианины духи вызвали целый рой воспоминаний. По большей части счастливых.

— Давно ты в Бостоне? — спросил я.

— Чуть больше года. Я слышала, что ты вроде бы тоже тут. Тебя Стоддард сюда отправил — открывать филиал или что-нибудь в этом роде?

— Нет. Я тут сам по себе.

— И как, нравится?

— Было бы отлично, если бы начальник не был таким самодуром.

Она грустно рассмеялась.

— Ник Хеллер, фанатично преданный фирме сотрудник.

— Как ты сказала — Пемброк-стрит, да?

— Да. На Коламбус-авеню поверни. Спасибо, что подвез.

— Рад помочь.

— Слушай, мне жаль, что со Снайдером так получилось.

— Откуда ты знаешь, что я с ним встречался?

— Я видела, с каким видом ты оттуда вышел. Непохоже было, что все хорошо прошло.

— А он тебе сказал, о чем шла речь?

— Конечно.

Интересно, может, она специально за мной шла? Может быть, это не случайная встреча. Может быть, она услышала, что я тут, и захотела поздороваться. Может быть, это все, чего она хотела. Я мысленно добавил еще страничку в папку с незавершенным делом: «Мэдиган, Диана».

— Так что у него за пунктик на Маршалле Маркусе?

— Маркус — его личный Моби Дик. Для таких, как он, чем недостижимее цель, тем больше она их притягивает.

Мне-то можешь не рассказывать, подумал я.

— Ну, мне показалось, он гораздо больше заинтересован в том, чтобы прижать Маркуса, чем в том, чтобы найти его дочь.

— Может быть, потому, что он занимается финансовыми преступлениями.

— Ага.

— Я не понимаю, зачем ты встречался с главой отдела финансовых преступлений, если ищешь пропавшую девушку.

— Мне назвали его имя.

— Маршалл Маркус — твой друг? — спросила она.

— Друг семьи. Моя мать у него работала. И девочка мне нравится. Но вы, очевидно, под него копаете. А ты что можешь о нем сказать?

— Немногое. Это секретное расследование.

Я остановился возле ее узкого дома в старинном стиле, с изогнутым фасадом. На двойной парковке «дефендер» поместился без труда.

— Ну, спасибо еще раз, — сказала она.

— Погоди. Я должен попросить тебя об одном одолжении. Как ты думаешь, ты можешь добиться разрешения отследить местоположение Алексиного телефона?

— Это не так легко будет сделать в обход Снайдера. А почему ты думаешь, что с ней что-то случилось?

Я хотел ответить, но она огляделась вокруг и сказала:

— Слушай, если хочешь, зайди на минутку, там все и объяснишь.

Я пожал плечами, стараясь казаться невозмутимым.

— Черт, не пропадать же такому хорошему месту на парковке.


Ее квартира на втором этаже была невелика, но казалась роскошной и богато обставленной. Стены были выкрашены в разные оттенки шоколадного и темно-коричневого. Вся мебель, все детали интерьера были тщательно подобраны.

Она указала мне на большой угловой диван и сварила кофе. Кофе оказался темный, крепкий, идеальный. Сама она, правда, пить не стала — сказала, что ей надо поспать.

Когда женщина приглашает к себе, обычно понятно, чего ожидать. Но не в этом случае. У нас обоих уже другая жизнь. Теперь это уже не «постельная дружба», а просто дружба.

Мои чувства к ней не изменились оттого, что мы стали «просто друзьями». Но мы ведь пришли сюда, чтобы поговорить об Алексе Маркус. Я рассказал ей все, что знал о том, что случилось с Алексой, и о Тейлор Армстронг.

— Не хочется этого говорить, но Снайдер в чем-то прав, — сказала Диана. — Еще ведь и двенадцати часов не прошло, так? Познакомилась с парнем, а теперь отсыпается в какой-нибудь гостинице. Может же такое быть?

— Может, конечно. Но вряд ли. Необычно для девушки ее возраста вот так пропадать. Хоть бы подружкам позвонила.

— За этой девушкой дома слишком следят, и обстановка в семье сложная, вот она и проверяет границы, — сказала Диана. Она уже сидела в пухлом мягком кресле, скинув свои ковбойские сапоги. Из косметики на лице был только блеск для губ. Кожа светилась.

— Не верю, что ты и правда так думаешь, — сказал я. — С твоей-то работой.

Губы у нее чуть-чуть сжались — нужно было очень хорошо ее знать, чтобы это заметить.

— Ты прав, — сказала она. — Извини. Я пыталась изобразить адвоката дьявола. Учитывая то, что этой девушке пришлось пережить — попытку похищения несколько лет назад, — она вряд ли пошла бы домой к незнакомому парню, сколько бы ни выпила.

— Это была не попытка, — сказал я. — Ее похитили. А потом отпустили.

— Вот так просто… схватили, повозили по городу несколько часов, а потом отпустили? Такой риск без всякой цели?

— Очевидно, так.

— И ты в это веришь?

— У меня нет причин не верить. Я много говорил об этом с Алексой.

Она откинулась на спинку кресла.

— А если бы ее отец втайне заплатил выкуп и не стал никому говорить, она бы знала?

Умная она. Я уже и забыл, какая умная.

— Если у него была причина хранить это в тайне, может, и не узнала бы. Но у меня не сложилось такого впечатления.

— Может быть, он тебе чего-то недоговаривает.

— А может, это ты чего-то недоговариваешь.

Она повернулась ко мне.

— Ты знаешь, что я никогда не разглашаю конфиденциальные детали текущих расследований, и теперь не стану.

— Знаю.

— В общем, есть предположение, что Маршалл Маркус отмывает деньги для кое-каких очень нехороших людей.

— Отмывает деньги? Смешно. Он же миллиардер. Работает с вкладами сомнительных клиентов еще, пожалуй.

— Что слышала, то и говорю. И должна тебя предупредить: Гордон Снайдер не из тех, кого ты хотел бы иметь своим врагом. Если он решит, что ты работаешь против него, препятствуешь его расследованию, он тебя в порошок сотрет.

— Считай, что предупредила.

— Хорошо. А теперь — есть у тебя Алексина фотография?

— Конечно, — сказал я, вынимая из нагрудного кармана одну из фотографий, которые дал мне Маркус.

Диана подошла, села рядом на диван, и я почувствовал, что сердце у меня забилось немного быстрее. Я протянул ей фотографию Алексы в хоккейной форме. Волосы у нее были стянуты лентой, щеки розовые, голубые глаза блестели.

— Хорошенькая, — сказала Диана. — И боевая, судя по виду.

— Такая и есть. В последние годы ей нелегко пришлось.

— Трудный возраст. Я его терпеть не могла.

Диана никогда раньше не говорила о своем детстве, упоминала только, что выросла в Скоттсдейле, в Аризоне, что ее отец служил в Службе федеральных маршалов и погиб при исполнении.

Я заметил, что она чуть придвинулась ко мне.

— Знакомая рубашка, — сказала она. — Кажется, это я ее тебе подарила?

— Ты. Я ее так с тех пор и не снимал.

— Старый добрый Нико. Хоть что-то постоянное в наш изменчивый век. — Она улыбнулась своей загадочной улыбкой. — Ну ладно, отправлю запрос в телефонную компанию. Как-нибудь сумею пробить.

— Спасибо.

— Это не ради тебя, знаешь ли. И не ради нас. Это ради девушки. Насколько я понимаю, Алекса Маркус несовершеннолетняя, она, возможно, попала в беду, и это все, что мне нужно знать.

— Это значит, что делом официально займется ФБР?

— Необязательно. Пока, во всяком случае. Но если я смогу чем-то помочь, ты знаешь, где меня искать.

— Спасибо. — Наступило долгое, неловкое молчание. Мы оба не любили расчесывать душевные раны. Но раз уж мы сидим вдвоем в ее квартире — если говорить о главном, то сейчас.

— Так почему же… — начал я и замолчал. «Почему ты мне не сказала, что тебя перевели в Бостон?» — хотел я спросить. Но я не хотел, чтобы это прозвучало как упрек. И сказал вместо этого: — Ты тоже. Если я тебе когда-нибудь понадоблюсь, я готов. Тут же появлюсь на пороге.

Она улыбнулась и повернулась ко мне, и не успел я взглянуть в ее зеленые глаза и ощутить ее дыхание на лице, как мои губы уже соприкоснулись с ее губами.

Зазвонил телефон.

Диана отстранилась.

— Погоди, Нико, — сказала она, доставая свой «блэкберри» из чехла на поясе. Поднесла к уху. — Хорошо, — сказала она. — Сейчас буду.

— Что такое?

— Мой хищник, — ответила она. — Снова прислал эсэмэску. Похоже, что-то заподозрил. Хочет перенести нашу встречу на другое время. Меня ждут на работе. Я… мне очень жаль.

— Мне тоже, — сказал я.

Она была уже на ногах, искала карточку-ключ и ключи от квартиры.

— Что такое на нас сейчас нашло? — сказала она, не глядя на меня.

— Что нашло, не знаю, но… давай, я тебя подвезу.

Она вдруг стала очень деловитой. Покачала головой и твердо сказала:

— Моя машина рядом.

У меня было такое чувство, будто я прыгнул из сауны в метровый сугроб.


Я подъехал к подножию Бикон-Хилл и остановился у отеля «Грей-бар» — места, где терялся след Алексы.

Негативная энергия у стойки регистрации ощущалась с такой силой, что мне тут же захотелось навести на надменного портье девятимиллиметровый полуавтоматический пистолет — просто чтобы привлечь его внимание. Он, казалось, так увлекся разговором с женщиной-администратором, что ничего не замечал.

Я откашлялся.

— Не мог бы кто-нибудь из вас позвонить Наджи? Скажите, что к нему Ник Хеллер.

Наджи руководил службой безопасности в этом отеле.

Портье хмуро поднял трубку и что-то тихо проговорил в нее.

— Сейчас подойдет, — сказал он. На голове у него был тщательно сооруженный художественный беспорядок, волосы обильно смазаны гелем. Я встал у стойки и принялся ждать. Он вернулся к своему разговору, но краем глаза заметил меня, обернулся и раздраженно сказал:

— Э-э-э… Возможно, придется подождать.

Я стал прохаживаться по вестибюлю и увидел указатель к «Кутузке». Поднялся на лифте на четвертый этаж, огляделся. На кирпичных стенах висели плоские телеэкраны. Кожаные диваны и банкетки. Пол с подсветкой. Множество камер видеонаблюдения.

Когда я вернулся к стойке регистрации, меня ждал красивый темноволосый парень. Типично арабские черты лица. Он улыбнулся мне:

— Мистер Хеллер?

— Спасибо, что согласились встретиться, Наджи, — сказал я.

— Мистер Маркус — очень хороший друг нашего отеля, — сказал он. — Я к вашим услугам.

Маршалл Маркус был не просто «другом», а одним из первоначальных инвесторов — и притом самым крупным. Он позвонил заранее и предупредил о моем приходе, как я просил.

Наджи достал продолговатый брелок с логотипом БМВ — для бесключевого доступа к четырехлетнему М3, который Маркус предоставил в пользование Алексе. На цепочке болталась парковочная карточка.

— Выходит, она так и не забрала машину?

— Как видите, нет. Я позаботился, чтобы ее никто не трогал — на случай, если вы захотите снять отпечатки.

У этого человека явно имелся кое-какой опыт.

— Возможно, полиция и захочет, — сказал я. — А вы не знаете, в котором часу она подъехала к парковке?

— Конечно, знаю, сэр, — сказал Наджи и показал мне карточку, где стоял штамп: 21.37 — время, когда Алекса передала свой БМВ парковщику.

— Я хотел бы посмотреть запись с камеры наблюдения, — сказал я.

— В гараже? Или на стоянке?

— Везде.

Центр управления охраны «Грейбара» оказался маленькой комнаткой в административной части здания. Он был оснащен примерно двадцатью висевшими на стенах мониторами, которые показывали, что происходит на входе, в вестибюле, на кухне, в коридоре возле туалетов. Плотный коротышка с козлиной бородкой сидел за столом и вел наблюдение.

— Лео, — сказал Наджи, — можешь найти вчерашние записи с третьей и четвертой камер?

Мы с Наджи встали у Лео за спиной, и он открыл несколько окон на экране компьютера.

— Начиная с девяти тридцати, — сказал я.

Лео запустил быструю перемотку. В девять тридцать пять у отеля остановился черный БМВ, и из него вышла Алекса. Парковщик протянул ей карточку, и Алекса встала в длинную очередь перед входом, а парковщик отогнал ее автомобиль.

— Можно приблизить? — спросил я.

Лео двинул мышкой, щелкнул по паре кнопок. Я увидел, как Алекса обнимает другую девушку, уже стоявшую в очереди. Тейлор Армстронг.

— А можно проследить за ними в отеле? — спросил я.

— Конечно. Лео, открой девятую и двенадцатую, — сказал Наджи.

С другого ракурса, от входа в вестибюль, я увидел, как девушки подходят к лифту. Потом двери лифта закрылись, две девушки вошли внутрь. Вдруг Алекса выскочила из лифта. Тейлор осталась.

Алекса страдала клаустрофобией. Не выносила замкнутых пространств, особенно лифтов.

— Так, — сказал я. — Я хочу посмотреть, куда пошла вот эта — та, что не села в лифт.

С другой камеры я увидел, как Алекса поднимается по лестнице. Еще одна показала, как она входит в бар на четвертом этаже, где ее ждет Тейлор. Мы продолжали смотреть. Вот они нашли места.

Довольно долго ничего не происходило. Толпа в баре все росла. Официантка в откровенном наряде приняла у них заказ. Подошел какой-то парень. Рубашка не заправлена в брюки. Светловолосый, румяный. Не похож на латиноамериканца. Алекса улыбнулась, а Тейлор на него даже не взглянула.

Через несколько секунд он отошел. Мне даже жалко мальчишку стало.

Девушки продолжали разговор. Смеялись — как я догадывался, над парнем в незаправленной рубашке.

— Можно перемотать, — сказал я.

Подошел другой парень. На этот раз темноволосый. Средиземноморского типа — не то итальянец, не то испанец. Девушки заулыбались. Такую Тейлор я еще не видел — она больше не хмурилась и не дулась. Веселая, оживленная.

— А с другого ракурса есть запись? — спросил я.

Лео открыл еще одно окно, и я увидел лицо парня в профиль. Лео приблизил изображение. Красивый парень лет тридцати с небольшим.

Он придвинул к ним стул и сел — очевидно, его пригласили. Сделал знак официантке.

— Этот человек — он часто здесь бывает, — сказал Наджи.

Я повернулся к нему.

— Да? А как его зовут?

Он покачал головой:

— Не знаю.

Я снова повернулся к монитору. Парень и две девушки беседовали и смеялись. Подошла официантка, приняла заказ на напитки.

Мужчина сидел рядом с Тейлор, но куда больше интересовался Алексой. То и дело наклонялся к ней.

Интересно, подумал я. Тейлор выглядит по меньшей мере не хуже Алексы. Но у Алексы отец миллиардер. Хотя откуда бы ему это знать — разве что он заранее наметил жертву?

Принесли напитки в больших бокалах для мартини. Через какое-то время обе девушки поднялись. Мужчина остался за столиком один.

— Можно проследить за девушками? — сказал я.

Лео переключился на уже открытое окно, сделал его побольше. Девушки шли вместе, держась друг за друга, обе выглядели уже слегка пьяными. Я увидел, как они вошли в женский туалет.

Тут что-то в другом открытом окне привлекло мое внимание. Запись с той камеры, что наблюдала за одиноко сидевшим парнем. Он что-то делал. Вот он протянул руку и пододвинул к себе Алексин недопитый бокал мартини.

— Это еще что такое? — сказал я. — Увеличьте это окно, пожалуйста.

Лео увеличил, и мы увидели, что делает парень. Он сунул правую руку в карман пиджака, огляделся и незаметно бросил что-то в Алексин бокал. Вытащил соломинку из своего коктейля, помешал. И отодвинул коктейль Алексы на место.

— О господи, — сказал я.

В другом окне на мониторе было видно, как девушки вышли из туалета и вернулись на свои места. Алекса взяла бокал.

Через несколько минут Тейлор поднялась и что-то сказала. Алекса вроде бы огорчилась, а парень нисколько. Тейлор ушла. Алекса осталась.

Она выпила еще, они с парнем смеялись и разговаривали.

У Алексы стали проявляться признаки серьезного опьянения. Она сползла по спинке стула, игриво улыбаясь. Но вид у нее был такой, будто ей плохо.

Мужчина вытащил пачку купюр, бросил несколько бумажек на стол и помог Алексе подняться. Было похоже, что она еле держится на ногах.

— Наличные, — сказал я, скорее, подумал вслух.

Но Наджи понял.

— Он всегда платит наличными.

— Потому-то вы и не знаете, как его зовут?

Он кивнул.

— Точно сказать не могу, но думаю, он торгует наркотиками. — И поспешно прибавил: — Но здесь — никогда.

Плохо дело.

Теперь парень вел Алексу к лифту. Вот он нажал на кнопку. Через минуту лифт открылся, и они вошли. Она боится лифтов, но вряд ли она тогда понимала, где находится.

Камера в вестибюле зафиксировала, как парень вел Алексу к выходу. Она спотыкалась. Люди, входившие в отель, смотрели и улыбались. Должно быть, думали, что подружка этого парня слегка перебрала.

Мужчина протянул парковщику квитанцию. Подъехал старый черный «порше» — классический, но не в лучшем состоянии. Наркоторговец помог Алексе забраться в салон, где она безжизненно вытянулась на заднем сиденье.

У меня похолодело в животе. Машина отъехала от отеля по круговой дорожке.

— Мне нужен другой ракурс, — сказал я.

— Конечно, сэр, — сказал Наджи. — Его лицо?

— Нет, — сказал я. — Его автомобильный номер.

Номер был, наверное, записан на парковочной карточке, но я хотел убедиться со стопроцентной точностью. Камера над парковкой показала номерной знак совершенно отчетливо.

На карточке стояло имя Коста. Он подъехал в 21.08, раньше девушек.

Наджи вырезал несколько кадров Алексы и Тейлора с этим парнем, включая крупные планы его лица с разных ракурсов, и записал на дискету. Я попросил сделать мне пару копий. Затем воспользовался его компьютером и отправил несколько кадров с Костой Дороти по электронной почте.

«Дефендер» стоял на одном из краткосрочных парковочных мест у входа. Я сел в него и позвонил Дороти. Коротко пересказал то, что видел, продиктовал ей номер машины и попросил выяснить имя владельца, адрес и все, что только возможно. Назвал ей имя Коста, предупредил, что оно наверняка фальшивое, и попросил заглянуть в почту. Оказалось, она ее уже проверила. Я сказал, что директор службы безопасности отеля подозревает этого парня в торговле наркотиками.

Я отъехал от отеля по круговой дорожке. Примерно в трех кварталах меня вдруг осенила еще одна мысль, и я вернулся. Разыскал Наджи в холле.

— Извините, — сказал я. — Еще одно. «Порше». На карточке стоит время прибытия: 21.08. Я хотел бы посмотреть запись всех камер наблюдений на стоянке за это время.

Лео в одну минуту нашел нужную мне запись: «порше» останавливается у бордюра, из него выходит Коста.

И тут я увидел нечто неожиданное. С пассажирского сиденья вышел еще кто-то. Женщина. Тейлор Армстронг.

5

— Алекса, — произнес голос, — не кричи, пожалуйста. Никто не услышит. Когда ты паникуешь или кричишь, ты начинаешь учащенно дышать — только воздух быстрее расходуешь.

— Нет, нет, нет, нет, нет… — повторяла она тоненьким голоском — совсем детским.

— Отравление углекислым газом — это неприятно, Алекса. Ощущение такое, будто тонешь. Ты умрешь медленно и мучительно.

Она отчаянно хватала ртом воздух. Она погребена на глубине десять футов под землей, под тоннами грунта, в этом крошечном тесном ящике, где почти нельзя пошевельнуться и воздух вот-вот кончится.

— Ты меня слушаешь, Алекса?

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, не надо. Пожалуйста.

— Алекса, — сказал голос. — Я тебя вижу. Видеокамера установлена прямо у тебя над головой. От нее идет инфракрасный свет, ты его не видишь. Я слышу тебя через микрофон. Все передается через Интернет. И когда ты будешь говорить со своим отцом, он тоже будет все видеть и слышать.

— Пожалуйста, дайте мне с ним поговорить!

— Да, конечно. Скоро. Но сначала давай убедимся, что ты знаешь, что говорить. Если скажешь все правильно и твой отец отдаст нам то, что мы хотим, через несколько часов ты будешь свободна, Алекса.

— Он вам все отдаст. Пожалуйста, выпустите меня сейчас. Можете закрыть меня где-нибудь в комнате или в чулане, если хотите. Не нужно этого. Пожалуйста, ну пожалуйста…

— Если будешь делать все в точности, как мы просим, тебя сразу выпустят.

— Ты чудовище! Знаешь, что будет, когда тебя поймают? Хоть немного представляешь, психопат?

Молчание.

— Слышишь меня, мразь?

Снова молчание.

Только тут Алекса поняла, до какой степени она зависит от этого человека с татуировкой совы на затылке. Сова остался единственной ниточкой, которая связывала ее с миром. Нельзя больше оскорблять Сову.

— Прости, — сказала она. — Пожалуйста, ответь мне.

Ни слова. Теперь она поняла, что значит «гробовая тишина». Она содрогнулась и тихо заплакала:

— Прости. Вернись.

— Алекса, — произнес наконец голос, и она ощутила сладкое облегчение. — Ты будешь нам помогать?

— Да, буду, буду. Пожалуйста, скажи, чего ты хочешь.

— Алекса, я хочу, чтобы ты сунула руку под матрас.

Она послушно запустила обе руки под тощий матрас и обнаружила, что он лежит на металлических прутьях, и они перекрещиваются, образуя ячейки в несколько дюймов. Ее руки нашарили отверстие между прутьями и нырнули под них. Левая коснулась какого-то предмета — нескольких предметов, нащупала крышку и тонкое горлышко — похоже на пластиковую бутылку. Бутылок было много. Она схватила одну и вытащила сквозь прутья. Бутылка с водой.

— Да, отлично, — сказал голос. — Как видишь, я оставил тебе воду. Тебе, наверное, пить хочется.

Она покрутила крышку одной рукой, и та открылась с приятным хлопком. Алекса поднесла ее к пересохшим губам и стала жадно пить.

— Воды тебе хватит на несколько дней, — сказал голос. — Может быть, на неделю. И протеиновые батончики есть. Тоже на несколько дней хватит. А потом ты умрешь от голода. Но еще раньше задохнешься.

Она все пила.

— А теперь ты должна меня слушать, Алекса.

Она убрала бутылку ото рта и выдохнула:

— Да.

— Если скажешь в точности то, что я тебе продиктую, а твой отец сделает в точности то, что я прошу, эта пытка для тебя закончится.

— Он отдаст тебе все, что хочешь, — сказала она. — Он меня любит.

— Вот теперь у тебя и будет случай узнать, правда ли это, — ответил голос. — Потому что, если твой отец тебя не любит, ты умрешь страшной смертью там, под землей. А я буду смотреть, как ты умираешь, Алекса. И наслаждаться.


После короткой остановки у большого старого табачного магазина на Парк-сквер я заехал домой. Позвонил другу и попросил о небольшой услуге. Вскоре мой «блэкберри» зазвонил.

Дороти без предисловий доложила:

— «Порше» зарегистрирован на имя Ричарда Кампизи. Он неделю назад заявил об угоне.

— Я так понимаю, ты уже видела его фотографию.

— Само собой. И это не Коста. Ничего общего.

— Выходит, наш приятель угнал машину. Значит, по ней его вряд ли можно будет выследить. Хорошего мало, Дороти. С исчезновения Алексы прошло уже больше двенадцати часов. Никто ее не видел и не слышал. Похоже на то, что случилось с ней несколько лет назад, только на этот раз по-настоящему.

— Думаешь, похищение ради выкупа? Надеюсь, так и окажется.

— Надеешься, что это похищение?

— Надеюсь, что ради выкупа. Это будет означать, что она жива и что отцу нужно только заплатить деньги, и все. Другой вариант…

— Да, — сказал я. — Я знаю, какой тут другой вариант.

Я позвонил Диане и попросил поторопиться с запросом на отслеживание телефона Алексы Маркус.


На этот раз дверь в дом сенатора Армстронга открыла домработница.

— Сенатора нет дома, — сказала она.

— Я вообще-то к Тейлор, — сказал я. — Пожалуйста, скажите ей, что пришел Ник Хеллер.

Она попросила меня подождать и закрыла дверь.

Дверь снова открылась через пять минут. Это была Тейлор, одетая для выхода, с маленькой черной сумочкой через плечо.

— Пора прогуляться, — сказал я.

На полпути к Маунт-Вернон-стрит я спросил:

— Тот парень, с которым Алекса ушла вчера из «Кутузки», — как его зовут?

— Я же сказала, не помню. Вы из-за этого снова пришли?

— Я просто хотел убедиться, что правильно понял. Твой отец знает, что ты катаешься в машине с парнем, которого даже по имени не знаешь?

На долю секунды в глазах у нее мелькнула паника, но она тут же приняла невозмутимый вид.

— Я с ним не каталась. Я уехала домой на такси.

— Я о том, как ты приехала в бар.

— На такси.

— Нет, — негромко сказал я, — ты приехала с ним на его «порше». — И, пока она не завралась совсем, добавил: — Есть видео с камеры видеонаблюдения в отеле. Может, пора перестать врать?

— Послушайте, я не… — начала она возмущенным тоном, но тут же словно сникла у меня на глазах. — Ну ладно, я познакомилась с этим парнем в «Старбаксе». Вчера днем. И он ко мне — ну, клеился, в общем.

Она ждала моей реакции, но мое лицо было непроницаемо.

— Мы просто разговорились, и он мне показался классным парнем. Спросил, не хочу ли я сходить с ним в «Кутузку», ну, и я… в общем, занервничала как-то, мы же только познакомились. Сказала — ладно, пойдем, но с нами пойдет моя подруга, чтобы это не выглядело так серьезно. Не как настоящее свидание, понимаете?

— Алекса об этом знала?

Она кивнула.

— Как его зовут?

Секундная пауза.

— Лоренцо.

— А фамилия?

— Он, может, и говорил, но я не запомнила.

— Значит, вы приехали в «Грейбар» вместе, и Алекса присоединилась к вам — где? Наверху, в баре? Или у входа в отель?

— В очереди, у входа. Там всегда очередь на милю.

— Ясно.

Я отлично помнил видео с камеры наблюдения: Алекса подошла к Тейлор, стоящей в очереди, никакого парня с ней не было. Парень подошел к ним в баре только через час. И вел себя так, как будто видит их обеих в первый раз. Вывод: очевидная подстава.

— У тебя есть закурить? — спросил я.

Она пожала плечами, достала из сумочки пачку «Мальборо».

— А огонька?

Она вытащила золотую зажигалку «Дюпон».

Я протянул руку, но рука сорвалась, и зажигалка покатилась по булыжному тротуару. Я подобрал ее, прикурил и отдал Тейлор.

— Спасибо. А теперь расскажи мне о Лоренцо. Он дал тебе свой номер телефона?

— Нет, — сказала она. — Я сама ему свой дала.

— Он тебе звонил? Предлагал встретиться?

— Нет.

— А ты не обиделась, когда он ушел не с тобой, а с твоей лучшей подругой?

Она проговорила неубедительным тоном:

— Он все равно не в моем вкусе.

Я прошел с ней по Маунт-Вернон через Чарльз-стрит, затем свернул налево, на Ривер-стрит. По Чарльз-стрит мне идти было ни к чему. Это успеется.

— Хм. Несколькими часами раньше, когда ты с ним познакомилась, он тебя, по всей видимости, заинтересовал, иначе ты бы не стала больше с ним встречаться.

— Ну да, но потом он оказался какой-то… я не знаю — скользкий, что ли? И вообще, он явно больше на Алексу запал.

— А когда вы встретились с Лоренцо в «Старбаксе», вы сидели на таких больших мягких стульях у окна? И он сидел рядом с тобой?

Она кивнула.

— И где этот «Старбакс»?

— На Чарльз-стрит, на углу.

— И ты одна там сидела? На таком большом мягком стуле у окна?

У нее сузились глаза. Ей не нравилось, что я все повторяю про эти большие мягкие стулья.

— Да. А к чему это вы ведете?

Мы остановились на углу Чарльз-стрит. Через дорогу был тот самый «Старбакс», о котором она говорила.

— Погляди.

— На что?

— В этом «Старбаксе» нет больших мягких стульев, верно? И погляди-ка еще. Ни одного стула у окна, слепому видно. Так?

Она посмотрела — просто так, для вида, понимая, что снова попалась на вранье.

— Ну, он просто хотел провести с ней приятный вечер, — сказала она бесстрастным голосом. — Я сделала ей одолжение.

— Вот так подруга, — сказал я. — Ты знала, что Алексу один раз уже похищали и что она до сих пор не оправилась после этого. И вот ты знакомишься с парнем, а может, ты с ним уже была знакома, и подставляешь свою так называемую лучшую подругу. Парню, которого сама считаешь «скользким». Парню, который подсыпал в бокал твоей лучшей подруге наркотик для изнасилования, вероятно, с твоего ведома. И похитил ее. А возможно, убил.

Длинный черный лимузин остановился рядом с нами на красный свет.

Тейлор выпустила изо рта струйку дыма.

— Все, что вы можете доказать, — это то, что я пришла в «Грей-бар» вместе с этим парнем. А весь остальной бред — что? Просто догадки.

Заднее пассажирское окно лимузина плавно опустилось. На меня смотрел человек, которого я сразу узнал: щеголеватый, в твидовом пиджаке с галстуком-бабочкой, в круглых роговых очках. Его звали Дэвид Шехтер. Это был известный бостонский адвокат, очень влиятельная фигура. Он не знал жалости.

Рядом с ним на заднем сиденье сидел сенатор Ричард Армстронг.

— Тейлор, — сказал сенатор, — садись в машину.

— Сенатор, — сказал я, — ваша дочь замешана в исчезновении Алексы Маркус.

Армстронг повернулся к своему адвокату, словно стараясь выиграть время.

Тейлор Армстронг открыла дверцу лимузина и села. Я сделал последнюю попытку:

— А я-то думал, ты ее лучшая подруга.

— Ну что ж, думаю, мне не составит труда найти другую, — проговорила она с улыбкой, и у меня холодок пробежал по спине.

Дэвид Шехтер сделал мне знак подойти ближе.

— Мистер Хеллер, — негромко проговорил он. — Сенатор и его дочь больше не желают с вами разговаривать. — Он захлопнул дверь, лимузин отъехал от обочины и скрылся в потоке машин.

Я смял сигарету и швырнул в урну. Курить я давно бросил и снова начинать не собирался.

Зазвонил мой «блэкберри». Я достал его и увидел, что это Маркус.

— Ник, — сказал он. — Ох, слава богу. — В его голосе звучала паника — раньше я никогда такого не слышал.

— Что случилось? — спросил я.

— Они ее… она… — Голос у него оборвался. Тишина.

— Маршалл? Они затребовали выкуп?

— Нет. Просто прислали письмо со ссылкой на… Ник, приезжай сюда скорее.

Я глянул на часы. Вот-вот начнется час пик. Дорога до Манчестера займет еще больше времени, чем обычно.

— Вы ходили по ссылке?

— Нет еще.

— Без нас не открывайте. Я уже еду.


Я заехал за Дороти в офис. Мы добрались быстрее, чем я рассчитывал, и подъехали к будке охраны у дома Маркуса, когда еще и шести не было.

Маркус встретил нас в дверях. С пепельно-серым лицом сделал приглашающий жест. Белинда бросилась мне на шею — вот уж не ожидал таких нежностей с ее стороны. Я представил Дороти, и Маркус провел нас к себе в кабинет.

Жалюзи были закрыты. Единственным освещением был круг света от банковской лампы под зеленым стеклянным абажуром. Она стояла в центре массивного обеденного стола, служившего письменным. Кроме лампы, на нем были лишь два предмета: большой плоский компьютерный монитор и беспроводная клавиатура.

Маркус сел в черное кожаное кресло и щелкнул несколько раз по кнопкам. Руки у него дрожали. Белинда стояла у него за спиной. Мы встали по сторонам и стали смотреть, как он открывает электронное письмо.

— Как только это пришло, я ему сказала, чтобы звонил вам, — сообщила Белинда. — И еще сказала, чтобы без вас ничего не делал.

— Это мой личный почтовый ящик, — тихо сказал Маркус. — Мало кто знает адрес. Странно — откуда он у них?

Дороти заметила еще что-то.

— Они воспользовались анонимайзером. Одноразовым анонимным адресом электронной почты. Отследить невозможно.

В теме письма стояло: «Ваша дочь». Сообщение было кратким:

Мистер Маркус,

если вы хотите снова увидеть свою дочь, нажмите на ссылку: www.CamFriendz.com

Выберите «чат, приват».

Введите в строке поиска: «Алекса М.»

Логин: Маркус

Пароль: Жизнь-или-смерть?

Вы можете войти туда только из своего дома или офиса. Если мы засечем еще какой-нибудь входящий IP-адрес, в том числе имеющий отношение к правоохранительным органам, местным или федеральным, все переговоры будут прекращены, а ваша дочь ликвидирована.

Он обернулся к нам.

— Белинда не позволила мне нажимать на ссылку. — Голос у него был пустой, подавленный.

— Что это еще за CamFriendz.com? — спросила Белинда.

— Сайт для хранения видео, — пояснила Дороти. — Социальная сеть.

Маркус спросил:

— Что же мне делать?

— Погодите минутку, — сказала Дороти. Достала свой ноутбук и соединила его кабелем с компьютером Маркуса. — Теперь можно.

— Что вы делаете? — спросила Белинда.

— Так, кое-что, — ответила Дороти. — Установила программу захвата экрана, чтобы записать все, что они пришлют. А еще программу анализа пакетных данных, чтобы удаленно отслеживать сетевую активность.

— Они пишут, что если еще кто-то попытается войти, они прекратят переговоры! Вы что, хотите, чтобы ее убили?

— Нет, — сказала Дороти. — Я всего лишь создала, так сказать, клон вашего компьютера. Я не выхожу в сеть со своего адреса. Никто ничего не заметит.

— Но вы же могли просто посмотреть на компьютере Маршалла, — наставала Белинда. — Я не позволю вам подвергать Алексу опасности.

— Они не смогут узнать, что я делаю. — Я видел, что у Дороти кончается терпение. — Кроме того, нам нужно убедиться, что они не пытаются внедрить в ваш компьютер вредоносный код. Можно? — Ее палец завис над клавиатурой Маркуса. Тот кивнул.

— Не трогайте! — встревоженно воскликнула Белинда.

— Можно вас на минутку? — спросил я и вывел ее в коридор. — Я беспокоюсь за вашего мужа. Если бы не вы, он бы уже был в панике. Вы правильно сделали, что велели ему позвонить мне и не дали открыть ссылку.

У нее был довольный вид.

— И мне очень не хочется обременять вас в такой момент, — продолжал я, — но мне нужно, чтобы вы пошли в другую комнату и составили мне доказательственную сводку.

— Доказательственную?..

— Прошу прощения, это технический термин — означает исчерпывающий перечень всех примет и доказательств, которые могли бы помочь нам установить ее местонахождение. — Все это я выдумал на ходу, но звучало убедительно.

— Каких доказательств?

— Любых. Как была одета Алекса, когда выходила из дома. Марка и размер ее обуви и каждого предмета одежды, сумочка и все, что могло там лежать. Вы более наблюдательны, чем Маршалл, а это все чрезвычайно важно. Сводка нужна нам как можно быстрее, не позднее, чем через час.

— А как лучше — на компьютере или от руки написать?

— Как вам больше нравится.

Я вернулся в кабинет. Дороти уже стояла, склонившись, над компьютером Маршалла. Постучала по клавиатуре, подвигала мышкой и через минуту сказала:

— Ну вот. Открывайте ссылку.

Через секунду на экране появилось новое окно. Это был вебсайт с баннером наверху: «Camfriendz — мы живем в реальном времени!»

На сайте были открыты окошки с видео. На каких-то — второразрядные знаменитости вроде Пэрис Хилтон. На других — девочки-подростки в коротких топиках, с ярко накрашенными глазами.

Дороти пощелкала кнопками, поводила мышкой, ввела какой-то текст, промотала назад, пощелкала снова. На экране появилась фотография Алексы.

Похоже, школьное фото, она на нем была помладше, чем сейчас.

Над фотографией зеленые буквы: «Войти».

Дороти щелкнула по ним, и всплыло окно ввода пароля. Она ввела логин и пароль, указанные в письме. Сначала ничего не происходило. Дороти придвинула к себе свой ноутбук, а мы с Маршаллом склонились над экраном, чтобы лучше разглядеть.

Затем на экране появилось большое окно с еще одной фотографией Алексы.

Но теперь было похоже, что фото сделано недавно. Глаза у Алексы были закрыты, под глазами от размазавшейся косметики темные круги, как у енота. Волосы всклокочены. Вид ужасный. И тут я понял, что это не фото, а видео. Можно было уловить еле заметные движения: она шевелилась во сне, а свет был странный, зеленоватый, словно от инфракрасной камеры, — значит, она где-то в темноте.

Громкий металлический голос:

— Алекса, пора поздороваться с отцом.

Мужской голос. И говорит с акцентом — возможно, восточноевропейским.

Глаза Алексы распахнулись во всю ширь, рот приоткрылся.

Маркус охнул.

— Она жива. Боже милостивый, она жива!

Глаза у Алексы забегали туда-сюда. Она проговорила:

— Папа?

Маркус вскочил и крикнул:

— Лекси! Детка! Я здесь!

— Она вас не слышит, — сказала Дороти.

Усиленный микрофоном голос произнес:

— Можешь говорить, Алекса.

Слова у нее рванулись неудержимым потоком, пронзительным криком:

— Папа, пожалуйста, они меня за…

Звук ее голоса резко оборвался, и другой голос, с акцентом, сказал:

— Говори точно по тексту, Алекса, или тебе больше никогда не придется говорить с отцом — и ни с кем другим.

Она уже кричала — глаза вытаращены, лицо раскраснелось, голова мотается из стороны в сторону, но не слышно ни звука, а через десять секунд окно стало черным.

— Нет! — воскликнул Маркус и пулей взлетел с кресла.

— Ссылка уже не работает, — сказала Дороти. Вместо видео в окне опять появилась Алексина школьная фотография. — Она не выполнила инструкции.

Я взглянул в ноутбук Дороти, увидел столбцы белых цифр, мелькающих на черном фоне.

— Что там у тебя? — спросил я. — Можешь сказать, откуда был сигнал?

Она покачала головой.

— Похоже, что CamFriendz расположен на Филиппинах. Это тупик. Сами эти парни могут находиться в любой точке земного шара.

Маркус зашатался и сел.

— Они ее убили, — сказал он.

— Нет, — сказал я. — Им нужен выкуп.

Дороти извинилась и сказала, что оставит нас наедине. Вытащила из своей сумки «Гуччи» еще один ноутбук и уселась за работу возле входа в кухню — пыталась выудить адрес IP.

— Вы ведь ожидали чего-то подобного? — спросил я.

— Каждый день, Ник, — грустно ответил Маркус.

— После того что случилось с Алексой в «Чеснат-Хилл-молл»?

— Да, — тихо проговорил он, глядя прямо перед собой.

Я так же тихо сказал ему:

— Если они выйдут на контакт и потребуют денег, я знаю, вы захотите сразу же их отдать. Но пообещайте мне, что этого не сделаете. Только после того, как посоветуетесь со мной, и мы позаботимся, чтобы все прошло как надо.

Он по-прежнему смотрел прямо перед собой.

— Вы ведь не звонили в полицию, да? — спросил я. И тут же перебил его, пока он не успел ничего сказать. — Я не люблю, когда мои клиенты мне лгут. Я взялся за эту работу ради Алексы, но, если еще раз узнаю, что вы мне солгали или что-то скрыли, я от нее откажусь. Понятно?

Он долго смотрел на меня, часто моргая.

— Я даю вам амнистию на все, что вы сказали и сделали до сих пор, — продолжал я. — Но с этой минуты еще одна ложь — и я отказываюсь от дела. А теперь еще раз: вы звонили в полицию?

Он помолчал. Потом, закрыв глаза, покачал головой:

— Нет.

— Хорошо. Это уже что-то. Почему не звонили?

— Потому что знал, что они сразу подключат ФБР.

— И что?

— А ФБР нужно только одно — упрятать меня в тюрьму.

— Но почему? У них есть основания?

Он поколебался. И сказал:

— Да.

Я посмотрел на него.

— Если вы мне сейчас же все не расскажете, я ухожу.

— Ты не можешь бросить Алексу.

Я встал.

— Уверен, ФБР сделает все возможное, чтобы ее найти.

— Погоди! — сказал Маркус. — Ник, выслушай меня.

Я обернулся:

— Да?

— Даже если они затребуют выкуп, я не смогу заплатить. — На лице у него читались и унижение, и злость, и печаль одновременно. — У меня ничего нет. Ни цента. Я разорен.

— У вас на десять миллиардов долларов активов под управлением.

— Было. Ничего не осталось.

— Это невозможно. — Я вскинул голову. — Что случилось?

— Шесть-семь месяцев назад мой генеральный директор заметил что-то настолько странное, что даже подумал, будто по ошибке открыл неправильный отчет. Он увидел, что все наши акции проданы. Все поступления выведены вместе с остатками наличных.

— Куда выведены? Кем?

— Если бы я знал, я бы их вернул.

— Но у вас же есть главный брокер, который занимается всеми финансовыми операциями? Если кто-то ошибся, то должен это исправить.

Он медленно покачал головой.

— Все финансовые операции были подтверждены нашими кодами и паролями. Брокер утверждает, что не несет никакой ответственности.

— А есть там конкретный человек, который отвечает за состояние вашего счета?

— Разумеется. К тому времени, как мы заметили, что случилось, он уже ушел из банка. Через несколько дней его нашли в Венесуэле. Мертвого. Он и вся его семья погибли в автомобильной аварии.

— С какой брокерской фирмой вы работаете?

Я ожидал услышать какое-нибудь громкое имя и был удивлен его ответом:

— «Банко транснасиональ де Панама».

— Панама? — переспросил я. — Но почему?

Он пожал плечами.

— Половина наших фондов — в офшорах. Арабы и прочая подобная публика — настоящие деньги у них.

Но я не мог отделаться от сомнений. Панама — это латиноамериканская Швейцария: страна банковской секретности, отличное место для того, чтобы держать деньги и не отвечать на вопросы. Панама — это значит, вам есть что скрывать.

— В общем, у «Маркус кэпитал менеджмент» не осталось ни капиталов, ни менеджмента. У нас нет ничего. Ничего.

— Кажется, я уже вижу, к чему идет дело. Вы не могли сознаться инвесторам, что потеряли все деньги, так?

— Некоторые из них вложили сотни миллионов долларов. Что бы я им сказал? Что я разорился? За все эти годы я ни цента не потерял. Никто не мог похвастаться такими достижениями.

— Так что же вы сделали, Маршалл?

— Мне нужны были деньги. Очень много денег. Гигантские вливания. И ни один банк в мире не выдал бы мне займа.

— Так, понял. Вы снова заняли деньги, чтобы сделать вид, что все в порядке. У кого вы их взяли?

— Тебе лучше не знать, Никеле. Это нехорошие люди.

— Назовите имена.

— Ты что-нибудь слышал о Йосте ван Зандте?

— Вы в своем уме? — Ван Зандт был голландским торговцем оружием, и его боевики поддерживали либерийского кровавого диктатора, Чарльза Тейлора.

— Я был в отчаянии. А как тебе Агим Граждани? Или Хуан Карлос Сантьяго Гусман?

Граждани был главой албанской мафии. В его послужной список входили контрабанда оружия, торговля людьми и контрафактом. Гусман, глава картеля «Коломбия норте дель валле», был одним из крупнейших в мире наркоторговцев.

— А еще эти русские, черт бы их побрал, — добавил он. — Станислав Лужин, Роман Наврозов и Олег Успенский.

— Господи, Маршалл, о чем вы только думали?

— Думал, что поправлю свои дела с помощью этих денег и снова встану на ноги. Но их не хватило, чтобы удовлетворить все требования дополнительного обеспечения. Моя фирма в конце концов все-таки вылетела в трубу.

— И старые деньги, и новые.

Он кивнул.

— Гусман, ван Зандт, Граждани и русские, — подытожил я. — Вы потеряли все деньги. И кто же из них похитил вашу дочь?

— Понятия не имею.

— Мне понадобится полный список всех ваших инвесторов.

— Так ты не отказываешься? Спасибо, Ник.

— Еще мне нужен список всех ваших служащих, бывших и нынешних. Включая домашнюю обслугу, бывшую и нынешнюю. И их личные дела тоже.

В дверь постучали.

— Извините, что перебиваю, — сказала Дороти, — но видео снова в Сети.


Мы столпились вокруг монитора, а Дороти что-то набирала на клавиатуре.

— Только что запустилось, — сказала она.

Все то же фото Алексы-девочки. Поверх него зеленые буквы: «Смотреть онлайн» и «Войти в чат». Дороти навела мышку и щелкнула. Снова появилось лицо Алексы, как и в прошлый раз — очень крупным планом. По щекам у нее текли слезы.

— Папа? — произнесла она. Она смотрела немного в сторону, словно не знала, где камера. — Папочка, они меня не выпустят, если ты не отдашь им что-то, понимаешь?

Картинка слегка расплывалась и подрагивала. Качество не очень.

— Э-э-э… Во-первых, они сказали, что, если ты обратишься в полицию или еще куда-нибудь, они меня… — Она быстро заморгала, слезы так и катились по щекам. — Здесь только холод и страх, и нет сил ничего изменить, — вдруг произнесла она почти без выражения. — Я… все мечусь в непроглядной тьме, и… я не могу тут больше, папа.

Что-то тихо загудело, и картинка вдруг стала расплываться на отдельные пиксели — замерла, распалась на тысячи крохотных точек и рассыпалась. Через секунду окно стало черным.

Но потом видео снова появилось. Алекса проговорила:

— Им нужен «Меркурий», слышишь, папа? Ты должен отдать им «Меркурий», весь, целиком. Я… я не знаю, что это значит. Они говорят, ты знаешь. Пожалуйста, папа, я тут, наверное, долго не выдержу.

И окно снова стало черным. Мы подождали несколько секунд, но больше видео не появлялось.

— Это все? — спросил Маркус, переводя ошалелый взгляд с меня на Дороти и обратно. — Это конец записи?

— Наверняка эта запись не последняя, — сказал я.

— Инфракрасная камера, конечно, — сказала Дороти. Поэтому видео было монохромное, зеленоватое.

— Они держат ее в полной темноте, — сказал я.

Маркус закричал:

— Что они с ней делают? Где она?

— Они пока не хотят, чтобы мы знали, — ответил я. — Что там случилось с изображением в конце?

— Какие-то помехи при передаче, видимо, — сказала Дороти.

— Не уверен. Ты слышала этот звук? Как будто автомобиль или грузовик рядом проехал.

Дороти кивнула.

— Наверное, они где-то рядом с шоссе.

— Нет, — сказал я. — Это не может быть оживленная улица. До этого шума транспорта слышно не было. Значит, она где-то возле дороги, но машин на ней мало. — Я обернулся к Маркусу: — Что такое «Меркурий»?

Его глаза были полны слез.

— Понятия не имею.

— А это что значит — «нет сил ничего изменить», «мечусь в непроглядной тьме»?

— Кто знает, — ответил он. — Она же перепугана до смерти. Сама не знает, что говорит.

— Было похоже, как будто она что-то цитирует. Книгу? Может быть, что-нибудь, что вы ей читали, когда она была маленькой?

— Я… понимаешь… — Он запнулся. — Понимаешь, книжки ей мать читала. Или твоя мать. А я… я — никогда. Я вообще мало с ней времени проводил.

И он закрыл глаза рукой.


Когда мы ехали от Маркуса в беззвездную ночь, я рассказал Дороти, что Маркус потерял все.

Она отреагировала так же, как и я — у нее тоже челюсть отвисла от изумления.

— Хочешь сказать, что этот парень вот так просто потерял десять миллиардов долларов — как будто под диванную подушку завалились?

— В общем, да.

Она покачала головой. Не прекращая разговора, она одновременно что-то набирала на своем «блэкберри».

— У тебя есть какие-нибудь идеи насчет «Меркурия»?

— Даже Маршалл не знает, что это такое. Откуда же мне знать?

— Маршалл говорит, что не знает. Может быть, это один из его офшорных фондов или еще что-нибудь. Деньги, которые он где-то отложил на черный день.

— Нет. Если похитители знают, что потеряли свои вложения, они знают и то, что он банкрот. Значит, «Меркурий» — это точно не про деньги.

— У таких людей всегда есть нычки, где они откладывают деньги про запас. Как белки орехи на зиму.

— Но почему бы не сказать просто — переведи три миллиона долларов такому-то и такому-то на офшорный счет или мы убьем девчонку?

— Не знаю, — призналась она.

— Ну, так может, это что-то более ценное, чем деньги? Какой-нибудь алгоритм для финансовых операций, например. Какая-нибудь схема инвестиционных вложений, которую он изобрел.

— Думаешь, он знает, но не скажет? Даже если его дочь погибнет из-за этого?

Долгое время я молчал.

— Трудно поверить, правда?

— Ты же его знаешь, — ответила она. — А я нет.

— Нет, — сказал я. — Я думал, что знаю его. Теперь уже не уверен.

— Хм, — сказала она. А потом еще раз.

— Что?

— О господи, только бы это не оказалось правдой.

— Ты о чем?

Я взглянул на Дороти. Она неотрывно смотрела на экран своего «блэкберри».

— Как там Алекса говорила? «Я все мечусь в непроглядной тьме»?

— Ну и что?

— Я погуглила. Ник, это строчка из песни. Она называется «Погребенный заживо».

6

Когда я высадил Дороти возле ее дома и нашел место на парковке возле моего, в деловом центре, было уже почти девять вечера. Место нашлось только в нескольких кварталах. Я прошел по переулку к дому и поднялся на пятый этаж, к черному ходу.

Мой лофт представлял собой большое, просторное помещение с пятнадцатифутовыми потолками. Спальня была в алькове, а ванная — в другом конце квартиры. Неудобный дизайн. В другом алькове размещалась кухня с разными суперсовременными приспособлениями, которыми я никогда не пользовался, исключая разве что холодильник. Там были чугунные опорные стойки и открытые кирпичные стены. Удобно и не тесно. Никакого лишнего хлама.

Я направился прямиком в ванную, разделся и заскочил под душ. Стоял и чувствовал, как горячая вода хлещет по спине. И никак не мог выкинуть из головы лицо несчастной Алексы Маркус. Что она имела в виду, когда цитировала «Погребенного заживо»? Может, ее заперли в каком-нибудь подземном бункере или подвале.

Я закрыл воду, потянулся за полотенцем и тут услышал какой-то звук. Будто что-то щелкнуло или треснуло. А может, показалось.

Я еще немного послушал и стал вытираться.

И снова услышал тот же звук. Определенно не показалось. Из глубины квартиры. Щелк, щелк, щелк…

Я бросил полотенце на пол и тихонько приоткрыл дверь ванной. Прислушался повнимательнее.

Явно в квартире, ближе к парадному входу.

Оружие все было далеко. Полуавтоматический пистолет «зиг-зауэр П-250» — под кроватью. Но в спальню можно пройти только мимо грабителей. Я мысленно обругал эту идиотскую планировку — надо же было сделать ванную так далеко от спальни! Другое оружие — девятимиллиметровый «смит-вессон» — в сейфе под кухонным полом. Ближе к ним, чем ко мне.

Недавно перестеленный деревянный пол был твердый, шелковисто-гладкий и не скрипел под ногами. Босиком я сделал несколько неслышных шагов к комнате.

Двое в черных камуфляжных куртках. Один — здоровенный, мускулистый, со лбом неандертальца и черным ежиком. Он сидел за моим столом и что-то делал с моей клавиатурой, хотя и был совершенно не похож на спеца по компьютерам. Другой был маленький, с короткими, мышиного цвета волосами и землистым лицом. Он сидел на полу прямо перед огромным телевизором с плоским экраном. Держал в руке мой кабельный модем и что-то ковырял в нем отверткой.

Оба они были в резиновых перчатках, в джинсах и темных куртках. Любому, кто когда-нибудь работал под прикрытием, такая одежда бросается в глаза, как электронный рекламный биллборд на Таймс-сквер. В такой куртке можно незаметно пронести что угодно, там есть потайные карманы и для пистолетов, и для боеприпасов.

Я понятия не имел, кто они такие и что здесь делают, но сразу понял, что они вооружены. А я нет. Даже не одет.

Я, впрочем, не испугался. Только разозлился, в бешенство пришел от такой наглости этих двоих, вломившихся ко мне в дом. Я хотел знать, кто их послал и зачем.

Задним ходом я отступил обратно в ванную и постоял там немного, капая водой на пол, прикидывая варианты действий, размышляя.

Они как-то вошли сюда так, что не сработала сигнализация. Сумели обмануть мою систему охраны, а это непросто. Явно рассчитывали, что меня не будет дома. Не видели и не слышали, как я вошел через черный ход. Не слышали душа с другого конца квартиры — в таких старых домах вода в трубах журчит постоянно.

Это было мое единственное преимущество — они не знали, что я здесь.

Найти бы что-нибудь поувесистее. С первого взгляда я не заметил ничего подходящего. Зубная щетка, паста, стаканчик, ополаскиватель для рта. Полотенца.

И тут мой взгляд упал на электробритву. Витой шнур у нее фута два длиной. А если растянуть во всю длину, пожалуй, и все шесть. Я натянул штаны, вытащил вилку бритвы из розетки и тихонько, крадучись прошел в гостиную.

Сначала нужно было вырубить мускулистого. Компьютерщик вряд ли всерьез опасен. Уберу с дороги Неандертальца, а там посмотрим, что мне Гигабайт расскажет интересного.

Я медленно приближался. Несколько секунд — и я уже стоял в десяти футах от незваных гостей, спрятавшись за колонной. Держа бритву в правой руке, а вилку провода в левой, я отвел правую руку назад и растянул шнур, как рогатку. И с силой швырнул бритву в голову мускулистому.

Она ударила с громким стуком. Громила вскрикнул, покачнулся на стуле и рухнул на пол. Я рванул шнур, и бритва отлетела обратно ко мне.

Тем временем компьютерщик уже поднимался на ноги. Но главное, чтобы тот, здоровенный, не очухался. Я бросился на него и врезал коленом в солнечное сплетение. Он задохнулся, но сумел крепко садануть мне в челюсть. Я ударил его в лицо изо всех сил. Что-то хрустнуло. Он взвыл, корчась от боли. Нос сломан, может, и пара зубов в придачу.

Периферическим зрением я заметил, что тощий компьютерщик вытягивает из-за пазухи что-то похожее на оружие.

Бритву я уже выронил, поэтому схватил со стола тяжелый диспенсер для скотча и швырнул в него. Парень уклонился, его задело по плечу. Оружие было у него в правой руке — теперь я видел, что это черный пистолет с толстым продолговатым стволом. Электрошокер.

Электрошокеры служат для того, чтобы обездвижить, а не убить, но, поверьте на слово, лучше под них не подставляться. Ток напряжением пятьдесят тысяч вольт и силой несколько ампер проходит сквозь тело, парализует, отключает центральную нервную систему.

Целился он профессионально. Я отскочил в сторону, кто-то схватил меня за ногу, и я споткнулся. Здоровяк уже пришел в себя.

Тощий парень улыбнулся. Я услышал щелчок электрошокера. Схватил со стола большой черный фонарик и бросил, целясь ему по коленям. Он дернулся в сторону, но фонарик ударил по ногам прямо под коленными чашечками, и я с удовлетворением услышал хруст.

Я попытался выхватить у него шокер, но в руке у меня осталась только черная матерчатая сумка, висевшая у парня на плече. Он извернулся и выстрелил.

Боль была невероятная. Каждый мускул натягивался все сильнее и сильнее. Я уже не владел своим телом. Оно окаменело, и я рухнул на пол.


Когда я смог пошевелиться — минуты через две, а то и позже, — обоих уже не было. В погоню бросаться поздно, даже если бы я и был в состоянии бежать. А я не был. Я осторожно поднялся и оглядел разгромленную комнату, закипая от злости и размышляя, кто же послал этих людей ко мне с незаконным обыском.

Я собрал все, что второпях побросали в квартире незваные гости, включая черную матерчатую сумку с инструментами и мой раскуроченный кабельный модем. И еще кое-что: маленький белый приборчик, вставленный одним концом в USB-порт на задней панели моего компьютера, а другим присоединенный к кабелю клавиатуры. Цвет был подобран в точности. Если специально не искать, ни за что не заметишь.

Я не спец по компьютерам, но эта маленькая штучка называется «кейлоггер». В ней стоит миниатюрный USB-диск, на который записывается каждое нажатие клавиш.

В корпусе кабельного модема я обнаружил маленький черный предмет, оказавшийся флеш-накопителем. У меня было такое чувство, что он там лишний. Я позвонил Дороти.

— Они знали, что ты поехал к Маркусу, — сказала она. — Думали, тебя не будет дома.

— Ну, тогда это значит, что за нами не следили.

— Прямую слежку ты бы заметил, Ник. Они не дураки. Вставь этот кейлоггер обратно в порт USB.

Я вставил.

— Сумеешь открыть его текстовый файл?

— Сумею, если скажешь, где он.

Она объяснила, я открыл окно на своем компьютере и прочитал ей длинный ряд цифр. Затем вытащил его из порта USB и вставил туда штучку из кабельного модема. И повторил все снова, прочитав новые цифры.

— Погоди-ка, — сказала Дороти.

Я стал ждать. Те места, куда вошли зубчики шокера, на правом плече и слева на пояснице, еще немного болели.

— Ха! — сказала она. — Ого, смотри-ка как интересно. Серийные номера, которые ты мне только что прочитал, относятся к оборудованию, принадлежащему органам правопорядка. Те, кто вломился к тебе в дом, работают в государственных структурах.

— Или, во всяком случае, пользуются государственным оборудованием, — заметил я. — Сами они могут к этим структурам и не принадлежать.

Однако теперь я уже примерно догадывался, кто мог их послать.

Еще до того, как я появился в бостонском отделении ФБР, Гордон Снайдер уже знал, о чем я хочу с ним поговорить, и знал, что я работаю на Маршалла Маркуса, главного фигуранта масштабного расследования. А я, как человек Маркуса, мог быть сообщником. И следовательно, тоже фигурантом.

Снайдер прямо сказал мне, что ФБР прослушивает маркусовские телефоны. Таким образом, он знал, что я поехал в Манчестер. Знал, что меня не будет дома, что можно спокойно засылать своих парней для незаконного обыска.

Я вспомнил Дианино предостережение: «Если он решит, что ты работаешь против него, препятствуешь его расследованию, он тебя в порошок сотрет».

— Ты сможешь достать видеозаписи с моих домашних камер? Хочу посмотреть, как они попали в дом.

Когда я переехал в эту квартиру, я нанял охранную фирму, чтобы они поставили мне над дверью цифровые камеры видеонаблюдения. Все они реагировали на движение и передавали записи по Интернету в мой офис. Записи с видеокамер сохранялись в офисной сети.

Дороти сказала, что перезвонит. В ожидании я пока посмотрел, не осталось ли в квартире еще каких-нибудь следов снайдеровской команды. Дороти перезвонила и сказала:

— Увы, ответа не нашла. Загляни в свой компьютер.

Я подошел к столу и увидел на экране что-то похожее на фотографии моих лестничных площадок и дверей — с парадного и с черного хода. Потом я разглядел, что это видео с двух камер. Она каким-то образом перебросила их удаленно на мой компьютер.

— Как ты это делаешь? — спросил я.

— Хороший фокусник никогда не выдает свои секреты. — Курсор задвигался, обвел первые два окошка.

— На этих двух никакого движения не зафиксировано, забудь о них. — Два окошка пропали. — А теперь смотри.

Оставшиеся окна развернулись почти на весь монитор.

— Они вошли в твою квартиру в восемь двадцать две. Значит, отматываем на восемь двадцать одну минуту и… тридцать секунд. — Через несколько кадров на обоих видео вдруг что-то вспыхнуло красным, и ничего не стало видно.

— Лазерная указка, — сказал я.

— Именно.

Через минуту красное облако исчезло, и изображение появилось снова.

— Значит, мы так и не знаем, как они вошли, — сказал я. — Но, судя по этому видео, они знали, где камеры.

— Почему?

— Нельзя вывести из строя камеры, если не знаешь, где они расположены. А между тем обе камеры скрытые. Одна на дымовом датчике, другая на окошке вентиляции. На дымовом датчике — тут ничего оригинального. А вот окошко вентиляции — это довольно необычно. Чтобы с первого раза ее заметить, нужно быть серьезным специалистом.

— И о чем это, по-твоему, говорит?

— Они где-то достали схему. И мой пароль.

— Может быть, в той охранной фирме, которая тебе их ставила.

— Вероятно. А может быть, из моих собственных файлов в офисе.

— Невозможно, — сказала Дороти. — Я бы заметила следы взлома, Ник.

— Скажем так. Они не только знали в точности, где у меня камеры, но и сумели вывести систему из строя. А значит, знали код.

— От охранной фирмы.

— Там кода не знают.

— А кто знает?

— Только я.

— У тебя что, код нигде не записан?

— Только в моем личном файле в офисе. В моем компьютере. Хранится на нашем сервере.

— Ох, — сказала она. — Значит, кто-то пробрался в нашу сеть.

— Или произошла утечка, — сказал я. Раздался звонок по другой линии. Я посмотрел — это была Диана. — Подожди, я отвечу. — И я переключился.

— Ник, — сказала Диана, и в ее голосе слышалось сдержанное волнение. — Я только что говорила с телефонной компанией. Похоже, мы нашли девушку. Ее телефон запеленговали.

— Где она? — спросил я.

— В Леминстере.

— Час езды. — Я глянул на часы. — А может, и меньше, уже почти ночь. Они назвали точное место?

— Они прислали мне координаты по электронной почте, в градусах и минутах. Подожди десять минут.

— Ложись спать. Я сам.

— Формально запрос подавала я. Я не имею права передавать информацию кому-либо, кроме сотрудников ФБР.

— Ладно, — сказал я. — Я поведу. А ты показывай дорогу.


Я быстро собрал все необходимое, включая «смит-вессон» и портативный GPS-навигатор, Garmin еТrех.

По дороге я рассказал Диане о том, что произошло с тех пор, как мы виделись в последний раз: о записи камеры наблюдения в отеле «Грейбар», о парне, который подсыпал Алексе что-то в вино и увез ее. О ее «подруге» Тейлор Армстронг, которая по какой-то непонятной мне причине помогла похитителю. О видеопослании. О признании Маркуса, что он занял деньги у опасных людей в последней отчаянной попытке спасти свой фонд и их тоже потерял.

Диана нахмурилась.

— Дай-ка я проверю данные по телефону. — Она начала просматривать что-то на своем «блэкберри». — Последний исходящий звонок зафиксирован в Леминстере в два тридцать семь ночи.

— Почти сутки назад, — сказал я. — А продолжительность?

Она еще что-то полистала.

— Около десяти секунд.

Я слышал, как она снова пролистала сообщения в телефоне и сказала:

— Последний набранный номер — 911. Но, похоже, она не дозвонилась. Звонок зафиксирован, но, видимо, прервался.

— Потрясающе. Она ведь наверняка была не в себе, под наркотиками, и все же нашла в себе силы позвонить и вызвать помощь. А ей кто за это время звонил?

— Несколько входящих, с трех ночи примерно до полудня. Два городских телефона, из Манчестера-у-моря.

— Ее отец.

— Один мобильный — опять Маркус. Потом еще один мобильный, зарегистрирован на Тейлор Армстронг.

— Значит, Тейлор пыталась ей звонить. Любопытно. Если она пыталась дозвониться до Алексы, это может означать, что она все-таки беспокоилась за подругу. А значит, вероятно, не знала, что с ней случилось.

— Или почувствовала себя виноватой и хотела убедиться, что с Алексой все в порядке.

— Да, — сказал я.

Какое-то время мы молчали. Пошел дождь. Я включил дворники. Почувствовал, что Диана смотрит на меня.

— Что? — спросил я.

— Почему у тебя воротник в крови?

Я рассказал о вторжении в мою квартиру. Поделился своей теорией, что за этим стоит Гордон Снайдер. Когда я закончил, она сказала:

— Это не ФБР. Они так не работают. Если бы Снайдер захотел просмотреть твою электронную почту, он бы сделал это удаленно.

Я немного подумал.

— Может быть, ты и права.

Мы снова замолчали. Я уже чуть было не спросил о том, что случилось с нами раньше в этот день, но тут она резко сказала:

— Почему ее телефон до сих пор не отключен?

— Может, она его где-нибудь спрятала, например, в машине, в которой ее везли.

— Может быть.

Черный «сильверадо» обошел нас без сигнала.

— Я рад, что мы снова встретились, — сказал я. Это у меня вышло немного скованно. — Забавно, что мы, оказывается, оба были в Бостоне уже столько месяцев.

— Я хотела позвонить.

— Ну, это же неинтересно, верно? Пусть парень помучается догадками.

Она немного помолчала.

— Я тебе когда-нибудь рассказывала о своем отце?

— Немного. — Я знал, что он был убит в перестрелке с преступником, но хотел услышать, что она скажет.

— Ты знаешь, что он работал в Службе федеральных маршалов? Я помню, мама всегда жила в вечном страхе — уходит он на работу утром и неизвестно, вернется ли вечером, понимаешь?

— Но ты же сама рискуешь каждый день, — мягко сказал я, не очень понимая, к чему она ведет.

— Ну, это та жизнь, которую я сама себе выбрала. Но без конца волноваться за кого-то еще? Этого я не вынесу, Нико.

— О чем ты?

— О том, что у нас был уговор и я понимала, что не смогу его сдержать. У нас были свободные отношения — без давления, без обязательств, так? Но я почувствовала, что слишком привязываюсь, и поняла, что нам обоим это ничего хорошего не принесет.

Я невольно подумал о том, что все это так и осталось невысказанным между нами, но сказал только:

— Ты ни словом об этом не обмолвилась.

Она пожала плечами и умолкла. Тишину нарушал только шум автострады — приглушенный ритмичный гул.

— Меня не переводили в Сиэтл, — тихо сказала она. — Я сама подала рапорт. Мне нужно было как-то развязаться с этим, я же знала, что пережила моя мать. Мне, наверное, нужно было выйти за какого-нибудь бухгалтера, понимаешь?

Мы оба надолго замолчали.

Теперь мы ехали по 12-му Северному шоссе через Леминстер. На другой стороне улицы мелькали продуктовые магазины. Ресторан «Бикфорд». Ресторан «Френдли». Все закрыто, света нет. Я остановился у обочины и включил аварийную сигнализацию.

Диана подняла голову от навигатора.

— Вот он, — сказала она. — Мы от него не больше, чем в тысяче футов. Вот тут, — ткнула она пальцем. — 482-я Северная.

За рестораном «Френдли» стоял четырехэтажный кирпичный мотель. Перед входом торчал дорожный знак на высоком столбе, и желто-красный логотип был ярко освещен.

Я въехал на парковку мотеля. Там стояло примерно с дюжину машин. «Порше», который я видел на записи с видеокамеры, среди них не было, да я на это и не рассчитывал. Рядом с мотелем, с другой стороны, возвышалось здание камеры хранения. Ничего нам не подходило.

— Черт, — сказал я, — нужны более точные координаты. Ты не можешь позвонить в агентство и попросить еще раз пробить телефон? Хорошо бы координаты GPS в цифровом формате.

Пока она звонила, я прошелся вдоль улицы. Никаких строек, никаких частных домов.

— Есть, — выкрикнула Диана, подбегая ко мне. Она протянула мне навигатор, я взял его в руки. Мигающая стрелка обозначала нас. Точка — Алексин айфон, и он был совсем близко. Я подошел еще ближе к дороге, и мигающая стрелка сдвинулась вместе со мной.

Я перешел дорогу и остановился у замусоренной обочины, возле ограждения. Теперь стрелка и точка почти слились. Я перешагнул через ограждение на крутую насыпь, спускавшуюся к водоотводной канаве, а затем резко идущую вверх. Я спустился вниз и снова взглянул на экран навигатора. Стрелка была точнехонько над точкой. Я посмотрел вверх, затем направо, затем налево.

И тут, в желтом свете уличного фонаря, я увидел его. В канаве, в футе от меня. Айфон в розовом резиновом чехле.

Мы не нашли Алексу — мы нашли ее выброшенный телефон.

Но это говорило о том, что и сама она, скорее всего, где-то в радиусе ста миль от Бостона. Мы знаем из видео с камеры наблюдения отеля, что ее похитили. Мы знаем по звонку в 911, что она проезжала через Леминстер, на север от Бостона, меньше чем через час после этого.

Всего четырнадцать часов прошло между ее похищением и временем, когда похитители впервые вышли на контакт с Маршаллом Маркусом. За это время ее нужно было увезти и — если понимать намеки буквально — замуровать в каком-нибудь склепе или подвале. И установить камеры, которые могут передавать изображение через Интернет. Это довольно сложные приготовления, они должны были занять несколько часов. Значит, далеко уехать они не могли. Но это не очень-то существенно сужало круг поисков.


Я высадил Диану у здания ФБР. Было всего шесть утра. Как только появились технические специалисты, она тут же вцепилась в них и затребовала полную информацию о телефоне Алексы.

Когда она вышла, я сидел в «дефендере» и думал, не поехать ли домой и не урвать ли несколько часов сна. Но тут проверил электронную почту…

Там было несколько писем, и вместо имени отправителя стояли какие-то незнакомые цифры. Только через несколько секунд я понял, что письма отправлены автоматически с миниатюрного GPS-трекера, спрятанного в золотой зажигалке Тейлор Армстронг.

Ну, то есть не в ее зажигалке, а в той, которой я ее подменил, когда «нечаянно» уронил на тротуар. Я купил ее в табачном магазине на Парк-сквер — точно такую же, «Дюпон». Классическую и непомерно дорогую. Но это гораздо дешевле, чем нанимать кого-то для слежки.

Миниатюрное следящее устройство вмонтировал в нее мой старый друг по спецназу, имевший собственный бизнес по радиоэлектронным средствам наблюдения. Он вставил нанотрекер GPS в резервуар с газом и запрограммировал так, чтобы он посылал сигналы, когда передвигается больше чем на тысячу футов. Теперь я мог убедиться, что сразу же после нашей маленькой беседы на углу Чарльз-стрит и Бикон-Хилл Тейлор отправилась домой — или ее отвезли домой в лимузине Дэвида Шехтера, — а затем поехала в Медфорд — это в пяти милях на северо-западе. С кем это ей там понадобилось так срочно встретиться?

Я был почти уверен, что знаю ответ.


Через двадцать минут я ехал по Медфорду, по Олдфилд-роуд — приятной улице с красивыми старыми деревьями и обшитыми вагонкой домиками. До кампуса Университета Тафтса идти было недалеко.

Дом, где Тейлор Армстронг вчера вечером провела сорок три минуты, был белым, трехэтажным, деревянным. В половине седьмого утра район был не очень-то оживленным.

Я вышел, быстро огляделся по сторонам, тихо, но уверенно поднялся на крыльцо и увидел пять звонков в ряд с пятью фамилиями напротив. Пять квартир. Пять имен. Шифф, Мердок, Перрейра, О'Коннор и Унгер. Я запомнил их все, вернулся в машину, нажал на своем «блэкберри» кнопку быстрого набора и разбудил Дороти.

Она перезвонила через пять минут:

— Маргарет О’Коннор семьдесят пять лет, вдова, владеет этим домом с 1974 года. Остальные четверо снимают квартиры. Один работает в Международной амнистии. Двое учатся в Университете Тафтса на последнем курсе. Четвертый — тот, кто нам нужен.

— Который?

— Перрейра. Полное имя — Маурисио да Сильва Кордейро-Перрейра. Я нашла его фотографию. Тот самый парень с камеры видеонаблюдения из отеля.

— Его фамилия на входной двери. Значит, Тейлор ее знала. Что их связывает?

— Вот что я узнала. Тридцать два года. Родился в Сан-Паулу, в Бразилии. Богатая семья — то есть действительно куча денег. Папочка работает в ООН в Нью-Йорке. В постоянном представительстве Бразилии. Маурисио вырос в закрытом поселке в Морумби, в окрестностях Сан-Паулу.

— И как же такого богатенького мальчика занесло в скромный домик без лифта в Медфорде?

— Похоже, он несколько лет прохлаждался на последнем курсе в Тафтсе, во Флетчеровской школе права и дипломатии. Но он торгует наркотиками — в основном кокаином и травкой, иногда метамфетамином.

— Вот это уже интересно. Что у тебя есть по этому вопросу?

— Пару лет назад Управление по борьбе с наркотиками и иммиграционная служба проводили совместное расследование по подозрению, что этот парень использует папашину диппочту, чтобы провозить в страну наркотические вещества.

— Папашу это вряд ли обрадовало, — заметил я.

— Я не удивлюсь, если папочка от него отрекся. Его ловили пару раз, но прижать так и не вышло.

— Если у него отец в ООН, на него распространяется дипломатическая неприкосновенность.

— Его нельзя арестовать за наркотики?

— Его даже за убийство нельзя арестовать, — ответил я.

— Вот черт, неправильную я себе жизнь выбрала. Надо было податься в дипломаты. Чего бы я ни отдала за заряженный пистолет и десять минут дипломатической неприкосновенности.

— Вот теперь все сходится, — сказал я. — У Тейлор были в прошлом проблемы с наркотиками, и Маурисио, скорее всего, ее дилер. — Будучи выходцем из такой семьи, он без труда попал в подходящие круги — в среду обеспеченных студентов. И учеников частных школ вроде Тейлор Армстронг.

— Раз папочка от него отрекся, значит, прощай, трастовый фонд, — сказала Дороти. — И дипломатическая неприкосновенность. Ресурсы иссякают, деньги уже не текут рекой, за квартиру платить нечем. Такой парень на все пойдет, чтобы достать денег. Возьмется за самую опасную работу, такую, как похищение девушки из богатой семьи.

— А может, его наняли потому, что он дилер Тейлор, — сказал я.

— Кто нанял?

— Ну, Маурисио у нас из Бразилии. А один из обманутых инвесторов Маркуса — Хуан Карлос Гусман.

— Кто-кто?..

— Колумбийский наркобарон, живет в Бразилии.

— О господи, так эту девушку похитил наркокартель? И ты думаешь, тебе удастся ее освободить?

— С твоей помощью — шанс есть.

— Ник, ни я, ни кто другой ни за что не сможет определить, где снято это видео. Я уже со всеми переговорила, кого только знаю.

— Они пошли на большие сложности, чтобы передать Маркусу требование выкупа.

— Как думаешь, наш приятель еще дома или уже убрался?

— Не знаю. Если дома, значит, он просто курьер — посадил Алексу в машину и передал кому-то другому, — сказал я.

— А если его там нет?

— Обыщу квартиру — посмотрим, что найду. Потом поговорим. — Я отключился.

Наркоторговцы живут в вечной паранойе. Должно быть, он держит пистолет где-то поблизости от кровати — под ней или за спинкой.

Единственный жизнеспособный план — захватить его врасплох.

В бардачке машины я держал целый набор инструментов и теперь достал оттуда старый добрый пистолет-отмычку. К сожалению, они работают далеко не бесшумно.

Я поднялся по боковой лестнице с наружными проходами к квартирам. Остановился на самом верху, бочком сделал несколько шагов вдоль и огляделся.

Маленькое окошко, шторы задернуты, рядом входная дверь. Простой кодовый замок. Какой-то безымянной марки. Это уже легче.

И крошечная светодиодная лампочка: охранная сигнализация. Но лампочка не светится. Должно быть, он отключает сигнализацию, когда дома.

Значит, он там. Хорошо. Я действовал быстро. Громкий щелчок. Мне пришлось нажать на курок пистолета-отмычки еще раз десять-одиннадцать. Если только Перрейра не спит мертвым сном, должен был услышать. Наконец я услышал, что замок повернулся, и вошел.

Где-то в другой комнате работал кондиционер. Все шторы были задернуты. Через несколько секунд мои глаза привыкли к темноте. Я пошел на громкий храп, который доносился из-за открытой двери спальни. В лежавшем с открытым ртом и храпевшем, как циркулярная пила, человеке я узнал Лоренцо. Парня с камеры видеонаблюдения в «Кутузке». Того самого, что похитил Алексу. Никаких сомнений.

Я подошел к кровати, на которой лежал под смятой простыней Перрейра. Зажал в левом кулаке край простыни. Быстрым рывком накинул ему на голову и обмотал. Он забился. Но был уже замотан в простыню плотно, как мумия. Правой рукой я схватил его за горло и сдавил.

Он заорал, задрыгал руками и ногами. Я уселся на него сверху и прижал его бьющееся тело коленями к кровати. Боясь, как бы он не потерял сознание, слегка ослабил хватку на горле.

Он охнул и хрипло проговорил:

— O que voce quer?[90]

Я понятия не имел, что это значит. Не знаю португальского.

— Где она? Говори по-английски, — сказал я.

— Я передал… — он охнул, — груз. Я передал груз!

— Груз? — Дикая злость кипела у меня в крови, искрила, как электропровод под напряжением. Мне стоило огромного усилия не раздавить ему горло.

Он явно думал, что я связан с похитителями. А он и в самом деле просто курьер — его наняли, чтобы он похитил Алексу и передал кому-то другому.

Он думал, что я — один из его нанимателей. Тем лучше.

— Я тебя сейчас отпущу, и ты мне ответишь на несколько вопросов, — сказал я. — Если хоть слово соврешь, я тебе ухо отрежу и пошлю папочке в ООН, пусть на стенку в кабинете повесит.

— Нет! Я все говорить! Чего тебе надо? Я сделать все, как мне говорить! Я отдал вам девчонку и держал язык за зубами.

— Где она?

— Почему ты меня спрашиваешь? Вы мне сказать подцепить телку, подсыпать ей наркотика и привезти ее к вам. Я сделал. И никому не говорил. Все в ажуре.

«Все в ажуре». Ненавижу эту фразу.

— Я бы сказал, у тебя сейчас ничего не в ажуре.

На тумбочке у него лежал сотовый телефон «нокия». Я взял его свободной рукой и сунул в карман.

Потом запустил руку за спинку кровати и нащупал что-то очень похожее на пистолет, примотанный к спинке скотчем. Очень дорогой пистолет. Его я тоже сунул в карман, а затем отпустил горло Перрейры.

— Ладно. — Я слез с него и встал возле кровати. — Вставай.

Он кое-как спустил ноги вниз. Охнул.

— Чего тебе от меня надо, а? Я все отдал… тому парню.

— Какому парню?

— Тому, кто дал мне телефон. Я не знаю никаких имен! Я не могу ничего рассказывать. У этого парня глаза на затылке!

Я хотел спросить, что это значит, но тут услышал громовой топот на лестнице. И он тоже услышал. Лицо у него перекосилось от страха. Потом послышался грохот и звук ломающегося дерева — дверь выбили металлическим тараном.

В комнату ворвались люди в зеленой форме, в зеленых бронежилетах и черных касках из кевлара, в защитных очках, придававших им сходство с какими-то гигантскими насекомыми. На рукавах и на груди нашивки ФБР.

Выражение лица Маурисио изменилось. На нем отразилось облегчение.

7

Мужчина медленно шел по вспаханной земле к фермерскому домику, и тут его телефон, прицепленный к поясу, зазвонил. Он знал, кто это — этот номер был только у одного человека.

Отвечая на звонок, он остановился на бугорке земли и мысленно отметил — надо бы еще раз пройтись здесь пневматическим виброуплотнителем. Или пару раз проехать гусеницами экскаватора. Оно конечно, девчонка и так никуда не убежит, из-под десяти футов земли-то.

Но в этом деревенском Нью-Хэмпшире соседи всегда могут сунуть нос куда не надо.

— Да? — сказал Владимир.

— Пока ничего, — сказал человек, называвший себя Кириллом. Разговор шел по-русски.

Кирилл был посредником — передавал сообщения между Владимиром и тем денежным мешком, которого называл просто «Клиент». По имени — никогда. Владимира это устраивало. Чем меньше они с Клиентом знают друг о друге, тем лучше.

Однако Кирилл волновался, как бы какая-нибудь мелочь все не испортила. Кажется, он считал, что если будет каждый день звонить и проверять, то все пройдет гладко. Он не знал, что Владимир почти никогда не ошибается.

— Как думаешь, отец после этого заснул или как? Должен бы прислать файл сразу же. Его дочь…

— Терпение, — сказал Владимир.

Над головой взревел самолет, и связь прервалась. Самолеты тут пролетали примерно каждый час, а ночью еще чаще — аэродром рядом.

— …Как там заложница, жива-здорова? — спросил Кирилл. Спутниковый телефон был закодирован, так что Кирилл выражался вполне откровенно. Владимир никогда этого не делал. Его ответ был кратким:

— Что-нибудь еще?

— Ничего.

Он оборвал звонок. Заходящее солнце золотило вспаханную землю. У него промелькнуло воспоминание о том, какая твердая была земля на тюремном дворе, там даже трава не росла. С тех пор он полюбил траву.

Владимир поднялся на крыльцо, мимо компрессора с длинным желтым проводом удлинителя, и открыл антимоскитную дверь. В сетке были дыры, поэтому черную деревянную дверь пришлось открывать и закрывать очень быстро, чтобы не напустить насекомых. Домик вообще оказался развалюхой. Но жаловаться не приходилось. Дом и земля вокруг него, почти триста акров в отдаленном районе Нью-Хэмпшира, принадлежали одному старику, который уехал отсюда во Флориду. Четыре года тут никто не появлялся. Даже сторож. Вот он и определился в сторожа сам. Пусть родственники владельца и не имели об этом никакого понятия.

Проходя через застекленную террасу, он слышал девчонкино жалобное похныкивание в колонках компьютера. Это его раздражало, и он нажал кнопку отключения звука.


Через час я уже был на шестом этаже в доме номер один на Сентер-Плаза, с Дианой, у которой был смертельно усталый вид — глаза измученные, воспаленные. И все равно она была самой красивой женщиной из всех, кого я знал.

— Так что произошло? — тихо спросил я на ходу.

— Как мне сказали, им сообщили конфиденциальную информацию.

— Кто?

Мы подошли к ряду застекленных кабинок. Большинство из них были пусты — рано еще. Ее кабинку невозможно было спутать ни с какой другой.

На стенах висели школьные фотографии, по которым без труда можно было определить, чье это рабочее место. Славные такие ребятишки, и сразу видно, ей не родственники. И загибающиеся по углам журнальные вырезки с заголовками вроде: «Пропавший ребенок: насильнику предъявлено обвинение».

— Понятия не имею, — сказала она. — На этот уровень меня не допускают.

— Тогда кто отдал приказ отправить туда группу быстрого реагирования?

— Единственный человек, который может отдать такой приказ, — ответственный спецагент. А ты-то откуда узнал, где искать Перрейру?

— Прицепил маячок к Тейлор Армстронг.

Она улыбнулась и кивнула:

— Неплохо.

— Кто бы это ни сделал, он отнял у нас самый верный шанс найти Алексу, — сказал я. — Где он?

— Внизу, в закрытом кабинете для допросов.

— Я хочу с ним поговорить.

— Нельзя. Он заявил о дипломатической неприкосновенности. Сюда уже едет атташе бразильского консульства по правовым вопросам. Некто, — она глянула на стикер возле телефона, — Клаудио Дуарте Карвалью Барбоса. Пока он не проконсультирует Перрейру, никто не может даже войти в комнату для допросов.

Я встал.

— Сделай доброе дело, покажи мне, где она.

— Зачем?

— Так, просто любопытно, — сказал я.

Диана привела меня по лестнице к запертой двери. Никто не стоял рядом, не караулил.

— Камеры, зеркала одностороннего видения есть?

— Нет. Это не в правилах ФБР.

— Хм. Знаешь, я бы с удовольствием выпил чашечку кофе.

Лицо у нее было непроницаемое, но в глазах мелькнула искорка.

— Пожалуй, придется его заново варить. Может занять много времени.

Маурисио сидел, развалившись, со скучающим видом, на металлическом стуле за столом с пластиковой столешницей. Узнав меня, он улыбнулся медленной торжествующей улыбкой.

— Я не стану ничего говорить, дружище. У меня… это… imuni-dade diplomatica.

— Значит, как только приедет атташе бразильского консульства — ты свободен. Поедешь домой. Очень хорошо.

Его это развеселило.

— Хорошо, по-твоему?

Я рассмеялся ему в тон:

— Ну еще бы. Куда уж лучше. Там-то у тебя не будет дипломатической неприкосновенности. Как только тебя выпустят, сразу целая стая и набросится. Те, что тебя наняли? Они же решат, что ты нам все рассказал.

Быстрое поматывание головой.

— Я не сотрудничаю с ФБР.

— Ну как же не сотрудничаешь. — Я вытащил из кармана его «нокию» и показал ему. — Ты, во-первых, дал нам кучу телефонных номеров. Правительство США тебе чрезвычайно благодарно.

— Никто не поверить, что я сказать, — сказал он. Но голос у него звучал уже не так уверенно. Он считал, что я тоже из ФБР, и в мои планы не входило его разубеждать.

— Правда? Интересно, что же они подумают, когда я оставлю тебе сообщение голосовой почты и назову имя твоего контакта в ФБР. Назначу новую встречу. Может быть, проинструктирую, чтобы прицепил жучок в следующий раз, когда будешь встречаться со своими колумбийскими друзьями. Слышал, как они поступают с предателями?

— Они меня не будут убивать.

— Правильно. Они любят сначала помучить и изуродовать. Но знаешь что? У тебя сегодня счастливый день. Потому что я собираюсь предложить тебе сделку. Ты рассказываешь нам то, что мы хотим знать, и мы тебя больше не трогаем. — Я помолчал. — И все в ажуре.

— Чего тебе надо? — прошептал он дрогнувшим голосом.

— Имя того, кто нанял тебя, чтобы похитить девушку. Полное описание. Как он вышел на тебя. Где ты передал им… «груз».

— Имя я не знаю, — прошептал он. — Здоровый такой парень. Очень сильный. Очень страшный.

Теперь я не сомневался, что он говорит правду. Ужас заставил соскользнуть привычную маску лжи. Сейчас у него была только одна цель: выжить.

Я услышал звук приближающихся шагов, голоса — все громче. Маурисио тоже услышал. Замер, глядя на дверь.

— Куда он ее увез? — спросил я.

— У этого парня глаза на затылке, — прошептал он.

— Что ты этим хочешь сказать?

Но тут дверь распахнулась, и в кабинет заглянул приземистый, неуклюжий мужчина в сером костюме, с блестящей лысой головой.

— Какого черта вы здесь делаете? — загремел голос Гордона Снайдера.

Я не успел ответить — раздался громкий голос у него за спиной:

— Никому не позволено разговаривать с моим клиентом! Я ясно дал это понять по телефону.

Кто-то, отодвинув Снайдера, протиснулся в кабинет для допросов. Это был крупный, хорошо одетый мужчина, ростом, пожалуй, шесть футов два дюйма. У него были длинные седые волосы, глубоко посаженные глаза и усыпанные оспинами щеки. На нем был темный костюм из ткани в рубчик, бордовый фуляровый галстук, и от него веяло властностью.

Атташе бразильского консульства по правовым вопросам, разумеется.

— Немедленно выведите этого человека, — произнес он на безупречном английском. — Мой разговор с клиентом должен быть строго конфиденциальным.

— Разумеется, мистер Барбоса, — сказал Снайдер, яростно сверкнув на меня глазами. — Убирайтесь отсюда ко всем чертям, — распорядился он.


Во дворе лаяла собака.

Первая мысль Владимира была об охотниках. Сейчас, правда, не сезон, но некоторых это не останавливает. Он развесил таблички: «Посторонним вход воспрещен. Охота воспрещена», но не все умеют читать, а некоторые так просто не хотят.

Охотники — значит, посторонние, а посторонние — значит, лишние глаза и уши.

Тут, в деревне, люди вечно суют нос в соседские дела. Вы что, новый хозяин? Вы что, родственник Олдерсону? А зачем это вам экскаватор на заднем дворе?

Все оборудование он покупал за наличные. Экскаватор — в магазине сельскохозяйственной техники в Биддерфорде, компрессор — в «Хоум депо» в Плейстоу. Гроб выбрал в оптовой компании в Довере. Самый прочный из всех, какие там были, — углеродистая сталь шестнадцатого номера. Грунтовые воды — вечная проблема, девчонка могла захлебнуться раньше времени, а это не годится. К счастью, гроб, который он купил, был водонепроницаемым. Поворачиваешь ручку на конце ящика — и он плотно закрыт.

Переоборудование много времени не заняло. Просверлил дырку в стальной крышке с того конца, куда девчонка будет лежать головой. Затем приварил шестимиллиметровый латунный соединитель и надел на него шестимиллиметровый несминаемый шланг в несколько сот футов длиной, ведущий к компрессору на крыльце. Воздух будет подаваться каждый час на несколько минут, днем и ночью — таймер на компрессоре включен. Шланг он прикопал землей, вместе с Ethernet-кабелем.

С другой стороны гроба он проделал кольцевой пилой другое отверстие, гораздо больше. Затем припаял латунную втулку, чтобы подсоединить четырехдюймовую отходную трубу. Теперь серая хлорвиниловая труба торчала из земли в центре поля. Кончик у нее загибался книзу, как ручка зонтика. Такие штуки используют на полигонах для захоронения отходов, для отвода метана, скапливающегося под землей. Таким образом, у девчонки будет постоянный приток свежего воздуха, не то что у отца Владимира, когда его завалило в угольной шахте в Томске.

Каждый вечер отец приходил домой весь в угольной пыли, такой плотной, что были видны только его глаза. Работа в угольной шахте, сказал он как-то Владимиру, — единственная, где приходится самому рыть себе могилу.

Владимир жадно слушал рассказы отца. О том, как у него на глазах на его друга упала машина для анкерной крепи и раздавила ему лицо. Или как одного парня перерезало пополам вагонеткой. Мать, Евдокия, ругала мужа за то, что забивает ребенку голову такими ужасами. Но Владимиру хотелось слушать еще и еще.

Этим сказкам на ночь пришел конец, когда Владимиру было без малого десять лет. Стук в дверь их коммунальной квартиры посреди ночи. Тонкий, пронзительный вскрик матери.

Она привела его к шахте, где стояла толпа людей, молившихся о том, чтобы хоть что-то узнать. Владимир был словно околдован. Он хотел знать, что случилось, но ему не говорили. Он услышал только обрывки разговоров, из которых можно было понять, что шахтеры по ошибке прорыли ход в заброшенный, затопленный ствол шахты. Вода хлынула и заперла их в ловушке, как крыс.

Но Владимиру хотелось узнать больше. Ему хотелось знать, каково это — понимать, что ты вот-вот умрешь, понимать, что ты беспомощен и ничего не можешь сделать, как понимал его отец в свои последние минуты. Он всегда чувствовал себя в каком-то смысле обманутым из-за того, что не видел последних секунд жизни отца.

Оставалось только воображение.

Чертов пес все лаял и лаял. Теперь Владимир слышал, как он скребется лапой в противомоскитную дверь.

Он открыл деревянную дверь, держа наготове газовый нож «Wasp». Теперь его от этого кабысдоха отделяла только сетка. Пес испуганно попятился назад, оскалил зубы и тихо зарычал.

Владимир тихо позвал по-русски:

— Иди, иди сюда, песик, — и открыл сетчатую дверь. Пес бросился на него, и он всадил нож зверюге в брюхо. Нажал кнопку на рукоятке, чтобы выпустить замороженный сжатый воздух. Струя вылетела мгновенно, и Владимир тут же понял, что сплоховал. Собачьи внутренности вывалились прямо на него.

Изредка и ему случалось ошибаться. В следующий раз надо будет убрать лезвие, а потом уже жать на кнопку газа.

Полчаса ушло на то, чтобы засунуть тушу в мусорный мешок и утащить в лес (потом нужно будет закопать), а затем смыть из шланга кровь с порога и с двери.

Он принял душ, переоделся в чистые джинсы и фланелевую рубашку и тут услышал звонок в дверь. Выглянул из окна спальни и увидел перед домом «Лексус-SUV». С небрежным видом спустился вниз и открыл дверь.

— Извините, что побеспокоил, — сказал мужчина средних лет со скошенным подбородком. — Пес у меня убежал, я и подумал — может, вы его видели.

— Пес? — изобразил удивление Владимир из-за противомоскитной сетки.

— Ох, что же это я так невежливо, — спохватился мужчина. — Я Сэм Дюпуи, живу через дорогу.

— Андрос, — представился Владимир. — Сторож.

— Рад познакомиться, Андрос, — сказал сосед. — Мне показалось, я видел, как Геркулес побежал к вашему дому, но, может быть, я ошибся.

— Очень жаль, — сказал Владимир. — К сожалению, ничем не могу помочь. Надеюсь, вы его скоро найдете.


Я нашел Диану в комнате отдыха — она сидела там одна и просто ждала.

— Твой кофе, — сказала она, протягивая мне чашку. — И идем со мной.

Я вышел за ней следом.

— Они нашли у него под кроватью сумочку Алексы, — сказала она. — Все наличные он забрал, а кредитные карточки, по-видимому, побоялся трогать. Угнанный «порше» нашли в гараже в Тафтсе. В нем следы белого порошка. Бурунданга, из пьяного дерева. Природный источник скополамина.

— Растительный наркотик для свиданий.

Она кивнула.

— Он не имеет ни вкуса, ни запаха и растворяется в воде. Превращает жертв в зомби. Они в сознании, но совершенно не могут сопротивляться. А когда действие наркотика кончается, не могут вспомнить, что с ними было.

На лестнице нам навстречу попался бразильский атташе — тот парень с длинными седыми волосами. Из распахнутого воротника рубашки виднелись черные курчавые волосы на груди. Он шел быстро, но словно бы задумавшись, с опущенной головой.

Поднимаясь по лестнице, я сказал:

— Есть распечатка звонков из его квартиры, с сотового телефона, что-нибудь в этом роде?

— Все собрали, уже работают.

Я остановился.

— А тот парень разве не в галстуке был?

Она посмотрела на меня в полумраке лестничного колодца, резко развернулась, и мы оба ринулись вниз по ступенькам.

Добежав до кабинета для допросов, где я разговаривал с Перрейрой, Диана распахнула дверь и охнула. Не могу сказать, чтобы то, что я увидел, меня удивило, и все же зрелище было дикое.

Тело Маурисио Перрейры было неестественно скрючено, лицо застыло в неслышном крике мучительной боли. Вокруг его шеи был туго, как жгут, закручен бордовый шелковый галстук бразильского атташе.

Я бегом пролетел по лестнице четыре этажа, выскочил на Кембридж-стрит, но пока добежал до тротуара, атташе уже исчез бесследно. Он мог уехать по меньшей мере в двенадцати направлениях. Дело безнадежное. Я упустил человека, который оборвал нашу единственную ниточку, ведущую к Алексе Маркус.

Диана встретила меня в вестибюле на шестом этаже и даже не стала ничего спрашивать.

— У тебя с самого начала не было шансов, — сказала она.

По всему этажу выла сигнализация. В кабинете для допросов, где держали Перрейру, уже работали фэбээровские криминалисты — снимали отпечатки, собирали волосы и волокна.

— Кто подтвердил его личность? — спросил я.

— В этом-то и проблема. Похоже, все думали, что его уже проверил кто-то другой. Он показал на входе удостоверение личности, заявил, что он Клаудио Барбоса из бразильского консульства — кто стал бы сомневаться?

— Кто-то должен был позвонить в консульство и выяснить, что там нет никого с таким именем.

— Я только что звонила. У них вообще нет атташе по правовым вопросам в Бостоне.

— Какие-то парни вламываются ко мне в квартиру, чтобы установить слежку за моим Интернетом. Группа быстрого реагирования появляется в Медфорде через несколько минут после того, как там появляюсь я. Арестовывают ключевого свидетеля, которого затем убивают прямо в отделении ФБР. Кто-то явно не хотел, чтобы я поговорил с Перрейрой.

— Только не говори, что обвиняешь Гордона Снайдера.

— Я бы с удовольствием обвинил Снайдера хоть в утечке нефти «Бритиш петролеум», хоть в глобальном потеплении. Но не в этом. Он слишком зациклен на том, чтобы прижать Маршалла Маркуса. Но это кто-то из руководства. Кто-то на высшем уровне, кто не хочет, чтобы я нашел похитителей Алексы.

— Ладно. Тогда, если кто-то действительно пытается помешать тебе найти Алексу, то по какой причине?

— Понятия не имею. Но у меня такое ощущение, что мне намекают.

— На что?

— Что я на правильном пути.


Мой старый друг Джордж Девлин — Ромео, как мы его называли в спецназе — был красавцем, каких поискать.

В школьные годы он был не только самым красивым и популярным парнем в классе и классным президентом, но еще и звездой хоккея. Причем в хоккейном городе, в Гранд-Рапидсе, штат Мичиган, а это кое о чем говорит. И в компьютерах он был ас.

Он мог бы преуспеть в чем угодно, но у Девлинов не было денег, чтобы послать его в колледж, и он ушел в армию. Прошел отбор в войска специального назначения и стал сержантом по связи. Там я и познакомился с Джорджем: он был сержантом в моем подразделении. Не знаю, кто первым придумал ему такое прозвище — Ромео, — но оно к нему приклеилось.

Однако после ранения в Афганистане и лечения в ветеранском госпитале он сказал, чтобы его так больше не называли, и мы стали звать его Джорджем.

Я встретился с ним в огромном белом кемпере, утыканном антеннами, который служил ему одновременно и домом, и передвижным офисом. Он держал его в подземном гараже в «Холидей-инн» в Дедхеме. Это было в его духе. Он всегда предпочитал встречаться в самых странных и труднодоступных местах.

Я открыл дверь и вошел в полутемную комнату.

— Хеллер.

Мои глаза постепенно привыкли к темноте, и я увидел, что он сидит на табуретке, спиной ко мне, перед целым строем компьютерных мониторов.

— Привет, Джордж. Спасибо, что сразу согласился встретиться.

— Я так понимаю, GPS-трекер пригодился.

— Еще как. Это было гениально. Спасибо.

Я протянул ему «нокию», которую забрал из квартиры Маурисио. Джордж крутанулся на табуретке и повернулся ко мне лицом.

Тем, что осталось от его лица.

Я так и не смог к этому привыкнуть. Это было ужасное месиво из сплошных глубоких шрамов. На нем были ноздри, прорезь вместо рта и веки, которые армейские хирурги каким-то чудом сумели сделать из кожи, взятой с внутренней стороны бедра.

Я сказал:

— Единственный номер, и во входящих, и в исходящих — номер какого-то мобильного телефона. По всей видимости, его контакт — тот, кто нанял его, чтобы похитить девушку. Если кто-то способен найти этого гада по телефону, так, пожалуй, только ты.

Он проговорил хриплым шепотом:

— А что же ты ФБР не попросишь помочь?

— Я не знаю, кому там можно доверять.

— Ответ: никому. Зачем ты вообще с ними работаешь?

— Они мне нужны. Я должен любой ценой найти Алексу.

Он шумно вдохнул, затем выдохнул.

— Без комментариев.

Он презирал все правительственные учреждения. Слишком уж они были могущественными и зловещими, и думаю, он их все скопом числил виноватыми в том, что в бензобаке его «хаммера» сработало иракское взрывное устройство.

Он склонил голову над телефоном.

— Ага, «Нокла-8800».

— «Нокия», ты хочешь сказать.

Он протянул мне телефон:

— Читать умеешь, Ник? Видишь, написано: «Нокла». — Он сдвинул заднюю крышку и вытряхнул батарейку. — «Шэньчжень спешиал», — сказал он, показывая ее мне. Батарейка была вся в китайских иероглифах. — Никогда не видел на eBay распродажи телефонов «нокия» — новеньких, за полцены? Они все сделаны в Китае.

Я кивнул.

— Покупаешь телефон через Интернет — и не надо рисковать, идти в «Уолмарт» или в «Таргет», светиться перед камерами наблюдения.

Девлин взглянул на один из своих мониторов. Там мигала зеленая точка.

— Кстати, насчет отслеживающих устройств — на тебе что-то есть?

— Насколько я знаю, нет.

— Можно взглянуть на твой телефон?

Я протянул ему мой «блэкберри». Он открыл крышку аккумулятора, приподнял батарейку и что-то вытянул из-под нее пинцетом. Показал мне.

— Кто-то следил за каждым твоим шагом, Хеллер, — сказал он. — Давно, как думаешь?

Я, конечно, никак не думал. Но теперь по крайней мере было понятно, как они выследили меня в квартире Маурисио Перрейры в Медфорде. Вот тебе и «конфиденциальная информация».

— Похоже, ФБР установило за тобой слежку. А я-то думал, ты с ними заодно. У кого-нибудь была возможность похимичить с твоим «блэкберри», пока ты не видел?

Я кивнул. Вспомнил, как сдавал «блэкберри» на входе в Бостонское отделение ФБР, и не один раз, а дважды.

— Теперь уже и у меня начинается паранойя, — сказал я.

— В любом случае, ты абсолютно прав насчет китайских подделок. Да, если покупать их через Интернет, меньше риск засветиться. Но есть и еще одна причина, поважнее. Об этом только самые крутые бандиты знают. IMEI. Электронный серийный номер. Он есть у любого телефона, даже у «ноклы». Но бандиты берут «Шэньчжень спешиал», потому что тогда их гораздо труднее отследить.

— Почему это?

— Когда у ФБР есть серийный номер настоящей «нокии», им всего-то и нужно что позвонить в Финляндию, и им скажут, где продан телефон. А вот эта вот красота совсем другое дело — кому ты про нее звонить будешь, на какую-то неизвестную фабрику в Шэньчжене? Там и по-английски-то никто не говорит и никакого учета не ведут наверняка, да и просто трубку, скорее всего, никто не возьмет. Вот и ищи.

— Значит, эти ребята — профи, — сказал я.

Он ответил:

— Держи свой «блэкберри». Чист, как слеза младенца.

— Спасибо, — сказал я. — Но лучше поставь этот жучок обратно. Только сначала разряди ему батарейку. Пусть умрет естественной смертью минут так через пятнадцать-двадцать.

Он кивнул.

— Тогда они не догадаются, что ты ее нашел.

— Вот именно. Пусть лучше меня недооценивают.

Когда я снова сел в «дефендер», мой мобильный зазвонил.

— Я все ждала, что ты позвонишь, — сказала Диана.

— Мой «блэкберри» был временно отключен.

— Ты не видел, что я тебе отправила?

— А что ты отправила?

— Фотографию нашего похитителя, — ответила она.

8

Городок Пайн-Ридж в штате Нью-Хэмпшир (1260 жителей) располагал полицейским подразделением в составе двух человек на полной ставке, двух человек на полставки и начальника полиции. Джейсон Кент, новичок, нерешительно вошел в кабинет начальника.

— Шеф?

— Сэм Дюпуи уже несколько раз звонил, — сказал начальник, Уолтер Новицкий. — Что-то там у него чешется по поводу олдерсоновского дома. Собака, что ли, у него убежала. Я толком не понял. Но говорит, там, похоже, какие-то работы ведутся без разрешения и бог знает что еще.

— Хотите, чтобы я съездил и поговорил с мистером Дюпуи?

— Просто зайди к Олдерсону и погляди, как там и что.

— Я думал, там никто из Олдерсонов уже и не бывает.

— Сэм говорит, у них там какой-то сторож, что ли, работает.


Я кликнул на Дианино письмо и стал ждать, пока откроется вложение. Фотография. Еле-еле можно разглядеть затылок и плечи. Почему же Диана так уверена, что это тот, кто нам нужен?

Я всмотрелся повнимательнее и увидел что-то похожее на подголовник кресла в машине. Фото сделано с заднего сиденья.

Плечи мужчины поднимались гораздо выше подголовника. Голова явно выбрита. И значительную часть головы и шеи занимало какое-то пятно. Приглядевшись, я понял — татуировка. Контурный рисунок, очень подробный. Стилизованные перья, острый клюв, уши торчком. Кажется, сова с большими, свирепо глядящими глазами.

«У этого парня глаза на затылке…»

Когда Маурисио Перрейра пробормотал эти слова, я решил, что он хочет сказать: он, мол, все видит и слышит, у него везде осведомители, я не могу назвать тебе имя — я его боюсь.

Он и правда боялся. Но про глаза на затылке — это была не метафора. У этого парня и в самом деле на затылке глаза.

Диана ответила после первого же звонка.

— Кто фотографировал? — спросил я.

— Алекса Маркус. Это с ее айфона, снято в два тридцать шесть ночи — в ту ночь, когда она пропала.

— Сова какая-то.

— Да. Татуировка на голове и на шее, должно быть, и на спине еще.

— Ты, наверное, уже проверила по НЦКИ, — сказал я.

Национальный центр криминальной информации — компьютерная база данных о преступлениях, расследованных ФБР. Ее используют все полицейские подразделения и другие органы правопорядка в стране.

— Само собой. Ничего похожего.

— А есть какая-нибудь всеобщая база данных по уголовным татуировкам?

— Должна бы быть, но нету. Я разослала фотографию семидесяти пяти нашим атташе по правовым вопросам по всему миру. Попросила пробить в местных правоохранительных органах. Может быть, повезет.

— Может быть, — с сомнением отозвался я. — Надо думать, парня с совой на затылке должны были запомнить.

— Это как-то глупо. А совы считаются мудрыми птицами.

— Тут дело не в мудрости, а в том, чтобы запугать. В некоторых культурах сова — символ смерти. Дурное предзнаменование. Предвещает смерть.

— Где? В каких странах?

Я немного подумал.

— В Мексике. В Японии. В Румынии, кажется. Может быть, в России. Видела когда-нибудь, как сова охотится?

— Представь себе, не видела.

— Поводит головой из стороны в сторону, вверх-вниз, присматривается, прислушивается — выслеживает добычу. Трудно отыскать более совершенную, более безжалостную убийцу.


— Здравствуйте, мистер Хеллер, — сказала Джиллиан, когда я пришел в офис. — Дороти вас искала.

— Можете называть меня Ник, — сказал я, наверное, раз двадцатый за то время, что она у меня работала. Заметил у нее на плече татуировку бабочки. — Что она означает — бабочка?

— Это символ свободы и преображения. А внизу на спине у меня вытатуировано: «Мясоеды — убийцы». Хотите поглядеть?

Послышался голос Дороти — она подходила к нам:

— Джиллиан, свои тату в интересных местах будете демонстрировать после работы или в отпуске. — Она покачала головой. — Я получила фото, которое ты прислал, — сказала она мне. — Погуглила татуировку, но пока ничего.

— Мой брат работал в тату-салоне в Саугусе, — сказала Джиллиан.

— Поменяйте лучше картридж, как я просила, — напомнила ей Дороти.


У меня в кабинете Дороти сказала:

— Я нашла шпионское ПО в нашей сети. Вирус. Внедрился в нашу корпоративную сеть, ввел код и открыл заднюю дверь. Уже пару дней он сканировал все защищенные файлы и пересылал.

— Вот откуда они узнали код моей сигнализации, — сказал я. — И куда же пересылались файлы?

— На прокси-серверы, которые так часто меняются, что их почти невозможно отследить. Но я удалила вирус. Надеюсь, окончательно.

Раздался звонок по внутренней связи, и Джиллиан сказала:

— К вам посетитель.

Я взглянул на Дороти, та пожала плечами.

— Имя? — спросил я.

— Белинда Маркус.


— Я ужасно волнуюсь за Маршалла, — проговорила Белинда. Протянула ко мне тонкие руки и обняла меня.

— Извините, Белинда. У нас назначена встреча?

Она села.

— Нет, не назначена, Ник, но нам надо поговорить.

— Погодите секундочку. — Я развернул стул и набрал быстрое сообщение для Дороти: «био белинды маркус срочно».

— Я в вашем распоряжении, — сказал я.

— Ник, я понимаю, нужно было сначала позвонить, но я давно уже хотела с вами поговорить с глазу на глаз — с тех самых пор, как начался этот кошмар.

Я кивнул.

— Я чувствую себя предательницей, но я просто уже ума не приложу, что делать, кто-то же должен что-то сказать. Ник, вы должны знать — у Маршалла сейчас очень тяжелое время. Он хочет только одного — вернуть домой любимую дочь, а они… они не дают отдать им то, что те хотят, и это его убивает.

— Кто — они?

Она встревоженно посмотрела на меня.

— Дэвид Шехтер.

— Откуда вы знаете? Он с вами об этом говорит?

— Никогда. Я просто подслушала, как они спорили.

— Значит, вы знаете, что такое «Меркурий»?

Она покачала головой:

— Не знаю. То есть это какие-то документы, но я понятия не имею какие. Мы должны им их отдать.

— А почему вы решили рассказать об этом мне?

Она стала разглядывать свои ногти.

— Маршалл с головой увяз в каких-то проблемах, а я не знаю, к кому обратиться.

Я взглянул на экран компьютера. На нем появилось быстрое сообщение от Дороти, несколько строчек.

— Я не сомневаюсь, что он вам доверяет, — сказал я. — Вы же женаты уже… три года, так?

Она кивнула.

— А до того, как познакомились с Маршаллом, вы были стюардессой?

Она снова кивнула, улыбнулась.

— Он меня спас. Я терпеть не могла летать.

— Судя по акценту, вы, конечно, из Джорджии.

— Совершенно верно, — сказала она. — Маленький городок, называется Барнсвилл.

— Серьезно? У меня была девушка из Барнсвилла. Синди Персел, не знаете?

Белинда покачала головой:

— Она, должно быть, намного младше.

— Но вы наверняка бывали в ресторане ее родителей, «Брауни».

— А, ну конечно. Но знаете, Ник…

— Я такого лоу-кантри-бойл нигде больше не пробовал.

— Никогда такого не ела, но не сомневаюсь, что вкусно. Лучше южной кухни ничего нет, правда же? Мне так ее не хватает.

— Ну что ж, — сказал я, вставая, — рад, что вы зашли. Наверняка непросто было на это решиться, но вы нам очень помогли.

Она осталась сидеть.

— Я знаю, некоторые меня считают охотницей за деньгами, раз я вышла замуж за богатого. Но я вышла за Маршалла не ради денег. Я хочу ему только добра. И хочу найти девочку, Ник. Чего бы это ни стоило.


Как только она ушла, я вызвал Дороти к себе.

— Ты же не встречался ни с какой девушкой из Барнсвилла?

— Нет. И ресторана «Брауни» не существует.

— С лоу-кантри-бойл — хороший ход. Если кто-то говорит, что никогда его не ел, значит, этот человек не из Джорджии. А что тебя насторожило?

— Акцент у нее неправильный. В некоторых словах окончания глотает. В Джорджии так не говорят.

— Верно. Значит, она не из Джорджии, да?

— Думаю, она вообще не южанка.

— А зачем тогда прикидывается?

— Вот это я и хочу выяснить. Можешь покопать?

— Уже начала, — сказала Дороти.


Вскоре мой телефон зазвонил. Я взглянул на экран: Дороти. Нажал кнопку ответа.

— Что у тебя?

— Поговорила с «Дельта эрлайнз». Белинда никогда у них не работала.

— Зачем ей врать об этом?

— Потому что Маршалл Маркус никогда бы на ней не женился, если бы знал ее настоящую профессию. Она была девушкой по вызову. Я проверила ее по номеру социального страхования. Брала уроки актерского мастерства в Линкольн-парке. Устроилась в агентство эскорт-услуг в Трентоне.

— И она не южанка, верно?

— С юга Нью-Джерси. Из Вудбайна.

Мой «блэкберри» издал звук, означающий, что мне пришла эсэмэска. Я просмотрел сообщение. Там стояло: «15 минут», а затем полярные координаты точки отправления — кажется, парковки у «7-Eleven» в 73 милях отсюда.

Сообщение было отправлено неким «18E». Армейский шифр. 18E — обозначение сержанта связи в войсках специального назначения.

Джордж Девлин тоже 18E.

— Извини, — сказал я. — Нужно встретиться со старым другом.


— Откуда ты знал, что я сумею добраться за пятнадцать минут? — спросил я. — Ты что, знал, где я?

Джордж Девлин будто не слышал моего вопроса. Словно это было или слишком сложно, или слишком просто, чтобы объяснять. Ему было не до того. Он был занят компьютерным монитором — старался повернуть его так, чтобы мне было видно.

На экране появилась зеленоватая топографическая карта Массачусетса. На ней замигала красная точка — милях в пятнадцати на северо-запад от Бостона. Затем всплыли три волнистые линии — белая, синяя и оранжевая, и все три сходились к красной мигающей точке. Синяя линия тянулась из Бостона, с юго-запада. Оранжевая — с севера. Белая сначала шла от Бостона рядом с синей, а затем пересекалась на севере с оранжевой.

— Так… — сказал я.

— Если присмотреться внимательно, — сказал он, — увидишь, что каждая линия состоит из точек. Точки означают перехваченные сигналы мобильных телефонов. Синяя линия — телефон Маурисио. Белая — Алексы. А оранжевая — неизвестного, назовем его Мистер Икс.

Я наклонился ближе.

— Мистер Икс выехал, похоже, почти от границы с Нью-Хэмпширом. И все они встретились в пятнадцати милях к северо-востоку от Бостона, в… что это, Линкольн?

— Да. Маурисио и девушка приехали вместе. Пробыли там семнадцать минут. Мистер Икс — всего минуты четыре-пять.

Я увидел, что встретились они где-то в лесу. Возле Сэнди-Понд, помеченного как охраняемая территория. Отдаленная, безлюдная. Выходит, Алексин айфон увезли из Бостона в Линкольн, а затем на север до Леминстера. А там выбросили.

Теперь я видел, как все происходило. Маурисио увез ее из отеля в Линкольн, там передал мистеру Икс. Пока Маурисио ехал к себе в Медфорд, мистер Икс вез Алексу на север. Он выбросил телефон, когда они проезжали Леминстер.

Затем они пересекли границу Нью-Хэмпшира.

— Итак, след ведет в Нью-Хэмпшир, — сказал я. — В Нэшуа.

— Нет. Мобильный мистера Икса теряется из виду в Нэшуа. Это может означать, что он его отключил. Возможно, мистер Икс ехал через Нью-Хэмпшир в Канаду.

— Не очень-то продуманный маршрут, если до самой Канады ехать на машине.

Он кивнул в знак согласия.

— Они в Нью-Хэмпшире, — сказал я.


Офис «Маркус капитал инвестмент» находился на шестом этаже «Роуз-Уорф», здания на берегу моря. Я назвал секретарше на ресепшене свое имя и стал ждать в роскошно обставленном вестибюле. Ждать не пришлось и минуты — тут же появилась личная помощница Маркуса.

Она была стройна и рыжеволоса, звали ее Смоки Бейкон. Маркус был известен тем, что нанимал на административную работу только красавиц.

Смоки ослепительно улыбнулась мне.

— У Маршалла сейчас совещание, но он готов встретиться с вами сразу же, как только оно закончится. Правда, это может занять довольно много времени. Может быть, вы зайдете попозже?

— Я подожду.

— Тогда позвольте мне хотя бы проводить вас в конференц-зал, там можно пользоваться телефоном и компьютером.

Мы прошли через какой-то кабинет — по всей видимости, торговый зал. Там было штук тридцать-сорок компьютеров, за ними никого не было.

— Не могу выразить, как мы все волнуемся за Алексу, — сказала Смоки.

— Ну, — проговорил я, не зная, что на это ответить, — не теряйте надежды.

На пороге пустого конференц-зала она положила мне руку на плечо и сказала:

— Пожалуйста, найдите девочку, мистер Хеллер.

— Сделаю все, что смогу, — ответил я.


Вместо того чтобы сидеть и ждать, я решил пройти к кабинету Маркуса.

Я помнил, что за столом перед кабинетом сидит на страже Смоки. Помнил и то, что рядом с кабинетом у Маркуса персональная столовая. Когда я как-то с ним там обедал, официанты появлялись и исчезали в коридоре в задней части комнаты.

Найти служебный вход оказалось делом недолгим. Он вел из маленькой кухоньки в зал заседаний, а оттуда в столовую Маркуса, которой, судя по виду, уже довольно давно не пользовались.

Дверь в кабинет была закрыта. Но, подойдя к ней, я услышал голоса, о чем-то спорившие на повышенных тонах. Говорили двое. Один был, конечно, Маркус. Его голос звучал громче, эмоциональнее. Другой был тихий, спокойный, едва слышный.

Гость: …сейчас раскиснуть и уступить.

Маркус: Если она умрет, то из-за вас. Это будет на вашей совести! У вас ведь когда-то была совесть, если не ошибаюсь?

Гость: …все возможное, чтобы спасти вам жизнь.

Маркус: Мне уже все равно, что вы со мной сделаете. Моя жизнь кончена. Моя дочь — это единственное…

Гость: (долгое невнятное бормотание) …лет вы были тем, кто предлагал решения… теперь они решили, что проблема в вас?., какое решение они примут…

Маркус: …на моей стороне!

Гость: …хочу быть на вашей стороне. Но не могу, если вы не будете на моей…

Маркус: …вы хотели, я сделал. Всё!

Гость: Вам что, заголовок статьи предложить, Маршалл? «Убитый горем финансист покончил с собой в своей манчестерской резиденции»?

Я толчком открыл дверь и вошел. Маркус сидел за длинным столом, заваленным бумагами.

Перед ним на стуле для посетителей сидел Дэвид Шехтер.


— Никеле! — хрипло выдохнул Маркус. — Что ты тут… разве Смоки…

— Он подслушивал, — сказал Шехтер. — Правда, мистер Хеллер?

— Совершенно верно. Я слышал каждое ваше слово.

Шехтер заморгал.

— С этой минуты в ваших услугах больше не нуждаются.

— Вы меня не нанимали, — сказал я.

— Шеки, давайте, я с ним поговорю, — сказал Маркус. — Он наш человек.

Шехтер поднялся и сказал Маркусу:

— Буду ждать вашего звонка.

Я дождался, пока он выйдет, а затем сел на его место.

— Чем он вас прижал? — спросил я.

— Прижал?

— Вы наняли меня, чтобы я нашел Алексу, а я не могу этого сделать, если вы не будете со мной откровенны. А тогда сами знаете, что будет с ней.

Он словно постарел на двадцать лет с того дня, когда я видел его в последний раз.

— Ники, тебе нельзя в это соваться. Это… личные дела.

— Я не сразу понял, почему вы скрываете то, что только и может помочь ее найти. Шехтер вас шантажирует. Это он не позволил вам договориться о сделке с похитителями.

Маркус отвернулся и стал смотреть в окно.

— Я нанял тебя, потому что думал — ты один можешь найти ее.

— Нет, — сказал я. — Вы меня наняли, потому что это был для вас единственный способ вернуть свою дочь, не выполняя их требований.

Он медленно повернулся ко мне.

— Тебя это оскорбило?

— Меня оскорбляли и похуже. Но дело не в этом. С самого начала вы морочили мне голову. Соврали, что звонили в полицию. Не сказали, что вам пришлось взять деньги у бандитов, не сказали, что потеряли их. Вы скрывали от меня все, что мне необходимо было знать, чтобы найти Алексу. А теперь они требуют документы «Меркурий» — это же документы, так? — и вы делаете вид, будто не знаете, что это такое. Так позвольте мне у вас спросить: стоит ли то, что знает о вас Шехтер, жизни вашей дочери?

Лицо у него сморщилось, и он закрыл глаза руками, словно в беззвучном плаче.

— Вы должны мне сказать, что такое «Меркурий». Тогда мы что-нибудь придумаем. — Я встал и пошел к двери, но остановился. — Вы наводили справки о прошлом Белинды, прежде чем жениться на ней?

Он опустил руки.

— Белинда? А она-то тут при чем?

— Неприятно вам об этом говорить, — сказал я, — но она никогда не была стюардессой. Она не из Джорджии. Она из Нью-Джерси. Она была девочкой по вызову, Маршалл. В эскорт-услугах. Думаю, вам следует знать.

— Никеле, бойчик! Пора бы уже повзрослеть. — Он вздохнул. — Она девушка щепетильная. Ей как-то неловко, если все будут знать о нашем первом свидании.

Мое лицо расплылось в улыбке, и я снова двинулся к двери. Вот же старый прохвост. За спиной послышалось:

— Пожалуйста, не бросай это дело.

Я не остановился и ответил не оборачиваясь:

— Не беспокойтесь. Вы от меня не избавитесь. Но смотрите, как бы вам об этом не пожалеть.


Владимир сидел за компьютером на пропахшей плесенью застекленной террасе, и тут услышал крики девчонки.

Странно. Он же отключил звук в колонках. Он встал и подошел к задней двери. Послушал еще. Крики доносились снаружи.

На крыльце он вскинул голову. Звуки доносились со двора, а может быть, из леса. Потом он увидел серую хлорвиниловую трубу, торчащую посреди поля. Через отходную трубу не только выходил углекислый газ от дыхания девчонки, но и слышались ее крики.

Когда Владимиру впервые пришла в голову идея закопать ее в землю, она показалась ему совершенно гениальной. Люди, собиравшие информацию для Клиента, нашли запись в медкарте психиатра о том, что пациентка страдает тяжелой клаустрофобией. Но в первую очередь им двигало не это. Когда она в десяти футах под землей, он сам до нее не доберется.

Если бы девчонка была поближе, он бы не смог удержаться. Изнасиловал бы и убил, как многих других, таких же молодых и красивых. А это сейчас определенно ни к чему.

Он так старательно прислушивался к ее вяканью, что чуть было не прослушал шорох шин по грунтовой дороге перед домом. Он вернулся в дом и выглянул в окно. Полицейская машина, темно-синяя, с белыми буквами: «Полиция Пайн-Риджа».

Из полицейской машины вышел неуклюжий молодой человек. Когда он нажимал на кнопку звонка, Владимир уже был в каштановом парике.

— Как поживаете? — сказал полицейский. — Я офицер Кент. Можно задать вам несколько вопросов?


Когда я вернулся в офис, ближе к вечеру, Джиллиан сидела на полу и упаковывала какие-то коробки. Я вошел, она подняла голову. Лицо у нее было красное и заплаканное.

— Прощайте, мистер Хеллер.

— В чем дело? — спросил я.

— Прежде чем уйти, я хочу извиниться.

— О чем вы?

— Кто-то прислал мне открытку по электронной почте, и я открыла ее на работе.

— Тебя что, Дороти уволила?

— Нет, я сама ухожу. Наверное, в этой открытке был какой-то вирус, электронный шпион? Дороти говорит, из-за этого кто-то забрался на наш сервер, прочитал ваши личные файлы и узнал код вашей охранной сигнализации?

— Так это вы?

— Я… я думала, она вам сказала, — проговорила, заикаясь, Джиллиан.

— Ну вот что, Джиллиан, извините, но вы выбрали неудачное время для ухода, так что никуда вы не уйдете. Вернитесь, пожалуйста, к своим обязанностям, отвечайте на звонки.


Чем больше я думал о Маршалле и Белинде Маркус, тем сильнее убеждался, что что-то тут не то.

У меня был в Нью-Джерси знакомый сыщик, и я позвонил ему.

— Я хочу, чтобы ты проверил дату ее устройства на работу в агентство эскорт-услуг в Трентоне, — сказал я. — И вообще собери о ней все сведения, какие сможешь.

Дороти сидела за столом, уставившись в монитор. Слышался голос Алексы: «Я не могу тут больше, папа!»

Картинка замерла, а потом рассыпалась на тысячи разноцветных квадратиков, как картина Чака Клоуза. Квадратики разошлись в стороны и снова сошлись.

И, когда картинка восстановилась, снова послышалось: «Им нужен „Меркурий“, слышишь, папа? Ты должен отдать им „Меркурий“, все, что есть».

— Я сказал Джиллиан, что не отпускаю ее. Что это ты делаешь?

— Головой о стенку бьюсь, вот что.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Угу. Уволь меня к чертовой матери.

— Ну уж нет. Тебя я тоже не отпущу. Рассказывай, в чем тут дело.

Дороти тихо ответила:

— Я не могу справиться с самой важной работой, какую мне когда-нибудь поручали.

Со слезами на глазах.

Я накрыл ладонью ее руку и сказал:

— Ты расстроена. Я понял.

— Ник, ты знаешь, как часто я думаю об этой девушке и о том, каково ей сейчас? А я себя чувствую совершенно… беспомощной.

— Так говори, где там у тебя заело.

Она колебалась совсем недолго:

— Ладно, слушай.

Она щелкнула по клавише, и снова пошло видео с Алексой. Дороти прибавила звук. Гул на заднем плане стал громче. Затем картинка замерла и распалась на отдельные точки.

— Заметил этот звук, который всегда слышен, когда картинка рассыпается? Каждый раз!

— Ну да.

— Дело вот в чем — ни легковая машина, ни грузовик, ни поезд — они не могут так прерывать поток видео.

— И почему это так важно?

— Почему важно? — переспросила она. — Это подскажет нам, где сейчас Алекса Маркус.


— Что-то случилось, офицер Кент?

Владимир уже знал, что американские полицейские любят, чтобы к ним так обращались — «офицер». Ужасно падки на знаки уважения.

— Мы просто хотели представиться, чтобы вы знали, кому звонить, если понадобится какая-то помощь. Так вы, значит, работаете у Олдерсонов?

— Просто сторож. Работаю на них. Навожу порядок.

— Ах, вот оно что. По-моему, кто-то из соседей вроде как заметил у вас тут строительное оборудование? Просто хочу удостовериться, что здесь нет нарушения строительных норм. Ну, скажем, вы не делаете пристройку без разрешения?

— Никакого строительства. Хозяин хочет висячий сад.

— Не возражаете, если я быстренько взгляну на задний двор?

Владимир пожал плечами и вежливо сказал:

— Пожалуйста.

Он прошел вслед за полицейским за дом, к голому полю. Полицейский, похоже, высматривал следы на утоптанной земле, а потом увидел серую трубу посреди поля и подошел к ней.

— Это что же, септик, а, Андрос?

Владимир не называл полицейскому своего имени. Значит, сосед.

— Вентиляция, — сказал Владимир, когда они подошли к трубе. — Там отходы… компостная яма.

Импровизация.

— Вроде как для вывода метана или чего-то в этом роде?

Владимир пожал плечами. Он не понимает по-английски. Делает, что сказано. Простой работяга.

— Понимаете, на септик нужно иметь разрешение.

Владимир улыбнулся:

— Нет септика.

Из трубки донеслись приглушенные крики.

Полицейский вскинул голову.

— Вы слышали? — спросил он.

Девчонкины крики стали слышны громче, отчетливей.

— Помогите, господи, помогите, спасите меня, пожалуйста, о господи…

— Похоже, из-под земли кричат, — сказал полицейский. — Что за чертовщина?


— Я слушаю, — сказал я.

Дороти вздохнула.

— Начнем с главного: как они выходят в Интернет? Не думаю, что у них там стандартное высокоскоростное соединение, как у тебя.

— Почему?

Она откинулась на спинку кресла.

— У меня родители живут в Северной Каролине, помнишь? Ну вот, пару лет назад им захотелось иметь кабельное ТВ, фильмы смотреть. Только вот кабельного там как раз и не было, так что они повесили на крышу спутниковую тарелку.

Я кивнул.

— Я как-то пыталась у них посмотреть какой-то фильм, так изображение все время пропадало. Я и спросила маму, в чем дело. А она говорит: «А, так каждый раз, как самолет мимо пролетает». Понимаешь, они живут возле самого аэропорта «Шарлотт Дуглас». И тогда я стала замечать — и правда, как услышу самолет, так телевизор глючит.

— Ясно, — сказал я. — Если наши похитители где-то посреди леса или в сельской местности, то они наверняка выходят онлайн именно по спутниковой связи. И ты считаешь, что самолет может прервать сигнал?

— Запросто. Спутник работает на линии прямой видимости, и, если что-то вклинится между тарелкой и этим самым спутником, сигнал прервется. Когда большой самолет пролетает на небольшой высоте — это вполне может создать помехи.

— Значит, там близко аэропорт. Насколько близко?

— Трудно рассчитать. Но достаточно близко, чтобы, когда самолет взлетает или садится, он проходил достаточно низко над землей, чтобы блокировать спутниковый сигнал. Зависит от размеров самолета и от того, с какой скоростью он летит.

— Аэропортов в Штатах до черта, — заметил я.

— В самом деле? — сухо отозвалась она. — Я об этом не подумала. Но если нам удастся сузить круг поисков, будет гораздо проще.

— Думаю, удастся. — Я рассказал о том, как Джордж Девлин отследил перемещение сотовых телефонов. Как он выяснил, что мистер Икс увез Алексу в Нью-Хэмпшир через границу с Массачусетсом.

— Не знаю, сколько аэропортов в Нью-Хэмпшире, но мы уже сузили круг до разумных пределов.

— Может быть, удастся сузить еще, — сказал я. — Этот кошмарный сайт, CamFriendz, передает видео в реальном времени?

— Они утверждают, что да. Я бы сказала, с задержкой в несколько секунд.

— Значит, мы можем сопоставить время видео с точным расписанием вылетов по базе данных ФУА. Мы ищем аэропорт в Нью-Хэмпшире — черт, ладно, давай захватим еще и Массачусетс, и Мэн, на всякий случай, — где расписание полетов совпадает со временем помех на видео. И тогда можно будет сузить круг еще. Там ведь на одной записи сигнал прерывается два раза подряд?

— Верно.

— Вот у нас и есть точный интервал между двумя рейсами.

Ее улыбка становилась все шире.

— Неплохо, босс.

Я пожал плечами.

— Идея-то твоя. — Одно из немногих правил, которые я усвоил с тех пор, как стал работать на себя: начальник никогда не должен приписывать себе никаких заслуг. — Сможешь взломать закрытую базу данных Федерального управления авиации?

— Нет.

— Значит, сможет ФБР. Я позвоню Диане.

— Прошу прощения. — Джиллиан стояла рядом с неуверенным видом. — Я забыла вытащить это из принтера. — Она показала нам большое цветное глянцевое фото. Это была увеличенная копия фрагмента фотографии из Алексиного айфона, с татуировкой похитителя.

— Спасибо, — сказала Дороти и взяла фотографию.

— Я, кажется, знаю, что это, — сказала Джиллиан.

— Это сова, — сказал я. — Но все равно спасибо.

Она протянула мне еще что-то — книгу, которую держала в руке. Тоненькую книжку в белой мягкой обложке. На обложке был черно-белый контурный рисунок совы.

В точности такой, как на фото.

— Что это? — спросил я.

— Книжка про татуировки, мой брат нашел. — Она отдала мне книжку. Она называлась «Тюремные татуировки в России».

— Дороти, — сказал я, — сколько сейчас времени в России?


Одним из ценнейших моих источников информации был бывший генерал-майор КГБ. Анатолию Василенко было за шестьдесят, у него был орлиный профиль и манеры кембриджского профессора. Когда Советский Союз распался, за ним уже охотились из-за его связей и доступа к секретности. За хорошую цену он мог раздобыть почти любую секретную информацию.

По-английски Толя говорил лучше, чем большинство знакомых мне американцев:

— Интересную ты мне картинку прислал. С татуировкой-то. Это же «Сова».

— Кто?

— Не кто, а что. «Сова».

— Это что, татуировка русской мафии?

— Мафии? Нет. «Сова» — это нечто вроде свободного товарищества тех, кто сидел в одной тюрьме — в тюрьме номер один, в Копейске. Местечко довольно паршивое. А тебя это почему интересует?

Я рассказал.

Когда я закончил, он сказал:

— Ситуация для тебя не очень завидная. А для дочери твоего клиента тем более. Это очень нехорошие люди, Николас. Закоренелые преступники, самого худшего сорта. Их… не волнуют общепринятые моральные нормы.

— До какой степени?

— Думаю, ты слышал об одном крайне неприятном инциденте в Штатах, не так давно. Помнишь то зверское преступление в Коннектикуте? Настоящий кошмар. Доктор, его жена и три дочери были дома, когда туда вломились грабители. Доктора избили бейсбольной битой. Девочек привязали к кроватям и насиловали семь часов. После чего…

— Понятно, — перебил я, не в силах больше это слушать. — И они были из «Совы»?

— Именно. Одного убили при попытке ареста, насколько я помню. Другой сбежал.

— Ограбление?

— Развлечение.

— Извини?

— Эта «Сова» творит такое, чего нормальные люди даже представить себе не могут. Лучших мордоворотов и желать нельзя.

— Мордоворотов?

— Если тебе нужен человек со стороны, кто умеет делать грязную работу, нанимай кого-нибудь из «Совы». Нашим новоиспеченным русским миллиардерам частенько требуются крутые ребята, и про них известно, что они имеют дело с «Совой».

— Кто конкретно?

Он рассмеялся:

— Николас, мы ведь еще даже гонорар не обсудили!

Он назвал мне сумму, и я согласился на его грабительские расценки.

Тогда он сказал:

— Подожди, я позвоню кое-кому.


На этот раз Владимир управился с газовым ножом как надо. Молодой полицейский не успел даже обернуться, как лезвие вошло ему в бок с быстротой молнии, по самую рукоять.

Офицер Кент умер мгновенно.


Мы с Дианой встретились в таверне «Баранья голова» — это было что-то вроде ирландского паба в административном центре, в двух шагах от отделения ФБР. Диана сказала, что ей нужно перекусить по-быстрому, прежде чем снова браться за работу. Мне это тоже не мешало: у меня впереди был очень длинный вечер.

— К сожалению, порадовать тебя нечем, — сказала она. — Из базы данных ФУА ничего выудить не удалось.

— Что ж, это была блестящая идея, — сказал я. — Но блестящие идеи не всегда себя оправдывают. Спасибо, что попыталась. А вот мне есть чем тебя порадовать.

Я протянул ей телефон Маурисио в полиэтиленовом пакете с застежкой.

— Не понимаю, — сказала она. — Что это?

Я рассказал.

— Ты забрал его у него из квартиры? И мне не сказал?

— Извини. Не доверял Снайдеру.

У нее сжались губы и раздулись ноздри.

— Это была ошибка — скрывать от тебя. Я понимаю.

— Это хоть стоило того, Ник? Ты же знаешь, что мы теперь не сможем использовать его как доказательство в суде? После того как ты нарушил процедуру?

— Не думаю, что ФБР станет привлекать к суду покойника.

— Я говорю о тех, кто стоит за всем этим. Порядок существует не просто так. Мы оба хотим одного и того же, хотя у нас разные методы. Но пока ты работаешь со мной и с ФБР, ты должен уважать наши правила.

— Я понимаю.

Она сурово посмотрела на меня.

— Не вздумай больше со мной так поступать.

— Не буду.

— Хорошо. А теперь, по крайней мере, скажи мне, что это принесло хоть какую-то пользу.

Я кивнул.

— Его номер и единственный номер в списке контактов — вероятно, того парня, что нанял его, чтобы похитить Алексу. Один из моих агентов проследил сигналы этих телефонов и Алексиного по карте ретрансляторов оператора мобильной связи и сумел определить путь, по которому они ехали. Дорога, по всей видимости, ведет в Нью-Хэмпшир.

— Это значит, что похититель Алексы — из Нью-Хэмпшира?

— Да, но главное — это означает, что он, очевидно, увез ее туда. Она где-то в Нью-Хэмпшире.

— Ну что ж, это нам поможет, пожалуй, — сказала Диана. — Но нужны более точные координаты. Иначе дело безнадежное.

— А что насчет татуировки?

— От наших атташе никакого ответа.

— Зато у меня в Москве есть отличнейший источник информации, и он как раз сейчас звонит кое-кому. Это сова — русская тюремная татуировка. Это знак «Совы», банды бывших заключенных из русской тюрьмы.

Она вытащила маленький блокнотик и что-то отметила.

— Это значит, он работает на русских? — спросила она.

— Строго говоря, необязательно. Но я готов поспорить, что это так. Мой информатор из Москвы говорит, что русские олигархи часто нанимают людей из «Совы» на грязную работу, когда хотят сами остаться в тени. А пока я хочу выяснить, какую роль в действительности играет в этом деле Дэвид Шехтер.

Я рассказал ей о подслушанном разговоре между Дэвидом Шехтером и Маршаллом Маркусом.

— Думаешь, Шехтер держит Маркуса за горло? — спросила она.

— Определенно. Может быть, это каким-то образом связано с темным прошлым его жены.

Она приподняла бровь, и я рассказал о том, что узнал о прежней профессии Белинды Маркус.

— Сейчас ее биографию раскапывает частный сыщик. Но я не думаю, что дело в этом. Слишком недавняя история, и слишком банальная.

— Тогда чем же Шехтер его прижал?

— Вот это я и собираюсь выяснить.

— Как?

Я сказал.

— Это противозаконно, — сказала она.

Я пожал плечами.

— Как сказал один великий человек, существуют экстремальные обстоятельства, в которых закон неприменим. И чтобы доказать его неприменимость, приходится выходить за рамки закона.

— Мартин Лютер Кинг?

— Почти. Каратель.

Она посмотрела на меня непонимающе.

— Вижу, комиксов ты не читаешь, — сказал я.


Владимир знал, куда ехать. Он заранее объездил всю округу, изучая пути отхода на всякий случай, и нашел подходящую узкую заброшенную дорогу.

Он остановился там, где дорога круто сворачивала по краю ущелья, там, откуда можно было наблюдать за движением в обоих направлениях. Машин не было. Тогда он проехал чуть подальше и остановился футах в двадцати от обрыва, где не было заграждения.

Оглядевшись, он открыл багажник полицейской машины, вытащил тело офицера Кента и быстро перетащил к открытой двери со стороны водительского кресла. Осторожно усадил в него тело. Затем вытащил из багажника черный пластиковый мешок.

Вскрытие вряд ли будут проводить. Скорее всего, придут к выводу, что полицейский погиб в дорожной аварии, и на этом остановятся. И в любом случае, если вскрытие и произведут, он к тому времени будет далеко.

Прежде чем столкнуть машину в ущелье, он включил передачу. Если она будет выключена, когда машину обнаружат, любой толковый следователь сразу сообразит, что произошло на самом деле. Он не совершил этой ошибки.

9

Вначале десятого вечера Башня Джона Хэнкока — самое высокое здание в Бостоне — казалась обсидиановым монолитом. Несколько освещенных окон виднелись тут и там — словно стебель кукурузы, в котором почти не осталось зерен. Некоторые организации, снимавшие тут помещения, работали круглосуточно.

Но к адвокатской конторе Шехтера на сорок восьмом этаже это не относилось. Это была солидная, уважаемая фирма, которая специализировалась на трастовых фондах и недвижимости, иногда участвовала в судебных процессах, всегда решала дела путем негласных сделок, вернее всего шепнув нужному судье словечко на ухо. Сила и влияние адвокатов Шехтера лучше всего действовали в темноте, как грибам лучше расти подальше от дневного света.

Я подъехал на белом грузовом автофургоне к Башне Джона Хэнкока сзади и остановился у погрузочной платформы. Пять стальных пилонов в ряд преграждали мне путь. Я вышел, увидел знак: «Если дверь заперта, воспользуйтесь селектором» — и нажал на большую черную кнопку.

Тяжелая стальная дверь поднялась, за ней стоял невысокий, но крепкий человек. На его синей рубашке было вышито: «Карлос». Он взглянул на логотип на боку фургона («Дердериан: восточные ковры высшего качества»), кивнул, нажал на рычажок, и стальные столбики ушли в асфальт. Он показал мне место на погрузочной платформе.

— Вы в контору Шехтера?

Я кивнул, соблюдая баланс между подчеркнутой вежливостью и отчужденностью.

Он знал одно — из адвокатской фирмы Шехтера позвонили в службу эксплуатации здания и сказали, что где-то после девяти в их офис придет уборщик, чистить ковры. А о том, что в роли «завхоза» адвокатской конторы выступила Дороти, ему знать было необязательно.

Все прошло как по маслу. Всего-то и нужно было пообещать мистеру Дердериану, что я куплю у него один из этих непомерно дорогих, хотя и красивых, ковров для своего кабинета. Взамен он с радостью согласился одолжить мне фургон.

Я открыл заднюю дверь фургона и кое-как вытащил громоздкий агрегат для чистки ковров. Карлос помог мне стащить его на землю и показал, где грузовой лифт.

Я нажал кнопку сорок восьмого этажа. Поднимаясь в лифте, поправил за поясом пистолет Маурисио, который держал в бардачке моего «дефендера» с того самого дня, как я забрал его из той квартиры.

Стальные двери лифта медленно раздвинулись, передо мной открылся маленький, освещенный флуоресцентными лампами вестибюль на сорок восьмом этаже. Я выкатил из лифта агрегат для чистки ковров и увидел четыре железные двери. Каждая из них — служебный вход в какую-то фирму. Только возле одной из них, той самой, что вела в адвокатскую контору Шехтера, на стене была электронная цифровая клавиатура.

Я вытащил из сумки длинный гибкий металлический прут, согнутый под прямым углом, с крючком на конце. Это был специальный инструмент, который продают только профессиональным охранникам и правительственным учреждениям. Я опустился на колени, просунул прут под дверь и покрутил, пока он не зацепился за ручку двери с обратной стороны, а затем дернул вниз. Через тринадцать секунд я был уже за дверью.

Теперь передо мной был какой-то служебный коридор, где были свалены офисные принадлежности и все для уборки. Я поставил свой агрегат к стене и двинулся дальше при тусклом свете аварийных лампочек.

Это было все равно что перейти из третьего класса в кают-компанию на «Куин Мэри». Мягкие ковры, двери из красного дерева с латунными табличками, старинная мебель.

Дэвид Шехтер, как партнер-основатель, занимал угловой кабинет. В алькове перед двустворчатой дверью красного дерева, ведущей в святая святых, стоял секретарский столик и диван. Двери были заперты.

Тут я увидел еще одну цифровую клавиатуру на стене возле двери, на уровне глаз. Странно. Значит, персонал, делающий уборку в здании, очевидно, не убирает в кабинете Шехтера.

А еще это значит, что там, за дверью, есть что-то, что имеет смысл скрывать.

Я вытащил из сумки черный чехол. В нем лежал в пенопластовом футляре свернутый кольцами, будто металлическая змея, гибкий фиброскоп. Я согнул его под углом, привинтил окуляр и подсоединил к металлогалогенной лампе, а затем просунул под дверь. На рукоятке был рычажок, так что можно было водить им во все стороны, как слоновьим хоботом. Теперь мне было видно, что там, за дверью. Наклонив фиброскоп вперед, я исследовал стену напротив двери. На ней вроде бы ничего не было.

Я повернул фиброскоп в другую сторону и увидел красную светящуюся точку, ровно горящую, немигающую.

Датчик движения. Детектор инфракрасного излучения. Улавливает малейшее изменение температуры в комнате от тепла человеческого тела. Устройство нехитрое, но обмануть его не так-то легко.

Существуют разные способы обойти такие штуки. Но я в них не специалист. Оставалось действовать наугад. Я подумывал о том, не свернуть ли операцию, но цель была так близко, что я уже не мог отступать.

Я поискал что-нибудь подходящее в офисе. Первое решение пришло быстро. На стойке за секретарским столом стоял целый строй фотографий. Я вытащил стеклянный прямоугольник из рамки, в которой было фото девочки, сидевшей на коленях у Санты в супермаркете.

В кладовке я нашел коробку с листами полистирола, которыми прокладывают ящики или обматывают свернутые в трубку документы, и моток клейкой ленты.

Вернувшись к кабинету Шехтера, я просунул свой инструмент под двойную дверь и в десять секунд ее открыл.

Дальше уже дело было похитрее.

Держа лист полистирола перед собой, как щит, я медленно приблизился к датчику движения. Если я правильно помнил, за ним датчик не должен почувствовать мое тепло.

Мучительно долгое время ушло на то, чтобы дойти до стены, в которую был встроен сенсор. Как и у большинства новейших инфракрасных сенсоров, у него имелся недостаток конструкции. Он действовал в «нижней зоне обнаружения»: если кто-то попытается проползти по полу под ним, он тут же это зафиксирует. А вот выше он ничего не видит.

Прячась за полистироловым экраном, я отцепил примотанный к поясу клейкой лентой стеклянный прямоугольник и приставил к линзе сенсора. Полоска клейкой ленты надежно закрепила его.

Затем я бросил полистирол на пол.

Красная лампочка горела ровно. Она не среагировала на меня.

Я медленно выдохнул.

Инфракрасный свет сквозь стекло не проходит. Сенсор ничего не видит сквозь него, но и не воспринимает стекло как препятствие.

Я включил верхний свет. Две стены были отделаны панелями красного дерева. Две другие были стеклянными почти от пола до потолка и за ними открывался потрясающий вид на Бостон. Если видишь такое из своего офиса каждый день, можно понемногу увериться, что управляешь всем миром.

Письменный стол у Шехтера был маленький, изящный, старинный. Были времена, когда чем влиятельнее был начальник, тем больше у него был стол. А теперь чем значительнее ты сам, тем более маленькое и непрочное у тебя рабочее место.

Затем я заметил еще одни двустворчатые двери красного дерева. Они были не заперты. Я потянул их на себя, и верхний свет загорелся сам. Шехтеровский персональный архив. Тот, в котором он держит документы, слишком секретные, чтобы хранить их в главном архиве фирмы. Каждый стальной шкафчик для документов был защищен сверхсекретным замком. Такой замок взломать нельзя, зато сам шкафчик можно. Шкафчики были из промышленной стали, на четыре ящика. Это все равно что врезать замков на тысячу долларов в хлипкую фанерную дверь, которую и ребенок выбьет ногой.

Я выбрал шкафчик с буквами К–О в надежде найти там документы на Маршалла Маркуса. Вставил металлический клин между нижним ящиком и корпусом, и, как и следовало ожидать, задвижка замка соскочила.

Я открыл верхний ящик и стал просматривать ярлыки на папках. Похоже на дела клиентов, прежних и текущих.

Но не простых клиентов. Здесь были дела кое-кого из самых влиятельных официальных лиц США за последние тридцать-сорок лет. Имена мужчин (в основном, хотя и женские иногда попадались), которые управляли Америкой. В том числе — бывших директоров Агентства национальной безопасности и ЦРУ, государственных секретарей и министров финансов, некоторых судей Верховного суда, глав президентской администрации, сенаторов и конгрессменов — уже почти или совершенно забытых. Но не может же быть, чтобы Шехтер вел дела их всех. Тогда зачем здесь эти документы?

Я пытался нащупать между ними хоть какую-то связь, и тут мне в глаза бросилось имя: Марк Уорен Худ, генерал-лейтенант, США.

Генерал-лейтенант Марк Худ. Человек, который руководил отделом тайных операций в Разведывательном управлении министерства обороны, где я когда-то работал. Я вытащил толстую коричневую папку, сердце у меня почему-то учащенно забилось.

Я быстро перелистал документы, и тут заметил синий чернильный штамп вверху каждой страницы: «Меркурий».

Вот оно что. И каким-то образом, через моего бывшего начальника, это связано со мной.

Вот она, разгадка — если бы еще разобраться в этих таинственных сокращениях и шифрах. Я задержал взгляд на фотографии, пришпиленной к первой странице в стопке карточек. Сверху была надпись: «Сертификат уволенного или ушедшего в отставку с действительной службы». Свидетельство о демобилизации. Я не сразу узнал на фотографии себя.

Потрясение было столь сильным, что я даже не услышал тихих шагов по ковру у себя за спиной, а когда услышал, было поздно. Я почувствовал тяжелый удар по голове, и все погрузилось в черноту.


Очнулся я в отделанном деревянными панелями конференц-зале, за огромным столом вишневого дерева.

Голова болела. Я попытался пошевелить руками и понял, что они пристегнуты пластиковыми наручниками к стальным подлокотникам офисного кресла. Ноги были примотаны к его основанию.

За другим концом стола сидел Дэвид Шехтер и глядел на меня.

Он улыбнулся — то есть, видимо, это было то, что он считал улыбкой.

— Вам было известно, — спросил он, — что незаконное проникновение с преступной целью может стоить вам двадцати лет тюрьмы? А то же самое с незарегистрированным оружием — пожизненного заключения?

— Полагаю, полиция уже в пути.

— Я не вижу причин, почему бы нам не договориться без вмешательства полиции.

Я невольно улыбнулся. Значит, в полицию звонить он не собирается.

— Мне трудно думать, когда кровь в конечностях не циркулирует.

По бокам у меня с хмурым видом топтались двое громил. Охранники. Или телохранители. У каждого на поясе по «глоку». Один был светловолосый, без шеи, с ничего не выражающим лицом.

Второго я узнал. Черный ежик и мускулистая фигура. Один из тех, кто вломился ко мне в квартиру. Над левым глазом, под самой бровью, у него был налеплен маленький белый пластырь. Другой, гораздо больше — возле левого уха. Я вспомнил, как запустил ему в лицо электробритвой.

Шехтер посмотрел на меня и кивнул:

— Развяжите его.

Мой приятель бросил на начальство возмущенный взгляд, однако вытащил из кармана куртки специальный нож и перерезал наручники.

— Уже лучше, — сказал я Шехтеру. — А теперь, если уж у нас намечается откровенный разговор, скажите, чтобы эти две гориллы вышли отсюда.

Шехтер кивнул.

— Семашко, Гарретт — прошу вас. Постойте за дверью.

Когда дверь за ними закрылась, я сказал:

— Маршалл Маркус знает, что вы организовали похищение его дочери?


Он резко выдохнул, почти фыркнул:

— Мне жаль, если у вас сложилось такое впечатление. Оно очень и очень далеко от истины.

— Учитывая, что вы связаны как с Маршаллом Маркусом, так и с сенатором Армстронгом — с отцом похищенной девушки и с отцом девушки, которая содействовала похищению, — совпадение очень уж интересное, вам не кажется?

— А вам никогда не приходило в голову, что мы с вами на одной стороне?

— Когда вы велели мне держаться подальше от сенатора и его дочери и когда заявили, что в моих услугах больше не нуждаются, я как-то засомневался. Видите ли, я на той стороне, которая хочет освободить Алексу Маркус.

— А я, по-вашему, нет?

Я пожал плечами.

— Посмотрите на это с точки зрения статистики, — сказал он. — Какова, если говорить откровенно, вероятность, что Алекса вернется домой живой? Она уже все равно что мертва.

— Я бы сказал, что вы снизили эту вероятность, когда не позволили Маркусу отдать документы по «Меркурию». Они что, в самом деле стоят двух жизней?

— Вы себе не представляете. Они стоят жизней миллиона американцев, погибших за родину. Но, думаю, вы уже в курсе. Вы ведь поэтому ушли из министерства обороны?

— Я ушел из-за возникших разногласий.

— Разногласий с Марком Худом, вашим начальником. Потому что отказались прервать расследование, которое вам велено было прекратить. Расследование, которое могло насторожить тех, кто даже не предполагал, что против них готовится крупнейшее антикорупционное дело в истории.

— Забавно, тогда об этом никто ни слова не сказал.

— А никто и не мог. Тогда, во всяком случае. Но теперь у нас нет выбора — мы можем только положиться на ваше благоразумие, здравый смысл и патриотизм.

— Вы ничего обо мне не знаете, — сказал я.

— Я знаю о вас более чем достаточно. Знаю все о ваших выдающихся заслугах перед страной. Не только о боевых, но и о той секретной работе, которую вы выполняли на службе в министерстве обороны. По словам генерала Худа, вы, возможно, самый умный и наверняка самый бесстрашный агент, с которым ему посчастливилось работать.

— Я польщен, — хмуро сказал я. — А что это вас так заинтересовала моя армейская биография?

Он наклонился ко мне и горячо сказал:

— Потому что если бы вы занимались охраной Маркуса, ничего этого никогда бы не случилось. Да, разумеется, я навел о вас справки.

— Зачем?

Он помолчал.

— Не сомневаюсь, что вы слышали об «исчезнувших» 2,6 триллионов долларов, что обнаружила аудиторская проверка в Пентагоне несколько лет назад?

Я кивнул. Эта история не дала такого резонанса в центральных СМИ, какого можно было бы ожидать. Может быть, такая огромная сумма денег просто не укладывалась в головах, как масса земного шара.

— Деньги ведь так и не нашли?

Он пожал плечами.

— Дело не в этом. Я говорю о том, что Пентагон — это черная дыра. Все, кто имеет отношение к секретным службам, об этом знают.

— А вы откуда знаете? Контора Шехтера — прикрытие для ЦРУ?

— ЦРУ? Ради бога. Вы видели, на каком месте они стоят в организационной иерархии? Ниже Бюро трудовой статистики.

— Хорошо, тогда кто же вы такой?

— Посредник, и не более того. Просто адвокат, который помогает принять меры, чтобы три триллиона снова куда-нибудь случайно не задевались.

— А еще туманнее нельзя?

— Откуда шло ваше жалованье, когда вы работали на министерство обороны?

— Из секретного бюджета, — сказал я. Это строго секретный фонд в бюджете США, для финансирования тайных операций и негласных расследований. Официально его не существует. Он так хорошо засекречен, что никто точно не знает, сколько там денег и на что они идут.

— Вот именно.

— «Меркурий» имеет отношение к секретному бюджету США?

— Близко к правде. Вы имеете какое-то представление о размерах этого бюджета?

— Около шестидесяти миллиардов долларов.

— Скажем так — эта цифра, которую слили специально для публики.

— Так вы… — Я замолчал. Все вдруг стало ясным. — Вы хотите сказать, что Маршалл Маркус управлял средствами секретного бюджета Соединенных Штатов? Извините, не верю.

— Не всем бюджетом, но немалой его частью. Несколько лет назад какие-то мудрые люди понаблюдали за приливами и отливами в расходах на оборону и поняли, что мы ставим национальную безопасность в зависимость от капризов публики и прихотей политиков. Один год — «поубивайте всех террористов», следующий — «как вы смеете ущемлять гражданские свободы!». В 1990-х ЦРУ было развалено. А потом — 9 /11, и все в ярости — где было ЦРУ? Как такое могло случиться? Ну, так вы же сами обескровили ЦРУ, ребята, вот и случилось.

— И тогда…

— И тогда было принято решение на очень высоком уровне — откладывать в сытые годы кое-какие фонды, чтобы потом на голодные годы хватило.

— И отдать их Маршаллу Маркусу для инвестиций.

Он кивнул.

— Тут несколько сот миллионов, там миллиард-другой, и вскоре Маршалл учетверил наши секретные фонды.

— Гениально. А теперь они все пропали. Нельзя сказать, чтобы вы справились намного лучше, чем чиновники из Пентагона.

— Но никто не ожидал, что Маркус попадет под удар.

— Выходит, похитители Алексы вовсе не денег хотят? «Меркурий» — это отчеты об инвестициях?

— Давайте говорить прямо. Им нужны детали наших самых секретных операций. Это прямое посягательство на национальную безопасность Америки. И я бы не удивился, если бы оказалось, что тут замешаны люди Путина.

— Так вы думаете, за этим стоят русские?

— Совершенно уверен.

Это объясняло, почему похититель — бывший российский заключенный. Толя говорил, что людей из «Совы» часто нанимают русские олигархи. Но теперь я задумался — возможно, на самом деле за всем этим стоит российское правительство.

— У вас есть доступ к сверхсекретной информации?

— Видите ли, Пентагон больше не может напрямую вкладывать деньги в организации, существующие только для прикрытия. Вы же знаете про все эти законы об отмывании денег, направленные против мирового терроризма? Они дают слишком многим бюрократам по всему миру слишком широкие возможности отслеживать движение средств. Частные фонды должны управляться частным сектором, иначе их раскопает какой-нибудь ревизор.

— Это я понял. Дальше что?

— Если наши трансферные коды попадут в руки не тем людям, они обнаружат все наши обходные пути и подставные компании — и выяснят, кто и как работает на нас. Отдать их — это был бы практически сокрушительный удар по нашей национальной безопасности. Я не могу этого допустить. И Маршалл бы не допустил, если бы был в состоянии рассуждать здраво.

— В этом я не был бы так уверен.

— Поверьте мне, — сказал Шехтер, — я был бы счастлив, как никогда, если бы вы смогли найти и освободить Алексу Маркус. Но теперь это почти невозможно. Мы не знаем имен тех, кто ее похитил. Мы не имеем ни малейшего представления о том, где она.

Я не стал его разубеждать.

— Мы закончили?

— Не совсем. Вы видели строго секретные документы, и мне нужны гарантии, что эта информация не распространится дальше.

— Меня совершенно не волнуют ваши документы. Моя единственная цель — найти дочь Маршалла Маркуса.

Голова снова затрещала, когда я встал на ноги. Я повернулся и пошел к двери. Шехтеровские головорезы мрачно смотрели на меня. Я улыбнулся в ответ.

— Ник, — окликнул меня Шехтер. — Я знаю, что вы примете правильное решение.

— О, — отозвался я, — можете не сомневаться.


Была уже почти половина одиннадцатого, когда я вернулся в фургончик мистера Дердериана. По дороге я включил свой «блэкберри», он начал загружать электронную почту и подавать сигналы голосовых сообщений.

Один из звонков был от частного детектива из Нью-Джерси, который расследовал прошлое Белинды Маркус. Его сообщение я выслушал в полном изумлении. Оказывается, ее карьера девушки по вызову была еще самой пресной деталью ее биографии.

Затем я заметил четыре пропущенных звонка из Москвы. Взглянул на часы. Двадцать минут седьмого утра по московскому времени. Я позвонил и разбудил Толю.

— Я оставил тебе несколько сообщений, — сказал он.

— У меня телефон был временно отключен, — сказал я. — Есть какие-то имена?

— Есть, Николас. Не думаю, что разумно оставлять такую информацию в голосовой почте.

— Погоди, остановлюсь, найду, чем записать.

— Ничего, одно имя и так запомнишь.


На регулярный рейс до нью-йоркского аэропорта «Ла Гуардиа» я уже опоздал. Но один мой старый друг летал на грузовых самолетах «Федерал экспресс». Он и подбросил меня одиннадцатичасовым рейсом из Бостона в Нью-Йорк. Через час с небольшим я уже входил в стрипклуб под названием «Джентри» на 45-й Восточной улице в Манхэттене.

Ковры там были ярко-красные. Музыка ужасная и громкая. Красные виниловые кресла, красные виниловые банкетки и кабинки, половина занята клиентами — делегатами съездов и чиновниками среднего уровня. Вращались стробоскопические лампы.

Я нашел VIP-зал наверху. Там музыка была поспокойнее. Клиенты классом повыше сидели на коричневых замшевых банкетках перед сценой. Парень, которого я искал, сидел между двумя телохранителями. Русских в них можно было опознать за милю.

Мальчишка был длинный, тощий, бледнолицый, с жидкой козлиной бородкой. На нем был пижонский черный бархатный пиджак, а вокруг него сидели еще пять-шесть таких же неряшливого вида юнцов того же возраста, которые потягивали спиртное и в целом вели себя нахально.

На вид Аркадию Наврозову было лет четырнадцать, хотя на самом деле почти двадцать. Даже если не знать, что отец мальчишки, Роман Наврозов, баснословно богат, можно было бы догадаться об этом по его надменной манере держаться.

О Романе Наврозове ходили слухи, что у него больше двадцати пяти миллиардов долларов. Он был выслан из России, где сколотил состояние в числе других скороспелых олигархов времен Бориса Ельцина, захватив под свое управление несколько государственных нефтегазовых компаний, а затем сделав их частными. Когда к власти пришел Владимир Путин, он упрятал Наврозова за решетку по обвинению в коррупции.

Наврозов отсидел пять лет в знаменитой Копейской тюрьме.

Но, должно быть, пошел на сделку с Путиным, потому что его без шума выпустили из тюрьмы и выслали из страны, позволив сохранить большую часть состояния. Он имел дома в Москве, в Лондоне, в Нью-Йорке, в Париже, в Монако. У него была самая большая и дорогая яхта в мире, оборудованная французской ракетной оборонительной системой.

Дело в том, что Роман Наврозов жил в постоянном страхе. Он смог пережить два покушения, о которых стало известно широкой публике, и, вероятно, еще бог знает сколько оставшихся неизвестными, благодаря своей армии телохранителей, насчитывавшей человек пятьдесят. Он совершил ошибку, когда поднял голос против Путина и его «клептократии».

Он боялся, как бы его сына не похитили, и следил, чтобы Аркадий никуда не выходил без собственных телохранителей.

Но Аркадий был современным юношей и вел страничку на Фейсбуке. Сегодня он написал: «Джентри VIP-зал вечером!»

Я тоже отправился в «Джентри», хотя и не стал распространяться об этом в соцсетях. Зачем же портить сюрприз.

Мой столик стоял в другом конце зала, но оттуда все было видно. В точно назначенное время к Аркадию подошла самая красивая женщина в зале. Телохранители не распознали в Кристал смертельной угрозы. Она что-то прошептала парню на ухо и уселась к нему на колени.

Его приятели захихикали. Он встал и пошел за ней в одну из уединенных комнат, скрытую занавесками. Телохранители кинулись было за ним, но он отмахнулся. Как я и рассчитывал.

В отгороженной занавесками комнате, куда Кристал увела Аркадия, стены были обиты красным бархатом, стояла большая кровать, застеленная таким же красным бархатом с золотыми кистями. Свет был приглушенный.

Из-за красной занавески я видел, как они вошли.

— …поудобнее, а я пока принесу шампанского. Любишь «Дом»? — Она уложила его на кровать, просунула язык ему в ухо и прошептала: — Милый, когда я вернусь, я сделаю так, что ты голову потеряешь. — Она скользнула за занавеску, и я передал ей пачку купюр — вторую половину обещанной суммы.

Аркадий даже не заметил, как я забрался на кровать с другой стороны. Я бросился на него с быстротой кобры, зажал ему рот рукой, приставил револьвер к голове и взвел курок.

— Когда-нибудь видел, как люди теряют голову, Аркадий? — прошептал я. — Я видел. Такое не забудешь.


Роман Наврозов владел пентхаусом в «Мандарин Ориенталь», откуда открывался великолепный вид на город. Здесь, по словам моего друга-кагэбэшника Толи, он чувствовал себя в безопасности. В вестибюле меня встретил стройный, изящный седовласый человек лет шестидесяти. Он представился Евгением, «компаньоном» мистера Наврозова.

Он уже знал, что я похитил сына его босса, однако держался с безупречной вежливостью. Он знал, что я пришел заключить сделку.

По дороге к персональному лифту Наврозова я сказал:

— К сожалению, планы немного изменились. Встреча будет не в его квартире. Я заказал номер в отеле.

— Я совершенно уверен, что мистер Наврозов не согласится…

— Если он хочет снова увидеть своего сына, он проявит гибкость, — сказал я. — Но решать ему.

Через пятнадцать минут лифт остановился на тридцать восьмом этаже, дверь открылась, и появились пятеро. Роман Наврозов с небольшой армией телохранителей. Их движения были по-военному четкими.

Роман Наврозов был полным мужчиной, невысоким, но властного вида. У него были ястребиные брови и неестественно черные волосы по краям большой лысины.

Когда они дошли до середины коридора, идущий впереди телохранитель сделал быстрый знак рукой, и Наврозов со своей свитой остановились. Первый охранник подошел к двери, держа пистолет в руке. Он сразу увидел, что дверь приоткрыта, задвижка кодового замка отодвинута. Он снова сделал знак, второй телохранитель подошел к нему, и они оба быстро встали по обе стороны двери. Первый ударом ноги распахнул ее, и они влетели в комнату с пистолетами наготове.

Но я наблюдал за ними через глазок номера напротив, так что там они никого не обнаружили. Я набрал номер на телефоне.

— Перемещаемся на первую позицию, — сказал я в трубку.

— Вас понял, — отозвался голос.

Это был парень из моего отделения спецназа, Даррил Эймос. Пока я летел в самолете, Даррил приехал сюда из Форт-Дикса, Нью-Джерси, где он работал инструктором по подготовке охраны. Заказал номер в дешевом клоповнике на 43-й Западной. Сейчас он сидел там и присматривал за сыном Романа Наврозова.

Я открыл дверь и пересек коридор.


Через минуту я стоял у окна в нескольких шагах от человека, который организовал похищение Алексы Маркус.

Мы были в номере одни. Он сидел в кресле, нога на ногу, с начальственным видом.

— Вы очень доверчивый человек, — сказал он.

— Потому что без оружия?

Мы оба были без оружия. Он вообще редко носил с собой пистолет, а я свой отдал. Его охрана расположилась в коридоре за дверью.

Он ответил, даже не взглянув на меня:

— Вы сказали, что мой сын в ваших руках. Может быть, это правда, а может быть, и нет. В любом случае, теперь вы в наших руках. — Он усмехнулся. — Так что, как видите, вы сыграли не слишком удачно.

— Может быть, вы хотите сами сказать своему сыну, что вам все равно, что с ним будет. — Я повернулся к ноутбуку, который поставил на стол, постучал по клавишам и открыл окно видеочата.

На экране ноутбука появилось видеоизображение Аркадия Наврозова — с разлохмаченными волосами, прижимающегося к грязной белой оштукатуренной стене. Рот у него был заклеен широкой полоской клейкой ленты. Черного бархатного пиджака на нем уже не было. Даррил надел на него смирительную рубашку. Это была грязно-белая хлопчатобумажная рубашка с длинными рукавами, которые перекрещивались на животе и застегивались пряжкой на спине.

В старые недобрые времена в советских «психушках» такие надевали на политических диссидентов. Я понимал, что смирительная рубашка, строго говоря, необязательна, но при виде ее каменное сердце Наврозова должно было дрогнуть.

Его сын сидел, весь сжавшись. Было видно, как в кадре появился ствол пистолета и уткнулся ему в висок. Глаза у Аркадия в ужасе забегали. Он пытался закричать, но у него ничего не получилось.

Его отец вздохнул.

— Чего вы хотите? — спросил он.

— Это просто, — сказал я. — Я хочу, чтобы Алексу Маркус немедленно отпустили.

— Я должен знать это имя? — невесело улыбнулся он.

Я вздохнул.

— У нас обоих нет времени для игр. Где она? Мне нужны точные координаты.

— Когда я нанимаю человека для работы, я не торчу у него за спиной. Они не знают, кто я, а я не знаю, кто они.

— Как же вы связываетесь с ними?

— Через посредника. Связного — так, кажется, это называется?

— Но вы примерно представляете, где она.

Он пожал плечами.

— Думаю, в Нью-Хэмпшире. Это все, что мне известно.

— А где ваш посредник?

— В Мэне.

— И как вы с ним связываетесь?

Вместо ответа он вытащил мобильный телефон. Показал мне.

— Позвоните ему, — сказал я, — и скажите, что операция окончена.

Он плотно сжал губы.

— Уже поздно.

— Отмените операцию, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Вы напрасно отнимаете у меня время.

Я нажал несколько клавиш на ноутбуке, и видео ожило. Тогда, нажав еще одну кнопку, чтобы включить встроенный микрофон, я сказал:

— Стреляй.

На экране ноутбука что-то быстро мелькнуло. Камера дрогнула. Теперь парня было видно только частично — плечо и руку, обтянутые белой тканью смирительной рубашки.

И черный цилиндр глушителя на конце ствола «хеклер-и-коха» в руке Даррила. Эта рука крепче сжала пистолет, указательный палец лег на предохранитель.

У Наврозова округлились глаза при виде происходившего на экране.

Палец Даррила нажал на курок. Громкий хлопок приглушенного выстрела. Едва заметная вспышка пламени из ствола.

Крики наврозовского сына заглушила клейкая лента. Правая рука у него дернулась, на плече показалась дырка и струйка крови. Большое красное пятно расплылось по белой материи. Рука Аркадия Наврозова дергалась взад-вперед от явной и нестерпимой боли, стул под ним ходил ходуном, и тут я отключил видео.

— Итак, — сказал я, — скажите своему посреднику, что операция окончена.

Несколько секунд он не мигая смотрел на меня. Затем взял свой мобильный телефон, нажал на одну-единственную кнопку и поднес его к уху. Через несколько секунд он заговорил по-русски, быстро и негромко.

Нажал другую кнопку, закончив звонок. Сказал:

— Готово.

— И сколько времени пройдет после его звонка, прежде чем Алексу освободят?

— Он должен сделать это лично.

— Вы хотите сказать — ликвидировать исполнителя.

— Необходимая предосторожность, — сказал Наврозов.

— Но ему еще нужно доехать туда из Мэна?

— Это займет минут тридцать, не больше. Итак. Мы в расчете.

— Только после того, как я поговорю с Алексой.

— На это нужно время. Моему сыну необходима медицинская помощь.

— Чем раньше ее освободят, тем раньше помогут вашему сыну.

Он вздохнул.

— Хорошо. Наше дело закончено. Маркус получит свою дочь, а я получу сына.

— На самом деле нет, дело не закончено.

Он прищурился.

— Еще несколько вопросов по поводу Анны Афанасьевой.

Он втянул в себя воздух. Я понял, что попал в цель.

— Кто ее научил так паршиво имитировать акцент?


Роман Наврозов достал из нагрудного кармана плоскую черную коробочку с золотым орлом на крышке, вынул из нее черную сигарету с золотым фильтром и сунул в рот. Взял спичку, зажег, затянулся и выпустил струю дыма.

— Анна Ивановна на самом деле совсем неплохая актриса, — сказал он. — Но ей следовало бы получше изучить в Джорджии местный выговор.

У меня не было причин не верить рассказу Маршалла Маркуса о том, как он познакомился с женщиной, называвшей себя Белиндой Джексон. В конце концов, он был жертвой. Когда он встретился с ней в «Ритц-Карлтоне», он наверняка знал, что она из эскорта. Не знал только, что она работает на Романа Наврозова.

Мой детектив проверил дату, когда она поступила на работу в агентство эскорт-услуг, и подтвердил мои инстинктивные подозрения. Потом ему удалось раскопать кое-что поинтереснее. Женщина, взявшая себе имя Белинда Джексон, бросившая школу актерского мастерства в Линкольн-парке, поступала туда под своим настоящим именем: Анна Ивановна Афанасьева. Она выросла в Вудбайне, Нью-Джерси, и была дочерью русских эмигрантов. Это были в принципе все известные мне факты. Остальное — догадки.

— Полагаю, вы снабдили Анну полным досье на Маршалла Маркуса, — сказал я.

Наврозов расхохотался.

— Вы в самом деле думаете, что такой красавице, как Аня, нужно какое-то досье, чтобы покорить сердце старого дурака? У большинства мужчин очень простые потребности.

— Ваши потребности тоже были простыми, — сказал я. — Номера его счетов и пароли, организация фонда, самые уязвимые места.

Он презрительно хмыкнул — я принял это за отрицание.

— Слушайте, мне известно, как развивалась ваша карьера. Как вы тайно захватили под свой контроль второй по величине российский банк, а затем с его помощью подмяли под себя алюминиевую индустрию. Это было блестяще.

Он моргнул, кивнул, стараясь не показывать, какое удовольствие доставили ему мои слова. Однако люди такого склада необычайно падки на лесть. Я видел, что это сработало.

— То, как вы обокрали «Маркус капитал менеджмент», было просто великолепно. Вы просто-напросто купили «Банко транснасиональ де Панама». Их брокера-дилера. Это… гениально.

Обманная стратегия — дело хитрое. Тут не нужно по настоящему обманывать человека. Нужно помочь ему утвердиться в уже имеющихся заблуждениях.

Роман Наврозов жил в вечной паранойе и подозрениях. Поэтому он безоговорочно поверил в постановочное видео, сделанное мной и Даррилом заранее с помощью одного нашего приятеля — тот согласился надеть смирительную рубашку, под которой была хлопушка и презерватив, наполненный кровью. Роман Наврозов принял это все за чистую монету. В конце концов, ему случалось поступать и хуже с женами и детьми своих противников. Такая жестокость была ему не в диковинку.

Но то, что я пытался сделать сейчас — вытянуть из него информацию, притворившись, что и так знаю больше, чем знал на самом деле, — это была уже куда более рискованная игра. В любой момент могла случиться осечка, какое-то мое случайное слово могло подсказать ему, что я просто-напросто лгу.

Несколько секунд он внимательно смотрел на меня.

— Ну… — сказал он. Вот она — та самая горделивая улыбка, на которую я надеялся.

Вообще-то это и правда было в своем роде гениально, в каком-то извращенном смысле. Если хочешь прибрать к рукам чей-то хеджевый фонд — достаточно купить банк, который контролирует его портфолио. Разумеется, с большинством обычных хеджевых фондов, работающих с крупными инвестиционными банками США, такой номер не пройдет. Но фонд Маркуса был как раз необычным.

— А теперь скажите мне вот что, — сказал я. — Зачем вам понадобилось похищать дочь Маршалла?

— Это был жест отчаяния. Потому что первоначальный план с треском провалился. — Он набрал полные легкие дыма, выдохнул.

— Вам нужны документы по «Меркурию», — сказал я.

— Разумеется.

Это было понятно. Роман Наврозов был бизнесменом, а некоторые бизнесмены на самом высоком уровне имеют дело с наиболее ценными ресурсами. А есть ли более редкий ресурс, чем самые сокровенные и мрачные тайны секретных служб единственной оставшейся в мире сверхдержавы?

— Значит, вы планировали продать документы секретного бюджета российскому правительству?

— Секретного бюджета? Вы считаете, что «Меркурий» имеет отношение к американскому секретному военному бюджету?

— В этих документах содержатся данные о наших сверхсекретных операциях.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Вам так сказали? Этак, вы, пожалуй, скажете, что и в Санта-Клауса верите.

У него зазвонил телефон. Он взглянул на экран:

— Посредник.

10

Кирилл Александрович Чужой вел машину по длинной грунтовой дороге.

Мокрые дела ему были не по душе, однако Роман Наврозов на редкость хорошо платил, и, когда ему нужно было спрятать концы в воду, Чужой брался за работу, какой бы она ни была. Даже в Бостон ездил, чтобы убрать какого-то мелкого наркоторговца под самым носом у ФБР!

А вот про Исполнителя — зэка, как мысленно называл его Чужой, бывшего заключенного из Копейска, — ходили слухи, что он как раз любит убивать и даже предпочитает растянуть удовольствие. В их работе такая пугающая склонность к садизму была не редкостью. Возможно, даже необходимостью. Такому можно было поручить что угодно.

Чужому рядом с ним всегда было очень не по себе. Исполнитель, с этой его бритой головой и немигающими глазами нелепой татуировки, поглядывал на всех остальных сверху вниз. Ему никогда не придет в голову, будто старый отставной агент КГБ способен на то, что намеревался сделать Чужой. Элемент неожиданности был единственным преимуществом против этого бессердечного чудовища.

Показалась заросшая высокой травой лужайка, больше напоминавшая джунгли. На ней стоял маленький, аккуратненький домик, обшитый досками. Чужой припарковал свой «ауди» и подошел к двери. Начинался дождь.

На Чужом был все тот же костюм в рубчик, в котором он ездил в Бостон. Длинные седые волосы спадали на воротник рубашки. Верный «Макаров» 380-го калибра был спрятан в потайной кобуре на пояснице.

Выкрашенная зеленой краской дверь распахнулась, и в темноте смутно показалось лицо. Бритая голова, пристальный взгляд, глубокий шрам на лбу. Чужой уже и забыл, как жутко выглядит этот человек.

Зэк ничего не сказал. Бросил на него мрачный взгляд, развернулся, и Чужой шагнул за ним в полутемную комнату.

— Садись. — Зэк указал на кресло с высокой спинкой.

— Девчонка здесь? — спросил Чужой.

— Нет. — Зэк остался стоять. — Зачем эта встреча?

— Операцию прекратили. Девчонку нужно немедленно отпустить. — Чужой вытащил из кармана пачку бумаг. — Я прослежу за тем, чтобы деньги за работу сразу же перевели тебе на счет. Тебе нужно только подписать вот эти бумаги. Кроме того, получишь еще сто тысяч долларов сверху, как только девчонку передадут по назначению.

— Но прекратить — не значит закончить, — сказал зэк. — Выкуп что, не заплатили? Или договор изменился?

Чужой пожал плечами.

— Мое дело — передать.

Зэк подошел ближе.

— А знаешь, у девчонки папаша-то — миллиардер. Можем затребовать такой выкуп, что нам на всю жизнь хватит.

— У папаши уже нет ничего.

— Такие без ничего не остаются.

При внезапном порыве ветра в маленькое окошко хлестнули струи дождя.

Зэк дружески приобнял Чужого за плечи.

— Подумай, сколько мы с тобой поднять можем. — Его рука незаметно скользнула вниз по спине Чужого и нащупала пистолет. — В прошлый раз ты без оружия приезжал.

— Оружие для защиты.

— А вот это знаешь что такое? — спросил зэк.

Чужой видел, как сверкнуло стальное лезвие, мелькнула толстая черная рукоятка. Еще бы ему не знать, что это такое. Самым спокойным тоном, на какой только был способен, он проговорил:

— Я всегда готов обсудить новые перспективы дела.

Он почувствовал, как кончик лезвия уперся ему в бок.

Левая рука зэка скользнула опять вверх по спине Чужого, к левому плечу. Чужой вдруг почувствовал резкую боль, и его левая рука безжизненно повисла.

— Я знаю, что требования Клиента о выкупе никто не удовлетворил, — сказал зэк. — И знаю, что вы договорились меня убрать.

Чужой открыл рот, чтобы возразить, но лезвие вонзилось глубже, затем вышло. Боль была жгучая.

— Ты, наверное, догадываешься, где я держу девчонку, — сказал зэк.

Чужой поколебался, не желая признаваться, что после их последней встречи приставил к нему слежку. Приказал ехать за ним поодаль, на глаза не показываться. Шпион держался на таком расстоянии, что в конце концов сам потерял из вида свою цель. Но неужели зэк заметил слежку?

Однако Чужой лишь примерно знал, где находится могила. Не знал, как называется город. Округ — да. Так это несколько сот миль. И что толку? Все равно что ничего.

Пока он нашелся что ответить, зэк заговорил сам:

— Такой опытный человек, как ты, мог бы нанять соглядатая получше.

Чужой снова почувствовал укол лезвия, и боль пронзила его от макушки до пят. В отчаянии он вскрикнул:

— Чего ты хочешь?

— Одолжишь мне свой телефон? Мне нужно позвонить.


— Включите громкую связь, — сказал я Наврозову.

Сейчас решалось все. Этим звонком нам должны были или сообщить, что похищение успешно отменено, или…

Наврозов резко ответил по-русски:

— Да?

Я услышал нечто странное, нечто неожиданное. Крик.

И спокойный мужской голос, говоривший по-русски.

На заднем фоне слышались всхлипы, быстрая речь, будто человек умолял о чем-то. Я посмотрел на Наврозова и спросил:

— Кто это?

Всхлипы на заднем фоне вдруг стали громче, перешли в тонкий вопль, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом. Затем поток слов. Наврозов слушал с ошеломленным видом.

— Кто это? — повторил я.

В трубке снова послышался спокойный голос.

— С вами кто-то еще? — сказал он по-английски. — Скажите мистеру Наврозову, что его человек уже не явится к нему с докладом. Всего хорошего.

Связь прервалась.

У меня засосало под ложечкой. Я понял, что случилось самое худшее. И Наврозов тоже понял. Швырнул телефон через всю комнату.

— Кто это был? — спросил я.

— В том-то и дело — я же работаю с посредниками! — воскликнул он. — Я не знаю, кто это!

— Тогда — где он?

— Я же сказал, где-то в Нью-Хэмпшире!

— Не дальше чем в тридцати минутах езды от границы с Мэном, так? Это нам известно. Но вы знаете хоть, он где-то на севере штата, или на юге, или еще где? Не догадываетесь?

Он не ответил — я видел, что он не знает. Видел, что сейчас он испытывает то, что ему редко приходилось испытывать в своей жизни: горечь поражения.

— Погодите, — сказал он хрипло. — Кое-что у меня есть. Фотография. Посредник сумел тайком сфотографировать исполнителя. Для подстраховки.

— Лицо?

Он кивнул.

— Но имени я не знаю. Лица этого человека нет в ваших полицейских базах данных. Найти его будет нелегко.

— Мне нужна фотография, — сказал я. — И еще одно. Я хочу знать, что же все-таки означает «Меркурий».

Он рассказал.

Через полчаса, еще не опомнившись от потрясения, я шел по улице к машине.


Почти ровно в шесть утра грузовой самолет «Федерал экспресс» сел в Бостоне. Мне срочно нужно было поспать. Если я не хочу упустить последнюю надежду найти Алексу Маркус, прежде всего мне понадобится нормально отдохнувший мозг.

Телефон зазвонил, когда я парковал «дефендер».

Это был Толя Василенко.

— Насчет фотографии, которую ты мне прислал, — сказал он. — Я тебе очень не завидую. Хуже и не придумаешь. Помнишь то зверское убийство целой семьи в Коннектикуте?

— Так это тот, выживший? Тот, что сбежал?

— Так мне сказали.

— Имя?

— Мы еще не обсудили цену.

— Сколько ты хочешь? — устало спросил я.

— Мне не денег надо. Скажем так, обмен информацией.

Он выложил мне свои требования, и я согласился, не раздумывая ни секунды. Тогда он сказал:

— Владимир Владимирович Жуков.

Я несколько раз повторил мысленно это имя, стараясь связать его со словесным портретом, который прислал мне по электронной почте Евгений, начальник наврозовской службы охраны: крепкий мужчина с бритой головой и свирепым выражением лица.

— Что еще ты о нем знаешь? Особенно о прошлом, о семье?

— Ты что, в психоаналитики решил податься?

— Чем больше я знаю о его личной жизни, тем легче будет с ним справиться.

— Когда он служил в Чечне, в армии, он получил взыскание за излишнее рвение в «зачистках».

— За это его и посадили?

— Нет-нет. Его приговорили к пяти годам за кражу. Он работал на строительстве нефтепровода в Томске и, насколько известно, «позаимствовал» там экскаватор для личных нужд.

— Это как Аль-Капоне посадили за неуплату налогов.

— Это единственное, что ему смогли предъявить. Томская полиция не смогла доказать его причастность к гораздо более тяжкому преступлению, хотя они и были уверены, что это его рук дело. Для того-то ему и понадобился экскаватор. На заброшенном участке земли за городом начали стройку и, когда копали котлован под фундамент, нашли три трупа. Муж и жена и их сын-подросток. Полицейская экспертиза показала, что в легких полно земли. Заживо похоронили.

— Для этого Жукову и понадобился экскаватор.

— Похоже на то. Но доказать ничего не удалось. Видишь ли, он очень, очень хорошо знает свое дело. Но если тебе нужна психология — когда Жуков был еще мальчишкой, его отец погиб на шахте, в аварии.

— Тоже погребен заживо?

— Не совсем. Кто-то из шахтеров случайно прорубился в заброшенный ствол шахты, а там скопилась вода, и туннели затопило. Тридцать семь шахтеров утонуло.

— Сколько лет тогда было Жукову?

— Лет девять-десять. Его мать, Евдокия, Дуся, как ее все зовут, еще много лет назад рассказывала нашему сотруднику — мол, сын все жаловался, что так своими глазами и не увидел, как это было. Говорит, тогда она впервые поняла, что Владимир не такой, как другие мальчики.

— Он ведь не ради денег старается?

— Конечно, от денег он тоже не откажется, но нет, думаю, он выбирает такую работу, потому что она предоставляет ему редкую возможность.

— Возможность?

— Посмотреть, как кто-то тонет у него на глазах.


Как ни хотелось мне спать, поговорить с Дианой Мэдиган было важнее — нужно было рассказать ей обо всем, что я узнал.

Шесть утра. Она встает рано. И вместо того, чтобы ехать домой, я сделал крюк на пять минут. В ее квартире горел свет.

— Как насчет кофе? — осторожно спросила она.

— Кажется, я уже прошел точку невозврата, — сказал я. — Еще немного кофеина, и я впаду в кому.

Я сел на диван, она — в кресло напротив. Она была в белой футболке, в трикотажных брюках и босиком.

Я рассказал ей все, что мог, из того, что только что узнал. Это было не самое связное изложение, но основные факты я передать сумел.

— Я велел Дороти проверить все возможные места в Нью-Хэмпшире, где сдают в аренду экскаваторы, но она сможет что-то узнать не раньше, чем часов в девять-десять, когда рабочий день начнется.

— Ясно, — сказала она. — А я тут пока просмотрела материалы дела по убийству в Коннектикуте.

— Уже? Но как ты узнала…

Она грустно улыбнулась.

— Нико, тебе надо поспать. Срочно. Ты же сам мне вчера рассказывал. — Она подошла ко мне. — Если ты не дашь отдохнуть своему мозгу и всему организму, может случиться какая-нибудь осечка.

— На этот счет не волнуйся, — ответил я. — У меня осечек не бывает.

— Вот и видно, что у тебя недосып, — рассмеялась она.

Я сам не понял, как мои губы оказались прижаты к ее губам. Потом я поцеловал ее в шею.

— Диана…

Она закрыла мне рот поцелуем и обвила ноги мне вокруг пояса.


— Я понимаю, что так, как раньше, у нас не будет, — сказала она.

— Я думал, это попытка начать все заново.

Она улыбнулась, потянулась ко мне, и я долго не выпускал ее из объятий.

Зазвонил мой телефон, я взглянул на экран. Маршалл Маркус.

— Ник, — прошептал он, — мне только что пришло сообщение.

Телефон пискнул — звонок по другой линии. Дороти.

— Не вешайте трубку. — Я переключился на Дороти.

— Ник, Маркус только что получил электронное письмо от похитителя.

— Я знаю. Он на другой линии. Только что мне сказал.

— Дело плохо, — сказала она. — У тебя там компьютер близко?

Я поколебался.

— Не мой, но есть.

— Я тебе сейчас по почте кое-что пришлю.

Диана принесла свой ноутбук, и я зашел в почту. А пока переключился на Маркуса.

— Погодите, Маршалл. Я как раз открываю.

Правила меняются. Теперь требование очень простое чтобы спасти вашу дочь. Пятьсот миллионов $ вы должны перевести на счет указанный внизу до закрытия банков в 5 часов 17.00 Бостонское время сегодня.

Торговаться не смысленно. Это предложение окончательное.

Если $$$ получены к 5 часов 17.00 Бостонское время сегодня вашу дочь Алексу отпустят. Вам сообщат ее местонахождение и сможете там ее забрать.

Если $$$ не получены у вас будет одна последняя возможность смотреть вашу дочь по Интернет.

Вы будете смотреть когда гроб затопить водой.

Вы будете смотреть последние минуты жизни вашей дочери.

Ниже стояло название и адрес банка в Белизе, банковские реквизиты и номер счета.

— Ники, — проговорил Маршалл Маркус. — Прошу тебя, Ники, помоги. Пятьсот миллионов долларов? У меня больше нет таких денег, спасибо этим ублюдкам, и они отлично это знают.

— Подождите пока, — сказал я. — Может быть, найдем способ все устроить.

— Как?

Но я молча повесил трубку, наклонился к Диане и поцеловал ее.

— Позвони мне, как только узнаешь что-нибудь, — сказала она.


Через полчаса я уже был в офисе и разговаривал по телефону с достопочтенным Оливером Линдо, министром национальной безопасности Белиза.

Когда я работал в конторе «Стоддард и партнеры» в Вашингтоне, я помог ему выпутаться из крупной неприятности, в которой фигурировала яхта, завод по производству рома, одна из его бывших жен и множество недовольных кубинцев.

— Вы знаете кого-нибудь в «Белиз банк энд траст лимитед»?

— Сомнительный банк, друг мой. Если вы решаете, куда поместить деньги… ну, в таком случае я мог бы рекомендовать… правда, это не такой разговор, чтобы вести его по мобильному телефону.

— Если бы у меня были деньги и их нужно было прятать, вы были бы первым человеком, которому бы я позвонил. Но я звоню по другому поводу.


— Не хочешь объяснить мне, как это должно сработать? — спросила Дороти.

— Перед самым закрытием банка в Белизе Владимир Жуков получит уведомление, что пятьсот миллионов долларов переведены на его счет.

— Но это же обман, да? Банк уведомит о несуществующем переводе?

— Разумеется.

— Но смысл-то какой? Если этот Жуков вышел из-под контроля, ему уже не перед кем отчитываться. Совершенно не важно, получит он деньги или не получит. Алексу он не выпустит ни за что.

— Не выпустит, если решит, что можно и не выпускать. Поэтому в последнюю минуту возникнет какое-то недоразумение. Какая-то ошибка в номере банковского счета, так что ему придется перезвонить.

— А отвечать на звонок будешь ты.

Я пожал плечами.

— Я дам ему понять, что пятьсот миллионов он получит только после того, как отпустит Алексу.

Она посмотрела на меня.

— Он просто откажется. Скажет — или по-моему, или никак, и убьет ее.

— Вероятно, ты права.

— Тогда чего я не учла?

— Он не станет убивать ее до пяти часов. Значит, до пяти у меня есть время, чтобы найти Алексу. А теперь я хочу вернуться к твоей идее — определить ее местонахождение по расписанию полетов и помехам спутникового сигнала.

— К чему возвращаться-то? Там тупик. Ты же сам сказал, что ФБР не нашло ничего подходящего в базе данных ФУА?

— Но есть еще военные аэродромы — в Мэне, Вермонте и Нью-Хэмпшире. У них у всех свои расписания.

— И как же нам их получить?

Я протянул ей телефон:

— Старым добрым способом.


Дороти велела Джиллиан составить список всех компаний в Нью-Хэмпшире, которые сдают в аренду экскаваторную технику. Их оказалось почти девятьсот. Даже когда мы оставили в списке только те, что предлагали «технику для земляных работ» и «технику для работы с тяжелыми конструкциями», все равно вышла почти сотня. Оставалось полагаться на редкую удачу.

Тем временем Дороти два часа обзванивала военные аэродромы и операторов службы управления воздушным движением Национальной гвардии. Когда она вошла ко мне в кабинет, улыбаясь от уха до уха, я понял, что она что-то нашла.

— Все до единой помехи видеосигнала в точности совпадают по времени с вылетами с аэродрома Национальной гвардии Пиз.

— Портсмут, Нью-Хэмпшир.

— Нет-нет, — возразила она. — Не все так просто. Похитители могут находиться где угодно в радиусе примерно от пяти до сорока миль.

— А уточнить никак нельзя? Триангуляционную съемку сделать, например?

— Данных не хватает. У меня только и есть, что три помехи на видео примерно через десять секунд после взлета трех «Боингов КС-135».

— Это уже больше чем достаточно, — сказал я. — Ты знаешь направления полета, наверное, и скорость, с которой они взлетают, знаешь, так ведь? Можно определить место с точностью до десяти миль.

Зазвонил мой «блэкберри». Я взглянул на него и увидел, что это Диана.

— Привет, — сказал я. — Ты получила то фото, что я послал.

— Это еще не все, Ник, — сказала она. — Кажется, мы его нашли.

— Вы нашли Жукова?

Голос у Дианы был звонкий от волнения.

— Мы перехватили звонок с его мобильного.

— В Нью-Хэмпшире?

— Чуть западнее Конкорда. Выдвигаемся на север.

— Ты едешь туда с группой захвата?

— Они затребовали все силы поддержки, боевые и небоевые. Я им нужна для наблюдения вне радиуса действия группы захвата. Я не буду на самой линии огня.

— Назови мне точное место.

— Это дом у дороги, за городом. Тебе туда нельзя. Ты же знаешь. Это операция ФБР.

Я сделал медленный вдох.

— Диана, послушай. Я не хочу, чтобы она погибла, когда группа захвата вломится туда со стрельбой и криками. Я хочу, чтобы она осталась жива.

— И они хотят того же. Спасение потерпевших — это всегда наша первоочередная задача.

— Я говорю не о намерениях. Я о методах.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Он там один прячется? Или это то самое место, где он закопал Алексу? От этого полностью зависит, как надо действовать.

— Мы не знаем, там она или нет.

— Стоит ему услышать, как ветка хрустнет, или увидеть, как толпа парней в камуфляже выходит из леса, — и он ее убьет. Он уже угрожал затопить могилу, и я не удивлюсь, если он устроил все так, чтобы это можно было сделать на расстоянии.

— Не может такого быть. Она — его единственный козырь.

— Диана, этот парень не действует по обычным правилам. Рассчитывать на это — значит опасно его недооценивать. Он хочет затопить ее могилу или перекрыть ей кислород — и наблюдать за этим на экране компьютера. Он хочет посмотреть, как она будет умирать.

— А зачем тогда требовать выкуп?

— Он рассчитывает получить кучу денег, а потом убить ее. Скажи командиру группы захвата, что я ему пригожусь. Скажи, что только я один знаю все о Владимире Жукове.

Пока я ехал на север по 93-й, начался дождь — сначала несколько капель в виде предупреждения, а затем яростный ливень. Дорогу было почти не видно. Обычно я люблю капризы погоды, но не в этот раз. Казалось, что так отражается охватившее меня волнение. Инстинкт подсказывал, что ничем хорошим это не кончится.

Тогда я включил музыку на полную громкость. К тому времени, как я доехал до границы с Нью-Хэмпширом, я уже несколько приободрился. Тут пришлось выключить звук, чтобы ответить на звонок.

Звонила Диана, чтобы назвать место, где сосредоточилась группа захвата.

— Мы расположились на автостоянке в двух милях от дома, — сказала она. — Ты будешь со мной, в команде наблюдения. Но это значит — на территорию захвата не соваться.

— Годится. Я сейчас где-то милях в тридцати, не больше.

Через сорок пять минут я уже сидел на пассажирском сиденье черного внедорожника. Диана была за рулем. Под форменной курткой у нее был бронежилет третьего класса защиты — незаметная пулезащитная экипировка.

Дождь все хлестал. Мы остановились у края леса, как выражались в группе захвата, на «желтом рубеже» — у самой линии операции. «Зеленый рубеж» обозначал воображаемую черту вокруг дома. «Зеленый рубеж» — значит, игра началась.

Правду сказать, мы были всего лишь наблюдателями. Моя роль была скромной и четко определенной: если они захватят русского живым и он откажется сотрудничать, меня соединят с ним по радио, чтобы я с ним поговорил. Не лично — только по радио.

Мы стали ждать. И все вокруг, кажется, ждали сигнала. Напряжение чувствовалось в воздухе.

Наконец Диана спросила:

— Тебе туда хочется, да?

Я не ответил. Я все обдумывал ситуацию. Что-то тут было не так. Я сказал:

— Можно твой бинокль на минутку?

Она протянула мне бинокль. Я покрутил окуляры, и домик оказался у меня перед глазами. Не фермерский, а скорее охотничий. Трава кругом высокая, буйно разросшаяся — по пояс, пожалуй. Машины рядом не видно, ни легковой, ни грузовой.

Я вернул Диане бинокль.

— Что-то не то.

— Как? Номер телефона был точно его, никаких сомнений.

— Выход всего один, и мы торчим прямо перед ним. За домом заросли. Он бы там не прошел, застрял бы в кустах сразу же. Тут он как в ловушке. Он бы не выбрал такой дом.

— Может быть, выбирал не он, а люди Наврозова.

— Не думаю, что он позволил бы кому-то решать за него. Он не любит ни на кого полагаться.

— Это твое мнение, и оно основано на сведениях из старых кагэбэшных материалов, полученных из третьих рук.

— Я не вижу тут генератора, а ты? Как он в Интернет выходит, черт возьми? И спутниковой тарелки нет. Да и непрофессионально это.

— Что непрофессионально?

— Мобильный телефон. Он не стал бы больше по нему звонить.

— Он же не знает, что у нас есть его номер.

— Этот парень никогда не недооценивает противника. — Я вытащил свой телефон и нажал на номер Дороти в списке быстрого набора.

— Хеллер, ты где?

— Там, куда нас, похоже, специально заманили, — сказал я. — На запад от Нэшуа.

— Нэшуа? Это милях в сорока южнее траектории полетов. А у меня, кажется, появилась еще одна опорная точка.

— Слушаю.

— Я прочесала Национальный центр криминальной информации, искала все, что имеет отношение к Нью-Хэмпширу, и наткнулась на возможное убийство.

— И?

— Молодого полицейского нашли в машине на дне оврага. Сначала подумали, что он не справился с управлением и слетел с дороги. Но у шефа местной полиции серьезные подозрения, что это убийство — из-за характера травм. По словам коронера, они не похожи на повреждения при аварии. Прежде всего, все внутренние органы грудной полости порваны в клочья.

Сердце у меня забилось учащенно.

— Где это произошло?

— В радиусе траектории полетов. Город Пайн-Ридж, Нью-Хэмпшир. В сорока милях от тебя, как я и сказала.


— Это не то место, — сказал я.

— Почему ты так уверен?

— Его телефон наверняка тут, а самого его тут нет. Это отвлекающий маневр, может быть, даже ловушка. Он знает, что Наврозов хочет его убрать. Может быть, пытается навести людей Наврозова на ложный след, увести подальше от настоящего места.

— Группа захвата вот-вот начнет штурм.

— И это значит, что лучшие люди из ФБР застряли в сорока милях от настоящего места, а он пока доделывает свое дело. В общем, поехали.

— Я не могу просто так уехать. Ты же знаешь.

— Ты им здесь не нужна. Мы только зря время теряем.

Она страдальчески сморщилась, мучаясь сомнениями.

— Пора, — сказал я, открыл дверцу и вышел.

— Ник, погоди.

Я обернулся.

— Не надо, Ник. Не езди один.

Я бросил на нее быстрый взгляд: зеленые глаза, необыкновенные волосы.

— Надо ехать, — сказал я.

И аккуратно закрыл за собой дверцу.


Путь до парковки, в миле отсюда, где остался мой автомобиль, был долгим и тягостным. Пока я добрался до «дефендера», вся одежда на мне промокла насквозь. Я включил печку и поехал на север, к Пайн-Риджу. Сумерки быстро сменялись ночной темнотой.

Минут через пятнадцать после того, как я выехал, позвонила Диана.

— Нашли труп, — сказала она.

— Личность установили? — спросил я.

— Да. Его зовут Кирилл Александрович Чужой. В США по гринкарте, проживал в Ист-Резерфорде, в Нью-Джерси. Родился в Москве. Он значится в платежной ведомости наврозовского холдинга, «Росинвест».

— А в кармане у него вы нашли поддельный телефон «нокия».

— Да. Наверное, жуковский.

— Нет. Скорее всего, его собственный, с жуковской сим-картой в нем. Он знал, что, если вставить сим-карту в чей-нибудь телефон, определится его номер и вы подумаете, что нашли его. И оказался прав. Можешь прислать мне фотографию трупа?

— Погоди, — сказала она. Через минуту снова послышался ее голос: — Наверное, уже дошло.

Я включил удержание звонка, заглянул в почту и открыл фотографию. Тот самый мнимый атташе из бразильского консульства, что убил наркоторговца в кабинете ФБР в Бостоне. Должно быть, это Роман Наврозов послал его позаботиться, чтобы Маурисио Перрейра не разболтал ничего, что могло бы связать его с похищением Алексы.

Снова переключившись на звонок, я сказал Диане:

— Пошли это фото Снайдеру, ладно? Это подтверждает связь Наврозова с убийством в отделении ФБР.

— Поняла. Отправлю.

— Можешь попросить, чтобы всю команду перебросили сюда?

— Куда?

Я назвал ей координаты GPS.

— Это точное место, где он, по-твоему, находится?

— Нет. Это центр Пайн-Риджа. Дороти сейчас сопоставляет список домов со спутниковыми снимками по Google Earth. Что-то вроде упрощенного географического профилирования.

— И что она ищет?

— Участок, достаточно большой и достаточно уединенный. С несколькими путями отхода. Незанятый. Те, что хозяева бросили, идут первыми в списке. Мы все больше вслепую шарим, так что постарайся перебросить сюда группу захвата.

— Сделаю все, что смогу, — сказала она. — Там увидимся.

Примерно через минуту после того, как я повесил трубку, мне в голову пришла мысль. Я дозвонился Дороти на ее сотовый.

— Можешь дать мне номер домашнего телефона шефа полиции Пайн-Риджа?


— Нет-нет, уверяю вас, — сказала жена шефа полиции, — вы никого не оторвали от обеда. Уолтер где-то на работе застрял, я даже не знаю, когда его ждать. Они все там. Бог знает что творится. Река разлилась, оползни везде.

— А какой у него номер сотового?

Уолтер Новицкий ответил на первый же звонок.

— Шеф, — сказал я, — прошу прощения, что беспокою вас в такое время, но я звоню насчет Джейсона Кента. Он служил в вашем отделении, возбуждено дело об убийстве?

— Кто это? — резко спросил он.

— ФБР, — сказал я. — ИСКЮ.

Ему, как и любому полицейскому, была известна эта аббревиатура. Информационная служба криминальной юстиции, собиравшая данные для Национального центра криминальной информации по всем заявленным преступлениям.

— Чем я могу вам помочь?

— Обнаружено убийство в Массачусетсе, и оно, по всей видимости, в некоторых важных аспектах повторяет картину того, о котором вы заявили, так что, если бы вы смогли ответить на пару очень коротких вопросов…

— Спрашивайте, — ответил он.

— В тот день, когда Кент погиб, по какому делу он поехал?

— Есть тут у нас один малый, по фамилии Дюпуи. Все звонил, жаловался на соседа, ну, я и попросил Джейсона съездить, разобраться.

— А какие у него жалобы?

— Да не знаю я. Дюпуи говорил, будто бы тот парень по соседству у него собаку украл и вроде какие-то работы ведет без разрешения.

— Какие работы?

— Строительство, что ли? Я знаю только, что на ферме Олдерсонов уже давно никто не жил, с тех самых пор, как умерла жена Рея Олдерсона, а сам он переехал в Делрей-Бич. Я думал — может, Рей рабочего нанял, подремонтировать дом для продажи.

— Рабочего, — повторил я. — И давно он там?

— Да мне-то откуда знать. Я его и в глаза не видел. Иностранец, что ли. Участок-то у Рея хороший, а вот дом, того и гляди, завалится. Вид не очень, вот он и…

— Где этот дом? — резко перебил я.

— На Годдард-роуд, как Хаббард-Фарм-роуд проедете. Если с хозяином хотите поговорить, так я могу поискать его флоридский телефон.

— Не беспокойтесь. Я знаю, что у вас и так работы хватает. Это только для базы данных. Стандартная информация. Вот на что жизнь уходит.

— Ну что ж, работа важная, — добродушно сказал шеф полиции.

Я поблагодарил его и повесил трубку, пока он не успел больше ничего спросить.

11

Пока я доехал до Пайн-Риджа, дождь почти перестал, только чуть-чуть моросил. На первом большом перекрестке я свернул налево. Проехав мили три по узкой, сдавленной с двух сторон деревьями дороге, я наткнулся на заграждение. Наскоро изготовленное: пара деревянных козел и красные отражатели. Вот она, Годдард-роуд. Где-то через пару миль — ферма Олдерсона.

Если мои догадки верны, именно там лежит под землей Алекса Маркус. И именно там я должен найти Владимира Жукова.

Дорога была разбитая, грязная, изрезанная колеями. Я вышел, оттащил козлы с дороги, снова сел в «дефендер» и потащился по грязи дальше. Это было все равно что по болоту ехать. Постепенно дорога превратилась в узкую тропинку.

Затем свет фар выхватил ржавый почтовый ящик с надписью: «Олдерсон». Если здесь где-то и есть домик, то далеко — с дороги не видно. Подъездной дорожкой служила главная дорога. Если это и есть то самое место, у Жукова должна быть какая-то система наблюдения, что-нибудь вроде предупредительной сигнализации.

Я покатил дальше, разбрызгивая из-под колес грязь, проехал по грязевой реке еще с полмили, и тут дорога резко оборвалась. Тогда я въехал по крутому обрыву как можно дальше в лес.

Судя по карте, которую Дороти прислала мне на телефон, это был конец участка. Дом в четверти мили отсюда. При такой топографии дорога из дома не видна.

Я заметил знаки «Посторонним вход воспрещен. Охота запрещена», развешанные на деревьях приблизительно через каждые пятьдесят футов. На вид новехонькие. Кто-то повесил их совсем недавно, чтобы к дому никто не совался.

У меня было несколько довольно приличных спутниковых фотографий олдерсоновской фермы, но все старые. Сняты, может быть, уже года три назад. Положение было незавидное.

Ладно, хоть оружие у меня хорошее: полуавтоматический «зиг-зауэр П-250». Я загрузил несколько магазинов пулями со смещенным центром тяжести. Они предназначены для того, чтобы причинить как можно больший ущерб при попадании.

Я спрятал «дефендер» в зарослях берез и достал с заднего сиденья бинокль. Прицепил кобуру, сунул туда «зиг-зауэр», а затем пристегнул к поясу чехол с запасными магазинами.

В последнюю минуту вспомнил — забыл под задним сиденьем кое-что, что может пригодиться. Это был старый армейский бронежилет. Не то чтобы совсем пуленепробиваемый — да и не бывает такого на самом деле, — но пулю от девятимиллиметрового револьвера выдержит. Я надел его. Если это то самое место, нужно быть готовым.

Я двинулся вперед среди деревьев. Земля раскисла и местами была такая скользкая, что я чуть не упал. Участок поднимался в гору, а затем выравнивался. Я заметил вдалеке маленькое строение. Посмотрел в бинокль и увидел, что оно без окон: сарай.

Я подошел ближе и наконец увидел дом. Но света в нем не было. Не слишком многообещающе. Или это не то место, или Жуков уже исчез. А значит, Алекса мертва.

Я подошел еще ближе. Перед домом был широкий двор. Небо стало проясняться, и при лунном свете можно было разглядеть неровно заросшую лужайку.

И на полпути от сарая к дому в эту унылую лужайку врезался аккуратный участок свежевспаханной почвы. Прямоугольник футов десять в длину, фута три в ширину. Как свежая могила. Но земляного холмика, какие бывают на могилах, тут не было — земля ровная, испещренная следами шин. На одном конце прямоугольника торчала серая хлорвиниловая труба.

Дом оказался старой, бурой, обветшалой развалюхой. К крыше была привинчена белая спутниковая тарелка. На вид новая.

В тени за сараем я понемногу разглядел очертания какого-то большого агрегата. Пригляделся поближе и увидел, что это экскаватор-погрузчик.

Я перевел взгляд на дом. Два этажа, маленькие окна. Свет не горит. На деревянном крыльце еще какой-то агрегат. Компрессор? Похоже на то. Так вот как он подает воздух к ней в ящик, или что у него там.

Значит, место то самое.

Минуту-другую я внимательно присматривался, не шевельнется ли что-нибудь в темноте. По моим прикидкам, я был примерно в трехстах ярдах от дома, на таком расстоянии из моего пистолета в цель не попадешь. А вот если там, внутри, сидит кто-нибудь с ружьем, ему триста ярдов не помеха. Стоит мне выйти на открытое место, и я превращусь в мишень.

Я вытащил сотовый телефон и позвонил Диане. Проговорил шепотом:

— Кажется, она здесь. Возможно, я вижу ее могилу. Отводная трубка торчит. По земле, по всем признакам, только что прошелся экскаватор.

— А Жуков?

— В доме темно. Я не могу быть уверен, что он там. Скажи начальству, что сомнений практически нет. Пусть едут сюда немедленно.


Я нажал на отбой и проверил, отключен ли звук. Затем подошел по запущенной лужайке к тому, что считал могилой. Вдруг весь двор осветился, меня ослепила вспышка света с двух сторон. Я растянулся на земле. Затем одним быстрым движением перекатился, остался лежать навзничь и прислушался. Ничего.

Очевидно, я задел в траве какую-то невидимую ловушку. Простейший датчик движения. И что теперь — он ждет, когда я поднимусь, чтобы как следует прицелиться при свете двух прожекторов? Через две минуты прожекторы погасли, и все погрузилось в черноту. Выстрела не было.

Отводная трубка была от меня приблизительно в сотне футов. Услышит ли меня Алекса через нее? Но тут я понял — если Жуков прячется в доме и наблюдает за Алексой по удаленной связи, то, что услышит она, услышит и он. Значит, нужно сначала обезвредить его.

Я вскочил на ноги и направился к дому.

Сбоку была дверь. Я пошел дальше, к фасаду. Машин перед домом нет. Ясно, что и его там нет, иначе я был бы уже покойником.

Но что, если Жуков просто бросил все и уехал? В конце концов, он же знает от связного Наврозова, что за ним охотятся. Зачем сидеть здесь? Можно бросить жертву в могиле, она так и так умрет.

Через заросшую лужайку перед домом к парадной двери была протоптана тропинка. Никакого движения в окнах заметно не было, я открыл противомоскитный экран и потянул на себя дверь. Она тут же открылась.

Маленькая прихожая, низкие потолки, запах плесени. И сигарет. Я зашел, крадучись, держа «зиг-зауэр» двумя руками, резко повернулся влево, с пистолетом на изготовку, готовясь стрелять. Затем направо.

Ничего. Теперь у меня три пути. Дверь справа вела в маленькую гостиную. Слева была лестница. Прямо передо мной — еще одна дверь, которая, как я догадывался, вела в кухню и в заднюю часть дома.

И тут за этой дверью послышался чей-то голос. Женский голос, приглушенный, то выше, то ниже. Телевизор включенным оставили.

Я шагнул через порог, сжал тело, как пружину. Обвел взглядом комнату, поводя пистолетом слева направо.

Кухня была без окон, отгорожена от комнаты. Старенькая белая плитка «Дженерал электрик», производства сороковых годов. Белая фарфоровая раковина. В ней громоздились тарелки и чашки с остатками еды.

Я снова услышал женский голос, теперь гораздо явственнее — он шел из соседней комнаты. Из задней части дома. Не из телевизора.

Это был голос Алексы.

Я ворвался в комнату с пистолетом наизготовку.

— …ублюдок! — кричала она. И вдруг ее тон резко изменился. — Пожалуйста, о господи, ну пожалуйста, выпустите меня отсюда. Я больше не могу.

Ее голос шел из колонок компьютера. Черного компьютера «Делл», стоявшего на длинном деревянном столе. На экране я увидел знакомый крупный план Алексиного лица, зеленоватый свет — в точности как на том видео. Я едва узнал ее. Лицо у нее осунулось, глаза опухли так, что остались только щелочки, а под ними — темно-фиолетовые круги.

Перед монитором стояла клавиатура. Слева от нее — маленький, дешевого вида микрофон. Я включил его.

— Алекса? — сказал я. — Это Ник.

— Кто… кто это?

— Это Ник Хеллер. С тобой все будет хорошо. Я в доме. Совсем рядом. Слушай, Алекса, помощь уже идет, только молчи и лежи спокойно, поняла? С тобой все будет хорошо. Обещаю.

Я увидел в окне вспышку света. Автомобильные фары. Услышал рокот мотора, затем звук захлопнувшейся дверцы.

Это Жуков. Больше некому. Но я его не видел. Он остановился сбоку, там не было окон.

— Ник! Выпусти меня отсюда, Ник! — кричала Алекса.

— Он вернулся, — прошептал я. — Ты меня слышишь?

Она какое-то время молча смотрела на меня, потом кивнула и начала всхлипывать.

— Все будет в порядке, — сказал я. — Правда. Если ты не скажешь ни слова. Поняла? Ни слова.

Я схватил «зиг-зауэр» двумя руками.

Он войдет в дом через парадную дверь, так же, как и я. Это ясно по натоптанной тропинке. Но он не ожидает, что здесь кто-то есть. Это может дать мне временное преимущество. Я снова ощутил то странное спокойствие, которое так часто испытывал при столкновениях со смертельной опасностью: чувства обострены, реакции ускоренные.

Где-то открылась дверь. Не парадная. Боковая, та, что я заметил раньше. Теперь я не знал, с какой стороны он появится. Я не знал этот дом.

Нужно было спрятаться, но где? Дверь возле входа в кухню. Кладовка, наверное, а рядом деревянный кухонный стул.

Я отодвинул стул на несколько дюймов, чтобы открыть дверь. Открыл левой рукой, шагнул в темноту — и не ощутил под ногой пола. Это не кладовка, это лестница в подвал. Я вытянул руку и ухватился за что-то, чтобы не упасть. Деревянные перила. Я развернулся, прикрыл за собой дверь. Опустился на колени на верхней ступеньке и стал смотреть в замочную скважину.

Ждать, когда он появится.


Владимир Жуков подъехал к дому сбоку просто для того, чтобы не повторяться. Никогда не будь предсказуемым.

Прежде чем открыть дверь, он глянул вниз, на плинтус, и увидел тонкую полоску прозрачного скотча, которую он приклеил между дверью и косяком. Она была на месте. Никто не входил.

Владимир давным-давно научился не полагаться на случай. Это была одна из многих наук, которую он освоил в адских университетах, известных также как тюрьма номер один в Копейске.

Деньги на его счет поступили. Посредник ликвидирован. Осталась только одна работа, да ее, пожалуй, и работой назвать нельзя.

Он репетировал это бесчисленное количество раз, в радостном предвкушении. Он скажет девочке о том, что сейчас случится — ничего нет слаще, чем видеть, как жертва мучается ожиданием. Затем отсоединит шланг от компрессора и соединит латунной муфтой с поливочным шлангом. Как только он повернет рычаг на фермерском водоразборном кране, потечет вода.

Она услышит журчание и все поймет.

Когда уровень воды поднимется выше, а воздушный карман станет меньше, она начнет трепыхаться, колотиться в стенки и, главное, умолять. А он будет завороженно смотреть на нее. Она утонет у него на глазах.

Ужасная смерть. Такой смертью умер его отец. Много лет он мог только воображать, как это было. А теперь узнает.

Войдя в дом, он остановился.

Что-то не так. Колебание воздуха? Вибрация? Все органы чувств у него были обостренно чуткие, как у зверя.

Теперь, когда посредник мертв, — как знать, насколько быстро до Клиента дойдет, что произошло. Однако после сегодняшней встречи хвоста за ним не было, в этом он был уверен.

И все же что-то не так. Он тихо прошел через гостиную к входной двери, где подстроил такую же ловушку — полоску скотча внизу, между дверью и косяком, одну внутри, другую снаружи. Маленькая прозрачная ленточка валялась на полу.

В доме кто-то есть.


Я слышал шаги — звук все громче, ближе. Сжав в правой руке пистолет, а левой держась за перила, я выглянул в замочную скважину и не увидел ничего, кроме света от компьютерного монитора.

Кто-то вошел в комнату. Я увидел ногу. Шагающую к компьютеру — во всяком случае, в его сторону. И все — больше никакого движения.

Человек стоял в нескольких футах от двери. Я видел его со спины: мощный торс, широкие плечи, темная толстовка, черная вязаная шапка на голове. И жуткий рисунок из-под шапки. Совиный клюв.

Он вошел в заднюю комнату. Из компьютерных колонок донесся голос.

— Ник! — закричала Алекса. — Пожалуйста, не уходи!

Жуков стремительно развернулся, держа перед собой оружие — огромный полуавтоматический пистолет со стволом, как у пушки. Я сразу его узнал. Израильский «дезерт-игл» 50-го калибра.

Он медленно повернулся. Он понял. Понял, что я где-то здесь.

Голос Алексы все громче, все отчаяннее:

— Пожалуйста, Ник, скажи что-нибудь! Не бросай меня здесь. Не уходи!

Глаза Жукова прошлись по комнате, оглядели ее сверху донизу, медленно и методично продвигаясь дюйм за дюймом.

Я пришел спасти Алексу. Но теперь вопрос был в том, удастся ли выжить самому.

Мои пули со смещенным центром тяжести не пробьют толстую старую деревянную дверь, разделявшую нас. А бронежилет — не защита от магнумовских пуль 50-го калибра, выпущенных из «дезерт-игл».

Я видел, как глаза Жукова повернулись в сторону кухни. Он сделал несколько шагов к ней. Его еще было видно в замочную скважину.

Как только будет ясно, что он уже на кухне, нужно по возможности бесшумно повернуть дверную ручку. Если выскочить неожиданно, возможно, удастся свалить его одним точно рассчитанным выстрелом.

Я медленно протянул руку, взялся за ручку двери, готовясь повернуть ее, как только Жуков выйдет из комнаты.

И тут он резко развернулся, снова оказавшись лицом ко мне. Его взгляд упал на пол, словно он только что заметил что-то. Я увидел, на что он смотрит. На стул, который я отодвинул, чтобы открыть дверь в подвал. Он был не на месте. Не там, где он его оставил.

Его взгляд медленно поднялся выше. Он улыбнулся, поднял свой «дезерт-игл» и прицелился через дверь прямо в меня, как будто видел сквозь дерево. Нажал на курок (бах-бах-бах!), и я качнулся в сторону. Все происходило, как будто в замедленной съемке: оглушительный грохот и вспышка на конце ствола, треск пробитой двери — и, как только я выпустил ручку и отскочил назад, я почувствовал, как пуля ударила в грудь, и все погрузилось в черноту.


Когда я пришел в себя через несколько секунд, меня скрутило чудовищной болью во всем теле. В груди как будто взорвалось что-то, а потом грудную клетку еще и сжало гигантскими тисками. Боль в левой ноге была еще сильнее — острая, пульсирующая. Перед глазами все мелькало. Как в стробоскопе — бессвязные ряды быстро сменяющихся картинок. Где я?

Я понимал только, что лежу на спине, на твердом, холодном полу почти в полной темноте, в сыром запахе плесени и старого бетона. Слабый свет луны просачивался сверху, через дыру, зияющую в деревянной лестнице.

В один миг я понял, что случилось.

Пуля ударила в бронежилет, но не пробила его. Я остался жив только потому, что массивная двухдюймовая дубовая дверь задержала пулю. Но меня отшвырнуло на лестницу спиной вперед. Я проломил гнилые, изъеденные термитами доски и рухнул вниз, на бетонный пол.

Я чувствовал, как по левой ноге стекает кровь. Протянул руку, думая нащупать дырку от пули. Но пули не было. Это здоровенная щепка с неровными краями, чуть ли не в целый фут длиной, воткнулась мне в икру сквозь толстую ткань джинсов. Я ухватился за нее и выдернул.

Попытался вспомнить, сколько пуль он в меня выпустил. В магазине «дезерт-игл» всего семь патронов. Сколько раз он стрелял — четыре, пять? А может, и все шесть. Может, у него и патронов уже не осталось. А может, один.

Я задыхался, и голова кружилась. Наверху скрипнула половица, затем послышались тяжелые шаги на верхних ступеньках. Жуков спускался по лестнице. Я пошарил руками по полу в поисках пистолета, но его нигде не было.

Загорелся свет: голая лампочка на стропиле примерно в десяти футах от меня. Жуков сделал еще шаг. Я лежал абсолютно неподвижно, затаив дыхание. Один звук — и он меня обнаружит и выстрелит сверху прямо в меня. И бронежилет не спасет.

Тут мой взгляд упал на щепку, которая только что торчала зазубренным концом у меня в ноге. Я схватил ее, швырнул одним стремительным движением, разбив голую лампочку, и все снова погрузилось в темноту.

В темноте силы уже отчасти уравнивались.

Однако через несколько секунд ее прорезал луч фонарика. Я слышал, как Жуков спускается вниз, медленно и осторожно.

И тут луч погас. Теперь слабо светился только прямоугольник двери наверху. Наверное, Жуков сунул фонарик в карман, чтобы держать «дезерт-игл» двумя руками.

Нужно было встать и приготовиться, только тихо. Время решало все. Я могу двигаться только одновременно с ним, когда его шаги заглушают звук.

Сухой шорох. Крыса пробежала через весь подвал прямо ко мне и остановилась, оценивая обстановку. Снова скрипнула ступенька прямо над головой. Перепуганная крыса перескочила через меня, задев за шею. Я схватил двумя руками ее извивающееся тело и швырнул ее в другой конец подвала.

Прогремел выстрел. Жуков услышал, как ударилась об пол крыса, и решил, что это я.

Но он сразу понял, что в меня не попал. Нельзя же всадить в человека пулю 50-го калибра и не услышать ни крика, ни стона.

Был ли это последний патрон? Уверенности у меня не было. Может быть, еще один остался. А может, он уже вставил другой магазин.

Сквозь выбитую планку лестницы я видел каблуки его сапог. Затем услышал знакомый металлический лязг вынимаемого магазина. Пистолет был прямо надо мной, можно дотянуться и вырвать у него из рук, если действовать быстро и захватить его врасплох. Сейчас.

Я с силой оттолкнулся обеими руками от пола. Стараясь опираться на правую ногу, поднялся во весь рост. Затем схватил его за сапог и рванул на себя. Он потерял равновесие, скатился по ступенькам, вскрикнув от неожиданности и ярости. Что-то тяжелое, металлическое загремело у моих ног. «Дезерт-игл»?

Хватать оружие или бросаться на врага?

Я потянулся за пистолетом.

Но это оказался всего лишь фонарик — длинный черный «маглайт». Я нагнулся и схватил его, а когда выпрямился, Жуков уже стоял напротив, футах, наверное, в шести, держа пистолет двумя руками. Он целился мимо меня — на два фута влево.

В темноте он меня не видел.

Я запустил «маглайтом» ему в голову. Попал в переносицу. Он покачнулся, я прыгнул, сшиб его на пол, врезал коленом в живот, а кулаком по голове. Затем — мощный апперкот в челюсть. Он выронил пистолет.

Я придавил его к полу коленом, но у него еще откуда-то нашлись силы. Как будто боль только подхлестнула его.

Он приподнялся и врезал мне кулаком в ухо. Я замахнулся, целясь ему в лицо, но тут меня ударило что-то большое, стальное, и я понял, что он успел схватить пистолет.

Держа свой «дезерт-игл» за длинный ствол, он размахнулся и ударил меня в висок рукояткой, как дубинкой. В голове у меня что-то взорвалось. Я рухнул на пол, и он тут же оказался сверху.

Перехватил пистолет за рукоятку и, держа его одной рукой, с силой ткнул стволом мне в лоб.

— Ну давай, — выдохнул я. — Стреляй.

Я увидел на его лице колебание. Он раздумывал, что делать дальше. Я знал, что патронов у него больше нет. Вытащил магазин, а новый вставить не успел.

Он скорчил гримасу и левой рукой вытянул что-то из сапога. Сверкнула сталь: пятидюймовое лезвие, черная рукоятка. На рукоятке круглая стальная кнопка. Он занес нож над моим лицом. Я попытался перехватить, но кончик лезвия уже ткнулся мне под левый глаз.

— Знаешь, что такое? — спросил он.

Мой друг из КГБ предупреждал меня насчет газового ножа.

— Дуся, — сказал я.

На долю секунды воцарилась тишина. Услышав имя матери он, кажется, растерялся.

Этого мгновения оказалось достаточно. Я зацепил левой ногой его правую, под коленом, рванул на себя и двинул правым коленом ему в живот. Перехватил его левую руку в запястье.

В один миг скинул его обратно на землю.

Врезав ему локтем в ухо, я втянул голову, прикрыв ее плечом. Правым коленом прижал его ногу к полу. Вцепился ему в левое запястье и стал разжимать пальцы, стиснувшие рукоятку ножа. Давил, стараясь ослабить его хватку и вырвать нож.

Но я недооценил почти нечеловеческую силу Жукова. Он двинул меня коленом в пах и снова оказался сверху, а кончик ножа — в нескольких дюймах от моего левого глаза.

Я вцепился ему в руку, стараясь отвести ее в сторону, но смог только удержать на месте, не дать опуститься.

— Если ты меня убьешь, — хрипло выдохнул я, — это ничего не изменит. Сюда уже едут.

Он с ухмылкой сказал:

— А уже поздно будет. Гроб затопит. А я буду далеко. — Лезвие придвинулось ближе. — Ты, наверное, знаешь девчонку. Так давай я тебе расскажу, чем мы с ней занимались. Девочка-то опытная шлюшка.

Я взревел от ярости и рванул его за руку в последний раз, изо всех оставшихся сил. Нож взметнулся вверх, а Жуков упал на бок, но хватка на рукояти не ослабла.

Я ударил его коленом в живот и выкрутил правую руку. Нож, все еще зажатый у него в кулаке, вошел ему в горло под подбородком.

Я только потом понял, что случилось дальше.

Должно быть, у него рука соскользнула по рукоятке на долю сантиметра, нажала на выпуклую металлическую кнопку инжектора, и нож выпустил струю замороженного газа ему в трахею.

Раздался громкий хлопок и резкий шипящий звук.

Мое лицо обдало жутким горячим душем из крови и ошметков плоти, а в выпученных глазах Жукова промелькнуло что-то похожее на крайнее изумление.


Я все же продержался до конца, пока гроб не выкопали.

Пятерым фэбээровцам из группы захвата пришлось копать два часа — лопатами, которые им одолжили в полиции Пайн-Риджа. Гроб был на глубине почти десять футов, а земля тяжелая после недавнего ливня. Ее оттаскивали на носилках из черной нейлоновой ткани.

Гроб был помят в нескольких местах, из одного конца торчал желтый шланг диаметром полдюйма, тянувшийся под землей футов на двести и присоединенный к компрессору на заднем крыльце. Твердая хлорвиниловая трубка, гораздо толще шланга, была вставлена в другой конец — это она торчала из-под земли.

Фэбээровцы не поверили моим заверениям, что гроб не заминирован. Два сапера работали медленно, со всеми предосторожностями, пока не убедились, что взрывного устройства нет.

Им как-то удавалось не обращать внимания на стук и приглушенные крики, доносившиеся из гроба. Мне нет.

Диана поддерживала меня. Ноги у меня стали как резиновые. Перед глазами все расплывалось, я никак не мог понять отчего. Правда, боль в груди становилась все сильнее. Травма от тупого удара была нешуточная, но я считал, что худшее уже позади. Я ошибся. Усиливающаяся боль — первый признак. Но я сейчас мог думать только о том, чтобы освободить Алексу из гроба.

— Нико, — сказала Диана, — ты не надел защитную подкладку.

— Ну, знаешь, хорошо, хоть сам бронежилет оказался под рукой, — проговорил я, резко втягивая в себя воздух чуть ли не после каждого слова. Дышать становилось все труднее. Воздух не проходил в легкие. Это, должно быть, второй признак.

— Надо было нас дождаться.

Я посмотрел на нее, стараясь улыбнуться.

— Ну ладно, — уступила она и уткнулась носом мне в шею. — Я рада, что ты не стал ждать. Но тебе обязательно нужно всегда первым кидаться в бой, а уходить всегда последним?

— Вот увижу ее и сразу уйду.

Глухие удары, отдаленные страдальческие крики, словно где-то за полмили отсюда. У меня не было сил стоять и слушать это. Однако саперы продолжали свою работу.

— Там нет никаких взрывных устройств, — сказал я. Пошел к ним, шатаясь, по раскисшей земле. — Он бы похвастался.

— Ты куда?

— Выпущу ее.

Я подошел к Алексиному гробу, оттолкнул сапера. Он возмутился, кто-то крикнул:

— Назад!

Я прокричал:

— Ключи у кого-то из вас, так?

Кто-то сунул мне связку торцовых ключей. Я нашел подходящий, вставил в отверстие в торце гроба и повернул против часовой стрелки раза четыре или пять, чтобы крышка открылась. Резиновая прокладка сбилась в тех местах, где стальной гроб уже просел под тяжестью десяти футов земли, но я все же сумел приподнять крышку. Оттуда потянуло ужасной вонью, как из канализации.

Алекса лежала в собственных испражнениях — или в нескольких дюймах над ними. Смотрела прямо перед собой, но не видела меня. Волосы у нее были всклокочены, лицо белое, как мел, глаза глубоко запали. На ней был синий больничный халат, весь залитый рвотой.

Она еще не поняла, что ее освободили.

Я наклонился к ней, поцеловал в лоб и сказал:

— Привет.

Она смотрела прямо на меня. Я улыбнулся ей, и она заплакала.

Это было, наверное, последнее, что я запомнил.

12

Ненавижу больницы.

Увы, мне все же пришлось провести пару дней в больнице «Бет Исраэль» в Бостоне, куда мои друзья из ФБР любезно доставили меня на вертолете из Нью-Хэмпшира. Врач сказал, что у меня напряженный пневмотракс в результате тупой травмы. Назначил кучу рентгеновских снимков, вставил мне плевральную дренажную трубку, промыл и забинтовал рану на ноге и сделал укол против столбняка. Через три дня меня выпустили.

Диана ждала меня, чтобы отвезти домой.

— Я хочу повидать Алексу. Она еще в больнице?

— Да нет, она выписалась гораздо быстрее тебя. Ее лечили от обезвоживания. Проверили, с ней все хорошо.

— Сомневаюсь. Она дома?

— Да. В Манчестере. Не знаю уж, рада она этому или нет. — По дороге на Массачусетс-авеню Диана спросила: — Хочешь, приготовлю тебе ужин сегодня? Отпразднуем.

— Замечательно. А что празднуем?

Она поджала губы.

— Например, то, что ты спас этой девушке жизнь?

— Там целая команда работала…

— Опять ты за свое. За всеми признаешь заслуги, кроме самого себя. Со мной можно без этого.

Я был так вымотан, что не стал спорить.

— Давай устроим ужин у меня, — сказала она. — Не хочу быть первым человеком, который включил твою плиту.


Волны с громким плеском бились о камни внизу, ветер завывал. Небо, мрачно-серое, казалось тяжелым. В будке охранника никого не было. Я оставил машину на круговой дорожке, поднялся на крыльцо и позвонил. Через минуту дверь открылась.

— Никеле, — сказал Маркус и улыбнулся, но улыбка была невеселая. Вид у него был усталый и подавленный.

Я прошел за ним в гостиную.

— Так и не заговорила? — спросил я.

Маркус тяжело вздохнул и опустился в кресло.

— Она и из комнаты почти не выходит. Все спит да спит.

— После такого ей надо бы с кем-то поговорить.

— Знаю, Ник. Знаю. Может быть, потом захочет. Тебя она, кажется, всегда слушала. Ты-то как, Никеле, лучше?

— Совершенно здоров, — сказал я. — А вы все правильно делаете.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Встречаетесь с ФБР.

— А-а. Ну, это только потому, что Шеки пообещал мне сделку.

— Отдайте Гордону Снайдеру то, что ему нужно, — сказал я, — и ФБР будет на вашей стороне. Они могут оказать серьезное давление на прокуратуру.

— Но что это значит? Меня посадят в тюрьму?

— Может быть, удастся открутиться, — сказал я. — Зависит от того, что вы можете им предложить. О «Меркурии» придется рассказать.

— Шеки говорит, мне не о чем беспокоиться, если я буду делать так, как он скажет.

— До сих пор вам это сильно помогло? — спросил я.

Он растерялся и долго не мог найти слов.

Наконец я прервал молчание:

— А где Белинда?

— Из-за нее-то я и просил тебя приехать, — сказал Маркус. — Она сбежала.

Он протянул мне светло-голубую карточку с подписью вверху: «Белинда Маркус». На ней было написано:

Милый!

Я считаю, так будет лучше. Когда-нибудь потом поговорим.

Я очень рада, что Алекса вернулась домой.

Я тебя очень любила.

Белинда

— Она сказала, что хочет встретиться с подругой в городе, а утром я нашел вот это. Что это значит?

Это значило — ее предупредили, что ФБР уже подбирается к ней. Хотя, честно говоря, доказать причастность Анны Афанасьевой к какому-то серьезному преступлению было бы нелегко.

— Иногда только в трудное время и увидишь, каков человек на самом деле.

Маркус покачал головой.

— Ник, мне нужно, чтобы ты ее нашел.

— Не думаю, что она хочет, чтобы ее нашли.

— Что ты хочешь этим сказать? Она моя жена. Она меня любит!

— Наверное, ваши деньги любила сильнее.

— Она уже несколько месяцев знала, что я банкрот. Это ничего не изменило.

— Ну, Маркус, банкрот ведь банкроту рознь, правда?

Долгая пауза.

Затем он отвернулся.

— Бросьте, Маршалл. Неужели вы правда думаете, что можно спрятать сорок пять миллионов долларов в офшоре и никто об этом не узнает? В наше время это не так просто.

Маркус покраснел.

— Ну, ладно, есть небольшая заначка, — сказал он. — Деньги, которые я не собирался трогать. Деньги, которые мне понадобятся, если я когда-нибудь вернусь в игру. — Тон у него был обиженный, даже раздраженный. — Слушай, я не собираюсь извиняться за то, что у меня есть деньги.

— Извиняться? За что же вам извиняться?

— Вот именно. — Он не заметил моей иронии.

— Я хочу сказать, вы с самого начала были очень последовательны — врали мне все время. Еще тогда, когда Алексу похитили в первый раз, сказали, будто понятия не имеете, кто за этим стоит. А вы ведь знали, что это люди Дэвида Шехтера стараются вас запугать. Чтобы вы сделали все, что вам скажут.

Он немного поколебался.

— Слушай, если ты про деньги, то не беспокойся. Я заплачу по твоим счетам сполна.

Я рассмеялся.

— Как я уже сказал, Маркус, банкрот банкроту рознь. Сегодня, в девять часов утра, вас обобрали уже действительно до нитки. Позвоните в «Ройал Кэйман бэнк энд траст». Все сорок пять миллионов сняты сегодня утром.

— Их нет? Как такое могло случиться снова?

— Ну, — сказал я, — может быть, это было не самое мудрое решение — вкладывать их на имя Белинды.


Дэвид Шехтер захотел встретиться со мной, пока к нему в кабинет не явились люди из ФБР. Сказал, что дело срочное.

— Я хотел извиниться перед вами. — Он уселся за свой антикварный столик.

— За что?

— Я слишком резко среагировал. Я первый это признаю. Нужно было больше доверять вам с самого начала. Вы настоящий американский герой. — Он уставился на меня с видом глубочайшего восхищения.

— Вы преувеличиваете, — сказал я. — Извинения приняты.

— Вы лучше, чем кто-то другой, способны понять, что нашу национальную безопасность ни в коем случае нельзя ставить под угрозу.

— Безусловно, — сказал я.

— Я уже объяснил Маркусу, как важно не разглашать ФБР ничего, связанного с «Меркурием», если это не имеет отношения к расследованию.

— Зачем же скрывать это от ФБР?

— Ник, вы же знаете, как работают в Вашингтоне. Если когда-нибудь выплывет, что из секретного военного бюджета пропали десять миллиардов долларов, потому что их отдали в руки частного инвестора, — господи, эти акулы никого в покое не оставят. Вы же были солдатом. Представляете, какой ущерб нанесет национальной безопасности такое разоблачение?

— Не вполне.

— Вы не понимаете, какой это будет громкий скандал?

— Ну, еще бы. Скандал будет громкий, разумеется. Многим будет интересно узнать, как же вы украли все эти деньги у Пентагона.

Я наконец-то выяснил правду в гостиничном номере «Мандарина».

— Вы должны понимать, — сказал мне Роман Наврозов, — каково мне стоять в стороне с миллиардами долларов, которые можно было бы вложить в американскую экономику, но правительство США блокирует все мои сделки. Между тем Америка готова продаваться любой стране мира, включая своих же злейших врагов.

— Мне кажется, это некоторое преувеличение, — сказал я.

— Десятью процентами всей Америки владеет Саудовская Аравия. И посмотрите, что после этого случилось с вашим Всемирным торговым центром. Коммунистический Китай владеет большей частью ваших казначейских облигаций. Некоторые из крупнейших фирм-подрядчиков вашего министерства обороны принадлежат иностранным корпорациям. А когда я пытаюсь купить энергетическую компанию, ваше правительство мне отказывает. Какие-то безымянные бюрократы из министерства финансов заявляют, что это может нанести ущерб вашей национальной безопасности.

— И вы решили заполучить документы «Меркурия» как средство влияния? Чтобы заставить правительство США одобрить ваши сделки? В этих документах должно быть что-то такое, что многие влиятельные люди хотели бы сохранить в секрете.

Он улыбнулся.

— Послушаем, — сказал я.

И вот теперь я откинулся на спинку хрупкого старинного кресла.

— Сделать из «смазочного фонда» хеджевый и переводить секретные платежи некоторым из влиятельнейших лиц Америки тридцать лет подряд. Это гениально. — Я многозначительно посмотрел на стену его кабинета, увешанную фотографиями — Дэвид Шехтер с улыбкой пожимает руки бывшим министрам обороны и госсекретарям, четырем бывшим вице-президентам и даже некоторым президентам. — Но в чем смысл?

— Вы даже не догадываетесь, правда? — Он помолчал. — Вы, по молодости, наверное, уже не помните, что были времена, когда на государственную службу шли лучшие, умнейшие люди, чтобы служить правому делу.

— Настоящий Камелот?

— А теперь куда идут лучшие выпускники колледжей? В юридические школы да инвестиционные банки. Туда, где деньги. Генеральный директор «Меррилл Линч» положил в карман сто миллионов долларов за то, что довел эту компанию до краха. Человек, который чуть не разорил «Хоум депо», нажил двести миллионов и еще десять получил просто за то, что убрался оттуда. А государственный служащий, который в числе других управляет гигантским предприятием под названием США, не может себе позволить оплатить детям колледж?

— Замечательно, — сказал я. — Пожалуй, я еще ни разу не слышал такого замечательного оправдания взяточничеству.

— Взяточничеству? — повторил Шехтер, весь красный. — А почему бы не назвать это политикой сохранения кадров? Цель «Меркурия» — чтобы лучшим и умнейшим людям не приходилось расплачиваться за свой патриотизм. Да, Ник, мы перераспределяли средства, чтобы наши лучшие государственные служащие никогда не знали нужды в деньгах. Чтобы они вели достойную жизнь на службе стране. Это имеет самое прямое отношение к государственной безопасности, черт возьми. Это награда героям, государственным людям и патриотам — а не каким-нибудь банкирам и торгашам, готовым продать родину за две сотых доли процента по облигациям.

— Ну что ж, — мягко сказал я, — вы убедительно высказали свою точку зрения. И я уверен, у вас будет возможность высказать ее еще раз перед судом присяжных.

— Я буду отрицать все до последнего слова.

— Не стоит, — сказал я. Встал и открыл дверь в его кабинет. Там стояли Гордон Снайдер и Диана Мэдиган, а между ними — Маршалл Маркус. Сзади — шестеро ребят в форменных куртках ФБР. — Маршалл согласился сотрудничать.

Шехтер покачал головой:

— Сукин сын, — выдвинул ящик стола, и один из фэбээровцев крикнул:

— Не двигаться!

Но Шехтер достал из ящика не пистолет, а мятные конфетки. Бросил одну в рот. Проглотил.

— Джентльмены, — сказал он с блаженной улыбкой. — Входите, прошу вас.

Но не поднялся из-за стола, что было на него непохоже.

— Простите, Дэвид, — сказал Маркус.

Я обернулся и увидел, что Шехтер смотрит на меня неподвижным взглядом. На губах у него была пена. Я почувствовал запах миндаля.

Я закричал:

— Есть у кого-нибудь аптечка?

Два агента ФБР бросились к нему. Один пощупал пульс, на руке и на шее. Покачал головой.

Дэвид Шехтер любил похвастаться, что у него все и всегда предусмотрено заранее. Пожалуй, он был прав.


В начале осени я повез Диану прокатиться. Она хотела посмотреть на осеннюю листву в Новой Англии. Конкретного маршрута не назвала. Я предложил Нью-Хэмпшир — там листья желтеют раньше.

Никто из нас не вспоминал вслух о том, как мы в последний раз ездили в Нью-Хэмпшир вместе.

Когда мы были уже в пути, я сказал:

— У меня кое-что для тебя есть. Загляни в бардачок.

Она в недоумении посмотрела на меня, открыла бардачок и вытащила маленькую коробочку, кое-как завернутую в подарочную бумагу.

— Ты просто Марта Стюарт, — пошутила она.

— В этом я не силен, — сказал я. — Очевидно.

Диана сорвала упаковку и ахнула.

— Не может быть, — проговорила она, разглядывая черный восьмиугольный флакончик духов. — Где ты умудрился раздобыть «Nombre Noir»? Да еще целую унцию? Запечатанный флакон?

— Я тебе еще несколько лет назад хотел подарить, — сказал я.

Она поцеловала меня.

— Я уж думала, у меня никогда больше таких не будет. В последний раз, когда я смотрела на eBay, флакончик в пол-унции стоил больше семисот долларов. Где ты их раздобыл?

— Помнишь моего друга из Джорджии, который торгует оружием? Один из его клиентов — шейх из Абу-Даби, а у него есть запас на складе с кондиционером. Но пока он мне их передал, ты уже уехала.

Диана как-то сказала мне, что «Nombre Noir» — одни из лучших духов, какие когда-либо существовали. Но найти их совершенно невозможно. Евросоюз запретил их из-за одного ингредиента, который вызывал у небольшого процента людей повышенную чувствительность к солнцу. Компания отозвала продажи и уничтожила все, что могла уничтожить, до последнего флакона.

Как только Диана сказала, что эти духи невозможно найти, я, разумеется, принялся их разыскивать, чтобы сделать ей подарок.

— Значит, так мне и надо — за то, что уехала, не сказав тебе.

— Да, вот так.

— А кстати, раз уж об этом зашла речь. Мне предлагают работу старшего спецагента в Майами.

— Ого, это серьезно, — сказал я самым приподнятым тоном, какой только мог изобразить. — Поздравляю. Майами — это, наверное, здорово.

— Спасибо.

— От такой работы трудно отказаться.

Неловкое молчание длилось, кажется, целую вечность.

— А что насчет работы у Гордона Снайдера?

Начальство Снайдера осталось не особенно довольно тем, что он без разрешения вставил следящее устройство в мой «блэкберри», а потом утверждал, что кто-то передал ему «конфиденциальную информацию» о местонахождении Маурисио Перрейры — в то самое время, когда я появился в его квартире в Медфорде. Его понизили в должности и перевели на другую работу.

— Да нет, им там нужен специалист по борьбе с организованной преступностью. А можно у тебя спросить кое-что насчет Романа Наврозова?

— Спрашивай.

— Это крушение вертолета в Марбелье? Как-то чересчур кстати вышло, тебе не кажется?

Я пожал плечами. Уговор есть уговор.

— Дай, угадаю. Люди Путина уже несколько лет старались добраться до него, но это было нелегко. И ты заключил сделку с одним из твоих информаторов, бывших кагэбэшников. Своего рода обмен информацией.

После долгой паузы я сказал:

— Бывают на свете и случайности.

— Хм.

Какое-то время мы оба молча смотрели вперед.

— Знаешь, — сказала она, — мне, наверное, не стоило тебе это говорить, но мы собираемся кое-кого арестовать по делу «Меркурия».

— А я уже думал, дойдет до этого или нет. — Шли недели, месяцы, а никого из маркусовских «инвесторов» даже не вызвали на допрос.

Маршалл Маркус был все еще на свободе, так как пошел на сотрудничество с ФБР, и его новые адвокаты еще вели переговоры с Комиссией по ценным бумагам. Множество инвесторов требовали его крови. Тюремный срок его ожидал безусловно.

Но в остальном все шло так, будто ничего и не случилось.

— Это сложно, — сказала Диана. — Речь идет о видных деятелях — высших правительственных чиновниках, государственных деятелях. Тут уж, как говорится, если стрелять, то наверняка.

— Но у вас же и имена есть, и номера счетов…

— Оказалось вдруг, что в Управлении юстиции очень много нервных людей. Они хотят, чтобы все было выяснено до конца, прежде чем поставить точку в таком громком коррупционном деле. Требуют все учетные банковские документы, в том числе офшорных банков, которые ни за что не станут с нами сотрудничать.

— Так кого вы собрались арестовывать?

— Генерала Марка Худа.

Я покосился на нее.

— На каком основании?

— Хищения, мошенничество… Это он руководил нелегальным выводом закрытых фондов из секретного бюджета Пентагона.

Я кивнул.

— Я так и думал.

— Ты вышел на него, да? И тогда он тебя уволил?

— Видимо, так. Хотя я этого тогда и не знал.

Я увидел знак поворота и включил сигнал.

— Куда это мы?

— Ты когда-нибудь видела кампус Академии Филлипса в Эксетере?

— Нет. Зачем бы я… — И, догадавшись, спросила: — Думаешь, она готова тебя увидеть?

— Посмотрим.


Диана осталась ждать в машине.

Девичья команда по хоккею на траве тренировалась на футбольном стадионе в конце кампуса. Несколько девушек сильно выделялись на общем фоне, особенно одна — и, когда она повернулась ко мне лицом, я увидел, что это Алекса.

Женщина-тренер дунула в свисток, крикнула: «Давайте-ка воды попьем!» — и девушки вынули изо рта капы. Громко переговариваясь и визжа, они двинулись толпой к питьевому фонтанчику. Некоторые обнимали Алексу и чему-то смеялись.

Затем Алекса обернулась, словно спиной почувствовала мое присутствие, и взглянула мне в глаза. Что-то коротко сказала подруге и медленно подошла.

— Привет, Ник.

— А у тебя здорово получается, знаешь?

— Неплохо получается. Мне нравится. А это главное.

— Ты жестко играешь. Ты смелая. Даже бесстрашная.

Она коротко, нервно рассмеялась.

— Дар страха, да?

— Да. В общем, я хотел поздороваться и убедиться, что все в порядке.

— Ну, в общем, да, в порядке, спасибо. Да, все отлично. Хорошо. Я… — Она нетерпеливо оглянулась на подруг. — Сейчас не совсем подходящее время. Мне надо идти… ничего?

— Конечно.

— Я просто… ну, ты же не специально сюда ехал, чтобы меня повидать? То есть я надеюсь, что нет.

— Нет, вовсе нет. Заехал по дороге.

— Ну, тогда… — она махнула рукой, — тогда я пошла. Спасибо, что зашел. Рада была тебя увидеть.

— Да, — сказал я. — Я тоже рад.

Я понимал: при виде меня в ней сразу просыпались все эти тяжелые и страшные переживания. Я всю жизнь буду ассоциироваться у нее с кошмаром. Она выбрала свой способ исцелиться — постараться забыть. Каждый справляется с бедой как может.

Тренер снова дунула в свисток. Я постоял и посмотрел еще несколько минут. Алекса пронеслась по полю, передала пас другой девушке и побежала вперед. Дальше все происходило так быстро, что трудно было уследить. Как только Алекса вбежала в ударный круг, мяч каким-то образом вдруг снова оказался у нее, и я видел, что девушка-вратарь этого не заметила. Алекса сделала точный бросок и улыбнулась, когда мяч залетел в ворота.

Игра продолжалась.

Шпионы и писатели


Джозеф Файндер хотел быть шпионом. Или, может быть, специалистом по русской истории. И хотя карьера, которую он в конце концов избрал — карьера писателя, — не числилась в его планах, она вмещает в себя обе эти профессии, и не только.

Файндер родился в Чикаго, а ранние годы провел в разъездах по всему миру. Он жил и в Кабуле (Афганистан), где его отец открывал центры обучения английскому языку. Что интересно — английский не был первым языком, на котором заговорил юный Файндер. Его родители весь день были на работе, а он оставался дома с домработницами, которые все говорили на фарси. «Я научился говорить на фарси раньше, чем по-английски», — вспоминает он. Потом семья еще несколько раз переезжала, пока наконец не обосновалась под Олбани, штат Нью-Йорк.

Однажды попав в школе на семинар по русской литературе и истории, Файндер увлекся ими не на шутку. В Йеле он выбрал русистику своей основной специальностью, а затем получил степень магистра в Гарвардском центре по изучению России, где потом преподавал. Как он и мечтал, его пригласили на работу в ЦРУ, но в конце концов он ушел оттуда, чтобы заняться писательством. «Я хотел быть шпионом, сколько себя помню, — говорит Файндер. — Но в реальности это не так интересно, как кажется со стороны. Придумывать вымышленных персонажей куда увлекательнее».

В его первой книге, опубликованной в 1983 году, когда автору было всего 24 года, рассказывалось о том, что Арманд Хаммер, основатель «Оксидентал Петролеум», в 1920–30 годы работал на советскую разведку.

Однако в книге было рассказано далеко не все. И тогда Файндер написал роман — это был единственный способ обнародовать историю Арманда Хаммера целиком. Затем последовали еще три триллера; а в 2004 году Файндер обратился к теме безжалостной коррупции и тайных сговоров корпоративного мира, определившей сюжет «Паранойи». Три последующих романа продолжили эту тему, и все три стали бестселлерами, показывающими бизнес с совершенно неожиданной стороны.

В 2009 году Файндер представляет читателю Ника Хеллера, раскрывающего тайны, которые сильные мира сего предпочли бы не предавать огласке. Этому человеку лучше не становиться поперек дороги, — но к нему стоит обратиться, если вы попали в беду. «Погребенные тайны» — вторая книга серии и, будем надеяться, не последняя!


БИОГРАФИЯ

Родился: 8 октября 1958 года

Место жительства: Бостон, штат Массачусетс

Семья: Жена, дочь и «несчастная Миа, голден ретривер, отбракованная из школы собак-поводырей»

Писатели, оказавшие влияние: Эрик Эмблер, Грэм Грин, Джон ле Карре Сайт: JosephFinder.com