# Ночной Груз

Билл Пронзини

Ночной Груз


Для Дона Д'Ауриа и Эда Гормана

Кто сделал это возможным?


СОДЕРЖАНИЕ


Сложенная колода

Ангел Милосердия

Ночной Груз

Кости лжеца

За сараем

Души горят

Незнакомцы в тумане

Игра в прятки

Жажда

Желаемое за действительное

Древнее Зло

Монстр

Его имя было Легион

Из глубин

Узор

Поле для отдыха

Десантный дозор

Дом

Том

Вкус рая

Сладкая лихорадка

Смертельнаялюбовь

Черный Ветер

Триммер для гроба

День похорон

Думаю, сегодня я не повешусь


«Stacked Deck» прочно принадлежит к школе Black Mask (и, по сути, впервые был опубликован в The New Black Mask , недолговечном возрождении этого прекрасного старого журнала). Это один из немногих рассказов такого типа, которые я написал, несмотря на критиков и критиканов, которые упорно называют серию «Nameless Detective» «крутой». Серия «Nameless» на самом деле является гуманистической криминальной литературой с мрачными обертонами саспенса — или, как однажды назвал ее другой критик, «исповедальной криминальной литературой». Настоящая крутая история родилась в тридцатые годы Великой депрессии и умерла в пятидесятые годы после Маккарти; все, что с тех пор называлось крутой — это либо имитация, либо намеренная дань уважения, либо какой-то другой вид криминальной истории (обычно с частным детективом в качестве главного героя), которая была искажена, чтобы вписаться в удобную нишу.


Сложенная колода


1.

С того места, где он стоял в тени пихты Дугласа с расщепленным стволом, Дейган ясно видел хижину внизу. Сегодня вечером была большая полнолуние, и только несколько полосатых облаков время от времени проносились мимо, чтобы приглушить ее жесткий желтый блеск. Жесткий желтый цвет блестел на поверхности озера Тахо за ним, смягчаясь в длинную серебристую полосу к середине. Остальная часть воды сияла, как полированный черный металл. Насколько он мог видеть, все было пусто, за исключением красно-зеленых ходовых огней лодки далеко на юге, указывающих на неоновое мерцание, которое отмечало игорные казино Южного берега.

Каюта была большой, сделанной из сосновых бревен и трясины из красного дерева. У нее была огороженная палуба из красного дерева, которая выходила на озеро, почти невидимая с того места, где находился Дейган. Плоский бетонный пирс вдавался в лунную воду, пара коротких деревянных поплавков образовывала букву Т на его внешнем конце. Лодка, привязанная там, была тридцатифутовым Chris-Craft со спальными местами для четверых. Ничего, кроме лучших вещей для Стрелка.

Дейган наблюдал за хижиной. Он наблюдал за ней уже три часа, с этой же точки обзора. Его ноги немного беспокоили, когда он стоял вот так, а глаза болели от того, что он щурился. Было время, когда у него было ночное зрение совы. Теперь его больше нет. То, чего у него было сейчас, чего у него не было в молодости, было терпение. Он усвоил это за последние три года, как и многое другое — терпение прежде всего.

Со всех сторон в каюте было темно, но это потому, что они подняли затемняющие шторы. Шестеро из них находились внутри уже больше двух часов, то же ядро из пяти человек, что и в каждый четверг, за исключением зимних месяцев, плюс один новичок. Стрелок отправился на Гавайи, когда начался снег. Или во Флориду, или на Багамы — куда-нибудь потеплее. Маннлихер и Брандт оставались дома зимой.

Дейган не знал, что делают остальные, и его это не волновало.

В темноте между навесом для машины, где стоял «Эльдорадо» Шутера, и парковкой среди деревьев вспыхнула спичка. Это был дозорный — парень Маннлихера. Какой-то дозорный: он курил сигарету каждые пять минут, как по часам, так что вы всегда знали, где он находится. Дейган наблюдал, как он курит эту. Когда он закончил, он выбросил окурок в сторону, вызвав сноп искр, а затем, казалось, вспомнил, что его окружают сухие бревна, пошел за ним и затоптал его ботинком. Какой-то дозорный.

Дейган поднес часы к глазам, нажал на маленькую кнопку, которая зажгла циферблат. Десять девятнадцать. Как раз вовремя. Наблюдатель снова двинулся вниз, к озеру. Довольно скоро он выйдет на пирс, выкурит еще одну сигарету и полюбуется видом в течение нескольких минут. Он, по-видимому, делал это по крайней мере дважды каждый четверг вечером — это было его привычкой в каждый из последних двух — и он еще не прошел через этот ритуал сегодня вечером. Ему было скучно, вот в чем дело. Он долгое время работал, и все было одно и то же; ему нечем было заняться, кроме как ходить, курить сигареты и смотреть на триста квадратных миль озера. Ничего никогда не происходило. За три года ничего никогда не происходило.

Сегодня вечером что-то должно было произойти.

Дейган вынул пистолет из складной кобуры на поясе. Это был Smith & Wesson .38, легкий, компактный — хороший экземпляр, один из лучших, которыми он когда-либо владел. Он держал его в руке, наблюдая, как впередсмотрящий действовал, словно по команде — подошел к пирсу, остановился, затем двинулся по его ровной поверхности. Когда парень прошел полпути, Дейган вышел из тени и спустился по склону под углом через подъездную дорожку к задней части хижины. Его ботинки издавали тихие скользящие звуки по игольчатой земле, но эти звуки не разносились.

Он уже трижды проходил по этой земле, в последний четверг вечером и один раз днем, когда никого не было; он точно знал, куда и как идти. Наблюдательный пункт снова загорелся, он стоял спиной к хижине, когда Дейган добрался до задней стены. Он пробрался по ней к окну гостевой спальни. Створка легко и бесшумно поднялась. Затем он услышал их в комнате отдыха — голоса, лед по стеклу, щелканье и стук щепок. Он достал лыжную маску из кармана куртки, надел ее на голову, прижал к себе. Затем он пролез в окно, включил фонарик ровно на столько, чтобы сориентироваться, и пошел прямо к двери, которая вела в комнату отдыха.

Она также не издала ни звука, когда он ее открыл. Он вошел с вытянутым револьвером, запертым локтем. Стерджесс увидел его первым. Он сказал: «Иисус Христос!», и его тело напряглось, как будто он перенес инсульт. Остальные повернулись на своих стульях, таращась. Стрелок вскочил со своего.

Дейган быстро и жестко сказал: «Сиди спокойно, если не хочешь умереть. Руки на стол, чтобы я мог их видеть — всех вас. Сделайте это!»

Они не были глупыми; они делали то, что им говорили. Дейган наблюдал за ними сквозь тонкую дымку табачного дыма. Шестеро мужчин за шестиугольным покерным столом, руки лежали на зеленом сукне, головы были подняты или повернуты, чтобы посмотреть на него. Он знал пятерых из них. Маннлихер, толстый владелец клуба «Неворния»; у него были семейные связи, хотя он был пруссаком, потому что однажды он оказал некоторые услуги капо с Восточного побережья . Брандт, кузен Маннлихера и частный головорез, который также был боссом этажа «Неворнии». Белла, полулегальный застройщик и крупный игрок. Стерджесс, банкролл за «Джекпот-лаунджем» на Норт-Шор. И Стрелок — наемный силач, наемный стрелок, по совместительству торговец кокаином, чье настоящее имя было Деннис Д'Аллесандро. Шестым был тот самый голубь, которого они заманили для этой конкретной игры, худой парень лет пятидесяти с надписью «Техасские нефтяные деньги» на теле и в модной одежде — Донли или Донаван, что-то вроде того.

Сегодня банком был Маннлихер; стол за его стулом был покрыт стопками мертвых президентов — в основном пятидесятки и сотни. Дейган вытащил сложенный мешок муки, бросил его поверх покерных фишек, разбросанных на сукне перед Маннлихером. «Ладно. Наполняй».

Толстяк не двигался. Он не был слабаком; он был твердым, жестким, подлым. И ему не нравилось, когда его обдирали. Вены вздулись на его шее, пульсировали на висках. Насилие в нем теперь было близко к поверхности, тонко сдерживаемое.

«Ты знаешь, кто мы?» — сказал он. «Кто я?»

«Наполни его».

«Ты тупой ублюдок. Ты никогда не доживешь до того, чтобы потратить их».

«Наполни мешок. Сейчас же ».

Глаза Дейгана, больше, чем его пистолет, определили решение Маннлихера. Он поднял мешок, повернулся на стуле и начал яростно скармливать ему стопки купюр.

«Остальные, — сказал Дейган, — положите на стол свои кошельки, часы, драгоценности. Все ценное. Поторопитесь».

Техасец сказал: «Слушай, хе-хе…» и Дейган направил .38 ему в голову и сказал: «Еще одно слово, и ты труп». Техасец попытался пристально посмотреть на него, но это было только для того, чтобы сохранить лицо; через две-три секунды он опустил взгляд и начал снимать кольца с пальцев.

Остальные не подняли шума. Белла вспотел; он все время смахивал пот с глаз, его руки двигались рывками и подергиваниями. Глаза Брандта были как тупые ножи, разрезающие лицо Дейгана, скрытое маской. Д'Аллесандро не проявлял никаких эмоций. Это была его торговая марка; он был вашим настоящим ледорубом. Они могли бы назвать его так, возможно, если бы он был одним из тех старожилов, которые использовали ледоруб или лезвие. А так, с его предпочтениями, Стрелок был правильным именем для него.

У Маннлихера теперь был полный мешок. Платиновое кольцо на левой руке с кругом из крупных бриллиантов слегка поблескивало и сверкало в свете низко висящего фонаря. Мысль о том, что он может потерять его, беспокоила его даже больше, чем потерять свои деньги; он продолжал водить пальцами другой руки по камням.

«Кольцо», — сказал ему Дейган. «Сними его».

«Иди к черту».

«Сними его, или я приделаю тебе третий глаз посередине лба. Выбор за тобой».

Маннлихер колебался, пытался его прицелить, но не добился в этом большего успеха, чем техасец. Наступил напряженный момент; затем, не желая умирать из-за драгоценности, он сорвал кольцо и с силой швырнул его на середину стола.

Дейган сказал: «Положи это в мешок. Кошельки и все остальное тоже».

На этот раз Маннлихер не колебался. Он сделал так, как ему было сказано.

«Ладно», — сказал Дейган. «Теперь вставай и иди к бару. Ложись на пол на живот».

Маннлихер медленно поднялся, сжав челюсти и зубы, словно для того, чтобы не дать насилию вырваться наружу, словно рвота. Он лег на пол. Дейган махнул рукой Брандту и сказал: «Ты следующий. Потом все остальные, по одному».

Когда все оказались на полу, он подошел к столу, схватил мешок. «Оставайтесь на месте десять минут», — сказал он им. «Вы уйдете до этого или позовете парня снаружи, я взорву все это место. У меня в кармане граната, осколочная. Кто-нибудь сомневается?»

Никто из них ничего не сказал.

Дейган отступил в запасную спальню, оставив дверь открытой, чтобы он мог наблюдать за ними до самого окна. Он высунул голову, не увидел никаких признаков наблюдателя. Все еще где-то внизу у озера. Все это заняло всего несколько минут.

Он выскочил в окно, поспешил прочь в тени, но в противоположном направлении от подъездной дорожки и дороги наверху. На дальней стороне хижины была тропа, которая шла под углом через сосновый лес на север; он нашел ее, пошел по ней рысью. Достаточно лунного света проникало сквозь ветви над головой, чтобы он мог видеть, куда идет.

Он был почти на берегу озера, когда там началась суматоха: голоса, злые и пульсирующие в ночи, Маннлихер был самым громким из них. Они не ждали целых десять минут, но он и не ожидал этого. Это не имело значения. Хижина Стрелка была отсюда невидима, отрезанная лесистым выступом земли шириной в сто ярдов. И они в любом случае не будут искать его вдоль воды. Они будут на дороге, прочесывая эту местность; они автоматически поймут, что его транспортное средство — машина.

Жесткий желто-черный блеск озера был прямо впереди, камыши и папоротники, где он привязал арендованный Beachcraft на борту. Он пересек песчаную полосу пляжа, пробрался по икры, сбросил загруженный мешок муки в лодку, затем освободил судно от камышей, прежде чем перелезть через планширь. Двигатель заработал с тихим рокотом, когда он в первый раз повернул ключ.

Они все еще шумели у хижины, слоняясь вокруг, как дураки, пока он медленно удалялся в ночь.


2.

Мотель назывался «Шепчущие сосны». Он находился в стороне от шоссе 28 ниже залива Кристал-Бэй, в добрых полумиле от озера, спрятанный в роще сосен и пихт Дугласа. Домик Дейгана был дальше всего от офиса, отделенный от ближайшего соседа тридцатью футами открытой земли.

Внутри он сидел в темноте, если не считать мерцающего света от телевизора. Телевизор был старый; изображение было засыпано снегом и подпрыгивало каждые несколько секунд. Но ему было все равно; он не смотрел его. Или не слушал: звук у него был выключен. Он был включен только потому, что ему не нравилось ждать в темноте.

Когда он пришел, было уже за полночь — слишком поздно, чтобы сделать ритуальный звонок Фрэн, хотя он и чувствовал настоятельную необходимость сделать это. Она легла спать в одиннадцать тридцать; ей не нравилось, когда телефон звонил после этого. Как он мог ее винить? Когда он был дома, а она уезжала к Шейле или ее сестре, он тоже никогда не хотел, чтобы телефон звонил так поздно.

Сейчас было одиннадцать десять. Он устал, но не слишком. Вечер все еще был в его крови, согревая его, как выпивка или наркотики, которые еще не совсем выветрились. Лицо Манлихера... это был образ, который он никогда не забудет. И Стрелка, и Брандта, но особенно Манлихера.

Снаружи фары автомобиля пробежали по занавешенному окну, когда он въехал во двор мотеля. Когда он остановился неподалеку и свет погас, Дейган подумал: самое время .

Шаги издавали слабый хруст гравия. Тихий стук в дверь. Тихий голос вслед: «Принц? Ты там?»

«Дверь открыта».

Клин лунного света расширился на полу, не дойдя до того места, где Дейган сидел в одиноком кресле с .38 в руке. Человек, силуэт которого вырисовывался в проеме, был идеальной мишенью — просто чертов болван, как ни посмотри.

«Принц?»

«Я здесь. Входи, закрой дверь».

«Почему бы тебе не включить свет?»

«У двери есть выключатель».

Мужчина вошел, закрыл дверь. Раздался щелчок, и загорелся потолочный шар. Дейган остался на месте, но протянул левую руку, чтобы выключить телевизор.

Белла стояла, моргая, глядя на него, проводя ладонями по бокам своей дорогой кашемировой куртки. Он нервно сказал: «Ради Бога, убери пистолет. В чем смысл?»

«Я осторожный тип».

«Ну, убери это. Мне это не нравится».

Дейган поднялся на ноги, сунул револьвер в кобуру на поясе. «Как все прошло?»

«Волосатый, чертовски волосатый. Маннлихер был как сумасшедший». Белла вытащил из кармана платок, вытер лоб. Его угловатое лицо было бледным, блестящим и влажным. «Я не думала, что он так тяжело это воспримет. Господи».

Вот в чем проблема таких людей, как ты, подумал Дейган. Никогда не думаешь. Он вытащил сигарету из кармана рубашки, закурил от Zippo, которую Фрэн подарила ему пятнадцать лет назад. Пятнадцать лет, и она все еще работала. Как и их брак, даже со всеми трудностями. Сколько ему сейчас? Двадцать два года в мае? Двадцать три?

Белла сказала: «Он начал кричать на Д'Алесандро. Я думала, он его задушит».

«Кто? Маннлихер?»

«Да. По поводу окна в гостевой спальне».

«Что сказал Д'Алесандро?»

«Он сказал, что всегда держит его запертым, вы, должно быть, взломали его каким-то образом, не оставив никаких следов. Маннлихер ему не поверил. Он думает, что Д'Аллесандро забыл его запереть».

«Никто не подумал, что это дело рук кого-то из своих?»

"Нет."

«Ладно. Расслабьтесь, мистер Белла. Вы в безопасности». Белла снова вытер лицо. «Где деньги?»

«С другой стороны кровати. На полу».

«Вы это считаете?»

«Нет. Я подумал, что ты захочешь это сделать».

Белла подошла туда, подняла мешок с мукой, высыпала его на кровать. Его глаза были яркими и горячими, когда он смотрел на всю эту рассыпчатую зелень. Затем он нахмурился, прикусил нижнюю губу и ткнул в бриллиантовое кольцо Маннлихера. «За что ты это взял? Маннлихер больше всего на свете зол на кольцо. Он сказал, что его подарила ему мать. Оно стоит десять тысяч».

«Вот почему я это взял», — сказал Дейган. «Пятнадцать процентов наличных — это не так уж много».

Белла напряглась. «Я ведь все это подстроила, не так ли? Почему бы мне не получить львиную долю?»

«Я не спорю, мистер Белла. Мы договорились о цене, ладно, так оно и есть. Я лишь говорю, что имею право на что-то большее».

«Ладно, ладно». Белла снова посмотрел на деньги. «Должно быть, не меньше двухсот тысяч», — сказал он. «Этот техасец, Донли, принес пятьдесят тысяч в одиночку».

«Значит, в его кошельке тоже много денег».

"Ага."

Дейган курил и смотрел, как Белла пересчитывает свободные купюры и то, что было в кошельках и бумажниках. На лице застройщика было выражение, как у мужчины, когда он ласкает голую женщину. Жадность, чистая и простая. Жадность была тем, что двигало Лоуренсом Беллой; деньги были его лучшим другом, его любовником, его богом. У него не было достаточно наличных денег, чтобы купить недвижимость на берегу озера недалеко от залива Эмералд — недвижимость, на которой он мог заработать три-четыре миллиона, с цепочкой квартир — и он не мог собрать их достаточно быстро законным путем; поэтому он устроил так, чтобы получить их, сорвав свою собственную еженедельную игру в покер, даже если это означало перейти дорогу некоторым крутым людям. У него были яйца, вы должны были отдать ему должное. Он был чертовски глуп, и в один прекрасный день он мог оказаться раздавленным на дне озера, но у него были яйца.

Ему также повезло, по крайней мере, на данный момент, потому что человек, которого он выбрал для выполнения своей работы по силовому напору, был Боб Принс. Он понятия не имел, что имя было фальшивым, не имел понятия, что весь пакет Боба Принса был результатом трех лет осторожной манипуляции. Все, что он знал, это то, что у Принса была репутация надежного, легкого в работе, не слишком умного или жадного до денег человека, и что он был готов делать любую работу с мускулами. Белла не имел ни малейшего представления о том, что он на самом деле сделал, наняв Боба Принса, если ему и дальше будет везти, он никогда этого не сделает.

Белла вспотел, когда он закончил подсчитывать выручку. «Двести тридцать три тысячи с небольшим», — сказал он. «Больше, чем мы рассчитывали».

«Моя доля — тридцать пять тысяч», — сказал Дейган.

«Ты быстро делишь». Белла отсчитала две стопки, сотни и полтинники, на одну сторону цветочного покрывала. Затем он сказал: «Пересчитаешь? Или ты мне доверяешь?»

Дейган ухмыльнулся. Он погасил сигарету, подошел к кровати и не спеша принялся перебирать стопки. «На носу», — сказал он, когда закончил.

Белла засунула остаток денег обратно в мешок с мукой, оставив часы и драгоценности там, где они лежали. Он все еще нервничал, все еще потел; сегодня ночью он не будет спать, подумал Дейган.

«Вот и все», — сказала Белла. «Ты завтра возвращаешься в Чикаго?»

«Не сразу. Подумал, что сначала немного поиграю».

«Здесь? Господи, князь...»

«Нет. Может быть, в Рино. Я даже могу поехать в Вегас».

«Просто уезжай из Тахо».

«Конечно», — сказал Дейган. «Первым делом с утра».

Белла пошла к двери. Он остановился, чтобы засунуть мешок с мукой под куртку; из-за этого он выглядел так, будто у него опухоль на левом боку. «Не делай ничего с этими драгоценностями в Неваде. Подожди, пока не вернешься в Чикаго».

«Как скажете, мистер Белла».

«Может быть, ты мне когда-нибудь снова понадобишься», — сказала Белла. «Если я это сделаю, ты обо мне услышишь».

«В любое время. В любое время».

Когда Белла ушла, Дейган положил пять тысяч долларов в свой чемодан, а остальные тридцать тысяч — в рюкзак, который он купил два дня назад в магазине спортивных товаров на Южном берегу. Бриллиантовое кольцо Маннлихера тоже отправилось в рюкзак, вместе с лучшими украшениями среди остальных драгоценностей. Часы и другие вещи были ему бесполезны; он завернул их в полотенце для рук из ванной, засунул сверток в карман своей куртки. Затем он выкурил еще одну сигарету, поставил свой переносной будильник на шесть утра, запер дверь на два замка и лег спать на левом боку, положив револьвер под подушку около правой руки.


3.

В рассветном свете озеро было похоже на дымчато-голубое стекло, пустое, за исключением нескольких оптимистичных рыбаков, стоявших на якоре недалеко от восточного берега. Утро было холодным, по-осеннему свежим, но ветра не было. Солнце только начинало подниматься, раскрашивая небо и его разбросанные полосы облаков в розовые и золотые тона. На верхних склонах горы Таллак, на некоторых других вершинах Сьерра-Невада, которые окружали озеро, лежал старый снег.

Дейган отвел Beachcraft на полмили, прежде чем выбросить за борт связку часов и бесполезных драгоценностей. Затем он срезал путь по длинной диагонали на север, которая привела его в несколько сотен ярдов от каюты Стрелка. К тому времени он уже достал рыболовные снасти, возился со стеклянным стержнем и снастями — просто еще один рыболов, ищущий радужную, макино и форель-головореза.

На улице и вокруг дома Стрелка никого не было. Дейган проплыл мимо на скорости в два узла, под углом к берегу в паре сотен ярдов дальше, где были камыши и несколько густых кустов и деревьев, нависающих над водой. Оттуда ему был довольно хорошо виден домик, его главный вход, «Кэдди Стрелка», припаркованный внутри навеса.

Было восемь часов, и солнце уже взошло, когда он выключил двигатель и привязал машину к стволу рухнувшей сосны. Было несколько минут десятого, когда Д'Аллесандро вышел и подошел к «кадиллаку». Он был один. Сегодня утром никаких завсегдатаев казино, не после того, что произошло вчера вечером. Возможно, он пойдет в магазин за сигаретами, продуктами или в кафе позавтракать. Возможно, он пойдет к кому-то, по делам. Важно было, как долго он будет отсутствовать?

Дейган наблюдал, как он вывел свой Caddy из навеса, уехал и скрылся из виду на дороге выше. Он остался там, где был, ловил рыбу, ждал. Через час, когда Стрелок все еще не вернулся, он завел мотор лодки и не спеша обогнул деревянный мыс на севере, а затем в бухте, где он стоял на якоре прошлой ночью. Он направил лодку в тростник и папоротники, перевалился через борт и подтолкнул ее дальше, скрывшись из виду. Затем он схватил рюкзак и отправился через лес к хижине Стрелка.

Он сделал медленный полукруг вокруг этого места, держась деревьев. Навес для машины все еще был пуст. Ничто не двигалось в пределах его зрения. Наконец он спустился к задней стене, обогнул ее и прошел вдоль стороны, пока не достиг входной двери. Ему не нравилось стоять здесь даже немного, потому что не было никакого укрытия; но эта дверь была единственной в доме, если не считать раздвижных дверей на террасе и крыльца с другой стороны, а раздвижные двери нельзя было легко взломать, не оставив следов.

То же самое было и с окнами. Стрелок в любом случае позаботился бы о том, чтобы они были все надежно заперты.

Когда Дейган добрался до двери, один карман рюкзака был открыт, а в руке у него был отмычка. Отмычку он получил от грабителя по имени Колдуэлл, старичка, который сейчас на пенсии; он также получил некоторые другие инструменты и уроки по их использованию на различных типах замков. Замок на двери Стрелка был скрытым, с пятью штифтами, со стальным выступом на дверной раме для защиты засова и ответной планки. Это означало, что этот замок нельзя было взломать куском пластика или отмычкой. Это также означало, что с отмычкой вы, вероятно, могли бы открыть его за пару минут.

Нагнувшись, прищурившись, он вставил пистолет в замок. Вставил его, отрегулировав натяжение пружины с помощью маленькой ручки сверху. Затем нажал на курок — и все штифты одновременно выскочили, и дверь открылась под его рукой.

Он проскользнул внутрь, толкнул за собой дверь, убрал отмычку в рюкзак и надел пару тонких пластиковых перчаток. В помещении пахло затхлым табачным дымом и затхлым спиртным. Они не так уж много пили вчера вечером; возможно, Стрелок выпил слишком много, когда все остальные наконец ушли. Он не любил терять деньги и ценности больше, чем Маннлихер.

Дейган прошел через переднюю комнату. Кто-то украсил это место для Д'Аллесандро: кожаная мебель, головы оленей и антилоп на стенах, индейские ковры на полу, изысканная живопись. Кокаиновые сделки оплатили часть расходов; работа по контракту, включая два убийства жадных наркоторговцев в Окленде и Сан-Франциско, оплатила остальное. Но Стрелок все еще был мелким. Он был недостаточно умен, чтобы быть кем-то еще. Карты, кости и шлюхи-стажеры — вот все, что его действительно волновало.

Передняя комната была неподходящей; Дейган быстро прошмыгнул через другие комнаты. Д'Аллесандро был не из тех, у кого есть кабинет или логово, но в комнате с телевизором и одним из этих больших экранов для кино стоял большой старомодный стол с выдвижной крышкой. Ни один из ящиков стола не был заперт. Дейган вытащил самый большой, увидел, что он завален датскими порножурналами, достал журналы и положил их на пол. Он открыл рюкзак и переложил тридцать тысяч долларов в заднюю часть ящика. Он положил туда же кольцо Маннлихера, вместе с другими кольцами и парой золотых цепочек, которые носил техасец. Затем он засунул порножурналы вперед и задвинул ящик.

По пути обратно в переднюю комнату он плотно обмотал рюкзак вокруг отмычки и засунул их в карман куртки. Он открыл дверь, вышел. Он только что закончил переустанавливать замок, когда услышал, как по дороге наверху приближается машина.

Он замер на секунду, глядя туда. Он не мог видеть машину из-за завесы деревьев; но затем он услышал, как ее автоматическая коробка передач снизила скорость, когда она замедлилась для поворота на подъездную дорожку Стрелка. Он захлопнул дверь и побежал к озеру, единственному направлению, куда он мог пойти. В пятидесяти футах от него начиналась терраса с бревенчатыми перилами, поднятая над наклонной землей на столбах из красного дерева. Дейган ухватился за одно из перил, подтянулся и наполовину перекатился через щель между ними. Звук приближающейся машины громко отдался в его ушах, когда он приземлился, потеряв равновесие, на палубу.

Он встал на одно колено, снова поднялся. Единственный способ узнать, заметили ли его, — остановиться и посмотреть, но это был глупый поступок. Вместо этого он пробежал по палубе, перелез через перила с другой стороны, спрыгнул вниз и попытался не шуметь, нырнув в лес. Он остановился через тридцать ярдов, где папоротники и валежник образовали толстую скрывающую стену. Из-за нее, с .38 в руке, он наблюдал за домом и палубой, переводя дыхание, ожидая.

Никто не поднялся и не вышел на палубу. Никто нигде не показался. Двигатель автомобиля был выключен в какой-то момент во время его полета; сейчас было тихо, если не считать птиц и слабого гудения моторной лодки на озере.

Дейган ждал десять минут. Когда все еще ничего не было видно и слышно, он медленно пробежал по деревьям, чтобы увидеть переднюю часть хижины. «Кэдди» стрелка вернулся в гараж, никаких признаков спешки в том, как он был аккуратно вставлен. Дверь хижины была закрыта. Вся территория казалась заброшенной.

Но он подождал еще десять минут, прежде чем был удовлетворен. Даже тогда он не убрал оружие в кобуру, пока не обогнул бухту, где был спрятан Beachcraft. И он не расслабился, пока не оказался далеко на озере, направляясь обратно в Crystal Bay.


4.

Nevornia был одним из старых клубов South Shore, но недавно он претерпел некоторую модернизацию. Снаружи ему сделали стеклянный и безвкусно-неоновый фейслифтинг. Внутри они использовали больше стекла, немного граненого хрусталя и винно-красный декор, который включал ковровое покрытие, обивку и игровые столы.

Когда Дейган вошел за несколько минут до двух, игровые автоматы и столы для блэкджека были в умеренно напряженной игре. Это потому, что была пятница; некоторые мелкие игроки любили опередить толпу в выходные. Раскладки крэпса и рулетки были тихими. Крупные игроки были как вампиры: они не выносили дневного света, поэтому выходили только с наступлением темноты.

Дейган купил рулон четвертаков в одной из касс обмена. В главном казино было несколько десятков рядов игровых автоматов — в основном, новых, с несколькими старыми прокрученными никелированными работами, смешанными ради ностальгии. Он остановился у одного из старых автоматов по четвертакам, скормил ему три доллара. Лимоны и апельсины. Он даже не смог выстроить две вишни для трех монет. Он криво улыбнулся сам себе, ушел от автоматов в длинный вестибюль, который соединял главное казино с новым, меньшим дополнением сзади.

Вдоль одной из сторон вестибюля стояли телефонные будки. Дейган закрылся в одной из них, опустил в щель четвертак, нажал 0, а затем цифры своего домашнего номера в Сан-Франциско. Когда оператор подошел, он сказал, что это вызов за счет вызываемого абонента; это было сделано для того, чтобы избавить себя от необходимости класть в телефон пригоршню четвертаков. Он дал цепи сделать ровно пять щебетаний в ухе, прежде чем повесил трубку. Если Фрэн была дома, она бы сейчас поняла, что с ним все в порядке, если ее не было дома, то она узнала бы это позже, когда он снова сделал пять звонков. Он всегда старался звонить по крайней мере дважды в день, в разное время, потому что иногда она уходила за покупками, в кино или к Шейле и детям.

Было бы проще, если бы она просто ответила на звонок, поговорила с ним, но она никогда этого не делала, когда его не было. Никогда. Шейла или кто-то еще хотел связаться с ней, им приходилось звонить кому-то из соседей или приезжать лично. Она не хотела иметь с ним ничего общего, когда его не было, не хотела знать, чем он занимается или даже когда вернется. «А что, если я подниму трубку, а это не ты?» — сказала она. «А что, если кто-то скажет мне, что ты умер? Я этого не вынесу». Эта часть не имела для него смысла. Если бы он умер, кто-то пришел бы и сказал ей это в лицо; мертвый есть мертвый, и какая разница, как она узнала эту новость? Но он не спорил с ней. Он не любил спорить с ней, и ему ничего не стоило сделать это по-ее.

Он снова вставил четвертак и назвал номер Стрелка . Четыре гудка, пять, и голос Д'Аллесандро сказал: «Да?»

«Мистер Карсон?»

"ВОЗ?"

«Разве это не Пол Карсон?»

«Нет. Вы ошиблись номером».

«Ой, извините», — сказал Дейган и повесил трубку.

Еще один четвертак в слоте. На этот раз номер, который он набрал, был деловой линией Nevornia. Ответил женский голос, четкий и профессиональный. Он сказал: «Мистер Маннлихер. Скажите ему, что это срочно».

«Кто, как мне сказать, звонит?»

«Не обращай на это внимания. Просто скажи ему, что это из-за того, что произошло вчера вечером».

«Сэр, боюсь, я не могу...»

«Расскажи ему о вчерашней игре в покер, черт возьми. Он поговорит со мной».

Раздался щелчок, и в его ухе заиграла записанная музыка. Он закурил сигарету. Он затянулся четвертой раз , когда записанная музыка прекратилась, и голос толстяка сказал: «Фрэнк Маннлихер. Кто это?»

«Имен нет. Можно ли говорить по этой линии?»

«Давай, говори».

«Я тот парень, который вчера вечером попал в твою игру».

Молчание в течение четырех или пяти секунд. Затем Маннлихер сказал: «Это так?» ровным, настороженным голосом.

«Лыжная маска, Smith & Wesson .38, граната в кармане куртки. Выручка составила более двухсот тысяч. Я получил твое кольцо — платина с бриллиантовым кругом».

Еще одна пауза, на этот раз короче. «Так зачем же ты мне сегодня звонишь?»

«Как бы ты хотел получить все обратно — и деньги, и кольцо?»

" Как? "

«Иди и забери его. Я скажу тебе, где».

«Да? Почему ты должен оказать мне услугу?»

«Я не знал, кто ты вчера вечером. Мне не сказали. Если бы я знал, я бы не пошел на это. Я не связываюсь с такими людьми, как ты, с людьми с твоими связями».

«Вас кто-то нанял, да?»

"Вот и все."

"ВОЗ?"

«Д'Алесандро».

" Что? "

« Стрелок. Д'Аллесандро».

«... Чушь собачья».

«Вы не обязаны мне верить. Но я говорю вам — это он. Он не сказал мне, кто будет на игре, а теперь пытается обмануть меня с деньгами. Он говорит, что в мешке было меньше ста пятидесяти тысяч; я-то знаю лучше».

«И теперь ты хочешь его трахнуть».

«Верно. К тому же, мне не нравится идея, что ты будешь пытаться выяснить, кто я, и, возможно, пошлешь кого-нибудь навестить меня когда-нибудь. Я думаю, если я отдам тебе Стрелка, ты потеряешь ко мне интерес».

Снова тишина. «Зачем он это сделал?» — сказал Маннлихер другим голосом — жестче, с той же ноткой насилия, что и вчера вечером. «Так ударил по игре?»

«Ему нужны большие деньги, и быстро. Он замешан в какой-то афере на востоке; он не сказал, в чем именно».

«Где деньги и все остальное?»

«В его хижине. Мы договорились о закладке в лесу; я положил туда мешок вчера вечером, он забрал его сегодня утром, когда никого не было. Деньги в его столе — большой рулон. Твое кольцо тоже. Во всяком случае, там оно было час назад, когда я вышел».

Маннлихер сказал: «В своем столе», словно откусывая слова от чего-то горького.

«Идите туда и посмотрите сами».

«Если ты говоришь это прямо, то тебе не о чем беспокоиться, я. Может, я тебе награду дам или что-нибудь в этом роде. Где я могу с тобой связаться?»

«Вы не можете этого сделать», — сказал Дейган. «Я исчезну, как только повешу трубку».

«Я дам пять тысяч. Просто скажи мне, где ты...»

Дейган прервал связь.

Его сигарета догорела до фильтра; он бросил ее на пол, поставил на нее ботинок, прежде чем выйти из кабинки. Выходя из казино, он остановился достаточно надолго, чтобы засунуть еще один четвертак в тот же игровой автомат, в который играл раньше. Еще лимоны и апельсины. На этот раз он не улыбнулся, уходя.


5.

Северная стрела и извилистая, окруженная деревьями, Old Lake Road ответвлялась от шоссе 50 на стороне Невады и требовала двух миль, чтобы добраться до озера. Но это был не тупик; другая дорога подхватывала ее у берега озера и возвращалась к шоссе. В этом районе было несколько хороших домов, спрятанных вдали — он назывался Pine Acres — с большим пространством между ними. Хижина Стрелка находилась в полутора милях от шоссе, в стороне от еще более узкой полосы под названием Little Cove Road. Единственная другая хижина в радиусе пятисот ярдов была летней хижиной, которую владельцы уже закрыли на год.

Дейган проехал перекресток с Литл-Коув, проехал две десятых мили и припарковался на развороте. Когда он вышел, вокруг никого не было, ничего, кроме деревьев и маленьких голубых пятен, которые обозначали близость озера. Если кто-то и проезжал мимо, то не обращал внимания на машину. Во-первых, это был Ford Galaxy 75 года, ничем не примечательный, кроме антенны для мобильного телефона GTE. Он был его — он приехал на нем из Сан-Франциско, — но в документах говорилось, что он принадлежит Бобу Принсу. Во-вторых, Old Lake Road находилась всего в ста ярдах от воды, и между деревьями шла тропа к полоске каменистого пляжа. Местные дети пользовались ею летом; он узнал об этом от Беллы. Дети могли бы остановиться здесь и в солнечный осенний день. Нет причин думать иначе.

Он нашел тропу, прошел по ней немного до того места, где она пересекала небольшой ручей, теперь сухой и такой узкий, что представлял собой всего лишь естественную дренажную канаву. Он пошел вдоль ручья на север, по тому же пути, по которому шел три дня назад. Он прошел к похожему на полку выступу, увенчанному двумя кусками гранитной породы, которые прислонились друг к другу, словно пара старых пьяниц. Ниже полки земля резко обрывалась к подъездной дорожке Стрелка примерно в шестидесяти ярдах. Справа, где уклон был не таким крутым, а деревья росли кучей, стояла пихта Дугласа с расщепленным стволом, где он ждал вчера вечером. Деревьев было меньше, и они были более широко расставлены между этим местом и хижиной, так что из-за двух выступов можно было хорошо рассмотреть собственность Стрелка, Литл-Коув-роуд, бетонный пирс и озеро, мерцающее под предвечерним солнцем.

Caddy Eldorado все еще стоял в навесе. Это была единственная машина в поле зрения. Дейган встал на колени позади того места, где выступы сходились, образуя выемку, и потер напряжение в шее и плечах, пока ждал.

Ему не пришлось долго ждать. Не прошло и десяти минут, как машина появилась на Литл-Коув-роуд, замедлила ход и свернула на подъездную дорожку Стрелка. Это был не шикарный лимузин Маннлихера; это был двухлетний Крайслер — может быть, Брандта. За рулем был Брандт: Дейган ясно видел его через боковое окно, когда Крайслер подъехал и остановился у входной двери хижины. Он также мог видеть, что единственным пассажиром был Маннлихер.

Брандт вышел, открыл пассажирскую дверь для толстяка, и они вдвоем пошли в каюту. Д'Аллесандро потребовалось десять секунд, чтобы ответить на стук Брандта. Произошел какой-то разговор, не слишком много; затем Маннлихер и Брандт вошли, и дверь за ними закрылась.

Ладно , подумал Дейган. Он подтасовал колоду, как мог; очень скоро он узнает, как сложится рука — и игра.

Ничего не происходило, может быть, минут пять. Потом ему показалось, что он слышит какие-то приглушенные звуки внизу, громкие голоса, которые длились некоторое время, что-то, что могло быть взрывом, но расстояние было слишком большим, чтобы он был уверен, что это не воображается. Прошло еще четыре или пять минут. А затем дверь открылась, и Брандт вышел один, огляделся, крикнул что-то обратно, чего Дейган не понял. Если и был ответ, его не было слышно. Брандт закрыл дверь, поспешил к озеру, вышел на пирс. «Крис-Крафт» все еще был там привязан. Брандт забрался на борт, исчез на тридцать секунд или около того, появился снова, неся квадрат чего-то серого и тяжелого. Брезент, увидел Дейган, когда Брандт вернулся по подъездной дорожке. Большой кусок — достаточно большой, чтобы использовать его в качестве савана.

Рука Стрелка была сложена. В игре осталось трое.

Когда Брандт вернулся в дом с брезентом, Дейган встал и почти побежал вдоль ручья и сквозь деревья к тому месту, где он оставил Ford. Old Lake Road была пустынна. Он рывком распахнул пассажирскую дверь, наклонился, схватил мобильный телефон и набрал номер экстренной службы окружного шерифа. Ответил деловый мужской голос.

«Что-то происходит на Little Cove Road», — сказал Дейган, изображая волнение. «Это в Pine Acres, понимаешь? Это хижина в конце, внизу на озере. Я слышал выстрелы — люди стреляли друг в друга там внизу. Похоже на войну».

«Какой адрес?»

«Я не знаю адреса, это домик прямо на озере. Люди стреляют друг в друга. Вам лучше поехать туда».

«Ваше имя, сэр?»

«Я не хочу вмешиваться. Просто поторопись, ладно?»

Дейган положил трубку, закрыл дверцу машины, побежал обратно по тропинке и вдоль ручья к полке. Маннлихер и Брандт все еще были внутри хижины. Он снова встал на одно колено за выступами, вытащил .38, прижал его к бедру.

Прошло еще две минуты, прежде чем дверь там открылась. Брандт вышел, огляделся, как и раньше, вернулся внутрь — и тут они с Маннлихером появились, по одному с каждого конца большого, завернутого в брезент свёртка. Они понесли его по подъездной дорожке к озеру. « Положу на лодку» , — подумал Дейган, «вытащу сейчас или позже, когда стемнеет» . Озеро Тахо было глубиной в шестьсот футов посередине. Свёрток был не первым, что кто-то там сбросил.

Он дал им отойти от Крайслера, на полпути вниз по дороге, прежде чем он ткнул пистолет в выемку, прицелился и выстрелил дважды. Выстрелы попали туда, куда он и намеревался, на десять футов дальше и в дорожное полотно, так что они подняли гравий. Маннлихер и Брандт на мгновение замерли, сбитые с толку. Дейган выстрелил третий раз, на этот раз поместив пулю ближе, и это вызвало у них панику: они отпустили сверток и начали карабкаться.

Поблизости не было никакого укрытия; они оба побежали к Крайслеру. Когда Брандт добрался до него, в его руке был пистолет, и он спрыгнул за заднюю палубу, пытаясь определить местонахождение Дейгана. Маннлихер продолжал карабкаться к пассажирской двери, распахнул ее, протиснулся через сиденье внутри.

Дейган пробил переднюю шину Крайслера. Прицелился и пробил заднюю шину. Брандт сделал ответный выстрел в его сторону, но это было даже близко. Крайслер наклонился в сторону Дейгана, когда шины спустились. Маннлихер вытолкнул себя из машины, попытался бежать к двери кабины, размахивая руками, его жир трясся. Дейган всадил пулю в стену рядом с дверью. Маннлихер развернулся, упал в своей неистовой спешке, отполз обратно за Крайслер.

Перезаряжая .38, Дейган услышал звук машин, быстро приближающихся по Литл-Коув-роуд. Сирен не было, но вращающиеся огни создавали слабые кроваво-красные вспышки среди деревьев.

Из-за Крайслера Брандт снова выстрелил, дико. За ним, на подъездной дорожке, один угол завернутого в брезент свертка оторвался и развевался на ветру с озера.

Машина окружного шерифа, фара на крыше которой рассекала воздух, свернула с Литл-Коув на подъездную дорожку. Еще одна была прямо за ней. В панике Брандт выпрямился, увидев их, и выстрелил один раз, наугад, в первого в очереди.

К тому времени Дейган уже был на ногах, торопливо убегая от выступов, убирая оружие в кобуру. За спиной он услышал визг тормозов, еще один выстрел, крики, еще два выстрела. Все звуки затихли, когда он приблизился к повороту и Форду. К тому времени, как он выехал на пустынную дорогу, не было слышно ничего, кроме звука его двигателя и визга сойки где-то поблизости.

К этому времени Брандт уже сделал ставку, то же самое сделал и Маннлихер.

Этот горшок принадлежал ему.


6.

Френ была на заднем дворе, полола свой сад, когда он вернулся домой поздно вечером следующего дня. Он позвал ее с порога, и она огляделась, а затем встала, не улыбаясь, и подошла к нему. На ней были джинсы, одна из его старых рубашек и пара садовых перчаток, а ее волосы были завязаны в длинный конский хвост. Раньше ее волосы были светло-каштановыми, шелковистыми; теперь они были в основном седыми. Его вина. Ей было всего сорок шесть. Женщина в сорок шесть не должна быть такой седой.

Она сказала: «Так ты вернулся». Она не звучала так, будто была рада его видеть, не целовала его и вообще не прикасалась к нему. Но ее глаза были нежны на его лице.

"Я вернулся."

«С тобой все в порядке? Ты выглядишь уставшим».

«Долгая поездка. Я в порядке. Это была хорошая поездка».

Она ничего не сказала. Она не хотела об этом слышать, вообще ничего. Она просто не хотела знать.

«А как у тебя?» — спросил он. «Все было хорошо?»

«Шейла снова беременна».

«Господи. Что с ней? Почему бы ей не вылечить себя? Или Хэнка?»

«Она любит детей».

«Мне тоже нравятся дети, но в ее возрасте четверо — это слишком много. Ей всего двадцать семь».

«Она хочет восемь».

«Она сумасшедшая», — сказал Дейган. «Зачем ей приводить всех этих детей в такой мир?»

Был неловкий момент. Сначала всегда было неловко, когда он возвращался. Потом Фрэн спросила: «Ты голодный?»

"Ты меня знаешь. Я всегда могу поесть". Факт в том, что он был голоден. Он не ел много в Неваде, никогда не ел, когда был в отъезде. И сегодня он ничего не ел, кроме английской булочки и кофе на завтрак в Траки.

«Пойдем на кухню», — сказала Фрэн. «Я тебе что-нибудь приготовлю».

Они вошли внутрь. Он достал пиво из холодильника; она подождала, а затем достала какие-то накрытые тарелки, какие-то овощи. Он хотел что-то сказать ей, немного поговорить, но не мог ничего придумать. В такие моменты его разум был пуст. Он понес свое пиво в гостиную.

Проклятый ящик с трофеями был первым, что он увидел. Он ненавидел этот ящик с трофеями; но Фрэн не хотела от него избавляться, что бы он ни говорил. Для нее он был своего рода святилищем мертвого прошлого. Все воспоминания о его годах в полиции — двадцати двух годах, от патрульного в Норт-Бич до инспектора в отделе по борьбе с наркотиками. Сертификат, который он выиграл на соревнованиях по меткой стрельбе в полицейской академии, две благодарности от мэра за храбрость, прочая ерунда в этом роде. Кости, вот и все, что они для него значили. Части гниющего скелета. Какой смысл хранить их здесь, напоминая им обоим о том, кем он был, что он потерял.

Конечно, он виноват, что потерял его. Но это была и их вина, черт их побери. Законы, адвокаты, судьи, система . Ни одного обвинительного приговора по половине всех арестов, которые он когда-либо производил — по половине! Выпустил на свободу таких, как Маннлихер, Брандт и Д'Аллесандро, выставил их обратно на улицу, позволил им заключать сделки и совершать убийства, позволил им портить невинные жизни. Дети Шейлы, его внуки — такая жизнь. Как они могли винить его за то, что он был озлоблен? Как они могли винить его за то, что он время от времени слишком много выпивает?

Он сел на диван, отпил пива, закурил. О, Боже , подумал он, это не они. Ты же знаешь, что это не они. Это ты , тупой ублюдок. Они дважды предупреждали тебя о том, что ты не должен пить на работе. А ты продолжал это делать, ты был пьян в стельку в ту ночь, когда врезался на седане департамента в фургон подростков. А что, если бы кто-то из тех детей погиб? Тебе повезло, ей-богу. Ты легко отделался .

Конечно , подумал он. Конечно. Но он был хорошим копом, черт возьми, копом внутри и снаружи; это все, что он умел делать. Что ему делать после того, как его выгнали из полиции? Жить на половину пенсии? Устроиться охранником на неполный рабочий день? Сорок четыре года, никаких навыков, никаких друзей вне отдела — что, черт возьми, ему делать?

Он придумал Боба Принса, вот что он сделал. Он занялся собственным бизнесом.

Фрэн не понимала. «Тебя убьют в один прекрасный день», — сказала она в начале. «Это самосуд», — сказала она. «Ты думаешь, что ты Рэмбо, да?» — сказала она. Она просто не понимала. Для него это была та же работа, которую он всегда делал, единственная, в которой он был хорош, только теперь он придумал некоторые правила. Он не был Рэмбо, один человек против тысяч, бездумная машина для убийств; он ненавидел этот вид фальшивого размахивания флагами. Это было не по-настоящему. То, что он делал, было по-настоящему. Это что-то значило. Но герой? Нет. Черт, нет. Он был снайпером, вот и все, отстреливающим слабого или уязвимого врага здесь и там, время от времени. Снайперы не были героями, ради всего святого. Снайперы были снайперами, как и копы были копами.

Он допил пиво и сигарету, встал и пошел в швейную комнату Фрэн. Пять тысяч, которые он припрятал из выручки от покера, лежали у него в кармане — деньги, которые он считал имеющими право получить, потому что его расходы иногда были высокими, а им нужно было есть, им нужно было жить. Он положил рулон в ее шкаф для шитья, куда он всегда клал все деньги, которые зарабатывал как Боб Принс. Она тратила их, когда нужно, делила, но никогда не говорила об этом ни ему, ни кому-либо еще. Она как-то сказала Шейле, что у него работа в торговле, ему много платят наличными, поэтому он так долго отсутствовал дома.

Когда он вернулся на кухню, она была у раковины, чистила картошку. Он подошел и коснулся ее плеча, поцеловал в макушку. Она не смотрела на него; стояла неподвижно, пока он не отошел от нее. Но с ней все будет в порядке через день или два. Она будет в порядке до следующего раза, когда Боб Принс установит нужную связь.

Он хотел, чтобы так не было. Он хотел бы повернуть время на три года назад, сделать все по-другому, убрать седину из ее волос и боль из ее глаз. Но он не мог. Было слишком поздно.

Приходилось играть теми картами, которые тебе сдавали, какими бы паршивыми они ни были. Единственное, что делало это терпимым, так это то, что иногда, в определенных руках, можно было найти способ подтасовать чертову колоду.


Центральный фармакологический ингредиент в этой истории полностью основан на фактах, как и то, как он использовался когда-то давно. Когда я впервые наткнулся на эту информацию в книге о старых аптекарях и их товарах, я знал, что она идеально подойдет для художественного произведения, но я не мог придумать правильный формат. Я годами вынашивал эту идею в глубине своего сознания, пока меня не попросили внести свой вклад в антологию медицинских историй ужасов « Диагноз: Терминал» под редакцией Ф. Пола Уилсона. Затем творческие соки, наконец, начали бурлить. Из всех историй на этих страницах мрачная притча об «Ангеле милосердия» занимает одно из первых мест или очень близко к ним среди моих личных фаворитов.


Ангел Милосердия


Ее звали Мерси.

Родилась со вторым именем, да, как и все остальные, но прошло так много времени с тех пор, как она им пользовалась, что она едва могла вспомнить, какое оно было. Почти не помнила так много вещей о своей юности, давно померкшей — за исключением Отца, конечно. Иногда казалось, что у нее вообще никогда не было юности. Что она провела всю свою жизнь в дороге, сначала с Калебом, а потом с Элиасом, трясясь с места на место в большой черной дорожной повозке, всегда двигаясь, дрейфуя, никогда нигде не останавливаясь. От рождения до смерти, с ее маленькими ловкими руками, работающими неустанно, и ее глаза, косящие в дымном свете лампы, и ее голова, закрученная от лекарств, микстур, измерений, что лучше всего подходит для этой болезни, какая правильная дозировка для той.

Мисс Мерси. Отец был первым, кто назвал ее так, в своей маленькой аптекарской лавке в... как назывался город, где она родилась? Лестер? Нет, Декстер. Декстер, Пенсильвания. «Аптекарь — ангел милосердия», — сказал он ей, когда ей было десять или одиннадцать лет. «Твое имя происходит от моей веры в это, дитя. Мерси. Мисс Мерси. А разве ты не хотела бы когда-нибудь стать ангелом милосердия?»

«О да, отец, да! Ты покажешь мне, как?»

И он показал ей, с большим терпением, потому что у него не было сыновей и потому что он не имел предубеждений против своей дочери или дочери любого мужчины. Он показал ей тщательно и хорошо в течение пяти или шести или семи лет, пока господин Президент Линкольн не объявил войну Конфедеративным Штатам Америки и Отец не уехал, чтобы принести свое милосердие больным и раненым солдатам Союза на далеких полях сражений. Но для него не было милосердия. На одном из этих полей сражений, в местечке под названием Энтитэм, он сам был смертельно ранен пушечным огнем.

Как только она получила известие о его смерти, она поняла, что должна сделать. У нее не было братьев и сестер, а мать умерла много лет назад; наследие отца было всем, что осталось. И казалось, что следующее, что она осознает, это то, что она сидит на высоком сиденье большого черного дорожного фургона, сначала одна, затем с Калебом, а затем с Элиасом, чтобы управлять упряжкой лошадей, неся свое милосердие нуждающимся. Смерть к рождению, рождение к смерти — это было ее истинное призвание. Отец был бы горд. Он бы понял, и он был бы так горд.

Мисс Мерси. Если бы нужно было написать имя на боку фургона, она бы выбрала именно это имя. Только это и ничего больше. Так ее называл и Калеб с самой первой встречи в... Сент-Луисе, не так ли? Молодая, сильная и беспокойная — сегодня она была правителем фургона, а на следующий день уехала и больше ее никто не видел. И мисс Мерси было единственным именем, которое Элиас написал в своем блокноте белой бумаги, когда возникла необходимость, это имя он бы произнес вслух, если бы не родился глухонемым. Она случайно встретила его где-то на Юге. Возможно, в Джорджии — он был освобожденным рабом из штата Джорджия. Случайно встретила его, подружилась с ним, и с тех пор они вместе. Двадцать лет? Тридцать? Дорогой Элиас. Она не смогла бы путешествовать так долго и так далеко, или сделать так много, если бы не он.

За все эти долгие годы, сколько миль они прошли вместе? Бесчисленное количество. На север и восток весной и летом, на юг и запад осенью и зимой. Огайо, Иллинойс, Миннесота, Айова, Монтана, Канзас, Небраска, Миссури, Оклахома, Техас... может быть, все штаты и территории, которые там были. Граница цивилизации и дикой природы. Ранчо, фермы, поселения. Города, в которых не было аптекарей, города, в которых были аптекари с дефицитом или слишком слабым пониманием своего дела. Города, время от времени, чтобы пополнить запасы лекарств, которые нельзя было достать в другом месте. Сент-Луис и... Чикаго? Да, Чикаго. О, она едва могла вспомнить их все.

И куда бы они ни пошли, приходили люди. Нуждающиеся люди со своими болями и недугами, недугами и недугами, бедами и скорбями. Сначала, чтобы подивиться ее мастерству обращения со ступкой и пестиком и ее обширным фармакопейным знанием; шкафам и плотно пригнанным полкам, которые построил Элиас, чтобы вместить бесчисленное множество стеклянных бутылок, наполненных жидкостями всех цветов радуги, а под полками ряды за рядами ящиков с молотыми и порошкообразными лекарствами, травами и корой, пастилками и пилюлями. А затем, чтобы купить то, что им было нужно: сиропы от кашля, мази, средства от глистов, лекарства для печени, горькие желудочные настойки, очистители крови. И многое другое: двухзерновые таблетки хинина, капли Бейтмана, касторовое масло, английская соль и сегнетова соль и порошки Зейдлица, парегорики и тоники от ревматизма, бутылки с растительным составом Лидии Э. Пинкхэм, слабительным составом Форда и розовыми пилюлями для бледных людей доктора Уильямса. И тоже, в уединении, с нервными руками и глазами и тихим голосом, смущенно, иногда стыдно: эликсиры потенции и афродизиаки, менструальные средства и контрацептивы, состав Апиол для подавленных и болезненных менструаций, жидкий экстракт кава-кавы или эмульсия копайбы от гонореи, синяя мазь от вшей-крабов.

В основном они приходили в дневные часы, но время от времени кто-то стучал в дверь фургона после наступления темноты. И раз в долгое время, в глубокой темной одинокой ночи —

«О, мисс Мерси, мне нужна помощь. Можете ли вы найти в себе силы помочь мне?»

«Что с тобой, дорогая?»

«Я был дураком, таким дураком. Мужчина... Я был слишком дружен с ним, и теперь я попался».

«Вы уверены, что ждете ребенка?»

«О да. Ошибки нет».

«Он не женится на тебе?»

«Он не может. Он уже женат. Ох, какая я дура. Пожалуйста, помогите мне».

«Ну, теперь ты не должна плакать. Я помогу тебе».

«Ты мне что-нибудь дашь? Правда?»

"Действительно."

«Апиол Компаунд? Я слышал, что он достаточно богат слизью, чтобы вызвать...»

«Нет, не это. Что-то более определенное».

«О, мисс Мерси, вы оправдываете свое имя. Вы ангел милосердия».

И снова, как всегда, они с Элиасом возвращались на дороги, хорошие и плохие, пустые и хорошо пройденные. Другой город, другой штат — здесь, там, без какой-либо закономерности в их путешествиях, они направлялись туда, куда вели их дороги. Никогда нигде не задерживались больше, чем на день или два, за исключением случаев, когда их заставала буря, наводнение или несчастный случай (а однажды — нападение индейцев). И как всегда, люди приходили, сначала чтобы подивиться, а потом купить: морфин, дигиталис, белладонну в тщательно отмеренных дозах, порошок Дувра, вазелин, спирт камфары и спирт аммиака, мазь для костей и гамамелис, цитрат магнезии, ежевичный бальзам, масло сассафраса, леденцы от горла и успокоительные средства для глаз, средства от геморроя и астмы, составы для лечения болезней почек, мочевого пузыря и пищеварительного тракта.

И затем снова, в одном из мест их остановок, глубокой темной одинокой ночью —

«Мисс Мерси, вы не представляете, что значит для меня ваша доброта».

«Я знаю, дитя. Я знаю».

«Такое бремя, такое ужасное бремя...»

«Да, но твой скоро снимут».

«Всего лишь одна бутылка этой жидкости решит эту проблему?»

«Всего один. И тогда тебе больше нечего будет бояться».

«Он так сладко пахнет. Что в нем содержится?»

«Сушеные склероции спорыньи, кора скользкого вяза, апиол и гуммиарабик?»

«Будет ли это неприятным на вкус?»

«Нет, дорогая. Я смешала его с сиропом».

«И мне выпить всю бутылку сразу?»

«Да. Но только в то время месяца, которое я тебе скажу. И тогда ты должен немедленно избавиться от бутылки там, где ее никто никогда не найдет. Ты обещаешь?»

«Да, мисс Мерси. О да».

«И ты никому не должен рассказывать, что я тебе помог. Даже самому близкому другу. Ты обещаешь?»

«Я обещаю. Я никогда не расскажу ни одной живой душе».

И снова, как всегда, она и Элиас будут вдали от рассвета, когда роса нежно лежит на травах и туман покрывает землю. И сидя рядом с ним на высоком сиденье, вспоминая бедную девочку, которая пришла ночью, она снова спросит себя, как и много раз, что сказал бы Отец, если бы узнал о смеси спорыньи и скользкого вяза, апиола и гуммиарабика. Будет ли он по-прежнему считать ее ангелом милосердия? Или он возненавидит ее за предательство священного доверия? И ответ будет таким же, как всегда: нет, он никогда не сможет ее ненавидеть; она не должна иметь в этом никаких реальных сомнений. Он поймет, что ее единственная цель — принести мир этим бедным глупым девочкам. Мир и помощь в час их нужды. Он поймет .

И тогда она перестанет волноваться, успокоенная отсутствием гордости Отца, и вскоре этот день закончится, и родится новый. И будут новые дороги, новые поселения и города, новые потребности, которым нужно будет служить, — так много потребностей, которым нужно будет служить.

И однажды она увидела, что снова наступила осень, листья стали багряными и золотыми — время повернуть на юг и запад. Но сначала был еще один городок, маленький городок с названием, как у многих других, в штате, который мог быть Канзасом или, может быть, Небраской. И поздно ночью, когда мисс Мерси сидела усталая, но сильная за своим столом для смешивания, ее руки были заняты ступкой и пестиком, а свет лампы ярко мерцал, раздался тихий и настойчивый стук в дверь фургона.


Ее звали Верити.

Имена и лица мало что значили для мисс Мерси; их было слишком много, чтобы запомнить хотя бы на минуту. Но эта девушка чем-то отличалась. Имя задержалось, и она узнает и лицо. Тонкие, некрасивые, бледные волосы, выглядывающие из-под ее чепца — старше, чем большинство тех, кто приходил ночью один. Старше, печальнее, но не мудрее.

Мисс Мерси пригласила ее войти, пригласила ее сесть. Верити чопорно устроилась на табурете, сложив руки на коленях, плотно сжав уголки рта. Она не выказывала ни нервозности, ни страха, ни смущения. Решительная — вот слово, которое пришло на ум мисс Мерси.

Без предисловий Верити сказала: «Я понимаю, что вы готовы помочь девушкам, попавшим в беду».

«Какие неприятности, дорогая?»

«Такой, который случается с глупыми и незамужними девушками».

«Вы ждете ребенка?»

Верити кивнула. «Я из Ривербрука, штат Айова. Вы помните этот город, мисс Мерси?»

«Ривербрук? Айова? Там так много мест...»

«Вы были там четыре месяца назад. В июне. Во вторую неделю июня».

«Вторая неделя июня. Ну что ж. Если ты говоришь, что я была там, моя дорогая, то, конечно, я была там».

«Тогда к тебе приходила девушка по имени Грейс. Грейс Поттер. Ты ее помнишь?»

«Ко мне так много людей приходит», — сказала мисс Мерси. «Моя память уже не та, что была раньше...»

«Ты имеешь в виду, что так много девушек попали в беду?»

«Иногда. Ночью, как ты пришел».

«И как пришла благодать».

«Если ты так говоришь. Как пришла Грейс».

«Вы дали ей что-то, чтобы абортировать плод. Я бы хотел, чтобы вы дали мне то же самое... лекарство».

«Если я это сделаю, ты обещаешь принимать его только в то время месяца, которое я тебе скажу?»

"Да."

«Вы обещаете выбросить бутылку сразу после употребления, где ее никто не сможет найти?»

"Да."

«И ты обещаешь никому не рассказать, что я тебе помог? Даже самому близкому другу?»

"Да."

«Тогда ты получишь то, что тебе нужно».

Мисс Мерси взяла лампу, отнесла ее в один из шкафов Элиаса. Когда она передала Верити маленькую коричневую бутылочку без этикетки, девушка вынула пробку и понюхала горлышко. Затем Верити вылила каплю на палец, прикоснулась к ней языком.

«Вкус странный», — сказала она.

«Ничем не страннее подслащенного касторового масла. Я смешал состав с вишневым сиропом».

«Соединение. Какое соединение?»

«Сушеные сцироции спорыньи, кора скользкого вяза, апиол...»

«Боже мой! Все это смешано вместе?»

«Да, моя дорогая. Почему ты выглядишь такой потрясенной?»

«Спорынья сжимает матку, стягивает ее еще больше. То же самое делают сушеный скользкий вяз и апиол. Все смешать и принять в большой дозе в неподходящее время месяца... судороги, паралич, смерть в муках. Эта жидкость — чистый яд для беременной женщины!»

«Нет, ты не должен так думать...»

«Я действительно так думаю», — сказала Верити, — «потому что это правда». Она поднялась на ноги и указала дрожащим пальцем на мисс Мерси. «Я изучала медицину. Я работаю в Ривербруке медсестрой и акушеркой».

«Медсестра? Акушерка? Но потом...»

«Значит, я не беременна? Нет, мисс Мерси, не беременна. По правде говоря, я три месяца искала вас, с тех пор как обнаружила точно такую же бутылку, от которой Грейс Поттер не смогла избавиться. До сегодняшнего вечера я считала вас виновной лишь в смертельном шарлатанстве, но теперь я знаю, что это не так. Вы преднамеренно убили мою сестру».

«Убили?» Теперь уже мисс Мерси была потрясена. «О нет, моя дорогая. Нет. Я принесла ей милосердие».

«Ты принёс ей смерть!»

«Милосердие. Твоя сестра, все они — только милосердие».

«Все они? Сколько еще, кроме Грейс?»

«Действительно ли число имеет значение?»

«Неужели это действительно...! Сколько их, мисс Мерси?»

«Не могу сказать. Столько-то миль, столько-то мест...»

" Сколько? "

«Тридцать? Сорок? Пятьдесят? Я едва могу вспомнить их всех...»

«О, Боже! Ты отравил целых пятьдесят беременных девушек?»

«Незамужние девушки. Бедные глупые девушки», — мягко сказала мисс Мерси . «Есть вещи и похуже смерти, о, гораздо хуже».

«Что может быть хуже, чем пережить адские муки, прежде чем душа наконец освободится?»

«Выдерживать адские муки годами, десятилетиями, всю жизнь. Разве несколько часов боли, а затем покой, вечный покой не предпочтительнее длительных мучений?»

«Как вы можете верить, что рождение ребенка вне брака — это так безнравственно?»

«Нет», сказала мисс Мерси, «вечная мука — знать, видеть ребенка, которого они произвели на свет. Внебрачный ребенок, ребенок греха. Разве ты не видишь? Бог наказывает незамужнюю мать. Возмездие за грех — смерть, но месть Божия живым гораздо страшнее. Я спасла твою сестру от этого. Я обрела милосердие к ней и всем остальным » .

Она снова взяла лампу. Ключом, висящим на шее, она отперла маленький атласный шкафчик, который сделал Элиас, вынула его содержимое. Она поставила его на стол, мерцающую масляную лампу рядом с ним.

Верити взглянула, вскрикнула и отвела взгляд.

Свет лампы падал на стеклянную банку и на густой формальдегид, заполнявший ее; крошечное скрюченное существо, плавающее там, казалось светящейся химерой, с лицом, которое не совсем походило на человеческое, с придатком, который мог быть рукой, и другим, который мог быть ногой, с единственным слепым пристально смотрящим глазом.

«Теперь ты понимаешь?» — сказала мисс Мерси. «Это мой сын, мой и Калеба. Божья месть — мой бедный маленький сын-бастард».

И она подняла банку обеими руками, крепко прижала ее к груди, обняла и начала качать ее взад и вперед, напевая плоду внутри нее сладкую, грустную колыбельную, от которой Верити выбежала из повозки в глубокую темную одинокую ночь.


«Night Freight», который изначально был напечатан в Mike Shayne Mystery Magazine в начале 1967 года, был моим вторым опубликованным рассказом. (Первый, «You Don't Know What It's Like», бесстыдная подделка под Хемингуэя, появился в Shell Scott Mystery Magazine в ноябре 1966 года.) Я немного переработал его несколько лет назад для публикации в антологии, но в нем все еще есть ряд юношеских недостатков. Я размышлял о том, чтобы переписать его для включения сюда, и в конце концов решил не делать этого. Любопытным образом грубые края скорее усиливают, чем ослабляют его кошмарный эффект.


Ночной Груз


Он поймал товарный поезд в Фалене, в цитрусовом поясе, через четыре дня после того, как они дали Джоани развод.

Он ждал на сортировочной станции. Поезд на север прибыл через несколько минут после полуночи. Он спрятался в тени погрузочной платформы, наблюдая за вагонами, и половина поезда уже прошла, прежде чем он увидел открытый ящик, первый после ряда платформ.

Он подбежал, держась за большой серо-белый чемодан. По бокам ящика тянулись тяжелые железные перекладины. Он ухватился за одну правой рукой и просунул левую ногу в отверстие, затем положил чемодан внутрь и проскочил за ним.

Там пахло пылью и немного цитрусовыми, и ему этот запах не понравился. Он попал ему в нос и в горло, и он закашлялся.

Было очень темно, но он мог видеть, что ящик был пуст. Он взял чемодан, подошел и сел у дальней стены.

Было также холодно. Ветер свистел в открытую дверь, как сирена, когда товарняк набирал скорость. Он обхватил руками ноги и сидел так, обхватив себя руками.

Он подумал о Джоани.

Он знал, что не должен думать о ней. Он знал это. Это делало все только хуже, когда он думал о ней. Но каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел ее лицо.

Он мог видеть ее улыбку, и то, как ее глаза, эти мягкие карие глаза, собирались в уголках, когда она смеялась. Он мог видеть глубокий, шелковистый каштан ее волос, и то, как они становились почти золотыми, когда она стояла на солнце, и то, как эта маленькая прядь волос продолжала падать прямо вниз по переносице, как забавно это происходило, и как они оба смеялись над этим в начале.

Нет , подумал он. Нет, я не должен думать об этом .

Он обнял свои ноги.

Что случилось? — подумал он. Где что-то пошло не так?

Но он знал, что это было. Им не следовало переезжать в Калифорнию.

Да, именно так. Если бы они не переехали в Калифорнию, ничего бы этого не было.

Джоани не хотела ехать. Ей не нравилась Калифорния.

Но у него было это предложение о работе. Оно было хорошим, но оно означало переезд в Калифорнию, и с этого все и началось; он был в этом уверен.

Джоани пыталась, он это знал. Сначала она старалась изо всех сил. Но она хотела вернуться домой. Он обещал ей, что отвезет ее домой, он обещал ей это, как только заработает немного денег.

Но она хотела уехать сразу. Дома было много хорошей работы, сказала она. Почему он хотел остаться в Калифорнии?

Он был дураком. Ему следовало сразу отвезти ее домой, как она и хотела, и к черту эту работу. Тогда ничего бы этого не произошло. Все было бы хорошо, сейчас.

Но он этого не сделал. Это вызвало много ссор между ними, ее желание вернуться домой и его желание остаться там, в Калифорнии, и довольно скоро они ссорились из-за многих вещей, просто мелочей, и он ненавидел эти времена. Он ненавидел ссориться с Джоани. Это делало его больным внутри; это все путало и заставляло его голову гудеть.

Он помнил их последнюю ссору. Он помнил ее очень хорошо. Он помнил, как разбил маленькую фарфоровую фигурку жеребца-паломино. Он не хотел ее разбивать. Но он это сделал.

Джоани не говорила с ним много после той ссоры. Он пытался загладить свою вину, он пошел и купил ей еще одну статуэтку и сказал, что ему жаль. Но тогда она стала очень холодной и отстраненной. Вот тогда он понял, что она больше его не любит.

А потом он однажды вечером вернулся с работы, а Джоани уже не было, а на обеденном столе лежала только записка — три коротких предложения, в которых говорилось, что она уходит от него.

Он не знал, что делать. Он перепробовал все, куда только мог прийти в голову, куда она могла пойти, к тем немногим друзьям, которых они завели, к гостиницам, но она просто исчезла. Сначала он подумал, что она могла пойти домой, и позвонил по междугороднему телефону, но ее там не было, и нет, они не знали, где она.

Через неделю к нему пришел ее адвокат.

Он принес с собой документы, копию заявления о разводе, и сказал ему, когда он должен явиться в суд. Он пытался заставить адвоката сказать ей местонахождение, чтобы он мог увидеть ее и поговорить с ней, но адвокат отказался и сказал, что если он попытается увидеть ее, то будет вынесен судебный приказ, чтобы ограничить его.

Он тогда уволился с работы, потому что деньги его больше не волновали. Все, что его волновало, была Джоани. Он помнил очень мало из того, что произошло между тем временем и моментом развода.

Он не хотел идти в суд. Но он знал, что должен пойти, хотя бы для того, чтобы снова ее увидеть.

И когда вошла Джоани, его сердце застряло в горле. Он встал и позвал ее по имени, но она не взглянула на него.

Затем ее адвокат встал и сказал, как он причинил Джоани сильнейшие душевные страдания, угрожал ей и заставил ее бояться за свою жизнь. И как он сойдет с ума, будет кричать и бушевать, как дикий человек, и как суд должен отправить его под стражу в психиатрическую больницу.

Ему хотелось кричать, что все это ложь, что он никогда не говорил ничего, что заставило бы Джоани опасаться за свою жизнь, никогда не делал ничего из того, о чем они говорили, потому что он любил ее, и как он мог причинить боль единственному человеку, которого он действительно любил?

Но он сидел там и ничего не говорил и слушал, как судья дает развод Джоани. Затем, сидя там, он понял, почему Джоани ушла от него и наговорила столько лжи своему адвокату, и почему она хотела развода и больше его не любила.

Еще один мужчина.

Он внезапно понял, что это и есть ответ, и он знал, что это правда. Он не знал, кем мог быть этот человек, но он знал, что этот человек был, знал это с внезапной и определенной ясностью.

Он повернулся и выбежал из зала суда, пошел домой и плакал так, как может плакать только мужчина в своем горе.

На следующий день он отправился на ее поиски, через весь город, квартал за кварталом. Три дня он искал.

Затем он нашел ее, живущую одну, в квартире у реки, и он пошел туда и попытался поговорить с ней, сказать ей, что он все еще любит ее, несмотря ни на что, и спросить ее о другом мужчине. Но она не пустила его, сказала ему уйти и не пустила его. Он стучал в дверь, стучал...

Голова у него начала гудеть, когда он думал об этом. Мысли кружились и путались, пока он сидел в пустой коробке.

Он лег на пол, прижал чемодан к себе, крепко его прижимая, и через некоторое время, довольно долгое, он уснул.

Он проснулся от тонкого солнечного света, проникающего через открытую дверь товарного вагона. Он встал и потянулся, и его разум теперь был ясен. Он подошел к двери и высунул голову наружу.

Солнце поднималось в небе, теплое и яркое. Он огляделся, пытаясь определить, где он находится. Земля была плоской, и он мог видеть коричневые предгорья вдалеке, но было приятно и зелено на лугах, через которые проходил товарный состав. Он чувствовал запах люцерны и цветущих яблонь, и он знал, что они добрались до северной Калифорнии.

Пока он стоял там, он чувствовал, как поезд начал замедляться. Они прошли длинный поворот. Впереди он увидел грузовые станции. Грузовой состав начал быстро терять скорость.

Он слышал шипение воздушных тормозов и стучащих друг о друга сцепок, и поезд скользнул в сортировочную станцию. Там, в тени сарая, наполовину скрытые за ним, стояли двое мужчин, одетые в брюки цвета хаки и джинсовые рубашки, расстегнутые спереди, а на одном из них была зеленая бейсболка.

Они просто стояли и смотрели, как замедляется движение грузового состава.

Он отвернулся от двери, подошел и снова сел у чемодана. Он очень хотел пить, но не хотел выходить, чтобы попить. Он не хотел, чтобы кто-нибудь его увидел.

Он просидел там пятнадцать минут, затем услышал свист паровоза, снова стук сцепок, и товарный состав тронулся.

Но в этот момент у двери послышался скрежет, и он увидел, как двое мужчин, те самые двое, которые были у сарая, вбежали через дверцу ящика.

Грузовой вагон набирал скорость. Двое мужчин сидели там, выглядывая наружу. Затем один из них встал и огляделся, и увидел его сидящим на полу в противоположном конце ящика.

«Ну», — сказал этот. Это был тот, в зеленой бейсболке. «Похоже, у нас будет компания, Лон».

«Конечно», — сказал Лон, оглядываясь по сторонам.

Они подошли к нему.

«Ты давно едешь?» — спросил тот, что в бейсболке.

«С тех пор, как Фален», — сказал он. Он хотел, чтобы они не поднимались на борт. Он хотел, чтобы они ушли и оставили его в покое.

«В цитрусовых?»

"Да."

«Куда вы направляетесь?»

"Что?"

«Ты ведь куда-то идёшь, да?»

«Да», — сказал он. «В Риджмонт».

"Где?"

«Риджмонт», — повторил он.

«Где это?»

«В Айдахо».

«Ты собираешься проделать весь этот путь по рельсам?»

"Да."

«Ну, это долгая дорога. Тебе нужно быть осторожнее. Они не очень-то жалуют парней, которые едут на товарняках».

«Хорошо», — сказал он.

Они сели. Тот, которого звали Лон, сказал: "Слушай, а у тебя случайно нет с собой сигареты, а, дружище? Я просто умираю от желания покурить".

«Да», — сказал он.

"Весьма признателен."

Они оба взяли по одной. Они сидели там, курили, наблюдая за ним. Он мог сказать, что они думали, что он не похож на человека, который ездит по рельсам. Он был не такой, как они. Тот, в бейсболке, все время поглядывал на свой чемодан.

В вагоне теперь было очень жарко. От двух мужчин исходил какой-то кислый запах грязи и пота. От этого, в сочетании с жарой, у него свело живот.

Он встал и подошел к двери, чтобы подышать воздухом. Он чувствовал их взгляды на своей спине. Ему было не по себе от того, что они так на него смотрели.

Груз двигался на значительной скорости. Они ехали молча большую часть дня, но двое мужчин продолжали наблюдать за ним. Они разговаривали между собой в короткие промежутки времени, но никогда с ним, за исключением тех случаев, когда кто-то из них просил у него еще одну сигарету.

Когда день перешел в ночь, стало холодать. Очень внезапно в воздухе похолодало. Он почувствовал запах соли, острый и свежий.

Тот, что в бейсболке, застегнул рубашку до горла. «Прохладно», — сказал он.

«Мы бежим вдоль побережья», — сказал тот, кого звали Лон. «Сегодня ночью будет чертовски холодно».

Они продолжали смотреть на него, затем на его чемодан. «Знаешь, было бы здорово, если бы у нас было что-то, что согревало бы нас в такую холодную ночь, как эта», — сказал тот, в бейсболке.

«Конечно», — сказал Лон.

«Слушай, приятель», — сказал тот, что в бейсболке. «Ты ведь не хочешь, чтобы мы что-нибудь положили в ту сумку, правда?»

«Что вы имеете в виду?» — спросил он.

«Ну, сегодня вечером наверняка будет холодно. Было бы здорово, если бы у тебя было что-то, что согрело бы нас».

"Как что?"

«Может быть, одеяло. Или пальто. Что-то вроде этого».

"Нет."

«Теперь ты уверен?»

«Там ничего подобного нет».

«Вы ведь не хотели бы утаивать что-то от пары ребят, не правда ли?»

«Тогда предположим, вы просто откроете этот чемодан и дадите нам заглянуть внутрь», — сказал Лон.

Он положил руку на чемодан.

«Вы не имеете права», — сказал он.

«Ну, я говорю, что да», — сказал тот, что в бейсболке.

«Я говорю, что у нас много прав».

«Конечно», — сказал Лон.

Они встали.

«Давай, приятель», — сказал тот, что в бейсболке. «Открой этот кейс».

Он тоже встал.

«Нет», — сказал он. «Держись подальше. Я тебя предупреждаю».

«Он предупреждает нас», — сказал тот, что в бейсболке. «Ты понял, Лон?»

«Конечно», — сказал Лон. «Он предупреждает нас».

Они стояли там, двое мужчин смотрели на него. Он крепко сжимал чемодан в правой руке. Затем, пока они стояли там, товарняк начал замедляться. Они въезжали на запасной путь.

На улице уже темнело. Внутри вагона были длинные тени.

Мужчины настороженно наблюдали друг за другом, а затем Лон внезапно схватил чемодан, но тот, что был в бейсболке, толкнул его обратно к стенке коробки, и Лон вырвал чемодан из его пальцев.

Он отступил к стене. Он тяжело дышал. Они не должны были этого делать , подумал он. Я им сказал. Они не должны были этого делать .

Он достал нож.

Лон перестал царапать защелку чемодана. Они оба уставились на него.

«Эй!» — сказал Лон. «Эй, сейчас».

«Ладно», — сказал он им. «Я же вам говорил».

«Успокойся», — сказал тот, что в бейсболке, уставившись на нож.

«Поставь чемодан», — сказал он Лу.

«Конечно», — сказал Лон. «Просто успокойся».

«Это была просто шутка, приятель», — сказал тот, что в бейсболке. «Знаешь. Парочка ребят немного поиграли».

«Вот и все», — сказал Лон. «Просто шутка».

«Мы не собирались ничего брать», — сказал тот, что в бейсболке.

Он держал нож прямо перед собой. Лезвие было плоским, широким и очень острым.

«Положи его», — снова сказал он.

"Конечно", сказал Лон. Он наклонился, не отрывая глаз от ножа, и отпустил чемодан. Защелка ослабла в борьбе, и от лапы Лона, и когда она ударилась о пол ящика, она открылась.

Он сказал: «Выйдите из этого поезда. Прямо сейчас. Просто выйдите из этого поезда». Он провел ножом по широкому кругу и сделал шаг в их сторону.

Тот, что в бейсболке, сказал: «О, Боже!» Он сделал шаг назад, и его лицо стало цвета мела. Грузовой состав теперь стоял.

«Слезай», — снова сказал он. У него начала болеть голова.

Тот, что в бейсболке, попятился к двери, следя за ножом, и зацепился за косяк, а затем повернулся и отошел. Лон подбежал к двери и спрыгнул следом за ним.

Он убрал нож. Он постоял там некоторое время, и его мысли закружились, и на мгновение, всего на мгновение, он вспомнил, что случилось вчера вечером с Джоани — как он ворвался в ее квартиру, вне себя от гнева, и сказал ей, что знает о другом мужчине, и как она отрицала это и сказала, что вызовет полицию, и как затем он ударил ее, и ударил снова, и затем он увидел нож, нож там, на столе в кухне, плоский, острый нож, и затем у него снова потемнело в глазах, и он не мог ничего вспомнить.

Грузовой состав начал выезжать из запасного пути. Он набирал скорость. В ночи раздался свисток.

Он повернулся и пошел туда, где лежал чемодан, открытый на полу ящика. Он опустился на колени и начал плакать.

Он сказал: «Теперь все в порядке. Мы едем домой. Возвращаемся в Риджмонт. Как я и обещал тебе, Джоани. Мы едем домой навсегда».

Из открытого чемодана на него смотрела голова Джоани.


«Liar's Dice» лег в основу фильма 1995 года, показанного по кабельному телевидению США и названного (несмотря на мои крики протеста) Tails You Live, Heads You're Dead . Фильм по сути начинается там, где заканчивается история, предоставляя готовый ответ на вопрос, над которым рассказчику — и читателю — остается размышлять. В этом и заключается проблема фильма, которому некуда двигаться, кроме как в область кошек-мышек, поджанра серийных убийц, с обычными результатами. Загадочный финал истории, на мой взгляд, гораздо более ужасающий, чем развязка фильма или любая другая, которую я мог бы себе приписать. Вы, конечно, можете не согласиться. Ваш выбор.


Кости лжеца


« Простите. Вы играете в кости лжеца?»

Я посмотрел на мужчину, сидящего через два стула справа от меня. Он был примерно моего возраста, около сорока; среднего роста, среднего веса, каштановые волосы, средний цвет лица — на самом деле довольно невзрачный тип, если не считать приятной и обезоруживающей улыбки. Дорого одетый в костюм от Армани и шелковый жаккардовый галстук. Пьет белое вино. Я никогда раньше его не видел. Или видел? В нем было что-то знакомое, как будто наши пути где-то пересекались, один или два раза.

Но не здесь, в Tony's. Tony's — это бар в пригородном торговом центре, который обслуживает покупателей из крупных универмагов и продуктовых магазинов, окружающих его. Я заходил туда не чаще пары раз в месяц, обычно, когда Конни просила меня забрать что-нибудь в Safeway по пути домой из Сан-Франциско, иногда, когда у меня было поручение в субботу. Я знал нескольких постоянных клиентов в лицо, и в любом случае там никогда не было многолюдно. В тот момент там было всего четыре посетителя: невзрачный джентльмен и я на табуретках, и молодая пара в кабинке сзади.

«Я играю, на самом деле», — сказал я парню. И довольно неплохо, хотя я не собирался в этом признаваться. Мы с Liar's dice были старыми знакомыми.

«Не хотите ли выпить?»

«Ну, мой обычный предел — один...»

«Тогда за купюру на следующий визит».

«Ладно, почему бы и нет? Сегодня вечером мне повезет».

«А ты? Хорошо. Должен предупредить тебя, я очень хорош в этой игре».

«Я и сам не так уж плох».

«Нет, я имею в виду, что я очень хорошо. Я редко проигрываю».

Это было такое замечание, которое бы меня задело, если бы оно было сказано хотя бы с долей самонадеянности. Но он не хвастался; он просто констатировал факт, упоминая особое умение, которым он по праву гордился. Поэтому вместо того, чтобы раздражать меня, его замечание вызвало во мне желание проверить его.

Мы представились; его звали Джонс. Затем я позвал Тони, чтобы он принес стаканчики для игральных костей. Он принес их, подмигнул мне, сказал: «Азартных игр больше нет» и вернулся в другой конец бара. Строго говоря, тряска кубиков за напитки и/или деньги в Калифорнии незаконна. Но никто не обращает особого внимания на подобные законы о запрете нарушать общественный порядок, и большинство владельцев баров держат стаканчики для игральных костей под рукой для своих клиентов. Игра стимулирует бизнес. Я знаю это, потому что в свое время принимал участие в нескольких турнирах по игре в кости для отважных лжецов.

Как и все хорошие игры, кости лжеца довольно просты — по крайней мере, по правилам. У каждого игрока есть стакан с пятью костями, которые он вытряхивает, но держит закрытыми, чтобы только он мог видеть, что выпало лицом вверх. Затем каждый делает заявление или «вызов» по очереди: один из них, два из них, три из них и так далее. Каждый вызов должен быть выше предыдущего и основывается на том, что игрок знает, что у него в руке, и что он думает , что у другого парня — общая сумма десяти кубиков. Он может лгать или говорить правду, как ему больше нравится; но чем лучше он лжет, тем больше у него шансов на победу. Когда один игрок решает, что другой либо лжет, либо просто превысил законы вероятности, он говорит: «Поднимайся», и затем оба раскрывают свои карты. Если он прав, он выигрывает.

Помимо умения быть умным лжецом, вам также необходимо хорошо разбираться в математических шансах и уметь «читать» выражение лица противника, интонацию его голоса, язык его тела. Те же навыки, которыми должен обладать опытный игрок в покер, что является одной из причин, по которой эту игру также называют покером лжецов.

Джонс и я бросили по одному кубику, чтобы определить, кто будет ходить первым; у меня был самый высокий результат. Затем мы встряхнули все пять кубиков в наших чашках, ударили ими по бару. У меня выпало четыре тройки и двойка.

«Ваше дело, мистер Квинт».

«Один пять», — сказал я.

«Один шесть».

«Две двойки».

«Две пятерки».

«Три тройки».

«Три шестерки».

Я подумывал позвонить ему, так как у меня не было шестерок, а ему нужно было бы три, чтобы выиграть. Но я не знал его методов и вообще не мог его прочитать. Я решил продолжать играть.

«Четыре тройки».

«Пять тройников».

«Шесть тройников».

Джонс улыбнулся и сказал: «Поднимайся». А у него была всего одна тройка (и ни одной шестерки). Я заколлировал шесть тройек, и в наших общих руках было всего пять; он был победителем.

«Вот вам и удача», — сказал я и подал знак Тони принести еще одно белое вино для мистера Джонса. Повинуясь импульсу, я решил, что второй «Манхэттен» мне не повредит, и заказал его тоже.

Джонс сказал: «Давайте сыграем еще раз?»

«Два напитка — это определенно мой предел».

«Значит, за десять центов? Пятаки или пенни, если вам так больше нравится».

«О, я не знаю...»

«Вы хороший игрок, мистер Квинт, и мне нечасто попадается человек, способный бросить мне вызов. Кроме того, у меня есть страсть и влечение к лживым костям. Не побалуете ли вы меня?»

Я не видел в этом ничего плохого. Если бы он хотел играть на более крупные ставки, даже по доллару за раздачу, я бы принял его за мошенника, несмотря на его костюм от Армани и шелковый галстук. Но сколько можно выиграть или проиграть, играя по никель или дайм за раздачу? Поэтому я сказал: «В этот раз ты первый», — и взял свой стаканчик для игральных костей.

Мы играли больше получаса. И Джонс был не просто хорош; он был сверхъестественным. Из почти двадцати пяти рук я выиграл две — две. Можно было бы списать часть разницы на удачу, но недостаточно, чтобы изменить тот факт, что его мастерство было выдающимся. Он, безусловно, был лучшим, с кем я когда-либо сталкивался. Я бы поставил на него на турнире где угодно и когда угодно.

Он был хорошим победителем, также: без злорадства или упреков. И хороший слушатель, тот тип, который кажется искренне (хотя и поверхностно) заинтересованным в других людях. Я не часто бываю общительным, особенно с незнакомцами, но я обнаружил, что открываюсь Джонсу — и это несмотря на то, что он все время избивал меня.

Я рассказал ему о Конни, о том, как мы познакомились, и о втором свадебном путешествии, которое мы совершили в Лейк-Луиз три года назад, и о том, что мы планировали на нашу двадцатую годовщину свадьбы в августе. Я рассказал ему о Лизе, которой было восемнадцать, и которая училась на первом курсе в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Я рассказал ему о Кевине, которому сейчас шестнадцать и который является капитаном своей школьной бейсбольной команды, и о матче с пятью хитами и двумя хоумранами, который он провел на прошлой неделе. Я рассказал ему, каково это — работать инженером-конструктором в одной из крупнейших инжиниринговых компаний в стране, о мучительном недовольстве и желании когда-нибудь стать своим собственным боссом, когда у меня будет достаточно денег, чтобы позволить себе рискнуть. Я рассказал ему о ремонте нашего дома, о лодке, которую я думал купить, о том, что я всегда хотел попробовать полетать на дельтаплане, но так и не набрался смелости.

Бог знает, что еще я мог бы ему сказать, если бы не заметил вежливого, но слегка скучающего выражения на его лице, как будто я сообщал ему факты, которые он уже знал. Это заставило меня осознать, как много я болтал, и немного смутило меня. Мне никогда не нравились люди, которые без умолку говорят о себе, как будто они — центр всей вселенной. Я и сам умею хорошо слушать; и, насколько я знаю, Джонс был намного интереснее пресного Джеффа Квинта.

Я сказал: «Ну, хватит обо мне. Теперь твоя очередь, Джонс. Расскажи мне о себе».

«Если хотите, мистер Квинт». Все еще очень официально. Я пару раз просил его называть меня Джеффом, но он этого не делал. Теперь, когда я об этом подумал, он не упомянул свое собственное имя.

«Чем ты занимаешься?»

Он отложил свой кубок с костями в сторону. Я был рад это видеть; я уже достаточно проиграл, но не хотел быть тем, кто сдастся. И становилось поздно — на улице уже темно — и Конни наверняка будет гадать, где я. Несколько минут послушать историю его жизни, подумал я, просто из вежливости, а потом —

«Начнем с того, — говорил Джонс, — что я путешествую».

«Работа в сфере продаж?»

«Нет. Я путешествую, потому что мне нравится путешествовать. И потому что я могу себе это позволить. У меня есть независимые средства».

«Вам повезло. Во многих отношениях».

"Да."

«Европа, южная часть Тихого океана — все экзотические места?»

«На самом деле, нет. Я предпочитаю США»

«Какая-то конкретная часть?»

«Куда бы ни привела меня моя фантазия».

«Трудно представить, чтобы чья-то фантазия привела его в Бейпорт», — сказал я. «У тебя есть здесь друзья или родственники?»

«Нет. У меня дела в Бэйпорте».

«Дела? Я думал, ты сказал, что тебе не нужно работать...»

«Независимый означает, мистер Квинт. Это не исключает цели, направления в жизни».

«Значит, у тебя есть профессия?»

«Можно сказать и так. Профессия и хобби одновременно ».

«Вам повезло», — снова сказал я. «Что это?»

«Я убиваю людей», — сказал он.

Я думал, что ослышался. «Ты... что?»

«Я убиваю людей».

«Боже мой. Это что, шутка?»

«Вовсе нет. Я совершенно серьезен».

«Что ты имеешь в виду, ты убиваешь люди?"

«Именно то, что я сказал».

«Ты пытаешься сказать мне, что ты... какой-то наемный дерзкий тип?»

«Вовсе нет. Я никогда никого не убивал ради денег».

«Тогда почему...?»

«Неужели ты не можешь догадаться?»

«Нет, я не могу угадать. Я не хочу угадывать».

«Назовите это личным удовлетворением», — сказал он.

«Какие люди? Кто?»

«Никто конкретный», — сказал Джонс. «Мой процесс отбора совершенно случаен. Я тоже в этом очень хорош. Я убиваю людей уже... посмотрим, девять с половиной лет. Восемнадцать жертв в тринадцати штатах. И, о да, Пуэрто-Рико — одна в Пуэрто-Рико. Я не против сказать, что я даже близко не подошел к тому, чтобы меня поймали».

Я уставился на него. Мой рот был открыт; я знал это, но я не мог разжать челюсти. Я чувствовал, как будто реальность внезапно ускользнула от меня, как будто Тони подсыпал в мой второй Манхэттен какой-то изменяющий сознание наркотик, и он только сейчас начал действовать. Джонс и я все еще сидели в компании, теперь на соседних табуретах, он улыбался и говорил тем же низким, дружелюбным голосом. На другом конце бара Тони нарезал лимоны и лаймы на дольки. Три кабинки были заняты, люди смеялись и наслаждались друг другом. Все было так же, как и две минуты назад, за исключением того, что вместо того, чтобы я рассказывал Джонсу о том, что он недовольный инженер-конструктор, он спокойно рассказывал мне, что он серийный убийца.

Я наконец закрыл рот, как раз достаточно, чтобы сглотнуть в пересохшее горло. Затем я сказал: «Ты сошел с ума, Джонс. Ты, должно быть, сошел с ума».

«Вряд ли, мистер Квинт. Я такой же нормальный, как и вы».

«Я не верю, что ты убил восемнадцать человек».

«Девятнадцать», — сказал он. «Скоро будет двадцать».

«Двадцать? Ты имеешь в виду... кого-то в Бэйпорте?»

«Прямо здесь, в Бэйпорте».

«Вы ожидаете, что я поверю, что вы собираетесь выбрать кого-то наугад и просто... хладнокровно убить его?»

«О нет, тут есть нечто большее. Гораздо большее».

«Еще?» — тупо спросил я.

«Я выбираю человека наугад, да, но осторожно. Очень осторожно. Я изучаю свою цель, слежу за ним, пока он занимается своими повседневными делами, узнаю о нем все, что могу, вплоть до мельчайших подробностей. Затем начинается игра в кошки-мышки. Я не убиваю его сразу; это не принесло бы достаточного, э-э, удовлетворения. Я жду... наблюдаю... планирую. Возможно, для пущей остроты я откроюсь ему. Я даже могу быть настолько смелым, чтобы сказать ему в лицо, что он моя следующая жертва».

У меня по коже головы побежали мурашки.

«Дни, недели... затем, когда жертва меньше всего этого ожидает, выстрел, толчок из ниоткуда перед приближающейся машиной, шприц с дигиталином, который вводят в тело на многолюдной улице, имитируя сердечную недостаточность. Есть много способов убить человека. Вы когда-нибудь задумывались, сколько существует разных способов?»

«Ты... ты не говоришь...»

«Что, мистер Квинт? Что я выбрал вас ?»

«Джонс, ради Бога!»

«Но я это сделал», — сказал он. «Ты будешь двадцатым номером».

Одна из моих рук дернулась вверх, ударила его по руке. Непроизвольный спазм; я не жестокий человек. Он даже не вздрогнул. Я отдернул руку, увидел, что она дрожит, и крепко сжал пальцами скошенный край стержня.

Джонс отпил вина. Затем он улыбнулся и подмигнул мне.

«Или, с другой стороны, — сказал он, — я могу лгать».

". . . Что?"

«Все, что я вам только что сказал, может быть ложью. Я мог и не убить девятнадцать человек за последние девять с половиной лет; я мог и не убить никого вообще».

«Я не... Я не знаю, что ты...»

«Или я мог бы сказать вам часть правды... это ведь другая возможность, не так ли? Частично факт, частично вымысел. Но в таком случае, что есть что? И в какой степени? Я представляю для вас смертельную угрозу или я всего лишь человек в баре, играющий в игру?»

«Игра? Что за бред...»

«Тот самый, в который мы играли все это время. Игральные кости лжеца».

"Лжец . . . ?"

«Моя собственная особая версия, — сказал он, — разработанная и усовершенствованная за годы практики. Идеальная форма игры, если можно так выразиться, — захватывающая, непредсказуемая, полная интриг и смертельной опасности как для меня, так и для моего противника».

Я покачал головой. В голове у меня кипела неразбериха; я не мог до конца понять, что он говорит.

«Я не знаю больше, чем вы, в данный момент, как вы сыграете свою роль, мистер Квинт. Вот в чем заключается волнение и опасность. Вы отнесетесь к тому, что я сказал, как к блефу? Можете ли вы позволить себе пойти на такой риск? Или вы будете действовать, исходя из предположения, что я сказал чудовищную правду или, по крайней мере, ее часть?»

«Черт тебя побери...» Слабые и бесполезные слова, даже для моих собственных ушей.

«А если вы мне поверите», — сказал он, — «какие действия вы предпримете? Нападете на меня, прежде чем я смогу причинить вам вред, попытаетесь убить меня... здесь и сейчас, в этом общественном месте, возможно, при свидетелях, которые поклянутся, что нападение было неспровоцированным? Попытаетесь последовать за мной, когда я уйду, нападете на меня в другом месте? Я вполне могу быть вооружен и отлично владеть пистолетом. Пойдете в полицию... с дико звучащей и необоснованной историей, в которую они наверняка не поверят? Наймете детектива, чтобы он выследил меня? Попытаетесь выследить меня сами? Джонс — это, конечно, не мое настоящее имя, и я принял меры предосторожности, чтобы никто не узнал мою настоящую личность. Вооружитесь и будьте начеку, пока, если и когда, я не сделаю шаг против вас? Как долго вы сможете прожить под таким сильным давлением, не совершив фатальной ошибки?»

Он сделал драматическую паузу. «Или — и это самая захватывающая перспектива из всех, которую, я надеюсь, вы выберете — вы организуете умную контратаку, состоящую из лжи и обмана собственного изобретения? Можете ли вы действительно надеяться победить меня в моей собственной игре? Вы осмелитесь попробовать?»

Он поправил узел галстука быстрыми, ловкими движениями, улыбаясь мне в зеркало за барной стойкой — не той приятной улыбкой, что прежде. В этой улыбке были акульи зубы. «Что бы ты ни делал, я узнаю об этом вскоре после этого. Я буду ждать... наблюдать... и узнаю. А потом снова настанет моя очередь».

Он соскользнул со своего стула, встал позади меня. Я просто сидел там; было такое ощущение, будто я был парализован.

«Ваше дело, мистер Квинт», — сказал он и исчез в ночи.


Большинство моих произведений ужасов, как показывают записи в этом сборнике, относятся к типу, основанному на персонажах, в целом некровавому; я с радостью оставляю тип «ломать и кубики» тем, кто любит его читать и умеет его творить. «За сараем» — это, вероятно, самая тонкая и неоднозначная из всех написанных мной историй — история, которая заставит вас задуматься и содрогнуться, в стиле классического произведения Уильяма Фрайера Харви «Августовская жара».


За сараем


сараем с запчастями лежал мертвый парень.

Я пошёл туда, чтобы достать масляный поддон Ford для Барни, и увидел его, лежащим на спине в сорной траве. У него не было лица. Там, где раньше было его лицо, была кровь, кости, мякоть и чёрные ожоги. Я даже не мог предположить, был ли он кем-то из тех, кого я знал.

Я стоял там, дрожа. Было холодно... Господи, как холодно для конца марта. Небо было ослепительно ярким, как солнце, спускающееся с крыши из листового металла. Только солнца не было. Только блестящая серебристая облачность, такая холодная-жаркая, яркая, что глазам было больно смотреть на нее. Ветер был сильный и порывистый, такой, что прожигает одежду и оставляет на коже сыпь, как от обморожения. Что бы я ни делал весь день, я не мог согреться.

Я сразу понял, как только встал с кровати, что день будет плохим. Холод и странное яркое небо — это одно. Другое — Мэдж. Она снова начала приставать ко мне из-за денег, даже не сварив кофе. Как мы едва сводим концы с концами и не можем позволить себе даже починить телевизор, и почему я не могу найти более высокооплачиваемую работу или позволить ей работать неполный рабочий день или хотя бы устроиться на вторую работу самому, по ночам, чтобы немного подзаработать. Та же старая песня и танец. Единственная старая мелодия, которую она не сыграла, была о том, как сильно она хочет еще одного ребенка, пока не станет слишком старой, как будто двух было мало. Потом я пришел сюда на работу, а Барни был в ворчливом настроении из-за насморка и того факта, что у нас не было трех новых ремонтных работ за неделю. Может, ему придется провести некоторые сокращения, если дела не пойдут в гору, сказал он. Это было слово, которое он использовал, сокращение. Он имел в виду мое увольнение. Я работал на него пять лет, стабильно, не пропустил ни одного дня по болезни, не облажался ни на одной работе, и он подумывал об увольнении. Что бы я тогда делал? Тридцать шесть лет, жена и двое детей, дом заложен по полной, никаких навыков, кроме автомеханика, и никто сейчас не нанимает механиков. Что, черт возьми, я буду делать?

О, это был плохой день, все верно. Я не думал, что может быть намного хуже, но теперь я знал, что может быть.

А теперь за сараем лежал мертвый парень.

Я побежал обратно в магазин. Барни все еще стучал под Фордом старой миссис Касселл, его ноги торчали из-под конца тележки. Я крикнул ему, чтобы он вылез. Он вылез, и я сказал: «Барни... Барни, там мертвый парень возле сарая с запчастями».

Он сказал: «Ты пытаешься шутить?»

«Нет», — сказал я. «Это не шутка и не ложь. Он там, в траве за сараем».

«Еще один из этих бродяг, я полагаю, прибыл с товарняком. Вы уверены, что он мертв? Может, он просто отключился».

« Мертв , Барни. Я узнаю мертвого парня, когда вижу его».

Он встал на ноги. Он был крупным шведом, на пять дюймов и пятьдесят фунтов больше меня, и у него была манера нависать над тобой, отчего ты чувствовал себя еще меньше. Он посмотрел мне в лицо, а затем нахмурился и сказал другим голосом: «Замерз?»

«Нет», — сказал я. «У него больше нет лица. Его лицо полностью сдуло».

«Господи. Кто-то убил его, ты имеешь в виду?»

«Кто-то должен был это сделать. Кто мог такое сделать, Барни? За нашим сараем?»

Он покачал головой и хрустнул одним из своих больших скрюченных суставов. Звук раздался эхом, как выстрел в холодном гараже. Затем, не говоря больше ничего, он развернулся и быстро вышел через заднюю дверь.

Я не пошла с ним. Я подошла и встала перед настенным обогревателем. Но я все еще не могла согреться. Мои плечи продолжали сгорбливаться вверх и вниз внутри моего комбинезона, и я не чувствовала ни носа, ни ушей, ни кончиков пальцев, как будто их больше не было. Когда я посмотрела на свои руки, они были все красные и потрескавшиеся, как руки Мэдж после стирки или мытья посуды. Они тоже немного подергивались; сухожилия были похожи на червей, извивающихся под носовым платком.

Вскоре Барни вернулся. На его лунообразном лице было странное выражение, но оно было не таким, как когда он выходил. Он сказал: «Какого черта, Джо? У меня нет времени на игры, и у тебя тоже».

«Игры?»

«За сараем никого нет», — сказал он.

Я уставился на него. Потом сказал: «В траве, не дальше десяти футов от дальнего угла».

«Я посмотрел в траве», — сказал Барни. Из носа у него текло от холода. Он вытер его рукавом комбинезона. «Я посмотрел везде. Нет мертвого парня. Никого нет».

«Но я его видел. Клянусь Богом».

«Ну, сейчас его там нет».

«Значит, кто-то пришел и утащил его».

«Кто это мог сделать?»

«Тот же, кто убил его».

«Нет ни крови, ничего», — сказал Барни. Он снова стал ворчливым. Его голос был жестким, а глаза — сжатыми. «Трава даже не примята. Тебе мерещится всякое, Джо».

«Я вам говорю, это было по-настоящему».

«А я говорю тебе , это не так. Иди и посмотри еще раз, убедись сам. А потом тащи этот масляный поддон из сарая и иди на работу. Я обещал старушке Касселл, что мы подготовим ее машину к половине шестого».

Я снова вышел на улицу. Ветер поднялся на пару делений, стал еще холоднее; он был словно огонь на моей голой коже. Холмы к востоку от города мерцали дымкой, как в одном из тех пустынных миражей. В воздухе чувствовался запах деревьев, но это был не обычный хороший запах сосны и ели. Это был запах эвкалипта, хотя в радиусе двух миль отсюда не было ни одного эвкалипта. Он напоминал мне о кошачьей моче.

Я опустил голову и медленно пошел к сараю с деталями. И остановился, как только дошел до него, чтобы сделать глубокий вдох. А затем пошел туда, где я мог видеть за дальним углом.

Мертвый парень был там, в траве. Лежал там же, где я его видел раньше, на спине, с одной подтянутой ногой и с оторванным лицом.

Ветер порывисто налетел именно тогда, и когда он это сделал, он издал звуки, похожие на вой и стоны. Мне захотелось закрыть уши. Закрыть глаза тоже, чтобы не видеть то, что было в траве. Но я не сделал ни того, ни другого. Все, что я сделал, это стоял там, дрожа, с широко открытыми глазами, пытаясь сморгнуть часть мерцающей дымки, которая, казалось, заползла за ними. Теперь ничего не было ясно, ни внутри, ни снаружи — ничего, кроме мертвого парня.

"Джо!"

Барни, где-то позади меня. Я не обернулся, но сделал пару шагов назад. Потом я отступил еще немного, пока не оказался за углом и не скрылся из виду мертвеца. Затем я развернулся и побежал туда, где в дверях магазина стоял Барни.

«Он там, Барни, он там, он там...»

Он сильно хлопнул меня по плечу. Это не было больно; только холод болел там, где он касался моего лица и рук. Он сказал: «Возьми себя в руки, мужик».

« Клянусь », — сказал я, — «именно там, где я его раньше и видел».

«Ладно, успокойтесь».

«Не знаю, как ты его не увидел», — сказал я. Я потянул его за руку. «Я тебе покажу, пойдем».

Я продолжал его дергать, и, наконец, он пришел, ворча. Я повел его за сарай. Мертвец все еще был там, все в порядке. Я выдохнул сдерживаемый мной воздух и сказал: «Разве я не говорил тебе? Разве я не говорил?»

Барни уставился на мертвого парня. Затем он уставился на меня, его рот был немного приоткрыт, а из носа текли сопли. Он сказал: «Я ничего не вижу».

«Ты не... что?»

«Трава, просто трава».

«Что с тобой? Ты смотришь прямо на него!»

«Чёрт возьми, здесь только двое — ты и я?»

Я моргал и моргал и тряс головой и моргал еще немного, но мертвец не исчезал. Он был там . Я начал наклоняться и трогать его, чтобы убедиться наверняка, но не смог. Он был холодным, таким же холодным, как ветер, холоднее. Я не мог вынести прикосновения к чему-то настолько холодному и мертвому.

«С меня хватит», — сказал Барни.

Я заставил себя посмотреть на него, а не на мертвого парня. Запах кошачьей мочи стал таким сильным, что мне захотелось заблевать.

«Он там», — умоляюще сказал я. «О Боже, Барни, разве ты его не видишь?»

«Там никого нет. Сколько раз мне это повторять? Тебе лучше зайти внутрь, Джо. Нам обоим лучше. Здесь холодно». Он положил мне руку на плечо, но! стряхнул ее. Это его взбесило. «Ладно», — сказал он, — «если ты так хочешь. А что, если я позвоню Мэдж? Или, может, Доку Кайли?»

«Нет», — сказал я.

«Тогда перестань вести себя как идиот. Возьми себя в руки и возвращайся к работе. Я серьезно, Джо. Еще немного этого дерьма, и ты пожалеешь об этом».

«Нет», — снова сказал я. «Ты мне лжешь. Вот так, да? Ты мне лжешь».

«Зачем мне тебе лгать?»

«Я не знаю, но именно это ты и делаешь. Почему ты не хочешь, чтобы я поверил, что он там?»

«Чёрт возьми, там никого нет !»

Сегодня просто продолжали происходить вещи — плохие вещи одна за другой, вещи, которые не имели смысла. Холод, Мэдж, Барни, мертвый парень, дымка, запах кошачьей мочи, снова Барни — и теперь холодный ветер, леденящий меня изнутри и снаружи, как будто ледяные порывы пронзили мою плоть и завыли, и рыскали вокруг моего сердца. Я никогда раньше не чувствовала себя так. Я никогда не была такой холодной, такой напуганной или такой неистовой.

Я оторвался от Барни, побежал обратно в магазин, в офис, отпер шкаф и достал ружье для охоты на уток, которое он мне позволяет там держать, потому что Мэдж не любит оружие в доме. Когда я вернулся в сарай, Барни как раз выходил с масляным поддоном Ford в своих скрюченных руках. Его рот сжался, а глаза прищурились, когда он меня увидел.

Он сказал: «Какого черта ты притащил сюда это ружье?»

«Что-то происходит», — сказал я, — «что-то безумное. Ты видишь этого мертвого парня или нет?»

«Это ты сумасшедший, Джо. Дай мне эту штуку, пока кто-нибудь не пострадал».

Он сделал шаг ко мне. Я отступил и направил на него ружье. «Скажи мне правду», — сказал я, уже в отчаянии, — «скажи мне, что ты видишь его лежащим там!»

Он мне не сказал. Вместо этого он резко рванулся вперед, схватился за ствол и попытался выдернуть пистолет, и, о, Иисусе, его рывок заставил меня дёрнуть курок. Заряд дроби ударил его в полную силу, и он закричал, и ветер закричал вместе с ним, а затем он остановился, но ветер не остановился. Внутри и снаружи ветер продолжал кричать.

Я стоял и смотрел на него, лежащего в траве с одной поднятой ногой и с отброшенным лицом. Я мог ясно видеть его, даже сквозь эту мерцающую дымку. Только он там внизу. Больше никого.

Просто Барни.


Мой персонаж серии, «Безымянный детектив», существует почти столько же, сколько и я; он «родился» более тридцати лет назад на страницах журнала Альфреда Хичкока «Mystery Magazine » и с тех пор появился примерно в двадцати шести романах и двух сборниках. «Souls Burning» — единственная история «Безымянного» на этих страницах, включенная по двум причинам: это скорее психологический рассказ ужасов, чем детектив, и это, безусловно, самое темное из всех его дел — на самом деле, такое же наводящее тень, как и любая история в « Night Freight » . Максим Якубовски, который первым купил его для New Crimes 3 , заявил в своем письме о принятии: «Вы должны глубоко заботиться о том, что эта история должна сказать». Проницательный парень, Максим.


Души горят


H otel Majestic, Sixth Street, в центре Сан-Франциско. Адский адрес — адское место для бывшего заключенного, недавно вышедшего из Фолсома, чтобы обустроиться в качестве хозяев. Sixth Street, к югу от Market — к югу от Slot, как ее раньше называли — является сердцем городской Skid Road и является таковой уже более полувека.

Эдди Куинлан. Имя и голос из прошлого, ни то, ни другое я не узнал, когда он позвонил тем утром. Почти семь лет прошло с тех пор, как я видел его или говорил с ним, шесть лет с тех пор, как я даже думал о нем. Эдди Куинлан. Идущий по краю, человек-тень без реальной сущности или цели, дрейфующий по узкому мостику, который отделяет обычное общество от преступного мира. Продавец информации, мальчик на побегушках, мелкий бродяга, исполнитель любой незначительной работы, законной или нет, которая поможет ему иметь еду и кров, выпивку и сигареты. Тип человека, на которого вы смотрите, но никогда не видите по-настоящему: современный иегуди, маленький человек, которого там нет. Эдди Куинлан. Никто, неудачник — козёл. Наркоторговля в Тендерлойне однажды ночью шесть с половиной лет назад; один дилер подставляет другого, и Эдди Куинлан, мелкий бродяга, пойман между ними; суровый судья, пять лет в Фолсоме, прощай Эдди Куинлан. А наркоторговцы? Они, конечно, шли пешком. Оба.

И теперь Эдди был на свободе, он был на свободе уже шесть месяцев. И после шести месяцев свободы он позвонил мне. Приду ли я к нему в номер в отеле Majestic сегодня около восьми? Он скажет мне, почему, когда увидит меня. Это было действительно важно — приду ли я? Хорошо, Эдди. Но я не мог понять. Я покупал у него информацию в старые времена, по крупицам за пять или десять долларов; может быть, у него было что-то на продажу сейчас. Только я ничего не искал и не разглашал, так почему он выбрал меня для звонка?

Если вы умны, вы не паркуете свою машину на улице ночью к югу от Слота. Я поставил свою в гараже Пятой и Мишн в семь сорок пять и пошел к Шестой. Большую часть дня шел дождь, и улицы все еще были мокрыми, но сейчас небо было холодным и ясным. Такая ночь, которая тверда, как черное стекло, так что свет, кажется, отражается от темноты, а не просвечивает сквозь нее; огни и их цвета настолько яркие и резкие, что отражаются от ночи и мокрых поверхностей, что блики словно осколки в ваших глазах.

Пятничный вечер, и Шестая улица кишела. Тротуары были забиты — старики, молодые люди, женщины с сумками, разрисованные женщины, черные, белые, азиаты, наркоманы, торговцы наркотиками, бормочущие психические расстройства, пьяницы, прислонившиеся к стенам тесными маленькими группами, пока они делили упакованные в бумажные пакеты бутылки сладкого вина и банки солодового ликера; мужчины и женщины в грязных тряпках, в новых нарядах, увенчанных солнцезащитными очками, с бластерами для гетто и красно-белыми тростями, некоторые из которых были в руках людей, которые могли видеть так же хорошо, как я, с спрятанным набором пистолетов, ножей и других смертоносных инструментов. Дешевые отели, грязные ложки, захудалые таверны и винные магазины с решетчатыми окнами и циничными владельцами, которые оставались открытыми далеко за полночь. Смех, крики, ругательства, угрозы; препирательства и торги. Вонь мочи и рвоты, немытых тел и гнилого пойла, а над ними, словно зонтик, едва уловимое испарение отчаяния. Хищники и добыча, наполовину скрытые в тени, наполовину явленные в ярком, резком ослепительном блеске флуоресцентных ламп и кровавого неона.

Это была подлая улица, Шестая, одна из самых подлых, и я ходил по ней осторожно. Мне может быть пятьдесят восемь, но я крупный мужчина и хожу тяжело; и я выгляжу так, как есть. Два пьянчуги пытались попрошайничать у меня, а толстая проститутка в оранжевом парике пыталась продать мне кусок своего усталого тела, но никто не доставил мне никаких хлопот.

Majestic представлял собой пять этажей старого дерева, штукатурки и грязного кирпича, недалеко от улицы Говард. Перед узким входом торговец крэком и один из его клиентов торговались о цене пакетика кокаина; ни один из них не обратил на меня никакого внимания, когда я прошел мимо них. Наркоторговля здесь ведется открыто, днем и ночью. Не то чтобы копам было все равно, или они не патрулируют Шестую улицу регулярно; просто торговцев в десять раз больше. На Skid Road любое преступление, менее серьезное, чем нападение с отягчающими обстоятельствами, имеет строго низкий приоритет.

Маленький, пустынный вестибюль, никакой мебели. Запах аммиака висел в воздухе, как болотный газ. За столом в закутке сидел старик с мертвыми глазами, который никогда не видел того, чего не хотел видеть. Я сказал: «Эдди Куинлан», и он сказал: «Два-ноль-два», не шевеля губами. Лифт был, но на нем висела табличка «не работает»; на табличке была пыль. Я поднялся по соседней лестнице.

Запах дезинфицирующего средства проник и в коридор второго этажа. Номер 202 был прямо у лестницы, выходил на Шестую; одна из металлических двоек на двери потеряла винт и висела вверх ногами. Я использовал костяшки пальцев прямо под ней. Скребущий звук внутри, и голос сказал: «Да?» Я представился. Щелкнул замок, звякнула цепь, дверь качнулась, и впервые за почти семь лет я увидел Эдди Куинлана.

Он не сильно изменился. Маленький парень, ростом около пяти футов восьми дюймов, и ему уже за сорок. Тонкие, невзрачные черты лица, бледные глаза, волосы цвета песка. Волосы стали тоньше, а морщины на лице стали длиннее и глубже, почти как надрезы там, где они обрамляли его нос. В остальном он был тем же Эдди Куинланом.

«Эй», — сказал он, — «спасибо, что пришли. Я серьезно, спасибо».

«Конечно, Эдди».

«Заходите».

Комната заставила меня вспомнить коробку — внутренность огромного гниющего упаковочного ящика. Четыре голые стены с чешуйчатыми остатками бумаги на них, как псориатическая кожа, голый пол без ковра, лампочка без абажура, свисающая с центра голого потолка. Лампочка была темной; свет исходил от маломощной лампы для чтения и от красно-зеленого неонового света от вывески отеля, который лился через единственное окно. Старая кровать с железным каркасом, некрашеная тумбочка, поцарапанный комод, стул с прямой спинкой рядом с кроватью и перед окном, ниша с раковиной и унитазом без двери, шкаф, который был бы не намного больше гроба.

«Не так уж много, не правда ли?» — сказал Эдди.

Я ничего не сказал.

Он закрыл дверь в коридор, запер ее. «Единственное место, где можно посидеть, — это вон тот стул. Если только ты не хочешь сесть на кровать? Простыни чистые. Я стараюсь поддерживать чистоту, насколько могу».

«Стул в порядке».

Я подошел к нему; Эдди лег на кровать. Комната с видом, сказал он по телефону. Какой-то вид. Сидя здесь, можно было смотреть вниз мимо Говарда и вверх через Мишн — почти два полных квартала худшей улицы в городе. Она была так близко, что можно было услышать биение ее пульса, отвратительные звуки ее жизни и смерти.

«Так почему ты пригласил меня сюда, Эдди? Если это информация для продажи, то я ее сейчас не покупаю».

«Нет, нет, ничего подобного. Я больше не занимаюсь этим бизнесом».

«Это правда?»

«Тюрьма преподала мне урок. Я реабилитировался». В этих словах не было сарказма или иронии; он сказал их как ни в чем не бывало.

«Я рад это слышать».

«Я был хорошим гражданином с тех пор, как вышел. Я не лгу. Я не пил и даже не был в баре».

«Чем ты зарабатываешь деньги?»

«Я получил работу», — сказал он. «Отдел доставки в оптовой торговле спортивными товарами на Бреннан. Платят не много, но это честная работа».

Я кивнул. «Чего ты хочешь, Эдди?»

«Кто-то, с кем я могу поговорить, кто-то, кто поймет — это все, что мне нужно. Ты всегда относился ко мне прилично. Большинство из них, кем бы они ни были, относились ко мне так, будто я даже не человек. Как будто я дерьмо или что-то в этом роде».

«Понять что?»

«О том, что там происходит».

«Там? На Шестой улице?»

«Посмотри на это», — сказал он. Он протянул руку и постучал по окну; уставился в него. «Посмотри на людей... там, видишь того парня в инвалидной коляске и того, кто его толкает? Там, через дорогу?»

Я наклонился ближе к стеклу. Человек в инвалидной коляске был одет в военную камуфляжную куртку, на коленях у него лежало тяжелое шерстяное одеяло; черный мужчина, который вел его по переполненному тротуару, был плотного телосложения, с блестящей лысой головой. «Я вижу их».

«Белого парня зовут Бакстер», — сказал Эдди. «Под ним взорвалась граната во Вьетнаме, и теперь он паралитик. Живет прямо здесь, в Majestic, на этом этаже в самом конце. Сделки трещат и вылетают из его комнаты. Элрой, черный парень, его телохранитель и сосед по комнате. Злые они оба. Пару месяцев назад Элрой убил парня на Минне, который пытался их обмануть. Разбил ему голову кирпичом. Ты в это веришь?»

«Я верю в это».

«И они не самые худшие на улице. Не самые худшие».

«Я тоже в это верю».

«До того, как попасть в тюрьму, я жил и работал с такими людьми, и я никогда не видел, кто они такие. Я имею в виду, я просто никогда этого не видел. Теперь я вижу, я вижу это ясно — каждый день, идя на работу и обратно, каждую ночь отсюда. Через некоторое время становится дурно от того, что ты видишь, когда видишь их ясно».

«Почему ты не двигаешься?»

«Куда? Я не могу себе позволить место лучше этого».

«Может, и нет лучшей комнаты, но почему бы не в другом районе? Вам не обязательно жить на Шестой улице».

«Не было бы намного лучше, если бы я мог купить любой другой район. Сейчас они по всему городу, такие как Бакстер и Элрой. Раньше были только Скид-роуд, Тендерлойн и гетто. Теперь они повсюду, с каждым днем их становится все больше и больше. Вы знаете?»

"Я знаю."

«Почему? Так ведь не должно быть, правда?»

Тяжелые времена, плохие времена: отчуждение, бедность, коррупция, слишком много правительства, недостаточно правительства, отсутствие социальных служб, отсутствие заботы, наркотики, как рак, разрушающий общество. Упрощенные объяснения, которые вообще не были объяснениями и были такими же бесчеловечными, как и описанные ими недуги. Я устал их слушать и не хотел повторять их ни Эдди Куинлану, ни кому-либо еще. Поэтому я ничего не сказал.

Он покачал головой. «Души горят везде, куда бы ты ни пошел», — сказал он, и слова словно причиняли ему боль, когда он выходил из себя.

Души горят. «Ты находишь религию в Фолсоме, Эдди?»

«Религия? Не знаю, может быть, немного. У нас там был капеллан, я с ним иногда разговаривал. Он так говорил о тех, кто живет в тяжелых условиях, что их души горят, и он ничего не может сделать, чтобы потушить огонь. Они обречены, сказал он, и обрекут других гореть вместе с ними».

Мне тоже нечего было сказать на это. В небольшой тишине голос снаружи отчетливо произнес: «Грязный ублюдок, что ты делаешь с моей трубой?» Там было холодно, с жесткой яркой ночью, прижимающейся к окну. Рядом с дверью стоял ржавый паровой радиатор, но он тоже был холодным; отопление не включалось больше, чем на несколько часов в день, даже в разгар зимы, в отеле Majestic.

«Вот так в городе и происходит», — сказал Эдди. «Души горят. Весь день, всю ночь души горят».

«Не позволяй этому задеть тебя».

тебя это не задевает ?»

«... Да. Иногда».

Он покачал головой вверх-вниз. «Ты хочешь что-то сделать, понимаешь? Ты хочешь попытаться как-то это исправить, потушить пожары. Должен быть способ».

«Я не могу сказать вам, что это», — сказал я.

Он сказал: «Если бы мы все просто что-то сделали ... Еще не слишком поздно. Ты не думаешь, что уже слишком поздно?»

«Я тоже. Надежда еще есть».

«Надежда, вера, слепой оптимизм — конечно».

«Нужно верить», — сказал он, кивнув. «Вот и все, нужно просто верить».

Снаружи внезапно раздались сердитые голоса; женщина закричала, тонкая и ломкая. Эдди встал с кровати, поднял оконную раму. Холодный влажный воздух и уличный шум ворвались внутрь: крики, вопли, гудящие гудки, шепчущие на мокром асфальте машины, грохот автобуса Muni по Mission; еще больше криков. Он высунулся, глядя вниз.

«Смотри», — сказал он, «смотри».

Я потянулся вперед и посмотрел. На тротуаре внизу проститутка в леопардовом пальто дико бежала к Говарду; это она кричала. За ней, в обтягивающей черной юбке, задравшейся поверх сетчатых чулок и волосатых бедрах, гнался ужасно накрашенный трансвестит, размахивая карманным ножом. Группа пьяниц начала смеяться и скандировать «Изнасилование! Изнасилование!», пока проститутка и трансвестит зигзагами бежали из виду на Говарде.

Эдди втянул голову обратно. Мерцающий неоновый свет делал его лицо сюрреалистичным, как галлюциногенное видение. «Вот так оно и есть», — грустно сказал он. «Ночь за ночью, день за днем».

При открытом окне холод был сильным; он проникал сквозь одежду и полз по коже. Я был сыт этим по горло, и этой комнатой, и Эдди Куинланом, и Шестой улицей.

«Эдди, чего ты от меня хочешь?»

«Я уже говорил тебе. Поговори с кем-нибудь, кто понимает, как там обстоят дела».

«Это единственная причина, по которой вы меня сюда пригласили?»

«Разве этого недостаточно?»

«Для тебя, может быть». Я поднялся на ноги. «Я пойду».

Он не стал спорить. «Конечно, иди».

«Вы больше ничего не хотите сказать?»

«Ничего больше». Он прошел со мной к двери, отпер ее и протянул руку. «Спасибо, что пришли. Я ценю это, правда ценю».

«Да. Удачи, Эдди».

«Ты тоже», — сказал он. «Сохраняй веру».

Я вышел в коридор, дверь тихонько закрылась, и за мной щелкнул замок.

Вниз, из Majestic, по грязной улице и обратно в гараж, где я оставил машину. И всю дорогу я думал: есть что-то еще, что-то большее, чего он хотел от меня... и я дал ему это, пойдя туда и выслушав его. Но что? Чего он на самом деле хотел?


Я узнал позже тем же вечером. Это было по всему телевидению — специальные выпуски, а затем одиннадцатичасовые новости.

Через двадцать минут после того, как я его оставил, Эдди Куинлан стоял у окна своей комнаты с видом, и менее чем за минуту, используя мощную полуавтоматическую винтовку, которую он взял в магазине спортивных товаров, где он работал, он застрелил четырнадцать человек на улице внизу. Девять убитых, пятеро раненых, один из раненых в критическом состоянии и, как ожидается, не выживет. Шесть из жертв были известными наркоторговцами; все остальные также имели записи об арестах за преступления, начиная от проституции и заканчивая кражами со взломом. Двое из погибших были Бакстер, паралитик Вьетнамской войны, и его телохранитель Элрой.

К тому времени, как появились копы, на Шестой улице было пусто, если не считать мертвых и умирающих. Больше никаких целей. А в своей комнате Эдди Куинлан сидел на кровати, вставлял дуло винтовки в рот и большим пальцем ноги нажимал на курок.

Первой моей реакцией было обвинить себя. Но как я мог знать или даже догадываться? Эдди Куинлан. Никто, неудачник, человек-тень без сущности и цели. Как кто-то мог его вычислить для чего-то подобного?

Кто-то, с кем я могу поговорить, кто-то, кто поймет, — вот все, что мне нужно.

Нет. Он хотел, чтобы кто-то помог ему оправдать перед самим собой то, что он собирался сделать. Кто-то, кто записал бы его устную предсмертную записку. Кто-то, кому он мог бы доверить передать ее потом, рассказать миру правду и правду.

Ты хочешь что-то сделать, понимаешь? Ты хочешь попытаться как-то это исправить, потушить пожары. Должен быть способ.

Девять погибших, пятеро раненых, один из раненых в критическом состоянии и, как ожидается, не выживет. Не так.

Души горят. Весь день, всю ночь души в огне.

Душа, которая горела сегодня вечером, принадлежала Эдди Куинлану.


За этой историей стоит история. Она была номинирована на премию Эдгара за лучший рассказ 1978 года Американской ассоциацией авторов детективов, но не победила по одной важной причине: я за нее не голосовал. Так получилось, что в 1979 году я был председателем комитета MWA из пяти человек, чьей задачей было выбрать пять номинантов и победителя из числа рассказов прошлого года. «Незнакомцы в тумане» были номинированы одним из других членов комитета, получили два первых места и победили бы по очкам, если бы я поставил их на первое место в своем списке. Вместо этого, страдая от угрызений совести, я отдал свой голос за рассказ с двумя другими первыми местами, хотя я не был убежден — и до сих пор не убежден после недавнего перечитывания, — что он был лучше моего. Я никогда не выигрывал премию Эдгара, несмотря на пять других номинаций в различных категориях, и, скорее всего, никогда не получу. Так что... Я поступил правильно, мудро? А как бы поступили вы?


Незнакомцы в тумане


Ханниган только что закончил рыть могилу на болоте Туле, где небольшой соленый ручей впадал в Тихий океан, когда из тумана показалась темная фигура человека.

Пораженный, Ханниган поднял лопату и взвел ее, как оружие, у своего плеча. Другой человек материализовался менее чем в двадцати ярдах от него, со стороны пляжа, и остановился, как только увидел Ханнигана. Рассеянный свет от фонаря Ханнигана не доходил до него; он был черным силуэтом на фоне клубящихся волн тумана. За его спиной буруны хлестали берег в устойчивом пульсе.

Ханниган спросил: «Кто ты, черт возьми?»

Мужчина стоял, уставившись на рулон холста у ног Ханнигана, на ямку, вырытую в песчаной земле. Казалось, он стоял на подушечках пальцев ног, слегка повернув корпус, как будто он мог рвануть в любую секунду. «Я задам тебе тот же вопрос», — сказал он, и его голос был напряженным и низким.

«Я живу здесь». Ханниган указал лопатой влево, где сквозь туман высоко в небе пробивался мерцающий свет. «Это частный пляж».

«И частное кладбище тоже?»

«Сегодня вечером у меня умерла собака. Я не хотел оставлять ее валяться дома».

«Должно быть, это была довольно большая собака».

«Он был догом», — сказал Ханниган. Он вытер влагу с лица свободной рукой. «Ты чего-то хочешь или тебе просто нравится гулять в тумане?»

Мужчина сделал несколько осторожных шагов вперед. Ханниган мог видеть его более отчетливо, чем в бледном свете фонаря: большой, с тяжелыми плечами, влажные волосы прижаты ко лбу, одетый в клетчатую куртку лесоруба, коричневые брюки и мокасины.

«У вас есть телефон, которым я могу воспользоваться?»

«Это будет зависеть от того, зачем вам это нужно».

«Я мог бы рассказать вам историю о том, как у меня сломалась машина, — сказал здоровяк, — но тогда вы бы просто задались вопросом, что я делаю здесь, а не на шоссе у побережья».

«В любом случае, мне это интересно».

«Здесь внизу безопасно, как я и предполагал».

«Я не понимаю», — сказал Ханниган.

«Вы что, не слушаете радио и телевизор?»

«Нет, если я смогу этого избежать».

«Значит, вы не знаете о сумасшедшем, сбежавшем из государственной психиатрической больницы в Тескадеро».

У Ханнигана закололо затылок. «Нет», — сказал он.

"Случилось это поздно вечером", - сказал здоровяк. "Он убил санитара в больнице - ударил его кухонным ножом. Он сидел там за то же самое. Убил трех человек кухонным ножом".

Ханниган ничего не сказал.

Большой человек сказал: «Они думают, что он мог направиться на север, потому что он приехал из города недалеко от границы с Орегоном. Но они не уверены. Вместо этого он мог пойти на юг, а Тескадеро находится всего в двенадцати милях отсюда».

Ханниган крепче сжал черенок лопаты. «Ты так и не сказал, что ты делаешь здесь, в тумане».

«Я приехал из Сан-Франциско с девушкой на выходные», — сказал здоровяк. «Ее муж должен был быть в Лос-Анджелесе по делам, но, полагаю, он решил вернуться домой пораньше. Когда он обнаружил, что ее нет, он, должно быть, решил, что она приедет в их летний домик, и поэтому он приехал, не позвонив предварительно. У нас было достаточно времени, чтобы она успела меня вышвырнуть».

«Ты позволил этой женщине выгнать тебя?»

«Верно. Ее муж стоит миллион или около того, и он щедрый. Понимаешь?»

«Возможно», — сказал Ханниган. «Как зовут эту женщину?»

«Это мое дело».

«Тогда как я узнаю, что ты говоришь мне правду?»

«Почему бы и нет?»

«У вас могут быть причины лгать».

«Может быть, как будто я сбежавший сумасшедший?»

«Вот так».

«Если бы я был им, рассказал бы я вам о нем?»

Ханниган снова промолчал.

«Насколько я знаю», сказал здоровяк, «может быть, ты сумасшедший. Черт, ты здесь, копаешь могилу посреди ночи...»

«Я же сказал, моя собака умерла. К тому же, разве псих стал бы рыть могилу для того, кого он убил? Разве он вырыл могилу для того санитара, которого, как вы говорите, он зарезал?»

«Ладно, никто из нас не псих». Здоровяк замолчал и провел руками по краю пальто. «Слушай, мне надоел этот проклятый туман; он начинает меня доставать. Могу я воспользоваться твоим телефоном или нет?»

«Кому именно ты хочешь позвонить?»

«Мой друг в Сан-Франциско, который должен мне услугу. Он приедет и заберет меня. Конечно, если вы не против, если я побуду у вас дома, пока он не появится».

Ханниган все обдумал и принял решение. "Хорошо. Ты постой там, пока я закончу убирать Ника. Потом мы поднимемся наверх".

Большой человек кивнул и стоял, не двигаясь. Ханниган опустился на колени, все еще сжимая лопату, и осторожно перекатил завернутое в холст тело в могилу. Затем он выпрямился, начал сгребать песчаную землю из кучи в сторону. Он делал все это, не отрывая глаз от другого человека.

Закончив, он поднял фонарь, затем взмахнул лопатой, и большой человек обошел могилу. Они пошли вдоль кромки ручья, Ханниган на четыре или пять шагов левее. Большой человек держал руки поднятыми и прижатыми к груди, и шел напряженным пружинистым шагом животного, готового напасть или убежать при любом резком движении. Его взгляд застыл на лице Ханнигана; Ханниган ответил ему тем же.

«У тебя есть имя?» — спросил его Ханниган.

«Разве не все так делают?»

«Очень смешно. Я спрашиваю, как тебя зовут».

«Арт Викери, если это имеет значение».

«Нет, за исключением того, что мне нравится знать, кого я впускаю в свой дом».

«Мне нравится знать, в чей дом я захожу», — сказал Викери.

Ханниган рассказал ему. После этого ни один из них не мог больше ничего сказать.

Через пятьдесят ярдов ручей извивался вправо, в заросли кустарника, шалфея и травы туле; слева и прямо впереди были низкие песчаные дюны, а за ними земля становилась плотной и резко поднималась в обрыв, на котором был построен дом. Ханниган повел Викери на проторенную тропу между двумя дюнами. Туман скапливался вокруг них влажными серыми завитками, разрываясь, когда они проходили через него, и снова сплетаясь за их спинами. Даже с фонарем видимость была менее тридцати ярдов в любом направлении, хотя по мере приближения к обрыву огни дома отбрасывали все более яркий свет на завесу тумана.

Они были на полпути по извилистой тропинке, прежде чем сам дом показался в поле зрения — огромное строение из красного дерева и стекла с балконом, выходящим на море. Тропинка заканчивалась у террасного патио, а в дальнем конце были деревянные ступеньки, ведущие вдоль дома.

Когда они достигли ступенек, Ханниган жестом велел Викери подняться первым. Большой человек не стал спорить; он поднялся боком, оглядываясь на Ханнигана, и ни одна из его рук не касалась перил. За Ханниганом последовали четыре деревянных полозья.

Наверху, перед домом, была парковка и небольшой сад. Подъездная дорога, которая шла от шоссе Coast Highway, и само шоссе были невидимы в туманной темноте. Свет над дверью горел тускло, и когда Викери двинулся к нему, Ханниган выключил фонарь и поставил его вместе с лопатой у стены. Затем он двинулся за большим человеком.

Он собирался сказать Викери, что дверь не заперта, и войти, когда из тумана появился еще один человек.

Ханниган сразу же увидел его на подъездной дороге и остановился, снова почувствовав покалывание в затылке. Этот новичок был примерно такого же размера, как Викери и сам Ханниган: плотный, одетый в мятый костюм, но без галстука. У него были дико растрепанные волосы и вид то ли взволнованного, то ли измотанного. Он заколебался, увидев Ханнигана и Викери, затем подошел к ним, держа правую руку у бедра в месте, прикрытом пиджаком.

Викери к этому времени уже его заметил, и он снова встал на цыпочки, нервно насторожившись. Третий мужчина остановился напротив двери и посмотрел туда-сюда между Ханниганом и Викери. Он спросил: «Один из вас — владелец этого дома?»

«Я», — сказал Ханниган. Он назвал свое имя. «Кто вы?»

«Лейтенант Маклейн, дорожный патруль. Вы были здесь весь вечер, мистер Ханниган?»

"Да."

«Никаких проблем?»

«Нет. Почему?»

«Мы ищем мужчину, который сбежал из больницы в Тескадеро сегодня днем», — сказал Маклейн. «Может быть, вы слышали об этом?»

Ханниган кивнул.

«Ну, я не хочу вас пугать, но нам сообщили, что он может быть где-то поблизости».

Ханниган облизнул губы и взглянул на Викери.

«Если вы из дорожного патруля, — сказал Викери Маклейну, — почему вы не в форме?»

«Я в отделе расследования. В штатском».

«Зачем вам идти пешком? И одному? Я думал, полиция всегда ходит парами».

Маклейн нахмурился и долго, пронзительно изучал Викери. Его глаза были широко раскрыты и темны, и он почти не моргал. Наконец он сказал: «Я один, потому что нам пришлось рассредоточиться, чтобы охватить всю эту область, и я иду пешком, потому что у моей проклятой машины порвался ремень вентилятора. Я вызвал по радио помощь, а потом спустился сюда, потому что не видел смысла сидеть и ждать, ничего не делая».

Ханниган вспомнил слова Викери на пляже: « Я мог бы рассказать вам историю о том, как сломалась моя машина» . Он снова вытер влагу с лица.

Викери сказал: «Вы не против, если мы покажем какие-нибудь документы?»

Маклейн убрал руку с бедра и достал из внутреннего кармана пиджака кожаную папку. Он протянул ее Ханнигану и Викери, чтобы они могли ее прочитать. «Это вас удовлетворяет?»

Папка подтвердила то, что Маклейн рассказал им о себе; но в ней не было его фотографии. Викери ничего не сказал.

Ханниган спросил: «У вас есть фотография этого сумасшедшего?»

«Ни один из них не принесет нам никакой пользы. Он уничтожил свое дело перед тем, как сбежать из приюта, а он там уже шестнадцать лет. Единственные фотографии, которые нам удалось откопать, настолько старые, и он, по-видимому, так сильно изменился, что люди в Тескадеро говорят нам, что теперь между ними почти нет сходства».

«А как насчет описания?»

«Крупный, темноволосый, правильные черты лица, никаких деформаций или отличительных признаков. Это может подойти любому из ста тысяч мужчин или даже больше в Северной Калифорнии».

«Там может поместиться любой из нас троих», — сказал Викери.

Маклейн снова посмотрел на него. «Верно, это возможно».

«Есть ли что-то еще о нем?» — спросил Ханниган. «Я имею в виду, мог ли бы он притвориться нормальным и избежать наказания?»

«В больнице говорят «да».

«Это делает ситуацию еще хуже, не так ли?»

«Еще бы, — сказал Маклейн. — Он быстро потер руки. — Слушай, почему бы нам не поговорить внутри? Здесь довольно холодно».

Ханниган колебался. Он задавался вопросом, была ли у Маклейна какая-то другая причина хотеть войти внутрь, и когда он посмотрел на Викери, ему показалось, что тот задавался тем же вопросом. Но он не видел способа отказаться, не создавая проблем.

Он сказал: «Думаю, да. Дверь открыта».

На мгновение все трое замерли, Маклейн все еще пристально смотрел на Викери. Викери начал ерзать под его пристальным взглядом. Наконец, поскольку он был ближе всего к двери, он отдернул голову, открыл ее и вошел боком, тем же путем, которым он поднялся по ступенькам с патио. Маклейн продолжал ждать, что не оставило Ханнигану иного выбора, кроме как последовать за Викери. Когда они оба оказались внутри, Маклейн вошел и закрыл дверь.

Они втроем прошли по короткому коридору в большую семейную комнату с балочным потолком. Маклейн огляделся по сторонам, увидев камин из полевого камня, хорошие репродукции на стенах, со вкусом подобранную современную мебель. «Хорошее место», — сказал он. «Вы живете здесь один, мистер Ханниган?»

«Нет, с женой».

«Она сейчас здесь?»

«Она в Вегасе. Ей нравится играть в азартные игры, а мне нет».

"Я понимаю."

«Могу ли я предложить вам что-нибудь? Выпивку?»

«Спасибо, нет. Ничего, пока я на дежурстве».

«Я бы не отказался от одного», — сказал Викери. Он все еще ерзал, потому что Маклейн все еще наблюдал за ним, и наблюдал все время, пока он разговаривал с Ханниганом.

Возле панорамного окна, занимавшего всю стену, обращенную к океану, стоял бар с кожаной столешницей; Ханниган подошел к нему. Шторы были открыты, и клочья серого тумана снаружи прижимались к стеклу, словно пальцы скелетов. Он прислонился спиной к окну и поднял бутылку бурбона с одной из полок внутри бара.

«Я не расслышал вашего имени», — сказал Маклейн Викери.

«Арт Викери. Слушай, почему ты все время смотришь на меня?»

Маклейн проигнорировал это. «Вы друг мистера Ханнигана?»

«Нет», — сказал Ханниган из бара. «Я встретил его только сегодня вечером, несколько минут назад. Он хотел воспользоваться моим телефоном».

Глаза Маклейна заблестели. «Правда?» — спросил он. «Значит, вы живете не здесь, мистер Викери?»

«Нет, я здесь не живу».

«У тебя тоже машина сломалась, да?»

«Не совсем».

«Что же тогда — именно?»

«Я был с женщиной, замужней женщиной, и ее муж неожиданно появился». Теперь на лице Викери выступил пот. «Вы знаете, как это бывает».

«Нет», — сказал Маклейн, — «не знаю. Кто эта женщина?»

«Слушай, если ты, как ты говоришь, из дорожного патруля, то я не хочу называть твоего имени».

«Что вы имеете в виду, говоря , что я из дорожного патруля, как я и сказал? Я же вам сказал, что я из дорожного патруля, не так ли? Я же вам показывал свое удостоверение личности, не так ли?»

«То, что ты это носишь, не делает это твоим».

Губы Маклейна сжались, а глаза теперь вообще не моргали. «Вы пытаетесь что-то получить, мистер? Если так, может, вам лучше просто выплюнуть это».

«Я ничего не пытаюсь добиться, — сказал Викери. — В этом проклятом тумане свободно разгуливает неопознанный псих».

«Значит, вы даже не доверяете представителю правоохранительных органов».

«Я просто осторожен».

«Это хороший способ быть», — сказал Маклейн. «Я сам такой. Где ты живешь, Викери?»

«В Сан-Франциско».

«Как ты собирался добраться домой сегодня вечером?»

«Я позвоню другу, чтобы он забрал меня».

«Еще одна подруга?»

"Нет."

«Хорошо. Вот что я тебе скажу. Ты поедешь со мной туда, где стоит моя машина, а когда приедет эвакуатор с новым ремнем вентилятора, я отвезу тебя в Бодегу. Ты сможешь позвонить оттуда, с патрульной станции?»

Мускул пульсировал в виске Викери. Он попытался выдержать взгляд Маклейна, но прошло всего несколько секунд, прежде чем он отвел глаза.

«В чем дело?» — спросил Маклейн. «Что-то тебе не нравится в моем предложении?»

«Я могу позвонить прямо отсюда».

«Конечно, но тогда вы доставите неудобства мистеру Ханнигану. Вы же не хотите сделать это с совершенно незнакомым человеком, не так ли?»

« Ты мне совершенно незнаком», — сказал Викери. «Я не пойду с тобой в этот туман, не один и пешком».

«Я думаю, что, возможно, так и есть».

«Нет. Мне не нравятся твои глаза, как ты все время смотришь на меня».

«И мне не нравится, как ты себя ведешь, или твоя история, или как ты выглядишь», — сказал Маклейн. Его голос стал очень тихим, но в нем чувствовалась жесткость, от которой Ханниган, неподвижно стоявший у бара, почувствовал холодок вдоль спины. «Мы просто уйдем, Викери. Прямо сейчас».

Викери сделал шаг к нему, и Ханниган не мог понять, было ли это невольным или угрожающим. Маклейн тут же откинул полы пиджака назад и вытащил пистолет из кобуры на бедре, направив его на грудь Викери. Холод на спине Ханнигана усилился; он обнаружил, что затаил дыхание.

«Снаружи, мистер», — сказал Маклейн.

Викери побледнел, и пот потек по его лицу. Он покачал головой и продолжал трясти ею, пока Маклейн приближался к нему, а сам начал пятиться. «Не позволяй ему сделать это», — отчаянно сказал Викери. Он разговаривал с Ханниганом, но смотрел на пистолет. «Не позволяй ему вытащить меня отсюда!»

Ханниган развел руками. «Я ничего не могу сделать».

«Верно, мистер Ханниган», — сказал Маклейн, — «просто позвольте мне разобраться со всем этим. В любом случае, как бы все ни сложилось, я с вами свяжусь».

Немного ошеломленный, Ханниган наблюдал, как Маклейн подталкивает Викери в коридор, к двери; услышал, как Викери что-то крикнул. Затем они ушли, и дверь за ними захлопнулась.

Ханниган достал из кармана носовой платок и вытер лоб. Он налил себе выпить, проглотил, налил и выпил еще. Затем он пошел к двери.

Снаружи ночь была тихой, если не считать ритмичного стука прибоя вдалеке. Не было никаких признаков Викери или Маклейна. Ханниган взял лопату и фонарь с того места, где он их положил у стены дома, и спустился по ступенькам на патио, по туманной тропе к болоту Туле.

Он думал о двух мужчинах, пока шел. Викери был сумасшедшим? Или это был Маклейн? Ну, это не имело значения; теперь имело значение только то, что Викери мог что-то сказать кому-то о могиле. Это означало, что Ханниган должен был выкопать тело и снова захоронить его в каком-то другом месте.

Он в любом случае не собирался делать болото постоянным местом захоронения; позже он найдет лучший способ избавиться от него. Как только эта задача будет выполнена, он сможет расслабиться и составить несколько определенных планов на будущее. Деньги созданы для того, чтобы их тратить, особенно если у вас их много. Жаль, что он так и не смог убедить в этом Карен.

На месте захоронения Ханниган поставил фонарь и начал выкапывать задушенное тело своей жены.

И в этот момент из тумана тихонько выскользнул третий человек — незнакомец с длинным острым кухонным ножом в руках.


Вероятно, мой самый известный рассказ ужасов, «Peekaboo», был написан для антологии под названием Nightmares под редакцией Чарльза Гранта . Написанный задом наперед, в каком-то смысле, потому что сюжет развился из последней строки, которая волшебным образом появилась однажды утром в моем перегретом мозгу, а не скатился к ней, как это обычно бывает. Это одно из тех упражнений в cauld grue, эффект которого зависит не столько от воображения автора, сколько от читателя. Настоящий ужас здесь заключается в том, что происходит после последней строки, — и я готов поспорить, что в девяти из десяти случаев версия читателя более отвратительна и ужасна, чем была бы моя собственная.


Игра в прятки


Ропер проснулся с чувством, что он не один в доме.

Он сел в постели, напряженный и настороженный, с ощущением ползания по затылку. Ночь была темной, безлунной; теплая сгустившаяся чернота окружала его. Он протер глаза от сонной слизи, моргая, пока не смог различить смутные сероватые очертания открытого окна в одной из стен, занавески развевались на горячем летнем ветру.

Напрягая уши, он прислушивался. Но ничего не было слышно. Дом казался почти кладбищенским, лишенным даже самых слабых ночных звуков.

Что его разбудило? Какой-то шум ? Чувство опасности? Это мог быть просто плохой сон, если бы он не помнил, что видел сон. И это могло быть просто воображение, если бы чувство того, что он не один, было сильным и настойчивым.

«В доме кто-то есть» , — подумал он.

Или что- то в доме?

Вопреки себе Ропер вспомнил историю, которую ему рассказал нервный агент по недвижимости в Уайтхолле об этом месте. Его построила в начале 1900-х местная семья, и когда последний из них умер поколением позже, дом продали человеку по имени Лаволь, который прожил в нем сорок лет. Лаволь был отшельником, которого местные жители считали странным и, вероятно, злым; они не имели с ним ничего общего. Но потом он умер пять лет назад, естественной смертью, и чиновники округа нашли доказательства того, что он был «каким-то поклонником дьявола», который «практиковал всевозможные темные обряды». Это все, что агент по недвижимости мог сказать об этом.

Об этом распространились слухи, и многие люди, похоже, поверили, что дом был проклят или населен привидениями или что-то в этом роде. По этой причине, а также потому, что он был изолирован и находился в ветхом состоянии, он пустовал до недавнего времени. Затем человек по имени Гарбер, который был парапсихологом-любителем, снял это место и прожил здесь десять дней. В конце этого срока кто-то приехал из Уайтхолла, чтобы доставить продукты, и нашел Гарбера мертвым. Убитым. Агент по недвижимости не стал рассказывать о том, как его убили; никто другой тоже не стал об этом говорить.

Некоторые думали, что Гарбера убили призраки или демоны. Другие полагали, что это был сумасшедший — возможно, тот самый, который убил полдюжины людей в этой части Новой Англии за последние пару лет. Ропер не верил в призраков, демонов или вещи, которые грохочут по ночам; такие сверхъестественные вещи были для сельских типов, таких как те, что в Уайтхолле. Он верил в убийц-психопатов, это да, но он их не боялся; он не боялся никого и ничего. Он слишком долго зарабатывал на жизнь оружием для этого. А с учетом того, как обстояли дела у него сейчас, с тех пор как ограбление банка в Бостоне пошло наперекосяк две недели назад, изолированное место в глуши, подобное этому, было как раз тем, что ему было нужно на несколько месяцев.

Поэтому он арендовал дом под вымышленным именем, выдавая себя за писателя, и прожил здесь восемь дней. За это время ничего не произошло: никаких призраков, никаких демонов, никаких странных огней, воплей или звона цепей — и никаких сумасшедших, грабителей или посетителей любого рода. Вообще ничего.

До настоящего времени.

Ну, если он был не один в доме, значит, вошел кто-то из людей. А он, черт возьми, знал, как обращаться с человеком-нарушителем. Он откинул одеяла в сторону, спустил ноги с кровати и осторожно открыл ящик тумбочки. Его пальцы пошарили внутри, нашли револьвер .38 и фонарик, который он там держал; он вытащил их. Затем он встал, осторожно прошел к двери спальни, приоткрыл ее и снова прислушался.

Та же тяжелая тишина.

Ропер широко распахнул дверь, включил вспышку и осмотрел коридор лучом. Никого. Он вышел, передвигаясь на носках босых ног. В коридоре было еще четыре двери: еще две спальни, ванная и гостиная наверху. Он по очереди открыл каждую из дверей, осветил комнаты вспышкой, затем включил верхнее освещение.

Все они пустые.

Он вернулся к лестнице. Тени цеплялись за них, заполняли широкий вестибюль внизу. Он бросил туда свет с площадки. Голые стены красного дерева, неуклюжие формы мебели, еще больше теней, скорчившихся внутри арочных входов в гостиную и библиотеку. Но это было все: никаких признаков кого-либо, по-прежнему никаких звуков где-либо в теплой темноте.

Он спустился по лестнице, размахивая фонарем из стороны в сторону. Внизу он остановился рядом со столбом и использовал луч, чтобы прорезать черноту в центральном зале. Пустынный. Он по дуге вошел в гостиную, последовал за ней, повернувшись боком, чтобы оказаться в шаге от арки. Еще больше мебели, большой камин из плитняка у дальней стены, окна гостиной, отражающие отблески света от вспышки. Он оглянулся на густую темноту внутри библиотеки, не увидел и не услышал никакого движения там и потянулся рукой с пистолетом, чтобы щелкнуть выключателем на стене внутри гостиной.

Ничего не произошло, когда зажглись электрические лампочки в старомодной люстре; там никого не было.

Ропер повернулся и подошел к библиотечной арке и осмотрел интерьер со вспышкой. Пустые книжные полки, пустая мебель; Он включил люстру. Пустая комната.

Он провел конусом света мимо лестницы, в центральный зал, а затем вернул его к лестнице и задержал там. Пространство под ними было обнесено стеной с обеих сторон, как это было во многих старых домах, чтобы образовать гардероб или кладовку; он обнаружил это, когда впервые переехал и открыл маленькую дверь, которая была вмонтирована в лестницу с этой стороны. Но теперь это было просто пустое пространство, полное пыли...

Затылок снова защипало. И в памяти всплыла фраза из детства, когда он играл в прятки.

Ку-ку, я вижу тебя. Прячешься под лестницей.

Его палец сжал рукоятку .38. Он осторожно прокрался вперед, остановился перед дверью. И протянул руку с фонариком, повернул ручку, рывком открыл дверь и направил свет и пистолет внутрь.

Ничего.

Ропер выдохнул, отступил назад, чтобы снова посмотреть в коридор. В доме по-прежнему было тихо, как на кладбище; он даже не слышал слабого ворчания, которое его старые деревянные сочленения обычно издавали по ночам. Казалось, что все место было окутано бездыханной тишиной ожидания. Как будто здесь действовало какое-то неестественное присутствие...

«К черту это» , — сердито сказал он себе. «Никаких призраков и демонов» . Казалось, что здесь было чье-то присутствие, все в порядке — он чувствовал его так же сильно, как и раньше, — но это было человеческое присутствие. Может, грабитель, может, бродяга, может, даже чертов псих. Но человек .

Он включил свет в холле и прошел к арке, которая вела в гостиную внизу. Сначала вспышка, а затем электрические настенные лампы сказали ему, что там никого нет. Столовая за гостиной. И кухня. И заднее крыльцо.

По-прежнему ничего.

Где он, черт возьми, был? Где он прятался?

Подвал? — подумал Ропер.

Не имело смысла, что кто бы это ни был, он пошел туда. Подвал был огромной комнатой, стены и пол которой были из камня, которая проходила под большей частью дома; в ней не было ничего, кроме паутины и пятен на полу, о которых ему не хотелось думать, не после истории агента по недвижимости о Лаволле и его темных обрядах. Но это было единственное место, которое он не обыскал.

Снова на кухне, Ропер перешел к двери в подвал. Ручка беззвучно повернулась под его рукой. Приоткрыв дверь, он вгляделся в густую темноту внизу и прислушался. Все та же тяжелая тишина.

Он начал тянуться внутрь к выключателю. Но потом он вспомнил, что в патроне над лестницей не было лампочки; он уже исследовал подвал с фонариком и не потрудился купить лампочку. Он расширил отверстие и направил вспышку вниз, медленно водя ею слева направо и вверх-вниз по каменным стенам и полу. В качающемся свете появлялись и исчезали темные очертания: печь, полки для хранения, деревянная винная стойка, черноватые блестящие пятна в дальнем конце, паутина, похожая на рваные занавески, свисающая с потолочных балок.

Ропер колебался. Там тоже никого нет , подумал он. Неужели в доме никого нет? Чувство, что он не один, продолжало его терзать, но это могло быть всего лишь воображением. Все эти дела о поклонении дьяволу, призраках и демонах, об убийстве Гарбера и о разгуливающих на свободе убийцах могли повлиять на него сильнее, чем он предполагал. Возможно, всю неделю все это смешивалось в его подсознании и, наконец, вышло сегодня вечером, заставив его вообразить угрозу там, где ее не было. Конечно, может, так оно и было.

Но он должен был убедиться. Отсюда он не мог видеть весь подвал; ему пришлось спуститься и обыскать его полностью, прежде чем он убедится, что он действительно один. Иначе он никогда не сможет снова заснуть сегодня ночью.

Снова включив свет, он спустился по лестнице теми же осторожными движениями, что и прежде. Луч ничего ему не показал. За исключением слабого шепота его дыхания, скрипа подступенков, когда он на них наступал, тишина оставалась ненарушенной. Запахи пыли, гниющего дерева и подземной сырости расширили его ноздри; он начал дышать ртом.

Когда он сошел с последней ступеньки, он сделал полдюжины шагов в середину подвала. Камни были холодными и липкими для подошв его босых ног. Он повернулся направо, затем позволил балке и своему телу описать медленный круг, пока не оказался лицом к лестнице.

Ничего не видно, ничего не слышно.

Но при свете на лестнице он понял, что часть широкой, пыльной области под ними была невидима с того места, где он стоял, — масса сгустившейся тени. Вертикальные доски между подступенками не давали балке дойти до самого низа.

В голове у него пронеслась фраза из детства: «Пикабу, я вижу тебя». Прячешься под лестницей.

С пистолетом и вспышкой на расстоянии вытянутой руки он пошел по диагонали направо. Свет рассеял часть густого мрака под лестницей, позволив ему увидеть голый камень, окутанный серой паутиной. Он подошел ближе к лестнице, нырнул под нее и направил луч на дальний стык стен.

Пустой.

Впервые Ропер начал расслабляться. Воображение, теперь в этом не было никаких сомнений. Никаких призраков или демонов, никаких грабителей или психов, прячущихся под лестницей. Тонкая улыбка изогнула уголки его рта. Черт, единственный, кто прятался под лестницей, был он сам...

«Пикабу», — раздался голос позади него.


«Жажда» — это вариация на одну из классических тем фэнтези/хоррора. Мне нравится льстить себе, что в ней есть суровое ощущение «Сумеречной зоны » — двое мужчин, бредущих пешком по нетронутой, безымянной пустыне, сталкиваясь с самым основным из всех человеческих инстинктов: выживанием. Пока Флэйк и Марч идут под беспощадным солнцем, я могу представить, как Род Серлинг выходит из-за красноватого выступа и произносит одно из своих лирических вступлений после тизера. Любой читатель, у которого есть такая же вспышка воображения, сделает мне наивысший комплимент.


Жажда


Март сказал: «Мы здесь умрем, Флаке».

«Не говори так».

«Я не хочу умереть таким образом».

«Ты не умрешь».

«Я не хочу умирать от жажды, Флаке!»

«Есть способы и похуже».

«Нет, нет, хуже некуда».

«Перестань об этом думать».

«Сколько воды осталось?»

«По паре глотков на человека, вот и все».

«Дайте мне свою долю. У меня горло горит!»

Флаке перестал тащиться вперед и несколько секунд покосился на Марча. Он снял с плеча последнюю флягу, открутил крышку и сделал два глотка, чтобы убедиться, что он их получил. Затем он передал флягу Марчу.

Марш взял его бесчувственными пальцами. Он опустился на колени в красноватый песок пустыни, его горло спазматически работало, когда он пил. Когда он слизал последнюю каплю, он прижал флягу к груди и встал на колени, покачиваясь вместе с ней.

Флаке бесстрастно наблюдал за ним. «Давай, вставай».

«Какой смысл? Воды больше нет. Мы умрем от жажды».

«Я же сказал тебе заткнуться».

Марч посмотрел на него глазами раненого животного. «Думаешь, он выжил, Флаке?»

«Кто, Бреннан?»

«Да, Бреннан».

«Что вы хотите о нем думать?»

«Он не забрал весь бензин для джипа».

«С него было достаточно».

Марч захныкал: «Зачем, Флаке? Зачем он это сделал?»

«Как ты думаешь, почему он это сделал?»

«Те месторождения, которые мы нашли, богаты, образцы руды это доказали — конечно. Но их более чем достаточно для всех нас».

«У Бреннана лихорадка. Он хочет всего».

«Но он был нашим другом, нашим партнером!»

«Забудьте о нем», — сказал Флаке. «Мы будем беспокоиться о Бреннане, когда выберемся из этой пустыни».

Март начал смеяться. «Это хорошо, ей-богу. Это богато».

«Что с тобой?»

«Когда мы выберемся из этой пустыни, ты сказал. Когда ... О, это забавно...»

Флаке ударил его. Марч замолчал, его пыльные пальцы двигались, как красноватые пауки, по поверхности фляги. «Ты на моей шее, как чертов альбатрос», — сказал Флаке. «Ты не отпускаешь уже три дня. Не знаю, почему я не оставлю тебя и не пойду дальше один».

«Нет, Флаке, пожалуйста...»

«Тогда вставай».

«Я не могу. Я не могу двигаться».

Флаке схватил Марша за плечи и поднял его на ноги. Марш стоял, покачиваясь. Флаке снова побрел вперед, таща Марша за руку. Красноватый песок горел под их ботинками. Тишина, жара, ничего не двигалось, скрытые глаза следили за ними, ждали. Время шло, но они пребывали в состоянии безвременья.

«Хлопья».

«Что теперь?»

«Разве мы не можем отдохнуть?»

Флаке прикрыл глаза, чтобы посмотреть на небо. Солнце уже садилось, пронизанное кровавыми полосами; оно выглядело как глаз маньяка.

«Через несколько часов стемнеет», — сказал он. «Тогда отдохнем».

Чтобы ослабить давление его веса на позвоночник, Флаке поправил холщовый рюкзак с сухими продуктами. Марч, казалось, хотел плакать, глядя на него, но в нем не осталось влаги для слез. Он поплелся за Флаке.

Они прошли еще четверть мили, когда Флаке внезапно остановился. «Там что-то есть», — сказал он.

«Я ничего не вижу».

«Там», — сказал Флаке, указывая пальцем.

"Что это такое?"

«Не знаю. Мы слишком далеко».

Они подошли ближе, глаза напрягались из-под опухших, шелушащихся век. «Флэйк!» — закричал Марч. «О, Иисусе, Флэйк, это джип!»

Флаке побежал, спотыкаясь и один раз упав в спешке. Джип лежал на боку около мелкой сухой реки, заросшей мескитом и дымчатыми деревьями. Три его шины лопнули, лобовое стекло было разбито, а кузов был вмят и поцарапан в дюжине мест.

Флейк, шатаясь, подошел к нему и заглянул внутрь, огляделся вокруг и вниз, в сухую воду. Не было никаких признаков Бреннана, никаких признаков четырех фляг, которые Бреннан забрал из их лагеря в Красных Холмах.

Марч подошел, пошатываясь. «Бреннан?»

"Ушел."

«Пешком, как мы?»

"Ага."

«Что случилось? Как он разбил джип?»

«Вероятно, произошел выброс. Он потерял управление и перевернулся».

«Можем ли мы его починить? Заставить его работать?»

«Почему бы и нет? Господи, Флаке!»

«Радиатор лопнул, три шины лопнули, двигатель и рулевое управление, вероятно, тоже засорились. Как думаешь, как далеко мы уедем, если сможем его завести?»

«Радиатор», — сказал Марч. «Флейк, радиатор ...»

«Я уже проверил. Если после столкновения осталась вода, Бреннан ее забрал».

Марш снова издал хныкающий звук. Он опустился на колени, обхватил себя руками и снова начал раскачиваться.

«Вставай», — сказал Флаке.

«Это бесполезно, мы умрем от жажды».

«Ты, сукин сын, вставай! Бреннан где-то там, с флягами. Может, мы его найдем».

«Как? Он может быть где угодно...»

«Возможно, его тоже ударило при аварии. Если он пострадал, то не мог уйти далеко. Мы все еще можем его поймать».

«Он опережает нас на три дня, Флаке. Должно быть, это произошло в первый же день».

Флаке ничего не сказал. Он отвернулся от джипа и пошел вдоль края сухой речушки на запад. Марш остался стоять на коленях на земле, наблюдая за ним, пока Флаке почти не скрылся из виду; затем он поднялся на ноги и побрел за ним на тонких ногах.


Уже почти стемнело, когда Флаке нашел первую флягу.

Он шел по следу, который стал виден недалеко от разбитого джипа. В этом месте были сломанные заросли мескита, другие знаки, указывающие на то, что Бреннан был ранен и больше полз, чем шел. Тропа вела через овраг, где резко поворачивала на юг, а затем продолжалась в выжженных солнцем пустошах на западе — к городу Сандовал, отправной точке их горнодобывающей экспедиции два месяца назад.

Фляга лежала в тени куста кроличьего кустарника. Флейк поднял ее, встряхнул. Пустая. Он оглянулся через плечо, увидел Марша в сотне ярдов, волочащегося, как пьяный, и затем снова двинулся вперед, ускорив шаг.

Пять минут спустя он обнаружил вторую флягу, пустую, и его настойчивость возросла и взлетела. Он собрал резервы сил и ринулся вперед свободной рысью.

Он прошел меньше ста пятидесяти ярдов, когда увидел третью флягу, а затем, на некотором расстоянии за ней, стервятника. Птица скользнула вниз по сереющему небу, собираясь сесть около чего-то в тени естественного каменного моста. Флейк побежал быстрее, размахивая руками, хрипло крича в своем горящем горле. Стервятник ударил воздух тяжелыми крыльями и снова взмыл. Но он оставался поблизости, медленно кружа, пока Флейк не добрался до неподвижной фигуры под мостом и не опустился рядом с ней.

Бреннан был еще жив, но судя по его виду и по слабой нерегулярности пульса, он не проживет долго. Его правая нога была вывернута под гротескным углом. Несмотря на то, что он был сильно ранен, он сумел проползти большую часть мили за три дня.

Четвертая фляга была зажата в пальцах Бреннана. Флаке вытащил ее, перевернул себе в рот. Пустая. Он отбросил ее и яростно потряс Бреннана за плечи, но ублюдок уже впал в кому. Флаке отпустил его, поправил лямки рюкзака на спине Бреннана. Внутри были образцы руды и больше ничего.

Флаке с трудом поднялся на ноги, услышав приближение Марча, но не обернулся. Он продолжал смотреть на Бреннана сквозь волдыри своих глаз.

«Флак! Ты нашел Бреннана!»

«Да, я нашел его».

«Он мертв?»

"Почти."

«А как насчет воды? Есть ли...?»

«Нет. Ни капли».

«О, Боже, Флаке!»

«Заткнись и дай мне подумать».

«Всё, нам конец, надежды больше нет...»

«Черт тебя побери, прекрати ныть».

«Мы закончим так, как сказал Марч.

«Мы умрем, Флаке, умрем от жажды...»

Флаке яростно ударил его тыльной стороной руки, сбил его на колени. «Нет, мы не», — сказал он. «Ты меня слышишь? Мы не».

«Мы, мы, мы...»

«Мы не умрем», — сказал Флаке.


Они вышли из пустыни четыре дня спустя — обгоревшие, сморщенные, покрытые с ног до головы красной пылью, словно человеческие фигурки, вылепленные из мягкого камня.

Их появление и последующая история их испытаний вызвали значительное волнение в Сандовале, гораздо большее, чем богатые образцы руды в рюкзаке Флаке. Они получили наилучший уход. Они были знаменитостями, а также богатыми людьми; они пережили равнины ада, и это отличало их в глазах жителей Сандоваля от простых смертных.

Прошло больше недели, прежде чем их ожоги и немощи зажили достаточно, чтобы они могли возобновить нормальную деятельность. Все это время Марч был странно неразговорчив. Сначала врачи боялись, что его, возможно, придется отправить в психушку; его глаза блестели неестественным образом, и он издавал звуки глубоко в горле, которые не были человеческими звуками. Но затем он начал поправляться, даже если ему по-прежнему было нечего сказать. Флаке думал, что Марч со временем снова станет самим собой. Когда вы были богатым человеком, все ваши проблемы решались со временем.

Флэйк провел свой первый полный день вне постели, сдавая им в аренду шикарную гасиенду и организуя горнодобывающие работы на их участке в Красных Холмах. Той ночью, когда он вернулся в их временное жилище, он обнаружил Марча сидящим на темной кухне. Он рассказал ему все о договоренности, но Марч, похоже, не проявил интереса. Пожав плечами, Флэйк достал бутылку текилы и налил себе выпить.

За его спиной Марч сказал: «Я тут подумал, Флаке».

«Молодец. А как насчет?»

«О Бреннане».

Флаке лизнул тыльную сторону ладони, посолил ее, слизал соль и выпил рюмку текилы. «Тебе лучше забыть о Бреннане», — сказал он.

«Я не могу забыть о нем», — сказал Марч. Его глаза сияли. «Как ты думаешь, что скажут люди, если мы расскажем им всю историю? Все, что произошло там, в пустыне».

«Не будь дураком».

Марч улыбнулся. «Мы ведь хотели пить, да? Так хотели пить».

«Совершенно верно. И мы сделали то, что должны были сделать, чтобы выжить».

«Да», — сказал Марч. «Мы сделали то, что должны были сделать».

Он медленно встал и поднял сложенный квадрат полотна со стола. Под ним лежал длинный тонкий разделочный нож. Марш поднял нож и взял его в руку. Пот блестел на его коже; его глаза теперь блестели, как кусочки фосфора. Он сделал шаг к Флаке.

Флаке внезапно ощутил страх. Он открыл рот, чтобы сказать Марчу, чтобы тот опустил нож, спросить его, какого черта он делает. Но слова застряли у него в горле.

«Знаешь, кто мы, Флаке? Знаешь, кем мы — кем я — стали в ту ночь, когда мы разрезали Бреннана и слили его кровь в те четыре большие фляги?»

Флаке понял, и он отчаянно попытался убежать — слишком поздно. Марш подставил ему подножку, сбил его с ног и оседлал его, высоко подняв нож.

«Я все еще хочу пить», — сказал Марч.


Ах, брак. Некоторые считают его совершенно естественным состоянием, состоянием довольства, если не настоящего блаженства. Другие замечают, что это также называется институтом, а кто хочет быть запертым в учреждении? Немногие находят это настолько невыносимым, что через некоторое время они отчаянно жаждут освободиться от своих супругов. Но если развод не является приемлемым вариантом, то что? Одна из самых темных форм «желаемого мышления», возможно...


Желаемое за действительное


Когда я вернулся с работы, как обычно, чуть позже шести, Джерри Маклин сидел, сгорбившись, на крыльце. Опустив голову, длинные руки свободно свисали между колен. Ох-ох, подумал я. Я поставил машину в гараж и пошел обратно по подъездной дорожке и через газон на территорию Маклинов.

«Привет, Джерри».

Он поднял глаза. «О, привет, Фрэнк».

«Достаточно горячо для тебя?»

«Жарко», — сказал он. «Да, жарко».

«Только июнь, а уже каждый день температура поднимется до девяноста градусов. Похоже, нас ждет еще одно жаркое лето».

«Думаю, да».

«Как насчет того, чтобы зайти к нам на кружку пива перед ужином?»

Он покачал головой. Он длинный и свободный, Джерри, с шеей, которая примерно в два раза длиннее, чем у кого-либо еще. Когда он качает своей большой головой, это похоже на то, как луковичный цветок качается на конце стебля. Как всегда в эти дни, выражение его лица было угрюмым. Раньше он много улыбался, но не так много после несчастного случая. Около года назад он упал с крыши, работая строительным инспектором, повредил несколько нервов и позвонков в спине и теперь был на постоянной инвалидности.

«Некоторое время назад я убил Верну», — сказал он.

«Это правда?»

«Она на кухне. Мертвая на полу кухни».

«Угу», — сказал я.

«У нас снова была крупная ссора, и я пошел и достал с чердака свой старый табельный пистолет. Она даже не заметила, когда я спустился с ним, и снова начала на меня нападать. Я выстрелил в нее сразу после того, как она в тысячный раз обозвала меня никчемным бездельником ».

«Ну», — сказал я. Затем я добавил: «Думаю, пистолет — это хороший способ сделать это ».

«Лучший способ», — сказал Джерри. «Все остальные способы слишком неопределенны или слишком кровавы. Пистолет действительно лучше всего».

«Ну, мне пора домой».

«Интересно, стоит ли мне вызвать полицию?»

«На твоем месте я бы этого не делал, Джерри».

"Нет?"

«Это была бы плохая идея».

«В такой жаркий день, может быть, я...»

«Джерри!» — голос Верны из дома. Громкий и требовательный, но с нотками плаксивости. «Сколько раз мне просить тебя прийти сюда и помочь мне с ужином? Картошку надо почистить».

«Чёрт», — сказал Джерри.

Пот ручьем струился по мне; я вытер лицо платком . «Если хочешь, — сказал я, — мы можем выпить пива позже».

«Конечно, хорошо».

«Я буду во дворе после ужина. Заходи в любое время».

Его голова снова закачалась, на этот раз вверх-вниз. Затем он встал, морщась из-за спины, и поплелся в свой дом, а я вернулся и в свой. Мэри Эллен была на кухне, резала что-то мелкое и зеленое у раковины. Кинза, судя по запаху.

«Я видела тебя через окно», — сказала она. «О чем ты говорил с Джерри?»

«Угадай с трех раз».

«О, Господи. Думаю, он снова убил Верну».

"Ага."

«Где и как на этот раз?»

«На кухне. Со своим табельным пистолетом».

«Этот человек. Три раза уже или четыре?»

«Четыре».

«У других людей нормальные, приятные соседи. У нас же должен быть сумасшедший, живущий по соседству».

«Джерри безвреден, ты же знаешь. Он был таким же нормальным, как и все остальные, пока не упал с крыши».

«Безвредно», — сказала Мэри Эллен. «Знаменитые последние слова».

Я подошел и поцеловал ее в шею. Влажно, но все равно было очень вкусно. "Что ты там готовишь?"

«Севиче».

«Что такое севиче?»

«Холодный рыбный суп. По-мексикански».

«Звучит ужасно».

«Это не так. У тебя это уже было».

«Мне понравилось?»

«Тебе понравилось».

«Звучит замечательно. Я собираюсь выпить пива. Хочешь ?»

«Я так не думаю». Вскоре она сказала: «Ему действительно нужно с кем-то встретиться».

"ВОЗ?"

"Джерри."

«Видите кого? Вы имеете в виду главного врача?»

«Да. Прежде чем он действительно что-то сделает с Верной».

«Да ладно, милая. Джерри даже на жука не может наступить . А Верна способна свести с ума любого мужчину. Либо она погрязла в своих причудах, либо буйствует из-за чего-то. И она всегда говорит ему, какой он никчемный и ленивый».

«Она права», — сказала Мэри Эллен. «Он целый день только и делает, что сидит, пьет пиво и смотрит в телевизор».

«Ну, с его-то спиной...»

«Кажется, спина его не беспокоит, когда он решает поработать в саду».

«Эй, я думал, тебе нравится Джерри».

«Мне нравится Джерри. Просто я вижу сторону Верны, сторону женщины. До аварии он не был огненным шаром, и он никогда не позволял ей иметь детей...»

«Это ее история. Он говорит, что он бесплоден».

«Ну, ладно. Я все равно считаю, что у нее есть некоторые основания быть капризной и вспыльчивой, особенно в такую жару».

"Я полагаю."

«В любом случае», — сказала Мэри Эллен, — «ее настроение не дает Джерри права продолжать притворяться, что он убил ее. И мне все равно, насколько безобидным он кажется, он может когда-нибудь сломаться. Люди, у которых есть жестокие фантазии, часто это делают. Каждый день вы читаете о чем-то подобном в газетах или видите это в новостях по телевизору».

«В случае Джерри «жестокие фантазии» — слишком сильный термин».

«Как еще вы их назовете?»

«Он не сидит весь день, думая об убийстве Верны. Я вытянул из него столько всего после того, как он напугал меня до чертиков в первый раз. Они ссорятся, он выходит на крыльцо и дуется, и вот тогда он представляет ее мертвой. И то лишь изредка. Это больше похоже на... принятие желаемого за действительное».

«Тем не менее, это нездорово и потенциально опасно. Интересно, знает ли об этом Верна».

«Вероятно, нет, иначе она сделала бы его жизнь еще более несчастной. Мы и так слышим большую часть того, что она ему кричит, отсюда».

«Кто-то должен ей сказать».

«Ты не думаешь об этом? Тебе даже не нравится эта женщина». Что было правдой. Мы с Джерри были достаточно дружелюбны, вплоть до того, что несколько раз вместе ходили на рыбалку, но мы вчетвером никогда не делали парных вещей. Верна не заинтересовалась.

Похоже, он не хотел иметь ничего общего ни с Мэри Эллен, ни со мной. Или с кем-либо еще, если уж на то пошло, за исключением пары старых подруг .

«Я, возможно, пойду и поговорю с ней», — сказала Мэри Эллен. «Выразить обеспокоенность поведением Джерри, если не больше».

«Я думаю, это было бы ошибкой».

«А вы? Ну, вы, наверное, правы».

«Значит, ты все равно это сделаешь».

«Не обязательно. Мне нужно будет подумать об этом».


Мэри Эллен пришла поговорить с Верной два дня спустя. Была суббота, и Джерри куда-то уехал на своей машине. Я был на крыльце, чинил шатающуюся ставню, когда она ушла, и все еще был там и продолжал чинить, когда она вернулась меньше чем через десять минут.

«Это было быстро», — сказал я.

«Она не хотела со мной разговаривать». Мэри Эллен выглядела и звучала раздраженно. «Она была даже едва ли вежлива».

«Вы рассказали ей о мечтах Джерри?»

«Нет. У меня не было шанса».

«Что ты ей сказал?»

«Почти ничего, кроме того, что мы беспокоились о Джерри».

«Мы», — сказал я. «Как и я тоже».

«Да, мы. Она тут же меня отключила. Как будто сказала мне заниматься своими делами».

«Ну?» — мягко спросил я.

«О, ладно, может, нам стоит это сделать. В конце концов, это ее жизнь. И это будет такой же ее вина, как и вина Джерри, если он вдруг решит осуществить свое желание».


Джерри убил Верну еще трижды в июле. Снова кухня, их спальня, задний двор. Размягчающий молоток, радиочасы, ручное удушение — так что, полагаю, он решил, что пистолет — не лучший способ. Он, казалось, становился все более и более угрюмым по мере того, как лето шло, в то время как Верна становилась все более и более угрюмой и сварливой. Волна жары, которую мы пережили, нисколько не помогала. Температура держалась около ста градусов половину дней в том месяце, и все были обеспокоены тем или иным образом.

Джерри пришел как-то вечером в начале августа, когда мы с Мэри Эллен ели фруктовый салат под большим вязом в нашем дворе. Он держал под мышкой упаковку из шести бутылок пива, а на его лице было выражение наполовину загнанности, наполовину подавленности.

«Верна снова буйствует», — сказал он. «Мне пришлось уйти оттуда. Ничего, если я посижу с вами немного?»

«Пододвинь стул», — сказал я. По крайней мере, он не собирался снова говорить нам, что убил ее.

Мэри Эллен спросила его, не хочет ли он фруктовый салат, и он ответил нет, предположив, что фрукты и йогурт не будут сочетаться с пивом. Он открыл банку и залпом выпил половину. Это был далеко не первый его напиток за день.

«Я не знаю, сколько еще я смогу выносить эту женщину», — сказал он.

«Все настолько плохо, да?»

«Вот это да. Утром, днем и вечером — она больше не дает мне ни минуты покоя».

Мэри Эллен сказала: «Ну, есть простое решение, Джерри».

«Развод? Она мне его не даст. Говорит, что будет бороться, если я подам на развод, и заберет с меня все, что сможет, если дело дойдет до суда».

«Некоторые женщины ненавидят идею жизни в одиночестве».

Голова Джерри покачивалась на шее. «Дело не в этом», — сказал он. «Верна не верит в развод. Никогда не верила и никогда не поверит. Пока смерть не разлучит нас — вот во что она верит».

«И что ты собираешься делать?» — спросил я его.

«Чувак, я просто не знаю. Я в полном отчаянии». Он допил остаток пива в задумчивом молчании. Затем он развернулся, морщась, и встал на ноги. «Думаю, я сейчас вернусь домой. Посмотрю на чердаке».

«Чердак?»

«Посмотрю, смогу ли я найти свой старый табельный пистолет. Пистолет — действительно лучший способ сделать это, знаешь ли».

После того, как он ушел, Мэри Эллен сказала: «Мне это не нравится, Фрэнк. Он становится все более сумасшедшим».

«О, да ладно».

«Он сделает это в один прекрасный день. Попомните мои слова».

«Если ты так думаешь, — сказал я, — почему бы тебе не попробовать поговорить с Верной еще раз? Предупреди ее».

«Я бы так и сделал, если бы думал, что она послушает. Но я знаю, что она этого не сделает».

«Что же тогда еще остается делать?»

«Вы можете попробовать поговорить с Джерри. Попытайтесь убедить его обратиться к врачу».

«Это не принесет никакой пользы. Он не думает, что ему нужна помощь, как и Верна».

«Хотя бы попытайся. Пожалуйста, Фрэнк».

«Хорошо, я попробую. Завтра вечером, после работы».


Когда я пришел домой следующим душным вечером, один из Маклинов сидел, сгорбившись, на крыльце. Но это был не Джерри, это была Верна. Опустив голову, руки висели между колен. Это меня так удивило, что я чуть не свернул на нашу лужайку. Верна почти никогда не сидела на их крыльце, одна или как-то еще. Она предпочитала застекленное заднее крыльцо, потому что там был кондиционер.

День был еще одним стоградусным зноем, и я устал и промок, и мне ужасно хотелось принять душ и выпить пива. Но я обещал Мэри Эллен поговорить с Джерри — и меня озадачило, что Верна сидит на крыльце в таком положении. Поэтому я пошел прямо туда из гаража.

Верна подняла глаза, когда я поздоровался. Ее круглое, простое лицо покраснело от потливости, а бесцветные волосы висели безжизненно и прилипли к коже от пота. В ее глазах и вокруг рта было странное выражение, выражение, которое заставило меня почувствовать себя неловко .

«Фрэнк», — сказала она. «Господи, жарко, не правда ли?»

«И никакого облегчения не предвидится. Где Джерри?»

«В доме».

«Занят? Я хотел бы поговорить с ним».

«Ты не можешь».

«Нет? Как так?»

«Он мертв».

"Что?"

«Мертв», — сказала она. «Я убила его».

Мне уже не было жарко, как будто меня окатили ледяной водой. «Убила его? Господи, Верна...»

«Мы подрались, и я пошёл, схватил его табельный пистолет и выстрелил ему в затылок, пока он смотрел телевизор».

«Когда?» — это было все, что я смог сказать.

«Некоторое время назад».

«Полиция... Вы вызывали полицию?»

"Нет.

«Тогда я лучше...»

Сетчатая дверь резко распахнулась с внезапным скрипом. Я резко посмотрел в ту сторону, и Джерри стоял там, большой как жизнь. «Эй, Фрэнк», — сказал он.

Я уставилась на него с открытым ртом.

«Похоже, тебе не помешает холодненького. Тебе тоже, Верна».

Никто из нас ничего не сказал.

Джерри сказал: «Я возьму по одному для каждого из нас», и сетчатая дверь захлопнулась.

Я снова посмотрел на Верну. Она все еще сидела в той же позе, опустив голову, и смотрела на ступеньки с этим странным выражением на лице.

«Я знаю, что он все время меня убивает», — сказала она. «Вы думали, я не знаю, не слышала, как он это говорил?»

В моей голове не было слов. Я закрыл рот.

«Я хотела узнать, каково это — убить его таким же образом», — сказала Верна. «И знаете что? Это было приятно».

Я спустился по ступенькам, начал отворачиваться. Но я все еще смотрел на нее и увидел, как она подняла голову, я увидел странную маленькую улыбку, изменившую форму ее рта.

«Хорошо, — сказала она, — но недостаточно хорошо».

Я пошёл домой. Мэри Эллен была наверху, принимала душ. Когда она вышла, я рассказал ей, что только что произошло.

«Боже мой, Фрэнк. Жара свела ее с ума так же, как и его. Они — двое одного сорта».

«Нет», — сказал я, — «это не так. Они совсем не такие».

"Что ты имеешь в виду?"

Я не сказал ей, что я имел в виду. Мне и не нужно было этого делать, потому что именно в этот момент в жаркой, мертвой тишине мы оба услышали треск пистолетного выстрела из соседней двери.


Меня всегда завораживала легенда об оборотнях. В конце семидесятых я редактировал антологию качественных историй, построенных вокруг темы, Werewolf!, но только в 1991 году мне удалось придумать удовлетворительный сюжет для собственной ликантропической истории. Толчком послужило приглашение внести свой вклад в антологию под названием The Ultimate Werewolf , которую редактировал Байрон Прейсс; результатом этого и значительного количества чесания головы и мозговых ударов стала «Ancient Evil».


Древнее Зло


Послушай меня. Тебе лучше послушать.

Вы, дураки, думаете, что знаете так много. Космические полеты, компьютерные технологии, генная инженерия... вы принимаете их все как должное сейчас. Но когда-то ваши издевались над ними, отказывались верить в возможность их существования. Вы оказались неправы.

Вы больше не верите в Нас. Мы докажем, что вы ошибаетесь.

Мы существуем. Мы существуем так же долго, как и вы. Мы не суеверие, Мы не фольклор, Мы не воображаемый ужас. Мы настоящий ужас, настоящий ужас. Мы все ваши кошмары стали явью.

Поверьте. Поверьте мне. Я — доказательство.

Мы выглядим как мужчины. Мы ходим и говорим как мужчины в вашем присутствии. Мы ведем себя как мужчины. Но мы не мужчины. Поверьте и в это.

Мы — древнее зло. . . .


Они могли бы никогда его не найти, если бы Хиксон не пошел отлить.

Три дня они обыскивали лесистую горную местность над долиной, где паслись их овцы. Пробираясь сквозь густые леса и душную жару позднего лета, полную жалящих мух и комаров; следуя по немногим рукотворным и животным тропам, прокладывая новые собственные тропы. Они вспугнули нескольких оленей, наткнулись на гниющую тушу молодого лося, заметили бурого медведя и шли по его следу, пока не потеряли его в одной из сетей ручьев. Но это было все. Никаких следов волка или горного льва. Хиксон и ДеВриз продолжали говорить, что это должен быть волк или горный кот, который убивал овец; Ларраби не был так уверен. И все же, что еще, черт возьми, это могло быть?

Затем, утром четвертого дня, когда они карабкались среди валежника по обочине хребта, Хиксон пошел отлить. И вернулся через несколько минут весь красный и возбужденный, с полурасстегнутой ширинкой.

«Я там что-то видел, — сказал он. — Черт возьми, в овраге».

«Что ты видел?» — спросил его Ларраби. Он сделал себя лидером; он потерял больше всех овец, и он был самым злым.

«Ну, я думаю, это был мужчина».

"Вы думаете?"

«Он ушел прежде, чем я успел воспользоваться очками».

«Хантер, может быть», — сказал ДеВриз.

Хиксон покачал головой. «Он не был охотником. И не был обычным человеком».

«Чёрт возьми, что ты говоришь. Кем же он тогда был?»

«Не знаю», — сказал Хиксон. «Я никогда ничего подобного не видел».

«Как одеты?»

«Не был одет, не был в одежду. Клянусь, на нем были какие-то звериные шкуры. И у него были волосы по всей голове и лицу, длинные лохматые волосы».

«Снежный человек», — сказал ДеВриз и рассмеялся.

«Чёрт возьми, Хэнк, я не шучу. Он был твоего размера, моего».

«Солнце и тени играют в шутки».

«Нет, ей-богу. Я знаю, что я видел».

Ларраби нетерпеливо спросил: «Куда он делся?»

«Вниз по оврагу. Там внизу есть ручей».

«Он тебя видит или слышит?»

«Не думаю. Я молчал?»

ДеВриз снова рассмеялся. «Тихий засранец, это ты».

Ларраби поправил рюкзак, висевший на его плечах; провел рукой взад-вперед по прикладу своей винтовки .300 Savage. Его рот был плотно сжат. «Ладно», сказал он, «пойдем посмотрим».

«Черт, Бен», — сказал ДеВриз, — «ты же не думаешь, что это какой-то человек убивает наших овец?»

«Возможно, не так ли? Я никогда не соглашался с тобой и Ченси. Ни один волк или кошка не заберут овец таким образом, не разорвут их на части. И не оставляйте никаких следов, приходя или уходя».

«Ни один человек не делает ни того, ни другого».

«Не обычный человек. Не здравомыслящий человек».

«Господи, Бен...»

«Давай», — сказал Ларраби. «Мы теряем время».


" ... Сколько нас? Немного. Несколько сотен... нас никогда не было больше нескольких сотен. Разбросаны по континентам. В городах и маленьких городках, в диких местах. В жарком и холодном климате. Движемся, всегда движемся, никогда не задерживаемся надолго на одном месте. Прячемся среди вас, смелые и умные. Прячемся в одиночестве, такие, как я.

Это наше наследие:

Прячется.

Охота.

Голод.

Ты думаешь, что ты был голоден, но это не так. Ты не знаешь, что значит быть голодным все время, иметь привкус крови во рту, жажду крови в мозгу и жар крови в чреслах.

Но некоторые из вас узнают . Многие из вас, когда-нибудь. Если только ты не прислушаешься и не поверишь.

Каждое новое поколение Нас смелее предыдущего.

И голоднее...


Овраг был длиной в несколько сотен ярдов, узкий, заросший деревьями и кустарником. Ручей был всего лишь тонкой струйкой среди сверкающих слюдяных камней. Они пошли по нему, не оставив никаких следов человека, которого видел Хиксон, если то, что он видел, было человеком; не услышав ничего, кроме непрекращающегося гудения насекомых, визжащих криков соек и сорок.

Берега оврага стали короче, постепенно поднимаясь вверх в ровную местность: небольшой неровный луг, окруженный соснами и елями, усеянный кустарником и пучками пожелтевших от лета папоротников. Они остановились там, чтобы отдохнуть, чтобы вытереть пот с лиц.

«Никакого чертового знака», — сказал Хиксон. «Как он мог пройти там, не оставив никаких следов?» ДеВриз сказал: «Его не существует, вот как».

«Я говорю вам, я видел его. Я знаю, что я видел».

Ларраби не обратил на них внимания. Он сканировал невооруженным глазом; теперь он поднял бинокль, висевший у него на шее, и сканировал им. Он ничего не увидел нигде. Даже ветерок не шевелил ветвями деревьев.

«Куда теперь?» — спросил его Хиксон.

Ларраби указал на запад, где местность поднималась до голого холма. «Там, наверху. Высоко».

«Если хотите знать мое мнение, — сказал ДеВриз, — то мы охотимся на снайперов».

«У вас есть предложения получше?»

«Нет. Но даже если здесь кто-то есть, даже если мы его найдем... Я все равно не верю, что мы ищем человека. Все эти овцы с перерезанными глотками, куски туш, оторванные и унесенные... человек бы так не поступил».

«Даже не сумасшедший?»

« ... Какой псих разделывает овец?»

«Псих», — сказал Хиксон. «Может, от наркотиков отключился».

Ларраби кивнул. Он думал об этом, пока они шли. «Или ветеран Вьетнама, или один из тех отщепенцев, которые вернулись к природе. Они приходят в дикую местность, как эта, одни, и это касается того или иного, и они сходят с ума».

ДеВриз не хотел в это верить. «Я все равно говорю, что это животное, волк или кошка».

«Человек сходит с ума в дикой природе, — сказал Ларраби, — именно в него он и превращается — в животное, в проклятого волка, рыскающего по дикой природе».

Он вытер руки о брюки, посуше взялся за «Сэвидж» и направился к возвышенности.


… Мы не все одинаковые. Ваш глупый фольклор говорит, что Мы одинаковые, но Мы не одинаковые. На протяжении столетий Мы претерпевали генетические изменения, как и вы; Мы развивались. Вы — дети своего времени. Как и Мы.

Мой голод — плоть животных, кровь животных. Овцы. Крупный рогатый скот. Собаки. Более мелкие существа с мехом и пульсирующим сердцем. Они — моя добыча. Один здесь, два там, десять в этом округе, пятьдесят или сто в том штате. Вы думаете, что одно животное убивает другое — естественный отбор, выживание сильнейших. Вы правы, но вы также и неправы.

Поверьте в это.

Мы не все одинаковы. У других из Нас другой голод. Человеческая плоть, человеческая кровь — да. Но это не все. Мы эволюционировали; наши вкусы изменились, стали разборчивыми. Мужская плоть и мужская кровь. Женщин. Ребёнка. И не всегда Мы желаем мягкой плоти горла, яркой сладкой крови из яремной вены И не всегда Мы используем наши зубы, чтобы вскрывать наших жертв. И не всегда Мы питаемся в исступлении.

Я из старой породы — не самый грозный из Нас. И мне тошно от того, что я вынужден делать; вот почему я Предупреждаю вас. Новая порода... именно с новой породой связан самый большой ужас.

Мы не все одинаковые. . . .


Л арраби стоял на голом выступе, глядя в бинокль, пытаясь навести резкость. Внизу, через низину, заваленную кустарником и валежником, травянистый, усеянный камнями склон поднимался к лесу. Солнце светило на склон, и жаркий полуденный свет отражался от некоторых камней, создавая густые тени вокруг других, из-за чего ему было трудно различать детали. Там ничего не двигалось, кроме солнечного ослепления. Это был просто голый склон — и все же в нем что-то было...

Наверху, где начинался лес: камни, густо заросшие высокой травой, то, как кустарник был нарисован вокруг этого массивного выступа. Естественное или нет? Он просто не мог сказать наверняка с такого расстояния.

Рядом с ним Хиксон спросил: «Что это, Бен? Ты что-то там видишь?»

«Может быть». Ларраби дал ему очки, сказал, где искать. Вскоре он сказал: «Как вам кажется, кто-то мог вытащить эту щетку у основания выступов?»

«Может быть, да. Это проклятое солнце...»

«Дай-ка я посмотрю», — сказал ДеВрис, но он тоже не смог ничего сказать.

Они спустились в ложбину, Ларраби двигался впереди остальных двоих. Запутанный клубок валежника был похож на кучу костей, плотно упакованный, полный выступов и расщепленных краев; ему потребовалось десять минут, чтобы найти путь к склону. Он нес свою винтовку на левом плече, но, когда он начал подниматься по склону, он вытянул дуло перед собой, скользнул пальцем внутрь спусковой скобы.

Подъем был достаточно легким. Они поднялись по трое в ряд, не быстро, не медленно. Сорока спикировала на них, крича; ДеВри ругался и полосовал ее винтовкой. Ларраби не повернул головы. Его глаза, не мигая, были устремлены на камни и кустарник около леса наверху.

Они были в пятидесяти ярдах от выступов, когда поднялся небольшой ветерок, дующий вниз по склону. Как только он коснулся их, они остановились, все трое сразу.

«Господи», — сказал Хиксон, — «ты чувствуешь этот запах?»

«Запах волка», — сказал ДеВриз.

«Хуже того. Там наверху что-то мертвое...»

Ларраби сказал: «Заткнитесь, оба». Теперь его палец был на курке «Саважа». Он перевел дух и снова начал подниматься, более осторожно, чем прежде.

Ветерок стих, но еще через тридцать ярдов запах уже был в его ноздрях без него. Хиксон был прав: запах смерти. Казалось, он смешивался с жарой, образуя миазмы, от которых у него горели глаза. За спиной он услышал, как ДеВрие давится, что-то бормочет, плюется.

Где-то неподалёку сорока всё ещё кричала на них. Но больше не летала там, где они были, — словно боялась подходить слишком близко к этому выступу.

Ларраби поднялся на расстояние двадцати футов от него. Это было достаточно близко, чтобы он мог увидеть, что кусты были притащены вокруг его основания, все верно. Некоторые из более мелких камней, похоже, были принесены сюда и положены как часть камуфляжной композиции.

Хиксон и ДеВриз остановились в нескольких шагах ниже него. ДеВриз полушепотом спросил: «Ты видишь что-нибудь, Бен?»

Ларраби не ответил. Он пропускал слюну через пересохший рот, пристально глядя на темный зловонный вход в пещеру.


. . . Вы никогда не задумывались, почему за последние десятилетия произошло так много необъяснимых исчезновений? Почему так много детей похищают? Почему так редко находят следы пропавших?

Разве вы никогда не задумывались обо всех этих случайных убийствах, которых сейчас гораздо больше, чем в прошлом, и почему после них остаются кровавые останки некоторых жертв?

Дураки, слепые дураки, как вы думаете, кто на самом деле серийные убийцы?..


Они все теперь смотрели на пещеру, стоя бок о бок с винтовками, направленными на вход, и тонко дышали через рот. Казалось, что смрад смерти исходит из дыры, так что он был почти осязаемой частью дневной жары.

Ларраби нарушил молчание. Он крикнул: «Если ты там, тебе лучше выйти. Мы вооружены».

Ничего. Тишина.

«И что теперь?» — спросил ДеВриз.

«Заглянем внутрь».

«Не я. Я туда не пойду».

«Нам не обязательно заходить. Мы осветим изнутри».

«Для меня это все еще слишком близко».

«Тогда сделай это сам», — сердито сказал Ларраби.

«Чарли, достань фонарик из моего рюкзака».

Хиксон обошел его сзади, открыл рюкзак и нашел шестиэлементную вспышку, которую он носил с собой; проверил ее рукой, чтобы убедиться, что батарейки все еще в порядке. «Какого черта», — сказал он, — «Я буду работать со светом. Ты стреляешь лучше меня, Бен».

Ларраби завязал платком нос и рот; это немного помогло от вони. Хиксон сделал то же самое. «Ладно, давай сделаем это. Хэнк, держи винтовку поднятой и глаза открытыми».

«Рассчитывайте на это», — сказал ДеВриз.

Им пришлось расчищать кусты, чтобы добраться до входа в пещеру. Она была больше, чем казалось издалека, четыре фута в высоту и три фута в ширину — достаточно большая, чтобы человеку не пришлось вставать на четвереньки и ползти внутрь. Солнечный свет создавал черноту внутри сплошной стены.

Ларраби отошел немного в сторону, приставил Savage к плечу, взял на прицел отверстие. «Ладно», — сказал он Хиксону, — «вставь туда свет».

Хиксон включился и послал луч шестиэлементной батареи внутрь пещеры.

Почти мгновенно свет пронзил присевшую фигуру — большую, волосатую, с дикими глазами. Существо зарычало, звук, который был лишь наполовину человеческим, и бросилось на них с оскаленными зубами и руками, изогнутыми как когти. Хиксон закричал, выронил фонарик, попытался увернуться. Ларраби нажал на курок винтовки, но внезапность атаки сбила его прицел, заставив промахнуться. Человек-зверь врезался в Хиксона, бросил его на землю; полоснул его, открыв кровавую рану вдоль его шеи и плеча; рыча, качнулся к Ларраби и бросился, как животное, когда Ларраби, борясь с паникой, перевел еще один снаряд в положение для стрельбы.

У него не было бы времени сделать второй выстрел, если бы ДеВриз не удержался внизу, если бы ДеВриз не выстрелил дважды, пока человек-зверь находился в середине выпада.

Первая пуля отбросила его в сторону, вызвав у него пронзительный крик и уложив его в кусты; вторая пролетела мимо, отскочив от камня. К тому времени Ларраби уже приготовился, снова прицелился. Он выстрелил в ублюдка в упор — снес ему левую часть головы. Несмотря на это, его ярость была такова, что он вставил еще один патрон в патронник и, не задумываясь, выстрелил снова, на этот раз в грудь, взорвав сердце.

Последнее эхо замерло, оставив тишину, которая была болезненной для ушей Ларраби — словно сокрушительный шум за пределами его слуха. Он взял под контроль дыхание и пошел свободными шагами туда, где Хиксон лежал, извиваясь на земле, сжимая свою окровавленную шею. ДеВри тоже был там, его лицо было бледным и потным; он все время повторял: «Иисус Бог», снова и снова, как будто молился.

Рана Хиксона оказалась не такой уж серьезной, как показалось на первый взгляд: много крови, но артерии не были повреждены. У ДеВри в рюкзаке была аптечка первой помощи; Ларраби достал ее и протер рану антисептиком, обернул ее марлей. Хиксон все еще был в шоке, поэтому они переместили его к одному из камней, в тень. Затем они пошли посмотреть, кого они убили.

Это был человек, все верно. Шесть футов, двести фунтов, черная борода и волосы, такие густые и спутанные, что они почти скрывали его черты. Ногти длинные и острые, как когти. Единственный оставшийся глаз был грязно-коричневого цвета, его белок был таким прожилковым, что казался кровавым. Шкуры разных животных, грубо сшитые вместе, покрывали часть толстого мускулистого тела; шкуры и голая плоть человека были покрыты грязью, месяцами или годами. Вонь, исходившая от трупа, заставила Ларраби захотеть блевать.

ДеВриз хрипло спросил: «Ты когда-нибудь в жизни видел что-то подобное?»

«Я никогда больше не хочу видеть ничего подобного».

«Сумасшедший — он, должно быть, был совсем сумасшедшим. Судя по тому, как он выбрался из той пещеры...»

«Да», — сказал Ларраби.

«Он бы убил тебя, если бы я не застрелил его. Тебя, Чарли, а потом меня, всех троих. Это было в его глазах... чертов сумасшедший».

Ларраби на это не ответил. Через несколько секунд он повернулся и пошел прочь.

«Куда ты идешь?» — спросил ДеВриз позади него.

«Узнай, что находится внутри этой пещеры».


. . . Я один из старой породы — не самый страшный из Нас. И мне тошно от того, что я вынужден делать; вот почему я предупреждаю вас. Новая порода... именно с новой породой связан высший ужас.

Мы не все одинаковые. . . .


Де Вриес не хотел идти в пещеру, даже не хотел подходить к входу, поэтому Ларраби пошел один. Он взял Savage и фонарик, и пошел медленно и осторожно. Он не хотел больше сюрпризов.

Первые несколько футов ему пришлось пройти сгорбившись. Затем пещера открылась в комнату высотой почти шесть футов и не намного больше тюремной камеры. Он направил свет на стены, на пол: еще больше шкур животных, кучи сгнивших костей, брызги и полосы засохшей крови повсюду. Здесь кого-то убили, а кого-то съели, Бог знает кого.

Вонь была такой сильной, что он не мог выдержать ее больше нескольких секунд. Когда он повернулся, чтобы выйти оттуда, луч вспышки осветил нечто вроде естественной полки в стене. На полке лежали какие-то вещи — огарок свечи, застрявший в комке собственного жира, что-то похожее на потрепанный карманный блокнот, другие вещи, которые он не хотел слишком внимательно рассматривать. Повинуясь импульсу, он схватил блокнот за край и вынес его с собой на горячий чистый воздух.

Хиксон встал на ноги, стоя с ДеВризом в двадцати футах от входа; он все еще немного дрожал, но стеклянный взгляд исчез из его глаз. Он сказал: «Там плохо?»

«Настолько плохо, насколько это возможно».

«Что ты нашел?» — спросил ДеВриз. Он смотрел на то, что Ларраби держал между большим и указательным пальцами левой руки.

Ларраби покосился на него, отводя его от лица из-за запаха. Спиральный блокнот ребенка, обложка порвана и испачкана, линованная бумага внутри почти черная от грязи и засохшей крови. Но на полудюжине страниц были записи, старые записи, сделанные карандашом, нажатым сильно и сердито, так что слова все еще были разборчивы. Ларраби повернулся спиной к солнцу, чтобы лучше читать.


. . . Поверьте. Поверьте мне. Я доказательство.

Мы выглядим как мужчины, Мы ходим и говорим как мужчины, в вашем присутствии Мы ведем себя как мужчины. Но Мы не мужчины. Поверьте и в это.

Мы — древнее зло. . . .


Не говоря ни слова, Ларраби передал блокнот ДеВриесу, который издал слабый звук отвращения, когда коснулся его. Но он прочитал то, что было написано внутри. То же сделал и Хиксон.

«Боже мой, — сказал Хиксон, когда закончил, с каким-то благоговением в голосе. — Бен, ты не думаешь... ? »

«Это чушь», — сказал Ларраби. «Бред сумасшедшего».

«Конечно. Конечно. Только...»

«Только что?»

«Я не знаю, это... Я не знаю».

«Да ладно, Чарли», — сказал ДеВриз. «Ты ведь не покупаешься на эту чушь, правда? Какой-то монстр — оборотень, ради всего святого?»

«Нет. Просто... может быть, нам стоит забрать это с собой и отдать шерифу».

Ларраби бросил на него тяжелый взгляд. "И тело тоже, я полагаю? Тащить его двадцать миль по такой жаре, с таким запахом, истекая кровью?"

«Нет, нет. Но мы должны сообщить об этом, не так ли? Рассказать полиции, что произошло?»

«Чёрта с два. Как это будет выглядеть? В нём три пули, две мои и одна Хэнка. Он выскочил из пещеры, трое из нас с винтовками, а он без оружия, и мы его прикончили — как это будет звучать?»

«Но это была самооборона. Шериф поверит этому...»

«А он это сделает? Я не собираюсь рисковать».

«Бен прав, — сказал ДеВриз. — Я тоже».

«Что же нам тогда делать?»

«Похороните его», — сказал Ларраби. «Забудьте, что все это когда-либо произошло».

«Закопать и блокнот?»

«Какой блокнот?» — спросил Ларраби.


. . . Вы глупцы, вы слепые глупцы . . .


Они вырыли могилу для сумасшедшего убийцы овец и его сумасшедшего наследия в траве над выступом. Глубоко, шесть футов глубиной, чтобы хищники не смогли до него добраться.


Писателей вечно спрашивают, откуда они берут свои идеи. Нас раздражает этот вопрос, потому что на него действительно нет ответа. Идеи приходят отовсюду и ниоткуда. Некоторые развиваются медленно, требуя много размышлений и переделки. Другие, кажется, падают из ниоткуда и бьют музу по голове, как яблоко, якобы упавшее на голову Исаака Ньютона. Возьмем, к примеру, эту историю. Однажды я просматривал старые детективные журналы, и на полпути к совершенно другой и не очень хорошей истории о семье, находящейся под угрозой, внезапно появилось «Монстр». Полноценный и отвратительный, от первого предложения до последнего, включая название. Я написал его за час, практически так же, как вы прочтете его здесь, — и я редко считаю какое-либо произведение законченным без существенных правок. Идеи? Эй, не спрашивайте меня, откуда они берутся.


Монстр


Он охотился за детьми.

Мэг поняла это, сразу, как только он оказался в доме. Она не могла точно сказать, как она это поняла. Он был достаточно приятным на первый взгляд, улыбающимся, дружелюбным. Большой и лохматый в своей форме, волосатый, как медведь. Но за его улыбкой и под его шерстью была угроза, зло. Она чувствовала это, интуитивно чувствовала это — материнский инстинкт опасности. Он охотился за Кейт и Бобби. Один из тех монстров, которые охотились на маленьких детей, причиняли им боль, делали с ними невыразимые вещи...

«Внизу или наверху?» — спросил он.

". . . Что?"

«Засоренный сток. Здесь внизу или наверху?»

Чувство отчаяния росло в ней, переходя в панику. Она не знала, что делать. «Я думаю, тебе лучше уйти». Слова вылетели прежде, чем она поняла, что говорит.

«А? Я только что пришла, миссис Томпсон. Ваш муж сказал, что у вас засорился дренаж — это правда, не так ли?»

Зачем я его впустила? — подумала она. — То, что он сказал, что его послал Филипп, не делает его таковым. И даже если Филипп его послал... О Боже, почему именно он, из всех водопроводчиков в этом городе?

«Нет», — сказала она. «Нет, это... сейчас все в порядке. Это снова работает, в этом нет ничего плохого».

Он больше не улыбался. «Ты шутишь?»

«Зачем мне это делать?»

«Да, а что? Ты же говорил, что ждал меня у двери, заходи и почини слив».

«Я не...»

«Вы это сделали, леди. Послушайте, у меня нет времени играть в игры. И это будет стоить вам шестьдесят пять баксов, независимо от того, сделаю я какую-нибудь работу или нет, так что вы можете позволить мне взглянуть».

«Теперь все в порядке, говорю вам».

«Ладно, может быть, так и есть. Но если его сегодня заткнуть, это может произойти снова. С трубами в этих старых домах никогда не знаешь наверняка. Так где же он, вверху или внизу?»

"Пожалуйста . . ."

«Наверху, да? Да, теперь я об этом подумала, твой муж сказал, что это было в ванной наверху».

Нет! Это слово прозвучало в ее голове как крик. Ванная наверху находилась между их комнатой, ее и Филиппа, и детской. Малышка Кейт в своей кроватке, ей еще не было и года, и Бобби, которому было всего два года, дремлющий в своей кровати... такой невинный и беспомощный... и этот мужчина, этот зверь...

Он прошел мимо нее к лестнице, держа в огромной руке с костяшками, покрытыми струпьями, свой набор инструментов. «Не хочешь показать мне, где он?»

«Нет!» — на этот раз она крикнула вслух.

«Эй», — сказал он, — «тебе не обязательно рвать мои барабанные перепонки». Он покачал головой, как Филипп иногда делал, когда был зол на нее. «Ну, я и сам могу найти. Не могу спрятать ванную от такого старого человека, как я».

Он начал подниматься по лестнице.

Она стояла парализованная, в ужасе глядя, как он поднимается. Она пыталась закричать на него, чтобы он остановился, ушел, не трогал детей, но голос застыл у нее в горле. Если Кейт и Бобби причинят вред, она никогда себе этого не простит — она съежится и умрет. Столько лет без детей, все врачи, которые говорили ей и Филиппу, что она никогда не сможет забеременеть, а потом внезапное чудо первой беременности и рождения Бобби, второе чудо — Кейт... Если она позволит кому-то из них пострадать, она станет таким же чудовищем, как тот, кто поднимается по лестнице...

Остановите его!

Паралич оставил ее так же внезапно, как и появился; ноги дернулись, понесли ее стремглав на кухню. Нож, большой мясницкий нож... Она схватила его со стойки, побежала обратно к лестнице.

Он был уже на втором этаже. Она не могла его видеть, но слышала его тяжелые угрожающие шаги в коридоре, идущие по коридору.

В сторону детской.

К Кейт и Бобби.

Она бросилась наверх, сжимая нож, ее ужас был теперь таким огромным, что казалось, будто ее голова вот-вот лопнет. Она выбежала в коридор, снова увидела его — и  ее сердце замерло, страх разрывал ее изнутри, словно зверь, пытающийся выбраться из клетки.

Он стоял в дверях детской и смотрел в на детей.

Она бросилась на него с поднятым ножом. Он повернулся как раз перед тем, как она достигла его, и его рот сформировал испуганные слова. Но единственным звуком, который он издал, был взрывной хрюканье, когда она вонзила нож ему в грудь.

Его рот раскрылся; его глаза выпячились так широко, что на мгновение она подумала, что они выскочат, как семена из выжатого апельсина. Одна шрамированная рука дернула за рукоятку ножа. Другая потянулась в ее сторону, как будто хотела поймать и раздавить ее. Она отскочила к дальней стене, встала, прижавшись к ней, пока он, шатаясь, отступал, все еще хрюкая и дергая за рукоятку ножа.

Она видела, как он упал один раз, снова выпрямился, наконец, достиг вершины лестницы; затем хрюканье закончилось долгим, тяжелым вздохом, и он обмяк и повалился вперед. Звуки, которые он издавал, катясь и подпрыгивая вниз по лестнице, были такими же громкими и ужасными, как гром, который пугал ее в детстве, который все еще иногда пугал ее в штормовые ночи.

Наконец шум прекратился, и наступила тишина.

Мэг оттолкнулась от стены, поспешила в детскую. Бобби, как ни странно, все еще спал; у него было лицо золотоволосого ангела, он лежал, свернувшись на боку, вытянув крошечные ручки. Кейт не спала и беспокоилась. Мэг взяла ее на руки, крепко прижала к себе, успокаивала, качала и что-то ей шептала, пока беспокойство не прекратилось и ее слезы не высохли. Когда уснувшего ребенка уложили в кроватку, Мэг собралась с духом, а затем медленно пошла к лестнице и вниз.

Злой лежал скомканный и измазанный красным на дне. Его глаза все еще были выпучены, широко открыты и смотрели. Мертвый.

И это было хорошо, это было хорошо , потому что это означало, что дети снова в безопасности.

Она переступила через него, содрогаясь, и пошла к телефону на кухне. Сначала она позвонила в полицию, затем Филиппу в его офис, чтобы попросить его немедленно вернуться домой.


детектив -сержант и два офицера в форме. Мег объяснила детективу, что произошло, и он, казалось, был очень сочувствующим. Но он все еще задавал вопросы, когда пришел Филипп.

Филипп обнял ее своими сильными руками, держал ее; она наклонилась к нему, как всегда, потому что он был единственным человеком с тех пор, как умер ее отец, который когда-либо заставлял ее чувствовать себя в безопасности. Он не задавал ей никаких вопросов. Он заставил ее сесть в гостиной, пошел с детективом посмотреть, что лежало под простыней у подножия лестницы.

" ... не понимаю", - говорил Филипп. "Мне его очень рекомендовал друг. Надежный, честный, заслуживающий доверия - лучший сантехник в городе".

«Значит, вы послали его починить засорившуюся канализацию».

«Да. Я сказал жене, что собираюсь это сделать. Я просто не понимаю. Он пытался напасть на нее? Поэтому она ударила его ножом?»

«Не она, нет. Она сказала, что он охотился за вашими детьми. Наверху, в детской, где они спят».

«О Боже», — сказал Филипп.

Он, должно быть, почувствовал, что она стоит там, потому что повернулся, чтобы посмотреть на нее. Я должна была это сделать, Филипп , сказала она ему глазами. Он был монстром, и я должна была защитить детей. Наш замечательный сын Бобби, милая малышка Кейт... Я их мать, я не могла позволить им пострадать, не так ли?

Но он ей не поверил. Она увидела недоверие на его лице, прежде чем он снова отвернулся, а затем услышала, как он лжет детективу. Он лгал, он лгал, Филипп лгал...

«У нас нет детей», — сказал он.


Я не мог продать эту историю, когда я ее написал. Один редактор отклонил ее как «слишком библейскую для наших читателей», что является моей номинацией как самая глупая причина, когда-либо зарегистрированная для отклонения работы писателя «Уважаемые авторы: Спасибо за то, что вы представили свою книгу «Священная Библия», которая имеет свои достоинства, но слишком мистична для наших читателей. Попробуйте еще раз с чем-нибудь более приземленным». Стоит ли удивляться, что писатели сходят с ума?


Его имя было Легион.


Его имя было Легион.

Нет, сэр, я имею в виду буквальное — Джимми Легион, так его звали. Он знал о библейской связи, однако. Он говорил: «Меня зовут Легион», как будто он был Самим Христом, цитирующим Писание.

Религиозный человек? Нет, сэр! Далеко не так. Джимми Легион был лжецом, богохульником, вором, блудником и всем, кого только можно назвать. Чистый негодяй — сын дьявола, если таковой вообще существует. Некоторые люди в Уэйвилле говорили, что после того, как он сбежал с Амандой Сайкс в сентябре 1931 года, он, несомненно, перешел закон и погиб насильственной смертью. Но никто не знал наверняка. Ни о нем, ни об Аманде Сайкс.

Он приехал в Уэйвилл в начале лета того года, 1931. Приехал из ниоткуда на шикарном новом автомобиле Ford, казалось, имел кучу денег в карманах; утверждал, что он был журналистом. Уэйвилл в те дни был не таким уж и большим — просто небольшой фермерский городок с населением около пятисот человек. Вряд ли это то место, куда можно было бы тянуться такому человеку, как Легион. Если только он не скрывался от закона прямо тогда, как некоторые люди это понимали — но только после того, как он ушел. Пока он жил в Уэйвилле, он был обаятельным.

В первый день, когда я его увидел, я выезжал из города с седельными сумками и рюкзаком, нагруженным мелким железом.

Да, именно так — седельные сумки. Мне было всего девятнадцать тем летом, и моя семья была слишком бедна, чтобы позволить себе автомобиль. Но мой отец подарил мне собственную лошадь, когда мне было шестнадцать — прекрасного светлого мерина, которого я назвал Сильвербой, — и после окончания школы я пошел работать к мистеру Хэзлитту в Wayville Hardware.

Депрессия сильно ударила по всем в нашем районе, и не многие мелкие фермеры могли позволить себе бензин для поездок на грузовиках в город каждый раз, когда им что-то было нужно. Мелкие торговцы, такие как мистер Хазлитт, тоже не могли себе этого позволить. Поэтому я использовал Silverboy для доставки небольших вещей, таких как сельскохозяйственные инструменты, сантехнические принадлежности и столярные изделия. Большую часть времени я ездил на нем верхом, время от времени привязывал его к повозке, когда груз был слишком большим, чтобы везти его на лошади. Мистер Хазлитт называл меня Беном Буном, курьером Pony Express, и мне это нравилось. Тогда я был полон духа и приключений.

Так или иначе, сегодня днем я говорю о том, что я ехал на Сильвербое на ферму Бейкеров, когда услышал рев на дороге позади себя. Затем машина пронеслась так быстро и так близко, что Сильвербой испугался и сбросил нас обоих с десятифутовой насыпи.

Никто из нас не пострадал, но мы могли бы быть — мы могли погибнуть. Я только мельком увидел машину, но этого было достаточно, чтобы опознать ее, когда я вернулся в Уэйвилл. Я отправился на поиски владельца и сразу же нашел его в Chancellor's Cafe.

Первое, что он мне сказал, было: « Меня зовут Легион».

Ну, у нас были слова. Или, скорее, у меня были слова; он просто стоял там и ухмылялся мне, весь такой мудрый и высокомерный, как профессор, разговаривающий с деревенщиной. Он был красивым зверем, на несколько лет старше меня, с зализанными волосами, большими карими глазами и зубами такими белыми, что они блестели, как слюдяные камни на солнце.

Он опозорил меня, вот что он сделал, перед дюжиной моих друзей и соседей. Сказал, что то, что случилось на дороге, было моей ошибкой, и почему бы мне не пойти куда-нибудь и не почистить лошадь, у него были дела поважнее, чем спорить о праве проезда.

Каждый раз, когда я его видел после этого, он делал мне какие-то замечания. Вежливые, но с серой в голосе — думаю, вы понимаете, о чем я. Я пытался драться с ним однажды, но он не стал драться. Просто стоял, ухмыляясь, как в первый раз, опустив руки по бокам, бросая мне вызов. Я не мог ударить его таким образом, когда он не защищался. Я хотел, но я был воспитан лучше.

Если мне и некоторым другим молодым людям он не нравился, то большинство девушек летели на него, как мухи на мед. Они видели только его улыбку, большие карие глаза и его городской шарм. И его ложь о том, что он журналист.

Почти каждый день я видела его с другой девушкой, с некоторыми из которых я сама время от времени встречалась, например, с Бобби Джонс и Дульсеей Уэйд. О, он был гладким и злым, все верно. Он погубил не одну из этих девушек, в этом нет сомнений. Дульсея Уэйд забеременела, например, хотя никто из нас не узнал об этом, пока он не сбежал с Амандой Сайкс.

Ложь и блуд были только двумя из его грехов. Как я уже говорил, он был виновен в гораздо большем. Включая простое воровство.

Он не пробыл в городе и месяца, как у людей начали пропадать вещи. Небольшие суммы наличных денег, ценности того или иного рода. Миссис Кули, владелица пансиона, где Легион снимал комнату, потеряла кольцо из чистого золота, которое подарил ей ее покойный муж. Но она никогда не подозревала Легиона, и вряд ли кто-то еще подозревал, пока не стало слишком поздно.

Все это продолжалось около трех месяцев — ложь, блуд и воровство. Это не могло продолжаться дольше, чтобы правда не вышла наружу, и я думаю, Легион знал это лучше всех. Это была пятница в конце сентября, когда он и Аманда Сайкс исчезли вместе. И когда люди узнали правду о нем, все, что они могли сказать, было: «Скатертью дорога» ему и ей обоим — и Сайксам в том числе, потому что они были порядочными, богобоязненными людьми.

Думаю, я был одним из последних, кто видел их обоих. Факт в том, что в каком-то смысле я был ответственен за то, что они ушли так внезапно.

Около двух часов дня в ту пятницу я вышел из магазина мистера Хэзлитта с косой и другими инструментами, которые были нужны Джорджу Пикетту на его ферме, и выехал на северную дорогу. День был жаркий, ветра не было вообще — я это хорошо помню. Когда я был в двух милях от Уэйвилла и еще в двух от фермы Пикетта, я повел Сильвербоя к ручью, который петлял среди тополей. Из-за жары он сильно дул, и мне захотелось напоить его прохладным напитком. Напои и себя прохладным напитком.

Но не успел я подвести его к ручью, как увидел двух людей, лежащих вместе в высокой траве. И я имею в виду «лежащих вместе» в библейском смысле — нет нужды объяснять дальше. Это были Легион и Аманда Сайкс.

Ну, они были так погружены в свои грехи, что не заметили меня, пока я не подошел к ним вплотную. Прежде чем я успел повернуть Сильвербоя и заставить его бежать, Легион подскочил, схватил меня и потащил на землю. Он проклинал меня, как сумасшедший; я никогда не видел никого настолько дикого и одержимого ни до, ни после.

«Я научу тебя шпионить за мной, Бен Бун!» — закричал он и ударил меня правой в лицо. Он сбил меня с ног и разбил мне нос, разбил так сильно, что я не мог остановить поток крови еще долгое время.

Затем он прыгнул на меня и нанес мне еще два удара, пока я не потерял сознание. А после этого он полез в мой карман и вытащил мой кошелек — украл мой кошелек и все деньги, которые у меня были.

Аманда Сайкс просто сидела, прикрывшись платьем, и смотрела. Она не сказала ни слова за все время.

Не прошло и минуты, как они ушли. Я видел, как они сели в этот Форд, спрятанный в тополях неподалеку, и уехали. Я не смог бы остановить их винтовкой, как бы слаб я ни был.

Когда силы наконец вернулись, я смыл с себя кровь, как мог, и поехал на Сильвербое прямо в Уэйвилл, чтобы отчитаться перед местным констеблем. Он позвонил в полицию штата, и они выписали ордер на арест Легиона и Аманды Сайкс, но из этого ничего не вышло. Полиция их не нашла; никто больше о них не слышал.

сейчас не кажется мне особенно важной . Но она станет таковой через минуту. Я хотел , чтобы вы сначала услышали ее так, как я рассказал ее в 1931 году — так, как я рассказывал ее снова и снова в своем уме с тех пор, чтобы я мог продолжать жить с самим собой.

Видите ли, значительная часть его лжи. Ложь хуже, чем у Джимми Легиона.

Вот почему я попросил вас приехать, преподобный. Врачи здесь, в больнице, говорят, что мое сердце готово сдаться. Они не думают, что я продержусь и недели. Я не могу умереть с грехом на душе. Мне давно пора примириться с собой и с Богом.

Ложь? В основном о том, что произошло в тот последний день, после того, как я подъехал к ручью по пути на ферму Пикеттов. О том, как Легион напал на меня, залил меня кровью и украл мой кошелек. О том, как он и Аманда Сайкс сбежали вместе. О том, что он не рассказал о провале возле ручья, который был достаточно большим и глубоким, чтобы поглотить все, что меньше дома.

Эти вещи и имена двоих из нас троих, которые там были.

Нет, я не его имел в виду . Все, что я вам о нем рассказал, это правда, насколько я знаю, включая его имя.

Его звали Легион.

Но имя Аманды было не Сайкс. Больше не было, не было пять месяцев до того дня.

Ее звали Аманда Бун.

Да, преподобный, это верно — она была моей женой. Я встречался с другими девушками, но я долго ухаживал за Амандой; мы тайно пересекли границу штата до прибытия Легиона и поженились через мирового судью. Мы сделали это так, потому что ее родители и мои были категорически против того, чтобы кто-либо из нас женился в столь юном возрасте — не то чтобы они знали, что мы были на такой стадии. Мы держали эту часть наших отношений в секрете, я думаю, потому что это было приключением для нас обоих, по крайней мере, в начале.

Мое имя? Да, это действительно Бен Бун. Но это было не в тот день. Тот, кто случайно наткнулся на Легиона и Аманду там, у ручья, кто застал их за грехом и слушал, как они бесстыдно смеются и говорят, что убежали вместе... он был вовсе не Бен Бун.

Его имя, преподобный, тот, кто мрачно восседал на своем бледном коне с длинной, недавно заточенной косой Фэннера Пикетта в одной руке...

Его звали Смерть.


Зарождение этой истории произошло во время поездки на довольно отдаленный карибский остров Ангилья. Поставьте писателя на пустой пляж, жутковатый из-за лунного света и тени, дайте ему понаблюдать за тем, как на горизонте собираются огромные грозовые тучи, затем дайте ему увидеть то, что может быть ночным пловцом, но может и не быть им, вынырнувшим из моря слишком далеко для легкого узнавания, и вуаля! Темный саспенс с темным и ритмичным карибским битом.


Из глубин


Он вывалился из моря, темный и уродливый, словно существо, которое не было человеком. Существо из глубин; или джумби, злой дух суеверий Вест-Индии. Причудливые мысли, а Шеа не была причудливой женщиной. Но в эту странную, дикую ночь ничто не казалось реальным или объяснимым.

Сначала, когда луна скрывалась за бегущими облаками, она видела его как кляксу обломков на разбивающейся волне. Ранее налетевший шквал взволновал море, и волны в сторону рифа были высокими, их гребни были лишены пены ветром. Разъяренный прибой выбросил его на полоску пляжа, снова потащил обратно; другая волна подбросила его немного дальше. Затем снова появилась луна, омывая море, пляж и скалы тем морозно-белым сиянием, которое можно увидеть только на Карибах. Не обломки — что-то живое. Она увидела, как его руки вытянулись, растопыренные пальцы впились в песок, чтобы удержаться против обратного притяжения моря. Увидела, как он поднял маленькую голову над массивным, деформированным торсом, затем слабо извивался к ближайшему выступу скалы. Другая волна протащила его последние несколько футов. Он прижался к скале, неподвижно лежа, а прибой пенился вокруг него.

«Из глубины», — подумала она.

Ирония заставила ее вздрогнуть, сильнее затянуть воротник пальто вокруг шеи. Она снова подняла взгляд на скалистый полуостров дальше на юг. Мыс Уиндфлоу, где отлив у его крошечного пляжа был самым опасным на острове. Ей потребовался почти час, чтобы собраться с духом до точки, когда она была готова — почти готова выйти туда и в океан. В глубины. Сейчас...

Массивные облака снова закрыли луну . В густой темноте Шеа едва могла различить его, неподвижно лежащего на мелком коралловом песке. Без сознания? Мертвый? Мне следует спуститься туда, подумала она. Но она, похоже, не могла подняться со стула.

Через несколько минут он снова двинулся: темная фигура поднялась на руки и колени, затем попыталась встать. Три попытки, прежде чем он смог удержать ноги от падения под собой. Он стоял, покачиваясь, как будто набираясь сил; наконец, шатаясь, вышел на тропу, которая вела вверх через скалы и морской виноград. К дому. К ней.

В другую ночь она бы испытала к этому времени множество эмоций: удивление, недоумение, любопытство, беспокойство. Но не в эту ночь. В ее разуме было оцепенение, как и в теле от холодного ветра. Как будто она спала, сидя на открытой террасе — как будто она уснула несколько часов назад, до того, как на закате начали собираться облака, а небо окрасилось в цвет кровавого синяка.

Надвигалась новая буря. На этот раз, судя по небу, она шла с севера. Ветер изменился, теперь он дул с северо-востока; облака раздулись и кипели в этом направлении, а воздух был заряжен. Если ветер вскоре не изменится снова, остаток ночи будет еще более диким.

На короткое время облака выпустили луну. В ее белом сиянии она увидела, как он приближается, хромая, почти волоча левую ногу. Человек, конечно, просто человек. И не деформированный: то, что делало его таким, был спасательный жилет, застегнутый вокруг верхней части его тела. Она вспомнила огни грузового судна или танкера, которые она видела на горизонте сразу после наступления темноты, перед шквалом. Неужели он каким-то образом упал за борт?

Он добрался до сада, пробирался мимо пышных деревьев и густых зарослей франжипани. Направляясь к двери в сад и кухне: она оставила там свет и жалюзи открытыми. Именно огни привлекли его сюда, словно маяк, который можно было увидеть издалека в море.

Хорошо, что она их оставила или нет? Она не хотела, чтобы он был здесь, брошенный незнакомец, раненый и нуждающийся во внимании — не в эту ночь, не тогда, когда она была так близка к тому, чтобы совершить прогулку до мыса Уиндфлоу. Но она также не могла отказать ему в доступе или помощи. Джон сделал бы это, если бы был пьян и не в настроении. Не она. Не в ее природе было быть жестокой к кому-либо, кроме, может быть, самой себя.

Внезапно Шеа вскочила со стула. Он не видел ее сидящей в беспокойной тени, и не видел ее сейчас, когда она двинулась обратно через террасу к раздвижным стеклянным дверям в спальню. Или, по крайней мере, если он ее и видел, то не остановился и не окликнул. Она поспешила через темную спальню, по коридору и на кухню. Она была на полпути к садовой двери, когда он начал колотить в нее.

Она отперла и открыла дверь без колебаний. Он прислонился к стене с лепниной, руки свисали, а тело ссутулилось от изнеможения. Большой и моложавый — вот ее первое впечатление. Она не могла ясно разглядеть его лица.

«Нужна помощь», — сказал он густым, напряженным голосом. «Побывал в воде... выброшен на ваш берег...»

«Я знаю, я видел тебя с террасы. Заходи».

«Лучше сначала возьми полотенце. Корал порезала мне ногу... кровь по всему полу».

«Ладно. Придется закрыть дверь. Ветер...»

"Вперед, продолжать."

Она закрыла дверь и пошла за полотенцем, одеялом и аптечкой. По пути обратно на кухню она увеличила температуру на несколько градусов. Когда она снова открыла ему, то увидела, что он снял спасательный жилет. Его одежда была минимальной: шерстяная рубашка в клетку, джинсовые брюки, парусиновые туфли, все поцарапанное и порванное кораллами. На талии у него был водонепроницаемый пояс в виде мешочка, похожий на пояс рабочего. Один из мешочков слегка выпирал.

Она дала ему полотенце, и когда он обернул его вокруг левой ноги, он заковылял внутрь. Она взяла его за руку, позволила ему опереться на нее, пока вела его к кухонному столу. Его плоть была холодной, сморщенной морем; прикосновение к ней вызвало у нее дрожь отвращения. Это было похоже на прикосновение к коже мертвеца.

Когда он тяжело опустился на один из стульев, она подтащила другой стул и подняла на него его раненую ногу. Он снял с себя то, что осталось от рубашки, завернулся в одеяло. Зубы его стучали.

Кофеварка привлекла ее; она налила две большие кружки. Всегда был горячий кофе, готовый и ожидающий, независимо от времени суток — она следила за этим. Она выпила слишком много кофе, намного больше, но это было лучше, чем то, что обычно пил Джон. Если она...

«Не могли бы вы это подсластить?»

Она полуобернулась. «Сахар?»

«Ликер. Ром, если есть».

«Ямайский ром». Вот что пил Джон.

«Лучшее, что есть. Отлично».

Она сняла открытую бутылку, отнесла ее и кружки на стол и наблюдала, как он подсыпал кофе, выпил, потом налил еще рома и снова выпил. Цвет вернулся на его щетинистые щеки. Он использовал часть одеяла, чтобы грубо высушить волосы.

Он был немного старше ее, чуть старше тридцати, и в хорошей физической форме: широкая грудь и плечи, мускулистые руки. Песчаные волосы коротко подстрижены, густые песочные брови, длинное лицо с подбородком, загорелое от солнца. Лицо было в порядке, могло бы быть привлекательным, если бы не глаза. Они были ярко-голубого цвета, защищенные веками, которые, казалось, постоянно опущены, как флаги приспущены, и они не моргали много. Когда глаза поднимались, чтобы встретиться и удержать ее взгляд, что-то в них заставляло ее отвести взгляд.

«Я посмотрю, что можно сделать для твоей ноги».

«Спасибо. Больно ужасно».

«Полотенце уже промокло насквозь. Ши осторожно развернула его, обнажив глубокую рану на подъеме чуть выше язычка ботинка. Она сняла ботинок и носок. Из пореза хлынуло еще больше крови.

«Выглядит не очень хорошо. Возможно, вам понадобится врач...»

«Нет», — сказал он, — «никакого доктора».

«Чтобы правильно закрыть рану, придется наложить швы».

«Просто промой и перевяжи, ладно?»

Она налила йод на марлевую салфетку, протерла рану так нежно, как только могла. Резкий укол заставил его втянуть воздух, но он не вздрогнул и не издал ни звука. Она положила второй кусок йодированной марли на рану и начала туго обматывать его ногу лентой, чтобы скрепить кожные лоскуты.

Он сказал: «Меня зовут Таннер. Гарри Таннер».

«Ши Клиффорд».

«Ши. Это сокращение от чего-то?»

«Это фамилия».

"Симпатичный."

"Спасибо."

«Ты тоже», — сказал он. «Очень красивая, с твоими развевающимися на ветру волосами».

Она взглянула на него. Он улыбался ей. Не ухмылкой, а просто усталой улыбкой, но это была нехорошая улыбка. У нее был хищный взгляд, как оскаленное растяжение челюстей волка.

«Без обид», — сказал он.

«Ничего не взято». Она опустила взгляд, наблюдая, как ее руки наматывают и рвут ленту. Ее разум все еще был онемел. «Что с тобой случилось? Почему ты была в воде?»

«Этот чертов шквал несколько часов назад. Налетел так быстро, что я не успел опустить геную. Волна размером с дом сбила бедняжку « Странницу» в полный штиль. Меня выбросило, когда она перевернулась, иначе я бы утонул вместе с ней».

«Вы плыли один?»

«В полном одиночестве».

«В одиночку? Или просто так, на выходных?»

«Одиночка. Я вижу, ты разбираешься в лодках».

«Да. Довольно хорошо».

«Ну, я морской бродяга», — сказал Таннер. «Десять лет скитаний по островам, и это первый раз, когда меня застали врасплох».

«Так бывает. Каким судном был Странник ?»

«Баги-кеч. Тридцать девять футов».

«Жаль потерять такую лодку».

Он пожал плечами. «Она была застрахована».

«Как далеко вы были?»

«Пять или шесть миль. Чертовски долгое плавание в неспокойном море».

«Тебе повезло, что шквал прошел так быстро».

«Повезло, что на мне был спасательный жилет», — сказал Таннер. «И повезло, что ты не спал допоздна с включенными фарами. Если бы не фары, я бы, наверное, вообще не добрался до берега».

Ши кивнула. Она оторвала последний кусок ленты и начала убирать аптечку.

Таннер сказал: «Я не видел никаких других огней. Этот дом здесь единственный?»

«Единственный на этой стороне залива, да».

«Нет близких соседей?»

«Три дома на восточном берегу, неподалёку».

«Ты живешь здесь один?»

«С мужем».

«Но сейчас его здесь нет».

«Не сейчас. Он скоро будет дома».

«Вот так? Где он?»

«В Мерривинге, городе на дальней стороне острова. Он пошел поужинать с друзьями».

«Пока ты остался дома».

«Раньше я себя плохо чувствовал».

«Мерривинг. Солт-Кей?»

"Это верно."

«Это ведь британская собственность, не так ли?»

«Да. Ты никогда здесь раньше не был?»

«Не мое место. Слишком маленькое, слишком тихое, слишком богатое. Я предпочитаю более оживленные острова — Сент-Томас, Нассау, Ямайка».

«Сент-Томас недалеко отсюда», — сказал Ши. «Туда вы направлялись?»

«Более или менее. Этот твой муж — какого он роста?»

". . . Большой?"

«Достаточно большой, чтобы его одежда подошла мне?»

«О, — сказала она, — да. Примерно твоего размера».

«Как думаешь, он будет против, если ты дашь мне его штаны, рубашку и нижнее белье? От моих мокрых вещей у меня мурашки по коже».

«Нет, конечно, нет. Я принесу их из его комнаты».

Она пошла в спальню Джона. Запахи его одеколона и трубочного табака были там сильными; они вызывали у нее легкую тошноту. В спешке она стащила с вешалок в его шкафу пару белых льняных брюк и свитер, повернулась к комоду, когда вышла. И остановилась на полпути.

Таннер стоял в открытом дверном проеме, прислонившись к косяку, и его полуприкрытые глаза были устремлены на нее.

« Его комната», — сказал он. «Правильно».

«Почему ты за мной пошёл?»

«Так захотелось. Так что ты с ним не спишь».

«Почему это должно вас волновать?»

«Мне, конечно, любопытно. Как так получается? Я имею в виду, как так получается, что вы с мужем не делите постель?»

«Наши условия сна не имеют к вам никакого отношения».

«Вероятно, нет. Твоя идея или его?»

"Что?"

«Раздельные спальни. Твоя идея или его?»

«Моя, если хочешь знать».

«Может, он храпит, а?»

Она ничего не сказала.

«Сколько времени прошло с тех пор, как ты выгнал его из кровати?»

«Я его не выгоняла. Это было не так».

«Конечно, так и было. Я вижу это по твоему лицу».

«Мои личные дела...»

«…не мое дело. Я знаю. Но я также узнаю признаки неудачного брака, когда вижу их. Плохой брак и несчастная женщина. Не можешь сказать мне, что ты не несчастна».

«Хорошо», — сказала она.

«Так почему бы тебе с ним не развестись? Деньги?»

«Деньги тут не при чем».

«Деньги имеют отношение ко всему».

«Это не деньги».

«У него есть что-то на тебя? Тогда почему бы просто не бросить его?»

Ты не разведешься со мной, Шей. Не ты, не как другие. Сначала я увижу твою смерть. Я говорю серьезно, Шей. Ты моя и останешься моей, пока я не решу, что ты мне больше не нужна...

Она решительно заявила: «Я не собираюсь говорить с тобой о моем браке. Я тебя не знаю».

«Мы можем это исправить. Меня легко узнать».

Она двинулась вперед к комоду, нашла нижнее белье и носки, положила их на кровать вместе с брюками и свитером. «Вы можете переодеться здесь», — сказала она и направилась к двери.

Таннер не пошевелился.

«Я сказал...»

«Я тебя услышал, Ши».

«Миссис Клиффорд».

«Клиффорд», — сказал он. Затем он улыбнулся, тем же волчьим жестом, который он показал ей на кухне. «Конечно, Клиффорд. Вашего мужа ведь зовут Джон, не так ли? Джон Клиффорд?»

Она молчала.

«Держу пари, что так и есть. Джон Клиффорд, Clifford Yacht Designs. Один из лучших морских архитекторов в Майами. Шикарные моторные парусники и гоночные ялы».

Она по-прежнему ничего не говорила.

«Дом в Майами-Бич, еще один на Солт-Кей — этот дом. И ты его последняя жена. Какой он, номер три или номер четыре?»

Сквозь зубы она произнесла: «Три».

«Сколько ему сейчас, пятьдесят? И он стоит миллионы. Не говори мне, что ты вышла за него замуж не из-за денег».

«Я вам ничего не скажу».

Но его богатство не было причиной она вышла за него замуж. Сначала он был добр и внимателен к ней. И она была одинока после горького разрыва с Нилом. Джон открыл ей совершенно новый, захватывающий мир: путешествия в экзотические места, парусный спорт, компанию интересных и знаменитых людей. Она не любила его, но он ей нравился; и она убедила себя, что со временем научится любить его. Вместо этого, когда он открыл ей свою темную сторону, она научилась его ненавидеть.

Таннер сказал: «Разве одна из его других жен не развелась с ним из-за того, что он избивал ее, когда был пьян? Кажется, я припоминаю, что читал что-то подобное в газетах Майами несколько лет назад. Вот почему ты несчастна, Ши? Он избивает тебя , когда выпивает?»

Не отвечая, Шеа протолкнулась мимо него в коридор. Он не пытался ее остановить. Снова на кухне она налила еще одну чашку кофе и села с ней. Даже в пальто и включенной печи ей все равно было холодно. Тепло от кружки не согрело ее руки.

Она знала, что должна бояться Гарри Таннера. Но все, что она чувствовала внутри, была глубокая усталость. Образ мыса Виндфлоу, крошечного пляжа с его коварным подводным течением, промелькнул на экране ее разума — и исчез так же быстро. Ее мужество, или, может быть, ее трусость, тоже исчезли. Она больше не могла дойти до мыса, позволив морю завладеть ею. Не сегодня вечером и, вероятно, никогда больше.

Она сидела, слушая шум ветра снаружи. Он стонал в скрученных ветвях баньяна; царапал пальмовые листья по черепице крыши. Через открытые оконные жалюзи она чувствовала запах озона, смешанный со сладкими ароматами белого имбиря. Скоро нагрянет новая буря во всей своей ярости.

Ветер не давал ей услышать, как Таннер снова вошел в кухню. Она почувствовала его присутствие, подняла глаза и увидела, что он стоит там, устремив на нее взгляд, словно зонды. Он надел всю одежду Джона и нашел пару Reebok для своих ног. В левой руке он держал водонепроницаемый пояс, который был затянут вокруг его талии.

«Рубашка немного обтягивает», — сказал он, — «но в остальном сидит довольно хорошо. У вашего мужа хороший вкус».

Ши не ответил.

«В одежде, в домах и в женщинах».

Она отпила кофе, не глядя на него.

Таннер хромал вокруг стола и сел напротив нее. Когда он положил пояс рядом с бутылкой рома, раздувшийся мешочек издал глухой звук. «И лодки тоже», — сказал он. «Держу пари, что он оставляет свои лучшие разработки себе; он из тех, кто так делает. Я прав, Ши?»

"Да."

«Сколько у него лодок?»

"Два."

«Одна обязательно должна быть большой. Океанская яхта?»

«Семидесятифутовая шхуна, изготовленная по индивидуальному заказу».

"Как ее зовут?"

« Денежные мешки ».

Таннер рассмеялся. «Некое чувство юмора».

«Если ты так говоришь».

«Где он ее держит? Здесь или в Майами?»

«Майами».

«Она сейчас там?»

"Да."

«А другая лодка? Та, что пришвартовалась здесь?»

«Гавань в Мерривинге».

«Какая она?»

«Шлюп», — сказал Ши. « Carib Princess ».

«Насколько большой?»

«Тридцать два фута».

«Она переплывала Ручей туда и обратно?»

«Несколько раз, в хорошую погоду».

«С вами у руля?»

"Нет."

«Ты когда-нибудь водил ее куда-нибудь один?»

«Нет. Он бы этого не допустил».

«Но ты же справишься с ней, да? Ты сказал, что разбираешься в лодках. Ты сможешь управлять этим маленьким шлюпом без всяких проблем?»

«Зачем вам это знать? Почему вы задаете так много вопросов о лодках Джона?»

«Лодки Джона, дома Джона, третья жена Джона». Таннер снова рассмеялся, на этот раз просто лаем. Волчья улыбка исказила его рот. «Ты боишься меня, Ши?»

"Нет."

«Даже немного?»

«Почему? А я должен?»

"Что вы думаете?"

«Я тебя не боюсь», — сказала она.

«Тогда как же ты мне солгал?»

«Соврал? О чем?»

«Ваш муж. Старый Джон Клиффорд».

«Я не понимаю, что вы имеете в виду».

«Ты сказал, что он скоро будет дома. Но его не будет. Его нет в городе с друзьями, его даже нет на острове».

Она молча смотрела на пар, поднимающийся из ее чашки. Ее пальцы свело, как будто она могла потерять в них кровообращение.

«Ну что, Ши? Это правда, не так ли?»

«Да. Это правда».

«Где он? В Майами?»

Она кивнула.

«Поехал туда по делам и оставил вас одних ».

«Это не первый раз».

«Но, возможно, последний». Таннер потянулся за бутылкой рома, налил немного темной жидкости в кружку, выпил и облизнул губы. «Хочешь выпить?»

"Нет."

«Расслабься немного».

«Мне не нужно расслабляться».

«Ты сможешь это сделать после того, как я расскажу тебе правду о Гарри Таннере».

«Значит ли это, что ты мне тоже солгал?»

«Боюсь, что так. Но ты признался, и теперь моя очередь».

В темноте снаружи резко налетел ветер, хлопнув незакрытой ставней где-то в передней части дома. Дождь хлынул с внезапностью открытого крана.

«Послушайте, — сказал Таннер. — Похоже, на этот раз нас ждет большой удар».

«О чем ты солгал?»

«Ну, посмотрим. Для начала, как я сегодня оказался в воде. Мой кеч-бугей не затонул во время шквала. Нет, Странник пришвартован у причала в Шарлотте-Амалии».

Она сидела неподвижно и ждала.

«Лодка, на которой я был, тоже не затонула», — сказал Таннер. «По крайней мере, насколько мне известно. Я прыгнул за борт. Вскоре после того, как на нас обрушился шквал».

Ей по-прежнему нечего было сказать.

«Если бы я не упал за борт, двое парней, которые были со мной, застрелили бы меня. Они пытались застрелить меня в воде, но кеч качало как сумасшедший, и они не могли меня разглядеть в темноте и под дождем. Думаю, они решили, что я утону даже в спасательном жилете. Или меня схватят акулы или барракуды».

По-прежнему ничего.

«У нас возникли разногласия из-за денег. В наши дни все сводится к деньгам. Они думали, что я обманул их на двадцать тысяч долларов на Ямайке, и они были правы, я так и сделал. Они оба направили на меня оружие, прежде чем я успел что-либо сделать, и я подумал, что я покойник. Шквал спас мою шкуру. Большая волна едва не накрыла нас, сбила всех с ног. Мне удалось вскарабкаться по трапу и перевалиться через борт, прежде чем они пришли в себя».

Сильный удар дождя прекратился так же внезапно, как и начался . Кратковременное затишье: до полного разгула бури оставалось еще несколько минут.

«Я не одиночка, — сказал он, — не морской бродяга. Это еще одна вещь, о которой я лгал. Спроси меня, кто я на самом деле, Ши. Спроси меня, как я зарабатываю на жизнь».

«Мне не нужно спрашивать».

«Нет? Думаешь, ты знаешь?»

«Контрабанда. Ты контрабандист».

«Верно. Умная леди».

«Наркотики, я полагаю».

«Наркотики, оружие, спиртное, несчастные бедняки, жаждущие дышать свободно, не имея грин-карты. Назовите что угодно, я с этим справлялся. Черт, контрабанда — традиция в этих водах. Мужчины занимаются этим уже триста лет, со времен испанского Мейна». Он рассмеялся. «Современный флибустьер, вот кто я. Пират Таннер. Йо-хо-хо и бутылка рома».

«Зачем ты мне все это рассказываешь?»

«Почему бы и нет? Разве вам это не интересно?»

"Нет."

«Ладно, скажу тебе прямо. У меня проблема — большая проблема. Я спрыгнул с этого кеча сегодня вечером, имея при себе только одну вещь, помимо одежды на спине, и это были не деньги». Он подтянул к себе водонепроницаемый пояс, расстегнул мешочек, который выпирал, и показал ей, что было внутри. «Только это».

Ее взгляд зафиксировал оружие — автоматическое, большого калибра, с легкой рамкой — и скользнул прочь. Она не удивилась; она знала, что в сумке есть пистолет, когда он издал глухой звук.

Таннер поставил его на стол в пределах досягаемости. «Мои два партнера получили мою долю в сто тысяч от пробега на Ямайке. Я могу получить их обратно, а могу и нет; они пара тяжелых случаев, и я не уверен, что это стоит риска . Но я ничего не могу сделать, пока не покину этот остров. И я не могу отказаться от привычных путей, потому что мои деньги и мой паспорт на этом чертовом кече. Видишь мою дилемму, Ши?»

«Я вижу это».

«Конечно, ты видишь. Ты умная женщина, как я и сказал. Что еще ты видишь? Решение?»

Она покачала головой.

«Ну, у меня есть денди». Снова хищная усмешка. «Знаешь, это действительно превращается в мою счастливую ночь. Я не мог бы оказаться в лучшем месте, если бы я это спланировал. Дом Джона Клиффорда, умная и красивая жена Джона Клиффорда. И неподалеку, маленький шлюп Джона Клиффорда, Carib Princess ».

Снова пошел дождь, подхваченный ветром с такой силой, что окна задребезжали. Брызги проникали сквозь сетки за открытыми жалюзи. Ши не сделал ни малейшего движения, чтобы встать и закрыть стекло. Таннер, казалось, даже не заметил влаги.

«Вот что мы собираемся сделать», — сказал он. «На рассвете мы поедем в гавань. У тебя есть машина? Конечно, есть; он не оставит тебя в одиночестве без колес. Как только мы прибудем, мы поднимемся на борт шлюпа, и ты выведешь его. Если кто-то из твоих знакомых увидит нас и что-нибудь скажет, скажи им, что я друг или родственник, и Джон сказал, что мы можем отправиться в плавание без него».

Она тупо спросила: «А что потом?»

«Когда мы выйдем в море? Я не собираюсь убивать тебя и выбрасывать твое тело за борт, если тебя это беспокоит. Единственное, что произойдет, это то, что мы переправим Carib Princess через пролив во Флориду. Я знаю одно местечко на западном побережье недалеко от Павильон-Ки, куда можно пробраться на лодке ночью и спрятать ее так долго, как нужно».

"А потом?"

«Тогда я позвоню твоему мужу, и мы займемся делами. Как ты думаешь, сколько он заплатит, чтобы вернуть свою жену и шлюп в целости и сохранности? Пятьсот тысяч? А может, и миллион?»

«Боже мой, — сказала она. — Ты с ума сошел».

«Как лиса».

«Тебе это не сойдёт с рук. Ты не можешь » .

«Я думаю, что смогу. Ты думаешь, он не заплатит, потому что брак на грани развала? Ты ошибаешься, Ши. Он заплатит, все верно. Он из тех, кто не может вынести потери чего-либо, что принадлежит ему, жены или лодки, и уж точно не того и другого сразу. Плюс у него было достаточно плохой репутации; игнорирование требования выкупа навредит его имиджу и его бизнесу, и я сделаю так, чтобы он об этом знал».

Она снова покачала головой — безвольная, тряпичная кукла, покачивающаяся, словно она отсоединялась от ее шеи.

«Не смотри так жалко», — весело сказал Таннер. «Я не такой уж плохой парень, когда ты меня узнаешь, и у нас будет достаточно времени познакомиться. А когда старый Джон расплатится, я оставлю тебе шлюп, и ты сможешь отплыть на нем обратно в Майами. Хорошо? Даю тебе слово».

Он лгал: его слово ничего не стоило. Он назвал ей свое имя, название своего кеча и место его стоянки; он не оставит ее в живых, чтобы она его опознала. Не на побережье Флориды. Даже здесь.

Автоматически Шеа подняла кружку, наклонила ее ко рту. Осадок. Пусто. Она отодвинула стул, подошла к стойке и снова налила полную кружку. Таннер сидел расслабленно, улыбаясь, довольный собой. Поднимающийся пар от кофе образовал экран между ними, так что она видела его размытым, искаженным. Не совсем человеком, каким он показался ей впервые, когда он вышел из моря ранее.

Джамби , подумала она. Зловеще улыбаясь .

Шторм снаружи швырял в дом потоки воды. Неплотно прижатая ставня стучала, как отбойный молоток, пока ветер снова не стих.

Таннер сказал: «Будет долгая мокрая ночь». Он издал шумный зевающий звук. «Где ты спишь, Ши?»

Этот вопрос вызвал спазм по всему ее телу.

«Где твоя спальня?»

О Боже. «Зачем?»

«Я же говорил тебе, что это будет долгая ночь. И я устал, и моя нога болит, и я хочу лечь. Но я не хочу лежать один. Мы могли бы начать узнавать друг друга наилучшим из возможных способов».

Нет , подумала она. Нет, нет, нет .

«Ну что, Ши? Показывай дорогу».

Нет , подумала она снова. Но ноги ее работали как будто по собственной воле, несли ее обратно к столу. Таннер подался вперед, когда она поравнялась с ним, начал подниматься со стула.

Она выплеснула ему в лицо кружку с горячим кофе.

Она не планировала этого делать, действовал не думая; это было почти таким же сюрпризом для нее, как и для него. Он кричал и тер глаза, его тело дергалось так сильно, что и он, и стул опрокинулись вбок. Ши схватила автомат со стола и отступила, держа его на расстоянии вытянутой руки.

Таннер оттолкнул стул и неуверенно поднялся на ноги. Ярко-красные пятна окрасили его щеки там, где его обжег кофе; его глаза были убийственными. Он сделал шаг к ней, остановился, когда понял, что она направляет на него его собственное оружие. Она наблюдала, как он пытается вернуть себе контроль над собой и ситуацией.

«Тебе не следовало этого делать, Ши».

«Оставайся там, где стоишь».

«Этот пистолет не заряжен».

«Он заряжен. Я тоже разбираюсь в оружии».

«Ты меня не застрелишь». Он сделал еще шаг.

«Я сделаю это. Не подходи ближе».

«Нет, не будешь. Ты не из тех. Я могу легко спустить курок на человека. Делал, и не раз». Еще один шаг. «Но не ты. У тебя нет того, что нужно».

«Пожалуйста, не заставляй меня стрелять в тебя. Пожалуйста, пожалуйста, не надо».

«Видишь? Ты этого не сделаешь, потому что не можешь».

"Пожалуйста."

«Ты не выстрелишь в меня, Ши».

В другую ночь, в любую другую ночь, он был бы прав. Но в эту ночь...

Он бросился на нее.

И она застрелила его.

Удар крупнокалиберной пули заставил его остановиться, как будто он врезался в невидимую стену. На его лице отразилось удивление. Он сделал последний судорожный шаг, прежде чем его руки поднялись, чтобы схватиться за грудь, а колени подогнулись.

Шеа не видела, как он упал; она отвернулась. А шум и крик бури не дали ей услышать, как он ударился об пол. Когда она снова посмотрела, через несколько секунд, он лежал лицом вниз и не двигался на плитках. Ей не нужно было подходить ближе, чтобы понять, что он мертв.

В животе у нее было пустое тошнотворное ощущение. Больше она ничего не чувствовала. Она снова повернулась, и наступил пустой промежуток времени, а затем она обнаружила, что сидит на одном из стульев в гостиной. Она бы заплакала тогда, но у нее не было слез. Она выплакалась на террасе.

Через некоторое время она осознала, что все еще сжимает автоматический пистолет Таннера. Она положила его на край стола; помедлила, затем снова взяла его. Оцепенение наконец-то покинуло ее разум, быстрое освобождение, которое заставило ее мысли обрести четкость . Когда ветер и дождь снова утихли, она встала, медленно пошла по коридору в свою спальню. Она собралась с духом, открыла дверь и включила свет.

С того места, где он лежал, раскинувшись на кровати, незрячие глаза Джона уставились на нее. Пятно крови на его голой груди, подсыхая, темным светом блестело в свете лампы.

Дикая ночь, безумная ночь.

Она не один раз прошла через ад, она прошла через него дважды. Сначала здесь, а потом на кухне.

Но она не стреляла в Джона. Она не стреляла. Он пришел домой в девять, уже пьяный, и попытался заняться с ней любовью, а когда она отказала ему, он ударил ее, продолжал бить ее. После трех долгих адских лет она больше не могла этого выносить, больше не могла. Ей удалось достать револьвер из ящика тумбочки... не для того, чтобы стрелять в него, а просто как угрозу, чтобы он оставил ее в покое. Но он бросился на нее, почти так же, как это сделал Таннер, и они боролись, и пистолет выстрелил. И Джон Клиффорд был мертв.

Она начала звонить в полицию. Но не стала, потому что знала, что они не поверят, что это несчастный случай. Джона любили и очень уважали на Солт-Кей; его публичный имидж был незапятнан, и никто, даже его близкие друзья, не верили в развод его второй жены или в то, что он мог когда-либо плохо с кем-то обращаться. Ее никогда по-настоящему не принимали здесь — некоторые из самых коварных богатых женщин думали, что она охотница за золотом — и у нее не было друзей, которым она могла бы довериться. Джон позаботился об этом. На ее теле также не было никаких следов, которые могли бы доказать его насилие; он всегда был очень осторожен, чтобы не оставлять следов.

Полиция острова наверняка заявила бы, что она хладнокровно убила его. Ее бы арестовали, судили, признали виновной и посадили в тюрьму, гораздо худшую, чем та, в которой она прожила последние три года. Перспектива этого была невыносимой. Именно это выгнало ее на террасу, чтобы посидеть и подумать о подводном течении в Уиндфлоу-Пойнт. В те моменты море казалось ей единственным выходом.

Теперь был другой путь.

Ее револьвер лежал на полу, где он упал. Джон дал его ей, когда они только поженились, потому что он был в отъезде; и он научил ее, как им пользоваться. Это был один из трех пистолетов, которые он нелегально купил в Майами.

Ши наклонилась, чтобы поднять его. Уголком простыни она осторожно протерла рукоятку, затем сделала то же самое с автоматическим пистолетом Таннера. Она была уверена, что этот пистолет тоже нигде не будет зарегистрирован.

Она устало вложила пистолет в руку Джона, сомкнув его пальцы вокруг него. Затем она отступила на кухню и опустилась на колени, чтобы вложить револьвер в руку Таннера. Аптечка первой помощи все еще лежала на столе; она воспользуется ею еще раз, когда закончит разговор с начальником полиции в Мерривинге.

Мы пытались помочь Таннеру, Джон и я, рассказывала она ему. И он отплатил за нашу доброту, попытавшись ограбить нас под дулом пистолета. Джон сказал ему, что мы храним деньги в нашей спальне; он вытащил пистолет из тумбочки, прежде чем я успела его остановить. Они застрелили друг друга. Джон умер мгновенно, но Таннер не поверил, что его рана была настолько серьезной. Он заставил меня перевязать ее, а затем держал на кухне, угрожая убить и меня. Мне удалось застать его врасплох и выплеснуть кофе ему в лицо. Когда он попытался пойти за мной, напряжение усугубило его рану, он упал и умер.

Если бы это был Майами или один из крупных островов Карибского моря, она не могла надеяться уйти от ответственности с такой историей. Но здесь местные полицейские были неискушенными и неопытными, потому что на Солт-Кей было так мало преступлений. Они с гораздо большей вероятностью проигнорировали бы тот факт, что Джона застрелили за два с половиной часа до Гарри Таннера. Также с гораздо большей вероятностью признали бы двойное убийство с участием незнакомца, особенно когда они расследовали прошлое Таннера, чем случайный выстрел в уважаемого жителя, который издевался над своей женой. Да, она могла бы просто уйти от ответственности. Если бы для нее осталась хоть капля справедливости в этом мире, она бы это сделала — и однажды она снова покинет Солт-Кей свободной женщиной.

«Из глубины», — подумала она, снимая трубку. «Из глубины…»


Писатели, как известно, плохие судьи своих собственных произведений, феномен, который может проявляться в данном случае. Людям, которым нравится «The Pattern», он действительно нравится. Эд Горман и редактор и издатель Cemetery Dance , Рич Чизмар, например; оба считают его одним из полудюжины моих лучших мрачных рассказов в жанре саспенса. Очень приятно, конечно, и они вполне могут быть правы. Тем не менее, хотя мне самому эта история явно нравится, иначе она не была бы включена сюда, я бы поставил ее где-то в нижней середине из примерно пятидесяти написанных мной. Посмотрите, что вы думаете. Читатель, как всегда, имеет последнее слово.


Узор


В 23:23 в субботу, двадцать шестого апреля, невысокий мужчина в очках без оправы и темно-сером деловом костюме вошел в комнату детективного отдела в Зале правосудия Сан-Франциско и признался в убийствах трех домохозяек из района залива, тела которых были найдены тем днем и вечером.

Инспектор Гленн Рокстон, который первым поговорил с коротышкой, подумал, что он, возможно, чудак. Каждое крупное убийство в любом крупном городе привлекает свою долю чудаков и психически больных, людей, которые признаются в преступлениях, чтобы добиться общественного признания в иных несущественных жизнях; или из-за некоего тайного желания наказания; или по любому количеству причин, которые можно найти в книгах дел полицейских психиатров. Но Рокстон не мог принять решение в любом случае. Он оставил коротышу в компании своего напарника, Дэна Тобиаса, и пошел поговорить со своим непосредственным начальником, лейтенантом Джеком Шеффилдом.

«У нас снаружи парень, который говорит, что он убийца тех трех женщин сегодня, Джек», — сказал Рокстон. «Может, чудак, может, и нет».

Шеффилд отвернулся от портативной пишущей машинки, стоявшей у стола; он составлял отчет для кабинета начальника. «Он пришел по собственной воле?»

Рокстон кивнул. «Не прошло и трех минут».

"Как его зовут?"

«Он говорит, что это Эндрю Франзен».

«А его история?»

«Пока что только то, что он их убил», — сказал Рокстон. «Я не давил на него. Он, кажется, довольно спокойно относится ко всему этому».

«Ну, проведите его имя по файлу чудака, а затем поместите его в одну из кабинок для допросов», — сказал Шеффилд. «Я еще раз просмотрю отчеты, прежде чем мы его допросим».

«Хотите, чтобы я нанял стенографистку?»

«Вероятно, это была бы хорошая идея».

«Ладно», — сказал Рокстон и вышел.

Шеффилд устало потер лицо. Это был худой, жилистый мужчина лет сорока, с густыми седеющими волосами и соколиным носом. У него были темно-карие глаза, которые видели почти все, что можно было увидеть, и были потрясены многим из этого; это были усталые, грустные глаза. На нем был простой синий костюм, а рубашка была расстегнута у горла. Галстук, который он надел на работу, когда его тур начался в 4:00 вечера, подаренный ему женой и состоявший из переплетающихся психоделических цветных концентрических кругов, лежал вне поля зрения в нижнем ящике его стола.

Он взял папку с предварительной информацией о трех убийствах и открыл ее. Большую ее часть составляли отрывочные телефонные переговоры от задействованных полицейских сил в районе залива, предварительный отчет из местной лаборатории, копия полицейского телекса, который он разослал по всему штату в порядке вещей после обнаружения первого тела, и который позже оповестил другие органы власти, в чьих районах были найдены два последующих трупа. Также был отчет инспектора о той первой и единственной смерти в Сан-Франциско, заполненный и подписанный Рокстоном. Последняя часть информации пришла менее чем полчаса назад, и он знал факты дела наизусть, но Шеффилд был дотошным полицейским, и ему нравилось запечатлевать все детали в своей голове.

Первое тело принадлежало женщине по имени Джанет Фландерс, которую соседка обнаружила в 4:15 того дня в ее небольшом дуплексе на 39-й авеню, недалеко от парка Золотые Ворота. Она была убита несколькими ударами по голове пока еще не идентифицированным тупым предметом.

Второе тело, некой Виолы Гордон, также было найдено соседкой — незадолго до 5:00 вечера — в ее аккуратном, белом каркасном коттедже в Южном Сан-Франциско. Причина смерти: несколько ударов по голове неопознанным тупым предметом.

Третье тело, Элейн Данхилл, было обнаружено в 6:37 вечера случайным знакомым, который зашел вернуть взятую книгу. Миссис Данхилл жила в скромном домике в стиле хижины, прилепившемся к лесистому склону холма над гаванью Саусалито, к северу от Сан-Франциско. Она тоже умерла в результате нескольких ударов по голове неопознанным тупым предметом.

Не было ни свидетелей, ни очевидных улик ни в одном из убийств. На первый взгляд, они могли бы показаться не связанными, если бы не тот факт, что каждая из трех женщин умерла в один и тот же день и одинаковым образом. Но были и другие связующие факторы — факторы, которые, взятые в сочетании с поверхностным сходством, несомненно связывали убийства.

Предмет: каждая из трех женщин была в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет, полноватая и светловолосая.

Пункт: каждый из них был сиротой, не являющимся уроженцем Калифорнии, приехавшим в район залива Сан-Франциско из разных частей Среднего Запада в течение последних шести лет.

Пункт: каждая из них была замужем за коммивояжерами, которые приезжали домой лишь на короткие периоды каждый месяц и которые, согласно информации, полученной следователями от соседей и друзей, в настоящее время находились где-то в дороге.

«Закономерности» , — подумал Шеффилд, изучая содержимое папки. В большинстве случаев они были, и это дело не было исключением. Все, что вам нужно было сделать, это сложить разрозненные части его конкретной закономерности вместе, и вы получили бы свой ответ. Однако части здесь, казалось, не соединялись логически, если только вы не пришли к выводу, что убийца женщин был психопатом, который убивал белокурых, тридцатилетних, осиротевших жен коммивояжеров по какой-то извращенной причине.

Именно так это воспримут новостные СМИ, знал Шеффилд, потому что такой уклон всегда продает копии и привлекает зрителей и слушателей. Они попытаются превратить это дело в еще одну историю Зодиака. Радионовости, которые он слышал в кафетерии через Брайант-стрит, когда он вышел на ужин около девяти, предвещали обнаружение еще большего количества тел домохозяек из Bay Area и посоветовали всем женщинам, чьи мужья отсутствовали, оставаться запертыми дверями. Диктор неоднократно называл эти смерти «убийствами дубинками».

Шеффилд сохранял строгую открытость ума. Это было, по всем практическим соображениям, его дело — первое тело было найдено в Сан-Франциско во время его поездки, и это давало ему юрисдикцию в ведении расследования. Полицейские в двух других вовлеченных городах будут постоянно с ним на связи, как они уже были. Он был бы глуп, если бы сделал какие-либо преждевременные предположения, не основанные исключительно на фактах, и Шеффилд был кем угодно, только не глупым. В любом случае, психопат или нет, дело все равно обещало чертовски много не очень приятной работы.

Однако теперь появился Эндрю Франзен.

Чудак? Или многократный убийца? Это будет одно из тех благословенных событий — простое дело? Или Франзен был только началом длинной череды очень больших головных болей?

Ну что ж , подумал Шеффилд, скоро мы это узнаем . Он закрыл папку, поднялся на ноги и направился к двери своего кабинета.

В комнате для сбора информации Рокстон как раз заканчивал проверку компьютера. Он подошел к Шеффилду и сказал: «Ничего на Франзена в файле чудака, Джек?»

Шеффилд наклонил голову и посмотрел в сторону ряда стеклянных кабинок для допросов в задней части комнаты для допросов. Во второй он увидел Дэна Тобиаса, прислоненного к углу голого металлического стола внутри; человек, который признался, Эндрю Франзен, сидел спиной к комнате для допросов, напряженно выпрямившись в своем кресле. Внутри также ждал, стоически восседая в ближнем углу, один из полицейских стенографистов.

Шеффилд сказал: «Хорошо, Гленн, давай послушаем, что он скажет».

Он и Рокстон подошли к кабинке для допросов и вошли внутрь. Тобиас встал, едва заметно покачал головой, давая понять Шеффилду и Рокстону, что Франзен ничего ему не сказал. Тобиас был высоким и мускулистым, с медленной улыбкой и большими руками и — как и Рокстон — сильной преданностью делу жизни, которое он выбрал.

Он переместился в правый угол металлического стола, а Рокстон в левый, приняв заданные позиции, как полузащитники в футболе, ведущие игру на хлеб с маслом. Шеффилд, квотербек, прошел за стол, прислонился бедром к краю и слегка наклонился вперед, так что он смотрел сверху вниз на маленького человека, сидевшего, положив руки на бедра.

У Франзена было круглое, безобидное розовое лицо с крошечными ушами-ракушками и ртом в форме лука Купидона. Его волосы были каштановыми и волнистыми, безукоризненно подстриженными и уложенными, и это спасало его от невзрачности; это придавало ему определенный мальчишеский характер, хотя Шеффилд определил его возраст примерно в сорок. Его глаза были карими и влажными, как у спаниеля, за его очками без оправы.

Шеффилд достал из кармана пальто шариковую ручку и слегка постучал ею по передним зубам; ему нравилось держать что-то в руках, когда он проводил допрос. Наконец, он нарушил тишину, сказав: «Меня зовут Шеффилд. Я лейтенант, который здесь главный. Прежде чем вы что-либо скажете, мой долг — проинформировать вас о ваших правах».

Он сделал это быстро и лаконично, завершив словами: «Вы понимаете все свои права, как я их изложил, мистер Франзен?»

Маленький человек тихо вздохнул и кивнул.

«Тогда готовы ли вы отвечать на вопросы без присутствия адвоката?»

«Да, да».

Шеффилд продолжал постукивать шариковой ручкой по передним зубам. «Ладно», — сказал он наконец. «Давайте назовем ваше полное имя».

«Эндрю Леонард Франзен».

"Где вы живете?"

«Здесь, в Сан-Франциско».

«По какому адресу?»

«Девять-ноль-шесть по Гринвичу».

«Это частная резиденция?»

«Нет, это многоквартирный дом».

«Вы работаете?»

"Да."

"Где?"

«Я независимый консультант».

«Какого рода консультант?»

«Я разрабатываю языки общения между компьютерами».

Рокстон спросил: «Не хочешь объяснить?»

«На самом деле все очень просто», — бесцветно сказал Франзен.

«Если две коммерческие компании имеют разные типы компьютеров и хотели бы установить связь между ними, чтобы информация, хранящаяся в банках памяти каждого компьютера, могла использоваться другим, они обращаются ко мне. Я проектирую связующие электронные соединения между двумя компьютерами, чтобы каждый мог понимать другой; по сути, чтобы они могли общаться ».

«Похоже, это очень специализированная работа», — сказал Шеффилд.

"Да."

«Какую зарплату вы получаете?»

«Около восьмидесяти тысяч в год».

Две тонкие горизонтальные линии появились на лбу Шеффилда. У Франзена было призвание, которое говорило об уме и респектабельности высшего класса; почему такой человек хотел признаться в жестоких убийствах трех простых домохозяек? Или еще более загадочный вопрос: если его признание было подлинным, какова была причина убийств?

Шеффилд спросил: «Зачем вы пришли сюда сегодня вечером, мистер Франзен?»

«Признаться». Франзен посмотрел на Рокстона. «Я сказал это этому человеку, когда вошел несколько минут назад».

«Признаться в чем?»

«Убийства».

«Какие конкретно убийства?»

Франзен вздохнул. «Три женщины сегодня в районе залива».

«Только трое?»

"Да."

«Других, чьи тела, возможно, еще не обнаружены, нет?»

«Нет, нет».

«Предположим, вы мне расскажете, почему вы решили сдаться?»

«Почему? Потому что я виновен. Потому что я их убил».

«И это единственная причина?»

Франзен помолчал мгновение. Затем медленно сказал: «Нет, я полагаю, что нет. Я пошел гулять в Аквапарк, когда вернулся в Сан-Франциско сегодня после полудня, просто гулял и думал. Чем больше я думал, тем больше понимал, что это безнадежно. Это был лишь вопрос времени, прежде чем ты узнаешь, что я тот самый, вопрос дня или двух. Думаю, я мог бы убежать, но я бы не знал, как начать это делать. Я всегда делал вещи импульсивно, вещи, которые я никогда бы не сделал, если бы остановился, чтобы подумать о них. Вот так я и убивал их, в каком-то безумном порыве; если бы я думал об этом, я бы никогда этого не сделал. Это было так бесполезно...

Шеффилд обменялся взглядами с двумя инспекторами. Затем он сказал: «Вы хотите рассказать нам, как вы это сделали, мистер Франзен?»

"'Что?"

«Как вы их убили?» — спросил Шеффилд. «Какое оружие вы использовали?»

«Молоточек для отбивания мяса. Один из тех больших деревянных предметов с зазубренными концами, которые женщины держат на кухне, чтобы отбивать кусок стейка».

В кабинке теперь было тихо. Шеффилд посмотрел на Рокстона, а затем на Тобиаса; все они думали об одном и том же: полиция не предоставила новостным СМИ никаких подробностей о типе оружия, использованного при убийствах, кроме общей информации о том, что это был тупой инструмент. Но первоначальный лабораторный отчет по первой жертве — и предварительные наблюдения по двум другим — утверждали, что раны каждой были нанесены инструментом примерно квадратной формы, который имел острые «зубы», способные оставлять ряд глубоких вмятин, вгрызаясь в плоть. Молоток, который только что описал Франзен, в точности соответствовал этим характеристикам.

Шеффилд спросил: «Что вы сделали с молотком, мистер Франзен?»

«Я его выбросил».

"Где?"

«В Саусалито, в кустах вдоль дороги».

«Вы помните это место?»

"Я так думаю."

«Тогда вы сможете отвести нас туда позже?»

«Думаю, да».

«Элейн Данхилл была последней убитой вами женщиной?»

"Да."

«В какой комнате вы ее убили?»

«Спальня?»

«Где в спальне?»

«Рядом с ее тщеславием».

«Кто был вашей первой жертвой?» — спросил Рокстон.

«Джанет Фландерс».

«Ты убил ее в ванной, верно?»

«Нет, нет, на кухне...»

«Во что она была одета?»

«Халат в цветочек».

«Зачем вы раздели ее тело?»

«Я этого не делал. Зачем мне...»

«Миссис Гордон была средней жертвой, верно?» — спросил Тобиас.

"Да."

«Где вы ее убили?»

«Кухня».

«Она шила, не так ли?»

«Нет, она консервировала», — сказал Франзен. «Она консервировала сливовое варенье. У нее были банки и коробки со сливами и три большие скороварки по всему столу и плите...»

Глаза Франзена теперь были влажными. Он замолчал, снял очки без оправы и вытер слезы тыльной стороной левой руки. Казалось, он слегка покачивался на стуле.

Шеффилд, наблюдая за ним, чувствовал странную смесь облегчения и грусти. Облегчение было вызвано тем, что в его сознании — как и в сознании Рокстона и Тобиаса — не было никаких сомнений, что Эндрю Франзен был убийцей трех женщин. Они забрасывали его вопросами о деталях и «подвохах», один за другим, и у него были все правильные ответы; он знал подробности, которые также не были предоставлены новостным СМИ, которые ни один чудак не мог знать, о которых мог знать только убийца. Дело оказалось одним из простых, в конце концов, и теперь оно почти завершено; больше не будет «убийств дубинками», никаких публичных криков, никаких нападок на неэффективность полиции в прессе, никакого давления со стороны комиссаров или мэра. Эта печаль стала результатом двадцати шести лет работы в полиции, ежедневной жизни со смертью и преступностью, наблюдения за человеком, который, казалось бы, был олицетворением нормальности, но при этом был хладнокровным многократным убийцей.

Зачем? Шеффилд подумал. Это был большой вопрос. Зачем он это сделал?

Он сказал: «Вы хотите рассказать нам причину, мистер Франзен? Почему вы их убили?»

Маленький человек облизнул губы. «Я был очень счастлив, видите ли. Моя жизнь имела какой-то смысл, какой-то вызов... Я был удовлетворен — но они собирались все разрушить». Он уставился на свои руки. «Один из них узнал правду — не знаю как — и выследил двух других. Я пришел к Джанет сегодня утром, и она сказала мне, что они собираются разоблачить меня, и я просто потерял голову, схватил молоток и убил ее. Потом я пошел к остальным и убил их. Я не мог остановиться; это было похоже на то, как будто я двигался в кошмаре».

«Что вы пытаетесь сказать?» — спросил Шеффилд. «Каковы были ваши отношения с этими тремя женщинами?»

Слезы в глазах Эндрю Франзена сияли, словно крошечные бриллианты, в свете верхних флуоресцентных ламп.

«Они были моими женами», — сказал он.


В шестидесятые и семидесятые я написал довольно много фэнтези и научной фантастики, в основном с Барри Мальцбергом, и большинство из них в высшей степени забываются. Из всей НФ с моим именем мне нравится, может быть, шесть рассказов — четыре совместных, включая сатиру на 10 000 слов о халтурном писательстве под названием «Prose Bowl», которую некоторые критики считают второстепенной классикой, и два сольных произведения. «The Rec Field» — одно из сольных произведений, смесь НФ и психологического саспенса, чья развязка заставила меня немного похолодеть, когда я написал ее в 1979 году. Она удивила меня еще одним, когда я недавно ее перечитал, поэтому она и включена сюда.

Поле для отдыха


Мы пробыли на ремонтном пункте 217-C уже тридцать четыре месяца, когда у Ренцо возникла идея построить тренировочное поле.

Один из нас должен был подумать об этом задолго до этого. За исключением компью-дисков, единственными развлечениями, которые у нас были, были карты, шахматы и нарды — игры в помещении, которые никого из нас не особо интересовали. Дело в том, что мы оба были воспитаны на спорте на открытом воздухе. Футбол был игрой Ренцо, а бейсбол — моей; мы часами говорили о футболе и бейсболе, о классических профессиональных соревнованиях, о матчах, в которых мы сами участвовали, когда были детьми дома. Забавно, как работает мозг. Столько часов разговоров о спорте, и все равно потребовалось тридцать четыре месяца, чтобы кто-то из нас предложил собственное поле для отдыха.

Но потом, я думаю, возможно, мы оба отбросили эту идею из-за условий, в которых работали. Как и сама 217-C. Это была необитаемая карликовая планета, расположенная прямо за пределами судоходных путей Сектора С Компании, в основном из магматических пород и вулканического пепла, с небольшими группами деревьев и пятнами ярко-зеленой травы тут и там. Гравитация была в пределах 2,3 от земной, вращение оси составляло 21,40 земных часов, но в атмосфере было мало кислорода; вы могли дышать ею без спасательного круга, только если вы не делали ничего напряженного и не более пары часов за раз. И погода была плохой: жарко и сыро все время, днем и ночью, с плотным облачным покровом, всегда висевшим низко над головой, из-за которого даже дневной свет был темно-серым. Мы ни разу не видели ни солнца планеты, ни одной из ее двух крошечных лун.

Еще одна проблема заключалась в том, что у нас не было никакого оборудования — мячей, бит и тому подобного — и не было возможности что-либо отправить. Компания отказалась снабжать корабль беспилотников, который прибывал с базы сектора каждые шесть месяцев тем, что они называли «легкомысленным материалом»; компью-диски были единственной уступкой, на которую они пошли. И мы не могли покинуть аванпост сами, потому что если бы мы это сделали, то лишились бы всей нашей накопленной зарплаты. Конечно, мы знали об этом, когда подписывались; это было в контракте Компании. Они платили огромные зарплаты, но загвоздка была в том, что вы должны были подписаться на полные шесть лет, и они удерживали все ваши кредиты, пока эти шесть лет не истекали.

Если бы на 217-C пришли другие люди, мы могли бы попросить их привезти нам необходимые вещи на обратном пути. Но за все тридцать четыре месяца единственным человеком, которого мы видели, был Дитрих, начальник сектора, который приезжал примерно каждые пятнадцать месяцев с обычной инспекцией. Каждое из грузовых судов, которые были вынуждены сворачивать с полос для дозаправки или ремонта, было дроном, который был дешевле в эксплуатации, чем управляемые корабли. Если бы Компания могла придумать, как управлять такими аванпостами с помощью Механиков вместо опытных механиков, я полагаю, они бы это сделали. Но они этого не сделали, и вот мы здесь — Ренцо и я.

Мы с Ренцо неплохо ладили с самого начала, но даже два человека с общими интересами — а у нас их было много, помимо спорта; именно поэтому нас выбрали для совместной работы в команде — со временем могут действовать друг другу на нервы. Особенно в таком месте, как это, где не было ни солнечного, ни лунного света, и все было бесцветным, за исключением деревьев и тех прекрасных участков ярко-зеленой травы. Мы могли бы даже отвернуться друг от друга, если бы не психосоматика, которую Компания проводила со всеми своими сотрудниками. Они говорили, что психосоматика должна была удержать вас от мыслей о женщинах, сексе и семейных связях дома, но также она должна была удержать вас от ссор с вашим партнером; они не говорили вам этого, потому что не хотели, чтобы вы беспокоились об этом.

Как бы то ни было, мы перестали общаться друг с другом на несколько дней, когда Ренцо придумал идею для поля отдыха. Затем все трения исчезли, и мы стали такими же близкими, как в первые месяцы. Это было почти как перерождение.

Мы сразу же принялись за работу. Первым делом мы составили планы, а затем продолжили их перерисовывать , пока поле не было бы размечено именно так, как мы хотели. Оно должно было быть сто пятьдесят метров в длину и сто метров в ширину. С трех сторон его окружал бы изогнутый деревянный забор высотой три метра; четвертая сторона представляла бы собой четыре ряда зрительских сидений, хотя зрители никогда не сидели бы на них, потому что мы согласились, что поле должно выглядеть как можно более аутентично. Оно должно было быть покрыто ярко-зеленой травой, за исключением базовых дорожек, питчерской горки и зоны домашней площадки для бейсбола, а также там были бы футбольные ворота, скамейки для блиндажей и все остальные необходимые предметы.

Это была бы лучшая площадка для отдыха, которую когда-либо строили в космосе от Земли.

Удовлетворившись планами, мы отправились на поиски наилучшего возможного места. Нам потребовалось два дня, чтобы остановиться на том, которое удовлетворило бы нас обоих. Место, которое мы выбрали, было позади и к востоку от пузыря, в котором мы жили, на краю комплекса и прямо рядом с самым большим скоплением деревьев и клочком травы.

Мы начали строительство на следующий день. Мы измерили расстояния, разметили их и очистили территорию от пепла и камней. С помощью лазерных инструментов из ремонтного ангара мы срубили деревья и придали им форму досок и столбов разных размеров. Мы вырыли ямы для столбов ограждения, футбольных ворот и домашней площадки на бейсбольном поле. Мы использовали термореактивную смолу, чтобы скрепить стыки и закрепить секции трибуны вместе.

По истечении восьми месяцев — сорока двух месяцев в общей сложности на Аванпосте 217-C — мы сделали черновой вариант поля, построили забор и трибуны. Мы думали все покрасить, но единственная имевшаяся у нас краска duropaint была серой, цвета грузовых судов Компании и цвета окружающей среды, и мы не собирались ее использовать. К тому же, натуральный цвет дерева выглядел хорошо. И он будет выглядеть еще лучше, когда мы посадим траву.

Это был наш следующий проект, трава. Мы выкопали блоки дерна размером в полметра, отнесли их на поле и аккуратно разложили, чтобы сформировать бейсбольный ромб и футбольный прямоугольник. Когда эта работа была закончена, мы принялись за скамейки для блиндажа и ворота. А когда они были сделаны, мы вырезали лазером из камня копию домашней базы, положили ее, изготовили три базы и две сетки ворот из поставляемого материала и установили их на место.

К тому времени мы работали на поле несколько дней без одиннадцати месяцев. Мы еще не закончили — оставалось сделать несколько мелочей и решить одну крупную проблему, прежде чем мы могли бы начать его использовать — но по сути все было сделано. И сделано правильно, как мы и планировали.

Мы с Ренцо стояли и любовались им, после того как закрепили последнюю сетку ворот. «Ты когда-нибудь видел что-то настолько чертовски прекрасное в своей жизни?» — сказал он.

«Нет», — сказал я, — «никогда».

«Вся работа стоила того, Алекс. Если бы не поле, последние одиннадцать месяцев были бы тяжелыми — гораздо более тяжелыми, чем первые тридцать четыре».

«Я знаю», — сказал я. «Но мы уже сделали это; как только мы начнем игры, следующие двадцать семь будут еще проще».

«Сначала поиграем в футбол, когда все будет готово», — сказал он. «Ты не против?»

«Конечно. Это футбол».

Немного позже, когда жара стала невыносимой, мы вернулись в пузырь, чтобы отдохнуть и подкрепиться. И пока мы ели, пришло сообщение с базы сектора, первое с тех пор, как три месяца назад отбывающий грузовой корабль был направлен на ремонт шлюза: начальник сектора Дитрих направлялся в 217-C для очередной инспекции и должен был прибыть через шестьдесят два часа. Ренцо и я должны были все подготовить для него, включая запасные помещения; он планировал остаться как минимум на ночь.

Новость не заинтересовала ни одного из нас так, как могла бы, до того, как мы начали строить поле для отдыха. Прошло пятнадцать месяцев с последнего визита Дитриха — пятнадцать месяцев с тех пор, как мы видели другого человека, — но мы все еще были довольно взволнованы тем, как обернулось поле. И Дитрих никому из нас не нравился. Он был строгим человеком Компании, из тех, кто дает вам понять, что вы всего лишь беспилотник, не сильно отличающийся от флота кораблей, находящихся под его надзором. Спорт он тоже не любил. Я пытался поговорить с ним о бейсболе, когда он в первый раз пришел на инспекцию, но он не проявил ни малейшего интереса.

Но после того, как мы подтвердили получение сообщения, Ренцо сказал: «Знаете, время для визита Дитриха выбрано неплохое. Теперь мы сможем показать ему готовое поле».

«Думаешь, он это одобрит?»

«Конечно, он это сделает. Почему бы ему этого не одобрить?»

Большую часть следующих трех дней мы провели, готовя ремонтный ангар, заправочную станцию и ракетную шахту к осмотру Дитриха. Все должно было быть чистым, на своих местах, готовым к любой чрезвычайной ситуации; если он найдет что-то не так, а он этого не сделает, контракт компании гласил, что нас могут поставить в док.

Нам удалось сделать немного больше работы на поле для отдыха, в основном косметической: подстричь траву, отшлифовать острые края ограждения и сидений на трибунах, и тому подобное. Мы с Ренцо очень гордились этим полем и хотели, чтобы оно выглядело как можно лучше для Дитриха.

Как и было запланировано, небольшой одноместный шаттл начальника сектора приземлился в 09:00. Когда Дитрих выключил двигатели и закрепился на площадке, мы с Ренцо вышли и встали у люка переднего шлюза, ожидая его. Прошло еще десять минут, прежде чем он вышел, одетый в серебристо-серую униформу роты.

Было приятно снова увидеть другого человека, даже Дитриха; и он был довольно впечатляющей фигурой, вы должны были это признать. Высокий, без возраста, большая круглая голова с копной волос того же серебристо-серого цвета, что и его костюм, лицо загорелое и такое гладкое, что казалось отполированным. Острые зеленые глаза, яркие и холодные — единственный цвет вокруг него. Как трава и листья деревьев были единственным цветом на 217-C.

Первое, что он сказал, было: «Рад снова вас видеть, мужики». Но прозвучало это не так, будто он имел это в виду. И он не улыбнулся и не предложил пожать руки никому из нас. «У вас тут все в порядке?»

«Да, сэр», — сказал Ренцо. «Все справляется».

Дитрих одарил нас обоих долгими пронзительными взглядами, словно пытался установить телепатическую связь, чтобы иметь возможность перетасовать наши мысли. Затем он сказал: «Ну, давайте двигаться», и мы покинули площадку и направились прямо в пузырь.

Но Дитрих не хотел отдыхать, есть или убираться в своих апартаментах перед началом проверки; он никогда этого не делал. Поэтому сразу же он прошел через нашу жилую зону, затем в отдел снабжения для проверки инвентаря на складах, затем в ангар для еще одной проверки инвентаря на инструментах и контейнерах с расходными материалами.

Был уже поздний вечер, когда Дитрих закончил с ангаром. Казалось, он был доволен тем, что все в порядке, но не слишком рад этому, как будто хотел обнаружить что-то неладное. Он сказал: «Остальную часть комплекса мы оставим на завтра. Сейчас мне не помешает немного еды».

Я сказал: «Как скажете, мистер Дитрих».

На обратном пути к пузырю Ренцо поймал мой взгляд, ухмыльнулся и кивнул в сторону поля отдыха. Затем он сказал Шефу: «Если вы не возражаете, сэр, есть кое-что, что мы с Алексом хотели бы вам показать, прежде чем мы войдем».

"Покажите мне?"

«Да, сэр. Это не займет много времени».

"Что это такое?"

«Это то, чем мы гордимся».

Я видел, что Дитриха не очень-то интересовало то, что мы хотели бы ему показать, но он пожал плечами и сказал: «Ладно, где это?»

«За пузырем», — сказал Ренцо, и мы отвели его туда, прямо к ограде за трибунами, на первой стороне бейсбольной площадки. «Разве это не прекрасное поле для отдыха, мистер Дитрих? Мы с Алексом строили его в свободное время последние двенадцать месяцев; мы закончили его несколько дней назад».

Дитрих стоял, оглядывая поле, треть минуты. Затем он повернулся и уставился на нас. На лбу и вдоль носа у него были морщины, а его холодные глаза казались еще холоднее, как замерзшая зеленая вода. «Это какая-то шутка?» — сказал он.

"Сэр?"

«Здесь нет площадки для отдыха. Здесь нет ничего , кроме голых камней».

Мы с Ренцо нахмурились. «Это ложь», — сказал я. «Поле прямо здесь, перед деревьями».

«Какие деревья?» — спросил Дитрих. «На 217-С нет никаких деревьев. Это мертвый мир; здесь ничего не растет».

«Это тоже ложь», — сказал Ренцо. «Там есть деревья. Вот как мы построили поле. С деревьями и травой».

На этот раз Дитрих ничего не сказал. За ним я увидел, как зеленое поле замерцало и, казалось, на секунду исчезло, оставив только черное и серое. Но это была лишь игра темного дневного света, оптическая иллюзия. Оно было там, все верно. Оно было там.

Я сказал: «Вы не имеете права говорить, что нашего поля здесь нет. Это все, что у нас есть; это все, что у нас было в течение одиннадцати месяцев. Если бы не это поле, мы бы оба давно сошли с ума».

«Думаю, я услышал достаточно», — холодно сказал Дитрих. Он протиснулся мимо нас и направился к пузырю.

Ренцо спросил: «Куда вы идете, мистер Дитрих?»

«Вызвать бригаду психологов», — сказал он, не оборачиваясь.

«Команда психологов? Вы думаете, мы сошли с ума».

«Это не мне решать».

«Ну, ты, черт возьми, решил это, раз звонишь в психиатрическую бригаду». Лицо Ренцо покраснело и сжалось от гнева. Я чувствовал то же самое; темно-серые штуки снова запрыгали у меня в голове, как и до того, как мы начали строить поле. «Используй пункт о невменяемости в наших контрактах», — сказал он, — «чтобы обмануть нас с зарплатой. В этом и смысл, не так ли? Я слышал, что компания делает такие вещи, но до этой минуты я не верил в это».

Дитрих просто продолжал идти, теперь уже немного быстрее, к пузырю.

Я обменялся взглядом с Ренцо. Затем я достал лазерный инструмент, который держал в поясе с инструментами, прицелился и одним четким ударом снес Дитриха; он не издал ни звука, падая. Лазерная обработка всех этих деревьев для создания поля для отработки ударов сделала меня довольно хорошим стрелком.

Мы подошли и встали над телом начальника сектора. Никто из нас ничего не сказал; нам и не нужно было этого делать. После всего этого времени вместе я был настроен на мысли Ренцо, а он был настроен на мои, почти как если бы мы стали симбиотами. Мы оба думали, что теперь наша последняя крупная проблема с рекреацией решена.

Поэтому, не теряя времени, мы принялись за дело. И как раз перед наступлением темноты мы вышли на поле, на всю эту прекрасную ярко-зеленую траву, и сыграли нашу первую игру в футбол.

В качестве мяча мы использовали голову Дитриха.


Мой первый опубликованный рассказ был о рыбаках, ловящих лосося вдоль побережья северной Калифорнии, людях, которыми я восхищаюсь за их мужество и стойкость. «Deathwatch» также о рыбаках, ловящих лосося, и, что еще более важно, об уровнях света и тьмы. Это, возможно, самая мрачная из всех моих историй, на самом деле, не в одном смысле; экзистенциальный кошмар, который оставил некоторых читателей подавленными, других раздраженными или отталкивающими, или и то, и другое, а третьих — задумчивыми и с нежеланием выключать свет.

Те, кто входит в последнюю группу, — это те, для кого это было написано.


Десантный дозор


Они просто пришли и сказали, что я умираю.

У меня ожоги первой и второй степени более шестидесяти процентов тела, и врачи — двое из них — сказали, что это безнадежно, что они ничего не могут сделать. Мне все равно. Так лучше. Кроме боли. Мне дали морфин, но он не помогает. Он также не мешает мне думать.

До врачей было двое полицейских округа. И Кьел. Полицейские сказали мне, что Пит и Ники мертвы, оба погибли при взрыве. Они сказали, что Кьела и меня выбросило, и что он отделался лишь незначительными ожогами лица и верхней части тела. Они сказали, что он держался за меня, пока не появилась другая лодка и ее команда не вытащила нас из воды. Я этого не понимаю. После того, что я сделал, зачем ему пытаться спасти мою жизнь?

Кьель рассказал им, как все было. Полицейские не стали мне много рассказывать об этом, просто хотели узнать, правда ли то, что сказал Кьель. Я сказал, что правда. Но неважно, почему или как. Я пытался им это рассказать, и что-то о свете и тьме, но не смог вымолвить ни слова. Они бы все равно не поняли.

После того, как копы ушли, Кьель попросил меня о встрече. Один из врачей сказал, что хочет что-то сказать. Но я не позволил ему войти. Я не хочу слышать, что он скажет. Это неважно, и я не хочу его видеть.

Лила в зале ожидания снаружи. Мне тот же врач сказал то же самое. Я бы тоже не пустил ее. Какой смысл в том, чтобы увидеть ее, поговорить с ней? Она ничего не может сказать, ничего не могу сказать и я — то же самое, что и с Кьелем. Она сидит там уже шестнадцать часов, с тех пор как меня привезли сюда из пристани. Все это время сидит там, ждет.

У них есть специальное слово для обозначения того, что она делает.

Караул смерти.

Боль... о Боже, мне никогда не было так больно. Никогда. Вот каково это — гореть в аду? Вечность огня и боли... и света? Если это то, что мне уготовано, то будет не так уж и плохо, если будет свет. А что, если там темно? Господи, как мне страшно. А что, если загробная жизнь тоже темная?

Я хочу молиться, но не знаю как. Я никогда не ходил в церковь, я никогда не знал Бога. Врачи спрашивали, хочу ли я пойти к священнику. Я сказал нет. Что священник может сделать для меня? Поймет ли священник разницу между светом и тьмой? Я так не думаю. Не так, как я понимаю.

Свет в этой комнате яркий, очень яркий. Я попросил врачей включить свет так сильно, как только они могли, и один из них сказал, что он так и сделает. Но снаружи ночь — темнота. Я вижу ее, темноту, давящую на окно, если смотрю в ту сторону. Я не смотрю. Смерть пугает меня еще больше, когда я смотрю на ночь...

Я просто посмотрел. Я не мог остановиться. Тьма, всегда тьма, пытающаяся поглотить свет. Но не черная тьма, которая приходит без луны, без звезд. Серая тьма, смягченная туманом. Высокий туман сегодня ночью, высокий и тяжелый, дует холод. Но к утру он спадет. Видимости будет не так много. Но это не помешает лодкам выйти в море. Никогда не было и никогда не будет. Не помешало бы нам выйти в море — мне, Кьелу, Питу и Ники. Сейчас сезон, и большие Кингз идут. Господи, в этом году был хороший ход лосося. Один из лучших за последние десять лет. Если так будет продолжаться, сказал Кьелу сегодня утром, мы выплатим ипотеку за «Зимородок» к концу года.

Но он сказал это сегодня рано утром, когда мы еще рыбачили.

Он сказал это до того, как наступила тьма и поглотила свет.

Кажется, что то, что произошло сегодня утром, было так давно. И все же кажется, что это должно было произойти всего минуту или две назад...

Мы были в шести милях от берега, закончили день и направлялись внутрь — раньше времени достигли лимита, наткнулись на большую косяк королевских особей. Ух ты! Они практически прыгали в лодку. Я был в рулевой рубке, работал над автоматическим эхолотом, потому что он немного барахлил, и желал, чтобы мы могли позволить себе что-то получше. Хотел также позволить себе навигационную систему Loran, как у некоторых других шкиперов на их лодках. Кьель, Пит и Ники работали с аутригерами, вручную вытаскивая лески. У нас также не было гидравлических лебедок, тех, что с автоматическим пусковым механизмом, которые вытягивают рыбу, как только она попадает на леску. Такие, которые делают всю работу за вас. Нам пришлось делать это самим.

Большой дизель Джимми громко урчал и пульсировал на трех четвертях дроссельной заслонки. Я не должен был слышать, как они разговаривают на палубе. Но я слышал. Может быть, это был ветер, игра ветра. Я не знаю. Это неважно. Я слышал.

Я услышал, как Ники рассмеялся, а Пит сказал что-то, в чем было имя Лилы, а Кьель сказал: «Заткнись, чертов дурак, он тебя услышит!»

И Ники сказал: «Он не может слышать внутри. К тому же, что если он слышит? Он ведь уже знает, не так ли?»

И Кьель сказал: «Он не знает. Я молюсь, чтобы он никогда не узнал».

И Пит сказал: «Чёрт, у него должна быть идея. Вся деревня знает, на какой шлюхе он женат...»

У меня в руке был гаечный ключ. Я положил его, вышел и сказал: «О чем ты говоришь? Что ты говоришь о Лиле?»

Никто из них ничего не сказал. Они все просто посмотрели на меня. Это было серое утро, без солнца. Темное утро, мало света. Становилось еще темнее. Я видел облака на горизонте, темные, туманные вещи, поглощающие свет — поглощающие его быстро.

Я сказал: «Пит, ты назвал мою жену шлюхой. Я тебя услышал».

Кьель сказал: «Дэнни, успокойся, он ничего не имел в виду...»

Я сказал: «Он имел в виду что-то. Он имел в виду именно это». Я протянул руку, схватил Пита за рубашку и бросил его на левый аутригер. Он попытался вырвать мои руки; я не отпускал. «Как так, Пит? Что ты знаешь о Лиле?»

Кьель сказал: «Ради всего святого, Дэнни...»

«Что ты знаешь, черт тебя побери!»

Пит был зол. Ему не нравилось, что я его так избиваю. И ему было наплевать, знал ли я об этом — полагаю, в этом и дело. Он работал на нас всего несколько месяцев. Он был чужаком в заливе Камарун. Он не знал меня, а я его, и ему было наплевать.

"Я знаю, потому что я был с ней, — сказал он. — Ты, бедняга, она трахала всех в деревне за твоей спиной. Всех! Я, Ники, даже Кьель здесь..."

Кьель ударил его. Он протянул руку мимо меня, ударил Пита и выбил его из моих рук, чуть не сбросив за борт. Пит упал. Ники отступил. Кьель тоже отступил, глядя на меня. Его лицо было перекошено. И темное — темное, как то, что было на горизонте.

«Значит, это правда», — сказал я. «Это правда».

«Дэнни, послушай меня...»

«Нет», — сказал я.

«Это случилось только один раз с ней и со мной. Только один раз. Я старалась не делать этого, Дэнни, Господи, я старалась не делать этого, но она... Дэнни, послушай меня».

«Нет», — сказал я.

Я повернулся, встал спиной к нему, к двум другим и к темным вещам на горизонте, вошел в рубку, закрыл дверь и запер ее. Я ничего не почувствовал. Я тоже ничего не подумал. В одном из шкафов был бензин для вспомогательного двигателя. Я достал канистру, вылил бензин на палубу и плеснул на переборки.

Снаружи Кьель колотил в дверь, зовя меня по имени.

Я зажег спичку и бросил ее.

Ничего не произошло сразу. Поэтому я отпер дверь и открыл ее, и Кьель вошел, и я услышал, как он сказал: «О Боже!», и он схватил меня и дернул через дверь.

Вот тогда она и взорвалась.

Была вспышка ослепительного света, я помню это. И я помню, что был в воде, я помню, что видел пламя, я помню боль. Я больше ничего не помню, пока не очнулся здесь, в больнице.

Окружные копы спросили меня, сожалею ли я о том, что сделал. Я сказал, что сожалею. И я сожалею, но не по той причине, о которой они думали. Я не мог сказать им настоящую причину. Они бы не поняли, потому что сначала им пришлось бы понять о свете и тьме.

Я сейчас закрываю глаза и вижу лицо моего старика в ту ночь, когда он умер. Он был пьяницей, и выпивка убила его, но никто не знал, почему. Кроме меня. Он позвал меня в свою комнату той ночью, мне было одиннадцать лет, и он рассказал мне, почему.

«Это тьма, Дэнни», — сказал он. «Я позволил ей поглотить весь свет». Я думал, он лепечет. Но это было не так. «Все есть свет или тьма», — сказал он. «Вот что ты должен понять. Люди, места, все, весь мир — свет или тьма. Ты должен тянуться к свету, Дэнни. Солнечного света и улыбок, всего светлого. Если ты этого не сделаешь, ты позволишь тьме взять верх, как это сделал я, и тьма уничтожит тебя. Обещай мне, что ты не позволишь этому случиться с тобой, мальчик. Обещай мне, что ты этого не сделаешь».

Я обещал. И я пытался — Господи, Па, я пытался . Тридцать лет я тянулся к свету. Но я не мог удержать его достаточно, как и ты не мог. Тьма продолжала подкрадываться, подкрадываться.

Однажды я рассказал Лиле о темноте и свете. Она только рассмеялась. «Поэтому ты всегда хочешь заниматься любовью при свете, спать при свете?» — сказала она. «Иногда ты сходишь с ума, Дэнни, ты знаешь это?» — сказала она.

Я должен был знать тогда. Но я не знал. Я думал, что она свет. Я потянулся к ней шесть лет назад, и я обнял ее, и на какое-то время она осветила мою жизнь... Я думал, что она свет. Но она не была светом, нет. Под ней — тьма. Она всегда была тьмой, поглощая свет по частям — с Ники, с Питом, со всеми остальными. И с Кьелом, моим лучшим другом. И его тоже превращая во тьму.

Я все сделал неправильно, Па. Все, до самого конца. И это настоящая причина, по которой я сожалею о том, что сделал сегодня утром.

Я не должен был их взрывать, взрывать себя. Я должен был взорвать ее , осветить тьму огнем и светом.

Теперь уже слишком поздно. Я все сделал неправильно.

И она все еще там, ждет.

Тьма там, снаружи, ждет.

Караул смерти.

Боль уже не такая сильная, огонь во мне не так сильно жжет. Морфин действует? Нет, это не морфин.

Что-то прохладное касается моего лица. Я больше не один в комнате.

Этот ублюдок с косой здесь.

Но я не буду смотреть на него. Я не буду смотреть на темноту его одежды и темноту под его капюшоном. Я буду смотреть на свет... там, на потолке, большие люминесцентные лампы светят вниз, свет светит вниз, смотрю на свет, тянусь к свету, к свету...

И дверь открывается, я слышу, как она открывается, и откуда-то издалека я слышу голос Лилы: «Я не могла оставаться в стороне, Дэнни, я должна была увидеть тебя, я должна была прийти...»

Тьма!


Основная социальная проблема нашего времени — это суть этой язвительной маленькой истории. Центральная предпосылка кажется мне вполне возможной; если что-то подобное еще не произошло, я, например, не удивлюсь, если однажды в скором времени возьму утреннюю газету и найду отчет о похожем происшествии. Вероятно, следует отметить, что мои личные симпатии здесь примерно поровну разделены между Реннертом и Дейном и их реальными прототипами. Оба жертвы, все жертвы.


Дом


Реннерт отпер дверь своей квартиры, думая, что хорошо быть дома. День в офисе был долгим, и он жаждал сухого мартини и тихого ужина. Он вошел, закрыл и защелкнул дверь. Коридор длиной в пять шагов вел в гостиную; когда он дошел до его конца, он внезапно остановился и стоял, разинув рот.

На диване сидел мужчина.

Просто сидел там, совершенно непринужденно, одна нога закинута на другую. Среднего возраста, невзрачный, в потрепанной одежде. И худой, такой худой, что можно было разглядеть кости черепа под редкими каштановыми волосами и бумажным слоем кожи и плоти.

Реннерту потребовалось несколько секунд, чтобы оправиться от шока. Затем он потребовал: «Кто ты, черт возьми?»

«Меня зовут Дейн. Рэймонд Дейн».

«Что ты делаешь в моей квартире?»

"Ждем Вас."

«Ради Христа», — сказал Реннерт. «Я вас не знаю. Я никогда в жизни вас не видел». Что было не совсем правдой. В этом человеке было что-то смутно знакомое. «Как вы сюда попали?»

«Точно так же, как вы только что вошли».

«Дверь была заперта. Я запер ее сегодня утром...»

«Я хорошо разбираюсь в замках».

Нитка страха начала раскручиваться в Реннерте. Он был тихим, робким человеком, который старался избегать любой потенциально опасной ситуации. У него не было опыта в чем-либо подобном; он не знал, как с этим справиться.

«В чем идея?» — спросил он. «Чего ты хочешь?» — Дэн оглядел комнату. «Это хорошая квартира. Действительно хорошая».

«Я спросил, чего ты хочешь».

«Уютно. Тепло. Все со вкусом».

«Ни одна из обстановок не стоит того, чтобы ее воровали», — сказал Реннерт. «Здесь нет ничего, что стоило бы воровать — вы должны это знать. У меня в кошельке двадцать долларов и около двухсот на моем текущем счете. Я работаю в страховой компании, моя зарплата не...»

«Мне не нужны ваши деньги, мистер Реннерт».

«...Значит, ты знаешь мое имя».

«Из почтового ящика внизу».

«Если ты не вор, то кто ты?»

«Продавец. То есть, я был продавцом. Спортивные товары. Одно время я был главным человеком компании в Калифорнии».

"Я не-

«Но затем нас выкупила одна из крупных компаний, и они сразу же начали сокращать штат. Они сказали, что моя зарплата слишком высока, а комиссионные слишком низки, поэтому я оказался одним из первых, кого выгнали».

«Мне жаль это слышать, но...»

«Я не мог найти другую работу», — сказал Дейн. «Куда бы я ни пошел, везде говорили, что я слишком стар. В конце концов я потерял все. Мы с женой жили на широкую ногу, и это не заняло много времени, меньше года. Дом, машина, все мои ценные вещи — все ушло. Потом ушла и моя жена. Я остался ни с чем».

Реннерт не мог придумать, что сказать. Он чувствовал себя так, словно попал в чужой кошмар.

«Вы не можете себе представить, насколько это было плохо», — сказал Дейн. «В первый год я дважды пытался покончить с собой. Но постепенно я смирился со своим положением. Развил новый взгляд на вещи и начал налаживать свою жизнь. Долгий, медленный процесс, но это сработает. Это определенно сработает».

«Ну, я рад это слышать, но это не объясняет, что ты делаешь в моей квартире. И не дает тебе права здесь находиться».

Дейн медленно поднялся на ноги. Реннерт напрягся, но Дейн не пошел к нему; вместо этого он подошел к незанавешенному панорамному окну и встал, глядя наружу.

«Отсюда открывается прекрасный вид», — сказал он. «Отсюда видна большая часть парка. В ясные дни, я готов поспорить, можно увидеть и океан».

Реннерт сказал: «Вот и все, парк».

«А как насчет парка?»

«Вот где я тебя раньше видел. Попрошайничаешь в парке».

«Я этого не делаю, — сказал Дейн обиженным тоном. — Я никогда не прибегал к попрошайничеству».

«Ладно. Тогда бродим там».

«Я тоже видел тебя в парке. Несколько раз».

«Как вы узнали, где я живу?»

«Я следил за тобой в последний раз. Вчера».

«Почему? Почему я ?»

«Ты всегда был один, когда бы я тебя ни видел, и мне хотелось узнать, живешь ли ты один».

«Ну, теперь ты знаешь», — дрожащим голосом сказал Реннерт. «Я живу один, а ты живешь в одном из лагерей для бездомных в парке. Ну и что? В чем смысл, если ты не собираешься меня ограбить?»

«Я жил в одном из лагерей, да. Я ненавижу это. Я ненавижу быть бездомным».

«Я уверен, что ты это делаешь. Это должно быть тяжело...»

«Вы не представляете, насколько это тяжело, мистер Реннерт. Только те из нас, кто прошел через это, знают».

«Я верю в это. И я сочувствую, правда. Но я думаю, вам лучше уйти».

"Почему?"

«Почему? Потому что я не хочу, чтобы ты был здесь. Потому что ты незаконно проник на чужую территорию. Потому что ты не говоришь мне, зачем ты вломился или чего ты хочешь».

«Я же говорил тебе», — сказал Дейн. «Ты не слушал».

«Все, что ты мне сказал, это то, что ты начал налаживать свою жизнь, и я не могу тебе в этом помочь».

«Но ты можешь».

«Как? Как я могу?»

«Разве это не очевидно?»

«Не для меня. Вы хотите, чтобы я вызвал полицию?»

«Тогда уходи. Просто уходи, прямо сейчас. Я не хочу никаких проблем с тобой».

Дам молча посмотрел на него. Грустный, выжидающий взгляд. Нет, не грустный — голодный.

«Уходи», — отчаянно сказал Реннерт, — «оставь меня в покое. Ты не понимаешь? Я ничего не могу для тебя сделать!»

Дейн сказал: «Это вы не понимаете, мистер Реннерт. Я сказал вам, что ненавижу быть бездомным, и я имел в виду именно это. Достойная работа, имущество, даже жена и семья — я могу обойтись без всего этого. Но я не могу продолжать, я не могу иметь никакой жизни без дома».

«Ради бога, какое это имеет отношение ко мне? Это моя квартира, мой дом...»

«Больше нет», — сказал Дейн.

Понимание пришло к Реннерту громовым толчком. Еще до того, как он узнал предмет, который Дэн вынул из кармана, услышал слабый щелчок и увидел блеск стали, он все понял. Паника заставила его бежать в холл, его рот открылся, и крик поднялся из горла.

Он не добежал до двери. И крик не долетел до конца.


Дэйн вздохнул, глубоко и искренне. «Как хорошо быть дома», — сказал он и пошел в ванную, чтобы смыть кровь с рук.


Мне нравятся кошки. Больше, чем собаки, и даже больше, чем некоторые люди. Вы можете так не думать, когда закончите читать «Тома», но эта история выросла из ироничного проблеска понимания кошачьей психики — мы с женой принадлежим двум, а мы были принадлежащими другим на протяжении многих лет — а не из какой-либо неприязни. У меня нет никаких иллюзий по поводу этих милых и ласковых маленьких засранцев; если бы мои кошки смогли с этим справиться, особенно в те дни, когда их миска с едой не наполняется вовремя, судьба Деккера вполне могла бы стать моей.


Том


Декер был настолько поглощен чтением сборника рассказов Фредерика Брауна, что не заметил, как кот прыгнул на перила балкона. Через некоторое время он почувствовал его присутствие, и когда он поднял глаза, он был там, помахивая хвостом и уставившись на него.

Сначала он был поражен; это было так, как будто кот материализовался из ниоткуда. Затем он почувствовал небольшое удовольствие. За исключением птиц и двух оленей, бегающих по лесу, это было первое живое существо, которое он увидел за две недели. Не то чтобы его беспокоило здешнее одиночество; это была главная причина, по которой он приехал в эту глушь северной Калифорнии — желанная перемена после его напряженной компьютерной работы в Кремниевой долине и возможность без помех поработать над романом, который он пытался написать. Но через четырнадцать дней он был готов к небольшой компании, даже если это был всего лишь бродячий кот.

Он закрыл потрепанную книгу в мягкой обложке и вернул взгляд кота. «Ну, — сказал он, — привет, Том. Откуда ты взялся?»

Кот не двигался, за исключением своего хвоста. Продолжал смотреть на него глазами, которые были странного светящегося желтого цвета. В остальном это был обычный Felis catus , большой самец ириски с некастрированной головой кота. Ему могло быть от трех до десяти лет.

Прошла минута или около того — и вместе с ней ушло и чувство удовольствия Деккера. Было что-то странное в этих неподвижных немигающих глазах, что-то в их глубине, что могло быть злобой...

Нет, это было глупо. Продукт его гиперактивного воображения, которое вот уже почти двадцать лет питается постоянной диетой из детективов и ужасов, его единственной страстью, помимо микротехнологий. Продукт также, подумал он, того совпадения, что внезапное появление кота совпало с прочтением им рассказа Брауна под названием «Айлурофоб», в котором рассказывалось о человеке, который испытывал патологический страх перед кошками.

У него не было такого страха; по крайней мере, он никогда не боялся кошек до сегодняшнего дня. И все же... эти забавные светящиеся глаза. Он никогда не встречал такую кошку до сегодняшнего дня.

В памяти всплыла другая прочитанная им история Брауна о внеземном разуме, который прибыл на Землю и захватил тело любимого кота главного героя.

Затем, помимо своей воли, он вспомнил ряд других рассказов других писателей о кошках, которые были демонами и колдунами, и о людях, которые были котами-оборотнями.

Декер подавил дрожь. Встряхнулся и улыбнулся немного смущенно. «Да ладно», — сказал он вслух, — «это все чистая фантазия. Кошки — это просто кошки».

Он встал и подошел к перилам. Казалось, что торн напрягся, но фактически не двигался. Декер сказал: «Ну, парень, что ты делаешь здесь, в сосновом лесу?» и протянул руку, чтобы погладить животное по голове.

Прежде чем он успел дотронуться до него, кот грациозно спрыгнул на пол и вбежал через открытые двери в каюту. Он моргал ему вслед несколько секунд, затем последовал за ним внутрь. Где он обнаружил его сидящим на подлокотнике плетеного дивана, помахивающим хвостом и снова уставившимся на него.

По какой-то причине, которую он не мог объяснить, Декер начал чувствовать тревогу. «Чёрт, — сказал он, — что со мной? Том, тебе нечего бояться».

Опасение не исчезло. И кот тоже. Когда Декер намеренно подошел к дивану, намереваясь либо прогнать, либо вынести кота наружу, он снова убежал. Занял еще одну позицию для бдительности на старом потрепанном книжном шкафу.

«Ну ладно», — сказал Декер, «в чем идея? Ты чего-то хочешь, да? Ты голоден, может быть?»

Шерсть на спине кота шевелилась, в остальном он сидел неподвижно.

Декер кивнул. "Конечно, это должно быть так. Такому большому старому коту, как ты, нужно много топлива. Если я дам тебе что-нибудь поесть, ты уйдешь и позволишь мне вернуться к чтению".

Он пошел на кухню, налил немного молока в тарелку, оторвал две небольшие полоски белого мяса от оставшейся куриной грудки Swanson's и отнес еду обратно в гостиную. Он поставил ее на пол возле книжного шкафа, отступил на полдюжины шагов.

Кот не двинулся с места.

«Ну, давай, — сказал Декер. — Ешь и проваливай».

Прошло десять секунд. Затем кот спрыгнул с книжного шкафа, прошел мимо еды, даже не остановившись, чтобы понюхать ее, и снова сел в дверях спальни.

Ладно , с тревогой подумал Декер, значит, ты не голоден. Чего еще ты хочешь?

Он попытался вспомнить, что он знал о кошках. Ну, он знал, что они считались священными у древних египтян, которые поклонялись им в храмах, выставляли их напоказ в праздничные дни, бальзамировали и мумифицировали их, когда они умирали, а затем хоронили их в святой земле. И что египетская богиня Баст якобы наделила их полубожественными силами.

Он знал, что в Средние века их связывали с дьяволом и практикой черного искусства, сжигали и пытали в ходе санкционированной религией охоты на ведьм.

Он знал, что Генри Джеймс (которого он читал в колледже) однажды сказал о них: «Кошки и обезьяны, обезьяны и кошки — в них вся человеческая жизнь».

Он знал, что они были хищниками, которым свойственна жестокость: они любили поиграть со своей добычей, прежде чем сожрать ее.

И он знал, что они независимы, эгоистичны, отчужденны, терпеливы, хитры, озорны, очень чистоплотны и мурлычут, когда довольны.

Короче говоря, его знания были ограниченными, фрагментарными и в основном тривиальными. И ничто из этого не давало подсказки о присутствии или поведении этого кота.

«К черту все это», — сказал он. «Это зашло слишком далеко. Том, ты нарушаешь границы. Уходи, немедленно».

Он приблизился к кошке, медленно, чтобы не спугнуть ее. Она подпустила его на расстояние двух шагов, затем снова метнулась прочь. Декер погнался за ней — и погнался, и погнался. Она избегала его без усилий, скользя из одной точки комнаты в другую, не отрывая от него своего ярко-желтого взгляда.

Через несколько минут, запыхавшийся и сам немного напуганный, он отказался от погони. «Черт тебя побери», — сказал он, — «что тебе здесь нужно ?»

Кот уставился на него, помахивая хвостом.

Воображение Деккера снова начало летать. Ему в голову приходили всевозможные фантастические объяснения. Предположим, что кот — это замаскированный Сатана, пришедший за его душой? Предположим, как в рассказе Джорджа Лангелана «Муха», где-то ученый экспериментировал с транспортером материи, и кот пробрался внутрь вместе со злым человеком-подопытным? Предположим, что кот — это своего рода современная Медуза: смотришь на него достаточно долго, и он сводит тебя с ума? Предположим...

Кот спрыгнул с дивана и направился к нему.

Декер почувствовал резкий прилив страха. Застыв от страха, он наблюдал, как животное приблизилось на несколько футов, а затем снова село и уставилось на него. Входящий солнечный свет, отражаясь в его желтых глазах, создавал иллюзию глубины и пламени, которая была почти гипнотической.

Декер поддался искушению, повернулся и выбежал из комнаты, громко хлопнув дверью.

На кухне он поднял трубку — и тут же положил ее обратно. Кому он собирался звонить? В офис шерифа округа? «У меня в арендованном домике живет странный кот, и я не могу от него избавиться. Можете ли вы прислать кого-нибудь прямо сейчас?» Боже мой, они бы смеялись до упаду.

Деккер налил себе бокал красного вина и попытался взять себя в руки. Я не айлурофоб , подумал он, и я не параноик и не бредящий, и я не — какая ирония для вас — «пугливый кот». Кошки — это просто кошки, черт возьми. Так почему же я позволяю этому так меня расстраивать?

Вино успокоило его, заставило снова почувствовать себя робким. Он вернулся в гостиную.

Кота там не было.

Он заглянул в спальню и ванную, единственные другие комнаты в домике. Никакого кота. Значит, ушел. Устал от какой-то игры, в которую он играл, убежал через балконные двери обратно в лес.

Это заставило его почувствовать себя еще лучше — больше облегчения, признался он себе, чем того заслуживала ситуация. Он закрыл и запер балконные двери, отнес книгу Фреда Брауна в мягкой обложке на диван и попытался продолжить чтение.

Он не мог сосредоточиться. В каюте было жарко, двери и окна были закрыты, а кот все еще не выходил у него из головы. Он решил выпить еще бокал вина. Может быть, это смягчит его достаточно, чтобы восстановить душевное равновесие, даже заставит течь его творческие соки. За последние две недели он не так много работал над своим романом, как планировал.

Он налил вина, выпил половину на кухне. Остальное отнес в спальню, где поставил свой ноутбук Macintosh.

Кот сидел посередине кровати. Страх и неверие заставили Декера выронить стакан; брызги вина, похожие на брызги крови, блестели на красном деревянном полу. «Какого черта ты сюда попал?» — закричал он.

Переключатель. Переключатель.

Он бросился на кровать, но кот легко спрыгнул и выбежал из комнаты. Деккер побежал за ним, увидел, как он метнулся на кухню. Он вбежал туда — и кот снова исчез. Он обыскал комнату, но не смог его найти. Назад в гостиную. Никакого кота. Спальня, ванная. Никакого кота.

Прекрасно, денди, кроме одного. Все двери и окна были по-прежнему плотно закрыты. Кот не мог выбраться; он должен был все еще быть внутри хижины.

Потрясенный, Декер стоял, оглядываясь по сторонам, прислушиваясь к тишине. Как кот вообще попал обратно внутрь? Где он прятался?

Чего оно от него хотело?

Он снова попытался сказать себе, что он слишком остро реагирует. Но он не верил в это. Его ужас был реален, как и остаточная аура угрозы, которую принес с собой разрыв.

«Надо найти его, — мрачно подумал он. — Найти и избавиться от него раз и навсегда».

Спальня. Ящик тумбочки. Его револьвер 32-го калибра.

Декер никогда никого не стрелял из этого ружья, ни ради развлечения, ни по какой-либо другой причине; он взял его с собой только для безопасности, поскольку его ближайший сосед был в полумиле, а ближайший город был еще в четырех милях оттуда. Но он знал, что застрелит кошку, когда найдет ее, иррациональный это поступок или нет. Так же, как он застрелил бы человека-нарушителя, который угрожал ему.

Он снова обыскал каюту, заставляя себя делать это медленно и методично. Он заглянул под и за мебель, в шкафы, под раковину, в картонные коробки — во все мыслимые тайники.

Никаких следов кота не было.

Его рот и горло были сухими, как песок; ему пришлось выпить три стакана воды, чтобы облегчить першение. Тогда ему пришла в голову мысль, что он не нашел кошку, потому что ее не было; что это был плод его гиперактивного воображения, вызванного историей Брауна. Галлюцинация, параноидальная одержимость... может быть, он все-таки был параноиком и бредил.

«Чёрт, — сказал он вслух. — Этот проклятый кот настоящий».

Он отвернулся от раковины — а кот сидел на кухонном столе, устремив на него светящиеся желтые глаза и помахивая хвостом.

Декер невольно издал звук, вскинул руку и попытался прицелиться из .32, но рука так сильно тряслась, что ему пришлось подпереть пистолет свободной рукой. Кот продолжал смотреть на него. За исключением ритмичных взмахов хвоста, он был неподвижен как смерть.

Его палец напрягся на спусковом крючке.

Выключатель.

И его внезапно одолели сомнения. Что, если у кота есть телекинетические способности, и когда он выстрелит, пуля вернется к нему? Что, если кот — чудовищное уродство природы, наделенное сверхспособностями, и прежде чем он успеет выстрелить, он заставит его исчезнуть?

«Суперкот» , — подумал он. «Господи, я схожу с ума!»

Он нажал на курок.

Ничего не произошло; пистолет не выстрелил.

Кот спрыгнул со стола и направился к нему — не так, как раньше, а как будто с какой-то целью.

Декер отчаянно нажимал на курок снова и снова, но револьвер все еще не выстрелил. Кот продолжал свое наступление. Декер отступил в ужасе, подошел к стене, затем швырнул оружие в кота, прямо в кота. Оно должно было попасть коту прямо в голову, но в последнюю секунду оно, казалось, обвилось вокруг головы кота, как резкий крученый мяч...

Головокружение охватило его. Комната начала вращаться, сначала медленно, потом быстро, и перед глазами у него был серый туман. Он почувствовал, что начинает падать, закрыл глаза, протянул руки к стене, пытаясь удержать тело —

—и стены там не было—

— и он продолжал падать...


Декер открыл глаза. Он лежал на полу, но это был не пол его арендованной кухни; это был пол серого места, места без мебели и определения, места, где серый туман плавал и дрожал, и все — стены, пол, потолок — было искаженным, сюрреалистичным.

Не место. Место для кошек?

Что-то издало звук неподалеку. Кошачий звук, непохожий ни на один, который он когда-либо слышал или мог себе представить, — пронзительный мяукающий рев.

Декер резко повернул голову. И кот был там, кот заполнил непространство, как будто он вырос до человеческих размеров, в то время как он был уменьшен до кошачьих. Он навис над ним, его хвост шевелился, его усы дрожали. Когда он увидел его таким, он попытался встать и побежать... и он протянул одну массивную лапу, почти лениво, и опустил ее ему на грудь, пригвоздив его к полу. Его челюсти широко раскрылись, и он посмотрел вверх, во влажную пещеру его рта, на ряды острых белых шипов, которые блестели там.

Кошки — хищники, которым свойственна жестокость : они любят играть со своей добычей, прежде чем сожрать ее .

"Нет!"

Такому большому старому коту, как ты, нужно много топлива.

Декер открыл рот, чтобы снова закричать, но из него вырвался лишь мышиный писк.

А потом настало время кормления.


Не обманывайтесь туристическими описаниями фона в следующем. То, что мы имеем здесь, — это темные и смертоносные существа, скрывающиеся под безобидной поверхностью, как пираньи в, казалось бы, спокойных водах озера. Они также являются подлым видом, в том смысле, что они могут просто продолжать покусывать вас некоторое время после того, как вы попробуете свой вкус рая. Основная предпосылка истории была передана мне другом-книготорговцем, который клянется, что встречался с реальными аналогами Арчерсонов во время поездки в Англию несколько лет назад. Искусство (если мою вымышленную интерпретацию можно так назвать) имитирует изнанку жизни, для разнообразия.


Вкус рая


Мы с Джен встретились с Арчерсонами в отеле Kolekole в Кайлуа-Коне в первый вечер наших гавайских каникул. Мы забронировали четыре дня на Большом острове, пять на Мауи, четыре на Кауаи и три с половиной на пляже Вайкики на Оаху. Это означало бы много перемещений, упаковки и распаковки, но это был наш первый и, вероятно, последний визит на Гавайи, и мы решили увидеть как можно больше островов. Мы копили три года на эту поездку — второй медовый месяц, который мы обещали себе долгое время — и мы были полны решимости извлечь из нее максимум пользы.

Наш номер был маленьким и выходил окнами на сушу; это было все, что мы могли себе позволить в таком роскошном отеле, как Kolekole. Поэтому, чтобы посидеть и посмотреть на океан, нам приходилось спускаться на каменистый пляж с черным песком или в крытый, но открытый бар на веранде, который выходил на пляж. В баре на веранде мы познакомились с Ларри и Брендой Арчерсон. Они сидели за соседним столиком, когда мы сели выпить перед ужином, а Бренда потягивала бледно-зеленый напиток из высокого стакана. Джен от природы дружелюбна и любопытна, и она спросила Бренду, что это за напиток — что-то под названием Emerald Bay, фирменный напиток отеля, в состав которого входили ром, мятный крем и полдюжины других ингредиентов, — и вскоре мы четверо уже болтали друг с другом. Они были примерно нашего возраста, с ними было легко общаться, и когда они пригласили нас присоединиться к ним, мы согласились без колебаний.

Это была их первая поездка на Гавайи, и такой же отпуск мечты, как и наш: «Я хотела приехать сюда тридцать лет», — сказала Бренда, — «с тех пор, как впервые увидела Элвиса в « Голубых Гавайях ». Так что у нас было это общее. Но в отличие от нас, они путешествовали первым классом. Они провели неделю в одном из самых эксклюзивных отелей на Мауи и сняли номер-люкс здесь, в Колеколе, и собирались пробыть на островах в общей сложности пять недель. Они даже собирались провести несколько дней на Молокаи, где отец Дэмиен основал свою колонию прокаженных более ста лет назад.

Ларри рассказал нам все это небрежно, в шутливой манере — нисколько не выставляя напоказ тот факт, что они явно были обеспечены. Он был высоким, мускулистым парнем, лысеющим, как и я, и компенсирующим это густыми щеточкой усов. Бренда была ширококостной блондинкой с красивыми серыми глазами. Они оба носили яркие гавайские рубашки и цветочные гирлянды, а у Бренды в волосах был бледно-розовый цветок — цветок гибискуса, как она сказала Джен. Было ясно, что они обожают друг друга, и было ясно, что они прекрасно проводят время. Они продолжали обмениваться улыбками и подмигивать, касались рук, время от времени целовались, как молодожены. Это было заразительно. Не прошло и десяти минут, как мы с Джен обнаружили, что тоже держимся за руки.

Они были из Милуоки, где собирались открыть роскошный кейтеринг. «Еще одна мечта всей жизни», — сказала Бренда. Что дало нам еще кое-что общее, косвенным образом. У нас с Джен есть небольшой ресторан в Кер-д'Ален, Carpenter's Steakhouse, который мы превратили в довольно успешный бизнес за последние двадцать лет. Наша дочь Линн управляла им для нас, пока мы были на Гавайях.

Мы поговорили с Арчерсонами о плюсах и минусах пищевого бизнеса и выпили еще по одной порции, за которую Ларри настоял заплатить. Когда напитки принесли, он поднял свой май-тай и сказал: « Aloha nui kakou , ребята».

«Это старый гавайский тост», — объяснила Бренда. «Оно означает «за ваше здоровье» или что-то в этом роде. Ларри — магнит для гавайских слов и фраз. Клянусь, он сможет написать туристический разговорник к тому времени, как мы покинем острова».

«Может быть, я тоже так сделаю, куу ипо ».

Она сморщила нос, потом наклонилась и укусила его за ухо. « Куу ипо означает «возлюбленный», — сказала она нам.

Когда мы допили вторую порцию напитков, Ларри спросил: «Вы ведь еще не ужинали, да?»

Мы сказали, что нет.

«Ну, тогда почему бы вам не присоединиться к нам в Садовом дворике? Их махи-махи — это нечто неземное. Наше угощение — что вы скажете?»

Ян, казалось, был не против, поэтому я сказал: «Мы согласны. Но давайте сделаем это по-голландски».

«Чепуха. Я пригласил вас, значит, вы наши гости. Никаких споров, я никогда не спорю натощак».

Еда была выдающейся. Как и вино, которое Ларри выбрал к ней, — насыщенное французское шардоне. Садовый двор был открытым, как и бар на ланаи, а ночной бриз был теплым, бархатистым, тяжелым от ароматов гибискуса и плюмерии. Луна, огромная и почти полная, делала океан похожим на покрытый листом золота.

«Это жизнь или это жизнь?» — спросил Ларри за кофе и Калуа.

«Это вкус рая», — сказал Ян.

«Это рай . Прекрасное место, великолепная еда, великолепные напитки, великолепная компания. Чего еще можно желать?»

«Ну, мне приходит на ум одно», — сказала Бренда с ухмылкой.

Ларри подмигнул мне. «Это еще одна замечательная вещь в тропиках, Дик. Они зажигают новую искру в твоей любовной жизни».

«Мне нужна искра», — сказал я. «По-моему, у меня пара свечей перегорела».

Ян хлопнул меня по руке, и мы все рассмеялись.

«Так что вы, ребята, делаете завтра?» — спросил Ларри. «Есть какие-нибудь планы?»

«Ну, мы подумали, что либо поедем в Национальный парк Вулканов, либо исследуем северную часть острова».

«Мы сами отправляемся в однодневную поездку на север — Ваймеа, долина Вайпио, побережье Кохала. Как насчет того, чтобы поехать с нами?»

"Хорошо . . ."

«Давай, будет весело. Мы арендовали Caddy, и там полно места. Вы оба можете просто сесть, расслабиться и насладиться видами».

«Ян? Ты в порядке?»

Она кивнула, и Ларри сказал: «Отлично. Давайте начнем пораньше — завтрак в семь, в восемь в путь. Это не слишком рано для вас, ребята? Нет? Хорошо, тогда решено».

Когда принесли чек, я снова предложил заплатить половину. Он и слышать об этом не хотел. Когда мы вышли из ресторана, Бренда сказала, что ей хочется пойти потанцевать, а Ларри сказал, что это была прекрасная идея, как насчет того, чтобы сделать это вчетвером? Мы с Джен отпросились. День был долгим, как всегда бывает в дни путешествий, и мы оба были готовы ко сну.

В нашей комнате Ян спросил: «Что ты о них думаешь?»

«С ними приятно и весело», — сказал я. «Но утомительно. Откуда они берут всю свою энергию?»

«Хотел бы я знать».

«Ларри немного настойчив. Нам придется убедиться, что он не уговорит нас делать то, чего мы не хотим». Я помолчал. «Знаешь, есть что-то странное в том, как они ведут себя вместе. Это больше, чем просто отпуск мечты, хорошее времяпрепровождение, но я не могу точно сказать, что именно...»

«Они как пара детей с большим секретом», — сказал Ян. «Они так взволнованы, что готовы взорваться».

Мы женаты уже почти тридцать лет, и у нас часто бывают похожие впечатления и восприятия. Иногда меня поражает, насколько тесно работают наши умы.

«Вот именно», — сказал я. «Вот именно».


Поездка в северную часть острова была приятной, хотя и утомительной. Ларри и Бренда говорили в основном, Ларри играл роль гида и распутывал бесконечную череду фактов об истории, географии, флоре и фауне Гавайев. Мы провели большую часть утра в деревенском городке Ваймеа, в седловине между горой Кохала и возвышающейся Мауна-Кеа — месте расположения ранчо Паркера, крупнейшего индивидуального ранчо крупного рогатого скота в Соединенных Штатах. Было время обеда, когда мы закончили общаться с гавайскими ковбоями и покупать местные ремесленные изделия, и Бренда предложила нам купить бутерброды и бутылку вина и найти место для пикника.

Ларри хотел прогуляться к краю долины Вайпио и устроить там пикник, но остальные из нас не были готовы к долгой прогулке. Поэтому мы поехали в горы по дороге Кавайхае. Когда дорога выровнялась по длинному плато, мы могли оказаться в Калифорнии или на северо-западе Тихого океана: холмистые поля, скот, густые сосновые леса. Посреди одного из лесных участков Ларри замедлил ход, а затем съехал на обочину.

«Там, у того ручья», — сказал он. «Вот это идеальное место для пикника».

Бренда не была так уверена. «Думаешь, это безопасно? Похоже, придется продираться через кучу кустарника и травы...»

Он рассмеялся. «Не волнуйтесь, здесь нет диких животных, которые могли бы нам помешать».

«А как насчет ползучих тварей?»

«Нет. Ни на одном из Гавайских островов нет ядовитых змей и пауков».

«Ты в этом уверен?»

«Я уверен, куу ипо . Путеводители никогда не врут».

Мы устроили пикник, и все это время Ларри и Бренда тыкались друг в друга носами, обнимались и бросали друг на друга понимающие взгляды. Однажды он прошептал ей на ухо что-то, отчего она хрипло рассмеялась и сказала: «О, ты отвратительна!» Их поведение вчера вечером казалось очаровательным, но сегодня оно заставляло и Джен, и меня чувствовать себя неуютно. Пятидесятилетние взрослые, которые ведут себя как подростки-заговорщики, кажутся нелепыми, когда проводишь достаточно времени в их компании.

Залив Кавайхаэ был прекрасен, а вид на вершину скалы с мыса Уполу был захватывающим. На обратном пути вниз по побережью мы остановились у двухсотлетнего храма, построенного королем Камеамеа, и на белом песчаном пляже Хапуна, где Ян скормил остатки нашего пикника десяткам бродячих кошек, которые там жили. Было уже после пяти, когда мы вернулись в Кайлуа-Кона.

Арчерсоны снова настояли, чтобы мы поужинали с ними, и не приняли отказа. Поэтому мы задержались в Kolekole достаточно долго, чтобы переодеться, а затем отправились в ресторан, специализирующийся на жареной свинине в стиле луау. А когда мы закончили есть, мы вернулись в отель и поднялись в их номер. У них была собственная терраса, и это было идеальное место, сказала Бренда, чтобы полюбоваться одним из великолепных гавайских закатов.

Ларри достал бутылку Kahlua и, закончив разливать напитки, поднял бокал в очередном тосте. «За наших новых айкане , Джен и Дика».

« Aikane означает «хорошие друзья», — сказала Бренда.

Джен и я выпили, но мое сердце не было в этом, и я мог сказать, что ее тоже. Арчерсоны истощали нас обоих.

Вечер был повторением вчерашнего: не слишком жарко, с мягким бризом, приносящим аромат экзотических цветов. Серферы играли на волнах у берега. Закат был потрясающим, с огненно-красными и оранжевыми оттенками, но он не длился достаточно долго, чтобы удовлетворить меня.

Бренда многозначительно вздохнула, когда наступила темнота. «Почти конец еще одного прекрасного дня. Время здесь летит так быстро, не правда ли, Джен?»

«Да, это так».

Ларри сказал: «Вот почему нужно извлекать максимум пользы из каждого дня в раю. Так что мы будем делать завтра? Спустимся вниз, чтобы увидеть вулканы, посмотреть на потоки лавы?»

«Есть дорога под названием Цепь кратеров, она замечательная», — сказала Бренда. «Она идет прямо над потоками, а в конце есть место, где можно пройти по лаве. Некоторые ее части еще горячие !»

Я сказал: «Да, мы с нетерпением ждали возможности увидеть район вулкана. Но поскольку вы уже там были, я думаю, мы просто поедем туда сами утром».

«Нет, нет, мы вас отвезем. Мы ведь не против увидеть все это еще раз, правда, Бренда?»

«Конечно, нет. Я бы с удовольствием посмотрел его снова».

«Ларри, я не хочу показаться неблагодарным, но нам с Джен очень хотелось бы побыть наедине с собой...»

«Посмотрите на восходящую луну, ладно? Она такая же большая, как тыква на Хэллоуин».

Это было так, но я не мог наслаждаться этим сейчас. Я снова попытался сказать свою часть, и он снова прервал меня.

«Ничто не сравнится с лунами, которые мы видим дома в Висконсине», — сказал он. Он обнял Бренду за плечи и потерся носом о ее шею. «Правда, малыш? Совсем не похоже на луну Висконсина».

Она не ответила. Удивительно, но ее лицо сморщилось, глаза заблестели, и на мгновение мне показалось, что она сейчас расплачется.

Джен спросила: «Бренда, в чем дело?»

«Это моя вина», — с сожалением сказал Ларри. «Я всегда называл ее так, но после аварии... ну, я стараюсь не забывать, что так делать нельзя, но иногда это просто вырывается».

«Как ее называть? Домашней любимицей?»

Он кивнул. «Заставляет ее думать о своих детях».

«Дети? Но я думала, у тебя нет детей».

«Мы не знаем. Бренда, дорогая, прости. Мы поговорим о чем-нибудь другом...»

«Нет, все в порядке». Она вытерла глаза салфеткой «Клинекс», а затем сказала Джен и мне: «Мои дети — Лхасские апсо. Брат и сестра — Гензель и Гретель».

«О, — сказал Ян, — собаки».

«Не просто собаки — самые милые, самые нежные...» Бренда снова всхлипнула. «Я ужасно скучаю по ним, даже спустя шесть месяцев».

«Что с ними случилось?»

«Они погибли в огне, бедные малыши. Мы похоронили их в Шейди Эйкерс. Хорошее название для кладбища домашних животных, не правда ли? Шейди Эйкерс?»

«Что это был за пожар?»

«Правильно, мы ведь тебе не говорили, да? Наш дом сгорел полгода назад. Прямо дотла, когда мы были на вечеринке у друга».

«О, это ужасно . Полная потеря?»

«Все, чем мы владели, — сказал Ларри. — Хорошо, что у нас была страховка».

"Как это произошло?"

«Ну, официальный вердикт был таков: миссис Кули уснула с зажженной сигаретой в руке».

Я сказал: «О, так в доме был кто-то еще, кроме собак. Она вовремя проснулась и сумела выбраться благополучно, эта миссис Кули?»

«Нет, она тоже умерла».

Мы с Джен переглянулись.

«Они сказали, что отравились дымом. Судя по всему, она проснулась и попыталась выбраться, но дым схватил ее прежде, чем она успела. Они нашли ее у входной двери».

«Гензель и Гретель оказались в ловушке на кухне», — сказала Бренда. «Она была такой эгоистичной — она просто пыталась спасти себя».

Ян издал звук, словно прочищал горло. «Ты говоришь так, будто эта женщина тебе не очень нравится».

«Мы этого не сделали. Она была старой ведьмой».

«Тогда почему вы позволили ей остаться в вашем доме?»

«Она платила нам за аренду. Немного, совсем гроши».

«Но если она тебе не понравилась...»

«Она была моей матерью», — сказала Бренда.

Далеко внизу, на баре ланаи, музыканты отеля начали играть на укулеле и петь ритмичную гавайскую песню. Бренда наклонилась вперед, слушая, мечтательно улыбаясь. «Это „Maui No Ka Oi“», — сказала она. «Одна из моих самых любимых».

Ларри наблюдал за Джен и мной. Он сказал: «Миссис Кули действительно была ужасной женщиной, без шуток. Подлой, придирчивой — и скупой как черт. Она знала, как сильно мы хотели открыть свой кейтеринговый бизнес, но она просто не давала нам денег. Если бы она не погибла в огне... ну, нас бы здесь не было с вами, славные люди. Забавно, как иногда все происходит, не правда ли?»

Ни Ян, ни я ничего не сказали. Вместо этого мы встали, почти как один.

«Эй», — сказал Ларри, — «ты не уходишь?»

Я сказал да, мы уезжаем.

«Но ночь только началась. Я подумал, может, мы пойдем потанцуем, посмотрим одно из полинезийских представлений...»

«Это был долгий день».

«Конечно, я понимаю. У вас, ребята, тоже, я уверен, все еще есть некоторая смена часовых поясов. Высыпайтесь и позвоните нам, когда проснетесь, а потом мы все пойдем завтракать, прежде чем отправиться к вулканам».

Они проводили нас до двери. Бренда сказала: «Спите спокойно, милые люди», и мы остались одни в коридоре.

Мы не пошли в номер; вместо этого мы пошли в маленький, тихий лобби-бар за напитками, которые нам обоим очень нужны. Когда напитки принесли, Джен заговорила впервые с тех пор, как мы ушли от Арчерсонов. «Боже мой, — сказала она, — я понятия не имела, что они такие — такие холодные и бесчувственные под всем этим игристым обаянием. Плачут из-за пары собак и даже не говорят доброго слова своей матери. Они на самом деле рады, что бедная женщина умерла».

«Более чем рад. И гораздо хуже, чем бесчувствен».

"Что ты имеешь в виду?"

"Если вы понимаете, о чем я."

«Ты не думаешь, что они...»

«Это просто то, что я думаю. То, что мы оба думаем».

«Её собственная мать?»

«Да. Они как-то устроили этот пожар так, чтобы миссис Кули оказалась в нем, и принесли в жертву своих собак, чтобы это выглядело еще больше как несчастный случай».

«За ее деньги», — медленно произнес Ян. «Чтобы они могли начать свой кейтеринговый бизнес?»

"Да."

«Дик... мы не можем просто игнорировать это. Мы должны что-то сделать ».

«Что бы вы предложили?»

«Я не знаю, обратитесь в полицию Милуоки...»

«И скажите им, что это может быть доказано? Арчерсоны не признались ни в чем, что могло бы нас уличить. Кроме того, в то время должно было быть расследование. Если бы против них были какие-либо улики, они бы не получили деньги миссис Кули и не праздновали бы здесь».

«Но это значит, что им это сойдет с рук, хладнокровное убийство!»

«Ян, они уже это сделали. И они гордятся этим, гордятся своей собственной сообразительностью. Я думаю, они умудрились рассказать нам эту историю намеренно, с достаточным количеством намеков, чтобы мы догадались до правды».

«Зачем им это делать?»

«По той же причине, по которой они прицепились к нам, убедив себя, что мы родственные души. По той же причине, по которой они так чертовски жаждут этого. Они ищут кого-то, с кем можно поделиться своей тайной».

"О, Боже."

После этого мы замолчали. Тропическая ночь больше не была мягкой; воздух был спертым, липким. Запах гибискуса и плюмерии стал приторно сладким. Я проглотил немного своего напитка, и он оказался горьким на вкус. Рай теперь был горьким на вкус, как, должно быть, он был горьким для Адама после того, как Ева откусила запретный плод.

Путеводители врут , подумал я. В этом Эдеме тоже есть змеи .

Рано утром следующего дня, очень рано, мы выписались из Колеколе и сели на первый межостровной рейс до Гонолулу, а затем на первый же самолет домой.


Поезда, как и оборотни и несколько десятков других обширных тем, являются для меня источником бесконечного очарования. В паре моих романов есть элементы железной дороги; и я редактировал две антологии историй о поездах, одну в жанре детектива/саспенса ( Midnight Specials ) и одну в традиционном вестерне ( The Railroaders ). «Sweet Fever», вторая из двух коротких историй, построенных вокруг этой темы (вторая — «Night Freight»), — это произведение настроения, пропитанное атмосферой железной дороги и бродяг, одна из причин, по которой оно входит в число самых антологизированных из всех моих коротких рассказов. В скобках добавлю, что, как и в случае с «The Monster», оно пришло ко мне целиком — название, сюжет, место действия, все — и по сути является первым черновиком, написанным на горячем воздухе.


Сладкая лихорадка


За четверть часа до полуночи, как и каждый вечер, кроме субботы, или когда штормит, или когда мой ревматизм становится слишком сильным, мы с Билли Бобом отправились в железнодорожный туннель горы Чиггер, чтобы дождаться ночного товарняка из Сент-Луиса. Это был прекрасный летний вечер, с большой старой толстой желтой луной, висящей над соснами на хребте Хэнкерс, и пересмешниками, цикадами и жабами, создающими тихий шум. В такие ночи у меня хорошее предчувствие, надежда, и я знаю, что у Билли Боба тоже.

Они - болотная впадина на ближней стороне входа в туннель, а рядом с ней - лесистый склон, не слишком крутой. На полпути вниз по склону - большое дерево катальпы, и именно там мы всегда сидели, бок о бок, прислонившись спиной к стволу.

Итак, мы спустились туда, я немного ковылял с тростью, а Билли Боб держался за мою руку. Луна была такой яркой, что можно было увидеть дыни, лежащие на участке Ферди Джонсона слева, а рельсы имели гладкий, смазанный вид, выходя из устья туннеля и уходя к сортировочным станциям Сейбревилля в миле вверх по линии. На дальней стороне путей, леса и обветшалые хижины, которые раньше были джунглями бродяг, пока шериф округа не закрыл их тридцать лет назад, имели серебристый оттенок, как будто они все были покрыты зимним инеем.

Мы сели под катальпой, и я откинул голову назад, чтобы отдышаться. Билли Боб сказал: «Дедушка, ты себя хорошо чувствуешь?»

«Отлично, мальчик».

«Ревматизм еще не начал беспокоить тебя?»

«Ни капельки».

Он ухмыльнулся. «У меня для тебя небольшой сюрприз».

«Какого черта ты это делаешь».

«Свежий кусок черного шлака», — сказал он. Он вытащил его из кармана. «Мистер Коттер получил его в партии только сегодня в своем магазине».

Я был немного доволен. Но я сказал: «Тебе не следовало тратить на меня свои деньги, Билли Боб».

«Нет никого другого, на кого я бы хотел потратить эти деньги».

Я взял пробку, развернул ее и пожевал.

У старика вроде меня не осталось много удовольствий, но свежая черная патока — одно из них; хорошая кукуруза — другое. Билли Боб достает нам всю кукурузу, которая нам нужна, от ребят Бена Логана. У них есть довольно большой перегонный куб на хребте Хэнкерс, и их кукуруза — лучшая в этой части холмов. Не то чтобы кто-то из нас был любителем выпить. Немного после ужина и по особым дням — вот и все. Я никогда не пил слишком много или делал что-то слишком много, и я научил Билли Боба тому же.

Он хороший мальчик. Лучшего внука и желать нельзя. Но я воспитал его таким — по своему образу и подобию, можно сказать, — после того, как в 1947 году у нас забрали и моего сына Руфуса, и маму Билли Боба. Думаю, я сделал это правильно, и я не мог бы гордиться им меньше, чем его папой, и любить его не меньше.

Ну, мы сидели там, и я жевал черную стругу и время от времени плевался, и никто из нас не говорил много. Довольно скоро раздался первый свисток, далеко по ту сторону горы Чиггер. Билли Боб наклонил голову и сказал: «Она идет точно по расписанию».

«В основном», — сказал я, — «в это время года».

Во мне снова зародилась эта грустная одинокая голодная боль — то, что мой отец называл «сладкой лихорадкой». Он был железнодорожником, а я рос среди поездов и провел большую часть своих ранних лет в депо в сортировочной станции Сабревилля. Однажды, когда мне было десять, он позволил мне взять на себя управление большим паровозом 2-8-0 Mogul во время его гонки в Юлалию, и я не могу вспомнить более прекрасного опыта за всю свою жизнь. Позже я работал посыльным, а затем кочегаром на 2-10-4, и некоторое время был машинистом тендера на сортировочной станции, и я думаю, что я бы пошел на железную дорогу, если бы не Депрессия, не женился и не родился Руфус. Короткая железнодорожная компания моего отца закрылась в 1931 году, как и полдюжины других, и не было никакой работы ни для одного из нас в Сабревилле, ни в Юлалии, ни где-либо еще на железной дороге. Это выжало из него всю волю, и он заболел, и мне пришлось согласиться на работу на ферме мистера Джона Барнетта, чтобы содержать его и остальную часть моей семьи. Я собирался вернуться в железнодорожный бизнес, но Депрессия затянулась, и мой отец умер, а через год моя жена Аманда заболела и умерла, и к тому времени, как началась война, было уже слишком поздно.

Но Руфус тоже заразился сладкой лихорадкой, устроился стрелочником на сортировочной станции Сейбревиль и проработал там до самой ночи, пока не умер. Билли Бобу тогда было всего три года; его собственная сладкая лихорадка исходит исключительно от меня и от того, чему я его научил. Несомненно, поезда были важной частью всех наших жизней, хороших и плохих, и нет никаких сомнений, что они проникают в кровь человека и, возможно, тоже меняют его, так или иначе. Я думаю, что так и есть.

Свисток раздался снова, теперь ближе, и я решил, что товарный поезд Сент-Луис вот-вот войдет в туннель с другой стороны горы. Можно было услышать, как большие колеса поют на рельсах, и если прислушаться, то можно было услышать стук сцепок и шипение воздушных тормозов, когда машинист сбавил скорость для поворота. Туннель не проходит прямо через гору Чиггер; она заходит с севера и поворачивает на восток, так что такому большому товарному поезду, как Сент-Луис, пришлось сбавить скорость до четверти.

Когда она вошла в туннель, рельсы внизу, казалось, затряслись, и можно было почувствовать, как вибрация прояснилась там, где мы сидели под катальпой. Билли Боб встал и посмотрел вниз на черный вход в туннель, как собака на мысе. Свист раздался снова, и еще раз, изнутри туннеля, теперь звучащий глухо и тоскливо. Каждый раз, когда я слышал его таким образом, я думал о теле, пойманном в ловушку, страдающем и кричащем о помощи, которая не придет в пустые часы ночи. Я проглотил и переложил жвачку из черной патоки и сплюнул, чтобы не дать моему рту пересохнуть. Сладкое чувство лихорадки было сильным в моем животе.

Чернота вокруг туннеля начала светлеть и становилась все ярче и ярче, пока длинное белое свечение от локомотивной фары не выплеснулось на пути за ней. Затем она появилась в поле моего зрения, ее свет сиял, как глаз великана, и машинист снова дернул за свисток, и звук ее был грохочущим грохотом, таким же громким для моих ушей, как горный обвал. Но она не двигалась быстро, просто как-то медленно, выбираясь из туннеля, как ночной ползун из насыпи земли.

Локомотив прогрохотал мимо, и мы с Билли Бобом наблюдали, как его вереница скользит перед нами. Платформы, товарные вагоны, три цистерны в ряд, еще платформы, загруженные сосновыми бревнами, большими, как туалет, вагон-рефрижератор, пять угольных полувагонов, еще одна связка товарных вагонов. Уже пятьдесят в веренице, подумал я. Она не потащит больше шестидесяти, шестидесяти пяти...

Билли Боб вдруг сказал: «Дедушка, посмотри туда!»

Он поднял руку, указывая. Мои глаза уже не так хороши, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он имеет в виду, слева от нас и внизу у двери третьего товарного вагона в последнем звене. Она раздвигалась, и в лунном свете я ясно увидел, как оттуда показалась голова мужчины, затем его плечи.

«Это поплавок, дедушка», — сказал Билли Боб, взволнованный. «Он собирается прыгнуть. Посмотри, как он там держится — он собирается прыгнуть».

Я плюнул в траву. «Помоги мне встать, мальчик».

Он взял меня под руку, поднял и держал, пока я не встал на трость. Там, внизу, у двери товарного вагона, плавающий смотрел в обе стороны вдоль вереницы вагонов и вниз на землю рядом с путями. Земля была мягкой, а поезд шел достаточно медленно, так что не было большого шанса, что он поранится, выпрыгивая. Он пришел к той же мысли, и как только он это сделал, он бросился с вагона, раскинув руки, и его волосы и фалды развевались в воздушном потоке. Я видел, как он приземлился намертво, упал и перевернулся один раз. Затем он встал на колени, слегка покачав головой, оглядываясь вокруг.

Ну, он был первым поплавком, которого мы увидели за семь месяцев. Теперь рабочие на сортировочной станции опечатывают вагоны, и не так уж много людей ездят по рельсам, даже в нашей части страны. Но время от времени поплавок хочет прокатиться настолько сильно, что ломает пломбу, или прячется в гондоле или на загруженной платформе. Дети, бродяги старого времени, разыскиваемые мужчины. Их все еще немного.

И некоторые из них выходят прямо там, где и этот, потому что знают, что товарный поезд Сент-Луиса останавливается в Сабревилле, и там есть дворники, которые проверяют веревку, или потому что видят обветшалые хижины старых бродячих джунглей или дынную грядку Ферди Джонсона. Человек едет на товарном поезде достаточно долго, без провизии, он становится очень голодным; вид дынной грядки, как у Ферди, заставляет его спрыгнуть.

«Билли Боб», — сказал я.

«Да, дедушка. Теперь жди спокойно».

Он побежал по склону. Я наблюдал за поплавком, и он вскочил на ноги и спрятался в кустах вдоль путей, чтобы дождаться, пока проедет служебный вагон, чтобы его не увидели. Довольно скоро последний вагон выехал из туннеля, а затем и служебный вагон с сигнальщиком, держащим красный фонарь на платформе. Когда она спустилась по путям и почти скрылась из виду, поплавок снова показался и заставил его еще раз оглядеться. Затем, конечно же, он направился прямо к дынной грядке.

Когда он сел в него, я не мог его видеть, потому что он был близко к лесу на краю склона. Я не мог видеть и Билли Боба. Свисток прозвучал в последний раз, скорбный, когда огни вагона исчезли, и холодок пробежал по моей шее и застрял там, как холодная, мертвая рука. Я закрыл глаза и слушал, как затихает последнее пение колес.

Вскоре я услышал приближающиеся шаги на склоне, затем сердитый звук незнакомого голоса, но я держал глаза закрытыми, пока они не подошли совсем близко, и Билли Боб не сказал: «Дедушка». Когда я открыл их, утопленник стоял в трех футах от меня, белое лицо сияло в лунном свете — испуганное лицо, сердитое лицо, злое лицо.

«Что это за чертовщина?» — сказал он. «Что тебе от меня нужно?»

«Дай мне свой пистолет, Билли Боб», — сказал я.

Он сделал это, и я крепко обнял ее и поднял ствол. Боль в животе была такой сильной, что колени ослабли, и я едва мог дышать. Но моя рука была твердой.

Глаза у утопающего широко распахнулись, и он отступил на шаг. «Эй», — сказал он, — «эй, ты не можешь...»

Я выстрелил в него дважды.

Он упал и перевернулся и встал на спину. Они не были уверены, что он мертв, поэтому я отдал пистолет Билли Бобу, и он убрал его за пояс. «Ладно, парень», — сказал я.

Билли Боб кивнул, подошел и взвалил мертвого утопленника себе на плечо. Я смотрел, как он тащился к болотной впадине, и в своем сознании я слышал гудок поезда, который звучал изнутри туннеля. Я снова подумал, как и много раз, что так, должно быть, звучал голос моего мальчика Руфуса и мамы Билли Боба в ту ночь в 1947 году, когда двое утопленников из джунглей бродяг ворвались в их дом, изнасиловали ее и застрелили Руфуса. Она прожила ровно столько, чтобы рассказать нам о утопленниках, но их так и не поймали. Так что все зависело от меня, а потом от меня и Билли Боба, когда он станет совершеннолетним.

Ну, это уже не то, что было раньше, и это меня огорчает. Но все еще есть несколько человек, которые ездят по рельсам, все еще несколько человек берут в голову спрыгнуть там, когда товарный поезд из Сент-Луиса замедляет движение по туннелю Чиггер-Маунтин.

О, да, их всегда будет несколько для меня, Билли Боба и сладкого жара внутри нас обоих.


Этот старый запасной вариант, история о привидениях, является одним из самых сложных типов для эффективного написания. Количество вариаций конечно, и лучшие из них были использованы — в некоторых случаях, использовались для, хм, смерти. Единственные, которые я совершил с хотя бы небольшой претензией на оригинальность, — это «Пикабу» (если вы выбирайте считать то же самое историей о привидениях; есть по крайней мере одна другая интерпретация) и "Deathlove". Вам может быть интересно узнать, что существует и другая, менее эффективная версия этой истории — прямая криминальная история без сверхъестественного поворота , называемая "ForLove". Некоторые писатели просто не могут не быть бесстыдными самоплагиаторами. Я и Рэй Чандлер, среди прочих.


Смертельнаялюбовь


Я сижу, сгорбившись, в такси, которое мчится по темным, пустым улицам. Теперь уже недолго, Джудит, любовь моя; несколько часов, потом несколько коротких недель, пока мы с тобой не станем едины. Навсегда.


И грузовик появляется из ниоткуда.


И мы въезжаем в тихий жилой район в шести кварталах от Лейк Индастриал Парк. Я говорю водителю остановиться на следующем углу. Мгновение спустя я стою один в темноте. Ночной ветер холодный; я поднимаю воротник пальто, наблюдая, как гаснут и исчезают задние огни такси. Затем я быстро иду к парку, моя рука касается пистолета в кармане пальто.

Когда я прихожу, промышленная застройка пустует; никаких признаков ночных патрулей безопасности, которые периодически проверяют территорию, не видно. Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на часы. Чуть больше девяти. Затем я направляюсь к приземистому каменному зданию, в котором располагается фирма МакЭнелли, Ajax Plumbing Supply. В офисе за зашторенными окнами горит свет — единственный свет в парке. Как всегда по пятницам вечером, МакЭнелли работает допоздна и один.

Я иду в заднюю часть здания, на затененную парковку. Машина МакЭнелли там единственная. Я ее хорошо знаю; я видел ее каждый день в течение последних четырех лет, на подъездной дорожке его дома через дорогу от моего собственного, и я выписал на нее страховой полис.

Я позволяю себе легкую улыбку, пока иду к основанию высокого забора, окружающего склад, сливаюсь с чернотой там. Все идет так, как я и планировал. Я уверен, что никаких проблем не возникнет.


Это неправильно, грузовик.


Пока я жду, я концентрируюсь на визуальном образе Джудит, который застрял в моем сознании. Длинные каштановые волосы, нежные зеленые глаза, плавные чувственные линии ее тела. Джудит улыбается, Джудит смеется, Джудит во всех ее настроениях от задумчивого до веселого и игривого. Каждую ночь я мечтаю о ней. Каждую ночь я жажду обнять ее, прикоснуться к ней, обладать ею. Нет любви сильнее моей к Джудит; она стала единственной целью моего существования.

«Скоро, дорогая», — шепчу я в холодной тишине. «Скоро...»

Мне не придется долго ждать. МакЭнелли, как всегда пунктуальный, покидает здание ровно в девять тридцать. Я напрягаюсь в ожидании, когда он пересекает темную парковку. Он подходит к машине, но я жду, пока он ее отопрет, прежде чем выйти и подойти к нему.

Он слышит мои шаги и вздрагивает, я останавливаюсь перед ним.

«Привет, Фред», — говорю я.

Узнавание сглаживает его нервную хмурость. "Почему... привет, Мартин. Ты меня встряхнул, выйдя из темноты таким образом. Что ты делаешь здесь , из всех мест?"

"Ждем Вас."

«Зачем, черт возьми?»

«Потому что я тебя убью».

Он недоверчиво смотрит на меня. «Что ты сказал?»

«Я убью тебя, Фред».

«Эй, это не смешно. Ты пьян?»

Я достаю пистолет. «Теперь ты мне веришь?»

Впервые в его глазах появился страх. «Мартин, ради Бога. Что с тобой? Зачем ты хочешь меня убить ?»

«Ради любви», — говорю я.

"За что?"

«Любовь, чистая и простая любовь. Ты мешаешь, Фред. Ты стоишь между Джудит и мной».

«Ты и... Джудит?»

Я улыбаюсь ему.

«Нет!» — говорит МакЭнелли. Он качает головой в недоумении. «Это неправда. Моя жена любит меня, она предана мне».

«Она?»

«Конечно, она такая! Она никогда не будет участником...»

«То, что я планирую? Ты действительно так уверен?»

Еще одно покачивание головой. Он не уверен, больше не уверен.

Я наслаждаюсь этим; я снова улыбаюсь. «Вы когда-нибудь задумывались об идеальном убийстве? Возможно ли это? Я задумывался и верю, что это так. Скоро я это докажу».

«Это... безумие. Ты сошел с ума, Мартин!»

«Вовсе нет. Я просто влюблен. Конечно, у меня есть и практическая сторона. Есть полис двойной компенсации на сто тысяч долларов в моей компании. Как только мы с Джудит поженимся, после приличного периода траура, он прекрасно позаботится о наших нуждах».

«Ты не можешь этого сделать, — говорит МакЭнелли. — Я не позволю тебе этого сделать!» И он делает резкий прыжок вперед, хватаясь за пистолет.

Но я ожидал этого, даже предвидел, каким неуклюжим его сделает страх. Я легко отстраняюсь, опускаю ствол ему в голову. Он падает, стоная, на тротуар. Я бью его снова, затем заканчиваю открывать дверцу машины и тащу его на пол сзади, проскальзываю под колесо.


Что-то не так со всем этим.


Когда я выезжаю из Лейк-Индастриал, я бдительно следую за одним из ночных патрулей, но никого не вижу. Соблюдая ограничение скорости, я следую по маршруту, которым МакЭнелли обычно ездит домой — маршрут, включающий участок длиной в одну милю через Олд-Милл-Каньон. Дорога через каньон мало используется с тех пор, как построили объездную автостраду; МакЭнелли едет по ней, потому что это кратчайший путь к пригородной застройке, где мы оба живем.

На вершине каньонной дороги находится крутой поворот с отвесной стеной слева и широкой обочиной с ограждением по внешнему краю. За ограждением находится двухсотфутовый обрыв в каньон внизу. Позади меня нет огней, когда я веду машину МакЭнелли к гребню. Оттуда я могу видеть на четверть мили или около того за поворотом. Эта часть дороги также пустынна.

Я останавливаю машину в ста футах ниже обочины, делаю несколько глубоких вдохов, прежде чем сильно нажать на акселератор и выкручивать руль, пока машина не устремится прямо к ограждению. Пока машина еще на дороге, я резко тормозлю; шины горят и визжат на асфальте, оставляя следы заноса, которые подтвердят смерть Макэналли как трагический несчастный случай.


Грузовик


Мне удается остановить машину в дюжине футов от ограждения. Я вытираю пот со лба, снова сдаю на дорогу. Когда я ставлю машину на ручной тормоз, я выхожу, чтобы убедиться, что мы все еще одни. Затем я вытаскиваю МакЭнелли с пола сзади, усаживаю его за руль, втискиваю его ногу в педаль акселератора. Двигатель ревет, и машина начинает качаться. Я хватаюсь за рычаг ручного тормоза, готовлюсь, дергаю тормоз и отбрасываю свое тело в сторону.

Машина мчится вперед. Край открытой водительской двери ударяет меня по бедру, сбивая с ног, но я не ранен. Машина МакЭнелли врезается в ограждение, раскалывая его, и проезжает сквозь него; она, кажется, зависает в пространстве на долгое мгновение среди ливня деревянных осколков, а затем падает вниз. Тьма наполнена громовым скрежетом металла, когда машина подпрыгивает и катится в каньон.

Я подхожу к краю и смотрю вниз. Огня нет, но я могу различить очертания обломков далеко внизу. Я говорю вслух: «Мне жаль, Фред. Не то чтобы я тебя ненавидел или даже не любил. Просто ты был на пути».

Затем я поворачиваюсь, держась в тени обочины дороги, и отправляюсь в долгий трехмильный путь домой.


Что же тут такого неправильного?


И поздно следующим утром я стою на крыльце дома, который теперь принадлежит только Джудит, моей Джудит. Я звоню в звонок, моя грудь сжимается от волнения, пока я жду, когда она ответит.

Наконец дверь открывается, и моя любовь смотрит на меня.

Мой пыл нарастает во мне до такой степени, что становится почти как физическая боль.

«Привет, Джудит», — говорю я серьезно. «Я только что услышал о Фреде и, конечно, сразу же приехал».

Ее распухшие от горя губы дрожат. «Спасибо, Мартин. Это был такой ужасный несчастный случай, так... так внезапно . Думаю, ты знаешь, как сильно мы с Фредом заботились друг о друге. Я чувствую себя потерянной и одинокой без него».

«Ты не одна», — говорю я ей и мысленно добавляю слова « моя любовь» . «Это правда, что мы никогда не были больше, чем случайными соседями, но я хочу, чтобы ты знала, что нет ничего, чего бы я не сделал для тебя. Нет ничего, чего бы я не сделал...»


Грузовик!


Теперь я знаю, что это такое. Я знаю, что не так.

Ничего из этого не произошло.

Это было запланировано именно так, тысячу раз я представлял это, это было как цветной фильм в моем воображении, когда я ехал в такси. Но что-то еще произошло, что-то вмешалось. Грузовик, такси...

Несчастный случай.

Я помню это сейчас. Такси, мчащееся по темным, пустым улицам, и грузовик, выскочивший из ниоткуда, проносящийся на красный свет на перекрестке, и столкновение, и вращение, и боль. А потом... ничего.

Где я?

Полная чернота. Никакой боли, никаких ощущений.

Смутное бестелесное ощущение плавания, дрейфа. Кома? Больница? Нет, что-то еще, где-то еще. Мысли, внезапное воспоминание, дрейф

и я начинаю понимать, осознавать

что я погиб в той аварии.

Я мертв.

Фред Макэналли жив, а Мартин Хаммонд мертв.


. . . и дверь наконец открывается, и моя любовь смотрит на меня. Мой пыл разрастается во мне, пока не становится почти как физическая боль ...


Нет, не мертв. Не так, как я всегда понимал смерть.

Несмотря на то, что я погиб в той аварии, часть меня осталась жива.

Растущая осведомленность сейчас. Я думаю, я понимаю, следовательно, я существую . Сущность, интеллект Мартина Хаммонда каким-то образом сохранились.

Почему?

И приходит ответ: Моя любовь к Джудит, глубина и сила моей любви к ней. Слишком сильная даже для смерти. Превосходящая смерть. Моя любовь живет, поэтому я живу.

И где я должен быть, там и

преисподняя.

Да. Дрейф — дух дрейфует. Я — дух.

Чернота начинает светлеть, становясь нежно-серой; и по мере того, как это происходит,


мое сознание растет, и я с внезапной радостью осознаю, что скоро я смогу видеть, быть телесным, перемещаться во времени и пространстве. Я смогу вернуться в мир смертных, к Джудит. Я смогу


принеси мою любовь моей любимой в теплые тихие часы ночи, когда она одна...


... и вдруг — там, где я существую, нет временности — я обнаруживаю себя стоящим в ее спальне, в том месте, где я так часто и так отчаянно хотел оказаться. Она там, в бледно-голубом халате, сидит перед зеркалом и расчесывает волосы. Ее лицо сияет, она улыбается, и я знаю, что это пятничный вечер, и она ждет МакЭнелли. Я принимаю это, это не беспокоит меня. Ничто не может беспокоить меня сейчас, когда я нахожусь в присутствии своей любви.

Ее голос шепчет в тишине, считая каждый мазок кисти. «Восемьдесят девять, девяносто, девяносто один...» Но она, возможно, считает минуты до того момента, как мы наконец будем вместе, и именно так я предпочитаю слышать ее слова. «Девяносто восемь, девяносто девять, сто...»

Отражаясь в зеркале, ее красота столь безупречна, что я словно смотрю на бесценную картину, которую не должен видеть никто другой, которая не должна принадлежать никому другому, кроме меня. У меня больше нет сердца, но если бы оно у меня было, оно бы стучало, как барабанный бой. У меня больше нет чресл, но если бы они у меня были, они бы пылали чистотой моего желания.

«Сто девятнадцать, сто двадцать...»

Потребность подойти к ней, прикоснуться к ней, изысканна. Но как она отреагирует, когда увидит меня? Я не должен ее пугать.

Я медленно пересекаю комнату. Но когда я приближаюсь, образ меня, который я ожидаю увидеть за ее образом, не материализуется. Затем я стою близко к ней, ближе, чем когда-либо прежде, — и она все еще одна в зеркале.

«Сто сорок восемь, сто сорок...»

Внезапно она прекращает считать, проводя щеткой по шелковистым волосам. Ее улыбка исчезает; на лбу появляются небольшие морщинки.

«Джудит», — шепчу я. «Джудит, любовь моя».

Она хмурится, глядя в зеркало, и откладывает кисть.

«Я здесь, дорогая».

И я протягиваю дрожащие пальцы, касаюсь мягкости ее плеча.

Она дрожит, как будто это не я, а внезапный холодный сквозняк, который ласкал ее. Она поворачивается, оглядывает спальню — и вот тогда я принимаю правду. Она не может видеть меня, слышать меня или чувствовать нежное давление моей руки. Возможно, это потому, что я еще недостаточно силен. А возможно,

это МакЭнелли.

Я знаю, что это так. Он все еще жив, он все еще стоит между нами — теперь как стена между нашими двумя мирами.

Всегда, всегда этот ублюдок МакЭнелли!

Джудит встает со стула, подходит к окну, запирает замок. Затем она сбрасывает халат, и силуэт ее тела под тонкой ночной рубашкой наполняет меня восторгом. Я смотрю, как она гасит свет, ложится в постель и лежит, натянув одеяло до подбородка.

Через некоторое время ритм ее дыхания становится регулярным. Когда я уверен, что она спит, я подхожу к кровати и сажусь рядом с ней.

Она шевелится, но не открывает глаза.

С большой осторожностью я поднимаю покрывало. Это момент, которого я жаждал больше всего, момент, который делает даже мою смерть несущественной.

Я беру ее на руки.

Она тихо стонет, дрожит, пытается отвернуться во сне. Я продолжаю держать ее в нежных объятиях. «Джудит», — шепчу я ей на ухо, — «все в порядке. Я становлюсь сильнее, и когда я стану достаточно сильной, я найду другой способ убить Фреда. Толчок с подвальных ступенек, падение предмета с платформы в гараже — я найду способ».

Она издает еще больше стонов, но теперь я слышу их как шепот любви. Я целую теплую впадину ее горла, и моя рука находит ее грудь, и в экстазе я лежу там с ней, ожидая.

Ожидающий.

Во-первых, для Макэналли.

Но больше всего я хочу того времени, когда моя любовь проснется и наконец увидит, услышит и почувствует меня, лежащего рядом с ней в теплые тихие часы ночи...


Самые простые идеи часто являются лучшими, и эта истина, как мне кажется, демонстрируется несколькими историями в этом сборнике. «Черный ветер», как и другие, поэтому зависит от своего воздействия на настроение и характер. И отсюда еще одна истина: все дело в обработке. История, кстати, легла в основу довольно неплохого короткометражного фильма несколько лет назад. Насколько мне известно, везение и киноиндустрия — вот что они из себя представляют, и единственные, кто когда-либо его видел, помимо членов продюсерской компании, были я и мои ближайшие родственники.


Черный Ветер


Это была одна из тех морозных ночей в конце ноября, как раз перед зимними снегами, когда странный восточный ветер с воем спускается с гор и проносится через озеро Вудбайн в четверти мили от деревни. Звук, который издает ветер, — это что-то адское, полное криков и воплей, которые могут поднять волосы на шее, если вы к этому не привыкли. В старые времена индейцы, которые жили здесь, называли его «черным ветром»; они верили, что он несет голоса злых духов, и что если слушать его достаточно долго, он может свести вас с ума.

Ну, в нашей части северной части штата Нью-Йорк много суеверий; в наше время никто не обращает на них особого внимания. А если и обращает, то не признается в этом даже себе. Но дело в том, что когда дует черный ветер, местные жители остаются довольно близко к дому, и деревня, скорее всего, пустеет после наступления темноты.

Так было и в этот вечер. В моей закусочной не было ни одного посетителя уже больше часа, с тех пор как было около семи часов, и я уже решил пораньше закрыться и пойти домой. К стаканчику бренди и хорошему огню.

Я наливал себе последнюю чашку кофе, когда свет фар осветил парковку закусочной.

Они быстро въехали на шоссе округа, и я услышал визг тормозов на гравии прямо передо мной. Дети , подумал я, потому что именно так многие из них ездят, даже здесь — быстро и немного безрассудно. Но это были не дети. Вместо этого это оказались мужчина и женщина лет тридцати, незнакомцы, оба закутанные в зимние пальто и шарфы, женщина несла большую, шикарную сумку из крокодиловой кожи.

Вместе с ними ворвался и ветер, завывая и кружась. Я чувствовал его леденящий холод даже в те несколько секунд, что дверь была открыта; он пронзает тебя, как лезвие ножа, этот ветер, пробирает до костей.

Мужчина немедленно протопал туда, где я стоял за стойкой, позволив женщине закрыть дверь. Он был красив в обходительном, стриженом городском стиле; но его лицо было закрыто маской контролируемой ярости.

«Кофе», — сказал он. Это слово прозвучало голосом, соответствующим его выражению — жестким и злым, как угроза.

«Конечно. Два кофе».

«Один кофе», — сказал он. «Пусть она сама себе закажет».

Женщина подошла слева, но не близко — через один табурет между ними. Она была симпатичной, в том же накрашенном городском стиле. Или была бы симпатичной, если бы ее лицо не было стянуто сильнее, чем у него; кожа на ее скулах была натянута так туго, что, казалось, вот-вот лопнет. Ее глаза блестели, как пара мокрых камней, и она совсем не моргала.

«Черный кофе», — сказала она мне.

Я посмотрел на нее, на него, и мне стало немного не по себе. Между ними было какое-то дикое напряжение, густое и потрескивающее; я чувствовал его, как статическое электричество. Я облизнул губы, ничего не говоря, и потянулся за спину за кофейником и двумя кружками.

Мужчина сказал: «Я буду сэндвич с ветчиной и сыром на ржаном хлебе. Никакой горчицы, никакого майонеза, только масло. Возьми с собой».

«Да, сэр. А вы, мэм?»

«Тунец на белом», — тонко сказала она. У нее были коротко стриженные светлые волосы, спутанные ветром под свободным шарфом; она все время расчесывала их взволнованной рукой. «Я съем это здесь».

«Нет, не пойдет», — сказал мне мужчина. «Сделай так, чтобы пошло, как у меня».

Она бросила на него уродливый взгляд. «Я хочу здесь поесть».

«Хорошо», — сказал он — снова мне; как будто ее там не было. «Но я уйду через пять минут, как только выпью кофе. Хочу, чтобы к тому времени была готова ветчина с сыром».

«Да, сэр».

Я закончил разливать кофе и поставил две кружки на стойку. Мужчина взял свою, развернулся и протопал к одному из столов. Он сел и уставился на дверь, дуя в кружку, используя ее, чтобы согреть руки.

«Ладно», — сказала женщина, «ладно, ладно. Ладно». Четыре раза так, все про себя. Теперь в ее глазах были холодные огоньки, как пятна лисьего огня.

Я нерешительно спросил: «Мэм? Вы все еще хотите съесть здесь сэндвич с тунцом?»

Она моргнула, в первый раз, и сосредоточилась на мне. «Нет. К черту все это. Я не хочу ничего есть». Она схватила свою кружку и отнесла ее к другому столу, через два от того, за которым он сидел.

Я спустился к доске сэндвичей, достал два куска ржаного хлеба и намазал их маслом. Тишина там была напряженной, почти жуткой из-за постоянного воя снаружи. Я чувствовал, что становлюсь все более нервным с каждой секундой.

Пока я нарезал ветчину, я наблюдал за ними двумя за столиками — он все еще пялился на дверь, попивая кофе быстрыми гневными глотками; она смотрела в другую сторону, ее руки сжаты в кулаки на коленях, пар от ее чашки поднимался спиралью вокруг ее лица. Состоятельная супружеская пара из Нью-Йорка, подумал я: они оба носили одинаковые дорогие обручальные кольца. По дороге на выходные в горы, может быть, или в Канаду на несколько дней. И они чертовски поругались из-за чего-то, как это часто бывает у женатой пары во время долгих, утомительных поездок; вот и все.

Но это еще не все.

Я владею этим заведением тридцать лет, и за это время я видел, как приходили и уходили многие люди; множество туристов из города со всеми видами супружеских проблем. Но я никогда не видел никого, похожего на этих двоих. Это напряжение между ними не было чем-то новым, не было просто кратким и бессмысленным последствием ссоры. Нет, с обеих сторон была настоящая ненависть — та, что накапливается и накапливается, бурля, в течение долгих горьких недель или месяцев или даже лет. Та, что может взорваться в один прекрасный день.

Ну, это вообще-то не мое дело. Если только взрыв не случился здесь, то это не мое дело, а это маловероятно. Или так я себе говорил. Но я все равно немного волновался. В такую ночь, когда дует этот проклятый черный ветер и действует людям на нервы, может случиться все, что угодно. Все, что угодно.

Я закончил готовить сэндвич, разрезал его пополам и упаковал в пластиковый пакет. Как раз когда я засунул его в бумажный пакет, раздался громкий стук из другого конца комнаты, заставивший меня подпрыгнуть на полфута; это было похоже на выстрел из пистолета. Но это был всего лишь мужчина, который грохнул пустой кружкой по столу.

Я сделал вдох, молча выдохнул. Он отодвинул стул, когда я это сделал, встал и засунул руки в карманы пальто. Не глядя на нее, он сказал женщине: «Вы платите за еду», и пошел мимо ее стола к туалетам в глубине зала.

Она сказала: «Какого черта я должна за это платить?»

Он остановился и посмотрел на нее. «У тебя все деньги».

«У меня все деньги? О, это смешно. У меня все деньги!»

«Давай, продолжай в том же духе». Затем громче, словно желая убедиться, что я его услышал, он сказал: «Сука». И отошел от нее.

Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся в коридоре, ведущем в туалеты; она была неподвижна, как кусок дерева. Она сидела так еще пять или шесть секунд, пока снаружи не порыв ветра не забарабанил в дверь и окно, словно что-то пыталось ворваться. Она рывками поднялась на ноги и подошла к тому месту, где я стоял у доски сэндвичей. Холодный свет все еще светился в ее глазах.

«Его сэндвич готов?»

Я кивнула и заставила себя улыбнуться. «Это все, мэм?»

«Нет. Я передумала. Я тоже хочу что-нибудь поесть». Она наклонилась вперед и уставилась на стеклянный контейнер для выпечки на задней стойке. «Что это за пирог?»

«Коричное яблоко».

«Я возьму кусочек».

«Хорошо, конечно. Только один?»

«Да. Только один».

Я повернулся туда, достал пирог, отрезал кусок и завернул его в вощеную бумагу. Когда я вернулся с ним, она рылась в сумочке, доставая кошелек. Вернувшись в туалет, я услышал тяжелые, тяжелые шаги мужчины; в следующую секунду он появился и направился прямо к двери.

Женщина спросила: «Сколько я тебе должна?»

Я положил пирог в бумажный пакет вместе с сэндвичем, а пакет на прилавок. «Это будет стоить триста восемьдесят».

Мужчина открыл дверь; ветер с визгом ворвался внутрь, закручивая сквозняки ледяного воздуха. Он вышел, даже не взглянув на женщину или на меня, и захлопнул за собой дверь.

Она положила на прилавок пятидолларовую купюру. Схватила мешок, развернулась и направилась к двери.

«Мэм?» — сказал я. «У вас сдача».

Она, должно быть, услышала меня, но не оглянулась и не замедлила шаг. Пара фар зажглась впереди, вырезая бледные клинья из темноты; через переднее окно я мог видеть вечнозеленые растения на дальнем краю участка, густые качающиеся тени, согнутые почти вдвое ветром. Визг снова усилился на две-три секунды, затем снова стих до приглушенного скуления; она исчезла.

Я никогда не был так рад или облегчен, когда увидел, что клиенты уходят. Я снова выдохнул, взял листовку и подошел к кассе. Снаружи, поверх гудения и воя, двигатель автомобиля набрал обороты до рева, и послышался хруст шин, вращающихся по гравию. Фары метнулись и устремились в сторону окружного шоссе.

Пора закрывать и идти домой, ладно; мне больше, чем когда-либо, хотелось стакан бренди и хорошего горячего огня. Я обошел вокруг столов, которые они использовали, чтобы собрать чашки кофе. Но как бы мне ни хотелось забыть их двоих, я не мог выбросить их из головы. Особенно женщину.

Я все видел ее глаза, холодные и ненавистные, как ветер, как будто внутри нее тоже дул черный ветер, и она слишком долго его слушала. Я все видел, как она наклонилась вперед через прилавок и уставилась на контейнер с пирожными. И я все видел, как она рылась в той большой сумке из крокодиловой кожи, когда я повернулся с куском пирога. Что-то странное было в том, как она это делала. Как будто она не просто доставала свой кошелек, чтобы заплатить мне. Как будто она...

«О Боже» , — подумал я.

Я побежал обратно за стойку. Затем я снова выбежал к двери, распахнул ее и наткнулся на гравийную стоянку. Но они давно ушли; ночь была сплошной черной стеной.

Я не знал, что делать. Что я мог сделать? Может, она сделала то, что я подозревал, а может, и нет; я не мог быть уверен, потому что не веду инвентаризацию ячеек с приборами за доской для сэндвичей. И я не знал, кто они и куда они направляются. Я даже не знал, в какой машине они ехали.

Я продолжал стоять там, холодок пробегал вверх и вниз по моей спине, слушая, как этот черный ветер вопит и вопит вокруг меня. Чувствуя, как его холодный острый край врезается в мою голую плоть, врезается прямо в кость.

Как лезвие ножа...


Редактор, заказавший эту историю, Питер Кроутер, специально просил ужасную историю, действие которой происходит на Диком Западе и которая связана с малоизвестным суеверием. Я потратил чертовски много времени (без каламбура), придумывая подходящую идею, пока не листал книгу о деревенской жизни девятнадцатого века в поисках вдохновения. Одна из глав называлась «Обрезчик гробов» — приятная ностальгия о кроткой, доброй старой деве, которая работала у гробовщика в родном городе автора. Моя обрезчик гробов, естественно, совсем не кроткая, суеверие, которое она олицетворяет, совсем не доброе, и то, что происходит после ее прибытия в деревню Литл-Ривер, совсем не приятное...


Триммер для гроба


Я боюсь.

Мне никогда не было так страшно.

Никто в Литл-Ривер не разделяет моего ужаса. Они отказываются слушать меня, открывать глаза на ужасную правду. Они называют меня суеверным дураком. Или пристрастившимся, или просто ненормальным. Однажды они поймут, насколько они были слепы — те, кто остался. Но к тому времени будет слишком поздно.

Господи, помилуй нас всех.


Не имеет смысла, что был выбран Литл-Ривер. Наш город ничем не хуже и не отличается от любого другого небольшого города на севере Калифорнии. Молочный и мясной скот — вот что нас поддерживает; сельскохозяйственные культуры, такие как люцерна, тоже. У нас есть шесть салунов, игорный дом и публичный дом по сравнению с тремя церквями, но это не значит, что здесь много греха или даже много нечестия. Его нет. У нас не было ни одного убийства или другого серьезного преступления почти двадцать лет. Хулиганство ограничивается Днем независимости и время от времени, когда ковбой с одного из ранчо напивается в субботний вечер. Мы — богобоязненный город с населением в тринадцать сотен шестьдесят восемь душ, согласно переписи 1892 года. Добрые души, и не более ведра, предназначенного для рукопожатия с Сатаной в их судный день.

Не имеет смысла и то, что это началось, когда Эйб Бедфорд построил свое новое здание для предприятия. Но это произошло, и это не ошибка. Я раньше верил, что все, что происходит в этой жизни, имеет свою четкую цель и смысл, и если вы изучаете это достаточно долго, смотрите на это правильным образом, вы узнаете или, по крайней мере, заподозрите, что это было. Но не это. Никто не может выяснить причину или повод для этого — ни один смертный, во всяком случае. И, возможно, это благословение. Я и так знаю слишком много; я слишком напуган и так. Я думаю, что я не вынесу, чтобы узнать и остальное.

Эйб Бедфорд покупает все свои грубые сосновые ящики и более нарядные гробы у гробовщика в окружном центре. Он хранил их в амбаре за своим домом на Оук-стрит. Там же он заказал отделку гробов своей жене Мод, прежде чем она умерла, а затем вдове Брэнтли; он покупает их без подкладки, потому что так экономнее. Его бальзамировочная и смотровая находились в арендованном здании на нижнем Мэйне, недалеко от железнодорожной станции. Некоторое время он был единственным похоронным бюро в городе, но Литл-Ривер рос, и Эйб начал беспокоиться, что вскоре какой-нибудь другой похоронный бюро переедет и откроет шикарное заведение и заберет большую часть его бизнеса. Он пришел к мысли, что сначала ему нужно построить собственное шикарное заведение в более выгодном месте, чем нижний Мэйн, — место, которое было бы достаточно большим для бальзамирования и просмотра, а также для демонстрации и хранения его гробов и грубых коробок.

Поэтому он построил новое здание на другой стороне своей собственности на Оук-стрит, близко к улице. В нем было большое окно из листового стекла спереди, так что прохожие или проезжающие мимо люди могли заглянуть и увидеть украшенные гробы с атласными подкладками, шелковыми подушками и блестящей латунной фурнитурой. Эйб также посадил кустарник, разбил газон, выложил кирпичную дорожку и широкую кирпичную подъездную дорогу, чтобы разместить свой черный катафалк и команду из четырех человек. Когда все было сделано, все согласились, что новый зал для похорон был достойным дополнением к сообществу.

«Abe» открылся на новом месте меньше чем через неделю, когда в город приехала женщина, назвавшаяся Грейс Селкирк.

Никто не знал, откуда она взялась, или даже как она попала в Литл-Ривер. Она просто появилась однажды и сняла комнату на ночь в отеле, где всегда останавливались барабанщики и железнодорожники; а на следующий день она жила в доме Эйба Бедфорда, присматривая за ним и работая вместо вдовы Брэнтли в качестве обрезчика гробов.

Языки тут же понеслись. Сплетни — это важная отрасль в любом маленьком городке, и в Литл-Ривер женщины и члены Лиги Горячих Плит в магазине товаров первой необходимости Кранмера работают над этим усерднее, чем большинство. Я слышу больше сплетен, чем кто-либо в городе. Магазин товаров первой необходимости Кранмера — мой, унаследованный от моего отца, когда он умер пятнадцать лет назад. Джордж Кранмер — мое имя.

Эйб Бедфорд — вдовец и довольно симпатичный для мужчины под сорок. Грейс Селкирк выглядела на тридцать пять и не была слишком суровой на вид, в холодном смысле. Вскоре люди стали заставлять Эйба и женщину из Селкирк делить постель. Некоторые даже зашли так далеко, что утверждали, что он встретил ее во время одной из своих поездок в Сан-Франциско, где жил его сын, и тайком привез ее с собой, чтобы они могли жить вместе во грехе.

Я не верил ни во что из этого. Я знаю Эйба уже четыре десятилетия; нет более нравственного и богобоязненного человека в этом штате. Он тоже слышал сплетни, и это ранило его. Он не хотел бы иметь ничего общего с Грейс Селкирк, сказал он мне однажды ночью, не таким образом, даже если бы она была единственной женщиной на тысячу миль. Она заставила его дрожать, просто глядя на нее, сказал он.

Я спросил его, почему он нанял ее, и он сказал, что не знает наверняка. Она появилась на его пороге на следующее утро после того, как приехала в город, и попросила его о работе; он собирался отказать ей, потому что у него не было проблем с тем, чтобы работать для себя с тех пор, как умерла Мод, но он, похоже, не мог найти слов. Он также не мог заставить себя отпустить ее с тех пор. Она была хорошей кухаркой и домохозяйкой, сказал он, и факт в том, что она отделывала гробы лучше, чем Мод или вдова Брэнтли когда-либо. Да что там, некоторые из ее готовых гробов были погребальными произведениями искусства.

Грейс Селкирк никто не любил. Она никогда не пыталась быть добрососедкой и была достаточно скромной, чтобы быть вежливой. Она держалась поближе к дому Эйба и его предсвадебной гостиной, и в те редкие случаи, когда она спускалась на Мейн-стрит и в мой магазин, она едва ли говорила хоть слово. Я, конечно, мог понять, почему она заставляла Эйба дрожать. Она была самой холодной женщиной, которую я когда-либо видел. Лед и снег были не холоднее.

Однажды ветреным днем, когда она вошла в магазин, старый Мид Дауни занимал свой обычный табурет у белой пузатой печи, и он попытался завязать с ней разговор. Она не хотела ничего из этого. Занялась своими делами, а затем вышла, как будто старого Мида там и не было. Он плюнул на горячую сторону печи, подождал, пока она зашипит, и признался, что никогда не верил этим слухам о ней и Эйбе, а теперь он точно знал, что они не были правдой.

«Почему это?» — спросил его один из бездельников.

«Он ведь все еще жив, не так ли?» — сказал Мид. «В первый раз, когда он засунул свой член в эту женщину, он бы его заморозил».

Все мальчики смеялись до упаду. Я тоже смеялся. Я тогда подумал, что это довольно забавное замечание.

Теперь это не смешно.

Единственное, к чему нельзя было придраться в Грейс Селкирк, так это к отделке гробов. Как и сказал Эйб, она была художницей по шелку и атласу, старалась, чтобы складки на подкладке и пух на подушках были именно такими. Она делала свою работу прямо там, в выставочном зале, на виду за стеклянной витриной. Почти в любое время дня, а иногда и поздно вечером, вы могли видеть ее за этим занятием. Она тратила в два раза больше времени на работу в здании предприятия, чем на уборку дома Эйба.

Она не готовила гробы для будущего использования. Нет, все, что она обшивала, предназначалось для новых дел. В Литл-Ривер стало умирать больше людей, чем обычно. Никто не беспокоился об увеличении числа смертей; рождаемость и смертность идут таким образом, циклами спада и подъема. Даже появилась слабая шутка о том, что Эйб так блистательно поработал над своим новым заведением, что люди умирали, чтобы попасть туда.

Грейс Селкирк была в городе около шести недель, когда Чарли Блюграсс однажды ночью ворвался в мой магазин. Это был холодный осенний вечер с легким дождем в воздухе. Я оставался открытым допоздна, как это часто бывает, потому что я убежденный холостяк и предпочел бы быть в магазине, играя в шашки и домино и болтая с членами Лиги Горячих Плит, чем сидеть в одиночестве в своей пыльной гостиной.

Блюграсс — не настоящая фамилия Чарли. Все называли его так из-за того, что он посадил газон Кентукки Блюграсс для мисс Эдны Толливер несколько лет назад, и он вырос таким пышным и зеленым, что половина женщин в округе пошли по его стопам, чтобы делать для них ту же работу. Что он и сделал. Он бросил работу подсобного рабочего и устроился работать садовником на полную ставку. Чарли был полукровкой мивок и любил выпивку больше, чем большинство мужчин. Он очень любил ее в эту ночь; вы могли почувствовать ее запах, когда он врывался.

Он был полностью готов, его глаза блестели от выпивки и волнения. «Эта новая женщина, эта Грейс Селкирк — она умерла!»

Лига Горячей Печи и я все вытянулись по стойке смирно. Я сказал: «Мертв? Ты уверен, Чарли?»

«Я уверен. Я видел ее через окно в похоронном бюро. Вся лежала в одном из гробов, мертвее дверного гвоздя».

Фрэнк Макги перекрестился. Он был новичком в городе и первокурсником Лиги, молодым клерком в аптеке Argonaut Drugstore, который ехал на своей повозке в окружной центр в воскресенье, чтобы вместе с женой посетить то, что он называл мессой в католической церкви. Старый Мид спросил: «Что ее убило? Обморожение?» и начал кудахтать, как курица с полузастрявшим яйцом. Никто не обращал на него внимания.

«Я не знаю, что ее убило», — сказал Чарли Блюграсс. «Я не видел никаких следов, крови или чего-то еще, но я не остановился, чтобы присмотреться».

«Некоторым из вас, джентльмены, лучше пойти в похоронный зал и посмотреть, — сказал я. — А потом скажите Эйбу».

Тоби Харпер и Эван Миллхаузер вызвались и поспешили выйти. Чарли Блюграсс остался, чтобы погреться у плиты и тайком выпить еще из фляжки, которую он носил в заднем кармане. Обычно я не позволяю распивать спиртное в помещении — сам не пью и не курю; жевание корня сассафраса — мой единственный порок, — но в данных обстоятельствах я решил, что Чарли имеет на это право.

Мы все думали, что Тоби и Эван уйдут на некоторое время, но они вернулись через десять минут. И смеялись, когда вошли. «Ложная тревога», — сказал Тоби. «Эта женщина Селкирк не умерла. Она ходит там более оживленно, чем любой джентльмен в этой комнате».

Чарли Блюграсс вскочил на ноги. «Этого не может быть. Она мертва, я видел, как ее положили в гроб».

«Ну, она только что воскресла», — сказал Эван. «Тебе лучше сменить марку мочи пантеры, которую ты пьешь, Чарли. Она заставляет тебя видеть то, чего нет».

Чарли покачал головой. "Я же говорю, она была мертва. Свет лампы был очень ярким. Ее лицо... оно было все белое и восковое. Что-то странное, как будто это не было..." Он откусил последнее слово и проглотил те, которые должны были последовать за ним. Дрожь пробежала по его телу; он потянулся за фляжкой.

«Как будто это не было чем?» — спросил я его.

«Нет», — сказал он, «нет, я не скажу».

Тоби сказал: «Я готов поспорить, что она застилала гроб и легла в него, чтобы примерить. Ты же знаешь, как она относится к отделке. Все должно быть именно так».

«Наверное, тоже устала, так как много работает», — сказал один из остальных. «Она чувствовала себя так хорошо, растянувшись на всем этом шелке и атласе, что уснула. Вот что ты видел, Чарли. Она спит в этой коробке».

«Она не спала», — сказал Чарли Блюграсс, — «она была мертва». И никто не мог убедить его в обратном.

На следующее утро он был мертв.

Сердечная недостаточность, сказал Док Миллер. Чарли Блюграссу было тридцать семь лет, и он не болел ни дня в своей жизни.


Жители Литл-Ривер продолжали умирать. Старики, люди среднего возраста, молодые; даже дети и младенцы. Все время больше, хотя не так много, чтобы это вызывало тревогу. Это не было похоже на чуму или эпидемию. Нет, они умирали от тех же недугов, слабостей и беспечности, как всегда. Пневмония, коклюш, дифтерия, коронарный тромбоз, чахотка, рак, колики, сердечная недостаточность, старость; несчастные случаи и несчастные случаи тоже. Единственным странным фактом было то, что больше смертей, чем обычно, казалось, были внезапными, среди людей, таких как Чарли Блюграсс, которые не были больны или слабы. Старый Мид был одним из тех, кто просто взял и умер. Молодой католический клерк, Фрэнк Макги, был другим.

Когда я услышал о Фрэнке, я пошел в похоронную комнату, чтобы выразить свое почтение. Миссис Макги была там, скорбя рядом с гробом. Я сказал ей, как мне жаль, и она сказала: «Спасибо, мистер Кранмер. Это было так внезапно... Я просто не понимаю этого. Вчера вечером мой Фрэнк был в порядке. Он даже смеялся над тем, что умер раньше времени».

«Смеялись?»

«Ну, а ты помнишь, что случилось с этим полукровкой-индейцем Чарли Блюграссом? В ночь перед его смертью?»

«Конечно, да».

«Такая же любопытная вещь произошла с моим Фрэнком. Он вышел прогуляться после ужина и случайно забрел сюда, на Оук-стрит. Когда он заглянул в витрину мистера Бедфорда, то увидел то же самое, что и Чарли Блюграсс».

«Вы имеете в виду Грейс Селкирк, лежащую в одном из гробов?»

«Да», — сказала миссис Макги. «Фрэнк думал, что она умерла. Он сказал, что в ее лице было что-то странное».

«Каким образом необычный?»

«Он мне не сказал. Что бы это ни было, его это немного беспокоило».

Чарли Блюграсс, я припоминаю, тоже высказался о лице Грейс Селкирк. И он тоже не хотел говорить о том, что это было.

«Фрэнк был серьезен и молчалив некоторое время. Но недолго; вы знаете, каким веселым он всегда был, мистер Кранмер. Он опомнился и сказал, что, должно быть, ошибался, и она спала. Либо это, либо у него были галлюцинации — и он даже не был пьющим человеком. Потом он рассмеялся и сказал, что надеется, что не умрет раньше времени, как бедный Чарли Блюграсс...» Она зарыдала.

Именно тогда я начал понимать, что такое правда.

Почти все в Литл-Ривер посещали мой магазинчик на неделе. Всякий раз, когда заходил супруг, родственник или близкий знакомый недавно умершего, я отводил леди или джентльмена в сторону и задавал вопросы. Трое сказали мне то же самое, что и вдова Фрэнка Макги: их покойники также случайно проходили мимо похоронного бюро незадолго до того, как испустили последний вздох, и через витрину увидели Грейс Селкирк, лежащую в одном из гробов, мертвую или спящую. Двое из покойников также упомянули ее лицо — что-то не совсем правильное в нем, что их встревожило, но что они не хотели обсуждать.

Пять — слишком много для совпадения. Если так много людей признались в том, что видели, то, скорее всего, столько же — а может, и больше — оставили это при себе, унеся с собой в могилу.

Вот тогда я понял наверняка.

Моим первым побуждением было броситься и прямо противостоять Грейс Селкирк. Но это было бы чистой глупостью, и я опомнился, прежде чем поддался. Вместо этого я пошел к Эйбу Бедфорду. Он был моим лучшим другом, и я думал, что если кто-то в городе меня и послушает, так это Эйб.

Я ошибался. Он отступил от меня, как будто я только что сказал ему, что я прокаженный. Да это же самая нелепая вещь, которую он когда-либо слышал, сказал он. Я, должно быть, сошел с ума, раз верю в такую злую идею. Выгнать ее из города? Приставить к ней веревку или пистолет? «Ты ходишь и призываешь к такому насилию над бедной старой девой, Джордж Кранмер, — сказал он, — и тебя выгонят из города».

Он был почти прав. Священники наших трех церквей не слушали, как и мэр, городской совет или кто-либо еще в Литл-Ривер. Правда была слишком ужасна, чтобы они могли в нее поверить; они закрыли свои умы для нее. Люди перестали торговать в моем магазине, начали сторониться меня на улице. Я не мог ничего сделать или сказать, чтобы обратить хотя бы одного человека к моему образу мыслей.

Наконец я перестал пытаться, взял ручку и бумагу и написал все это здесь. Я молюсь, чтобы кто-то прочитал это позже, кто-то за пределами Литл-Ривер, и поверил в чистую истину Евангелия, которая есть. У меня не осталось никакой другой надежды, кроме этой.


Она называет себя Грейс Селкирк, но это не ее имя. У нее нет имени, ни христианского, ни какого-либо другого. Она не смертная женщина. И отделка гробов — это не просто ее работа, в которой она хороша, это ее настоящая работа, это то, кем она является. Обрезчик гробов.

Ангел Смерти.

Я не знаю, охотится ли она за всем городом, за каждой душой в Литл-Ривер, но я подозреваю, что она охотится. Может, и за ними. Еще один факт, который я знаю: это не первый город, в который она приезжает, и не последний. Заставляет дрожать тело, когда думаешь, сколько их должно было приехать до этого, по всей стране, по всему миру, и сколько приедет после.

Но это не настоящая причина, по которой я так напуган. Нет, даже не это. Вчера вечером я работал допоздна и пошел домой пешком через Оук-стрит. Не мог удержаться, как и не заглянуть в витрину Эйба Бедфорда. И вот она в свежеотделанном гробу, шелк и атлас были так же обтянуты вокруг нее, лицо было бледным, восковым и мертвым. Но это было не ее лицо; я присмотрелся, чтобы убедиться.

Это было мое. Теневое видение моего собственного свежего трупа, ожидающего, когда его положат в землю.

Я следующий.


Эта маленькая история о психосексуальной одержимости вызвала вопли протеста у многих преданных читателей, когда она впервые появилась. Кажется, история нажимает на кнопки некоторых людей, и не из-за действия, упомянутого в последнем предложении; фраза, содержащая ссылку на указанный акт, была исключена из первоначально опубликованной версии. Вопли меня порадовали. Надеюсь, что будет больше от читателей, которые впервые поймают «День похорон». В конце концов, нажимать на кнопки — это то, о чем вся художественная литература — с точки зрения писателя, во всяком случае.


День похорон


Это были славные похороны. И пережить их было легче, чем он себе представлял, благодаря Марго и преподобному Бакстеру. Они сделали их небольшими, всего несколько друзей; у Кэти не было братьев и сестер, кроме Марго, других живых родственников. И гроб, конечно, был закрыт. Падение с двухсотфутовой скалы... его бросало в дрожь при мысли о том, как выглядела бедная Кэти, когда ее нашли. Слава богу, ему не пришлось осматривать тело. Марго сама приняла участие в официальном опознании.

Цветы были худшей частью службы. Гардении, любимые цветы Кэти. Десятки и десятки гардений, их лепестки были как мертвая белая плоть, их приторно-сладкий аромат наполнял часовню и через некоторое время вызывал у него легкое головокружение, так что он не мог сосредоточиться на милосердно краткой хвалебной речи преподобного Бакстера.

По крайней мере, его не заставили встать у гроба и заговорить. Он не мог этого сделать. И, кроме того, что он мог сказать о женщине, на которой был женат шесть лет и перестал любить — если он когда-либо действительно любил ее — через два года? Дело не в том, что он возненавидел ее или даже невзлюбил. Нет, дело просто в том, что он перестал заботиться о ней, она стала для него чужой. Потому что она была такой слабой... вот в чем суть. Слабой, беспомощной чужой.

После этого он не мог вспомнить большую часть поездки на кладбище. Слезные слова утешения от Джейн Райли, которая была самой близкой подругой Кэти; кто-то похлопал его по руке — Марго? — и призвал его держаться. А позже, на могиле... «Мы предаем ее тело земле, земля земле, пепел пеплу, пыль пыли...» и преподобный Бакстер, посыпающий горстью земли гроб, напевая что-то о подчинении всего сущего Себе, аминь. Он плакал тогда, не в первый раз, и, конечно, не в последний.

Поездка домой, в небольшой двухэтажный дом, который он делил с Кэти в полумиле от колледжа, была для него полной пустотой. В один момент он был на могиле, плача; в следующий, казалось, он был в своей гостиной, окруженный своими книгами и ящиками для образцов насекомых, которых он собрал во время своих энтомологических исследований. Странно, понял он тогда, как мало Кэти вошло в эту комнату, в любую из комнат в доме. Даже мебель была по его вкусу. Единственным ее вкладом, который он мог вспомнить, были кружевные оборки и яркий морской пейзаж, который она купила на ярмарке ремесел. И их теперь не было, вместе с ее одеждой и личными вещами; Марго уже упаковала их в коробки, чтобы ему не пришлось мучиться с этой задачей, и отдала их на благотворительность.

Там было девять или десять человек, друзья Кэти и его, в основном из колледжа. Скорбящие, которые присутствовали на похоронах, а также были на кладбище. Джейн Райли и Эвелин Самсинг — Доусон? Роусон? женщина, которую он не очень хорошо знал, с которой Кэти познакомилась на каком-то благотворительном мероприятии — принесли еду, а также были спиртные напитки, вино и горячие напитки. Марго и преподобный назвали собрание «последней данью уважения»; он назвал это поминками. Но Кэти не возражала. Зная это, он не возражал.

Кэти. Бедная, слабая, сентиментальная Кэти...

Плакальщики ели и пили, они говорили, они утешали и успокаивали. Он ничего не ел и не пил; его желудок немедленно изверг бы это. И он говорил мало, и слушал только тогда, когда, казалось, требовался ответ.

«Ты ведь берешь еще несколько выходных, не так ли, Джордж?» Элвин Корлисс, еще один профессор колледжа. Английская литература.

"Да."

«Возьмите пару недель. Можно и дольше, если нужно. Отправьтесь в путешествие, в место, которое вы всегда хотели посетить. Это пойдет вам на пользу».

«Да. Я думаю, что я мог бы...»

«Марго останется еще на некоторое время, Джордж?» Хелен Вернон, еще одна подруга Кэти. Они часто гуляли вместе, вдоль скал и в других местах. Но в день ее падения ее не было с Кэти. Нет, не в тот день.

«Да, Хелен, это так».

«Хорошо. Тебе не следует оставаться одной в такое время».

«Я не против побыть один».

«Мужчине нужна женщина, которая поддержит его в горе. Поверьте мне, я знаю...»

Снова и снова, снова и снова. Почему они не ушли? Разве они не видели, как сильно он хотел, чтобы они ушли? Он чувствовал, что если они останутся еще немного, он сломается — но, конечно, он не сломался. Он терпел. Когда его ноги ослабли, а голова начала пульсировать, он опустился в кресло и уставился в окно на свой сад. И ждал. И терпел.

Наступили сумерки, затем полная темнота. И наконец — но медленно, чертовски медленно — они начали уходить по одному и по двое. Ему пришлось стоять у двери и проводить их. Каким-то образом ему это удалось.

«Ты так хорошо держался, Джордж...»

«Ты такой храбрый, Джордж...»

«Если тебе что-нибудь понадобится, Джордж, не стесняйся, звони...»

Бесконечное время спустя дверь закрылась за последним из них. Не слишком рано, он был буквально на грани обморока.

Марго это почувствовала. Она сказала: «Почему бы тебе не подняться наверх и не лечь в постель? Я уберусь здесь».

«Ты уверен? Я могу помочь...»

«Нет, мне не нужна помощь. Иди наверх».

Он повиновался, держась за перила для поддержки. Они с Кэти не делили спальню последние три года; в их браке не было никакой физической стороны почти четыре года, и он любил читать по ночам, а она любила слушать свое радио. Он был благодарен, что теперь, когда ее не стало, ему не пришлось занимать кровать, которую он делил с ней. Это было бы невыносимо.

Он разделся, избегал смотреть на себя в зеркало, пока чистил зубы, и заполз в постель в темноте. Его сердце колотилось. Внизу на кухне Марго издавала тихие звуки, убираясь после скорбящих.

Ты такой храбрый, Джордж ...

Нет , подумал он, я не слаб. Я слаб — гораздо слабее бедной Кэти. Намного, гораздо слабее.

Он заставил себя перестать думать, желал, чтобы его разум был пуст.

Прошло время; он понятия не имел, сколько минут. В доме теперь было тихо. Марго закончила свои дела.

Он лежал неподвижно, прислушиваясь. Ждал.

Прошло много времени, и он услышал шаги Марго в коридоре . Они приближались, становились громче... и прошли мимо. Дверь ее комнаты открылась, снова закрылась с тихим щелчком.

Он выдохнул, сдерживая дыхание, прерывистым вздохом. Не сегодня, значит. Он не ожидал, что это будет сегодня, не этой ночью. Завтра? Потребность в нем была такой сильной, что это была изысканная пытка. Как он жаждал почувствовать ее руки вокруг себя, чтобы его яростно, собственнически прижали к ее твердой наготе, чтобы он поддался ее силе, ее подавляющей доминирующей силе ! Она убила Кэти для него; он не сомневался в этом. Когда же она придет за своей наградой?

Завтра?

«Пожалуйста , — подумал он, начиная мастурбировать, — пожалуйста, пусть это будет завтра» .


Некоторые названия неотразимы. Или, скорее, с точки зрения писателя, некоторые строки и фразы настолько идеальны, что просто требуют, чтобы для них придумали истории. «Скелет, тряси своей заплесневелой ногой», например, цитата дона Маркиза, которая вдохновила на повесть «Безымянный детектив». «Мэр Долины Задницы» — я пока не нашел подходящего рассказа для него, но со временем найду. И «Думаю, я не повешусь сегодня», все благодаря Г. К. Честертону. Как я уже писал в предыдущей заметке, беллетристы, как известно, плохие судьи собственных произведений; поэтому я понимаю, что вызываю несогласие, когда говорю, что эта маленькая история, созданная по названию, входит в число двух-трех лучших, если не лучших, из трехсот с лишним написанных мной короткометражек. Пусть так и будет. Вот почему я сохранил ее в качестве последней записи на этих страницах.


Думаю, сегодня я не повешусь


Листья на деревьях умирали.

Она, конечно, замечала это и раньше; ни ее разум, ни ее наблюдательность не были разрушены прошедшими годами. Но сегодня утром, из окна ее спальни, это казалось каким-то внезапным событием, как будто клены и японские вязы изменили цвет за одну ночь, с ярко-зеленого на красный и хрупкое золото. Еще вчера было лето, а теперь вдруг наступила осень.

Джона увезли от нее октябрьским днем. Было бы уместно, если бы осень тоже была ее временем.

«Возможно, сегодня, — подумала она. — Почему бы и не сегодня?»

Миранда еще некоторое время стояла, глядя на холодное утро, небо было скорее серым, чем голубым. Ветер трепал хрупкие листья, время от времени срывал один и кружил его на земле. Даже издалека кленовые листья напоминали иссохшие руки, их вены и скелетная структура костей были отчетливо видны. Ветер, дующий с востока на запад, разносил опавшие листья по лужайке и прилегающим к ней цветочным клумбам, сгребал их в кучи вдоль стены старого амбара.

Глядя на амбар этим утром, она почувствовала грусть. Когда-то, когда Джон был жив, пронзительный визг его электропил и тонкие, свежие запахи опилок, морилки и лимонного масла заставляли амбар казаться живым, таким же крепким и несокрушимым, как прекрасная мебель, которая вышла из его мастерской. Теперь это была провисшая оболочка, одинокое место сквозняков, теней и призраков, его высокая центральная балка напоминала перекладину виселицы.

Так мало осталось, подумала она, отворачиваясь от окна. Джона не стало много лет. Мойры не стало — вообще никого из семьи. Лорда Байрона не стало полгода, и как бы она ни скучала по компании маленького Силихэма, у нее не хватило духу заменить его другим питомцем. Исчезли и большинство ее друзей. И удовольствия от преподавания грамматики и классической английской литературы, удовлетворение от помощи в формировании молодых умов. («Нам жаль, миссис Холлидей, но вы знаете, что обязательный возраст выхода на пенсию в нашем округе — шестьдесят пять лет»). Какое-то время было несколько учеников, с которыми можно было заниматься частным репетиторством, но с прошлой весны никто не приходил. Сокращение численности учащихся в окружной библиотеке положило конец ее волонтерской работе в местном филиале. Артрит сделал практически невозможным для нее продолжать свои швейные проекты для бездомных детей. Даже миссис Бойер в соседнем квартале нашла кого-то моложе и сильнее, чтобы присматривать за ее двумя дошкольниками.

Одиночество было терпимым, когда она была нужна, действительно нужна. Возможность помогать другим придавала ее жизни некий смысл и цель. Теперь же она сама стала нуждающейся, требуя помощи с уборкой, работой во дворе, еженедельными покупками продуктов. Слишком скоро она больше не сможет водить машину, а затем окажется прикованной к дому, полностью зависящей от других. Если это произойдет...

Нет , подумала она , этого нельзя делать. Мне жаль, Джон, но этого нельзя делать .

Она снова подумала о старом амбаре, его мастерской, длинной, высокой стропильной балке. Когда стало ясно и неопровержимо, что она должна когда-нибудь сделать, не возникло никаких вопросов относительно метода. Мистер Гилберт Честертон позаботился об этом. Она купила веревку в тот самый день, и она все еще ждала там. Ей придется встать на лестницу, чтобы обмотать ею балку — нелегкая задача, хотя узел был давно завязан. Но она справится. Она всегда справлялась, не так ли? В высшей степени способная, как назвал ее Джон. Это и самая решительная женщина, которую он когда-либо знал; как только она приняла решение, ничто не изменит его. Да, и конец будет быстрым, и она не будет страдать. Никто никогда не должен страдать, когда придет время.

Ей снова вспомнились строки Честертона:


Мною овладела самая странная прихоть.

. . . После всего

Думаю, сегодня я не повешусь.


Она впервые наткнулась на "Балладу о самоубийстве", одну из его второстепенных работ, когда была девочкой, и в этих трех строках было что-то настолько завораживающее, что она никогда их не забывала. Однажды она изменит последнюю из строк, удалив слово "не". В этот день, возможно...

Миранда вымылась, оделась и расчесала волосы, которые она оставила короткими и волнистыми, как нравилось Джону. Удовлетворенная своим внешним видом, она спустилась вниз и приготовила себе завтрак побольше обычного — яйцо всмятку к привычному чаю и тосту. Затем она вымыла посуду — руки этим утром болели не так уж сильно — и вошла в гостиную.

Джон построил там каждую палку мебели из вишневого дерева и ореха. Столы, стулья, диван и кушетка, буфет, высокий шкаф, в котором хранилась его коллекция винтовок и пистолетов. (Она ненавидела оружие, но не могла заставить себя избавиться от всего, что принадлежало ему.) Мебель ручной работы была его призванием и его хобби. Художник по дереву, Джон Холлидей. Все так говорили. Ей нравилось смотреть, как он работает, помогать ему в его мастерской и учиться у него тонкостям его ремесла.

Фотография Джона в форме ВМС была в центре каминной полки. Она подняла ее, смотрела на нее, пока его худое, темное лицо не начало размываться, затем вернула ее на место. Она вытерла глаза и посмотрела на другие фотографии в рамках, которые стояли по бокам от его фотографии.

Мать, такая стройная и хрупкая, черная бархатная камея, которую она всегда носила, скрывала жирный ожог на шее. Отец в шапочке и мантии на одной из церемоний выпуска из колледжа, выглядящий так же молодо, как один из его учеников. Мойра и она сама в возрасте четырех и семи лет, все нарядились по какому-то случаю, и разве не странно, насколько красивее она была в детстве, когда именно Мойра выросла в такую прекрасную женщину? Дядя Леон, с полным ртом отвратительной трубки, которую он любил, и тетя Гвен, круглая и белая, как Пиллсбери Дафбой. Исчезли, все исчезли. Пыль. Сладко-грустные воспоминания и разбросанные пылинки.

Миранда перешла к книжным шкафам у камина. Ее вотчина; Джон никогда не был большим любителем чтения, несмотря на все ее старания. Платон, Фома Аквинский, Шекспир, Чосер. Скотт, Диккенс, Готорн, сестры Бронте, Стивенсон. Браунинг и Байрон, Элиот и Эдна Сент-Винсент Миллей. Около дюжины томов художественной и публицистики Честертона, всегда ее любимого. Оскар Уайльд, такой забавный и ироничный...

Зазвонил телефон.

Она могла услышать первый звонок, или звонок мог прозвенеть два или три раза, прежде чем она осознала это; она не была уверена. Она пошла ответить.

«Миранда, дорогая, как дела?»

«О, привет, Патрис».

«Сегодня утром ты кажешься немного меланхоличным. Все в порядке?»

«Да. Ты не должен обо мне беспокоиться».

«Но я это делаю. Ты же знаешь».

Миранда знала это слишком хорошо. Патрис была одной из ее самых старых подруг, но их близость не была ни глубокой, ни доверительной. Жизнь Патрис была одним длинным, гладким парусом, лишенным какой-либо трагедии; она никогда не нуждалась ни в ком, кроме своей ближайшей семьи. И с тех пор, как Миранда сама пережила трагическую потерю, дружба и забота Патрис были окрашены едва скрываемой жалостью.

«Я позвонила, чтобы пригласить тебя на обед завтра», — сказала Патрис. «Тебе нужно больше выходить из дома, и обед в Shady Grove Inn — это как раз то, что нужно. Я угощаю».

«Это очень мило с вашей стороны, но я не думаю, что смогу принять это предложение».

«Есть другие планы, дорогая?»

«Я... завтра меня здесь может не быть».

«О? Куда-то уезжаете?»

«Возможно. Пока это не совсем точно».

«Могу ли я спросить, где и с кем?»

«Я бы предпочел не говорить».

«Конечно, я понимаю. Но разговоры о чем-то заранее на самом деле не предотвращают его осуществление, понимаете?»

«Может», — сказала Миранда. «Иногда может».

«Ну, потом ты мне все об этом расскажешь».

«Это не будет секретом, Патрис. Я могу тебе это обещать».

Они поговорили еще несколько минут. Вернее, Патрис говорила, в основном о своих внуках. Миранда слушала только вполуха. Казалось, в доме сейчас довольно холодно, несмотря на то, что она включила отопление, когда спустилась вниз. Воображение? Нет, она слышала, как ветер завывает в карнизах, сильнее, чем раньше, и когда это случалось, в доме всегда было сквозняк.

Когда Патрис наконец попрощалась, Миранда вернулась в гостиную и зажгла газовые дрова в камине. Она села перед ним с открытой на коленях книгой Уайльда « Как важно быть серьезным» и попыталась читать. Казалось, она не могла сосредоточиться. Хотела бы я чем-то еще заняться, подумала она, чем-то полезным или важным.

Ну , подумала она тогда, что-то же есть, да? В амбаре?

Но она еще не была готова выйти. Пока нет. Она подняла Уайльда и снова попыталась сосредоточиться на его словах.

Она дремала, когда раздался звонок в дверь. Мечтая о чем-то приятном, о чем-то, связанном с Джоном и их медовым месяцем на Карибах, но резкий звук звонка прогнал ее прочь. Гость? У нее так редко были гости в эти дни. Перспектива ускорила ее шаги к двери.

Но это был не гость; это был Дуэйн, почтальон, на крыльце снаружи. «Доброе утро, мисс Холлидей», — сказал он. «Сегодня больше почты, чем обычно, поэтому я подумал, что принесу ее наверх, чтобы избавить вас от хлопот».

«Это было мило с твоей стороны, Дуэйн».

«В основном каталоги. Еще даже не конец октября, а у нас уже куча рождественских каталогов. Кажется, они начинают рассылать их раньше с каждым годом».

«Да, это так».

Он передал ей толстую стопку, проявляя осторожность, поскольку знал о ее артрите. «Ты сегодня выходишь, мисс Холлидей?»

«Может быть, да. Почему вы спрашиваете?»

«Ну, на улице довольно холодно. Ветер ледяной, первое дыхание зимы. Настоящая погода для пневмонии. Лучше одеться потеплее, если вы все же выйдете на улицу».

«Я сделаю это, спасибо».

Он пожелал ей доброго утра и снова оставил ее одну.

Миранда просматривала свою почту. Никаких личных писем, конечно. Только два счета и три ходатайства, одно из ходатайств адресовано «Маранде Холидей». Она положила счета, нераспечатанные, на кухонный стол, ходатайства в мусорку, а каталоги в коробку для вторсырья.

Если не считать ветра, в доме было очень тихо.

И все еще не теплый.

И так пусто.

В своей швейной комнате она достала письмо — три страницы, аккуратно сложенные — из нижнего ящика стола. Она написала его довольно давно, но могла бы процитировать его дословно. Ветер шумно налетал, когда она начала с ним, дребезжа черепицей и ставнями, и она вспомнила, что Дуэйн говорил о том, чтобы кутаться потеплее. В шкафу в передней лежало ее самое толстое шерстяное пальто и пара перчаток на флисовой подкладке. Она накинула пальто на плечи, письмо было засунуто в один из карманов, когда телефон зазвонил снова.

«Миссис Холлидей? Это Салли Бойер?»

«Да, миссис Бойер».

«Интересно, могу ли я попросить о большом одолжении? Я знаю, что это короткий срок, и я давно не выходил на связь, но если бы вы могли нам помочь, я был бы очень признателен?» Миссис Бойер была одной из тех людей, которые превращают утверждения в вопросы, повышая вопросительную интонацию в последних нескольких словах предложения. Не раз Миранда испытывала искушение помочь ей исправить эту раздражающую привычку, но было бы невежливо поднимать этот вопрос самой.

«В чем заключается одолжение?»

«Не могли бы вы посидеть с нами сегодня вечером? У моего мужа деловой ужин, клиент с женой из Лос-Анджелеса, которые приехали без предварительного предупреждения? Ну, он считает, что мне важно к ним присоединиться, а у нашей постоянной няни сегодня репетиция оркестра, и я подумала, что вы...?»

«Боюсь, у меня есть еще одно обязательство», — твердо заявила Миранда.

«Ты знаешь? Ты не можешь его сломать?»

«Я не понимаю, как я могу это сделать сейчас».

«Но я думал, что из всех людей именно ты... Я имею в виду...»

«Да, миссис Бойер, я понимаю. И мне жаль».

«Я не знаю, кому еще позвонить», — сказала миссис Бойер. «Вы можете вспомнить кого-нибудь? Вы должны знать кого-то, какого-то другого старейшину... какого-то другого человека?»

«Я никого не знаю», — сказала Миранда. «Вообще никого».

Она попрощалась и положила трубку. Она застегнула пальто, надела перчатки своими скрюченными пальцами, затем пересекла заднее крыльцо и вышла наружу.

Ветер был порывистый и очень холодный, но она не торопилась. Не стоило торопиться в такое время. Она шла размеренным шагом по усыпанному листьями двору к амбару.

Передняя половина была в основном пыльным складским помещением, как и при жизни Джона. С правой стороны была расчищенная секция, как раз достаточно большая для ее машины; оставшееся пространство на полу было забито сундуками, коробками, выброшенными приборами, садовым инвентарем и тому подобным. Некоторые коробки находились там так долго, что Миранда уже не имела ни малейшего представления о том, что в них находится. Она прошла вдоль пассажирской стороны машины к дверному проему в центральной перегородке; открыла ее и прошла в мастерскую Джона.

Его последние несколько проектов по обработке дерева, законченные и незаконченные , были громоздкими кучами под тряпками, которые она накинула на них. Его верстак, токарный станок, настольные пилы и т. д. также были укрыты. На верстаке лежала свернутая веревка, но Миранда не пошла в том направлении. Она также не взглянула на потолочную балку в тени наверху.

В дальнем конце мастерской больше теней заполнили альков, где Джон держал свою койку и маленький холодильник. В те давние летние ночи, когда он был глубоко погружен в один из своих проектов, он спал здесь, чтобы не беспокоить ее. Теперь внутри алькова не было ничего, только голый деревянный пол на утрамбованной земле.

Миранда опустилась на колени и подняла хитроумно спрятанную навесную секцию. Под ней цветы, которые она поместила туда на прошлой неделе, уже завяли и рассыпались, пыль и лепестки были разбросаны по паре старых могил.

Так много лет с тех пор, как она нашла Джона и Мойру вместе здесь той ночью. Так много лет с тех пор, как странная прихоть охватила ее, и она сделала то, что, как она чувствовала, должна была сделать — застрелила их обоих из одного из пистолетов Джона, быстро и эффективно, чтобы никто не пострадал, когда придет время. Так много лет с тех пор, как она, в своей исключительной искусной манере, вырыла для каждого из них последнее место упокоения, а затем, используя навыки столярного дела, которым ее научил Джон, переделала пол, чтобы закрыть могилы.

Никто никогда не подозревал. Джон Холлидей сбежал с прекрасной младшей сестрой своей жены — так все думали. Какая ужасная трагедия для бедной Миранды, говорили они все. Но никто, кроме нее, не мог знать, как ужасно на самом деле остаться совсем одной, не имея никого, кого можно любить, кроме маленькой собачки, и все меньше и меньше способов искупить свой грех.

Это было бы настоящим шоком, когда жители Шейди Гроув узнали правду. И они должны были узнать ее; она слишком долго хранила тайну и не могла унести ее с собой в могилу — по словам поэта Эндрю Марвелла, в это «прекрасное и уединенное место». Она все объяснила в трехстраничном письме; это был бы ее последний акт искупления.

Джон и Мойра знали все о веревке и письме. Снова и снова она говорила им, что однажды она должна снова сделать то, что она считает необходимым. Но они так не хотели отпускать ее. Она могла чувствовать их нежелание сейчас. Эгоистично. Даже в смерти они заботились только о себе.

«Джон, — сказала она, — сегодня самый подходящий день. Разве ты не понимаешь, что я чувствую?»

Ветер снаружи скорбел.

«Мойра? Мы причинили друг другу достаточно боли. Не пора ли нам снова быть вместе?»

Последний из цветов внезапно задрожал и распался. Земля, казалось, тоже задрожала, как будто внутри нее что-то шевельнулось. Это был всего лишь сквозняк, вызванный ветром, она знала, что это не могло быть ничем иным, но все же это было так, как будто они сами его вызвали. Как будто они умоляли и издевались над ней, говоря совершенно ясно: «Ты не можешь оставить нас, Миранда. Кто будет заботиться о нас, когда ты уйдешь? Кто принесет цветы и не даст сорнякам разрастись вокруг нас?

« Ты нам нужна, Миранда. Ты ведь знаешь это, не так ли?»

Она не спорила; спорить никогда не было смысла. Она вздохнула и медленно поднялась на ноги. «В конце концов, — сказала она, — я думаю, что сегодня я не повешусь».

Она опустила откидную секцию, думая, что должна купить свежие цветы, чтобы заменить увядшие, потому что наступила осень, и в саду их не осталось. Но прежде чем звонить флористу, она позвонит миссис Бойер и скажет ей, что она все-таки сможет посидеть с ребенком сегодня вечером.


"Stacked Deck." Авторские права (C) 1987 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в The New Black Mask #8 .

«Ангел милосердия». Авторские права (C) 1996 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в Diagnosis: Terminal .

"Ночной груз". Авторские права (C) 1967 Renown Publications, Inc. Исправленная версия авторские права (C) 1991 Билла Пронзини. Впервые опубликовано в журнале Mike Shayne Mystery Magazine .

"Liar's Dice." Авторские права (C) 1992 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine .

"Out Behind the Shed." Авторские права (C) 1991 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в Final Shadows .

"Souls Burning." Авторские права (C) 1991 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в New Crimes 3 .

«Незнакомцы в тумане». Авторские права (C) 1978 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine .

«Пикабу». Авторские права (C) 1979 принадлежат Чарльзу Л. Гранту. Впервые опубликовано в Nightmares .

«Жажда». Авторские права (C) 1973 Mercury Press, Inc. Исправленная версия авторские права (C) 1988 Билла Пронзини. Впервые опубликовано в The Magazine of Fantasy & Science Fiction .

«Выдавать желаемое за действительное?» Авторские права (C) 1999 принадлежат Pronzini-Muller Family Trust. Впервые опубликовано в Irreconcilable Differences .

«Древнее зло». Авторские права (C) 1993 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в The Ultimate Werewolf .

«Монстр». Авторские права (C) 1996 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine .

«Его имя было Легион». Авторские права (C) 1978 Renown Publications, Inc. Впервые опубликовано в журнале Mike Shayne Mystery Magazine .

"Из глубин". Авторские права (C) 1994 Билла Пронзини. Впервые опубликовано в Ellery Queen's Журнал «Тайна» .

«The Pattern». Авторские права (C) 1971 принадлежат HSD Publications, Inc. Впервые опубликовано в журнале Alfred Hitchcock's Mystery Magazine .

"The Rec Field." Авторские права (C) 1979 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в Chrysalis 6 .

«Deathwatch». Авторские права (C) 1987 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в The Mystery Scene Reader .

«Дом». Авторские права (C) 2000 принадлежат фонду Pronzini-Muller Family Trust.

«Том». Авторские права (C) 1992 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в Cat Crimes II .

«Вкус рая». Авторские права (C) 1994 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine .

«Сладкая лихорадка». Авторские права (C) 1976 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine .

«Deathlove». Авторские права (C) 1978 принадлежат Чарльзу Л. Гранту. Исправленная версия защищена авторскими правами (C) 2000 Pronzini-Muller Family Trust. Впервые опубликовано в Shadows .

"Черный ветер". Авторские права (C) 1979 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine.

"The Coffin Trimmer." Авторские права (C) 1993 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в Touch Wood.

«День похорон». Авторские права (C) 1989 принадлежат Биллу Пронзини. Впервые опубликовано в New Crimes.

«Думаю, сегодня я не повешусь». Авторские права (C) 2000 принадлежат Pronzini-Muller Family Trust. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine.