# Кровопускатели

Билл Пронзини

Кровопускатели


Биллу Пронзини,

без которого эта серия

никогда бы не была написана


Я КЛАДУ КРАСНУЮ КОРОЛЕВУ НА ЧЕРНОГО КОРОЛЯ, взглянул на Джея Кохэлана через дверь в его личную кабинку. Он снова зашагал, от стены к окну через переднюю часть своего стола, его руки были в постоянном беспокойном движении по бокам. Кабинка была устлана ковром; его шаги не издавали звука. Не было слышно никаких различимых звуков нигде, кроме слабого щелчка и шлепка, когда я перевернул карту и положил ее. Офисное здание ночью — одно из самых тихих мест. Жутковато, если вы проводите достаточно времени, слушая тишину.

Трой. Девятка бубен. Двойка. Валет пик. Я собирался поженить валета с красной дамой, когда Кохалан перестал мерить шагами комнату и подошел к двери. Он некоторое время наблюдал за мной, его руки все еще делали маневры совка-лопаты. Крупный мужчина лет тридцати, красивый, если не считать слабого подбородка, его пыльные каштановые волосы и растрепанный загорелый костюм. Блеск пота покрывал его щеки и верхнюю губу, хотя там было не тепло.

«Как вы можете просто сидеть и играть в карты?» — сказал он.

На это было несколько ответов. Годы слежки и унылой рутины научили меня определенному скупому терпению. Мы ждали всего около часа. Деньги, семьдесят пять тысяч долларов стодолларовыми купюрами, не принадлежали мне. Я не волновался, не расстраивался и не боялся, что что-то может пойти не так. Но я проигнорировал все это и вместо этого довольствовался нейтральным ответом.

«Пасьянс хорош для ожидания», — сказал я. «Отвлекает от часов».

«Уже больше семи. Какого черта он не звонит?»

«Вы знаете ответ на этот вопрос».

«Да. Он хочет, чтобы я потел».

«И ты оказываешь ему услугу».

«Ради всего святого, я ничего не могу с собой поделать. Мне страшно, чувак».

"Я знаю это."

«Садистский ублюдок».

Он не имел в виду меня, поэтому я сказал: "Шантаж - это такая игра. Пытай жертву, подчиняй ее волю своей".

«Игра. Боже мой». Кохалан вышел в прихожую и начал расхаживать там, перед столом своей секретарши, за которым я сидел. «Это сводит меня с ума, пытаться понять, кто он такой, как он узнал о моем прошлом».

«Есть ли успехи?»

«Нет. Он не дал мне ни намека, ни разу, когда я с ним говорил. Но он знает все, каждую чертову деталь».

«Скоро вы получите ответы».

Кохалан резко остановилась, наклонилась ко мне. «Слушай, это должно закончиться. Ты должна остаться с ним сегодня вечером, убедиться, что его арестуют. Я больше не могу».

«Я сделаю свою работу, не волнуйся».

«Семьдесят пять тысяч долларов», — сказал он. «У меня чуть не случился сердечный приступ, когда он сказал мне, что именно столько он хочет на этот раз. Последний платеж… единовременный платеж, как он его назвал. Какой вздор. Он когда-нибудь вернется за еще. Я знаю это, Кэролин это знает, ты знаешь это». Снова зашагала. «Бедная Кэролин. Она такая нервная, эмоциональная… ей стало еще тяжелее».

Я перевернул карту. Пиковая девятка. Я положил ее на десятку бубен и подровнял края.

Кохалан сказала: «Сначала она хотела, чтобы я пошла в полицию, я вам говорила? Практически умоляла меня».

«Ты мне сказал».

«Надо было, наверное. Теперь мне придется платить посреднику за то, что я мог бы сделать бесплатно. Без обид».

«Ничего не принято».

«Я просто не мог заставить себя сделать это, пойти в Зал правосудия и признаться в своих грехах полицейскому. Было достаточно сложно позволить Кэролин уговорить меня нанять частного детектива».

Черная четверка. Никакой помощи.

«Эта проблема, когда я был ребенком... это уголовное преступление; меня все еще могут привлечь к ответственности за это. И это может стоить мне работы, если это всплывет. Я прошел через ад, рассказывая Кэролин, когда начался шантаж, не смог заставить себя вдаваться в более грязные подробности. И с тобой тоже. Полиция... нет, никогда. Я знаю, что этот ублюдок, вероятно, выболтает всю историю, когда окажется под стражей, попытается утащить меня за собой, но я продолжаю надеяться, что этого не произойдет. Чудо — это все, за что мне осталось цепляться, как утопающий цепляется за палку. Понимаешь, о чем я?»

«Я понимаю, что ты имеешь в виду», — сказал я.

«Мне не стоило платить ему, когда он выполз из дома восемь месяцев назад. Теперь я это знаю. Но тогда это казалось единственным способом спасти свою жизнь от разрушения. Кэролин тоже так думала. Если бы я не начал ему платить, половина ее наследства не исчезла бы».

Туз треф. Я положил эту карту, добавил двойку из колоды. Я не выигрывал, просто держался — примерно то, чего можно ожидать в большинстве игр в пасьянс. И то, чему большинство из нас учится довольствоваться, проживая свою жизнь.

Кохалан некоторое время молча ходила взад-вперед, остановилась, чтобы посмотреть в окно на затуманенные туманом огни города, затем снова начала — ходить взад-вперед и говорить вместе. «Я ненавидела брать у нее деньги. Ненавидела, как бы она ни настаивала, что они принадлежат нам обоим. И я ненавижу себя за это, почти так же, как ненавижу его. Во всем виновата я, от начала до конца. Но, черт возьми, шантаж — это самое страшное преступление, если не считать убийства».

«Не самое худшее, — сказал я, — но достаточно плохое».

«Это должно быть концом всего этого. Эти семьдесят пять тысяч там... это последние ее деньги, наши деньги. Все наши сбережения лежат прямо в этом портфеле. Если этот сукин сын ускользнет, мы будем уничтожены. Вы не можете этого допустить».

Я ничего не сказал. Мы уже проходили через все это раньше, слишком много раз.

Он сказал: «Мне нужно отлить — кажется, мой мочевой пузырь готов лопнуть. Джон тут, в коридоре, я буду через две минуты. Если зазвонит телефон…»

«Я с этим разберусь, не волнуйся».

«Две минуты», — сказал он и выбежал на полпути.

Он ушел на три. Я сдавал себе новую руку, когда он вернулся. «Еще нет», — сказал я.

"Дерьмо."

Он стоял надо мной, тяжело дыша через нос. Внезапно он сказал: «Эта моя работа, вы могли бы подумать, что она хорошо оплачивается, не так ли? Мой собственный офис, секретарь, должность руководителя, счет расходов… выглядит хорошо и звучит хорошо, но это чертов тупик. Младший менеджер по работе с клиентами, застрявший в корпоративном среднем менеджменте — это все, чем я являюсь и когда-либо буду. Уже ходят слухи, что компания собирается сокращать штат. Если это произойдет, я буду одним из первых, кто уйдет».

«Других перспектив нет?»

«Ни одна из них не заплатит столько, сколько я зарабатываю сейчас. Шестьдесят тысяч до вычета налогов. А Кэролин зарабатывает двадцать пять, преподавая музыку на своих курсах. Восемьдесят пять тысяч на двоих, без детей, кажется, что много, но это не так — не в наши дни и уж точно не в Сан-Франциско. Рай доткомов, вот во что превратился город, стоимость жизни зашкаливает. Добавьте налоги, ипотечные платежи и все остальное, и вам придется чертовски экономить, чтобы хоть что-то отложить. А потом какая-то глупая ошибка, которую вы совершили в детстве, возвращается, чтобы преследовать вас, начинает высасывать то немногое, что у вас есть, чтобы оставаться платежеспособным… понимаете, да? Но я сначала не видел, где у меня был выбор. Я боялся попасть в тюрьму, боялся потерять эту тупиковую работу, прежде чем меня выгонят. Оказавшись между молотом и наковальней. Я все еще так считаю, но теперь мне все равно, я просто хочу, чтобы этот подонок получил по заслугам…»

Повторяющееся бормотание. Его рот выглядел влажным, а его взгляд постоянно перескакивал с меня на другие точки в прихожей. Его радужные оболочки были такими же яркими, как мрамор с голубыми прожилками.

Я сказал: «Почему бы тебе не сесть?»

«Я не могу сидеть. Мои нервы на пределе».

«Ты заставляешь меня нервничать».

«Я не могу сидеть, я же говорю. Почему он не звонит? Уже семь... семь часов...»

«Сделайте несколько поверхностных вдохов, прежде чем начнете задыхаться».

«Слушай, не говори мне, что...»

Телефон на его столе зазвонил.

Внезапный шум дернул его наполовину, как будто от удара током. В наступившей тишине первое, что я услышал, был неровный хрип его дыхания. Он оглянулся на меня, когда снова прозвенел звонок. К тому времени я тоже был на ногах.

«Давай, отвечай», — сказал я ему. «Не теряй голову».

Он зашел в свой кабинет, снял трубку сразу после третьего гудка. Я рассчитал время, когда секретарь поднял трубку, чтобы не было второго щелчка на открытой линии.

«Да», — сказал он, «Кохалан».

«Ты знаешь, кто это». Голос был резким, приглушенным, неотчетливо мужским. «Деньги у тебя?»

«Я же говорил, что возьму. Это последнее, ты мне обещал…»

«Семьдесят пять тысяч, и вы больше никогда обо мне не услышите».

«Где на этот раз?»

«Золотые ворота. Кеннеди Драйв, возле загона для бизонов. Выбросьте его в мусорный бак рядом со скамейкой».

Кохалан наблюдал за мной через открытую дверь. Я покачал головой. Он сказал в трубку: «А мы не можем сделать это в другом месте? А если там будут люди?»

«Просто делай то, что тебе говорят. Ровно в девять вечера».

«Девять? Это два часа…»

«Будь там. С деньгами».

Линия оборвалась.

Я взяла телефон секретаря. Кохалан все еще стоял у своего стола, держа трубку, когда я вошла в кабинку.

«Положите его, мистер Кохалан».

«Что? Ох… да». Трубка выскользнула из его пальцев, звякнула в люльке. «Боже», — сказал он тогда.

«С тобой все в порядке?»

Его голова качнулась вверх-вниз пару раз. Он провел рукой по лицу, сильно дернул за нижнюю губу, а затем качнулся туда, где лежал большой портфель из коровьей кожи. Деньги были упакованы там; он показал мне его, когда я только пришел. Он поднял портфель, поставил его обратно. Потер и дернул свое лицо еще раз.

«Может быть, мне не стоит рисковать деньгами», — сказал он.

Он не разговаривал со мной, поэтому я ничего не ответил.

«Я могу оставить его здесь, где он будет в безопасности. Засуньте в кейс телефонную книгу или что-нибудь еще для веса». Он опустился на стул; снова выскочил, как черт из табакерки. «Нет, что со мной? Это не сработает. Я не соображаю. Он может открыть кейс в парке. Неизвестно, что он будет делать, если денег там не окажется. А они должны быть у него, когда придет полиция. Так ведь? У него?»

"Да."

«Ладно. Но ради Бога, не позволяйте ему уйти от ответственности».

«Ему это не сойдет с рук».

Еще один отрывистый кивок. «Когда ты уезжаешь?»

«Прямо сейчас», — сказал я. «Оставайтесь на месте по крайней мере до восьми тридцати. Вам понадобится не больше двадцати минут, чтобы дойти до парка».

«Я не знаю, смогу ли я выдержать еще один час ожидания здесь».

«Продолжайте говорить себе, что это скоро закончится. Успокойтесь. В том состоянии, в котором вы сейчас находитесь, вам не следует садиться за руль».

«Со мной все будет в порядке».

«Возвращайтесь сюда сразу после того, как сделаете высадку. Вы услышите от меня, как только у меня будет что сообщить».

«Только не заставляй меня ждать слишком долго», — сказал Кохалан. А затем, снова и снова, про себя: «Со мной все будет в порядке».


Офисное здание Cohalan находилось на Kearney, недалеко от того места, где работает Керри в рекламном агентстве Bates and Carpenter на нижнем Geary. Она была у меня на уме, как это часто бывает, когда я ехал в Geary и поворачивал на запад к парку. Эмили тоже — милая, беспокойная маленькая Эмили. Мои мысли побудили меня поднять телефон в машине и позвонить в квартиру. Няня ответила; Керри еще не было дома. Как и я, она много работает сверхурочно по ночам. Удивительно, что нам удается проводить столько времени вместе, сколько мы проводим… столько времени с Эмили, сколько мы проводим вместе и по отдельности. Что, конечно, было частью проблемы. Большей частью, чем мы ожидали, и той, которую было нелегко решить.

Я попробовал ее личный номер в B и C и услышал ее голосовую почту. В пути, вероятно, так же, как и я: Двое среди множества пар фар, пересекающих темный город только что. Городские ночные гонщики, вот кто мы. За исключением того, что она ехала домой, а я был на пути к тому, чтобы прижать художника-вымогателя для платящего клиента.

Это заставило меня задуматься о том, какую работу я делаю. Один из недостатков ночной езды по городу заключается в том, что она дает выход самоанализу и, иногда, мрачному самоанализу. Отслеживание следов, расследования страховых исков, проверки биографий сотрудников — это суть моего бизнеса. Раньше в такой работе были некоторые сложности, требовалось некоторое творческое маневрирование, но сейчас это не более чем рутинная беготня (моя) и много компьютерного времени (Тамара Корбин, мой помощник-технарь). Я не могу использовать свою голову так часто, как раньше. Моя проблема, по мнению Поколения X Тамары, заключалась в том, что я был «ретро-частным детективом», тоскующим по старым временам и старым привычкам. Это правда; я так и не смог хорошо адаптироваться к переменам. Детективный рэкет просто не так стимулирует или удовлетворяет после тридцати с лишним лет и с новым набором правил.

Но время от времени случается дело, которое будоражит соки — дело с искрой и шипением, и гораздо более высоким уровнем удовлетворения, чем заурядные дела. Я живу ради таких дел; именно они удерживают меня от того, чтобы все бросить и уйти на пенсию в шестьдесят лет. Обычно они связаны с каким-то тяжким преступлением, а иногда — с шепотом, если не с криком, об опасности, и они позволяют мне использовать весь свой набор функционирующих мозговых клеток. Например, это дело Кохэлана. Оно мне понравилось, потому что кровопускатели — шантажисты, вымогатели, мелкие мошенники и другие социопатические приспособленцы, которые охотятся на слабых и доверчивых — находятся почти наверху моего списка бесполезных паразитов, и мне чертовски нравится уничтожать одного из них.

Да, этот случай мне очень понравился.

OceanofPDF.com

ДВА

В ПАРКЕ «ЗОЛОТЫЕ ВОРОТА» МНОЖЕСТВО дневных достопримечательностей — музеи, крошечные озера, волнистые газоны и игровые площадки, ветряные мельницы, дендрарий, — но туманной ноябрьской ночью это место практически пустует, и по пути куда-то еще здесь почти не прогуляться.

Конечно, у него есть свои ночные обитатели, как и у любого большого парка в любом большом городе: бездомные сквоттеры, не все из которых безобидны, и хищники, рыщущие по его раскинувшимся акрам теней и ночных форм. В такую ночь здесь также царит атмосфера одинокой изоляции, движущийся туман скрывает городские огни и превращает уличные фонари и проезжающие фары в сюрреалистические размытые пятна.

Загон для буйволов находится на западном конце, менее чем в миле от океана — наименее посещаемая часть парка после восьми вечера. Когда я спускался по Kennedy Drive, поблизости не было ни движущихся, ни припаркованных машин. Мои фары высветили забор с северной стороны, холмистое пастбище за ним; мусорный бак и скамейка находились примерно на полпути, на краю велосипедной дорожки, которая идет параллельно дороге.

Я проехал мимо, ища место для парковки и ожидания. Я не хотел сидеть на Kennedy Drive; одинокая машина рядом с точкой сброса будет слишком заметной. Я должен был сделать это правильно. Если что-то не покажется кошерным, все может пойти не так, как предполагалось.

Идеальное место оказалось примерно в пятидесяти ярдах от мусорной бочки, напротив загона для кормления буйволов — узкой дороги, которая вела к Anglers Lodge, где город поддерживает пулы для заброса, на которых рыбаки могут практиковаться. Никто, скорее всего, не пойдет туда ночью, а деревья и кустарники граничили с одной стороны, тени возле них были густыми. Kennedy Drive все еще была пуста в обоих направлениях, поэтому я проехал мимо знака Anglers Lodge и поехал по дороге, пока не нашел место, где можно было развернуться. Затем я выключил фары, сделал разворот и покатился обратно в густые тени. Оттуда я мог достаточно ясно видеть точку сброса, даже несмотря на низко висящий туман. Я выключил двигатель, рухнул на сиденье, прислонившись спиной к двери.

Ни один детектив, ни государственный, ни частный, не любит слежку. Скучное, нудное, мертвое время, которое может быть буквально занозой в заднице, если оно длится достаточно долго. Этот был не так уж плох, потому что он был коротким, всего около часа, но время все равно отставало и ползло. Я не смотрел на часы, но это не помогло. Я занимался этим так много лет, что почти слышал замедленное тиканье секунд у себя в голове. Один… два… три…

Керри и Эмили все еще были на первом плане в моих мыслях. Еще один звонок в квартиру? Керри, возможно, уже дома. Если нет, я мог бы поговорить с ребенком; ей еще не пора спать. Но она была бы там, в своей комнате с котом Шамлесс, слушая музыку, читая или дурачась с компьютером, или, может быть, просто глядя в пространство. Она проводила там все больше и больше времени, глубоко погрузившись в себя. Общение становилось все более трудным. Дело не в том, что она была подавлена или недовольна нами, своей новой школой, своей новой жизнью. Ее просто не было дома большую часть времени. Потерялась или, может быть, спряталась в месте, куда ни Керри, ни я, ни кто-либо другой не могли пойти.

Так что бы я ей сказал, если бы позвонил сейчас? «Привет, я сижу здесь, в тумане, в парке «Золотые ворота», готовясь поймать плохих парней, и я просто подумал, что позвоню, узнаю, все ли у тебя в порядке, и напомню тебе почистить зубы перед сном». Ей не нужно было слышать мой бестелесный голос по телефону. Ей нужно было, чтобы я был рядом с ней, чтобы обнять ее и попытаться снова, неубедительно, но искренне, заставить ее понять, что ее жизнь не всегда будет полна боли, потерь, одиночества и неопределенности. Убедить ее, что когда-нибудь она снова будет счастлива.

Шесть месяцев сирота. Шесть месяцев… совсем немного времени. Если только вам не десять лет и все, что вы знали, во что верили и чему доверяли эти десять лет, не было разорвано на части; прошлое и его относительные удобства внезапно умерли, будущее невозможно представить, и все, за что вам нужно цепляться в настоящем, — это пара относительно незнакомых людей, которые достаточно стары, чтобы быть вашими бабушкой и дедушкой, но не имеют никакого опыта в воспитании ребенка вашего возраста или в поиске осмысленных способов дать вам постоянное утешение, в котором вы нуждаетесь. В таком случае это было чертовски долгое время. Это даже может показаться частью вечности.

Тяжело. Так чертовски тяжело для всех нас. Сибил, мать Керри, помогала, как могла, но Сибил было восемьдесят лет, и она вела активную и продуктивную жизнь в округе Марин. Друзья и соседи тоже помогали, были надежными и поддерживали, но они были незнакомцами, которых редко видели, и с ними было еще сложнее общаться ребенку. Эмили нужны были родители на полный рабочий день, а она получала целую коллекцию сиделок на неполный рабочий день. Этого было совершенно недостаточно. И поскольку этого было недостаточно, напряжение начинало сказываться на всех, кого это касалось.

Лучшим выходом было бы для Керри или меня уволиться с работы и посвятить необходимое время благополучию Эмили. Но этого не должно было случиться. Мы работали слишком много лет; мы были слишком укоренены в своих привычках; никто из нас не был настолько бескорыстным. Это не имело никакого отношения к финансам; деньги не были мотивирующим фактором в нашей жизни. Мы любили Эмили, но мы любили нашу работу больше, потому что она определяла нас, поддерживала нас, давала нам цель. В нашем возрасте мы были просто неспособны принести такую жертву. Если бы кто-то из нас это сделал, это, скорее всего, привело бы к обиде и принесло бы ребенку больше вреда, чем пользы.

Но это не изменило того факта, что мы были преданы Эмили, той сделке, которую мы заключили. Подходящее время для передачи ее в Службу защиты детей, помещения под опеку суда и помещения в приемную семью пришло и прошло; мы все позаботились об этом. Эмили, дав всем заинтересованным лицам, включая судью на слушании по усыновлению, что она не хочет жить ни с кем, кроме меня и Керри. Сибил, работая над нами неоднократно, разрушая наши сомнения. Мы двое, бесконечно обсуждая это, колебались взад и вперед, но зная в глубине души, что мы были мягкими и в конце концов сдадимся, потому что это то, чего мы тоже хотели. Как только нам предоставили опеку, было слишком поздно для любой другой жизнеспособной альтернативы. Отступить сейчас, просто потому, что у нас были проблемы, которые мы ожидали, и мы еще не нашли способов преодолеть стену лет и нужды, было немыслимо. Мы бы возненавидели себя, если бы сделали это; и что еще важнее, отказ от Эмили в этот момент мог повредить ей почти так же, как и потеря ее настоящих родителей. Она была настолько хрупкой, что могла никогда не оправиться.

Так что этого тоже не должно было случиться. Что бы случилось: мы бы продолжали делать все, что в наших силах, заботиться о ней и быть рядом с ней так часто, как только могли, давать ей столько любви и поддержки, сколько знали. Кризисный период в конце концов смягчится, раны начнут заживать по мере того, как она будет взрослеть. Мы должны были в это верить. Нет, не просто верить. Каким-то образом мы должны были заставить это случиться.

Сидеть там в темноте, думать об этом, становилось еще неуютнее. Тик-так. Тик-так. Время от времени мимо проезжала машина, ее фары отражались, а не сверлили стену тумана. Те, кто двигался на запад, могли мельком увидеть мою машину в темном силуэте, когда проезжали мимо, но ни один из них не был полицейским патрулем, и никто другой не был достаточно любопытным или продажным, чтобы остановиться и приставать ко мне.

Я поменял положение в десятый или двадцатый раз, чтобы облегчить начинающуюся судорогу в правой подколенной ямке. На лобовом стекле образовался тонкий слой туманной влаги, поэтому я включил зажигание достаточно надолго, чтобы воспользоваться дворниками. На внутренней стороне стекла тоже был конденсат, хотя я и опустил водительское окно наполовину; я стер его рукой. Должно быть, уже около девяти, подумал я. Я поддался искушению посмотреть на часы. Точно: без шести девять.

И вот тогда появился Кохалан, как и ожидалось, рано, потому что ему не терпелось поскорее закончить эту часть дела.

Он промчался по Кеннеди Драйв слишком быстро для этих условий; я услышал визг тормозов, когда он развернулся и качнул свою белую Камри, чтобы остановиться около мусорного бака. Я наблюдал, как темная фигура вышла и побежала через дорогу, тяжелый портфель квадратной массой ударился о его ногу. Он приземлился, побежал обратно с той же скоростью. Десять секунд спустя Камри прошипела мимо того места, где я прятался, снова двигаясь слишком быстро, и скрылась.

Девять часов.

Теперь я сидел прямо, немного напряженный, обе руки лежали на руле.

Девять ноль пять.

Фары ослепляли мокрую поверхность дороги, но они были высокими и яркими — фары грузовика. Старый шлагбаум прогрохотал мимо, не замедляясь.

Девять-ноль-восемь.

Появился еще один набор лучей, на этот раз принадлежавший небольшой машине, направлявшейся на восток. Когда она приблизилась, я увидел, что она была низкой, темного цвета. Винтажный MG. Она медленно катилась вперед, пока не оказалась напротив бочки, затем резко повернула на дорогу, ее стоп-сигналы мигали кроваво-красным, и качнулась, чтобы остановиться. Я потянулся, чтобы сжать пальцы вокруг ключа зажигания. Дверь там открылась, но свет внутри не зажегся, и водитель в спешке выскочил, неразборчивый в пальто и каком-то головном уборе; подбежал к бочке, выхватил портфель, побежал обратно и швырнул его внутрь.

Я завел двигатель и включил передачу, когда водитель прыгнул в машину. Быстрый старт, даже быстрее, чем Кохалан скрылся с места происшествия, задняя часть спортивной машины слегка вильнула, пока шины боролись за сцепление на скользком асфальте. Я выехал на Кеннеди и преследовал меня в течение нескольких секунд.

Я не мог ехать в темноте, окутанной туманом, не включив фары. В дальнем радиусе действия фар я мог видеть другую машину примерно в ста ярдах впереди. Но даже когда я нажал на газ, я не мог подобраться достаточно близко, чтобы проверить номерной знак.

Там, где Drive разветвляется на восточном конце загона для бизонов, MG сделал крутой поворот налево, снова вспыхнули тормозные огни, лучи фар рыскали, пока водитель боролся за контроль. Испуганный, может быть, обдолбанный, и немного сумасшедший, чтобы так безрассудно ехать в такую ночь. Я повернул примерно на половине скорости. Я все еще видел MG, когда мы петляли вокруг озера Шпрекельс к выезду из парка на 36-й авеню, но чтобы догнать его, потребовались бы навыки каскадера.

Светофор на 36-й и Фултоне горел туманным красным, когда спортивная работа достигла съезда. Водитель, не сбавляя скорости, сделал скользящий правый поворот на красный, едва не пропустив одну встречную машину и заставив другую затормозить и занести вбок. MG едва не потерял управление и не вошел в крен, который, вероятно, убил бы безрассудного чертового дурака за рулем. Поймав достаточно сцепления, когда гудки сердито завыли, и исчез, покачиваясь и ревя на Фултоне на востоке.

Почти авария немного встряхнула меня. Если бы я попытался продолжить преследование, кто-то — возможно, невиновная сторона — мог бы пострадать или погибнуть, а это было последнее, чего я хотел. Скоростные погони на машинах — для психов и создателей банальных боевиков. Я съехал на обочину дороги, все еще находясь в парке, и сидел там около минуты, пока мой пульс не замедлился до нормального. Думая, что я должен был предвидеть что-то подобное, должен был поступить по-другому. Теперь слишком поздно. Будь благодарен, что кто-то не пострадал или не погиб, и что моя перегруженная совесть была избавлена от еще одного тяжелого бремени.


Кохалан устроил истерику, когда я позвонил ему по телефону в машине и рассказал, что случилось. Он обозвал меня всеми возможными именами, наименее оскорбительным из которых было «некомпетентный идиот». Я позволил ему выплеснуть свои мысли. Не было никаких оправданий и смысла тратить свое собственное дыхание.

Наконец он исчерпал свои оскорбления и перешел к старым жалобам на себя. «Что мне теперь делать? Что мне сказать Кэролин? Все наши сбережения пропали, а я до сих пор не имею ни малейшего понятия, кто этот шантажист и ублюдок. А вдруг он вернется за добавкой? Мы даже дом продать не смогли, капитала почти нет…»

Вскоре он снова сбежал. Я подождал около пяти секунд в мертвом воздухе. Затем он сказал: «Хорошо», — и добавил: «Но не ждите, что я оплачу ваш счет. Вы можете, черт возьми, подать на меня в суд, и вы не сможете получить кровь из репы». Он ударил трубкой мне в ухо.

Какой-то Кохалан. Какая-то работа.


И вот, клянусь Богом, настала моя очередь.

OceanofPDF.com

ТРИ

МНОГОКВАРТИРНЫЙ ДОМ БЫЛ НА ЛОКУСТ-стрит, в полуквартале от Калифорнии и недалеко от Пресидио. Построен в двадцатые годы, судя по его богатому фасаду из кирпича и штукатурки; когда-то это был чей-то скромно богатый частный дом, давно разделенный на три этажа студий и однокомнатных квартир. В нем не было гаража, что вынуждало его жильцов — как и большинство из тех, кто жил в соседних зданиях — парковаться на улице.

Я медленно проехал мимо, ища две вещи: парковочное место и низкую черную MG. Я нашел машину достаточно легко — она была втиснута в слишком узкое пространство в конце квартала, ее передние колеса были наклонены на тротуар — но для моей машины не было места ни в этом квартале, ни в следующем, ни где-либо поблизости. Вернувшись на Калифорнию, я прекратил поиски и въехал в автобусную зону. Если я получал штраф, я получал штраф.

Не так уж много шансов, что мне понадобится оружие для остальной части, но иногда неприятности приходят, когда их меньше всего ждешь. Поэтому я отстегнул .38 Colt Bodyguard из-под приборной панели, сунул его в карман пальто, прежде чем выйти.

В здании на Локуст было крошечное фойе с обычным рядом встроенных почтовых ящиков. Я нашел кнопку 2-C, нажал на нее. Это была щекотливая часть; я рассчитывал на то, что один голос звучит почти как другой по домофону. Оказалось, что это не проблема: ящик для криков молчал, а вместо этого зажужжала дверная ручка. Наглый. Накачанный наркотиками, адреналином или и тем, и другим. И просто жадно-тупой.

Я толкнула дверь, поднялась по лестнице на второй этаж. Квартира 2-C была первой справа. Дверь открылась как раз в тот момент, когда я до нее добралась, и Аннет Байерс высунула голову и сказала с блестящими от волнения глазами: «Ты сделала действительно хорошо…»

Остальное отвалилось, когда она ясно увидела меня; волнение сменилось замешательством и внезапной тревогой, заморозило ее с полуоткрытой дверью. У меня было время приблизиться к ней, упереться плечом в дверь, прежде чем она успела решить отскочить и захлопнуть ее у меня перед лицом. Она издала блеяние и попыталась пнуть меня, когда я заталкивал ее внутрь. Я схватил ее за руки, затем оттолкнул, чтобы освободиться, и толкнул дверь каблуком.

«Я начну кричать», — сказала она. Дрожащая бравада, ничем не подкрепленная. Сквозь яркий блеск в ее глазах проглядывал страх. «Эти стены тонкие, как бумага, а у меня сосед — коп».

Последнее было ложью. Я сказал: «Продолжайте. Будьте моим гостем».

«Кем ты себя возомнил, черт возьми...»

«Ты знаешь, кто я, Аннет. И почему я здесь. Причина там, на столе».

Невольно она взглянула налево. Квартира была не слишком чистой и аккуратной студией, а кухонька и столовая были с той стороны. Большой портфель из коровьей кожи стоял на обеденном столе, его крышка была поднята. Я не могла видеть, что внутри, с того места, где я стояла, но мне это и не нужно было.

«Я не понимаю, о чем вы говорите», — сказала она.

Она вернулась не так давно; она все еще носила тяжелое пальто и шерстяную шапку-чулок, которая полностью скрывала ее светлые пряди волос. Ее щеки пылали — холодная ночь, деньги, похоть, метамфетамин, теперь страх. Она была достаточно привлекательна в слишком зрелом смысле, достаточно умна, чтобы удержаться на работе в местной туристической службе, и достаточно безнравственна, чтобы иметь проблемы с законом до этого. Двадцати трех лет, не замужем и чокнутая: ее арестовывали один раз за хранение и один раз за попытку продать метамфетамин тайному полицейскому. Кристаллический метамфетамин, худший из всех.

«Считаешь деньги, да?» — спросил я.

" … Что?"

«Что ты делал, когда я позвонил. Все там — семьсот пятьдесят стодолларовых купюр, как и планировалось».

«Я не понимаю, о чем ты говоришь».

«Ты уже это говорил».

«Иди на хуй».

«Угу».

Я немного переместился, чтобы лучше рассмотреть студию. Зона отдыха слева, спальная зона за ней, с китайской складной ширмой, скрывающей кровать. Я обнаружил телефон на барной стойке, которая отделяла кухню, один из тех беспроводных типов со встроенным автоответчиком. Гаджетом рядом с ним был портативный кассетный магнитофон. Она не потрудилась убрать магнитофон перед тем, как уйти сегодня вечером; в этом не было никакой причины. Кассета все еще будет внутри.

Я снова посмотрел на нее. «Должен признать, ты неплохо управляешься с MG. Но чертовски безрассудна, как ты вылетела из парка на красный свет».

«Я не понимаю, о чем ты говоришь».

«Вы были чертовски близки к тому, чтобы стать причиной смертельного несчастного случая. Если бы это было так, вам бы сейчас предъявили обвинение в непредумышленном убийстве. Подумайте об этом».

«Я не знаю, что...» Она замолчала и отступила на пару шагов, одной рукой потирая щеку, ее язык скользил между губами, как змея. Она доходила до того, как все пошло не так, в какие неприятности она попала. «Ты не мог последовать за мной. Я знаю, что ты этого не сделал».

«Совершенно верно, я не мог и не сделал этого».

«Тогда как…?»

«Подумай и об этом. Поймешь».

Тишина. А потом внезапное понимание, словно маломощная лампочка, загоревшаяся в ее глазах. «Ты... ты все это время знала обо мне».

«Ты, план, всё».

«План? Но… как ты мог? Я не…»

Внизу внезапно загрохотал звонок. Ее взгляд метнулся мимо меня к переговорному устройству рядом с дверью. Она втянула нижнюю губу, сильно прикусила ее.

«Интересно, кто бы это мог быть», — сказал я.

«О Боже…»

«Не пользуйтесь домофоном, только открыванием двери».

Она сделала то, что я ей сказал, двигаясь так, словно ее суставы начали деревенеть. Я пошел в другую сторону, сначала к барной стойке, где вытащил кассету из кассетного плеера и сунул ее в карман, затем к обеденному столу. Я опустил крышку портфеля, застегнул защелки. Я держал портфель в левой руке, когда она снова повернулась ко мне лицом.

Она спросила: «Что ты собираешься делать с деньгами?»

«Верните его законному владельцу».

«Джей. Это принадлежит ему».

«Черта с два это так».

«Постарайся оставить это себе, я уверен, что именно это ты и сделаешь».

Мне нечего было на это сказать.

«Ну, этого не произойдет». Она топнула ногой. «Ты меня слышишь? У тебя нет никаких прав на эти деньги!»

«Ты тупой ребенок, — с отвращением сказал я, — ты тоже».

Она перестала смотреть на меня. Когда она попыталась открыть дверь, я сказал ей нет, подождать его стука. Она стояла спиной ко мне, сгорбившись, с бледным лицом.

Костяшки пальцев в дверь. Она открыла ее без колебаний, и он ворвался, говоря быстро, как он делал, когда был взволнован. «О, детка, детка, мы сделали это, мы провернули это».

«Чёрт! Тебе не положено здесь сейчас находиться...»

«Я знаю, но я не мог дождаться». Он схватил ее, начал притягивать к себе. И вот тогда он увидел меня.

«Привет, Кохалан», — сказал я.

Он напрягся примерно на пять секунд, затем высвободился из объятий Байерса и стоял, уставившись на меня. Его рот двигался, но ничего не вышло. Маниакальный, как черт, в своем офисе, болтающий без умолку — нервы и одна-две дозы скорости. Он был таким же чудаком, как и она; вот настоящая причина, по которой он раньше ходил в туалет. Но сейчас, столкнувшись со мной, он был безмолвен. Лгать ему было легко; правду придется вытаскивать.

Я сказал ему закрыть дверь. Он сделал это автоматически, а затем, рыча, набросился на Аннет Байерс.

«Ты позволил ему следовать за тобой сюда!»

«Я не знал. Он уже знал обо мне. Он знает все».

«Нет, как мог...»

«Ты тупой придурок, ты не обманул его ни на минуту. Ни на минуту».

«Заткнись!» — его взгляд метнулся ко мне. «Не слушай ее. Это она меня шантажировала, она...»

«Прекрати, Кохалан», — сказал я. «Никто тебя не шантажировал. Вы двое — кровопускатели — миленький маленький вымогатель, чтобы украсть деньги твоей жены. Ты не мог просто так схватить кучу денег, не столкнувшись с обвинениями в краже, и ты не мог получить ничего из этого, разведясь с ней, потому что наследство супруга не является общей собственностью. Поэтому ты состряпал фальшивую аферу с шантажом. Что ты собирался делать с деньгами? Попытаться срубить из них большой куш на фондовом рынке или в Вегасе? Может, купить партию кристаллического метамфетамина для перепродажи?»

«Вот видишь? — с горечью сказал Байерс. — Он все знает».

Кохалан покачал головой. Он оправился от первоначального шока и выглядел пораженным; его руки начали этот трюк с лопатой по бокам. «Ты мне поверил. Я знаю, что ты мне поверил».

«Неправильно», — сказал я. «Я тебе не поверил. Я лучший актер, чем ты, вот и все. Твоя история звучала неправильно с самого начала. Слишком замысловатая, полная неправдоподобий. Семьдесят пять тысяч — слишком большой шантаж для любого преступления, кроме убийства, и ты поклялся мне — и своей жене тоже — что не виновен в тяжком преступлении. Шантажисты редко работают большими кусками. Они пускают кровь своим жертвам маленькими кусками, чтобы те не попадались на крючок. Мы просто не поверили, никто из нас».

«Мы? Господи, ты имеешь в виду… тебя и Кэролин…»

«Верно. Ты никогда не была моей клиенткой, Кохалан — это была твоя жена все это время. Почему, как ты думаешь, я никогда не просила у тебя гонорар? Или не предлагала пометить деньги на всякий случай?»

Он что-то пробормотал и потер лицо лапой.

«Она появилась в моем офисе сразу после того, как ты пришел в первый раз», — сказал я. «Если бы она этого не сделала, я бы сам пошел к ней. Она все время была подозрительной, и когда ты ударил ее по большой куче, она сразу поняла, что это мошенничество. Она подумала, что у тебя может быть интрижка, что именно туда уходят деньги. Мне не потребовалось много времени, чтобы узнать об Аннет. Ты никогда не подозревал, что за тобой следят, не так ли? Как только я узнал о ней, было достаточно легко сложить все остальное воедино, включая бизнес с передачей денег сегодня вечером». Я показал ему зубы. «И вот мы здесь».

«Черт тебя побери», — сказал он, но в его словах не было тепла. «И ты, и эта фригидная сука».

Он не имел в виду Аннет Байерс, но она воспользовалась возможностью снова его раскритиковать. «Умник. Я же говорил, что нанимать чертового частного копа — плохая идея...»

«Заткнись, ради Бога».

«Не говори мне заткнуться».

«Заткнись, заткнись, заткнись!»

«Ты сукин сын...»

«Не говори так. Я дам тебе пощечину, глупый».

«Ты никого не ударишь, — сказал я. — Пока я рядом».

Он снова погладил свое лицо. «Что ты собираешься делать?»

«Как ты думаешь, что я буду делать?»

«Вы не можете нас выдать. У вас нет никаких доказательств... ваше слово против нашего».

«Опять не так». Я показал ему активируемый голосом диктофон, который весь вечер прятал в кармане. Высокотехнологичное, современное оборудование, любезно предоставленное Джорджем Агонистесом, коллегой-следователем и гением электроники. «Все, что было сказано в вашем офисе и в этой комнате сегодня вечером, записано на пленку. У меня также есть кассета, которую слушала Аннет, когда звонила в ваш офис. Отпечатки голоса докажут, что вы разговаривали сами с собой по телефону, давая себе инструкции по передаче денег. Если ваша жена захочет выдвинуть обвинения, вам грозит тюремный срок. Вам обоим».

«Она не будет выдвигать обвинения. Не Кэролин».

«Я бы не был в этом так уверен».

«Джей», — сказал Байерс, — «не дай ему уйти отсюда с нашими деньгами». В ее голосе послышались отчаянные нотки. «Не дай ему».

Кохалан сказала мне: «Я полагаю, ты собираешься отнести это ей обратно».

«Нет, он попытается оставить его себе. Останови его, ради Бога. Останови его, Джей!»

«Возвращайся прямо к своей жене, это верно», — сказал я. «И если у тебя возникнет мысль попытаться отобрать это у нее, сегодня вечером или в любое другое время, выбрось это из головы. Эти деньги уйдут туда, где ты никогда больше не сможешь их найти».

«Нет», — сказал он. Затем: «Я мог бы отобрать его у тебя».

«Ты так думаешь?»

Байерс: «Давай, сделай это!»

Кохалан: «Я такой же большой, как ты… моложе, быстрее».

Это одна из вещей, которая делает крэк таким отвратительным наркотиком. Он не только ускоряет вас, но и создает ложное чувство силы и непобедимости. Под метом трусы вроде Кохэлана начинают думать, что они все-таки крутые парни.

Я положил диктофон обратно в карман. Я мог бы показать ему .38, но вместо этого я ухмыльнулся ему — той ухмылкой, которая у меня получается в такие моменты. «Давай, попробуй», — сказал я.

«Мне нужны эти деньги, черт тебя побери».

«Давайте попробуем».

Лицо Кохэлана блестело от пота; его взгляд, казалось, терял фокусировку, как это бывает с глазами, когда они вот-вот пересекутся.

Байерс почти крикнул: «Ну, чего ты ждешь? Бери!»

Он проигнорировал ее. Взвешивая шансы, размышляя, достаточно ли он мужик, размышляя, достаточно ли он наполнил свою кровь крэком, чтобы стать достаточно мужиком.

«Делай свой ход, Кохалан. Или отойди от двери. У тебя пять секунд».

Он двинулся втроем, когда я сделал шаг к нему. Боком, подальше и от меня, и от двери. Недостаточно наркотика, слишком много желтого.

«Чушь собачья», — выплюнул Байерс, — «слабак!» И в следующую секунду она бросилась на меня, сжав руки в когтях, одной рукой она схватила портфель, а другой полоснула меня по лицу ногтями с красными кончиками.

Мужчины не должны бить женщин; это закон, в который я верю и по которому живу. Но в этом случае у меня не было выбора. Я извернулся как раз вовремя, чтобы избежать удара, и ударил ее тыльной стороной ладони по голове. Это остановило ее, достаточно вывело из равновесия, чтобы я смог продолжить сильным толчком. Кохалан поймал ее на рефлексе, удержал. Она вырвалась от него, посмотрела на меня, но передумала и бросилась еще раз. Вместо этого она повернулась к нему, обозвала его. Он обозвал ее как-то похуже. Она превзошла его и даже больше; у нее был рот, как у канализационной крысы.

Я вышел в самый разгар событий и закрыл дверь, чтобы не слышать их злобных, жалостливых голосов. Кровопускатели, наркоманы, дураки. Господи.

Снаружи туман сгустился почти до моросящего дождя, скользя по тротуару и превращая ряды припаркованных вдоль обочин машин в двухмерные ониксовые фигуры. Я быстро пошла в Калифорнию. Никто не беспокоил мои старые уставшие колеса в автобусной зоне. Я заперла портфель в багажнике, поехала, затем позвонила по телефону в машине Кэролин Дейн. Это была Дейн, потому что, как и многие женщины в наши дни, включая Керри, она предпочла сохранить свою собственную фамилию после замужества.

Она ответила на втором гудке, и как только я представился, она сказала: «Мы были правы, не так ли?». Прямое утверждение, а не вопрос. «Вся эта история была просто… мошенничеством».

«Мне жаль, мисс Дейн».

«Да. Я тоже. Где он сейчас? Все еще с ней?»

«У нее на квартире. Оба под кайфом от метамфетамина. Ты знала, что он его употребляет?»

«Я знала», — призналась она. «Это продолжалось долгое время, с тех пор, как… другие женщины. Я должна была тебе сказать».

«Да, ты должен был это сделать». Не то чтобы мне потребовалось много времени, чтобы самому это понять. «Я напугал их, и не думаю, что он потревожит тебя сегодня ночью. Но тебе было бы разумно провести ночь в другом месте».

«Я уже обо всем договорился».

«Хорошо, хорошо. Вы собираетесь выдвигать обвинения?»

«Я... пока не знаю».

«Ну, если вы не сделаете этого немедленно, я бы посоветовал вам держаться подальше от мужа, чтобы он не мог как-то повлиять на вас. И также не тратьте время, кладя деньги в банковскую ячейку или на банковский счет только на свое имя».

«Да, хорошо».

«У меня с собой наличные, все семьдесят пять тысяч. Я бы не питал никаких надежд на то, что верну вам оставшуюся часть наследства».

«Сейчас меня это не волнует».

«Я могу принести вам деньги. Или встретиться с вами, где бы вы ни остановились…»

«Я имею в виду, что мне сейчас все равно на деньги», — сказала она. «Пожалуйста, не обижайтесь, но я не хочу видеть никого сегодня вечером, кроме человека, у которого я остановилась. Вы можете это понять, я уверена».

«Да, мэм, но семьдесят пять тысяч долларов — это большие деньги. Мне не нравится нести за них ответственность».

«Вы связаны. Я доверяю вам».

«И все же я бы предпочел...»

«У тебя нет безопасного места, где можно было бы его сохранить? Только на сегодня?»

«Полагаю, что да, но…»

«Пожалуйста. Только на сегодня. Я не могу... Я просто не могу больше с этим справляться. Пожалуйста».

«Если вы настаиваете», — неохотно сказал я. «Я сохраню его до завтра, но вам придется вступить во владение как можно скорее».

«Да, спасибо».

«Дайте мне адрес и номер телефона, где...»

«Я позвоню вам в офис», — сказала она, и линия оборвалась.

Ну, черт. Потрясенная, с разрушенными основами жизни... кто мог обвинить ее в том, что ей нужно время и пространство, и она не уделяет много внимания деньгам? Это была коренная причина всего этого. И ее не слишком заботили финансовые вопросы, за исключением обеспечения основ; она сказала мне это в тот день, когда я взял ее в качестве клиента. Музыка была тем, что ее волновало. Она преподавала музыкальную оценку и историю классической музыки в White Rock School, одной из частных средних школ города. Играла на флейте «довольно неплохо» и собирала данные для «вероятно, никогда не написанной» биографии австрийского музыковеда по имени Людвиг Кохель, который каталогизировал все композиции Моцарта в хронологическом порядке. Что делала женщина с ее вкусом и интересами в браке с таким жалким экземпляром, как Джей Кохалан, было всем неизвестно.

Я развернул машину и поехал в центр города в свой офис на О'Фаррелл. Район на западной окраине Тендерлойна не самый безопасный в одиннадцать часов вечера, несмотря на некоторое улучшение в последние годы: большой приток вьетнамских и камбоджийских семей и освоение близлежащего парка Sgt. John Macaulay, когда-то печально известного наркобарона и туалета под открытым небом, а теперь детской игровой площадки. Тем не менее, торговцы крэком, бездомные алкоголики и недавно освобожденные условно-досрочно лица бродили по ночам в этом районе, и стоит быть бдительным. К счастью, в паре дверей от моего дома было парковочное место. Я убедился, что все в непосредственной близости от меня, прежде чем отпереть багажник и вытащить портфель.

Здание в этот час — склеп. Никто из двух других компаний, которые его занимают — Bay City Realtors на первом этаже, Slim-Taper Shirt Company на втором этаже — не остается в помещении после 5:30. Несколько лет назад была пара взломов, хотя ни в одном случае ничего не было украдено из моего офиса на верхнем этаже, вероятно, потому, что это было до того, как я нанял Тамару для компьютеризации операций, и там не было ничего, что стоило бы воровать. Давление на владельца привело к улучшению мер безопасности, и с тех пор у нас не было никаких проблем.

Я поднялся на маленьком скрипучем лифте на третий этаж, открыл дверь, включил свет и направился прямо к шкафу для одежды. Там находится офисный сейф, прикрученный к полу в углу. Это старый Mosler, который любой, кто имеет минимальные навыки взлома сейфов, мог бы открыть за двадцать минут, но поскольку я редко храню внутри что-то ценное, я никогда не видел необходимости платить за обновление. Деньги Кэролин Дейн должны быть достаточно надежно заперты на ночь, учитывая тот факт, что никто, кроме меня, не знал их местонахождения.

Портфель был слишком громоздким, чтобы влезть в сейф, поэтому я распаковал пачки купюр и сложил их аккуратными рядами. Это было странное чувство, иметь дело с такой кучей наличных — как будто я делал что-то не совсем полезное. Может быть, это было связано со всеми людьми, с которыми я столкнулся за тридцать с лишним лет работы полицейским и частным детективом, со всеми интригами, насилием и страданиями, которые я видел в поисках таких пачек купюр. Грязная нажива. Кровавые деньги. Холодные, твердые наличные. Выброшенные термины, которые имели более глубокий, гораздо более горький смысл для таких мужчин и женщин, как я.

Закончив, я убедился, что сейф заперт, поставил пустой кейс в углубление на столе, запер его и отправился домой к гораздо более приятным людям, чем те, с кем мне доводилось иметь дело в эту холодную ночь начала зимы.

OceanofPDF.com

ЧЕТЫРЕ

КЕРРИ ЕЩЕ НЕ СПИЛА, ЧИТАЛА В ПОСТЕЛИ. «Я не могла заснуть», — сказала она, когда я вошел.

«Беспокоишься обо мне?»

«Всегда. Как все прошло?»

«Ладно. Я просчитался в одном пункте, но все получилось хорошо». Я держал ее в курсе того, что происходит с делом Дейна, маленькой зацепкой, которую я запланировал на сегодня. «Самая чертовски удовлетворяющая работа, которая у меня была за последнее время».

«Итак, ты прикончил Кохэлана и его шлюху».

«Очень хорошо».

«Ваш клиент собирается выдвигать обвинения?»

«Она еще не знает. Она не хотела видеть меня сегодня вечером, даже чтобы завладеть ее деньгами. Слишком расстроена».

«Ты хочешь сказать, что у тебя все еще есть все эти деньги?»

«В сейфе офиса до завтра».

Она провела пальцами по своим уже взъерошенным каштановым волосам. Недавно она их коротко подстригла; новый стиль ей очень идет, и она считает, что он делает ее моложе, но я еще не привыкла к нему. Я все еще предпочитаю старый, более длинный стиль.

«Ну, я рада, что ты не принес их домой», — сказала она. «Я бы не чувствовала себя комфортно, имея в доме столько денег».

«Вот почему я положил его в сейф».

«В чем была ошибка?»

Я рассказал ей об этом, снимая пальто, галстук и рубашку.

«Это была бы не ваша вина, если бы Байерс кого-то сбил», — сказал Керри.

«С моральной точки зрения это было бы так. Мне не нужно было играть в игру Кохэлана. Я мог бы сам забрать деньги после того, как он их сбросил, а затем пойти и разобраться с ними».

«Более эффективно то, как вы с этим справились».

«В любом случае, более драматично. Ищу немного драмы и волнения, чтобы оживить свою обыденную жизнь».

«Большое спасибо».

«Я имел в виду свою профессиональную жизнь». Я протянул руку и похлопал по одному из изгибов, очерченных постельным бельем. «У меня есть все личные драмы и волнения, с которыми я могу справиться, прямо здесь».

«Угу. Сладкими речами бульдога не прокормишь, мистер».

«Что это должно значить?»

«Понятия не имею. Я слышал, как кто-то сказал это на встрече на днях... вы знаете, как говорят люди из сферы рекламы. Мне нравится, как это звучит, даже если это не имеет особого смысла».

Я с трудом стянул с себя туфли и носки, помассировал одну ногу, потом другую; мои ноги имеют тенденцию отекать, когда я много сижу. «Эмили, в порядке? Я собирался заглянуть к ней, но не хотел рисковать и разбудить ее».

«Я уговорила ее сыграть пару партий в «Скрабл» перед сном», — сказала Керри. «Кажется, ей это понравилось. Но она все еще такая тихая и замкнутая… мне больно видеть ее такой».

«Я тоже. Я думал, что мне нужно уделять ей больше времени».

«Я тоже. То же самое».

«Ну, завтра днем у меня свободное время. Я подумал, может, после школы я отведу ее в зоопарк или аквариум, только мы вдвоем».

«Ей бы это понравилось. Ты же знаешь, она тебя боготворит».

«Я не хочу, чтобы меня боготворили. Слишком много ответственности».

«Я тебя боготворю».

«Сладкими речами бульдога не накормишь, леди».

Она рассмеялась. «Как насчет того, чтобы мы втроем занялись чем-то вместе на выходных, оба дня? Мы могли бы отвезти Эмили в Дельту — я не была там много лет, и не знаю, была ли она там когда-либо. Я должна быть на конференции в субботу утром, но она важнее. Агентство не потеряет ни одного клиента только потому, что меня там нет, чтобы предложить свои обычные блестящие предложения».

«Значит, это план».

«И мы не позволим ничему помешать нам довести дело до конца. Пакт?»

«Пакт».

Я натянул пижамные штаны и лег в кровать. Керри держала раскрытую книгу на животе, тонкую торговую книгу в мягкой обложке с изображением чего-то похожего на египетский саркофаг на обложке. Название было «Forever Lasting»; к нему был подзаголовок, но я не мог его разобрать.

«Что ты читаешь?»

«Книга, которую мне дала Паула».

«Пола Хэнли?»

«Знаем ли мы еще каких-нибудь Паул?»

«О, Боже», — сказал я. «Леди чокнутая».

«Она не сумасшедшая».

«Нет? У этой женщины горшок такой треснувший, что его не починишь даже килограммом клея Crazy Glue».

Она дала мне услышать одно из своих предупреждающих рычаний. «Эта книга, — сказала она, — на самом деле очень интересная. Она вся о…»

«Я не хочу слышать, в чем дело».

«Вот в чем твоя проблема. Иногда у тебя закрытый ум».

«Что касается Паулы и ее идей, то это правильно. Закрыт в целях самообороны».

«Forever Lasting — это не только захватывающая история, она предлагает совершенно новый...»

«Я сказал, что не хочу этого слышать. Выключи свет».

«Нет. Я почитаю еще немного».

Я провел рукой по ее голому бедру.

Вскоре она сказала: «Ну, пожалуй, я больше не буду читать сегодня вечером», — и выключила свет.


У каждого в жизни есть какое-то проклятие, большое или маленькое. Мое проклятие — это подруга Керри, Паула Хэнли. Паула — один из самых высокооплачиваемых декораторов интерьеров в Сан-Франциско. В статье, которую мне показала Керри в одном из журналов Beautiful Homes, говорилось, что у нее «изысканный вкус». Может быть, так оно и есть, когда дело касается ее бизнеса, но одевается она как кошмар в цвете Technicolor; всякий раз, когда я ее вижу, у меня возникает желание надеть очень темные солнцезащитные очки. Она беспрестанно препиралась со своим мужем-хиропрактиком, слишком много пила, слишком много занималась прозой на любые темы, которые ее интересовали, и, что хуже всего, она была магнитом и хранилищем Странностей с большой буквы «Ч». Ее специальностью были причуды и фантазии. Она увлекалась Эсаленом, терапией первобытного крика, ченнелингом и регрессией в прошлые жизни, ролфингом, тантрическим сексом, иглоукалыванием и многим другим, о чем я, к счастью, забыл. Что бы это ни было за последнее безумие, содержащееся в той зловещей маленькой книге под названием «Вечное», я не хотел иметь с ним ничего общего ни в каком виде, форме или виде.

Так что, естественно, Керри пришлось рассказать мне обо всем этом за завтраком. Я пытался остановить ее, но у нее есть слепое пятно, когда дело касается Ла Хэнли; она редко верит в странности Паулы, но она слушает их и думает об этом, и время от времени одна из этих сумасшедших концепций задевает в ней отзывчивую струну. Я живу в легком страхе перед теми временами — и это выглядело и звучало так, как будто это было одно из них. Когда она в леденящих душу подробностях объясняла безумную концепцию Forever Lasting, ее щеки слегка покраснели, а глаза стали яркими и немного мечтательными. И я сидел там с угасающим аппетитом и всевозможными нечистыми мыслями о Пауле Хэнли, танцующими в моей голове.

Когда Керри закончила объяснять, она сказала: «Ну правда, разве это не интересно? Что ты думаешь?»

Если бы я ответил на этот вопрос честно, она, возможно, решила бы развестись со мной. Я пытался придумать тактичный, уклончивый ответ, когда Эмили вошла в столовую. Маленькие кувшинчики, ей-богу. Я сказал Керри: «Мы поговорим об этом позже», и она кивнула. Даже короткая отсрочка лучше, чем никакой отсрочки вообще.

Эмили была одета в униформу: белую блузку и темную юбку, которые заставляют носить детей в ее частной школе. Она ненавидела этот наряд, он был простым, но она не сделала ничего, кроме символической жалобы на него. Все ее жалобы были символическими: кратко выраженными и редко повторяемыми. Это было еще одной вещью, которая затрудняла общение с ней. Если бы она время от времени злилась, устраивала истерики, как большинство других десятилетних детей, мы бы лучше понимали ее психологически. Но она охраняла свои эмоции, держала их запертыми внутри; слабые проблески, как подсознательные сообщения, были всем, что вы когда-либо могли увидеть от них.

Частично это было генетическое; частично это было приобретенное поведение. Она была ребенком своей матери во многих отношениях. Шила Хантер была замкнутой, скрытной, эгоцентричной, охваченной страхом — кем угодно, только не заботливым родителем. Она и отец Эмили, Джек Хантер, структурировали свою жизнь и жизнь Эмили как тесно связанное, жестко контролируемое целое, допуская только поверхностные отношения с другими. Они делали это из эгоистичных побуждений, потому что боялись, что их прошлые проступки настигнут их, и не задумываясь о том, какие последствия это окажет на их дочь. Две отдельные, горькие трагедии разрушили закрытое целое и оставили Эмили более одинокой, чем когда-либо. На первый взгляд, она, казалось, справилась с потерей родителей так же хорошо, как любой другой ребенок; она была сильной, выносливой и очень умной маленькой девочкой. Но внутри? Это то, что нас беспокоило, это и долгосрочные последствия. Она была похожа на свою мать, та же темноволосая, светящаяся, гибкая красавица; Предположим, она вырастет и станет такой же, как ее мать, — замкнутой, скрытной, эгоистичной, одержимой страхом?

Сегодня утром она была как обычно тихой и вежливой, пока я не спросила ее, не хочет ли она провести день в зоопарке. Затем она немного оживилась. Перспектива того, что мы втроем проведем выходные вместе, еще больше озарила ее улыбку. Единственное, в чем мы с Керри не сомневались, так это в том, что Эмили нравилась нам и доверяла нам, хотела быть с нами. И не только потому, что мы были суррогатными родителями; она, казалось, искренне заботилась о нас как о личностях. Источником беспокойства здесь было то, что она рассматривала и будет продолжать рассматривать наши отношения как такое же тесное единство, как и с ее настоящими родителями. Керри и я были склонны к этому; ни у кого из нас не было много друзей или внешних интересов. Почувствовала ли Эмили это в нас, отреагировала ли она на нас хотя бы по этой причине? И если бы она это сделала, что мы могли с этим поделать?

Когда было возможно, мы по очереди отвозили Эмили в школу в Глен-Парке. Сегодня моя очередь. Когда я ее высаживал, я сказал: «Твой последний урок заканчивается в час тридцать, верно?»

«Час сорок».

«Час сорок. Я буду здесь ждать».

Она серьезно сказала: «Если что-то случится и ты не сможешь приехать, я пойму. Правда».

«Слушай, малыш, ничто не помешает нам пойти в зоопарк сегодня днем. Это наш совместный день. Хорошо?»

"Хорошо."

Иногда, когда я ее высаживаю, она наклоняется и чмокает меня в щеку; иногда она просто выходит и поднимает руку, слегка махая мне рукой. Сегодня она улыбнулась, одной из своих редких улыбок без следа тоски или грусти, и застенчиво коснулась моей руки. Каким-то образом эта улыбка и это прикосновение заставили меня почувствовать себя лучше, чем любой из этих обязательных маленьких поцелуев или взмахов.


В офисе все было в порядке. Семьдесят пять тысяч Кэролин Дейн все еще были аккуратно сложены в сейфе — не то чтобы я особенно беспокоился об этом, но забота о чужих деньгах всегда меня тревожит. Проверив сейф, я пошел посмотреть, нет ли сообщения от законного владельца. Никакого сообщения. Вообще никаких сообщений. Я думал позвонить ей домой, но было еще рано, и она могла не вернуться оттуда, где провела ночь. Также была вероятность, что Кохалан ушел домой вчера вечером, а не жил со своей змеиной подружкой, а мне не хотелось разговаривать с ним этим утром.

Я приготовила кофе и наливала чашку, когда вошла Тамара. Я не могла не оглянуться. Одежда никогда не была ее длинным костюмом — без каламбуров. Когда я впервые ее наняла, ее наряды состояли из брюк цвета орхидеи, зеленых сандалий, которые демонстрировали множество колец на пальцах ног, мужских мешковатых рубашек и шарфов с узорами тай-дай. Она называла это гранжевым образом, и по моему опыту единственным человеком, который одевал более вычурно и без вкуса, была Пола Хэнли. С тех пор Тамара несколько изменила свою внешность, на самом деле надевая туфли и время от времени юбку в офис. Однако слово «консервативный» не было в ее лексиконе… до сегодняшнего дня. Сегодня, ей-богу, она была одета в светло-коричневый костюм, бледно-голубую блузку, которая оттеняла ее смуглую кожу, туфли на коротком каблуке, либо нейлоновые чулки, либо колготки, и помада не была ни кроваво-красной, ни фиолетовой.

Она поймала мой взгляд и нахмурилась. «Не спрашивай», — сказала она.

«Ты хорошо убираешься».

«Ха».

«Похороны, свадьба или собеседование при приеме на работу?»

«Ха».

«Просто скажите мне, что это не собеседование при приеме на работу».

«Гораций», — сказала она.

«А как же Хорас?» Это был ее бойфренд, с которым она жила вместе, виолончелист весом 250 фунтов с глазами защитника.

«Его идея. Он думает, что мне нужно улучшить свой имидж».

«Есть какая-то конкретная причина?»

«Я работаю в офисе, — говорит мужчина. — Хочу когда-нибудь открыть свой бизнес, — говорит мужчина. — Лучше мне начать одеваться как бизнес-леди, — говорит мужчина».

«Этот человек прав».

«Кроме того, это Год Костюма. Так говорит журнал Vogue.

«Хорас читает Vogue?»

Она закатила глаза. «Итак, он купил мне этот наряд», — сказала она, снова нахмурившись. «Какой-то наряд».

«В восьмидесятых это называлось Power Suit».

«Да — White Power. Я чувствую себя Нэнси Рейган в черном, понимаешь, о чем я?»

«Слава богу, ты не похожа на Нэнси Рейган».

«Ну да».

«Нет ничего плохого в том, чтобы наряжаться. Многие так делают, в том числе и молодые афроамериканки. Или вы не заметили?»

«Ты говоришь как Гораций».

«Это плохо? Я повторю: ты хорошо убираешься».

Комплимент ей понравился, но она не была в настроении признаться в этом. «Чертовы колготки жмут мне промежность», — сказала она.

Ни один мужчина моего поколения не способен адекватно отреагировать на подобное заявление. Поэтому я сказал: «Выпейте кофе, мисс Корбин, и давайте приступим к работе».

У нас было несколько дел, работающих в дополнение к делу Дейна. Одно из них было расследованием для страховой компании, у которой были веские основания подозревать мошенничество в иске о возмещении вреда здоровью; другое было делом о бытовых отношениях, связанным с опекой над двумя детьми дошкольного возраста. Дело об опеке было отвратительным, с обвинениями в насилии с одной стороны и пренебрежении и употреблении наркотиков с другой. Мы изучали аспект насилия для адвоката истца, и пока что это казалось необоснованным. Что сделало работу немного менее неприятной.

Тамара что-то стучала по своему новому компьютеру Mac, а я делала несколько звонков и писала отчет о расследовании внутренних дел, и большая часть утра пропала. Телефон звонил дважды, но ни один из звонивших не был Кэролин Дейн. Чуть позже одиннадцати я позвонила на ее домашний номер, услышала ее автоответчик и записанный голос Кохалан. Затем я позвонила в White Rock School, и мне сказали, что она «отсутствует весь день», что, вероятно, означало, что она позвонила под каким-то предлогом. Мне ничего не оставалось, как продолжать ждать. Рано или поздно она решит, что пришло время потребовать свои деньги.

Эти и другие мысли крутились у меня в голове, как это часто бывает, когда у меня есть свободное время. Та, о которой я размышлял, когда Тамара выключила компьютер и встала, чтобы потянуться, заставила меня открыть рот.

«Мумии», — сказал я.

"Чего-чего?"

«Мумии. Основная концепция —»

«Да. Ретро, но все равно круто».

«О, так ты об этом знаешь».

«Конечно, я видел».

«Книга?»

«Фильм».

«Там тоже есть фильм?»

«Брендан Фрейзер, Арнольд как-там-его. Мумия».

«Какая мамочка?»

«Это ведь название, да?»

«Название книги — «Вечно».

«Я не знал, что есть такая книга».

«Вы только что сказали, что знаете об этом».

«Фильм. Я видел фильм».

«Мумия?»

"Верно."

«… Вы не имеете в виду фильм Карлоффа?»

«Карлофф?»

«Борис Карлофф. Мумия».

«Арнольд, как его там, играл мумию».

«Нет, это был Карлофф».

«Восло, вот и все. Арнольд Вослу.

«Кто такой Арнольд Вослу?»

«Мумия. Настоящий красавец, для мертвеца».

«Какое отношение имеет Арнольд Вослу к Forever Lasting? И, если на то пошло, какое отношение имеет к этому Карлофф?»

«Что вечно?»

«Книга о мумиях!»

Она посмотрела на меня. Я посмотрел на нее. Вскоре она сказала: «О чем мы тут говорим?»

«Мумии. Я спрашивал тебя о мумиях, а не о фильмах».

«Мумия — это фильм».

Я открыл рот и снова закрыл его. Это было похоже на то, как будто я оказался в ловушке посреди рутины Эбботта и Костелло, но я этого не сказал; если бы я это сделал, Тамара, вероятно, спросила бы: «Кто такие Эбботт и Костелло?», и мы бы снова отправились в другой раунд. Иногда разрыв между поколениями — это пропасть шириной с Большой каньон.

Я потратил несколько секунд на тщательный выбор материалов, прежде чем попытаться построить еще один мост. «То, что я пытаюсь спросить у вас, — сказал я, — это ваше мнение о мумификации. Концепция мумификации мертвых тел вместо их захоронения или сжигания».

«О, — сказала она. — Египетская история. Клеопатра, Тутанхамон».

«И да, и нет. Мне сказали, что в Forever Lasting много истории, но все это ведет к современным похоронным практикам и рекламе так называемого искусства коммерческой мумификации».

«Они все еще это делают? Бальзамируют мертвецов и делают из них мумии?»

«Очевидно. Похоже, что на современной мумификации специализируется не одна компания. И эта компания Forever Lasting преуспевает настолько, что может напечатать об этом целую книгу».

«Чувак», — сказала она.

«Да», — сказал я.

«И что они делают? Используют бинты и прочее, как египтяне?»

«О, они гораздо более искусны. Они помещают тело в какой-то химический раствор на несколько дней, формальдегид, соль и Бог знает что еще, а когда все высыхает, они обрабатывают его ароматическими маслами, а затем заворачивают в лен, покрытый полиуретаном, чтобы ткань не портилась».

«А что потом? Только не говорите мне, что они запечатывают его в саркофаге?»

«То, что они делают. Только они называют это мумиеобразным. Вы можете сделать его из бронзы, который напоминает Тутанхамона. Или из серебра или золота, инкрустированный драгоценными камнями. Вы даже можете сделать гроб в стиле ар-деко, любого дизайна — даже с выгравированным изображением вас или членов вашей семьи».

«Даг», — сказала она.

«Да», — сказал я.

«Куда потом кладут мумии?»

«Частные склепы и мавзолеи. Или вы можете купить нишу в Палате Вечного Покоя Forever Lasting».

"Что это такое?"

«Парень, который управляет этим предприятием, Джозеф Им-теп...»

«Джозеф что?»

«Им-теп. Настоящее имя Джозеф Шульц, но он взял египетское имя, когда основал Forever Lasting».

«… Ты это выдумываешь».

«Звучит так, будто я шучу?»

«Джозеф Им-теп. Интересно, почему он потрудился убрать «хо»?»

«Что за «хо»?» — сказал я, и это прозвучало как голос англичанина, охотящегося на лис.

«Знаешь, Им-хо-теп. Имя мамы в фильме».

«Давайте не будем начинать об этом снова. Этот парень Им-теп владеет недвижимостью в горах Сангре-де-Кристо в Нью-Мексико, утверждает, что его Комната Вечного Покоя построена внутри пещеры там наверху — ниши, вырезанные в скале, где мумифицированные тела могут цитировать наслаждаться блаженным одиночеством целую вечность конец цитаты».

«Сколько все это стоит?»

«Ну, посмотрим. Вы можете мумифицировать свое тело без всяких украшений менее чем за десять тысяч».

«Долларов?»

«Долларов. Если вы хотите похороны, цветы и один из самых дешевых герметичных гробов, счет обойдется вам примерно в двадцать пять тысяч. Шикарные золотые и серебряные мумии стоят около ста пятидесяти тысяч. А если вам нужна ниша в Палате Вечного Покоя, это еще семьдесят пять сотен».

«С крючка!» — сказала она.

«Да», — сказал я.

«И богатые люди действительно на это идут?»

«Богатые и не очень. Гораздо больше, чем вы думаете».

«Что здесь самое интересное?»

«Им-теп продает это как своего рода бессмертие. Мумифицированные тела существуют вечно, по крайней мере, в теории».

«Да, навсегда. Если какой-нибудь чувак с дипломом археолога или горстью листьев танна не появится». Тамара подошла и устроила пухлое бедро на краю моего стола. «Ты ни за что не думаешь о том, чтобы превратиться в Тутанхамона?»

«Я? Боже мой, нет».

«Так как же ты прочитал эту книгу «Вечность»?»

«Я не читал. Керри читает».

«Она не? …»

«Просто считает эту тему интересной, — говорит она. — Я бы с ней развелась, если бы она позволила Пауле Хэнли уговорить ее связаться с Им-тепом, и она это знает. Это Паула одолжила ей книгу».

«Так эта девушка серьезно настроена на мумификацию?»

«Теперь она такая. В маловероятном случае, если она останется серьезной, она, вероятно, захочет спроектировать собственную мумию». У меня возник мысленный образ золотого саркофага, изящно и со вкусом вырезанного, а внутри него — миссис Борис Карлофф, великолепная в льняных переплетах шокирующего розового и желчно-зеленого, флуоресцентного оранжевого и соблазнительного лавандового цветов.

«Но вы не думаете, что это произойдет?»

«Я буду удивлен, если так и будет. На следующей неделе или в следующем месяце Паула будет занята чем-то другим — может быть, похоронами в море, украшенными флагами ООН. Она не слишком хорошо завернута».

Тамара рассмеялась.

«Что смешного?»

«Ты только что придумал каламбур».

«Какой каламбур?»

«Не слишком хорошо упакован». Им-хо-теп тоже не был хорош».

Я нахмурился. «Ты же знаешь, я не люблю каламбуры».

«Ну, это вырвалось у тебя изо рта».

«Непреднамеренно».

«Правильно. Ты человек, который не придумывает каламбуры специально, даже не понимает их в половине случаев». Она встала и разгладила свою новую юбку. «Ты действительно хочешь знать мое мнение по поводу этого дела с мумией?»

«Вот почему я поднял этот вопрос».

«По правде говоря, меня это оставляет равнодушным».

«Я рад это слышать. Я тоже».

«А что, если мы сейчас закроем эту тему? Мы уже заговорили об этом до смерти».

«Меня это устраивает».

Она одарила меня одной из своих забавных улыбок. «Ну что ж», — сказала она, — «думаю, на этом все», — и вернулась к своему столу, где села и посмеивалась про себя.

Как бы мне ни нравилась Тамара, иногда она может быть странной. Не совсем, но почти такой же странной, как Пола Хэнли.

OceanofPDF.com

ПЯТЬ

В зоологическом саду Сан-Франциско было многолюдно. Пятницы без штормов обычно бывают напряженными, даже в это время года. Пасмурно, туманно и ледяные ветры не отпугивают посетителей; если бы это было так, зоопарк бы закрылся в течение года. Его семьдесят с лишним акров раскинулись так близко к океану, что можно услышать, как буруны бьют по дамбе по Большому шоссе, которое образует западную границу зоопарка. Большую часть дней здесь дует свежий морской ветер; большую часть дней после полудня прохладно, даже когда небо очищено от облаков или тумана. Этот день не был исключением. Пятнистое солнце и облачные потоки, но у берега огромная полоса тумана готовилась снова развернуться, как гигантский пушистый ковер, и дул резкий и холодный ветер. На мне было пальто и перчатки, а Эмили была закутана в тяжелое шерстяное пальто, варежки, шарф и вязаную шапку, но никто из нас не обращал внимания на холод или громоздкие наряды. Она улыбалась и подпрыгивала при ходьбе, и то и другое было очень приятно видеть.

Зоологические сады значительно расширились с тех пор, как финансист по имени Герберт Флейшхакер вложил достаточно денег и животных, чтобы открыть их в начале 1920-х годов. Тогда и некоторое время спустя они были маленькими и скромными и назывались зоопарком Флейшхакера. По соседству находился бассейн Флейшхакера, крупнейший в мире открытый бассейн с соленой водой длиной в тысячу футов и шириной в сто пятьдесят футов, известный среди местных как «белый слон Херба», поскольку им почти никто не пользовался из-за погоды и близости пляжа Оушен-Бич. Когда бассейн наконец закрыли, зоопарк занял его территорию, и было добавлено гораздо больше животных и экспонатов. Сегодня это один из крупнейших на Западном побережье, с четырнадцатью сотнями животных и птиц и десятками гротов, кустарниковых полей и склонов, прудов с камышовыми краями и других зон, имитирующих естественную среду обитания.

Если вы хотите увидеть все, что может предложить зоопарк, вам понадобится целый день, чтобы обойти эти семьдесят акров. За три часа, которые у нас были, выбор был несколько ограничен. Эмили интересовали птицы, поэтому большой вольер был определенно остановкой. Как и Monkey Island и Primate Discovery Center, резервуар с морскими львами, комплекс коал и Lion House.

Сначала мы пошли в вольер, затем побродили, чтобы посмотреть, не пришло ли время кормления больших кошек. Это было не так; все клетки, кроме одной, были пусты, животные все еще были в своих гротах. Мы остановились перед занятой клеткой, где один из бенгальских тигров беспокойно шагал. Мы были единственными двуногими животными по эту сторону прутьев.

Я слишком хорошо знал Львиный дом, всю территорию зоопарка. Несколько лет назад меня наняла Комиссия по зоопарку, чтобы расследовать серию краж редких и находящихся под угрозой исчезновения животных, рептилий и птиц, которые продавались недобросовестным частным коллекционерам. Я провел три долгих, холодных ночи, патрулируя территорию в компании двух других сторожей, прежде чем дело приняло неожиданный и жестокий оборот: один из сторожей был найден убитым в клетке со львом при странных обстоятельствах. Та ночь и развязка дела все еще были свежи в моей памяти.

Обычно я не обсуждаю свои расследования ни с кем, кроме руководителей, Тамары и Керри. И есть некоторые дела, некоторые темные закоулки, которые я приберегаю строго для себя — вещи, которые не являются кошмарами ничьими, кроме моих собственных. Но когда мы с Эмили стояли в Львином доме, в нескольких шагах от клетки, где лежал мертвец, я обнаружил, что даю ребенку смягченную версию событий той ночи. Не уверен, почему. Полуосознанная попытка сблизиться с ней, может быть, дать ей немного больше знаний о том, кто я и чем я занимаюсь.

Импульс был правильным. Она слушала увлеченно, не с широко открытыми глазами, как некоторые девочки ее возраста, но с каким-то торжественным, аналитическим интересом. Когда я закончил, она задала несколько вдумчивых, взрослых вопросов, на которые я попытался ответить тем же. Затем, через некоторое время, она спросила: «Ты боялась? Не тогда, когда ты нашла того беднягу... когда ты была в темноте совсем одна?»

«Ну, пустой зоопарк ночью — довольно страшное место».

«На самом деле он не был пустым».

«Это правда. Все животные были здесь, но они были заперты в своих клетках и загонах».

«Животные не страшны. Страшны люди. Страшна темнота».

Я мягко спросил: «Ты боишься темноты, Эмили?»

"Иногда."

«Я тоже. Иногда».

«И людей тоже?»

«Я был. Вероятно, буду снова».

«Знакомые люди? Или просто незнакомцы?»

«И то, и другое понемногу».

«Я все время боюсь», — сказала она.

«Чего боишься?»

«Всё. Все. Тьма. Завтра».

Спокойный голос, но пронизанный тоской. Мне стало больно за нее.

«Мне приходится спать со светом, — сказала она. — Я не выношу темноту. Ненавижу ее, все время чего-то боюсь… Я просто ничего не могу с собой поделать».

«Так будет не всегда».

«А что, если я это сделаю? Я тоже этого боюсь».

«Этого не случится. Керри и я не позволим этому случиться». Это звучало неубедительно и покровительственно даже для меня самого, но я не знал, что еще сказать. Что тут скажешь? «Тебе не страшно, когда ты с нами, не так ли?»

"Иногда."

«Ты же знаешь, мы не причиним тебе вреда и не позволим причинить тебе вред».

«Я знаю. Не настолько уж и страшно».

«Какого же рода тогда?»

Она покачала головой.

«Давай, сейчас. Какой?»

«Ты... можешь не всегда быть здесь. Ты можешь уйти».

«Я никуда не пойду. Керри тоже».

«Мои мама и папа тоже так не думали. Но они думали. Они ушли, оба».

«Ты боишься, что мы можем умереть?»

«Ты можешь», — сказала она. «Несчастный случай, как тот, что случился с моим отцом. И твоя работа… я знаю, что она опасна. Кто-то может… что-то сделать…».

Теперь осторожнее. Отрицание было ложью, и я не мог лгать ей. Никакого хромого, покровительственного ответа на это, никаких скользких и бессмысленных заверений. Она наконец-то немного раскрылась, дала мне возможность лучше рассмотреть свои эмоции, познакомила меня с парой своих личных демонов. Если я скажу что-то не то, она может снова закрыть дверь и держать ее закрытой.

Я спросил ее: «Эмили, как ты считаешь, кто-то вообще когда-либо находится в безопасности?»

«Я не понимаю, что вы имеете в виду».

«Да, ты знаешь. Подумай об этом. Разве кто-то в безопасности все время, каждую минуту каждого дня? В безопасности от того, чтобы получить какую-то травму, от того, чтобы умереть?»

Она почти сразу же сказала: «Нет».

«Верно. Может случиться всякое, неожиданное, плохое. Что-то мы можем предотвратить, от чего-то защититься. А от чего-то — нет. Ты ведь это понимаешь, не так ли?»

"Да."

«Думая обо всех этих плохих вещах, вы не измените то, что происходит. Но это изменит вас, если вы позволите. Очень скоро вы не будете думать ни о чем другом. Вы даже не захотите выходить из дома из-за страха, что может случиться что-то плохое. Вы будете бояться все время, всю свою жизнь. Вы никогда не будете чувствовать себя в безопасности».

Я замолчал, но она ничего не сказала. Просто посмотрела на меня своими большими, грустными карими глазами. Поэтому я продолжил, немного изменив тон. «Когда мы были в вольере, и ты смеялся над тем, как два ара ругали друг друга… ты чувствовал себя тогда в безопасности?»

" … Да."

"Почему?"

«Потому что здесь и сейчас все в порядке. Днем в зоопарке бояться нечего».

«Это часть этого, но есть и кое-что еще. Вы не боялись, вы чувствовали себя в безопасности, потому что вам было хорошо. Думали о хорошем. Вот и весь секрет того, как не бояться — думать о хорошем».

Она сказала без сарказма или иронии, просто сделав заявление: «Не волнуйся, будь счастлива. Как в песне».

«Довольно простая философия, я знаю, но она верна и работает. Ты в это веришь?»

«Я не знаю». Слишком умный, слишком интроспективный, слишком глубоко травмированный для любого быстрого и легкого исправления. Но готовый слушать, готовый рассмотреть возможную обоснованность взрослой мудрости. «Я хочу, но… я не знаю».

«Подумай об этом позже», — сказал я. «Сейчас мы можем либо постоять здесь и поговорить о страхе и смерти людей, либо пойти выпить газировки и съесть хот-дог, а затем посмотреть на коал и обезьян и покормить морских львов. Выбор за тобой».

Она застенчиво улыбнулась и взяла меня за руку. «Я немного голодна».

«Я тоже. Тебе нравится квашеная капуста в хот-доге?»

«Фу», — сказала она.

«Ладно, тогда вместо этого мы положим туда горчицу».

После этого все снова стало хорошо. Она съела весь свой хот-дог, выпила весь свой диетический 7-Up. В Центре приматов некоторые обезьяны и человекообразные обезьяны были похожи на стендап-комиков, яростно гримасничая для зрителей и исполняя множество возмутительных выходок, призванных удерживать центральное место; один бабуин в частности заставил нас обоих громко смеяться. Как и все, она думала, что коалы милые и приятные, и хотела бы подержать одного из них. Кормление морских львов, казалось, нравилось ей больше всего. Мы остались на все шоу, и она съела четыре упаковки рубленой рыбы. Возможно, она прилагала решительные усилия, чтобы насладиться собой, порадовать меня, но если так, то это было гладкое действие. Ее удовольствие казалось подлинным.

Было около пяти, когда мы покинули территорию зоопарка. Навалился туман, и температура упала еще на несколько градусов по мере приближения ночи. В машине я первым делом включил обогреватель, и пока он нагревался, а мы с Эмили оттаивали, я связался с Тамарой.

«Кэролин Дейн звонила дважды», — сказала она. «Я пыталась дозвониться до тебя три раза».

Нотка раздражения в ее голосе говорила, что меня ждет еще одна лекция по коммуникациям. Тамара пыталась уговорить меня носить с собой мобильный телефон или хотя бы пейджер или один из тех маленьких переносных компьютеров для отправки сообщений; она продолжала настаивать, что автомобильного телефона недостаточно, что я слишком часто бываю вне связи, когда нахожусь вне офиса. Может, она была права. Но по моему старомодному, технофобному образу мышления, в мире слишком много электронных гаджетов, и я не хотел связываться с чем-то большим, чем необходимый минимум. Я не считаю, что люди должны звонить и пищать в общественных местах. И я особенно не верю в современный обряд вторжения в чужое пространство и личную жизнь путем громких односторонних разговоров, деловых или личных, тем самым глупо привлекая к себе внимание, как это делали обезьяны в Центре приматов. В наши дни чертовски мало элементарной вежливости, и я не вношу свой вклад в общий упадок.

Чтобы предупредить лекцию Тамары, я быстро спросил: «Вы сказали ей, что она может прийти и забрать свои деньги?»

«Я ей сказал».

"И?"

«Она хочет, чтобы ты это доставил. Во второй раз, когда она звонила, голос был немного расстроен».

"Расстройство?"

«Знаете, нервничала, как будто ее что-то беспокоило».

«Ее муж, может быть. Она сейчас дома?»

«Сказала, что да. Хотела, чтобы я привез ей деньги, но я сказал ей, что это не моя работа. Эта девчонка не ходит по домам с сумками, полными денег».

«Ты прав, это моя работа. Хорошо, я сейчас заскочу, заберу деньги и отвезу их. Если она позвонит еще раз, скажи ей, что я уже еду».

«Хочешь, я подожду, пока ты приедешь?»

«Нет необходимости. Иди и запри дверь, когда будешь готов».

Я бы предпочел высадить Эмили у кондоминиума, но когда я позвонил, то включил автоответчик и вспомнил, что Керри сказала, что ей, возможно, придется сегодня задержаться на работе. Эмили сказала, что не против поехать со мной. На самом деле, перспектива, похоже, ее порадовала — способ продлить наш день вместе.

Итак, мы поехали в центр города, и я отвез ее наверх в офис. Она уже была там однажды — я чувствовал, что она должна увидеть, где я веду деловую часть своей жизни — и она, похоже, не была особенно впечатлена. Ее нельзя было винить. Это был большой старомодный лофт, когда-то студия художника, с высоким потолком, невзрачным декором, парой окон, из которых открывался впечатляющий вид на заднюю часть федерального здания под горой, и подвесной светильник, похожий на крюк для захвата, окруженный гроздьями латунных яичек. Эмили выросла в намеренно защищенной среде в Гринвуде, богатом сообществе на полуострове; для нее это был совершенно новый мир.

Тамара ушла, так что место было в нашем распоряжении. Пока я открывал сейф, Эмили достала из-под моего стола портфель Кохэлана. Затем она молча наблюдала, как я перекладывал пачки валюты.

Когда я закончила, она спросила: «Почему люди думают, что деньги так важны?»

«Не все так делают. Просто некоторые люди».

«Как мои мама и папа».

Я не собирался идти туда с ней. «Они думают, что если у тебя их достаточно, ты можешь купить все, что захочешь, и это решит все твои проблемы. Но они ошибаются. Они не понимают, что деньги могут изменить только твою внешность. Внутри ты все тот же человек, богатый или бедный, хороший или плохой».

Она кивнула. «Мне не нужно много денег, когда я стану старше».

Я не спрашивал ее, чего она хочет, потому что был уверен, что знаю — по крайней мере, основы. Она хотела стабильности и иллюзии безопасности. Она хотела, чтобы дорогие ей люди не умирали внезапно. Она хотела, чтобы ее замечали, лелеяли и позволяли расти и быть самостоятельной личностью. Она хотела, чтобы ее больше не обижали. Она хотела, чтобы ее любили.

Но я бы тоже не пошел туда с ней. Не вербально. Важны были действия, а не слова. Поэтому я сказал: «Это хорошее отношение», улыбнулся ей и на этом все закончилось.


Дейли-Сити был серым и мокрым от тумана и черным от ранней ночи. Когда впереди призрачно замаячили конюшни Академии верховой езды Сан-Франциско на берегу моря, я замедлил ход и сделал первый поворот вглубь острова со Скайлайна. Пока я это делал, мне пришло в голову, что Эмили, возможно, захочется брать уроки в академии, поскольку она была зачислена в одну из эксклюзивных конюшен в конном Гринвуде. Я спросил ее, и она ответила: «Ну, может быть». Она не звучала особенно восторженно. Возможно, верховая езда была тем занятием, которое Шейла или Джек Хантер навязали ей в своем желании вписаться в элиту Гринвуда. Я бы не совершил той же ошибки. Если Эмили решит, что хочет присоединиться к академии здесь, решение будет полностью за ней.

Кэролин Дейн и Джей Кохалан жили в скромном доме в нескольких улицах к востоку. Я нашел это место и подъехал к нему. Дом был выкрашен в желтый цвет, который в тумане имел слабый зеленоватый оттенок; единственное, что отличало его от рядов односемейных домов в этом районе, — это поток кипарисовых кустов, подстриженных в форме топиария на узком переднем дворе. Подъездная дорожка была пуста, но свет сиял за задернутыми шторами в панорамном окне.

Эмили спросила: «Могу ли я пойти с тобой?»

«Лучше, если ты подождешь здесь. Я не задержусь надолго».

Она сказала: «Хорошо», и устроилась, сложив руки на коленях. Она хорошо умела ждать, оставаясь одна. У нее было достаточно практики, когда ее эгоистичные, пугливые родители были живы.

Я достал портфель из багажника, поспешил сквозь ветреную морось тумана. Внутри раздался нестройный звук дверного звонка, как будто что-то было не так с механизмом звонка. Почти сразу дверь открылась внутрь. Я сказал: «Мисс Дейн?», потому что не мог ее видеть за ней, и в то же время сделал пару шагов в тусклый коридор, освещенный только тусклым светом лампы из гостиной.

Как только я перешагнул дальний край, повернув голову, чтобы заглянуть за дверь, она пронеслась мимо меня с такой силой, что издала свистящий звук. Я услышал, как она хлопнула, увидел движущуюся темную фигуру — зарегистрированного мужчину, не женщину — и в следующее мгновение что-то ударило меня по шее и челюсти. Резкая вспышка боли, вспышка, как молния, позади моих глаз, и я потерял равновесие, споткнулся, выбросил руку вверх, когда фигура надвинулась на меня. Ворчание, его или мое. Спускающееся размытое пятно —

На этот раз удар пришелся скользком по моему поднятому локтю, с силой ударил по уху и сбил меня с ног, вызвав ревущую сумятицу жара, искр и черных полос боли.

OceanofPDF.com

ШЕСТЬ

Я НЕ ТЕРЯЛ СОЗНАНИЯ НИ НА СЕКУНДУ, но я был скошен и дезориентирован, пытаясь ползти и вставать одновременно. Я слышал и чувствовал, как он скребется надо мной, шипение и тяжелое дыхание от лука. Он вырвал портфель из моих рук. Я пытался бороться с ним, но мое тело не подчинялось команде; единственными двигательными реакциями, на которые оно, казалось, было способно в эти первые несколько секунд, были ползание и борьба за то, чтобы встать.

Моя голова ударилась обо что-то, стену, и как раз в тот момент, когда это произошло, его вес тяжело обрушился на мою спину, придавив меня к полу. Я услышал, как задыхаюсь и хватаю ртом воздух. Колено вонзилось мне между лопаток, что-то твердое ткнуло меня в затылок. Сквозь затуманенный туман просочились слова, звук, который я издавал: «Лежи спокойно, старый ублюдок». Я извивался; я прекратил это, не потому, что он сказал мне, а потому, что ко мне начали возвращаться дыхание и сила. Предмет двинулся выше по моей шее, к кости над левым ухом. Замер там, впиваясь в кожу и волосы. Тогда я понял, что это было: дуло короткоствольного револьвера.

«Хорошо», — сказал он.

Щелчок, тихий и в то же время громкий, как взрыв, — это курок отводят большим пальцем назад, чтобы взвести курок.

Он меня убьёт!

Ужас разросся. Мое тело дернулось в диком усилии извернуться, повернуться, откатиться, поднять руки.

Он нажал на курок.

Упал курок, я услышал или мне показалось, что услышал щелчок, когда он упал. Потом я услышал, как он сказал: «Блядь!», потому что ничего не произошло, пистолет не выстрелил, его, должно быть, заклинило, заклинило, заклинило…

Внутри меня было огромное, дикое разрывающее ощущение, как будто меня разорвали на части и собрали обратно целиком, в одно мгновение. Ярость поглотила ужас, выжгла дымку из моего разума. Я подпрыгнул, заревев как животное, и отбросил его в сторону. Полуразвернулся, чтобы видеть его сквозь мазок крови и боли — большие, темные, густые кустистые брови, лысина на макушке, никого, кого я когда-либо видел раньше.

Он ударил меня бесполезным пистолетом, промахнулся, скользнул по моему плечу, когда я рванулся вверх от талии. Я вцепился ему в лицо, вонзил ногти, прорезал глубокую борозду на щеке. Он издал визжащий звук, снова промахнулся, рефлекторно ударив меня. К тому времени я уже стоял на коленях, все еще ревя, мои руки, как клещи, нащупывали его горло. Безумная ярость, все рассудки выветрились из меня… если бы мне удалось схватить его за горло, я думаю, я бы продолжал сжимать, пока его лицо и язык не распухли бы дочерна, и он не стал бы таким же мертвым, каким пытался сделать меня.

Но он сунул этот чертов пистолет мне под сжимающие пальцы и пнул его мне в челюсть, достаточно сильно, чтобы откинуть мою голову назад, оставив меня беззащитным. Второй прямой толчок отбросил меня назад к стене, снова ударил головой. Если бы он продолжил, то, возможно, смог бы закончить то, что начал, только он этого не осознавал. Он был сыт по горло мной, достаточно пострадал от себя. И деньги были всем, что его действительно заботило. Я больше слышал, чем видел, как он, шатаясь, встал на ноги, споткнулся обо что-то, восстановил равновесие и выскочил оттуда с портфелем.

Как бы я ни жаждал погнаться за ним, мое тело не позволяло этого. Слишком много оскорблений, и мой запас адреналина иссяк. Я стоял на коленях, опустив голову, тряся ею, разбрызгивая капли крови. Дверь была открыта; холодный, влажный ночной воздух заставил меня дрожать. Я вытер мокрые глаза, обнаружил, что нахожусь в дверном проеме гостиной. Мне потребовалось немного времени, секунд, минут, чтобы собраться с силами и встать вдоль косяка. Ярость немного утихла. Теперь моя голова прояснилась, и я снова мог думать…

Эмили!

Дикость хлынула обратно. Я оттолкнулся от стены, сделал два-три шага на резиновых ногах к двери.

И она была там, Эмили, материализуясь как призрак из туманной темноты. Мне пришлось моргнуть и посмотреть, чтобы убедиться, что я действительно вижу ее. Она бежала, но ее шаги споткнулись, когда она вошла; одна рука была прижата ко рту. «Папа! О, Боже, ты ранен!»

Я стояла, покачиваясь, снова слабая, снова истощенная. Если бы она не схватила меня за руку и не удержала, я бы, наверное, упала. Маленькая девочка, худенькая, весила не больше девяноста фунтов, но у нее была удивительная сила — сила взрослого человека.

«Папа, у тебя кровь идет…»

В первый раз, когда она назвала меня папочкой, это не особо меня зацепило; на этот раз зацепило, заставило меня схватить ее и крепко прижать к себе. Заставило меня заплакать. Почему это так на меня подействовало, учитывая мое состояние, я не знаю. Может быть, потому что это показало, насколько глубоки были ее чувства ко мне.

«Не так уж и плохо, как кажется», — сказал я. Слова звучали как-то жидко, словно они тоже кровоточили.

«Мне позвонить в 9-11?»

«Нет, пока никого. Дайте мне посидеть минутку».

Она помогла мне пройти в гостиную, сесть там на стул. Я смог немного опереться на нее, еще одно доказательство ее силы. В свете лампы я видел кровь на своих руках и на передней части пальто; еще больше влаги стекало на воротник рубашки. Моя челюсть болела в двух или трех местах, а ухо было похоже на цветную капусту. Я осторожно исследовал его кончиками двух пальцев. Полдюжины порезов и ссадин, все более или менее поверхностные.

Когда я поднял глаза, Эмили уже не было. Я позвал ее по имени; она ответила издалека. Затем она вернулась с мокрым кухонным полотенцем из кухни. Она нежно провела по моему лицу и шее, окрашивая полотенце в красный цвет. Ее лицо было бледным, напряженным, большие светящиеся глаза были широко раскрыты и влажны.

«Я в порядке», — сказал я.

«Ты уверен? Ты выглядишь не очень хорошо».

«Я тоже себя не очень хорошо чувствую».

«Врач? …»

«Мне это не нужно. Со мной все будет в порядке».

«Но твоя голова… тебе, возможно, придется наложить швы…»

«Эмили, ты видела мужчину, который отсюда выбежал?»

Она закусила губу, прежде чем сказать: «Да».

«Он тебя видел?»

«Нет. Он не смотрел на машину, и я оставался внутри, пока он не ушел.

«Куда он делся?»

«Вниз по улице. Там припаркована машина».

«Можете ли вы сказать, какой это вид или цвет?»

«Нет, было слишком темно».

«Можете ли вы описать, как он выглядел?»

Она покачала головой. «Кто он был?»

«Я не знаю». Я снова услышал эти щелчки в голове, взвод курка револьвера и его падение. Я мог бы быть мертв прямо сейчас. Мой желудок скрутило; я сказал сквозь зубы: «Но я собираюсь это выяснить».

Я медленно поднялся на ноги, сделал пару осторожных шагов. Все еще шатаясь, но я мог действовать. Полная реакция еще не наступила; когда она наступит, я некоторое время не буду много стоить. Делай то, что нужно сделать сейчас, как можно быстрее.

«Эмили, я хочу, чтобы ты вышла и села в машину, заперла двери и ждала меня. Не открывай дверь никому другому, кем бы он ни был. Если кто-нибудь подойдет, дуй в гудок и продолжай дуть».

«Что ты собираешься делать?»

«Сделай пару звонков. Я ненадолго».

Я пошел с ней к входной двери, на крыльцо. Улица и тротуары были пусты, никого не было видно нигде. Казалось, что лысый сукин сын и я наделали столько шума, что могли бы разбудить половину Дейли-Сити, но во время такой стычки звуки усиливаются. Если они и доносились до соседних домов, соседи предпочитали их игнорировать: Великий Неписаный Кодекс Невмешательства. Я смотрел, пока Эмили не заперлась в машине, ее лицо белым пятном прижалось к оконному стеклу. Затем я отступил внутрь, закрыл и запер дверь.

За исключением неровного ритма моего дыхания, дом был неподвижен. Слишком неподвижен. Воздух казался заряженным. В гостиной не было ничего, на что можно было бы смотреть; и ничего на кухне, или Эмили бы не отреагировала. Значит, одна из спален. Или заднее крыльцо. Или гараж. Я крепко схватил себя за руки и пошел искать.

Это не заняло много времени. Вторая из двух спален — главная спальня, хотя она была не больше другой. Кровать была большой двуспальной, одной из тех современных с балдахином, и Кэролин Дейн лежала лицом вниз посередине. Мне не нужно было подходить ближе, чем к дверному проему, чтобы понять, что она мертва. Кровавая, выжженная порохом дыра за ее правым ухом, кровь в ее бледно-желтых волосах, кровь, забрызганная на простыне под ее головой. Он использовал подушку, чтобы заглушить выстрел; она лежала рядом с ней, почерневшая и протекающая капок или что там они используют для набивки дешевых подушек в наши дни.

Казнь. Толкают лицом вниз, коленом в спину, дуло пистолета прижимают к кости над ухом, бац — и ты труп.

То, как я бы умер, если бы револьвер не дал осечку. То, как я бы выглядел сейчас, лежа на полу в коридоре. Моя кровь. Моя неподвижность, эта ужасная последняя неподвижность, не похожая ни на какую другую.

Мой желудок подступил; мне пришлось сглотнуть полдюжины раз, чтобы удержать тошноту. Ярость остыла во мне, как глубоко вбитый клин льда. Я продолжал стоять там, уставившись на кровать. Я, казалось, не мог заставить себя пошевелиться.

Кэролин Дейн. Учительница, любительница музыки, историк музыки. Обычная женщина со средними потребностями и средними чувствами, живущая средней жизнью в среднем районе среднего города. Человек. Жертва. Умерла до своего сорокалетия из-за развратного, продажного мужа и хладнокровного, беспощадного вора. И наверняка будет слишком мало оплакана, слишком быстро забыта.

Семьдесят пять тысяч долларов. Ее убили ни за что больше, чем за это; я чуть не умер ни за что больше. Два человека — жертвы на алтаре жадности недочеловека.

Я ненавидел, по-настоящему, примитивно ненавидел только горстку мужчин в своей жизни. Лысый мужчина, кем бы он ни был, присоединился к этим избранным. Я больше не верю в смертную казнь, но стоя там тогда, глядя на то, что осталось от Кэролин Дейн, слыша эти щелчки молотка снова и снова в своем сознании, я жаждал увидеть его таким же мертвым, как она, каким он пытался сделать меня. Мне хотелось станцевать на его могиле.

Может, прошло много времени, а может, всего лишь минута или две, прежде чем я осознал, что это спальня. Она была тщательно обыскана. Ящики выдвинуты, предметы одежды и другие вещи разбросаны по ворсистому ковру, одежда и коробки вывалены из маленькой гардеробной. Кошелек Кэролин Дейн тоже был там, перерыт и опустошен. Хищная охота за деньгами, драгоценностями, чем-нибудь еще ценным. До или после того, как он ее убил? Зависело от того, пришел ли он сюда с ней или проник в дом каким-то другим путем и ждал, когда она придет. Зависело от того, кем он был и как узнал о деньгах.

Подруга, с которой она провела ночь? Вряд ли. Кто-то, связанный с Кохалан или Аннет Байерс, или с ними обоими? Хорошая ставка. Казалось, Кохалан не в своем характере организовывать или вступать в сговор с целью убийства своей жены; но я мог представить, как он организовал ограбление, чтобы зацепиться за наличные, и не знал или не хотел знать, насколько его сообщник болен кровью. Байерс... то же самое. Или один из них мог непреднамеренно предупредить Болди. Или Кэролин Дейн могла бы каким-то образом, если бы знала его.

Возможности. Я сказал себе, что это дело копов, а не меня, исследовать их. Я сказал себе, что скоро выберусь из этого, и это хорошо. Я сказал себе, что мне повезло выжить, и что лучше бы я, черт возьми, оставил все как есть. И все это время я слышал эти щелчки, как курок отводился назад, чтобы взвести курок, как курок падал, когда он нажимал на спусковой крючок.

Мне надоела эта комната, эта смерть, что в ней содержалась. Я заставил себя отвернуться, быстро осмотрел остальную часть дома и вернулся в гостиную. В углу стоял стол с компьютером; я не замечал его раньше. Несколько ящиков были наполовину выдвинуты, и всю поверхность завалены бумагами. Он тоже был там, охотясь за ценностями. Я пошел туда, привлеченный роем бумаг.

Зазвонил телефон.

Это заставило меня замереть, звук царапал мои нервы, словно лезвие рашпиля. Я нашел эту штуку на подставке возле стола, послушал, как она прозвонила еще дважды. Затем раздался звук, который издает автоответчик, когда он включается, и записанный голос Джея Кохэлана сказал: «Алло. Я — автоответчик Джея и Кэролин. Я здесь сейчас один. После звукового сигнала скажите мне, кто, что, где, когда и почему, и я передам это, как только смогу. Хорошего дня». Это сообщение было в его стиле. Умно и многословно.

«Кэролин? Это Мэл. Если ты там, возьми трубку». Мужской голос, моложавый, низкий, с ноткой срочности. Последовала пауза, а затем: «Ты должна была позвонить мне, помнишь? Позвони мне, как только получишь это сообщение, и дай знать, все ли в порядке. Ты же знаешь, как я волнуюсь после вчерашнего вечера».

Мэл. «Как я волнуюсь после вчерашнего вечера». Он был тем другом, с которым она пошла ночевать? Соусом к гусятине?

Я пошёл к столу. Единственное, чего никогда не сделаешь, если ты частный детектив, который хочет сохранить свою лицензию, — это ничего не трогать на месте преступления. Хотя, тут особые обстоятельства, о да. Я рылся в бумагах и ящиках, делая это осторожно, используя платок всякий раз, когда касался поверхности, на которой можно было оставить отпечатки пальцев. В основном счета и квитанции. Никакой личной переписки. Никакого Rolodex или адресной книги. Ничего с именем Мэл.

Назад в главную спальню. Я отвела взгляд от кровати, пока пробиралась внутрь, и присела на корточки там, где было свалено содержимое ее сумочки. Потребовалось несколько секунд, чтобы найти тонкую красную записную книжку из кожзаменителя под складкой покрывала. Меньше двадцати записей, написанных маленьким аккуратным почерком — жалко мало для женщины под тридцать. Большинство, казалось, имели какое-то отношение к школе Уайт-Рок: учителя, директор, заместитель директора. Никаких родственников, или, по крайней мере, никого по имени Дэйн или Кохалан. Только инициалы и фамилии, трое из инициалов — М. Я подумала о том, чтобы переписать эти три имени и адреса в свой блокнот, но я начала чувствовать себя шаткой, немного дезориентированной. Реакция нарастала; я слишком часто сталкивалась с подобными вещами, чтобы не распознать симптомы.

Когда я выпрямился, опираясь на угол бюро, на меня накатила волна головокружения, и к ногам вернулось резиновое ощущение. Я прислонился к бюро, пока головокружение не прошло, затем ощупью добрался до гостиной и рухнул в кресло за столом.

Сейчас плохо, хуже, чем я мог вспомнить. Покалывание, слабость в конечностях и пальцах. Тошнота. Стук в обоих висках, усиливающий боль в ухе и подбородке. Мой слух вышел из строя — внешние звуки отключились, щелчки курка были такими ясными и громкими, что они могли бы раздаваться здесь и сейчас. Я чувствовал твердое дуло револьвера, как будто оно снова... все еще... упиралось в кость над моим правым ухом.

Из меня сочился пот. Кровь тоже снова сочилась из одной из ран, словно червь полз по моей шее. У меня все еще было мокрое кухонное полотенце; в какой-то момент Эмили или я перекинули его через мое плечо. Моя рука дрожала, когда я вытирала лицо и шею. Паника поднималась во мне. Я боролась с ней, желая успокоиться, чтобы я могла позвонить в полицию, позвонить Керри и попросить ее приехать и взять Эмили под опеку.

И продолжал сидеть там, борясь, желая, потея и дрожа, слушая щелчки.

OceanofPDF.com

СЕМЬ

Остаток той ночи сохранился в моей памяти как серия размытых образов, разрозненных и искаженных во времени, словно фрагменты фильма, смонтированного и спроецированного безумцем.

Полицейские в форме задавали вопросы, на которые я отвечал, вопросы, на которые я не мог ответить.

Керри, встревоженный, топчется рядом.

Латиноамериканский лейтенант полиции по имени Фуэнтес, родинка на щеке, безрадостная полуулыбка застыла на губах. Желая узнать о деньгах, Кэролин Дейн, Кохалан, Аннет Байерс. Взяв ленту автоответчика и положив ее в пластиковый пакет. Повторив несколько раз, как будто обвиняя: «Вы уверены, что понятия не имеете, кто этот лысый?»

Парамедики, двое из них, мужчина и женщина, осматривают мои раны и разговаривают со мной и вокруг меня. Один из них говорит: «Раны головы могут быть сложными, лучше позвольте нам отвезти вас в отделение неотложной помощи на рентген».

Эмили, руки крепко обнимают меня за талию, маленькое личико поднято, блестящие глаза полны влаги.

Едем в машине скорой помощи, огни за окнами создают на черном фоне причудливые узоры, напоминающие лоскутное одеяло.

Больничные запахи, врачи и медсестры спешат, суетятся. Кто-то весь в крови, кто-то другой стонет и повторяет снова и снова: «Esta muerto, Dios Mio, Esta muerto». Гудение машин и прикосновение холодного металла.

Керри снова с облегчением сообщила мне, что рентгеновские снимки отрицательные, и теперь она может отвезти меня домой.

Лежу рядом с ней в постели, без сна, жду, когда подействует какое-то лекарство, смотрю в темноту.

И сквозь все это, в каждом фрагменте, за каждым голосом и каждым звуком я слышал щелчки, слушал щелчки — бесконечный пустой ритм, который соответствовал биению моего сердца.


Утром мне стало лучше. Голова болела, в теле было странное гудение, как иногда бывает на следующий день после долгого перелета, но в остальном я чувствовал себя достаточно хорошо физически. Щелчки теперь были приглушены, как слабейший фоновый шум. Я сказал себе, что со мной все в порядке. Никакой травмы головы, ни одной серьезной раны. Со мной все будет в порядке. Все еще жив, все еще дергаюсь.

Я должен был умереть.

Щелчок взвода курка должен был стать последним звуком, который я услышал на этой земле.

Заклинивший патрон, неисправный ударник — чистое слепое везение. Шанс один на миллион. Пистолет не дал осечку Кэролин Дейн, и она лежала мертвой в холодной комнате морга. Пистолет дал осечку мне, и вот я двигаюсь, думаю, дышу. Живой.

Мертвец идет.

Я не мог выкинуть эту мысль из головы. Я пытался убедить себя, что вчерашний ночной опыт не хуже других, которые я пережил. Тяжкое испытание в горной хижине... три месяца прикованным к стене, три месяца в одиночестве, сталкиваясь со своей смертностью каждую минуту каждого дня. Поджог на складе China Basin, подстроенное ружье на озере Deep Mountain Lake, слишком много других опасных ситуаций. Смерть не была для меня чужой; я жил с ней в той или иной форме большую часть своей взрослой жизни. И я выжил. Вот что действительно имело значение, не так ли? Выживание?

Да. Точно. Но это было как-то по-другому.

Это было по-другому.

Ствол револьвера, плотно прижатый к кости над ухом, щелчок взводимого курка, внезапное осознание того, что я собираюсь сделать последний вдох, прожить последнюю секунду своей жизни. Беспомощность, ярость. И ужас. Все это сконцентрировалось в едином мгновении, усилилось стократно. Такое мгновение не переживешь неизменным в каком-то глубоком смысле. Не просто уходи от него, говоря себе, что тебе повезло, а затем продолжай жить своей спасенной жизнью, как будто ничего особенного не произошло.

Но как это изменило меня? Чем я отличался этим утром от вчерашнего? У меня пока не было ответа на этот вопрос. Я чувствовал себя странно отстраненным, как бывает в некоторых снах, как будто часть меня стояла на расстоянии, наблюдая, как другая часть выполняет обычные ежедневные ритуалы принятия душа, бритья, расчесывания волос, одевания. Я чувствовал себя достаточно спокойным, за исключением постоянного беспокойства. Гнев все еще был, но это было слабое свечение без тепла. Была ненависть, когда я думал о лысом человеке, и желание увидеть его наказанным за то, что он сделал со мной и Кэролин Дейн; но они были совсем не похожи на поглощающую ненависть и жажду мести, которые я чувствовал прошлой ночью или так долго лелеял против человека, приковавшего меня к стене хижины. Никакого желания пойти на охоту. Никакой жажды крови. Никаких сильных эмоций. И все же это было не так, как если бы я был мертв внутри. Чувства были, но подавленные, подавленные. Все, кроме одного — скорее ощущения, которое было со мной, когда я проснулся, и которое осталось со мной навсегда.

У меня было такое чувство, будто я истекаю кровью.

Как будто кусок, оторванный после осечки, оставил открытую рану, и рана медленно, но ровно сочилась, не останавливаясь и не сворачиваясь. Как будто лужа крови создавалась глубоко внутри, и тяжесть этой лужи душила мои эмоции. Иррациональное понятие, но я не мог от него избавиться. Я не мог остановить кровотечение.

Керри была Керри, как всегда: жена, любовница, лучшая подруга, буферная зона и скала в кризисе. Она спросила, хочу ли я поговорить о том, что произошло, и я сказал нет, пока нет. Я не хотел переживать прошлую ночь даже для нее, и у меня не было слов, чтобы выразить, что я чувствовал. Мне было нужно пространство, разлука со всеми на время. Она уже проходила через подобное со мной раньше; она понимала. Она не только оставила меня в покое, она избавилась от кого-то из СМИ, кто звонил в дверь и отклонил полдюжины звонков, включая Тамару, моего старого приятеля-репортера Джо ДеФалко, и Фуэнтеса, полицейского из Дейли-Сити, который хотел получить мое полное досье по делу Дейна-Кохалан, как только я смогу его ему передать.

Она, должно быть, тоже поговорила с Эмили, потому что, кроме поцелуя и объятий, я получила от нее такое же невмешательство. Только глаза выдавали ее чувства: она все еще была очень напугана и расстроена. Глядя в них, я вспомнила наш вчерашний короткий разговор в зоопарке, ее слова: «Ты не всегда можешь быть здесь, ты можешь уйти», и мои льстивые философские заверения. И я вспомнила, как она выглядела, когда прибежала в дом в Дейли-Сити, и как она назвала меня папочкой. Мне было жаль ее, и я злилась на себя за то, что не смогла защитить ее от вчерашнего зла, за то, что поставила ее в положение, в котором она тоже могла бы стать жертвой. Бедная Эмили, бедная обиженная одинокая маленькая девочка. Моя маленькая девочка теперь. Но все чувства — сочувствие, гнев, печаль, любовь — были притуплены и поверхностны в этот момент. Я не была способна на какие-либо сильные эмоции сегодня, ни к кому, включая себя.

Папа, у тебя кровь идет…

Мы втроем тихо сидели за столом для завтрака. Я выпил кофе и попытался съесть немного того, что Керри поставил передо мной, но не смог. Наконец я отодвинул тарелку. Попытался улыбнуться, но и это не удалось, так как я сказал: «Не думаю, что я сегодня готов к поездке в Дельту».

Они оба издали звуки «конечно, нет, нам все равно». Керри сказала: «Почему бы тебе просто не отдохнуть? Я позвоню Тамаре и попрошу ее отнести файл лейтенанту Фуэнтесу. Тебе не нужно выходить…»

«Да, есть. Моя машина».

«Оно может оставаться там, где оно есть, до завтра».

«Я бы лучше пошел и получил его сейчас».

«Ты имеешь в виду прямо сейчас?»

"Да."

«… Хорошо, если ты этого хочешь».

Эмили попросила пойти с ней. Керри слегка возразила, но сейчас не время для того, чтобы ребенок оставался один. Мы загрузились в машину Керри, и она отвезла нас в Дейли-Сити. Я подумала, что у меня может возникнуть какая-то реакция воспоминаний, когда я снова доберусь до дома; я вообще ничего не почувствовала. Это был просто очередной дом в утреннем тумане, невзрачный даже с желтой лентой, ограждающей место преступления, натянутой через главный вход, и парой искателей сенсаций, глазеющих на тротуар неподалеку.

Керри подъехала к моей машине сзади, и когда я открыл пассажирскую дверь, она спросила: «Что теперь?»

«Пойдем, принесем досье для Фуэнтеса, я думаю».

"А потом?"

«Не знаю. Посмотрим, как я себя почувствую».

Она прикусила нижнюю губу. «Неужели? …»

«Что не будет?»

«Ничего. Я люблю тебя».

«Я тоже тебя люблю. Всегда».

Эмили пробормотала: «Пожалуйста, возвращайся скорее», и я сказала, что вернусь, и они ушли. И я осталась одна.


Вместо того чтобы ехать в центр города, я обнаружил, что некоторое время веду машину бесцельно, настроив радио на музыкальную станцию и громкость на максимум, чтобы не слушать звуки в голове. Затем, без какого-либо сознательного намерения, я вернулся в Дейли-Сити — в полицейский участок на Салливан-авеню. Внутри я спросил лейтенанта Фуэнтеса, и мне сказали, что он не при исполнении. Мое имя и удостоверение личности обеспечили мне аудиенцию у другого человека в штатском, связанного с делом Дейна; его звали Эрдман. Он думал, что я пришел, чтобы доставить файл, и когда он узнал, что это не так и что у меня нет новой информации, чтобы передать ее, он принял то слегка враждебное, слегка высокомерное отношение, которое некоторые полицейские имеют к гражданам, которых они считают несотрудничающими. Он ничего не рассказал мне о ходе своего расследования, несмотря на мое личное участие. Продолжающееся и привилегированное, сказал он. Мы свяжемся с вами, если возникнут какие-либо события, о которых вам нужно знать, сказал он. «И не забудьте принести этот файл как можно скорее», — сказал он.

Это меня разозлило. Мне хотелось сказать ему: «Слушай, сукин сын, как бы ты себя чувствовал, если бы прошлой ночью оказался в одной секунде от смерти? Ты хоть представляешь, каково это, когда револьвер дает осечку, когда дуло прижато к твоему затылку?» Но я сдержал язык и самообладание и ушел от него в редеющий туман. Он был бесчувственным, самовлюбленным, но он не был моим врагом. Прямо сейчас мне нужно было беспокоиться только об одном человеке, и это был не Фуэнтес или кто-то, связанный с лысым, и даже не сам Лысый.

Единственным человеком, единственным потенциальным врагом был я.

Я сидел в машине, напоминая себе, что нахожусь в состоянии кризиса, уязвим и склонен к излишней реакции и ошибочным суждениям. Мне нужно было действовать очень медленно, тщательно обдумывать, прежде чем действовать. Мне нужно было сохранять перспективу и дистанцию. Короче говоря, и несмотря на то, что я думал и чувствовал сразу после вчерашнего вечера, мне нужно было оставаться вне расследования и в стороне. Пусть этим занимается закон — Фуэнтес, этот придурок внутри, любое другое полицейское агентство, которое может заняться этим делом. Они рано или поздно найдут Болди. Возможно, у них уже есть на него зацепка. Это не моя работа, и у меня не было настоящего, постоянного желания видеть его мертвым или танцевать на его могиле. Справедливость, а не месть. Месть была глупой игрой — я усвоил этот урок после своего побега из горной хижины, в конце охоты на грустного, больного ублюдка, ответственного за те три месяца ада. С тех пор я возненавидел насилие во всех его проявлениях, поклялся никогда не причинять вреда ни одному живому существу. Пусть судья и присяжные вынесут приговор Болди, пусть общество казнит его, если приговором будет смерть. Жизнь в тюрьме без возможности условно-досрочного освобождения была бы еще более подходящей. Годы, десятилетия за решеткой... это было меньше, чем он заслуживал, может быть, но достаточное наказание за убийство Кэролин Дейн и почти убийство меня.

За исключением того, что он не чуть не убил меня, он убил меня. Осечка пистолета ничего не изменила. Он приставил его к моей голове, он сказал: «Лежи спокойно, старый ублюдок», имея в виду лежать спокойно вечно, старый ублюдок, и он нажал на курок. Ясное намерение, причина и следствие. Я был еще жив, но он убил меня прошлой ночью.

А потом была Эмили. Если бы я позволил ей зайти в дом вместе со мной, или если бы она слишком рано вышла из машины, и он бы ее заметил, он бы ее тоже застрелил. Десятилетнего ребенка, и он бы ее казнил без колебаний и угрызений совести. Убить одного, убить двух — убить троих.

Не торопитесь, тщательно думайте, прежде чем действовать, сохраняйте перспективу... да. Не вмешивайтесь в расследование, позвольте копам разобраться? Нет. Он убил меня, он мог убить мою маленькую девочку. Как я могла не вмешиваться?


Никто не ответил на звонок в квартире Аннет Байерс. На почтовом ящике с надписью 1-A, L. Timmerman была табличка Dymo с надписью «Bldg Mgr»; я позвонил в этот звонок. Там тоже не ответили. Я позвонил в другие квартиры, нашел одну женщину дома, но она не видела Байерс ни вчера, ни сегодня, и никого, кто бы подошел под описание Джея Кохалана.

Я ездил по окрестностям, ища ее MG. Исчезла. Camry Кохэлана тоже нигде не было видно. Возможно, что эти двое были в бегах или, может быть, скрывались где-то вместе. И так же возможно, что их обнаружили полицейские Дейли-Сити, или Кохэлан, по крайней мере, добровольно пошел туда, когда узнал о смерти своей жены. У меня не было никаких реальных причин подозревать эту пару, в любом случае, без определенной связи между одним или обоими и Болди.


Субботний вечер, тишина в офисе. Я сидел за своим столом, разложив перед собой бумажное досье по делу Дейна-Кохалан. Тамара хранила все наши записи на компьютерном диске, но из уважения к моей технофобии она также распечатывала всю относящуюся к делу информацию. Я хранил распечатки по открытым расследованиям и по закрытым, датированные шестью месяцами, в своем старом картотечном шкафу.

Я искала возможности — имена, подробности, что-нибудь, что стоило бы проверить. Их было два. Аннет Байерс не была первой внебрачной связью Кохэлана, согласно тому, что рассказала мне его жена, и мое расследование выявило еще одно имя: Дорис Ниалл, программистка с доткомовским подразделением в его офисном здании. Это было до того, как я подтвердила его отношения с Байерс, поэтому я попросила Тамару немного покопаться в мисс Ниалл. У нее был брат, который попадал в неприятности и выпутывался из них с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать — полдюжины арестов за преступления, связанные с наркотиками, поездки в центр содержания под стражей несовершеннолетних и окружную тюрьму Сан-Франциско. Стив Ниалл. Текущая деятельность и местонахождение неизвестны.

Другой возможностью была связь с Байерсом. Когда ее поймали за продажу метамфетамина, она была не одна; также был арестован Чарльз Эндрю Брайт, 28 лет. Она отделалась немногим больше, чем условным сроком, но Брайт получил осуждение за тяжкое преступление, которое принесло ему год в качестве гостя минимальной безопасности. Его отношения с Байерсом были неясны, и я не стал их прояснять, потому что в то время это не казалось важным.

Я посмотрел Стива Найла и Брайта в телефонных справочниках Сан-Франциско и полудюжины других городов и округов Bay Area. Ни одного из них не было в списке.

Ладно. Тамара. Я позвонила по номеру квартиры, которую она делила со своим парнем-виолончелистом. Дома никого не было. Я оставила сообщение с просьбой позвонить мне, как только она придет, по телефону в машине или по домашнему телефону. С ее навыками работы с компьютером и связями ей не потребуется много времени, даже в выходные, чтобы отследить некоторые доступные данные о Найле и Брайте. И, возможно, узнать, что полиция Дейли-Сити уже нашла; у нее была подруга Фелиция Джексон, которая работала в отделе коммуникаций SFPD.

А тем временем?

Доставить файл в полицию Дейли-Сити... за исключением того, что после моей небольшой стычки с Эрдманом я не собирался торопиться с этим. Я рассматривал другие варианты. Только один был привлекательным, тот, который призывал к прямым действиям и имел наилучшие шансы, какими бы слабыми они ни были, на выход на Болди.

Нижний ящик моего стола — это кладовая для всякой всячины. Я рылся там, пока не нашел отмычку, которую мне кто-то подарил много лет назад. Эберхардт? Кажется, я помнил, что он получил ее от него, когда он еще служил в полиции Сан-Франциско, конфисковал у профессионального грабителя и вручил мне в качестве шутки на день рождения. Какая-то шутка.

Пистолет для вскрытия замка — это самодельный инструмент, который имеет рукоятку, курок, отмычку для ствола и маленькую ручку сверху, которую вы поворачиваете, чтобы отрегулировать натяжение пружины. Вставьте отмычку и нажмите на курок, и отмычка будет двигаться вверх и вниз с большой скоростью; когда вы правильно натянете, она одновременно выбьет все штифты в цилиндровом замке. Это намного быстрее, чем использование отмычек и натяжных планок для освобождения штифтов по одному за раз, но менее надежно. Он не работает со всеми замками, засовами и большинством новых разновидностей, и, как и револьвер Балди прошлой ночью, имеет тенденцию заклинивать. Большинство профессиональных взломщиков отказываются использовать его. Я сам никогда не пользовался этим или любым другим; я сохранил маленький подарок Эберхардта как сувенир, а не как функциональный деловой инструмент. Я не из тех детективов, которые верят в незаконное проникновение, за исключением экстремальных обстоятельств.

Как и у меня сейчас.

Когда охотишься за своим убийцей, все дозволено.

OceanofPDF.com

ВОСЕМЬ

ПО ПУТИ ИЗ КАЛИФОРНИИ Я ОСТАНОВИЛСЯ В близлежащем хозяйственном магазине и купил банку масла 3 в 1. Пистолет для отмычек так долго не использовался, что его нужно было смазать. Я взял одну из бесплатных газет для покупок со стойки у входа в магазин, разложил ее на сиденье машины. Пара рюмок масла, затем я проверил действие курка, движение отмычки и ручку натяжения. Все еще немного упрямится. Я еще раз плеснул, вытер излишки и попробовал снова. Тогда вроде бы все работало нормально, но по-прежнему было проблематично, поможет ли это мне попасть в дом Аннет Байерс и ее квартиру.

Я был на Локаст-стрит, искал место для парковки, когда зазвонил телефон в машине. Тамара. Я заставил себя терпеливо выслушать ее проявления беспокойства, дал соответствующие ответы, затем сказал ей, что я хочу, чтобы она сделала.

Она сказала: «Почему ты не доверяешь полиции найти этого лысого парня?»

«Дело не в том, что я им не доверяю. У них есть свои ресурсы, у нас есть свои — мы можем найти наводку раньше, чем они. К тому же, мне изначально не следовало держать эти чертовы деньги, независимо от того, чего хотел клиент. Я чувствую себя ответственным».

«За смерть женщины? Это могло произойти в любом случае».

«А могло и не быть».

«Это не твоя вина».

«Я это знаю, но я все равно чувствую ответственность».

Три бита. Затем: «Вы звучите как человек с планом действий».

"Что это значит? Что это личное? Черт возьми, это так".

«Что произойдет, если вы найдете его раньше, чем это сделает полиция?»

«Ничего не происходит. Я не мститель, Тамара».

«Я знаю, но копы знают? А лысый чувак знает?»

«Ты собираешься привести мне аргумент?»

«Нет, сэр, не я». Более тихим голосом она сказала: «Должно быть, вчера вечером было очень плохо».

«Да, очень плохо. Ты можешь приступить к работе прямо сейчас?»

«На моей тарелке ничего, кроме того, что осталось от паршивой пиццы. Попробую первым делом заполучить Фелицию».

«Позвони мне, как только что-нибудь узнаешь. Если я не отвечу, продолжай пытаться, пока не отвечу».

Я был на Клэй, в паре кварталов от здания Байерса, и заметил парковочное место напротив игровой площадки Пресидио-Хайтс — первое, на которое я наткнулся за десять минут кружения. Тесновато, но мне удалось загнать машину туда. Туман здесь почти рассеялся; я шел к Локусту сквозь бледный солнечный свет и порывистый ветер, с отмычкой в одном кармане и .38 в другом.

По-прежнему никого нет дома. Или, по крайней мере, никто не отвечает на звонок. Вестибюль, тротуар, улица перед домом — все пусто. Я наклонился, чтобы рассмотреть запорный механизм на входных дверях. Встроенный цилиндровый замок, стальной выступ на дверной раме для защиты засова и ответной планки. Он стоял там некоторое время, видел много использования; это было хорошо, потому что отмычки лучше всего подходят для старых замков.

Я вытащил вещь из кармана, просунул отмычку в замочную скважину, покрутил ручку, чтобы отрегулировать натяжение, и нажал на курок. Он издал тихий стучащий звук, вибрируя в моей руке, но ничего не произошло. Я повозился с ручкой, попробовал еще раз. Ничего. Еще одна регулировка, еще одно нажатие. Ничего. Я стиснул зубы, приготовился попробовать еще раз. И остановился и просто стоял там.

«Ради всего святого, — подумал я, — что я делаю?»

Угол падения дневного света был таким, что дверное стекло действовало как зеркало: мое мутное отражение смотрело на меня. Я вспотел, и у меня был немного дикий взгляд, а лицевые пластыри и синяки завершали образ, пугающий детей. Стоя здесь с инструментом для взлома в руке, как сумасшедший вор-подлец, слыша щелчки в голове вместо голосов.

«Ты чертов дурак», — пробормотал я себе под нос, но это только добавило образу Хэллоуина. Не мыслишь ясно. Не ведешь себя как рациональный человек или профессиональный детектив. Возьми себя в руки, черт возьми!

Я убрал отмычку в карман, вытер пот с лица. Ладно, включай мозги. Думай. Есть и другие способы проникнуть в здание, в запертую квартиру. Все они рискованны, но чертовски разумны, чем играть в глупые Уотергейтские игры средь бела дня.

Я сделал пару медленных вдохов, успокаиваясь, а затем позвонил в дверь 1-A, Л. Тиммерман, Bldg Mgr. И на этот раз мужской голос сказал через интерком: «Да?»

«Мистер Тиммерман?»

«Да, что это?»

«Полицейское дело».

Раздался шепот, который мог быть похож на «О, черт». После чего он сказал: «Сейчас же», и раздался дверной звонок.

Вот именно, ты, лошадиная задница.

Я вошел, и из двери с надписью 1-A вышел тощий парень лет пятидесяти с выдающимися передними зубами, как у бобра. Прежде чем он закрыл дверь, я услышал шум телевизора, настроенного на игру в студенческом футболе, звуки толпы и разгоряченные голоса двух комментаторов. Когда он хорошенько меня разглядел, он моргнул, и его челюсть отвисла примерно на дюйм. Он спросил удивительно глубоким баритоном: «Что с тобой случилось?»

Я сказал ему правду. «Столкновение с опасным преступником».

«Я надеюсь, что ему досталось самое худшее».

«Пока нет, но он это сделает».

«Вы здесь по поводу женщины Байерс?»

"Это верно."

«Ну, я сказал этому лейтенанту, как его зовут, Фументе…»

«Фуэнтес».

«Ладно, Фуэнтес. Я рассказал ему и городскому полицейскому... э-э, офицеру с ним все, что я знаю, сегодня рано утром. А это не так уж много. Как я им и сказал, я занимаюсь своими делами».

«Я хотел бы заглянуть в ее квартиру, мистер Тиммерман. Проверить что-нибудь, что могло остаться незамеченным. Вы не могли бы открыть ее для меня?»

Щекотливый момент. Если бы он попросил предъявить удостоверение личности, я бы показал ему свою лицензию следователя, прикрыв большим пальцем ту часть, где говорилось, что я частный, а не государственный детектив. Если бы он захотел увидеть всю лицензию или значок, я бы отступил и ушел. Выдавать себя за полицейского — это уголовное преступление; до сих пор я не делал таких заявлений, по крайней мере, напрямую, и не стал бы этого делать, если бы дошло до дела.

Но он уже принял меня за чистую монету. И он был готов сотрудничать; он не хотел проблем с законом больше, чем я. Он сказал: «Нет, сэр, я не против. Просто дайте мне мой ключ».

На втором этаже, когда он закончил отпирать дверь в студию Байерса, я сказал: «Вы занимайтесь своими делами, мистер Тиммерман. Я дам вам знать, когда закончу, чтобы вы могли снова запереть дверь».

«Конечно. Не торопись. Я сегодня никуда не пойду, просто посмотрю игру Cal по телевизору».

Квартира казалась еще более беспорядочной, чем в четверг вечером, но, вероятно, не из-за визита полиции. Китайская перегородка была сбита наискосок, открывая вид на кровать — двуспальную без изголовья — и тот факт, что не слишком чистые простыни и одеяла были стянуты и волочились по полу, либо беспокойно спящим, либо в результате бурных занятий любовью. В стене за кроватью была открыта дверца шкафа; большинство вешалок там, казалось, были пусты. Рядом со шкафом стоял дешевый кленовый комод со всеми открытыми ящиками, часть черного сетчатого бюстгальтера зацепилась за ручку одного из них.

Я подошла туда, чтобы рассмотреть поближе. В шкафу остались только пара недорогих платьев, блузка, скомканная на полу, и пара потертых сандалий. Три ящика комода были вычищены; в четвертом лежали черный бюстгальтер, скомканные колготки и оболочки двух давно умерших мух.

«Упаковано и давно уехало», — подумал я. Судя по всему, торопливо.

В ванной я открыл аптечку. Обычный беспорядок, но нет ни зубной щетки, ни рецептурных лекарств, ни других необходимых вещей. Ничего необходимого для меня. Я потратил пару минут на проверку бачка унитаза и других возможных мест для укрытия, делая это из тщательности, а не из надежды. Если бы там можно было что-то найти, Фуэнтес и полицейский Сан-Франциско уже нашли бы это сегодня утром.

Я вышел на кухню. Крышка отсека для кассет на автоответчике была открыта; если Байерс заменил кассету, которую я конфисковал в четверг, то Фуэнтес унес новую. Я пошарил по ящикам, а затем вытащил их полностью, чтобы посмотреть, не заклеено ли что-нибудь снизу или сзади. Заглянул в шкафы, маленький холодильник и еще меньшую плиту. Заглянул в углы и щели. Ничего. Под раковиной лежал мусорный мешок, заполненный примерно на треть. Содержимое, похоже, не было тронуто; двое полицейских либо не заметили, либо проигнорировали мешок. Я использовал два пальца на каждой руке, чтобы просеять его.

Кофейная гуща, пустые банки, сморщенное яблоко, кисло пахнущий контейнер пополам, несколько скомканных желтых листов из блокнота пять на семь у телефона. И еще один лист из блокнота, сложенный и разорванный на несколько маленьких кусочков. Скомканные были бессмысленны — часть списка покупок, игры в крестики-нолики и тех каракулей, которые люди рисуют, когда разговаривают по телефону. Я вытащил столько рваных лоскутов, сколько смог найти, и сложил их вместе, как пазл, на барной стойке, пока не смог прочитать, что там было написано.


Динго 4.15 ВВС


Бессмысленно, может быть. А может и нет. 4.15 могли быть временем... напоминанием о встрече с кем-то по имени Динго в VVS, что бы это ни было. Или это было какое-то кодовое сообщение? Почерк был Байерс — такой же, как и в списке покупок — и тот факт, что он был разорван, а не скомкан, как другие выброшенные вещи, заставил меня задуматься, не сделала ли она это, чтобы кто-нибудь — Кохалан? — случайно его не увидел. Я собрал кусочки вместе, сунул их в кошелек.

Больше мне здесь делать нечего. После того, как я положил мусорный мешок обратно туда, где его нашел, я еще раз прошелся по студии, просто чтобы убедиться, а затем вышел оттуда.

Внизу я постучал в дверь Тиммермана. Он сказал, когда открыл: «Все прошло?» Он, казалось, не был особенно заинтересован; он прислушивался к ревущему позади него футбольному матчу, толпе и комментаторам, вовлеченным в своего рода безумие, которое следует за тачдауном.

«Все через. Вы можете запереться в любое время».

«Да, сэр. Сейчас же».

По дороге к машине я задавался вопросом, упомянет ли он меня, если полиция снова свяжется с ним. Если он это сделает, они могут устроить мне неприятности с Государственным советом по лицензиям. Беспокоиться об этом, если и когда. Прямо сейчас это, казалось, не имело особого значения.


Я был на полпути в Дейли-Сити, когда Тамара позвонила снова. Она сказала: «Я пыталась дозвониться до тебя некоторое время назад. Пока не так много, но есть пара вещей, которые ты хочешь знать».

"Вперед, продолжать."

«Сегодня Фелиция работает, и я заставил ее получить доступ к компьютеру DCPD для нас. Данные неполные, но по состоянию на два часа дня у них все еще не было удостоверения личности вашего преступника, а Кохалан и Байерс не объявились и не были обнаружены. Лейтенант Фуэнтес разместил на них обоих BOLO».

BOLO — это полицейский код для приказа «Будь начеку». «Когда?» — спросил я.

«Около полудня».

«По всему округу, по всему району залива, по всему штату?»

«Пока что район залива».

Байерс и Кохалан, подумал я. Вместе в бегах? Незаконный побег, чтобы избежать ответственности за... что? Вымогательство? Участие в краже денег и убийстве Кэролин Дейн? Они бы сбежали, если бы были соучастниками преступления, караемого смертной казнью; они могли бы сбежать и если бы были невиновны и боялись, что их за это посадят. В любом случае, полуденный BOLO был почти бесполезен. С ранним утренним прыжком они могли бы быть в Неваде или Лос-Анджелесе или приближаться к границе Орегона к настоящему времени.

«Есть что-нибудь о Байерсе?» — спросил я.

«Не намного больше, чем было раньше. Родилась в Лоди, выросла там матерью-алкоголичкой. Отец неизвестен. Мать умерла, когда училась в старшей школе, других известных родственников нет. Первый арест в девятнадцать лет за хранение марихуаны. Ее единственным обвинением в совершении тяжкого преступления было хранение метамфетамина».

«Найл и Брайт?»

«Пока что все отрывочно».

«Продолжайте копать. Адреса — в первую очередь».

«Еще кое-что», — сказала она. «Я зашла в офисный автоответчик, чтобы проверить сообщения. Звонил человек по имени Мелвин Бишоп, сказал, что он друг Кэролин Дейн и хочет поговорить с вами».

Мелвин. Мел. Вчерашний тревожный звонок, наверное. «Он сказал о чем?»

«Нет. Звучало очень взволнованно».

«Оставить адрес или только номер телефона?»

«Оба. Адрес — 750 Де Монфор. Я поискал — это недалеко от Оушен-стрит, около Сити-колледжа. Сказал, что будет там все выходные».

«Хорошо. Вот еще кое-что для изучения. Посмотрим, сможешь ли ты найти связь между Байерсом и кем-то или чем-то по имени Динго».

«Динго? Как австралийская дикая собака?»

"Динго."

«Вот как они пишут это в Австралии. Вполне уместно, если это чье-то имя, а? Сучка вроде Аннет Байерс тусуется с дикой собакой?»


В DCPD я оставил файл дежурному сержанту и смылся оттуда, как будто я был всего лишь посыльным. Я не хотел еще одного сеанса с Фуэнтесом, Эрдманом или любым другим полицейским сегодня, не после моего предыдущего визита и не в моем настроении.

Телефон в машине зажужжал, когда я выезжал с парковки. На этот раз Керри. «Я просто хотела услышать твой голос», — сказала она. «Ты в порядке?»

«Стой».

"Где ты?"

«В данный момент катаюсь. Заехал в офис, немного поработал».

«Когда ты вернешься домой?»

«Пока нет. Может, до завтра. Я подумал, что могу переночевать у себя в квартире».

Последовала длинная пауза, прежде чем она сказала: «Ты думаешь, это хорошая идея? Быть сегодня вечером одной?»

«Я пока не уверен. Посмотрим, как буду себя чувствовать позже».

«Позвони до семи и дай мне знать. Чтобы мы не ждали ужин, если ты не придешь».

"Я буду."

Мне стало лучше, услышав ее голос. Боже, как я любил эту женщину. Она была незыблемым центром моей жизни, были ли мы вместе или нет. Без нее я был бы сейчас в худшем состоянии, чем сейчас.

В голове я снова услышал щелчки.

Да. Гораздо хуже.

OceanofPDF.com

ДЕВЯТЬ

DE MONTFORT БЫЛА КОРОТКОЙ ЖИЛОЙ УЛИЦЕЙ со старыми домами низшего среднего класса. Большинство из них были двухэтажными деревянными строениями с длинными лестницами спереди, но дом номер 750 оказался приземистым одноэтажным оштукатуренным домом в псевдоиспанском стиле тридцатых годов. Он выглядел неуместным в этом районе. Как и мужчина, открывший дверь на мой звонок. Он был стройным, светловолосым, красивым в грустном, аскетическом стиле. Очки в черной оправе, низко сдвинутые на переносицу орлиного носа, придавали ему вид профессора. Его лицо было гладким и без морщин; ему могло быть где угодно от тридцати пяти до сорока пяти.

«Как хорошо, что ты зашел», — сказал он, когда я представился. Затем он сказал, прищурившись на меня сквозь очки: «Боже мой, этот ублюдок хорошо над тобой поработал, не так ли?»

Больше работы, чем вы когда-либо представляли. Но все, что я сказал, было: «Да».

«Входите, входите».

Внутри пахло цветами или, может быть, освежителем воздуха с цветочным ароматом. Узорчатые обои в коридоре и в гостиной, куда он меня привел, выглядели как минимум пятидесятилетними. Большая часть мебели была того же года, но хорошо сохранилась. Комната была опрятной, чистой; на одном из столов стояла композиция из фиолетовых и желтых цветов. Семейные фотографии и другие, изображающие старинные уличные и канатные трамваи и муниципальные железнодорожные автобусы, украшали две стены.

«Это был дом моих родителей», — сказал Бишоп. «Я унаследовал его, когда умерла моя мать. Мой отец проработал в Muni сорок лет». Он сделал неопределенный жест рукой. «Мне действительно нужно сделать ремонт. Либо это, либо продать это место и переехать в что-то поменьше. Но я не могу заставить себя сделать ни то, ни другое. Сменить или покинуть дом, в котором ты вырос, никогда не бывает легко».

«Я полагаю, что нет».

«Садитесь, пожалуйста. Где вам удобно. Что-нибудь выпить? Кофе, чай, газировку? У меня есть пиво или вино…»

«Ничего, спасибо».

Я опустился в кресло. Бишоп подождал, пока я устроюсь, прежде чем занять диван с высокой спинкой. Он скрестил ноги, вздохнул, покачал головой. «Не могу поверить, что Кэролин больше нет», — сказал он. «Застрелили вот так, в ее собственном доме... Господи».

«Я так понимаю, вы двое были близки».

«Да, были. Очень близко».

«Я так и понял, поскольку она провела с тобой вечер четверга».

«…Откуда ты это знаешь? Она тебе сказала?»

«Нет. Обоснованное предположение. Я был там, когда ты звонил вчера вечером. Как долго ты с ней встречаешься?»

«Видите ее?»

«Завести с ней роман».

Его водянисто-голубые глаза удивленно моргнули. «Любовь? Боже мой, ты так думаешь?» Он выпрямился и сказал: «Ты не можешь ошибаться сильнее. На самом деле, я гей».

Я должен был предвидеть это; признаки были достаточно очевидны. Но мои наблюдательные способности, как и мое мышление, сегодня были не на должном уровне. Я сказал: «О», потому что это было единственное, что пришло мне в голову.

«Почему ты так говоришь? Тебя это беспокоит?»

«Нет. А почему должно быть?»

«Ну, ваше выражение лица и ваш тон…»

«Застал меня врасплох, вот и все».

Он смотрел на меня несколько секунд; затем его тело снова обмякло. «Я не хотел на тебя нападать», — сказал он. «Я обычно не из тех, кто видит гомофобию везде, куда ни посмотрит». Он повторил неопределенный жест. «Полагаю, я сегодня слишком чувствителен и защищаюсь. Злой и чувствую себя уязвимым».

«Я чувствую то же самое».

«Да, конечно, ты это делаешь. В моем случае… Я просто так устал терять дорогих мне людей. Моих родителей, двух друзей, умерших от СПИДа, Роджера, а теперь и Кэролин».

"Роджер?"

«Мужчина, с которым у меня были длительные отношения». Он сказал это как ни в чем не бывало, но слова были подчеркнуты горечью. «Он на самом деле не умер, но, насколько я могу судить, он мог бы умереть».

Мне нечего было на это сказать.

«Потерянная любовь, разбитые мечты», — сказал Бишоп. Это прозвучало как жалость к себе, но у меня было чувство, что это не так. «Кэролин понимала. Слишком хорошо. Это одна из связей, которые у нас были. Не раз мы плакали на плечах друг друга».

«Как вы познакомились?»

«Школа Уайт-Рок. Я там тоже преподаю — историю, обществознание, политологию».

«И она рассказала вам о своем браке?»

«О, да. Ей больше не с кем было поговорить, понимаете. Ни близких друзей, ни живых родственников. Это была еще одна связь, которая нас объединяла. Одинокие люди естественным образом тянутся друг к другу, особенно те, кто работает в одной сфере».

«О ее браке, мистер Бишоп».

«Ну, ей было трудно. Очень трудно. Я говорил ей, что ей будет гораздо лучше, если она уйдет от Джея, но она не могла заставить себя сделать это. Она верила в необходимость доводить обязательства до конца, какими бы неприятными они ни были. Я понимал это. Сомневаюсь, что я смогла бы уйти от Роджера, если бы он не ушел. Любовь делает из нас всех дураков».

"Иногда."

«Не всегда, это правда. Мы были просто двумя из тех, кому не повезло. Но, Боже мой, я никогда не думала, что он сделает что-то, что может привести к ее смерти».

«Возможно, он не является причиной ее смерти, разве что косвенно».

«Эта его безумная схема отобрать у нее наследство… Я предупреждал ее, что это именно схема, но ей нужно было дать ему шанс. Пока это не стало слишком очевидным для нее, чтобы игнорировать, и она не пошла к вам. Но даже тогда…»

«Пока нет никаких доказательств того, что Кохалан причастна к тому, что произошло вчера вечером».

Бишоп нахмурился. «То есть ты не веришь, что он был?»

«Я этого не говорил. Просто пока нет доказательств».

«Но кто же еще, если не Джей?»

«Я не знаю. Я надеялся, что именно поэтому вы хотели меня видеть — что у вас есть какая-то информация, которая может помочь мне выяснить, кто несет ответственность».

«Нет. Хотелось бы, но… нет».

«Тогда почему вы хотели меня видеть?»

«Я думал, ты можешь мне что-то рассказать». Опять неопределенный жест; он явно был для него привычным. «Мне нужно было с кем-то поговорить, а ты… Я думал… Мне жаль, если я ввел тебя в заблуждение».

«Не извиняйтесь, мистер Бишоп. Я понимаю».

"Ты?"

Я кивнул. Он тоже был кровопускателем. Не пиявкой типа Кохалан и Байерс — чувствительным, сопереживающим типом, как я, который истекает кровью души, когда глубоко ранен. Разница между нами была в том, что его реакция была пассивной, его гнев бессилен; ему приходилось обращаться к другим, чтобы остановить кровотечение и прижечь рану. Мне приходилось делать эту работу напрямую, с минимальной помощью других. Кровопускатель, исцели себя сам.

«Вы не знаете, Кэролин рассказала кому-нибудь, кроме вас, о деньгах?» — спросил я его. «Что они у меня, и я собирался вчера их ей передать?»

«Нет, я уверен, что она этого не сделала. Она пришла сюда сразу после того, как поговорила с вами в четверг вечером».

«Она никому не звонила, ни с кем не разговаривала?»

«Только я. Мы просидели большую часть ночи и разговаривали».

«И вы уверены, что никому об этом не проговорились?»

«О, Боже, нет. Я бы никогда не предал такое доверие, даже случайно. Я слишком осторожен для этого».

Я сказал: «Я понимаю, что Кохалан была хронически неверна».

«Хронически — вот правильное слово».

«Она знала кого-нибудь из женщин?»

«Сомневаюсь. Она никогда не упоминала ни одного конкретного человека».

«Я должен спросить об этом. Она когда-нибудь мстила тем же?»

«Завести любовника? Не Кэролин. Она была самым нравственным человеком, которого я когда-либо знал». Он грустно добавил: «И самым прощающим».

«Знаете ли вы, что Кохалан употребляет метамфетамины?»

«Она сказала мне, да», — сказал Бишоп. «Еще один хронический недостаток. Клянусь, она была святой, что терпела этого мужчину».

«Есть ли у вас какие-либо соображения, кто его снабжал?»

«С наркотиками? Нет».

«Раскрыла бы Кэролин имя, если бы знала?»

«Она могла бы. Да».

«Чарльз Брайт. Это имя вам ничего не напоминает?»

Он подумал об этом, прежде чем покачать головой.

«Стив Найл?»

То же самое соображение, тот же негатив.

«А как насчет Динго?»

«Я не… Динго?»

«Как австралийская дикая собака».

«Нет. Я уверен, что никогда не слышал этого имени от Кэролин или кого-то еще. Все эти люди… кто они?»

Я сказал: «Возможные связи с наркотиками», и на этом все закончилось. «Что-нибудь еще вы можете мне рассказать? Что-нибудь, что она могла бы рассказать о своем муже, его делах, его употреблении наркотиков?»

Он ответил не сразу; выражение его лица говорило, что он работает над своей памятью. И он вытащил оттуда что-то, что заставило его глаза внезапно заблестеть. «Есть одна вещь. Я не знаю, важно ли это, но...» Он резко поднялся на ноги. «Подожди здесь, я сейчас вернусь».

Я оставался в кресле около минуты, прежде чем беспокойство вывело меня из него. Я ходил взад-вперед, разглядывая фотографии в рамках, но толком не видя, что в них. На третьем круге Бишоп снова появился и быстро подошел ко мне.

«Кэролин нашла это около трех недель назад», — сказал он, протягивая небольшой круглый предмет. «В брюках Джея. Она подумала, что я могу знать, что это такое, и принесла это в школу, а когда ушла из моего кабинета, забыла. Я собирался вернуть это, но она не попросила, и я тоже забыл об этом, до сих пор».

Объект был коричневого цвета, сделан из гладкого, блестящего пластика, размером с фишку для покера. На одной стороне черным цветом были слова Lucky Buffalo Chip. На другой стороне — красный рисунок ухмыляющегося рогатого быка в десятигаллонной ковбойской шляпе; ниже, в полукруге по краю, еще больше черной печати: Remember the Alamo!

Бишоп с надеждой спросил: «Это что-нибудь для тебя значит?»

"Нет."

«И мне тоже. Это напоминает мне те жетоны, которые выдают в казино Невады, годные для бесплатной игры в блэкджек и рулетку. Но азартные игры — не один из пороков Джея, единственный, которого у него нет, я уверен».

«Не похоже на жетон казино», — сказал я, — «несмотря на «счастливчик». Может, какой-то рекламный трюк».

«Не могу себе представить, зачем».

Я тоже не мог в тот момент. Я сказал: «Вы не против, если я это оставлю себе?»

«Конечно, если вы считаете, что это может помочь».

Я сунул его в бумажник вместе с обрывками записок из студии Байерса. Бишоп проводил меня до двери и сказал: «Могу ли я спросить тебя кое о чем?»

"Вперед, продолжать."

«Когда вы найдете человека, который убил Кэролин и причинил вам боль… с вами все будет в порядке?»

Мне не нужно было спрашивать его, что он имел в виду. Он был проницательным человеком; он тоже меня раскусил. «В этой части — да».

«А потом?»

"Я так думаю."

«Выживший», — сказал он.

«Я уже так далеко зашёл».

«Как и я. Пока что».

Мы торжественно пожали друг другу руки, как братья, прощающиеся друг с другом.


Тамара сказала: «Где ты? Звучит шумно».

Было шумно. Я был на оживленной заправке на Оушен Авеню, заливая в бензобак очередную партию черного золота. В это время уже грохотали два грузовика и трамвай линии М. А на заправках впереди меня женщина громко жаловалась своему пассажиру на возмутительные цены на бензин, говоря, что они представляют собой изнасилование потребителя. Она не получит от меня никаких возражений.

«Секундочку», — сказал я Тамаре и поднял окно. «Ладно, лучше. Что у тебя?»

«Текущий адрес Стива Ниалла. Семь-двенадцать Натома. Отель Southwick».

«Скид Роу».

«Преступление не окупается, да?»

«Также как и глупость, в конечном счете. Ты звонишь в Саутвик, чтобы убедиться, что он все еще живет там?»

«Моя мама не растила некомпетентных детей», — сказала она. «Я позвонила, он зарегистрирован. Похоже, клерк не очень любит этого человека. Он весь усмехнулся, когда я спросила».

«Есть что-нибудь о Чарльзе Брайте?»

«Прежде всего, его зовут Чарли. Освобожден условно-досрочно в марте прошлого года. О его текущем местонахождении ничего не известно. Я узнал имя его инспектора по условно-досрочному освобождению, но госслужащие не работают по выходным, верно? Хотите, чтобы я попытался связаться с начальником полиции дома?»

«Без особого смысла. Он не стал бы давать никакой информации по телефону. Как его зовут?»

«Бен Дурея».

«Хорошо, я знаю Бена. Я найду его, если понадобится».

«Все еще проверяю личную жизнь Брайта и его наркоторговлю», — сказала она. «Родился в Техасе, на родине Дубьи и других Ковбоев. Разрушенная семья, отец умер от передозировки героина. Генетическая предрасположенность к контролируемым веществам, понимаете, о чем я? Переехал сюда в шестнадцать, сразу же попал в беду, с тех пор там и живет».

«История насилия?»

«В его послужном списке ничего нет. Потребитель и мелкий торговец, строго говоря — метамфетамин, кокаин, что угодно. Ходячая фармацевтическая компания».

«Какие у него отношения с Аннет Байерс?»

«Единственная связь, которую я пока нашел, заключается в том, что их обоих арестовали за торговлю метамфетамином».

Я отписался и пошел платить за бензин. Тридцать два доллара за пятнадцать галлонов. Если цены продолжат расти, как предсказывалось, в один прекрасный день начнутся беспорядки. Можно было бы разоружить калифорнийцев, лишить их социальных услуг и большинства пороков, поднять налоги до предела и поднять счета за газ и электричество на 10 процентов и больше, но единственное, чего они не потерпят, — это выставить им цены на автомобили.

OceanofPDF.com

ДЕСЯТЬ

SKID ROW БЫЛ ДЛЯ МЕНЯ СЕГОДНЯ ПЛОХИМ МЕСТОМ. В мои лучшие дни его грязные тротуары и галерея мрачных, растраченных жизней создают во мне темное и депрессивное настроение. И это был какой угодно, но не один из моих лучших дней.

Несколько лет назад я приехал сюда, чтобы увидеть мелкого кровопускателя, бывшего заключенного и самопровозглашенного религиозного новообращенного по имени Эдди Куинлан. Один из теневых людей без сущности или цели, которые скользят по узкому подиуму, отделяющему традиционное общество от преступного мира. Когда он попросил о встрече со мной, я подумал, что это потому, что он хотел что-то продать; я время от времени покупал у него информацию по несколько долларов за штуку, во времена до Тамары и Интернета. Но в тот раз он хотел не этого. Он полчаса рассуждал со мной о вещах и людях, которых видел каждый день из окна своего гостиничного номера на Шестой улице — о сделках с крэком и героином, о пьянстве и грабежах, о мелком воровстве, о сексуальном разложении. «Души горят везде, куда бы ты ни пошел», — так он описывал проституток, сутенеров, наркоманов, дилеров, пьяниц и еще худших. Обреченные души, которые обрекали других гореть вместе с ними.

Комментарии Куинлана в ту ночь казались бессвязными и бессмысленными, и я оставил его без ясного представления о том, почему он попросил меня о встрече. Я узнал это несколько часов спустя. Среди последних слов, которые он мне сказал, было: «Ты хочешь что-то сделать, понимаешь? Ты хочешь попытаться как-то это исправить, потушить пожары. Должен быть способ». Он нашел способ, все верно. Он использовал мощную полуавтоматическую винтовку, чтобы застрелить четырнадцать мужчин и женщин из своего окна. Девять погибших на месте, один умерший позже в больнице — все с криминальным прошлым. И Эдди Куинлан сделал себя последней жертвой, еще одной горящей душой, с пулей в собственном мозгу.

С тех пор я ненавидел приходить в Skid Row. Я ничего не мог сделать, чтобы остановить Куинлана, даже если бы имел представление о том, что у него на уме. Но я все равно был его частью. Он позвонил мне, потому что хотел, чтобы кто-то помог ему оправдать то, что он собирался сделать; кто-то, кто записал бы своего рода устную предсмертную записку и кому можно было бы доверить передать ее потом полиции и СМИ. И, конечно, именно это я и сделал.

Этот маленький уголок городского ада был не таким уж плохим, как тогда. Полицейские, политики, бум недвижимости и техно-номеньги, которые вернули себе большую часть района South of Market, все приложили руку к очистке и сокращению Skid Row в некоторой степени. Теперь там было не так много уличной преступности и широко распространенной торговли наркотиками. Но наркоманы и торговцы наркотиками все еще были здесь, в переулках и за закрытыми дверями; как и пьяницы, прислонившиеся к стенам тесными маленькими группами, бормочущие психические больные и все остальные, которым некуда было идти, никакой надежды, остались только голые обнаженные нити человечности. Многие из дешевых отелей, грязных ложек, захудалых таверн, винных магазинов с решетчатыми окнами и порнотеатров тоже все еще были здесь. Как и миазмы отчаяния, слабый серный смрад горящих душ.

Натома — это переулок, который идет параллельно между Мишн и Говард на протяжении нескольких кварталов, через сердце Скид Роу. Отель Southwick находился между Шестой и Седьмой, четырехэтажный отель-резиденция, не такой старый или грязный, как Majestic, где жил, убивал и умер Эдди Куинлан. Вестибюль был похожим — маленьким, единственная мебель — пара стульев с коркой, обитых тканью, которые выглядели так, будто на них никто никогда не сидел, кроме пауков и тараканов. Обычный запах болотного газа от дезинфицирующего средства сдавил мне горло, когда я подошел к стойке с древней полкой с ячейками для хранения вещей и закрытой дверью за ней.

Никого не было видно, пока я не хлопнул ладонью по ржавому звонку. Затем дверь открылась, и появился парень примерно моего возраста, медленно и осторожно. У него было гладкое, круглое, без морщин, доброе лицо, окаймленное вьющимися белыми волосами, и глаза маньяка из фильма ужасов. Контраст был одновременно поразительным и тревожным, как будто внутри него шла война, его собственный Армагеддон, и силы зла побеждали.

Он ничего не сказал, просто стоял и смотрел на меня этими беззаконными глазами. Я не вздрагиваю и не отвожу взгляд ни от одного мужчины, но мне пришлось приложить немного усилий, чтобы удержать свой взгляд, когда я сказал: «Стив Найл».

«Не здесь», — голосом таким же хриплым, как и оба стула.

«Где я могу его найти?»

Вместо ответа он повернулся ко мне спиной и сделал вид, что проверяет содержимое ячеек шкафчика.

Я сказал, напряженно и жестко: «Повернись и посмотри на меня, папа. Посмотри хорошенько, внимательно».

Несколько ударов он не двигался. Затем, в своей медленной, осторожной манере, он сделал то, что я ему сказал. Злые глаза скользнули по мне. Его рот слегка изогнулся, не совсем в усмешке, и он сказал: «Коп?»

«Достаточно близко. Где я могу найти Стива Найла?»

«Что ты от него хочешь? Он что-то сделал?»

«Ответьте на мой вопрос».

«Он мудак. Ты его арестуешь?»

«Ответь на этот чертов вопрос».

Он колебался, но не хотел проблем с законом. Или со мной, судя по тому, как я выглядел. Он сказал: «Тату-салон Рика. Пятая и Фолсом».

«Найл там работает?»

«Там тусуется. Он нигде не работает».

«Где еще он тусуется, на всякий случай?»

Клерк пожал плечами. «Он где-то рядом, как дурной запах. Вы его найдете».

«Если нет, я вернусь».

Он снова пожал плечами; его рот сказал: «Я никуда не уйду», а его глаза сказали мне, чтобы я пошел к черту. Я сказал ему то же самое своими. Вот в чем суть зла, даже такого мягкого, разбавленного: сталкивайся с ним лицом к лицу, и немного его проникает в тебя, как будто через осмос. Сталкивайся с чистым видом слишком часто, и если ты не будешь осторожен, это может начать Армагеддон и внутри тебя.


Участок вдоль Фолсома, простирающийся на юг и восток от Пятой, находится в состоянии изменения уже несколько лет. Не так давно это была полупромышленная, полужилая часть Скид Роу; затем сюда переехали грубая торговля S&M и гей-ночные клубы; теперь он начал напоминать близлежащие Саут-Бич, район Юг Маркета и залив Мишн, демонстрируя свидетельства щупальцеобразного вторжения технологических фирм, зданий, переоборудованных в комбинированные офисные и жилые помещения, и подражающих модным ресторанам и клубам. Из всех быстрорастущих изменений в городе в эти дни джентрификация этого района, который старожилы называют Юг Слота, была, вероятно, самым желанным.

Rick's Tattoo Parlor был пережитком старых времен, дырой в стене, зажатой между парой других пережитков — китайской забегаловкой на вынос и дешевым винным магазином, маскирующимся под местный продуктовый магазин. Красные и синие буквы в единственном окне рекламировали «Специализации Рика»: пирсинг, портреты во весь рост и что-то под названием Body Frosting.

Внутри была длинная однокомнатная комната, ярко освещенная; закрытая дверь в задней стене говорила о том, что за ней находится еще одна комната или кабинет. Стены были покрыты рисунками в рамах, сотнями из них в цвете и черно-белом. Там стояли два больших стула, нечто среднее между креслами и парикмахерскими креслами; в одном из них парень с желтыми волосами-шипами, одетый в кожаный жилет поверх голого торса и пару черных кожаных штанов, делал себе татуировку на левом бицепсе, похожую на символ гей-парада в квадрате, окаймленном цепью. Человек, управляющий электрической иглой, сложным устройством, которое надевалось на его руку, как набор кастетов, был в возрасте около двадцати лет, у него были жирные черные волосы, собранные в хвост, и он был ходячей рекламой своего искусства. Он был одет в футболку без рукавов, которая демонстрировала руки, плечи и шею, ощетинившиеся яркими татуировками. Вся его левая рука и плечо были огнедышащим драконом зеленого, красного и ярко-оранжевого цветов; На его правом предплечье извивалось и извивалось что-то, напоминающее обнаженную фигуру Рубенса, возлежащую на подложке из салата.

Игла издала гудящий, жужжащий звук. Поверх него, не глядя на меня, он сказал: «С вами через минуту. Почти закончили».

«Ты Рик?»

«Да. Просто держись, мужик».

«Я ищу Стива Ниалла».

«Стив?» Он взглянул на меня, но я был для него никем незнакомым; он снова сосредоточился на своем произведении искусства. «Не здесь».

«Где я могу его найти?»

«Чувак, я не могу говорить и работать. Подожди, ладно?»

Ладно. Я задержался, разглядывая некоторые из оформленных дизайнов. На этикетках одна партия была обозначена как Polynesian Tribal, другая как Pure Fantasy, третья как Traditional Seafarer. Там были животные, машины, оружие, цирковые артисты, кинозвезды и множество предметов категории X. Зачем кому-то захочется ходить с изображением совокупляющейся пары, выбитым на его коже, было выше моего понимания. Рик все еще не закончил с желтоволосым клиентом, и я терял терпение; но подталкивать его, пока он творит на своем человеческом холсте, означало бы вызвать у меня только враждебность. Я взял журнал из стопки на столе, торговое издание под названием Skin & Ink, и пролистал его, пока жужжание и гудение наконец не прекратились.

Yellow-hair понравилась готовая татуировка, и он так и сказал; деньги перешли из рук в руки, и он вышел, по пути поцеловав меня. Мило. Мир полон умников всех полов, возрастов и сексуальной ориентации.

У Рика был такой же настороженный взгляд, как у портье Southwick, но без злых глаз; его выражение лица говорило, что он не мог меня понять. Очко в мою пользу. «Так вы ищете Стива», — сказал он.

"Это верно."

"Почему?"

«У меня к нему дело».

«Какого рода бизнес?»

«Как ты думаешь?»

«Это ты мне скажи, мужик».

«Дело Стива. Мое дело».

«Может быть, и у меня тоже», — сказал он.

«Я так не думаю». Я нащупывал свой путь, но мне казалось, что все сделано правильно. «Слушай, Рик, я могу заплатить за то, что хочу. Если тебе полагается доля, получи ее от Стива».

«Не ты, да?»

«Не я. Скажи мне, где я могу его найти, или я пойду к кому-нибудь другому».

«Он тебя знает?»

На лжи об этом слишком легко споткнуться. Я сказал: «Нет. У нас есть общий знакомый».

«Да? Кто это?»

«Джей Кохалан».

"ВОЗ?"

«Кохалан. Джей Кохалан».

«Имя мне ни о чем не говорит».

«Он спал с сестрой Стива».

«Да? Эм, Кэнди?»

«Нет, Дорис. Сестра Стива Дорис».

Он расслабился. Согнул оба плеча и правую руку так, что обнаженная Рубенса выразительно изогнулась. Я тут же заметил, что она не на клумбе салата полулежала. Это была беседка из широких, толстых листьев, как у бананового растения.

«Хорошо», — сказал он, — «значит, вы на рынке».

«Я на рынке».

«Что тебе угодно, мужик?»

«Это я должен сказать Стиву».

«Да», — сказал он. Он снова проделал этот трюк с изгибом, а затем скользнул взглядом по часам над задней дверью. «Почти четыре. Ты знаешь O'Key's?»

"Нет."

«Бар на Одиннадцатой улице у Говарда. Стив должен быть там уже сейчас. Одна из кабинок». Я кивнул, и он добавил: «Скажи ему, что я тебя послал. Так я получу свое».

«Да», — сказал я.

Рик заставил голую поёрзать в последний раз, прежде чем я вышел. И подмигнуть, ей-богу, то, что я не считал возможным. Чёртово зазывное подмигивание.


O'Key's был одним из вымирающих, темных, грязных, с латунными перилами и креозотовым полом питейных заведений, которые когда-то процветали к югу от Слота. С его высоким потолком, длинной зеркальной задней стойкой и высокими деревянными кабинками он напомнил мне старые городские газетные салуны — Breen's, Hanno's, Jerry & Johnny и последний из них, M&M Tavern, который наконец-то обанкротился в прошлом году. Но O'Key's никогда не был чем-то большим, чем рабочим районным баром, который из-за пренебрежения и истощения выродился в очередной низкосортный салун, населенный людьми, для которых выпивка больше не была социальным удовольствием, а образом жизни и смерти.

Около дюжины мужчин и женщин подтянулись к бару, но никто из них не был большим, лысым, с волосатыми бровями. И никто не обратил на меня внимания; они смотрели только на жидкость, вытекающую перед ними. Две кабинки были заняты, подавленная пара в одной и одинокий мужчина в другой. Одинокий был молодым, худым и похожим на кролика, с острым как лопата подбородком, украшенным тощей бородкой.

Я вошел туда напряженным, осторожным, готовым ко всему; я позволил краю немного сойти, когда я проталкивался локтем в баре. Я купил пиво у толстого бармена, отнес его в кабинку одиночки.

Он курил сигарету быстрыми, почти украдкой затяжками. Сейчас в этом штате запрещено курить в барах и других общественных местах, но завсегдатаи таких заведений, как O'Key's, выставляли напоказ законы, гораздо более строгие, чем этот. Вблизи у него был своего рода маслянистый блеск, который изменил мое впечатление о нем с кролика на крысу. Он был странной смесью укороченного и удлиненного: невысокий, маленький, с изящными руками, крошечными ушами, ртом, похожим на дырку, проделанную в глине чьим-то большим пальцем; длинные руки, этот острый подбородок, длинный узкий нос. Один черный волосок рос под углом из одной ноздри, как миниатюрный перископ. Мне не хотелось гадать о том, что могло там жить, пытаясь выглянуть.

Когда он понял, что у него компания, он резко поднял голову и уставился на меня. Я спросил: «Стив Найл?»

«Кто хочет знать?»

Я сел напротив него, не ответив. Ему это не понравилось; это заставило его нервничать еще больше. «Эй», сказал он, «я жду кое-кого, мужик».

«Я сейчас здесь».

«Кто ты? Какого черта тебе надо?»

«Рик сказал мне, что я могу найти тебя здесь».

«Да? Рик, кто?»

«Я не в настроении для игр, Стиви».

Он начал выскальзывать из кабинки. Я наклонился к нему, положив руки на изуродованную столешницу. То, что он увидел на моем лице, заставило его остаться на месте; он моргнул несколько раз, как будто я был призраком, которого он пытался заставить исчезнуть. Он боялся меня, но в этом не было ничего личного. Он всегда боялся кого-то большего и сильного, любой авторитетной фигуры.

Он снова сказал с ноткой плаксивости в голосе: «Какого черта тебе надо?»

«Ответы на некоторые вопросы. А потом я оставлю вас в покое, чтобы вы могли заключать сделки».

«Я не понимаю, о чем ты говоришь, сделки».

«Трава, рукоятка, скорость — в чем бы вы ни специализировались».

Он резко огляделся, но больше никто не слушал. «Иисус», — сказал он, — «говори тише. Я не знаю, о чем ты говоришь, я же говорил».

Я глотнул пива. Из бутылки; я бы не стал использовать прилагающийся стакан, если бы его не стерилизовали. «Первый вопрос», — сказал я. «Парень лет сорока, большой, лысый, кустистые брови, дыхание говорит о том, что он любит лук. Знаете его?»

"Нет."

«Не лги мне, Стиви. Никакой лжи, никакой ерунды».

«Я не вру, чувак. Я не знаю, кто так выглядит».

Я внимательно за ним наблюдал. Нервное хмурое выражение лица казалось искренним; отрицание звучало искренне. «Ладно. Второй вопрос: как давно вы не видели Джея Кохэлана?»

«Кто такой Джей Кохалан?»

«Что я только что сказал о лжи и чуши? Мы оба знаем, что Кохалан встречался с твоей сестрой Дорис».

«… О, да. Он».

«Как давно вы его видели?»

«Долго. Года полтора, может быть. Скатертью дорога».

«Почему скатертью дорога?»

«Надеюсь, ты собираешься устроить ему неприятности?»

«Может быть. Почему тебя это волнует?»

«Он застрял в моей сестре, вот почему».

«Как ее заклинило?»

«Никогда не говорил ей, что он женат, во-первых», — сказал Ниалл. «Ударил ее сильно, когда она узнала. Она была влюблена в этого ублюдка, Бог знает почему».

"Что еще?"

Он наклонился вперед и понизил голос почти до шепота. «Он подсадил ее на метамфетамин. Это отвратительное дерьмо, мужик. Ей потребовалось некоторое время, чтобы снова прийти в себя».

«Он получил это от тебя?»

«Я?» Рот Ниалла дернулся; длинные волосы на носу непристойно заплясали. «Ты думаешь, я бы поставлял такую хрень парню, который тусуется с моей собственной сестрой?»

«Где же он тогда его взял. Чарли Брайт?»

"ВОЗ?"

«Ты меня слышал. Чарли Брайт».

«Я не знаю никого по имени Брайт».

Прямой ответ, подумал я. «А как насчет Аннет Байерс?»

«Её тоже нет».

"Она новая девушка Кохэлана. Тоже застряла на крэке".

«Да? Это его рук дело?»

«Верно», — солгал я.

«Да, ну, этот придурок приставал ко мне после того, как Дорис его бросила, хотел, чтобы я продал ему немного крэка. Ты веришь в это? После того, что он с ней сделал?»

«Что ты ему сказал?»

«Отвали, вот что я ему сказал. Он знал, что я не связываюсь с этим дерьмом. Никакого чудака, никакого крэка, я не настолько глуп. Но он не уходил. Предложил мне пятьдесят за имя, связь. Так что я его подставил. Да, я его хорошо подставил».

"Как?"

«Отправил свою задницу Джеки Спунсу. Ты знаешь Джеки Спунса?»

«Он что, боец Ника Кинселлы, не так ли?»

«Раньше был, но он расширил бизнес три-четыре года назад. Жесткая торговля, Джеки Спунс. Связался с некоторыми действительно плохими парнями».

«И ты послал к нему Кохалан».

«Назовите ему имя Джеки. Что было потом, я не знаю. Надеюсь, его заклинило так же, как он заклинил Дорис».

«Где я могу найти Джеки Спунса?»

«Не могу тебе этого сказать. Он передвигается, понимаешь?»

«Покажите мне кого-нибудь, кто может знать».

«Я не могу, мужик. Такие парни, как Джеки, не в моей лиге. Я строго легковес. Если играешь в этой лиге, можешь закончить очень легко».

«Ладно. Еще одно имя, и я уйду. Динго».

«Никогда не слышал».

«Подумай немного. Динго».

Он подумал и снова сказал: «Никогда не слышал».

Я сделал еще один глоток пива и выскользнул из кабинки. Найл выглядел облегченным, но это не помешало ему открыть рот.

«Слушай, — сказал он, — что все это значит? Кто ты вообще такой?»

«Ты действительно хочешь знать?»

Его взгляд скользнул по моему лицу и тут же отвелся. «Может, и нет».

«Определенно нет. Ты тоже не хочешь играть в моей лиге».

Я оставил его зажигать еще один гвоздь в крышку гроба с дергающимися пальцами. Маленький человек, маленький ум, легкий во всех отношениях. Тип, обреченный на неудачу в любой лиге, в которой он играл, даже в низшей низшей лиге, где он играл сейчас.

OceanofPDF.com

ОДИННАДЦАТЬ

В МАШИНЕ, СНОВА ЗА РУЛЕМ.

Джеки Спунс. Я видел его дважды, мельком; обменялся с ним, может, полдюжиной слов во второй раз. Но я его достаточно хорошо запомнил. Он был не из тех, кого можно забыть. Большой, очень большой: четыре или пять дюймов на шесть футов, вес около 250 фунтов и не так много жира. Бывший тяжеловес, решительный качалка. Но больше, чем просто крепкие мышцы, или так гласили слухи. Проницательный и безжалостный, смертельная комбинация в его мире грубой торговли. Меня не удивило, что он занялся торговлей наркотиками или что он выбрал для себя шайку метамфетамина. Они были самыми крутыми из крутых парней, большинство из них бывшие заключенные, многие из них были осужденными убийцами и другими. Банды, которые контролировали торговлю крэком, были смертоносны, но по большей части они охотились друг на друга; их внешними жертвами обычно были невинные прохожие, которые случайно попадались на пути шальной пули из проезжающей машины. Банды кристаллического метамфетамина были еще более смертоносны, разница была в том, что они имели репутацию беспорядочных убийц. Любой, кто пересекал их или вставал на их пути, по любой причине, был честной добычей.

Лысый не был Джеки Спунсом. Джеки был слишком большим, слишком высоким, и в последний раз, когда я его видел, он носил густые усы Фу Манчу и имел копну волнистых черных волос. Ему бы не понадобилось оружие, чтобы сделать со мной то же самое. Он бы схватил меня в удушающий захват и сломал мне шею одним быстрым поворотом. У него были руки, как у Попая, и кисти, как перчатки кэтчера. Джеки Шовелс был бы более подходящим прозвищем. Но имя Спунс произошло не от размера его рук; это было детское прозвище, приклеенное к нему, потому что его отец, греческий иммигрант и музыкант-любитель, делал музыку с помощью обычных ложек и пытался научить своего сына делать то же самое. Настоящее имя Джеки было что-то вроде Андропопулос.

Ник Кинселла. Я его немного знал; он тоже не был Болди. Он владел заведением на Сан-Бруно-авеню, недалеко от Бэйшора к западу от Кэндлстик-парка, которое называлось Blacklight Tavern, но это не было его основным источником дохода. Он сколотил свое состояние на проверенном временем ремесле ростовщичества. Еще один грубый торговец: он брал большую еженедельную плату, и если вы пропускали платеж или два, то могли ожидать визита одного из его головорезов — больших, плохих парней вроде Джеки Спунса. Однажды, много лет назад, я выследил и вернул беглеца из-под залога для поручителя по имени Эйб Меликян. Беглецом был тот, на кого Кинселла имел зуб; он любил меня за то, что я снова посадил парня в тюрьму. Всякий раз, когда мне нужна была услуга, он сказал мне тогда. Я воспользовался этим однажды, когда у меня не было другого способа получить определенную информацию. Может, мой кредит все еще был хорош для еще одной услуги.

Я поехал на юг по Бейшору, свернул на Сан-Бруно-авеню. Это был один из старых жилых районов города, рабочий, как тот, в котором я вырос в Аутер-Мишн. Во время Второй мировой войны, и пока военно-морская верфь Хантерс-Пойнт шаталась еще двадцать пять лет, это был довольно приличный район, в котором можно было жить и растить семью. Потом верфь закрылась, в основном чернокожие рабочие военного времени остались, и множество факторов, не последними из которых были бедность и расизм, в совокупности превратили Хантерс-Пойнт в гетто с грязными улицами. Теперь, с кишащим крэком Пойнтом с одной стороны и наркоторговым магазином, в который превратился Макларен-парк с другой, этот район тоже пришел в упадок. Признаки упадка были повсюду: заколоченные витрины, решетки на окнах и дверях, дома, изуродованные граффити и запустением, бездомные и пьяные, ютящиеся в дверных проемах.

Blacklight Tavern отлично вписывалась. Название было подходящим: издалека здание выглядело так, будто его сильно обожгло в огне. Фасад, окрашенный в черный цвет, дымчатые окна, черная вывеска с неоновыми буквами, которые в темноте становились белыми, но днем казались выгоревшими. Я припарковался в конце квартала и запер машину, хотя это не остановило бы никого, кто подумал, что там может быть что-то, что можно обменять на щепку крэка или кувшин дешевого сладкого вина.

Внутри это место могло бы быть O'Key's или любым другим баром для бедных, заполненным обычным набором поздних пьющих. Двое мошенников, один черный и один белый, бросили на меня мутные взгляды, пока я шел к бару. У бармена была голова, как кап секвойи, и угрюмые манеры. Все, что он сказал, когда я поймал его взгляд, было: «Да?»

«Ник Кинселла. Он в деле?»

«Кто спрашивает?»

Я передал ему одну из своих визиток. Он даже не взглянул на нее.

«Господин Кинселла вас знает?»

«Он меня знает. Скажи ему, что это деловой вопрос».

«Может быть, через несколько минут. Выпьешь, пока ждешь?»

«Пиво. Все, что у вас есть на разлив».

Он налил мне пива, подвинул его ко мне и отнес мою карточку к телефону за барной стойкой.

Белая мошенница, пухленькая блондинка лет тридцати пяти, подошла и потерлась мясистой грудью о мою руку. «Большая», — сказала она. Голосом цвета виски, глубоким, как у мужчины. «Большая во всем, я уверена».

«Ты никогда не узнаешь», — сказал я.

«Ой, не будь таким. Будь дружелюбным. Это дружелюбное место. Купишь мне выпить?»

«Я здесь по делу».

«Я тоже, дорогая. Купишь мне выпить?»

"Нет."

«Один маленький напиток, просто из дружелюбия».

«Я сказал нет. Мне не интересна компания».

«Угостите леди выпивкой, ради всего святого», — сказал кто-то позади меня. «Какого черта?»

Я повернулся на полпути, чтобы посмотреть. Он был молод, в запачканном комбинезоне и кепке маляра; расслабленность на его лице и блеск в глазах говорили, что он здесь уже давно. Он был не один в своей сумке для вечернего приема. У него был друг, одетый так же, с таким же красным лицом, примостившийся на табурете рядом с ним.

«Что, черт возьми, ты уставился, папаша?» — сказал тот же.

Потрясающе. Еще один маленький человек с маленьким умом, тип двухклеточного кретина, который становится злым и агрессивным на алкогольной диете и ищет повод, чтобы продемонстрировать свой раздутый мачизм. Я отвернулся от него, не ответив. Все, что я сказал, было бы провокационным.

«Эй, я задам тебе вопрос».

У другого еще остались какие-то здравые мысли. Он сказал: «Оставь его в покое, Марти. Нам не нужны неприятности».

«Я задаю ему вопрос». Жестко и жестко. Он толкнул меня локтем и сказал: «Эй, старый хрен, я задаю тебе вопрос. Почему ты мне не отвечаешь, а?»

Старый хрен. То же самое, что Болди назвал меня вчера вечером. Я снова услышал щелчки, громкие и четкие. И ярость, которая хлынула в мое горло, была такой внезапной и яростной, что я удивился; мне пришлось буквально сдерживать ее, используя скошенный край стойки и обе руки в качестве суррогата.

«Оставь его в покое, Марти, черт возьми».

«Старый ублюдок заходит сюда, смотрит на меня, не отвечает мне, когда я с ним разговариваю. Кем он себя возомнил?»

«Отвали, — подумал я. — Отвали!»

Нет. Он сказал: «Эй, смотрите, он весь в синяках. Кому-то другому не нравится его внешность. Эй, Попс, хочешь еще немного отметин на своем уродливом лице?»

Я снова повернулся, еще медленнее, и посмотрел ему прямо в лицо. Мне пришлось приложить усилия, чтобы сдержать голос, даже когда я сказал: «С меня хватит твоей ерунды. Занимайся своими делами».

«Что ты мне говоришь?»

«Ты слышал, что я сказал. Ты не хочешь иметь со мной ничего общего, Марти. Ни сейчас, ни когда-либо. Начни что-нибудь, и ты выползешь отсюда, истекая кровью. Гарантирую».

Он издал бычий звук и неуклюже встал со своего стула. Другой схватил его за руку, удерживая его. «Иисус», сказал он, «Иисус, Марти, он имеет в виду это. Посмотри на его лицо. Он имеет в виду это».

Бармен вернулся. Он сказал: «Он не единственный, кто так говорит», и наклонился и ударил Марти по голове, нелегко.

Удар застал пьяного врасплох; он также смутил его. Он моргнул полдюжины раз, потирая голову. «Эй, Пит, в чем идея, а?»

«Заткнись. Засунь нос в свой напиток и держи его там, ты знаешь, что для тебя полезно».

«Конечно. Конечно, я не хочу никаких проблем с тобой, Пит». Он бросил на меня последний слабый взгляд, затем сгорбился и обхватил стакан обеими руками. Теперь он надулся, выпятив нижнюю губу, как трехлетний ребенок. Он не видел никого и ничего, кроме собственного алкогольного тумана.

«Ладно», — сказал мне бармен другим, почти уважительным тоном. «Ник тебя примет. Первая дверь после женского туалета».

«Я уже бывал здесь раньше».

«Я не удивлен».

Я вернулся туда, чувствуя, что за мной следят, постучал в дверь и вошел в почти пустой офис, пропахший сигарным дымом и жареной едой. Там было двое мужчин, Кинселла и кривобокий, трехсотфунтовый великан с тяжелой пятичасовой щетиной и золотой серьгой, которая придавала ему вид тупого пирата. Один из головорезов акулы, без сомнения. Кинселла сидел, выпятив голову, за столом из вишневого дерева. У него было три подбородка и талия такая же большая, как у великана, хотя он был на семь или восемь дюймов ниже. У обоих на губах и пальцах был жир из-за ведра с жареной курицей из фаст-фуда, присевшего на стол.

Я закрыл за собой дверь. «Давно не виделись, Ник».

«Давно», — согласился он. «Хочешь курицы? У нас ее много. Очень хрустящая».

«Нет, спасибо. Я не голоден».

«Хотел бы я сказать то же самое. У меня проклятье — я вечно голодный». Он поднял с колен скомканное бумажное полотенце, вытер пальцы и почти нежно промокнул им рот. «Я не буду спрашивать, как у тебя дела. Думаю, я знаю ответ. Думаю, я догадываюсь, почему ты приходишь ко мне».

«Это правда?»

«Я читаю четыре газеты каждый день», — сказал он, «смотрю новости по телевизору каждый вечер. Мне нравится знать, что происходит. Ты был близок к этому вчера вечером, мой друг».

«Да», — сказал я. «Близко».

«Я рад, что это так близко. Я не люблю похороны, и я думаю, что мне пришлось бы пойти на ваши из уважения».

«Думаю, я должен быть польщен».

«Нет. Я не люблю похороны, но я хожу на многие из них, потому что знаю много людей, которые умирают внезапно». Он вытащил куриную ногу из ведра, оторвал кусок мяса зубами такими белыми и идеальными, что они должны были быть имплантатами. «Давай, ешь, Блуто», — сказал он великану. «Тебе не обязательно стоять там, как кусок со слюной во рту».

Гигант угостил себя. Пережевывая, Кинселла сказал мне: «Блуто — это не его настоящее имя. Я называю его так, потому что он напоминает мне парня из «Попая». Ты уверен, что не хочешь курицу?»

«Положительно».

«В любом случае, я думаю, вы хотите, чтобы я вам что-то сказал, но я не могу понять, что именно. Вы должны знать, что никто в моей организации не выкинул бы такой трюк, как вчера вечером. Угонять деньги и убивать школьных учителей — это не мое дело и не мой стиль».

«Я знаю, что это не так».

"Так?"

«Так что полиция не единственная, кто ищет стрелка. Здоровенный парень лет сорока, лысый, кустистые брови, луковое дыхание. Использует короткоствольный револьвер, скорее всего, тридцать восьмого калибра».

«Это может быть кто угодно. С чего ты взял, что я его знаю?»

«Ты знаешь много людей, как ты и сказал».

«Никто так не выглядит. Ты, Блуто?»

Рот Блуто был полон куриной грудки; он хмыкнул и покачал головой.

«Итак», — сказал Кинселла, — «я думаю, что есть что-то еще, что вы хотите, чтобы я вам рассказал. Какой-то другой угол зрения. Например, вы думаете, что этот лысый придурок не был работником-одиночкой. Например, вы думаете, что муж этой дамы был в этом замешан».

«Ты очень сообразительный, Ник».

«Конечно, я. Вот почему я все еще в бизнесе после, сколько, двадцати трех лет. Вот почему я плачу такие высокие налоги». Он доел куриную ножку, выбросил кость в мусорную корзину. Снова вытер пальцы и рот, бросил туда же жирные бумажные полотенца вместе с костями и закурил одну из своих любимых черных сигар. Две затяжки, и воздух посерел; я почувствовал, как в моей груди образовался застой. «Кохалан, так зовут мужа, верно? Я его тоже не знаю».

«Он чокнутый», — сказал я. «У него есть подружка, которая тоже чокнутая. Есть вероятность, что они не только употребляли, но и торговали, и именно за это им нужны были деньги».

«Ну и что? Это тоже не мое дело».

«Нет, но я слышал, что теперь это дело Джеки Спунса».

«Ага», — сказал он. «Вот оно. Джеки Спунс».

«Я знаю, что он больше не работает на вас, но я подумал, что вы можете знать, где его можно найти».

«Он сумасшедший, ты знаешь это? Сумасшедший человек».

«Достаточно безумны для угона и убийства?»

«Конечно, но не так, как вчера вечером. Угу».

«Я просто хочу поговорить с ним».

«Когда он ушел от меня, — сказал Кинселла, — я был рад, что он ушел. Он не выполняет приказы, не проявляет сдержанности, не ведет себя как нормальный человек. И он не любит разговаривать с людьми, которых не знает».

«Я не буду ему перечить».

«Может, ты так не думаешь. Но то, что ты называешь переходом, и то, что он называет переходом, могут быть двумя разными вещами. Ты был близок к этому вчера вечером. Мне бы не хотелось, чтобы твоя удача закончилась с Джеки Спунсом, а мне все-таки придется идти на твои похороны».

«Этого не произойдет. Где я могу его найти, Ник?»

Он затянулся сигарой, выпустил в мою сторону струю вонючего дыма. Я закашлялся и отмахнулся, но он, казалось, не заметил. «Ну, какого черта. Я сказал свое слово. Я думаю, ты не хочешь слушать хорошие советы, это твое дело. Я думаю, что, может быть, ты имеешь право испытывать свою удачу. Я тоже мог бы испытать свою, если бы я был тем, кто был близок к этому в Дейли-Сити».

«Я не буду упоминать твое имя. Он не узнает, откуда я получил эту информацию».

«Ты думаешь, меня это волнует? Мне это не важно. Джеки Спунс сумасшедший, но он меня не пугает. Никто меня не пугает, кроме дяди Сэма. Вот почему я плачу свои высокие налоги вовремя каждый год, не делаю никаких сомнительных вычетов». Он послал мне еще одну струю дыма. «Ладно. Ты знаешь Veterans' Gym? Возле линии Daly City?»

«Я знаю. Это мой старый район».

«Да? Внешняя Миссия?»

«Родился и вырос».

«Будь я проклят», — сказал Кинселла. «Я этого не знал. Раньше это был хороший, крепкий рабочий район. Теперь он такой же дерьмовый, как этот. Весь чертов город разваливается, вы меня спросите».

И ты один из тех, кто помогал с демонтажем, подумал я. Я сказал: «Тренажерный зал ветеранов, где тусуется Джеки Спунс?»

«Вот где. Поднимает тяжести, смотрит, как тренируются ничтожества, которые сейчас выдают себя за бойцов, — вот так».

«Он тоже там занимается своими делами?»

«Угу. Он сумасшедший, но он достаточно умен, чтобы не гадить там, где он расслабляется. Ты идешь туда, спрашиваешь Зика Мэйджека. Он и Джеки Спунс давно дружат. Ты общаешься с Зиком, немного его целуешь, заставляешь его проводить тебя до своего приятеля, и, может быть, Джеки все-таки поговорит с тобой».

«Спасибо, Ник».

«Пока не благодари меня. Ты еще не видел Джеки Спунса».

Я сказал: «Прежде чем я уйду, могу ли я назвать вам еще пару имен?»

Его вздох перешел в хриплый кашель. Когда он справился с этим, он сказал: «Эти имена, возможно, тоже связаны?»

«Может быть. Я узнаю, когда найду их».

«Так что вперед».

«Чарли Брайт. Наркоман и мелкий торговец».

«Нет, Блуто?»

Блуто покачал головой.

«Динго», — сказал я.

«Что это за имя, Динго?»

«Я не знаю, чье это имя. Может быть, место. Оно что-то значит?»

«Нет, Блуто?»

Блуто покачал головой.

«Вот и все», — сказал я. «Если только я не уговорю тебя расспросить о Брайте и Динго?»

Он задумался. «Я оказал тебе одну услугу, теперь ты считаешь, что я могу сделать больше, чем одну в ответ. Ну, может, так и есть. Я мягок с теми, кто мне нравится, кто однажды оказал мне услугу. Но я также верю в то, что ты называешь услугой за услугу. Ты оказал мне услугу, я оказал тебе пару, теперь я считаю, что мы квиты. Так что если я поспрашиваю об этом Брайте и этом Динго, то я считаю, что ты мне должен один. Не сразу, но когда-нибудь, и ты не говоришь «нет», когда я прошу. Достаточно справедливо?»

Мне не нравилась идея оказаться в долгу у Ника Кинселлы, но у меня не было особого выбора. Если бы я отказался, это бы его оскорбило, а Кинселла был тем, на кого хотелось бы, чтобы на тебя злились. «Достаточно справедливо», — сказал я.

Он ухмыльнулся, кашлянул, нахмурился, сунул сигару в пепельницу и снова ухмыльнулся. «У меня твоя визитка, я тебе позвоню. Так или иначе, это не займет много времени». Я кивнул и повернулся к двери, а он сказал: «И не забудь, что я тебе сказал».

«О quid pro quo?»

«Нет. О том, что Джеки Спунс сошел с ума. О том, что не заставляй меня идти на твои похороны».


The Veterans' Gym был одним из тех мест, где время искривлено и каким-то образом удалось выжить в технологическую эпоху и в новом тысячелетии. Одной из веских причин, если не единственной, было то, что он был спрятан в районе, где жили синие воротнички, вдали от центра города. Тем не менее, его дни должны были быть сочтены. Взрывная экономика Сан-Франциско подняла цены на недвижимость до небес и изменила облик города, культурное разнообразие и будущее. Раньше это был богемный рай, пропитанный старосветской этнической принадлежностью и политикой невмешательства; теперь богема и художники, бедные по своей природе, вытесняются толпами, а жилые и коммерческие помещения продаются с аукциона тому, кто заплатит больше. Большой бизнес и большие деньги правят, и вы не сможете отличить политиков от застройщиков и всех других известных, шикарно живущих, своевольных воротил. Старый образ жизни в Сан-Франциско умирает; Такие места, как «Спортзал для ветеранов», несмотря на свое местоположение, представляют собой не более чем стоячие трупы, ожидающие гробовщика.

Как только я вошел, я словно перенесся на пятьдесят лет назад или больше — в сцену из черно-белого фильма о боксе примерно 1950 года, который был плохо раскрашен. Стены в большой приемной были покрыты карточками боев, многие из которых были для боев, которые проводились в старом Civic Auditorium, и глянцевыми фотографиями боксеров в боевых позах. Многие имена были знакомы: Джо Луис, Эззард Чарльз. Незнакомыми были такие давно ушедшие, давно забытые местные белые надежды, как Молчаливый Рампони и Монго «Скала» Лучано. Через открытую дверь я мог видеть часть главного спортзала, двух парней, спаррингующих на ринге, кого-то в спортивном костюме, колотящего по легкому мешку. Шлепок кожи о кожу, мужские голоса, выкрикивающие подбадривания и непристойности. Запахи пота, мази, кожи, холста и дерева, настолько старые, что даже термиты были в пятом или шестом поколении. Строго мужская вотчина, Ветераны. Даже самая ярая феминистка не захочет нарушать ее пропитанную тестостероном атмосферу.

Стойка шла вдоль стены рядом со входом в спортзал, а за ней сидел парень примерно моего возраста, торс которого выпирал в легкой толстовке с надписью «Ветераны» спереди. Бывший полутяжеловес, судя по его виду. Он окинул меня быстрым взглядом, когда я приблизился, и не был впечатлен: у меня была не та внешность, не то телосложение, и к тому же я был чужаком.

Он сказал: «Сделай что-нибудь?» голосом, похожим на тряску камней в банке. Удар в горло был достаточно сильным, как мне показалось, чтобы повредить трахею и голосовые связки.

«Зик Мэйджек здесь?»

«Кому он нужен?»

Я ему сказал кто. Имя его тоже не впечатлило.

«Я тебя не знаю», — сказал он. «Зик тебя знает?»

«Нет. Я друг моего друга».

"Ага?"

«Ник Кинселла».

Ничего не изменилось в его лице, но он сказал: «Зика здесь нет».

«Ожидаете его в ближайшее время?»

Пожимаю плечами. «Он приходит и уходит».

«Когда его лучше всего поймать?»

«Он приходит и уходит, как я тебе и говорил».

«Есть ли у вас идеи, где он сейчас может быть?»

"Нет."

И если бы он знал, где живет Зик Мейджек, он бы мне не сказал. Я спросил: «А как насчет Джеки Спунса? Он рядом?»

"ВОЗ?"

«Джеки Спунс».

«Никогда о нем не слышал».

Да, подумал я, как и ты никогда не был крут с Марчиано или Али. Но не было никакой выгоды в том, чтобы настаивать. Имя Кинселлы было достаточно хорошим для знакомства с Мэйджеком, но мне пришлось бы пройти через Мэйджека, чтобы добраться до Джеки Спунса. Это сказало мне кое-что о положении Джеки в клубе ветеранов: не вмешиваться, если только ты не был известен персоналу и не получил разрешение на аудиенцию. Деньги, страх? Это сочетание, а также замкнутый круг, который можно найти в старых клубах, таких как этот. Кем бы еще ни был Джеки Спунс, он также был одним из их завсегдатаев спортзала.

Ничего другого для меня сейчас здесь нет. Я мог бы посидеть и подождать Мэйджека, но это могло бы превратиться в долгое ожидание, а я не был готов к этому. Было уже шесть часов, и я устал от городских джунглей, устал ходить по краям. На сегодня хватит.

Я подумал о том, чтобы пойти в свою квартиру в Пасифик-Хайтс, как я и сказал Керри, что, возможно, так и сделаю. Квартира, которую я занимал по арендной плате с контролируемой арендной платой более трех десятилетий, была хорошим местом для жизни, когда я был одинок, хорошим местом, чтобы отсиживаться в грустные, плохие времена тогда и после. Большая часть моей коллекции журналов-бульваров была там, и много других моих давних вещей. Однако с тех пор, как я обосновался в браке, это место стало все меньше и меньше ощущаться как дом, и я не ходил туда так часто. Может быть, пришло время отказаться от этого, перевезти журналы в квартиру, а остальные вещи на хранение. Я пока не мог сделать этот шаг, но у меня было чувство, что я буду готов к этому в скором времени. Я снова почувствовал это сейчас, потому что мне не очень хотелось идти в квартиру сегодня вечером, не очень хотелось оставаться одному там или где-либо еще.

Дом был в квартире, дом был у Керри и Эмили. Я пошёл домой.

OceanofPDF.com

ДВЕНАДЦАТЬ

ЭМИЛИ ЯРОСТЬ ОБНИМАЛА МЕНЯ, КОГДА Я ВОЙДЁЛ, но потом она снова ушла в свою защитную раковину. Она была очень тихой во время ужина, почти ничего не ела, отказалась от десерта и пошла прямо в свою комнату.

Керри была достаточно демонстративна за столом, пытаясь выманить Эмили, но она замолчала, когда мы остались одни. Она хотела что-то мне сказать, но не была готова это сказать. И хорошо. Я могла догадаться, что это было, но не была готова это услышать.

Мы убрались, а затем сели в гостиной и вели бессвязные разговоры. Не о том, где я был или что я делал весь день; она не спрашивала, а я не стал рассказывать никакой информации. Это было то, что я еще не был готов обсуждать. Главной темой была Сибил. Керри и ее мать долго говорили по телефону о том, что произошло, и Сибил предложила взять Эмили на несколько дней, пока все «не успокоится». Керри подумала, что это может быть хорошей идеей; я нет. Сибил было восемьдесят, и она жила в комплексе для пожилых людей, но это была не главная причина, по которой я возражал. За последний год девочка достаточно много переезжала. Ни ей, ни нам не пойдет на пользу, если ее вырвут с места в разгар нового кризиса. Ей нужно было научиться справляться с жизненными невзгодами, большими и малыми, а не бегать или прятаться от них, и укрывать ее — не тот способ преподать урок.

Итак, мы обсудили это, и Керри наконец согласилась со мной. Но затем она сказала: «Я думаю, тебе лучше поговорить с ней о прошлой ночи. Я пыталась, но не могу до нее достучаться. Это должно исходить от тебя».

«Сейчас, сегодня вечером?»

«Прямо сейчас. Она знает, что мы почти потеряли тебя. Она была там; она видела, как ты выглядела… она не очень хорошо с этим справляется».

Никто из нас не такой, подумал я. И ты тоже там была, детка. Я сказал: «Может, мне лучше. Вынести это на открытое пространство».

«Это было бы лучше всего».

Для нас тоже. Но я этого не говорил.

Я пошла и постучала в дверь Эмили и просунула голову внутрь. Она лежала в постели, откинувшись на подушки, Бесстыдница свернулась калачиком и мурлыкала рядом с ней, одна из ее дюжины или около того плюшевых игрушек — ухмыляющийся Гарфилд — прижимала ее к груди. Все освещение было включено: верхнее и ночник там, потолочное и туалетный свет в смежной ванной.

«Ничего, если я войду?»

"Да."

Я закрыла дверь и села у изножья ее кровати. «Здесь как-то светло, детка. Слишком много света для сна».

«Я не могу спать. Я не хочу».

"Почему нет?"

«Плохие сны».

«Какие плохие сны?»

«Уродливые… уродливые. Я не хочу о них говорить».

«Возможно, вам станет лучше, если вы это сделаете».

«Нет». Она поморщилась, положила руку на Бесстыжего, словно для тепла и утешения. Он лизнул ее палец, замурлыкал громче. «Мне кажется, со мной что-то не так», — сказала она.

«Неправильно? Ты себя плохо чувствуешь?»

«Я не это имею в виду. Я имею в виду себя, человека, которым я являюсь».

«С тобой все в порядке, дорогая. Почему ты так думаешь?»

"Ты знаешь."

«Нет, не знаю».

«Все продолжают умирать», — сказала она. «Все, о ком я забочусь. Папа, мама… все».

Я чувствовал ее боль; это была и моя боль тоже. Я сказал: «Я все еще здесь. Я не умер прошлой ночью».

«Ты почти это сделал. Когда я вошла в тот дом и увидела тебя… всю эту кровь… я подумала, что ты собираешься это сделать. Это первое, что я подумала». Дрожь пробежала по ее телу. «Я все еще боюсь, что ты собираешься это сделать».

Мертвец идет.

Щелк. Щелк.

Я не показывал этого на своем лице, или пытался. Она смотрела на меня так, как иногда смотрит ребенок, пронзительно и с такой глубиной интуиции и понимания, с которой не сравнится ни один взрослый. Она знает, подумал я. Она знала все это время.

То, что я сказал ей сейчас, было важнее всего, что я когда-либо говорил ей. Никакой упрощенной, доморощенной философии, вроде той, что я выдал в зоопарке в пятницу; что-то весомое, со смыслом и воздействием. Я сформулировал это в голове, нашел способ начать и окунулся.

«Ты, должно быть, считаешь себя особенной, Эмили».

«Я не особенный...»

«И сильная. Особенная, сильная маленькая девочка».

«Я так не думаю. Я не такой».

«Такой же особенный и могущественный, как Бог. Сам своего рода бог».

Слова шокировали ее, как я и предполагал. Она выпрямилась, ее лицо стало круглым, как О — глаза, рот, раздутые ноздри. «Это неправда!»

«Нет? Тогда как вы можете верить, что вы заставляете людей умирать? Бог — единственное существо, которое может это сделать, хотя я не верю, что Он это делает. Так что если вы можете это сделать, у вас самих должны быть богоподобные силы. Верно?»

«Нет! Это не так. Это… они умирают из-за меня, из-за чего-то во мне…»

«Это не имеет никакого смысла. Если только вы не верите, что вы злой, а не богоподобный. Так вы себя видите? Злым человеком?»

«Я тоже не такой… Я не такой».

«Конечно, нет. Ты не богоподобна и не зла. Ты десятилетняя девочка по имени Эмили Хантер, с которой и с людьми, которых она любит, случалось много плохого — и это не ее вина. Ни ее, ни Бога, ни чьей-либо еще. Ты не заставляла их происходить. Ты не имеешь к этому никакого отношения».

«Тогда почему они произошли?»

«Некоторые люди скажут, что это воля Божья. Я в это не верю. Я думаю, что Бог — наблюдатель, а не активный участник; я думаю, что Он в значительной степени остается в стороне от человеческих дел. Я думаю, плохие вещи случаются, потому что в мире есть плохие люди, а иногда на пути встают хорошие люди. В этом нет никакой причины или цели — это случайность, хаотичность. Вы понимаете?»

«Да, но… тогда какой смысл молиться?»

«Тебе от этого становится лучше, не правда ли? Ближе к Богу?»

«… Я так полагаю».

«Это помогает тебе, в этом суть. Божественные чудеса редки и редки, Эмили. Единственные чудеса, которые большинство из нас получает, это те, которые мы сами себе приносим».

«Будучи хорошими людьми, ведя хорошую жизнь?»

"Это верно."

«Но люди, о которых мы заботимся, все равно умирают». Она крепче обняла Гарфилда. «Я ничего не могу с собой поделать, я все еще боюсь».

«Ты не одинок. Я тоже».

«Умереть?»

«Нет. Все умирают рано или поздно. Умереть довольно легко, когда ты к этому принимаешься. Жить — это самая сложная часть».

«Тогда чего же ты боишься?»

«О том, что будет с тобой, если я умру до того, как ты вырастешь. Не столько о том, куда ты пойдешь или что будешь делать, сколько о том, как ты будешь себя чувствовать внутри. Что ты всегда будешь бояться. Что у тебя может никогда не быть жизни, потому что ты слишком озабочен смертью. Это пугает меня больше всего на свете. Больше, чем ты сейчас боишься».

Она одарила меня долгим, испытующим взглядом. И затем, внезапно, она начала плакать. Обильные слезы и низкие, сдавленные рыдания, как будто эмоциональная плотина прорвалась глубоко внутри нее. И это было хорошо, как бы больно это ни было видеть, потому что это был первый раз, когда ее горе и боль выплеснулись передо мной, Керри или кем-то еще.

Мне хотелось обнять ее, утешить ее, но не сейчас, не раньше, чем закончится чистка. Я просто сидел там, чувствуя себя плохо — хорошо за нее и в основном плохо за себя.


Когда я вышла, я рассказала об этом Керри, и она согласилась, что срыв был положительным знаком. Она сама пошла к Эмили, чтобы утешить и подтвердить то, что я сказала. И когда она вышла...

«Ей уже лучше. Думаю, сегодня она сможет поспать».

«Она позволила тебе выключить свет?»

«Все, кроме ночника в ванной».

Еще один хороший знак. Если Эмили сейчас смогла справиться с одним видом тьмы, со временем она, вероятно, научится справляться и с другим.

Чуть позже мы с Керри легли спать. Мы лежали тихо, держась за руки. Мне хотелось поговорить с ней так же свободно, как я говорил с Эмили, но с Керри это означало бы заново пережить предсмертный опыт, а моя эмоциональная плотина на эту тему все еще была плотно закрыта. Я чувствовал, что она готова высказать свое мнение, и я был прав.

Вскоре она сказала: «Мне нужно кое-что сказать. Я не хочу читать тебе нотации или пытаться сказать, что делать, но ты должен понять, что я чувствую».

"Вперед, продолжать."

«Я не так уж сильно отличаюсь от Эмили», — сказала она. «Прошлой ночью… я тоже испугалась. Мы были так близки к тому, чтобы потерять тебя».

«В подковах учитывается только близкое расстояние».

«Чёрт, это не смешно».

«Я не пытался шутить».

«Ты можешь быть уже мертв».

«Я знаю это лучше тебя».

«Да, хорошо. Я не имел в виду... Я не знаю, что я имел в виду. Наверное, я эгоист, но я не могу не бояться за себя и за Эмили, а также за тебя».

«Это не эгоизм, это просто по-человечески».

«Мы не можем снова пережить что-то подобное», — сказала она. «Никто из нас не может, и ты в первую очередь».

«Хватит ходить вокруг да около. Просто скажи это».

«Ладно. Думаю, тебе пора… сбавить обороты. Перестань ставить себя в ситуации, в которых тебя могут покалечить или убить».

«Уйти на пенсию, ты имеешь в виду. Уйти из детективного бизнеса».

«Я этого не говорил».

«Это то, что ты имел в виду».

«Нет, это не так, не совсем так. Сократите, принимайте менее активную роль в агентстве. Дайте Тамаре больше ответственности, наймите кого-нибудь другого для полевых работ».

«Кто-то моложе».

«Возраст здесь не имеет значения».

«Разве нет?»

«… Ладно, может быть, отчасти так и есть. Тебе шестьдесят лет…»

«Ты думаешь, шестьдесят — это старость?»

«Нет, шестьдесят — это не старость. Не в обычном порядке вещей. Но когда дело доходит до опасных ситуаций, физического насилия… ты не можешь продолжать делать то, что делал двадцать или тридцать лет назад, вынося такие побои, которые ты получил вчера вечером. Ты знаешь, что ты не можешь».

Я ничего не сказал.

«Ты же знаешь, что не можешь», — снова сказала она.

Лежи спокойно, старый ублюдок. Эй, Попс, хочешь еще отметин на своем уродливом лице? Эй, старый ублюдок.

«И вот ты снова там», — сказал Керри, — «бродишь по грязным улицам или как ты их там называешь, делая Бог знает что, что может снова тебя покалечить или убить на этот раз. Не говори мне, что ты не этим занимался сегодня. Я знаю лучше. Я знаю тебя».

Я тоже пропустил это мимо ушей.

«Вы должны остановить это, пока не стало слишком поздно».

"Еще нет."

«Почему бы и нет, ради Бога?»

«Если вы меня так хорошо знаете, вы знаете ответ на этот вопрос».

«Охотник, всегда охотник. Хемингуэйская чушь. Мачо-чушь».

«Это не чушь. Не для меня. И я не охочусь так, как ты имеешь в виду».

"Нет?"

«Нет. Я стремлюсь к справедливости, а не к мести».

«Хорошо, но ты все еще там, все еще уязвим».

«Я знаю, что делаю», — сказал я.

«Знаменитые последние слова. Разве ты не понимаешь, что ты мне нужна, Эмили нужна ты — живая, невредимая?»

«Я понимаю гораздо лучше, чем ты думаешь».

«Но ты все равно не сдашься».

«Нет, пока убийца моего клиента не будет установлен и пойман».

«А когда он будет, если он будет, что тогда?»

Бросить квартиру, бросить работу… бросить жизнь. Или это было отказом? Или просто адаптацией, изменением, принятием более важных обязанностей, переходом на другой этап жизни?

«Не знаю», — сказал я. «Может быть, ты и прав».

«Я прав. Ты хотя бы подумаешь об этом?»

«Да. Хорошо, да, я подумаю об этом».


В воскресенье утром, в начале десятого, зазвонил телефон. Я ответил, думая, что это Тамара с новой информацией. Нет. Звонок был мне, но голос на другом конце принадлежал лейтенанту Джону Фуэнтесу из полиции Дейли-Сити.

«Рад, что застал тебя», — сказал он голосом, в котором не было ни капли радости. «Ты свободен сегодня утром?»

«Да. Почему?»

«Буду признателен, если вы встретитесь со мной в Зале Правосудия. Скажем, через час».

«Вы имеете в виду здесь, в городе?»

«У нас в Дейли-Сити нет Зала правосудия». Теперь раздражен. Никто не любит работать по воскресным утрам. «Офис коронера, один час».

«В офисе коронера?»

«Мы собираемся осмотреть тело, найденное в брошенной машине сегодня утром, посмотрим, сможете ли вы его опознать. Очевидно, жертва убийства».

«Почему я?»

«Одна веская причина», — сказал Фуэнтес. «Брошенная машина принадлежит Джею Кохалану».

OceanofPDF.com

ТРИНАДЦАТЬ

МЕРТВЕЦ В ХОЛОДИЛЬНОМ МОРГЕ был избит до того, как его убили. Синяки на лице, сломанный нос, верхняя губа рассечена в двух местах. Избит, а затем, в какой-то момент, застрелен в затылок. Тело лежало лицом вверх, так что входное отверстие не было видно, но рваное отверстие под правым глазом было явно выходным отверстием.

Двое полицейских стояли и наблюдали за мной с другой стороны раздвижного стола. Эти двое — образец контрастов. Лейтенант Джон Фуэнтес был невысоким, жилистым парнем лет пятидесяти, медлительным и осмотрительным, с вечной полуулыбкой, скрывавшей подозрительный ум и резкий характер. Родинка на его щеке была размером с нут; я невпопад задумался, есть ли риск, что она станет раковой. Инспектор Гарри Крэддок, убойный отдел полиции Сан-Франциско, был широкоплечим чернокожим мужчиной лет сорока, на восемь дюймов выше Фуэнтеса, беспокойным стоя и сидя, серьезным и преданным своему делу до одержимости — классический Тип А. Я уже имел дело с Крэддоком раньше, и мы всегда ладили. Фуэнтес — другое дело. Было очевидно, что он невзлюбил меня по какой-то причине; Каждый раз, когда он задавал мне вопрос или делал замечание, его слова, казалось, были пропитаны обвинением и терзали меня, словно наждачная бумага.

Когда я поднял голову, он сказал: «Ну?»

«Джей Кохалан».

«Угу. То, что мы и предполагали».

«У него нет удостоверения личности?»

«Позвонил бы я тебе, если бы это было так?»

«Зачем вы мне позвонили? Наверное, кто-то другой мог опознать тело».

«Почему вы так думаете?»

«Я ничего об этом не знаю».

"Нет?"

"Нет."

Крэддок сказал: «Давайте продолжим наверху». Он потер руки, подул в них. «Здесь чертовски холодно».

Он махнул рукой помощнику коронера, который убрал то, что осталось от Кохалан, обратно в шкафчик, и мы втроем вышли к лифтам. Кабинет Крэддока находился в главном здании Зала правосудия, на втором этаже. По пути туда мы прошли мимо ниши с торговыми автоматами; он остановился и сказал: «Я бы выпил чашечку кофе». Фуэнтес ничего не хотел. Я тоже.

«Боже, как я ненавижу ходить в морг». Снова Крэддок, когда мы уселись за его столом. Обе его большие руки крепко обхватили пенную чашку с горячим кофе. «Холод там пробирает до костей».

«Мне не показалось, что холодно», — сказал Фуэнтес.

Крэддок бросил на него взгляд. «Может, твоя кровь гуще моей».

«Может быть, так и есть. Ты же знаешь, какие мы, латиноамериканцы, горячие». Крэддок не клюнул на это, и фальшивая полуулыбка качнулась в мою сторону. «Так ты ничего не знаешь о том, что случилось с Кохалан?»

«Верно. Последний раз я видел его или разговаривал с ним в четверг вечером в квартире Аннет Байерс. Как давно он мертв?»

«По оценкам коронера, это займет минимум тридцать шесть часов», — ответил Крэддок.

Фуэнтес сказал: «Убит где-то в пятницу вечером, до или после убийства Кэролин Дейн и покушения на вас. Вероятно, после».

У меня нет комментариев по этому поводу.

«Кто, по-вашему, его убил?»

«Довольно очевидно, не правда ли? Стиль выстрела такой же, как у мисс Дейн». Такой же, как у меня. Щелк. Щелк. «Если пуля была найдена, баллистика докажет, что она была выпущена из того же оружия».

«Мы получили его», — сказал Крэддок. «Он был в багажнике машины. Похоже, Кохалан засунули туда живьем, а затем застрелили».

«Где была машина?»

«Рядом с Кэндлстиком. Патруль безопасности заметил его и вызвал нас. Крышка багажника была поднята — кто-то взломал ее, соседские дети или взрослые, а потом убежали со всех ног, когда увидели, что внутри».

«Есть ли какие-нибудь следы Байерса?»

«Нет. В машине ничего, кроме трупа».

«Отпечатки?»

«Вытерто начисто».

«Чья машина?»

«Зарегистрирован на Кохалан. Трёхлетняя Камри».

Зачем тогда Балди забрал его бумажник? Я задавался вопросом. Запутать вопрос, возможно, сделать так, чтобы это выглядело как ограбление и убийство. Он мог также захотеть кредитные карты Кохалан. Балди был жадным психом и не очень умным; бумажник, полный кредитных карт, мог стать непреодолимым искушением для такого человека.

Фуэнтес спросил меня с подозрительной ноткой в голосе: «Знаешь, Аннет Байерс — какое место она занимает во всем этом?»

«Я ее не знаю. Я говорил с ней только один раз».

«Соучастник или жертва?»

«Может быть и то, и другое».

«Это не ответ».

«Послушайте, лейтенант, я знаю об этом не больше вашего. Зачем ко мне придираться?»

«Сделайте предположение о Байерсе».

«Какая польза от догадок?»

«Сделайте предположение», — сказал он.

Я сдержался. «Ладно, догадка. Соучастник. Смешанный с лысым человеком каким-то образом».

«Любовники?»

"Может быть."

«Она трахалась с Кохэланом, не так ли?»

«Очевидно».

"Хорошо?"

«Что вы хотите, чтобы я сказал? Что, возможно, она работала с Болди все это время, просто используя Кохалан, чтобы завладеть семьюдесятью пятью тысячами? Что он узнал правду и закричал, и поэтому его убили? Это могло произойти и так. Но это всего лишь один из возможных сценариев».

«И вы не можете опознать лысого мужчину».

«Если бы я мог, я бы сделал это в пятницу вечером».

«Не знаете, где он и эта женщина могут быть?»

«Тот же ответ».

«У тебя ведь не возникло никаких идей, правда?»

«Что это значит?»

«Знаете что. Личное, месть».

Слишком близко к дому. Самым умным для меня было бы отдать ему и Крэддоку все, что я придумал на данный момент — Стива Ниалла, Чарли Брайта, Джеки Спунса, сообщение Динго, пластиковую фишку «Помни Аламо!». Но я знал, что, придя сюда, вряд ли буду играть умно, и ничто из того, что я видел или слышал, не изменило моего мнения. Мне не нравился Фуэнтес или его отношение больше, чем он заботился обо мне или моем, и, кроме того, все, что у меня действительно было, это возможности и догадки — никакой прямой связи с Болди или Байерсом, пропавшими деньгами или двумя убийствами. Утаивание доказательств является уголовным преступлением; утаивание предполагаемых знаний является не подлежащим судебному преследованию грехом бездействия.

Я сказал: «Вы ошибаетесь, лейтенант».

«Лучше бы я был».

«Я сотрудничал до сих пор — и продолжу сотрудничать. Единственное, что вы должны знать, и о чем я вам еще не сказал, — это то, что во всем этом, вероятно, есть связь с наркотиками».

Это исказило его улыбку. «Какая связь с наркотиками?»

«Кохалан был чокнутым, как и Байерс. Они были обдолбаны до и после того, как я забрал у них деньги в четверг вечером. Я думаю, что Болди сделан из того же теста — пользователь, поставщик или и то, и другое».

«В материалах вашего дела я не нашел ничего, что касалось бы наркотиков».

«Это не имело отношения к работе, на которую меня наняли. Кэролин Дейн знала, что ее муж употребляет, но она не сказала мне об этом заранее. Я узнал об этом в ходе своего расследования».

«Почему вы не сообщили мне об этом раньше?»

«Я бы так и сделал, если бы мыслил ясно. Когда тебя почти убивают, это, помимо всего прочего, делает тебя забывчивым».

«Чертовски верно», — сказал Крэддок. «Полегче с ним, Джон. Он здесь такая же жертва, как и два случая в морге».

«Это не принесет ему никаких особых преимуществ».

«Он сотрудничает, не так ли? Как он и сказал?» В тоне Крэддока послышалась резкость. Подозрительная натура Фуэнтеса тоже его истощала. «Дай ему поблажку».

«Ты знаешь его лучше, чем я», — сказал Фуэнтес и поднялся на ноги. Он взглянул на Крэддока, затем перевел взгляд на меня. «Я буду на связи».

«Я уверен, что так и будет».

"Рассчитывай на это. Увидимся, Гарри".

Крэддок сделал жест, но не ответил. Когда Фуэнтес ушел, он не спеша закурил одну из своих любимых сигарилл с пластиковым мундштуком. Закон о запрете курения в общественных местах, похоже, не действовал здесь, в лоне закона, как и в салуне О'Кея.

Он сказал сквозь клубы дыма: «Кажется, Фуэнтес тебя не очень любит».

"Я заметил."

«Тип человека, который следует всем правилам. Бывший военный. Держит свою задницу так крепко, что может колоть орехи между щеками».

«У него нет причин хотеть взломать мой».

«То, что я понял. Сотрудничество, как вы и сказали».

«Как я и сказал. Разве я не всегда так делал?»

«У меня так и было. Так что если бы вы обнаружили какую-то определенную информацию об убийстве Кохалан, просто случайно наткнулись на нее, скажем, вы бы дали мне знать».

«Прежде чем я даже подумал о том, чтобы связаться с Фуэнтесом».

Крэддок слегка усмехнулся. Он понимал, что со мной происходит, все в порядке. У него были качества эмпатии, человечности, проницательности, которых не хватало славному лейтенанту. «Я попросил у него копию вашего досье Кохэлана. Сказал, что достанет мне ее, но у меня такое чувство, что он заставит меня ждать».

«Я могу изложить вам суть прямо сейчас. И первым делом завтра утром вручить вам копию».

«Завтра уже совсем скоро. У меня полно других открытых дел, чтобы занять меня сегодня». Крэддок взял свою чашку, отпил из нее, сделал вид, что кофе остыл. Он нахмурился, глядя на чашку, нахмурился, глядя на свою сигариллу. «Ненавижу работать по воскресеньям», — сказал он.

"Все так делают. Иногда нет особого выбора".

«Да. Ну, предположим, ты ускользнешь отсюда, и мы оба займемся этим».


Другой парень стоял за стойкой в Veterans' Gym — мускулистый, сжатый и скучающий. Когда я спросил, где Зик Мэйджек, он ткнул большим пальцем в сторону главного входа в спортзал, даже не взглянув на меня. Я сказал: «Хорошо, зайдем?», и он нахмурился и снова ткнул большим пальцем. Владельцы Veterans', похоже, умеют нанимать людей с амбициями.

Позднее воскресное утро, похоже, было здесь медленным временем. Из семи человек, которых я насчитал в спортзале, только трое занимались спортом — хрюкающий полусредневес, дающий большой мешку, и два полутяжеловеса в шлемах и спортивных костюмах, колотящих друг друга на ринге. Усталый на вид толстяк прислонился к канатам в углу, отдавая указания монотонным голосом, на которые отбивающие не обращали внимания. Пара персонажей с жесткими глазами висела рядом с рингом, уделяя больше внимания друг другу, чем спарринг-партнерам. За тем местом, где они стояли, на трехногом табурете сидел седой старик, выкрикивая спорадические советы одному из отбивающих, который также игнорировал его. Его повышенный голос и шлепок кожи по плоти производили эхо-эффект в пещеристом помещении.

Я предположил и подошел к паре с жесткими глазами. Неправильная догадка. Один из них сказал: «Мэйджек? Это он там, на табурете».

Зик Мэйджек оказался не таким, как я ожидал, во многих отношениях. Семидесяти с небольшим, редкие белые волосы, похожие на кудрявую шапочку, неопределенной расы: он мог быть белым, или полукровкой, или светлокожим афроамериканцем. Вероятно, в свои дни он был легковесом, как пара на ринге, и не очень хорошим, судя по его согнутым, приплюснутым, бугристым чертам лица. Один глаз помутнел от катаракты — слепой или близкий к этому. Другой имел блестящий взгляд, обычный для бывших мопсов с сумасшедшими мозгами, которые получили слишком много сильных ударов выше шеи.

«Не высовывайся, детка», — кричал он, когда я подходил. «Ложись, мужик, ложись, черт возьми».

«Зик Мейджек, да?» — сказал я. «Поговорить с тобой минутку?»

Единственный здоровый глаз переместился в мою сторону, скользнул по отметинам на моем лице. Из него вырвался хриплый звук с заминкой и шипением. «Чувак, тебе тоже следовало бы держать голову опущенной. Если ты этого не сделаешь, я тебя порежу».

Я пропустил это мимо ушей и назвал ему свое имя. Это все, что я смог сказать.

«Да», — сказал он. «Да, я ждал тебя. Он говорит, что не хочет тебя видеть, ему нечего тебе сказать».

«Кто не хочет меня видеть?»

«Эй, кто еще? Джеки».

«Джеки Спунс?»

«Знаешь ли ты еще какую-нибудь Джеки, милый мальчик?»

«Откуда он узнал, что я хочу с ним поговорить?»

«Он знает. Да, он все знает», — снова хихиканье. «Он как Санни Клаус».

Санни Клаус. Господи. «Почему он не хочет со мной разговаривать?»

«Джеки, он говорит, что ты лаешь не на то дерево. Он говорит, что ни черта об этом не знает».

"О чем?"

Пожимаю плечами.

«Джей Кохалан? Кэролин Дейн?»

Пожал плечами. Единственный здоровый глаз скользнул в сторону кольца. «Подними эту левую, ради всего святого. Давай, Фрэнки, ты, сопляк, джеб. Да, вот так. Джеб, джеб, голова опущена, джеб».

«Что еще сказала Джеки?»

"Хм?"

«Что еще он мне сказал?»

«О, да. Не приставай к нему, если знаешь, что для тебя хорошо. Держись от него подальше, если знаешь, что для тебя хорошо. Лучше делай, что он говорит. Он тебя порежет гораздо сильнее, если ты разозлишь Джеки. Намного хуже, мужик».

«И это все?»

"Все?"

«Его послание. И это все?»

«Да». Здоровый глаз моргнул; слепой уставился стеклянным взглядом из-под века, увеличенного рубцовой тканью. «Нет, это не так. Джеки говорит, иди поговори с этим гребаным австралийцем».

«Какой австралиец?»

Пожимаю плечами.

«Динго? Это кого он имел в виду?»

«Да, он. Джеки его не любит, милый мальчик».

«Почему Джеки он не нравится?»

Пожимаю плечами.

«Он что-то сделал с Джеки?»

«Нет. Никто ничего не сделает Джеки».

«Как он выглядит?»

«Кто? Джеки?»

«Динго. Австралиец».

«Да, а что с ним?»

"Как он выглядит? Большой, лысый, густые брови?"

«Я его не знаю, детка», — сказал Мэйджек.

«Вы хотите сказать, что никогда его не видели?»

«Нет. Он сюда не приходит».

«Как его настоящее имя? Настоящее имя Динго?»

Пожимаю плечами.

«Я не могу пойти поговорить с ним, если не знаю, где его найти. Да ладно, Зик, у тебя же должна быть какая-то идея...»

«Эй, эй, мужик, мои друзья зовут меня Зик, а ты мне не друг. Я тебя не знаю. Ты называешь меня мистер Мейджек».

«Где мне искать Динго, мистер Мэйджек?»

Пожимание плечами. Затем, взрывное: «Черт возьми! Дерьмо!», когда шквал громких шлепков раздался с ринга, и один из полутяжеловесов подпрыгнул на канвасе. «Я же сказал тебе, голова вниз, левая вверх, вверх. Молодой хитрожопый панк, почему ты не слушаешь?»

«Я слушаю», — сказал я.

"Хм?"

«Динго, мистер Мэйджек».

«Джеки не нравится этот гребаный австралиец. Вот что он сказал. Мне не нравится этот гребаный австралиец, Зик, сказал он».

«Они в одном бизнесе? Поэтому Джеки его не любит?»

Лицо Мэйджека потемнело; уголки его рта сжались. «Не спрашивай меня об этом, милый мальчик. Бокс — это мое дело. Да. Дело Джеки — это его дело».

«Где я могу найти Динго?»

Пожимаю плечами.

«Какое настоящее имя Динго?»

«Пизда!» — закричал Мэйджек на ринг, где один из отбивающих все еще лежал на земле, а толстяк теперь склонился над ним. «Вставай, Фрэнки. Подними его, милый мальчик, поставь эту пизду на ноги».

Безнадежно. Я мог бы стоять здесь и задавать одни и те же вопросы целый час, но не вытянул бы из запутанной головы Мэйджека ничего, кроме того, что он был запрограммирован выдать.

Тут я мог считать себя счастливчиком. Джеки Спунс не считал меня угрозой; если бы он считал, он бы послал одного или двух крутых парней, чтобы доставить сообщение, с кулаками и оружием в качестве подкрепления. Или принес бы его мне лично. Тот факт, что он поручил эту работу пьяному старику, был проявлением презрения ко мне и моим проблемам.

Ну, я мог бы с этим жить — пока. Загадкой было то, почему он бросил мне Динго. Какая связь между ними двумя, причина неприязни Джеки Спунса к австралийцу? И главный вопрос: Динго был лысым? Я не помнил никакого акцента, но Болди произнес всего несколько слов, и я был в огромном напряжении; и австралиец мог прожить в этой стране достаточно долго, чтобы американизировать свою речь. Динго мог быть лысым, все в порядке. Или связью с ним. Или не более, чем просто еще одной пешкой, питающейся дном.


В машине я попытался позвонить Тамаре; линия гудела и жужжала впустую. Я получил доступ к офисному автоответчику и прослушал три разных голоса, ни один из которых не был ее или Ника Кинселлы. Никаких звонков, никаких сообщений: никаких новостей.

Работа в воскресенье для меня, но не для большинства других людей. Джо ДеФалко тоже не было дома.

Я не мог придумать, кому еще позвонить, куда пойти, кого увидеть. Завтра, да, но завтра было еще очень далеко. Я некоторое время ездил вокруг, бесцельно; все, что это дало мне, это слишком много свободного времени, чтобы обдумать свои мысли и послушать щелчки. Поэтому я поехал домой к Керри и Эмили и отвез их во Дворец изящных искусств, а затем в аквариум, а затем на Норт-Бич на итальянский ужин. Держать их рядом, окружать нашу маленькую комнату незнакомцами — пережить остаток дня.

Но ничего из этого не было хорошим. Ничего не было хорошим, пока я не найду Балди. Только тогда я смогу начать жить снова.

OceanofPDF.com

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

У БЕНА ДЬЮРЬИ БЫЛА ОДНА ИЗ САМЫХ НЕБЛАГОДАРНЫХ РАБОТ В правоохранительных органах. Почти четверть века он был агентом по условно-досрочному освобождению в Калифорнийском департаменте исправительных учреждений. Агенты по условно-досрочному освобождению — так их называют сейчас, чтобы отличать от нанятых округом сотрудников пробации, но старожилы системы или близкие к ней люди до сих пор называют эту породу либо офицерами по условно-досрочному освобождению, либо PO.

Дело в том, что PO работают как собаки. У каждого из них есть нагрузка, которая должна составлять около сотни дел, но из-за переполненности тюрем и недостаточного финансирования для увеличения слишком малой рабочей силы из примерно восемнадцати сотен агентов, большинство из них вели от ста пятидесяти до двухсот дел. Их работа заключалась в общем надзоре за уголовными преступниками и помощи им в адаптации к жизни в обществе после освобождения, что фактически означало организацию работы, жилья, медицинской помощи, консультаций, образования, общественных мероприятий; дальние поездки для опроса клиентов, членов семьи, знакомых, работодателей; проведение обысков, наблюдения и тестирования на наркотики при необходимости; и аресты нарушителей условно-досрочного освобождения, причем агенты по закону обязаны иметь огнестрельное оружие. За все эти обязанности им платили от сорока до пятидесяти тысяч долларов в год до вычета налогов. Уровень текучести кадров был довольно высоким; только преданность делу, инертность и приличные льготы государственной службы не позволяли ему быть намного выше.

Я поймал Дьюрию в его офисе в здании Ferry Building рано утром в понедельник — едва успел. Он собирался отправиться в трехдневную поездку в район Салинас-Монтерей, где в настоящее время находились полдюжины его клиентов. PO проводят много времени вне своих рабочих столов и в дороге. Мне повезло связаться с ним вообще без предварительной записи.

«Я могу дать вам десять минут», — сказал он. «Что вам нужно?»

«Линия на одного из ваших людей. У него может быть информация, связанная с делом, над которым я работаю».

«Что-то, о чем мне следует знать?»

«Я не могу быть уверен, пока не поговорю с ним».

«Вы дадите мне знать, если таковые будут?»

"Сразу."

"Как его зовут?"

«Чарли Брайт. Чарльз Эндрю Брайт».

«Яркий, яркий. Я не… подожди минутку». Он наклонился, чтобы включить компьютер, затем постучал по клавиатуре и прищурился на экран через очки в черной оправе. Он выглядел усталым, той усталостью, которая делает лицо мужчины инталией. У меня были смутные воспоминания о Дьюрие, когда он был молодым офицером полиции со свежей степенью по криминологии в Калифорнийском государственном университете в Фуллертоне, худым, серьезным и полным рвения. Теперь он был на двадцать фунтов тяжелее, но все еще казался почти изможденным; морщины на его лбу и щеках были глубокими, а его некогда выдающийся мыс вдовы истончился и отступил по крайней мере на три дюйма. Это требует определенных усилий, все верно. Его работа — и моя.

«О, да, Чарльз Эндрю Брайт». Дьюриа ненадолго снял очки, чтобы потереть глаза. «Было время», — сказал он с сожалением, — «когда я гордился тем, что мгновенно вспоминал все имена, адреса, номера телефонов, личные данные моих клиентов. Теперь я едва могу вспомнить, что нужно сходить в туалет, когда просыпаюсь утром».

«Я тебя слышу».

«Хотя Брайт имеет низкий приоритет. Ты знаешь его историю?»

«Часть из этого».

«Никаких проблем с тех пор, как его освободили. Регулярные отчеты. Что вы хотите знать?»

«Для начала, как он выглядит. Я его никогда не видел».

"Худой парень. Рыжие волосы, голубые глаза, веснушки".

Поскребите Чарли Брайта. «Какой у него сейчас адрес?»

«Давайте посмотрим… меблированные комнаты в Окленде».

«Где работал?»

«Кладовщик и водитель в Eastside Meat Packers в Эмеривилле».

Он дал мне оба адреса, и я их записал. «А как насчет родственников в этом районе?» — спросил я тогда.

«Родственников в Калифорнии нет. Одна тетя в Техасе, но она в доме престарелых».

«Другие контакты?»

«Насколько я знаю, нет. В последнее время он держится особняком, по крайней мере, так он утверждает».

Я спросил: «Есть ли какие-нибудь из этих имен в его файлах?» и отметил Динго, Джея Кохалана и Джеки Спунса. Отрицательно по каждому. Если и была связь между Брайтом и кем-то из них, то она была похоронена.

«Что-нибудь еще?» — спросила Дьюриа.

«Ну, я могу использовать копию фотографии Брайта».

«Это против правил».

«Я знаю. Но технически это означает выдачу устной информации кому-то, кто не в системе. Просто небольшое расширение одолжения, Бен».

Он издал свистящий звук. Молодой Бен Дюреа мог бы мне отказать; уставший, среднего возраста Бен Дюреа сказал: «Полагаю, если бы у меня был включен принтер, и я случайно нажал бы нужные кнопки, а вы бы стояли здесь, пока я отворачивался…»

Он нажал пару клавиш, и принтер загудел и зажужжал. Не прошло много времени, как появилась распечатка фотографии. Дьюриа был на ногах, натягивая пиджак, когда я вытащил из лотка изображение Чарли Брайта, мельком взглянул на него и сложил в карман.

«Мне пора отправляться в путь», — сказал он. Он поправил галстук, зевнул, повернул голову так, как это делают, когда у вас затекла шея, а затем поморщился. «Боже, иногда бывает. Я становлюсь слишком старым для этой работы».

«Некоторые работы именно такие».

«Не говори мне, что ты никогда не думал о том, чтобы завязать и проводить больше времени с семьей, а не с бродягами. Черт, твое лицо выглядит так, будто ты недавно связался с одним или двумя такими».

Он был слишком занят, чтобы читать газеты или слушать новости по телевизору, что позволило мне проигнорировать второе утверждение и ответить только на первое. «Иногда», — сказал я.

«Я много об этом думаю. Но, скорее всего, я этого не сделаю. Умереть на работе, а не в седле дома в постели… от тяжелого коронарного приступа, если не от какого-нибудь придурка в субботу вечером. Моя проблема в том, что я так и не научился расслабляться. Может, такие парни, как мы, могут научиться. Как думаешь?»

«Может быть», — сказал я. «Может быть, мы сможем».


Я проехал через мост через залив в сторону Emeryville и Eastside Meat Packers. Здоровенный бригадир склада, с которым я там говорил, скривился, когда я спросил Чарли Брайта. «Сегодня не работаю», — сказал он. «Снова сказался больным».

"Снова?"

«За последние несколько недель это вошло в привычку. Мы не против дать бывшим заключенным передышку, но они должны регулярно появляться и выполнять свою работу. Брайт не делает ни того, ни другого. Я сказал ему сегодня утром — еще один больничный, и его уволят».


Адрес меблированных комнат, который мне дал Бен Дьюриа, находился в полупромышленной зоне недалеко от центра Окленда. Женщина, которая управляла этим местом, сказала: «Он больше здесь не живет. Я выгнала его больше двух недель назад».

"Почему?"

«Не заплатил за аренду, вот почему. Я не допускаю халявщиков. Плати вовремя, иначе они станут историей».

«Почему вы не сообщили об этом его инспектору по условно-досрочному освобождению? Разве это не то, что вы должны делать?

«Сказал своей дочери позаботиться об этом. Значит, она этого не сделала? Черт бы побрал эту девчонку; я не могу доверить ей ничего, кроме как бегать с этим ее никчемным парнем».

Я перезвонил в Eastside Meat Packers, использовал имя Бена Дьюриа, чтобы заставить их отдел кадров поискать досье Брайта. Адрес, который у них был, был Oakland rooming house. Брайт также не потрудился сообщить своим работодателям о своем переезде.


Когда я вошла в офис незадолго до полудня, Тамара сказала: «Тебе повезло, что я стала твоей помощницей, ты знаешь это?»

«Конечно, я знаю. Что ты сделал, что ты выглядишь таким самодовольным?»

«Немного пиара, приятель».

«Какого рода пиар?»

«Средства массовой информации, лучшее, что есть. Репортер и оператор с Седьмого канала недавно появились, хотели взять интервью о двух убийствах. Вы знаете, что Кохалан напился, да?»

«Фуэнтес позвонил мне вчера, чтобы опознать тело. Разве я не упоминал об этом в своем телефонном сообщении?»

«Нет, и они меня этим удивили. Но я был гладок как шелк. Дал им интервью и многое другое».

«Тамара… что ты им сказала?»

«Ничего такого, что тебе не понравится, не волнуйся. Какой ты замечательный детектив, как ты всегда выкладываешься для наших клиентов, как многому ты меня научил. Никакой ерунды, только правда с широко открытыми глазами. Мужик, они это проглотили».

"Потрясающий."

«Да», — сказала она, неправильно истолковав мою реакцию. «Теперь я рада, что позволила Горацию уговорить меня улучшить свой имидж. Я буду выглядеть так, будто я из шоу Опры, рыжая чернокожая леди-частный детектив, у которой изо рта просто сочится масло. Придется отбиваться от новых клиентов палкой».

Может быть, так, но это не очень хорошо для меня; я хотел, чтобы она этого не делала. Последнее, что мне сейчас было нужно, это больше внимания со стороны СМИ, поток новых клиентов. Но я ничего этого не сказал Тамаре. Зачем рушить ее иллюзии? Она была довольна собой, верила, что сделала хорошее дело с лучшими намерениями. Такая молодая, такое дитя нового скоростного тысячелетия, где правят имидж, реклама и самореклама. Умом она понимала, что случилось со мной в пятницу вечером, но ее эмоциональный багаж и последствия были вне ее опыта. И я молил Бога, чтобы они никогда не поняли. Никто не может понять, каково это — быть жертвой бессмысленного насилия, кроме тех, кто выжил.

Я спросил ее: «Когда, как они сказали, интервью выйдет в эфир?»

«Сегодня вечером. Новости в шесть часов».

«Если я буду рядом с телевизором, я обязательно его посмотрю», — соврал я.

«Если нет, то проблем нет. Я уже позвонил Хорасу и сказал ему записать».

Я отвлек ее от темы, сказав: «Сейчас у нас много работы. Есть ли у меня новая информация?»

«Одна статья о Байерсе. Может, и не много значит».

"Давать."

«Девушка не окончила среднюю школу в Лоди. Так и не получила диплом. Это заставило меня задуматься, поэтому я открыл некоторые публичные записи. Что вы думаете?»

"Беременная?"

«Точно. Забеременела в семнадцать».

«У нее есть ребенок?»

«Мальчик весом шесть фунтов и девять унций. Кевин Пол».

«Кто отец?»

«Грант Джонсон. На год старше, учился в той же школе».

«Он женился на ней?»

«Нет. По крайней мере, не в Калифорнии и не в Неваде».

«Кто в итоге получил ребенка? Не Байерс ли?»

«Все еще над этим работаю. Может быть, отец, может быть, она отдала его на усыновление».

«Что еще у вас есть на Гранта Джонсона?»

«Родился в Лоди, как и Байерс, играл в футбол и баскетбол в старшей школе, работал водителем грузовика и помощником сантехника до и после окончания школы. Судимостей нет».

«Семья случайно не из Австралии?»

«Э-э-э. Американский WASP».

«Попробуйте раздобыть его фотографию или хотя бы общее описание».

"Сделаю."

«Вот вам еще немного работы. Вытяните все, что сможете, на персонажа по имени Джеки Спунс — сильный тип, который, как говорят, участвует в торговле кристаллическим метамфетамином. Он грек, настоящее имя Андропопулос или что-то в этом роде. Больше всего меня интересует связь между ним и Динго или любым другим австралийцем, им и Джеем Кохаланом и/или Чарли Брайтом».

«Ты думаешь, один из этих парней — Лысый?»

«Не Джеки Спунс или Брайт. Но они могли быть как-то с ним связаны».

Самодовольство Тамары куда-то испарилось. Казалось, она впервые с тех пор, как я вошел, ясно меня увидела; в ее карих глазах читалось беспокойство. «Ты выглядишь уставшей», — сказала она. «Ты в порядке? Я имею в виду…»

«Я понимаю, о чем ты. Держусь там».

"Действительно?"

"Действительно."

«Это мой кореш», — сказала она, но не улыбнулась.

Я принес чашку кофе на свой стол. Тамара оставила сообщение на блоттере, чтобы позвонить Джо ДеФалко в Chronicle. Когда я дозвонился до ДеФалко, я пробежался по его списку имен. Единственный, кто напоминал, был Джей Кохалан, и то только из-за двойного убийства.

«Проверь файлы в морге, Джо? Посмотрим, сможешь ли ты найти какие-нибудь связи между Джеки Спунсом, Динго и остальными».

«Quid pro quo», — сказал он. «Если здесь есть эксклюзив…».

«Ты получишь, не волнуйся. Та же сделка, что и всегда».

«Это дело Sentinels», — вспоминает он. «Чувак, я должен был получить номинацию на Пулитцеровскую премию за свое разоблачение».

"Твое разоблачение. Правильно. Джо ДеФалко, бесстрашный журналист-расследователь. Все, что ты сделал, приятель, это записал то, что я тебе вручил".

«Конечно, но я написал это чертовски хорошо».

Джо ДеФалко, эгоист и чушь.

У меня были другие дела, но голова не шла. Я время от времени отвлекался, пока Тамара ходила за холодным обедом; бросил это и подумал о том, чтобы позвонить Нику Кинселле. Контрпродуктивно, решил я. Он был не тем человеком, которого можно подталкивать, особенно когда он делал тебе одолжение.

Повинуясь импульсу, я вытащил пластиковый чип из кошелька и снова его изучил, пытаясь понять. Вчера я показывал его Керри, но если это был какой-то рекламный трюк, она ничего об этом не знала. Листание Желтых страниц было пустой тратой времени. Счастливый чип Буффало. Помните Аламо! Что это означало и почему Кохалан носила с собой чип?

Я все еще возился с ним, когда Тамара вернулась. Она швырнула один из двух бумажных пакетов передо мной, помедлила, а затем спросила: «Что это у тебя там?»

Молодые глаза, орлиные глаза. Я показал ей чип.

«О, да», — сказала она. «Аламо».

«Вы это узнаете?»

«Конечно. Только не говори мне, что ты там тусуешься».

«Где внизу?»

«Аламо. Кто-то дал тебе его, а?»

«Мел Бишоп. Кэролин Дейн нашла это в кармане своего мужа».

«Ни хрена?»

«Тамара».

«Извините. Это тоже не похоже на сцену этого парня».

«Какая сцена? Что такое Аламо?»

«Значит, ты не знаешь?»

«Разве я бы спрашивал, если бы знал?»

«Сальса-сцена. Еда и музыка в стиле «текс-мекс».

«Ресторан? Клуб?»

«Оба. Большое место на полуострове, с одной стороны барбекю-техас-мекс, с другой — клуб сальсы».

«Где дальше на полуострове?»

«Белмонт».

Белмонт был одним из городов, нанизанных, словно бусины, между Сан-Франциско и Сан-Хосе, в добрых двадцати пяти милях к югу и недалеко от Редвуд-Сити, где отец Тамары служил в полиции, а она родилась и выросла.

«И они раздают это своим клиентам?»

«Правильно. Для тех, кто тратит двадцать пять баксов или больше. Хорошо для скидки в один доллар в баре или ресторане. «Помни Аламо!», чтобы ты не забыл, где ты это получил».

«Как давно вы там были?»

«Примерно полгода. Хорас любит барбекю, я люблю танцевать буги-вуги».

«Что это за место?»

«Только что сказал тебе, еда техасско-мексиканская и музыка сальса...»

«Я не это имел в виду. Какая клиентура?»

"В основном молодые люди. Классная публика".

«У него есть какая-то репутация?»

«Репутация? О, как в наркоторговом магазине?»

«Вот так».

«Насколько я слышал, нет».

«Но некоторые люди, которые туда ходят, употребляют наркотики».

«Некоторые люди повсюду употребляют наркотики».

«Я хочу сказать, что там можно было бы добиться успеха, если бы у тебя были нужные связи».

«Тот же ответ. Вы можете добиться успеха где угодно, если у вас есть нужные связи. Думаете, поэтому Кохалан отправился в Аламо?»

«Здесь, в городе, есть рестораны мексиканской кухни и клубы сальсы», — сказал я. «Белмонт находится далеко от своего офиса в центре города, далеко от Дейли-Сити».

«Ну, может быть, он не любил брать на руки свою пизду… извините, его женщины были слишком близко к дому. Может быть, именно там он и познакомился с Байерс».

«Тоже возможно. Но мне все равно нравится наркотическая сторона». Я взял фишку у Тамары и положил ее обратно в кошелек. «Есть еще кое-что, что заставляет меня любить ее».

Она улыбалась, эта ее понимающая ухмылка. Быстро соображает, как всегда. «Попался», — сказала она. «Чарли Брайт».

Родился в Техасе, а Аламо был местом тусовки техасско-мексиканцев. Арестован вместе с Байерсом за торговлю метамфетамином, и оба, Байерс и Кохалан, были наркоманами. Кто-то их поставлял. Может, Джеки Спунс, может, австралиец по имени Динго... а может, молодой парень на условно-досрочном освобождении, который внезапно начал пропускать работу и сменил адрес, не сообщив об этом своему надзирателю, — оба показателя рецидивизма, связанного с наркотиками.

«Да», — сказал я. «Чарли Брайт».

OceanofPDF.com

ПЯТНАДЦАТЬ

ALAMO БЫЛ БОЛЬШИМ местом в стиле гасиенды, с лепниной, открытыми балками и черепичной крышей, занимавшим большую часть квартала недалеко от El Camino Real. Неоновая вывеска на крыше выдавала название в ослепительном блеске розового, зеленого и желтого. Все снаружи было ярко освещено. Прожекторы, направленные на оштукатуренные стены, показывали, что они были выкрашены в розовый цвет; другие прожекторы освещали большую парковку, которая простиралась от фасада вокруг с одной стороны.

Когда я пришел туда в семь часов, парк был наполовину заполнен. Я нашел пустое место примерно на равном расстоянии между двумя главными входами, один с неоновой вывеской «Ресторан», другой — «Сальса», и вошел через последний. Еще больше ярких неоновых трубок, стены с фресками, кабинки и столы, а также гладкий на вид танцпол, окружающий центральный бар. В дальнем конце находился помост, сейчас пустой, за исключением полудюжины стоящих микрофонов; было слишком рано для живой музыки, если вообще по понедельникам выступала группа. Из громкоговорителей ревела записанная латиноамериканская музыка. Два больших телевизора, установленные на противоположных стенах, показывали игру Monday Night Football. Большинство из двадцати или около того посетителей смотрели игру — молчаливое, бурное действие, разыгранное в пантомиме под грохочущий ритм сальсы, не мое представление об идеальном сочетании.

Я направился к бару, разглядывая лица по пути. Почти все были молоды, двадцати-тридцати лет, и никто не был мне знаком. Я заказал бутылку Dos Equis, в соответствии с мотивом, и когда бармен в черной рубашке подал ее, я показал ему распечатку фотографии Чарли Брайта, сказав, что Брайт был сыном старого друга, и мне сказали, что он был здесь завсегдатаем. Бармен прищурился в тусклом свете, покачал головой. «Не знаю его, чувак». Я спросил, знает ли он кого-нибудь по имени Динго. Еще одно покачивание головой и уход.

На дежурстве была одна официантка, разносящая коктейли; я получил от нее тот же негативный ответ. Двадцать минут я оставался у бара, потягивая пиво. Люди входили, люди выходили. Чарли Брайта не было. Над парой распашных дверей висела зеленая неоновая вывеска Restaurant; я прошел и вошел в другую половину Аламо.

Там толпились мужчины, женщины и дети, набиваясь в кабинки и за столы. Молодая хозяйка, одетая в крестьянскую блузку и расклешенную мексиканскую юбку, провела меня к угловому столику. Ее реакцией на фотографию было пожатие плеч, полуулыбка и «Извините, я никогда его раньше не видела». Мексика через Бруклин или Бронкс.

Я не ел с обеда, поэтому заказал небольшую тарелку говяжьей грудинки на гриле и умудрился проглотить большую ее часть. Слишком нервный, чтобы беспокоиться о еде. Незнакомец, окруженный незнакомцами в чужой стране, ожидающий одного знакомого лица, которое так и не появилось.

Возвращаемся в клуб. Теперь больше молодых людей, и ни один из них не Брайт. Вторая официантка пришла на дежурство; я занял столик в ее секции. Ну, она сказала, когда взглянула на изображение Брайта, может быть, она видела его раз или два, но она не может быть уверена. «У нас много клиентов — это действительно популярное место, вы знаете?» Что касается Динго: «Это забавное имя. Я не знаю никого с таким забавным именем».

Я выпил еще одну бутылку Dos Equis. Большой зал продолжал заполняться, хорошая толпа для вечера понедельника. Еще больше незнакомцев. И я начал выделяться среди них: я был более чем вдвое старше девяноста процентов клиентов. Взгляды, открытые взгляды, несколько шепотных обменов. Я все время поглядывал на часы, ерзал, смотрел в сторону входа — давая понять, что жду кого-то, кто должен был появиться давным-давно. Но я не мог продолжать притворяться бесконечно. А записанная музыка казалась громче, резче, и стробоскопы начали мигать на танцполе. Шум, натиск цветных огней создавали сюрреалистическую атмосферу, ухудшая мое зрение и вызывая головную боль. В этой пульсирующей, свето-темной давке тел мне было бы трудно узнать Керри с расстояния более нескольких футов.

Я сдался, вышел в холодную ночь и ходил, пока голова не прояснилась. Потом сел в машину, наполовину опустил окно и сидел там, чувствуя себя расстроенным. Уже за девять. Чертовски длинный день, и ничего особенного за него. Никаких новостей от Джо ДеФалко, которых я бы уже не знал, никаких новостей от Ника Кинселлы, никаких новых зацепок или дополнительных данных о незаконнорожденном сыне Аннет Байерс. И вот сегодня вечером нет ни Динго, ни Чарли Брайта.

Сколько еще тут торчать? Пару часов? До полуночи? Мне надо пойти домой, поспать. Конечно, но я знал, что не буду много спать; в основном буду лежать с широко открытыми глазами в темноте, прислушиваясь к дыханию Керри, прислушиваясь к щелчкам. Лучше уж остаться на месте, завернувшись в темный кокон машины, так долго, как смогу выдержать.

Я позвонил в квартиру, чтобы предупредить Керри, что опоздаю. Мы не разговаривали долго. Она была в порядке, Эмили была в порядке, я был в порядке — казалось, больше нечего было сказать на большом расстоянии.

Минуты медленно умирали после этого. Еще одна засада, еще одна горстка потерянного времени. Большую часть жизни я провел в таких ситуациях, ожидая, прозябая. Анабиоз. Умирая по дюймам и тиканью часов.

«Лучше, чем быть уже мертвым», — подумал я.

Лучше, чем лежать в холодильнике, как Кэролин Дейн и ее муж.

Да, конечно, но они этого не знали. Осознание для них прекратилось; время для них остановилось. По милости Божьей мне было даровано больше минут, часов, дней, месяцев, может быть, лет, и вот я убиваю часть этого драгоценного дара в очередном темном, безжизненном наблюдении. Разве я не должен был это сделать ради себя, ради Керри и Эмили, чтобы использовать оставшееся мне время более здоровыми, приятными способами?

Голос Керри эхом отозвался в моей голове. Ты не можешь продолжать делать то, что делал двадцать или тридцать лет назад... Охотник, всегда охотник... Разве ты не понимаешь, что ты нужна мне, Эмили нужна ты — живая и невредимая?

И Бен Дьюриа. Господи, иногда. Я становлюсь слишком старым для этой работы... Моя проблема в том, что я так и не научился расслабляться. Может, такие парни, как мы, могут научиться.

И мое к Дьюрие: Может быть, мы сможем. И мое к Керри: Может быть, ты прав.

Может быть, может быть, может быть…

Десять часов. Машины въезжали на стоянку, лица появлялись и исчезали внутри Аламо. Парад неизвестных. Пустошь незнакомцев.

Десять тридцать.

Десять сорок.

И еще одна машина въехала на парковку, эта двигалась немного быстрее, так что ее шины визжали на повороте и когда водитель тормозил на асфальте. Я наблюдал, как ее огни отклонились от того места, где я был, петляли в сторону, а затем снова вернулись. Искал место для парковки, наконец нашел его в ряду позади меня. Водитель выскочил, проехал один между двумя машинами в двадцати ярдах слева от меня — в яркий свет неона и одного из прожекторов.

Чарли Брайт.

Высокий, худой, рыжеволосый, в рубашке в стиле вестерн, Levi's и остроносых ковбойских сапогах. Несомненно Чарли Брайт.

Он торопился, почти бежал. Человек с определенной целью, направляющийся прямо ко входу в клуб. На мгновение я подумал о том, чтобы пойти за ним, но это было бы ошибкой; слишком много людей там, слишком велика вероятность, что он либо создаст проблемы, либо исчезнет от меня. Разумнее было бы подождать здесь, подготовить его, когда он вернется к своей машине... неважно, сколько времени это займет.

Как оказалось, это заняло совсем немного времени. Меньше десяти минут. И вот он уже вошел в клуб, все еще торопясь, двигаясь по линии к месту, где была припаркована его машина. Но я не вышел и не подхватил его, как планировал, потому что он был уже не один.

Парень с ним был похож на пожарного гидранта, носил черную шляпу и замшевую куртку с бахромой. Он двигался почти неторопливо, заставляя Брайта отставать, чтобы не обогнать его. Когда они прошли параллельно мне, я услышал, как Брайт сказал с возбужденным техасским акцентом: «Давай, чувак, давай не будем торчать всю ночь», а гидрант ответил: «Не мешай, ладно?», и Брайт снова, затихая: «… сказал тебе, я должен…».

Я поправил зеркало заднего вида, не увидел их, опустил окно и повозился с боковым зеркалом, пока не нашёл их в тени рядом с колёсами Брайта. Два пятна делали что-то, чего я не мог разобрать, но не требовалось большого воображения, чтобы понять, что это было. Наркоторговля, деньги и метамфетамин или какое-то другое контролируемое вещество, переходящее из рук в руки. Из подслушанного мной отрывка диалога, казалось, что Брайт был покупателем.

Я завел двигатель, включил фары, выполз с места и направился к выезду с улицы. С края ряда, где припарковался Брайт, я видел, что эти двое закончили свою сделку; пожарный гидрант возвращался в клуб, а Брайт садился в свою машину. Я остался на месте, работая на холостом ходу, ожидая не более пяти секунд. Он быстро выехал с места, пролетел мимо меня и нацелился на Эль Камино, когда тот выехал со стоянки.

Красный свет там замедлил его, дав мне время подъехать поближе и хорошенько рассмотреть, что он вез. Ford Taurus, светлого цвета, новенький. Номерной знак был заляпан грязью, и в неверном свете я не мог разобрать, была ли одна из цифр тройкой или восьмеркой. Свет сменился; он снова тронулся с места, не совсем перепрыгнув его, влево на El Camino.

Я повторил вслух номерной знак Форда полдюжины раз, запечатлевая его в памяти с тремя и восьмеркой в последовательности. В полумиле к северу Брайта поймал еще один красный свет, но внедорожник скользнул за ним, прежде чем я успел туда добраться. Я остановился рядом с ним, двигаясь медленно. Угол был неподходящим для четкого считывания номера Форда.

Он повел меня прямо по Эль Камино через Сан-Карлос. Все еще ехал быстро, но не безрассудно — не с наркотиками в машине. Снова красный свет на линии Сан-Матео; я не мог маневрировать за ним и там. На этот раз я держался на его полосе: смена полос и скоростей — эффективный способ не дать объекту заметить хвост.

Через несколько улиц за торговым центром Hillsdale, Брайт резко повернул налево, не сбавляя скорости и не включив сигнал поворота. Этот маневр застал меня в пятидесяти ярдах позади; и мне пришлось ждать, пока пара встречных фар не прояснится, прежде чем я смог повернуть за ним. К тому времени он был уже в двух кварталах. Когда я нажал на газ, задние фонари Ford мигнули, и он скользнул за другой угол, снова указывая на север.

Когда я добрался туда и начал свой поворот, я снова увидел его — совершающего запрещенный разворот посреди улицы. Первой моей мыслью было, что он все-таки заметил меня, собирается попробовать какой-нибудь безумный трюк, чтобы ускользнуть от меня или навязать конфронтацию. Но это было не то. Ему нужно было парковочное место перед четырехэтажным жилым комплексом, который занимал всю восточную сторону квартала.

Вдоль западной стороны тянулась сплошная линия припаркованных машин; мне ничего не оставалось, как продолжать движение, мимо того места, где Брайт теперь втискивал свой Форд в пространство — единственное чертово место во всем квартале. Мне пришлось проехать весь путь до следующего угла, прежде чем я смог съехать, и при этом мне пришлось припарковаться незаконно перед пожарным гидрантом.

Пешком я пересек улицу, не совсем бегом. Когда я вышел на тротуар, я увидел, как Брайт вышел из Форда, направился по дорожке к главному входу в многоквартирный дом. Через несколько секунд он исчез внутри. К тому времени, как я добрался туда, в освещенном вестибюле его не было видно.

Ряды алюминиевых почтовых ящиков, выстроившихся вдоль стен вестибюля, насчитывали по двадцать четыре на каждом — сорок восемь квартир. Все, кроме двух, были заполнены, и ни одно из имен не было Брайтом. Проживая в одной из немаркированных квартир, или проживая здесь под другим именем, или навещая одного из арендаторов, или скрываясь у одного из арендаторов. И у меня не было хорошего способа немедленно выяснить, что именно. Вы не можете начать звонить в дверные звонки в одиннадцать часов вечера и ожидать, что получите ответ, готовый к сотрудничеству.

Я вернулся к обочине и нашел Ford Taurus. Улица была пуста; я попробовал обе двери. Заперты. Естественно. Даже закоренелые нарушители условно-досрочного освобождения в наши дни запирают свои машины. Сзади я присел, чтобы проверить номерной знак. Единственная цифра, о которой шла речь, была восьмеркой.

Машина Брайта? Или чья-то другая, которую он одолжил? Если я не хочу торчать здесь для еще одной, почти наверняка бесполезной слежки, мне придется ждать ответа до завтра. И выяснить, что Чарли Брайт знал о лысом человеке, если вообще знал.

Завтра уже достаточно скоро, решил я. Я ждал так долго; я мог бы подождать еще несколько часов.


Раньше проверка Департаментом транспортных средств была простым предложением. Имена и адреса владельцев зарегистрированных транспортных средств Калифорнии были общедоступными и могли быть доступны любому. Все изменилось несколько лет назад, когда телевизионную актрису убил преследователь, который узнал ее адрес через DMV. Новые законы против преследований, которые включали запечатывание записей DMV для широкой публики, необходимы и похвальны, и я бы не хотел, чтобы они были сделаны по-другому, но они действительно усложняют мою работу. Даже с Тамарой и ее навыками работы с компьютером и налаженным контактом в DMV, детективному агентству требуется некоторое время, чтобы получить номерной знак и данные о владельце.

Я сидел в офисе, ерзал, ожидая, пока Тамара заложит необходимую основу. Это было одно из тех холодных, серых, унылых утр, которые дают выход нерешительности и сомнениям в себе. Тот факт, что я был уставшим и у меня болела голова после ночи, полной снов, нисколько не помогал делу. Я все время думал, не лучше ли было бы мне отправиться прямо в Сан-Матео и следить за жилым комплексом и Ford Taurus; позвонить Тамаре для проверки DMV вместо того, чтобы приехать сюда в офис. А что, если Брайта уже не будет, когда я, наконец, доберусь туда? А что, если имя владельца Ford не совпадет ни с одним из арендаторов здания? А что, если, а что, если.

Я позвонил в Eastside Meat Packers, чтобы узнать, вышел ли Брайт сегодня на работу. Ответ отрицательный. На этот раз он даже не потрудился позвонить, и это стоило ему работы. Так что если то, что я видел вчера вечером, на самом деле было покупкой наркотиков, то, возможно, Брайт сегодня был слишком обдолбан или обдолбан, чтобы ехать в Эмеривилл, что, в свою очередь, делало вероятным, что он все еще где-то в том жилом комплексе Сан-Матео. Эта мысль заставила меня почувствовать себя немного более позитивно.

Пока я наблюдал за Тамарой за ее компьютером Mac, мне пришло в голову, что если бы я не был таким чертовски упрямым, технофобным и укорененным в старых привычках, и сам давно бы научился работать с компьютером, я бы мог сам проводить проверки DMV, вместо того чтобы все время полагаться на нее. Я мог бы сидеть там, в Сан-Матео, с ноутбуком и делать два дела одновременно, не убивая время, а используя его с пользой. Слишком поздно для этой старой собаки учиться новым трюкам? Вероятно, учитывая мой характер и темперамент. Мир больше не был моим; он принадлежал Тамаре и ее поколению. И это включало детективный бизнес... ее бизнес теперь в той же степени, что и мой. Почему бы тогда не отойти в сторону, не позволить ей вести его до самого двадцать первого века? Она была вполне способна заставить его расти и процветать в новом тысячелетии, чего я никогда не мог.

Я размышлял об этом, когда она сказала: «Поняла. Хочешь, я распечатаю это для тебя?»

«Нет. Просто прочитай».

«Форд зарегистрирован на имя Кирстен Сабат, Сабат, Третья авеню, 1909, Сан-Матео».

Адрес жилого комплекса — 19-0-9 Третья авеню. Я напрягал память, но не мог вспомнить, было ли имя Кирстен Сабат среди имен на почтовых ящиках. Слишком много имен, слишком поздно ночью, и я был слишком сосредоточен на Чарли Брайте.

Тамара спросила: «Хотите, чтобы я проверила ее водительские права и место работы?»

«Может быть, и так». Я уже был на ногах, натягивая пальто. «Но это низкий приоритет. Сначала Динго, Джеки Спунс, прошлое Аннет Байерс».

«Ладно. Скоро у меня будет что-нибудь на отца ее внебрачного ребенка. Ты едешь в Сан-Матео?»

Я кивнул. «Держи меня в курсе».

«Ты делай то же самое, слышишь?»


Тамара позвонила раньше, чем ожидалось, и не по той причине, которую она указала. Я все еще был в городе, как раз поднимаясь по въездному пандусу на 101 South около лучшего нового здания города за последние годы, Pac Bell Park, когда зазвонил телефон в машине.

Она сказала: «Тебе только что звонил мужчина. Ник Кинселла».

«Как раз вовремя. Что он сказал?»

«Хочет тебя видеть. Сказал, что у него для тебя что-то есть».

«Сказать тебе, что это такое?»

«Не сказал бы».

«Где он? Таверна «Блэклайт»?»

"Ага."

«Тогда планы меняются», — сказал я. «Сначала Блэклайт и Кинселла, потом Сан-Матео».

OceanofPDF.com

ШЕСТНАДЦАТЬ

«ЧУВАК, ТЫ ОЧЕНЬ СПЕШИШЬ», — сказал КИНСЕЛЛА. «Я думаю, прошло не больше десяти минут с тех пор, как я разговаривал с девушкой в твоем офисе. Что ты сделал, прилетел сюда?»

«Я был по соседству. Что у тебя есть для меня, Ник?»

«Динго, вот что у меня есть».

«А как же Динго?»

Он заставил свой стул скрипеть и стонать, откидываясь назад. Его стол был завален остатками еды — китайской едой на вынос, вероятно, с прошлой ночи — и окурками и пеплом от пары десятков потухших черных сигар. Воздух в его офисе тоже был мертв, убитый табачным дымом, полным канцерогенов. Мы были единственными двумя людьми, которые пытались дышать этим утром.

Он сорвал обертку с очередной сигары, откусил один кривой кончик, прикурил его зажигалкой из золота и платины. Не торопясь, наслаждаясь собой. Таким был Кинселла: толстый, неряшливый, продажный, с тягой к драматизму и порочной жилкой с одной стороны, и смягчающей щедростью к людям, которые ему нравились, с другой. Я не подталкивал его. Когда имеешь дело с Кинселлой, то играешь на его уровне, по его правилам, или не играешь вообще.

«А», — сказал он, когда затянулся сигарой вдоволь. «Нет ничего лучше хорошей сигары. «Женщина — это всего лишь женщина, а хорошая сигара — это дым». Кто это сказал?»

«Я не уверен. Киплинг, может быть».

«Кто такой Киплинг?»

«Давно умерший британский писатель».

«Да, лайми. Вот это да». Он заставил стул снова скрипеть и стонать. «Как я и сказал, Динго».

Я ждал.

«Я думаю, что, возможно, он и есть тот, кто в вас стрелял», — сказал Кинселла.

Я почувствовал, как меня охватывает напряжение, изнутри и снаружи, одновременно. «Лысый? Кустистые брови? Ему за сорок?»

«Я так и слышал».

"Кто он?"

«Ничего особенного. Один из этих парней с дерьмом вместо мозгов, обезьян, разгуливающих на двух ногах. Как Блуто, помнишь Блуто с той ночи? Большие парни, крепкие, но зомби от шеи и выше».

«Как его настоящее имя?»

«Этого у меня нет. Кажется, никто не знает».

«Его связь с Джеки Спунсом?»

«Говорят, он некоторое время работал на Джеки, — сказал Кинселла, — где-то год назад. У них были некоторые проблемы из-за денег — Джеки решил, что Динго облажался с сбором, пытался немного придержать для себя. Избил его, сломал ногу. Я же говорил, он сумасшедший. Джеки, я имею в виду».

«Где я могу найти Динго?»

«Ты считаешь, что я прав, и это тот парень, который чуть не засунул тебя в сосновый ящик?»

Я процедил сквозь зубы: «Я пойму это, когда увижу его».

«Ты собираешься поместить его в сосновый ящик?»

«Где, Ник?»

«Это лучше меня. Это лучше всех, с кем я говорил».

«Кто его знает, кроме Джеки?»

«Его никто не знает, включая меня. Он тот, кого вы называете своим таинственным человеком».

«Может быть, Джеки знает, где он».

«Угу-угу. Он не имел ничего общего с Динго после этой ссоры; он не может тебе помочь. Держись от него подальше, ты знаешь, что для тебя хорошо. Это и от него, и от меня».

«Динго — чудак?»

«Что ты думаешь? Он работал на Джеки, даже Джеки употребляет то, что он продает». Кинселла покачал головой. «Наркотики — это для обезьян, придурков и неудачников. Нужно сохранять ясную голову, ты хочешь забраться на вершину и оставаться там. Никаких наркотиков, никакой выпивки. И никаких шлюх, разве что изредка. Просто много хороших сигар».

«Можете ли вы мне еще что-нибудь рассказать?»

Он пожал плечами, выпустил в меня дым, снова пожал плечами. «Ты получил свою милость, мой друг», — сказал он. «Ты получил все, что получил я. Как говорится, теперь мяч на твоей стороне».


Ford Taurus больше не стоял перед жилым комплексом Сан-Матео. И нигде поблизости; я объехал два полных квартала, чтобы убедиться, что машину не переставили в другое место.

Меня это немного беспокоило, но не так сильно, как беспокоило бы до разговора с Кинселлой. Я нашел место, где поставить машину, и пошел еще раз осмотреть почтовые ящики в вестибюле здания. Кирстен Сабат — кв. 411. Это было что-то, в любом случае.

Я собирался позвонить в звонок, когда из лифта появились две молодые женщины в костюмах бортпроводников, волоча за собой чемоданы на колесиках. Международный аэропорт Сан-Франциско находился не так уж далеко отсюда; многие квартиры, вероятно, занимали сотрудники авиакомпании. Эти двое спешили. Они вышли через входные двери, не взглянув в мою сторону или обернувшись, и с грохотом спустились по ступенькам. Иногда проблемы решаются до того, как они возникнут, и это был один из них. Я поймал дверь, прежде чем она закрылась, и проскользнул внутрь с той же прямолинейной целью, как будто я принадлежал этому месту так же, как и стюардессы.

Лифт доставил меня на четвертый этаж. Номер 411 был внутренним блоком, несомненно, выходящим на внутренний двор: комплекс был построен в виде огромного замкнутого прямоугольника. Там была кнопка звонка и один из тех односторонних увеличительных глазков; я положил большой палец на кнопку, держал его там три или четыре секунды, с лицом, полным надежды, улыбающимся продавцом. Мне не стоило беспокоиться. Этот звонок и два других не вызвали никакого отклика.

Дверь имела два замка — кнопочный замок на ручке и засов сверху. Я повернул ручку, нажал и потянул ровно настолько, чтобы понять, что засов снят. Еще одна проблема решена в зародыше. Замки с защелкой — это открытое приглашение; подросток может открыть его, имея немного знаний и терпения. Я достал кредитную карту, убедился, что весь коридор в моем распоряжении, и принялся за работу. Мне потребовалось около четырех минут, чтобы правильно расположить пластик и выбить засов. Прямо как по телевизору, только не так быстро.

Квартира была в беспорядке. На первый взгляд, она казалась разграбленной, но солнечный свет, струящийся сквозь открытые шторы, показал мне, что беспорядок был кумулятивным — рай для неряхи из мужской и женской одежды, разбросанной мебели, грязной посуды, переполненных пепельниц и общего беспорядка. Резкий запах марихуаны наполнял воздух; половина окурков в единственной пепельнице, на которую я взглянул, были дохлыми тараканами. Там также было что-то похожее на кусок метамфетамина, не менее двух граммов. Чарли Брайт и Кирстан Сабат: родственные души.

Я пробрался через полосу препятствий, чтобы осмотреть другие комнаты. Кухня пригласила муравьев, грызунов и ящик с дезинфицирующим средством. Короткий коридор вел в ванную с одной стороны, в спальню с другой. Дверь в спальню была открыта; я вошел туда. И остановился на один шаг через порог.

Кто-то лежал на кровати лицом вниз.

Одеяло натянуто до шеи, мужчина, рыжие волосы — Чарли Брайт.

Последний человек, которого я встретил лежащим лицом вниз на кровати, была Кэролин Дейн. Эта мысль и неподвижность Брайта создали во мне холодное напряжение, когда я приблизился к кровати. Я схватил край грязного одеяла, стянул его наполовину, а затем выдохнул со свистом сквозь зубы. Брайт был жив, невредим. Крепко спал. Вблизи я мог слышать хрипы, которые исходят от забитых пазух носа.

Я впился пальцами в его плечо и потряс его. Сделал это еще дважды, сильно и грубо. Это было похоже на тряску резинового манекена; единственным ответом, который я получил, было несколько слабых хрюканий. Я схватил его за другое плечо и перевернул на спину. На это тоже не было никакой реакции. Рыжие волосы были длинными и спутанными, его кожа была белой, как личинка, там, где не было веснушек, и он был тоньше, чем выглядел на фотографии, почти анорексичным. Вы могли видеть каждое из его ребер, форму его грудины над впалым животом. Он не мог весить больше 120, хотя был почти шести футов ростом.

Я ударил его по лицу полдюжины раз, взад и вперед, не будучи при этом нежным. Все, что я получил, это тихий стон. Еще шесть ударов, и его глаза распахнулись; но в них не было фокуса, и они снова закрылись, прежде чем я закончил его бить. Черт с ним, подумал я. Мне не нравится обращаться с беспомощными, даже с ребенком, который, вероятно, этого заслуживал.

Поэтому я сдернул одеяло с его голого тела, стащил его с кровати и поставил на ноги. Это разбудило его достаточно, чтобы он пробормотал что-то вроде «Что происходит?», но недостаточно, чтобы он мог идти самостоятельно. Мне пришлось вытащить его оттуда и через коридор отнести в ванную. Там была душевая кабинка; я затолкнул его туда, прислонил к покрытой плесенью плитке и включил холодную воду.

Это вывело его из себя. Он взвизгнул, когда на него попала струя; задохнулся, застонал, издал другие звуки протеста. Но он принял это стоя и не пытался убежать. Я решил, что с него хватит, когда его глаза остались открытыми, а дрожь охватила его. Я выключил воду, бросил ему одно из грязных полотенец, накинутых на корзину для белья.

Из коридора я наблюдал, как он вытирается резкими движениями, обматывает полотенце вокруг живота. Он стоял несколько секунд, сонно глядя в никуда. Затем он выпил три стакана воды, капая немного на свою тощую грудь, и, шатаясь, прошел мимо меня в спальню. Он сел на край кровати, закрыл лицо руками.

Я прислонился к бюро, ожидая. Наконец он поднял голову. Водянистые голубые глаза теперь были сосредоточены; он увидел меня стоящим там и одарил меня долгим, затуманенным взглядом. Он не казался злым или испуганным — просто сбитым с толку, и, возможно, немного смирившимся. Как будто это было ожидаемой частью его участи быть вытащенным из постели и брошенным в душ кем-то, кого он никогда раньше не видел. Кроткий, покорный тип наркомана и бывшего заключенного. Еще один тип истекающего кровью. Хищные заключенные в тюрьме, должно быть, устроили с ним день веселья.

«Кто ты?» — спросил он. Техасский акцент звучал как-то невнятно, словно язык распух.

«Человек с вопросами. Человек, которому не хочется лгать или с которым не хочется связываться».

«Полицейский?»

«Достаточно близко. Ваш офицер — мой хороший друг».

«Мистер Дьюриа? О, черт». В его голосе послышался страх. «Он знает, что я здесь?»

«Пока нет. Сотрудничайте, и он от меня ничего не узнает».

«Я все равно узнаю, черт возьми. Черт побери, Кей. Лучше бы я ее никогда не встречал».

«Кто такой Кей?»

«Кирстен. Я был чист, пока не встретил ее. Чист и честен, клянусь. Я бы знал, во что она вляпалась, и никогда бы к ней не подошел. Скорость, мужик, эта штука сводит с ума. У меня такое чувство, будто я разбился и сгорел».

«Она ведь не сбила тебя с ног и не заставила взять его, не так ли?»

«Ну, у нее это было, она это предлагала, у нее хорошие связи...» Он поморщился, немного застонал. «А, черт, это не ее вина. Это моя. Я знаю лучше, я просто иногда не могу себе помочь. Мужик не использует свою голову, у него может быть две задницы».

Аминь.

Брайт оглядел спальню, нахмурившись. «Её ведь здесь нет, да?»

«Только мы двое».

«Который час?»

«После одиннадцати».

«Одиннадцать? Черт ее побери, она знает, что я не могу просыпаться, как она после запоя. Я же сказал ей, чтобы она подняла меня, чтобы я мог пойти на работу. Не позже восьми утра, и не забудь, потому что я не могу больше брать отпуск».

"Может быть, она пыталась разбудить тебя. Посмотри, какие неприятности у меня были три часа спустя".

«Да, сэр, мне жаль. Но послушайте, мне нужно позвонить. Я потеряю свою работу, мистер Дьюриа точно надерет мне задницу».

Не было смысла говорить ему, что он уже потерял работу. «Сначала ответь на мои вопросы. Еще несколько минут ничего не изменят».

«Думаю, ты прав».

«Динго», — сказал я.

"Хм?"

«Динго. Ты знаешь это имя».

«Нет, сэр, я... ух ты. Ты имеешь в виду этого австралийского сукина сына?»

"Это верно."

«О, чувак, я бы лучше никогда не видел этого мальчика. Я не хочу больше иметь с ним ничего общего».

«Как его настоящее имя?»

«Я не знаю».

«Он никогда тебе не говорил, ты никогда этого не слышал?»

«Нет, сэр. Динго — это все, что я знаю».

«Давайте убедимся, что мы говорим об одном и том же человеке. Лет сорок или около того, большой, лысый, кустистые брови, луковое дыхание».

«Не могу сказать о его дыхании. Остальное в порядке».

«Он говорит с австралийским акцентом?»

«Не так уж ты и заметил. Я уже давно в этой стране, я полагаю».

Или родился здесь. «Хорошо. Где вы с ним познакомились?»

«Фриско. Около двух лет назад».

«До того, как тебя поймали за торговлю метамфетамином».

"Да, сэр. Все это его идея и его вина, эта сделка. Он и эта его женщина".

«Аннет Байерс?»

«Я не помню ее имени».

«Высокий, длинноногий, светлые волосы, чуть старше двадцати».

«Большие сиськи? Да, это она. Сучка Динго свел нас с тайным наркоторговцем, и нас с ней застукали. Не его. Он отделался чистеньким, этот парень».

«Почему ты не забрал его с собой?»

«Я, конечно, хотел, но она сказала, что мы не должны, он убьет нас, если мы это сделаем. Он бы тоже так сделал. Сукин сын подлее, чем собака с больным членом».

«Вы общались с ним после того, как вас условно-досрочно освободили?»

«Нет, сэр. Ни за что. Если я его снова увижу, я побегу в другую сторону».

«А как насчет женщины?»

«Её тоже нет».

«Как ты связался с этими двумя?»

«Встретил ее однажды ночью в этом клубе в Белмонте».

«Аламо?»

«Верно, Аламо».

«Она там тусуется или как?»

«Не она, я. Она пришла однажды ночью с друзьями».

«Динго один из них?»

«Нет. Я встретился с ним только позже».

«Где это было?»

«Вечеринка в доме какого-то старика».

«Какой еще старик?»

«Ловкач по имени… Дюк. Да, Дюк».

«Герцог что?»

«Я не помню. Честно».

«Где был дом?»

«Где-то во Фриско».

«Какая улица?»

«Я не помню».

«В какой части города?»

«Я не знаю Фриско, чувак».

«Кто еще был на этой вечеринке? Джей Кохалан?»

"ВОЗ?"

«Джей Кохалан. Еще один друг Аннет Байерс».

«Никогда не слышал этого имени».

Я описал Кохалан. Брайт сказал, качая головой: «Нет, э-э-э». Это звучало как правда, что заставило меня ошибаться, когда я думал, что он поставщик Кохалан. Значит, это был Динго через Байерса. Она была связной Аламо, а не Брайт. Кохалан либо встретила ее там, как и Брайт, либо она отвела его туда после того, как они были вместе.

Я сказал: «Так Динго был на этой вечеринке у Дюка. Кто тебя пригласил? Байерс?»

«Да, сэр. Создалось впечатление, что мы собираемся тусоваться, она и я, но как только мы добрались туда, она набросилась на него, как муха на дерьмо. Милая малышка вроде нее, а у него лицо, которое надорвет задницу свиньи. Должно быть, у него есть что-то на члене, единственное, что я могу понять».

«Как они вовлекли вас в сделку по метамфетамину?»

«Ну, у него было немного кристаллов, и я купил их себе. Я был тогда на мели, не скажу, как это получилось. Динго, он говорит, что ему нужно больше денег для большой покупки, которую он затеял. Я бы лучше его не послушал, но он был довольно ловок. Ловок-сопля на дверной ручке, этот парень. Тысяча бай-инов приносит мне быстрые пять тысяч на улице. Угу. Все, что дала мне эта тысяча, — это год тюрьмы».

«Есть ли кто-нибудь еще, кто участвует в сделке с вами троими?»

«Нет, сэр. Только мы».

«А где тогда жил Динго, вы знаете?»

«С ней, я думаю. Пару раз мы встречались, это было у нее дома».

«У него есть работа? Я имею в виду, законная».

«Работа…» Брайт нахмурился, поморщился, схватился за голову. «Кажется, кто-то из них как-то сказал, что он работает неполный рабочий день в какой-то транспортной компании».

«Какая компания по переезду?»

«Не помню, сказали ли они, какой именно».

«Но это было в городе?»

«Фриско, да, я думаю, так оно и было».

«Что еще вы можете рассказать мне о Динго? Откуда он родом, кого он знал?»

«Ничего. Если я когда-то и знал что-то еще, то я это уже забыл». Он снова моргнул. «Этот сукин сын в беде? Вот почему ты задаешь все эти вопросы?»

«Он в беде, все верно. Больше тебе знать не нужно».

«Думаю, нет», — сказал Брайт. «Могу ли я сейчас позвонить? Я чертовски боюсь потерять работу».

«Где ты будешь, если мне снова понадобится с тобой поговорить?»

«А? Прямо здесь, вот где».

«Не съезжаешь от Кирстен?»

«Я не могу. Я отказываюсь от своего места из-за нее и ее чертовой скорости. Мне больше некуда идти». Он повернул руки ладонями вверх, жест одновременно печальный и смиренный. «Некуда идти, кроме как прямиком в тюрьму».

OceanofPDF.com

СЕМНАДЦАТЬ

ТАК ЧТО ТЕПЕРЬ У МЕНЯ БЫЛА БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ.

Динго: Австралиец во втором поколении, или же в этой стране достаточно долго, чтобы избавиться от акцента. Возможно, подрабатывал в транспортной компании Сан-Франциско два года назад. Чудак и мелкий торговец чудаками. Сожительствовал или, по крайней мере, спал с Аннет Байерс до того, как она сошлась с Джеем Кохаланом, и, очевидно, все еще был с ней близок во время их романа. Большой, жесткий, подлый, жестокий и не очень умный — смертельная комбинация.

Сценарий: Кохалан встречает Байерса, вероятно, в Аламо. Он уже продумал аферу, чтобы заполучить наследство своей жены небольшими порциями, и совершает ошибку, доверив это Байерсу. Она, в свою очередь, рассказывает Динго, и они вдвоем придумывают схему, чтобы обмануть Кохалан и украсть деньги Кэролин Дейн для себя. Она работает на Кохалан, чтобы получить большой кусок, все оставшиеся деньги наследства за один раз, несомненно, используя секс в качестве приманки. Он сдается, они все подстраивают. И вот тут-то в дело вступаю я, гаечный ключ, который все портит.

Именно Динго, а не Кохалан, она ждала у себя в квартире в четверг вечером. Кохалан вообще не должен был появляться, по крайней мере, пока не стало слишком поздно, и Динго и Байерс не скрылись с деньгами; вот почему она была удивлена, увидев его. И когда Динго наконец приезжает и находит там Кохалан, а деньги у меня, он приходит в ярость. Кохалан становится первой целью его ярости, сразу или после того, как он уезжает в Дейли-Сити и обнаруживает, что Кэролин Дейн пропала. К этому времени деньги становятся одержимостью, подпитываемой безумием и наркотиками. Один из вариантов — пойти за мной, но, насколько он знает, я уже отдал семьдесят пять тысяч. Он решает дождаться возвращения Кэролин Дейн домой. Тем временем, где-то той ночью они загружают избитого Кохалана в его машину и увозят его на Кэндлстик, один из них ведет Камри, а другой следует за ним. Выходит Кохалан.

Когда Кэролин Дейн возвращается в свой дом в пятницу, Динго ждет ее. Она говорит ему, что у меня все еще есть деньги, он заставляет ее звонить в мой офис. Затем он убивает ее и ждет, пока я сделаю доставку. К тому времени он уже довольно сильно возненавидел меня за все неприятности, которые я ему причинил, так что мне тоже суждено умереть. После осечки, драки, захвата денег он все еще хочет моей смерти, но не настолько сильно, чтобы рискнуть преследовать меня. Деньги — это все, что его действительно волнует. Поэтому они с Байерсом отправляются в бега, или где-то скрываются, или покупают кучу хлама на продажу, или делают множество других вещей с деньгами.

Сценарий был разыгран. Так все и было, или близко к этому.

Ладно. Мне нужно было узнать еще одну вещь, и мне осталось сделать еще одну вещь. Да, всего две маленькие вещи.

Узнайте настоящее имя Динго.

А затем найдите его и Байерса.


Тамара разговаривала по телефону, когда я вошел в офис. Поэтому я пошел и взял «Желтые страницы Сан-Франциско» и разложил их на столе. Грузчики и склады полного цикла услуг. Господи, там было двадцать шесть страниц объявлений — объявления на всю страницу, объявления на полстраницы, точечные объявления, объявления в коробках и отдельные строки с именами и адресами. Пара сотен компаний, больших и малых, от AA Worldwide Moving до Zandor Transportation, Inc. Нам с Тамарой потребовался бы остаток сегодняшнего дня и часть завтрашнего дня, чтобы охватить все номера, и при этом мы получили бы автоответчики, неответы и кучу нежелающих сотрудничать людей…

Что-то шевельнулось в глубине моего сознания, но потерялось, когда я услышал, как телефон упал на стол Тамары. Я взглянул туда. «Что-нибудь?»

«Может быть», — сказала она. «Я разговаривала с Грантом Джонсоном».

"ВОЗ?"

«Отец ребенка Байерса. Я наконец-то его разыскал. Он водопроводчик, сейчас живет в Вудленде».

"И?"

«Женат, трое детей — двое из них от нынешней жены. Третий — мальчик от Байерс. Поэтому я позвонил ему на работу, сказал, что я репортер Chronicle, и спросил, видел ли он недавно Байерс и есть ли у него какие-либо идеи, где она может быть».

«Рискнул, сделав это. Что он сказал?»

«Очень расстроился. Знал, что ее разыскивает закон, но какое это имеет отношение к нему? Сказал, что не видел эту сучку много лет, не хочет иметь с ней ничего общего, не звони ему больше, а то он натравит своего адвоката и на меня, и на газету. Мне показалось, что он напуган».

«Вы думаете, он мог лгать?»

«Может быть, что-то скрывает. По телефону трудно сказать наверняка, понимаешь, о чем я?»

«Стоит ли поговорить лично?»

«Может быть, но Вудленд далеко отсюда».

«Всего пару часов. Что еще вы о нем узнали?»

«Не так уж много. Ваши образцовые граждане, он и его жена. Ее зовут Мелани. Никаких судимостей, один штраф за превышение скорости пять лет назад. Принадлежат к методистской церкви, PTA, Greenpeace».

«Если он такой чистый, — размышлял я вслух, — что он делал с таким испорченным шизанутым, как Байерс?»

«Может, она не была наркоманкой, когда он ее знал. А ты знаешь, что говорят о стояке».

«Да, и я не хочу слышать это от тебя. Какой домашний адрес Джонсона в Вудленде?»

Она посмотрела на экран компьютера. «Семь-девяносто Рио-Осо. Рабочий адрес: RiteClean Plumbing and Heating, Бенсон Авеню, двадцать шесть сотен. Также Вудленд».

Я записала адреса. Пока я это делала, телефон снова зазвонил. Тамара ответила, выслушала, показала рукой, что звонок был ей.

«Желтые страницы» все еще лежали раскрытыми на моем настольном бюллетене. Когда я убрал блокнот в карман, одно из больших объявлений привлекло и задержало мой взгляд — и щекочущее ощущение вернулось. Само объявление не имело к этому никакого отношения. Что-то еще…

Понял. Быстро пролистал страницы. Под буквой V было всего три объявления: Valley Relocation and Storage, Vector Transportation и Viselli Van and Storage. Я стукнул кулаком по странице.

Динго 4.15 ВВС

VVS — фургон и хранилище Viselli.


Это было среднего размера место, три этажа и грузовой парк, который занимал полквартала у подножия холма Потреро. Фирмы доткомов скупили некоторую недвижимость в этом районе, но здесь все еще был промышленный карман днем, место встречи проституток и их клиентов ночью. Бизнес в Viselli Van and Storage, должно быть, был довольно хорош; у них был офисный персонал из полудюжины человек. Та, с кем я разговаривал, была миссис Лупински, женщина с худым лицом лет пятидесяти с седыми волосами, такими жесткими на вид, что их можно было бы отлакировать, и очками в золотой оправе, свисающими с серебряной цепочки.

«Я ищу человека, который мог бы здесь работать», — сказал я ей. «Австралиец по прозвищу Динго».

Имя было похоже на струю лимонного сока: ее рот мгновенно скривился от отвращения. «Что тебе от него нужно?»

«Значит, он здесь работает?»

«Он был там до прошлой недели, и я не стесняюсь сказать вам, что я рад, что его больше нет».

«Когда на прошлой неделе?»

"Четверг."

«Уволился или уволен?»

«Уволен, и правильно сделал. Он затеял драку с одним из наших клиентов. Драка, не меньше, без всякой провокации. Вы из полиции?»

«Не совсем. Почему ты спрашиваешь?»

«Наркотики», — сказала она, понизив голос. Морщина стала еще более выраженной. «Он наркоман. Ты знала об этом?»

«Да, мэм». Вероятно, он был под действием наркотиков и уже вышел из-под контроля, когда начал драку. От этого до хладнокровного убийства было не так уж много шагов. «Как его настоящее имя?»

«Его имя?»

«Я знаю его только как Динго».

«Манганарис», — сказала она, как будто это было ругательство. «Гарольд Манганарис. Гарольд — вполне хорошее имя, но он его ненавидел. Он настаивал, чтобы все называли его этим глупым Динго».

Хорошо. Гарольд Манганарис. Хорошо.

«Напишите, пожалуйста, фамилию».

Она произнесла это по буквам. «У него еще и сквернословие», — сказала она. «Вы бы слышали, что он мне говорил, другим женщинам здесь. Его давно следовало уволить. Давно».

«Могу ли я ознакомиться с его личным делом?»

«О, нет, это запрещено».

«Ну, не могли бы вы хотя бы дать мне его домашний адрес? И имена и адреса родственников? Пожалуйста, миссис Лупински. Это очень важно».

Она огляделась, словно боялась, что кто-то подслушивает. Затем она заговорщически сказала: «Одну минутку», и отошла к своему столу на некоторое время. Вернувшись, она полушепотом назвала улицу и номер квартиры на Дюбосе.

«Родственники, ближайшие родственники?»

«Ни одного. Он предоставил только самые голые факты. Его вообще не следовало нанимать, если вы меня спросите».

«Были ли у него здесь друзья? Кто-нибудь, с кем он работал регулярно?»

«Нет. Он не из тех, кто заводит друзей. Все здесь его не любили, никто не хотел с ним тесно сотрудничать. Даже мистер Визелли его не любил. Я не могу понять, почему его не уволили давным-давно».

Я поблагодарил ее, и она сказала, когда я повернулся, чтобы уйти: «Его место в тюрьме. Я серьезно, этот человек действительно должен сидеть в тюрьме».

Рано или поздно, миссис Лупински.

Рано или поздно.


Адрес Duboce был захудалым апарт-отелем в паре кварталов к западу от Маркет-стрит, в пределах досягаемости огромного и заброшенного здания Монетного двора США — такого места, которое вы сразу поймете, как только войдете, с грызунами, тараканами и проблемами с отоплением. Это был также тупик. Я разговаривал с маленьким парнем с глазами-бусинками, который называл себя «дневным работником», и пожилым арендатором, который слонялся по вестибюлю, потому что «у меня нет ничего лучше, чем заняться». Они оба знали Динго; он нравился им не больше, чем миссис Лупински. Он жил в этом здании почти два года, один в одной комнате, и съехал десять месяцев назад. Естественно, никакого адреса для пересылки, поскольку он не удосужился уведомить Viselli Van and Storage о смене места жительства. Держался особняком, почти не разговаривал с другими арендаторами — «Сопливый сукин сын, когда что-то говорил», — добровольно заявил пожилой джентльмен, — и, похоже, не проводил много времени в помещении. Друзья: нет. Посетители: никто из них не помнит.


Можно подумать, что кого-то с необычным именем, например, Гарольда Манганариса, будет достаточно легко проверить, но это не обязательно так. Переменные, любое их количество, делают каждую проверку BG разной. Некоторые занимают несколько часов; другие — дни, даже недели. Может быть неограниченное количество данных, доступных на том, что Тамара называет «информационной супермагистралью», но их поиск, доступ к ним, перекрестный допрос и сборка могут быть рутиной даже для компьютерного хакера с ее навыками.

Я позвонил ей сразу, как только вышел из Viselli Van and Storage, так что когда я вернулся в агентство в 3:50, она управляла Manganaris уже около полутора часов. Этого времени было достаточно, чтобы собрать рабочий предварительный пакет — если переменных было немного и они были благоприятными. Но их не было. Когда чего-то хочешь достаточно сильно, вселенная — извращенное место, и именно так часто все и происходит.

Тамара покачала головой и сказала: «Пока безуспешно. Я просмотрела публичные и CJIS записи и большинство телефонных справочников Bay Area. Никто по имени Манганарис нигде не указан, нет записи о рождении или браке, нет окружных, государственных или федеральных судимостей или действующих ордеров. Этот человек никогда не был арестован, по крайней мере в Калифорнии».

«Пока везло. А как насчет DMV?»

«Наш контакт ушел на день, и я не могу получить доступ к его файлам самостоятельно. Ну, может быть, я мог бы, но это займет некоторое время, и мой папочка надрал бы мне задницу, если бы меня арестовали за незаконный взлом».

«Попробуйте проверить в INS, не является ли Манганарис иностранцем-резидентом. Если это так, у них будет семейная история».

«Уже думал об этом. Следующий».

Она позвонила в местный офис Службы иммиграции и натурализации, проделала скользкую волокиту, в которой она заявила, что является директором по персоналу агентства и ей нужно узнать, есть ли у Гарольда Манганариса, который подал заявку на работу у нас, действующая грин-карта, и проверить определенную информацию, которую он указал в своей заявке. Напрасные усилия. Никакой грин-карты. Так что он был либо гражданином по рождению или усыновлению, либо незарегистрированным иностранцем.

Тамара связалась с австралийским посольством, чтобы выяснить, есть ли у него или когда-либо был действительный австралийский паспорт. Они сказали, что перезвонят ей, но когда наступило пять часов, они так и не позвонили. К тому времени Тамара также не узнала ничего из других источников.

Что оставило меня перед выбором. Болтаться, ждать чего-то, было адом для моих нервов, и завтра будет еще хуже. Я жаждал движения, активности. Единственное, что я мог сделать, это съездить в Вудленд и поговорить с Грантом Джонсоном, выяснить, действительно ли он скрывает полезную информацию об Аннет Байерс. Хорошо, но стоит ли мне ехать сегодня вечером или подождать до утра? Если я поеду сейчас, мне придется бороться с пробками на дорогах через город, через мост через залив и большую часть пути по шоссе 80 до Вакавилля — двухчасовая поездка растянулась на три с лишним часа. Я просто не был готов к этому. Устал от всей этой беготни сегодня, мало спал последние три ночи, все еще скован и болел... Мне больше всего нужен был отдых. Ехать утром будет намного легче, против движения. А если Тамара найдет зацепку, требующую немедленного внимания, я всегда смогу изменить направление, не теряя слишком много времени.

Значит, завтра. Если я буду слишком стараться, то не смогу справиться с Манганарисом, когда наконец его найду.


Керри пришлось работать допоздна — я позвонил ей перед тем, как уйти из офиса — поэтому я забрал Эмили из «Симпсонов». Они были соседями по Даймонд-Хайтс, Симпсоны, чья дочь ходила в ту же школу и была того же возраста. У Эмили никогда не было много друзей, но она, казалось, постепенно налаживала связь с Карлой Симпсон. Обнадеживающе. Как и тот факт, что она, казалось, лучше справлялась с нашим разговором в субботу вечером, больше не была такой испуганной или замкнутой.

Я постарался провести с ней время в этот вечер. Она хорошо разбиралась в компьютерах, как и большинство детей в наши дни, и я позволил ей показать мне кое-что на своем ПК. Простые, базовые вещи, но я должен был признать, что нашел это немного интересным. Сопротивление немного ослабевает? Может быть. Я никогда не собирался стать полноценным новообращенным в современные технологии, но даже технофобы могут узнать врага, не поступаясь своими принципами. Я сказал это Эмили, и она рассмеялась. Это само по себе делало урок информатики стоящим.

Я предложил приготовить ужин и сделать сюрприз Керри. Ей понравилась эта идея, поэтому мы приготовили мясную лазанью и зеленый салат, навели беспорядок на кухне, а затем хорошенько ее вымыли. Она все время была оживлена; я снова слышал ее смех, несколько раз. То, как она посмотрела на меня сегодня вечером, с большей любовью, чем со страхом и неуверенностью, заставило меня вспомнить, что она назвала меня папочкой в том доме в Дейли-Сити. С тех пор она больше так не делала, но я поймал себя на мысли, что надеялся, что она это сделает. Мне хотелось услышать, как она использует это слово чаще, чем я мог себе представить год назад.

Керри была удивлена и довольна, когда вернулась домой. Хорошее домашнее настроение сохранялось до ужина и после него — все поверхностное веселье, которое может быть разрушено неверным словом или действием, но этого не произошло. На пути к нормальной жизни.

Позже, когда мы с Керри были в постели, я притянул ее к себе и сказал: «Я отгородился от тебя последние несколько дней и чувствую себя плохо из-за этого. Мне жаль, детка».

«Я понимаю, что ты переживаешь».

«Я знаю, что ты делаешь это, но тебе тоже больно. Эгоистично и глупо с моей стороны не довериться тебе. Боже мой, я говорил с Эмили о том, что произошло. И Тамара знает больше тебя о том, чем я занимаюсь с тех пор».

«Хотите поговорить об этом сейчас?»

«Да», — сказал я и рассказал ей о Гарольде Манганарисе, как я узнал о нем и что, по моему мнению, он и Аннет Байерс сделали. Две вещи я ей не сказал, потому что у меня все еще не было нужных слов, чтобы их выразить: чувство внутреннего кровотечения и постоянное напоминание о щелчках.

Она спросила: «Вы рассказали обо всем этом полиции?»

«Пока нет. Пока не подберусь поближе к Манганарису».

«Насколько близко? Ты чувствуешь, что должен противостоять ему?»

«В какой-то момент, да. Но не физически — никакой этой мстительной чуши. Просто чтобы дать ему знать в лицо, что я помог его прижать. И это не обязательно должно произойти до его ареста. В тюрьме после этого будет достаточно».

«Тогда почему…?»

«Мне нужно почувствовать, что я сделал все, что мог, прежде чем уйти в отставку. Манганарис и Байерс навлекли хаос на меня, моего клиента, тебя и Эмили по ассоциации. Задача по их свержению — моя и системы. Это единственный способ обрести душевное спокойствие».

«Закрытие», — сказал Керри.

«Это слово так же хорошо подходит, как и любое другое».

«И чем скорее, тем лучше».

"Точно."

Мы лежали молча, держась друг за друга, согреваясь друг другом. Я чувствовал, что смогу спать сегодня ночью, без дурных снов и ночного пота. Щелчки были, но они, казалось, были не такими громкими. Нет, не такими громкими.

OceanofPDF.com

ВОСЕМНАДЦАТЬ

ЛЕСНАЯ СТРАНА. СТАРЫЙ ГОРОД ВРЕМЕН ЗОЛОТОЙ ЛИХОРАДКИ НА Шоссе 5 в дюжине миль к северо-востоку от Дэвиса и примерно в двадцати милях от Сакраменто, население около сорока тысяч, в настоящее время поддерживаемое легкой промышленностью и сельским хозяйством. Тихие, затененные деревьями улицы; премия за викторианские и двухэтажные каркасные дома на больших участках. Изнуряющая жара в летние месяцы, но река Сакраменто протекала своим извилистым руслом в нескольких милях отсюда и предлагала рекреационные способы борьбы с жарой.

Там было тепло даже для этого времени года, когда я приехал в десять часов. Я остановился на заправке Shell у автострады, чтобы заправиться и спросить дорогу на Бенсон-авеню. Через пятнадцать минут я припарковался перед RiteClean Plumbing and Heating и направился в просторный выставочный зал, забитый кухонными и ванными витринами и бытовой техникой.

У меня была готова история, чтобы объяснить мою просьбу об аудиенции у Гранта Джонсона, но мне не нужно было ее использовать. Пожилая женщина, работающая в офисе, сказала мне, что он берет выходной на работе.

«Какую причину он назвал?» — спросил я, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно.

«Ну, это личное дело».

«Надеюсь, ничего серьезного».

«Я уверен, что не знаю».

«Он звонил сегодня или договаривался об отгуле вчера вечером?»

«Он звонил сегодня утром».

Я спросил женщину, как добраться до Рио-Осо, сказав, что попробую связаться с Джонсоном дома. Она не была подозрительной; она не только подчинилась, но и улыбнулась и пожелала мне хорошего дня.

Снаружи в машине я связался с Тамарой. Она сказала: «Сегодня утром в основном спам».

"Спам?"

"Хлам, бесполезные вещи. Компьютерный термин".

«Ничего полезного?»

«Ну, у меня есть его записи DMV. Водительские права Калифорнии, продленные три года назад. Адрес Дюбос, так что это тупик. Рост: шесть футов. Вес: два двадцать. Волосы и глаза, оба карие. Дата рождения: 16 июня 1959 года. Место пока неизвестно».

«Какая машина на него зарегистрирована?»

«Olds Cutlass, пяти лет», — она прочитала мне номерной знак.

«Может, он все еще ездит на нем, может, и нет. Одно можно сказать наверняка — он не использует MG Байерса».

«Э-э-э. Кстати, ее до сих пор не нашли. Я расспросил Фелицию. О Байерсе тоже ничего не слышно, а полиция пока не обнаружила ее связи с Манганарисом».

«Они в конце концов это сделают», — сказал я. «А как насчет других людей с таким именем? Кто-нибудь в штате?»

«Сюрприз. Три — один в Лос-Анджелесе, один в Холлистере, один в Ирике».

«Возможно, они все каким-то образом связаны».

«Вот над этим я сейчас и работаю».

«Хорошо, но не звоните никому из них. Мы не хотим оповещать родственника, с которым Манганарис может быть в контакте. Насколько ему известно, никто не опознал его как стрелка».

Мне было немного сложнее найти Рио-Осо, чем Бенсон-авеню. Это был тупик длиной в один квартал, который петлял за другой улицей в районе старого жилья, где преобладал средний класс. Джонсоны жили в двухэтажном доме с коричневой черепицей и крыльцом, которое наполовину охватывало одну сторону. Корявый старый черный орех создавал тень спереди и со стороны крыльца. Подъездная дорожка и бордюр спереди были пусты, но я мог видеть гараж сзади, и двери были закрыты.

Никто не ответил на звонок в дверь. Я подумал о том, чтобы пройтись по подъездной дороге, чтобы проверить гараж, но решил, что это не такая уж хорошая идея в таком районе, и вернулся к машине. Подожди немного, посмотри, появится ли кто-нибудь? Либо это, либо поговорить с соседями, а я пока не был готов попробовать это. Но ждать здесь, одному человеку в припаркованной машине, было плохой идеей по той же причине, что и незаконное проникновение. Лучше уйти куда-нибудь на время, а потом вернуться.

Я ездил вокруг, пока не заметил торговый центр, в котором было кафе. Завтрак состоял из чашки кофе и стакана апельсинового сока, поэтому я сел там и выпил еще кофе, съел яйца и тосты, которые мне не особо хотелось. Это заняло полчаса. Я заставил себя задержаться еще на десять минут, прежде чем снова залез в машину и вернулся в Рио-Осо.

Подъездная дорога Джонсона теперь была занята темно-синим внедорожником, который, должно быть, только что подъехал. Дверь водителя была открыта, и светловолосая женщина в Levi's и белой рубашке держала на одной руке ребенка, а другой открывала одну из тех складных колясок, которые сейчас есть. Маленький мальчик лет четырех прыгал рядом с ней; издалека казалось, что он исполняет какой-то ритуальный танец.

Я припарковался, прошел туда и вверх по подъездной дороге. Женщина выглядела пораженной, когда увидела меня; мальчик прекратил свой танец и уставился большими круглыми глазами, как ребенок на картине Кина. Я сказал с тем, что, как я надеялся, было обезоруживающей улыбкой: «Миссис Джонсон?»

«Да? Что это?» Ей было около двадцати пяти, она была ширококостной и привлекательной. Но Levi's были ошибкой, подчеркивая тот факт, что у нее были тяжелые бедра и широкие ягодицы.

«Мне нужно поговорить с вашим мужем. Можете ли вы мне сказать...»

«Чего ты хочешь от Гранта?» Настороженно и нервно одновременно.

В детективном бизнесе ты учишься быстро читать людей и принимать мгновенные решения о том, как с ними обращаться. Игра в игры не привела бы меня ни к чему с Мелани Джонсон. Прямой, прямой подход был единственным шансом на сотрудничество с ней. Я вытащил свой кошелек, делая это медленно, чтобы не встревожить ее, и открыл фотостат моей лицензии следователя. Я назвал свое имя и одновременно показал ей лицензию.

Она побледнела. Ее рот открылся, закрылся, снова открылся, как у рыбы, прежде чем она сказала: «Вы... вы тот детектив, который чуть не...»

«Чуть не убили в Дейли-Сити. Это точно».

«О, Боже. Что ты… почему ты здесь?»

«Чтобы увидеть вашего мужа, как я уже сказал».

«Почему? Грант ничего об этом не знает. Он хороший человек; он никогда никому не причинил вреда в своей жизни».

«Я в этом не сомневаюсь».

«Тогда что же ты хочешь от него? Ради бога, у нас же семья, маленькие дети…»

«Я не причиню вреда вам, вашему мужу или вашей семье, миссис Джонсон. Мне нужна только информация».

«Я же сказал, он не знает...»

«Аннет Байерс», — сказала я.

Она затаила дыхание. Издала тихий звук горлом и снова сказала: «О, Боже».

«Как давно вы ее не видели?»

«Я никогда ее не видел. Все было кончено до того, как мы с Грантом встретились. Я не знаю эту суку, и не хочу иметь с ней ничего общего».

«Сколько времени прошло с тех пор, как ваш муж видел ее в последний раз?»

Ребенок в коляске внезапно заплакал. Маленький мальчик подвинулся и обнял ногу матери. Мелани Джонсон посмотрела на младенца, на мальчика, на внедорожник, на дом, на улицу — куда угодно, только не на меня. В ее глазах заблестели первые проблески паники, уголок ее рта дернулся.

«Я имел в виду то, что сказал, не причиняя вам вреда. Найти Аннет Байерс и ее мужчину — единственная причина, по которой я здесь. Если у вас есть какие-либо соображения, где они, я бы посоветовал вам рассказать мне сейчас. Это может избавить вас от визита полиции позже».

Ребенок завыл громче. Миссис Джонсон почти отчаянно сказала: «Ее нужно переодеть. Мы не можем разговаривать здесь... соседи... Я не могу думать, когда она так кричит».

«Внутри было бы лучше», — согласился я. «Ты просто ходил по магазинам?»

«Что? О, шопинг, да…»

Я указал на внедорожник. «Продукты внутри?»

«Да, но…»

«Идите со своими детьми. Я принесу продукты».

Мое предложение успокоило ее панику; взгляд, который она бросила на меня, был скорее ошеломленным, чем испуганным. Она кивнула, повернулась, чтобы подтолкнуть коляску к передней дорожке, четырехлетний ребенок цеплялся за ее ногу. Я открыл заднюю дверь внедорожника, вытащил четыре больших пакета с едой и бумажными изделиями и вытащил их на крыльцо. К тому времени она уже открыла входную дверь; я последовал за ней внутрь.

Дом был завален игрушками, но в остальном содержался в порядке. Она сказала: «Кухня там», и повела меня туда. Я положила продукты на столешницу раковины, пока она вынимала из коляски орущего младенца. «Мне нужно немедленно ее переодеть. У нее появляется сыпь, если она слишком долго остается мокрой».

"Все в порядке."

Мы вернулись в заваленную игрушками гостиную. Она рассеянно сказала: «Ты присмотришь за Майклом, пока я поменяю подгузник ребенку?»

"Конечно."

Она велела мальчику сесть, отвела младенца в другую комнату. Я оперлась бедром на подлокотник кресла и наблюдала, как Майкл смотрит на меня своими большими круглыми глазами. Через некоторое время, когда вопли младенца стихли, я подмигнула ему и сделала покачивающийся жест, скрестив руки. Все, что я получила, это мордашку пса. Я угостила его своей собственной мордочкой в ответ. Он высунул язык; я сделала то же самое. Он хихикал и гримасничал, как Ред Скелтон, когда вернулась его мать.

Она сказала: «Ты с ним хорошо ладишь. У тебя есть дети?»

«Одна приемная дочь. Ей десять лет».

«Мой другой сын — приемный. Он сейчас в детском саду». Ее губы изогнулись. «Сын Гранта от этой сучки. Но, я думаю, ты это знаешь».

"Да."

«Я люблю Кевина, как своего собственного, правда. Я единственная мать, которая у него когда-либо была. Она никогда не хотела иметь с ним ничего общего. Или с Грантом, пока...»

«До каких пор, миссис Джонсон?»

Она тяжело опустилась на вельветовый диван. Майкл подбежал, вскочил рядом с ней и положил голову ей на колени. Она рассеянно погладила его темно-русые волосы и сказала: «Я хочу тебе сказать, но не знаю… Я не должна ничего говорить, пока Гранта здесь нет».

«Вы знаете, где он сейчас?»

«На работе. Я лучше ему позвоню...»

«Его нет на работе», — сказал я.

«Он… что? Он не такой?»

«Я заехал в RiteClean Plumbing перед тем, как прийти сюда. Женщина в офисе сказала, что он берет выходной, чтобы заняться личными делами. Позвонил по этому поводу сегодня утром».

«О, Боже», — сказала она.

«Он тебе ничего не сказал?»

«Нет. Он… нет, ни слова».

«Как вы думаете, куда он пошел?»

Она покачала головой.

«Чтобы увидеть Аннет Байерс?»

«Он видел ее вчера. Он сказал, что нам не о чем беспокоиться, она сейчас же уедет».

«Начните с самого начала, миссис Джонсон. Облегчите задачу нам обоим».

Она перевела дух, прежде чем сказать: «Эта женщина звонила сюда на прошлой неделе. Как гром среди ясного неба… Грант поклялся, что это был первый раз, когда он услышал от нее с тех пор, как она отказалась от опеки над Кевином. Он не лгал. Он был так же удивлен, как и я — я видела это в его глазах».

«Какой это был день?»

«Суббота. Раннее субботнее утро».

«Откуда она звонила?»

«Она не сказала».

«Цель звонка?»

«Она хотела где-то остановиться на неделю или две. Она сказала, что у нее проблемы с агрессивным парнем, и ей больше не к кому обратиться».

«Она хотела остаться здесь, в вашем доме?»

«Господи, нет. Она бы не посмела спросить об этом. У Гранта есть рыбацкая хижина на реке, которая принадлежала его отцу».

«Река Сакраменто?»

«Да. За Рыцарской Гаванью. Она знала об этом с тех пор, как они... виделись, надеялась, что он все еще у него». Рот Мелани Джонсон скривился и сжался, словно она чувствовала желчь. «Он водил ее туда. Я не удивлюсь, если Кевин был зачат именно там».

«Как отреагировал ваш муж на ее просьбу?»

«Он не хотел иметь с ней ничего общего, после всего этого времени. Но она умоляла его... она плакала; он сказал, что она действительно казалась испуганной. У Гранта мягкое сердце... иногда слишком мягкое. Он сдался. Думаю, я не могу его винить. Он сказал, что она может оставаться в хижине, пока она держится подальше от нас, от Кевина. Он сказал ей, где он прячет ключ, чтобы ему не пришлось ее видеть».

«Только она осталась в хижине, больше никого?»

«Вот что она сказала».

«Кто-нибудь из вас слышал о ней снова?»

«Нет. Но потом мы прочитали в газетах, что ее разыскивает полиция, что она замешана в этом деле об убийстве. А вчера репортер газеты из Сан-Франциско позвонил Гранту и спросил о ней. Это нас напугало. Если полиция найдет ее в хижине, мы боялись, что Гранта тоже арестуют… за помощь беглецу или что-то в этом роде».

«И что же вы решили сделать?»

«Грант сказал, что лучше всего сказать ей, что она не может больше оставаться, заставить ее уйти, если придется. В хижине нет телефона, поэтому он приехал вчера днем после работы».

"И?"

«Она не доставляла ему никаких хлопот, — сказал он. — Согласилась уйти сразу. Но его долго не было, и он казался расстроенным, когда вернулся домой».

«Вы спрашивали его об этом?»

«Да. Он сказал, что ему было больно снова ее видеть, и он остановился выпить пару кружек пива после этого». Она помолчала, а затем сказала: «Только теперь ты говоришь мне, что он сегодня не на работе. Если он вернулся туда… зачем он это сделал?»

Вопрос был для нее, а не для меня. Я ничего не сказал.

«Я этого не понимаю. Он не лжец, правда, нет. У нас никогда не было секретов друг от друга. Он никогда больше не станет встречаться с этой стервой, я знаю, что не станет... Но теперь, когда я об этом думаю, его дыхание не пахло пивом вчера вечером...»

Я не собирался идти с ней туда. Я сказал: «Вероятно, есть простое объяснение, миссис Джонсон», а затем спросил: «Где именно находится рыбацкая хижина?»

Она мне сказала; это звучало достаточно легко найти. Затем она сказала: «Теперь ты должен мне кое-что сказать. Насколько серьезны проблемы моего мужа? Могут ли его арестовать за помощь беглецу?»

«Нет, если все, что ты мне рассказал, правда». И если бы он не помогал ей каким-то другим образом вчера вечером и/или сегодня.

«Это правда, поверь мне». Она тяжело вздохнула. «Он будет зол на меня за то, что я так с тобой разговариваю».

«Вы поступили правильно, миссис Джонсон».

Она подняла худое тело Майкла, так крепко прижала его к своей груди, что он начал извиваться. «Да», — сказала она немного мрачно, — «я знаю, что так и было».


Я пересек реку Сакраменто по шоссе 113 из Вудленда. Сакраменто — большая река, 375 миль петель, изгибов и порогов с бурной водой от ее истоков около горы Шаста до залива Сан-Франциско; важная река с точки зрения агробизнеса, транспорта, находящегося под угрозой исчезновения лосося чавычи; спорная река из-за продолжающейся, часто ожесточенной борьбы за водопользование, контроль загрязнения и ее хрупкую экосистему; плохо используемая река лесозаготовками, горнодобывающей промышленностью, производством, развитием и политическими интересами. Но вы можете не догадаться ни о чем из этого, если увидите ее впервые с моста в Найтс-Лэндинг. Оттуда Сакраменто выглядит маленькой, ручной, незначительной — не слишком аппетитной грязно-коричневой, блестящей под лучами полуденного солнца.

Вдоль русла реки к югу от Найтс-Лэндинг находится место, где в дорогих домах в стиле ранчо и розово-белых виллах поместья живет знать Сакраменто, их прогулочные лодки стоят в шикарных пристанях; к северу от деревни нет ничего, кроме открытых лугов и водно-болотных угодий, пятидесятимильный участок до Колузы, который из-за неограниченной вырубки леса практически лишился прибрежных лесов, которые когда-то там росли. Рыболовная хижина Гранта Джонсона находилась на этом участке, в нескольких милях вверх по реке.

Шоссе 113 продолжается на северо-восток до города Юба, но в широком месте под названием Роббинс, как мне сказала Мелани Джонсон, ответвляется проселочная дорога, параллельная реке. Я нашел ее и проехал по ней пару миль до того места, где изрытая колеями тропа сворачивала к речной деревушке Кирквилл. Она сказала мне, что нужно искать грунтовую дорогу сразу за Кирквиллом. Я посмотрел, заметил ее, повернулся и трясся по ее узкой, извилистой длине десятую часть мили, пока снова не увидел реку.

Это было достаточно далеко в машине. Я оставил его стоять посреди полосы, не потому что трасса была малоиспользуемой, а чтобы заблокировать любой потенциальный побег. Прежде чем выйти, я проверил заряды в .38 и положил оружие в карман.

Я медленно шел вперед, причитая, как это делает животное. Черные дрозды щебетали в ряду кустов, которые частично закрывали мне вид на реку; не было никаких других звуков, которые я мог бы услышать. Порывистый легкий ветерок донес до меня запах воды, хороший, свежий запах, несмотря на ее мутность.

Кусты помогли мне скрыться. Когда я до них добрался, я ясно увидел реку, шириной в несколько сотен ярдов в этом месте, и часть ближайшей береговой линии. Низкорослые ивы, дикий виноград и три полуразвалившиеся хижины из досок и планок, присевшие у кромки воды с интервалом в пятьдесят ярдов. У двух хижин были короткие, гниющие пирсы, торчащие из их задних стен; та, которая мне была нужна, была второй из двух, самой дальней вверх по течению. С того места, где я стоял, я мог видеть только ее внешнюю половину. Я продвигался вперед шаг за шагом, пока кусты не поредели, и остальная часть не показалась в поле зрения.

Спереди хижины было две ступеньки, ведущие к двери. На верхней сидел мужчина, сгорбившись вперед, локти на коленях и подбородок на тыльной стороне ладоней. Темноволосый, с каштановой бородой и незнакомый — Грант Джонсон, без сомнения, потому что на припаркованном неподалеку пикапе на водительской двери было написано «RiteClean Plumbing and Heating».

Но то, что напрягло мышцы моей шеи и плеч, мои пальцы вокруг рукоятки 38-го, не было Джонсоном и его грузовиком. Это была другая машина, припаркованная там, припаркованная близко к дальней стороне хижины.

MG Аннет Байерс.

OceanofPDF.com

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Я ПОДОШЕЛ В ТРИДЦАТЬ ЯРДОВ ОТ ХИЖИНЫ, прежде чем ветер стих, и Джонсон услышал или почувствовал мое присутствие. Его голова дернулась; затем он оказался на ногах в одном неловком выпаде. Он был крупным, как лайнбекер, мягко двигался по центру, но с такими размерами и мускулатурой, которые сделали бы его грубым в драке. Если бы он сделал какое-либо движение в моем направлении, мне пришлось бы показать ему пистолет. Но он не был агрессивным типом. Он стоял, слегка покачиваясь, ссутулившись, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, его лицо было искажено болью и смятением.

«Кто ты, черт возьми?» — пророкотал он грохочущим голосом.

Я сказал ему, кто я, имя и профессию. Узнавание вызвало гримасу и слова: «О, Боже». Любимая фраза семьи Джонсонов в моменты стресса, как будто это был призыв к оказанию первой помощи.

«Где Аннет Байерс?»

Я был готов ко лжи или уклончивости; я не получил ни того, ни другого. Он сказал: «Внутри. Спит, без сознания… Я не знаю».

"Один?"

«Да. Она ранена, больна…»

«Как больно?»

«Кто-то ее избил. Она не сказала, кто это был… парень, с которым ее перепутали, я думаю, тот лысый парень, о котором писали в газетах. Я думаю, у нее внутренние повреждения… она блевала кровью».

«Как долго она находится в таком состоянии?»

«Некоторое время. До того, как она пришла сюда в субботу».

«Вы были здесь вчера вечером. Ради бога, почему вы не отвезли ее в больницу?»

Его веки захлопнулись. «Откуда ты знаешь, что я был здесь вчера вечером? Как ты узнал обо мне, об этом месте?»

«Неважно. Ответьте на вопрос. Почему вы не отвезли ее в больницу?»

«Я хотел, но она не позволила мне. Она сказала, что копы арестуют ее за убийство, а меня за укрывательство беглеца. Она так чертовски напугана... Я не мог заставить ее пойти. Мне нужно думать о своей семье. И Аннет, она мать моего старшего сына. Ты понимаешь?»

Я понял, ну ладно. Я уже слышал все это раньше, в той или иной форме, и на этот раз мне это понравилось не больше, чем в другие разы.

«Она дала мне немного денег», — сказал Джонсон, — «много денег… она хотела, чтобы я купил ей наркотики. Метамфетамины, кокаин, морфин, все, что я мог достать. Она была в обмороке, очень сильно».

"Ты что, купил для нее? Поэтому ты сегодня вернулся сюда?"

«Нет. Я не мог этого сделать. Я знаю одного парня, но… я ненавижу наркотики, ненавижу то, что они делают с людьми. Я вернулся, чтобы сказать ей, что не могу, что единственное, что я могу сделать для нее, это отвезти ее к врачу». Он провел скрюченными пальцами по бороде, издавая скрипучий звук, который был слышен сквозь шум ветра. «Она… сошла с ума. Обзывала меня всякими именами, пыталась расцарапать мое лицо. А потом вдруг потеряла сознание».

«Как давно это было?»

«Двадцать минут, полчаса. Я не смог ее разбудить, поэтому вышел сюда подумать. Решить, что делать».

«Ну, теперь тебе не придется больше думать. Я приму решение за тебя».

«Какое решение? Что ты собираешься делать?»

"Иди внутрь и сначала посмотри на нее. Ты подожди здесь".

Он начал спорить, передумал и отошел в сторону, чтобы дать мне пройти. Мягкосердечный, как его называла жена. Мягкомысленный, несмотря на всю его массу: слабый, нерешительный, неэффективный в кризисе. Мне было жаль его семью в любой другой чрезвычайной ситуации, которая могла бы возникнуть в их жизни.

В хижине была одна комната, может быть, пятнадцать квадратных футов, тусклых, потому что единственное окно, выходящее на реку, было плотно закрыто ставнями. На одной стене были полки и древний холодильник, стол и два стула посреди голого пола, а у другой стены стоял двойной ярус двухъярусных кроватей. Никаких возможностей для приготовления пищи, химический туалет в нише без двери, обогреватель возле коек, который был включен, но не выделял много тепла. Воздух там был холодным, едко пахнул болезнью и человеческими отходами.

Аннет Байерс лежала на нижней койке, свернувшаяся калачиком куча, скрытая под куцым одеялом. Я подошел и откинул одеяло, чтобы увидеть ее лицо. Нездорово-белое, с пятнами лихорадки и фиолетово-желтым синяком на открытом виске; болевые линии глубоко прорезались вокруг ее рта, губы были настолько потрескавшимися, что там, где открылись трещины, виднелись пятна крови. Она застонала, перевернулась на спину, но глаза ее оставались закрытыми. Я положил тыльную сторону ладони ей на лоб. Жарко. Одна ее рука была свободна от одеяла; я поднял ее, подержал несколько секунд. Ее пульс был слабым, трепещущим.

Джонсон сказал, что у нее могут быть внутренние повреждения, поэтому я стянул одеяло достаточно низко, чтобы осмотреть ее торс. Господи. На ней была футболка и трусики, а футболка задралась под грудью; сплошной узор из синяков покрывал большую часть открытой кожи на ее животе и животе. Сильные удары по этой части тела женщины могли легко разорвать селезенку, повредить другие органы и вызвать внутреннее кровотечение.

Она снова застонала, дрожа. Я поднял ее, и когда я это сделал, нижний край одеяла оторвался от ее ног, и я заметил выпуклость чего-то там внизу, зажатого наполовину между койкой и стеной. Я понял, что это было, еще до того, как схватил его и вытащил.

Портфель из коровьей кожи Джея Кохэлана.

Вес его говорил, что он полон; я отстегнул защелки и заглянул внутрь ровно на столько, чтобы проверить содержимое. Деньги, все в порядке. Несколько пакетов были разорваны, остальные целы. Большая часть, если не все из семидесяти пяти тысяч. Даже будучи раненой и больной, она держала их близко все время, пока была здесь, — спала с ними, может быть, ласкала их, чтобы облегчить свои страдания. Эти проклятые деньги для этих людей были миром, вселенной, Богом и дьяволом одновременно.

Я огляделся вокруг в поисках чего-нибудь еще, чем можно было бы ее укрыть, согреть. Ничего. Обогреватель был включен на полную мощность; я передвинул его немного ближе к койке. Затем я прижал чехол и вынес его с собой на улицу.

Джонсон расхаживал по траве перед домом. Он остановился, увидев меня. Казалось, портфель не привлек его внимания; его взгляд был прикован к моему.

«Она уже проснулась?»

"Нет."

«Как думаешь, с ней все будет в порядке?»

«Если бы вы оказали ей медицинскую помощь вчера вечером, у нее было бы гораздо больше шансов, чем сейчас. Этот ваш грузовик оборудован мобильным телефоном?»

"Ага."

«Идите, сделайте экстренный вызов. Сообщите им, где мы находимся, и пусть они вызовут сюда машину скорой помощи или вертолет для эвакуации как можно быстрее».

«А разве мы не можем просто отвезти ее в больницу?»

«Слишком поздно рисковать и перемещать ее. Делай, как я сказал, никаких споров».

Он покачал головой. «Сказать им ее имя?»

«Может быть. Они все равно скоро это узнают. Но вам не нужно ничего говорить обо мне, ни сейчас, ни позже. Меня здесь не будет, когда приедут медики и полиция. Приписывайте все заслуги себе».

«Кредит», — сказал он. «О, Боже, надеюсь, она не умрет. Я любил ее когда-то, она мать Кевина. Я не мог вынести этого на своей совести…»

«Чёрт возьми, сделай этот звонок».

Он поспешил к пикапу. Я побежал в противоположном направлении рысью, открыл багажник машины, обменял портфель на одеяло, которое там храню. Я мог бы оставить деньги в хижине, чтобы их нашли власти, может, и следовало бы; но это была моя ответственность, и, по крайней мере, часть этого беспорядка не произошла бы, если бы я был более осторожен. Я не собирался уходить от этого теперь, когда я снова контролировал это.

Я подъехал к хижине, развернул машину там. Джонсон все еще был в своем грузовике. Я взял одеяло внутрь, подоткнул его вокруг дрожащего тела Байерс. Она стала беспокойной, двигала головой из стороны в сторону, издавая звуки горлом. Некоторые из них были словами, но я не мог их понять. Бред. У меня была идея попытаться разбудить ее, посмотреть, смогу ли я заставить ее ответить на несколько вопросов, но здесь, снова с ней, это казалось бесполезным и рискованным.

Ее замшевая сумка через плечо лежала на верхней койке. Я вывалил содержимое, порылся в нем. Обычные вещи, и единственный интересный предмет — потрепанная адресная книга. Динго был указан там, только под этим именем, с адресом на улице Дюбос и зачеркнутым старым номером телефона и начертанными чернилами новыми — улица Пуэбло в городе. Должно быть, там он жил в последнее время. Может, он там и скрывается? Возможно, но маловероятно. Другие имена и адреса ничего мне не сказали, но было несколько незнакомых мне. Я положил книгу в карман, сгреб остальное обратно в сумку.

"Нет!"

Внезапный крик заставил меня немного подпрыгнуть. Когда я посмотрел на нее, ее глаза были широко открыты, а из уголка ее рта текла красная слюна. Но она не видела ни меня, ни чего-либо еще в комнате. Она пробормотала что-то, чего я не мог разобрать, а затем начала лепетать урывками. Я опустился на одно колено, наклонил голову достаточно близко к ее рту, чтобы почувствовать и обонять кислое тепло ее дыхания.

«Прекрати, прекрати, прекрати… сумасшедший ублюдок, что с тобой, оставь меня в покое! Грязный сукин сын!» Бессвязно. «Как тебе это нравится, а? Как тебе нравится, когда тебя бьют, больной ублюдок… разбивают тебе голову на хрен…» Бессвязно. «О, черт, что мне теперь делать… убей меня, если он меня найдет…» Бессвязно. «Пожалуйста… так больно… блевать кровью, должно быть, он что-то сломал внутри…» Бессвязно. «Мне нужно это от боли… что-нибудь, что угодно, пожалуйста, Даруй, пожалуйста…» Серия всхлипов, еще больше фрагментов предложений, как будто кошмарная сцена все время крутилась у нее в голове.

Я услышал достаточно. Хватит уже здесь. Я выпрямился, убедился, что одеяла полностью ее накрыли, а затем вышел наружу и закрыл за собой дверь.

Джонсон стоял там, водя руками вверх и вниз по бокам, словно пытаясь их очистить. Он сказал: «Они в пути».

«Обязательно дождитесь их. И обязательно забудьте, что я был здесь».

«Я сделаю это. Что ты собираешься делать?»

«Найдите мужчину, который причинил ей такую боль».

«И что потом?»

«Это зависит от него. Она что-нибудь говорила о нем? Где он может быть?»

"Нет."

«Упоминайте имя Динго когда-нибудь?»

«Однажды. Она сказала, что если Динго ее найдет, он ее убьет».

«Она рассказала вам, где она была до того, как пришла сюда? Где он ее избил?»

«Нет. Она не хотела ни о чем таком говорить».

Я проскочил мимо него, подошел к MG. Дверь водителя не была заперта. Пятна засохшей крови на ведре водителя; больше ничего ни на одном из сидений. И ничего на половицах или среди беспорядка в бардачке. Я потянул за ручку багажника и заглянул туда. Ничего.

Джонсон все еще стоял на месте. «Ладно», — сказал я ему, — «я пойду. Оставайся с ней внутри, пока кто-нибудь не придет. Согрей ее, не дай ей сбросить одеяла».

«Я позабочусь о ней», — сказал он.

Конечно, ты сделаешь это, подумал я. Так же, как ты заботился о ней с прошлой ночи. Ты мягкосердечная, сострадательная башня силы, ты.

OceanofPDF.com

ДВАДЦАТЬ

К тому времени, как я вернулся в город, я был в отвратительном расположении духа. Я не мог избавиться от ощущения, что бросил Аннет Байерс, оставил Гранта Джонсона с пустой сумкой. Нелогично в обоих случаях. Байерс, ради всего святого, был вымогателем, вором, соучастником убийств Кэролин Дейн и Джея Кохэлана и почти убийства меня. Холодная, безжалостная, корыстная, ужасно облажавшаяся с наркотиками — некого жалеть. Если только вы не видели ее лежащей там с красной слюной, вытекающей изо рта, с ужасными синяками на животе и брюшной полости, с очевидными внутренними повреждениями. Испуганный, избитый, измученный болью ребенок — вот образ, который я унес с собой. А Джонсон, при всех его недостатках, был еще одним испуганным ребенком с зависимой женой и тремя маленькими детьми. Да, мне было плохо. Но не настолько плохо, чтобы в любой момент развернуться и вернуться назад или отказаться от права распоряжаться деньгами.

Если я правильно понял, что Байерс сказала в ее бреду, у нее и Манганариса была какая-то ссора — из-за семидесяти пяти тысяч, вероятно, — и он принялся за нее с кулаками. Возможно, в итоге она убила бы ее так же, как убила остальных, если бы ей не удалось каким-то образом перевернуть ситуацию, вывести его из строя на достаточно долгое время, чтобы сбежать с портфелем. Возможно, она сделала его мертвым, но я не хотел в это верить. Если бы она это сделала, она бы не пошла умолять бывшего любовника, которого не видела годами, вся напуганная и отчаявшаяся; она могла бы спрятаться где угодно и чувствовать себя в достаточной безопасности. Страха перед полицией было недостаточно, чтобы заставить ее прятаться в той изолированной рыбацкой хижине. Страха перед Манганарисом было достаточно.

И где был Манганарис? Где-то охотился за ней? Прятался по адресу Пуэбло-стрит? Где бы он ни был, он должен был быть в состоянии неистовой ненависти, ярости, разочарования. А если он употреблял метамфетамин или какой-то другой наркотик, он был хуже, чем сумасшедший на свободе — он был ходячей бомбой замедленного действия.

О, они были той еще парой, Байерс и Динго. Подстроили аферу с кровотечением, предали Кохалан, хладнокровно убили двух человек, предали друг друга, нанесли друг другу физический вред — и все это за семьдесят пять тысяч долларов, которые никто из них не хранил очень долго и к которым больше никогда не прикоснется. Бессмысленно от начала до конца. Безумие. И я чувствовал к ней тонкую жилку жалости? Черт, это тоже сводило меня с ума, не так ли?

Я поехал прямо в О'Фаррелл, поднялся с портфелем наверх в офис. Настроение Тамары было немногим лучше моего; ее компьютер сломался, был выключен почти три часа, и она только что его включила и снова заработала. Так что у нее больше ничего не было для меня по Манганарису, ничего пока по остальным трем, которые носили это имя.

Пока я второй раз запирал пачки наличных в сейфе, я рассказал ей о Байерсе и Джонсоне. У нее было всего два вопроса.

«Что вы сделаете, если Джонсон расскажет полиции о вашем пребывании в хижине?»

«Я не думаю, что он это сделает. Но если он это сделает, я выдержу жару, когда придет время. Я не могу беспокоиться об этом сейчас».

«А деньги, что с этим?»

«Я пока не знаю. Сомневаюсь, что Джонсон заметил, как я взял портфель, а Байерс не позволила бы ему увидеть его или больше денег, чем она дала ему на наркотики. Может быть, я передам это Фуэнтесу или Крэддоку. Может быть, я свяжусь с Мелом Бишопом и спрошу его, есть ли у Кэролин Дейн любимая благотворительная организация, и пожертвую деньги анонимно от ее имени. У нее не осталось живых родственников».

«Лучше благотворительность, чем чертово государство», — сказала Тамара.

«Возможно. Но я просто пока не знаю».


Адрес на улице Пуэбло-стрит был старым жилым домом с облупившейся штукатуркой в районе Visitacion Valley для малоимущих напротив Cow Palace. Манганарис, похоже, скорее снизил, чем повысил свой уровень жизни, когда переехал. Или, может быть, ему просто не нравилось жить на одном месте слишком долго, он мало заботился об окружающей обстановке и брал любую дешевую аренду, которая попадалась.

Как только я определил здание, я объехал несколько кварталов в поисках Olds Cutlass. Я заметил один, но он был не того года и с неправильными номерными знаками. Насколько я знал, сейчас он ездил на чем-то другом, но стоит проверить все варианты.

Я припарковался за углом на Женевской и пошел к зданию пешком, .38 в кармане пальто и в руке, обхватив его. Там были железные ворота безопасности, но они не были заперты; все, что мне нужно было сделать, это толкнуть их и войти. Какое-то здание. В адресной книге Байерса был номер квартиры Динго — 302. Лифт выглядел скрипучим и ненадежным, и я не хотел быть запертым в чем-то столь маленьком здесь. Я поднялся по двум пролетам лестницы, которые воняли лизолом и мочой. Какой-то недоумок закрепил презерватив вокруг ручки на одном из перил; стены были украшены такими же несмешными сексуальными намеками и необъяснимыми знаками теггеров.

В коридоре третьего этажа пахло по-другому: обонятельные остатки чьего-то мексиканского ужина, приготовленного на сале. Дыша ртом, шагая на носках, я пробирался к 302. Приложил ухо к тонкой дверной панели, ничего не услышал, а затем прижался спиной к стене рядом с дверью и потянулся, чтобы постучать по дереву левой рукой. Я держал пистолет на полпути в кармане, пока ждал.

Нет ответа. Нет звука.

Я попробовал еще раз, получил еще то же самое и опустил свободную руку на дверную ручку. Она свободно повернулась. Единственный способ узнать, означает ли это что-то или нет, — это войти туда, быстро и низко, с вытянутым пистолетом. Я затаил дыхание, начал открывать дверь.

«Эй, ты там».

Женский голос позади меня. Я резко повернул голову, отпуская ручку, убирая .38 вниз из виду. Она не видела оружия; она была в дверях квартиры напротив и дальше по коридору, 305, и она осталась там, когда я повернулся к ней лицом.

Я изобразила натянутую улыбку. «Да, мэм?»

«Его там нет», — сказала она. «Этому сумасшедшему битку лучше не показываться здесь снова, он знает, что для него хорошо. Ты не будешь копом?»

«Не совсем».

«Что значит «не совсем»?»

«Я не коп».

«Относительно битка или как?»

«Нет. Дело в бизнесе».

«Дело». Она фыркнула носом, издав звук, похожий на гоготание гуся. «Обезьяньи дела, а?»

Я немного расслабился и подошел к ней. Ей было около семидесяти, ее круглое красное лицо представляло собой массу складок и швов, как яблоко, высушенное стихией. Вязкие серо-черные волосы лежали плоскими, редкими локонами на покрытой перхотью коже головы. На ней был шенильный халат, который выглядел таким же старым, как и она сама, и даже с расстояния в три фута я мог сказать, что она питает пристрастие к сладкому вину.

«Он мне кое-что должен», — сказал я.

"Деньги?"

«Уже нет. Когда ты видел его в последний раз?»

«В ту ночь, когда я вызвал на него полицию, вот тогда».

«Какая это была ночь?»

«В прошлую пятницу вечером. Черт, в субботу утром — три часа ночи»

«Почему? Что случилось?»

«Ты имеешь в виду, чего не было. Ругательства, вопли, крики, стрельба, как хочешь. Разбудил все чертово здание».

«Стрельба?»

«Там выстрелили из пистолета. Бум! Я узнаю выстрел, когда слышу его».

«Манганарис и женщина, это так?»

«Вот что я сказал копам. Он и его кукла дерутся, крушат мебель, она кричит как банши. Потом выстрелил пистолет, бум! и она довольно быстро выбежала, как будто за ней гнался сам дьявол. К тому времени я уже взломал дверь и увидел ее».

«Она что-нибудь несла? Портфель?»

«В одной руке что-то держала, может, портфель. Вся согнулась пополам, сжимая живот. Но крови я не видела. Не думаю, что в нее стреляли».

«А что с ним?»

«Он вышел, шатаясь, через четыре минуты и одиннадцать секунд после нее. Я засек время по своим часам».

«Потрясающе, вы сказали. Его застрелили?»

«Крови на нем тоже не видел. Но он ругался и держался за голову. Надеюсь, она его застрелила. Поделом этому сумасшедшему битку за то, что он избил женщин и помешал нормальному человеку спать».

«Он вернулся сюда с тех пор?»

«Лучше не возвращайся. Я снова вызову полицию, если он это сделает, напишу на него еще одну жалобу».

«Вы уверены, что он здесь не был ни разу?»

«Конечно, я уверена». Затем она нахмурилась, фыркнула и выдохнула в меня еще больше паров сливочного хереса. «Что за вопрос? Ты думаешь, мне больше нечем заняться, кроме как шпионить за соседями?»

«Я не это имел в виду…»

«Я должна вам сказать, что я порядочная женщина, которая занимается своими делами», — сказала она с высокомерным негодованием и удалилась в свою квартиру, хлопнув дверью.

Я тихонько подошел к 302, открыл дверь и вошел внутрь, вытащив .38, несмотря на то, что сказала женщина. Квартира состояла из двух комнат безвкусной дешевой мебели, пустых бутылок из-под пива и вина, гниющих остатков пары блюд на вынос. Здесь точно была драка. Столы и стулья были перекошены, осколки керамической лампы и окурки из перевернутой пепельницы валялись на потертом ковре, дешевая картина была сбита со стены, а ее стекло разбилось при падении. В одной из подушек дивана была обожженная дыра, достаточно большая, чтобы быть проделанной пулей; я покопался в поролоновой обивке и нашел пулю, бегло осмотрел ее на предмет следов крови. Казалось, их не было. Если Аннет Байерс и выстрелила из пистолета, она, очевидно, промахнулась. Или, возможно, они боролись из-за него, и он разрядился таким образом. Должно быть, она чем-то ударила Манганариса — пистолетом, разбитой лампой, одной из пустых винных бутылок, — чтобы уложить его на эти четыре минуты и одиннадцать секунд.

Больше ничего для меня не было ни в гостиной, ни в маленькой кухоньке, ни в такой же крошечной ванной. В спальне простыни на двуспальной кровати были грязными и скомканными. На тумбочке стояла переполненная пепельница и стакан с пятнами от красного вина; ящик под ней был пуст, если не считать открытой упаковки презервативов и изрядно потрепанной трубки для крэка. Трубка для крэка говорила, что полиция не удосужилась провести тщательный обыск; тот факт, что дверь осталась незапертой, подтверждал их небрежное отношение к жалобе.

В ящиках бюро не было ничего, что привлекло бы мое внимание. Следующий шкаф. Несколько рубашек, брюк и джинсовая куртка на вешалках, куча грязной одежды на полу. Манганарис не тратил большую часть своих доходов, законных или незаконных, на одежду или предметы роскоши; большая часть, вероятно, уходила на наркотики, алкоголь, табак и еду. Единственным другим предметом в шкафу была старая потрепанная дорожная сумка моряка. Это не делало его бывшим моряком или бывшим торговцем; такие дорожные сумки можно было купить в любом армейско-морском магазине. Сначала я подумал, что она пуста, но когда я провел рукой по внутреннему отделению на молнии, что-то издало хруст. Я выудил это.

Старая цветная фотография размером девять на двенадцать, сморщенная и порванная по краям. Постановочный групповой снимок школьной футбольной команды, одетой в зелено-золотую форму. Подпись в две строки жирным шрифтом гласила:

ЧЕМПИОНЫ КОНФЕРЕНЦИИ EAST CENTRAL VALLEY TIGERCATS 1976 ГОДА

Ниже был список имен, но шрифт был мелким, а освещение было слишком слабым, чтобы я мог их разобрать. Я отнес фотографию в ванную, где была более мощная лампочка, и использовал маленькое увеличительное стекло на связке ключей, чтобы просмотреть имена. Второй ряд, третий слева: Гарольд «Злой Джо» Манганарис. Я прищурился, глядя на лицо, которое к нему прилагалось. Да. Тогда у него были все его волосы, но густые брови и рычащий рот были прежними.

На передней и задней стороне фотографии не было ничего, что могло бы подсказать мне, где находится East Central Valley High School. Мясо Тамары. Я вернулся в гостиную, к телефону, который видел там. Он все еще работал; я использовал его, чтобы позвонить в агентство. Никаких проблем, сказала Тамара, пока East Central Valley является школой Калифорнии. У Государственного совета по образованию будет полный список. Она так или иначе узнает через несколько минут.

Я сложил фотографию, сунул ее в карман пальто и вышел. Мумифицированная хранительница ее собственного бизнеса снова выглянула из входной двери. Она сказала: «Эй, что ты там делал? У тебя нет права там находиться».

«Дверь была не заперта».

«Да? Я думал, копы заперли его, когда закончили рыться там в пятницу вечером».

«Очевидно, нет».

"Ты все равно не имеешь права там находиться. Этот сумасшедший биток узнает, ему это не понравится".

«Мне все равно, что ему нравится или не нравится, — сказал я. — Я же сказал, он мне должен».

«Ты ведь ничего не украл, правда?»

«Нет. Ничего стоящего воровства нет».

«Ты уверен? Вообще ничего?»

«Почему бы вам не пойти и не посмотреть самим?»

Ей это не понравилось; она издала кошачий плевок, когда я проходил мимо нее, и закричала мне в спину: «Я не такая! Я не вторгаюсь на чужую собственность! Да кем ты себя возомнил? Мне следует вызвать на тебя полицию!» Она все еще кричала, когда я прошел через дверь на лестничную площадку.

Я только что открыл машину, когда зазвонил мобильный телефон. Тамара. Быстрое обслуживание — и новости были хорошими. Очень хорошо.

«East Central Valley High — небольшая школа на окраине Холлистера», — сказала она.

«Холлистер. Разве ты не говорил мне, что там жил один из Манганарисов?»

«Рядом, верно. Мистер Адам Манганарис».

«Его адрес уже есть?»

У нее был один. Больше ничего об этом человеке не известно, но теперь, когда она узнала о школьной связи, она сможет выведать любые отношения между Гарольдом Манганарисом и его тезкой из Холлистера.


Сын и отец.

Тамаре потребовалось всего полчаса, чтобы найти эту информацию, и к тому времени я уже был в пути, направляясь на юг по 101. Мое внутреннее чувство было сыном и отцом; это было правильно, и это было правильно. И куда пойдет такой человек, как Динго, человек без друзей, без работы и с небольшим количеством или вообще без денег, чтобы удовлетворить свою наркозависимость, и без понятия, где найти Байерса или семьдесят пять тысяч кровавых денег и некуда больше обратиться... куда он, скорее всего, пойдет, по крайней мере на короткое время, чтобы перегруппироваться и рефинансироваться?

Он идет домой.

В дом своего отца, Outback Oasis, на шоссе 152 к востоку от Холлистера.

OceanofPDF.com

ДВАДЦАТЬ ОДИН

ЭТО БЫЛО ОДНО ИЗ ТЕХ МАЛЕНЬКИХ ПЕРЕКРЕСТКОВЫХ МЕСТ, которые иногда можно встретить в калифорнийской глубинке, в нескольких милях к востоку от Холлистера по пути к национальному памятнику Пиннаклс. Реликвии другой эпохи; старые умирающие вещи, которым осталось совсем немного времени, прежде чем они рассыплются или будут снесены бульдозерами, чтобы освободить место для чего-то нового и не такого уж привлекательного. Выветренное деревянное здание магазина, бензоколонки, отдельный гараж для обслуживания, несколько покоробленных маленьких туристических домиков, сгрудившихся неподалеку; пара остовов старьевщиков и ряд тенистых деревьев. Его название, Outback Oasis, было написано на щербатой металлической вывеске на крыше магазина. Там было четыре домика, а тенистые деревья были тополями.

Я ожидал, что он будет закрыт к тому времени, как я приду туда в 7:15, но этого не произошло. Внутри магазина горел свет, а в переднем окне висела большая вывеска «Открыто». Натриевые лампы и пудрово-белый блеск почти полной луны подчеркивали детали и создавали карманы глубокой тени. В каютах было темно, за исключением ночных светильников над входами.

Никаких машин там не было видно, и парковочный перрон был пуст. Я подъехал к ближней стороне насосов, за пределами тусклого блеска дуг паров натрия, и сидел там некоторое время, напрягая сведенные судорогой мышцы и протирая глаза от песка. Я был смертельно уставшим и натянутым от всей этой длительной езды, от нарастающего напряжения. Теперь это близко к концу. Вы становитесь настолько, что можете чувствовать это, больше как глубокую боль, чем осознанную интуицию. Может быть, не здесь, может быть, не сегодня вечером или завтра, но скоро. Скоро.

Я вставил Кольт обратно в обойму на приборной панели, как я всегда делаю, когда веду машину; я снова вынул его, подержал на ладони. Боже, как я устал от этого пистолета, его холодных, скользких поверхностей и его смертоносного содержимого. Чем больше я носил его с собой в неопределенных обстоятельствах, тем больше шансов, что мне придется его использовать. Я не хотел стрелять в Гарольда Манганариса; это разорвет меня, заставит истекать кровью, если он умрет от моей руки и моего пистолета. Однако движущая потребность найти его и противостоять ему была такой же сильной, как и прежде.

На этот раз я засунул .38 за пояс на пояснице. Я предпочитал не носить оружие таким образом, но мушка имела тенденцию висеть в кармане; и если я не держал ее пальцами, она к тому же заметно выпирала. Если держать пистолет в руке достаточно долго, он может превратить вас в параноика, усилить вашу склонность к его использованию.

Теплый, сухой ветерок, тяжелый от запахов земли и сухой травы, встретил меня, когда я вышел. Вдалеке лунный свет сделал черные очертания холмов хребта Дьябло. Здесь было плоско, пыльно и тихо. У меня было чувство изоляции, пустоты, смещения во времени. Обычно я бы не возражал против этого; мне нравится прикасаться к прошлому, к ощущению истории, которое, кажется, ускользает от большинства людей в эти дни. Но сегодня вечером это только обострило мои острые углы.

Внутри магазина было слишком жарко. В древней пузатой печи потрескивал огонь, несмотря на то, что ночь не предвещала холода. Воздух был затхлым, висящим, тяжелым для легких. У старика за прилавком в глубине был такой же свинцовый вид. Он сидел, сгорбившись, на табурете, изучая какую-то книгу, которая была открыта на прилавке. Колокольчик звякнул, возвещая о моем прибытии, но сначала он не поднял глаз. Когда я пересек комнату, он перевернул страницу; она издала сухой шуршащий звук. Страница была черной, с чем-то, что, казалось, было фотографиями и бумажными предметами, прикрепленными к ней. Альбом для вырезок.

Когда я до него дошел, он закрыл книгу. У нее была коричневая обложка из искусственной кожи, на ней было вытиснено позолотой слово «Воспоминания». Позолота облупилась и выцвела, эрзац-кожа потрескалась: альбом был почти таким же старым, как и он сам. За семьдесят, как я рассудил. Худой, сутуловат, белые волосы, тонкие, как кроличья шерсть. Лицо с глубокими шрамами. Согнутая левая рука, которая также была узловатой и кривоватой в запястье, как будто она когда-то была сильно сломана и не зажила должным образом. Когда он наконец поднял голову, в его слезящихся серых глазах была усталость и что-то еще, чего я не мог определить.

«Вечер», — сказал он. Голос тоже был вялый. «Помочь вам?»

«Вы Адам Манганарис?»

«Я». Его акцент был различим, но слаб, размытый годами, проведенными на территории США; если бы я не знал, что он австралиец, я бы, возможно, не смог его определить.

Я сказал ему, кто я. Ничего не изменилось в его лице или глазах, но у меня было ощущение, что он узнал мое имя. Я попытался дать ему одну из своих визиток; он не взял ее. Поэтому я положил ее на стойку, лицом вверх, и подтолкнул к нему. Он сделал вид, что ее там нет.

«Я ищу вашего сына, мистера Манганариса».

Никакого ответа. Его взгляд пристально смотрел на меня.

«Он здесь?»

Никакого ответа.

«Вы были здесь недавно?»

Никакого ответа.

«Как давно вы его видели и слышали о нем?»

Он медленно сказал: «У меня нет сына».

«Гарольд. Также известен как Динго».

Никакого ответа.

«Он в беде. Худшая из неприятностей».

Лицо, как кусок разъеденного известняка, глаза, как мутные вкрапления агатов. «У меня нет сына», — снова сказал он.

Хватит ходить вокруг да около. Я не хотел причинять боль старику, но я сам был слишком ранен, чтобы смягчать удары. Если брутальный подход был единственным способом вытянуть из него ответы, то это был тот, который я использовал, и черт с ним.

«Вы читаете газеты Сан-Франциско, мистер Манганарис?»

"Нет."

«Конечно, ты это делаешь. Ты тоже смотришь телевизор, я готов поспорить. Ты знаешь, что полиция ведет расследование двух убийств и кражи семидесяти пяти тысяч долларов наличными, которые были доверены мне. Ты также знаешь, что я сам едва не стал третьей жертвой убийства».

Тишина.

«Человек, который нажал на курок в меня, Кэролин Дейн и Джея Кохалана — твой сын. Нравится вам это или нет, но это чистая правда Бога».

Никакой реакции.

«Гарольд и женщина по имени Аннет Байерс спланировали все это. У них были деньги некоторое время, но ни у кого из них их больше нет. Она уже под стражей. Это всего лишь вопрос времени, когда его поймают, но я хочу увидеть, как это произойдет до того, как кто-то еще умрет или пострадает».

Тишина.

«Я думаю, есть большая вероятность, что он приехал сюда», — сказал я. «Ты его отец и единственный человек, который может дать ему то, что ему нужно — деньги, кров, место, где можно спрятаться».

Адам Манганарис оттолкнулся от табурета медленными, артритными движениями, взял альбом и положил его на полку позади себя. Несколько обычных книг в твердом переплете выстроились на остальной части полки, все старые и зачитанные.

«Пособничество и подстрекательство беглеца — это уголовное преступление», — сказал я ему в спину. «Какой смысл в том, чтобы иметь проблемы с законом? Скажи мне, где он. Это лучшее для тебя, лучшее для твоего сына».

Не оборачиваясь: «Сколько раз тебе повторять, приятель? У меня нет сына».

«Может быть, в одной из хижин сзади? Беглец мог бы там затаиться на некоторое время, если бы был осторожен».

«Ни одна из кают не занята».

«А что если я пойду туда и посмотрю?»

«Я ведь не могу тебя остановить, правда?»

«Нет, не можешь».

Я оставил его и вышел на улицу. Мимо по шоссе проехал большой грузовик; в остальном ночь была в моем распоряжении. Я перешел в закрытый гараж, попробовал двери. Безопасно. В ближней стене было два окна, оба пыльные и испещренные въевшейся грязью. Я поднес свой карандашный фонарик к стеклу одного из них, но свет отражался от него так же, как и проникал сквозь непрозрачную поверхность. То же самое было и с другим окном. Я мог различить очертания двух машин внутри, но это было все. Определить марки или модели было невозможно.

За гаражом и грунтовой дорогой, которая вела обратно к домикам, росла роща тополей. Я перешел в деревья, пробрался за два домика с южной стороны. У обоих были глухие задние стены и незанавешенные боковые и передние окна; я не спеша подошел к каждому, крепко прижав .38 к правой ноге. Оконные стекла домиков были чище, и быстрые вспышки луча освещали мне скудную обстановку, никаких признаков присутствия людей.

Прямой путь к двум другим домикам лежал через открытую местность. Мне эта идея не понравилась, поэтому я пошел длинным путем — обратно через деревья, через переднюю часть гаража, вокруг дальней стороны магазина. Ненужная предосторожность. Самый дальний из домиков с северной стороны был идентичен противоположной паре, внутри и снаружи. Ближайший домик тоже был темным и тихим, но с одним отличием: шторы были плотно задернуты на обоих окнах. Я осторожно подошел к двери и попробовал защелку. Заперта так же плотно, как и гараж.

Когда я направился обратно в магазин, с шоссе съехал автомобиль. Я остановился в тени, когда он подъехал к бензоколонкам, но мне было не о чем беспокоиться — потрепанный DeSoto, плавниковый вариант, которым управлял худой молодой парень в ковбойской рубашке и соломенной шляпе. Его внимание было приковано к заправке, когда я обогнул угол и вошел внутрь.

Адам Манганарис снова сидел на своем стуле, поедая шоколадный батончик маленькими кусочками. У него были шатающиеся вставные зубы, и при каждом укусе они щелкали, как бусины на нитке. Он не перестал есть, когда я приблизился к нему, сказал с полным ртом шоколада: «Ничего не нашел, да?»

«Ты мне сказал, что все каюты пусты. Почему в одной из них занавески закрыты?»

«Вот где я живу».

«Правда? Один?»

«Жена умерла восемь лет назад».

«У вас нет родственников?»

«Родственников нет. Все мертвы».

«У тебя есть сын».

«Никто, ни здесь, ни в Австралии».

«Из какой части Австралии вы родом?»

«Город около Брисбена. Почему?»

«Как долго вы живете в этой стране?»

«Тридцать с чем-то лет. Тридцать пять, примерно».

«Итак, Гарольд родился в Австралии».

Вместо ответа он снова откусил кусок шоколадного батончика. Звук, который издавали его зубные протезы, теперь казался мне немного другим: щелчки больше напоминали взвод курка револьвера, а затем его падение.

Над дверью звякнул колокольчик, и вошел парень в ковбойской рубашке. Он подошел к боковому холодильнику, достал упаковку из шести банок пива, принес ее на стойку. «Привет, Адам», — сказал он. «Как дела? Много набрал?»

«Только то, чего тебе не хватает, приятель».

Ковбой Рубашка посчитал это довольно забавным. Когда он закончил смеяться, он сказал: «Пятнадцать галлонов неэтилированного. И пачка Мальборо к этому пиву».

Манганарис обслужил его и оформил продажу.

«Только то, чего мне не хватает», — сказал Ковбой Рубашка, снова рассмеялся и ушел, оставив нас одних.

Я спросил: «Сколько стоит ночь в одной из ваших кают?»

Удивление на мгновение ожило в мутных глазах. «Почему?»

«Я устал и мне нужно где-то остановиться».

"Здесь?"

«Почему бы и нет? Если только у вас нет причин не сдавать мне домик».

Манганарис задумался. «Сорок долларов», — сказал он.

"Справедливо."

"Заранее."

Я положил на прилавок две двадцатки. Он заставил их исчезнуть в кассовом аппарате, прежде чем достал ключ на цепочке, прикрепленной к четырехдюймовому бруску дуба. Цифра 4 была выжжена на дереве.

«Номер четыре, тот, что рядом с твоим?»

«Нет. Второй в очереди через дорогу».

«Мило и уединенно».

«Правильно. Мило и уединенно».

«Есть ли поблизости кафе или стоянка для грузовиков? Я еще не обедал».

«Сейчас ничего не открыто. Ближайший — в Холлистере».

«Мне не очень хочется ехать так далеко. У вас есть упакованные сэндвичи?»

Он указал на боковой холодильник. Скудный выбор: яичный салат, салат и помидор, ветчина и сыр. Я взял ветчину и сыр, добавил небольшой пакетик картофельных чипсов с полки по пути обратно к стойке.

«Нечего выпить?» — спросил Манганарис.

«Горячий кофе, если есть».

«Никакого горячего кофе».

Я пошёл и купил полпинты молока. Он позвонил по распродаже, я заплатил ему, он дал сдачу и упаковал вещи здоровой левой рукой. Затем он намеренно повернулся ко мне спиной, взял и открыл одну из книг в твёрдом переплёте. Я мельком увидел название. «Маска милосердия» Роберта Фроста. Австралийский сельский лавочник, читавший пасторальную американскую поэзию. Ну, почему бы и нет? Люди не вписываются в простые маленькие стереотипы. Я знал это так же хорошо, если не лучше, чем кто-либо другой.

В машине я позвонил Керри и сказал ей, где я, что остаюсь на ночь и пока не знаю, как долго буду отсутствовать. Она поговорила с Тамарой, так что она знала, как прошел день; я быстро рассказал ей об остальном. Я сказал ей не волноваться, а она велела мне следить за собой, и когда я повесил трубку, я почувствовал себя очень одиноким.

Я подъехал к домику номер четыре, припарковался перед ним и запер машину. Внутри были кровать, комод, тумбочка, двадцатилетний телевизор на подставке и один крепкий на вид стул. Я задернул шторы, запер дверь, поставил стул под ручку для дополнительной безопасности. Colt Bodyguard я положил на тумбочку. Затем я сел на кровать и съел свой скудный ужин: половину сэндвича, несколько чипсов, большую часть молока.

Там было тихо, шоссе было достаточно далеко, так что я не мог слышать шум транспорта. Я продолжал слушать и не слышал ничего, кроме случайного скрипа, грохота или шепота ветра. Через некоторое время я лег, еда застряла у меня под грудиной, и подумал, не трачу ли я время зря. Я так не думал. В Outback Oasis было что-то для меня — либо сам Динго, либо информация о его местонахождении. Я был в этом убежден.

И все же я не мог до конца разобраться со стариком. Почему он все время говорил, что у него нет сына? Знал, кто такой Динго, и стыдился его? Может быть. Но тогда почему он не был со мной более прямолинеен? Зачем заставлять меня играть в кошки-мышки?

Я встал, быстро принял душ в основном холодной водой, выключил свет и скользнул в постель в нижнем белье, переложив .38 под вторую подушку, где мне было легче его достать. А потом я лежал там, прислушиваясь и ожидая.

Ничего не произошло.

В конце концов я уснул, вздрогнул от какого-то звука, реального или воображаемого, спал и просыпался, спал и просыпался большую часть ночи. К утру я крепко проспал пару часов. Ничего не произошло, ничего не должно было произойти — и ничего не произошло.

OceanofPDF.com

ДВАДЦАТЬ ДВА

БЕСПОКОЙСТВО ВЫБРОСИЛО МЕНЯ ИЗ КРОВАТКИ И ОДЕВАЛОСЬ в семь часов. С пистолетом в кармане пальто я вышел на улицу, чтобы осмотреться. Утро было ясным, холодным и пустым, если не считать пары проезжающих машин. Но Адам Манганарис не спал; его каюта, как и магазин, была оборудована дровяной печью, потому что дым шел из приземистой трубы.

Я не спеша прошел по подъездной дорожке и срезал путь вдоль боковой стены гаража. Первое окно было слишком грязным, чтобы смотреть сквозь него даже при дневном свете, но во втором я нашел довольно чистое пятно на нижнем стекле. Одной из машин внутри был помятый, ржавый пикап, который, без сомнения, принадлежал старику. Другая, насколько я мог разглядеть, имела правильные очертания, чтобы быть Olds Cutlass. Я не был уверен, хотя, и не мог разглядеть номерной знак.

Я подумывал о том, чтобы взломать его, но если Адам Манганарис поймает меня, это даст ему возможность избавиться от меня и положить конец тупиковой ситуации. Кроме того, не имело значения, была ли это машина Dingo's Olds или какая-то другая марка, принадлежавшая ему. В ней не осталось бы ничего, что могло бы подсказать мне, где он находится. Единственный способ узнать это был от старика.

Теперь снова его подбодрить? Нет. Пусть еще немного покипит, дайте ему о чем-то подумать.

Вернувшись в домик номер четыре, я оставил ключ внутри, а затем завел машину и дал ей прогреться, увеличивая обороты двигателя на случай, если он еще не был предупрежден. Дверь в его домик осталась закрытой. Через четыре или пять минут я выехал на шоссе и повернул на запад в сторону Холлистера.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы найти кафе. Кофе, апельсиновый сок, тосты. Две порции кофе. А затем неторопливый обратный путь в Outback Oasis. Весь процесс занял большую часть двух часов. Было всего девять часов, когда я припарковался возле магазина.

Manganaris уже открылся для бизнеса; вывеска Open была видна в окне. Внутри я нашел его на своем табурете, читающим. Ничего не изменилось в его выражении лица, когда он поднял глаза и увидел меня. Он казался таким же вялым и стоическим сегодня.

«Итак, ты вернулся», — сказал он.

«Ты думаешь, я уехал навсегда?»

«Я вообще об этом не задумывался».

Конечно, нет. «Вы открылись рано», — сказал я.

«С девяти до девяти, каждый день, кроме понедельника».

«Долгий рабочий день, если у вас нет наемного работника».

«Только я. В моем возрасте, что еще я буду делать со своим временем, кроме как читать и есть? И я могу делать это здесь так же, как и где угодно».

Я сказал: «Сегодня утром я заглянул в ваш гараж».

Он ничего не сказал.

«Через одно из окон. Машина там принадлежит вашему сыну.

«Ты так думаешь, да?»

«Где он, мистер Манганарис?»

Никакого ответа.

«Я никуда не уйду, ты же знаешь. Ни сегодня, ни в любой другой день, пока ты не скажешь мне, где он».

Никакого ответа.

«Он хладнокровно убил мою клиентку, женщину, которая никогда не причинила ему или кому-либо другому никакого вреда. Заставил ее лечь лицом вниз на кровать, приставил пистолет к ее затылку и казнил ее. Он сделал то же самое с Джеем Кохаланом. Сделал бы то же самое со мной, если бы пистолет не заклинил. Вот почему я не уйду».

Эмоция, как призрачный образ, мелькнула в его глазах и на мгновение изменила выражение лица. Он сказал: «Чертов пистолет заклинил на тебе?»

«Верно. По милости Божьей. Иначе я бы сейчас здесь не стоял. Ты веришь в Бога?»

Он кивнул.

«А как насчет справедливости?»

Еще один кивок.

«Тогда скажи мне, где Гарольд. Положи этому конец, пока не стало слишком поздно и он не убил кого-нибудь еще».

«Он больше никого не убьет», — сказал Манганарис.

«Он может. Он психопат, хотите вы в это верить или нет».

«Я верю в это».

«Ну и что?»

Почти минуту он смотрел на меня или сквозь меня, не мигая. Затем он сказал тупым тоном: «Вы победили, мистер. Нет смысла больше вам лгать. Это то же самое, что лгать самому себе».

"Где он?"

«Я отведу тебя к нему».

«Просто скажи мне, где я могу его найти».

«Нет. Я тебя отвезу. Либо по-моему, либо никак».

Я взвесил это с обеих сторон. Если я надавлю на него, он может передумать и снова закрыться. А со стариком, похоже, будет меньше шансов на силовую конфронтацию. Если только это не какая-то ловушка. Глядя на него, хрупкого и бесстрастного, с покалеченным запястьем, вы не примете его за опасного или лживого человека. Но Динго все еще был его плотью и кровью. Некоторые мужчины сделают все, что угодно, чтобы защитить любимого человека.

Я сказал: «Ты же знаешь, что я вооружен».

«Я так и думал».

«Если придется, я без колебаний применю оружие».

«Вам не придется этого делать».

"Нет?"

«У него больше нет оружия».

«Что с ним случилось?»

«У меня есть. В моей каюте».

«Как тебе удалось у него это отобрать?»

Нет ответа.

«Он чем-то ранен? Заболел?»

«Увидишь, когда мы доберемся туда, куда направляемся».

Я не стал бы больше ничего из него вытягивать, это было ясно. И я намеревался совершить поездку, независимо от ситуации; эти вопросы и ответы только затягивали дело. Я сказал: «Хорошо», и Манганарис поднялся со стула и вышел из-за стойки.

Пока он переворачивал вывеску в окне, я хорошенько рассмотрел его одежду: мятые брюки, белая рубашка, старый заплатанный свитер-пуловер. Свитер был достаточно туго обтягивающим его худой торс, так что скрытое оружие было маловероятно. У него мог быть спрятанный пистолет, привязанный к лодыжке под штаниной, но это было параноидальным мышлением. В его артритном состоянии, с таким больным запястьем, как он мог надеяться добраться до него, а затем использовать?

Выйдя на улицу, когда он запирал дверь, я спросил его: «Сколько нам еще идти?»

«Недалеко».

«Я поведу, а ты скажи мне куда».

Мы сели в мою машину. Он направил меня на восток по шоссе, и мы ехали молча несколько миль. Манганарис сидел согнувшись, глядя прямо перед собой, сжимая руками колени. В ярком дневном свете шишковатая кость на его запястье казалась большой, как слива.

Внезапно он сказал, обращаясь скорее к себе, чем ко мне: «Дом — это место, где».

«Ну как еще?»

«Дом — это место, где, когда тебе нужно прийти, тебя должны принять».

«Похоже на цитату».

'"Это. Из поэмы Роберта Фроста "Смерть наемного работника". Ты читал Фроста?"

«С тех пор, как я был ребенком, такого не было».

«Мне он нравится. Для меня это имеет смысл, больше, чем многие из них».

Дом — это место, куда, когда тебе нужно идти, тебя должны принять. Слова крутились у меня в голове, как текст песни. Нет, как песнопение или призывание — весь тонкий ритм и собирающаяся сила. Природа и смысл цитаты были достаточно ясны. Теперь я узнала кое-что больше об Адаме Манганарисе и кое-что больше о его отношениях с сыном.

Мы свернули на проселочную дорогу, проехали еще пару тихих миль по залитым солнцем сельскохозяйственным угодьям. В основном люцерна и виноград. Справа показалась частная фермерская дорога; Манганарис сказал мне повернуть туда. Когда-то это была хорошая дорога, немощеная, но хорошо выровненная, но это было давно. Теперь на ней были глубокие канавки, сорняки, чертополох и высокая трава между колеями. В последнее время ею почти не пользовались. Она вела вдоль обочины голого холма, затем вверх к гребню. Оттуда я мог видеть, где она заканчивалась.

Оазис Аутбэк был умирающим местом, и времени оставалось не так уж много. Ферма внизу уже умерла — годы спустя. Здания были сгруппированы вдоль мелкого ручья, где росли ивы и тополя, в углублении, где сходились два холма: фермерский дом, амбар, два курятника, хозяйственная постройка, похожая на сарай. Теперь все они были скелетами, сломанными и полускрытыми высокой травой, кустарниками и спутанными лианами диких ягод. Вьющиеся первоцветы покрывали часть дома от фундамента до крыши, ярко-розовые на солнце даже в это время года, словно безвкусный грибок.

«Ваша собственность?» — спросил я его.

«Мы с братом построили его своими руками», — сказал он. «Фрэнк приехал сюда из Австралии в пятидесятые, когда земля здесь была дешевой. Купил участок, достаточно большой для нас обоих. Ему потребовалось десять лет, чтобы убедить меня присоединиться к нему. Выращивал кур, люцерну, яблоки, мы оба. Вы видите, что часть моего сада еще осталась».

Яблонь было около дюжины, они тянулись далеко за амбаром. Узловатые, гнутые, искривленные, но все еще способные давать плоды. Забытые и давно сгнившие плоды.

«Фрэнк умер двенадцать лет назад», — сказал Манганарис. «Моя жена восемь лет назад. Тогда я переехал в аутбэк. Не мог жить здесь без Бетти. Не мог заставить себя продать это место, даже несмотря на это». Он замолчал, сделал дрожащий вдох и выдохнул со свистом. «Больше не прихожу сюда часто. Два раза в год, чтобы навестить ее могилу и могилу Фрэнка, и все».

Других машин не было видно, но я мог различить, где одна из них съехала с дороги и не так давно проехала по неровной полосе травы. Я проследовал тем же путем, когда мы добрались до фермерского двора. Полоса остановилась в десяти ярдах от того, что осталось от крыльца фермерского дома. Я тоже.

Я опустил окно, но ничего не было слышно, кроме птиц и насекомых. Воздух был густым от влажных запахов растущих растений. Я наблюдал за входной дверью дома; она оставалась закрытой. И рваная штора на одном из окон оставалась неподвижной.

«Он в доме?»

«Сзади», — сказал Манганарис.

«Где сзади?»

«Вон там протоптанная тропа. Иди по ней».

«Не один. Ты пойдёшь со мной».

«В этом нет необходимости».

«Мы оба, вместе».

Он сказал: «Тогда как хочешь», и вылез через пассажирскую дверь. Я вытащил .38 и прижал его к ноге, когда он подошел к тому месту, где я стоял. Он увидел его и сказал: «Я же говорил тебе, приятель, он тебе не понадобится».

«Просто показывай путь».

Он чопорно двинулся сквозь спутанную растительность. Я следовал за ним на осторожном расстоянии, причитая, пытаясь видеть все сразу. Никто не издавал шума, и ничто не двигалось, кроме нас двоих. Слабый запах перебродивших яблок донесся до меня, когда мы обогнули дом сзади; пчелы роились там, под деревьями. Рядом с тем местом, где начинался сад, тропа сворачивала к огромной плакучей иве, которая росла на берегу ручья.

«Вон там, — сказал старик. — Под ивой».

Могилы, три из них.

Два были старыми и ухоженными, отмеченными мраморными надгробиями с выгравированными словами, которые я не читал. Другой был новым, земля была так недавно перекопана, что некоторые комья сверху были еще влажными. На этом не было никаких отметок.

Я резко повернул голову и посмотрел на Манганариса.

«Теперь ты знаешь», — сказал он без эмоций или иронии. «Я не лгал тебе, когда сказал, что у меня нет сына».

Я не знала, что думать или чувствовать. Это было похоже на удар током: спутанность сознания, временная дезориентация. Я услышала, как говорю: «Он мертв? Почему ты не сказала мне, что он мертв?»

«Хотел, чтобы вы сами увидели могилу».

"Откуда я знаю, что он действительно там? Какой-то трюк..."

«Выкопайте его, если хотите. Но я не буду помогать или смотреть, если вы это сделаете».

Он не лгал, это не было уловкой. Правда была ясна на его лице, в его голосе — темная вещь.

«Как давно он умер?»

«Три дня».

Три дня. Вся моя беготня, все напряжение и беспокойство, и голодное ожидание, и потребность в вождении, и все это время Динго, Гарольд Манганарис, человек, который убил меня... мертв и похоронил себя. Теперь никакой конфронтации. Ничего сейчас, теперь все кончено. Мертв, черт возьми, мертв мертв мертв.

«Как он умер?»

«Я застрелил его», — сказал старик.

«Ты застрелил его?»

«Из моего старого табельного пистолета. Два выстрела, один в сердце».

«Почему, что случилось?»

«Он принес мне неприятности и душевную боль, как и прежде».

«Выразитесь проще».

Небольшая тишина. Затем: «Он был плохим, Гарольд. Подлым и злым с рождения. Ты сказал это сегодня утром — психопат. Воровал, разбивал имущество, принимал наркотики, причинял боль другим мальчикам. Причинял боль своей матери». Манганарис поднял свою согнутую левую руку. «Причинял боль мне».

«Он сделал это с тобой?»

«Когда ему было восемнадцать. Сломал руку в трех местах. Две операции, а запястье так и не зажило как следует».

«Что заставило его это сделать?»

«Хотел денег, я не хотел их ему давать. Поэтому он причинил мне боль, чтобы получить их. Я сказал ему, прежде чем он убежал, никогда не возвращайся, тебе больше не рады в моем доме, ты больше не мой сын. И он не вернулся. До прошлого воскресенья».

Мертв и ушел. Мертв под этими комьями земли под ивой. Я все еще не мог с этим смириться.

«Он снова хотел денег, да? Опять пытался навредить тебе, когда ты не хотела его отдавать?»

«Ударил меня в живот», — сказал Манганарис. «До сих пор болит, когда я резко двигаюсь. Поэтому я пошел и взял свой пистолет. Он рассмеялся, когда я направил его на него, и сказал ему убираться. «Не будет стрелять в меня, старый ублюдок», — сказал он. «Твой собственный сын. Но я точно пристрелю тебя, если ты не скажешь мне, где спрятал свои деньги». Затем он показал мне свой пистолет. Мы стояли там вдвоем, направляя друг на друга пистолеты, как в чертовом ковбойском фильме. Мне тошно вспоминать об этом».

Не стреляй в меня, старый ублюдок. Лежи смирно, старый ублюдок.

Я спросил: «Что случилось?»

«Он попытался отобрать у меня пистолет, и я выстрелил в него. Один раз, в грудь. Остановил его, но только на секунду. Потом он выстрелил в меня».

«Застрелил тебя? Но…»

«Его пистолет заклинило. Он не выстрелил».

"… Боже мой."

«Вот именно, приятель. Вот настоящая причина, по которой я привел тебя сюда, вот почему я говорю с тобой таким образом. Он убил нас обоих, Гарольд, но вмешался Бог, и мы оба все еще живы. Я считал, что Бог доверил мне дело мести, поэтому я выстрелил снова — выстрелил своему сыну в его злое сердце. Тогда я не знал о людях, которых он убил. Когда я узнал, я был еще более уверен, что я был орудием Бога, но после того, что ты сказал мне сегодня утром…»

Он потер лицо скрюченными пальцами. Теперь я понял этот взгляд в его глазах, тот, который я не мог определить. Это была боль, и это была кровь. Еще один кровопускатель, Адам Манганарис, такой же, как я.

«Я погрузил его тело в свой грузовик, — сказал он, — приехал сюда, привез его к ручью на тачке, вырыл могилу и похоронил его. Тяжелая работа, самая тяжелая из всех, что мне когда-либо приходилось делать».

«Зачем хоронить его рядом с матерью и братом?»

«Я же говорил тебе раньше. «Дом — это место, где». Мне пришлось его приютить, не так ли? В последний раз?»

Я ушла от него. Никуда не собиралась, просто мне нужно было двигаться. Что я чувствовала? Облегчение, да. И немного злости и разочарования, как бывает, когда тебя обманули, лишив чего-то, что по праву принадлежало тебе. Для Адама Манганариса все закончилось с грохотом; для меня — с хныканьем. Никакого противостояния, никакого удовлетворения от того, что я помогла посадить Динго в клетку, никакого чувства личной оправданности. Но было глупо так себя чувствовать. Не было никаких гарантий, что я смогла бы добиться желаемого мной финала; что не пролилось бы еще больше крови, моей крови. Суть в том, что Гарольд Манганарис заплатил за свои грехи, и никто, кроме этого бедного старика, не пострадал. Завершение, как сказал Керри. Правильно. Правосудие восторжествовало, дело закрыто.

Манганарис стоял под ивой, глядя на одну из могил. Когда я вернулся к нему, я увидел, что это была могила его жены, и в его глазах были слезы. Запахи сырой земли и гнилых яблок, казалось, усилились в моих ноздрях; скелетообразные здания и грибковые первоцветы были уродливыми напоминаниями о смерти. Я не хотел больше находиться здесь — ни минуты в этом месте.

«А теперь вернемся к машине», — сказал я.

Он кивнул, вытер глаза тыльной стороной ладони. «А потом куда?»

«Сначала машина».

Мы вернулись по той же тропе, пристегнулись. Я вставил .38 в зажим на приборной панели, а затем развернул машину и быстро поехал вверх и через холм, не глядя в зеркало заднего вида. Никто из нас не разговаривал, пока я не свернул с окружной дороги на шоссе.

Затем Манганарис спросил: «Ты собираешься уведомить шерифа?» Суть дела; не то чтобы его это волновало.

«Нет», — сказал я.

"Почему нет?"

«Ваш сын умер и похоронен. Я не вижу причин не оставить его там, где он есть».

«Но я убил его. Застрелил его, как собаку. Я заслуживаю наказания, а?»

Старый и умирающий, как его магазин на перекрестке, как его ферма. Драгоценного времени осталось мало. Где был смысл — или дополнительная справедливость — в том, чтобы заставить его покинуть Аутбэк и умереть в тюрьме? Но все, что я сказал, было: «Никто на этой земле. Орудие Бога, ты сказал. Хорошо. Мы позволим Богу вынести окончательный приговор».

OceanofPDF.com

ДВАДЦАТЬ ТРИ

КОГДА МЫ ВЕРНУЛИСЬ В ПРОВИНЦИЮ, Манганарис, казалось, не хотел выходить из машины. Он сидел неподвижно, уставившись на свое шишковатое запястье. Не глядя на меня, он сказал: «У меня в каюте подарочная бутылка виски».

«Выпить в такой час? Еще даже одиннадцати нет».

"Я знаю."

«И я не употребляю крепкие напитки».

«Я тоже», — сказал он.

Он открыл дверь, вылез наружу, двинулся прочь медленными, артритными шагами. Через несколько секунд я выключил зажигание и последовал за ним.

Его каюта была завалена вещами, в основном книгами. Пока он искал виски и пару стаканов, я сидел за овальным столом и наблюдал за ним. Тогда мне впервые пришло в голову, что он не намного старше меня. Все это время я думал о нем как о старике, но между нашими возрастами не могло быть больше дюжины лет разницы. Если он был старым, кем это делало меня?

Виски был односолодовым скотчем в пыльной, нераспечатанной бутылке. Он сломал печать, налил нам по два пальца, опустился на стул напротив стола. Он по-прежнему не смотрел на меня, как будто ему стало слишком неловко смотреть мне в глаза. Он не хотел оставаться один, но и не хотел, чтобы я был там. Ни один из нас больше не мог ничего сказать.

Вскоре я поднял свой стакан и осушил его. Скотч легко пролился, оставляя за собой дымный шлейф. Настолько легко, что мне захотелось еще. Но я бы не стал пить ни сейчас, ни когда-либо еще.

Манганарис не притронулся к своему. Он смотрел в сторону от меня, на что-то не в этой комнате — на что-то давно и далекое. Его глаза были полны крови.

Я оставил его в тишине, сел в машину и уехал оттуда. Как только я оказался на шоссе, двигаясь на скорости в направлении Холлистера, я начал медленно раскрываться внутри. И мои мысли стали такими ясными и острыми, как никогда.

Может быть, полиция доберется до Динго и придет, чтобы задать его отцу те же вопросы, что и я. Я надеялся, что нет, но даже если они это сделают, он ничего им не расскажет; я был единственным, с кем он когда-либо делился своей тайной. Может быть, Аннет Байерс оправится и предоставит подробности убийств и поднимет шум о пропавших деньгах; может быть, Грант Джонсон будет вынужден все-таки рассказать обо мне. И может быть, Фуэнтес будет преследовать меня некоторое время, независимо от того, решу ли я отдать ему семьдесят пять тысяч или нет. Но все это, похоже, сейчас не имело особого значения, так или иначе. Все это было не более чем отголосками периода шума и ярости, которые ничего не значили.

Из этого периода вышло четыре вещи, и, насколько я понимаю, только эти четыре вещи имели для меня значение.

Я выжил.

У меня наконец-то прекратилось кровотечение — в отличие от Адама Манганариса, у которого кровотечение продолжалось до самой смерти.

Щелчки постепенно затихали, и со временем они перестанут беспокоить меня и во время бодрствования.

Я не мог, ни по какой причине, снова пройти через что-то подобное. Если свести это к минимуму, то это означало, что Керри был прав, а я ошибался. Фактически, это был ответ на мой утренний вопрос о том, как, насколько глубоко я изменился. Моя работа больше не была единственным, что определяло и поддерживало меня; я не съежусь и не умру без нее. Мне было шестьдесят лет. Я устал как морально, так и физически. Я устал от боли, печали и крови; от общения с подонками вроде Динго, Байерса, Кохэлана, Стива Ниалла, Чарли Брайта, Ника Кинселлы, Джеки Спунса, Зика Мейджека и пьяницы из таверны Blacklight. Пришло время отступить, поискать удовлетворение и душевный покой в другом месте. У меня был хороший забег, я делал довольно приличную работу более тридцати лет. Я мог гордиться своими достижениями, и мне больше нечего было доказывать ни себе, ни кому-либо другому.

Я уже некоторое время знал все это в глубине души, может быть, даже до того, как Гарольд Манганарис приставил пистолет к моему затылку, и я наконец смог признать это и действовать. Завтра я долго поговорю с Тамарой, начну принимать меры, чтобы она взяла на себя основной контроль над агентством и наняла кого-то для полевых работ. Чем скорее здесь будет конец, тем скорее будет новое начало.

Я думал о Керри, Эмили. Как сильно я скучал по ним, как сильно я нуждался в них, как многим я им обязан. И я поехал немного быстрее.

Дом — это место, где.