# Сообразительный мистер Ридер. Воскрешение отца Брауна

Гилберт Кийт Честертон

Сообразительный мистер Ридер. Воскрешение отца Брауна (сборник)

(C) Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2011

* * *

Предисловие

В седьмом томе избранных шедевров детективной литературы нашла свое достойное продолжение тема так называемых нестандартных сыщиков.

Произведение Эдгара Уоллеса «Сообразительный мистер Ридер» по сути представляет собой сборник разносюжетных новелл, объединенных стержневым персонажем – следователем прокуратуры Джоном Ридером.

Как и знаменитый отец Браун, он не производит впечатления супермена, этот «хилый, пожилой человек», в пенсне на самом кончике носа, в старомодном сюртуке, бесформенных башмаках, который, конечно же, никогда не расстается с видавшим виды зонтиком.

По стереотипным меркам Ридер нелеп, смешон и беспомощен, особенно в те моменты, когда он вызывает рассыльного и приносит ему извинения за причиненное беспокойство. Кажется, у него нет никаких шансов противостоять молодым, сильным, ловким и напрочь лишенным каких-либо комплексов преступникам.

Однако он противостоит, и весьма успешно, при этом логически просчитывая все очередные ходы противника и победоносно упреждая их.

Если отец Браун борется с грехом, не осуждая и не наказывая его носителей, то Ридер борется с самими преступниками, никак не обольщаясь относительно их раскаяния или исправления. Борется, зачастую используя древний принцип воздействия подобным на подобное. Он не останавливается перед тем, чтобы заманить злодея в коварно расставленные сети, спровоцировать его на безрассудные действия или скомпрометировать в глазах сообщников и тем самым вынести ему, по сути, смертный приговор…

Его руки, как и руки отца Брауна, постоянно теребят старый зонт, но при этом зонт Ридера отличается тем, что содержит в себе острый кинжальный клинок, которому найдется нужное применение в случае необходимости, а окружающая жизнь в изобилии предоставляет подобные случаи…

Для Ридера преступники – враги общества, интересы которого он призван защищать, бешеные крысы, и у них не стоит спрашивать метрических свидетельств или рекомендаций с последнего места службы, а создать такие условия, когда преступление станет смертельно опасным деянием прежде всего для самого преступника. И Ридер создает такие условия, отчего, по мнению его начальника-прокурора, этот неказистый человечек опаснее мамбы – ядовитой змеи, укус которой несет гарантированную смерть.

Описывая головокружительные приключения Джона Ридера, Уоллес позволяет себе нарушить один из общепринятых канонов жанра: в детективе не должно быть места любовным коллизиям.

Как заметил в свое время американский писатель Сатерленд Скотт, «любви так же нет места в детективе, как мухе в супе». А Конан Дойл устами Шерлока Холмса заявляет со всей категоричностью: «Эмоции враждебны чистому мышлению. Поверьте, самая очаровательная женщина, какую я когда-либо видел, была повешена за убийство своих троих детей».

Сыщика не должны отвлекать от расследования преступлений любовные похождения, которые могут каким-то образом повлиять на логику событий. Таков непреложный канон. Однако Уоллес все же вводит в повествование Маргарет Белмэн, юную даму сердца мистера Ридера, чтобы подчеркнуть рыцарство, благородство своего героя, неоднократно приходящего на помощь неопытной девушке и вызволяющего ее из весьма опасных ситуаций. Что же касается их любовных отношений, то они носят настолько платонический характер, что суровым блюстителям чистоты жанра в принципе не на чем строить достаточно доказательное обвинение в адрес автора «Сообразительного мистера Ридера».

Гилберт Кит Честертон в своих рассказах также отходит от канонов, но в данном случае речь идет не о пикантных коллизиях, а о социальных проблемах, которые, по идее, никак не должны волновать сыщика-мастера, всецело занятого борьбой со Злом в его вселенском понимании. Однако у Честертона болезни общества очерчены достаточно выпукло, что выводит повествование далеко за рамки знаковой системы абстрактных символов Добра и Зла.

В его детективных рассказах ясно просматривается позиция Честертона – публициста, философа, гражданина, который весьма близко к сердцу принимает несовершенство социума и пытается найти решение его многочисленных проблем, таких как монополизация промышленности или прагматизм, граничащий с маниакальным корыстолюбием, когда, по словам отца Брауна, «современная мерзкая мораль внушает, что “делать добро” и “делать деньги” – одно и то же».

В уста отца Брауна автор вкладывает и однозначное осуждение двойной бухгалтерии общественной морали: «Ради Господа всемогущего, пусть уж будет одно для всех беззаконие или одно для всех правосудие».

Да, истинно так, ибо, как сказано в Писании, «неодинаковые весы, неодинаковая мера, то и другое – мерзость пред Господом».

Отец Браун философски относится к такому понятию, как «сильные мира сего», в достаточной мере осознавая всю его условность, не говоря уже о крайне низком уровне нравственности людей, проложивших свой путь к вершине общественной пирамиды по чужим плечам и головам. Такие люди a priori не могут быть порядочными. Политики, правительственные чиновники, финансовые воротилы – все они, по словам отца Брауна, «нестóящие люди».

И эти резкие слова продиктованы отнюдь не стремлением утвердить евангельский культ бедности и незаметности, а лишь трезвым взглядом на природу вещей, на суетность испепеляющего человеческую душу властолюбия или алчного накопительства.

В начале рассказа «Небесная стрела» Честертон замечает с присущим ему сарказмом: «Счастлив, кстати, сообщить, что наша история начинается с убитого миллионера, а если говорить точнее, с целых трех, что даже можно счесть за embarras de richesse (излишняя роскошь, фр.)».

Здесь едва ли стоит усматривать черты левого радикализма или чего-то родственного ему. Нет, ни в коем случае. Просто, учитывая достаточно темное происхождение большинства крупных капиталов, Честертон не может не помнить слов Бальзака о том, что за каждым быстро нажитым состоянием непременно стоит преступление. А как известно, всякое преступление – согласно вселенскому закону возмездия – влечет за собой наказание, ну а мера…

Что ж, как утверждал вышеупомянутый Сатерленд Скотт, «детектив без убийства – все равно что омлет без яиц».

Таковы законы жанра.

Эдгар Уоллес

Сообразительный мистер Ридер

1. Полицейский с душой поэта

Получилось так, что тот день, когда мистер Ридер вошел в кабинет государственного прокурора, стал роковым в судьбе мистера Лэмбтона Грина, заведующего лондонским отделением Шотландско-мидландского банка.

Контора вверенного мистеру Грину банковского отделения располагалась на углу Пелл-стрит и Ферлинг-авеню на «сельской» стороне Илинга1. Она занимала довольно большое здание, и в отличие от большинства контор пригородных отделений, все это здание было отдано под банковские нужды, поскольку банку этому доверяли свои весьма значительные вклады несколько крупных предприятий. Компания «Лунэр трэкшен» с тремя тысячами работников в штате, корпорация «Ассошиэйтед новелтиз» с ее непостижимой текучестью кадров, компания «Ларафон» – вот лишь три организации из числа клиентов Шотландско-мидландского банка.

По средам после обеда накануне дня выдачи зарплат эти корпорации привозили из своих головных контор большие суммы наличных денег, поступавших на хранение в специальную банковскую бронированную комнату из стали и бетона, которая располагалась прямо под личным кабинетом мистера Грина, хотя вход в нее находился в главной конторе за стальной дверью. Дверь эту было видно с улицы, и для того, чтобы улучшить обзор, висевшая на стене прямо над ней лампа бросала на дверь мощный луч света. Дополнительная безопасность обеспечивалась ночным охранником в лице Артура Моллинга, военного пенсионера.

Банк располагался на участке, находящемся под особым контролем полиции, поэтому каждые сорок минут патрульный констебль проходил мимо здания и, имея на то специальное указание, заглядывал в окно и обменивался определенными знаками с ночным охранником. Не дождавшись появления Моллинга, полицейский не имел права двигаться дальше.

Поздно вечером 17 октября констебль Бернетт, как обычно, остановился у широкого смотрового окна и заглянул внутрь. Первое, на что он обратил внимание, – лампа над дверью в бронированную комнату не горела. Ночного охранника видно не было, поэтому офицер, заподозрив неладное, не стал его дожидаться, как он поступил бы в обычной ситуации, а бросился от окна к двери в банк, которая оказалась приоткрытой, что взволновало его еще больше. Толкнув дверь, он вошел внутрь и позвал Моллинга по имени.

Ответа не последовало.

Воздух внутри помещения пропитывал легкий сладковатый запах, источник которого полицейский не мог определить. Рабочие кабинеты были пусты, поэтому он направился в кабинет управляющего, где горел свет. На полу он увидел лежащего человека, руки которого сковывали наручники, а колени и лодыжки туго стягивали две веревки. Это был ночной охранник.

Теперь стал понятен и источник странного удушливого запаха. Над головой лежащего мужчины на проволоке, прикрепленной крюком к специальной рейке для картин, висела старая жестянка, дно которой было пробито таким образом, чтобы из отверстия на толстую ватную подушечку, закрывающую лицо Моллинга, текла струйка какой-то быстро испаряющейся жидкости.

Бернетт, который в свое время был ранен на войне, сразу узнал запах хлороформа, поэтому он выволок бесчувственного охранника во внешнее помещение, снял вату с его лица, а потом, оставив Моллинга лишь на короткое время, необходимое, чтобы позвонить в полицейский участок, стал пытаться привести его в чувство.

Полицейские силы оказались на месте происшествия уже через несколько минут. С ними прибыл и дивизионный врач, который случайно находился в участке, когда поступил тревожный вызов. Все попытки вернуть к жизни несчастного охранника остались безрезультатными.

– Вероятно, он уже был мертв, когда его обнаружили, – постановил полицейский врач. – Что это за царапины у него на правой ладони – загадка.

Он разжал стиснутые в кулак пальцы трупа и показал штук пять-шесть маленьких царапин, судя по всему свежих, поскольку на ладони у него было заметно размытое пятно крови.

Бернетта в срочном порядке отослали разбудить мистера Грина, управляющего, жившего на Ферлинг-авеню, на углу которой и располагалось здание, занимаемое банком. Эта улица представляла собой ряд полуотдельных вилл знакомого любому лондонцу вида. Когда полицейский офицер шел через небольшой сад к дому управляющего, он заметил, что сквозь щели между панелями дверей пробивается свет, и как только он постучал, на пороге появился мистер Лэмбтон Грин. Был он полностью одет и, что не ускользнуло от цепкого взгляда офицера, пребывал в очень взволнованном состоянии. Констебль Бернетт заприметил на стоявшем в прихожей стуле большой саквояж, дорожный плед и зонтик.

Маленький управляющий, с лицом бледным как сама смерть, выслушал рассказ Бернетта о его находке.

– Банк ограблен? Но это невозможно! – чуть ли не закричал он. – Боже мой! Это ужасно!

Мистер Грин был так близок к обмороку, что Бернетту даже пришлось помочь ему выйти на улицу.

– Я… Я собирался на выходные уехать из города, – путаясь в словах, начал рассказывать он, когда они вместе пошли к банку через темную улицу. – Понимаете ли… я вообще-то ухожу из банка. Я оставил записку директору с объяснением.

Одним словом, управляющий сразу же угодил в круг подозреваемых. Добравшись до своего кабинета, он выдвинул ящик письменного стола, заглянул внутрь и сник.

– Их нет, – промямлил он. – Я же оставил их здесь… Ключи… Вместе с запиской.

После этих слов он лишился чувств. Очнувшись уже в полицейской камере, несчастный в тот же день предстал перед полицейским судьей в сопровождении двух констеблей и, словно во сне, выслушал обвинение в убийстве Артура Моллинга и присвоении ста тысяч фунтов.

Утром, в первый день после предъявления обвинения Лэмбтону Грину, мистер Джон Г. Ридер без особой охоты, поскольку питал недоверие ко всем правительственным учреждениям, переместился из своего кабинета на Лоуэр-риджент-стрит в мрачноватую комнату на верхнем этаже здания, в котором располагался кабинет государственного прокурора. Согласился он на эту перемену лишь при одном условии: ему должна быть выделена отдельная прямая телефонная линия с его старым кабинетом. Он не требовал этого (мистер Ридер вообще никогда ничего не требовал), он лишь просил нервным и извиняющимся голосом.

Одной из заметных черт характера Джона Г. Ридера была определенная мечтательная беспомощность, которая заставляла людей жалеть его. Даже сам государственный прокурор пережил несколько волнительных минут сомнения относительно того, разумно ли он поступил, взяв этого слабого с виду мужчину средних лет на место инспектора Холфорда, грубоватого, но добродушного рубахи-парня, толкового, но, как говорится, себе на уме.

У мистера Ридера, которому едва перевалило за пятьдесят, было вытянутое лицо, песочные с проседью волосы и приглаженные бакенбарды, примечательные тем, что они отвлекали внимание от его больших оттопыренных ушей. На носу его, где-то посередине, сидело пенсне в железной оправе, но никто ни разу не видел, чтобы он через него смотрел: при разговоре он глядел поверх него, а когда читал, и вовсе снимал. Высокая фетровая шляпа с плоской тульей странным образом сочеталась и не сочеталась с наглухо застегнутым на узкой груди сюртуком. Он носил ботинки с квадратными носками, его широкий, купленный в магазине готового платья галстук, чем-то похожий на защищающий грудь панцирь, застегивался сзади на шее под чопорным гладстоновским воротничком. Самым изящным во всем внешнем виде мистера Ридера выглядел зонтик, скрученный так туго, что его можно было принять за трость необычной формы. И в солнце, и в дождь сей предмет висел у него на руке, но на людской памяти еще не было случая, чтобы он раскрывался.

Инспектор Холфорд (недавно повышенный до звания суперинтенданта полиции) встретил его в кабинете, чтобы передать дела и более осязаемые величины в виде старой мебели и папок с документами.

– Рад с вами познакомиться, мистер Ридер. Раньше я не имел удовольствия с вами встречаться, но много о вас слышал. Это ведь вы занимались делом Английского банка, верно?

Мистер Ридер буркнул что-то невразумительное насчет того, что имел такую честь, и тяжко вздохнул, словно давая понять, насколько неприятен ему этот крутой поворот судьбы, вырвавший его из безвестности рутинных занятий. Внимательный осмотр, которому мистер Холфорд подверг своего преемника, преисполнил его недобрых предчувствий.

– Как бы вам сказать, – неуверенно начал он, – это работа отличается от того, чем занимаетесь вы. Мне, правда, говорили, что вы один из самых информированных людей в Лондоне, поэтому, если это действительно так, сложностей у вас не возникнет. Хотя кабинет этот человек со стороны – я имею в виду, м-м-м, так сказать, частного сыщика – еще никогда не занимал. Понимаете, у нас в Скотленд-Ярде немного…

– Я понимаю, – пробормотал мистер Ридер и повесил свой аккуратный зонтик на крючок. – Это вполне естественно. На это место метил мистер Болонд. Его жена очень расстроена… Очень. Но у нее нет на то причин. Она – честолюбивая и активная женщина. У нее есть интересы в одном уэстэндском танцклубе, хотя туда, вполне вероятно, в скором времени может нагрянуть проверка…

Холфорд был изумлен. Об этом в Скотленд-Ярде еще только начинали перешептываться.

– Откуда, черт возьми, вам это известно?! – воскликнул он.

Мистер Ридер скромно улыбнулся, мол, невелика заслуга…

– Просто слушаю, что люди говорят, – извиняющимся тоном произнес он. – И еще… Я во всем вижу что-то неправильное. Это моя плохая черта… У меня разум преступника!

Холфорд глубоко вздохнул.

– Ну ладно… В общем-то тут ничего сложного. Илингское дело особых трудностей не представляет. Грин – бывший заключенный. Место в банке он получил во время войны и с тех пор доработался до управляющего. Сидел семь лет за хищение.

– За растрату и хищение, – пробормотал мистер Ридер. – Дело в том, что… э-э-э… Это я выступал главным свидетелем против него. В свое время я, как бы это сказать… увлекался банковскими делами. Он попал в неприятную ситуацию с ростовщиками. Глупейшую ситуацию. И он не признает своей ошибки. – Мистер Ридер тяжко вздохнул. – Бедняга! На кону его жизнь, так что можно простить, даже оправдать его увертки.

Инспектор удивленно уставился на новичка.

– Вот уж не назвал бы его беднягой. Он прикарманил сто тысяч фунтов и даже не позаботился о том, чтобы придумать себе какое-нибудь приличное оправдание. Несет всякую ерунду. Копии протоколов здесь, если захотите взглянуть. Кстати сказать, интерес вызывают царапины на ладони Моллинга… На другой руке у него тоже нашли несколько царапин, но они неглубокие, это не похоже на следы борьбы. Ну, а что до той байки, которую рассказывает Грин…

Мистер Дж. Г. Ридер печально кивнул.

– Да, история не слишком изобретательная, – с некоторым сожалением в голосе промолвил он. – Если я правильно помню, рассказал он примерно следующее: его случайно встретил на улице и узнал человек, который отбывал вместе с ним срок в Дартмуре2. Вскоре он получил от него письмо с угрозами, тот парень потребовал денег в обмен на молчание о прошлом. Не желая идти на новое преступление, Грин подробно изложил в письме начальству свое положение, спрятал письмо вместе с ключами в выдвижной ящик стола, а на самом столе оставил записку своему кассиру. Он собирался уехать из Лондона и начать новую жизнь там, где его никто не знает.

– Ни в столе, ни на столе никаких писем или ключей не было, – уверенно заявил инспектор. – Единственная правда, которую мы от него услышали, это то, что он сидел.

– Отбывал наказание, – грустно произнес мистер Ридер, который очень не любил жаргонные слова и выражения. – Да, это действительно правда.

Оставшись в своем новом кабинете один, он довольно долго разговаривал по телефону по приватной линии с некой молодой особой, которую все еще можно было назвать молодой, несмотря на то что время не пощадило ее. Остаток утра он посвятил изучению письменных показаний, которые его предшественник положил на стол.

День близился к концу, когда в кабинет вошел государственный прокурор. Бросив взгляд на большую кипу исписанных бумаг, которыми обложился со всех сторон его подчиненный, он спросил с нотками одобрения в голосе:

– Чем вы заняты? Дело Грина? Я рад, что вы им интересуетесь, хотя дело, в общем-то, пустяковое. Я получил письмо от директора его банка, он, похоже, почему-то думает, что Грин говорит правду.

Мистер Ридер посмотрел на начальника с тоской, которая непременно появлялась в его взгляде, когда он чему-то удивлялся.

– Вот отчет Бернетта, полицейского, – сказал он и взял в руки одну из бумаг. – Может быть, вы что-то объясните мне, сэр. Констебль Бернетт сообщает, что… Если позволите, я зачитаю:

«Перед тем как подойти к банку, я увидел человека, который стоял на углу улицы, недалеко от банка. Я точно его видел, потому что мимо проехал почтовый грузовик и осветил его фарами. Тогда я не придал этому значения и после этого человека не видел. Может быть, он свернул за угол к сто двадцатому дому на Ферлинг-авеню, пока я не смотрел на него: я ведь, как только его увидел, споткнулся о какую-то железяку и посветил фонарем на тротуар. Это была старая подкова. Я, кстати, тем же вечером, но немного раньше, видел, как детишки играли с нею. Когда я снова посмотрел на угол, там уже никого не было, человек тот исчез. Он мог заметить свет от моего фонаря. Больше я там никого не видел, и, насколько помню, свет в доме Грина, когда я проходил мимо, не горел».

Мистер Ридер поднял глаза.

– И что? – спросил прокурор. – В этом нет ничего особенного. Это мог быть сам Грин, который обошел констебля по другой улице и вернулся домой у него за спиной.

Мистер Ридер почесал подбородок.

– Да-а, – задумчиво протянул он. – Да-а. – Тут он поёрзал на стуле. – Я никого не обижу, если сам поработаю над этим делом… независимо от полиции? – нервно поинтересовался он. – Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, что какой-то любитель со стороны сует свой нос в официальное расследование и мешает исполнению служебных обязанностей.

– Пожалуйста! – не задумываясь, ответил прокурор. – Можете встретиться и поговорить с офицером, который ведет это дело. Я напишу вам для него записку. Мои офицеры часто проводят независимые расследования, хотя, боюсь, ничего нового вы не обнаружите. Все, что можно было узнать, Скотленд-Ярду уже известно.

– И с задержанным я смогу встретиться? – все еще неуверенно спросил Ридер.

– С Грином? Что за вопрос, разумеется! Я пришлю вам необходимый ордер.

Неспокойное серое небо стремительно темнело, моросил порывистый дождь, когда мистер Ридер, с висящим на руке сложенным зонтиком и поднятым воротником пальто, прошел через мрачные ворота Брикстонской тюрьмы. Там его провели к камере, в которой сидел, подперев голову руками и устремив в стену отсутствующий взгляд, впавший в отчаяние заключенный.

– Это правда, правда! – плаксивым голосом негромко повторял он. – Ведь каждое слово – правда!

Бледный лысоватый мужчина с некоторыми признаками седины на неровных рыжеватых усах. Ридер, имевший поразительную память на лица, узнал его с первого взгляда, хотя сам был узнан не сразу.

– Да, мистер Ридер, теперь я вас вспомнил. Вы – тот самый господин, который поймал меня в прошлый раз. Но я ведь чист как стеклышко! Я же фартинга чужого не взял! Что подумает моя бедная девочка…

– Вы женаты? – сочувственно поинтересовался мистер Ридер.

– Нет, но как раз собирался… В моем возрасте поздно, конечно. Она почти на тридцать лет меня моложе, и лучшей девушки, чем она…

Пока Ридер слушал последовавшую восторженную речь, лицо его все больше проникалось печалью.

– Слава Богу, она не была на суде. Но она знает, что случилось. Мой друг рассказал мне, что она была ошеломлена, когда услышала об этом.

– Бедняжка! – мистер Ридер покачал головой.

– К тому же все это произошло в ее день рождения, – горько добавил заключенный.

– Она знала, что вы собирались уезжать?

– Да, я накануне сказал ей об этом. Я не хочу впутывать ее во все это. Если бы мы были помолвлены официально – другое дело, но она сейчас разводится с мужем и бракоразводный процесс еще не закончен. Поэтому я и не появлялся с ней на людях, и встречались мы не так уж часто. Ну и, понятно, никто не знал о нашей помолвке, хоть мы и живем на одной улице.

– Ферлинг-авеню? – уточнил Ридер, и банковский управляющий печально кивнул.

– Когда ей было семнадцать, она вышла замуж за одного негодяя. Для меня было настоящей мукой держать язык за зубами… Я имею в виду, насчет наших с ней отношений. Всякая мразь подбивала к ней клинья, а я вынужден был, стиснув зубы, молчать. Невозможные люди! Да вот хотя бы этот болван Бернетт, который арестовал меня, тоже увивался за ней. Стихи ей писал! Каково, а? Кто бы мог подумать, что полицейский способен стихи сочинять?

Возмутительная несообразность, похоже, нисколько не смутила сыщика.

– В каждой душе есть место поэзии, мистер Грин, – мягко произнес он. – Полицейский ведь тоже человек.

Хоть Ридер и не придал особого значения странностям констебля, образ полицейского с душой поэта преследовал его всю дорогу домой на Брокли-роуд и потом занимал мысли остаток вечера, пока он не уснул.

Без четверти восемь утра, когда мир выглядит так, будто населен исключительно молочниками и насвистывающими мальчишками – разносчиками газет, мистер Дж. Г. Ридер ступил на Ферлинг-авеню.

Лишь на секунду он остановился у банка, давно уже переставшего вызывать тревогу и благоговейный страх у здешних обитателей, после чего продолжил путь по широкой улице. По обеим сторонам дороги стояли красивые виллы. Красивые, хоть и походили друг на друга, как родные братья: каждый дом отделял от тротуара маленький садик, иногда имевший вид простой поросшей травой лужайки, кое-где украшенной цветочными клумбами. Дом Грина был восемнадцатым по правой стороне улицы. Жилье свое он делил с экономкой-стряпухой, и, очевидно, садоводство не входило в число его интересов, поскольку двор весь зарос травой, которая росла сама по себе, безо всякого участия человека.

Дойдя до двадцать шестого дома, мистер Ридер остановился и какое-то время с некоторым интересом рассматривал голубые занавески, закрывавшие каждое окно. По-видимому, мисс Магда Грэйн очень любила цветы, потому что на подоконниках стояли ящики с геранью, то же растение было высажено на равных промежутках и вдоль крошечного бордюра под эркером. Прямо посередине зеленого газона красовалась круглая клумба с одиноким розовым кустом без единого цветка, с жухлыми коричневыми листьями.

Подняв глаза на верхнее окно, он увидел, как медленно поползла вверх штора, ему даже показалось, что за белой кружевной занавеской стоит какая-то фигура. Виновато втянув голову в плечи, как человек, которого застали за каким-то неприличным занятием, мистер Ридер торопливо пошел дальше. Странствие его окончилось, лишь когда он дошел до большого зеленого двора садовника, который образовывал угол в конце улицы.

Здесь он постоял какое-то время, погруженный в мысли, взявшись рукой за железную ограду и устремив задумчивый взгляд на вереницу теплиц. В этом положении он оставался так долго, что кто-то из работников садовника, вполне обоснованно посчитав, что незнакомец хочет попасть в сад, подошел к нему усталой походкой человека, живущего от земли, и поинтересовался, ищет ли он кого-то.

– Слишком многих! – вздохнул мистер Ридер. – Слишком многих!

Оставив несколько обиженного таким ответом человека гадать о причинах подобного невежливого ответа, он медленно побрел в обратную сторону. У номера двадцать шесть он снова остановился, отворил небольшую железную калитку и прошел по дорожке к дому. На его стук дверь открыла маленькая девочка, которая и провела его в гостиную.

Комната эта не выглядела элегантно обставленной, поскольку мебель в ней практически отсутствовала. Проход был устлан полосой почти нового линолеума, вся обстановка состояла из нескольких плетеных стульев, стола и квадратного ковра на полу. Мистер Ридер услышал у себя над головой шаги: кто-то мягко прошел по деревянным половицам. Через некоторое время дверь отворилась, и в гостиную вошла девушка. Она была красива, но на лице ее застыло какое-то печальное выражение, и глаза выглядели так, будто она недавно плакала.

– Мисс Магда Грэйн? – спросил он, вставая.

Девушка кивнула.

– Вы из полиции? – поинтересовалась она.

– Не совсем, – осторожно ответил он. – Я… гм… работаю в канцелярии государственного прокурора. Моя деятельность соответствует работе столичной полиции, но отличается от нее.

Она нахмурилась, но потом произнесла:

– А я все удивлялась, почему до сих пор ко мне никто не приходит. Вас мистер Грин послал?

– Мистер Грин рассказал мне о вас, но он не посылал меня.

В этот миг по лицу ее скользнула тень, почти заставившая его вздрогнуть. Лишь на кратчайшую долю секунды это выражение появилось и тут же исчезло, так что глаз менее внимательный мог бы и вовсе не заметить его.

– Я ждала, что ко мне кто-нибудь придет, – сказала она и добавила: – Почему он сделал это?

– Вы думаете, он виновен?

– Так полиция думает. – Она горько вздохнула. – Как бы я хотела никогда не видеть… этого места!

Мистер Ридер не ответил, обводя блуждающим взглядом комнату. На бамбуковом столике стояла старая ваза, кое-как наполненная золотистыми хризантемами удивительно разнообразных форм и оттенков. Среди этой живописной красоты бросалась в глаза единственная астра, которая чем-то напоминала разбогатевшего выскочку, по ошибке угодившего в компанию аристократов.

– Любите цветы? – негромко спросил он.

Девушка бросила на вазу безразличный взгляд.

– Да, люблю, – ответила она. – Это девочка поставила их сюда. – А потом: – Как думаете, его повесят?

Грубая прямота вопроса заставила Ридера поморщиться.

– Обвинение очень серьезное, – сказал он и добавил: – У вас есть фотография мистера Грина?

Она нахмурилась.

– Да. Вам она нужна?

Он молча кивнул.

Как только она вышла из комнаты, он метнулся к бамбуковому столику и вынул цветы. Как он заметил через стеклянные стенки вазы, неказистый букет действительно грубо перевязывал тонкий шнурок. Он осмотрел стебли, и еще одно предварительное наблюдение подтвердилось: ни один из цветов не срезали, все их сорвали со стеблей. За шнурком обнаружился обрывок бумаги – страница из записной книжки: хорошо были видны красные строчки, но то, что на ней написано, разобрать было невозможно.

Услышав шаги, доносившиеся с лестницы, мистер Ридер поставил цветы обратно в вазу, и когда девушка вошла, уже стоял у окна и смотрел на улицу.

– Спасибо, – сказал он, беря фотографию.

Повернув ее, он увидел на обороте нежное послание.

– Сударыня, мистер Грин сказал, что вы замужем.

– Да, замужем, но уже почти разведена, – коротко ответила она.

– А вы давно здесь живете?

– Около трех месяцев. Это он захотел, чтобы я жила здесь.

Ридер снова посмотрел на фотографию.

– Вы знакомы с констеблем Бернеттом?

Ее щеки слегка порозовели и тут же снова потухли, но это не осталось незамеченным.

– Да, я знаю этого слезливого болвана! – со злостью в голосе воскликнула она, но, сообразив, что, застигнутая врасплох неожиданным вопросом, повела себя не совсем так, как подобает леди, продолжила уже более мягким тоном: – Мистер Бернетт очень сентиментален, а я не люблю сентиментальных людей, тем более что… Ну, вы понимаете, мистер…

– Ридер, – подсказал он.

– Вы понимаете, мистер Ридер, когда девушка обручена и находится в таком положении, как я, подобные проявления внимания не очень-то приятны.

Ридер с интересом рассматривал ее. В том, что она чем-то сильно расстроена, не могло быть сомнений. В области человеческих чувств и того воздействия, которое они производят на внешний вид человека, мистер Ридер являлся почти таким же авторитетом, как великий Мантегацца3.

– Надо же, чтобы это произошло именно на ваш день рождения! – сочувственно покивал он. – Вдвойне неприятно! Родились вы семнадцатого октября. Вы, разумеется, англичанка?

– Да, я – англичанка, – коротко сказала она. – Родилась в Уолуорте… То есть в Уолингтоне. В Уолуорте я когда-то жила.

– Сколько вам лет?

– Двадцать три, – ответила она.

Мистер Ридер снял пенсне и протер стекла большим шелковым носовым платком.

– Все это очень грустно, – сказал он. – Но я рад, что смог поговорить с вами. Поверьте, я вам искренне сочувствую.

После этого с кислой миной на лице мистер Ридер попрощался и ушел.

Девушка закрыла за ним дверь, увидела, как он, остановившись где-то на середине дорожки, ведущей к калитке, поднял что-то с края клумбы, и, нахмурившись, подумала, зачем этому мужчине среднего возраста понадобилась подкова, которую она вчера вечером выбросила в окно. После того как этот ржавый кусок металла отправился в задний карман мистера Ридера, он в задумчивости продолжил свое странствие в сторону дома садовника, ибо намеревался задать тому несколько вопросов.

Патруль десятого участка как раз выстроился на поверку перед выходом на дежурство, когда мистер Ридер скромно, бочком вошел в комнату для допросов и представился дежурному инспектору.

– Ах да, мистер Ридер, – любезно произнес офицер. – Мы получили записку из канцелярии прокурора. Я, кажется, имел удовольствие работать с вами несколько лет назад над делом о крупной банде фальшивомонетчиков. Так чем я могу вам помочь?.. Бернетт? Да, он здесь.

Он громко произнес названную фамилию, и из строя вышел молодой симпатичный офицер.

– Констебль Бернетт обнаружил убийство… Он представлен к повышению, – сказал инспектор. – Бернетт, этот джентльмен из канцелярии государственного прокурора, он хочет задать вам пару вопросов. Мистер Ридер, я думаю, вам удобнее будет разговаривать в моем кабинете.

Молодой полицейский отсалютовал и последовал за Ридером, который шаркающей походкой направился в уединенный кабинет инспектора, где им никто не мог помешать. Это был уверенный в себе молодой человек, еще бы: его имя и фотография уже попали в газеты, ему уже светило повышение, так что, судя по всему, перед ним открывалась блестящая перспектива.

– Мне сказали, вы увлекаетесь поэзией, офицер, – поинтересовался мистер Ридер.

Бернетт залился краской.

– Да, сэр, пишу немного, – признался он.

– Любовные стихотворения, наверное? – мягко произнес сыщик. – Когда ночью не спится, иногда бывает время для таких… э-э-э… фантазий. И нет лучшего вдохновения, чем… гм… любовь, верно, офицер?

Лицо Бернетта уже пылало.

– Да, сэр, я по ночам, бывает, сочиняю, – сказал он. – Но я никогда не пренебрегаю своими обязанностями.

– Разумеется, – пробормотал мистер Ридер. – У вас душа поэта. Лишь человеку с душой поэта могла прийти в голову мысль рвать цветы посреди ночи…

– У садовника мне сказали, что я могу взять любые цветы, какие захочу, – встревоженным голосом перебил его Бернетт. – Я не сделал ничего плохого.

Ридер опустил голову, давая понять, что согласен.

– Это я знаю. Вы нарвали цветы в темноте (и, к слову, нечаянно добавили к хризантемам астру), привязали к ним свое небольшое стихотворение и оставили этот букет на пороге, придавив его… кхм… подковой. Интересно, откуда она взялась?

– О нет, я осыпал ими ее… То есть положил их на ее подоконник, – смущенно поправил его молодой человек. – Вообще-то мне эта идея пришла в голову, когда я проходил мимо ее дома…

Мистер Ридер настороженно подался вперед.

– В этом я и хочу удостовериться, – тихо сказал он. – Значит, вы подумали о том, чтобы оставить цветы на окне только после того, как прошли мимо ее дома? Это подкова натолкнула вас на эту мысль? Затем вы вернулись, нарвали цветов, перевязали их, снабдив своим небольшим, написанным еще до того стихотворением, и бросили букет ей на окно… Имя леди называть не будем.

У констебля Бернетта от изумления вытянулось лицо.

– Не понимаю, как вы могли об этом догадаться, но все действительно так и было. Если я сделал что-то дурное…

– В том, что человек бывает влюблен, нет ничего дурного, – рассудительно заметил мистер Дж. Г. Ридер. – Любовь – это замечательно… Я читал об этом.


Мисс Магда Грэйн оделась к дневному выходу и уже примеряла шляпку, когда заметила, что по мозаичной дорожке к дому приближается тот самый странный человек, который уже заходил к ней рано утром. Следом за ним шел (она узнала и его) полицейский инспектор, занятый в этом деле. Служанки не было, так что кроме нее самой никто встретить их не мог. Она быстро зашла за туалетный столик и, выглянув в окно эркера, окинула взглядом улицу. Да, на дороге остановилось такси, обычный спутник подобных визитов. Рядом с водителем стоял еще один мужчина, судя по виду, «деловой»4.

Она приподняла покрывало на кровати, взяла лежавшую там тугую пачку банкнот и бросила ее в сумочку, после чего на цыпочках вышла на лестничную площадку, оттуда в пустую комнату, открыла там окно и выпрыгнула на плоскую крышу кухни. Через минуту она уже шла через сад к калитке, ведущей в узкий проход, разделяющий два ряда выходящих друг к другу задними стенами вилл. Она уже была на главной улице и села в машину, когда мистер Ридер устал стучать в дверь. Больше мистер Ридер ее не видел.


По просьбе государственного прокурора после обеда он зашел домой к своему начальнику и рассказал ему об этом странном происшествии.

– Грин, которого за особые заслуги во время войны назначили на занимаемый им пост через голову его начальства (что очень необычно), действительно бывший заключенный, и он не лгал, когда рассказал, что получил письмо с угрозами от человека, отбывавшего наказание одновременно с ним. Этого шантажиста зовут, вернее звали, Артур Джордж Крейтер, также он известен под фамилией Моллинг!

– Не может быть! Ночной охранник в банке! – ошеломленно воскликнул государственный прокурор.

Мистер Ридер кивнул.

– Да, сэр, это был Артур Моллинг. Его дочь, мисс Магда Крейтер, как она верно обмолвилась, родилась в Уолуорте семнадцатого октября 1900 года. Потом она назвала Уолингтон, но вначале сказала Уолуорт. Я давно заметил, если люди меняют фамилии, имена они почти всегда оставляют прежними, так что не представлялось слишком сложным установить, что это за «Магда».

Совершенно очевидно, что Моллинг тщательно спланировал ограбление банка. Он привез дочь под чужим именем в Илинг и подстроил так, чтобы она познакомилась с мистером Грином. Задачей Магды было втереться в доверие к Грину и разузнать о нем как можно больше. Вероятно, вдобавок к этому она должна была добраться до его ключей и сделать с них слепки. О том, сам ли Моллинг узнал в управляющем банка своего бывшего тюремного знакомого, или же его дочь сообщила ему об этом, нам никогда не станет известно. Как бы то ни было, когда он узнал это, ему, по всей видимости, пришло в голову, как можно ограбить банк так, чтобы подозрение пало на управляющего.

Девушке отводилась роль разводящейся женщины, и я должен признаться, долго ломал над этим голову, пока не понял, что Моллинг ни при каких обстоятельствах не пошел бы на то, чтобы его дочь каким-либо образом была связана с управляющим банком.

Для ограбления было выбрано семнадцатое число. Замысел Моллинга избавиться от управляющего сработал. В кабинете Грина он увидел на столе письмо, прочитал его, забрал ключи (хотя, скорее всего, у него уже были дубликаты), в удобный момент вынес из хранилища банка столько наличности, сколько смог, и, не теряя времени, переправил в дом на Ферлинг-авеню. Там он спрятал деньги в цветочной клумбе в середине сада под розовым кустом… Я сразу заметил, что с этим несчастным кустом что-то не в порядке. Его явно неправильно подкармливали. Надеюсь, его еще можно будет спасти – я уже дал указание пересадить его и хорошенько удобрить землю.

– Да-да, понятно, – нетерпеливо произнес прокурор, которого совершенно не интересовало садоводство.

– Высаживая куст, Моллинг торопился и поцарапал руку. У роз ведь есть шипы… Я специально побывал в Илинге, чтобы осмотреть этот куст. В банк он вернулся быстро, но не сразу приступил ко второй части своего плана. Он знал, что констебль Бернетт явится туда с проверкой в определенное время. Он приготовил сосуд с хлороформом, наручники и веревки оставил в банке заранее. Моллинг занял пост на углу улицы и стал дожидаться, когда покажется фонарь Бернетта. Едва заметив его, он со всех ног побежал в банк, дверь оставил за собой открытой, обвязал себя, застегнул наручники и лег на пол, рассчитывая, что полицейский явится вовремя, увидит открытую дверь и спасет его, прежде чем хлороформ успеет причинить какой-нибудь вред.

Однако констебль Бернетт немного задержался в пути: всего лишь обмолвился парой приятных слов с его дочерью. Наверняка девушка имела указания от отца вести себя с полицейским как можно любезнее. Бернетт – по натуре романтик, он знал, что у девушки день рождения, и вот, шагая по улице, он споткнулся о старую подкову. Через какое-то время в голове у него родилась мысль вернуться, приладить к подкове какие-нибудь цветы (благо садовник позволил ему рвать в своем дворе любые цветы) и оставить этот маленький букетик, так сказать, у стоп своей возлюбленной… Довольно поэтичная идея, вполне в духе доблестной столичной полиции. Так он и поступил, но на все это ушло несколько драгоценных минут, и в то время, пока молодой человек любезничал с девушкой, Артур Крейтер умирал!

Сознание он потерял через несколько секунд после того, как лег на пол… Хлороформ продолжал капать, и когда полицейский наконец добрался до банка, опоздав на десять минут, Крейтер уже был мертв.

Государственный прокурор откинулся на мягкую спинку кресла и внимательно посмотрел на своего нового подчиненного.

– И как только вам удалось собрать все это вместе? – удивленно спросил он.

Мистер Ридер с сожалением покачал головой.

– Есть у меня один серьезный недостаток, даже извращенность, – сказал он. – Это ужасно, но это правда. Я вижу зло во всем… В умирающих розовых кустах, в подковах… даже в поэзии. У меня разум преступника. Меня это ужасно тяготит!

2. Охота за сокровищами

В преступном мире бытует мнение, что все, в том числе и самые скромные сыщики, – люди очень состоятельные, даже богатые, и что капиталы свои они зарабатывают воровством, взяточничеством и шантажом. В полях, каменоломнях, швейных цехах, прачечных и пекарнях пятидесяти тюрем и трех колоний графства перешептываются, что все высокопоставленные борцы с преступностью разными нечестными способами давно уже заработали себе огромные богатства и своими непосредственными обязанностями занимаются исключительно ради удовольствия, поскольку то жалованье, которое они получают официально, составляет лишь незначительную часть их доходов.

Поскольку мистер Дж. Г. Ридер больше двадцати лет имел дело почти исключительно с грабителями банков и фальшивомонетчиками, считающимися своего рода аристократами и капиталистами воровского сообщества, молва приписала ему владение загородными виллами и непомерным тайным богатством. И не на банковских счетах хранились какие-то баснословные суммы, – считалось, что он слишком умен, чтобы рисковать и таким простым образом скрывать нечестно заработанные деньги от проверяющих органов. Нет, накопления его спрятаны в каком-то месте понадежнее. Сотни нарушителей закона мечтали когда-нибудь обнаружить этот тайник и затем жить припеваючи до конца своих дней. Все они сходились в одном: единственное, что было хорошего в этих сокровищах, их хозяин, будучи немолодым человеком (ему уже за пятьдесят), не мог забрать их с собой, ибо золото при определенной температуре плавится, а ценные бумаги редко печатаются на асбестовой бумаге.


Однажды в субботу глава прокурорской службы обедал в своем клубе с судьей Королевского суда (суббота – один из двух дней в неделе, когда судья имеет возможность нормально поесть), и разговор у них зашел о неком мистере Дж. Г. Ридере, главе прокурорских ищеек.

– Он – способный работник, – хоть и с неохотой, признал главный прокурор, – но меня ужасно раздражает его шляпа. Еще господин… в свое время носил такую же. – Тут он назвал фамилию одного очень известного политика. – А уж черный сюртук его я просто видеть не могу. Люди, когда он заходит в кабинет, принимают его за коронера. И все же он – очень толковый человек. Но бакенбарды у него!.. Пакость самая настоящая. К тому же он производит такое впечатление, что, если бы я заговорил с ним грубо, он бы расплакался – нежная натура. Даже слишком нежная для нашей работы. Он перед посыльным извиняется каждый раз, когда вызывает его.

Судья, превосходно разбиравшийся в людях, сказал на это с холодной усмешкой:

– Судя по вашему описанию, это – потенциальный убийца.

Надо сказать, что его честь в своей несколько преувеличенной оценке был несправедлив к мистеру Дж. Г. Ридеру, поскольку мистер Ридер был способен нарушить закон… даже очень. В то же время у многих людей сложилось совершенно неверное представление о безобидности Дж. Г. Ридера как человека. Одним из них был некто Лью Коэль, который промышлял печатанием банковских билетов, но не брезговал и обычными квартирными кражами.

Люди, которые часто слышат в свой адрес угрозы, живут долго – истина избитая, но, как и все избитые истины, соответствует действительности. Уж сколько раз, спускаясь со свидетельской трибуны, мистер Дж. Г. Ридер ловил исполненный ненависти взгляд сидящего на скамье подсудимых и прислушивался с ленивым любопытством к разнообразным обещаниям относительно того, что произойдет с ним в самом ближайшем будущем. Дело в том, что он являлся одним их авторитетнейших знатоков всего, что касалось подделки банковских билетов, и уже многих «специалистов» он отправил на каторжные работы.

Мистер Ридер, сей безобидный человек, повидал на своем веку разных преступников: и таких, которые в бешенстве исходили пеной, и мертвенно-бледных, и пунцовых, он слышал их злобное завывание и проклятия. Случалось и так, что он встречал кого-то из них после их освобождения, и тогда они оказывались вполне дружелюбными людьми, которые немного стыдились и немного удивлялись своим почти забытым припадкам и страшным угрозам.

Однако, когда в начале 1914 г. Лью Коэль был приговорен к десяти годам, он не стал ни насылать на мистера Ридера проклятия, ни обещать вырвать сердце, легкие и прочие жизненно важные органы из его тщедушного тела. Лью всего лишь улыбнулся. На какой-то момент его глаза повстречались с глазами сыщика… У фальшивомонетчика глаза были бледно-голубыми, изучающими. В них не было ни ненависти, ни злости, только в них ясно читалось: «При первой же возможности я убью вас!»

Мистер Ридер увидел это и тяжело вздохнул, поскольку не любил неразберихи и обижался (насколько вообще мог на что-либо обижаться), когда на него возлагали личную ответственность за исполнение общественного долга.

Много лет прошло с тех пор, большие перемены произошли в судьбе мистера Ридера. Если раньше в его задачу входило просто выявлять фальшивомонетчиков, то теперь он занимал видное место в канцелярии государственного прокурора, но улыбки Лью он так и не забыл.

Работа в Уайтхолле5 была необременительной и одновременно очень интересной. К мистеру Ридеру стекалась большая часть анонимных писем, которые каждый день приходили его начальнику пачками. По большей части эти опусы не требовали особенного внимания, и не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понимать, для чего они пишутся. Ревность, злоба, откровенный злой умысел, иногда низменное желание получить ту или иную финансовую выгоду от своего послания – вот то, что чаще всего толкало людей взяться за перо. Но иногда:

«Сэр Джеймс собирается жениться на своей кузине, хотя не прошло еще и трех месяцев с тех пор, как его несчастная супруга упала за борт парохода в Английском канале6по пути в Кале. Это очень подозрительно! Мисс Маргарет не любит его, поскольку знает, что ему нужны только ее деньги. И потом: почему меня отослали в Лондон той ночью? Ведь он сам не любит ездить по ночам. Странно и то, что он решил ехать ночью, когда шел проливной дождь».

Письмо это было подписано: «Друг». У правосудия немало таких «друзей».

«Сэр Джеймс» – это сэр Джеймс Тайтермит, руководитель одного из новых публичных ведомств, появившихся во время войны, который за свои заслуги получил титул баронета.

– Надо бы все это проверить, – сказал прокурор, когда увидел письмо. – Я что-то такое припоминаю, леди Тайтермит действительно утонула в море.

– Девятнадцатого декабря в прошлом году, – серьезно добавил мистер Ридер. – Они с мистером Джеймсом направлялись в Монте-Карло с остановкой в Париже. Сэр Джеймс (у него недалеко от Мейдстона есть дом) приехал в Дувр и поставил машину в гараже гостиницы «Лорд Уилсон». Ночь выдалась бурная, поэтому переправа через пролив оказалась сложной. Судно находилось примерно на середине пролива, когда сэр Джеймс обратился к стюарду и сказал, что не может нигде разыскать жену. Багаж ее был в каюте, все вещи, включая паспорт, билет на поезд и шляпку, остались на месте, но саму леди так и не нашли. С тех пор ее не видел никто.

Прокурор кивнул.

– Вижу, вы хорошо ознакомились с делом.

– Я его помню, – ответил Ридер. – Это одно из моих любимых дел. Я часто его обдумываю, когда есть время. К сожалению, я обладаю одной особенностью: во всем вижу зло и часто задумывался над тем, до чего легко… Впрочем, в этом, наверное, виновато то, что я имею дело только с изнанкой жизни. Когда у тебя разум преступника, это так мешает!

Прокурор подозрительно посмотрел на него. Он никогда не мог понять, серьезно ли говорит мистер Ридер или шутит. Сейчас его рассудительность не вызывала сомнений.

– Это письмо написал уволенный водитель, это понятно, – начал он.

– Томас Дейфорд, Бэррэк-стрит, 179, Мейдстон, – подхватил мистер Ридер. – Сейчас он работает в Кентской автобусной компании, у него трое детей, двое – близнецы и оба отчаянные сорванцы.

Прокурор рассмеялся и беспомощно развел руками.

– Вижу, вижу, вы все знаете! – сказал он. – Разберитесь с этим письмом. Сэр Джеймс – большая шишка в Кенте, он – мировой судья и вхож в наиболее влиятельные политические круги. Конечно, в самом письме ничего нет, но действуйте осторожно, Ридер. Если я получу выговор, вам тоже не поздоровится…

У мистера Ридера было свое понимание того, как следует работать осторожно. На следующее утро он отправился в Мейдстон и, найдя автобус, проходящий мимо ворот сада поместья Элфреда, удобно и недорого прокатился до нужной ему остановки, сунув старый зонтик между колен. Пройдя ворота поместья, он двинулся по длинной извилистой аллее, обсаженной тополями, и вышел к серому зданию.

На лужайке перед домом он увидел девушку, сидящую в глубоком кресле с книгой на коленях. Через какое-то время она, видимо, тоже его заметила, потому что встала и торопливо пошла прямо через лужайку ему навстречу.

– Я – мисс Маргарет Летерби. Вы из… – она назвала одну известную адвокатскую контору и заметно расстроилась, когда мистер Ридер с сожалением отверг свою связь с этими светилами юриспруденции.

Девушка была красива настолько, насколько позволяло ее круглое, не особенно умное лицо.

– А я подумала… Вам нужен сэр Джеймс? Он в библиотеке. Звоните в дверь, кто-нибудь из служанок проведет вас к нему.

Если бы мистер Ридер умел удивляться, его бы непременно удивило, что девушка, имеющая собственные деньги, против своего желания вышла замуж за мужчину, настолько старше ее. Но после встречи с ней ему все стало понятно: мисс Маргарет вышла бы замуж за любого мужчину с сильным характером, который проявил бы настойчивость.

«Даже за меня», – подумал мистер Ридер и печально улыбнулся.

Звонить не понадобилось. Высокий широкоплечий мужчина в костюме для гольфа стоял в дверях. Длинные светлые волосы спускались на лоб гладкой прядью, густые пшеничные усы скрывали рот и доходили концами до вытянутого волевого подбородка.

– Что нужно? – с угрозой в голосе осведомился усач.

– Я из канцелярии государственного прокурора, – пробормотал мистер Ридер. – Я получил анонимное письмо.

Его бледные глаза неотрывно смотрели на лицо хозяина поместья.

– Входите, – неприветливо произнес сэр Джеймс. Закрывая дверь, он бросил быстрый взгляд сначала на девушку, а потом на тополиную аллею. – Ко мне один болван из адвокатской конторы должен пожаловать, – сказал он, распахивая перед гостем дверь библиотеки.

Голос его был спокоен, и когда мистер Ридер рассказал, что привело его сюда, он, что называется, и бровью не повел.

– Ну что с этой анонимкой? Вы ведь, насколько мне известно, у себя на подобный мусор не обращаете внимания, верно?

Мистер Ридер аккуратно положил на стул зонтик и шляпу и лишь после этого достал из кармана обозначенный документ и передал его баронету. Тот, ознакомившись с письмом, нахмурился. Но что это? У мистера Ридера разыгралось воображение, или же действительно взгляд сэра Джеймса немного прояснился, когда он прочитал анонимку?

– Все это выдумки какого-то проходимца, который увидел на торгах в Париже драгоценности моей жены, – сказал он. – Полная ерунда. Я могу дать отчет о каждой безделушке моей несчастной супруги. После той ужасной ночи я привез шкатулку с ее драгоценностями домой. Но я не узнаю почерка. Кто же этот лживый подлец?

Мистера Ридера, который собственноручно делал копию с письма, еще никогда не называли лживым подлецом, но он отнесся к этому с завидным смирением.

– Я тоже посчитал это выдумкой, – сказал он, качая головой. – Я внимательно изучил все подробности этого дела. Вы уехали днем…

– Вечером, – бестактно прервал его сэр Джеймс. Он не собирался обсуждать этот случай, но мистер Ридер смотрел на него таким подкупающим взглядом, что ему ничего не оставалось делать, кроме как продолжить: – До Дувра езды всего восемьдесят минут. В порту мы были в одиннадцать, почти в то же время, когда приходит поезд, и сразу поднялись на борт. Я получил ключи от каюты у стюарда и отправил туда ее светлость и багаж.

– Ее светлость хорошо переносила морскую качку?

– Да, прекрасно! В тот вечер она вообще прекрасно себя чувствовала. В каюте она задремала, и я вышел на палубу прогуляться…

– Когда шел сильный дождь и море штормило, – покивал мистер Ридер, будто соглашаясь со сказанным.

– Да… Я тоже прекрасно переношу качку… Как бы то ни было, вся эта история с драгоценностями моей несчастной жены яйца выеденного не стоит. Можете так и передать своему начальнику вместе с моими наилучшими пожеланиями.

Он красноречиво открыл перед гостем дверь, но мистер Ридер еще немного задержался, собирая вещи и пряча письмо в карман.

– У вас прекрасный дом, сэр Джеймс… Очень красивое поместье. Наверное, большое?

– Три тысячи акров, – на этот раз он уже и не старался скрыть нетерпеливость. – Всего доброго.

Мистер Ридер медленно брел по тополиной аллее, но удивительная память его в эту секунду напряженно работала.

Он пропустил автобус, на который вполне успевал, и без видимой цели пошел бродить по извилистой дороге, тянущейся вдоль границ владений баронета. Пройдя с четверть мили, он натолкнулся на узкую тропинку, которая под прямыми углами расходилась от главной дороги и обозначала, как он догадался, южную границу. На углу за тяжелыми железными воротами неприступного вида стояла старая каменная сторожка. Это ветхое неказистое сооружение выглядело крайне запущенным. С крыши сыпалась черепица, темные окна скалились разбитыми стеклами, маленький садик весь зарос щавелем и чертополохом. За воротами начиналась узкая, вся в сорняках, дорога, скрывавшаяся в отдалении из виду.

Услышав, как звякнула крышка почтового ящика, мистер Ридер обернулся и увидел почтальона, садившегося на велосипед.

– Что это за место? – спросил мистер Ридер, задерживая письмоносца.

– Южная сторожка имения Джеймса Тайтермита. Сейчас здесь никто не живет. Она уже несколько лет пустует… Не знаю почему, ведь это самая короткая дорога к дому.

Мистер Ридер пошел вместе с ним к деревне. Он был прекрасным «удильщиком» и мог выудить интересующие его сведения даже из самого скудного источника, а словоохотливого почтальона уж никак нельзя было назвать «скудным».

– Да, бедная женщина! Леди была очень болезненной… Из тех инвалидов, которые иного здорового переживут.

Мистер Ридер задавал вопросы наугад, спрашивал о первом, что приходило ему в голову.

– Да, ее светлость плохо переносила качку. Я знаю, потому что каждый раз, отправляясь за границу, она заказывала целую бутылку средства, которым спасаются от морской болезни. Я и сам много раз доставлял ей такие бутылки, пока они еще продавались у Райкера (это аптекарь здешний). «“Друг путешественника” Пиккерса» – так оно называлось. Мистер Райкер как раз на днях жаловался мне, что завез полдюжины бутылок и теперь не придумает, куда их деть. Никто в Климбери, знаете ли, по морям не ездит.

Мистер Ридер дошел до деревни и потратил свое драгоценное время на посещение самых неожиданных мест. Он побывал у аптекаря, заглянул в кузнечную мастерскую, зашел на небольшую строительную площадку. Обратно в Мейдстон он отправился на последнем автобусе, и ему несказанно повезло успеть на последний поезд до Лондона.

На следующий день на вопрос своего начальника он ответил как обычно туманно:

– Да, я встретился с сэром Джеймсом. Очень интересный человек.

Было это в пятницу. Всю субботу он был занят, а священный день отдохновения посвятил новому занятию.

В то яркое воскресное утро мистер Ридер, в домашнем халате в цветочек и в черных бархатных тапочках, стоял у окна своего дома на Брокли-роуд и осматривал пустынную улицу. На местной церкви, которая именовалась Высокой, прозвенел колокол, созывая прихожан на первую мессу, вокруг не было видно ни души, если не считать черного кота, гревшегося на солнышке на верхней ступеньке дома напротив. Было это в половину восьмого, мистер Ридер работал за своим столом при электрическом освещении с шести. Март близился к концу.

Из полукруга эркера ему открывался вид на часть Луишем-хай-роуд и на тот отрезок Таннерс-хилл, который, перевалив за железнодорожный мост, углубляется в Дептфорд7.

Вернувшись к письменному столу, он вскрыл пачку самых дешевых сигарет, достал одну и закурил, неумело держа ее двумя пальцами. Сигареты он курил, как женщина, которая терпеть их не может, но делает это, думая, что так положено.

– Боже мой! – вдруг слабым голосом произнес мистер Ридер.

Сыщик бросился к окну и впился взглядом в человека, который сворачивал с Луишем-хай-роуд. Тот пересек дорогу и направлялся прямиком к «Желтому нарциссу» (это игривое название красовалось на дверном косяке дома мистера Ридера). Это был высокий подтянутый мужчина с угрюмым, сильно загорелым лицом. Он вошел в калитку, после чего покинул поле зрения наблюдателя.

– Боже мой! – снова воскликнул мистер Ридер, услышав звон колокольчика.

Через пару минут в дверь его комнаты постучала экономка.

– Сэр, вы примете мистера Коэля? – спросила она.

Мистер Дж. Г. Ридер кивнул.

Мистер Лью Коэль вошел в комнату и увидел работающего за письменным столом человека в красочном халате и пенсне, кривобоко оседлавшем его нос.

– Доброе утро, Коэль.

Лью Коэль смотрел на того, кто на семь с половиной лет отправил его в настоящий ад. Кончики его тонких губ нервно дернулись.

– Доброе, мистер Ридер. – Его глаза скользнули по почти голой поверхности письменного стола, на которой теперь покоились сцепленные пальцами руки мистера Ридера. – Что, не ждали?

– Не так рано, – ответил Ридер негромким голосом. – Но я хорошо знаю, что ранний подъем – одна из полезных привычек, которые прививают каторжные работы.

Произнес он это тоном человека, который хвалит кого-то за хорошее поведение.

– Я полагаю, вы прекрасно догадываетесь, для чего я здесь, верно? У меня прекрасная память, Ридер, а в Дартмуре есть время хорошенько обо всем подумать.

Старший из мужчин поднял песочные брови, и пенсне в стальной оправе у него на носу скособочилось еще сильнее.

– Где-то такие слова я уже слышал, – сказал он, брови его опустились и хмуро сложились над переносицей. – Дайте подумать… Ах да, это из какой-то мелодрамы, ну конечно же. Только вот из какой именно… «Души в доспехах» или «Клятва новобрачных»?

Он, кажется, действительно увлекся этим вопросом.

– Это будет пьеса другого жанра, – процедил сквозь зубы Лью. – Я доберусь до вас, Ридер. Можете так и передать своему патрону, государственному прокурору. Но я доберусь до вас, это как пить дать! И не будет свидетелей – на виселицу меня не отправят, да еще и весь ваш капиталец ко мне перейдет, Ридер!

Даже такой трезвомыслящий человек поддался очарованию легенды о богатстве Ридера.

– К вам перейдет мой капиталец? Господи, я же без последней рубашки останусь! – с легкой насмешкой в голосе воскликнул мистер Ридер.

– Вы знаете, о чем я… Подумайте об этом еще раз. В какой-нибудь прекрасный день вы выйдете из дому, потеряв бдительность, и весь Скотленд-Ярд не поймает меня за убийство! Я уже обдумал, как это…

– Да, в Дартмуре есть время подумать, – ободряюще произнес мистер Дж. Г. Ридер. – Вы так скоро превратитесь в настоящего «Мыслителя», Коэль. Знаете шедевр Родена – это изумительная скульптура, она просто дышит жизнью!

– Довольно! – Лью Коэль поднялся, в уголках его губ все еще дрожала улыбка. – Может быть, вы на досуге еще подумаете над этим, и через день-два вам уже будет не так смешно.

Лицо Ридера было печальным, даже жалким. Растрепанные седоватые волосы, казалось, встали дыбом, а большие уши, которые торчали в стороны под разными углами, имели такой вид, будто мелко дрожали.

Ладонь Лью Коэля легла на дверную ручку.

Бух!

Что-то маленькое и тяжелое ударило в стенную панель. Это «что-то» пролетело рядом с самой щекой Коэля, и почти в тот же миг глаза его увидели глубокую дыру, образовавшуюся в стене, а на лицо полетели крошки штукатурки. Взревев, Коэль крутанулся на месте.

Мистер Ридер в изумлении смотрел на браунинг у себя в руке с длинным цилиндрическим глушителем на стволе.

– Как это получилось? – недоуменно пролепетал он.

Лью Коэль застыл на месте, дрожа всем телом от гнева и страха. Лицо его сделалось желтовато-бледным.

– Скотина… – хриплым голосом произнес он. – Вы… вы хотели застрелить меня!

Мистер Ридер уставился на него поверх пенсне.

– Господь с вами, неужто вы так подумали?.. Все еще думаете убить меня, Коэль?

Коэль попытался что-то сказать, но, не подыскав слов, распахнул дверь, помчался по лестнице и выбежал на улицу. Едва он ступил на первую ступеньку порога, как что-то пролетело рядом с ним и рассыпалось на осколки у его ног. Это была большая каменная ваза, украшавшая подоконник спальни мистера Ридера. Перепрыгнув через осколки и гору рыхлой земли, перемешанной с цветочными корнями, он посмотрел вверх и увидел удивленное лицо мистера Дж. Г. Ридера.

– Ничего, мы еще встретимся! – выкрикнул Коэль.

– Вы не пострадали? – с тревогой в голосе спросил человек в окне. – Извините, бывает! Вот так иной раз…

Не дослушав сыщика, Лью Коэль быстро зашагал прочь.


Мистер Стэн Брайд принимал утреннюю ванну, когда к нему в комнату, выходящую окном на площадь Фицрой-сквер, ввалился его друг и бывший тюремный сосед.

Стэн Брайд (человек, менее всего напоминавший о чем-то невинном или возвышенном, поскольку был коренастым толстым мужчиной с огромным красным лицом и самое меньшее тройным подбородком) прекратил вытираться, обернулся и посмотрел на гостя через плечо.

– Что стряслось? – спросил он. – У тебя вид такой, будто за тобой фараоны гонятся. Куда это ты так рано ходил?

Лью принялся рассказывать ему, что произошло, и веселая физиономия его соседа от удивления вытягивалась все длиннее и длиннее.

– Ты, похоже, совсем спятил! – прошипел он. – К Ридеру с такими разговорами являться… Ты что, думаешь, он тебя не ждал? Думаешь, он не знал о тебе, как только из Дартмура нос твой показался?

– Ничего, я хотя бы нагнал на него страху, – сказал Коэль, но мистер Брайд поднял его на смех.

– Да ты у нас герой! – осклабился толстяк. – Испугать этого старика… – В действительности он употребил другое слово. – Если он сейчас такой же бледный, как ты, считай, тебе это удалось. Да если бы он хотел действительно тебя пристрелить, тебя уже давно в морг бы свезли. Он не хотел тебя убивать… «Мыслитель», говоришь… Он, пожалуй, скорее, хочет, чтобы ты о чем-то подумал.

– И откуда этот пистолет у него взялся? Я ведь не…

Тут в дверь постучали, и мужчины переглянулись.

– Кто там? – спросил Брайд и в ответ услышал знакомый голос.

– Это тот деловой из Ярда, – прошептал Брайд и открыл дверь.

«Деловым» оказался сержант Оллфорд из управления уголовных расследований, добродушный толстяк и многообещающий следователь.

– Привет, ребятки. Стэн, опять в церковь не ходил?

Стэн вежливо улыбнулся.

– Как жизнь, Лью?

– Нормально. – Фальшивомонетчик смотрел на него настороженно и с подозрением.

– Вот, зашел к вам насчет одного ствола… Есть у меня мыслишка, что вы его тут у себя храните. «Лью-кольт», автоматический, R.7/94318. Нехорошо. В нашей стране запрещено иметь оружие.

– Нет у меня никакого пистолета, – угрюмо произнес Лью.

Глядя на Брайда, можно было решить, что в эту секунду он постарел на несколько лет, потому что тоже был освобожден временно, и, если бы у него дома нашли пистолет, его тут же упекли бы обратно добывать срок.

– Прогуляемся до участка или разрешишь тебя пощупать?

– Щупайте. – Пока сыщик его обыскивал, Лью стоял, покорно разведя руки.

– Я тут осмотрюсь немного, – как бы между прочим произнес сержант Оллфорд, и «осмотр» его оказался очень внимательным. – Что ж, наверное, ошибся я, – сказал полицейский и неожиданно добавил: – Что ты выбросил в реку, когда шел по набережной?

Лью воззрился на него в полном недоумении. До этого он и не подозревал, что этим утром за ним следили.

Брайд, глядя в окно, дождался, пока сыщик, перейдя через площадь, скрылся за углом, и в бешенстве повернулся к компаньону.

– Считаешь себя самым умным, да? Этот старый пес знал, что у тебя есть пистолет… Знал его номер. Если бы Оллфорд нашел его, тебя бы сразу замели и меня вместе с тобой!

– Я его в реку выбросил, – жалко попробовал оправдываться Лью.

– Мозгов не много, но хоть что-то есть! – процедил Брайд, тяжело дыша. – Бросай это дело с Ридером. Он страшный человек. Если ты это еще не понял, тебе же хуже будет. Нагнал на него страху! Идиот! Да он тебе горло перережет и песню об этом сложит…

– Откуда мне было знать, что они пасут меня? – обозлился Коэль. – Но я все равно доберусь до него! И до его денег.

– Добирайся до него из какого-нибудь другого места, – грубо бросил Брайд. – С вором я бы сжился – я сам вор. И с убийцей я бы сжился. Но от говорящего осла меня с души воротит. Если можешь добраться до его добра – добирайся (учти только, что все оно наверняка вложено в недвижимость, а дом ты никак не унесешь), только не болтай попусту. Лью, ты вообще-то парень ничего и где-то даже нравишься мне, но это «где-то» отсюда далеко так, что и не увидишь… А Ридер мне не нравится… Мне вообще змеи не нравятся, поэтому я держусь подальше от зоопарков.

После этого разговора пришлось Лью Коэлю перебираться в другое место, и новое жилье нашлось на верхнем этаже дома какого-то итальянца на Дин-стрит. Там у него появились время и желание предаться мрачным мыслям о своей неудаче и придумать новый план уничтожения своего врага. А новый план был нужен, потому что все те хитроумные замыслы, которые казались отточенными и крепкими в тиши девонширской8 камеры, на поверку оказались не такими уж безукоризненными.

Надо сказать, что жажда крови Лью претерпела сильное изменение. Над ним поэкспериментировал очень умный психолог, хотя сам он никогда не думал о Ридере в таком свете, да и вообще слишком смутно представлял себе значение этого слова. Но были ведь и другие способы поквитаться с Ридером, и почему-то мыслями он все время возвращался к своей давней мечте найти и прибрать к рукам припрятанные сокровища нечистого на руку сыщика.


Спустя примерно неделю мистер Ридер напросился на прием к своему начальнику, и «большой» человек как зачарованный слушал подчиненного, пока тот излагал свою сногсшибательную версию дела сэра Джеймса Тайтермита и его покойной супруги. Когда мистер Ридер закончил, его шеф отодвинул кресло от рабочего стола.

– Дорогой мой, – начал он слегка раздраженно, – я не могу выписать ордер, основываясь на одних ваших предположениях… даже ордер на обыск. Ваша история настолько необычна, настолько невероятна, что место ей, скорее, на страницах какого-нибудь скандального романа, чем в отчете государственного обвинителя.

– Ночь была более чем ненастная, но леди Тайтермит не почувствовала приступа морской болезни, – мягко напомнил сыщик. – Это крайне важно, сэр.

Прокурор покачал головой.

– Я не могу этого сделать… – твердо сказал он. – У меня недостаточно улик. Вы представляете, какая буря поднимется? Меня ведь в Уайтхолл потащат, не вас. Вы можете сделать что-нибудь… неофициально?

Мистер Ридер покачал головой.

– Мое присутствие было замечено, – со строгим видом произнес он. – Я полагаю, будет невозможным… э-э-э… скрыть мои следы. Тем не менее я нашел это место и могу указать его с точностью до нескольких дюймов.

Чиновник снова покачал головой.

– Нет, Ридер, – спокойно произнес он. – Весь ваш рассказ основывается исключительно на ваших дедукциях. Да, да, я знаю, что у вас разум преступника, вы уже об этом говорили. И это одна из причин, из-за которой я не могу выписать ордер. У вас одно основание обвинять в чем-то этого несчастного – ваша догадливость. Я не пойду на это. Ни за что!

Мистер Ридер вздохнул и отправился обратно в свой кабинет, но нельзя сказать, что он был сильно расстроен, поскольку в его расследование включился новый элемент.

В течение недели мистер Ридер несколько раз наведался в Мейдстон. Впрочем, вел он себя как ни в чем не бывало и даже не подавал вида, что заметил за собой слежку. Надо сказать, что Коэля он несколько раз замечал в других местах, и это стоило ему нескольких минут напряженных размышлений о том, насколько удачным оказался его эксперимент.

После второй такой встречи в голове сыщика появился план, и, если бы он был человеком, склонным к громкому проявлению веселья, он бы во весь голос рассмеялся, когда однажды вечером, выскользнув из Мейдстонского вокзала и остановив такси, он заметил Лью Коэля, который невдалеке уже договаривался о цене с другим таксистом.


Мистер Брайд был занят утомительным, но важным делом: оттачивал умение срезать колоду карт так, чтобы бубновый туз оставался всегда внизу, когда его бывший сосед ворвался в комнату. Лицо Лью светилось от восторга, отчего душа мистера Брайда ушла в пятки.

– Я взял его за жабры! – с порога выкрикнул Лью.

Брайд отложил карты и встал.

– Кого взял? – холодно спросил он. – И если ты толкуешь об убийстве, лучше ничего мне не говори, а выметайся сразу.

– Никакого убийства.

Сунув руки в карманы, Лью плюхнулся на стул рядом со столом и расплылся в улыбке.

– Я целую неделю ходил за Ридером. И это стоило того!

– Ну? – поторопил его хозяин квартиры, когда гость многозначительно замолчал.

– Я узнал, где Ридер прячет деньги!

– Не может быть!

Лью кивнул.

– В последнее время он что-то подозрительно зачастил в Мейдстон, точнее, в небольшую деревню милях в пяти оттуда. Там ему всегда удавалось уходить от меня. Но недавно, когда Ридер вернулся на станцию, чтобы успеть на последний поезд, он зашел в зал ожидания, а тем временем я отыскал укромное местечко, откуда мог наблюдать за ним. Что, по-твоему, он сделал?

Мистер Брайд не отважился строить догадки.

– Он открыл свой саквояж, – с важным видом произнес Лью, – и достал вот такую пачку денег! – Чтобы было понятнее, он показал двумя пальцами толщину. – То есть он достал деньги из своего тайника! Соображаешь? Я его «провел» до самого Лондона. На вокзале есть ресторан, он зашел туда попить кофе, я, понятно, чтобы на глаза ему не попадаться, снаружи стал ждать. Так вот, выходит он оттуда, рот платком вытирает, и тут, что бы ты думал, у него из кармана выпадает вот эта записная книжка! И он этого не заметил, представляешь? Зато я заметил. Я там измаялся весь, думал, ее кто-нибудь раньше меня заметит или он сам спохватится, но он спокойно направился к выходу, а я в два счета книжечку эту и подобрал. Смотри!

Это была старая записная книжка в потертой рыжей кожаной обложке. Брайд протянул к ней руку.

– Погоди, – сказал Лью. – Согласен пятьдесят на пятьдесят? Мне в этом деле помощь нужна.

Брайд заколебался.

– Ладно, это же будет обычная кража… Я в деле! – неохотно согласился он.

– Обычная кража… и десерт! – ликующе воскликнул Лью и бросил книжку на стол.

Почти до самого утра они шепотом разговаривали, обсуждали бухгалтерию мистера Дж. Г. Ридера, которую тот вел идеально, и его безмерное коварство, позволившее ему скопить столько денег.

Вечер понедельника был дождливым. С юго-запада дул сильный ветер, в воздухе носились сорванные листья. Лью и его компаньон шли по проселочной дороге, им предстояло пройти пять миль, которые отделяли их от деревни. В руках ни у одного, ни у другого ничего не было, но у Лью под непромокаемым плащом был спрятан целый набор необычных инструментов, а карманы дождевика оттягивали детали мощной складной фомки.

По пути они не встретили ни души, и как только церковный колокол пробил одиннадцать, Лью взялся за перекладины ворот у южной сторожки, легко подтянулся, перевалился через верх и бесшумно спрыгнул с другой стороны. За ним последовал мистер Брайд, который, несмотря на тучность, был на удивление подвижен. В темноте показались неровные очертания полуразрушенной сторожки. Они прошли от скрипучих ворот к двери, где Лью, предварительно осмотрев замочную скважину, подсвечивая себе фонариком, вынул кое-какие инструменты из своего инвентаря и приступил к работе.

Дверь была открыта через десять минут, еще через несколько минут они уже стояли в маленькой передней с низким потолком, главной особенностью которой был глубокий камин без решетки. Лью снял свой макинтош, занавесил им окно, лишь после этого усилил свет в своем фонаре и, присев на корточки, сгреб в сторону уголья, а затем внимательно осмотрел стык больших каменных плит.

– Эта кладка свежая, сразу видно, заделано кое-как.

Он вставил загнутый конец фомки в щель и подналег. Одна из каменных плит приподнялась. Расширив щель зубилом и молотком, он просунул конец фомки еще глубже. Когда камень поднялся над краем пола, Брайд подсунул под него зубило и втиснул его в щель.

– Теперь разом, – хрипло произнес Лью.

Они запустили пальцы под каминную плиту и рывком вытащили ее. Лью взял свой фонарик и направил луч в глубь показавшегося темного провала. Но вдруг завопил:

– Господи Боже!

В следующую секунду двое мужчин бросились из дома на улицу, но случилось чудо: ворота распахнулись, точно сами по себе, и как будто из ниоткуда прямо на них выдвинулась темная фигура.

– Руки вверх, Коэль! – скомандовал голос Ридера, и какую бы ненависть ни питал к мистер Ридеру Лью Коэль, он чуть было не бросился к нему в объятия.


Той же ночью, в двенадцать часов, сэр Джеймс Тайтермит обсуждал дела со своей невестой. Они поговорили о тупоумии ее адвоката, желавшим в целях безопасности ограничить ее право самой распоряжаться своим состоянием, о его собственных сообразительности и дальновидности, позволивших дать полнейшую свободу действий девушке, которая должна была стать его женой.

– Эти мошенники все как один думают только о своих гонорарах, – говорил он, когда в комнату вошел лакей, а за ним без объявления – главный констебль графства и еще один человек, которого он где-то уже видел.

– Сэр Джеймс Тайтермит? – спросил главный констебль, хотя прекрасно знал сэра Джеймса.

– Да, полковник. В чем дело? – спросил баронет. Губы его нервно дернулись.

– Я арестовываю вас по обвинению в предумышленном убийстве вашей жены, Элеоноры Марии Тайтермит.


– Все это дело, – объяснял Дж. Г. Ридер своему шефу, – вращалось вокруг одного вопроса: страдала леди Тайтермит морской болезнью или нет. Если она плохо переносила качку, то маловероятно, чтобы, пробыв на судне хотя бы пять минут, она ни разу не вызвала к себе кого-нибудь из прислуги. Однако никто из прислуги, да и вообще никто на судне не видел ее светлость, и по одной простой причине: ее на борту не было! Ее убили в поместье, и тело ее было спрятано под каменными плитами в камине в заброшенной сторожке. Сэр Джеймс отправился в путешествие один. На автомобиле он доехал до Дувра, сдал багаж носильщику и велел ему нести вещи к его каюте, пока сам он будет ставить машину в гараж гостиницы. Он точно рассчитал время, чтобы попасть на борт судна вместе с толпой пассажиров, прибывших на поезде, так что никто не мог сказать точно, был он один или с женой, впрочем, никому до этого и дела не было. Стюард выдал ему ключ от каюты, сэр Джеймс внес вещи жены, включая ее шляпку, заплатил носильщику и отпустил его. Теперь леди Тайтермит официально была на борту: на трапе он сдал ее билет контролеру и получил документ о посадке. Ну, а потом обнаружил, что она якобы исчезла. Судно обыскали, но, разумеется, несчастную леди так и не нашли. Как я уже говорил раньше…

– Знаю, знаю, у вас разум преступника, – улыбнулся прокурор. – Продолжайте, Ридер.

– Имея эту странную и, если честно, сомнительную особенность, я вдруг понял, как просто было сделать так, чтобы все были уверены, будто леди находится на борту. И я решил, что, если убийство совершено, произойти это должно было в пределах нескольких миль от дома. Потом я стал наводить справки и от местного строителя узнал, что сэр Джеймс просил его показать, как делать строительный раствор, а от кузнеца – что он чинил ворота, поврежденные, скорее всего, автомобилем сэра Джеймса. Поломанную решетку я уже видел, поэтому меня лишь интересовало, как давно проводился ремонт. В том, что тело убитой находится в сторожке под камином, у меня почти не было сомнений, но без ордера на обыск мое предположение нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть, а провести собственное расследование я не мог, потому что это ставило под удар репутацию нашего ведомства… Если мне позволено назвать его «нашим», – извиняющимся тоном прибавил Ридер.

Прокурор задумался.

– И вы, разумеется, заставили этого человека, Коэля, заглянуть под камин, внушив ему, что храните там свои сокровища. Об этом вы, надо полагать, упомянули в своей записной книжке? Но откуда, скажите на милость, у него вообще появилась мысль, что у вас есть какие-то тайные сбережения?

Мистер Ридер печально улыбнулся.

– Разум преступника – удивительная вещь, – вздохнув, сказал он. – Он полон ложных представлений и сказок. К счастью, я понимаю этот разум. Как я уже много раз говорил…

3. Труппа

В конторе государственного прокурора всегда царили спокойствие и умиротворенность, что как нельзя лучше соответствовало вкусам и наклонностям мистера Дж. Г. Ридера. Дело в том, что работать он любил в таком месте, где слышно тиканье часов, и каждый поворот страницы является небольшим событием.

В то утро он был занят тем, что задумчиво перелистывал машинописный каталог известного агентства по продаже недвижимости, принадлежавшего господам Уиллоби. Каталог попал ему в руки совсем недавно, посыльный всего каких-то несколько минут назад убрал свой портфель с его письменного стола.

Мистер Ридер разгладил листок и еще раз перечитал соблазнительное описание одного не очень большого домовладения, хотя интерес его был напрасной тратой времени, поскольку напротив этого пункта на полях страницы красными чернилами было написано «Сдано», что означало: данная единица уже арендована. Надпись слегка смазалась, и слово «сдано» явно написано совсем недавно, скорее всего, тем же утром.

– Хм… – произнес мистер Ридер.

Любопытство его объяснялось многими причинами. В середине июля дома, стоящие у реки, пользуются самым большим спросом, но в начале ноября они превращаются в настоящую обузу для агентов. К тому же гости с другой стороны Атлантики вообще, как правило, редко снимают коттеджи на берегу, где особенно сильно ощущаются туман, дождь и прочие неудобства.

Две гостиные, две спальни, ванна, большой сухой погреб, лужайка, спускающаяся к реке, две лодки: одна вёсельная, другая управляемая шестом. Газ и электрическое освещение. Три гинеи в неделю или две гинеи при условии аренды на полгода.

Он придвинул к себе настольный телефонный аппарат и назвал номер агента.

– Сдано?.. Какая жалость! Джентльмену из Америки? А когда освободится?

Новый жилец снял дом на месяц. Это вызвало у мистера Ридера еще большее любопытство, хотя нужно отметить, что его интерес к «джентльмену из Америки» был меньшим, чем интерес «джентльмена из Америки» к нему.

Когда великий Арт Ломер приехал по делам из Канады в Лондон, один из его друзей и почитателей повез его осматривать достопримечательности города.

– Обычно он выходит в обед, – сказал друг, отзывавшийся на прозвище Стреляный, потому что фамилия его была Вулф.

Мистер Ломер окинул пренебрежительным взглядом Уайтхолл, он побывал в стольких городах по всему миру, что теперь ни один не казался ему лучше остальных.

– Вот он! – почему-то шепотом произнес Стреляный, хотя не было никакой необходимости таиться.

Из узкой двери одного из серых зданий вышел мужчина средних лет. На голове у него красовалась шляпа с высокой плоской тульей, худое тело его было затянуто в черный сюртук. На носу сухонького господина с седоватыми песочными бакенбардами ближе к кончику, чем к основанию, сидело пенсне.

– Это он? – удивился Арт.

– Он, – значительно произнес его спутник.

– И что, вот этого парня вы все так боитесь? Вы, видно, с ума тут сошли. Какой-то заморыш, а вы… Эх, вот у нас в Торонто…

Арт гордился своим родным городом и в безудержном порыве патриотизма готов был даже помянуть добрым словом Королевскую канадскую полицию, к которой и у себя дома питал сильнейшее презрение.

Арт обычно руководил «операциями» (других, более простых слов для обозначения своей деятельности он не признавал), не выезжая из Торонто, города, который, благодаря своей близости к Буффало и американской границе, давал ему определенные преимущества. Однажды он пробовал провести «операцию» в самой Канаде, но, поскольку в те времена промышлял он тем видом грабежа, который обязательно включал в себя насилие, ему пришлось предстать перед канадским магистратом, а в Канаде магистраты наделены исключительной властью. Арта приговорили к пяти годам тюрьмы и, что страшнее всего, к двадцати пяти ударам плетью-девятихвосткой, каждый из девяти хвостов которой жжет, как раскаленный. Поэтому он завязал с насилием и полностью посвятил себя составлению собственной «труппы», и со временем о труппе Арта Ломера знали уже от Атлантического до Тихого океана.

Когда-то обычного лондонского паренька Артура Ломера, спасая от пагубного влияния городских улиц и опасности превратиться в закоренелого преступника, отправили в Канаду. Очевидно, руководство благотворительной организации пребывало под впечатлением, что в Канаде ощущается нехватка несовершеннолетних преступников. Будучи от природы человеком талантливым, наделенным задатками лидера и способностью притягивать к себе «легкие» деньги, в скором времени он приобрел бунгало на островах, квартиру на Черч-стрит, шестицилиндровый автомобиль и новоанглийский акцент, который приняли бы за образцовый везде, кроме самой Новой Англии9.

– Я всем расскажу, что вы тут, ребята, превратились в сонных мух. Так это и есть ваш страшный Ридер? Да если бы в Канаде и Штатах было побольше таких овец, я бы в месяц зарабатывал больше долларов, чем Чаплин в Голливуде за десять лет. Уж можете мне поверить! Послушайте-ка, этот парень часы уважает?

Его проводник несколько удивился.

– Э-э-э… Носит ли он часы? Конечно, носит.

Мистер Арт Ломер кивнул.

– Смотрите… Я принесу их вам через пять минут… Сейчас вы увидите кое-что интересное.

Это был глупейший поступок, который Арт Ломер когда-либо проделывал в жизни, поскольку в Лондон он приехал по делам и теперь рисковал миллионом долларов ради того, чтобы поразить дешевым трюком человека, мнение которого для него не стоило и цента.

Мистер Ридер нервно переминался с ноги на ногу, стоя у дороги и дожидаясь, пока остановится, как он это называл, «движение автотранспорта», когда на него налетел странный человек.

– Прошу прощения, сэр, – произнес незнакомец.

– Ничего страшного, – пробормотал мистер Ридер. – Часы у меня спешат на пять минут… Если вам нужно узнать точное время, лучше взгляните на Биг-Бен.

Остолбенев, мистер Ломер почувствовал, как в его глубокий карман влезла рука, и, опустив глаза, увидел, как часы перекочевали обратно в карман Дж. Г. Ридера.

– Надолго к нам? – радушно поинтересовался мистер Ридер.

– А?.. Да.

– Сейчас хорошее время года, – мистер Ридер снял пенсне и медленно вытер стекла об рукав, после чего вернул его, правда, несколько кособоко, на место. – Но в нашей стране, конечно же, осенью не так красиво, как в Канаде. Как поживает Леони?

Нет, Арт Ломер не упал в обморок, он всего лишь немного покачнулся и часто заморгал, как будто силясь проснуться. Леони был владельцем одного ресторанчика в Буффало, где планировалось большинство «операций», приносивших баснословные барыши Арту и его друзьям.

– Леони? Простите, мистер…

– А труппа?.. Гастролирует в Англии или же… э-э-э… отдыхает? Кажется, так это называется.

Арт вперился ошалелым взглядом в мистера Ридера. Лицо сыщика выражало внимание и глубочайший интерес. У него был такой вид, будто благоденствие «труппы» заботило его больше всего на свете.

– Кхм… – Арт прочистил горло. – Послушайте… – начал он.

Но прежде чем он успел собраться с мыслями, Ридер вышел на проезжую часть и, беспокойно осматриваясь по сторонам, направился на противоположную сторону, крепко сжимая в руке зонтик.

– Наверное, я сошел с ума, – пробормотал мистер Ломер и медленно поплелся к тому месту, где оставил своего обеспокоенного гида.

– Не вышло… Он ушел, прежде чем я успел притронуться к нему. – Арт не стал вдаваться в подробности, не желая выставить себя посмешищем. – Ладно, пойдем перекусим куда-нибудь. Сейчас уже почти двена…

Он машинальным движением опустил руку в карман, где всегда носил свои часы, но их там не оказалось! Как и дорогой платиновой цепочки. Мистер Ридер умел пошутить.


– Арт Ломер… У нас что-то есть на него? – поинтересовался директор государственного обвинения10, в подчинении которому пребывал мистер Дж. Г. Ридер.

– Нет, сэр, у нас на него не жаловались. Ко мне… э-э-э… случайно попали его часы (я нашел их), которые, по моим личным данным, были украдены в Кливленде в 1921. Об этом сказано в полицейских записях за тот день. Только… кхм… мне кажется необычным, что этот джентльмен оказался в Лондоне под конец туристического сезона.

Директор в сомнении вытянул губы.

– М-м-м… Сообщите полиции в Ярд. Он не по нашей части. А вообще, чем он занимается?

– Содержит труппу… Кажется, так они себя называют. Мистер Ломер как-то занимал в одной театральной компании… скромную должность.

– Он что, актер? – удивился прокурор.

– Да… сэр. Вернее, больше режиссер, чем актер. Я слышал об этой «труппе», хотя не имел удовольствия встречаться с ними раньше. Талантливая компания.

Он тяжко вздохнул и покачал головой.

– Что-то я не совсем понимаю вас насчет этой труппы, – нахмурился директор. – Как эти часы к вам попали, Ридер?

Мистер Ридер кивнул.

– Это была маленькая шутка с моей стороны, – негромко произнес он. – Небольшой розыгрыш.

Директор знал мистера Ридера слишком хорошо, чтобы продолжать расспросы.


Ломер остановился в гостинице «Калфорт» в Блумзбери11. Он занял один из лучших номеров, поскольку, почитая себя ловцом крупной рыбы, не мог позволить себе экономить на наживке. И крупная рыба клюнула намного раньше, чем Арт Ломер мог надеяться. Звали рыбу Берти Клод Штаффен, и аналогия с рыбой была очень даже уместной, поскольку в этом молодом человеке что-то очень напоминало рыбу. Может быть, большие холодные глаза, может быть, вечно открытый рот. Отец Берти был очень богат, намного богаче тех богачей, о которых мечтают актрисы. Он производил гончарные изделия, попутно скупая бумагопрядильные фабрики. Он зарабатывал так много, что никогда не заказывал такси, если мог добраться до нужного места на автобусе, и никогда не ездил на автобусе, если мог дойти куда-то пешком. Это помогло ему сохранить печень (о которой он постоянно упоминал в разговорах), но ускорило старение сердца.

Берти Клод унаследовал все отрицательные черты своего батюшки и ту часть его состояния, которая не была завещана преданным слугам, сиротским приютам и различным благотворительным обществам; другими словами, Берти Клод унаследовал почти каждый пенни. У него был округлый подбородок и покатый лоб человека со слабо развитым интеллектом, но он знал, что в шиллинге двенадцать пенсов и что сто центов равняются одному доллару, а это больше, чем обычно знают единственные сыновья миллионеров.

Однако обладал он и еще одним качеством, о чем мало кто догадывался: он был мечтателем. Когда мистер Штаффен не боролся с налоговым ведомством, стараясь уменьшить непомерные отчисления, и не пытался увеличить выпуск продукции, он любил расслабиться, посидеть с сигаретой в зубах и, полузакрыв глаза, представить себя в разных героических и романтических ситуациях. Так он представлял себе, как найдет какую-нибудь мрачную пещеру с пыльными сундуками, доверху набитыми сокровищами, или воображал себя в казино «Девилль», обложенным горами фишек, выигранных у греческих и армянских богатеев… Впрочем, национальность богатеев для него не имела значения. Большая часть его фантазий была о деньгах в количестве, достаточном для того, чтобы вернуть то, что ушло на налог на наследство, который из него выжали бессовестные налоговые инспектора после того, как к нему перешло отцовское имущество. Он богатый человек, но должен стать еще богаче – таково было его твердое убеждение.


Когда Берти Клод прибыл в гостиницу «Калфорт» и его провели в личную гостиную Арта, от сладостного ощущения романтики у него закружилась голова, ибо большой стол посередине комнаты был весь завален образцами кварца всевозможных цветов. Все они были добыты в недавно найденном несуществующим братом Арта месторождении, расположение которого знали только два человека во всем мире, одним из которых был сам Арт Ломер, а вторым с недавних пор – Берти Клод Штаффен.

Мистер Штаффен снял легкое пальто и, подойдя к столу, внимательно осмотрел образцы руды.

– Я провел химический анализ, – сказал он. – Парень, который занимался этим, мой друг, он за работу не взял с меня ни пенни. Он дает многообещающие прогнозы… Очень многообещающие!

– Компания… – начал Арт, но мистер Штаффен предупреждающе поднял палец.

– Я полагаю, вы знаете, и мне нет необходимости напоминать вам, что я не собираюсь спекулировать на этом месторождении. Я не вкладываю в дело своих денег. Моя задача – использовать свое влияние для продвижения дела на условиях quid pro quo. Вам известно, что это означает?

– Когда из ничего получаешь что-то! – сказал Арт, и в данном случае замечание это было не так уж далеко от истины.

– Не совсем… Я подразумеваю долю в акциях. Возможно, в будущем я соглашусь занять директорский пост, когда затея начнет приносить деньги и работа предприятия наладится. Я не могу связывать свое имя с… так сказать, неизвестной величиной.

Арт согласился.

– Один мой приятель предоставляет деньги, – легкомысленно заявил он. – Если б этому парню еще долларов сто, он был бы самым богатым человеком в мире. Я думаю, само собой разумеется, мистер Штаффен, что я бы не приехал сюда с тем, чтобы зарабатывать деньги с джентльменом, которого почти не знаю. Мы встречались в Канаде… Да, точно. Встречались! Но что вам известно обо мне? Я же могу оказаться и аферистом, верно? Мошенником, да кем угодно!

Подобная идея приходила в голову Берти Клоду, но откровенность друга до некоторой степени развеяла его подозрения.

– Я после нашей встречи часто думал, что вы должны были подумать обо мне, когда увидели меня за одним игровым столом с теми бандитами, – продолжал Арт, задумчиво затягиваясь сигарой. – Вероятно, вы сказали себе: «Этот парень знает жизнь… И жизнь эта сводит его с разными людьми». И это правда. В Канаде в шахтерских поселках приходится жить бок о бок с действительно сильными людьми… Да, это уж точно. Суровые там нравы…

– Я прекрасно все понимаю, – сказал Берти Клод, хотя на самом деле ничего не понял. – Я льщу себя надеждой, что разбираюсь в людях. Если я не показал этого в своей «Homo Sum»12, значит, я неправильно подобрал выражение.

– Разумеется, – лениво произнес мистер Ломер и добавил еще одно «разумеется», очевидно, для доходчивости. – Очень даже неплохая книга! Когда вы дали ее мне в гостинице «Король Эдвард», я решил, будто это что-то про арифметику, а оказалось, поэзия. И замечательная! Все строчки с большой буквы, последнее слово в каждой строчке звучит похоже на последнее слово в предыдущей. Я сказал своему секретарю: «Да этот мистер Штаффен, сразу видать, парень с головой!» Я диву даюсь, откуда вы это все берете? А то, которое насчет принцессы, появляющейся из раковины…

– Из перламутровой раковины… Это воплощенный образ жемчуга, – поспешил объяснить Берти. – Вы ведь имеете в виду «Белую деву»?

Ломер равнодушно кивнул.

– Я был поражен. Прочитал и понял: вот это настоящая поэзия! Даже чуть слезу не пустил, как дурак последний! Если б мне такой талант, я бы не стал по всему Онтарио носиться с геологоразведкой. Это уж точно!

– Это дар от Бога, – немного подумав, произнес мистер Штаффен. – Так вы говорите, что раздобыли деньги на организацию компании?

– Все до цента. Правда, все акции уже на руках, но вам не нужно об этом беспокоиться. Я отложил парочку для вас. Нет, сэр, я не позволю вам заплатить ни цента.

Он сбил пепел с сигары и нахмурился.

– Вы такой славный парень, мистер Штаффен, – медленно произнес он, – и так хорошо отнеслись ко мне, что я, хоть ни с кем не обсуждаю свои дела, вам скажу честно. И не говорил бы, да взяли вы меня за душу, чувствую я, что вам можно довериться. Это месторождение – пустышка.

Брови Берти Клода поползли вверх.

– Не совсем понимаю, – сказал он.

Арт нешироко и немного грустно улыбнулся.

– Вам не приходило в голову, что, если бы у меня был капитал на эту собственность, с моей стороны было бы глупо приезжать в Европу?

Берти, разумеется, захотел знать почему.

– Продавать это месторождение – все равно что продавать золотые слитки. Тут и делать ничего не надо. Я мог продавать его, живя в лесу Амаганни. Это уж точно! Но нет, сэр, я здесь по другому делу, и когда вы узнаете, по какому, волосы у вас встанут дыбом, это я вам обещаю.

Он вскочил и принялся нервно шагать по комнате, задумчиво хмуря брови.

– Вот вы – гениальный поэт! – неожиданно воскликнул он. – Воображение у вас наверняка получше, чем у многих. Вот скажите, как по-вашему, что это месторождение значит для меня? Еще несколько тысяч долларов, – он равнодушно пожал плечами и вдруг без всякого перехода спросил: – Что вы делаете в среду?

Неожиданный вопрос застал Берти Клода врасплох.

– В среду? Ну, не знаю. Ничего…

Мистер Ломер в сомнении покусал губу.

– У меня небольшой дом на реке. Приезжайте ко мне на ночь, и я посвящу вас в тайну, да такую, что газетчики отдали бы миллион, лишь бы что-нибудь о ней пронюхать. Если бы вы об этом в книге прочитали, вы бы не поверили, что такое возможно. Вдруг когда-нибудь вы и сами об этом напишете. Тут дело такое, что по плечу только человеку с воображением, такому, как вы. Но я сейчас вам все объясню.

И все еще сомневаясь в правильности своего решения, мистер Ломер рассказал свою историю:

– В политике я ничего не смыслю. Но мы-то с вами знаем, в России произошла революция, и там сейчас интересные дела творятся. Не такой уж я болван, чтобы не понимать этого. Мои интересы в России были примерно того же порядка, что и ваши в Саскачеване, в Пайктауне. Но где-то полгода назад я познакомился с двумя русскими. Они бежали из Соединенных Штатов. Еле оторвались от шерифского отряда, а я как раз случайно оказался на ферме рядом с границей, когда они выскочили. И чем, как вы думаете, они занимались?

Мистер Штаффен покачал головой.

– Сбывали изумруды, – важно произнес канадец.

– Изумруды? Сбывали? Что вы имеете в виду? Пытались торговать изумрудами?

Арт кивнул.

– Это точно. У одного из них был целый бумажный пакет каких хочешь размеров. Я купил все, что у них было, за двенадцать тысяч долларов, отвез их в Торонто и там продал почти за миллион.

Берти Клод слушал его, раскрыв рот от удивления.

– Эти парни приехали из Москвы и сбывали ювелирные изделия четыре года. Один из них оказался разорившимся князем и приторговывал украшениями других аристократов… Но я лишних вопросов ему не задавал, потому как не любопытный я человек. Не люблю совать нос в чужие дела.

Он подался вперед и похлопал Берти Клода по колену, чтобы придать бóльшую важность своим словам.

– У них такого добра еще раз в двадцать больше того, что я купил. Я отослал их обратно в Россию за остальным, и они приезжают сюда на следующей неделе.

– Двадцать миллионов долларов, – не веря своим ушам, пробормотал Берти. – А сколько это будет стоить вам?

– Один миллион долларов… Это двести тысяч фунтов. Приезжайте ко мне в Марлоу, я покажу вам такие изумруды, каких вы еще в жизни не видели… Вернее, то, что у меня осталось. Я большую часть одному миллионеру в Питтсбурге за… Но я не скажу вам цену, а то вы решите, что я попросту ограбил его. Если вам какой-нибудь из моих камней понравится, я, конечно же… продам его вам, хотя вообще-то и не собирался расставаться с ними. Разумеется, с друга я лишнего не возьму, об этом не может быть и речи.

Берти Клод изумленно слушал, как его хозяин деловито перечислял принадлежащие ему сокровища. Когда мистер Штаффен вышел из номера своего друга, голова у него шла кругом, поскольку то, что начало происходить, до боли напомнило ему то, о чем он так часто мечтал.

Шагая по вестибюлю, он увидел средних лет мужчину в фетровой шляпе с плоской тульей. Правда, помимо того что на мужчине этом был дешевый галстук, ботинки с квадратными носками и он сильно смахивал на судебного пристава, мистер Штаффен не заметил в нем ничего примечательного и прошел бы мимо, но старомодный господин перегородил ему путь.

– Прошу прощения, сэр. Вы ведь мистер Штаффен, не так ли?

– Да, – коротко ответил Берти.

– Вы не уделите мне несколько секунд? У меня есть к вам разговор, относительно одного… гм… одного вопроса.

Берти нетерпеливо махнул рукой.

– У меня нет времени на разговоры, – бесцеремонно бросил он. – Хотите со мной поговорить, запишитесь на прием.

И он вышел, а грустного вида мужчина проводил его задумчивым взглядом.

Небольшой дом мистера Ломера представлял собой каменное бунгало, стоявшее чуть в стороне от остальных зданий между местечком Марлоу и парком Куорри-вуд, и надо сказать, что, как мистер Ломер ни старайся, он не нашел бы для своих целей места более подходящего. Берти Клод, который, слыша слово «река», всегда представлял себе солнце и отдых, выйдя на станции и бросив взгляд на серое небо, зябко передернул плечами. Моросил дождь, и вода, казалось, стекала с каждого уголка ожидающего его станционного кеба.

– Что за идея снимать дом у реки в такой месяц… – пробормотал он.

Мистер Ломер, который плохо себе представлял, какой месяц лучше всего подходит для снятия домов у реки, согласился.

– Но меня он устраивает, – добавил он. – В этом доме я чувствую одиночество, а я, знаете ли, ненавижу, когда на меня смотрит кто ни попадя.

Дорога от станции до дома шла параллельно с руслом реки. Выглядывая из заливаемых водой окон, мистер Штаффен видел лишь стальную ленту реки да мокрую траву на раскисших лугах, через которые проходил их путь. Но уже через пятнадцать минут езды они оказались у маленького симпатичного коттеджа, стоявшего посреди роскошного сада. В камине передней полыхал яркий огонь, и вообще все это место дышало уютом и теплом, что до определенной степени оживило упавшее было настроение Берти. Еще пара секунд – и они уже сидели в столовой с наполовину деревянными, наполовину кирпичными стенами, где на столе их ждал чай.

Окружающая обстановка оказывает незаметное воздействие на большинство людей, и Берти не стал исключением. Его в равной степени изумили укромное расположение дома и неожиданно высокий уровень обслуживания, поскольку в доме он уже успел увидеть опрятную симпатичную горничную, степенного средних лет дворецкого и молодого человека с грустным лицом в лакейской ливрее, который снял с него макинтош и насухо вытер его ботинки еще до того, как Берти успел войти в столовую.

– Нет, дом не принадлежит мне, но я всегда останавливаюсь здесь, когда бываю в Англии, – сказал мистер Ломер, который никогда не опускался до лжи в мелочах, поскольку ложь в мелочах проще всего распознать. – Дженкинс, дворецкий, – мой слуга, лакей тоже, но остальных слуг я просто снял вместе с домом.

После чая он провел Берти в свою спальню и там достал из ящика комода с зеркалом небольшой стальной коробок, закрытый на два замка. Мистер Ломер открыл замки и вынул из коробки неглубокий металлический лоток, на котором лежал свернутый пополам лист ваты.

– Можете взять любой, который вам приглянулся, – сказал он. – Покажите камень, и я скажу, сколько он стоит.

Он развернул ватный лист и выставил на обозрение шесть изумительных камней.

– Этот? – сказал мистер Ломер и взял двумя пальцами самый большой из них. – О, этот стоит шесть тысяч долларов… то есть примерно тысячу двести фунтов. Но если вы предложите мне за него эту сумму, умным я вас не назову, потому что единственный безопасный способ покупать изумруды – покупать их на пятьдесят процентов ниже стоимости. Если я не ошибаюсь, этот стоил мне… – он подсчитал в уме. – Девяносто фунтов.

Глаза Берти загорелись. В изумрудах он разбирался прекрасно, и у него не было сомнений, что перед ним настоящие камни.

– Но вы ведь не захотите продать его за девяносто фунтов? – с беззаботным видом поинтересовался он.

Арт Ломер покачал головой.

– Нет, сэр. Мне же нужно получать хоть какой-нибудь доход, пусть даже и с друзей. Но вам так и быть, уступлю за сотню.

Рука Берти тут же потянулась к внутреннему карману.

– Нет-нет, сейчас платить не нужно. И к слову, вы вообще-то разбираетесь в изумрудах? А что если это добротная фальшивка, а? Возьмите их с собой в город, покажите специалисту…

– Я выпишу вам чек прямо сейчас.

– Как хотите.

Арт аккуратно завернул камень, положил его в коробочку и передал компаньону.

– Это единственный камень, который я продам, – пояснил он, когда они вернулись в столовую.

Берти, не тратя ни секунды, подошел к маленькому секретеру, заполнил чек, вырвал его и передал мистеру Ломеру. Арт посмотрел на бумагу и нахмурился.

– И что же мне прикажете с этим делать? – спросил он. – Здесь у меня банковского счета нет. Все мои деньги лежат в «Ассошиэйтед экспресс компани».

– Я подпишу «с уплатой предъявителю», – услужливо предложил Берти.

Однако мистер Ломер все еще сомневался.

– Добавьте еще записочку президенту банка или как он у них там называется, чтоб он бумажку эту вашу принял и выдал за нее наличные. Ненавижу банки!

Предупредительный Берти Клод нацарапал необходимое дополнение на чеке. Когда с этим покончили, Берти приступил к делу, поскольку был деловым человеком.

– Я могу вступить в долю в этой сделке с драгоценностями?

Арт Ломер с недовольной миной покачал головой.

– Прошу меня простить, мистер Штаффен, но это почти невозможно. Я буду с вами откровенен, потому что все еще верю в честность. Когда вы просите меня о подобной сделке, вы попросту просите меня дать вам денег!

Берти издал легкий протестующий звук, но не успел ничего сказать, поскольку канадец прервал его нетерпеливым жестом и продолжил:

– Да-да, я выразился несколько грубовато, но от этого ничего не меняется. Я взял на себя весь риск, я организовал операцию… К тому же парня этого из России вывезти тоже недешевое дело: аэропланы, специальные поезда и так далее. Поймите, мне совсем не хочется отказывать вам, мистер Штаффен, уж очень вы понравились мне, но дело есть дело!.. Эх, так и быть, если вам понравился еще какой-то камушек, уступлю его вам по сходной цене.

Берти на миг задумался.

– Сколько вы потратили на эту сделку до сегодняшнего дня?

Мистер Ломер снова покачал головой.

– Не в том дело, сколько я потратил… Да предложи вы мне хоть вчетверо больше того, что я потратил (а это, поверьте, очень внушительная сумма), я бы и то не передал вам дело. Я готов даже предложить вам небольшую долю, но денег я за это с вас не возьму.

– Поговорим об этом позже, – сказал Берти, который никогда не терял надежды.


Дождь уже прекратился, а заходящее солнце залило реку бледным золотом. Берти шел через сад со своим хозяином, когда откуда-то сверху послышался едва заметный гул мотора аэроплана. Через какое-то время он рассмотрел и саму машину, которая кружила над Куорри-вудом, то скрываясь, то показываясь в черных кронах деревьев. Услышав восклицание спутника, он повернулся и увидел, что Арт недовольно и с сомнением поморщился.

– Что случилось? – спросил он.

– Нет, ничего, просто думаю… – медленно произнес Арт. – Мне сказали… на следующей неделе… Ах нет, все-таки это я ошибся!

Стемнело. Дворецкий уже зажег свет и задернул занавески, когда они снова вошли в дом, и Берти прекрасно видел, что случилось нечто такое, что сильно взволновало его хозяина. Он сделался молчалив и следующие полчаса почти не проронил ни слова, просто сидел перед камином, вперив взгляд в прыгающие языки пламени и вздрагивая при каждом звуке.

Обед, достаточно простой, подали рано, и пока слуги убирали со стола, двое мужчин направились в крошечную гостиную.

– Что вас тревожит, Ломер?

– Ничего, – вздрогнув, ответил тот. – Только…

В этот миг раздался звонок в дверь, и Арт напряженно прислушался. Он услышал зазвучавшие в прихожей голоса, а потом в гостиную вошел лакей.

– К вам двое мужчин и леди, сэр, – сказал он.

Берти увидел, как канадец закусил губу.

– Проведите, – резко сказал Арт, и через мгновение в комнату вошел высокий мужчина в кожаной куртке и авиационном шлеме.

– Маршем! Какого дьявола…

Появившаяся в дверях девушка отвлекла на себя его внимание. Это была стройная брюнетка. Несмотря на бледные щеки и усталое выражение глаз, она была красива. Второй мужчина, вошедший вслед за ней, отнюдь не был так приятен: приземистый, судя по виду, явно иностранец, с короткой бородкой, по самую шею закутанный в старую меховую шубу, на непокрытой голове во все стороны торчали взъерошенные волосы.

Арт плотно закрыл дверь.

– Итак, что это значит? – спросил он.

– У нас осложнения, – мрачно произнес высокий мужчина. – Князь получил другое предложение. Часть товара он выслал, но жемчуг и алмазы придержал до тех пор, пока не получит от вас обещанных денег. Это княжна Полина Димитрова, дочка князя.

Арт бросил сердитый взгляд на девушку.

– Ну вот что, барышня, – сказал он. – Надеюсь, вы по-английски понимаете?

Она кивнула.

– В нашей стране так дела не делаются. Ваш отец обещал…

– Мой отец поступил очень опрометчиво, – сказала она с едва слышимым акцентом, который Берти показался даже приятным. – Взял на себя слишком большой риск. Я даже думаю, ему ради вашей сделки пришлось пойти на прямой обман. Но вам ведь ничего не стоит заплатить сейчас. Если он получит ваши деньги сегодня…

– Сегодня?! – вскричал Арт. – Да как же я могу передать деньги сегодня?

– Он сейчас в Голландии, – сказала девушка. – Аэроплан ждет.

– Но откуда мне взять деньги сегодня?! – свирепея воскликнул Арт. – Я что, по-вашему, ношу сто тысяч фунтов с собой в кармане?

Она пожала плечами и, повернувшись к растрепанному человечку, сказала что-то на незнакомом мистеру Штаффену языке. Он что-то ответил сиплым голосом, и она кивнула.

– Петр говорит, отец примет ваш чек. Только он хочет удостовериться, что вы не… – Она замолчала, подбирая нужное английское слово.

– Я хоть раз обманывал вашего отца? – совсем вышел из себя Арт. – Я не могу дать вам ни денег, ни чека. Все! Можете отменять сделку… Я умываю руки!

Но тут летчик развернул пакет, который держал под мышкой, и положил его на стол. Берти Клод обомлел, увидев заигравшее перед его глазами разноцветное сияние. На столе лежали алмазы, в оправе и без, причудливые старинные драгоценности, которые, должно быть, когда-то хранились в фамильных сокровищницах древних родов. Впрочем, их историческая ценность ни на секунду не взволновала его. Он отвел Арта в сторону.

– Если вы сможете сегодня задержать здесь этих людей на ночь, – вполголоса произнес он, – я берусь найти сумму, которой хватит на покупку этой коллекции.

Арт покачал головой.

– Бесполезно, мистер Штаффен. Я знаю этого парня. Если я не пришлю ему деньги сегодня, остальной части нам не видать.

Неожиданно он хлопнул в ладоши.

– Идея! – тихо произнес он. – У вас же с собой чековая книжка, верно?

Холодное подозрение появилось в глазах Берти Клода.

– Конечно же, моя чековая книжка со мной, – сказал он, – но…

– Идемте в столовую, – Арт чуть ли не бегом бросился из комнаты, и когда они вошли в столовую, плотно закрыл дверь. – Чек нельзя обналичить два-три дня. Завтра его уж точно нельзя обналичить, – торопливо заговорил он. – К этому времени мы успеем привезти товар в город вашим банкирам, и пусть камни хранятся у вас, пока я не выкуплю их. Даже более того, если вы посчитаете, что они не стоят этих денег, завтра же утром вы сможете остановить выплату по чеку.

Берти обдумал предложение с десяти разных сторон, потратив на это такое же количество секунд.

– А что если я для верности выпишу чек передним числом? – предложил он.

– Передним числом? – Мистер Ломер был озадачен. – А это что еще такое? – И когда Берти объяснил, его лицо просветлело. – Ну конечно! – воскликнул он. – Это же двойная защита. Пусть чек вступит в силу послезавтра.

Берти больше не колебался. Сев у стола, он достал чековую книжку и перьевую авторучку и указал нужную дату.

– Напишите, «уплатить предъявителю», – подсказал Арт, и когда заметил на лице товарища сомнение, добавил: – Как и в предыдущем чеке.

Берти кивнул и поставил размашистую подпись.

– Подождите здесь секунду.

Арт вышел и вернулся менее чем через минуту.

– Они взяли его! – восторженно воскликнул он. – Ну, дружище, – сказал он, одобрительно хлопнув довольного молодого человека по плечу, – раз уж вы попали в это дело, хоть я и не хотел этого, теперь уж пятьдесят на пятьдесят – я ведь не свинья! Идемте, я покажу вам такое, чего не собирался показывать ни одной живой душе.

Он вышел в коридор, открыл маленькую дверцу, ведущую на каменные ступеньки в подвал, и стал спускаться, включая по дороге свет. Внизу, открыв замок на массивной двери, он распахнул ее и посторонился.

– Смотрите! – значительным, даже торжественным тоном произнес он. – Видели когда-нибудь что-то подобное?

Берти Клод чуть подался вперед, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в темноте за дверью.

– Ничего не… – начал он, и в ту же секунду его сзади толкнули с такой силой, что он полетел вперед, едва удержавшись на ногах.

В следующий миг дверь темного подвала захлопнулась у него за спиной. Услышав, как лязгнул в замочной скважине ключ, он что есть мочи закричал:

– Эй там, что это значит?!

– Эй там, через денек-другой поймете, – прозвучал в ответ насмешливый голос мистера Ломера.

Арт закрыл вторую дверь и легко взбежал наверх в гостиную, где его ждали лакей, дворецкий, опрятная горничная и трое посетителей.

– Готов голубчик. Останется там, пока чек не обналичим… В подвале полно еды и питья, ему на неделю хватит.

– Так ты его запер? – спросил бородатый русский.

– Запер, это было проще простого, – презрительно скривился Арт. – А теперь, мальчики и девочки, шевелитесь, да побыстрее. У меня письмо от этого парня управляющему его банка, где он просит его… – он заглянул в письмо и прочитал: – «Обналичить прилагаемый чек для моего друга мистера Артура Ломера».

Труппа одобрительно закивала.

– Аэроплан улетел, я надеюсь?

Мужчина в кожаной куртке кивнул.

– Да, я его только на пару часов нанял.

– Хорошо, вы тоже можете возвращаться. Рэй, Эл, вы езжайте в Париж, в Гавре садитесь на корабль. Слики, ты сбривай свои бакенбарды, поплывешь как честный человек из Ливерпуля. Полина и Эгги едут в Геную, встретимся четырнадцатого числа следующего месяца у Леони. Поделим добытое!

Через два дня мистер Арт Ломер вошел в величественную контору Северного коммерческого банка и попросил провести его к управляющему. Управляющий прочитал письмо, внимательно изучил чек и нажал кнопку звонка.

– Сумма немалая, – важно произнес мистер Ломер.

Управляющий улыбнулся.

– Мы часто обналичиваем довольно крупные чеки, – сказал он и добавил вошедшему секретарю: – Мистер Ломер желает получить эту сумму наличными по возможности в американской валюте. – Он снова повернулся к Ломеру. – Как поживает мистер Штаффен?

– О, мы с Берти были в Париже по делам моей новой компании, – сказал Арт. – Вы не поверите, до чего сложно вкладывать деньги в канадскую индустрию в этой стране, мистер Соумс, но в Париже, доложу я вам, мы заключили совсем неплохую сделку.

Он еще какое-то время непринужденно болтал о сугубо коммерческих вопросах, а потом вернулся секретарь и положил на стол объемную пачку векселей и банкнот. Мистер Ломер достал большой бумажник, аккуратно переместил в него деньги, пожал руку управляющему, вышел из его кабинета и остановился как вкопанный, ибо чуть не натолкнулся на стоящего у самой двери мистера Дж. Г. Ридера.

– Сегодня день выплаты гонорара для труппы? Или вы называете это «жалованьем»? В театральном жаргоне я не силен.

– Мистер Ридер? – запинаясь, пробормотал Арт. – Рад вас видеть, но я сейчас несколько занят…

– Вы случайно не знаете, что произошло с нашим дорогим другом мистером Берти Клодом Штаффеном? – с беспокойством в голосе спросил Ридер.

– Ну как же! Он в Париже.

– Уже! – воскликнул Ридер. – А полиция всего какой-то час назад освободила его из подвала в вашем загородном доме! Просто удивительно, до чего в наши дни развился транспорт. Сейчас ты в Марлоу, через минуту в Париже, еще через минуту, скажем, в Москве.

Арт не стал продолжать разговор. Оттолкнув сыщика, он бросился к двери. Он был до того зол, что двоим мужчинам, которые дожидались его на улице, с огромным трудом удалось надеть на него наручники.


– Да, сэр, – сказал мистер Ридер своему начальнику. – Арт всегда путешествует со своей труппой. То, что до сих пор труппа не показывалась, вызывало у меня серьезные опасения, и, разумеется, я взял дом под наблюдение, как только исчез мистер Штаффен. Конечно, это дело меня не касалось, – извиняющимся тоном добавил он, – и мне не следовало вмешиваться. Только, как я не раз объяснял, разум мой имеет одну необычную особенность…

4. Похитительница мрамора

Главной причиной, по которой мистер Ридер знал о существовании Маргарет Белмэн, было то, что жила она на Брокли-роуд, всего через несколько домов от него. Имени ее он не знал, поскольку совершенно не интересовался законопослушными гражданами, зато знал, что она симпатична, что у нее розовая кожа и белоснежные зубы (сочетание, которое очень редко встречается не на обложках журналов, а в настоящей жизни). Одевалась она со вкусом, и если что-то особенно выделяло ее в его глазах, так это то, что ходила и держалась она с той особенной грациозностью, которая доставляет удовольствие мужчинам, наделенным эстетическими наклонностями.

Бывали случаи, когда он шел следом за ней или впереди нее, а то и доезжал с ней в одном трамвае до Вестминстерского моста. Маргарет неизменно выходила на углу набережной Виктории, и так же неизменно там ее встречал некий симпатичный молодой человек, с которым они уходили вместе. Присутствие этого молодого человека для мистера Ридера почему-то было источником внутреннего спокойствия. Особого повода на то у него не было, если не считать его внутренней предрасположенности к порядку: дикой розе он предпочитал розу в букете, а при виде чашки без блюдца ощущал смутное волнение.

Ему не приходило в голову, что он и сам может вызывать интерес и любопытство у мисс Белмэн.

– Видели? Это был мистер Ридер. По-моему, он имеет какое-то отношение к полиции, – сказала она.

– Мистер Дж. Г. Ридер?

Рой Мастерс обернулся и с интересом посмотрел на средних лет мужчину, бесстрашно перебегающего дорогу. Шляпа его сбилась на затылок, а свой зонтик он держал на плече, как кавалерийскую саблю.

– Господи, никогда не думал, что он такой.

– А кто он? – поинтересовалась она, отвлекаясь от своих мыслей.

– Ридер? Он из канцелярии государственного прокурора. Что-то наподобие сыщика… На прошлой неделе как раз было одно дело, на котором он выступал свидетелем. Когда-то он занимался Английским банком…

Неожиданно мисс Белмэн остановилась, и молодой человек удивленно посмотрел на нее.

– Что случилось? – спросил он.

– Я не хочу, чтобы вы дальше шли со мной, Рой, – сказала она. – Мистер Телфер видел вчера меня с вами и остался очень недоволен.

– Телфер? – негодующе вскричал юноша. – Этот жалкий червяк? И что же он сказал?

– Ничего особенного, – ответила она, но по ее тону он сделал вывод, что «ничего особенного» было чем-то неприятным.

– Я ухожу от Телферов, – неожиданно сказала девушка. – Это хорошая работа, и мне никогда уже такую не найти… Я имею в виду оклад.

Рой Мастерс не стал скрывать свою радость.

– Но это же прекрасно! – горячо воскликнул он. – Я вообще не понимаю, как вы так долго могли выносить всю эту будуарную обстановку. Так что же он сказал? – снова спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: – Все равно эти Телферы – скользкие типы. В городе о них ходят нехорошие слухи.

– А я думала, это очень богатая корпорация! – изумилась она.

Он покачал головой.

– Когда-то была богатой… пока они не стали творить всякие странные штуки… Да и что ожидать, если во главе предприятия стоит этот полоумный хлюпик Сидней Телфер? В прошлом году они связались с тремя предприятиями, от которых любая брокерская контора бежала бы как от огня. И им пришлось выкупать их акции. Вот, например, компания по розыску пропавших сокровищ, которая собиралась поднять со дна моря затонувший триста лет назад испанский галеон! Но что все-таки вчера утром случилось?

– Потом расскажу, – она торопливо попрощалась.

Мистер Сидней уже был на месте, когда она вошла в помещение, роскошью обстановки, мягким ковром и прочими приятными мелочами вполне заслуживающее той оценки, которую дал ей Рой Мастерс.

Глава «Телферс консолидейтед» редко посещал свой кабинет на Треднидл-стрит. Обстановка этого места, как он говорил, угнетала его. Все здесь было убогим, грязным, грубым. Основатель фирмы, его дед, умер за десять лет до появления на свет Сиднея и оставил предприятие сыну, хроническому инвалиду, который умер через несколько недель после рождения Сиднея. В руках попечителей предприятие процветало вопреки периодическому вмешательству в дела его матери, эксцентричной особы, чьи причуды завершились составлением завещания, снявшего с него большинство тех рамок, которыми, как правило, ограничивают свободу действий шестнадцатилетнего подростка.

Сам мистер Телфер как нельзя лучше вписывался в обстановку этого помещения с витражными стеклами в окнах и роскошным убранством, ибо одет он был безукоризненно. Глава фирмы был высок и до того худ, что даже его необычайно маленькая голова не сразу бросалась в глаза. Когда девушка вошла в комнату, он деликатно сморкался в красивый батистовый платок, и ей показалось, что выглядит он даже бледнее и отвратительнее, чем обычно.

Пока она готовилась к работе, он следил за ней безучастным взглядом, а заговорил только после того, как она подошла к столу и положила перед ним его письма.

– Мисс Белмэн, вы не хотите поговорить о том, что я вам вчера сказал?

– Мистер Телфер, – спокойно ответила она, – я не хочу обсуждать эту тему.

– Я женюсь на вас и все такое, только… Этот пункт в завещании матери, – несколько бессвязно произнес он. – Но его можно и обойти… со временем.

Она взялась за край стола обеими руками.

– Я не выйду за вас, мистер Телфер, даже если бы в завещании вашей матери не было никаких пунктов. Ваше предложение бежать с вами в Америку…

– Южную Америку, – с серьезным видом поправил он ее. – Не в Соединенные Штаты. Штаты я вам не предлагал.

Она чуть не улыбнулась, потому что на самом деле была не так уж сердита на этого пустоватого молодого человека, хотя после подобного предложения имела на то полное право.

– Дело в том… – с тревогой в голосе продолжил он. – Вы никому не расскажете? Я всю ночь ужасно волновался. Я попросил вас прислать мне записку с ответом на мое предложение… Не нужно!

На этот раз Маргарет все-таки улыбнулась, но прежде чем она успела ответить, он снова заговорил высоким дрожащим голосом, срываясь на фальцет:

– Вы просто изумительная девушка, и я без ума от вас, но… В моей жизни случилась трагедия… Правда! Просто ужасная трагедия. И сейчас такая неразбериха. Будь у меня голова на плечах, мне бы стоило пригласить какого-нибудь человека, который разобрался бы тут во всем. Так было бы правильнее, я только сейчас начинаю это понимать.

Уже второй раз за последние сутки этот молодой человек, который до сих пор почти не замечал Маргарет и лишь изредка снисходил до разговора с ней, изливал на нее потоки задушевных признаний, и в одном из этих случаев с напором безумца он предложил ей план, который поразил и озадачил ее.

Резко прекратив разговор, Телфер вытер увлажнившиеся глаза и произнес своим обычным голосом:

– Свяжитесь с Биллингемом по телефону. Передайте, я хочу его видеть.

Когда ее пальцы забегали по клавишам печатной машины, она задумалась, насколько его волнение и разговорчивость были обусловлены «плохими делами» «Телферс консолидейтед», о которых уже пошел слух среди ее коллег.

Пришел мистер Биллингем, собранный невысокий человек, лысый и молчаливый, и, не сказав ни слова, направился в кабинет начальника. В его внешнем виде или поведении не было и намека на то, что он задумал серьезное преступление. Это был плотный, если не сказать дородный мужчина. Помимо привычно сдвинутых бровей, отличительной особенностью его круглого лица, с годами обрюзгшего и утратившего первоначальную форму, было словно прилипшее выражение благожелательности.

В тот же день, несколько позже, мистер Стивен Биллингем, директор-распорядитель треста «Телферс консолидейтед», вошел в контору Лондонско-центрального банка с чеком на предъявителя на 150 тысяч фунтов. Когда чек был оплачен, он поехал в отделение банка Креди Лилль. О своем прибытии он предупредил по телефону заранее, поэтому там его уже дожидались семнадцать бумажных пакетов, в каждом из которых находился миллион франков, и еще один пакет поменьше со 146 тысячами. При курсе 74, 55 франка за 1 фунт, в обмен на чек 80 тысяч фунтов, выписанный на счет в Креди Лилль, и 150 тысяч фунтов наличными, полученными в Лондонско-центральном банке, мистер Биллингем получил все восемнадцать пакетов.

О передвижениях Биллингема после этого мало что известно. Один его знакомый видел его едущим в такси по Чипсайду, но после Чаринг-Кросса следы обрывались. Его не видели ни на аэродромах, ни в портах, и полиция пришла к выводу, что, скорее всего, он сел на вечерний экскурсионный поезд, направлявшийся в Париж через Гавр.


– Это величайшее ограбление за последние годы, – сказал заместитель директора государственного обвинения. – Было бы хорошо, если бы вы смогли как-то незаметно подключиться к расследованию. Не переходите дорогу полиции, они – вполне дружелюбные люди, если дело касается убийств, но немного раздражительны, когда речь заходит о деньгах. Повидайтесь с Сиднеем Телфером.

К счастью, мистер Ридер знал, где искать Сиднея. Зайдя в банк, он увидел знакомое лицо.

– Прошу прощения, барышня, по-моему, я вас знаю, – сказал он улыбчивой девушке, которая открыла ему маленькие деревянные воротца конторы.

– Вы мистер Ридер… Мы живем на одной улице, – произнесла она и тут же добавила: – Вы пришли насчет мистера Биллингема?

– Да, – подтвердил он вполголоса, так, словно говорил об умершем друге. – Я хотел повидаться с мистером Телфером, но, может быть, вы мне что-нибудь расскажете?

Единственное, что она могла сообщить, это то, что Сидней Телфер находится в банке с семи утра и сейчас в таком состоянии, что ей пришлось послать за врачом.

– Боюсь, он не сможет вас принять, – сказала она.

– Ничего, я беру на себя всю ответственность, – успокоил ее мистер Ридер. – Скажите, а мистер Телфер – ваш… э-э-э… друг? Мисс…

– Белмэн. – Он заметил, что ее щеки на миг вспыхнули, но что это означало, было пока непонятно. – Нет, я просто работаю на него, вот и все.

Интонация, с которой были произнесены эти слова, дала понять Ридеру все, что он хотел знать. Мистер Дж. Г. Ридер был настоящим экспертом по вопросам отношений между сослуживцами.

– Наверное, у вас с ним не совсем ладилось? – негромко спросил он, чем вызвал у девушки некоторое подозрение. Как много было ему известно, и какое отношение могло иметь безумное предложение мистера Телфера к нынешней катастрофе? Происходящее было для нее настоящей загадкой, но она почувствовала, что именно сейчас можно говорить откровенно.

– Предложил бежать? Боже мой! – мистер Ридер был ошарашен. – А он женат?

– Нет-нет… Он не женат, – коротко ответила девушка. – Несчастный. Мне его даже жалко. Боюсь, что такая потеря для него – огромный удар… Кто мог подумать, что мистер Биллингем окажется…

– Кто в самом деле? – Ридер скорбно вздохнул, снял пенсне и принялся протирать его. Мисс Белмэн даже на секунду показалось, что у него на глаза навернулись слезы. – Что ж, я войду. Эта дверь?

Сидней резко поднял голову и посмотрел на непрошеного гостя. До этого он почти час просидел, обхватив голову руками.

– В чем дело?.. Что вам нужно? – бессильно пробормотал он. – Я не хочу ни с кем разговаривать… Канцелярия государственного прокурора? – удивился он. – Что толку обвинять его, если денег все равно не вернуть…

Мистер Ридер подождал, пока Сидней немного успокоится, после чего начал задавать вопросы по существу.

– Да я почти ничего не знаю, – убитым голосом произнес молодой человек, скорбно сложив брови. – Я всего лишь номинальный глава. Биллингем приносил мне чеки на подпись, и я подписывал их. Я никогда не указывал ему, что делать, он сам принимал все решения. Я ничего не знаю. Он говорил… действительно говорил, что дела у нас идут плохо… Что от нас требуют полмиллиона или около того к следующей неделе… О Боже!.. А потом он сбежал со всей нашей наличностью.

Сидней Телфер, как ребенок, уткнулся лицом в локоть и всхлипнул. Мистер Ридер деликатно помолчал и с самым мягким выражением, на какое был способен, задал следующий вопрос.

– Нет, меня тут не было, – ответил юноша. – Я на выходные уезжал в Брайтон. Полиция вытащила меня из постели в четыре утра… Мы разорены. Теперь мне придется продать автомобиль, уйти из клуба… Все банкроты уходят из своих клубов…

Добиться еще каких-нибудь сведений от убитого горем юноши оказалось решительно невозможно, и мистер Ридер вынужден был вернуться к своему начальнику с докладом, который не добавил почти ничего нового к тому, что и так было известно. Если вначале о преступлении мистера Биллингема в прессе упомянули лишь парой строк, то через неделю о нем трубили почти все газеты, и причиной тому было его бесследное исчезновение.


В богатом словаре мистера Дж. Г. Ридера не было слова «выходной». Даже для канцелярии государственного прокурора, бывает, наступают времена, когда младшие сотрудники и помощники руководителей сидят без работы, и даже сам директор может позволить себе отправиться в отпуск, оставив вверенное ему ведомство на попечение кого-нибудь из подчиненных. Но мистеру Дж. Г. Ридеру сама мысль о бесцельной трате времени была невыносима, поэтому он завел привычку скрашивать периоды вынужденного безделья посещением судов. Там он усаживался где-нибудь между скамьей подсудимых и рядами для прессы и с упоением прислушивался к делам, способным ввергнуть в глубочайшую тоску даже судебного протоколиста.

Джон Смит, задержанный за нахождение в пьяном виде в общественном месте и использование нецензурной брани в адрес полицейского офицера Томаса Брауна; Мэри Джейн Хэггитт, обвиняемая в препятствовании исполнению служебного долга полиции; Генри Робинсон, привлеченный к суду как подозрительная личность – имел при себе воровские инструменты: слесарное зубило и отвертку; Артур Мозес, обвиненный в езде на автомобиле на слишком большой скорости и создании опасной ситуации на дороге, – все они были захватывающе интересными, романтическими, даже сказочными персонажами для сухощавого мужчины, который сидел в зале суда с изумленным выражением на печальном лице, положив рядом с собой шляпу с плоской тульей и держась за поставленный между колен зонтик.

Одним сырым и туманным утром мистер Ридер, решив на время отвлечься от дел, для отдыха выбрал Марилебонский полицейский суд. С большим вниманием он выслушал дела о ссоре двух пьяных, о краже в магазине и о растрате, когда в зал ввели миссис Джексон, а свидетельское место занял румянощекий полицейский, который, поклявшись на Библии говорить правду и ничего кроме правды, поведал удивительную историю.

– Констебль Ферримен, номер 9717, дивизион Л., – протокольно представился он. – Сегодня утром я дежурил на Эджвер-роуд. В половине третьего утра заметил на улице задержанную. Она несла большой саквояж. Только она меня увидела – развернулась и давай ходу в обратную сторону. Это показалось мне подозрительным, поэтому я пошел за ней, догнал и стал спрашивать, чей это чемодан она несет. Она ответила, что чемодан этот ее собственный и что она спешит на поезд. Когда я спросил, что в нем, она сказала – ее одежда. Но чемодан-то дорогой, из крокодиловой кожи, поэтому я попросил открыть его, но она ни в какую, да еще имя и адрес отказалась называть, ну я и свел ее в участок.

После него свидетельскую трибуну занял полицейский сержант.

– Когда задержанную привели в участок, я в ее присутствии открыл чемодан. В нем оказались осколки камней, в большом количестве…

– Осколки камней? – недоверчиво переспросил судья. – Вы имеете в виду небольшие куски камней?.. А какой именно камень?

– Мрамор, ваша честь. Она сказала, что хочет сделать дорожку у себя в саду и для этого взяла эти камни со двора каменщика, который делает надгробные плиты. На Юстон-роуд его мастерская. Она чистосердечно призналась, что взломала калитку к нему во двор и, не спросив разрешения у каменщика, наполнила чемодан.

Судья откинулся на спинку своего кресла и, насупив брови, внимательно прочитал обвинительный акт.

– Здесь не указан ее адрес, – сказал он.

– Она назвала адрес, но он оказался ложным, ваша честь… Она отказывается сообщать о себе что-либо еще.

Мистер Дж. Г. Ридер развернулся на своем месте и в крайнем удивлении стал рассматривать задержанную. Это была высокая и широкая в плечах особа крепкого сложения. Рука, покоившаяся на решетке вокруг скамьи подсудимых, была в два раза больше любой женской руки, которую ему когда-либо приходилось видеть. Крупные черты лица… Но, хотя в ее внешности было что-то, можно даже сказать, отталкивающее, великанша была по-своему красива. Глубоко посаженные карие глаза, большой гордый нос, четкая линия губ, двойной подбородок – ее профиль вряд ли мог показаться привлекательным ценителю женской красоты, но мистер Дж. Г. Ридер, будучи человеком справедливым, не мог не признать, что подобный лик приковывал к себе взгляд. Когда она заговорила, выяснилось, что голос у нее зычный, по-мужски густой и властный.

– Признаю, это была глупая затея, но мне это просто пришло в голову, когда я ложилась спать, я поддалась внутреннему порыву. Я ведь вполне могла позволить себе купить эти камни… Когда меня арестовали, при мне было больше пятидесяти фунтов.

– Это правда? – Когда офицер ответил, судья вновь обратил подозрительный взгляд на женщину. – Отказываясь называть свое имя и адрес, вы сильно усложняете дело. Я понимаю, вам не хочется, чтобы ваши друзья и знакомые узнали об этой глупой краже, но, если вы не предоставите мне этих данных, мне придется держать вас под стражей неделю.

Женщина была одета просто, но со вкусом. На крупном пальце у нее сверкало бриллиантовое кольцо, которое мистер Ридер в уме тут же оценил примерно в две сотни фунтов. Пока он ее рассматривал, женщина в ответ на замечание судьи покачала головой.

– Я не могу назвать свой адрес, – сказала она, и судья коротко кивнул.

– Задерживается до выяснения обстоятельств, – провозгласил он и, когда женщина встала, добавил: – Мне нужно заключение тюремного доктора о ее умственном состоянии.

Мистер Дж. Г. Ридер быстро поднялся и проследовал за женщиной и сопровождавшим ее офицером через небольшую дверь, ведущую к камерам.

К тому времени, когда он вышел в коридор, «миссис Джексон» уже исчезла, зато он увидел сержанта с большим красивым чемоданом, который был показан судье. Сейчас чемодан лежал на скамейке.

Большинство констеблей Управления уголовных расследований знали мистера Дж. Г. Ридера, и сержант Миллс не был исключением.

– Что скажете, мистер Ридер? – приветливо улыбнувшись, спросил он. – Для меня лично это что-то новенькое. Никогда раньше не слыхал, чтобы грабили кладбищенского каменщика.

Он открыл крышку чемодана, и мистер Ридер запустил пальцы в мраморные осколки.

– Чемодан вместе с камнями весит больше сотни фунтов, – сказал офицер. – Какая же у нее должна быть силища, чтобы таскать его с собой! Бедный офицер, который привел ее в участок, весь взмок, пока тащил чемодан.

Мистер Дж. Г. Ридер принялся осматривать чемодан. Старые окислившиеся серебряные петли и застежки выдавали в нем дорогую вещь. Имени изготовителя на внутренней поверхности не значилось, не обнаружилось и инициалов владельца на затертой до блеска крышке. Некогда шелковая подкладка висела клочьями и вся побелела от мраморной пыли.

– Мда, – рассеянно произнес мистер Ридер. – Очень любопытно… Чрезвычайно любопытно. Мне позволено будет спросить: когда эта женщина была задержана, имела она при себе какие-нибудь… гм… документы? – Сержант покачал головой. – Или что-нибудь необычное?

– Только это.

Рядом с чемоданом лежала пара больших перчаток. Они тоже были запачканными, а их поверхность вся была в мелких царапинах.

– Они часто использовались для той же цели, – пробормотал себе под нос мистер Ридер. – Совершенно очевидно, что она… гм… собирает коллекцию мраморных осколков. В ее кошельке ничего интересного?

– Только банковские билеты, с печатью Центрального банка на обороте. Проследить их будет несложно.

Мистер Ридер вернулся в свой кабинет, закрыв за собой дверь, достал из ящика стола потертую колоду карт и разложил пасьянс (это был его способ подстегивать работу мозга). Позже днем у него на столе зазвонил телефон, и Дж. Г. Ридер узнал голос сержанта Миллса.

– Я могу зайти к вам попозже? Да, это насчет банковских билетов.

Сержант не заставил себя долго ждать и явился ровно десять минут спустя.

– Билеты были выданы три месяца назад на имя мистера Телфера, – с порога принялся рассказывать офицер, – и он передал их своей экономке, миссис Уэлфорд.

– В самом деле? – негромко произнес мистер Ридер и добавил, немного подумав: – Весьма любопытно!

Он пощипал себя за нижнюю губу.

– А «миссис Джексон» и есть та самая экономка? – спросил он.

– Да. Телфер – бедолага, он чуть с ума не сошел, когда я рассказал ему, что она арестована – сразу сел на такси и помчался в Холлоуэй, чтобы опознать ее. Судья позволил внести за нее залог, так что завтра она выходит. Телфер ныл, как ребенок, твердил, что она с ума сошла. Боже, этот парень боится ее, как черта. Когда он дожидался ее в Холлоуэе, она только раз на него глянула, так он даже съежился весь. Кстати, мы узнали кое-что о Биллингеме, это может заинтересовать вас. Вам известно, что они с секретарем Телфера, мисс Белмэн (это секретарь Телфера), были очень близкими друзьями?

– Правда? – мистера Ридера это действительно очень заинтересовало. – Близкими друзьями? Так-так.

– Скотленд-Ярд установил за ней слежку. Может, она, конечно, и ни при чем, но в делах, подобных этому, нельзя забывать: cherchez la femme13.

Мистер Ридер оставил в покое свои губы и принялся аккуратно массировать нос.

– О, – сказал он. – Это по-французски, да?

Когда судья, строго пожурив, освободил из-под стражи похитительницу мрамора, мистера Дж. Г. Ридера в зале не было. Ему было достаточно узнать, что женщина заплатила каменщику и забрала свои мраморные осколки, которым суждено украсить собою двор симпатичного маленького особнячка в Риджентс-парке. Утро он провел в Сомерсет-хаусе14, изучая копии завещаний и другие документы, а день потратил на то, чтобы разузнать как можно больше о миссис Ребекке Аламби Мэри Уэлфорд.

Она была вдовой Джона Уэлфорда, профессора Эдинбургского университета, и овдовела после двух лет замужества. Поступив на службу к миссис Телфер, матери Сиднея, она занималась воспитанием мальчика с четырех лет. Когда миссис Телфер умерла, она стала единственным попечителем молодого человека. Таким образом, Ребекка Уэлфорд сначала была воспитательницей, потом попечительницей, а теперь управляла всем его хозяйством.

Дом Телфера тоже в немалой степени привлек к себе внимание мистера Ридера. Это было современное двухэтажное здание из красного кирпича, выходившее фасадом на Внешнее кольцо Риджентс-парка и боковую дорогу. Позади и с боков дом был окружен большим садом с цветниками, пустовавшими в это время года. Цветы, наверное, были собраны на зиму в большой оранжерее, находившейся позади дома за садом.

Мистер Ридер стоял, опершись на деревянные планки забора, тоскливо рассматривая двор дома через заросли самшита, когда дверь отворилась и на порог вышла женщина. Была она в фартуке. В одной руке она держала длинную метлу, в другой – мусорную корзину, содержимое которой высыпала в ящик для золы.

Мистер Ридер поспешил отойти от забора. Но через какое-то время хлопнула дверь, и он вернулся на свой наблюдательный пункт. Никакой посыпанной мрамором дорожки видно не было. Все дорожки были гравийными.

Он зашел в ближайшую телефонную будку и позвонил на работу.

– Меня, возможно, не будет весь день, – сообщил он.

Мистер Сидней Телфер не показывался, хотя сыщик знал наверняка, что он дома.

Трест Телфера находился в руках ликвидаторов, и уже было созвано первое собрание кредиторов. Сидней был прикован к постели и из этого укромного убежища послал своему секретарю записку, в которой просил сжечь «все бумаги, имеющие отношение к моим личным делам». В конце записки он прибавил постскриптум: «Не могли бы мы встретиться и обсудить дела, прежде чем я уйду?» Слово «уйду» было зачеркнуто, а над ним было написано: «отойду от дел». Мистер Ридер видел это послание. Более того, вся переписка между Сиднеем и его организацией по договоренности с ликвидаторами проходила через его руки. И это была одна из причин, из-за которой мистера Дж. Г. Ридера так сильно заинтересовал дом номер 904 на Внешнем кольце.

Как только село солнце, у калитки остановился длинный автомобиль. Прежде чем водитель успел выйти, дверь дома распахнулась и во двор выбежал Сидней Телфер. В каждой руке он держал по чемодану, и в том, что был ближе к нему, мистер Ридер узнал саквояж, в котором экономка несла украденный мрамор.

Водитель повернулся и открыл дверцу. Подбежавший Сидней забросил внутрь чемоданы и юркнул в автомобиль на заднее сиденье. Дверца захлопнулась, автомобиль рванул с места и скрылся из виду за поворотом.

Мистер Ридер перешел через дорогу и занял позицию рядом с калиткой, приготовившись ждать.

Окончательно стемнело, и Риджентс-парк заволокло густым туманом. Дом погрузился во тьму, внутри свет не горел, только одинокий огонек слабо мерцал в прихожей. Не слышалось ни звука. Женщина все еще была там – миссис Сидней Телфер, воспитательница, компаньон, защитник и жена. Миссис Сидней Телфер, тайный руководитель «Телферс консолидейтед», властная женщина, которая, не удовлетворившись замужеством со слабовольным мальчишкой на двадцать лет младше ее, направила мощь своего могучего, но злого разума на управление делом, которого не понимала и которое в конце концов привела к краху. Мистер Ридер не зря потратил время в Сомерсет-хаусе: копию свидетельства о браке получить было почти так же легко, как копию завещания матери Телфера.

Он беспокойно осмотрелся по сторонам. Туман рассеивался, и именно этого он больше всего опасался, потому что ему предстояло совершить определенные действия, для которых максимальная маскировка была просто необходима.

А потом произошло нечто неожиданное. К дому медленно подъехал кеб и остановился у калитки.

– Вроде приехали, мисс, – раздался голос кебмена, и из экипажа вышла девушка.

Это была мисс Маргарет Белмэн.

Ридер дождался, пока она расплатилась и кеб уехал, а потом, когда она подошла к калитке, вышел из тени.

– Ой!.. Мистер Ридер, как вы меня напугали! – воскликнула она. – У меня назначена встреча с мистером Телфером… Он очень болен… Нет, его экономка написала мне. Она попросила быть у них в семь.

– Значит, она знала! Что ж, позвольте, я позвоню.

Однако девушка сказала, что звонить не надо, потому что вместе с запиской ей прислали ключ.

– Она сама сидит с мистером Телфером, он отказывается от услуг сиделки, – сказала Маргарет, – и…

– Вы не могли бы говорить потише, барышня? – зашипел мистер Ридер. – Простите за грубость, но, если наш друг болен…

Она вздрогнула, удивленная его строгим тоном.

– Ему не слышно, – сказала она, но голос понизила.

– Может быть, и слышно… Больные очень восприимчивы к человеческому голосу. Скажите, как к вам попало это письмо?

– Письмо мистера Телфера? Районный курьер принес, примерно час назад.

Никто не входил и не выходил из дома, кроме самого Сиднея. И Сидней, охваченный страхом, наверняка выполнил бы любые указания своей жены.

– А в письме были слова наподобие… – мистер Ридер на секунду задумался. – «Принесите письмо с собой»?

– Нет, – удивленно ответила девушка. – Но миссис Уэлфорд позвонила мне незадолго до того, как принесли письмо, и предупредила, чтобы я дождалась его. Она попросила меня захватить с собой это письмо, потому что боялась, как бы личные письма мистера Телфера не попали в чужие руки. Но почему вы спрашиваете, мистер Ридер? Что-то случилось?

Он ответил не сразу. Открыв калитку, Ридер бесшумно прошел по кромке травяного газона, тянущегося вдоль дорожки.

– Откройте дверь, я войду вместе с вами, – шепнул он девушке, и когда она в нерешительности помедлила: – Прошу вас, делайте так, как я говорю.

Рука, вставившая ключ в замочную скважину, дрожала, но ключ был повернут, и дверь открылась. В просторной прихожей на столе горел тусклый ночник. Слева, рядом с лестницей (видны были только несколько первых ступеней), Ридер заметил открытую узкую дверь. Сделав шаг вперед, он понял, что это маленькая телефонная комната. А потом с лестничной площадки наверху раздался низкий густой голос, который Ридер узнал сразу:

– Мисс Белмэн, это вы?

Маргарет, у которой сердце забилось учащенно, подошла к основанию лестницы и посмотрела наверх.

– Да, миссис Уэлфорд.

– Письмо при вас?

– Да.

Мистер Ридер прокрался вдоль стены и остановился рядом с девушкой.

– Хорошо, – произнес голос. – Вы бы не могли позвонить врачу? Наберите 743 и скажите, что мистеру Телферу снова стало хуже. Телефонная рядом с передней. Только закройте за собой дверь, шум беспокоит его.

Маргарет посмотрела на сыщика, тот кивнул.

Женщина наверху тянула время – зачем?

Девушка прошла мимо него, он услышал, как с глухим шумом плотно закрылась дверь, но тут раздался щелчок, который заставил его резко обернуться. Первое, что бросилось ему в глаза: у двери не было ручки, второе – замочная скважина двери была закрыта стальным диском, который, как он позже выяснил, был изнутри оббит войлоком. Он услышал тихий голос девушки и прижался ухом к замочной скважине.

– Телефон не работает… Я не могу открыть дверь.

Не медля ни секунды, Ридер бросился вверх по лестнице, сжимая в руках зонтик, но, когда он оказался на лестничной площадке, где-то рядом с ним громко захлопнулась дверь. Он мгновенно определил, откуда донесся этот звук: из комнаты слева, прямо над передней. Дверь была заперта.

– Откройте дверь! – громко крикнул он, но из-за двери раздался хохот.

Мистер Ридер схватился за массивную ручку своего зонтика, и, когда он отбросил его нижнюю часть, в темноте блеснула сталь. В руке его оказался кинжал с шестидюймовым клинком.

Первый же удар пробил дверную панель, как бумажный лист. Через пару секунд в двери было прорублено отверстие с неровными краями, в него и просунулся черный ствол автоматического пистолета.

– Опустите на пол кувшин или я превращу ваше лицо в неподдающееся опознанию месиво, – спокойно и весьма образно произнес мистер Ридер.

Комната была ярко освещена, поэтому он прекрасно видел, что происходило внутри. Миссис Уэлфорд стояла у большой квадратной воронки, узкий нижний край которой уходил в пол. В руках она держала огромный эмалированный железный кувшин, вокруг нее стояло еще шесть таких же. В углу комнаты находился широкий бак, из стенки которого, примерно из середины, торчала большая медная труба.

Лицо женщины, когда она повернулась, было пустым и неподвижным, как маска.

– Он хотел сбежать с ней, – просто произнесла она. – После всего, что я для него сделала!

– Откройте дверь.

Миссис Уэлфорд поставила кувшин и провела огромной рукой по лбу.

– Сидней – мой малыш, – сказала она. – Я его воспитала, я его всему научила. На том корабле было золото… на миллион. Но они ограбили его.

Она говорила об одной из неудачных кампаний треста «Телферс консолидейтед» – о подъеме затонувшего корабля с сокровищами, на что ушли все деньги компании. Эта деспотичная женщина была не в себе. Ридер догадался о ее недуге, как только впервые увидел ее.

– Откройте дверь и обсудим это. Я совершенно уверен, поднять судно – превосходная мысль.

– Правда? – оживилась она, и в следующую минуту дверь открылась и мистер Ридер вошел в комнату смерти.

– Во-первых, дайте мне ключ от телефонной комнаты… Вы заблуждаетесь насчет этой девушки, она моя жена.

Женщина изумленно вперилась в него взглядом.

– Ваша жена? А я-то дура… – Огромное лицо медленно растянулось в улыбке. – Вот ключ.

Он убедил ее спуститься вместе с ним вниз, и когда испуганная девушка была освобождена, шепнул ей на ухо пару слов, и та опрометью бросилась вон из дома.

– Может, пройдем в гостиную? – предложил он, и миссис Уэлфорд повела его за собой.

– А теперь, может быть, расскажете, как вы узнали… о кувшинах? – нарочито спокойным голосом произнес он.

Женщина сидела на краешке дивана, сложив на коленях руки и глядя на ковер своими глубоко посаженными глазами.

– Это Джон, мой первый муж, рассказал мне. Он был профессором химии и естествознания. Электрический камин тоже он придумал. Если в доме проведено электричество, его очень просто сделать. У нас тут все на электричестве работает, и отопление, и все остальное… А потом я увидела, как из-за меня обирают моего несчастного мальчика, и узнала, сколько наших денег хранится в банке. Я попросила Биллингема снять их и принести мне так, чтобы Сидней об этом не знал. Он пришел сюда, в этот дом, вечером… Сиднея я тогда отослала, в Брайтон, кажется. Я все приготовила. Вставила новый замок в дверь телефонной комнаты, проделала трубу с крыши в маленькую комнату… А развеять газ очень просто, нужно просто открыть все двери и включить электрический вентилятор.

Она рассказывала ему про самодельный очаг в оранжерее, когда прибыла полиция в сопровождении врача. Женщина уехала с ними, плача оттого, что некому теперь будет гладить галстуки Сиднея и стирать его рубашки.

Мистер Ридер отвел инспектора в маленькую комнату и показал ему хитроумное устройство.

– Эта воронка ведет в телефонную комнату… – начал рассказывать он.

– Но в кувшинах ничего нет, – прервал его офицер.

Мистер Дж. Г. Ридер зажег спичку и, дождавшись, когда первая вспышка пламени утихнет и огонь загорит равномерно, опустил ее в один из кувшинов. Примерно в полудюйме ниже края кувшина спичка погасла.

– Угарный газ, – сказал он. – Его можно получить, поместив мраморные осколки в соляную кислоту. Она в баке. Этот тяжелый газ не имеет ни цвета, ни запаха. Его можно лить из кувшина, как воду. Она могла купить мрамор, но побоялась, что навлечет на себя подозрение. Биллингем был убит тем же способом. Она заставила его войти в комнату с телефоном, возможно, сама закрыла за ним дверь, а потом безболезненно умертвила его.

– А как она поступила с телом? – спросил ужаснувшийся офицер.

– Давайте сходим в оранжерею, – сказал мистер Ридер. – Только не думайте увидеть там какую-нибудь жуткую картину – электрический очаг способен разрушить алмаз.


В тот день мистер Ридер вернулся домой с тяжелым сердцем. Целый час он мерил шагами свой просторный кабинет на Брокли-роуд. Снова и снова сыщик пытался найти ответ на мучивший его вопрос: нужно ли попросить прощения у Маргарет Белмэн за то, что он назвал ее женой?

5. Настоящая мелодрама

План облавы на лавочку фальшивомонетчика Томми Феналоу целиком и полностью был разработан мистером Ридером. Он не принимал участия только в подборе офицеров для отряда. Томми снимал складское помещение в Голдерс-грин, куда приходили его доверенные агенты и где он продавал казначейские билеты по цене 7 фунтов 10 шиллингов за сотню или 70 фунтов за тысячу. Отличить денежные знаки производства Томми от напечатанных для казначейства Его Величества было под силу только специалистам. Купюры были нужного коричневато-зеленого оттенка, номера на них совпадали с действительно существовавшими сериями, бумага в точности соответствовала такой, какая использовалась для настоящих денег. Печатали их в Германии по 3 фунта за тысячу, и Томми они приносили тысячу процентов прибыли.

Мистер Ридер узнал все, что его интересовало о складе Томми, в свободное от основной работы время и о результатах своих наблюдений доложил своему начальнику, директору государственного обвинения. От Уайтхолла до Скотленд-Ярда две минуты ходьбы, и ровно столько же времени понадобилось собранной им информации на то, чтобы преодолеть это расстояние, после чего Ридер получил приказ:

– Берите инспектора Грейаша и готовьте облаву.

Он оставил инспектора организовывать операцию, но среди тех, кто знал о готовящейся облаве, был один офицер, которому сомнительные связи приносили больше доходов, чем служба. Этот офицер «настучал» Томми о грозящей ему опасности, и когда мистер Ридер со своими молодцами прибыл на Голдерс-грин, он обнаружил там лишь самого Томми и трех его друзей, которые мирно играли в бридж. Единственными найденными там казначейскими билетами были самые что ни на есть настоящие фунты.

– Жаль, – вздохнул Дж. Г. Ридер, когда они вышли на улицу. – Очень жаль. Я понятия не имел, что в нашей команде окажется констебль Уилшор. Он не совсем… э-э-э… надежен.

– Уилшор?! – ошеломленно воскликнул офицер. – Вы хотите сказать, это он настучал Томми об облаве?

Мистер Ридер почесал нос и осторожно ответил, что он придерживается такого мнения.

– Он имеет очень неплохие доходы из разных источников… Кстати, Уилшор держит свои деньги в Мидландско-дербиширском банке, а счет его зарегистрирован на девичью фамилию его жены. Я рассказываю вам это… м-м-м… на всякий случай. Авось пригодится.

Информация эта пригодилась для того, чтобы без промедления изгнать вероломного Уилшора из рядов полиции, но она не смогла помочь в деле поимки Томми, который на прощание сказал:

– Вы умный человек, Ридер, но, чтобы меня поймать, одного ума мало. Тут удача понадобится!

Томми любил пересказывать тот их разговор всем, кого это интересовало, и у него действительно был повод гордиться этим случаем, поскольку очень мало торговцев липовыми деньгами и фальшивыми драгоценностями могли похвастать, что остались на свободе после встречи с мистером Дж. Г. Ридером.

– Мне это стоит тысячу фунтов… Да хоть десять тысяч! Я бы все равно не пожалел никаких денег, чтобы посмотреть на то, как вытянулась физиономия этого старого пса Ридера. Думаю, в Ярде теперь не скоро захотят снова со мной связываться. Так что никаких облав больше не будет. У этого Ридера в штабе прозвище – Иона, беду приносящий, и если я могу чем-то помочь, не сомневайтесь, все будет сделано!

Мистер Феналоу рассказал эту историю некоему Расу Лалу Пенджаби, своему почетному гостю (и временному квартиранту), что привело к весьма необычным последствиям.

Хорошее вино лучше всего пьется в той стране, где оно произведено. Где-нибудь в Херес-де-ля-Фронтера человек может пить херес бочками и даже не почувствовать недомогания, но выпей этот человек бутылку хереса, скажем, на Флит-стрит, результат может быть самым необычным. Так и египетская сигарета сохраняет свой букет, только если курить ее на террасе какой-нибудь каирской гостиницы.

Преступление – тоже одна из величин, привязанных к определенному месту. Американский громила сейфов может процветать во Франции только до тех пор, пока будет прилежно придерживаться европейских методов. Вполне вероятно, что европейский вор может заработать себе на пропитание неплохие деньги в восточных странах, но нет более печального зрелища, чем восточный разум, пытающийся приспособиться к хитросплетениям европейского преступного сообщества.

В индийских полицейских кругах Рас Лал Пенджаби пользовался славой самого изворотливого преступника, которого когда-либо производила на свет Индия. Кроме короткого срока в Пунской тюрьме, Рас Лал ни разу не лежал на тюремных нарах, и у себя на родине он был до того знаменит, что в некоторых храмах даже возносились молитвы за его освобождение. Считалось, что он и вовсе не должен был попасть за решетку, если бы не наглое лжесвидетельство одного работающего на полицию саиба15, и потом, не для кого ведь не секрет, что саибы заодно и поддерживают друг друга, к тому же судил его европейский судья.

Был Рас Лал общепрактикующим преступником, тяготеющим к специализации похитителя драгоценностей. Мужчина безупречной, даже благородной внешности, с черными блестящими волосами, разделенными на боковой пробор, которые над одной бровью изгибались смоляной волной, он почти в совершенстве владел английским, хинди и тамильским языками, имел кое-какие познания в законе (на его визитных карточках значилось «Несостоявшийся бакалавр права») и превосходно разбирался в ювелирном деле и драгоценных камнях.

Пока мистер Рас Лал Пенджаби отдыхал в Пуне, некий связанный с полицией саиб с прозаической фамилией Смит женился на не то чтобы прекрасной, зато имеющей очень богатых родственников девушке. Саиб Смит знал, что внешность бывает обманчива и что сердце у его избранницы доброе, а это несоизмеримо ценнее любого ювелирного гарнитура. Это был честный союз, основанный на любви. Отец девушки владел фабриками по переработке джута в Калькутте, и во время празднеств, таких, к примеру, как бал у генерал-губернатора, у нее при себе обычно имелось не меньше нескольких лакхов16 рупий. Но ведь даже богатых людей, бывает, любят просто так!

Рас Лал попался на краже двух нитей жемчуга, принадлежащих вышеуказанной леди, и, когда, выйдя на свободу, узнал, что саиб Смит женился на блистательной девушке и уехал в Англию, он решил, что направленные на него горечь и ненависть саиба Смита были вызваны причинами исключительно личного характера и поклялся во что бы то ни стало отомстить ему.

Надо сказать, что в Индии дела любого человека можно решать с его слугами. Если в Англии или Америке похититель драгоценностей может на сбор предварительной информации потратить небольшое состояние, то в Индии на это может уйти всего каких-нибудь пару анн17. Когда Рас Лал приехал в Англию, он обнаружил, что упустил из виду этот очень важный факт.

Смитов, саиба и мемсаиб18, в городе не оказалось. Они находились в открытом море на пути к Нью-Йорку, когда Рас Лал был арестован как подозрительная личность. Рас, тенью следовавший за их дворецким, однажды уговорил его зайти в паб и стал сулить ему баснословные суммы за то, чтобы тот рассказал ему, в каком месте, хранилище, ящике стола, сейфе, коробке или шкатулке хранятся драгоценности «госпожи Смит». Когда его спросили, для каких целей он этим интересуется, Рас Лал проявил достойную сожаления бесхитростность, ответив, будто, дескать, «поспорил с братом, что драгоценности хранятся под кроватью мемсаиб». Дворецкий, человек честный, хоть и падкий на пиво, сообщил в полицию. Рас Лал вместе с его другом и помощником Рамом были арестованы, предстали перед мировым судьей и были бы отпущены, если бы упоминание о них не попалось на глаза мистеру Дж. Г. Ридеру, который сумел представить суду извлеченные из собственных архивов очень важные факты относительно прошлого гостя из Индии. Таким образом, мистер Рас Лал был на полгода отправлен на каторжные работы и, что было для него еще более унизительно, история о его позорном провале достигла Индии.

Мысли об этом не давали ему покоя в тиши его камеры в «Уормвуд скрабз»19. Что подумает о нем Индия? Над ним станут потешаться на базарах, он превратится, как он сам выражался, в «посмешище для третьесортной шушеры». И автоматически его ненависть переключилась с саиба Смита на некоего мистера Дж. Г. Ридера. И ненависть его была не пустым словом, особенно из-за незначительности и ничтожности этого саиба Ридера, которого Рас Лал уподоблял дряхлой корове, подлому хорьку и другим объектам, названия которых не так-то просто перевести с хинди. Все шесть месяцев его заключения ушли на составление и оттачивание отчаянных планов благородной мести.

Выйдя из тюрьмы, он решил, что сейчас не самое подходящее время для возвращения в Индию. Он захотел узнать побольше о мистере Дж. Г. Ридере и о его привычках. Деньгами он располагал, время на это у него было, и он мог позволить себе соединить приятное с полезным.

Мистер Томми Феналоу нашел способ связаться с восточным господином, пока тот находился в «Уормвуд скрабз», и роскошный лимузин, который встречал Раса Лала у ворот тюрьмы в день его освобождения, был взят напрокат им. Он же находился и внутри автомобиля. Этот расторопный преступник, наделенный нешуточной деловой хваткой, получил от своего немецкого печатника новое предложение: попробовать сбывать сторупиевые банкноты, что легко могло перерасти в отдельную, весьма и весьма доходную отрасль.

– Приезжай ко мне, поживешь за мой счет, парень, – с сочувствием в голосе сказал Томми, очень невысокий и очень крепкий мужчина с выпученными, как у мопса, глазами. – Тебе этот Ридер порядком насолил, и я могу помочь поквитаться с ним. При этом никакого риска и девяносто процентов навара. Вот послушай, один мой друг…

Сам Томми никогда не продавал «липу», всегда, когда речь заходила о фальшивых деньгах или драгоценностях, возникал этот «друг».

Итак, Рас поселился в отдельной квартире с обслуживанием в доме, принадлежащем мистеру Феналоу, который был действительно очень богатым человеком.

Прошло несколько недель, и в один прекрасный день Томми, перебежав Сент-Джеймс-стрит, настиг своего старого врага.

– Доброе утро, мистер Ридер.

Мистер Дж. Г. Ридер остановился и обернулся.

– Доброе утро, мистер Феналоу, – произнес он с тем благожелательным участием, которое так хорошо сочетается с сюртуком и квадратноносыми ботинками. – Рад видеть вас снова на свободе. Надеюсь, на этот раз вы найдете более… э-э-э… законопослушное применение своим бесспорным талантам.

Томми от злости побагровел.

– Вам не удалось меня упрятать, и вы это прекрасно знаете, Ридер! Хотя вы очень старались! Только, чтоб меня поймать, одного ума мало, тут вам удача понадобится… Не то чтобы я в чем-то таком был виноват, за что меня ловить нужно было бы. Я ведь в жизни и мухи не обидел, вы же знаете.

Он до того разозлился, что все заготовленные заранее шуточки вылетели у него из головы.

Позже Томми встретился с Расом Лалом, и этот разговор с ним удовлетворил его полностью.

Той ночью мистер Рас Лал явился в условленное, хоть и не самое подходящее для дружеских встреч место, но новый друг уже ждал его.

– Ридер никогда в жизни не додумается здесь искать, – убежденно произнес Томми. – А если бы и додумался, все равно ничего не нашел бы. Прежде чем он успеет попасть в здание, мы всегда успеем товар припрятать.

– Это помещение замечательно удобное, – сказал Рас Лал.

– Оно твое, парень, – с важным видом произнес Томми. – Я держу это место на всякий случай, как перевалочный пункт. Товар никогда не задерживается здесь дольше чем на час, а все остальное время склад пустует. Я же говорил: этому старому волку Ридеру мало быть просто умным, ему должно еще очень повезти!

Расставаясь, он вручил своему клиенту ключ, заботливо снабдив его необходимыми наставлениями и предостережениями.

– Приходи сюда только ночью. Полицейский патруль проходит в конце улицы в десять, в час и в четыре. Ты когда уезжаешь в Индию?

– Двадцать третьего, – ответил Рас. – И к тому времени я уже обязательно поговорю по душам с этой обезьяной Ридером!

– Не хотел бы я оказаться на его месте, – сказал Томми, который мог позволить себе немного лести, потому что в кармане у него уже лежало двести настоящих фунтов, которые Рас уплатил авансом за партию фальшивых денег.

Через несколько дней после этого разговора Рас Лал отправился в театр «Орфеум», и не было случайным совпадением, что в тот же самый вечер мистер Ридер вызвался сопроводить в это же культурное заведение одну прелестную особу.

Когда мистер Дж. Г. Ридер ходил в театр (что случалось лишь тогда, когда ему давали контрамарку), он неизменно выбирал мелодраму, причем отдавал предпочтение мелодраме в духе Друри-лейн20, когда захватывающие диалоги актеров оживлялись терпящими крушение поездами, жуткими морскими катастрофами или напряженнейшими скачками, в которых фаворит опережал ближайшего соперника всего на голову. Подобные вещи (особенно столь драматические победы фаворитов) иной пресыщенный театральный критик может счесть неправдоподобными, но мистер Ридер во всех таких представлениях видел жизненную правду.

Как-то раз его соблазнили посмотреть уморительный фарс, и он был единственным человеком во всем зрительном зале, кто не смеялся. Более того, за игрой актеров он следил с такой унылой физиономией, что в антракте прима передала администратору убедительную просьбу вернуть деньги «престарелому мужчине с несчастным лицом в середине первого ряда» и попросить его покинуть театр, что поставило управляющего в очень затруднительное положение, поскольку мистер Ридер пришел по пригласительному билету.

Обычно мистер Ридер приходил в театр один, ибо друзей у него не было, и за пятьдесят два года он так и не успел познать романтики или нежной страсти, порождаемой мечтами. Но ему все же удалось познакомиться с некой девушкой, не похожей ни на одну из тех, с которыми ему приходилось встречаться раньше. Звали ее Белмэн, Маргарет Белмэн, и однажды он спас ей жизнь. Хотя это вспоминалось ему не так часто, как тот факт, что он же и поставил эту жизнь под угрозу, прежде чем спасти ее. К тому же у него был и другой повод чувствовать себя виноватым.

Однажды он задумался о ней всерьез – мистер Дж. Г. Ридер всю жизнь думал о разных людях, хотя большинство из них заслуживали намного меньше уважения, чем мисс Маргарет Белмэн. Он представлял себе, как она выйдет замуж за одного очень красивого молодого человека, который каждое утро встречал ее трамвай на углу набережной Виктории и каждый вечер провожал ее до Луишем-хай-роуд. Свадьба у них будет прекрасной: со взятыми напрокат автомобилями, с приходским священником, ведущим церемонию, с праздничным обедом, во время которого молодожены сфотографируются на лужайке перед домом в окружении радостных, но не утративших трезвость суждений родственников. А затем на специально приготовленном по такому поводу автомобиле они уедут в курортный Истборн, где проведут роскошный медовый месяц. А после этого их будут ждать однообразие и мелкие неурядицы повседневной жизни, собственный маленький автомобиль и игра в теннис по субботам.

Мистер Ридер глубоко вздохнул. Насколько проще была жизнь на сцене, где все сложности возникают в первом акте и улаживаются, ко всеобщему удовлетворению, в последнем. Он рассеянно крутил в пальцах два зеленых бумажных прямоугольничка, которые попали к нему тем утром. Ряд «А», места 17 и 18. Контрамарки прислал ему управляющий, которому он в свое время оказал кое-какую помощь. Театр назывался «Орфеум» (если так можно сказать, место рождения дешевой мелодрамы), давали «Огни мщения». Вечер обещал быть приятным.

Он достал из ящика стола конверт, написал на нем адрес театральной кассы и начал писать письмо, в котором объяснял, почему не может использовать присланные ему билеты, когда у него возникла неожиданная мысль. Он был кое в чем виноват перед мисс Маргарет Белмэн, и это тяготило его и не давало покоя. Однажды он исключительно в прагматических целях назвал ее своей женой. Да, это нелепейшее утверждение понадобилось для того, чтобы успокоить одну сумасшедшую, это верно, и все же оно было произнесено. Сейчас мисс Белмэн устроилась на хорошую работу – секретарем в штабе одной из политических партий, за что ей следовало благодарить мистера Дж. Г. Ридера. (Если бы она знала, что без его участия здесь не обошлось!)

Он придвинул к себе телефонный аппарат и вызвал ее номер. После обычного ожидания в трубке раздался знакомый голос.

– Э-э-э… Мисс Белмэн? – мистер Ридер, покашляв, прочистил горло. – У меня тут… э-э-э… есть пара билетов в театр на сегодня. Не хотели бы вы пойти?

Последовало изумленное молчание, а потом:

– Спасибо за приглашение, мистер Ридер. Я с удовольствием пойду с вами.

Мистер Дж. Г. Ридер побледнел.

– Я хотел сказать, что я эти билеты… Я просто думал, что ваш… Э-э-э… Что кто-нибудь другой захотел бы пойти… То есть я…

На другом конце провода раздался тихий смех.

– То есть вы не хотите идти со мной, – предположила она.

И тут мистер Ридер совершил грубую ошибку, непростительную для человека с его опытом:

– Где-то через час я зайду за вами! – поспешно воскликнул он, испугавшись, что сейчас она обидится на него. – Только я вообще-то думал…

– Давайте встретимся в театре… В какой театр мы пойдем? «Орфеум»? Чудесно! Тогда в восемь.

Мистер Ридер положил трубку, обливаясь потом и чувствуя себя совершенно обессилившим. По правде говоря, до сих пор он ни разу не водил женщин ни на какие светские развлечения, и теперь, начиная осознавать, что его ожидает, стал стремительно терять спокойствие, даже начал задыхаться. Убийца, проснувшийся в камере смертников после сна о хмельной пирушке, не испытывает столь мучительных переживаний, какие выпали на долю мистера Ридера, которого из спокойного, хоть и коварно изменчивого течения привычной жизни вырвал и стал неумолимо притягивать к себе водоворот неизведанности.

– Господи помилуй! – прошептал мистер Ридер, использовав выражение, которое срывалось с его уст исключительно в переломные для его внутреннего мира минуты.

Под началом мистера Ридера работала одна молодая женщина, которая соединяла в себе щепетильную до дотошности аккуратность в складывании документов с полным отсутствием тех женских качеств, которые превращают мужчин в богов и в былые времена бросали армии Менелая на стены Трои. Мистер Ридер обращался к ней не иначе, как «мисс», хотя и подозревал, что фамилия ее была Оливер. В действительности, хоть он об этом и не догадывался, она давно уже вышла замуж и обзавелась двумя детьми.

Мистер Ридер направился на верхний этаж здания на Риджент-стрит за советом и инструкциями.

– Понимаете, я… э-э-э… нечасто… м-м-м… вожу женщин в театр и не совсем представляю, что меня ожидает, тем более что девушка, с которой я иду… гм… мне незнакома.

Его холодноликая помощница про себя усмехнулась. У мужчин в возрасте мистера Ридера, если подобные естественные навыки еще не отмерли полностью, то им давно бы уже следовало окаменеть.

Он записал в блокнот ее совет.

– Шоколад? А где можно раздобыть… Ах да, припоминаю, капельдинеры его продают. Огромное вам спасибо, мисс… э-э-э…

И когда он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, она усмехнулась в открытую.

– И этот туда же. Седина в бороду, бес в ребро… – осуждающе пробормотала она.


Входя в пышное фойе «Орфеума», Маргарет не знала, чего ждать. Как должен пройти вечер в обществе мужчины в фетровой шляпе с плоской тульей и в наглухо застегнутом сюртуке доисторического покроя, который он носил в повседневной жизни? Она бы прошла мимо элегантно одетого джентльмена в пикейном жилете и с идеально завязанным галстуком-бабочкой, если бы он не позвал ее.

– Мистер Ридер! – изумленно воскликнула она.

Действительно, это был мистер Ридер, одетый по самой последней моде, в идеальном до запонки костюме, в начищенных до блеска остроносых туфлях. Дело в том, что мистер Ридер, подобно многим мужчинам, в рабочие часы полагаясь на свой собственный вкус, в случаях торжественных слепо подчинялся указаниям портного. Если об обязанностях своих Дж. Г. Ридер не забывал ни на секунду, то о своей одежде он не задумывался никогда.

Он помог девушке снять плащ (ему несколько мешали купленные заранее программа и большая коробка шоколадных конфет, которую он держал за атласную ленточку). До начала представления оставалось еще четверть часа, и Маргарет почувствовала, что обязана объясниться.

– Вы говорили о «ком-то другом». Вы имели в виду Роя, того молодого человека, который иногда встречает меня у Вестминстера?

Да, мистер Ридер говорил об этом юноше.

– Мы с ним были просто хорошими друзьями, – сказала она. – Не более того… Теперь уже даже не хорошие…

Она не договорила почему, хотя объяснить все могла одним предложением, если бы сказала, что мать Роя придерживалась самого восторженного мнения о качествах своего единственного сына, как физических, так и умственных, и что Рой полностью разделял суждение матери, чего нельзя было сказать о самой Маргарет.

– Понимаю, – с несчастным выражением произнес Ридер.

Вскоре вступивший оркестр сделал невозможным продолжение разговора, поскольку сидели они в первом ряду рядом с самыми шумными медными инструментами и недалеко от самых пронзительных деревянных инструментов духовой секции. Во время первого акта Маргарет несколько раз украдкой бросала взгляды на своего спутника. Она ожидала увидеть, что этого мужчину если не рассмешит, то хотя бы удивит неприкрытая театральность броского сценического действа, не имеющего ничего общего с настоящей жизнью, которую он так хорошо знал. Но всякий раз, когда она смотрела на него, мистер Ридер затаив дыхание наблюдал за происходящим на сцене. Маргарет почти физически почувствовала, как его бросило в дрожь, когда главного персонажа привязали к бревну и швырнули в бурный горный поток, а когда сценического Юпитера под самый занавес спасли, она буквально остолбенела, услышав, как мистер Ридер облегченно вздохнул и передернул плечами.

– Но, мистер Ридер, вам ведь все это должно казаться ужасно скучным, верно? – не доверяя своим глазам, спросила она, когда в зале зажгли свет.

– Это? Вы имеете в виду пьесу? Что вы, конечно же, нет! По-моему, отличная пьеса…

– Но ведь в жизни так не бывает. Сюжет совершенно невероятный, а отдельные эпизоды так вообще… Нет-нет, пьеса мне, разумеется, тоже очень нравится, прошу вас, не беспокойтесь! Я просто подумала, вы ведь столько знаете о криминологии (я правильно это называю?), и такой сюжет должен был только позабавить вас.

Мистер Ридер смотрел на нее с величайшей тревогой.

– Боюсь, что это оказалась не та пьеса…

– Ну что вы! Я люблю мелодрамы. Но разве вам не показалось, что сюжет немного… натянут? Ну вот, например, когда того человека приковали к бревну, или когда мать решила убить сына?

Мистер Ридер в задумчивости потер нос.

– Люди из банды Бермондси как-то раз приковали Гарри Солтера к доске и бросили в Темзу прямо перед Биллингзгейтским рынком. Я присутствовал на казни Тода Роуи, и он на виселице признался в содеянном. А в Теддингтоне мать отравила Ли Персона, чтобы получить за него страховку, когда ей нужны были деньги на новую свадьбу. Я был на суде. Услышав приговор, она рассмеялась… Так, что там еще в пьесе было… Ах да, хозяин лесопилки пытался заставить девушку выйти за него, угрожая засадить ее отца в тюрьму. Право, такое бывало сотни раз… только в еще худшем виде. Поверьте, в мелодраме нет ровным счетом ничего необычного, разве что цены на билеты, но я как правило хожу по пригласительным!

Она слушала его сначала ошеломленно, а потом, едва сдерживая смех.

– Как странно… и… откровенно. Я с такой мелодрамой в жизни лишь раз сталкивалась и все равно не верю, что такое бывает. А что будет во втором акте?

Мистер Ридер заглянул в программу.

– Похоже, молодую женщину в белом платье выкрадут и отправят в гарем восточного владыки, – прочитал он, и на этот раз девушка не удержалась и захохотала.

– А на такое у вас пример из жизни тоже найдется?! – торжествующе воскликнула она, и мистер Ридер вынужден был признать, что с подобным не сталкивался, но…

– Какое удивительное совпадение, – негромко произнес он. – Очень странно!

Маргарет заглянула в свою программу проверить, что такого удивительного она пропустила.

– Сейчас с бельэтажа за мной следит мужчина… Прошу вас, не поворачивайте головы. Это хоть и не владыка, но явно прибыл сюда с востока. Вообще-то там двое смуглых джентльменов, но только одного из них можно назвать важным.

– Но почему они за вами следят? – удивилась она.

– Может быть, потому, – с серьезным видом ответил мистер Ридер, – что мне очень идет вечерний костюм.

В этот самый миг один из смуглых джентльменов повернулся к своему соседу.

– Это та женщина, с которой он ездит каждый день. Они живут на одной улице. Наверняка дороже ее у него никого нет, Рам. Посмотри, как она смеется, посмотри, как этот старикашка смотрит на нее! Когда мужчины достигают его возраста, они начинают терять голову от женщин. То, что мы задумали, нужно сделать сегодня же вечером. Я скорее умру, чем вернусь в Бомбей, не поквитавшись с этим проклятым шакалом!

Рам, личный водитель и помощник Раса Лала, с которым они вместе сидели в тюрьме, был слеплен из другого теста и, кроме того, не питал личной неприязни к сыщику, поэтому поспешил предложить подумать лишний раз.

– Я продумал все версии до логического конца, – сказал Рас Лал по-английски.

– Но, хозяин! – беспокойно воскликнул его компаньон. – Разве не разумнее было бы покинуть эту страну и заработать состояние на новых деньгах, которые толстый маленький человек продает нам?

– Я буду мстить! – снова по-английски сказал Рас Лал.

Он высидел до конца следующий акт, в котором, как и говорил мистер Ридер, невинную девушку обманом заманили в грязные объятия турецкого паши, и по мере развития сюжета претерпевал изменение и его собственный план. Он не остался, чтобы узнать, что произошло в третьем и четвертом актах, ибо теперь ему предстояло произвести кое-какие приготовления.

– И все же, я думаю, хоть история оказалась действительно захватывающей, все это в настоящей жизни совершенно невозможно, – заявила Маргарет, когда они шли по переполненному людьми вестибюлю. – В настоящей жизни в цивилизованных странах люди в масках не появляются из ниоткуда и не кричат: «Руки вверх!» Ну, скажите, я ведь права, мистер Ридер? – продолжала настаивать она.

Мистер Ридер неохотно согласился.

– Но пьеса мне правда ужасно понравилась! – восторженно воскликнула она, и, глядя на ее порозовевшее лицо, мистер Ридер ощутил необычное чувство: не то чтобы удовольствие и не совсем боль.

– Я очень рад, – промолвил он.

К этому времени зрители, сидевшие в бельэтаже и в партере, уже вышли в фойе, и мистер Ридер внимательно озирался по сторонам, разыскивая лицо, которое увидел в начале спектакля. Однако ни Раса Лала, ни его товарища по несчастью видно не было. Выйдя на улицу, они увидели, что небо затянуто мрачными тучами и идет дождь. Мистеру Ридеру пришлось побегать, чтобы найти свободный кеб.

– Все удовольствия в один день, – улыбнулась Маргарет, когда он плюхнулся на сиденье рядом с ней. – Если хотите, можете курить.

Мистер Ридер достал из кармана жилета бумажную пачку, вынул мятую сигарету и закурил.

– Не бывает пьес, в точности повторяющих жизнь, моя дорогая юная леди, – сказал он, аккуратно выбросив спичку в узкую щель над не до конца поднятым стеклом. – Мне мелодрамы нравятся в первую очередь своим идеализмом.

– Идеализмом? – недоверчиво переспросила она.

Он кивнул.

– Вы никогда не замечали, что в мелодрамах не бывает грязи? Однажды я смотрел классическую трагедию «Эдип-царь», и мне стало плохо. В мелодраме даже негодяи ведут себя, как герои, и в конце зрителю неизменно преподносится мораль: «Попранная истина все равно восторжествует»21. Разве это не идеализм? К тому же мелодрамы поднимают дух. В них нет места непониманию полов, в них неприятные вещи никогда не преподносятся в выгодном свете… Посмотрев мелодраму, выходишь из театра в приподнятом настроении.

– Если ты достаточно молод, – улыбнулась она.

– Лишь молодость может радоваться торжеству добродетели, – рассудительно заметил мистер Ридер.

Они пересекли Вестминстерский мост и свернули направо на Нью-кент-роуд. Через заливаемые дождем стекла Дж. Г. Ридер увидел знакомые места и принялся как экскурсовод рассказывать о том, что проплывало за окнами. До сих пор Маргарет и не представляла, что история Англии на самом деле творилась в южной части Лондона.

– Здесь когда-то стояла виселица… Этот уродливый склад, когда в Лондоне только появилась железная дорога, был конечной станцией поездов… Отсюда выехала королева Александра, когда прибыла в Лондон на свадьбу… Видите улицу с правой стороны у моста Кэнэл? У нее интересное название: Берд-ин-буш-роуд…22

С кебом поравнялась длинная машина, водитель которой что-то крикнул кебмену. Даже подозрительный мистер Ридер не заподозрил в этом чего-то большего, нежели обычный дорожный обмен бранью, пока кеб неожиданно не свернул на улицу, о которой он только что говорил. Машина отстала, но через какое-то время снова догнала их.

– Наверное, на главной дороге затор, – сказал Ридер, и в этот самый миг кеб замедлил ход и остановился.

Он потянулся к ручке, но тут дверь кеба сама резко распахнулась, и в призрачном свете Ридер увидел на дороге широкоплечую фигуру.

– Высаживайтесь! Быстро!

В руке человек сжимал длинный черный кольт, а лицо его было от подбородка до лба закрыто черной маской.

– Быстро… И держать руки прямыми!

Мистер Ридер вышел под дождь и хотел закрыть за собой дверь, но услышал:

– Пусть женщина тоже высадится… Выходите, мисс!

– Эй, там! В чем дело-то? Вы мне сказали, Нью-кросс-роуд перекрыта, – подал голос кебмен.

– Вот пятерка… Держите рот на замке.

Человек в маске швырнул кебмену бумажку.

– Мне ваши деньги не нужны.

– Возможно, вы желаете получить мою пулю себе в живот, мой добрый друг? – язвительно поинтересовался Рас Лал.

К этому времени Маргарет уже вышла из кеба. Длинный автомобиль стоял сзади, и, чувствуя на спине ствол пистолета, мистер Ридер подошел к открытой двери и забрался внутрь. Девушка последовала за ним, потом в машину запрыгнул маскированный, и тут же салон наполнился светом.

– Это значительный сюрприз для мудрого и смышленого полицейского детектива?

Человек, захвативший их, сидел на противоположном сиденье, положив пистолет на колени. Через прорези в маске злобно поблескивали темные глаза, однако мистера Ридера в ту минуту больше интересовала девушка. Потрясенная неожиданным поворотом дел, Маргарет побледнела, но, внимательно посмотрев на спутницу, сыщик облегченно вздохнул, увидев, что она находилась не во власти страха. Безмерное удивление заставило ее оцепенеть и лишило дара речи.

Автомобиль тем временем развернулся и поехал в обратном направлении по той же дороге. Он почувствовал, что они заехали на мост Кэнэл, потом машина резко повернула направо и начала крутой спуск вниз по холму. Они ехали в сторону Ротерхайта. Мистер Ридер прекрасно разбирался в топографии Лондона.

Поездка оказалась короткой. Ярдов сто автомобиль ехал по неровной булыжной мостовой (пассажиров неприятно трясло), а потом с резким скрипом тормозов неожиданно остановился. Они оказались на какой-то узкой грязной улочке. С одной стороны высился арками железнодорожный мост, с другой – темнел окруженный высоким забором пустырь. Водитель явно не довез их до места назначения, потому что им пришлось еще ярдов пятьдесят хлюпать по грязи до узкой двери в заборе. Дальше они прошли по шлаковой дорожке к квадратному зданию, в котором, как догадался мистер Ридер, находилась какая-то небольшая фабрика. Их проводник подсвечивал дорогу фонарем, и когда свет его скользнул по двери, сыщик заметил старую, облупившуюся надпись: «Кожевенная компания Сторна-Филтона».

– Итак! – включив свет, сказал человек в маске, когда они вошли в здание. – Итак, мой клятвопреступный и продажный полицейский чиновник, настало время произвести вам расчет.

Они стояли в пыльном коридоре, с трех сторон заключенном в фанерные перегородки.

– Вы хотели сказать «свести со мной счеты», Рас Лал, – пробормотал мистер Ридер.

Мужчина оторопел, но потом сдернул с лица маску.

– Да, я Рас Лал! И вы еще пожалеете об этом! Потому что для вас и вашей молодой мисс настала жестокая ночь ужаса!

Слушая своеобразную речь иностранца, мистер Ридер не улыбался. Нацеленный на него пистолет изъяснялся без ошибок на всех языках и мог нести смерть как в руках разговаривающего со смешным акцентом иностранца, так и в руках самого непримиримого борца за чистоту языка.

К тому же он беспокоился о девушке: она не произнесла ни слова с той минуты, когда их кеб остановили. Щеки ее снова порозовели, и это был хороший знак. К тому же глаза ее горели, как определил Ридер, явно не от страха.

Рас Лал, сняв с гвоздя, торчавшего из деревянной стенки, моток веревки, на секунду призадумался.

– Это не необходимо, – сказал он, демонстративно пожав плечами. – Помещение достаточно проверено. Там вы будете безобидными.

Он открыл дверь, за которой находилась лестница наверх, и жестом велел им подниматься. Наверху они увидели большую стальную дверь, вделанную в глухую кирпичную стену.

Лязгнув железной задвижкой, он толкнул дверь, и та со скрипом отворилась. Перед ними предстало просторное помещение, которое явно использовалось для хранения чего-то огнеопасного: стены и пол были покрыты бетоном, а над запыленным столом прямо на стене было написано краской: «Опасно! На складе не курить!» Во всем помещении было лишь одно крошечное, восемнадцать квадратных дюймов, окно под самым потолком. В одном углу валялась куча старых газет, на столе стояла дюжина небольших деревянных ящиков, приоткрытая крышка одного из них скалилась остриями гвоздей.

– У вас полчаса, может быть, сорок минут. Довольствуйтесь, – сказал стоявший в дверях Рас Лал, поигрывая длинным револьвером. – Через указанное время я вернусь за вашей женщиной, и завтра она будет со мной плыть на корабле в… Кто знает куда!

– Будете уходить, закройте за собой дверь, – сказал мистер Ридер. – Здесь сквозит.

В два часа ночи, осторожно обходя лужи грязи на узкой дорожке, мистер Томми Феналоу неожиданно остановился и замер: луч его электрического фонаря выхватил из тьмы следы автомобильных колес. Колени его задрожали, к горлу подкатил комок. Какое-то время он пытался понять, что теперь делать: то ли бежать со всех ног, то ли уходить спокойно, не подавая виду. Идти дальше он не собирался. Но тут Томми услышал голос. Это был голос помощника Раса Лала. Томми едва не закричал от счастья. Бросившись вперед он, чуть не сбил с ног дрожащего мужчину.

– Что, этот осел, твой господин, сюда машину пригнал? – страшным шепотом спросил он.

– Да… Мистер Рас Лал, – пролепетал Рам. Английский язык давался ему с трудом.

– В таком случае, он действительно осел! – прорычал Томми. – Черт, ну и нагнал он на меня страху!

Не став дожидаться, пока Рам подберет нужные английские слова, чтобы объяснить, что случилось, Томми вошел в здание. В коридоре он увидел своего клиента, тот сидел с черной сигарой в зубах и довольно улыбался.

– Добро пожаловать! – сказал смуглый мужчина, когда Томми закрыл дверь. – Мы поймали хорька.

– Забудь ты о хорьке! – нетерпеливо воскликнул мистер Феналоу. – Ты нашел рупии?

Рас Лал покачал головой.

– Но я же оставил их на складе… Десять тысяч. Я думал, ты их уже нашел и отправил, – с тревогой в голосе сказал англичанин.

– Теперь на складе хранится кое-что поважнее… Пойдем со мной, мой друг. Я покажу.

Он отвел озадаченного Томми наверх, включил на лестничной площадке свет и распахнул дверь.

– Узрите… – начал было он, но вдруг осекся.

– Ба, мистер Феналоу! – воскликнул мистер Дж. Г. Ридер.

В одной руке он держал пачку рупий, почти неотличимых от настоящих, а что касается второй…


– Тупой черный бабуин, – прошипел Томми. – Не мог догадаться, что у него есть пистолет? Оставить его в комнате с товаром… и с телефоном!!!

Их везли в полицейский участок. Фальшивомонетчики были прикованы друг к другу стальными наручниками.

– Это была простая шутка. Проказа. Я так и скажу утром судье, – беззаботно произнес Рас.

Что на это ответил Томми Феналоу, лучше не повторять.


Часы на церкви Святого Иоанна пробили три, когда мистер Ридер привел задыхающуюся от восторга девушку к двери дома, где она снимала квартиру.

– Я не могу вам передать, какое… какое огромное удовольствие я получила сегодня!

Мистер Ридер бросил беспокойный взгляд на темный фасад дома.

– Я надеюсь… гм… ваши друзья не найдут ничего предосудительного в том, что вы вернулись так поздно…

Несмотря на ее заверения, он отправился домой с нехорошим чувством, что ее имя все же каким-то образом скомпрометировано. А в мелодрамах, если имя героини скомпрометировано, кто-нибудь обязательно должен на ней жениться.

Эта беспокойная мысль не давала мистеру Ридеру заснуть всю ночь.

6. Зеленая мамба

Любопытство погубило больше многообещающих карьер, чем выпивка, азартные игры или женские улыбки. Говоря в общем, проторенные дороги жизни самые безопасные, и мало кто из отважившихся отправиться в неизведанные края в поисках легкой наживы не считает возвращение на старый, наезженный путь, с которого они когда-то свернули, своим величайшим достижением.

Мо Лиски в своем мире крепко стоял на ногах. Его положение было результатом усердной, даже жестокой борьбы, ради которой ему пришлось собрать в кулак все свои силы. И он вполне мог бы наслаждаться достигнутым до конца своих дней, да только случилось ему поддаться на некое соблазнительное предложение и, даже более того, нажить личного врага. Впрочем, начало этой истории никак не связано ни с ним, ни с его обычными делами.

Некий араб-мошенник по имени Эль Рабут был довольно частым гостем в Англии, потому что иногда плавал на перевозящих бананы судах, следующих круговым маршрутом Лондон – Фуншал – Лас-Пальмас – Танжер – Порту. Это был самый обыкновенный араб: невысокий, смуглый, лицо в оспинах, к тому же он довольно сносно говорил по-английски, так как в детстве попал в руки одного преисполненного благих намерений американского миссионера. Так вот, для Мо этот Рабут оказался полезным человеком. Дело в том, что много немецких наркотиков доставляется в Левант через Триест, и через лондонский порт прошло множество ящиков апельсинов, в оранжевых глубинах которых скрывались маленькие металлические цилиндры с контрабандным сахарином, героином, кокаином, хлоргидратом и прочими разнообразными вредоносными веществами.

Рабут время от времени доставлял подобный товар, получал за это причитающиеся деньги и был вполне счастлив. И вот в один прекрасный день в пабе «Четыре веселых моряка» он рассказал Мо о великой краже. Совершила ее шайка анжерских воров, работающих в Фесе, и добычей их стали ни много ни мало изумруды Сулеймана, самое почитаемое сокровище Марокко. Даже Абд-аль-Азиз, когда казна страны опустела, не осмелился вынести их из мечети Омара. Анжерцы, не ведавшие ничего святого, ворвались в священное место, убили двоих охранников и скрылись с девятью зелеными камнями великого правителя. Поднялся такой шум, что было слышно от грязных улочек Марракеша до калькуттских базаров. Но анжерцам глас народа был нипочем, и они принялись искать покупателя. Эль Рабут, человек с очень плохой репутацией, тоже ввязался в это дело, о чем и поведал Мо Лиски в пабе «Четыре веселых моряка» одним туманным октябрьским вечером.

– Тут попахивает миллионом песет барыша вам и мне, мистер Добрый Человек, – сказал Рабут (любого европейца, который платил наличными, он называл «мистер Добрый Человек»). Но если это дело выплывет наружу, мне смерть.

Мо слушал, поглаживая подбородок пальцами, которые ослепительно сверкали и искрились перстнями – украшения являлись его слабостью. Все это несколько уклонялось от его профиля, но в газетах уже упомянули баснословную стоимость украденных камней, и кровь его закипела от мысли о возможности столь легко заработать полмиллиона. То, что Скотленд-Ярд и каждое полицейское управление в мире разыскивали девять камней Сулеймана, мало беспокоило его. Ему был известен тайный ход, через который можно переправить граненые камни. И даже если бы случилось худшее, тому, кто найдет камни, обещано вознаграждение – пять тысяч фунтов.

– Я подумаю. Где товар?

– Здесь, – ответил араб, чем несказанно удивил Мо. – Минут десять-двадцать, и я смогу вложить их вам в руку, мистер Добрый Человек.

Похоже, намечался серьезный деловой разговор, поэтому было вдвойне неприятно, что именно в это время ему приходилось заниматься совершенно другим делом, не сулившим никакой прибыли, – выяснением отношений с Мэрилу Плесси, женщиной, к которой он питал самые нежные чувства.

Скверные женщины обычно скверны во всем, и Мэрилу Плесси была удивительно злобной особой. Высокая и красивая, с прямыми черными волосами, стриженными «под фокстрот», с густой челкой, немного скрывающей выпуклый лоб.

Мистер Ридер однажды видел ее. Это было, когда в Центральном уголовном суде он давал показания против Варфоломея Ксавье Плесси, изобретательного француза, который открыл новый способ делать старые деньги. Его подделки были высочайшего качества, обычный человек не мог отличить их от настоящих, но мистер Ридер не был обычным человеком. Он не только отличил их, но еще и сумел найти мастера, их печатавшего, из-за чего Варфоломей Ксавье Плесси и предстал перед бесстрастным судьей, который тихим, спокойным голосом объяснил ему, почему нельзя подрывать устойчивость национальной валюты, рассказал, что это рубит под корень сами институты торговли и индустрии. Впрочем, вежливого господина на скамье подсудимых его речи мало тронули. Ему все это и так было известно. А вот короткое предложение, произнесенное судьей в самом конце, заставило его вздрогнуть:

– …Приговаривается к двадцати годам каторжных работ.

Любила ли Мэрилу этого человека, точно не известно. Скорее всего, нет, но мистера Ридера она ненавидела. И возненавидела она его не за то, что благодаря ему ее муж получил по заслугам, а за то, что, давая показания на суде, он использовал выражение «женщина, с которой обвиняемый состоял в связи». Мистер Дж. Г. Ридер, если бы захотел, мог сделать так, чтобы она сидела рядом с мужем на скамье подсудимых, она это знала, и милосердие его было ей всего противнее.

Миссис Плесси жила в большой квартире на Портленд-стрит в доме, которым владела совместно с мужем. Их незаконная деятельность, поставленная на широкую ногу, давала неплохие доходы (месье Плесси даже владел скаковыми лошадьми, прежде чем обзавелся собственным номером в Паркхерстской каторжной тюрьме). В этом роскошном уютном гнездышке и проживала Мэрилу, не зная забот.

Спустя несколько месяцев после того, как ее муж сел в тюрьму, она обедала tête-à-tête23 с Мо Лиски, главарем самой крупной преступной организации, некоронованным королем лондонского дна. Этот невысокого роста опрятный мужчина в пенсне больше походил на ученого, но именно ему подчинялись банды Страфа, Салливана и Берклоу, и слово его было законом на дюжине ипподромов, в десятке-другом игровых клубов и в неисчислимом множестве других заведений, интересующих полицию в меньшей степени. Тех, кто противостоял ему, очень быстро «успокаивали» при помощи тяжелых, налитых свинцом дубинок. Главари противоборствующих банд на рожон не лезли и предпочитали оставаться в стороне от его дел. Он обложил данью букмекеров и после двух неудачных попыток призвать его к ответу до сих пор оставался неуязвимым для полиции.

Однако даже в самой черной душе есть хоть одно светлое пятно, и Мо не был исключением. Его «светлое пятно» приобрело форму уверенности в том, что Мэрилу Плесси – идеальная женщина. Отрадно, когда у преступника есть идеалы, какими бы недостойным они ни были.


Мо внимательно выслушал Мэрилу, перебирая пальцами тонкую часовую цепочку и глядя на вышитую скатерть на столе. Но хоть он и любил ее, врожденная осторожность его не покидала.

– Хорошо, Мэрилу, – сказал он. – Я могу убрать Ридера. Но что потом? Вы представляете, какой крик начнется? К тому же этот человек опасен. На обычных деловых мне наплевать, но этот старик работает в канцелярии государственного прокурора, и он попал туда не за красивые глаза. К тому же как раз сейчас у меня намечается одна из крупнейших сделок, к которым я когда-либо имел отношение. Может, вы сами с ним справитесь? Вы же умная женщина. Умнее мне не встречалось.

– Конечно, если вы боитесь этого Ридера… – презрительно произнесла она, и ее тонкие губы искривились в снисходительной улыбке.

– Я? Не говорите глупостей, дорогая. Поставьте его на место сами. Не справитесь – дайте мне знать… Я боюсь! Надо же было такое придумать! Если бы я захотел, вы бы не успели и слова вымолвить, как этот старый индюк лишился бы перьев и попал в кастрюлю.


В канцелярии государственного прокурора никогда не было сомнений в том, что мистер Ридер может сам за себя постоять, поэтому, когда главный инспектор Пайн вернулся из Скотленд-Ярда с известием о том, что Мэрилу встретилась с самым опасным человеком в Лондоне, помощник прокурора лишь улыбнулся.

– Нет, Ридеру не нужна защита. Если хотите, я расскажу ему об этом, но он, скорее всего, и так об этом знает. Какие ведутся действия относительно банды Лиски?

Пайн недовольно поморщился.

– Мы дважды брали его. Но у него везде свои люди. Он подкупил двух свидетелей, они и выгородили его. Теперь заместитель комиссара слышать о нем не хочет, пока мы не возьмем его на горячем, так сказать. Он опасен.

Помощник прокурора кивнул.

– Ридер тоже, – зловеще произнес он. – Этот человек напоминает мне мамбу. Знаете, что такое мамба? Это такая симпатичная черная змейка, человек умирает через две секунды после ее укуса.

Главный инспектор недоверчиво улыбнулся.

– А мне он никогда таким не представлялся. Кролик – да, но змея…


Немного позже мистера Ридера вызвали в кабинет начальника. Заглянул он к нему с тем извиняющимся и даже робким выражением лица, которое заставляло окружающих совершенно неправильно оценивать его качества. Рассказ начальника о встрече Лиски и Мэрилу он выслушал с закрытыми глазами.

– Да, сэр, – вздохнул он, когда тот закончил. – До меня дошли слухи… Лиски? Этот человек напрямую связан с преступным миром. В другие времена и при более благоприятных обстоятельствах, скажем, во Флоренции, он мог оказаться во главе какого-нибудь движения. Интересная личность. И друзья у него интересные.

– Надеюсь, ваш интерес к нему не носит личный характер, – строго произнес юрист.

Мистер Ридер снова вздохнул, открыл рот, чтобы что-то ответить, на секунду задумался и потом:

– А то, что мистер Лиски продолжает оставаться на свободе, никак не… м-м… отражается на нашем отделе, сэр? – спросил он.

Прокурор посмотрел в потолок и, должно быть, поддавшись внутреннему голосу, сказал:

– Прижмите его.

Мистер Ридер очень медленно кивнул.

– Я часто думал, что это давно пора сделать, – произнес он. Взгляд его сделался отрешенно-тоскливым. – У Лиски широкий круг знакомств. Среди его товарищей встречаются весьма любопытные субъекты, – помолчав, он продолжил: – Голландцы, русские, евреи… Есть и араб.

Прокурор вскинул глаза на подчиненного.

– Араб… Вы думаете о девяти изумрудах? Дорогой мой, в Лондоне сотни арабов, в Париже – тысячи.

– А в Марокко – миллионы, – пробормотал Ридер. – Араба я упомянул случайно, сэр. А что касается моей доброй знакомой миссис Плесси… Я надеюсь на лучшее.

И он тихо удалился.


Прошел почти месяц, прежде чем мистер Ридер проявил видимый интерес к этому делу. Он несколько раз наведался в Ламбет24, однажды был замечен среди почетных гостей на ипподроме в Херст-парке, но там он ни с кем не разговаривал и никто не заговорил с ним.

Однажды вечером, когда мистер Ридер, возвращаясь после очередного рабочего дня, в задумчивости вошел в свой аккуратный домик на Брокли-роуд, на столе его ждала небольшая плоская коробочка. По словам экономки, ее доставили с дневной почтой. На крышке был наклеен ярлычок с машинописной надписью: «Джону Ридеру, эсквайру». Судя по почтовому штампу, послание пришло из центрального Лондона.

Он перерезал тонкую ленточку, которой была перевязана коробка, снял сначала коричневую упаковочную бумагу, потом серебристую ткань, под ней обнаружилась обтянутая атласом крышка, которую он осторожно поднял. Внутри под резаной бумагой в два слоя лежали дорогие шоколадные конфеты. Шоколад, хоть в красивой упаковке, хоть в чистом виде, был слабостью мистера Ридера. Он взял один шарик, украшенный сахарными цветочками, и с восхищением осмотрел его со всех сторон.

Тут вошла экономка с чайным подносом и поставила его на стол. Мистер Ридер посмотрел на нее поверх своего большого пенсне.

– Вы любите шоколад, миссис Керрел? – печальным голосом спросил он.

– О, конечно же, сэр, – радостно улыбнулась пожилая дама.

– Я тоже, – сказал мистер Ридер. – Я тоже! – повторил он и горько вздохнул, аккуратно опуская конфету обратно в коробку. – К сожалению, мой врач, прекраснейший человек, запретил мне есть любые кондитерские изделия, не прошедшие тщательной химической проверки.

Миссис Керрел не отличалась сообразительностью, но изучение рекламных объявлений в ежедневных газетах значительно увеличило ее познания в науке.

– Чтобы узнать, нет ли там витаминов, сэр? – предположила она.

Мистер Ридер покачал головой.

– Нет, – снисходительно произнес он. – Витамины – моя диета. Я могу провести целый вечер в обществе парочки этих забавных маленьких ребят и не потерять ни капли здоровья. Благодарю вас, миссис Керрел.

Когда она удалилась, он тщательно уложил обратно резаную бумагу, закрыл крышку и так же аккуратно снова обернул коробку, придав ей первоначальный вид. Покончив с этим, он написал на ней адрес Скотленд-Ярда, указав определенный отдел, куда ее следовало доставить, затем взял из небольшой шкатулки маленький листик с красной пометкой «Яд» и приклеил его сверху. Потом мистер Ридер написал короткое сопроводительное письмо человеку, который должен был получить посылку, и придвинул к себе свою большую чашку чая и тарелку с оладьями.

Когда он вскрыл коробку конфет, было четверть седьмого вечера. Ровно в четверть двенадцатого, потушив свет и собираясь ложиться спать, он вдруг произнес вслух:

– Мэрилу Плесси… Боже мой!

И это было началом войны.


То было в среду вечером. В пятницу утром туалет Мэрилу Плесси был прерван появлением в ее доме двух мужчин. Когда она спустилась в гостиную в легком утреннем капоте, они заговорили с ней об отпечатках пальцев, обнаруженных на шоколадных конфетах, и прочих подобных вещах.

Тридцатью минутами позже потрясенная женщина уже сидела в одной из камер полицейского участка на Гарлборо-стрит и слушала инспектора, подробно перечислявшего ее провинности перед законом. На последовавшем за этим судебном разбирательстве она была приговорена к двум годам заключения за «попытку отравления мистера Ридера путем пересылки ему по почте ядовитого вещества, а именно: аконита».

Мо Лиски пробыл на слушание до последней минуты. Осунувшееся, измученное лицо его свидетельствовало о том, насколько дорога ему женщина, сидящая на скамье подсудимых. Когда ее увели, он вышел в просторный прохладный вестибюль и совершил там первую в своей жизни ошибку.

Мистер Ридер натягивал шерстяные перчатки, когда к нему подошел щеголеватый мужчина.

– Это вы Ридер?

– Да, так меня зовут, сэр.

Мистер Ридер благосклонно осмотрел его поверх пенсне. При этом у него был вид человека, приготовившегося принимать поздравления.

– А меня зовут Мо Лиски. Вы упрятали за решетку моего друга…

– Миссис Плесси?

– Да… Значит так, Ридер, я сделаю все, чтобы вы об этом пожалели!

Тотчас кто-то стоящий у него за спиной взял его стальной хваткой за руку и развернул. Это был полицейский сыщик.

– Следуйте за мной, – только и сказал он.

Мо побледнел. Он вдруг вспомнил о том, что его положение в преступном мире напрямую зависело от того факта, что он ни разу не бывал за решеткой.

– В чем меня обвиняют? – охрипшим голосом произнес он.

– Запугивание свидетеля обвинения и угрозы, – отчеканил офицер.

На следующее утро в городской ратуше Мо предстал перед судом и был отправлен в тюрьму на три недели. Мистер Ридер, который знал, что брошенная ему в лицо угроза не будет забыта и был готов нанести ответный удар со скоростью броска мамбы, чувствовал, что сейчас перевес на его стороне. Предводитель банды преступников, говоря юридическим языком, «был осужден».

– Не думаю, что что-нибудь произойдет, пока он не выйдет на волю, – сказал он Пайну, когда инспектор предложил ему защиту полиции. – Ну, а потом… гм… Я бы хотел не ощущать себя скованным… э-э-э… полицейской защитой.

Выйдя на свободу, Мо Лиски чувствовал себя, как натянутый лук. Кошачья осторожность, которая до сих пор спасала его от неприятностей и дала лишь один сбой, теперь снова превратилась в его основное чувство. Он хладнокровно отчитал себя за то, что поставил под угрозу изумрудную сделку, и решил первым делом связаться с Эль Рабутом.

Однако с этих пор в его жизни появилось новое, невыносимое, сводящее с ума чувство: горькое осознание собственной уязвимости, подспудный страх того, что люди, которые до сих пор безоговорочно подчинялись его воле, после того что произошло, могут попытаться выйти из-под его власти. И за этим страхом стояло нечто большее, чем просто неприятное чувство. Только ипподромы и обираемые в игорных домах жертвы приносили ему в год до пятнадцати тысяч. Были у Мо Лиски и «побочные» заработки: его люди контролировали многие каналы перевозки наркотиков через Европу, что приносило еще тысячу в год. Все это может показаться романтикой и сказками, но это факт. Однако не все доходы шли в карман исключительно Мо и его людям. Добычи на этом поле хватало как волкам, так и падальщикам.

С Ридером должно быть покончено. Сделать это надо было в первую очередь, и так, чтобы пути назад не осталось. Подстеречь его ночью и хорошенько «обработать» было делом несложным, но это выглядело бы, как исполнение угроз, из-за которых он и угодил в тюрьму. Ясно было, что здесь без хитрости не обойтись. Ридер заслуживал более изощренного наказания, чем обычное избиение дубинками.

Люди, подобные мистеру Лиски, не встречаются со своими эмиссарами по темным подвалам, не прячут лица под масками и не носят темные плащи. Большая шестерка, контролировавшая интересы Мо Лиски, в день его освобождения собралась в одном из ресторанов в Сохо, где для них заранее была заказана отдельная комната.

– Я даже рад, что никто не тронул его, пока меня не было, – сказал с легкой улыбкой Мо. – Я хочу сам довести эту игру до конца. За решеткой у меня появился один небольшой план, как с ним разобраться.

– Сейчас рядом с ним постоянно два фараона ошиваются, если б не они, я бы за тебя, Мо, давно ему башку оторвал, – сказал Тедди Алфилд, его правая рука.

– Я бы за это тебе самому башку оторвал, Тедди, – грозно произнес мистер Лиски. – Я оставлял указание не трогать его или нет? Как это понимать, Тедди?

Алфилд, мужчина с огромными плечами, специалист по кражам вещей из автомобилей, побледнев, забормотал что-то невразумительное.

– Занимайся лучше своим делом, – прорычал Мо. – Я сам разберусь с Ридером. У него в Брокли есть девушка. Она постоянно рядом с ним крутится. Белмэн ее фамилия, живет почти прямо напротив него. Избивать его мы не будем… пока что. Сейчас нужно сделать так, чтобы он лишился работы, а это несложно. В министерстве внутренних дел на прошлой неделе уволили человека только за то, что он в клубе «95» задержался допоздна.

И он изложил им свой план.


Как-то вечером Маргарет Белмэн вышла с работы и, дойдя до Вестминстерского моста на набережной Виктории, обернулась посмотреть, не идет ли за ней мистер Ридер. Обычно, если ему позволяло время, он неизменно оказывался где-то поблизости, хотя в последнее время их встречи стали не такими частыми, и когда она замечала его, как правило, рядом с ним по бокам шли двое крепких мужчин мрачного вида.

Она пропустила один трамвай и уже решила садиться на следующий, который как раз показался на набережной, когда рядом с ней упала дамская сумочка. Она повернулась и увидела красивую хорошо одетую женщину, которая стояла с закрытыми глазами, покачиваясь. Если бы Маргарет не успела схватить ее под руку, та, наверное, упала бы прямо на дорогу. Бережно поддерживая женщину за талию, она усадила ее на скамейку, которая по счастью оказалась рядом.

– Мне так неловко… Большое вам спасибо. Вы не могли бы остановить для меня такси? – слабым голосом попросила женщина.

Говорила она с легким иностранным акцентом и чем-то неуловимым производила впечатление дамы из общества, так по крайней мере показалось Маргарет.

Подозвав такси, она помогла женщине сесть в машину.

– Может быть, мне стоит провести вас до дома? – участливо спросила девушка.

– О, я была бы вам очень признательна, – смутилась женщина, – но вам это, наверное, неудобно… Как же это я так?.. Мой адрес: Грэт-клэридж-стрит, 105.

По дороге она почти полностью пришла в себя и рассказала Маргарет, что зовут ее мадам Лемер, и что она – вдова французского банкира. Роскошный большой дом в самом дорогом районе Мейфэра25 наводил на мысль о том, что мадам Лемер была женщиной состоятельной. Дверь открыл дворецкий, и мадам настояла на том, чтобы девушка зашла к ней на чай. Чай подал лакей в ливрее.

– Не знаю, как вас и благодарить, мадемуазель. Я вам так признательна! Знаете, я бы хотела познакомиться с вами поближе. А давайте вы как-нибудь зайдете ко мне на обед? Скажем, в четверг?

Маргарет Белмэн заколебалась. Конечно, на нее, как и на любого человека, произвела большое впечатление роскошь обстановки, да и сама леди так очаровательна и мила, что ей трудно было отказать.

– Пообедаем tête-à-tête, а потом… ко мне придут гости, устроим танцы. Может быть, у вас есть друг, которого вы бы хотели привести с собой?

Маргарет улыбнулась и покачала головой. Странно, при слове «друг» ей почему-то вспомнился только мистер Ридер, но представить его в этой обстановке она не могла.

Когда она вышла на улицу и дворецкий закрыл за ней дверь, ее ожидало новое потрясение. На противоположной стороне дороги собственной персоной стоял тот, о ком она думала, и на его согнутой руке висел сложенный зонтик.

– Мистер Ридер, вы?! – воскликнула она.

– Вы вышли на семь минут раньше, чем я предполагал, – сказал он, взглянув на свои часы с большим циферблатом. – Я отвел вам полчаса… Вы же пробыли там ровно двадцать три минуты, не считая нескольких секунд.

– Вы знали, что я здесь? – спросила она, хоть это и так было понятно.

– Да… Я ехал за вами. Мне не нравится миссис Анни Фелтем, или мадам Такая-то, как она себя называет. Это не самый хороший клуб.

– Клуб? – изумилась Маргарет.

Мистер Ридер кивнул.

– Да. Это «Маффин»26. Необычное название, и народ здесь собирается довольно своеобразный. Но это нехорошее место.

Больше она не стала ничего спрашивать и позволила проводить себя до Брокли. По дороге она все думала, почему мадам именно ее решила сделать участницей мейфэрских увеселений.


А потом произошло несколько событий, первое из которых несказанно удивило мистера Лиски. Он был перегружен делами, поэтому даже почти пожалел, что не отложил начала задуманной им операции до лучших времен. О том, что он совершил промах, ему стало понятно, когда однажды на Пиккадилли, как будто бы случайно, он лицом к лицу повстречался с мистером Ридером.

– Доброе утро, Лиски, – сказал мистер Ридер почти извиняющимся тоном. – Мне очень неприятно вспоминать о тех осложнениях, которые возникли в наших с вами отношениях, но поверьте, я со своей стороны совершенно не держу на вас зла. Я, конечно же, далек от мысли, что вы разделяете мои чувства, и все же смею надеяться, что мы останемся друзьями.

Лиски сосредоточенно посмотрел на мистера Ридера. «Старик струсил», – подумал он. Его тревожный голос чуть не задрожал, когда он протянул ответную оливковую ветвь мира.

– Что ж, и я не держу на вас зла, мистер Ридер, – сказал Мо, расплываясь в радушной улыбке. – В конце концов, глупо было мне упрекать вас в чем-то, ведь вы всего лишь выполняете свой долг.

Он продолжил в том же духе, рассыпая банальности. Мистер Ридер внимательно выслушал его, не раз вздохнув с явным облегчением.

– Мир полон грехов и волнений, – сказал он, печально качая головой. – И в высоких кругах, и на самом дне зло правит бал, а добродетель попирается ногами. Вы не разводите кур, мистер Лиски?

Мистер Лиски молча покачал головой.

– Жаль! – с явным сожалением в голосе произнес мистер Ридер. – У домашних птиц очень многому можно поучиться! Это особенно хороший пример для незаконопослушного человека. Я часто думаю, почему тюремное начальство не разрешает заключенным в Дартмуре заниматься этим безвредным и весьма поучительным занятием! Да вот только сегодня утром я разговаривал с мистером Пайном во время обыска в «Маффине»… Кстати, до чего забавное название для клуба…

– «Маффин»? – быстро повторил Мо. – О чем вы? Я ничего такого не слышал.

– С чего бы вам? Это не то заведение, которое человеку вашего положения понравилось бы. И все же мы решили на всякий случай его проверить, правда, боюсь, что тем самым я расстроил планы одной моей юной знакомой, которую пригласили туда на завтра на обед. Ну так вот, как я уже сказал, куры…

Мистер Лиски понял, что его план провалился. Тем не менее он был удивлен и озадачен легкомысленным поведением сыщика.

– Я держу желтоватых орпингтонов. Не хотите как-нибудь заглянуть ко мне, взглянуть на них? Это замечательная порода. – Ридер снял пенсне и устремил на собеседника совиные глаза. – В самом деле, заходите. Скажем, сегодня в девять. Я живу на Брокли. Нам столько с вами нужно обсудить. В то же время, думаю, для нас обоих было бы лучше, чтобы вы наведались ко мне… гм… так сказать, негласно. Вы понимаете, о чем я? Мне бы, например, не хотелось, чтобы люди в моей конторе знали об этом.

Уголки губ Мо Лиски медленно поползли вверх. Он всегда верил в то, что каждый человек имеет свою цену, только измеряться она может либо в деньгах, либо в страхе. Это приглашение на тайные переговоры было своего рода подтверждением его правоты.

В девять часов он прибыл на Брокли, надеясь в душе, что мистер Ридер сделает еще один шаг к компромиссу, но, как ни странно, престарелый сыщик говорил только о курах. Он сидел за столом, положив на скатерть сложенные руки, и дрожащим от гордости голосом рассказывал о новой породе, которой собирался обогатить английское куроводство. Борясь с зевотой, мистер Лиски ждал.

– Я хотел вам кое-что сказать, но, боюсь, что придется отложить это до следующей встречи, – сказал мистер Ридер, помогая гостю надеть пальто. – Пожалуй, я провожу вас до угла Луишем-хай-роуд. Здесь кто только ни бродит, и если с вами что-нибудь случится, мне бы не хотелось думать, что это произошло по моей вине – это ведь я пригласил вас в такое темное место.

Если в Лондоне и есть тихое, спокойное место, где днем с огнем не сыщешь уличных разбойников, которыми кишат соседние, более богатые районы, то это, несомненно, Брокли-роуд. Мистер Лиски не стал перечить хозяину и прошел вместе с ним до церкви в конце улицы.

– До свидания, мистер Лиски, – радушно промолвил Ридер. – Мне надолго запомнится наша приятнейшая встреча. Вы оказали мне неоценимую услугу. Могу вас заверить, что ни я лично, ни то ведомство, которое я имею честь представлять, не забудем вас.

Теряясь в догадках, Лиски отправился домой. На следующий день рано утром полиция арестовала его главного помощника, Тедди Алфилда, предъявив ему обвинение в ограблении автомобиля, совершенном три месяца назад.

Это было первое из необъяснимых событий. Второе случилось, когда перед Лиски, который возвращался в свою квартиру недалеко от Портленд-плейс, неожиданно выросла нескладная фигура сыщика.

– Лиски, это вы? – мистер Ридер, щуря глаза, всматривался в темноту. – О, я так рад, что нашел вас. Я ведь весь день вас разыскиваю. Боюсь, я на днях ввел вас в ужасное заблуждение, сказав, что леггорны не подходят для разведения на песчаной почве. Напротив…

– Ну хватит, мистер Ридер, – грубо прервал его Мо. – Объясните, что вы от меня хотите. Что это за игры?

– Игры? – растерянно, даже с некоторой обидой в голосе произнес Ридер.

– Меня совершенно не интересуют куры. Когда захотите сказать что-нибудь действительно важное, черкните мне записку, и я приду к вам, или сами ко мне приходите.

Он проскочил мимо человека из канцелярии государственного прокурора и, громко хлопнув дверью, скрылся в своем доме. Не прошло и двух часов, как отряд из Скотленд-Ярда нагрянул в дом Гарри Мертона, поднял уважаемых мистера Мертона и миссис Мертон с постели и предъявил им обвинение в незаконном хранении похищенных драгоценностей, которые тут же и обнаружились в их домашнем сейфе.

Через неделю Лиски, возвращаясь после важной деловой встречи с Эль Рабутом домой, услышал у себя за спиной тяжелые торопливые шаги, обернулся и увидел озабоченное лицо мистера Ридера.

– Как хорошо, что я вас встретил! – горячо воскликнул Ридер. – Нет-нет, я не буду ничего говорить о курах, хотя, если честно, меня немного обижает ваше безразличное отношение к этим благородным и весьма полезным птицам.

– Так какого черта вам нужно?! – вскипел Лиски. – Я не хочу иметь с вами дела, Ридер, и чем скорее до вас это дойдет, тем лучше. Я не хочу обсуждать ни птиц, ни лошадей…

– Погодите, – мистер Ридер чуть наклонился вперед и понизил голос: – Мы можем встретиться и поговорить с глазу на глаз?

Мо Лиски неуверенно улыбнулся.

– Наконец-то вы заговорили серьезно. Хорошо. Давайте встретимся. Назовите любое место.

– Как насчет Мэлл, возле памятника артиллеристам? Завтра вечером в десять. Думаю, там нас никто не увидит.

Лиски коротко кивнул и продолжил путь, пытаясь понять, о чем с ним хотят поговорить. В четыре часа утра он был разбужен громогласным телефонным звонком и к своему ужасу узнал, что самый надежный из его помощников, предводитель одной из подчиненных ему банд О’Хара, был только что арестован. Поводом для ареста послужила какая-то кража, совершенная год назад. Ошеломительную весть принес Картер, один из мелких подручных Мо.

– Что это значит, Лиски? – в голосе помощника послышались угрожающие нотки, отчего Лиски на миг лишился дара речи.

– То есть как «что это значит»? Приезжай ко мне, я не хочу говорить по телефону.

Картер, явившийся через час, был хмур и смотрел на своего хозяина с подозрением.

– Итак, что ты хочешь мне сказать? – осведомился Мо, когда они остались наедине.

– А вот что, – произнес Картер, не пытаясь скрыть злобы. – Неделю назад вас видели на Луишем-роуд, когда вы разговаривали со стариком Ридером – в ту же ночь заметают Тедди Алфилда. Потом люди видят, как вы снова мило беседуете с этим старым псом – и той же ночью еще один человек из банды отправляется за решетку. Вчера вечером я сам своими глазами видел, как вы о чем-то шептались с Ридером, – и теперь взяли О’Хару.

Мо недоверчиво посмотрел на помощника.

– И что ты хочешь этим сказать? – спросил он.

– Ничего. Кроме того, что это очень странное совпадение. – Картер скривил губы в недобрую усмешку. – Наши парни уже толкуют об этом, и им это не нравится. Их можно понять.

Взгляд Лиски сделался отстраненным, он принялся задумчиво пощипывать губу. Действительно, то, что он услышал, нельзя отрицать, хотя до сих пор он не замечал этого совпадения. Так вот что за игру затеял старый дьявол! Он специально старался подорвать его авторитет, чтобы вызвать волну недоверия среди его людей, которая, если ее вовремя не остановить, может лишить его власти.

– Хорошо, Картер, – наконец произнес он на удивление спокойным тоном. – Раньше я об этом не задумывался, но сейчас я расскажу тебе, что происходит, а ты передай остальным ребятам.

И в нескольких словах он описал своему подручному, как проходили его встречи с мистером Ридером.

– Можешь им еще передать, что завтра вечером я снова встречаюсь со стариком. И я собираюсь удивить его кое-чем. Эту встречу он не скоро забудет.

После того как гость удалился, Мо принялся вспоминать события последней недели. Теперь ему было понятно все. Трое арестованных давно были на крючке у полиции, и Мо понимал, что даже он не смог бы их спасти. Аресты проводились Скотленд-Ярдом по соглашению с хитроумным мистером Ридером.

– Ничего, он хитер, а мы еще хитрее! – процедил Мо и остаток дня посвятил подготовке к встрече.

В десять часов вечера он прошел под аркой Адмиралтейства. Желтый туман опустился на парк, моросил дождь, и, кроме редких машин, проносящихся во тьме в сторону Букингемского дворца, других признаков жизни заметно не было.

Дожидаясь мистера Ридера, он медленно прошел рядом с мемориалом. Пробило десять, потом четверть одиннадцатого, сыщик все не появлялся.

– Видно, почуял недоброе, – процедил Мо Лиски и спрятал в карман короткую тяжелую дубинку, которую не выпускал из рук.

В одиннадцать часов патрульный полицейский констебль натолкнулся на что-то, лежащее на тротуаре. Сперва он осветил электрическим фонариком скорчившегося стонущего человека, потом резную рукоятку арабского ножа и лишь после этого узнал искаженное гримасой боли лицо поверженного Мо Лиски.


– Не понимаю, как это все случилось, – задумчиво хмуря брови, признался Пайн (его вызвали для консультации из управления). – Почему вы так уверены, что это араб Рабут?

– Я в этом не уверен, – поспешил развеять ошибочное впечатление мистер Ридер. – Рабута я упомянул только потому, что видел его днем и обыскивал его квартиру – искал изумруды, которые, и я в этом совершенно уверен, сэр, все еще находятся в Марокко. Мистер Рабут вел себя вполне разумно, тем более если вспомнить, что наши методы ему не знакомы.

– Мистер Ридер, вы упоминали при нем имя Мо Лиски? – спросил помощник государственного прокурора.

Мистер Ридер почесал подбородок.

– Кажется, да… Упоминал. Я сказал ему, что у меня назначена встреча с мистером Лиски в десять часов. Возможно, я даже обмолвился, где должна была состояться встреча. Я сейчас не вспомню, почему разговор зашел о Лиски, но может быть, я блефовал, чтобы заставить этого чужеземца… «Блеф» – грубое слово, но хорошо передает смысл того, что я имею в виду. Так вот, может быть, я блефовал, желая заставить его поверить, что, если он не расскажет, где изумруды, я буду вынужден обратиться к другому, не менее осведомленному источнику. Не исключено, что так и сказал. Я слышал, мистер Лиски может надолго задержаться в больнице? Как жаль! Никогда не прощу себя, если мои слова стали причиной того, что мистер Лиски угодил в госпиталь… Живым!

Когда он ушел, шеф посмотрел на инспектора Пайна. Пайн улыбнулся.

– Как, вы говорили, называлась та опасная рептилия, сэр? – спросил инспектор. – Мамба? Нужно будет запомнить название.

7. Странный случай

В дни юности мистера Ридера, когда двухколесные кебы шныряли по Лондону в поисках пассажиров и ни один уважающий себя джентльмен не выходил из дому без букетика цветов на лацкане сюртука, его в компании с еще одним молодым офицером Скотленд-Ярда отправили в Ноттингем. Они должны были арестовать некоего юного изобретателя, обеспечившего себе более чем сытую жизнь способами, которые не встретили одобрения со стороны Скотленд-Ярда. Этот молодой человек изобретал не полезные машины и не хитроумные приспособления, позволяющие облегчить труд человека. Он изобретал всевозможные истории. И то были истории не в общепринятом смысле этого слова, ибо басни эти нужны были для того, чтобы выманивать деньги из карманов доверчивых мужчин и женщин. Чтобы донести до людей плоды своей фантазии, мистер Айтер использовал ни много ни мало двадцать пять вымышленных имен и столько же различных адресов. Когда его уже почти можно было назвать богатым человеком, Немезида в лице сыщика в ботинках с квадратными носками взяла его под локоток и предала в руки правосудия. Не почувствовавший расположения к юному сочинителю судья приговорил мистера Айтера к семи годам заключения, назвав его бессовестным мошенником, представляющим угрозу для общества, что, впрочем, заставило Вилли Айтера лишь улыбнуться, поскольку кожу он имел такую, по сравнению с которой кожа слона была тончайшим шелком.

Мистер Ридер запомнил это дело главным образом потому, что на суде обвинитель, перечисляя различные ухищрения и уловки, используемые обвиняемым, упомянул одну особенность, которой были отмечены все роли, сыгранные преступником: он всегда писал слово «можно» так, будто слышал в нем отзвуки звона монет и представлял себе кошели, полные денег, – через букву «ш», почти как слово «мошна».

«Всякий преступник, каким бы скрытным или изобретательным он ни был, своеобразен, – вещал обвинитель. – Под любой личиной независимо от того, как мастерски он отмежевывается от одной роли или исполняет другую, неизменной остается та или иная отличительная черта, присущая только ему. И особенно это заметно в правонарушителях, которые промышляют обманом и мошенничеством».

Эти слова мистер Ридер помнил всю свою деятельную жизнь. Мало кто знал о том, что он когда-то был напрямую связан со Скотленд-Ярдом. Сам он всякий раз уходил от ответа, когда его спрашивали об этом. Повинуясь этой милой особенности своего характера, он предпочитал притворяться самоучкой и делать вид, будто своим успехам на ниве борьбы с беззаконием он обязан собственному злому разуму, который очень часто видел уродство даже там, где его не было и в помине.

Его навязчивое желание видеть порок в самых, казалось бы, безобидных человеческих поступках было до того сильным, что даже те, кто его хорошо знал и испытывал к нему чувство жалости, вызванное его кажущейся странностью или неброской внешностью, не могли с уверенностью сказать, какие темные мысли роились у него в голове.


На Брокли-роуд в одном из пансионов снимала комнату очень милая и симпатичная девушка по имени мисс Маргарет Белмэн. Но ему мисс Белмэн нравилась не за красоту, а за благоразумие, хотя эти два понятия, как правило, несовместимы. И встречи с этой молодой особой доставляли ему такое удовольствие, что он часто ездил с ней на одном трамвае, где они весьма оживленно беседовали о принце Уэльском, о лейбористском правительстве, о ценах и о других высоких материях. От мисс Белмэн он и узнал о ее соседке, миссис Карлин. С этой хрупкой, худенькой девушкой с тенью печали в красивых глазах и лицом умудренной опытом женщины он однажды повстречался в трамвае и доехал до Брокли, в связи с чем и был прекрасно осведомлен о мистере Гарри Карлине еще до того, как встретился с лордом Селлингтоном. А причиной тому было то, что мистер Ридер обладал даром внушать людям доверие своим молчанием, а не словами сочувствия.

Она рассказывала о муже без горечи… но и без сожаления. Она хорошо знала и понимала его, хотя их совместная жизнь оказалась очень короткой. Один раз, случайно, миссис Карлин упомянула о существовании богатого родственника, чьим наследником являлся бы ее муж, если бы был нормальным человеком. Ее сын со временем должен был стать обладателем громкого титула… правда, без гроша в кармане. Она так старалась исправить свою оплошность, что мистер Ридер, с подозрением относящийся ко всем аристократам, появляющимся на Брокли-роуд, окончательно перестал сомневаться в том, что она сказала правду. Позже он узнал, что речь шла о титуле, который носит достопочтенный граф Селлингтонский и Мэнфордский.


Однажды в канцелярии государственного прокурора наступило затишье. Казалось, зло покинуло этот мир, и мистер Ридер просидел в своем маленьком кабинете целую неделю, предаваясь безделью, читая колонки рекламных объявлений в «Таймс» или рисуя на промокательной бумаге несуразные человеческие фигурки. Иногда он перемежал эти занятия посещением тех уголков Лондона, которые лишь немногие люди выбирают для прогулок. Ему нравилось шнырять по грязным районам вокруг Больших Суррейских доков, не отказывал он себе и в удовольствии заходить на северный берег Темзы, но и там не удалялся от реки. Правда, когда его шеф поинтересовался, бывает ли он в Лаймхаусе27, мистер Ридер, снисходительно улыбнувшись, ответил:

– Нет, сэр. Я читал о таких местах, и мне представляется, что на страницах… э-э-э… романов они бесконечно интереснее, чем на самом деле. Да, там живут китайцы, и я считаю китайцев действительно интересными людьми, только даже они не придают романтики Лаймхаусу, этому тишайшему и самому законопослушному уголку во всем Ист-Энде.

Как-то утром государственный прокурор вызвал к себе своего главного сыщика, и мистер Ридер незамедлительно явился в кабинет шефа с выражением радостного ожидания на лице.

– Отправляйтесь в министерство иностранных дел, встретитесь с лордом Селлингтоном, – сказал прокурор. – Он очень беспокоится о своем племяннике, Гарри Карлине. Вам знакомо это имя?

Мистер Ридер покачал головой. Тогда у него еще не было повода видеть связь между этим именем и бледной девушкой, которая зарабатывала себе на жизнь печатанием на машинке.

– Это отпетый мерзавец, – пояснил прокурор, – но, к сожалению, он наследник Селлингтона. Думаю, старик хочет, чтобы вы подтвердили его мнение.

– Надо же! – бросил мистер Ридер и был таков.


Лорд Селлингтон, заместитель министра иностранных дел, был холост и безумно богат. Был он богат и в 1912 году, когда, поддавшись панике, вызванной принятием одного закона (который, как он думал, должен был неблагоприятно сказаться на нем как на крупном землевладельце), он продал свои земли и вопреки советам экспертов вложил большую часть своего состояния в акции американских промышленных предприятий. Разразившаяся в скором времени война утроила его капиталы. Крупные вложения в нефтеносные участки сделали его мультимиллионером. Он превратился в филантропа, стал жертвовать значительные суммы различным организациям, занимающимся воспитанием детей, основал в Истли детский дом и оказывал помощь другим подобным заведениям. Когда мистер Ридер робко вошел в его кабинет, худой мужчина с угрюмым лицом встретил сыщика внимательным взглядом из-под вислых густых бровей.

– Так, значит, вы и есть тот самый Ридер? – проворчал он. Судя по всему, вид гостя не очень-то впечатлил его. – Ну что ж, садитесь, садитесь, – недовольным голосом произнес он, подошел к двери, как будто хотел проверить, плотно ли ее закрыл мистер Ридер, потом вернулся на место и устало опустился в кресло с другой стороны стола. – Я обратился к вам, а не в полицию, – сказал он, – потому что сэр Джеймс отзывался о вас как о благоразумном человеке.

Мистер Ридер слегка поклонился, после чего последовало долгое неловкое молчание, которое заместитель министра прервал резким, даже раздраженным тоном:

– У меня есть племянник, Гарри Карлин. Вам известно это имя?

– Известно, – честно ответил мистер Ридер, поскольку по дороге в министерство вспомнил мисс Карлин и ее историю.

– Значит, вам известно, что этот человек не заслуживает ни единого доброго слова! – негодующе вскричал его светлость. – Подлец, мот, позор для фамилии, которую он носит! Если бы он не был сыном моего брата, я бы сегодня же упрятал его за решетку… Негодяй. У меня хранятся четыре счета…

Тут он заставил себя замолчать, резким движением открыл ящик стола, достал письмо и с грохотом припечатал его к столу.

– Вот. Читайте! – приказал он.

Мистер Ридер передвинул пенсне чуть ближе к глазам (он всегда усаживал его покрепче, когда действительно смотрел через него) и внимательно прочитал послание. В начале его значилось: «Истли, Детский дом», и далее немногословно излагалась просьба не отказать в пяти тысячах фунтах, за которыми, как писал автор письма, вечером будет прислан посыльный. Послание было подписано: «Артур Лассард».

– Лассарда вы, конечно же, знаете, – сказал его светлость. – Мы с этим джентльменом занимаемся благотворительностью. Дело в том, что приближается срок платежа за земельный участок, отведенный под детский дом. Как вам, возможно, известно, некоторые адвокаты отказываются принимать чеки за собственность, которую они продают по поручению своих клиентов, поэтому я приготовил наличные деньги, оставил их своему секретарю, и за ними пришел человек Лассарда. Я думаю, вы уже сами догадались, что эти деньги пропали, – мрачно сказал лорд. – Я не знаю, чьих это рук дело, но они хорошо все продумали. Им было известно, что вчера вечером я должен был выступать в палате лордов, они знали, что я не так давно поменял секретаря и теперь у меня работает человек, который не знаком почти ни с кем из моих деловых партнеров. В половине седьмого за деньгами пришел бородатый мужчина. Он показал записку от мистера Лассарда, и все! Больше наших денег мы не видели. Нам только удалось установить, что сегодня утром их обменяли на американскую валюту. Естественно, оказалось, что оба послания были подложными, Лассард не подписывал ни первое, ни второе и никаких денег не просил, потому что до платежа еще неделя.

– Кому-нибудь было известно об этой выплате?

Лорд медленно кивнул.

– Моему племянничку. Два дня назад он явился ко мне, чтобы занять денег. У него есть собственный небольшой доход, который приносит ему состояние его покойной матери, но на его безрассудные выходки этих денег не хватает. Он признался мне, что недавно вернулся из долговой тюрьмы. Как долго он пробыл в Лондоне, я не могу сказать, но он находился в библиотеке, когда мой секретарь вошел с деньгами, которые я снял со счета в банке для того, чтобы передать Лассарду. И я тогда свалял дурака, – добавил он, насупив брови, – стал объяснять ему, зачем держу в доме столько наличных денег и почему не могу одолжить ему тысячу, о которой он просил.

Мистер Ридер почесал подбородок.

– И что должен сделать я? – спросил он.

– Я хочу, чтобы вы нашли Карлина, – прорычал лорд Селлингтон, едва сдерживая злость. – Но больше всего я хочу, чтобы вы вернули деньги. Вы поняли, Ридер? Вы должны будете сказать ему, что если он не отдаст деньги…

Мистер Ридер внимательно рассматривал лепной карниз.

– Вы как будто поручаете мне вернуть долг, а не раскрыть преступление, милорд, – почтительно произнес он. – Но, насколько я понимаю, в данных, особенных обстоятельствах нам придется прибегнуть к особенным мерам. Мужчина с бородой, который пришел за деньгами, был… – он заколебался, – загримирован?

– Разумеется, он был загримирован! – вскричал заместитель министра.

– О таком часто пишут, – вздохнул мистер Ридер, – но в настоящей жизни незнакомые бородачи попадаются крайне редко! Не могли бы вы назвать адрес вашего племянника?

Лорд Селлингтон достал из кармана визитную карточку и бросил ее через стол. Она упала на пол, но он не стал извиняться. Таким он был человеком.

– Джермин мэншнз, – подняв карточку, прочитал мистер Ридер и встал. – Я подумаю над этим делом.

Лорд Селлингтон что-то проворчал, и вряд ли это были слова теплого прощания.

В «Джермин мэншнз», очень маленьком здании с узким фасадом, как было известно мистеру Ридеру (а мистеру Ридеру было известно многое), располагались съемные меблированные квартиры. За порядком там следил бывший дворецкий, который тоже снимал в пансионе одну из квартир. Мистеру Ридеру повезло (как позже выяснилось, очень сильно): Гарри Карлин оказался дома, и уже через пару минут человека из канцелярии государственного прокурора провели в убогую гостиную с видом на Джермин-стрит.

Высокий молодой человек стоял у окна и с трагическим выражением лица рассматривал эту узкую оживленную улицу. Когда сообщили о мистере Ридере, он обернулся.

Впалые щеки, узкий лоб, маленькие глазки – если он и унаследовал какие-то родовые черты, самой заметной из них, возможно, была вспыльчивость.

Через открытую дверь мистер Ридер увидел грязную, неубранную спальню и успел заметить потрепанный чемодан, весь залепленный ярлыками с названиями различных европейских стран.

– Какого черта вам нужно?! – воскликнул мистер Карлин, но, несмотря на грубый тон, которым были произнесены эти слова, мистер Ридер расслышал в них и нотки беспокойства.

– Вы позволите мне сесть? – спросил сыщик и, не дожидаясь разрешения, придвинул к себе стул, сел осторожно, потому что знал, какой бывает мебель в пансионах.

Его сдержанность, властные нотки, промелькнувшие в голосе, только усилили тревогу мистера Гарри Карлина, а когда мистер Ридер сразу заговорил о цели своего визита, хозяин квартиры побледнел.

– Тяжело начинать разговор о подобных вещах, – сказал мистер Ридер, аккуратно разглаживая ткань брюк на согнутом колене, – поэтому, оказываясь в таком затруднительном положении, я, как правило, говорю напрямую.

И он заговорил напрямую, да так, что уже через минуту Карлин едва не задохнулся от гнева.

– Что?.. Что? – запинаясь, произнес он. – Да как эта старая скотина смеет? Я-то думал, вы пришли по поводу счетов… То есть я хотел сказать…

– А я хочу сказать, – осторожно промолвил мистер Ридер, – если вы решили немного пошутить над своим родственником, мне кажется, ваша шутка зашла слишком далеко. Лорд Селлингтон готов, в случае если деньги будут возвращены, отнестись к этому делу как к неудачному розыгрышу с вашей стороны…

– Но я и пальцем не прикасался к этим проклятым деньгам! – почти сорвался на крик молодой человек. – Мне его деньги не нужны…

– Напротив, сэр, – вежливо произнес Ридер, – они вам очень нужны. Вы уехали из гостиницы «Континенталь», не оплатив счета. Ваш долг разным господам, у которых вы занимали, составляет шестьсот фунтов. Во Франции на ваше имя выписан ордер на арест за использование, как говорят в народе, «липовых» чеков. Если честно, – мистер Ридер снова почесал подбородок и задумчиво посмотрел в окно, – если честно, я не знаю никого на Джермин-стрит, кто так нуждался бы в деньгах, как вы.

Карлину эти слова были явно неприятны, но сыщик безжалостно продолжал:

– Я около часа провел в регистратуре Скотленд-Ярда, где ваше имя, мистер Карлин, тоже знают, и выяснил, что вы поспешно покинули Лондон, чтобы избежать неприятных… м-м… процедур. Вы, кажется, упомянули о «счетах»? Вы были связаны с людьми, о которых полиции известно несколько больше, чем о вас, мистер Карлин. Кроме того, ваше имя фигурировало в крайне нехорошем деле о мошенничестве на тотализаторе. К тому же можно вспомнить, что среди ваших… менее значимых… э-э-э… «свершений» есть и брошенная молодая жена, работающая сейчас машинисткой, и малолетний сын, в содержании которого вы не принимаете никакого участия.

Карлин облизал пересохшие губы.

– Это все? – спросил он, изображая презрительную усмешку, но дрогнувший голос и дрожь в руках выдали охватившее его волнение.

Ридер кивнул.

– Так вот, что я вам скажу. С женой я хочу уладить все мирно. Признаю, я не хорошо с ней поступил, но у меня не было денег на то, чтобы поступать хорошо. Этот старый черт, будь он проклят, постоянно вмешивался в наши дела. Я его единственный родственник, и что он для меня сделал? А ничего! Он все до последнего гроша раздает этим своим детским домам, будь они неладны! Если кто-нибудь действительно выудил у него пять тысяч, я только рад! Сам бы я на такое не решился, но хорошо, что кому-то это удалось… Хоть я и понятия не имею, кто это. Оставить все до пенса куче ноющих, сопливых попрошаек и ни гроша мне!..

Мистер Ридер молча наблюдал за тем, как бушевал Карлин. Через какое-то время, вконец обессилев, Гарри плюхнулся на стул, бросил на гостя косой взгляд и, переводя дыхание, закончил свои излияния словами:

– Так ему и передайте!

Мистер Ридер выкроил время и на то, чтобы заглянуть в небольшую контору на Потшегел-стрит, где располагались штаб-квартиры различных благотворительных предприятий лорда Селлингтона. Мистер Артур Лассард, как видно, уже связался со своим знатным патроном, поскольку не успел Ридер назвать свое имя, как его провели в небольшой, просто обставленный кабинет управляющего.

Не было ничего удивительного в том, что лорд Селлингтон взял к себе в помощники такого известного организатора, как мистер Артур Лассард. Мистер Лассард, лысый широкоплечий мужчина с живым красным лицом, давно и много занимался благотворительностью и сумел выстоять против всех обвинений, которые неизменно сыплются на головы тех, кто занимается этим почетным делом. От недавнего визита Гарри Карлина он не был в восторге.

– Не хочу сказать ничего плохого, – сразу заговорил о деле он, – но наш друг приходил сюда по такому поводу, что у меня поневоле возникло подозрение, что на самом деле ему просто был нужен лист нашей почтовой бумаги. Я, было дело, оставил его одного в кабинете на пару минут, так что он вполне мог стянуть лист.

– А зачем он приходил? – спросил Ридер, и мистер Лассард пожал плечами.

– За деньгами. Поначалу он был вежлив, просил уговорить дядю, потом потерял терпение, перешел на грубость, сказал, что я задумал пустить его по миру… Я и мои «чертовы подаяния»!

Он усмехнулся, но тут же снова посерьезнел.

– Для меня то, что происходит, – загадка, – сказал он. – Но он явно совершил какой-то неблаговидный поступок по отношению к его светлости, потому что ужасно его боится!

– Вы думаете, мистер Карлин подделал вашу подпись и похитил деньги?

Управляющий развел руками.

– А кого еще мне подозревать? – спросил он.

Мистер Ридер достал из кармана подложное письмо и снова его прочитал.

– Я буквально только что разговаривал по телефону с его светлостью, – продолжил мистер Лассард. – Он, разумеется, очень ждет вашего доклада, но если вы не сумеете заставить этого молодого человека сознаться, лорд Селлингтон намерен сам сегодня же вечером встретиться с племянником и призвать его к ответу. Мне не хочется верить, что мистер Карлин способен на такой ужасный поступок, но нужно признать, что обстоятельства весьма и весьма подозрительны. Вы уже встречались с ним, мистер Ридер?

– Встречался, – ответил мистер Ридер. – Уж встречался, так встречался!

Мистер Лассард всматривался в его лицо так внимательно, будто хотел увидеть там выводы, к которым пришел сыщик, но лицо мистера Ридера оставалось непроницаемым.

На прощание он протянул вялую руку и снова пошел в дом заместителя министра. Их разговор оказался коротким и, по большому счету, неприятным.

– Я и не надеялся, что он признается вам, – произнес лорд Селлингтон, почти не скрывая презрения. – Гарри нужен человек, которого он бы испугался, и видит Бог, я – тот человек! Сегодня вечером я поеду к нему и…

Приступ кашля не дал ему договорить. Лорд Селлингтон лихорадочно откупорил стоявший у него на столе пузырек и залпом выпил его содержимое.

– Вечером я поеду к нему, – с трудом промолвил он, – и расскажу, как намерен поступить. До сих пор я не сделал этого лишь потому, что он – мой родственник и наследник титула, но с меня довольно. Все мое состояние, все до последнего цента, уйдет на благотворительность! Я планирую протянуть еще лет двадцать, но каждый мой пенни…

Он замолчал. Этот человек не умел скрывать своих чувств, и мистер Ридер, который хорошо разбирался в людях, увидел, какая борьба началась в душе Селлингтона.

– Он говорит, что у него не было шанса. Что я относился к нему несправедливо. Посмотрим… – И он таким жестом, будто прогонял надоедливую собачонку, забежавшую к нему во двор, сделал знак мистеру Ридеру уйти. Мистер Ридер вышел из кабинета, но с неохотой, потому что сказал его светлости не все, что хотел.

Мистер Ридер имел привычку, когда ему нужно было остаться одному, уединяться в своем маленьком кабинете на Брокли-роуд. Два часа просидел он за телефоном, и, как это ни странно, звонил он букмекерам. С большинством из них он был знаком. В те времена, когда он считался лучшим специалистом в мире по поддельным банкнотам, ему приходилось иметь дело с теми кристально чистыми господами, через которых фальшивомонетчики часто сбывают свои произведения и которые еще чаще помогают выйти на их след.

Была пятница, день, когда большинство начальников засиживаются в своих кабинетах допоздна. В восемь он закончил, написал письмо и, вызвав по телефону курьера, отправил это послание вершить свое судьбоносное предназначение.

Остаток вечера он предавался воспоминаниям о прошлом, время от времени, чтобы освежить память, заглядывая в тонкие альбомы для вырезок, которые занимали две полки в его кабинете.

О том, что произошло в тот вечер в другом месте, лучше рассказывать сухим языком свидетельских показаний. Лорд Селлингтон после разговора с мистером Ридером отправился домой с приступом простуды из-за чего был вынужден, согласно показаниям его секретаря, отменить встречу с племянником. Мистеру Карлину была направлена телефонограмма, однако того дома не оказалось. До девяти часов его светлость занимался делами своих многочисленных благотворительных обществ, мистер Лассард все это время находился рядом с ним. Лорд Селлингтон работал в своем маленьком кабинете, рядом со спальней.

В четверть десятого прибыл Карлин, наверх его провел дворецкий, который впоследствии показал, что через какое-то время услышал громкие раздраженные голоса. Мистер Карлин спустился и был препровожден на улицу, когда часы пробили половину десятого, еще через несколько минут в кабинет лорда Селлингтона звонком был вызван лакей. Он поднялся и помог хозяину лечь в постель.

Наутро в половине восьмого лакей, спавший в соседней комнате, зашел в спальню хозяина с чаем. Он увидел лорда Селлингтона лежащим ничком на полу: тот был мертв и умер, судя по всему, несколько часов назад. Никаких ран на теле обнаружено не было, и с первого взгляда казалось, что этот шестидесятилетний мужчина ночью встал с кровати, потерял сознание и умер, не приходя в себя. Однако некоторые обстоятельства указывали на необычность произошедшего. В спальне лорда Селлингтона имелся небольшой стальной стенной сейф. Когда утром лакей вошел в комнату хозяина, он первым делом заметил, что сейф открыт, часть бумаг, находившихся в нем, разбросана по полу, а несколько листков, вернее, то, что от них осталось, лежит в камине. От сожженного документа сохранился только обгоревший уголок.

Лакей немедленно вызвал врача и полицию, и с этого мгновения дело перестало находиться в компетенции мистера Ридера.

В тот же день, несколько позже, он коротко изложил своему начальнику результаты проведенной работы.

– Боюсь, это убийство, – грустно произнес он. – Судебно-медицинский эксперт министерства внутренних дел не сомневается, что его отравили аконитом. Остатки бумаг в камине сфотографировали, и нет никаких сомнений в том, что сожженный документ являлся завещанием, в котором лорд Селлингтон оставлял все свое имущество различным благотворительным обществам.

Тут он замолчал.

– И что это значит? – спросил шеф.

Мистер Ридер кашлянул.

– Это означает, что, если его завещание не удастся восстановить (а я сомневаюсь в том, что это возможно), будет считаться, что его светлость умер, не оставив завещания. Его состояние и титул перейдут…

– Карлину? – удивленно двинул бровью прокурор.

Мистер Ридер кивнул.

– Сожжены еще несколько документов: четыре небольших вытянутых листка бумаги, соединенных скрепкой. Но прочитать их не удалось. – Он снова вздохнул, а государственный прокурор поднял глаза в потолок.

– Вы не упомянули о письме, которое было доставлено районным курьером вечером, после того как лорд Селлингтон ушел в спальню.

Мистер Ридер погладил подбородок.

– Да, я о нем не упомянул, – неохотно согласился он.

– Его нашли?

Мистер Ридер колебался.

– Не знаю. Думаю, что нет, – сказал он.

– Как думаете, оно могло бы пролить свет на преступление?

Мистер Ридер в некотором замешательстве снова поскреб подбородок.

– Полагаю, что могло бы, – сказал он. – Простите, сэр, могу я идти? Меня ждет инспектор Солтер. – И он выскользнул из кабинета, прежде чем прокурор успел что-то ответить.

Инспектор Солтер нетерпеливо расхаживал по небольшой комнате, когда мистер Ридер вернулся. Они вместе вышли из здания, сели в ожидавший автомобиль и уже через несколько минут были на Джермин-стрит. У входа в пансион дежурили трое полицейских в штатском, очевидно, дожидавшихся прибытия начальника. Инспектор направился прямиком в дом, мистер Ридер не отставал. Они прошли половину лестницы, когда Ридер спросил:

– Карлин знает вас?

– Ему бы следовало меня знать, – последовал мрачный ответ. – Я уже сделал все что мог, чтобы не дать ему улизнуть из Англии.

– Гм! – протянул мистер Ридер. – Очень жаль, что он вас знает.

Инспектор остановился и повернулся к Ридеру.

– Почему?

– Потому что он видел, как мы выходили из машины. Я заметил его лицо и…

Неожиданно он замолчал, потому что наверху оглушительно грянул выстрел. В следующий миг инспектор бросился по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и ворвался в квартиру Карлина. Одного взгляда на распростертое тело было достаточно, чтобы понять, что они опоздали. Инспектор склонился над трупом.

– Что ж, государству не придется тратиться на веревку для очередного убийцы, – сказал он.

– Не думаю, – возразил мистер Ридер и объяснил почему.

Через полчаса, когда мистер Лассард выходил из своего кабинета, на плечо ему легла рука сыщика.

– Айтер, вы обвиняетесь в убийстве, – произнес строгий голос.


– Это было очень простое дело, сэр, – какое-то время спустя рассказывал мистер Ридер шефу. – Я, разумеется, знал Айтера и лично, но больше всего мне запомнилось то, что он всегда неправильно писал слово «можно». Едва взглянув на письмо с просьбой о деньгах, которое наш друг написал своему патрону, я сразу же заметил эту ошибку. Те пять тысяч фунтов были похищены самим Айтером, я в этом не сомневаюсь. Этот человек есть и всегда был заядлым игроком. Мне не пришлось долго наводить справки, чтобы выяснить, что он задолжал большую сумму денег и что один букмекер пригрозил предать дело огласке, если он с ним не расплатится. Это бы означало конец мистера Лассарда, заботливого благодетеля детей. Кстати, Айтер всегда промышлял подобным. Он организовывал фиктивные благотворительные организации, и всегда находились простофили, готовые не думая жертвовать деньги, полагая, что действительно приносят этим пользу. Много лет назад, когда я был молодым, мне как-то пришлось заниматься одним из его дел. Тогда он сел в тюрьму на семь лет. С тех пор наши дороги ни разу не пересекались, пока я не увидел письмо, которое он прислал лорду Селлингтону. К несчастью для него, там были такие слова: «Я был бы вам благодарен, если бы вы сочли возмошным передать деньги моему посыльному». Слово «возможным» он написал так, как его написал бы Айтер. Я нанес ему визит и убедился, что не ошибся. После этого я написал об этом его светлости, который, вероятно, вскрыл мое письмо только поздно ночью.

Айтер зашел к нему в тот вечер немного раньше, и они долго разговаривали. Я могу лишь предполагать, что лорд Селлингтон засомневался, стоит ли оставлять без гроша в кармане своего племянника, каким бы подлецом он ни был, и Айтер испугался, что разработанный им план присвоения стариковских денег может провалиться. Кроме того, мое появление в этом деле тоже испугало его. В тот же вечер он решил убить лорда Селлингтона. Айтер принес в дом Селлингтона аконит и незаметно подмешал его в пузырек с лекарством, который всегда стоял на столе лорда. Мы никогда не узнаем, сжег ли старик свое завещание, в котором лишал наследства племянника, до того как понял, что отравлен, или после. Когда я удостоверился, что Лассард и Айтер – одно лицо, я сразу же курьерской почтой послал лорду Селлингтону письмо…

– Это ваше письмо было доставлено специальным курьером?

Мистер Ридер кивнул.

– Возможно, Селлингтон уже находился под воздействием яда, когда бросал в огонь завещание, почему и сжег заодно четыре поддельных счета, уличавших Карлина. Карлин мог знать, что его дядя умер, но он заметил и наверняка узнал инспектора, когда тот выходил из автомобиля. Решив, что инспектор приехал арестовать его за подлог, он предпочел застрелиться.

Мистер Ридер сжал губы, и его грустное лицо сделалось еще печальнее.

– Я жалею, что познакомился с миссис Карлин. Благодаря нашему знакомству возник тот элемент случайности, который допустим в литературе, но в жизни только мешает. Случайные совпадения подрывают веру в логику вещей.

8. Крупный вкладчик

В Лондоне и его пригородах живут семь миллионов людей, и считается, что теоретически и практически все эти семь миллионов равны перед законом и каждый из них одинаково ценен для общества. Так что, если кому-то случается пострадать от незаконных действий, кто-то другой должен быть наказан, и если кто-то умирает в результате заранее подготовленного насильственного действия, его погубитель должен быть подвергнут повешению за шею до наступления смерти.

Даже для самых зорких глаз блюстителей законности достаточно трудно уследить за семью миллионами человек, по меньшей мере один миллион из которых никогда не сидит на месте и не привязан к какому-то определенному месту. Так же сложно все время держать в поле зрения примерно двадцать тысяч тех, кто имеет постоянное местожительство, но не имеет близких. В их число входят проститутки, престарелые старые девы среднего достатка, перелетные представители уголовного мира и прочие одинокие личности.

Иногда в полицейские участки попадают тревожные обращения насчет таких людей, и те, кто приходит с ними, как правило, ведут себя робко и очень вежливо. Мистер Икс вот уже неделю не видел своего соседа мистера Игрека. Нет, он не знаком лично с мистером Игреком. Игрек вообще необщительный человек и ни с кем не водит знакомства. Маленький одинокий как перст старичок днем и ночью копался в своем саду и не желал ни с кем знаться, но уж что-то слишком давно он не попадается на глаза своему более общительному соседу. Теперь в саду Игрека тишина, никто не забирает с его крыльца утреннее молоко, и окна в его доме все время закрыты. К нему наведывается сержант полиции на пару с констеблем, который взламывает окно и пробирается в дом. Обнаруживается, что мистер Игрек мертв, причина смерти – голод или самоубийство. Добро бы этим все и ограничилось, тут было бы все понятно, но что если дом оказывается пустым, а мистер Игрек исчез? Это уже совсем другое дело. Такая ситуация требует к себе особого внимания и тщательного разбирательства.

Мисс Элвер, незамужняя женщина средних лет, производила впечатление достаточно обеспеченной особы. Заперев дом, она уехала в Швейцарию и больше не вернулась. Ее искали в Швейцарии, полиция Муссолини, этого отвратительного рационалиста, обыскали север Италии от Домодоссолы до Монтекаттини, но никаких следов дамы с худым лицом и легким косоглазием обнаружено не было.

Потом мистер Чарлз Бойсон Миддлкерк, взбалмошный старик, который терпеть не мог шумных соседских детей, никому не сказав, куда собирается, ушел из своего запущенного дома и не вернулся. Мистер Миддлкерк жил один в обществе трех кошек и других друзей у него, судя по всему, не было.

Он тоже был относительно богат и слыл страшным сквалыгой. Та же история произошла и с миссис Атбель Мартинг, строгой вдовой, делившей кров с племянницей, на которую возложила всю самую тяжелую и монотонную работу по дому. Эта дама имела привычку время от времени исчезать без предупреждения. Племяннице было позволено покупать у местных торговцев лишь такое количество еды, которое ей хватало ровно на то, чтобы душа держалась в теле, и когда миссис Мартинг возвращалась, все счета дотошно проверялись, высказывалось множество недовольных слов, и жизнь продолжалась своим чередом. Предполагалось, что миссис Мартинг ездила в Булонь или в Париж, или даже в Брюссель. Но однажды она не вернулась. Через шесть месяцев ее племянница поместила объявление о пропаже тети, выбрав самую дешевую газету, очевидно, не без злорадства в душе.

– Хм, странно, – произнес государственный прокурор, перед которым лежали папки с делами четырех человек (трех женщин и мужчины), исчезнувших за последние три месяца.

Он нахмурился, нажал кнопку звонка, и через какое-то время в кабинет вошел мистер Ридер. Сев на указанный стул, он посмотрел на стол совиными глазами поверх пенсне и покачал головой так, будто догадался о причине вызова и заранее сообщал о том, что не готов внести ясность.

– У вас есть какие-нибудь соображения насчет этих исчезновений? – спросил шеф.

– Невозможно получить что-либо положительное из отрицательного, – вдумчиво произнес мистер Ридер. – Лондон – большой город, полный странных, безумных людей, которые живут такой… м-м… обыденной и неинтересной жизнью, что удивляешься, почему все они поголовно не пропадают хотя бы ради того, чтобы сотворить что-нибудь непривычное.

– Вы с этими делами знакомы?

Мистер Ридер кивнул.

– Да, у меня есть дубликаты, – сказал он. – Мистер Солтер был так любезен…

Государственный прокурор в недоумении почесал голову.

– Я в этих делах не вижу ничего… Ничего общего, я хочу сказать. Четыре – не показательное число для большого города…

– Двадцать семь за двенадцать месяцев, – с извиняющимся видом прервал его сыщик.

– Двадцать семь? Вы уверены в этом? – чиновник был ошеломлен услышанной цифрой.

Мистер Ридер снова кивнул.

– Все они были довольно состоятельными людьми, все имели солидный доход, который выплачивался им наличными деньгами первого числа каждого месяца (девятнадцать из них по крайней мере, восьмерых я еще не успел проверить), и все скрывали источник этих денег. Ни у кого из них не было близких друзей или родственников, с которыми они поддерживали бы добрые отношения, кроме миссис Мартинг. Помимо этих совпадений ничего общего между этими делами нет, и ничто их не связывает.

Прокурор внимательно посмотрел на него, но мистер Ридер никогда не позволял себе говорить язвительно. По крайней мере это не было заметно.

– Есть еще одна подробность, о которой я не упомянул, – продолжил он. – После того как эти люди исчезали, деньги на их имена переставали приходить. Когда миссис Мартинг уезжала на свои экскурсии, деньги исправно приходили, но это прекратилось, когда она отправилась в последнее путешествие.

– Но двадцать семь человек… Вы точно не ошибаетесь?

Мистер Ридер тут же перечислил имена, адреса и даты исчезновения.

– Что, по-вашему, с ними случилось?

Мистер Ридер на миг задумался, уткнувшись серьезным взглядом в ковер под ногами.

– Надо полагать, они убиты, – произнес он едва ли жизнерадостным голосом, и прокурор привстал с кресла.

– Сегодня, как я погляжу, вам очень весело, мистер Ридер, – язвительно произнес он. – Почему это вдруг вы решили, что они убиты?

Объяснения не последовало, потому что разговор этот происходил под конец рабочего дня, и мистеру Ридеру уже не терпелось уйти – ему безумно хотелось увидеться с одной очень красивой девушкой, которая в пять минут шестого должна была ждать трамвая на набережной Виктории у Вестминстерского моста.

Любые возвышенные чувства мистера Ридера для всех оставались тайной за семью печатями. Кое-кто утверждал, что жалость к тем, кого судьба и злой рок приводили в его цепкие руки, была чистой воды притворством. Были и такие, кто ни на секунду не сомневался, что он испытывал настоящую муку, видя, как в результате его трудов за решетку отправляется живой человек.

Экономка мистера Ридера, считавшая его женоненавистником, по секрету рассказывала своим друзьям, что ему совершенно незнакомы нежные порывы, которые просвещают и возвеличивают человечество. За те десять лет, которые она положила на алтарь служения ему, он ни разу не проявил ни душевного волнения, ни мягкости, если не считать того, что пару раз поинтересовался ее ишиасом и однажды посоветовал съездить отдохнуть на море. Она уже пережила средний возраст, но в жизни женщины не бывает такого периода, когда она перестает надеяться на лучшее. Лучшей экономки, чем она, было не сыскать, но втайне она презирала его, в разговоре с подругами называла «дикобразом» и подозревала, что живет он отдельно от жены, не выдержавшей дурного обращения. Эта дама была вдовой (так она сказала ему, когда он брал ее на работу) и видела на своем веку лучшие времена… гораздо лучшие.

Внешне она относилась к мистеру Ридеру с уважением и чуть ли не с благоговейным трепетом. С тем, что к нему заглядывают странные субъекты и подозрительного вида личности, она мирилась. Она прощала ему ботинки с квадратными носками и высокую шляпу с плоской тульей, она даже восхищалась его галстуком с широкими концами и маленькой пряжкой, зубцы которой постоянно кололи ему пальцы, когда он застегивал ее. Однако любому преклонению есть предел, и когда она выяснила, что мистер Ридер имеет привычку провожать в город некую молодую леди, для нее этот предел наступил.

Миссис Хамблтон рассказала подругам (и они с ней согласились), что все мужчины одинаковы и что все неравные браки между стариками и молодыми рано или поздно заканчиваются в суде по бракоразводным делам. Она даже стала оставлять на столе хозяина его любимую воскресную газету, свернутую таким образом, чтобы ему сразу бросались в глаза заголовки наподобие: «Измена молодой жены приводит безутешного старика в суд!»

О том, штудировал ли мистер Ридер сии документы человеческих взаимоотношений, ей было не известно. Он никогда не упоминал в разговоре о печальных последствиях неравных союзов и продолжал как ни в чем не бывало встречать мисс Белмэн в девять часов по утрам и в пять минут шестого по вечерам, если не был занят в это время по службе.


Вообще, мистер Ридер так редко обсуждал свои дела или посвящал кого-то в свои мысли, что было удивительно услышать от него пусть и непрямое упоминание о том, чем он занят на работе. Возможно, не случилось бы и этого, если бы мисс Маргарет Белмэн в разговоре (случайно) не затронула тему, которая косвенно имела отношение к исчезновениям.

Разговаривали они об отдыхе. Маргарет собиралась на пару недель махнуть в Кромер28.

– Поеду второго. Первого еще нужно получить ежемесячные дивиденды (Слышали про такие? Здорово, правда?), а потом…

– Что?

Ридер резко обернулся. В большинстве компаний дивиденды выплачиваются раз в полгода.

– Дивиденды, мисс Маргарет?

Видя его удивление, она сперва слегка покраснела, но потом рассмеялась.

– А вы не догадывались, что я могу иметь вклады? – слегка подтрунивая, произнесла она. – В месяц я получаю десять фунтов. Это отец, когда умер, оставил мне небольшую недвижимость. Два года назад я продала коттеджи за тысячу фунтов и выгодно вложила вырученные деньги.

Мистер Ридер быстро подсчитал в уме.

– Вы получаете около двенадцати с половиной процентов! – сказал он. – Действительно, весьма недурное вложение. А как называется компания?

Она заколебалась.

– Извините, но, боюсь, я не могу вам этого сказать. Понимаете… В общем, это тайна. Компания имеет отношение к одному южноамериканскому синдикату, который поставляет оружие… Как это слово?.. Инсургентам!29 Я понимаю, зарабатывать на этом деньги ужасно… Я имею в виду оружие и так далее, но это приносит очень хороший доход, и я не хочу упускать такой возможности.

Ридер нахмурился.

– Но почему это нужно держать в такой тайне? – спросил он. – Очень многие вполне уважаемые люди зарабатывают деньги на торговле армейскими товарами.

И снова она замялась, девушке явно не хотелось обсуждать эту тему.

– Мы обязались… Мы – это акционеры… Обязались никому не рассказывать о том, что связаны с этой компанией, – сказала она. – Это одно из соглашений, которое мне пришлось подписать. И деньги приходят в срок. Я на своей тысяче уже заработала триста фунтов дивидендов.

– Гм! – протянул мистер Ридер, мудро решив не задавать пока лишних вопросов. Все равно об этом можно будет поговорить и завтра.

Однако его планам на следующее утро не суждено было сбыться. Кто-то сыграл с ним злую шутку. Это была одна из тех шуток, к которым он давно привык, поскольку вокруг него было немало людей, имевших веские основания ненавидеть его, и не проходило и года, чтобы у кого-то из них не возникало желания поквитаться с ним за то внимание, которое он в свое время им оказал.

– Вы что ли Ридер?

Мистер Ридер, крепко сжав обеими руками зонтик, посмотрел поверх пенсне на заговорившего с ним оборванца, который стоял у порога. Сыщик как раз вышел из своего дома на Брокли-роуд и собирался направиться к себе в кабинет на Уайтхолл. Поскольку был он человеком методичным и пунктуальным, эта встреча раздосадовала его, ведь она уже стоила ему пятнадцати секунд драгоценного времени.

– Это вы упрятали Айка Уокера, верно?

Мистер Ридер за свою жизнь «упрятал» множество людей. Он был по профессии «крючком», что на уголовном жаргоне означает человека, который занимается поиском и задержанием преступников. Айка Уокера он и в самом деле прекрасно знал. Это был умный, даже слишком умный фальшивомонетчик. В то время он работал санитаром в Дартмурской тюрьме и мог считать себя счастливчиком, если бы весь остаток двенадцатилетнего срока ему пришлось заниматься этой несложной работой.

На незнакомце, невысоком мужчине с твердым лицом, одетом в костюм, который явно до него носил кто-то более высокий и широкоплечий, были подвернутые внизу брюки, жилет изобиловал такими складками, какие мог соорудить лишь непрофессиональный портной, а носить – только человек, презирающий мнение окружающих. Во взгляде его строгих ярких глаз, устремленных на мистера Ридера, угрозы сыщик не видел.

– Да, я приложил руку к аресту Айка Уокера, – добрым, почти ласковым голосом ответил мистер Ридер.

Человек сунул руку в карман и вынул какой-то пакет, замотанный в кусок зеленой непромокаемой ткани. Мистер Ридер развернул ткань и увидел грязный помятый конверт.

– Это от Айка, – сказал мужчина. – Он из тюряги это передал с одним парнем, который вчера освободился.

Мистера Ридера подобное ничуть не удивило. Он знал, что тюремные правила существуют для того, чтобы их нарушать, и что вещи куда более страшные, чем незаконная передача письма, происходили даже в тюрьмах с самым строгим режимом. Он раскрыл конверт и, продолжая краем глаза следить за лицом посыльного, вынул мятый лист бумаги и прочитал пять или шесть начертанных на нем строк:

«Дорогой Ридер, вот вам загадка. То, что есть у других, может перейти к вам. У меня этого нет, но оно окажется у вас. Когда вы получите это, оно будет горячим, как огонь, но, когда оно уйдет, вам будет холодно.

С любовью, Айк Уокер (отбывающий двенадцать лет из-за того, что на суде вы вышли на свидетельскую трибуну и наговорили кучу лжи)».

Мистер Ридер поднял глаза, и взгляды мужчин встретились.

– Ваш друг случайно не сошел с ума? – вежливо поинтересовался сыщик.

– Он мне не друг. Я его не знаю. Тот парень попросил меня письмо передать, – сказал посыльный.

– Ну что вы! – сияя улыбкой, произнес мистер Ридер. – Он вчера вручил его вам в Дартмурской тюрьме. Ваша фамилия Миллс, вы восемь раз отбывали наказание за кражу со взломом и сядете в девятый раз до конца этого года. Вы вышли два дня назад… Я видел, как вы приходили для отчета в Скотленд-Ярд.

Мужчина на миг встревожился, в его взгляде появилось желание развернуться и дать деру. Мистер Ридер бросил взгляд вдоль Брокли-роуд, увидел стоящую на углу стройную фигурку, подъезжающий к остановке трамвай и, поняв, что время упущено, пересмотрел свои планы.

– Давайте зайдем, мистер Миллс.

– Не хочу я заходить, – бросил мистер Миллс, растревожившийся уже не на шутку. – Он попросил передать вам записку, я передал. На этом все. Мне больше нечего…

Мистер Ридер поманил его пальцем.

– Идем-идем, – самым дружелюбным тоном произнес он. – И прошу, не нужно меня сердить. Я ведь вполне могу отправить вас обратно к вашему дружку мистеру Уокеру. Поверьте, если меня рассердить, я превращаюсь в очень неприятного человека.

Посыльный покорно поплелся за мистером Ридером, старательно вытер ноги о коврик и на цыпочках поднялся по ковровой дорожке на лестнице в большой кабинет, где мистер Ридер имел привычку предаваться размышлениям.

– Садитесь, Миллс.

Мистер Ридер поставил перед стушевавшимся гостем стул, сам сел за большой письменный стол, разложил перед собой письмо, поправил пенсне, прочитал письмо еще раз, беззвучно шевеля губами, потом откинулся на спинку стула.

– Сдаюсь, – сказал он. – Прочитайте-ка вы мне эту загадку.

– Не знаю я, что в вашем письме… – начал Миллс.

– Прочитайте загадку.

Когда он протянул через стол письмо, мужчина себя выдал: он привстал и в страхе подался назад вместе со стулом с таким испуганным выражением, которое сказало мистеру Ридеру очень многое. Он положил письмо на стол, взял с комода большой бокал, перевернул его и накрыл им измятую бумагу. А потом:

– Ждите, – приказал он. – И пока я не вернусь, не шевелиться.

И голос его прозвучал столь зловеще, что гость содрогнулся.

Ридер вышел из кабинета в ванну, рывком задрал рукава рубашки, включил горячую воду, подставил под струю ладони, а потом взял с полки маленькую бутылочку и вылил большую часть ее содержимого в полную воды раковину. Затем он опустил в воду руки и какое-то время подержал их там. После этого он три минуты мыл пальцы щеткой для ногтей, потом вытер их и, аккуратно сняв сюртук и жилет, повесил их на край ванны. К гостю, который дожидался его ни жив ни мертв, он вернулся в одной рубашке.

– Наш друг Уокер работает в тюремном лазарете? – скорее констатировал, чем спросил он. – Что здесь было? Скарлатина или что пострашнее? – Он посмотрел на письмо под бокалом. – Ну конечно, скарлатина. Письмо очень тщательно обработано. Уокера можно назвать почти умным.

Сыщик положил в камин пару дров, зажег растопку и бросил письмо вместе с конвертом в огонь.

– Почти умным, – задумчиво повторил он. – Ну конечно, он ведь сейчас санитаром в лазарете… Так что вы сказали? Скарлатина?

Мужчина, в изумлении глядевший на него широко раскрытыми глазами, молча кивнул.

– Смертельно опасного вида, разумеется. Очаровательно!

Он сунул руки в карманы и благодушно посмотрел на несчастного посланника мстительного Уокера.

– Теперь можете идти, Миллс, – мягко произнес он. – Я думаю, вы заражены. Этот смехотворный кусок ткани – не лучшая защита от бактерий, что означает, он совершенно бесполезен. Через три дня у вас начнется скарлатина и к концу недели вы, вероятно, умрете. Я пришлю вам венок.

Он открыл дверь, указал на лестницу, и мужчина, пошатываясь, удалился.

Мистер Ридер наблюдал в окно, как он перешел улицу и скрылся за углом на Луишем-хай-роуд. Потом Ридер поднялся в свою спальню, надел новый сюртук и жилет, натянул на руки матерчатые перчатки и отправился по своим делам.

Он не думал о том, что ему доведется снова увидеть мистера Миллса, и не подозревал, что джентльмен из Дартмура замышляет «налет», который снова столкнет их лицом к лицу. Для мистера Ридера этот неприятный случай остался в прошлом.


В тот день из полиции поступило сообщение о новом исчезновении, и без десяти пять мистер Ридер уже поджидал Маргарет, которая, как он инстинктивно чувствовал, могла дать ему в руки нить, способную распутать этот клубок. На этот раз он был намерен довести разговор до конца, но, лишь когда они дошли до конца Брокли-роуд и вместе медленно подходили к дому девушки, она дала хоть какую-то зацепку.

– Почему вы так настойчиво меня расспрашиваете, мистер Ридер? – спросила она не без некоторого раздражения в голосе. – Вы тоже хотите вложить деньги? Потому что, если хотите, то извините, я не смогу помочь вам. Это еще одно из наших соглашений – мы не должны приводить новых акционеров.

Мистер Ридер остановился, снял шляпу и погладил затылок (его экономка, которая в эту секунду наблюдала за ним из окна верхнего этажа, была уверена, что он только что сделал предложение и получил отказ).

– Я хочу вам кое-что рассказать, мисс Белмэн, и надеюсь… э-э-э… что это не испугает вас.

И он очень коротко рассказал ей об исчезновениях людей и о странном совпадении, объединяющем все эти случаи, – о том, что все пропавшие получали дивиденды первого числа каждого месяца. Выслушав его, девушка побледнела.

– Вы это серьезно говорите, да? – спросила она, сама говоря очень серьезно. – Вы бы не стали рассказывать мне об этом, если бы не… Эта компания называется «Инвестиционный синдикат Мехико». Их контора находится на Потшегел-стрит.

– Как вы о них узнали? – спросил мистер Ридер.

– Получила письмо от их управляющего, мистера де Сильво. Он написал, что какой-то друг рассказал ему обо мне, и описал мне все условия вложения.

– Письмо осталось у вас?

Она покачала головой.

– Нет, там было специально оговорено, что я должна принести его с собой, когда пойду к ним. Хотя я вообще-то и не ходила к ним, – улыбнулась девушка. – Я написала их адвокатам. Вы подождете? Их ответ все еще у меня.

Мистер Ридер остался ждать у калитки, а девушка сходила домой и через пару минут вернулась с папкой в руках, из которой вынула лист бумаги. На нем значилось название юридической конторы «Брейчер и Брейчер», и это было обычное формальное письмо, ничем не отличающееся от тех писем, которые рассылают адвокаты.

«Дорогая мадам!

Что касается Вашего запроса относительно «Инвестиционного синдиката Мехико». Мы предоставляем адвокатские услуги этому синдикату, и, насколько известно нам, это вполне уважаемая и солидная организация. С нашей стороны мы можем только посоветовать Вам остерегаться вложений в другие компании, предлагающие такие большие доходы, поскольку, как правило, это сопряжено с определенным риском. Нам известно, что данный синдикат выплачивает 12,5 %, а в отдельных случаях и 20 %, и до сих пор жалоб на них не поступало. Мы как юристы, разумеется, не можем гарантировать финансовую стабильность ни одного из наших клиентов, но можем лишь повторить, что, по нашим сведениям, синдикат ведет свои дела абсолютно честно и имеет очень серьезную финансовую базу.

– Так вы говорите, что с самим мистером де Сильво не встречались?

Маргарет покачала головой.

– Нет, я встретилась с мистером Брейчером, а когда пришла в контору синдиката, она в том же здании находится, на месте был только клерк. Мистер де Сильво тогда по делам уехал из города. Мне пришлось оставить там письмо, потому что на его нижней части был бланк с заявлением о том, что я хочу стать акционером синдиката. Вложенные деньги можно было по желанию вернуть в течение трех дней, и именно этот пункт договора убедил меня окончательно. Поэтому, когда мне пришло письмо от мистера де Сильво о том, что он готов принять мои инвестиции, я послала ему деньги.

Мистер Ридер покивал.

– И с тех пор регулярно получаете свои дивиденды? – уточнил он.

– Каждый месяц! – торжествующе воскликнула девушка. – Правда, я думаю, вы ошиблись, связывая эту компанию с теми пропавшими людьми.

Мистер Ридер промолчал в ответ. Тем же вечером он наведался на Потшегел-стрит, в дом номер 179. Это было двухэтажное здание старинной архитектуры. За входной дверью начинался широкий, вымощенный каменными плитами вестибюль со старинной лестницей, ведущей на верхний этаж, который занимал китайский лавочник. В вестибюле имелось три двери. На той, что слева, висела табличка с надписью «Брейчер и Брейчер, адвокаты», а за дверью прямо напротив располагалась контора мексиканского синдиката. В дальнем конце вестибюля находилась третья дверь, на которой красовалось имя «Джон Бастон», однако никаких указаний на то, чем занимался мистер Бастон, не было.

Мистер Ридер негромко постучал в дверь синдиката и услышал в ответ приглашение войти. За столом за пишущей машинкой сидел молодой человек в очках, с диктофонными трубками в ушах и что-то быстро печатал.

– Нет, сэр, мистера де Сильво нет на месте. Он заходит только раза два в неделю, – сказал ему клерк. – Вы не могли бы назвать свое имя?

– Это не важно, – негромко ответил Ридер и вышел, закрыв за собою дверь.

В конторе «Брейчер и Брейчер» ему повезло больше, потому что мистер Джозеф Брейчер оказался на месте. Это был высокий господин с лихорадочным лицом, лацкан его пиджака украшала большая роза. Судя по тому, что только в самой конторе сидели несколько клерков, а личный кабинет мистера Брейчера и его партнера являл собою образец броского изящества, фирма «Брейчер и Брейчер» процветала.

– Присаживайтесь, мистер Ридер, – взглянув на протянутую визитную карточку, сказал мистер Брейчер.

В нескольких словах мистер Ридер объяснил свое дело, и мистер Брейчер улыбнулся.

– Как удачно, что вы зашли именно сегодня, – сказал он. – Завтра мы бы уже не смогли ничего рассказать вам. По правде говоря, мы попросили мистера де Сильво подыскать себе другую адвокатскую контору. Нет-нет, не подумайте ничего дурного, просто дело в том, что они постоянно отсылают своих клиентов к нам, и мы чувствуем, что превращаемся для них в своего рода поручителей, а это, понятное дело, для нас очень нежелательно.

– У вас есть список людей, которые обращались к вам за советом в разное время?

Мистер Брейчер покачал головой.

– Это может показаться довольно странным, но нет, – сказал он. – Такого списка у нас нет. И это одна из причин, по которой мы решили отказаться от этого клиента. Три недели назад папка, в которой мы хранили копии всех писем, посланных людям, обратившихся к нам, самым необъяснимым образом исчезла. На ночь ее положили в сейф, а наутро она пропала, и никаких следов взлома на замке. Обстоятельства исчезновения были такими загадочными, и это так встревожило нас с братом, что мы обратились в синдикат с просьбой выдать нам список их клиентов, но нашу просьбу так и не удовлетворили.

Мистер Ридер посмотрел на потолок, будто искал там вдохновение.

– Кто такой Джон Бастон? – неожиданно спросил он, и адвокат рассмеялся.

– Тут я вам тоже ничем помочь не могу. По-моему, это очень богатый финансист, но, насколько я знаю, он занимает свой кабинет только на три месяца в году. И я лично никогда его не видел.

Мистер Ридер протянул ему на прощание вялую руку и вышел на улицу. Обратно по Потшегел-стрит он шел, низко опустив голову и заложив руки за спину. Зонтик, волочащийся за ним, придавал ему сходство с каким-то странным хвостатым животным.


В тот вечер он снова ждал девушку, но она не пришла. Хоть мистер Ридер и простоял на обычном месте до половины шестого, ее он так и не увидел. Нельзя сказать, что это было чем-то необычным, и раньше бывало такое, что она задерживалась на работе допоздна, поэтому домой он отправился, не думая ни о чем плохом. Покончив со скромным ужином, он вышел из дому, пересек улицу и скрылся в доме напротив. Хозяйка пансиона сказала, что мисс Белмэн еще не приходила. Тогда он вернулся в кабинет и позвонил сначала ей на работу, а потом на домашний телефон ее начальника.

– Она ушла в половине пятого, – услышал он неожиданный ответ. – Ей кто-то позвонил, и она попросила уйти пораньше.

– Вот как! – только и сказал мистер Ридер.

Ту ночь он провел не у себя в спальне, а в небольшой комнате в Скотленд-Ярде, где перечитывал короткие доклады от разных отделений. С утром пришло щемящее понимание того, что имя Маргарет Белмэн должно быть включено в список загадочно исчезнувших при невыясненных обстоятельствах.

Он немного подремал, прямо за столом, в большом деревянном кресле, а в восемь утра вернулся домой, побрился и принял ванну. Когда государственный прокурор прибыл на работу, мистер Ридер уже поджидал его перед кабинетом. Но то был другой мистер Ридер, произошедшая с ним перемена была вызвана не только почти полным отсутствием сна. Голос его стал тверже, куда и подевалась обычная нерешительность, теперь при взгляде на него не казалось, что этот человек постоянно готов за что-то извиняться.

В нескольких словах он рассказал об исчезновении Маргарет Белмэн.

– Вы как-то связываете де Сильво с этим? – спросил его шеф.

– Думаю, да, – холодно произнес Ридер. – Есть только одна надежда. Но очень слабая.

Ридер не стал рассказывать прокурору, в чем заключалась надежда. Он направился в контору мексиканского синдиката.

Мистера де Сильво на месте не оказалось, да и Ридер был бы очень удивлен, если бы он застал его там. Сыщик перешел через вестибюль к конторе адвокатов и на этот раз встретил мистера Джозефа Брейчера в компании с его братом, Эрнестом Брейчером.

Когда мистер Ридер говорил по делу, он обходился без лишних слов.

– Я оставляю полицейского офицера на Потшегел-стрит для ареста де Сильво. Он будет задержан, как только появится. Думаю, вы, как его адвокаты, должны это знать.

– Господи, а что!.. – изумленно воскликнул мистер Брейчер.

– Я еще не знаю, какое предъявлю ему обвинение, но можете не сомневаться, оно будет очень серьезным, – мрачно произнес Ридер. – Пока что я еще не сообщил причину своих подозрений в Скотленд-Ярд, но вашему клиенту нужно будет сильно постараться, чтобы получить хоть какую-то надежду на спасение. Ему поможет только очень правдоподобная история, только самое неопровержимое доказательство его невиновности.

– Я теряюсь в догадках, – произнес озадаченный адвокат. – Что же такого он натворил? Неужели его синдикат – фальшивка?

– Не знаю ничего более фальшивого, – коротко ответил сыщик. – Завтра я получу необходимое разрешение на обыск, изучу его бумаги и обыщу кабинет мистера Джона Бастона. Есть у меня подозрение, что в кабинете этом я найду что-то очень интересное.

В восемь часов вечера он вышел из Скотленд-Ярда и уже дошел до знакомого поворота, как вдруг увидел автомобиль, который приближался со стороны Вестминстерского моста. Кто-то высунулся в окно и стал махать ему рукой. Машина (двухместное купе) повернула к тротуару и остановилась. За рулем сидел мистер Джозеф Брейчер.

– Мы нашли де Сильво! – задыхаясь от волнения, крикнул он, выскочив из автомобиля.

Адвокат был крайне возбужден и чрезвычайно бледен. Мистеру Ридеру даже показалось, что он услышал, как стучат его зубы.

– Какой ужас!.. Кошмар! – кричал он. – Брат попытался добиться от него правды! Боже, Боже, если он в самом деле творил эти страшные вещи, я себе никогда не прощу.

– Где он? – быстро спросил мистер Ридер.

– Он перед ужином приехал к нам домой в Далидж30. Мы с братом холостяки и живем там одни. Он уже и раньше у нас бывал. Брат спросил его кое о чем, и он стал рассказывать почти невероятные вещи! Этот человек сумасшедший!

– Что он рассказал?

– Некогда говорить! Я не могу вам сказать. Эрнест удерживает его, пока вы не приедете.

Мистер Ридер сел в автомобиль и уже через несколько минут, переехав Вестминстерский мост, они мчались по направлению к Камберуэллу31. «Лейн Хаус», старый жилой дом в георгианском стиле, располагался в самом конце проселочной дороги, которая оканчивалась, как оказалось, тупиком. Здание окружал большой двор. Ридер заметил это, когда они проехали по подъездной дорожке и остановились у крыльца. Мистер Брейчер выпрыгнул из автомобиля и впустил сыщика в дом. Ридер вошел в уютно обставленную переднюю и увидел открытую дверь.

– Это мистер Ридер? – Он узнал голос Эрнеста Брейчера и вошел в комнату.

Младший из братьев стоял спиной к пустому камину. Больше в комнате никого не было.

– Де Сильво ушел наверх спать, – сказал юрист и, качая головой, добавил: – Отвратительная история, мистер Ридер.

Он протянул руку для приветствия, и мистер Ридер направился к нему через комнату. Едва поставив ногу на квадратный персидский ковер перед камином, он понял, какая ему уготована ловушка и попытался отпрыгнуть назад, но не успел: равновесие было потеряно, и в следующую секунду он рухнул в открывшийся подпол, скрытый до этого ковром. Выбросив руку, он успел схватиться за край отверстия, но когда к ловушке подошел адвокат и поднял ногу, собираясь опустить ее ему на пальцы, Ридер расслабил хватку и полетел вниз.

От удара у него перехватило дыхание, и на какую-то секунду он полулежа-полусидя замер на полу погреба, в который провалился. Подняв взгляд, Ридер увидел над краем отверстия лицо старшего из братьев. Снизу светлый квадрат казался очень маленьким. Наверняка обычно его закрывала съемная панель.

– С вами, Ридер, мы разберемся позже, – с улыбкой произнес Джозеф Брейчер. – Тут до вас много умных людей побывало.

В подвале оглушительно грохотнуло, пуля обожгла щеку адвоката и разнесла вдребезги стеклянную люстру. Вскрикнув от страха, адвокат отскочил назад. В следующий миг ловушка захлопнулась, и Ридер остался один в этом небольшом подвале с кирпичными стенами. Впрочем, нельзя сказать, чтобы он был совсем один – автоматический пистолет у него в руке в ту минуту был для него самым желанным спутником.

Из кармана брюк он достал маленький электрический фонарик, со щелчком включил его и обозрел свою темницу. Стены и пол здесь были влажными, это – первое, что он заметил. В одном углу коротенькая кирпичная лестница вела к закрытой стальной двери. Вдруг:

– Мистер Ридер!

Он обернулся и устремил луч фонаря в ту сторону, откуда послышался голос. Маргарет Белмэн! Она поднялась с кучи мешков, на которых спала.

– Кажется, я втянула вас в очень нехорошую историю, – сказала она, удивив его спокойным голосом.

– Вы давно тут?

– С прошлого вечера, – ответила она. – Мистер Брейчер позвонил мне, попросил с ним встретиться и привез сюда на автомобиле. До сегодняшнего вечера они держали меня в другой комнате, но час назад привели сюда.

– В какой другой комнате?

Она указала на стальную дверь. Больше о своем похищении она ничего не рассказала, но было не время обсуждать их злоключения. Ридер взошел по ступенькам и попытался открыть дверь. Та была заперта с другой стороны и, как он заметил, открывалась внутрь. Замочной скважины в ней не было. Он спросил, куда ведет дверь, и Маргарет ответила, что на кухню и в подвал, где хранится уголь. Мисс Белмэн надеялась спастись, потому что в той «маленькой комнате», где ее держали, между нею и свободой стояло только зарешеченное окно.

– Только окно было очень толстым, – сказала она, – и с решетками я, конечно, не справилась бы.

Ридер еще раз осмотрел подвал, потом направил свет фонаря на потолок, но не увидел там ничего, кроме стального ворота, приделанного к толстой балке, тянущейся через весь потолок.

– Что же он собирается делать? – подумал вслух он, и тут, словно враги услышали его вопрос и решили раскрыть все карты, раздался звук бурлящей воды. Уже через секунду сыщик стоял по лодыжки в воде.

Он посветил в то место, откуда текла вода. В стене было три круглых отверстия, и из каждого били мощные струи.

– Что это? – в страхе прошептала Маргарет.

– Встаньте на ступеньки и оставайтесь там, – тоном, не допускающим возражений, произнес Ридер и наклонился к отверстиям, чтобы проверить, нельзя ли остановить поток. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять, что это невозможно. Теперь тайна исчезновений прояснилась.

Вода поднималась с невероятной скоростью: сначала по колени, потом по пояс. Он поднялся по ступенькам к девушке.

Спасения не было. Ридер не надеялся, что вода поднимется до такого уровня, чтобы они могли дотянуться до балки или вóрота, о страшном предназначении которого он догадывался. Тела жертв нужно как-то вытаскивать из этого жуткого склепа. Ридер был прекрасным пловцом, но понимал, что больше нескольких часов на плаву не продержаться.

Он снял сюртук, жилет и расстегнул воротник.

– Вам лучше снять юбку, – сухо произнес он. – Вы плавать умеете?

– Да, – ослабевшим голосом ответила она.

Он не задал вслух вопрос, который сейчас был важнее: как долго вы сможете продержаться на воде?

Долго никто не произносил ни звука. Вода быстро прибывала.

– Вы очень боитесь? – наконец спросил он и взял ее за руку.

– Нет, наверное, – ответила она. – Ведь вы со мной… Почему они это делают?

Он не ответил, только поднял ее мягкую руку к губам и поцеловал.

Вода уже добралась до верхней ступени. Ридер ждал, прислонившись спиной к железной двери. Неожиданно он почувствовал, что к двери что-то прикоснулось с другой стороны. Послышался негромкий щелчок – похоже, отъехала задвижка. Он нежно отодвинул Маргарет и приложил к двери ладони. Теперь сомнений не было: кто-то возился с дверью с противоположной стороны. Он спустился на ступеньку вниз и почувствовал, что дверь подалась в его сторону, и тут же темноту прорезал узкий луч света. Ридер изо всех сил рванул дверь на себя и бросился в проем со страшным криком:

– Руки вверх!

Тот, кто находился в соседней комнате, уронил лампу, Ридер посветил на неизвестного и сам чуть не выронил фонарь, потому что перед ним стоял Миллс, бывший заключенный, тот самый, который принес из Дартмура зараженное письмо.

– Вы? Ну ладно, начальник! Ваша взяла, – сначала изумленно, а потом зло бросил Миллс.

И тут сыщику стало понятно все. Он схватил за руку девушку и потащил ее через узкий проход, который уже быстро наполнялся водой.

– Как вы сюда попали, Миллс? – строгим голосом на ходу спросил он.

– Через окно.

– Покажите… Быстрее!

Бывший заключенный провел их к окну, явно тому самому, на которое недавно с надеждой смотрела девушка, только теперь оно было без решетки, а створка снята с ржавых петель. Еще миг – и все трое уже стояли под звездным небом на мягкой траве.

– Миллс, – дрожащим от волнения голосом произнес мистер Ридер, – вы хотели ограбить этот дом?

– Хотел, – буркнул Миллс. – Но я же говорю вам, все по-честному. Я знаю правила и не собираюсь делать ноги.

– Бегом отсюда! – прошипел мистер Ридер. – Считайте, я вас не видел. А теперь, барышня, давайте немного прогуляемся.

И через минуту попавшийся им навстречу констебль встал как громом пораженный, когда увидел идущих по улице мокрого по пояс мужчину средних лет в рубашке и брюках и молодую девушку в шелковой нижней юбке.

* * *

– Фирма «Брейчер и Брейчер» и была той мексиканской компанией, – объяснял Ридер своему начальнику. – Никакого Джона Бастона не существовало. Его комната служила проходом, по которому Брейчеры могли переходить из одной конторы в другую. Клерк в конторе мексиканского синдиката был слепым. Я заметил это сразу, как только увидел его. В Лондоне много слепых машинисток. Слепой клерк им понадобился для того, чтобы никто не знал, что де Сильво и братья Брейчеры – одно лицо.

У компании «Брейчер и Брейчер» дела шли год от года все хуже. Рано или поздно открылось бы, что они запускали руку в карман своим клиентам, поэтому они и придумали эту махинацию с баснословными процентами, которыми приманивали простодушных людей и убеждали их вкладывать деньги в свой синдикат, обещая невиданные дивиденды. Клиентов они подбирали себе очень внимательно. Джозеф (мозг этой организации) строго следил за тем, чтобы к ним в оборот попадали только те несчастные, у которых нет близких людей. Если какой-то проситель вызывал у них хоть малейшее подозрение, Брейчеры посылали ему письмо, в котором настоятельно рекомендовали отказаться от идеи инвестировать в предприятие и советовали слишком любопытному вкладчику подыскать другой, более надежный способ получить прибыль, чем тот, что предлагал мексиканский синдикат.

После одного-двух лет исправной выплаты дивидендов обманутого инвестора заманивали под благовидным предлогом в Далидж, а там в своем доме они убивали его столь изобретательным способом.

– Невероятно… – изумленно покачал головой прокурор. – Просто немыслимо!

Мистер Ридер пожал плечами.

– Есть ли что либо более невероятное, чем убийства Берка и Хейя? Такие Берки и Хейи32 есть в каждом слое общества, они встречаются на всех этапах человеческой истории.

– А почему они не расправились с мисс Белмэн сразу?

Мистер Ридер смущенно закашлялся.

– Они собирались замести все следы, но не хотели ее убивать, пока я не попал к ним в руки. Я подозреваю… – он снова кашлянул, – они думали, что я особенно заинтересован в судьбе этой молодой леди.

– И, надо полагать, они в этом не ошиблись? – поинтересовался государственный прокурор.

Мистер Ридер не ответил.

Гилберт Кит Честертон

Небесная стрела

Существует, наверное, не меньше сотни детективных рассказов, которые начинаются с убийства какого-нибудь американского миллионера, что по той или иной причине воспринимается как некая гигантская катастрофа. Спешу вас обрадовать, эта история начинается с убийства миллионера. В некотором смысле она начинается с убийства даже трех миллионеров, хотя это кое-кому может показаться embarras de richesse33. Однако по большому счету именно это совпадение, или последовательность событий криминального толка, и выделило это дело из массы обычных преступлений, превратив его в ту необычную загадку, какой оно запомнилось публике.

Считалось, что все они пали жертвой некой кровной мести или проклятия, связанного с обладанием неким старинным предметом огромной ценности, как материальной, так и исторической, чем-то наподобие культовой чаши, украшенной драгоценными камнями, которую было принято называть «коптская чаша». О происхождении чаши достоверных сведений не было, но предполагалось, что использовалась она для совершения религиозных обрядов, и кое-кто усматривал в судьбе, постигшей ее обладателей, происки фанатично настроенных членов какой-то восточной христианской секты, устрашившихся того, что эта реликвия попадет в руки столь прагматические. Однако загадочный убийца независимо от того, являлся он таким фанатиком или нет, превратился в объект жгучего, невиданного интереса в мире журналистики и слухов. Неизвестному дали имя, вернее, прозвище. Но нас сейчас интересует история только третьей жертвы, поскольку именно в этом случае некий отец Браун, который является главным персонажем этих зарисовок, получил возможность обнаружить свое участие.

Когда отец Браун впервые сошел с борта атлантического лайнера на американскую землю, он, как и множество других англичан, понял, что является гораздо более важной персоной, чем ему когда-либо представлялось. Его невысокую фигуру, простое лицо, близорукие глаза и довольно потертую черную рясу на его родине никто не посчитал бы чем-либо примечательным, разве что кто-нибудь обратил бы на него внимание как на человека необычайно неприметного. Но в Америке к славе совсем другое отношение, и его участие в расследовании нескольких любопытных преступлений, а также давнее знакомство с Фламбо, бывшим преступником, а ныне сыщиком, здесь обеспечило отцу Брауну известность, в то время как в Англии его имя было знакомо лишь немногим. Его круглое лицо вытянулось от изумления, когда на берегу, подобно банде налетчиков, на него накинулась и взяла в плотное кольцо группа журналистов. Они принялись забрасывать его самыми разными вопросами на такие темы, в которых он меньше всего был склонен считать себя знатоком, как то: особенности женских нарядов или преступная статистика страны, где он успел пробыть не больше минуты. Возможно, военная сплоченность этой черной массы сделала более заметной другую фигуру, которая осталась стоять чуть в стороне, одиноко темнея на фоне пылающей белизны солнечного света, характерного для этого изумительного места и времени года. Это был высокий мужчина с большими очками в толстой круглой оправе на желтоватом лице, который поманил отца Брауна рукой, после того как его оставили в покое журналисты, и сказал:

– Прошу прощения, вы, вероятно, ищете капитана Уэйна?

Отца Брауна можно в некоторой степени простить, поскольку сам он искренне посочувствовал бы любому, кто оказался бы на его месте. Необходимо помнить, что он впервые попал в Америку, и особенно то, что он еще ни разу не видел очков в черепаховой оправе, поскольку мода на них еще не докатилась до Англии. Сначала он решил, что перед ним предстало какое-то пучеглазое морское чудище, и лишь в глубине его сознания промелькнула мысль о водолазном шлеме. Во всем остальном незнакомец был одет изысканно, и отцу Брауну, по его душевной простоте, очки эти показались самым странным уродством во всем внешнем облике этого денди. Так какой-нибудь франт мог бы нацепить деревянный протез, посчитав, что это придаст его виду элегантности. Заданный вопрос тоже привел его в замешательство. Американский авиатор по фамилии Уэйн, друг каких-то его друзей из Франции, действительно входил в длинный перечень людей, с которыми он надеялся встретиться за время пребывания в Америке, но он никак не мог ожидать, что услышит о нем так скоро.

– Прошу прощения, – с некоторым сомнением в голосе произнес он, – вы капитан Уэйн? Или… или вы знакомы с ним?

– В том, что я – не капитан Уэйн, я уверен, – ответил человек в черепаховых очках, лицо которого осталось при этом совершенно неподвижным, точно было вырезано из дерева. – В этом у меня не осталось сомнений, когда я увидел, что он дожидается вас вон там, в автомобиле. Но на ваш второй вопрос ответить будет не так легко. Я, пожалуй, могу утверждать, что знаю Уэйна и его дядю, и еще старика Мертона. Вот только я Мертона знаю, а он меня – нет. Он считает, что имеет преимущество, и я считаю, что имею преимущество. Понимаете?

Не то чтобы отец Браун понял все, что ему было сказано. Щуря глаза, он посмотрел на сверкающий морской пейзаж, потом на городские башни, после чего снова перевел взгляд на человека в очках. Впечатление чего-то непроницаемого, которое он производил, объяснялось не только тем, что глаза его были скрыты линзами. В его желтоватом лице сквозило нечто азиатское, даже китайское, а разговаривал он какими-то многослойными шутками. Такие, как он – не редкость для этого добродушного и дружелюбного народа, он был одним из непостижимых, загадочных американцев.

– Меня зовут Дрейдж, – представился мужчина. – Норман Дрейдж, и я – американский гражданин, что объясняет все. По крайней мере, я полагаю, что все остальное вам захочет объяснить ваш друг Уэйн, так что отложим четвертое июля на другой раз.

Несколько растерявшегося отца Брауна препроводили к стоявшему невдалеке автомобилю. Сидящий в нем молодой человек с всклокоченными волосами песочного цвета и взволнованным, изможденным лицом уже издали приветствовал его и представился Питером Уэйном. Отец Браун не успел и глазом моргнуть, как его затолкали в автомобиль, который тут же рванул с места, на немалой скорости пронесся через весь город, а затем выехал за его пределы. Американская практичная оборотистость была ему непривычна, поэтому он почувствовал себя так, будто оказался в колеснице, запряженной драконами, которая уносила его в волшебную страну сказок. В таких вот не самых располагающих к вдумчивому восприятию условиях он впервые и услышал рассказ о коптской чаше и двух связанных с ней преступлениях, уже совершенных к тому времени. Рассказывал в основном Уэйн, Дрейдж лишь вставлял короткие замечания.

История сводилась к тому, что у Уэйна был дядя по фамилии Крейк, у которого имелся партнер, Мертон, – номер третий в числе тех богатых коммерсантов, кому принадлежала чаша. Первый из них, Тит П. Трэнт, медный король, в свое время получал письма с угрозами от неизвестного, подписывавшегося именем Судия Даниил. Имя это было, скорее всего, псевдонимом, но именно его стали использовать для обозначения человека, ставшего очень известным, если не сказать знаменитым персонажем народной молвы, который вскоре начал восприниматься эдаким Робин Гудом и Джеком Потрошителем в одном лице, поскольку вскоре стало понятно, что автор угрожающих писем не намерен ограничиваться одними лишь угрозами. Как бы то ни было, дело закончилось тем, что однажды утром старика Трэнта нашли лежащим у собственного пруда с кувшинками, головой он был опущен в воду. Никаких следов убийцы рядом с ним не обнаружилось. К счастью, сама чаша надежно хранилась в банке и вместе с остальной собственностью Трэнта перешла к его племяннику, Брайану Хордеру, тоже человеку весьма состоятельному, который также вскоре стал получать письма с угрозами. Брайан Хордер был обнаружен мертвым у подножия расположенного на берегу моря утеса, на котором стоял его дом. На этот раз не оставалось сомнений, что в доме побывали воры, поскольку, несмотря на то что чаша снова оказалась в безопасном месте, исчезло такое множество принадлежавших Хордеру ценных бумаг, что это даже отразилось на общем состоянии его финансовые дел.

– Вдове Брайана Хордера, – объяснил Уэйн, – пришлось продать большую часть его ценных вещей, и, наверное, именно тогда чашу купил Брандер Мертон, потому что, когда я с ним познакомился, она уже принадлежала ему. Но этот сосуд, как вы сами понимаете, не та вещь, обладание которой приносит счастье.

– Мистер Мертон получал письма с угрозами? – после недолгого молчания спросил отец Браун.

– Да уж, наверное, получал, – вставил мистер Дрейдж, и что-то в его голосе заставило священника с любопытством обратить на него взор, пока ему не стало понятно, что человек в круглых очках беззвучно смеется, отчего отцу Брауну стало как-то не по себе.

– Я уверен, он получал такие письма, – нахмурившись, сказал Питер Уэйн. – Сам я их не видел – все письма, приходящие на его имя, имеет право просматривать только его личный секретарь, поскольку мистер Мертон, как и положено любому крупному финансисту, весьма щепетильно относится к своим делам. Но я видел, до какой степени его расстраивало и раздражало чтение писем, еще я видел, как он рвал какие-то письма даже до того, как они попадали в руки секретаря. Сам секретарь очень волнуется и не сомневается, что теперь кто-то подбирается к старику. Короче говоря, мы были бы очень благодарны тому, кто посоветовал бы нам, как поступить в этой ситуации. Ваша слава дошла и до нас, отец Браун, и секретарь попросил меня узнать, не согласитесь ли вы сразу же отправиться к мистеру Мертону.

– О, понятно, – произнес отец Браун, для которого наконец начал проясняться смысл его похищения, – но, право же, я не вижу, что я мог бы сделать такого, чего не можете сделать вы сами. Вы ведь находитесь, так сказать, в гуще событий и у вас наверняка в сто раз больше информации для научных заключений, чем у случайного заезжего.

– Да, – сухо произнес мистер Дрейдж, – я бы сказал, наши заключения даже слишком научны. Только кажется мне, что, когда нечто убивает такого человека, как Тит П. Трэнт, оно приходит с Небес, не дожидаясь научных объяснений. Как говорится, гром среди ясного неба.

– Не хотите же вы сказать, – воскликнул тут Уэйн, – что все это имеет сверхъестественную природу!

Между тем, понять, что на самом деле имеет в виду мистер Дрейдж, было делом совсем непростым. Имелось, правда, одно исключение: если он называл кого-то «действительно толковым парнем», можно было почти не сомневаться, что он придерживается об этом человеке прямо противоположного мнения. Мистер Дрейдж сохранял восточную неподвижность до тех пор, пока автомобиль спустя какое-то время не остановился, судя по всему, у места назначения. Это было весьма необычное место. Проехав через редкую рощицу, за которой открывалась широкая равнина, они увидели перед собой сооружение, окруженное одной высокой стеной, точно римский военный лагерь, которое чем-то напоминало аэродром. Стена не была похожа ни на деревянную, ни на каменную, и при ближайшем осмотре выяснилось, что она сделана из металла.

Все трое вышли из авто, и после хитрых манипуляций, напоминающих возню с сейфовым замком, маленькая скользящая дверь в стене была открыта и осторожно сдвинута в сторону, но к немалому удивлению отца Брауна, человек по имени Норман Дрейдж входить не стал, а напротив, распрощался с ними со зловещей веселостью.

– Заходить я не буду, – сказал он, – чтобы не волновать старика Мертона. Он так меня обожает, что, если увидит, умрет от счастья.

И он зашагал прочь, пока отца Брауна, удивление которого росло с каждой минутой, не провели через стальную дверь, захлопнувшуюся сразу за его спиной. Внутри обнаружился большой ухоженный сад с кустами ярких веселых расцветок, но полностью лишенный деревьев и цветов. В самой его середине высилось здание интересной, если не сказать удивительной архитектуры: оно было таким высоким и узким, что сильно напоминало башню. Пылающее солнце ослепительно сверкало на стекле под крышей, но внизу, похоже, окон не было вовсе. Над всем царило ощущение безупречной, искрящейся чистоты, порожденное кристально прозрачным американским воздухом. Когда они вошли в дом, их окружило сверкание мрамора, металла и эмали самых ярких цветов, но лестницы они не увидели. Единственным путем наверх была шахта лифта, окруженная со всех сторон массивными монолитными стенами, и подход к ней охраняли могучего вида мужчины, похожие на полицейских в штатском.

– Знаю, знаю, что вы подумали, – сказал Уэйн, – охрана действительно серьезная. Может, вам и покажется смешным, отец Браун, что Мертону приходится жить в такой вот крепости даже без единого дерева в саду (чтобы никто не мог спрятаться за ним), но здесь, в этой стране, можно ожидать чего угодно. Вы, наверное, даже не знаете, кто такой Брандер Мертон. С виду это обычный тихий человек, на улице на такого и внимания не обратишь… Не то чтобы он часто выходил на улицу, в последнее время он вообще выезжает только в закрытом автомобиле, но, если с Брандером Мертоном что-то случится, земля содрогнется от Аляски до островов каннибалов. На земле не было такого короля или императора, который обладал бы той властью над целыми народами, какую имеет он. В конце концов, если бы вас попросили нанести визит царю или английскому королю, вы бы не отказались хотя бы из одного лишь интереса, верно? Вам может совершенно не быть дела до царей или миллионеров, но я просто хочу сказать, что подобная власть всегда интересна. Надеюсь, встречи с современными императорами, такими как Мертон, не противоречат вашим принципам?

– Вовсе нет, – спокойно ответил отец Браун. – Долг велит мне встречаться с узниками и любыми несчастными, которые томятся в неволе.

Молодой человек нахмурился, на его тощем лице появилось странное выражение, чем-то напоминающее коварный прищур. После недолгого молчания он сказал:

– Не забудьте, что ему угрожают не обычные преступники или какая-нибудь «Черная рука»34. Этот Судия Даниил – сущий дьявол. Вспомните, как он расправился с Трэнтом в его собственном саду и Хордером у его дома, и его ведь так и не нашли.

На верхнем этаже здания, за необычайно толстыми стенами, разместились две комнаты: внешняя, в которую они вошли, и внутренняя – рабочий кабинет великого миллионера. Они как раз входили во внешнюю комнату, когда двое других посетителей выходили из внутренней. Одного из них Питер Уэйн приветствовал, назвав дядей. Невысокий, но явно очень крепкий и деятельный мужчина с головой, выбритой так тщательно, что казалось, будто волосы его выпали, и кожей до того загорелой, что возникало сомнение, была ли она вообще когда-то светлой, – это и был старик Крейк, которого, поминая его боевые успехи в последней войне с краснокожими, часто называли Гикори Крейком в память о еще более прославленном Старом Гикори35. Его спутник являл собой вид разительно противоположный: аккуратный до щеголеватости костюм, очень темные и гладкие, точно лощеные волосы, монокль на широкой черной ленте – это был Барнард Блейк, адвокат старого Мертона, он обсуждал с партнерами дела фирмы. Четверо мужчин встретились посреди внешней комнаты и остановились, чтобы обменяться любезностями. В глубине комнаты, рядом с дверью в кабинет неподвижно восседала еще одна фигура. Приглушенный свет из окна озарял лицо негра с гигантскими плечами. Это был один из тех, кого американцы с присущим им чувством юмора называют головорезами, тот, кого друзья назовут телохранителем, а враги – преступником и убийцей.

Этот человек не пошевелился и даже не сдвинулся с места, чтобы приветствовать кого-либо, но, взглянув на него, Питер Уэйн нервно передернул плечами и спросил:

– Рядом с шефом есть кто-нибудь?

– Успокойся, Питер, – усмехнулся его дядя. – С ним Уилтон, секретарь. Этого более чем достаточно. Уилтон в последнее время, по-моему, даже не спит, так его заботит судьба Мертона. Он лучше двадцати телохранителей, к тому же ловок и передвигается бесшумно, как настоящий индеец.

– О, про индейцев вы уж все доподлинно знаете, – рассмеялся племянник. – Помню, как вы учили меня всяким индейским хитростям, когда я был мальчишкой и зачитывался рассказами про краснокожих. Только в рассказах тех индейцы всегда в проигрыше оказывались.

– В настоящей жизни все было не так, – строго произнес ветеран Фронтира.

– В самом деле? – вежливо поинтересовался мистер Блейк. – А я полагал, им нечего было противопоставить нашему огнестрельному оружию.

– Однажды я своими глазами видел, как индеец перед сотней стволов простым ножом для скальпирования убил белого, стоявшего на стене форта, – сказал Крейк.

– Как же ему это удалось? – изумился Блейк.

– Он метнул нож, – пояснил Крейк. – Метнул его так быстро, что никто не успел выстрелить. Не знаю, где он этому научился.

– Надеюсь, вы так не умеете? – рассмеялся его племянник.

– Мне кажется, – задумчиво вставил отец Браун, – эта история может быть не лишена морали.

Пока продолжался этот разговор, из внутренней комнаты вышел мистер Уилтон, секретарь. Он остановился у двери и замер, ожидая, пока остальные договорят. Бледный, светловолосый, с квадратным подбородком и по-собачьи настороженными глазами, – в нем действительно можно было увидеть что-то от сторожевого пса.

Он сказал лишь: «Мистер Мертон примет вас через десять минут». Но этого оказалось достаточно, чтобы рассеять заговорившуюся группу. Старик Крейк заявил, что ему пора, и его племянник вместе с компаньоном ушли вместе с ним, оставив ненадолго отца Брауна наедине с секретарем (чернокожий гигант в другом конце комнаты не воспринимался как человек или вообще как живое существо, настолько неподвижно он сидел, повернувшись к ним широкой спиной и неотрывно глядя на дверь кабинета).

– Боюсь, наша система безопасности покажется вам чересчур строгой, – сказал секретарь. – Но вы, вероятно, уже слышали о Судии Данииле. Хозяина нельзя оставлять совсем одного.

– Но сейчас он ведь совсем один, не так ли? – спросил отец Браун.

Секретарь серьезно посмотрел на него серыми глазами.

– Пятнадцать минут, – произнес он. – Пятнадцать минут за двадцать четыре часа, вот и все время, которое есть у него для себя. Он настаивает на этом, и на то у него есть веская причина.

– Что же это за причина? – поинтересовался гость. Глаза секретаря были все так же внимательно устремлены на священника, но до сих пор строгие губы грозно сжались.

– Коптская чаша, – сказал он. – Может, вы и забыли о коптской чаше, но он не забывает ни о ней, ни об остальном. Во всем, что касается чаши, он не доверяет никому из нас. Она спрятана где-то в его кабинете, и только он знает, где именно и как ее оттуда извлечь. Он никогда не достает ее, если рядом с ним кто-то находится. Поэтому нам приходится рисковать и оставлять его на четверть часа одного, пока он сидит там и молится на нее. Я думаю, это единственное, чему он поклоняется. Не то чтобы тут действительно был какой-то риск, я ведь превратил все это место в настоящую крепость, внутрь не проникнуть и самому дьяволу… По крайней мере, выйти отсюда никто не сможет. Если к нам в гости наведается этот чертов Судия Даниил, клянусь Господом Богом, он останется здесь не только на обед, а намного дольше! Все пятнадцать минут я сижу здесь начеку и прислушиваюсь. Если только услышу выстрел или звук борьбы, я тотчас же нажму вот эту кнопочку, замкнется цепь, и электричество побежит по стене, окружающей сад. Всякий, кто решит взобраться на нее или перелезть, погибнет на месте. Но, разумеется, ни о каком выстреле не может быть и речи – это ведь единственный вход в его кабинет, и единственное окно, у которого он сидит, находится на самой верхушке башни со стенами гладкими, как столб, смазанный жиром. Вдобавок к этому все мы тут, конечно же, вооружены, так что, если даже Судия каким-то образом проникнет в эту комнату, живым он из нее не выйдет.

Все это время отец Браун, чуть прищурившись, рассматривал ковер у себя под ногами, но вдруг, слегка встрепенувшись, сказал:

– Прошу прощения, но мне только что пришла в голову одна мысль. О вас. Я надеюсь, вы не станете возражать, если я скажу?

– Обо мне? – несколько удивился Уилтон. – Что же это?

– Мне кажется, что вы – человек одной мысли, – сказал отец Браун. – Извините за такие слова, но, по-моему, вам на самом деле больше хочется поймать Судию Даниила, чем защитить Брандера Мертона.

Уилтон вздрогнул, но продолжал буравить своего компаньона глазами. Очень медленно его непреклонно сжатые губы растянулись в некое подобие усмешки.

– Как вы… – не без любопытства в голосе начал он. – Почему вы так думаете?

– Вы сказали, что, если услышите выстрел, тут же поразите электричеством врага, который попытается скрыться, – заметил священник. – Как мне кажется, вы считаете само собой разумеющимся, что сначала будет убит ваш патрон и лишь после этого его враг получит смертельный удар электричеством. Я не хочу сказать, что вы не защитили бы мистера Мертона, будь у вас такая возможность, но создается впечатление, что для вас не это главное. Система безопасности здесь, как вы говорите, очень строгая. Да, вы принимаете все меры предосторожности, но только цель всего этого – поймать убийцу, а не спасти человека.

– Отец Браун, – медленно произнес секретарь, к которому уже вернулось его спокойствие, – вы очень умный человек, но в вас есть нечто большее, чем ум. Вы можете расположить к себе, вам хочется говорить правду. К тому же вы, кажется, искренне готовы выслушать ее. Понимаете, надо мной здесь и так уже подшучивают. Говорят, что я превратился в маньяка и поимка этого страшного злодея превратилась для меня в навязчивую идею. Может, так оно и есть, но я скажу вам одну вещь, о которой никто из них не знает. Мое полное имя – Джон Уилтон Хордер.

Отец Браун кивнул, точно ожидал этого признания, секретарь же тем временем продолжил:

– Этот парень, который называет себя Судией, убил моего отца, убил моего дядю и погубил мою мать. Когда Мертону понадобился секретарь, я взялся за эту работу, потому что подумал: там, где находится чаша, рано или поздно объявится и преступник. Но я не знаю, кто преступник, я могу только дожидаться его появления и верно служить Мертону.

– Я понимаю, – мягко произнес отец Браун. – И, к слову, не пора ли войти?

– О, конечно же! – воскликнул Уилтон, снова вздрогнув, будто отгоняя задумчивость, отчего священник решил, что секретарем снова на какое-то время овладела его мания. – Прошу вас, входите.

Отец Браун направился прямиком во внутреннюю комнату. Слов приветствия не последовало, и после нескольких мгновений гробовой тишины он снова появился в дверях.

В тот же миг ожил молчаливый телохранитель, и это произвело такое впечатление, будто неожиданно пришел в движение какой-то громоздкий предмет мебели. Очевидно, что-то в самой фигуре священника насторожило его, поскольку прямо за головой отца Брауна располагалось окно кабинета, и его лицо из-за этого оставалось в тени.

– Думаю, вам следует нажать кнопку, – произнес священник, печально вздохнув.

Уилтон вскочил, точно очнувшись от мрачных размышлений, и пронзительно воскликнул:

– Но ведь выстрела не было!

– Это зависит от того, – сказал отец Браун, – что называть выстрелом.

Уилтон бросился вперед, и они вместе нырнули в кабинет. Это была сравнительно небольшая комната, обставленная просто, но красиво. Окно напротив двери, выходящее в сторону сада и рощицы, было раскрыто. Рядом с окном стояли стул и небольшой столик, словно пленник этих стен за то короткое время, которое ему было позволено провести в одиночестве, хотел насладиться чистым воздухом и светом.

На столике стояла коптская чаша – ее явно принес сюда владелец, чтобы рассмотреть на свету. Тут было на что посмотреть: яркий белый свет превратил драгоценные камни чаши в роскошное пламенное многоцветие, достойное Святого Грааля. Зрелище было невероятное, но Брандер Мертон смотрел не на чашу. Его откинутая голова лежала на спинке стула, грива белоснежных волос свешивалась вниз, а седоватый клинышек бороды указывал на потолок. Из горла миллионера торчала длинная коричневая стрела с красным оперением.

– Беззвучный выстрел, – чуть слышно пробормотал отец Браун. – А я думал о новых пистолетных глушителях. Но это старинное оружие, стреляющее очень тихо, почти беззвучно. – Немного помолчав, священник добавил: – Боюсь, он мертв. Что вы намерены предпринять?

Бледный секретарь усилием воли взял себя в руки.

– Нажать на кнопку, разумеется, – сказал он. – И если это не убьет Судию Даниила, я весь мир переверну вверх дном, но поймаю его.

– Как бы это не убило кого-то из наших друзей, – заметил отец Браун. – Все они не так уж далеко отсюда, я думаю, их стоит позвать.

– Все наши люди знают об электрической стене, – ответил Уилтон. – Никто не станет через нее перелезать, разве что… Разве что будет очень торопиться.

Отец Браун подошел к окну, через которое стрела, очевидно, влетела в комнату, и выглянул. Сад с плоскими клумбами лежал далеко внизу и чем-то напоминал разноцветную карту мира. Весь открывающийся вид, такой огромный и пустынный, создавал впечатление, будто башня парит высоко в небе, отчего отцу Брауну вспомнилось недавно услышанное выражение.

– Гром среди ясного неба, – пробормотал он. – Как там кто-то говорил о громе среди ясного неба и внезапной смерти? Посмотрите, как мы высоко! Стрела просто не могла сюда долететь, если только она не послана с Небес.

Уилтон посмотрел на него, но ничего не ответил, и священник продолжил так, словно произносил монолог:

– Тут поневоле подумаешь об аэроплане, – задумчиво произнес он. – Нужно будет расспросить юного Уэйна… о полетах.

– Сюда их много залетает, – добавил секретарь.

– Мы имеем дело либо с очень старыми, либо с очень новыми видами оружия, – заметил отец Браун. – Некоторые из них, я думаю, должны были быть очень хорошо знакомы его дяде. Нужно расспросить его о стрелах. Эта похожа на индейскую. Не знаю, откуда наш индеец ее выпустил, но помните рассказ старика? Я же говорил, что в нем есть мораль.

– Вся мораль заключается в том, – горячо воскликнул Уилтон, – что настоящий индеец может швырнуть оружие дальше, чем мы думаем, и ваша параллель с этим рассказом совершенно бессмысленна!

– Мне кажется, вы не совсем правильно поняли эту мораль, – возразил отец Браун.

Хотя на следующий день маленький священник, можно сказать, растворился среди миллионов жителей Нью-Йорка, как будто и не желая быть чем-то большим, нежели простой номерок на какой-нибудь нумерованной улице, следующие две недели он был очень занят выполнением порученного ему задания, поскольку его страшила мысль о возможной судебной ошибке. Ему без труда удалось поговорить с двумя-тремя людьми, имеющими отношение к этому делу, но так, чтобы у них не возникло ощущения, что он уделяет им уж слишком пристальное внимание. Особенно интересным получился разговор со стариком Гикори Крейком. Проходила эта беседа в Центральном парке, на скамейке. Ветеран сидел, умостив тощие руки и продолговатое лицо с острыми чертами на необычную рукоять трости из темно-красного дерева, формой своей напоминающую индейский топорик.

– Да, это, конечно, мог быть выстрел с дальнего расстояния, – сказал старик, в сомнении качая головой, – но очень маловероятно, чтобы индейская стрела могла пролететь так далеко. Мне приходилось видеть выстрелы из лука, когда стрела летела точнее пули и попадала в цель поразительно точно, если учесть, с какого расстояния она выпущена. Сейчас, понятное дело, уже не встретишь индейца с луком и стрелами, тем более в этих местах. Но если ненароком выяснится, что кто-то из старых индейских стрелков со старым индейским луком скрывается в той рощице в сотнях ярдов от Мертоновых стен, я бы не стал утверждать, что этот благородный дикарь не смог бы попасть стрелой в верхнее окно дома Мертона, а то и в самого Мертона. Я на своем веку видал еще и не такие чудеса.

– Наверняка не только видели, – сказал священник, – но и сами что-то такое умели.

Старик Крейк усмехнулся, а потом хрипловатым голосом сказал:

– Все это в далеком прошлом.

– Есть люди, которые любят изучать далекое прошлое, – сказал священник. – Я полагаю, мы можем надеяться на то, что в вашей биографии нет ничего такого, что могло бы вызвать неприятные разговоры относительно этого дела.

– Что вы имеете в виду? – насторожился Крейк, и глаза на его красноватом неподвижном с острыми чертами лице, чем-то напоминающем томагавк, впервые сверкнули, выдав внутреннее волнение.

– Понимаете, раз уж вы так хорошо знакомы с жизнью и боевым искусством краснокожих… – медленно начал отец Браун.

До сих пор Крейк сидел сгорбившись, если не сказать съежившись, опустив подбородок на свою необычную трость, но тут он вскочил и вытянулся в полный рост, схватив свою палку, как какой-нибудь ночной разбойник – дубинку.

– Что?! – вскричал он резким, скрипучим голосом. – Какого дьявола! Вы что, хотите сказать, что я мог убить своего зятя?

Люди, сидевшие на многочисленных соседних скамеечках, повернулись в сторону спорщиков, которые стояли друг перед другом посреди парковой дорожки: лысый энергичный старичок, потрясающий причудливой палкой, и невысокий коренастый священник в черной рясе, который смотрел на него совершенно неподвижно, если не считать того, что часто моргал. Какую-то секунду казалось, что на голову маленького священника в черном вот-вот опустится палка и он будет предан смерти с настоящей индейской ловкостью. Чуть поодаль уже даже замаячила рослая фигура полицейского-ирландца, который направился к противникам, но тут священник спокойно, точно отвечая на какой-то самый обычный вопрос, произнес:

– Я уже пришел к определенным выводам относительно этого дела, но не стану распространяться о них, пока не выясню все до конца.

То ли шаги полицейского произвели воздействие, то ли взгляд священника, но старик Гикори сунул свою палку под мышку и с недовольным ворчанием нахлобучил шляпу. Священник же вежливо попрощался и неспешно пошел по дорожке к выходу из парка, направляясь к гостинице, где, как ему было известно, в это время в комнате для отдыха можно было застать молодого Уэйна. Увидев священника, молодой человек вежливо поднялся. Он казался еще более изможденным и осунувшимся, чем раньше, словно его силы подтачивала какая-то внутренняя тревога. У священника появилось подозрение, что его юный друг последнее время с видимым успехом предавался нарушению последней поправки к американской конституции36. Однако, как только было произнесено первое слово о его увлечении, вернее, о его любимой науке, Уэйн тут же словно пробудился и сосредоточился на разговоре. Когда отец Браун как бы ненароком поинтересовался, много ли в этом районе летают, и рассказал о том, как сначала по ошибке принял стену, окружающую владения мистера Мертона за ограждение аэродрома, капитан Уэйн сказал:

– Странно, что до сих пор вы не увидели ни одного аэроплана. Иногда от них просто в глазах рябит. Это широкое открытое пространство идеально подходит для полетов, и я не удивлюсь, если в будущем здесь образуется, так сказать, питомник для железных птичек. Я и сам тут много летал и, понятное дело, знаком со многими ребятами, которые на войне летчиками служили, но сейчас в наших краях уже полным-полно летчиков, о которых я никогда раньше не слышал. Думаю, в скором времени полеты станут таким же обычным делом, как езда на автомобилях, и в Штатах у каждого человека будет свой аэроплан…

– Ибо каждый наделен Создателем, – улыбнулся отец Браун, – правом на жизнь, свободу и езду на автомобиле… не говоря уже о полетах на самолете. Стало быть, можно допустить, что какой-нибудь аэроплан, пролетев над домом Мертона в определенное время, мог остаться незамеченным.

– Думаю, что да, такое вполне могло произойти, – ответил молодой человек.

– Так же как человек мог сесть в чужой самолет и остаться неузнанным, верно? Вот, допустим, если бы вы вылетели в своем аэроплане, мистер Мертон и его друзья, вероятно, узнали бы вас по вашей машине, но вы могли бы пролететь на аэроплане другой конструкции, или как это у вас называется, совсем рядом с окном, если бы возникла такая надобность?

– Да, думаю, смог бы… – автоматически начал молодой человек, но вдруг замолчал на полуслове, уставившись на клирика округлившимися глазами. – Господи Боже! – пробормотал он. – Боже мой!

Не сводя глаз со священника, он встал с кресла, его буквально трясло.

– Вы что, с ума сошли? – задыхаясь, просипел он. – Спятили?

Когда ответа не последовало, он продолжил таким же быстрым, свистящим шепотом:

– Я вижу, вы пришли сюда, предполагая, что я…

– Нет, я пришел, чтобы суммировать предположения, – сказал отец Браун, вставая. – У меня уже есть кое-какие предварительные выводы, но будет лучше, если я пока не стану делиться ими.

После этих слов он с обычной учтивостью откланялся и вышел из гостиницы, чтобы продолжить свои странные похождения.

К закату они привели его в район грязных улочек и запущенных лестниц, которые лабиринтом спускались к берегу реки в самой старой и запутанной части города. Под разноцветным фонарем, отмечавшим вход в какой-то дешевый китайский ресторан, он наткнулся на фигуру, которую уже встречал раньше, только теперь этот человек выглядел совсем по-другому.

Мистер Норман Дрейдж по-прежнему взирал на мир через большие круглые очки, которые чем-то напоминали стеклянную маску, но за тот месяц, который прошел со дня убийства, вид его претерпел странное изменение. Если когда-то, как заметил отец Браун, он носил исключительно элегантные костюмы, франтился до такой степени, что порой его уже почти нельзя было отличить от манекена, выставленного в витрине портняжной мастерской, то теперь весь этот лоск сошел на нет, как будто из манекена решили сделать огородное пугало. На голове его все еще сидел цилиндр, но теперь он потерял форму и истрепался, одежда пришла в полную негодность, а цепочка от часов и другие украшения исчезли. Тем не менее отец Браун обратился к нему, как будто они виделись только вчера, и без колебаний вошел с ним в дешевую закусочную, куда тот и направлялся. Там они сели рядом на убогую скамеечку. Однако разговор начал не священник.

– Ну что, – недовольным голосом пробурчал Дрейдж, – удалось вам покарать виновного в смерти вашего ангела небесного? Мы же знаем, любой миллионер, случись что, автоматически причисляется к лику святых. Уже на следующий день все газеты пишут о том, как жизненный путь его был озарен светом семейной Библии, которую ему читала матушка, держа сыночка на коленях. Эх! – горько воскликнул он, – если бы они действительно прочитали кое-что из того, что написано в той семейной Библии, я думаю, матушка его сильно бы удивилась. Да и сам миллионер тоже. В старинной книге такие зверства описываются, что сейчас до такого никто и не додумался бы. Мудрость каменного века, похороненная под пирамидами. Вот если бы этого Мертона сбросили с его башни и труп скормили псам, это было бы ничуть не хуже того, что случилось с Иезавелью. А разве Агаг не был разрублен на куски за то, что «подошел дрожа»? Мертон, черт бы его забрал, точно так же ходил дрожа всю жизнь, пока не додрожался до того, что и вовсе перестал ходить. Но кара Господня, прямо как в Библии, настигла его и сразила на вершине его башни, чтобы всем видно было.

– По крайней мере, кара эта имела материальное воплощение, – вставил его собеседник.

– Пирамиды – штука самая что ни на есть материальная, своих мертвых царей они надежно хранят, – ухмыльнулся, показав зубы, человек в очках. – Об этих древних материальных религиях сказано еще далеко не все. Вспомните старинные картины, высеченные на камнях тысячи лет назад, на которых боги и цари натягивают луки такими руками, которым, кажется, под силу натянуть и каменный лук. Материальное – да, но что за материал! У вас, глядя на старинные восточные узоры и рисунки, никогда не возникало мысли, что Господь Бог все еще мчится где-то там по небу, точно темный Аполлон, рассыпая черные лучи смерти?

– Если он это делает, – ответил отец Браун, – я знаю для него другое имя. Но я сомневаюсь, что Мертона убил темный луч или даже каменная стрела.

– Вы, надо полагать, считаете его этаким сраженным стрелой святым Себастьяном, – усмехнулся Дрейдж. – Конечно, ведь миллионер должен быть мучеником. А откуда вам знать, что он не заслужил смерти? Я не думаю, что вы так уж хорошо его знаете. Так вот, послушайте меня, он заслужил это, тысячу раз заслужил.

– В таком случае, – тихим, спокойным голосом поинтересовался отец Браун, – почему его не убили вы?

– Хотите знать, почему я не убил его? – удивленно произнес Дрейдж, глядя на отца Брауна во все глаза. – Нечего сказать, хороший вы священник!

– Вовсе нет, – ответил отец Браун, словно отклоняя комплимент.

– Я думаю, этим вопросом вы хотите сказать, что это я его убил, – проворчал Дрейдж. – Что ж, докажите. Это все, что вам нужно сделать. А что касается Мертона, вот что я вам скажу: невелика потеря.

– Велика, – резко возразил священник. – Для вас его смерть – большая потеря, поэтому вы и не убивали его.

И он вышел из комнаты, а человек в круглых очках молча проводил его изумленным взглядом.

Прошел почти месяц, прежде чем отец Браун снова навестил дом, в котором третий миллионер пал жертвой мести Судии Даниила. В тот день там собрались, так сказать, заинтересованные лица. Старый Крейк сел во главе стола. Справа от него занял место его племянник, слева – адвокат; гигант с африканскими чертами лица, которого, как выяснилось, звали Харрис, тоже присутствовал при встрече, очевидно, в качестве свидетеля. Рыжий господин с острым носом, которого собравшиеся называли мистером Диксоном, был представителем Пинкертона или какого-то другого частного агентства такого рода. Рядом с ним и сел отец Браун, когда, стараясь не обращать на себя внимания, тихонько вошел в комнату.

Все мировые газеты трубили о падении финансового колосса, о смерти великого родоначальника первого «большого бизнеса» общемирового масштаба, но от тех немногих людей, которые в минуту его смерти находились к нему ближе всех, можно было узнать очень немногое. Дядя, племянник и присутствующий адвокат сразу заявили, что находились далеко за стеной, когда поднялась тревога. На вопросы, заданные охранникам, дежурившим в тот день на обоих постах, были получены ответы довольно неуверенные, но в целом не вызывающие сомнения. Было установлено лишь одно обстоятельство, на которое следовало обратить внимание: примерно в то же самое время, когда произошло убийство, может быть, чуть раньше или позже, рядом с дверью крутился неизвестный субъект, который добивался встречи с мистером Мертоном. Охранники с трудом понимали, что он говорит, поскольку изъяснялся этот человек весьма непонятно, какими-то странными речами, что впоследствии тоже показалось очень подозрительным, потому что говорил он о каком-то плохом человеке, которого-де покарало Слово небесное.

Питер Уэйн подался вперед, глаза на изможденном лице засветились.

– Готов держать пари, что это был Норман Дрейдж! – воскликнул он.

– А это что еще за птица? – спросил его дядя.

– Я и сам бы хотел это знать, – ответил молодой человек. – Я спрашивал его напрямую, но он обладает удивительным умением перекручивать любой, даже самый прямой вопрос. Спрашивать его – все равно что пытаться уколоть фехтовальщика. Он привязался ко мне с рассказами о летающих кораблях будущего, но я никогда ему особенно не доверял.

– Но что он за человек? – спросил Крейк.

– Он – лжемистик, – простодушно вставил отец Браун. – Толкователь тайн. Таких людей в мире не так уж мало. В Париже, где-нибудь в кафе или кабаре, к вам обязательно подсядет такой вот человек и начнет убеждать вас, что сумел приподнять завесу тайны с Исиды или разгадал загадку Стоунхенджа. В подобных случаях они всегда найдут мистическое объяснение.

Гладкая темная голова мистера Барнарда Блейка, адвоката, вежливо качнулась в сторону говорившего, но улыбку его назвать приветливой можно было лишь с большой натяжкой.

– Вот уж не думал, что вы, сэр, – сказал он, – станете протестовать против мистических объяснений.

– Напротив, – возразил отец Бран, добродушно щурясь и глядя ему прямо в глаза. – Именно я и могу против них протестовать. Любой фальшивый адвокат легко может сбить меня с толку, но обвести вокруг пальца вас ему не удастся, потому что вы сами – адвокат. Любой дурак может вырядиться индейцем, и я приму его за самого настоящего Гайавату, но мистер Крейк раскусит его с первого взгляда. Какой-нибудь мошенник может передо мной распустить хвост и сделать вид, что он заправский летчик и знает все об авиации, и я поверю ему, но капитана Уэйна ему провести не удастся. То же самое и в данном случае, разве вы этого не видите? Только потому, что я кое-что знаю о мистиках, лжемистику меня не одурачить. Настоящие мистики не напускают туман на тайны, они раскрывают их. Они ничего не оставляют в тени, но даже после того, как перед вами открывается вся подноготная тайны, она продолжает оставаться тайной. А для лжемистика главное – окружить тайну мглой, придать ей еще больший ореол загадочности. Но, вникнув в ее сущность, вы понимаете, насколько она банальна и примитивна. Впрочем, в случае с Дрейджем я должен признать, что у него есть и другой, более существенный повод твердить о небесном огне и громе среди ясного неба.

– И что же это за повод? – поинтересовался Уэйн. – Что бы это ни было, я думаю, мы должны знать.

– Дело в том, – медленно произнес священник, – что он хотел, чтобы мы списали эти убийства на чудо, потому что… Потому что он знал, что это не чудо.

– Ага, – выдохнул Уэйн. – Я ждал этого. Проще говоря, он и есть преступник.

– Проще говоря, он – преступник, который не совершал преступления, – спокойно ответил отец Браун.

– И это, по-вашему, проще? – вежливо произнес Блейк.

– Теперь вы меня самого назовете лжемистиком, – широко, хоть и несколько смущенно улыбнулся священник. – Но поверьте, это у меня получилось случайно. Я хотел сказать, что Дрейдж не совершал преступления, я имею в виду этого преступления. Он кого-то шантажировал, для этого и крутился здесь. Это единственное его преступление. Вряд ли ему хотелось, чтобы об этом стало известно или чтобы все его дело было прервано неожиданной смертью. Но о нем мы можем поговорить и позже, а сейчас я просто хочу, чтобы он не мешал.

– Не мешал чему? – спросил Блейк.

– Открытию истины, – ответил священник, невозмутимо глядя на него из-под полуопущенных век.

– Это что же, – нерешительно произнес Блейк, – вы хотите сказать, что вам известно, кто убил мистера Мертона?

– Думаю, что да, – скромно ответил отец Браун.

В комнате сделалось очень тихо, а потом раздался хрипловатый голос Крейка:

– А куда это секретарь запропастился?! – неожиданно и не к месту воскликнул он. – Где этот Уилтон? Он ведь должен быть здесь.

– Мы с мистером Уилтоном работаем сообща, – деловито произнес отец Браун. – Я, кстати, попросил его позвонить мне сюда примерно в это время. Мы, можно сказать, вместе раскрыли это дело.

– Если вы работаете вместе, тогда все в порядке, – проворчал Крейк. – Он мне всегда казался этаким гончим псом, преследующим вечно ускользающего злодея, так что, наверное, охотиться с ним на пару было даже проще. И все же, если вам известна истина, откуда, черт подери, вы ее узнали?

– От вас, – негромко ответил священник, продолжая спокойно смотреть на запальчивого ветерана. – Я хочу сказать, первая догадка появилась у меня после вашего рассказа об индейце, который, метнув нож, поразил человека на стене крепости.

– Вы уже несколько раз говорили об этом, – не без удивления в голосе произнес Уэйн, – но я все равно не вижу связи. Разве что убийца выпустил стрелу и поразил человека на вершине очень высокого здания, чем-то напоминающего крепость. Но стрелы, разумеется, не бросают, ими стреляют, поэтому они летят намного дальше. В нашем случае она и вовсе пролетела какое-то совсем уж немыслимое расстояние, но я не понимаю, как это может приблизить нас к разгадке тайны.

– Я боюсь, что вы упустили главное во всей этой истории, – вздохнул отец Браун. – Дело не в том, что один предмет может улететь дальше другого. Дело в том, что неправильно используемое оружие может превратиться в палку о двух концах. Люди на крепости из рассказа Крейка считали нож оружием для рукопашного боя, им не пришло в голову, что он может превратиться в метательный снаряд, как дротик. Я знаю людей, которые считают дротик исключительно метательным оружием, забывая, что его, в конце концов, можно использовать и для ближнего боя, как копье. Одним словом, мораль этой истории в том, что если кинжал можно превратить в стрелу, то и стрелу можно превратить в кинжал.

Теперь уже все смотрели на священника, но он продолжал все тем же обычным, несколько отстраненным голосом:

– Мы, естественно, думали и гадали, кто выстрелил стрелой в окно, с какого расстояния она могла прилететь и так далее. Но правда заключается в том, что никто стрелу не пускал. Она не влетала в окно.

– Тогда как же она туда попала? – растерянно спросил смуглокожий адвокат.

– Кто-то принес ее с собой, надо полагать, – сказал отец Браун. – Незаметно пронести ее в дом совсем не сложно. Кто-то, стоя рядом с Мертоном в его кабинете, держал ее в руке, а потом воткнул ее ему в горло. После этого убийце пришла в голову гениальная идея – расположить ее в таком месте и под таким углом, чтобы мы все сразу же решили, что она, как птица, влетела через окно.

– Кто-то, – замогильным голосом повторил старик Крейк.

В эту секунду грянул резкий, пугающий своей требовательностью телефонный звонок. Аппарат находился в соседней комнате, и отец Браун бросился туда, прежде чем кто-либо успел пошевелиться.

– Какого дьявола? Как это понимать? – растерянно вскричал потрясенный Питер Уэйн.

– Он говорил, что ждет звонка от секретаря Уилтона, – тем же глухим голосом сказал его дядя.

– Так это, стало быть, Уилтон? – произнес адвокат с интонацией человека, желающего нарушить затянувшееся молчание. Но никто не ответил на его вопрос до тех пор, пока отец Браун так же стремительно не вернулся в комнату, принеся ответ.

– Господа, – сказал он, заняв свое место за столом, – Вы сами обратились ко мне с просьбой разрешить эту загадку и найти истину. Найдя ее, я вынужден сообщить ее вам, ничего не утаивая и не смягчая. Боюсь, что любой, кто сует нос в подобные дела, обязан делать свое дело, невзирая на личности.

Последовавшее короткое молчание нарушил Крейк:

– Надо полагать, этим вы хотите сказать, что обвиняете или подозреваете кого-то из присутствующих?

– Все, кто здесь присутствует, находятся под подозрением, – ответил отец Браун. – Включая и меня, поскольку это я первым увидел тело.

– Конечно, все мы под подозрением, – ядовито заметил Уэйн. – Отец Браун любезно объяснил мне, как я мог взять в осаду эту башню, находясь в самолете.

– Нет-нет, – улыбнувшись, возразил священник. – Вы сами описали мне, как могли это сделать. Это было самое интересное во всем этом деле.

– Нет, он, похоже, считает, – брюзгливо заметил Крейк, что это я его убил индейской стрелой.

– Мне это казалось очень маловероятным, – признался отец Браун. – Простите меня, если я сделал что-нибудь не так, но я не смог придумать других способов проверить свои идеи. Конечно же, я не мог вообразить, будто капитан Уэйн в тот миг, когда было совершено убийство, промчался рядом с окном на огромной летающей машине. И никто этого не заметил. Или что почтенный джентльмен в годах стал бы играть в индейцев и прятаться по кустам с луком и стрелами, дожидаясь удобного случая убить человека, которого мог отправить на тот свет двадцатью другими, куда более простыми способами. Но мне нужно было проверить, не имеют ли они какого-то отношения к этому, и чтобы убедиться в их невиновности, мне пришлось сперва обвинить их.

– И что же убедило вас в их невиновности? – спросил Блейк, адвокат, заинтересованно подавшись вперед.

– Всего лишь то, как они волновались, когда слышали обвинение в свой адрес, – ответил отец Браун.

– И в чем конкретно это выразилось?

– Вы уж меня простите, – сказал священник, впрочем, не особенно смущаясь, – но я посчитал, что был обязан включить и их, и всех остальных в число подозреваемых. Я подозревал мистера Крейка и капитана Уэйна в том смысле, что рассматривал возможность или вероятность их виновности. Я говорил им, что пришел на их счет к определенным выводам и сейчас готов рассказать им, что это были за выводы. Удостовериться в их невиновности мне помогло то, как и с какой скоростью их неведение сменялось негодованием. Пока в голову им не приходило, что им грозит обвинение, они снабжали меня сведениями, на основании которых это обвинение и строилось. Они практически сами рассказали мне, как могли бы совершить это преступление. А потом они начинали понимать, что теперь и их можно заподозрить, что было для них полнейшей неожиданностью и приводило в искреннее возмущение. Причем осознавали они это гораздо позже того времени, когда подозрение на их счет уже могло появиться, но задолго до того, как оно им было предъявлено. Ни один человек, действительно виновный, не стал бы себя вести так. Настоящий преступник стал бы осторожничать с самого начала, или, наоборот, изображал бы неведение и спокойствие до конца. Он ни за что не стал бы сначала подбрасывать против себя улики, а потом страшно удивляться и с жаром опровергать то представление о себе, которому сам же помог выстроиться. Подобное поведение возможно только в том случае, если человек не понимает, к каким выводам приведут его слова. Сознание преступника никогда не позволит ему сперва позабыть о своей причастности к преступлению, а потом вспомнить об этом, чтобы начать возмущаться и отрицать ее. Таким образом, вас двоих я исключил из числа подозреваемых, с остальными было по-другому, но сейчас нет смысла об этом распространяться. Вот, например, секретарь… Но сейчас разговор не об этом. Послушайте, я только что разговаривал по телефону с Уилтоном, и он разрешил мне поделиться с вами важной новостью. Я полагаю, вам всем уже известно, кем был Уилтон и чего он добивался.

– Мне известно, что его интересует только Судия Даниил, и он не успокоится, пока не сцапает его, – отозвался Питер Уэйн. – И еще я слышал, будто он – сын старика Хордера, почему и жаждет крови. Так или иначе, он разыскивает человека по имени Даниил.

– Он нашел его, – коротко сказал отец Браун.

Питер Уэйн от неожиданности подскочил на месте.

– Нашел убийцу! – вскричал он. – Его уже схватили?

– Нет, – с серьезным видом произнес отец Браун. – Я сказал, что это новость важная, но она важнее, чем вы думаете. Боюсь, что бедный Уилтон взял на себя ужасную ответственность. И я боюсь, что не менее ужасную ответственность он собирается возложить на нас. Он выследил преступника, и когда наконец загнал его в угол… Взял правосудие в свои руки.

– Вы хотите сказать, что Судия Даниил… – неуверенно начал адвокат.

– Я хочу сказать, что Судия Даниил мертв, – твердо произнес священник. – Они схватились, и Уилтон убил его.

– Туда ему и дорога, – проворчал мистер Гикори Крейк.

– Уилтона нельзя винить за то, что он покончил с таким преступником. Особенно если учесть, что для него это кровное дело, – сказал, одобрительно кивая, Уэйн. – Это все равно что раздавить ядовитую змею.

– Я с вами не согласен, – сказал отец Браун. – Все мы, бывает, бездумно говорим всяческие высокопарные глупости, оправдывающие самосуд и беззаконие, и все же я подозреваю, что если мы будем отступаться от наших законов и свобод, ничем хорошим это не кончится. Кроме того, мне кажется нелогичным вообще что-то говорить о совершенном Уилтоном убийстве, если мы не знаем, что мог сказать сам Судия. Я очень сомневаюсь в том, что Судия был обычным убийцей, ведь он мог быть безумцем, охваченным навязчивой идеей, связанной с этой чашей. Может быть, он сначала старался заполучить ее при помощи угроз, а убийства происходили во время борьбы. Обе жертвы были найдены рядом с их домами. Уилтон своими действиями добился того, что мы никогда не узнаем точку зрения самого Судии.

– А я терпеть не могу, когда начинается подобный сентиментальный вздор, когда начинают оправдывать отъявленных, закоренелых преступников, да еще и убийц к тому же! – вскипел Уэйн. – Если Уилтон прикончил этого мерзавца, он сделал благое дело, и все тут.

– Совершенно верно, – поддержал племянника Крейк, энергично кивая.

Отец Браун медленно обвел внимательным взглядом собравшихся в комнате.

– Вы все так считаете? – спросил он и тут же почувствовал себя англичанином, а потому – чужаком. Он понял, что сейчас его окружают иностранцы, хотя и дружески настроенные. Внутри этих чужеземцев горело неугасимое пламя, совершенно несвойственное его соплеменникам; другой, более горячий, западный дух, который способен вспыхивать и карать без суда и следствия; и самое главное – делать это одновременно. Он понял, что это уже произошло.

– Что ж, – вздохнул отец Браун. – Стало быть, я должен смириться с тем, что вы простили этому несчастному его преступление, или акт личного правосудия, или я уж не знаю, как вы это называете. В таком случае ему не повредит, если я расскажу вам еще кое-что.

Внезапно он встал, и хоть остальные не увидели в этом движении никакого особенного смысла, они сразу почувствовали: что-то изменилось, по комнате как будто пробежал холодок.

– Уилтон убил Судию довольно необычным способом, – начал он.

– Это каким же? – отрывисто произнес Крейк.

– При помощи стрелы, – ответил отец Браун.

К этому времени большая комната уже погрузилась в полумрак, а солнечный свет уменьшился до слабого мерцания, исходившего из окна внутренней комнаты, в которой расстался с жизнью великий миллионер. Почти машинально взгляды всех медленно повернулись в ее сторону, но никто не проронил ни звука. Потом раздался надтреснутый высокий старческий голос Крейка, похожий на воронье карканье:

– Как вас понимать? Как понимать вас, а? Брандера Мертона убили стрелой, и этого душегуба тоже убили стрелой…

– Той же самой стрелой, – сказал священник. – И в тот же самый миг.

И вновь в комнате повисла гнетущая, но в то же время беспокойная, нервная тишина. Юный Уэйн неуверенно начал:

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что Судией Даниилом был ваш друг Мертон, – уверенным голосом произнес отец Браун. – Другого Судии Даниила не существовало. Эта коптская чаша буквально сводила с ума Мертона. Он каждый день поклонялся ей, как идолу, во времена своей лихой юности он даже убил двух человек, чтобы завладеть ею. Впрочем, я полагаю, что те смерти все же были случайными, его целью было не убийство, а ограбление. Но, так или иначе, это произошло. Дрейдж каким-то образом узнал об этом и стал его шантажировать. Но Уилтон преследовал его совсем по другой причине. Мне кажется, он узнал правду только тогда, когда попал в этот дом. Как бы то ни было, именно в этом доме, в этой комнате, охота завершилась, и он убил убийцу своего отца.

Долгое время все молчали. Потом стало слышно, как старый Крейк забарабанил пальцами по столу и пробормотал себе под нос:

– Брандер, наверное, сошел с ума. Точно, свихнулся.

– Но, черт возьми! – взорвался тут Питер Уэйн. – Что же нам теперь делать? Как все объяснить? Это ведь все меняет! Как быть с газетами, с деловыми партнерами? Брандер Мертон – это ведь не просто человек, это же величина, вроде президента или Папы Римского!

– Да, это действительно все меняет, – начал Барнард Блейк, адвокат, тихим голосом. – И разница заключается в том, что…

Отец Браун стукнул кулаком по столу, отчего задребезжали стоящие на нем стаканы, и даже таинственная чаша, все еще стоявшая в соседней комнате, казалось, откликнулась на этот звук призрачным эхом.

– Нет! – резко, как пистолетный выстрел, воскликнул он. – Никакой разницы не будет! Я дал вам возможность пожалеть этого несчастного, когда вы считали, что он – обычный преступник. Но вы меня не послушали и оправдали кровную месть. Никто из вас не стал возражать против того, чтобы его безжалостно убили безо всякого суда и следствия, точно дикого зверя. Вы сказали, что он только получил по заслугам. Что ж, прекрасно! Раз Судия Даниил получил по заслугам, то и Брандер Мертон получил по заслугам. Если Судия достоин такой смерти, то во имя всего святого, Мертон достоин такой смерти не меньше! Ваш дикий самосуд или наша скучная законность – выбирайте что хотите, но только во имя Господа Бога, пусть закон и беззаконие будут одинаковы для всех.

Все молчали, и лишь адвокат поинтересовался с некоторым раздражением в голосе:

– Что, интересно, скажет полиция, если мы заявим, что хотим простить преступника?

– А что она скажет, если я сообщу, что вы уже простили его? – ответил отец Браун. – Ваше уважение к закону проснулось слишком поздно, мистер Барнард Блейк.

Немного помолчав, он продолжил чуть более мягким тоном:

– Что касается меня, если кто-то из полиции решит спросить меня, то я намерен говорить правду. Вы же вправе поступать так, как сочтете нужным. Но, в сущности, от этого почти ничего не зависит. Уилтон звонил лишь для того, чтобы сказать, что теперь я могу передать вам его признание, потому что к этому времени он уже будет находиться там, где его не сможет настичь ни один преследователь.

После этих слов отец Браун медленно вошел во внутреннюю комнату и остановился рядом с маленьким столиком, у которого умер миллионер. Коптская чаша по-прежнему стояла на том же самом месте, и еще какое-то время он всматривался в ее отделку, играющую всеми цветами радуги, и дальше, в голубую бездну неба.

Проклятие золотого креста

Шесть людей сидели за небольшим столиком, и компания эта казалась до того разношерстной и случайной, словно все они, пережив каждый свое кораблекрушение, случайно оказались вместе на одном маленьком необитаемом островке. По крайней мере, море окружало их со всех сторон, поскольку в некотором смысле их маленький островок находился на другом острове, большом летучем острове, похожем на Лапуту37, и был одним из множества столиков, рассеянных по обеденному салону «Моравии», этого гигантского морского чудовища, несущегося через ночь и нескончаемую пустоту Атлантического океана. Людей, оказавшихся в эту минуту рядом, не связывало ничего, кроме того факта, что все они плыли из Америки в Англию. По меньшей мере двоих из них можно было назвать знаменитостями, остальных – людьми малозаметными, а кое-кому подошло бы даже определение «сомнительная личность».

Первой знаменитостью был профессор Смайлл, крупный специалист в некоторых областях археологии поздней Византийской империи. Курс лекций, читанный им в одном американском университете, признан наиболее надежным источником даже в самых авторитетных европейских храмах науки. Его литературные труды пропитаны таким зрелым и образным восхищением европейской историей, что люди, незнакомые с ним лично, при первой встрече вздрагивали, услышав его американский акцент. И все же в некотором смысле его можно было назвать типичным американцем: длинные светлые ровные волосы, зачесанные назад, полностью открывали большой квадратный лоб, на лице – любопытное смешение озабоченности с готовностью к неожиданному и стремительному рывку. Чем-то он напоминал льва, расслабленно готовящегося к следующему прыжку.

В компании присутствовала только одна женщина, и была она (как часто величали ее газетчики) прирожденной хозяйкой, поскольку за этим, как, впрочем, и за любым столиком, держалась со спокойной, если не сказать царственной уверенностью. Леди Диана Уэйлз являлась знаменитой путешественницей по тропическим и другим странам. Однако, несмотря на столь не женское занятие, сейчас во внешности ее не было ни малейшего намека на грубость или мужеподобность. В ее красоте чувствовалось что-то тропическое: тяжелая грива огненных волос, наряд из тех, которые журналисты зовут смелым, а на ее умном лице глаза блестели ярко и живо, как у тех женщин, которые задают вопросы на политических собраниях.

Остальные четыре фигуры рядом в столь блистательном присутствии поначалу казались всего лишь тенями, но при ближайшем рассмотрении производили другое впечатление. Одним из них был молодой человек, внесенный в корабельный список пассажиров под именем Пол Т. Тэррент. Это типичный американец, которого, скорее, даже можно было бы назвать типичной противоположностью американца. Наверное, каждая нация порой порождает этакий антитип, своего рода ярко выраженное исключение, подтверждающее национальную самобытность. В Америке так же искренне уважают труд, как в Европе уважают войну. Для американцев работа имеет некоторый флер героизма, и лентяй там почитается за человека второго сорта. Антитип становится заметен именно своей редкостью. Он считается «денди», или, на местном наречии, «пижоном»: богатым прожигателем жизни, который во многих американских романах выписан в образе жалкого злодея. Пол Тэррент производил впечатление человека, единственным занятием которого была постоянная смена костюмов. И действительно, переодевался он в день раз шесть, изысканный светло-серый костюм его уступал место такому же, но на тон светлее или темнее, подобно тончайшим изменениям в серебре сумерек. В отличие от большинства американцев, он носил очень аккуратную короткую кудрявую бородку, и в отличие от большинства денди, даже одного с ним склада, впечатление производил скорее мрачное, чем яркое. В его молчаливости и в его хандре было что-то почти байроническое.

Следующую пару путешественников можно вполне естественно объединить в один тип, поскольку оба они были лекторами-англичанами, возвращавшимися из поездки по Америке. Одного из них называли Леонардом Смитом, и, судя по всему, это был средней руки поэт, но высокого полета журналист. Вытянутой формы голова, светлые волосы, он был прекрасно одет и явно умел ухаживать за собой. Второй настолько от него отличался, что производил в некотором роде даже комичное впечатление, ибо был невысок, плотен и настолько же молчалив, насколько его спутник – разговорчив. Вдобавок он имел черные моржовые усы. Однако, поскольку в свое время он одновременно обвинялся в ограблении и восхвалялся за спасение румынской принцессы, едва не угодившей в когти ягуара в его странствующем зверинце, благодаря чему его имя сделалось известно в великосветских кругах, стало как бы само собой подразумеваться, что взгляды этого человека на Бога, на прогресс, на собственные молодые годы и на будущее англо-американских отношений станут интересны обитателям Миннеаполиса и Омахи.

Шестой и самой неприметной фигурой был маленький английский священник по фамилии Браун, который с нарастающим вниманием прислушивался к разговору.

– А вот я думаю, – говорил Леонард Смит, – ваши византийские исследования, профессор, смогут пролить свет на ту могилу, которую обнаружили где-то на восточном побережье, кажется, рядом с Брайтоном. Брайтон от Византии, конечно же, далеко, но я читал, будто там то ли стиль захоронения, то ли способ бальзамирования оказался византийским.

– Наука о Византии еще только начинает развиваться, – сухо ответил профессор. – Вот все говорят о специализации, мне же специализация представляется сложнейшей штукой в мире. Возьмем, к примеру, данный случай. Как может кто-нибудь утверждать, что хоть что-то знает о Византии, если не изучил досконально римскую культуру, существовавшую до нее, и ислам, появившийся после? Почти все арабское искусство является порождением позднего византийского искусства. Да возьмите хотя бы алгебру…

– Ну уж нет! – решительно вскричала единственная женщина за столом. – Меня алгебра никогда не занимала и сейчас совершенно не интересует, но меня ужасно интересует бальзамирование. Я была с Гаттоном, когда он открыл вавилонские гробницы, и с тех пор у меня появился жуткий интерес ко всевозможным мумиям, древним захоронениям, ну и так далее. Лучше расскажите нам что-нибудь об этом, прошу вас!

– Гаттон был необычным человеком, – сказал профессор. – Вообще это интересная семья. Его брат, тот самый, который стал членом парламента, был не просто политиком. Я никогда не понимал фашистов, пока не услышал его знаменитую речь об Италии.

– Наш маршрут не проходит через Италию, – с нажимом произнесла леди Диана, – стало быть, вы направляетесь в то местечко, где обнаружили эту могилу. Это в Суссексе, кажется?

– Суссекс – довольно большое графство по сравнению с остальными английскими графствами, – заметил профессор. – Он прекрасно подходит для пеших путешествий. Просто удивительно, какими огромными кажутся суссекские холмы, когда поднимаешься на них.

Тут как-то вдруг все разом замолчали, и через какое-то время женщина произнесла:

– Пойду-ка я на палубу.

Она встала и направилась к двери. Мужчины тут же последовали ее примеру. Лишь профессор немного задержался. Последним из-за стола встал священник, который предварительно аккуратно сложил салфетку. Когда они таким образом остались наедине, профессор неожиданно обратился к своему компаньону:

– А по-вашему, каков был смысл этого небольшого разговора?

– Что ж, – улыбнулся отец Браун, – раз уж вы спросили, не скрою, меня кое-что удивило. Может быть, я и ошибаюсь, но вся компания трижды пыталась вывести вас на разговор о бальзамированном теле, которое, как говорят, нашли в Суссексе. Вы же, со своей стороны, очень любезно предлагали поговорить сначала об алгебре, потом о фашистах, а потом – о горных пейзажах Суссекса.

– Проще говоря, – сказал на это профессор, – вы подумали, что я готов разговаривать на любую тему, кроме этой. И были совершенно правы.

Какое-то время профессор помолчал, глядя на скатерть на столе, после чего вскинул голову и принялся быстро говорить – лев наконец решился на прыжок.

– Прошу вас выслушать меня, отец Браун, – сказал он. – Я считаю вас самым умным и самым благородным человеком из всех, с кем мне приходилось встречаться.

Отец Браун был истинным англичанином, и как любой англичанин, услышав в свой адрес такой неожиданный, откровенный и по-американски прямой комплимент, совершеннейшим образом растерялся. В ответ он промямлил что-то нечленораздельное, поэтому профессор продолжил с той же категоричной искренностью:

– Видите ли, в чем дело, с этой могилой все как будто очень просто. Средневековая христианская гробница, судя по всему, захоронение какого-то епископа, найдена под небольшой церковью в Далэме на суссекском побережье. Местный приходской священник оказался неплохим археологом-самоучкой, он изучил могилу, и сейчас ему известно намного больше, чем пока что знаю я. Говорят, что захороненное тело было забальзамировано, причем таким способом, который широко применялся греками и египтянами, но был неизвестен на западе, особенно в те времена. Поэтому у мистера Уолтерса (так зовут приходского священника) и возникла мысль насчет византийского влияния. Однако, кроме этого, он упомянул и еще кое-что, заинтересовавшее меня еще больше.

Вытянутое серьезное лицо археолога вытянулось еще сильнее и сделалось еще серьезнее, когда он, сдвинув брови, снова опустил взгляд на скатерть и стал водить по ней пальцем, точно изучая планы каких-то древних, давным-давно умерших городов с их храмами и могилами.

– Только вам и никому другому я могу рассказать, почему я не хочу обсуждать это дело с посторонними людьми, и почему, чем больше желания поговорить об этом они проявляют, тем осторожнее я себя веду. Я узнал, что в гробу была найдена цепь с крестом. С виду это самый обычный крест, но на его оборотной стороне изображен некий символ, который до сих пор имелся лишь на одном кресте в мире. Он имеет отношение к самому раннему периоду христианства и, как считается, указывает на то, что еще до прибытия в Рим Петр основал папский престол в Антиохии. Как бы там ни было, я считаю, что во всем мире существует еще только один такой крест, и принадлежит он мне. Да, я слышал рассказы о том, что на нем якобы лежит какое-то проклятие, но я не обращаю внимания на подобные разговоры. Проклятие, не проклятие, но я знаю наверняка, что с этой вещью действительно связан некий заговор. Хотя в заговоре этом участвует только один человек.

– Один человек? – удивленно повторил отец Браун.

– Один сумасшедший, насколько я знаю, – кивнул профессор Смайлл. – Это довольно длинная и довольно глупая история.

Он снова на какое-то время замолчал, выводя на скатерти архитектурные планы, а затем продолжил:

– Наверное, будет лучше начать с самого начала – вдруг вы увидите что-нибудь такое, на что я не обратил внимания. Все началось много лет назад, когда я был занят кое-какими исследованиями на Крите и греческих островах. Почти все я делал собственными руками, лишь изредка прибегая к помощи местного населения, доверяя им лишь самую грубую и незначительную работу. Иногда я в прямом смысле работал в полном одиночестве. И вот один раз я наткнулся на целый лабиринт подземных ходов, в конце которого обнаружил груду каменных обломков, кусков орнамента и разрозненных гемм, которые посчитал остатками какого-то древнего алтаря. Там же я нашел любопытный золотой крест. Я повернул его и увидел, что сзади на нем изображен ихтис, ранний христианский символ в виде рыбы. Только рисунок этот отличался от того, как этот символ обычно изображали в древности. Мне показалось, что он был выполнен более реалистично, что ли. Так, словно древний художник хотел не просто изобразить некую овальную форму, как это принято, а действительно старался придать своему рисунку сходство с настоящей рыбой. С одной стороны изображение было сплюснуто, и это было уже не графическое украшение, а своего рода примитивная, грубая зоология.

Чтобы вкратце объяснить, почему эта находка показалась мне такой важной, придется познакомить вас с целью тех раскопок. Во-первых, велись они на месте старых раскопок. Мы искали не только древности, но и следы охотников за древностями. У нас были причины думать (по крайней мере по мнению некоторых из нас), что эти подземные ходы (в основном минойского периода, как и тот знаменитый лабиринт, который считается тем самым лабиринтом Минотавра) не были погребены под землей и забыты со времен Минотавра до наших дней. Мы полагали, что в эти подземелья, можно даже сказать в эти подземные города и деревни, когда-то уже проникали какие-то люди с какими-то неизвестными нам целями. Насчет этих целей существуют разные предположения: одни считают, что кто-то из императоров приказал раскопать их из простого научного любопытства, другие – что во времена поздней Римской империи, когда расцвело пышным цветом дикое азиатское идолопоклонничество, какая-то из безымянных манихейских сект или кто-то еще проводил там оргии, которые нужно было скрывать от солнца. Я отношу себя к числу тех, кто верит, что эти подземные ходы в свое время использовались как катакомбы. То есть мы полагаем, что во время религиозных преследований, которые, как огонь, распространились по всей Римской империи, в этих древних каменных языческих лабиринтах скрывались от гонителей первые христиане. Вот почему я так разволновался, когда нашел там древний золотой крест и увидел на нем рисунок. И каково же было мое удивление, даже счастье, когда я, развернувшись и направившись обратно вверх к выходу, посмотрел на голые каменные стены этого бесконечного узкого хода и увидел еще одно изображение рыбы, более грубое, но, если такое возможно, еще более узнаваемое.

Чем-то оно напоминало окаменевшую рыбу или какой-то другой доисторический организм, навеки впечатанный в застывшее море. Я не мог понять, почему у меня возникла эта аналогия, в общем-то, с простым рисунком, нацарапанным на камне, пока вдруг не осознал, что в уме уподобил первых христиан рыбам, немым рыбам, живущим в мире кромешной тьмы и тишины. Они были загнаны глубоко под землю, где царят беззвучие и мрак.

Каждому, кто когда-либо ходил по каменным подземельям, знакомо ощущение, что тебя преследуют чьи-то шаги. Эхо доносится до тебя сзади или спереди такими явственными звуками, что человеку практически невозможно поверить, что он под землей один. Я уже свыкся с этим эффектом и какое-то время почти не обращал на него внимания, пока не заметил символический рисунок на стене. Я остановился, но в тот же самый миг чуть не остановилось мое сердце, потому что хоть ноги мои и прекратили движение, отзвук шагов продолжал доноситься.

Тогда я побежал. Призрачные шаги тоже ускорились, но мне показалось, что они не совпадали с моими, как должно быть, когда звук отражается от стен. Я снова остановился, шаги тоже замерли, но я готов поклясться, что остановились они на какой-то миг позже, чем должны были. Я что-то крикнул, кажется, спросил, кто там, и услышал ответ, но это был не мой голос.

Звук пришел из-за угла камня прямо передо мной, а потом, пока длилась эта странная погоня, я все время замечал, что звуки и голос всегда доносились из-за какого-нибудь поворота впереди меня. То небольшое пространство, которое мог осветить мой маленький электрический фонарь, всегда было пустым, как пустая комната. В таких вот условиях, на ходу, и проходил разговор. Я не знаю, с кем разговаривал, но говорили мы долго, пока не показался первый проблеск дневного света, и даже тогда я его не увидел. Но начало лабиринта было испещрено бесчисленными отверстиями, проломами и расщелинами, так что он легко мог бы незаметно проскользнуть мимо меня и снова скрыться в подземном пещерном мире. Я только знаю, что вышел из лабиринта на совершенно пустые уступы огромной скалы, похожие на гигантскую мраморную лестницу. Они оживлялись лишь зеленью растений, которая казалась еще больше метафорической, чем чистота камня, и чем-то напомнила мне восточное нашествие, распространившееся по угасающей Элладе. Я посмотрел на безупречно синюю морскую гладь, солнце светило ярко и ровно, вокруг не было ни души, стояла совершеннейшая тишина, ни одна травинка не дрожала, потревоженная движением, нигде не мелькнула даже тень чего-либо живого.

То был странный и страшный разговор. Поразительно личный и глубокий и в то же время такой обыденный… Это существо, бестелесное, безликое, безымянное, называло меня по имени, беседовало со мной в этих криптах и пещерах, где мы были похоронены заживо, так же спокойно и невозмутимо, как если бы мы сидели в креслах в каком-нибудь клубе. Но оно пообещало убить меня или любого другого, к кому в руки попадет крест со знаком рыбы. Неизвестный откровенно признался, что не напал на меня там, в лабиринте, лишь поскольку знал, что у меня под рукой был заряженный револьвер, он не хотел рисковать. Однако он точно таким же спокойным голосом заверил меня, что тщательно спланирует мое убийство так, чтобы исключить неудачу, продумает каждую мелочь, оградит себя от любой возможной опасности, сказал, что дело это будет исполнено с художественным совершенством, достойным китайского мастера или индийского вышивальщика, которые посвящают одному произведению всю свою жизнь. Но он не был восточным человеком. Я уверен, что он был белым и, скорее всего, моим соотечественником.

С тех пор я не перестаю время от времени получать разные знаки, символы и странные неподписанные послания, что окончательно убедило меня по крайней мере в том, что, если этот человек – маньяк, то он стал жертвой навязчивой идеи. В этих записках он совершенно спокойно, как бы даже легкомысленно повторяет одно и то же: подготовка к моему убийству и похоронам продвигается удовлетворительно, и есть лишь один способ, которым я могу предотвратить ее увенчание полным успехом: я должен вернуть хранящуюся у меня реликвию – уникальный крест, который я нашел в пещере. Пока что в его поведении я не заметил никакого религиозного рвения или исступленности. Похоже, он имеет лишь одну страсть, страсть коллекционера древностей. И это одна из причин, по которым я считаю его западным, а не восточным человеком. Вот только древность эта, кажется, свела его с ума.

А потом появилось это сообщение, правда, еще не подтвержденное, о том, что точно такой же крест был найден на забальзамированном теле в суссекском захоронении. Если он был безумцем раньше, то теперь новость эта превратила его в бесноватого, одержимого семью бесами. Ему, наверное, было неприятно осознавать, что в мире существует уникальная вещь и принадлежит она кому-то другому, но мысль о том, что теперь их стало две и обе они принадлежат не ему, стала для него невыносимой пыткой. Его безумные послания посыпались на меня, точно град отравленных стрел, и в каждой он все убежденнее говорил о том, что смерть настигнет меня, как только я протяну свою недостойную руку к кресту из могилы.

«Вы никогда не узнаете меня, – писал он, – вы никогда не произнесете мое имя, никогда не увидите моего лица, вы умрете, так и не узнав, кто убил вас. Я могу быть любым из тех, кто находится рядом с вами, но я окажусь тем единственным, на кого вы не взглянете в решающий миг».

Эти угрозы заставили меня сделать вывод, что, скорее всего, он станет преследовать меня в этой поездке и попытается выкрасть крест или подстроить какую-нибудь неприятность, чтобы завладеть им. Но, поскольку я ни разу в жизни не видел этого человека, он может оказаться практически любым из тех, с кем я встречаюсь. Проще говоря, он может оказаться даже любым из официантов, обслуживающих мой стол, или любым из моих попутчиков, сидящих рядом.

– Он может быть мной, – с улыбкой произнес отец Браун, презрев грамматику.

– Он может быть кем угодно, – серьезно кивнул Смайлл. – Об этом я и говорю. Вы единственный человек, которого я могу не подозревать.

Отец Браун снова смутился, но потом улыбнулся и сказал:

– Как ни странно, но я действительно не он. Первым делом нам нужно удостовериться, что он действительно находится здесь. И сделать это нужно, прежде чем… Прежде чем он проявит себя.

– По-моему, есть только один способ это выяснить, – мрачно заметил профессор. – Когда мы доберемся до Саутгемптона, я сойду на берег, сразу же возьму автомобиль и поеду в Далэм. И я был бы весьма благодарен вам, если бы вы согласились поехать со мной. Когда плавание подойдет к концу, наша компания, разумеется, распадется, и, если кто-нибудь из нее появится в том маленьком церковном дворе на суссекском берегу, мы узнаем, кто это.

И план профессора был надлежащим образом приведен в исполнение. По крайней мере в том, что касалось автомобиля и его груза в лице отца Брауна. Они ехали по дороге, тянущейся вдоль берега моря с одной стороны и гемпширскими и суссекскими холмами – с другой. Никакой погони не наблюдалось. Когда они добрались до деревушки Далэм, по пути им встретился лишь один человек, имеющий хоть какое-то отношение к этому делу, – журналист, который только что посетил церковь, где приходской священник любезно провел его по недавно раскопанной часовне, но разговаривал он и вел себя как обычный репортер. Впрочем, профессор Смайлл все же был несколько перевозбужден и, очевидно, поэтому никак не мог отделаться от впечатления, будто во внешнем виде и поведении молодого человека было что-то подозрительное. Репортер был высок, вид имел пообтрепавшийся, и на лице его особенно выделялись крючковатый нос, запавшие глаза и унылые обвислые усы. Похоже, что экскурсия не доставила ему ни малейшего удовольствия. Более того, казалось, что он спешил, когда двое путешественников остановили его, чтобы расспросить.

– Все дело в проклятии, – сказал он. – Проклятии, которое лежит на этом месте, если верить путеводителю, священнику или здешним старожилам, выбирайте сами, кому верить. И если честно, тут действительно это чувствуется. Не знаю, правда это или нет, но я рад, что выбрался наконец из этого места.

– А вы верите в проклятия? – с любопытством спросил Смайлл.

– Я ни во что не верю, я – журналист, – ответствовало безрадостное существо. – Бун, «Дейли уайер», к вашим услугам. Но, знаете, в этом склепе действительно есть что-то жуткое. Честное слово, мне там было не по себе.

И он зашагал дальше в сторону железнодорожной станции, поддав шагу.

– Что-то этот парень напомнил мне ворона. Или ворону, – заметил Смайлл, когда они повернули к церковному двору. – В общем, вестник несчастья.

Медленно они вошли на церковный двор. Американский антиквар окинул внимательным взглядом крытый вход на кладбище и высокие, необъятные тисы, казавшиеся черными, как сама ночь, даже на солнечном свете. Дорожка пошла вверх между холмами, из которых под разными углами торчали могильные плиты, точно каменные волноломы, разбросанные по зеленому морю вдоль берега, пока не достигла хребта, за которым ровной, похожей на железный рельс полосой раскинулось серое и гладкое море со стальными пятнами тусклого света. Почти прямо у них под ногами разросшаяся жесткая трава сменялась зарослями приморского синеголовника, который ближе к берегу растворялся в серо-желтом песке. На фоне моря, футах в двух-трех от этих зарослей, темнел неподвижный человеческий силуэт. Если бы не темно-серое одеяние, его почти можно было бы принять за какое-нибудь надгробное изваяние, но отец Браун сразу узнал легкую сутулость и зловеще торчащую короткую бородку.

– Вот это да! – воскликнул профессор археологии. – Это же тот человек, Тэррент, если можно назвать его человеком! Когда мы разговаривали на судне, можно ли было предположить, что мы так скоро получим ответ на мой вопрос?

– Мне кажется, на ваш вопрос может оказаться слишком много ответов, – заметил отец Браун.

– Как вас понимать? – обернувшись, профессор метнул на него быстрый взгляд.

– Я хочу сказать, – кротко произнес священник, – что за тисами я слышал голоса. Не думаю, что мистер Тэррент так одинок, как кажется, даже осмелюсь предположить, как ему хочется казаться.

Подтверждение этому заявлению пришло очень скоро, одновременно с тем как Тэррент, как обычно, медленно и с хмурым видом повернулся. Другой голос, высокий и довольно жесткий, хоть и несомненно женский, с добродушно-насмешливой интонацией произнес:

– Откуда же мне было знать, что и он здесь окажется?

Профессор Смайлл сообразил, что это жизнерадостное восклицание относилось не к нему, из чего ему не без удивления пришлось заключить, что где-то поблизости находится кто-то третий. Когда из тени тиса вышла леди Диана Уэйлз, как всегда сияющая и решительная, он заметил, что ее преследует живая тень, и нахмурился еще больше. Поджарая аккуратная фигура Леонарда Смита, этого угодливого работника пера, вынырнула сразу же вслед за ней. По-собачьи чуть наклонив набок голову, он улыбался.

– Вот черт! – пробормотал Смайлл. – Они все здесь! Все, кроме того маленького хозяина зоопарка с моржовыми усами.

Он услышал, как негромко рассмеялся отец Браун. И действительно, с каждой секундой положение все больше и больше напоминало какую-то комедию, даже фарс, поскольку, едва профессор это произнес, его слова были опровергнуты самым комичным образом: из какой-то дыры в земле неожиданно вынырнула круглая голова с нелепым черным полумесяцем усов. В следующую секунду они поняли, что дыра эта – на самом деле большая яма, в которой установлена лестница, ведущая в земные недра, это и был вход в подземный склеп, ради которого они сюда и приехали. Маленький человечек первым нашел вход и уже успел спуститься на несколько перекладин, теперь же он поднял голову, чтобы обратиться к попутчикам. Чем-то он напоминал какого-то нелепого могильщика из шуточной постановки «Гамлета». Густым голосом он коротко пробасил в густые усы: «Это здесь», и все вдруг поняли, что, хоть и обедали с ним за одним столом целую неделю, сейчас он заговорил с ними впервые. К тому же, несмотря на то что этот господин и был англичанином, разговаривал он с довольно необычным иностранным акцентом.

– Дорогой профессор! – с обезоруживающей прямотой, весело воскликнула леди Диана. – Вы так заинтересовали всех нас своей византийской мумией, что я решила специально заехать сюда, чтобы взглянуть на нее. Я думаю, джентльмены почувствовали то же самое. Теперь вы просто обязаны нам все рассказать о ней!

– Мне о ней известно далеко не все, – серьезным, почти суровым голосом произнес профессор. – Я, можно сказать, даже почти ничего не знаю о ней. Все-таки довольно странно, что все мы так скоро снова встретились. В наши дни тяга к знаниям, надо полагать, действительно безгранична. Но, если уж мы все решили посетить это место, отнестись к этому нужно ответственно, и, прошу меня простить, без ответственного руководителя нам не обойтись. Нам нужно известить того, кто руководит раскопками, хотя бы оставить наши имена в журнале.

Сие столкновение нетерпеливости леди с подозрительностью археолога продолжилось чем-то вроде небольшого спора, но в конце концов ученому удалось убедить всех в необходимости соблюсти правила и, чтобы не подставить под удар местного священника, повременить со спуском. Маленький усач вылез из ямы, всем своим видом давая понять, что подчиняется этому решению с неохотой. К счастью, тут появился сам священник, седовласый благообразного вида господин, очки которого каким-то странным образом подчеркивали его сутулость. Сразу почувствовав расположение к профессору (как видно, он определил в нем собрата-коллекционера), пеструю компанию его спутников он удостоил лишь беглым, хоть и любопытным взглядом.

– Надеюсь, среди вас нет суеверных, – приятным голосом сказал он. – С самого начала хочу предупредить вас, что с этим местом связано немало проклятий и плохих знамений. Я как раз только что расшифровал латинскую надпись, обнаруженную над входом в часовню, и там говорится ни много ни мало о трех проклятиях: одно проклятие тому, кто войдет в опечатанную комнату, еще одно, двойное, тому, кто откроет гроб, и еще одно, тройное и самое страшное, – тому, кто прикоснется к золотой реликвии, которая хранится внутри. Первых два я уже навлек на себя, – добавил он с улыбкой, – но, боюсь, что и вам, если вы хотите вообще что-нибудь увидеть, не миновать первого, хоть самого незначительного. Если верить легенде, проклятия эти проявляются не сразу, а постепенно, через какое-то время. Не знаю, насколько это вас успокоит. – И на лице преподобного мистера Уолтерса снова появилась вялая благодушная улыбка.

– Легенде? – удивленно повторил профессор Смайлл. – Что еще за легенда?

– О, это длинная история, и легенда эта, как и большинство таких легенд, имеет множество вариаций, – ответил приходской священник. – Но она несомненно появилась на свет одновременно с этим захоронением. Содержание ее пересказывается на выбитой на стене надписи, и я могу вкратце ее пересказать: Ги де Жизору, лорду здешнего поместья, жившему в начале тринадцатого века, очень приглянулась прекрасная черная лошадь, принадлежавшая генуэзскому послу, которую тот, будучи оборотистым купцом, соглашался продать только за огромную сумму. Алчность Ги привела к тому, что он пошел даже на осквернение могилы или, согласно одному из вариантов легенды, убил епископа, который здесь жил в то время. Как бы то ни было, суть в том, что епископ произнес проклятие, которое должно пасть на любого, в чьи руки попадет золотой крест, похороненный вместе с ним, и на того, кто попытается его забрать, после того как он будет закрыт в склепе. Феодал получил требовавшиеся ему для покупки лошади деньги, продав драгоценную реликвию городскому золотых дел мастеру, но в первый же день, когда он сел на нее верхом, лошадь вздыбилась и сбросила его прямо перед порогом церкви. Ги сломал себе шею. Тем временем несколько необъяснимых происшествий привели к тому, что купивший крест ювелир, до того богатый и процветающий, разорился и угодил в зависимость от еврея-ростовщика, жившего в поместье. В конце концов несчастный ювелир, оказавшись перед лицом голодной смерти, повесился на яблоне. Золотой крест вместе со всеми остальными его товарами, домом, мастерской и инструментами еще задолго до этого перешел в руки ростовщика. Тем временем сын и наследник феодального лорда, которого поразила смерть его нечестивого родителя, сделался религиозным фанатиком в суровом, мрачном духе той эпохи, и принялся с рвением искоренять всякую ересь и безбожие среди своих вассалов. Таким образом, еврей-ростовщик, которого его отец, насмехаясь над бытовавшими тогда обычаями, пригрел у себя под боком, был беспощадно сожжен на костре по приказанию сына, то есть и он пострадал за то, что какое-то время владел крестом. После трех смертей крест вернулся в могилу епископа, и с тех пор его никто не видел и ничьи руки не прикасались к нему.

На леди Диану этот рассказ произвел гораздо большее впечатление, чем можно было ожидать.

– Подумать только, – воскликнула она, – и мы будем первыми, кроме вас, святой отец, кто увидит его! Боже, как я волнуюсь!

Первопроходцу, обладателю больших усов и странного акцента, все-таки не пришлось воспользоваться лестницей, которую на самом деле просто оставил там кто-то из рабочих, занятых на раскопках, поскольку приходской священник отвел их к большому и более удобному входу, расположенному ярдах в ста от этой ямы, из которого сам лишь недавно вышел после обследования подземелья. Здесь спуск был довольно пологим, и единственную трудность составляла постепенно сгущающаяся в туннеле темнота. Вскоре их уже окружала кромешная тьма. Прошло какое-то время, прежде чем идущие гуськом исследователи увидели впереди слабый мерцающий свет. Во время этого молчаливого спуска один раз раздался звук, похожий на громкий вздох, но кто его издал, понять было невозможно. А еще они услышали проклятие на неведомом языке, прозвучавшее, точно глухой выстрел.

Наконец они вышли в круглую крипту, окруженную рядом арок закругленной формы – часовня эта была построена еще до того, как первая стрельчатая готическая арка копьем пронзила нашу цивилизацию. Зеленоватое мерцание между двумя столбами указало на место второго хода во внешний мир и породило смутное ощущение, будто помещение находилось глубоко под водой, которое усилилось еще парочкой случайных и, возможно, надуманных соответствий. Например, на арках еще сохранился косой норманнский орнамент, из-за чего в этой темноте он чем-то напоминал зубы чудовищных акул, а темневший в самой середине массивный саркофаг с поднятой крышкой тоже вполне мог сойти за разверстую пасть какого-нибудь левиафана.

То ли не желая нарушать обстановку инородными предметами, то ли из-за нехватки обычных современных приспособлений церковный любитель старины осветил подземную часовню лишь четырьмя длинными свечами в больших деревянных подсвечниках, которые расставил на полу. Когда компания вошла в небольшой зал, только одна из них горела, озаряя слабым дрожащим светом массивные архитектурные формы. Когда вошли все, священник зажег три остальные свечи, и сразу внешний вид и содержимое большого саркофага стали видны более отчетливо.

В первую секунду все глаза устремились на лицо мертвеца, сохраненное на века каким-то таинственным восточным способом, говорят, унаследованным со времен язычества и не известным простым местным могильщикам. Профессор не смог сдержать изумленного восклицания, поскольку, хоть лицо и было бледным, точно вылепленная из воска маска, сохранилось оно настолько хорошо, что казалось, будто лежащий в саркофаге человек спит и закрыл глаза какую-нибудь секунду назад. Широкое открытое лицо с выступающими костями походило на лик аскета или даже фанатика. Фигура была облачена в золоченую мантию и пышную ризу. На груди, под самым горлом, блестел пресловутый золотой крест на короткой золотой цепочке, или, вернее, ожерелье. Когда вскрывали каменный саркофаг, его крышку приподняли над изголовьем и установили на две толстые прочные деревянные подставки, или столбики, упиравшиеся сверху в край крышки, а внизу вставленные в углы за головой мертвеца. Поэтому ноги и нижнюю часть фигуры рассмотреть было труднее, но свет свечи падал прямо на лицо, и в отличие от его мертвенной белизны, золотой крест, казалось, шевелился и разбрасывал искры, как огонь.

После рассказа священника о проклятии с большого лба профессора не сходила глубокая, задумчивая, а возможно, и тревожная складка. Женщина, наделенная особым чутьем, не без примеси истерии, распознала значение его задумчивости лучше мужчин. В освещенной свечами крипте среди мертвой тишины неожиданно раздался ее голос:

– Умоляю, не прикасайтесь к нему!

Однако мужчина быстрым львиным движением уже шагнул к саркофагу и склонился над телом. В следующий миг все, стоявшие рядом, непроизвольно вздрогнули, кто отшатнулся, кто подался вперед, вжимая голову в плечи и пригибаясь, будто начали рушиться небеса.

Как только профессор коснулся пальцем золотого креста, установленные под небольшим углом деревянные подставки, поддерживавшие каменную крышку саркофага, вдруг дернулись и выпрямились, словно от толчка, каменная плита соскользнула с деревянных опор. У всех перехватило дыхание и засосало под ложечкой, появилось тошнотворное ощущение низвержения, точно всех их разом столкнули в пропасть. Смайлл успел отдернуть голову, но недостаточно быстро. В следующий миг он полетел на пол и распростерся рядом с саркофагом в луже алой крови, брызнувшей то ли из кожи головы, то ли из черепа. Старый каменный гроб захлопнулся, приняв тот вид, в котором он стоял веками, с той лишь разницей, что из небольшой щели выглядывали две палки, до жути похожие на кости, торчащие изо рта великана-людоеда. Левиафан захлопнул каменные челюсти.

Устремленные на несчастного глаза леди Дианы горели безумным электрическим светом, в зеленоватой мгле ее рыжие волосы на фоне побледневшего лица приняли багровый оттенок. Смит смотрел на нее, и в наклоне его головы все так же было что-то собачье, но теперь это было выражение собаки, которая смотрит на охваченного ужасом хозяина, не в силах понять его состояния. Лица Тэррента и иностранца застыли в их обычном замкнутом выражении, только побелели как мел. Приходской священник, похоже, лишился чувств. Отец Браун присел рядом с упавшим, пытаясь определить его состояние.

Ко всеобщему удивлению, байронический типаж, Пол Тэррент, бросился к нему на помощь.

– Его лучше вынести наверх, на свежий воздух, – сказал он. – По-моему, дела у него плохи.

– Он не умер, – тихим голосом сказал отец Браун, – но рана, кажется, очень серьезная. Вы, случайно, не врач?

– Нет, но мне много чем приходилось заниматься в своей жизни, – ответил американец. – Однако давайте лучше сейчас не обо мне думать, тем более что моя профессия, возможно, удивит вас.

– Я так не думаю, – ответил отец Браун, слегка улыбнувшись. – Я думал об этом примерно половину нашего плавания. Вы – сыщик, преследующий кого-то. Впрочем, крест сейчас все равно никто не украдет.

Пока они говорили, Тэррент ловко и на удивление легко поднял не подающее признаков жизни тело раненого и бережно понес его к выходу. По дороге он повернул голову и бросил через плечо:

– Да, крест сейчас в безопасности.

– Вы хотите сказать, что-то угрожает всем остальным? – спросил отец Браун. – Вы тоже верите в проклятие?

Следующие час или два с лица отца Брауна не сходило озабоченно-недоуменное выражение, но его явно тяготило не потрясение от пережитого трагического события, а что-то другое. Он помог перенести жертву в небольшую гостиницу напротив церкви, поговорил с врачом, который определил, что рана очень серьезная и опасная, хотя и не обязательно смертельная, и передал эту весть маленькой группе путешественников, которые собрались за столом в общей комнате гостиницы. Но куда бы он ни ходил, его не покидала тень сомнения, которая становилась тем гуще, чем глубже он задумывался. И причиной этому было то, что главная загадка не прояснялась, а наоборот, делалась все более и более запутанной по мере того, как в его голове начинали появляться ответы на другие загадки калибром поменьше.

Чем больше он начинал понимать характер и роль в происходящем отдельных людей, тем менее понятным становилось само происходящее. Леонард Смит оказался здесь из-за леди Дианы, а леди Диану привело сюда простое любопытство. Этих двоих связывал обычный светский флирт, глупый и бессмысленный, поскольку ни одна из сторон не придает ему особого значения. Однако романтизм женщины имел и суеверный оттенок, отчего страшное происшествие, которым окончилось ее приключение, повергло ее в настоящую прострацию. Пол Тэррент был частным сыщиком, возможно, нанятым какой-нибудь женой или мужем для наблюдения за развитием этого романа, или же следил за усатым лектором-иностранцем, который производил впечатление возможного нежелательного чужака. Однако же, если он или кто-либо другой намеревался похитить реликвию, намерению этому не суждено было осуществиться. И судя по всему, то, что помешало его осуществлению, было либо каким-то чудовищным совпадением, либо вмешательством древнего проклятия.

Стоя в непривычной глубокой задумчивости прямо посреди деревенской улицы между гостиницей и церковью, отец Браун вздрогнул от удивления, заметив, что на улице появился тот, с кем он недавно познакомился, но совершенно не ожидал увидеть вновь. Мистер Бун, журналист, на солнечном свете выглядевший еще более измученным, что только подчеркивало ветхость его одежды и прибавляло сходства с пугалом, шел, устремив темные, глубоко посаженные глаза (расположенные довольно близко друг к другу и разделенные переносицей длинного крючковатого носа) на священника. Последний не сразу заметил, что под его густыми темными усами скрывалось нечто вроде ухмылки, или, по меньшей мере, недоброй улыбки.

– А мне показалось, вы собирались уезжать, – не очень приветливо произнес отец Браун. – Я думал, вы спешили на тот поезд, что два часа назад ушел.

– Как видите, я не уехал, – сказал Бун.

– Почему вы вернулись? – спросил отец Браун с некоторой строгостью в голосе.

– В таком райском сельском уголке журналисту можно и задержаться, – ответил тот. – Слишком уж тут интересно, чтобы возвращаться в скучный Лондон. К тому же я ведь имею непосредственное отношение к этому делу… Я имею в виду второе дело. Это ведь я нашел тело, ну или, по крайней мере, одежду. Довольно подозрительное поведение с моей стороны, не правда ли? Может, мне нарядиться в его одежду, что скажете? А что, из меня вышел бы неплохой священник!

И тощий длинноносый фигляр выкинул неожиданную штуку: стоя прямо посреди сельской площади, в молитвенном жесте воздел руки в темных перчатках, потом вытянул их перед собой, изображая благословение, и затянул торжественным голосом:

– Возлюбленные братия и сестры мои, я хочу всех вас заключить в объятия…

– Что вы несете?! – воскликнул отец Браун и даже слегка ударил по камням стареньким потрепанным зонтиком, ибо был он тогда чуть менее терпелив, чем обычно.

– О, вам все станет понятно, если расспросите свою веселую компанию в гостинице, – насмешливо скривился Бун. – Этот ваш Тэррент, кажется, подозревает меня, только потому что это я нашел одежду, хотя, приди он сам на минуту раньше, ее бы нашел он. Впрочем, в этом деле и так сплошные загадки. А человек с большими усами не так прост, как кажется. По правде говоря, я считаю, что и вы могли бы отправить на тот свет этого беднягу.

Отца Брауна это предположение не смутило ни капли, но, похоже, довольно сильно удивило и обеспокоило.

– Вы хотите сказать, – простодушно произнес он, – что это я пытался убить профессора Смайлла?

– Вовсе нет, – Бун милостиво взмахнул рукой с видом человека, идущего на большую уступку. – Вокруг полно мертвецов – выбирайте сами. Вы не ограничены одним профессором Смайллом. Вы разве не знали? Тут есть кое-кто и помертвее профессора Смайлла. Мне только непонятно, почему вы не выбрали более тихий способ покончить с ним. Религиозные распри, знаете ли, и все такое… Прискорбная разобщенность в христианском лагере… Вы ведь всегда хотели заполучить обратно англиканские приходы.

– Я возвращаюсь в гостиницу, – спокойно произнес священник. – Вы говорите, люди, собравшиеся там, поняли бы вас. Что ж, надеюсь, они смогут растолковать ваши слова.

Однако намерениям его не суждено было сбыться. Сразу после этого разговора его внутренние сомнения были развеяны известием о новой беде. Едва переступив порог маленького обеденного зала, в котором собрались остальные участники группы, и увидев их бледные лица, он понял, что все они потрясены каким-то происшествием, случившимся после случая в усыпальнице. Одновременно с тем, как он вошел, Леонард Смит произнес:

– …Когда же это наконец закончится?

– Говорю вам, это никогда не закончится, – промолвила леди Диана, глядя в пустоту стеклянными глазами. – Это не закончится, пока мы все не закончимся. Проклятие погубит нас всех, одного за другим… Наверное, не сразу, как говорил несчастный священник, но мы все погибнем, как и он.

– Что на этот раз случилось? – мрачно осведомился отец Браун.

Некоторое время все молчали, потом Тэррент замогильным голосом произнес:

– Мистер Уолтерс, приходской священник, наложил на себя руки. Я думаю, это на него ужас от случившегося так подействовал, но, боюсь, что сомневаться не приходится. Мы только что нашли его черную одежду вместе со шляпой на скале, нависшей над берегом. Надо полагать, он бросился с нее в море. А я ведь сразу заметил, что он как-то странно выглядел, будто немного тронулся. Наверное, нужно было присмотреть за ним повнимательнее. Но тут столько всего творилось!

– Вы бы все равно ничего не смогли сделать, – сказала женщина. – Разве вы не видите? Рок распоряжается нами, вершится в какой-то жуткой последовательности. Профессор дотронулся до креста и пал первым, приходской священник вскрыл могилу и пал вторым, мы всего лишь вошли в склеп, и теперь…

– Подождите! – резко оборвал ее отец Браун, что за ним нечасто водилось. – Это нужно остановить.

Хоть брови священника все еще были задумчиво насуплены, растерянность в его взгляде сменилась светом понимания. Но то был взгляд прозревшего человека, которого увиденное заставило ужаснуться.

– Какой же я дурак! – пробормотал он. – Я же должен был давным-давно догадаться. История о проклятии должна была раскрыть мне глаза…

– Вы что же, – требовательным тоном произнес Тэррент, – хотите сказать, что нас всех погубит что-то, случившееся в тринадцатом столетии?

Отец Браун покачал головой и выразительно, хоть и негромко, произнес:

– Не знаю, может ли нас погубить что-то, случившееся в тринадцатом столетии, но я совершенно уверен в одном: то, чего никогда не было, ни в тринадцатом столетии, ни в любом другом, нас погубить не может.

– Что ж, – сказал Тэррент, – по крайней мере, приятно видеть священника, который так скептически относится ко всему сверхъестественному.

– Вы ошибаетесь, – спокойно ответил священник. – Я ставлю под сомнение не сверхъестественную, а естественную часть этого дела. Я полностью согласен с человеком, который сказал: «Я могу поверить в невозможное, но не в невероятное»38.

– Парадокс! – прокомментировал Тэррент.

– Здравый смысл, если правильно это утверждение, – возразил отец Браун. – Всегда естественнее поверить во что-то сверхъестественное, касающееся вещей, которых мы не в состоянии понять, чем во что-то обыкновенное, противоречащее тому, что мы хорошо понимаем. Если вы скажете мне, что великого Гладстона39 в его последние минуты посетил призрак Парнелла40, я предпочту быть агностиком и не скажу ни да, ни нет. Но если вы заявите, что мистер Гладстон, когда его впервые представляли королеве Виктории, не снял шляпу в ее гостиной, похлопал ее по плечу и предложил сигару, тут уж у меня сомнений не возникнет. Это нельзя назвать невозможным, это всего лишь невероятно, но в том, что подобного не случалось, я уверен больше, чем в том, что призрак Парнелла не витал над смертным одром Гладстона, потому что это идет вразрез с теми законами мира, которые я понимаю. То же и с рассказом о проклятии. Я не верю не в легенду, я не верю в саму историю.

Леди Диана к этому времени уже почти вышла из охватившего ее пророческого экстаза Кассандры, и неиссякаемое любопытство ко всему новому снова засветилось в ее ярких больших глазах.

– Какой вы интересный человек! – сказала она. – А почему же вы не верите в историю?

– В историю я не верю, потому что это не история, – ответил отец Браун. – Для любого, кто хоть что-то знает о средних веках, то, о чем говорится в легенде, не более правдоподобно, чем рассказ о Гладстоне, предлагающем королеве Виктории сигару. Кто-нибудь из вас знает что-нибудь о средневековье? Вы знаете, что такое гильдия? О «salvo managio suo»41 вы когда-нибудь слыхали? А что за люди были Servi Regis42, вам известно?

– Нет, я, разумеется, ни о чем таком не слышала, – довольно раздраженно произнесла женщина. – Так много латинских слов!

– Разумеется, нет, – кивнул отец Браун. – Если бы мы имели дело с Тутанхамоном и несколькими высушенными африканцами (одному Богу известно, для каких целей) на другом конце света, если бы это была Вавилония или Китай, если бы это был представитель какой-нибудь расы столь же далекой и загадочной, как лунные человечки, газеты рассказали бы об этом все, вплоть до последней находки – зубной щетки или запонки. Но люди, которые строили ваши же церкви и давали названия вашим же городам и ремеслам, улицам, по которым вы ходите, – вам никогда не приходило в голову узнать о них хоть что-нибудь? Я не хочу изображать из себя знатока, но даже мне понятно, что вся эта история полна нелепостей и от начала до конца – сплошная выдумка. В то время ростовщику запрещалось отнимать у должника его инструменты и мастерскую. Очень маловероятно, чтобы гильдия не помогла своему человеку и не спасла бы его от полного разорения, тем более если он попал в оборот к еврею. У тех людей тоже были свои пороки и трагедии; иногда они пытали и сжигали на кострах других людей, но рассказ о человеке без веры или надежды в душе, который, оставленный всеми, добровольно пошел на смерть, потому что никому не было до него дела, звучит совершенно не в духе средневековья. Подобное – продукт нашего развитого времени, где всем правят деньги и прогресс. Еврей не мог быть вассалом феодального лорда. Евреи-ростовщики обычно занимали особое положение слуг короля. И главное – иудея не могли сжечь за его религию.

– Парадоксы множатся, – заметил Тэррент. – Но не станете же вы отрицать, что евреи подвергались гонениям в средние века?

– Правильнее было бы сказать, – ответил отец Браун, – что они единственные люди, которые не подвергались гонениям в средние века. Если вам когда-нибудь понадобится высмеять средневековье, достаточно будет сказать, что в те времена иного несчастного христианина могли сжечь заживо за неправильное понимание единосущности Христа Богу, хотя какой-нибудь богатый иудей мог открыто насмехаться над Христом и Богоматерью. Такова наша история. Она не имеет ничего общего со средними веками. Это даже не легенда о средних веках. Она сочинена кем-то, чьи знания почерпнуты из романов и газет, а то и вообще состряпана без всякой подготовки.

Остальных это отступление в историю, похоже, немного удивило и заставило подумать, отчего это священник уделяет этой легенде столько внимания и считает ее такой уж важной частью загадки. Но Тэррент, профессия которого предполагала умение выхватывать самое важное из многочисленных хитросплетений и отходов от темы, вдруг насторожился. Борода его выдвинулась вперед дальше, чем обычно, печальные глаза вспыхнули.

– Тат-так! – воскликнул он. – Значит, состряпана без подготовки… Хм!

– Ну, возможно, это я немного преувеличил, – откровенно признался отец Браун. – Наверное, правильнее было бы сказать, что ее автор уделил ей меньше внимания, чем остальному своему плану, продуманному до мелочей. Только заговорщик не подумал, что кто-то станет обращать внимание на подробности средневековой истории. И его расчет оказался почти так же верен, как все остальные его расчеты.

– Чьи расчеты? Кто оказался прав? – неожиданно энергично вскричала леди Диана. – Кто этот человек, о котором вы говорите? Разве мы еще не достаточно натерпелись и без ваших непонятных «он» и «его»?

– Я говорю об убийце, – ответил отец Браун.

– Об убийце? – резко спросила она. – Это что же, вы хотите сказать, что бедного профессора убили?

– Насчет «убили» – это еще вопрос, – пробормотал в бороду Тэррент, который, похоже, о чем-то напряженно размышлял. – Мы не знаем, было ли это подстроено.

– Убийца убил не профессора Смайлла, а другого человека, – серьезно сдвинув брови, произнес священник.

– Как?! А кого же еще он мог убить? – вскинулся Тэррент.

– Он убил преподобного Джона Уолтерса, священника далэмского прихода, – уверенно произнес отец Браун. – Он хотел убить только этих двух, потому что им принадлежали две реликвии с неким редким изображением. Убийца – безумец, охваченный навязчивой идеей.

– Все это очень странно! – Тэррент призадумался. – Но мы, разумеется, не можем с уверенностью сказать, что священник мертв, ведь тела его мы не видели.

– Видели, – возразил отец Браун.

В комнате воцарилась тишина, неожиданная, как удар в гонг. Тишина, в которой кипучая и меткая женская догадливость леди Дианы едва не заставила ее вскрикнуть.

– Именно его вы и видели, – продолжил священник. – Тело его вы видели, хотя самого его (живого человека) вы не видели. Вы внимательно всматривались в него при свете четырех больших свечей. Тело это не было брошено в самоубийственном порыве в море. Оно покоилось как тело кардинала в усыпальнице, построенной еще до Крестовых походов.

– Проще говоря, – сказал Тэррент, – вы хотите, чтобы мы поверили, будто забальзамированное тело, которое мы видели в саркофаге, это на самом деле труп убитого священника?

Отец Браун ненадолго замолчал, а потом неожиданно, словно и не услышал вопроса, заговорил снова:

– Первое, на что я обратил внимание, это крест. Вернее шнурок, на котором он был закреплен. Большинству из вас это показалось простым шнурком с несколькими золотыми бусинами, не более, но, как вы сами понимаете, я в таких вещах разбираюсь лучше. Наверное, вы помните, что крест лежал у самого подбородка, были видны только несколько бусин, как будто все ожерелье было очень коротким. Однако бусины остававшиеся на виду, были расположены в определенном порядке: сначала одна, потом три и так далее. Я сразу понял, что это четки, обычные четки с крестом. Но в четках должно быть самое меньшее пять десятков бусин и еще несколько дополнительных, поэтому я удивился: где остальные? Чтобы так уложить четки, ими пришлось бы обмотать шею старика несколько раз. Тогда я не знал, что думать, и лишь потом догадался, куда пошла остальная часть шнурка. Она была крепко, в несколько раз, обмотана вокруг деревянной подставки, которая упиралась в угол каменного гроба, поддерживая его крышку. Таким образом, несчастный Смайлл, потянув за крест, выдернул подставку, и крышка обрушилась на его череп, как каменная дубина.

– Господи Боже! – воскликнул Тэррент. – Я, кажется, начинаю понимать что к чему. Если все так и было, это очень странно.

– Когда я понял это, – продолжил отец Браун, – обо всем остальном я уже мог догадаться. Помните, что никаких серьезных археологических исследований здесь еще не проводилось. Бедняга Уолтерс, честный коллекционер древностей, вскрыл гробницу для того, чтобы проверить правдивость легенды о забальзамированных телах. Все остальное – слухи, которые часто предваряют или преувеличивают истинное открытие. В действительности он обнаружил, что тело не было забальзамировано, а давно развеялось в прах. Только, когда он работал в той подземной гробнице при свете одинокой свечи, рядом с ним упала еще одна тень.

– Ах! – взволнованно воскликнула леди Диана. – Теперь я поняла, что вы хотите сказать. Вы хотите сказать, что мы встречались с убийцей, разговаривали и смеялись с ним, выслушали его романтическую историю и позволили ему спокойно скрыться.

– Оставив уже ненужную церковную одежду на скале, – кивнул, соглашаясь, Браун. – Все ужасно просто. Этот человек сумел прибыть в церковь раньше профессора (возможно, пока тот разговаривал с тем угрюмым журналистом), застал священнослужителя рядом с пустым гробом и убил его. Затем переоделся в черную рясу убитого, на жертву надел настоящую старинную ризу, и уложил тело в саркофаг, расположив четки и деревянную подпорку, как я рассказывал. Утроив эту ловушку для своей второй жертвы, он вышел из склепа и встретил нас, изобразив вежливого и приветливого сельского священника.

– Но он очень рисковал, – заметил Тэррент. – Что если бы кто-нибудь знал Уолтерса в лицо?

– Я же говорил, этот человек, можно сказать, почти безумец, – согласно кивнул отец Браун, – но, думаю, вы согласитесь, что риск был оправдан, ведь ему все же удалось скрыться.

– Я соглашусь, что ему чертовски повезло, – сердито пробурчал Тэррент. – А кто он вообще такой? Вам это известно?

– Вы правы, ему очень повезло, – ответил отец Браун, – и не только в этом. Но об этом мы никогда не узнаем. – Какое-то время, он, нахмурившись, смотрел на стол, а потом продолжил: – Этот человек годами вился вокруг профессора и угрожал ему, но сумел сохранить тайну своей личности до сих пор. Однако, если несчастный профессор поправится, а я думаю, с ним все будет хорошо, можно не сомневаться, что мы еще узнаем что-нибудь о нем.

– А что, по-вашему, сделает профессор, когда придет в себя? – спросила леди Диана.

– Я думаю, – вставил Тэррент, – он первым делом пустит полицейских ищеек по следу этого дьявола. Я бы и сам с удовольствием взялся за это дело.

– А мне кажется, – отец Браун неожиданно, словно сбросив с себя бремя задумчивости, улыбнулся, – я знаю, что он должен будет сделать первым делом.

– И что же это? – с очаровательным нетерпеливым любопытством спросила леди Диана.

– Он должен будет попросить у всех вас прощения, – ответил отец Браун.

Однако не об этом говорил отец Браун с профессором Смайллом, сиживая у кровати медленно идущего на поправку именитого археолога. Впрочем, и разговаривал-то большей частью не он. Хоть разговор, как возбуждающее лекарство, был прописан ему в малых дозах, он почти весь его запас тратил на своего клерикального друга. У отца Брауна был особый талант своим молчанием вызывать у собеседников желание говорить, и Смайлл рассказывал ему о многих странных вещах, даже о таких, о которых не каждый решился бы откровенничать: например, о самых тяжелых этапах выздоровления, или о тех полных страшных видений снах, которые часто сопровождают расстройство сознания.

Выздоровление после сильного удара по голове часто проходит медленно и неровно, а когда это такая интересная голова, как голова профессора Смайлла, даже те искривления и отклонения, которые происходят внутри нее, зачастую бывают необычны и весьма любопытны. Его сны больше походили на смелые крупные геометрические формы, чем на картины, как в том интересном, но застывшем древнем искусстве, которое он изучал. Они были полны странных святых с квадратными и треугольными нимбами; золотых вытянутых корон и лучезарного сияния вокруг темных плоских лиц; орлов, летящих с востока, и высоких шлемов на головах бородатых мужчин с длинными и собранными по-женски волосами. Но только, как он признался священнику, другая, намного более простая и незамысловатая, форма постоянно всплывала в его воображаемой памяти. Снова и снова эти византийские образы блекли, как золото, на котором они были начертаны, и в конце концов не оставалось ничего, кроме темной голой каменной стены, на которой сиял контур в виде рыбы, точно нарисованный пальцем, смазанным рыбьим фосфором. И то был знак, на который однажды пал его взгляд в тот самый миг, когда из-за угла темного подземного коридора до него впервые донесся голос его врага.

– Мне кажется, – сказал профессор, – что я наконец увидел смысл в том изображении и в голосе, которого раньше не понимал. Почему я должен беспокоиться из-за того, что один безумец из миллиона здравомыслящих людей, объединенных в противопоставленное ему общество, похваляется тем, что преследует меня или даже замышляет убить меня? Человек, нарисовавший в темных катакомбах тайный символ Христа, тоже был преследуем, только совсем не так, как я. Он был одиноким безумцем, все здравомыслящее общество того времени сплотилось для того, чтобы не спасти, а уничтожить его. Я, бывало, беспокоился, впадал в отчаяние, все силился понять, кто же был моим гонителем: Тэррент, Леонард Смит, кто из этих людей? А что если это были все они вместе? Все, кто плыл на судне, все, кто ехал на поезде, все, кто жил в деревне? Что если, как мне казалось, все они были убийцами? Мне казалось, я имел право подозревать, потому что я брел в темноте по подземным катакомбам, и за мной крался человек, желавший мне погибели. А что бы случилось, если бы погубитель поднялся на поверхность и завладел всей землей, стал бы командовать всеми армиями и получил власть над народами? Что если бы он мог заделать все дыры в земле или выкурить меня на поверхность, или убить меня, как только я высунул бы нос на поверхность? Каково было бы иметь дело с убийцей такого масштаба? Мир забыл такие вещи, так же как до недавнего времени не вспоминал и о войне.

– Да, – сказал отец Браун. – Но война пришла. Рыбу можно опять загнать под землю, но рано или поздно она снова увидит дневной свет. Как в шутку заметил святой Антоний Падуанский: «Лишь рыбы спасутся во время потопа».

Крылатый кинжал

Был в жизни отца Брауна такой период, когда он не мог повесить свою шляпу на крючок без того, чтобы не почувствовать легкое внутреннее содрогание. Причина подобной боязни была лишь незначительной частностью в намного более запутанном хитросплетении событий, но, возможно, то была единственная мелочь в житейском круговороте, которая сохранилась в его памяти, чтобы служить напоминанием о том деле. Отдаленную причину этому следует искать в тех событиях, которые заставили доктора Бойна, полицейского медика, в одно особенно морозное декабрьское утро послать за священником.

Доктор Бойн, большой, темноволосый, был одним из тех непостижимых ирландцев, которых можно сыскать по всему миру и которые в разговоре могут долго и обстоятельно рассуждать о чем угодно с позиций научного скептицизма, материализма или цинизма, но при этом им и в голову не приходит обсуждать какие-либо религиозные обряды, помимо тех, которые издревле практикуются на их родной земле. Достаточно трудно определить, чем являются люди подобного сорта, то ли поверхностным глянцем, то ли глубинной первоосновой, но, скорее всего, и тем и другим одновременно, причем с доброй прослойкой материализма. Как бы то ни было, когда доктор Бойн подумал о том, что ему, возможно, придется иметь дело с чем-то подобным, он пригласил отца Брауна, хоть и не делал вид, будто это ему приятно.

– Я даже не уверен, что поступил правильно, вызвав вас, – вместо приветствия произнес он. – Я пока что вообще ни в чем не уверен. Ломаю себе голову, кому следует заниматься этим делом: доктору, полицейскому или священнику.

– Что ж, – улыбнулся отец Браун, – вы, надо полагать, доктор и полицейский в одном лице, так что я – в меньшинстве.

– Но я признаю, вы – то, что политики называют «сознательным меньшинством», – ответил на это доктор. – Я хочу сказать, что вы по нашей линии добились не меньше, чем по своей. Да только, поверите ли, в этом случае чертовски трудно определить, по чьей линии это дело, по вашей или по нашей. Хотя, вполне возможно, что тут надо обращаться в комиссию по делам душевнобольных. Мы только что получили записку от одного человека, который живет совсем рядом, вон в том белом доме на холме, он утверждает, что его хотят убить и просит защиты. Мы, насколько смогли, проверили факты, и, думаю, будет лучше, если я изложу вам эту историю с самого начала в том виде, в котором она, судя по всему, происходила.

Один богатый землевладелец из западных графств по фамилии Эйлмер женился в достаточно позднем возрасте, и у него родились три сына: Филипп, Стивен и Арнольд. Но в холостяцкие годы, думая, что обзавестись наследником ему не удастся, он усыновил мальчика, которого считал очень умным и талантливым. Звали того мальчика Джон Стрейк. Откуда он взялся, никому не было известно, похоже, он был вообще без роду без племени, подкидыш, одним словом, хотя кто-то говорил, что он цыган. Мне кажется, эта идея связана с тем, что Эйлмер на старости лет ударился в дешевый оккультизм и принялся изучать хиромантию, астрологию и прочую дребедень. Все трое его сыновей утверждали, что это Стрейк подбил его на это. Но рассказывали они и многое другое. Например, уверяли, что Стрейк был первостатейным проходимцем и, что самое главное, отменным лжецом. Этот гений лжи на ходу сочинял разные истории и излагал их полицейскому инспектору. Хотя все это может быть всего лишь естественным предубеждением, вызванным тем, что произошло.

Вы и сами уже, наверное, догадываетесь, что произошло. Старик отписал почти все свое состояние приемному сыну. Когда Эйлмер умер, его родные сыновья попытались оспорить завещание. Они заявили, что это угрозы заставили их отца подчиниться чужой воле или, говоря по-простому, сделали из него полного идиота. Они говорили, что, несмотря на всех сиделок и родственников, Стрейку какими-то самыми невообразимыми способами удавалось добираться до старика на его смертном одре и запугивать несчастного. В общем, у них получилось как-то доказать невменяемость усопшего, поэтому суд отменил завещание, и сыновья унаследовали отцовское имущество. Говорят, что Стрейк, услышав решение судьи, в гневе выскочил из зала суда, пообещал, что истребит всех трех братьев по очереди и ничто не спасет их от его мести. Сейчас Арнольд Эйлмер, третий и последний из братьев, просит у полиции защиты.

– Третий и последний, – произнес священник, серьезно глядя на него.

– Да, – сказал Бойн, – остальные двое мертвы. – Немного помолчав, он продолжил: – Тут-то и начинаются сомнения. Нет никаких доказательств того, что их убили, но и убийство не исключено. Старший, унаследовавший отцовский титул сквайра, покончил с собой в саду. Средний, сделавшийся фабрикантом, погиб от того, что на своем заводе попал под какую-то машину, которая размозжила ему голову. Он, конечно, мог и сам поскользнуться и упасть, но, если это Стрейк убил его, то свое дело он сделал весьма искусно. С другой стороны, вполне вероятно, что все это не более чем плод разыгравшегося воображения, основанный на обычном совпадении. Я к вам хочу обратиться вот с чем: мне нужно, чтобы толковый человек со стороны поговорил с этим мистером Арнольдом Эйлмером и получил о нем представление. Вы ведь можете отличить человека с навязчивой идеей от человека, который говорит правду. Мы хотим, чтобы вы были нашим своего рода авангардом. Сначала мы послушаем вас, а уж потом сами возьмемся за дело.

– Довольно странно, – сказал отец Браун, – что это дело попало к вам в руки только сейчас, ведь если в этой истории что-то и есть, то тянется уже очень долго. Он сказал, почему не обратился к вам раньше?

– Разумеется, мне это тоже приходило в голову, – кивнул доктор Бойн. – Да, он назвал причину, но, если честно, послушав его, я начал сомневаться, не является ли вообще все это бредом сумасшедшего. Он заявил, что все его слуги внезапно объявили забастовку и ушли от него. Теперь его дом просто некому охранять, поэтому ему и пришлось обратиться в полицию. Я навел справки и выяснил, что в этом доме на холме действительно не так давно случилось массовое бегство слуг, ну и, разумеется, город полнится слухами, хотя говорят все примерно одно и то же. Сами слуги объясняют это тем, что их хозяин стал просто невыносим из-за своих постоянных волнений и страхов. Ему везде мерещится угроза. Он чуть ли не превратил своих слуг в караульных, требовал, чтобы они дежурили рядом с ним по ночам, прямо как сиделки. Хотел, чтобы они вообще всегда были рядом с ним. Короче говоря, они собрались вместе, объявили его сумасшедшим и ушли. Это, конечно же, не доказывает, что он на самом деле обезумел, но, согласитесь, довольно странно, когда в наши дни человек превращает своего лакея или горничную в вооруженного охранника.

– А теперь, – улыбнулся священник, – он хочет, чтобы полицейский стал для него горничной, раз его горничная отказалась стать полицейским.

– Вот и я так подумал, – согласился доктор. – Но я не могу, пока не найду какого-то компромисса, взять на себя ответственность и отказать ему напрямую. Вы – мой компромисс.

– Хорошо, – просто сказал отец Браун. – Если хотите, я прямо сейчас и схожу к нему.

Холмистое предместье маленького города было сковано морозом, небо казалось чистым и холодным, как сталь, лишь на северо-востоке виднелись залитые багрянцем облака. Именно на этом темном и зловещем фоне и белел дом с рядом колонн, чем-то напоминающий античный храм. Извилистая дорога, змейкой уходящая к нему между холмов, чуть поодаль врезалась в гущу темной рощицы. На подступах к этой рощице воздух становился все холоднее и холоднее, как будто отец Браун приближался к леднику на Северном полюсе. Но он был человеком глубоко практичным и всегда считал подобные фантазии не более чем фантазиями. Поэтому он всего лишь посмотрел на наползающую на небо большую темную тучу и жизнерадостно заметил:

– Пойдет снег.

Через невысокую калитку с итальянским орнаментом он прошел в сад. Здесь чувствовалось что-то от того упадка, который могут иметь лишь слаженные вещи, доведенные до полного разлада. Тончайший слой изморози посеребрил темную зелень растений, огромные сорняки взяли в оцепление жухлые клумбы, сам дом, казалось, возвышался посреди дикого низкорослого кустарника. Сад в основном состоял из вечнозеленых или морозоустойчивых растений, но, несмотря на то что был таким густым и буйным, вид имел слишком северный, чтобы его можно было назвать пышным. Скорее, ему бы подошло название «арктические джунгли». Этим он в некотором роде был под стать самому дому, который, имея классический фасад с рядом колонн, словно перенесенных сюда из Средиземноморья, как будто увял под ветром Северного моря. Просматривающийся кое-где классический орнамент подчеркивал эту несообразность. Кариатиды и резные маски трагедии и комедии взирали с углов на серое переплетение садовых дорожек, только лица их казались обмороженными. Даже волюты капителей как будто свернулись от холода.

Отец Браун по заросшим травой ступенькам поднялся к квадратному портику, обрамленному большими колоннами, и постучал в дверь. Примерно через четыре минуты он постучал еще раз. Потом еще какое-то время он терпеливо ждал, повернувшись к двери спиной и рассматривая медленно темнеющий горизонт. Темноту создавала тень гигантской, словно воздушный континент, тучи, которая налетела с севера, и, выглядывая из-за колонн портика, в сумерках казавшихся черными и огромными, он увидел наверху молочный край медленно надвигающегося облака, которое проплывало над крышей, точно балдахином накрыв портик. Этот громадный балдахин с блеклыми краями опускался все ниже и ниже на сад, пока то, что только-только казалось прозрачным белесым зимним небом, не превратилось в несколько серебряных ленточек и рваных пятен, как при тошнотворном закате. Отец Браун ждал, из дома не доносилось ни звука.

Затем он живо сбежал по ступенькам и обошел дом в поисках другого входа. И ему удалось его найти: это была боковая дверь в глухой стене. В нее он тоже постучал и тоже подождал. Потом подергал за ручку и выяснил, что дверь закрыта изнутри, скорее всего, на задвижку. После этого он пошел вдоль этой стороны дома, обдумывая положение и размышляя над тем, возможно ли, чтобы эксцентричный мистер Эйлмер так забаррикадировался в своем доме, что даже не слышит звуков снаружи, или же он просто притаился, полагая, что источником этих звуков является мстительный Стрейк. Вполне возможно, что слуги, покидая утром дом, открыли лишь одну дверь, а их хозяин потом снова запер ее. Впрочем, вряд ли в ту минуту они так уж сильно задумывались о защите. Он продолжил обход здания. В действительности оно было не таким уж большим, хоть и казалось величественным, поэтому очень скоро он оказался на том же месте, откуда двинулся в путь. И тут он увидел то, о чем подозревал и что ожидал увидеть. Стеклянная дверь одной из комнат, закрытая шторами и затененная плющом, была приоткрыта. Лишь чуть-чуть и явно случайно. Он воспользовался этой лазейкой и попал в зал, уютно обустроенный на старинный манер, с лестницей наверх с одной стороны и дверью – с другой. Прямо напротив него была еще одна дверь с врезанным красным стеклом. Для современного вкуса такое украшение казалось несколько вычурным: некое подобие фигуры в красном одеянии на дешевом витражном стекле. На круглом столе справа стоял аквариум – большой сосуд с зеленоватой водой, в котором плавали рыбы и прочая живность, а прямо напротив него высилось похожее на пальму растение с разлапистыми зелеными листьями. Все это выглядело таким старым, ранневикторианским, что телефонный аппарат, заметный в занавешенном алькове, казался здесь инородным телом.

– Кто там? – резко и с подозрением произнес из-за витражной стены голос.

– Могу я видеть мистера Эйлмера? – извиняющимся тоном спросил священник.

Дверь отворилась, появившийся из-за нее мужчина в атласном зеленом халате окинул гостя пытливым взглядом. Волосы у него были всклокочены, как будто он только что поднялся с постели или жил в постоянном полусонном состоянии, но взгляд его был не просто ясным, но даже настороженным, встревоженным. Отец Браун понимал, что подобная несообразность объяснима для человека, чувствующего себя загнанным в угол либо собственной фантазией, либо тенью действительной угрозы. Лицо его, если смотреть на него в профиль, имело правильные ястребиные черты, но в анфас производило впечатление неопрятности или даже запущенности – из-за растрепанной каштановой бороды.

– Я мистер Эйлмер, – сказал мужчина. – Только я давно уже не жду гостей.

Что-то в беспокойных глазах мистера Эйлмера подсказало священнику, что нужно переходить прямо к делу. Если преследование, которому якобы подвергается этот человек, не более чем плод его воображения, этот разговор разозлит его в меньшей степени.

– Простите, – мягким голосом начал отец Браун, – вы что, действительно не ждете гостей?

– Да, это так, – настороженно ответил хозяин. – Я жду только одного гостя, и он может оказаться последним.

– Надеюсь, что этого не случится, – сказал отец Браун. – Меня по крайней мере радует, что я не очень на него смахиваю.

Мистер Эйлмер зашелся в диком хохоте.

– Да уж, не смахиваете! – воскликнул он.

– Мистер Эйлмер, – заговорил напрямик отец Браун, – простите меня за подобную вольность, но мои друзья рассказали мне о вашей беде и попросили узнать, не могу ли я вам чем-нибудь помочь. Просто дело в том, что у меня есть кое-какой опыт в подобных делах.

– Дел, подобных моему, не существует, – отрезал Эйлмер.

– Вы хотите сказать, что несчастья, обрушившиеся на вашу семью, не были обычными смертями?

– Я хочу сказать, что они не были даже обычными убийствами, – ответил бородач. – Человек, который взялся извести нас, – адское отродье, и сила у него адская.

– У всего зла один источник, – серьезно заметил священник. – Но почему вы решили, что убийства эти не были обычными?

В ответ Эйлмер указал гостю на стул, предлагая сесть. Потом медленно сел и сам, уперев руки в колени с хмурым видом. Но, когда он поднял глаза, выражение лица его сделалось мягче и задумчивее. Заговорил он вполне любезным и спокойным голосом.

– Поверьте, сэр, – сказал он, – мне никоим образом не хочется показаться вам человеком, не способным размышлять здраво. К такому выводу я пришел, руководствуясь здравым разумом, потому что, к сожалению, здравый разум и указывает на это. Я много читал на эту тему, поскольку только меня отец посвятил в свои тайные знания, и его библиотека перешла ко мне. Но говорю я вам не о том, что читал в книгах, а о том, что видел своими собственными глазами.

Отец Браун кивнул, и Эйлмер продолжил:

– В случае со старшим братом я сначала не был уверен. Там, где его нашли застреленным, не осталось ни отпечатков ног, ни других следов. Пистолет лежал рядом с ним. Только как раз перед этим он получил письмо с угрозой – от нашего врага. Я знаю это точно, потому что на нем был знак – что-то наподобие кинжала с крыльями, один из его дьявольских каббалистических символов. К тому же одна служанка рассказывала, что видела, как в потемках вдоль ограды сада шло что-то темное и явно больше кошки. Я ничего не берусь утверждать. Все, что я могу сказать: если в саду орудовал убийца, он сумел не оставить ни единого следа. Но когда погиб мой второй брат, Стивен, все было иначе. И после этого я уже не сомневался. Та машина работала на открытых подмостках, под заводской трубой. Я сам поднимался на платформу за какую-то секунду до того, как он попал под железный молот, ударивший его по голове. Я не видел, чтобы что-нибудь другое ударило его, но я видел то, что видел.

Между мной и заводской трубой ветром нагнало большой клуб дыма, но через просвет сверху на трубе я заметил темную человеческую фигуру, одетую в черный плащ. Потом этот адский дым сгустился, а когда развеялся, я снова посмотрел на трубу, но там уже никого не было. Я человек рациональный и готов спросить любого другого рационального человека: как ему удалось забраться на эту высоченную, совершенно неприступную трубу? И как он слез с этакой высоты?

Он посмотрел на священника надменно-спокойным взглядом сфинкса, а потом, после недолгого молчания, отрывисто произнес:

– Мозг моего брата разлетелся по всем подмосткам, но тело его почти не пострадало. В кармане у него мы нашли письмо с угрозой, датированное предыдущим днем, и тоже с этим символом – летящим кинжалом.

– Я уверен, – с серьезным видом продолжил он, – что знак этот не случаен и имеет какой-то смысл. У этого страшного человека вообще не бывает ничего случайного. Он продумывает все, хотя планы его всегда темны, злокозненны. При этом в голове у него не только коварные планы, там тайные языки и символы, там магические пассы и бессловесные картины, обозначающие названия не имеющих имени вещей. Это человек самого гнусного сословия: он черный маг. Я не собираюсь делать вид, будто понимаю все, что означают его таинственные знаки, но они наверняка имеют какое-то отношение к тому страшному, даже невероятному, что творится с моей несчастной семьей, пока он вьется вокруг нее. Есть ли какая-то связь между символом летящего оружия и загадочной смертью Филиппа на собственном газоне, где нога убийцы не потревожила ни единой травинки, ни единой песчинки? Есть ли какая-то связь между окрыленным poignard43, летящим, как пущенная из лука стрела, и той темной, одетой в плащ для полетов фигурой, возникшей на краю огромной заводской трубы?

– Вы хотите сказать, – задумчиво произнес отец Браун, – что он может перемещаться по воздуху?

– Симон Волхв44 умел это делать, – ответил он. – А в средние века очень часто предрекали, что явившийся на землю Антихрист будет уметь летать. Как бы то ни было, на документе изображен летящий кинжал, и вне зависимости от того, умеет он летать или не умеет, удар нанести он сумел.

– Вы не обратили внимания, на какой бумаге было написано письмо? – спросил отец Браун. – На обычной?

Лик сфинкса исказился кривой усмешкой.

– Можете сами посмотреть, – мрачно произнес он. – Дело в том, что сегодня утром и я получил такое письмо.

Он сидел, откинувшись на спину стула, вытянув длинные ноги из зеленого халата, который был ему немного коротковат, и уткнувшись бородатым подбородком в грудь. Не меняя позы, он засунул негнущуюся руку в глубокий карман халата, извлек оттуда и протянул бумажку. Он сидел, будто в оцепенении, как человек, разбитый параличом, но следующее замечание отца Брауна словно исцелило его от этого недуга.

Священник, близоруко щурясь, смотрел на протянутый листок. Это была необычная бумага, шершавая и с неровными полями, как будто вырванная из альбома для рисования. На ней красными чернилами толстыми линиями был нарисован кинжал с крыльями, чем-то напоминающий посох Гермеса, и начертаны слова: «Вы умрете завтра, так же как умерли ваши братья».

Отец Браун бросил лист на пол и сел прямо.

– Вам незачем забивать себе голову подобной ерундой, – категорическим тоном произнес он. – Эти дьяволы всегда пытаются сделать нас беспомощными, вселив в душу безысходность.

Тут, к его немалому удивлению, безвольно сидящий человек встрепенулся, словно пробудившись ото сна.

– Да-да, вы правы, правы! – оживился Эйлмер. – Эти дьяволы еще увидят, что я до сих пор не потерял надежды, и не такой уж я беспомощный! У меня, может, надежды и помощи больше, чем вам кажется.

Он встал, засунул руки в карманы и хмуро посмотрел на священника. Пока длилось напряженное молчание, у отца Брауна промелькнула мысль, не сказалось ли постоянное ощущение опасности на рассудке несчастного. Между тем, он снова заговорил как человек вполне здравомыслящий:

– Я уверен, братья погибли, потому что боролись не тем оружием. У Филиппа всегда был с собой револьвер, поэтому и смерть к нему пришла под видом самоубийства. Стивен находился под защитой полиции, но боялся показаться смешным. Он не мог, взбираясь по лестнице на леса, где собирался пробыть не больше пары секунд, тащить за собой полицейского. Они оба не отнеслись к опасности серьезно, странное пристрастие отца к мистицизму, которое появилось у него незадолго до смерти, вызывало у них только насмешку. Но я всегда знал, что они просто не понимали его. Отец, изучая магию, в конце концов пал перед силой черной магии. Черной магии этого негодяя Стрейка. А вот братья выбрали неправильную защиту. От черной магии материализм или житейская мудрость не спасут. Нет, от черной магии защищаться нужно белой магией.

– Это зависит от того, – вставил отец Браун, – что называть белой магией.

– Я говорю о серебряной магии, – понизив голос так, будто открывал большую тайну, произнес Эйлмер и, немного помолчав, добавил: – Вы знаете, что такое серебряная магия? Я сейчас.

Он повернулся, открыл дверь с красным стеклом и вышел в небольшой коридор за ней. Дом оказался меньше, чем предполагал Браун: коридорчик вел не к внутренним помещениям, а заканчивался дверью, выходящей в сад. Лишь в начале прохода была еще одна дверь, как догадался священник, в спальню хозяина, откуда тот и появился в одном халате. Кроме двери, с той стороны не было ничего, разве что обыкновенная стойка для одежды, завешанная самым обычным набором старых шляп и пальто. Зато у противоположной стены было кое-что поинтереснее: очень темный старинный дубовый буфет, оббитый потемневшим от времени серебром, над которым висело старинное оружие. Рядом с буфетом Арнольд Эйлмер и остановился, глядя на длинный старинный пистолет с раструбом на конце ствола.

Через тонкую щель едва приоткрытой двери в конце прохода пробивался дневной свет. Священник очень хорошо чувствовал все природное, и какой-то неестественный блеск этой белой линии подсказал ему, что происходит снаружи. Это было именно то, что он предсказал, приближаясь к дому. Изумив хозяина, он пробежал мимо него по коридорчику и распахнул дверь навстречу тому, что сверкало и слепило. Через щель он разглядел не только тоскливую бледность дневного света, но и яркий блеск снега. Все вокруг было покрыто той сияющей белизной, которая кажется одновременно убеленной сединами и новорожденной, первозданной и невинной.

– Вот настоящая белая магия! – жизнерадостно воскликнул отец Браун, а потом, повернувшись лицом в коридор, пробормотал: – И серебряная, надо полагать, тоже, – поскольку увидел он, что белоснежное блистание очистило старое серебро дубового буфета и зажгло развешенные на ней стальные клинки. Лицо задумавшегося Эйлмера оставалось в тени, но над косматой головой его как будто заполыхал серебряный ореол, когда он повернулся с причудливым пистолем в руках.

– Знаете, почему я выбрал этот старинный мушкетон? – спросил он. – Потому что его можно зарядить вот такой пулей.

Из буфета он взял маленькую серебряную ложечку и с трудом отломал от ручки фигурку апостола.

– Вернемся в комнату, – позвал он.

– Вам не приходилось читать о смерти Данди?45 – поинтересовался он, когда они снова заняли свои места. Похоже, раздражение, охватившее его при виде нетерпеливости священника, уже улетучилось. – Того самого, Грэма Клаверхауса, который преследовал ковенантеров46? Его черному коню были не страшны никакие пропасти. Вам известно, что убить его смогла только серебряная пуля, потому что он продал душу дьяволу? С вами легко разговаривать – вы достаточно много знаете, чтобы верить в дьявола.

– О да, – ответил отец Браун. – Я верю в дьявола. Но я не верю в рассказы о смерти Клаверхауса. Я имею в виду те небылицы, которые сочинили о нем и о его чудовищном коне ковенантеры. Джон Грэм был обычным полководцем, жившим в семнадцатом веке. Разве что немного талантливее остальных. Если он преследовал кого-то, то лишь потому что был военным, драгуном, а не драконом. Мои познания говорят мне, что душу дьяволу продают не те, кто размахивает саблей. Те дьяволопоклонники, которых знаю я, – люди совсем другого сорта. Чтобы не называть громких имен, упомяну о человеке, жившем во времена Данди. Вы слыхали о Далримпле, графе Стэр?47

– Нет, – угрюмо отозвался Эйлмер.

– Но вам известно то, что он сделал, – сказал отец Браун. – А деяния его были намного хуже всего того, чем знаменит Данди, хотя забвение и избавило его имя от бесчестья. Это тот человек, по велению которого произошла резня в Гленко48. Он был высокообразованным государственным деятелем и блестящим адвокатом, с серьезными и либеральными взглядами на политику и искусство управления государством. Спокойный человек с ухоженным и очень умным лицом. Вот такие люди и служат дьяволу.

Эйлмер весь загорелся, подался вперед.

– Черт возьми, конечно же, вы правы! – воскликнул он. – Ухоженное и умное лицо! Именно так и выглядит Джон Стрейк. – Потом он встал и какое-то время пристально всматривался в священника. – Подождите немного, – сказал он. – Сейчас я вам кое-что покажу.

Он снова прошел через стеклянную дверь, но на этот раз закрыл ее за собой. «Направился в спальню или к буфету», – решил отец Браун. Священник ждал какое-то время, глядя на пятно красного света, отраженное на ковер стеклом на двери. Один раз ему показалось, что пятно разгорелось ярче, но потом оно снова медленно потухло, словно солнце, показавшееся на миг между темными тучами. Ничто не двигалось в комнате, кроме водных созданий, плавающих из стороны в сторону в темном зеленоватом аквариуме. Отец Браун размышлял.

Спустя одну-две минуты он встал, тихонько подошел к телефону в алькове, и позвонил в управление своему другу доктору Бойну.

– Я по поводу Эйлмера и его дела, – негромко произнес он. – Довольно странная история, но, мне кажется, тут действительно что-то есть. На вашем месте я бы прямо сейчас прислал сюда людей. Человек пять-шесть, я думаю, хватит, чтобы окружить дом. Если что-то и в самом деле случится, это будет какой-нибудь фокус с исчезновением.

Потом он вернулся на свое место, снова сел и уткнулся взглядом в красный отсвет на ковре, который опять на миг вспыхнул кровавым отсветом и погас. Что-то в этом рассеянном отблеске заставило его разум устремиться к пограничным областям мысли, он подумал о первом белом луче солнца, за которым следует рождение цвета, о той тайне, которая то приоткрывается, то снова закрывается, подобно двери или окну.

И вдруг из-за закрытой двери раздался нечеловеческий вопль, и почти сразу – выстрел. Прежде чем затихло эхо выстрела, дверь с красным витражом отлетела в сторону и в комнату шагнул хозяин дома. Один рукав его халата был наполовину оторван и свешивался с плеча, в руке его дымился пистолет. Казалось, его всего трясло, но не только от страха – мужчина хохотал, словно обезумев.

– Слава белой магии! – вскричал он. – Слава серебряной пуле! На этот раз исчадие ада ошиблось в расчетах, братья наконец отомщены!

Он рухнул на стул, пистолет выскользнул из его руки и упал на ковер. Отец Браун бросился к застекленной двери и выбежал в коридор. Он схватился за ручку двери в спальню, собираясь войти, но вдруг на секунду замер, точно рассматривая что-то, а потом побежал дальше, к двери на улицу, и распахнул ее.

На снегу, совсем недавно таком чистом, чернело большое пятно. С первого взгляда могло показаться, что это гигантская летучая мышь, но еще одного взгляда хватило, чтобы понять, что это все-таки лежащий ничком человек. Голова его была скрыта под черной широкополой шляпой, придававшей фигуре какой-то латиноамериканский вид. Два широких рукава очень просторного плаща, которые, возможно, случайно раскинулись полностью, на всю ширину, напоминали черные крылья. Обе руки были скрыты, хотя отцу Брауну показалось, что положение одной из них он мог определить. Рядом с ней, почти под рукавом, он заметил и блеск какого-то металлического оружия. Впрочем, вся эта фигура чем-то странно напоминала упрощенное геральдическое изображение черного орла на белом поле. Когда отец Браун приблизился к лежащему, обошел его кругом и приподнял шляпу, он действительно увидел лицо, как описал его хозяин дома, ухоженное и умное. Даже надменное и суровое. Лицо Джона Стрейка.

– Разрази меня гром, – тихонько произнес отец Браун. – И в самом деле, похоже на гигантского вампира, рухнувшего, как подстреленная птица.

– Как по-другому он мог сюда попасть? – раздался голос со стороны двери, и священник, подняв глаза, увидел стоящего в дверном проеме Эйлмера.

– Может, он просто подошел? – уклончиво предположил отец Браун.

Эйлмер поднял руку и широким жестом обвел белую ширь.

– Посмотрите на снег, – произнес он глухим, дрожащим от волнения голосом. – Разве вы не видите, что он незапятнан? Он чист, как белая магия, как вы сами сказали. Лишь одно грязное черное пятно на мили вокруг. Никаких следов, кроме нескольких моих и ваших отпечатков. Никто не подходил к дому ниоткуда.

Потом он пытливо посмотрел на маленького священника и добавил:

– Я скажу вам еще кое-что. Этот плащ помогал ему летать, но мешал ходить. Он слишком длинный, а Стрейк был не очень высоким человеком, поэтому он бы тянулся за ним, как королевская мантия. Если хотите, растяните его. Вы увидите.

– Что между вами произошло? – строгим голосом спросил отец Браун.

– Все случилось слишком быстро, чтобы описать, – ответил Эйлмер. – Я вышел за дверь и уже повернулся, чтобы зайти обратно, как вдруг вокруг меня закружил ветер, будто я попал в самую середину вихря. Каким-то образом мне удалось вывернуться, и я наугад выстрелил. А потом я увидел то, что сейчас видите вы. Только в душе я не сомневаюсь, что вы бы этого не увидели, если бы мой пистолет не был заряжен серебром. Здесь на снегу лежала бы совсем другая фигура.

– К слову, – вставил отец Браун, – оставим тело здесь на снегу? Или хотите перенести его к себе в комнату? Я полагаю, в коридоре дверь в вашу спальню?

– Нет-нет! – тут же воскликнул Эйлмер. – Нужно оставить его здесь, пока полиция не осмотрит тело. К тому же, с меня хватит потрясений на сегодня. Что бы еще ни случилось, я хочу выпить. А потом, если хотят, пусть вешают меня.

Ввалившись в комнату, Эйлмер едва не опрокинул аквариум, потом, поискав по разным буфетам и закоулкам, сумел-таки найти графин с бренди и плюхнулся на стул, стоящий между пальмой и сосудом с рыбами. Он вовсе не производил впечатления методичного человека, впрочем, в ту минуту ему можно было простить возбуждение. Выпив бокал одним жадным глотком, он принялся торопливо и сбивчиво рассказывать, словно был не в силах терпеть тишину.

– Вижу, вы все еще сомневаетесь, – сказал он, – хотя видели все собственными глазами. Поверьте, это было не просто противостояние Стрейка и дома Эйлмеров. К тому же, разве ваша профессия не обязывает вас верить моим словам? Вы ведь должны защищать все то, что эти глупые людишки зовут суевериями. Но, послушайте, неужто вы и впрямь не верите в россказни старых кумушек об амулетах, заговорах и тому подобном? Включая серебряные пули? Что вы на это скажете как католик?

– Я скажу, что я агностик, – улыбнувшись, ответил отец Браун.

– Ерунда! – нетерпеливо воскликнул Эйлмер. – Это ведь ваша профессия – верить всему.

– Нет, кое во что я, разумеется, верю, – примирительным тоном произнес отец Браун, – и поэтому не верю в другое.

Эйлмер подался вперед и впился в него взглядом, наполненным странным внутренним напряжением, как у гипнотизера.

– Вы все-таки верите, – произнес он. – Вы верите всему. Мы все верим всему, даже когда отрицаем все. Отрицающие верят. Неверующие верят. Разве вы не чувствуете сердцем, что в этих противоречиях на самом деле ничто ничему не противоречит? Что мироздание настолько велико, чтобы в нем нашлось место всему? Душа вращается по кругу, как в колесе из звезд, и все повторяется снова и снова. Возможно, мы сталкивались со Стрейком в разных ликах: как зверь со зверем, как птица с птицей, и, может быть, противостояние наше будет продолжаться вечно. Но, раз мы ищем друг друга и нуждаемся друг в друге, даже эта вечная ненависть является не более чем вечной любовью. Добро и зло вращаются единым колесом, не разными. Разве душа ваша этого не чувствует? Разве вы не верите вопреки своей вере, что существует лишь одна реальность, и что мы – ее тени и что все вещи – всего лишь разные грани одной идеи: идеи о том, что все мыслящие существа – это единое целое, один Человек, и Человек этот и есть Бог?

– Нет, – произнес отец Браун.

На улице начали сгущаться сумерки, наступила та часть вечера, когда покрытая снегом земля начинает казаться ярче неба. В портике у парадного входа, который можно было разглядеть через прикрытое шторой окно, отец Браун рассмотрел смутный силуэт стоящего там крепкого мужчины. Священник бросил взгляд на застекленную дверь, через которую сам недавно проник в дом, и увидел за ней еще две темных фигуры, таких же неподвижных. Внутренняя дверь с витражом была немного приоткрыта, и в конце короткого коридора за ней он увидел две длинные тени, растянутые и размытые низким вечерним солнцем, но все еще похожие на карикатурное изображение человеческих фигур. Доктор Бойн уже выполнил полученное по телефону указание. Дом окружен.

– Какой смысл говорить «нет»? – продолжал настаивать хозяин, не сводя с гостя гипнотического взгляда. – Вы видели часть этой вечной драмы собственными глазами. Вы видели письмо, в котором Джон Стрейк угрожал уничтожить Арнольда Эйлмера при помощи черной магии. Вы видели, как Арнольд Эйлмер уничтожил Джона Стрейка магией белой. Вы видите, что Арнольд Эйлмер жив, и слышите, как он разговаривает с вами, но продолжаете не верить.

– Нет, я не верю, – произнес отец Браун и встал с видом человека, который собирается уходить.

– Но почему?

Священник лишь слегка повысил голос, но тот наполнил всю комнату, как удар в колокол.

– Потому что вы не Арнольд Эйлмер, – произнес он. – Я знаю, кто вы. Ваше имя Джон Стрейк, и вы убили последнего из братьев. Это его тело сейчас лежит у дома на снегу.

Вокруг радужной оболочки глаз бородача появилось белое кольцо, казалось, он выпучил глаза, из последних сил пытаясь загипнотизировать и подчинить своей воле собеседника. А потом неожиданно рванулся в сторону, но в тот же миг дверь за его спиной распахнулась, в комнату вошел рослый полицейский в штатском и молча положил тяжелую руку ему на плечо. Его вторая рука, с зажатым в ней револьвером, была опущена. Арестованный быстро, точно обезумев, завертел головой, но в каждом углу тихой комнаты уже стоял переодетый полицейский.


В тот вечер отец Браун и доктор Бойн еще раз разговаривали о трагедии семейства Эйлмеров, но этот разговор был дольше первого. К тому времени в главном уже не осталось сомнений, поскольку Джон Стрейк признал свою личность и даже сознался в преступлениях, хотя, правильнее было бы сказать, похвалялся своими победами. По сравнению с тем фактом, что он завершил дело своей жизни, погубив последнего из Эйлмеров, все остальное, включая само существование, уже перестало быть для него важным.

– Можно сказать, что этот человек одержим, – сказал отец Браун. – Он одержим одной идеей, и ничто другое ему неинтересно, даже другие убийства. И хорошо, что так, поскольку я только этим и успокаивал себя, пока разговаривал с ним. Наверняка и вам не раз приходило в голову, что вместо того, чтобы рассказывать мне все эти безумные, но довольно изобретательные глупости про крылатых вампиров и серебряные пули, он мог всадить в меня самую обычную свинцовую полю и скрыться. Вы не поверите, как часто эта мысль приходила мне в голову.

– Действительно непонятно, почему он не сделал этого, – заметил Бойн. – Лично я этого не понимаю. Хотя, если честно, я вообще ничего не понимаю. Как, черт возьми, вы догадались обо всем? И что, черт подери, все это значит?

– Просто вы снабдили меня очень важными и подробными сведениями, – скромно пояснил отец Браун. – Одна подробность оказалась особенно важной. Я имею в виду то, что Стрейк являлся весьма искусным и изобретательным лжецом и умел лгать в лицо, не моргнув глазом. Сегодня днем этот навык понадобился ему, но он перестарался. Возможно, его единственной ошибкой было то, что он в своей лжи коснулся мира сверхъестественного. Он полагал, что если я – священник, то должен верить чему угодно. Многие люди имеют подобное заблуждение.

– Все равно ничего не понимаю, – сказал доктор. – Боюсь, вам нужно начать с самого начала.

– Началом был халат, – просто сказал отец Браун. – Это одна из лучших маскировок, с которыми мне когда-либо приходилось сталкиваться. Когда видишь дома человека в халате, автоматически начинаешь думать, что он хозяин этого дома. Когда Стрейк снял со стены пистолет, он нажал на спусковой крючок, держа оружие на расстоянии вытянутой руки от себя, как человек, который хочет удостовериться, что незнакомый ему пистолет не заряжен. Разумеется, хозяин должен был бы знать, какое оружие висит на стене в его коридоре, заряженное или нет. Потом мне не понравилось, как он искал бренди и что он чуть не врезался в аквариум с рыбами. Если у человека в доме постоянно стоит на одном месте такой хрупкий сосуд, у него входит в привычку обходить его стороной. Хотя все это могло оказаться не более чем моими домыслами. Главное в следующем: он вышел из короткого перехода между двумя дверьми, в этом переходе есть только одна дверь, ведущая в другую комнату, поэтому я сделал вывод, что он только что вышел из спальни. Взявшись за ручку на этой двери, я почувствовал, что дверь заперта. Мне это показалось странным, поэтому я посмотрел через замочную скважину. В комнате было совершенно пусто. Не вызывало сомнений, что эта комната нежилая, в ней не было ни кровати, ни другой мебели, вообще ничего. Когда я это увидел, у меня словно открылись глаза. Я понял все.

Несчастный Арнольд Эйлмер, несомненно, спал наверху, где, скорее всего, и проводил все свое время. Он спускается вниз в халате и проходит через дверь с красным стеклом. В конце коридора он видит черное пятно на фоне дневного света – врага своего семейства. Он видит высокого бородатого человека в широкополой шляпе и просторном развевающемся черном плаще. Это последнее, что он видит в этом мире. Стрейк набрасывается на него, душит или бьет ножом (пока не будет проведено дознание, нельзя говорить наверняка). Потом Стрейк, который стоит в узком коридоре между вешалкой и старым буфетом и с триумфом взирает на последнего поверженного врага, слышит нечто неожиданное: он слышит шаги в гостиной. Это я вошел в дом через застекленную дверь.

С поистине удивительным проворством он не только преображается внешне, но и принимает дьявольски хитрое решение, принимает на ходу. Он снимает свою черную шляпу и плащ и надевает халат убитого. Потом он делает нечто отвратительное, по крайней мере мне это показалось более отвратительным, чем все его другие поступки. Он вешает труп на крючок, как какое-нибудь старое пальто, надевает на него свой плащ (видит при этом, что плащ слишком длинный и опускается намного ниже ступней убитого), голову его накрывает своей шляпой. Это единственный способ спрятать тело в коротком коридоре с запертой дверью, но он поистине гениален. Я сам прошел один раз мимо вешалки и ничего не заподозрил. Думаю, я теперь до конца дней буду вспоминать об этом с содроганием.

Он мог этим и ограничиться, но я ведь мог в любую минуту обнаружить мертвое тело, а висящий на вешалке труп это, так сказать, не тот предмет, который можно оставить без объяснений. Поэтому ему приходится идти дальше и предпринять следующий, еще более отчаянный шаг: он сам должен «обнаружить» его и объяснить его появление.

И тогда странный и поразительно изворотливый разум Стрейка порождает историю с подменой. Он решает поменяться ролями. Сам он уже принял облик Арнольда Эйлмера, почему бы теперь его мертвому врагу не стать Джоном Стрейком? Видно, что-то во всей этой катавасии увлекло нездоровый разум этого страшного человека. Это было нечто вроде жуткого бала-маскарада, в котором двое смертных врагов переодеваются друг в друга. Только на том балу исполнялся танец смерти и один из танцоров был уже мертв. Поэтому я считаю, что произошедшее захватило его и сейчас он вспоминает об этом с улыбкой.

Отец Браун задумался, рассеянно глядя перед собой большими серыми глазами, которые, когда он не щурился, были единственной примечательной чертой его лица. Он продолжил говорить просто и серьезно:

– Все от Бога. И более всего – разум, воображение и другие великие дары, которыми наделен человек. Они сами по себе являются великим чудом, и мы не имеем права забывать об их происхождении, даже когда они извращены. Этому человеку с извращенным разумом был дан огромный и благородный талант – талант сочинять и рассказывать. Он был великим сочинителем, но употребил свой талант для целей злых и корыстных: он лгал людям вместо того, чтобы честно преподносить им плоды выдумки. Началось все с обмана старшего Эйлмера, которого он оплел хитроумнейшими сетями лжи. Хотя вполне может быть, что вначале это было всего лишь забавой, выдумками ребенка, который совершенно искренне рассказывает, что собственными глазами видел короля Англии или короля эльфов. Страсть к этому крепчала в нем по мере того, как укоренялся в нем порок, питающий все остальные пороки, – гордыня. Он преисполнялся все большего самодовольства, сочиняя все новые и новые замысловатые истории и тонко развивая их. Об этом и говорил младший из Эйлмеров, когда упомянул, что Стрейк околдовывал отца, и это было правдой. Все это чем-то походило на то, как Шахерезада околдовывала своими рассказами царя в арабских сказках. И до последней минуты он испытывал гордость поэта, и его преисполняло ложное по своей природе, но бездонное мужество великого лжеца. Если ему угрожала опасность, он просто рассказывал новые сказки Шахерезады. И сегодня он почувствовал опасность в полной мере.

И все же я уверен, что этот случай, о чем я уже говорил, захватил его как своего рода сказка, а не просто как преступление. Он задался целью вывернуть наизнанку истину: выдать мертвеца за живого человека, а живого представить мертвецом. Он уже переоделся в халат Эйлмера, теперь ему было нужно облачиться в тело и душу Эйлмера. Он увидел труп так, как если бы это его собственное тело лежало бездыханным на снегу. Потом разложил его упавшей наземь хищной птицей и не только облачил в свой черный костюм для полетов, но и вплел в свою страшную сказку о летающем вампире, которого можно поразить только серебряной пулей. Я не знаю, что именно, то ли серебро, блестевшее на старинном буфете, то ли снег, засиявший на улице, навеяли его артистичной натуре мысли о белой магии и о светлом металле, который используют против колдунов. Неважно, каковы были причины, он повел себя одновременно как поэт и как очень практичный человек. Положив тело на снег, он тем самым закончил преображение и перемену ролями. Дальше, пустив в ход все свое воображение, он попытался представить Стрейка неким чудовищем, чем-то парящим в небе, этакой быстрокрылой гарпией со смертоносными когтями, чтобы объяснить, почему на снегу не осталось ни отпечатков его ног, ни других следов. Одна его гениальная выдумка приводит меня в восхищение. Когда на его пути встало, казалось бы, неразрешимое противоречие, он с мастерством настоящего художника сумел обернуть его в свою пользу, объяснив, что слишком большой плащ на трупе доказывает, что он не ходил по земле как обычный человек. Говоря это, он буквально впился в меня глазами, и что-то подсказало мне, что в этот миг он пытался внушить мне чудовищный блеф.

Доктор Бойн задумчиво подвигал бровями.

– Вы к этому времени уже знали правду? – спросил он. – Для меня все вопросы, имеющие отношение к понятию личности, – темная вода. Я даже не могу понять, что было бы более удивительно: если бы вы догадались обо всем быстро или, наоборот, медленно. Мне интересно, когда у вас зародилось подозрение и когда оно переросло в уверенность?

– Думаю, что подозревать я начал, когда позвонил вам, – ответил его друг. – И причиной стал красный отсвет от двери на ковре, который то разгорался, то темнел. Он выглядел, как кровавое пятно, которое проявляется, взывая к мщению. Почему оно изменялось подобным образом? Я видел, что солнце не показывалось из-за туч, следовательно, причина этому могла быть одна: это открылась и закрылась вторая дверь, ведущая в сад. Но, если бы он тогда вышел и увидел своего врага, он тогда же и поднял бы тревогу, но заваруха началась позже. Я почувствовал, что он зачем-то выходил из дома… что-то готовил. Но что касается того, когда у меня появилась уверенность, – это другой вопрос. Сомнения отпали у меня в конце, когда он попытался загипнотизировать меня, подчинить своей воле, используя черную магию глаз и колдовство слов. Этот фокус он, несомненно, не раз испробовал на старшем Эйлмере. Но важно было не только то, как он говорил со мной, но и то, о чем он говорил. Он говорил о религии и философии.

– Боюсь, что я – реалист, – грубовато усмехнулся доктор. – Вопросы религии и философии меня не особенно привлекают.

– Вы не станете реалистом до тех пор, пока они не начнут вас привлекать, – возразил отец Браун. – Послушайте, доктор, вы ведь меня прекрасно знаете, и вам известно, что я не ханжа. Вам также известно, что я знаю: в каждой религии есть всякое, есть дурные люди в хороших религиях, и есть хорошие люди в религиях дурных. Но есть одна вещь, простая вещь, которую я познал и усвоил на своем опыте, как учатся животные или познается вкус хорошего вина. Мне почти не встречались философствующие преступники, которые не философствовали бы о востоке, о перевоплощении и о реинкарнации, о колесе судьбы и о змéе, кусающем себя за хвост. Я из жизни знаю, что на слугах змея этого лежит проклятие: они обречены ползать на чреве своем и есть прах49, и еще не было такого злодея или распутника, который не сумел бы поддержать разговор о подобного рода духовности. В истинном религиозном смысле, все это, возможно, понимается иначе, но в нашем мире это превратилось в религию мошенников, и я понял, что передо мной мошенник.

– Но позвольте, – удивился Бойн. – А я полагал, что мошенник может с одинаковой легкостью выдать себя за приверженца любой религии.

– Это верно, – подтвердил священник, – он мог притвориться и выдать себя за приверженца любой религии, если бы все дело заключалось исключительно в притворстве. Если бы это оказалось обычное лицемерие и ничего больше, несомненно, любой обычный лицемер был бы на это способен. Любую маску можно напялить на любое лицо. Любой может заучить набор определенных фраз и с их помощью доказывать на словах, что он придерживается тех или иных взглядов. Я могу выйти на улицу и заявить, что я – уэслианский методист50 или сандеманиец51, разве что акцент подходящий не смог бы подделать. Но мы говорим о художнике, и для его удовлетворения нужно, чтобы маска приросла к лицу. Поступки, совершенные им во внешнем мире, должны соответствовать его внутреннему миру. Произвести что-то он может, только пожертвовав кусочком своей души. Наверное, он тоже мог бы назваться уэслианским методистом, но он никогда не смог бы стать истинным методистом, как никогда не смог бы стать истинным мистиком или фаталистом. Я сейчас говорю о том идеале, который представляется человеку, если он действительно пытается быть идеалистом. Вся его игра со мной была основана на желании быть настолько идеалистичным, насколько это возможно. Но какой человек, такой и идеал. У такого человека руки могут быть по локоть в крови, но он будет искренне доказывать вам, что буддизм лучше христианства. Даже более того – что буддизм больше соответствует учению Христа, чем христианство. И этого достаточно, чтобы понять, насколько его понимание христианства отвратительно и исковеркано.

– Ну знаете ли, – рассмеялся доктор, разводя руками. – Я уже не понимаю, осуждаете вы его или защищаете.

– Называть человека гением не значит защищать его, – ответил отец Браун. – Отнюдь нет. Художник всегда выдаст себя своей искренностью, это простая психологическая истина. Леонардо да Винчи не мог рисовать так, чтобы не было видно, что он художник. Даже если бы он очень захотел, его рисунок был бы гениальной пародией на бесталанность. Этот человек и уэслианский методизм превратил бы во что-то жуткое и поразительное.


Когда священник продолжил свой путь и направился домой, морозный воздух стал еще холоднее, но от этого сделался еще более свежим и пьянящим. Деревья высились, как гигантские серебряные подсвечники, выставленные на невероятно холодный праздник Сретения. Холод пронизывал насквозь, словно тот серебряный меч, что некогда прошел душу самой Пречистой52. Но холод тот не был убийственным. Погубить он мог разве что те смертные преграды, которые стоят на пути нашей неугасимой и неизмеримой жизненной сущности. Бледно-зеленое сумеречное небо, на котором сверкала лишь одна звезда, подобная Вифлеемской, странным образом выглядело одновременно и черным, и лучезарным, как огромная прозрачная пещера. Казалось, будто где-то горит холодным огнем огромный зеленый очаг, пробуждающий к жизни все живое, и чем дальше уходишь в эти прозрачные цвета, тем становишься легче, точно крылатые существа, и прозрачнее, точно витражное стекло. Все вокруг было пронизано истиной, трепетало истиной и отделяло истину от заблуждения ледовым клинком. Но все то, что оставалось, еще никогда не казалось настолько живым. Словно все существующее в мире счастье собралось в один драгоценный камень, сверкающий из самого сердца циклопического айсберга. Уходя все глубже и глубже в зелень сумерек, дыша все глубже и глубже этой девственной священной чистотой, священник вряд ли понимал то настроение, которое охватило его. Ему казалось, что какая-то позабытая неразбериха, что-то болезненно неприятное осталось где-то далеко позади или исчезло, как занесенные снегом следы. С трудом пробираясь через снег, он пробормотал:

– И все же он прав насчет белой магии. Если бы только он выбрал верный путь…

Призрак Гидеона Уайза

Отец Браун всегда считал это дело самым странным примером теории алиби, согласно которой (вопреки ирландскому преданию об одной мифической птице), нет такого существа, которое могло бы находиться в двух местах одновременно. Начать можно с того, что Джеймс Бирн был ирландским журналистом и потому его можно назвать существом, более других похожим на ту ирландскую птицу. Он как никто близко подобрался к умению находиться в двух местах одновременно, ибо сумел каким-то невероятным образом в течение каких-нибудь двадцати минут побывать на противоположных полюсах мира социального и политического. Первый находился в помпезном фойе одной крупной гостиницы, которое служило местом встречи трех промышленных магнатов, решавших вопрос, как организовать локаут на угольных шахтах и выдать его за последствие шахтерских забастовок. Второй располагался в недрах довольно любопытной пивной, прятавшейся за фасадом продуктовой лавки, где собрался другой триумвират, члены которого с радостью превратили бы локаут в забастовку, а забастовку – в революцию. Репортер перемещался между тремя миллионерами и тремя большевистскими вожаками, оставаясь неприкосновенным, точно глашатай или посол.

Троих угольных королей он нашел в окружении цветущих растений и леса рифленых позолоченных колонн. Где-то в зеленых высях над расписными куполами висели золотые клетки с экзотическими птицами самых невероятных расцветок, которые то и дело оглашали тишину мелодичным пением. Но даром старались птицы, напрасно источали божественные ароматы цветы, они оставались незамеченными тремя мужчинами (двое из них были американцами), которые вели ожесточенный спор, иногда вскакивая и принимаясь расхаживать по этому месту. И вот там, посреди буйства лепных украшений в стиле рококо, на которые никто никогда не смотрел, под трели дорогих заморских птиц, которых никто никогда не слушал, в окружении изумительных обивок и драпировок, среди роскошных архитектурных лабиринтов трое мужчин говорили о том, что любой успех зиждется на мысли, на бережливости, на бдительности и на самообладании.

Правда, один из них говорил меньше других, но следил за собеседниками очень яркими и неподвижными глазами, которые, казалось, прочно соединяло пенсне, а не сходящая с лица улыбка, заметная под коротко стриженными черными усами, напоминала постоянную ухмылку. Это был знаменитый Джейкоб П. Стейн, и открывал рот он только тогда, когда ему было что сказать. А вот его компаньон, старик Гэллап из Пенсильвании, огромный жирный мужчина с благообразной сединой и лицом боксера, говорил много и охотно. Он пребывал в приподнятом настроении и, как бы в шутку, подсмеиваясь, обрушивался на третьего миллионера, Гидеона Уайза, угловатого, нескладного, сухого старика с жесткой седоватой бородкой, манерами и одеждой напоминающего обычного фермера с центральных равнин. Уайз был человеком того типа, который его соотечественники сравнивают с орехом гикори.

Уайз и Гэллап продолжали давний спор по поводу объединения капиталов и конкуренции. Уайз, наделенный манерами старого лесного отшельника, все еще сохранял привычки закоренелого индивидуалиста. Он принадлежал, как сказали бы в Англии, к «Манчестерской школе». А Гэллап уже давно старался убедить его в правильности идеи о том, что нужно отказаться от конкуренция и объединить ресурсы.

– Рано или поздно, друг мой, вам придется сдаться, – добродушно басил Гэллап, когда к ним присоединился Бирн. – Так уж устроен мир! Мы уже не сможем вернуться в те времена, когда один человек мог заправлять всем делом. Хочешь не хочешь, а всем нам придется держаться вместе.

– Если вас интересует мое мнение, – с обычным умиротворенным видом произнес Стейн, – я скажу, что есть нужда даже более насущная, чем сплочение деловое. В первую голову нам следует сплотиться политически, к слову, именно поэтому я и пригласил сегодня к нам мистера Бирна. Мы просто обязаны прийти к единству в политических взглядах, и причина тому очень проста: наши самые опасные враги уже объединились.

– Ничего против политического единства я не имею, – проворчал Гидеон Уайз.

– Послушайте, мистер Бирн, – обратился Стейн к журналисту, – я знаю, вы бываете в разных местах, и я бы хотел, чтобы вы кое-что сделали для нас, так сказать, неофициально. Вам ведь известно, где встречаются эти люди. Из них лишь два-три человека имеют какой-то вес: Джон Элиас, Джейк Холкет, который кричит громче всех, да еще этот поэт, Хоум.

– А ведь Хоум с Гидеоном когда-то даже дружбу водили, – язвительно вставил мистер Гэллап. – Хоум посещал класс Гидеона в воскресной школе, кажется.

– Тогда он был христианином, – с серьезным видом произнес Уайз. – Когда человек связывается с атеистами, уже не знаешь, чего от него ожидать. Мы и до сих пор, бывает, встречаемся. Я, разумеется, с радостью поддержал бы его против войн, воинской повинности и так далее, но что касается всего этого большевизма, тут уж…

– Прошу прощения, – не дал ему договорить Стейн, – дело не терпит отлагательства, поэтому, я думаю, вы не станете возражать, если я сразу изложу его мистеру Бирну. Мистер Бирн, позвольте мне, так сказать, в доверительном порядке сообщить вам, что я располагаю сведениями, вернее даже, уликами, которые дадут возможность упрятать по меньшей мере двоих из этих людей за решетку очень надолго. Речь идет о причастности к заговорам во время последней войны. Я не хочу пускать в ход эти улики, но я попросил бы вас сходить к ним и передать, что я обнародую их, обнародую завтра же, если они не изменят своей позиции.

– Прошу прощения, – ответил Бирн, – но то, что вы предлагаете, можно расценить как соучастие в уголовном преступлении и назвать шантажом. Вы не находите, что это довольно опасно?

– Я нахожу, что это довольно опасно для них, – отрезал Стейн. – Идите и передайте им это.

– Что ж, хорошо, – вставая, сказал Бирн и полушутливо вздохнул. – Работа есть работа, нам не привыкать. Но учтите, начнутся неприятности у меня – я и вас за собой потащу.

– Но я думаю, ты все же постараешься, приятель, – весело рассмеялся старик Гэллап.

Хотя еще так много помнится о великой мечте Джефферсона и о том, что люди назвали демократией, что в его стране, хоть богачи и правят как тираны, бедняки не ведут себя подобно рабам, и угнетатели и угнетенные разговаривают напрямую.

Встреча революционеров проходила в довольно необычном месте – пустой комнате с выбеленными стенами, на которых висели два-три невразумительных грубых черно-белых наброска в стиле, который, надо полагать, считался пролетарским, хотя понять в нем мог что-то, наверное, один пролетарий из миллиона. Пожалуй, единственным сходством между двумя собраниями было то, что оба они нарушали американскую конституцию присутствием спиртных напитков. Перед тремя миллионерами стояли разноцветные коктейли. Холкет, самый рьяный из большевиков, не признавал ничего, кроме водки. Был он долговязым хмурым типом, легкая сутулость придавала ему агрессивности, а в профиль он чем-то напоминал злобного пса: сильно выпирающий нос, короткая верхняя губа, клочковатые рыжие усы – весь вид его как бы свидетельствовал о презрении к окружающему миру. Джон Элиас, смуглый мужчина с черной острой бородкой и внимательными глазами, которые поблескивали из-за стекол очков, в бесчисленных европейских кафе пристрастился к абсенту. Когда журналист увидел его, у него возникла лишь одна мысль: до чего Джон Элиас похож на Джейкоба П. Стейна. Сходство лиц, образа мыслей и манеры поведения было до того разительными, что, казалось, сам миллионер выскользнул через какой-нибудь тайный ход в гостинице «Вавилон» и явился в цитадель большевиков.

Третий из мужчин тоже отличался необычным вкусом в напитках, и его любимый напиток можно было назвать для него символичным, ибо перед поэтом Хоумом стоял стакан молока, и сама невинность его в той обстановке казалась чем-то угрожающим, как будто матовая, лишенная цвета белизна еще более ядовита, чем тошнотворная зелень абсента. Хотя в действительности невинность эта была совершенно безобидной, поскольку Генри Хоум пришел в лагерь революционеров совсем другой дорогой и руководствовался иными побуждениями, совсем не такими, как у Джейка, яростного уличного горлана, или Элиаса, интригана-космополита. За его плечами было то, что называется заботливым воспитанием: в детстве он ходил в церковь и обзавелся таким чувством ненависти к спиртному, которое не смог побороть в себе, даже когда избавился от таких пустячных предрассудков, как христианство и брак. Светлыми волосами и тонкими чертами лица он мог бы напоминать Шелли, если бы не испортил себе подбородок короткой жиденькой бородкой. Каким-то непонятным образом бородка эта придавала ему женственности, как будто что-либо более существенное, чем несколько золотистых волосинок, произвести он был не в состоянии.

Когда вошел журналист, речь держал пресловутый Джейк, чем он чаще всего и занимался. Хоум произнес что-то обычное и малосущественное, с упоминанием слов «не дай Бог», и этого оказалось достаточно, чтобы Джейк разразился потоком богохульств.

– Не дай Бог! Да он только тем и занимается, что не дает нам то и не дает нам это! – кричал он. – Бог не дает нам бастовать, не дает бороться, расстреливать на месте проклятых ростовщиков и кровопийц. А что если этому Богу взять и для разнообразия запретить что-нибудь им, а? Почему бы проклятым священникам и пасторам не встать и не сказать хотя бы раз всю правду об этих негодяях? Почему их драгоценный Бог…

Элиас позволил себе скучливо вздохнуть.

– Священники, – сказал он, – как показал Маркс, принадлежали к феодальному уровню экономического развития, поэтому больше не играют никакой роли в этой проблеме. Ту роль, которую некогда исполняли священники, теперь исполняют сами капиталисты, и…

– Да, – прервал его журналист с едкой усмешкой, – и сейчас самое время вам узнать, что кое-кто из них делает это превосходно. – И не отворачивая глаз от ярких, но неживых глаз Элиаса, он поведал им об угрозе Стейна.

– Я был готов к чему-то подобному, – не пошевелившись, произнес с улыбкой Элиас. – Должен сказать, почти не сомневался, что нечто подобное произойдет.

– Псы вонючие! – взорвался Джейк. – Да если бы какой-нибудь бедняк сказал такое, его бы тут же упекли за решетку. Но ничего, они опомниться не успеют, как отправятся в место похуже. Если они не отправятся в ад, я уж и не знаю, куда им отправляться…

Хоум сделал протестующий жест, возможно, в адрес не того, что Джейк сказал, а того, что он собирался сказать, а Элиас просто оборвал речь своего товарища, заговорив спокойным, но громким голосом.

– Нам вовсе не обязательно, – сказал он, внимательно глядя на Бирна через стекла очков, – обмениваться с той стороной угрозами. Нам достаточно знать, что все их угрозы в наш адрес – пустые слова. Мы тоже предприняли кое-какие меры, но раскрывать пока что их не станем. Нас вполне устроит немедленный разрыв отношений и демонстрация силы. В наш план это вполне укладывается.

Говорил он негромко, голосом, полным достоинства, и что-то в его неподвижном желтоватом лице и больших очках заставило журналиста почувствовать неприятный холодок вдоль позвоночника. Грубое лицо Холкета, если на него смотреть сбоку, могло показаться сердитым, но при взгляде спереди было заметно, что ярость, горящая в его глазах неугасимым огнем, имеет оттенок беспокойства, словно он все же чувствует, что этические и экономические загадки ему не по зубам. Хоум вообще сидел как на иголках, но в мужчине в очках, который говорил так взвешенно и такими простыми словами, было что-то сверхъестественное и жуткое, словно за столом сидел и разговаривал мертвец.

Когда Бирн вышел на улицу, неся послание с вызовом, и прошел по очень узкому коридору за продуктовой лавкой, он увидел, что выход из него загораживает какая-то несуразная, но удивительно знакомая фигура: невысокий и широкий силуэт, казавшийся причудливым из-за широкополой шляпы на круглой голове.

– Отец Браун! – вскричал изумленный журналист. – Вы, наверное, ошиблись дверью. Или тоже состоите в этой тайной организации?

– Моя тайная организация намного старше этой, – улыбнулся отец Браун. – И несколько обширнее.

– Да, – сказал Бирн, – только я не думаю, что собравшиеся здесь люди могут иметь хотя бы отдаленное отношение к вам.

– Об этом не всегда так просто судить, – рассудительно произнес священник. – Но здесь есть один человек, который имеет ко мне самое непосредственное отношение.

Он исчез в темном ходе, а удивленный журналист пошел своей дорогой. Он удивился еще больше, когда вошел в гостиницу, чтобы передать ответное послание капиталистическому лагерю переговорщиков. К утопающему в цветах залу с птичьими клетками вела небольшая мраморная лестница, украшенная позолоченными скульптурами в виде нимф и тритонов. По этой лестнице ему навстречу сбежал черноволосый молодой человек с вздернутым носом и цветком в петлице. Он схватил репортера за локоть и отвел в сторону.

– Я – Поттер, – зашептал на ухо журналисту молодой человек, – секретарь старика Гидеона. Говорят – только это между нами, – какой-то переполох назревает, это правда?

– Насколько я понял, – осторожно ответил Бирн, – «циклопы» что-то готовят. Но нужно помнить, что хоть Циклоп и великан, глаз у него все-таки один, так что я думаю, эта заваруха большевиков…

Пока он говорил, секретарь смотрел на него с почти неподвижным лицом, хотя при этом довольно активно переминался с ноги на ногу, но как только Бирн упомянул большевиков, глаза молодого человека странно забегали, и он торопливо произнес:

– А при чем тут… Ах, вы об этом! Простите, это я ошибся. Хотел сказать заваруха, а сказал переполох. Не так выразился!

И с этими словами странный молодой человек умчался вниз по лестнице, а Бирн продолжил путь наверх в еще большем недоумении.

Оказалось, что к этому времени количество участников собрания увеличилось до четырех человек. Теперь в разговоре участвовал мужчина с вытянутым остроскулым лицом, очень жидкими соломенными волосами и моноклем. Мужчина, судя по всему, был чем-то вроде советника Гэллапа, возможно, его адвокатом, хотя никто его так не называл. Звали его Нэриз, и вопросы, которые он адресовал Бирну, по какой-то причине больше всего касались количества возможных участников организации революционеров. Об этом Бирну было известно мало, а сказал он и того меньше, поэтому вскоре четверо совещающихся встали с мест, собираясь расходиться. Последнее слово осталось за тем, кто больше всех молчал.

– Благодарю вас, мистер Бирн, – сказал Стейн, складывая пенсне. – Остается лишь сказать, что все готово. В этом я полностью согласен с мистером Элиасом. Завтра до полудня полиция арестует мистера Элиаса на основании тех улик, которые я к тому времени предоставлю. Как вам известно, я сделал все, чтобы избежать подобного развития событий. На этом, думаю, все, джентльмены.

Однако назавтра мистер Джейкоб П. Стейн не предоставил никаких улик полиции по причине, которая довольно часто вмешивается в планы таких деятельных людей. Он не сделал этого, потому что умер. Не была выполнена и остальная часть программы по причине, обозначенной огромным заголовком в утренней газете, которая на следующий день попала в руки Бирну: «УЖАСАЮЩЕЕ ТРОЙНОЕ УБИЙСТВО! ТРОЕ МИЛЛИОНЕРОВ УБИТЫ ЗА ОДНУ НОЧЬ!» Далее шел еще ряд восклицательных предложений, набранных буквами поменьше (всего в четыре раза крупнее обычных), которые указывали на странностьь загадочного преступления. Трое были убиты не просто в одно и то же время, но еще и в трех совершенно разных местах: Стейн в своем роскошном и живописном поместье, в сотне миль от города; Уайз рядом со своим бунгало на берегу моря, где он жил, наслаждаясь морским ветром и скромной жизнью; а старик Гэллап – в густой роще рядом с воротами своего огромного дома на противоположной стороне графства. Во всех трех случаях картина убийства была очевидной, хотя тело Гэллапа обнаружили лишь на следующий день – огромное и ужасное, оно висело среди обломанных веток, которые сокрушило своим весом, точно бизон, утыканный копьями, – а Уайза, судя по всему, сбросили с обрыва в море, причем после борьбы, о чем свидетельствовали нечеткие полустертые следы на самом краю утеса. Впрочем, первым, что навело на мысль о трагедии, была его большая соломенная шляпа, которая плавала в воде далеко от берега, хорошо заметная с возвышающихся отвесных скал. Тело Стейна тоже нашли не сразу. Обнаружить его помог тонкий кровавый след, который привел следователей к бане, построенной в его саду по древнеримскому образцу – Стейн был оригиналом и питал страсть ко всему античному.

Что бы ни думал Бирн, он вынужден был признать, что в этом деле нет никаких четких улик, которые свидетельствовали бы против кого-либо. Одного мотива было недостаточно. Даже моральная склонность к убийству не может быть основанием для обвинения. Тем более что он не мог себе представить, как бледный юный пацифист Генри Хоум мог хладнокровно отправить на тот свет другого человека, хотя богохульствующий Джейк и даже насмешливый еврей Элиас вполне могли пойти на убийство. Полицейские и человек, который, судя по всему, помогал им (а это был не кто иной, как господин с моноклем, представленный как Нэриз), понимали положение так же отчетливо, как и журналист.

Они знали, что пока большевиков-заговорщиков нельзя было ни в чем обвинить и привлечь к ответственности, и, если бы они все же были задержаны, а потом оправданы, это стало бы нешуточным ударом по репутации полиции. Нэриз приступил к делу с изяществом и прямотой художника. Вместо того чтобы вызывать в управление, он пригласил их на личную беседу и попросил высказать свое мнение в «интересах человечности». Свое расследование он начал в ближайшем месте трагедии, в бунгало на берегу моря. Бирну позволили присутствовать на этой необычной встрече, которая одновременно являлась и мирными переговорами дипломатов, и завуалированной формой следственных действий, или допросом подозреваемых. К немалому удивлению Бирна, разношерстная компания, собравшаяся за столом в морской хижине, включала в себя приземистого священника с совиной головой, хотя то, каким образом отец Браун связан с этим делом, прояснилось несколько позже. Присутствие молодого Поттера, секретаря одного из погибших, выглядело более естественным, хотя поведение его вряд ли можно было назвать естественным. Из всех присутствующих он один бывал в этом месте раньше, поэтому в некотором мрачном смысле выступал в роли хозяина. Однако ни особенной помощи, ни какой-либо важной информации от него так и не дождались. Курносое лицо его выражало больше недовольства, чем печали.

Джейк Холкет, как водится, говорил больше других, и от человека его склада нечего было ожидать, что он поддержит эту игру в кошки-мышки и будет делать вид, будто не понимает, что сам он и его друзья по сути являются подозреваемыми. Юный Хоум в свойственной ему мягкой манере пытался сдерживать его, когда тот принимался обличать убитых, но Джейк за словом в карман не лез и готов был перекрикивать не только врагов, но и друзей. Извергая потоки проклятий, он огласил очень неофициальный некролог покойному Гидеону Уайзу. Элиас вел себя сдержанно и, видимо, прятал безразличный взгляд за большими очками.

– Я полагаю, – холодно заметил Нэриз, – бесполезно указывать вам на то, что слова ваши бестактны и попросту неприличны. Возможно, вас больше тронет, если я скажу, что они неосторожны. Вы, правду говоря, открыто заявляете, что ненавидели убитого.

– В тюрягу меня за это собираетесь бросить, да? – глумливо осклабился демагог. – Пожалуйста. Только вам придется построить тюрьмы для миллионов, если вы собираетесь сажать каждого бедняка, у которого были причины ненавидеть Гидеона Уайза. И вы не хуже меня знаете, что это истинная правда.

Нэриз молчал, не вмешивались и остальные, пока неторопливо, врастяжку и слегка шепелявя, не заговорил Элиас.

– Я полагаю, наша дискуссия совершенно бесполезна для обеих сторон, – сказал он. – Вы пригласили нас сюда либо для того, чтобы получить от нас информацию, либо чтобы подвергнуть допросу. Если вы нам верите, мы заявляем, что ничего не знаем и ничем помочь не сможем. Если же вы не доверяете нам, вы обязаны сказать, в чем нас обвиняют либо же иметь достаточно такта, чтобы держать свои подозрения при себе. Пока еще никто не предъявил ни малейшего доказательства того, что кто-нибудь из нас связан с этим делом больше, чем с убийством Юлия Цезаря. Арестовать нас вы не осмелитесь и верить нам не хотите. Что толку нам здесь задерживаться?

Он встал и начал спокойно застегивать пальто, остальные революционеры последовали его примеру. Когда они направились к двери, юный Хоум на секунду задержался и повернулся к следователям бледным лицом фанатика.

– Я хочу заявить, – произнес он, – что всю войну просидел в грязной тюрьме потому, что отказался убивать людей.

После этого они ушли, а те, кто остался в комнате, молча переглянулись.

– Кажется мне, – произнес отец Браун, – что, несмотря на отступление врага, вряд ли можно говорить о полной победе.

– Я готов вытерпеть что угодно, – сказал Нэриз, – кроме нападок этого горлопана Холкета. Хоум хоть ведет себя прилично. Что бы они там ни говорили, я уверен на все сто, что им все известно. Они замешаны в этом, по крайней мере почти все. Они ведь, считай, почти признались в этом. Они смеются над нами, и не потому, что мы не правы, а потому, что мы не можем доказать свою правоту. А вы что об этом думаете, отец Браун?

Священник бросил на Нэриза бесконечно мягкий, обескураживающий взгляд.

– Да, я тоже пришел к выводу, что определенный человек, знает больше, чем говорит. Только, пожалуй, будет лучше, если имени его я пока не назову.

У Нэриза от удивления выпал из глаза монокль, глаза его так и заблестели.

– Пока что дело ведется неофициально, – сказал он. – Но, я надеюсь, вы понимаете, что потом, если вы будете продолжать скрывать какую-то информацию, вы можете оказаться в сложном положении.

– Мое положение очень простое, – ответил священник. – Я нахожусь здесь для того, чтобы защищать интересы моего друга Холкета. В данных обстоятельствах, мне кажется, будет в его интересах, если я расскажу вам, что он в ближайшее время порвет с этой организацией и в этом смысле перестанет быть социалистом. У меня есть все основания полагать, что он превратится в католика.

– Холкет?! – вскричал пораженный Нэриз. – Да он же только то и делает, что с утра до ночи священников проклинает!

– По-моему, вы не совсем правильно понимаете людей такого склада, – доброжелательным голосом произнес отец Браун. – Он проклинает священников за то, что они, как ему кажется, не могут уберечь весь мир от несправедливости. Но как вы думаете, стал бы он проклинать их за это, если бы не считал, что они способны это сделать? Но мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать психологию обращения к религии. Я упомянул это лишь для того, чтобы упростить вам задачу, возможно, сузить поиск.

– Если это действительно так, он сужается до этого негодяя Элиаса… И меня это не удивляет, потому что я еще не видел более мерзкого, хладнокровного и изворотливого дьявола.

Отец Браун вздохнул.

– Он всегда напоминал мне несчастного Стейна, – произнес он. – Я даже думаю, они были родственниками.

Нэриз собирался что-то возразить, но в эту секунду дверь распахнулась и в комнату опять шагнул высокий и тощий Хоум. Однако на этот раз естественный бледный цвет лица молодого поэта был еще бледнее, точно он специально выкрасил лицо белилами.

– Смотрите-ка! – воскликнул Нэриз, поднеся к глазу пенсне. – И что же вас заставило вернуться?

Хоум, не сказав ни слова, пошатываясь, прошел через комнату и повалился на стул. Потом, глядя перед собой затуманенными глазами, произнес:

– Я отстал от остальных… Сбился с пути. И решил, что лучше будет вернуться.

На столе все еще стояли графины с напитками, и Генри Хоум, который за всю жизнь не выпил ни капли спиртного, налил себе полный бокал и осушил его залпом.

Потом Хоум приложил руки козырьком ко лбу, точно закрываясь от взглядов.

– И еще… – тихо добавил он, как будто обращаясь только к священнику. – Мне явился призрак.

– Призрак? – изумленно повторил Нэриз. – Чей призрак?

– Призрак Гидеона Уайза, хозяина этого дома, – ответил Хоум окрепшим голосом. – Он появился над бездной, в которую пал.

– Ерунда! – воскликнул Нэриз. – Ни один здравомыслящий человек не верит в привидения.

– Это не совсем верно, – с легкой улыбкой, вставил отец Браун. – Некоторые случаи встречи с привидениями имеют не меньше доказательств, чем большинство преступлений.

– Преступления – это по моей части, – немного раздраженно произнес Нэриз. – А призраками пусть занимается кто-то другой. Если кто-нибудь посреди бела дня решает испугаться призрака, это его личное дело.

– Я не сказал, что боюсь привидений, хотя мог бы, – ответил отец Браун. – Нельзя о чем-то судить, пока сам через это не пройдешь. Я только сказал, что верю в них. По крайней мере настолько, что хотел бы узнать побольше об этом конкретном случае. Что именно вы видели, мистер Хоум?

– Это было там, на краю старых утесов. Вы же знаете, там есть провал или расселина, рядом с тем местом, откуда его столкнули. Остальные ушли вперед, а я как раз шел через пустырь за тропинкой вдоль утеса. Я часто так ходил, потому что люблю смотреть, как волны разбиваются об острые утесы. Но сегодня я не об этом думал, только удивился, что море такое беспокойное, хотя небо чистое и лунное. Я даже видел, как поднимаются и рассеиваются большие облака брызг над выступающими камнями. Трижды я замечал, как вздымались пенистые гребни, а потом заметил что-то необъяснимое. Четвертое облако серебряной пены поднялось в воздух и не опустилось. Оно будто замерло в воздухе. Мне показалось, что я сошел с ума, и время вокруг меня каким-то загадочным образом замерло или вовсе остановилось. Тогда я подошел ближе и, наверное, вскрикнул. Зависшие брызги и пена, похожие на недолетевшие до земли снежинки, вдруг соединились в сияющие лицо и фигуру, жуткую, как застывшая в воздухе молния.

– И вы говорите, это был Гидеон Уайз?

Хоум молча кивнул. Наступившее молчание нарушил Нэриз, который порывисто встал из-за стола (до того порывисто, что опрокинул стул).

– Все это полнейший бред, – сказал он. – Но все же лучше сходить туда и посмотреть.

– Я не пойду! – неожиданно громко вскричал Хоум. – Я больше никогда не ступлю на эту дорогу!

– Я думаю, что нам всем придется отправиться туда, – с серьезным видом произнес священник. – Хотя не стану возражать, что эта дорога опасна.

– Я не… Боже, почему меня все куда-то тянут? – простонал Хоум, и глаза его странно забегали из стороны в сторону. Он встал вместе с остальными, но к выходу не пошел.

– Мистер Хоум, – строгим голосом произнес Нэриз. – Я – офицер полиции, и этот дом, хоть вы можете этого и не знать, окружен. Я пытался провести расследование мирным путем, но мне нужно проверять все, что может иметь отношение к этому делу, даже такую глупость, как привидение. Я вынужден просить вас провести меня к тому месту, о котором вы говорите.

Некоторое время Хоум стоял, обливаясь потом и тяжело дыша, видимо, борясь с обуревающими его страхами. Потом неожиданно снова опустился на стул и намного более твердым голосом произнес:

– Я не могу. И вы имеете право знать, почему. Все равно рано или поздно вы об этом узнаете. Это я убил его.

На секунду стало тихо, как после разряда молнии, попавшей в дом и убившей всех, кто был в нем. А потом в этой мертвой тишине раздался голос отца Брауна, прозвучавший неожиданно тонко, как мышиный писк:

– Вы убили его умышленно?

– Можно ли ответить на такой вопрос? – произнес сидящий, мрачно покусывая ноготь. – Наверное, я тогда был не в себе. Он был таким грубым, говорил так высокомерно. Я зашел на его землю, и, кажется, он ударил меня. Мы схватились и подошли к краю обрыва… И только потом, когда я уже был далеко, мне вдруг пришло в голову, что я совершил преступление и что теперь я не такой человек, как все. Каинова печать легла мне на лоб и на сам мозг. Впервые в жизни я осознал, что на самом деле убил человека. И понял, что не смогу жить с этим. Рано или поздно я сознался бы. – Неожиданно он выпрямил спину и расправил плечи. – Но о других я не скажу ни слова. Спрашивать меня о заговорах или сообщниках бесполезно… Я ничего не скажу.

– Учитывая остальные убийства, – сказал Нэриз, – с трудом верится, что убийство не было спланировано заранее. Наверняка вас кто-то послал туда, разве не так?

– Против тех, с кем я работал, я не скажу ни слова, – промолвил Хоум, гордо подняв голову. – Я – убийца, но не предатель.

Нэриз подошел к двери и окликнул кого-то снаружи официальным голосом. Потом тихо сказал секретарю:

– Все равно мы все пойдем туда, только этот человек пойдет под конвоем.

Все понимали, что отправляться на прибрежные утесы охотиться на привидений после столь ошеломительного признания было затеей довольно нелепой. Однако Нэриз, хоть и был настроен скептически, считал своим долгом проверить каждую мелочь, перевернуть каждый камешек. Как кто-нибудь сказал бы, каждый могильный камень. Ведь, в конце концов, весь этот утес был одним гигантским могильным камнем над морской могилой несчастного Гидеона Уайза. Нэриз, вышедший из дома последним, запер дверь и пошел за остальными через пустырь в сторону скал, но вдруг с удивлением увидел юного Поттера, секретаря убитого Гидеона Уайза, который мчался обратно им навстречу. Он был бледен как полотно.

– Боже правый, сэр! – воскликнул он на ходу, и это были первые слова, произнесенные им за весь вечер. – Там действительно что-то есть. Оно… оно похоже на него…

– И у вас бред! – ошеломленно произнес сыщик и добавил: – Сумасшедший дом какой-то.

– Вы что, думаете, я мог не узнать его?! – завопил секретарь с ноткой обиды в голосе.

– Вас можно отнести к числу тех, – строго произнес сыщик, – у кого были причины ненавидеть его, как сказал Холкет.

– Может быть, – ответил секретарь, – но я ведь знаю, как он выглядит. Говорю же вам, это он стоит там, весь залитый этим адским лунным светом.

И он указал на расселину в утесах, где действительно бледнело что-то похожее на луч лунного света или клок пены, который начинал постепенно сгущаться. Они осторожно приблизились к нему ярдов на сто, видение продолжало оставаться недвижимым, но уже начало напоминать изваяние из серебра.

Нэриз побледнел и остановился, словно размышляя, что делать дальше. Поттер был явно испуган не меньше Хоума. Даже видавший виды репортер Бирн продвигался вперед с опаской. Поэтому он не мог не удивиться, увидев, что призрака, кажется, не устрашился лишь один человек, тот единственный из всей компании, кто открыто признался, что мог бы испугаться, ибо отец Браун спокойно продолжал идти вперед своей обычной развалистой походкой с таким видом, будто направлялся к доске объявлений.

– Вам, похоже, совсем не страшно? – спросил у священника Бирн. – А я думал, вы единственный из нас, кто верит в привидения.

– Если уж на то пошло, – ответил отец Браун, – я думал, вы единственный из нас, кто в них не верит. Однако верить в привидения вообще и верить в одно определенное привидение – это не одно и то же.

Бирн, почувствовав укол стыда, покосился на залитые холодным лунным светом камни, среди которых притаилось видение.

– Я и не верил, пока сам не увидел, – сказал он.

– А я верил, пока сам не увидел, – ответил отец Браун.

Журналист недоуменно взглянул на священника, смело двинувшегося вперед по широкой пустоши, которая, поднимаясь, переходила в расщепленный надвое утес. В белесом свете луны трава казалась длинными седыми волосами, причесанными ветром на одну сторону, и словно указывала на то место, где посреди меловых пятен обрывающегося утеса, просвечивающихся через серовато-зеленую землю, маячила бледная фигура или светящаяся тень, сущность которой до сих пор для всех оставалась непонятной. Пока что то была единственная фигура, высившаяся над всем плоским пустынным плато, если не считать черного квадрата спины священника, который деловито к ней приближался. И тут, огласив вечернюю тишину истошным криком, арестованный Хоум неожиданно вырвался из рук державших его полицейских, бросился бежать и, опередив священника, рухнул на колени перед призраком.

– Вы пришли, чтобы рассказать, что это я вас убил, – возопил он. – Но я сам признался!

– Я пришел рассказать, что вы этого не делали, – произнесла тень и вытянула перед собой руку. Сидевший на коленях подскочил и снова издал крик, но уже другой, и тут все поняли, что к ним тянется рука из плоти.

То было самое поразительное спасение от верной гибели за последнее время, как в один голос заявляли многоопытный сыщик и не менее многоопытный журналист. Хотя в действительности ничего чудесного в нем не было. От скалы все время отслаивались и падали вниз мелкие камни и осколки. Некоторые из них попадали в гигантскую расщелину, со временем образовав нечто вроде ступеньки или кармана в том, что сверху казалось разверстой пустотой, уходящей прямиком в морские глубины. Старик, все еще достаточно крепкий и жилистый человек, провалился в этот проем и провел там следующие двадцать четыре часа (довольно страшные в его положении), пытаясь выкарабкаться наверх по камням, которые рассыпались под его руками и ногами, но постепенно собрались в некое подобие лестницы, ведущей к спасению. Этим могла объясняться и оптическая иллюзия Хоума, когда он якобы видел белую волну, которая то поднималась, то опускалась, пока наконец не застыла на месте. Как бы то ни было, сейчас на краю утеса стоял живой Гидеон Уайз, из плоти и крови, с белыми волосами, в белой от меловой пыли простоватой деревенской одежде и с таким же белым и простоватым лицом деревенского фермера, которое в ту минуту казалось намного менее грубым, чем обычно. Возможно, миллионерам бывает полезно простоять сутки на каменной ступеньке у подножия вечности. Во всяком случае, он не только снял все обвинения против обвиняемого, но и дал показания, которые значительно изменили понимание всего дела. Он заявил, что Хоум вовсе не сбрасывал его с обрыва, а что ломкие камни под его весом просто рассыпались у него под ногами и что поэт даже сделал какое-то движение, чтобы спасти его.

– Стоя на этом спасительном кусочке скалы внизу, – торжественным тоном произнес он, – я дал слово Господу, что прощу всех своих врагов, поэтому Всевышний посчитал бы довольно некрасивым поступком с моей стороны, если бы я не простил такой мелочи, как этот случай.

Хоума, разумеется, увели под надзором полиции, но сыщик, конечно, понимал, что надолго под стражей его, скорее всего, не оставят, и наказание, если и последует, то не будет суровым. Что ни говори, а не каждый убийца может в качестве свидетеля в свою пользу привести в зал суда свою жертву.

– Странное происшествие, – сказал Бирн, когда сыщик и остальные пошли вдоль обрыва обратно в город.

– Да, странное, – согласился отец Браун. – Но не по нашей части. И все же я бы хотел обсудить его с вами, если вы не против.

Помолчав, Бирн сказал:

– Мне кажется, вы уже думали о Хоуме, когда говорили, что кто-то рассказал не все, что знал.

– Когда я это говорил, – ответил его друг, – я думал о необычно молчаливом мистере Поттере, секретаре преждевременно оплаканного или, если так можно выразиться, уже более не покойного мистера Гидеона Уайза.

– Кстати, единственный раз, когда Поттер со мной заговорил, я решил, что это какой-то сумасшедший, – несколько удивленным голосом вставил Бирн. – Но мне даже не приходило в голову его подозревать. Он что-то говорил о какой-то тесноте.

– Да, я так и думал, что ему что-то известно, – сказал отец Браун, задумчиво. – Но я не говорил, что он замешан в этом деле… Интересно, у старика Уайза действительно хватило бы сил выбраться из той трещины самостоятельно?

– О чем это вы? – не понял репортер. – Конечно, достаточно, он же выбрался из нее. Вон он идет, живой и здоровый.

Вместо объяснений священник вдруг спросил:

– Что вы думаете о Хоуме?

– Назвать его преступником в прямом смысле, конечно, нельзя, – сказал Бирн. – Да и не похож он на убийцу, а я их немало повидал на своем веку. Что уж говорить о Нэризе. Я думаю, в душе никто из нас не считал его преступником.

– А я как раз не считал его кем-то другим, – спокойно ответил священник. – Вы можете лучше меня разбираться в преступниках, но существует другой класс людей, с которым я знаком лучше, чем вы или даже Нэриз. Я много о них знаю, мне знакомы многие их привычки.

– Другой класс людей? – теряясь в догадках, повторил Бирн. – И кто же это?

– Кающиеся грешники, – ответил отец Браун.

– Что-то я не понимаю, – нахмурился Бирн. – Вы хотите сказать, что не верите в то, что это он совершил преступление?

– В его признание, – уточнил отец Браун. – Я за свою жизнь выслушал массу признаний и не припомню, чтобы кто-нибудь сознавался в содеянном столь же искренне. Это было благородное признание, признание, вычитанное из книг. Вспомните, как он говорил о печати Каина. Человек, которого мучает совесть, который считает, что совершил нечто ужасное, не станет так говорить. Давайте представим себе обычного конторского служащего или какого-нибудь посыльного из магазина, который в ужасе думает о том, что впервые в жизни украл деньги. Неужели первая его мысль будет о том, что он совершил тот же грех, что и Варавва? Или, допустим, кто-то в страшном приступе ярости убил ребенка. Неужели он мысленно начнет углубляться в историю, пока не вспомнит об идумейском властителе по имени Ирод? Поверьте, наши преступления слишком сокровенны и прозаичны, чтобы, совершив их, мы первым делом начинали выискивать параллели в истории, каким бы уместным ни было сравнение. И почему в минуту откровения он заговорил о том, что не предаст своих сообщников, хотя одним лишь упоминанием о них он их выдал? Никто ведь и не просил от него о ком-нибудь говорить или кого-то выдавать. Нет, я не думаю, что он говорил искренне, и не отпустил бы ему этот грех. Хорошее дело, чтобы людям отпускали грехи за то, чего они не делали! – И отец Браун, повернув голову, устремил взор в морскую даль.

– И все равно мне не понятно. Что вы хотите этим сказать?! – воскликнул Бирн. – Зачем мы вообще его обсуждаем, в чем-то подозреваем, если он оправдан? Он не убивал. Он ни в чем не виновен.

Отец Браун крутанулся, как волчок, и с неожиданным и необъяснимым волнением схватил друга за рукав пальто.

– Вот именно! – возбужденно вскричал он. – Запомните это. Он не убивал. Он ни в чем не виновен. Именно поэтому он – ключ ко всей загадке.

– Умоляю, пощадите! – воскликнул Бирн.

– Я хочу сказать, – настойчиво продолжил маленький священник, – что именно невиновность Хоума доказывает его вину.

– Четкое и понятное объяснение, ничего не скажешь, – с чувством произнес журналист.

Какое-то время они стояли молча, глядя на море, потом отец Браун, усмехнувшись, сказал:

– А теперь о тесноте. Вы с самого начала ошиблись там, где ошибаются большинство газет и политиков. Вы решили, что в современном мире главная забота богачей – большевисты. Но только это дело не имеет совершенно ничего общего с большевизмом, разве что в качестве ширмы.

– Но как же это? – воспротивился Бирн. Ведь трое миллионеров были убиты…

– Нет! – звенящий строгий голос священника прозвучал, как металл. – Это не так. В этом-то все и дело. Убиты не три, а два миллионера. Третий миллионер жив и здоров. И этот третий миллионер навсегда избавлен от угрозы, которая была высказана ему в лицо, можно сказать, чуть ли не в вашем присутствии, во время того разговора в гостинице, о котором вы рассказывали. Гэллап и Стейн угрожали старомодному и упрямому скряге вытеснить его из дела, если он не войдет в их союз. Отсюда и упоминание о тесноте, разумеется.

Чуть помолчав, он продолжил:

– Да, в современном мире движение большевиков играет большую роль, и, несомненно, ему необходимо дать отпор, хотя я не очень верю в то, как вы это делаете. Только никто не замечает того, что существует еще одно движение, не менее современное и не менее активное: великое движение в сторону объединения капиталов, образования монополий и превращение всевозможных предприятий в тресты. И это тоже своего рода революция. И результат этого тот же, что и у всех революций. Люди готовы убивать, борясь как за эти идеи, так и против них, так же происходит и с большевизмом. Ставятся ультиматумы, происходят вторжения, проводятся казни. Магнаты живут, как короли. Они окружают себя телохранителями и наемными убийцами. Они посылают шпионов во вражеские лагеря. Хоум и был таким шпионом старика Гидеона в стане одного из его врагов, только использовался он против другого врага, конкурентов, которые пригрозили пустить его по миру, если он будет упорствовать в своем желании оставаться независимым.

– Только я все еще не понимаю, в чем заключалась его роль. И вообще, какой от этого был толк, – признался Бирн.

– Как же вы не видите, – с жаром вскричал отец Браун, – что они предоставили друг другу алиби!

Бирн все еще с сомнением смотрел на него, хотя во взгляде уже начинало появляться понимание.

– Это я и имел в виду, – тем временем продолжал священник, – когда говорил, что их невиновность доказывает вину. Большинство людей решило бы, что они не могут быть замешаны в остальных двух преступлениях, потому что были участниками третьего. Но на самом деле, они были замешаны в остальных двух, потому что никакого третьего преступления не было. Слов нет, это достаточно странное, даже невероятное алиби. Невероятное, и потому неопровержимое. Конечно, мало есть таких людей, кто, слыша, как человек сознается в убийстве, усомнится в его искренности. Когда кто-то прощает своего убийцу, поневоле считаешь, что он делает это от души. Никому и в голову не придет, что ничего этого на самом деле не происходило, что первому нечего бояться, а второму нечего прощать. Выдуманная ими история привязала их к этому месту. Но в ту ночь их здесь не было, потому что в это время Хоум убивал в лесу старика Гэллапа, а Уайз душил маленького еврея в его римской бане. Поэтому я и задумался, действительно ли Уайз настолько силен, чтобы самостоятельно выбраться из той расселины.

– А с расселиной этой они вообще-то хорошо придумали, – с сожалением в голосе произнес Бирн. – Она и в природу вписывается, и выдумка их благодаря ей казалась такой убедительной.

– Слишком убедительной, – покачал головой отец Браун. – Какой живописный образ: клочья пены под лунным светом, собирающиеся в призрачную фигуру. И как поэтично… Хоум – подлец и негодяй, но нельзя забывать, что, как многие другие подлецы и негодяи до него, он еще и поэт.

Собака-прорицатель

– Да, – сказал отец Браун, – я люблю собак. Собака прекрасное существо, если только ее не превращают в кумира.

К сожалению, те, кто много и хорошо говорит, не всегда умеют слушать. Иногда их талант оборачивается своего рода тупостью. Собеседником отца Брауна был его друг, молодой человек по фамилии Фиеннс. У этого неиссякаемого источника всяческих историй и кладезя всевозможных задумок были голубые пытливые глаза и пшеничного цвета зачесанные назад волосы, которые выглядели так, будто зачесывала их не только обыкновенная расческа, но и все ветры мира. И все же он на какое-то время прервал поток слов, в удивлении воззрившись на священника.

– Вы хотите сказать, что люди слишком много с ними возятся? – наконец произнес он. – Что ж, даже и не знаю, что сказать. По-моему, это прекрасные существа, иногда мне даже кажется, что они знают намного больше, чем мы.

Отец Браун ничего не сказал, он продолжал рассеянно и нежно гладить по голове большого ретривера.

– Кстати, – Фиеннс снова вернулся к прерванному монологу, – а ведь в том деле, с которым я к вам хочу обратиться, тоже присутствовала собака. Вы, наверное, слышали про «Убийцу-невидимку»? Это странная история, но, на мой взгляд, самым странным в ней является как раз собака. Да, понятно, загадочное преступление, неясно, каким образом мог быть убит старый Дрюс, если в беседке кроме него никого не было, и все такое, но…

Рука, ласкающая собаку, на миг прекратила равномерное движение, и отец Браун невозмутимо произнес:

– Так это произошло в беседке!

– А я думал, вы из газет уже все знаете, – снова несколько удивился Фиеннс. – Подождите-ка, у меня, кажется, где-то с собой вырезка, там все подробно описано.

Он выудил из кармана обрывок газетного листа и передал священнику, который сразу принялся читать, подслеповато поднеся его к глазам одной рукой, а другой продолжая гладить пса. Со стороны он казался воплощением той притчи о человеке, левая рука которого не ведает, что творит правая.


«Многие загадочные истории об убийствах в полностью закрытых помещениях и об убийцах, покидающих место преступления непонятным образом, оживают в памяти в связи с поразительными событиями, произошедшими в Крэнстоне, на побережье Йоркшира, где ударом кинжала в спину был заколот полковник Дрюс.

В беседку, в которой он был убит, можно попасть всего через один вход – обычную дверь, открывающуюся на главную дорожку, идущую через сад к дому. Однако, благодаря стечению обстоятельств, которые можно даже назвать странным совпадением, вышло так, что в ту роковую минуту, когда произошла трагедия, и дорожка, и сама дверь находились в поле зрения нескольких свидетелей, показания которых полностью совпадают. Беседка стоит в самом дальнем конце сада, где нет ни калиток, ни других входов или выходов. Дорожка представляет собой длинную ровную линию, обсаженную с обеих сторон высокими дельфиниумами, которые растут так близко друг к другу, что любой шаг с дороги непременно оставил бы следы. К тому же и дорожка, и ряды растений заканчиваются у самой двери беседки, так что никто не мог побывать там и остаться незамеченным. Другого способа проникнуть в беседку, судя по всему, не существует.

Из показаний Патрика Флойда, секретаря убитого, следует, что с той секунды, когда полковник Дрюс в последний раз показался в дверях беседки, до того времени, когда тот был обнаружен мертвым, он находился в месте, откуда открывается вид на весь сад, – он стоял на верхней ступеньке лестницы, подстригая живую изгородь. Дженет Дрюс, дочь покойного, подтверждает это, указывая, что сидела все время на террасе дома и видела работающего Флойда. Это, в свою очередь, также подтверждается Дональдом Дрюсом, ее братом, который, поздно проснувшись, смотрел на сад, стоя в халате у окна своей спальни. И последнее: их рассказ согласуется с показаниями доктора Валантена, соседа, зашедшего на террасу поговорить с мисс Дрюс, и мистера Обри Трейла, адвоката полковника, который, вероятно, был последним, кто видел его живым за исключением, надо полагать, самого убийцы.

Все они сходятся на том, что события развивались следующим образом: примерно в половине четвертого мисс Дрюс прошла по садовой дорожке, чтобы спросить отца, когда он будет пить чай, но тот ответил, что чая не хочет и ожидает Трейла, своего адвоката, и попросил, когда он придет, направить его к нему в беседку. Девушка ушла и по дороге встретила Трейла, которому и передала, что отец ожидает его в беседке, куда тот и направился. Спустя примерно полчаса он вышел из нее, в дверях показался и полковник, который пребывал в полном здравии и даже был весел. С утра он был несколько расстроен после незначительной размолвки с сыном, однако позже настроение вернулось к нему, о чем свидетельствуют и другие лица, повидавшиеся с ним в течение дня, в том числе и два его племянника. Однако, поскольку в то время, когда произошла трагедия, они отправились на прогулку и находились далеко от этого места, показания их в качестве свидетельских не рассматриваются. Известно, что полковник находился в натянутых отношениях с доктором Валантеном, но этот господин заходил в дом ненадолго, лишь для того, чтобы перемолвиться с дочерью покойного, к которой, как говорят, неравнодушен.

Адвокат Трейл утверждает, что оставил полковника в беседке одного, и это подтверждает Флойд, который, имея возможность обозревать сад с высоты, не видел, чтобы кто-нибудь еще входил в беседку через единственную дверь. Спустя десять минут мисс Дрюс снова вышла в сад и, не дойдя до конца дорожки, увидела отца, который лежал на полу в своем белом полотняном пиджаке. Она вскрикнула, чем привлекла внимание остальных. Когда заглянули в беседку, мертвый полковник лежал рядом с плетеным креслом, которое тоже было опрокинуто. Доктор Валантен, еще не успевший уйти, определил, что смертельная рана нанесена чем-то вроде стилета. Клинок вошел пониже лопатки и пронзил сердце. Полиция обыскала окрестности, но подобное оружие не обнаружила».


– Значит, полковник Дрюс был в белом пиджаке? – произнес отец Браун, откладывая газету.

– Он привык так ходить в тропиках, – удивился странному вопросу Фиеннс. – Он там в разные переделки попадал (он сам так рассказывал), и мне почему-то кажется, что Валантена он недолюбливал как раз из-за того, что тот тоже в тропиках бывал. Хотя все равно, это не вносит никакой ясности в нашу головоломку. В газете все описано достаточно точно и подробно. Самой трагедии я не видел (я имею в виду, что не присутствовал там, когда обнаружили труп), поскольку гулял в это время с его племянниками и собакой, той самой, о которой хотел вам рассказать. Зато я видел сцену преступления, все, как описано в газете: прямая аллея с голубыми цветочками по бокам, темнеющий в ее конце вход в беседку, видел идущего по дорожке адвоката в черном костюме и шелковой шляпе и рыжую голову стоящего на лестнице секретаря, который подстригал ветки садовыми ножницами. Такую голову нельзя не заметить с любого расстояния, так что, если уж люди говорят, что она была там, в этом можно не сомневаться.

Этот рыжий секретарь, Флойд, – вообще любопытная личность, разбитной парень, который вечно выполняет за кого-то чужую работу, как в тот день, например, когда он взялся садовничать. По-моему, он американец, по крайней мере у него американский взгляд на жизнь, или, как у них там говорится, точка зрения.

– А адвокат? – спросил отец Браун.

Фиеннс помолчал, а потом очень медленно (что было для него достаточно необычно) сказал:

– Трейл показался мне удивительным человеком. В своем черном костюме он выглядел почти как пижон, хотя и франтом никогда не был. У него длинные пышные черные бакенбарды, которых никто не носит, наверное, с викторианских времен. Лицо довольно приятное, но строгое, манеры тоже сдержанные, правда, каждую минуту он чему-то улыбается, и когда показываются его зубы, тут всю его строгость как рукой снимает и вид у него делается какой-то подхалимский. Может, он просто стесняется, потому что при этом руки у него так и тянутся к галстуку с булавкой, которые у него тоже, как и он сам, красивые, но какие-то необычные. Если уж и подозревать кого-то… Хотя, что толку? Все равно ведь то, что произошло, иначе как невозможным и не назовешь. Никто не знает, кто это сделал. Никто не понимает, как это вообще могло произойти. Есть разве что одно исключение. Поэтому-то, кстати, я и заговорил об этом деле. Собака знает, кто убийца.

Отец Браун вздохнул и, думая о чем-то своем, произнес:

– Вы были там в гостях у своего друга, Дональда, верно? Но он не пошел на прогулку вместе с вами.

– Нет, – улыбнувшись, ответил Фиеннс. – Шельмец лег спать под утро и проснулся только днем. Я пошел с двумя его братьями, двоюродными, они оба офицеры и только недавно из Индии вернулись. Разговор с ними получился довольно скучный. Помню, старший (Герберт Дрюс его, кажется, зовут), он знаток лошадей, только и говорил, что о кобыле, которую недавно купил, да о моральных качествах человека, который ее ему продал. А его брат Гарри все жаловался на то, как ему не повезло в Монте-Карло. Я упоминаю об этом только для того, чтобы вы понимали: в нашей прогулке не было ничего необычного. Собака – вот единственная загадка в ней.

– Какой породы собака? – уточнил священник.

– Такой же, как эта, – ответил Фиеннс. – Я поэтому и заговорил об этом случае, когда вы сказали, что не любите, если собак обожествляют. Это большой черный ретривер по кличке Нокс. К слову, подходящая кличка53, ибо то, что он на моих глазах сделал, – загадка почище убийства. Вы, должно быть, знаете: дом и сад Дрюса стоят на берегу моря. Мы вышли на песчаный пляж и удалились примерно на милю, а потом той же дорогой отправились обратно. По пути мы миновали местную достопримечательность, Камень судьбы, который называется так потому, что стоит на другом камне так, что кажется, его пальцем тронь – равновесие нарушится, и вся эта глыба упадет вниз. Камень судьбы не такой уж высокий, но нависающий контур придает ему грозный, зловещий вид, по крайней мере мне так показалось, потому как на моих жизнерадостных спутников вся эта живописная красота, похоже, не произвела ровным счетом никакого впечатления. Хотя, может быть, это я начал что-то такое чувствовать: мы подумали, не пора ли возвращаться, чтобы поспеть к чаю, и уже тогда у меня, кажется, появилось предчувствие, что в этом деле время имеет большое значение. Ни у меня, ни у Герберта Дрюса часов не было, поэтому мы крикнули его брату, который отстал на несколько шагов, остановившись под прикрытием живой изгороди, чтобы закурить трубку. Он крикнул в ответ, что было двадцать минут пятого. В сумерках его зычный голос прозвучал неестественно громко и значительно, точно он возвестил о чем-то ужасном. То, что он сам этого не заметил, только усилило впечатление, но так всегда бывает со знамениями, а часы в тот вечер действительно сыграли важную роль. Если верить показаниям доктора Валантена, бедный Дрюс умер почти ровно в половине пятого.

В общем, они сказали, что возвращаться еще рано и мы можем еще минут десять побродить. Поэтому мы прошли немного дальше по песчаному берегу, ничем таким не занимаясь. Так, бросали в воду камни и палки, чтобы собака их приносила. Правда, на меня сгущающиеся сумерки почему-то произвели какое-то тягостное впечатление. Да еще этот Камень судьбы на душу давил. А потом случилось нечто удивительное. Нокс в очередной раз вытащил из воды тросточку Герберта, Гарри швырнул в воду свою, пес снова забежал в воду и поплыл, но я думаю, что ровно в половине пятого он неожиданно остановился, вернулся на берег, встал перед нами, а потом вдруг поднял голову и завыл. Поверите, более печального и жуткого воя я в жизни не слыхивал.

«Что это с ним?» – спросил Герберт, но мы не знали, что ответить. Когда вой, перешедший в скулеж, прекратился, на пустынном берегу стало ужасно тихо. Но ненадолго. Раздался крик! Женский крик, откуда-то из-за живой изгороди. Тогда мы не знали, что это, позже выяснилось, что это закричала девушка, когда увидела тело убитого отца.

– И вы, надо полагать, вернулись, – терпеливо произнес отец Браун. – Что же случилось потом?

– Я расскажу вам, что случилось потом, – мрачным голосом сказал Фиеннс. – Когда мы вернулись в сад, первым, кого мы увидели, был Трейл, адвокат. Я до сих пор так и представляю его черный костюм и черные бакенбарды на фоне голубых цветов, которые уходят вдаль сужающейся дорожкой прямо к двери беседки, за которой виднеется красное садящееся солнце и в отдалении причудливый темный силуэт Камня судьбы. Адвокат стоял лицом к закату, поэтому лицо его оставалось в тени, но я клянусь, он улыбался! Я видел его белые зубы. А Нокс, едва заметив его, бросился вперед, остановился посреди дорожки и принялся на него лаять. Он лаял злобно и истошно. Ей-богу, можно было подумать, что еще немного, и можно будет разобрать страшные проклятия в этих полных ненависти звуках. Ну, а адвокат, тот только пригнулся и припустил по дорожке к дому.

Неожиданно отец Браун вскочил, охваченный сильным волнением.

– Значит, пес указал на его виновность, да?! – вскричал он. – Собака-прорицатель вынесла свой приговор. И вы наверняка обратили внимание, какие птицы в это время пролетали над вами? Может быть, вы заметили, в какую сторону они сворачивали? Вы у авгуров справились, какие жертвы приносились богам? Я надеюсь, вы не забыли вспороть собаке брюхо и обследовать ее внутренности? Вот они ваши варварские научные методы, которыми вы пользуетесь, когда хотите лишить человека жизни и чести!

С трудом справившись с удивлением, Фиеннс промолвил:

– Что с вами? Что я такого натворил на этот раз?

Тут в глазах священника появилось странное удивленное и взволнованное выражение, выражение, которое появляется в первую секунду на лице человека, когда он, натолкнувшись в темноте на столб, первым делом задумывается, не ушибся ли он.

– О, простите меня! – воскликнул он с искренним сожалением в голосе. – Извините за эту грубость. Умоляю, простите.

Фиеннс посмотрел на священника с любопытством.

– Иногда мне кажется, что вы – величайшая загадка из всех, – сказал он. – И все же, если вы не верите в загадку собаки, по крайней мере вы должны поверить в загадку человека. Вы ведь не станете отрицать, что в тот самый миг, когда собака, выбравшись из воды на берег, завыла, ее хозяин пал жертвой какой-то неведомой силы, которой ни один смертный человек не может ни объяснить, ни даже представить. А что до адвоката, тут ведь дело не только в собаке, есть и другие любопытные детали. Мне вообще он показался скользким типом. И эта его вечная улыбочка!.. Подозрительный он какой-то. Одна из его привычек, кстати сказать, навела меня на определенные мысли. Вы же знаете, что доктор и полиция оказались на месте очень скоро. Валантен тогда уже ушел, но его вернули, и он сразу же позвонил куда следует. Все это, учитывая, что дом стоит на отшибе, людей в нем было не много и пространство было ограниченное, сделало возможным обыск всех, кто мог находиться в это время поблизости. И действительно, обыскали всех и очень тщательно, потому что искали орудие убийства. Более того, дом, сад и берег были буквально прочесаны, и тоже без толку. Исчезновение стилета стало почти такой же непостижимой загадкой, как исчезновение самого убийцы.

– Исчезновение кинжала, – произнес отец Браун, кивая. Он как будто неожиданно увлекся рассказом.

– Так вот, – продолжил Фиеннс, – я уже упоминал про его привычку вечно хвататься за галстук и булавку… Особенно за булавку. Его булавка, как и он сам, выглядит старомодной и чересчур броской. В нее вделан камень с концентрическими разноцветными кругами, чем-то похожий на глаз. И меня до того раздражало, что он уделяет этой булавке столько внимания, что в конце концов он стал казаться мне похожим на циклопа с единственным глазом посередине. Но булавка была не только большой, но и длинной. У меня возникла мысль, что он так волнуется из-за нее, потому что она на самом деле даже длиннее, чем выглядела. И в длину не короче стилета!

Отец Браун снова задумчиво кивнул.

– Другие предположения насчет оружия были? – спросил он.

– Было одно, – ответил Фиеннс. – От одного из младших Дрюсов, двоюродных братьев, я имею в виду. Ни Герберт, ни Гарри поначалу не производили впечатление людей, которые могут оказать хоть какую-то помощь в научном расследовании. Но если Герберт – типичный тяжелый драгун, украшение и гордость своего конногвардейского полка, и ничто, кроме лошадей, его не интересует, то его младший брат Гарри служил в индийской полиции и кое-что понимает в таких вещах. Можно даже сказать, что по-своему он даже очень умен… Наверное, даже слишком умен – он оставил службу в полиции из-за того, что отмежевался от бюрократической волокиты и стал действовать на свой страх и риск. Короче говоря, он был чем-то вроде сыщика, изголодавшегося по работе, поэтому и накинулся на это дело с рвением профессионала. У нас с ним даже возник спор по поводу оружия. Спор, который привел к чему-то новому. Началось все с того, что он заявил, будто я неправильно описываю поведение собаки. Она, мол, не лаяла, а рычала на Трейла.

– И в этом он был прав, – заметил священник.

– Этот парень к тому же заявил, что, раз уж на то пошло, Нокс и раньше рычал на людей. В том числе и на секретаря Флойда. На это я возразил, что его аргумент опровергает сам себя, потому что преступление это не могли совершить двое или трое, и меньше всего стоит подозревать Флойда, этого невинного мальчишку, рыжая голова которого к тому же все время торчала над кустами у всех на виду.

«Я знаю, что определенные трудности есть, – сказал мне мой коллега. – Вы не могли бы пройти со мной по саду? Хочу показать вам что-то такое, чего, похоже, никто не заметил». Это происходило в день убийства, сразу после того, как обнаружили тело. Стремянка все еще стояла на том же месте, и рядом с ней мой проводник остановился, нагнулся и поднял из высокой травы какой-то предмет. Это оказались садовые ножницы, которыми пользуются, чтобы подстригать кусты, и на одном из лезвий было пятнышко крови.

На минуту стало тихо, а потом отец Браун неожиданно произнес:

– Для чего приходил адвокат?

– Он уверяет, что полковник послал за ним, собираясь изменить завещание, – ответил Фиеннс. – И, раз уж об этом зашел разговор, я должен упомянуть еще об одной вещи, связанной с изменением завещания. Видите ли, завещание не было подписано в беседке в тот день.

– Я так и думал, – сказал отец Браун. – Ведь для этого требуется присутствие двух свидетелей.

– Адвокат приехал за день до этого, тогда оно и было подписано. Однако на следующий день старик засомневался насчет одного из свидетелей.

– Кто выступил свидетелем? – спросил отец Браун.

– В этом-то и дело! – возбужденно воскликнул его друг. – Свидетелями были Флойд, секретарь, и этот доктор Валантен, хирург заграничный или кто он там. И эти двое, представьте, поссорились. Надо сказать, что секретарь – человек довольно назойливый, большой любитель вмешиваться не в свои дела. Он из той породы горячих сорвиголов, чей пыл и темперамент, к сожалению, оборачиваются склонностью к кулачным боям и жуткой подозрительностью. Как правило, они сомневаются в людях, а не доверяют им. Такие рыжеволосые взрывные люди чаще всего безгранично доверчивы или беспредельно недоверчивы, а иногда в них уживается и первое и второе. К тому же он не только на все руки мастер, так еще и знает все лучше всех. Привычка у него такая: поучать, да при этом еще и настраивать людей друг против друга. Все это надо учитывать, если разбирать, почему он стал подозревать Валантена, но в данном конкретном деле, похоже, за всем этим действительно что-то есть. Флойд сказал, что фамилия Валантена на самом деле не Валантен. Сказал, что раньше уже встречал доктора и тогда его звали де Виллон, и поэтому – это он так говорит – завещание полковника можно признать недействительным. Ну и, разумеется, при этом Флойд не преминул объяснить адвокату, что прописано в законах по этому поводу. Они из-за этого жутко поссорились.

Отец Браун рассмеялся.

– Такое часто происходит между свидетелями, которые заверяют завещание, – сказал он. – Это говорит о том, что им ничего не перепало. Ну а что доктор Валантен? Я не сомневаюсь, что этот секретарь-всезнайка знал, как зовут доктора, лучше, чем сам доктор. Хотя даже доктор мог дать какую-нибудь информацию.

Фиеннс на миг задумался, а потом ответил:

– Доктор Валантен отнесся к этому довольно странно. Доктор – вообще довольно странный человек. Выглядит он ярко, но как-то необычно, по-иностранному. Он молод, но носит бороду, стриженную квадратом, а лицо у него очень бледное, ужасно бледное… и ужасно серьезное. В глазах – постоянно какое-то напряжение, как будто он не хочет носить очки, хотя ему это нужно, или он испытывает головную боль от малейшей мысли. Но внешне он вполне привлекателен и одевается всегда очень строго: цилиндр, черный костюм, в петлице – маленькая красная розетка. Правда, держится он прохладно и даже высокомерно и имеет привычку пристально смотреть на собеседника, что очень сбивает с толку. Так вот, когда его обвинили в том, что он поменял фамилию, он сначала замер, уставился перед собой, точно сфинкс, а потом усмехнулся и сказал, что вот у американцев-де не бывает таких фамилий, которые можно менять. Тут-то полковника и проняло. Он раскричался на доктора, наговорил ему всяких грубостей, и по большей части из-за того, что доктор намеревается в будущем стать членом его семьи. Но, если честно, я бы все это не стал держать в памяти, если бы не несколько слов, случайно услышанных позже, утром в день убийства. Не хочется мне много об этом распространяться, потому что они не были предназначены для посторонних ушей, и узнай кто-нибудь, что я вам об этом рассказываю, меня могут назвать шпионом и, попросту говоря, обвинить в том, что я их специально подслушал. Когда мы с двумя братьями и собакой подходили к главным воротам, я услышал тихие голоса и понял, что это доктор Валантен и мисс Дрюс ненадолго уединились в тени дома, в тихом уголке за рядом цветущих растений. Они громко шептались, иногда чуть ли не переходя на сдавленный крик. Короче говоря, свидание влюбленных закончилось ссорой. Произносились такие слова, которые вообще-то не принято передавать посторонним, но в данных печальных обстоятельствах я не имею права об этом умолчать. Несколько раз они заговорили об убийстве. Девушка, кажется, умоляла его не убивать кого-то или говорила, что подстрекательство не должно стать поводом для убийства. Согласитесь, о таком не часто разговаривают с джентльменом, который заглянул на чашечку чая.

– А известно ли вам, – спросил священник, – сильно ли рассердился доктор Валантен после той ссоры секретаря с полковником? Я имею в виду, когда свидетели подписывали завещание.

– О, он был и вполовину не так зол, как секретарь, – ответил Фиеннс. – Когда завещание подписали, секретарь ушел оттуда злой как черт.

– А теперь, – сказал отец Браун, – давайте поговорим о самом завещании.

– Полковник был очень богатым человеком, и завещание его было серьезным делом. Тогда Трейл не стал нам рассказывать, какие изменения были внесены в него, но недавно, точнее, не далее как этим утром, я услышал, что большая часть денег, которая раньше должна была отойти сыну, теперь достанется дочери. Я ведь уже рассказывал вам, что Дрюс жутко злился на моего приятеля Дональда из-за его легкомысленного образа жизни.

– Вопрос метода заслонил вопрос мотива, – задумчиво заметил отец Браун. – Получается, что именно в то время смерть полковника была выгодна мисс Дрюс.

– Боже правый! Да как же вы можете такое говорить?! – вскричал Фиеннс, уставившись на священника округлившимися глазами. – Вы что, в самом деле, предполагаете, будто…

– Она собирается выйти замуж за доктора Валантена? – прервал его отец Браун.

– Кое-кто возражает против этого брака, – сказал его друг. – Но в семье Дрюсов его уважают. Он прекрасный хирург и предан своему делу.

– Настолько, что, навещая девушку, захватывает с собой хирургические инструменты? Он ведь должен был пользоваться каким-нибудь ланцетом, а попасть домой за это время он не мог.

Фиеннс вскочил и впился глазами в священника.

– Вы предполагаете, что он мог тем же ланцетом…

Отец Браун покачал головой.

– Все эти предположения пока голословны, – промолвил он. – Сейчас главное понять, не кто совершил это убийство и чем, а как оно было совершено. Подозреваемых достаточно, орудий убийства – хоть отбавляй: булавки, ножницы, ланцеты. Но как кто-то попал в беседку? Как туда могла проникнуть та же булавка?

Говоря, он внимательно глядел в потолок, но когда были произнесены последние слова, брови его вздернулись, точно он увидел там какую-то необычную муху.

– Хорошо, и что же делать? – поинтересовался молодой человек. – У вас ведь богатый опыт. Что бы вы посоветовали?

– Боюсь, что вряд ли сейчас я вам буду полезен, – вздохнув, ответил отец Браун. – Я ничего не могу советовать, не побывав на месте, не повидав людей. В данный момент можно лишь продолжать следствие. Насколько я понимаю, ваш друг из индийской полиции сейчас ведет собственное расследование. Надо бы мне съездить туда и справиться, как идут дела. Посмотреть, чего он, как частный сыщик, стоит. Вполне вероятно, что он уже раскопал что-нибудь новое.

Когда его гости – двуногий и четвероногий – удалились, отец Браун взял ручку и вернулся к прерванному занятию, составлению плана курса лекций об энциклике Rerum Novarum54. Работа была объемной и потребовала многих переделок, поэтому спустя пару дней он все еще трудился над ней, когда в комнату, виляя хвостом, снова ворвался большой черный пес и запрыгнул к нему на колени, всячески выражая свою радость и волнение. Хозяин собаки, который показался вслед за ней, был взволнован не меньше, хоть и не разделял радости своего питомца. Волнение его было иного сорта, поскольку голубые глаза его вылезали из орбит, а лицо было бледным как мел.

– Вы мне посоветовали узнать, чем занимался Гарри Дрюс, – безо всякого вступления отрывисто сказал он. – Знаете, что он сделал? – Священник не ответил, поэтому молодой человек продолжил, раздельно выговаривая слова: – Он покончил с собой.

Губы отца Брауна лишь слегка пошевелились, и слова, слетевшие с них, не имели ничего общего ни с этим событием, ни с этим миром.

– Иногда вы меня пугаете! – сказал Фиеннс. – Вы что… ожидали этого?

– Я не отбрасывал этой возможности, – произнес отец Браун. – Поэтому и просил вас узнать, что он делал. Я надеялся, что вы не опоздаете.

– Я нашел его, – хриплым голосом начал рассказывать Фиеннс. – Никогда не видел ничего более отвратительного и жуткого. Я снова зашел в тот старый сад и буквально почувствовал, что что-то произошло. Что-то изменилось, уже после убийства. Цветы все так же обрамляли синими гроздьями темную дверь старой серой беседки, но я видел в них синих бесов, пляшущих у входа в черную пещеру, ведущую в подземный мир. Я осмотрелся по сторонам, все как будто оставалось на своих местах, но у меня появилось ощущение, будто само небо поменяло свои очертания. А потом я увидел. За живой изгородью сада на фоне моря всегда был виден Камень судьбы. Теперь его не было!

Отец Браун поднял голову и стал внимательно прислушиваться.

– Понимаете, это выглядело так, будто со своего места ушла гора, или Луна свалилась с неба, хотя я, конечно же, знал, насколько Камень неустойчив и что он мог в любую минуту упасть от малейшего прикосновения. Тут меня словно осенило, я как ветер помчался по садовой дорожке и дальше напрямик к тому месту, проломив живую изгородь, точно она была не прочнее паутины. Вообще-то изгородь эта не слишком прочная, хотя защищает не хуже стены из-за того, что такая ровная и так аккуратно подстрижена. На берегу я увидел огромную глыбу, рухнувшую со своего пьедестала, а под ней – несчастного Гарри Дрюса. Одна рука его была согнута и как будто обхватывала камень. Выглядело это так, словно он сам его на себя натащил. А рядом, на темном влажном песке, большими кривыми буквами он написал: «Камень судьбы пал на дурака».

– И все из-за завещания полковника, – заметил отец Браун. – Молодой человек поставил все на недовольство полковника Дональдом. Особенно после того, как дядя пригласил его к себе в тот же день, что и адвоката, и так тепло приветствовал. Иначе ему грозил полный крах, ведь он потерял работу в полиции и проигрался до нитки в Монте-Карло. И осознав, что убийство родственника было напрасным, свел счеты с жизнью.

– Погодите! – удивленно воскликнул Фиеннс. – Я не поспеваю за вашей мыслью.

– И, к слову, о завещании, – спокойным голосом продолжал священник. – Пока я не забыл, или пока мы не перешли к более серьезным вопросам. Мне кажется, у этой истории с изменением фамилии существует очень простое объяснение. Я, по-моему, раньше уже слышал обе фамилии. Этот доктор в действительности французский аристократ маркиз де Виллон. Но еще он – пламенный республиканец, поэтому отказался от титула и взял себе старую забытую родовую фамилию. «Европа десять дней гадала, кто такой гражданин Рикетти»55.

– О чем это вы? – недоуменно спросил молодой человек.

– Не обращайте внимания, – ответил священник. – В девяти случаях из десяти фамилию меняют в неблаговидных целях, но на сей раз это было сделано ради идеи. В этом и смысл его саркастического замечания насчет американцев, у которых нет фамилий, то есть титулов. В Англии маркиза Хартингтона никогда не называют мистером Хартингтоном, но во Франции маркиза де Виллона можно называть месье де Виллон. Так что это вполне могло сойти за изменение фамилии. Ну, а что до разговоров об убийстве, мне кажется, это тоже французский этикет. Доктор говорил о том, что вызовет Флойда на дуэль, а девушка пыталась переубедить его.

– Так вот оно что! – протянул Фиеннс. – Теперь понятно, что она имела в виду.

– И что же? – улыбнулся его друг.

– Это случилось перед тем, как я нашел тело несчастного. Только из-за такого потрясения я совершенно позабыл об этом. Трудно, знаете ли, вспоминать о романтических идиллиях, когда на твоих глазах разворачивается трагедия. Идя по аллее, ведущей к старой беседке, я встретил дочь полковника с доктором Валантеном. Она, конечно же, была в трауре, ну а он и так всегда черное носит, как будто на похороны собирается, только лица у них были такие, что траурными я бы их не назвал. Никогда еще я не видел, чтобы лица так светились, как у них. Они остановились, поздоровались со мной, тут она мне и сообщает, что они поженились и жить будут в небольшом домике на окраине города, где у доктора своя практика. Я, понятно, удивился, поскольку знал, что по завещанию собственность полковника доставалась ей, и постарался деликатно намекнуть ей об этом: сказал, что иду в дом ее отца и думал встретить ее там. Но она только рассмеялась: «Мы от этого всего отказались. Мой муж не любит богатых наследниц». И я был поражен, узнав, что они действительно настояли на том, чтобы все наследство снова было возвращено несчастному Дональду. Надеюсь, от подобного сюрприза он не потеряет голову. Вообще-то его никто не воспринимал серьезно, он был очень юн, и отец его не отличался особенным умом, но именно в связи с этим она сказала нечто такое, чего я тогда не понял, но сейчас вижу, что смысл ее слов сводится к тому же, о чем говорите вы. Гордо вздернув головой, она заявила: «Надеюсь, теперь этот рыжий мальчишка успокоится насчет завещания. Неужели он и впрямь думает, что мой муж, ради своих принципов отказавшийся от герба и титула, принадлежавших его роду со времен Крестовых походов, мог убить старика в беседке ради его наследства?» Потом она рассмеялась и добавила: «Мой муж никого не убивает, только если это не связано с его профессией. Он даже не послал секундантов к секретарю». Теперь-то я, разумеется, понимаю, о чем она говорила.

– Часть ее слов я тоже понимаю, конечно, – сказал отец Браун. – Что именно она имела в виду, говоря насчет рыжего мальчишки и завещания?

Фиеннс улыбнулся.

– Жаль, что вы никогда не видели секретаря, отец Браун. Вам бы понравилось наблюдать, как он заставляет все гудеть, как он это называет. Он похороны превратил чуть ли не в праздник. В доме, где должна царить священная тишина, у него дым стоит коромыслом. После того как стряслась беда, он вообще разошелся не на шутку. Его, похоже, уже ничто не удержит. Вы помните, я рассказывал вам, как он работал в саду вместо садовника и поучал адвоката, как вести юридические дела? Можете не сомневаться, он и хирурга поучал, как проводить операции, ну а если учесть, что хирургом тем был доктор Валантен, можно догадаться, чем это закончилось: он обвинил его не только в неумелости, но и кое в чем похуже. Секретарь почему-то вбил в свою рыжую голову, что это доктор убил полковника. Когда прибыла полиция, он был неподражаем. Нужно ли говорить, что Флойд вел себя, как величайший в мире сыщик? Шерлок Холмс во всем его язвительном интеллектуальном величии не возвышался над Скотленд-Ярдом больше, чем личный секретарь полковника Дрюса, наблюдавший за работой полиции в доме полковника. Поверьте, это стоило видеть! Он расхаживал с умным видом по поместью, потряхивая рыжей шевелюрой, а когда его о чем-то спрашивали, отвечал быстро и грубовато, точно его отрывают от важнейшего занятия. Наверняка подобное поведение секретаря и рассердило дочь Дрюса. Разумеется, у него возникла собственная версия. Хотя такие версии скорее подходят для книг детективного жанра, чем для реальности. Да Флойд и сам больше похож на персонажа какой-нибудь книги. Читать о нем, скажу я вам, намного веселее и приятнее, чем иметь с ним дело наяву.

– В чем заключалась его версия? – спросил священник.

– Больше шума, чем толку, – невесело усмехнулся Фиеннс. – Если хотя бы часть этого соответствовало правде, это была бы грандиозная догадка. Он заявил, что полковник-де был еще жив, когда его нашли в беседке, а доктор убил его хирургическим инструментом, когда разрезал одежду.

– Понятно, – сказал священник. – Надо полагать, лежа на грязном полу лицом вниз, полковник просто отдыхал после обеда.

– Поразительно, чего можно достичь напористостью, – продолжил рассказчик. – Флойд наверняка раздул бы эту историю до небес, обошел бы все газеты и добился бы, чтобы доктора задержали и допросили, если бы вся его версия не разлетелась вдребезги после того, как было обнаружено тело под Камнем судьбы. На этом круг замкнулся. Я думаю, что самоубийство можно считать почти прямым признанием. Хотя никто и никогда уже не узнает, как все было в действительности.


Несколько секунд никто не произносил ни звука, а потом заговорил священник:

– Мне кажется, я знаю, как все было в действительности, – со скромным видом промолвил он.

Фиеннс вздрогнул.

– Послушайте, – недоверчиво произнес он, – да как же вы можете знать, как все было в действительности, или утверждать, что знаете, если сидите тут в тысяче миль от того места и занимаетесь сочинением проповедей? Вы что, всерьез хотите сказать, будто знаете, что на самом деле произошло? Если это так, на чем основана ваша версия? Что навело вас на нее?

Отец Браун, охваченный необычным для него волнением, вскочил со стула, и первое произнесенное им слово прозвучало громко и отрывисто, как выстрел:

– Собака! – воскликнул он. – Разумеется, собака. У вас в руках с самого начала был ключ ко всему делу. Вам нужно было лишь внимательнее присмотреться к собаке, когда она вышла из воды.

Фиеннс удивился еще больше.

– Но вы же сами говорили, что мои мысли насчет собаки – это чепуха и что собака не имеет к делу никакого отношения.

– Собака имеет самое прямое отношение к этому делу, – сказал отец Браун, – что вы и сами бы поняли, если бы, глядя на собаку, видели собаку, а не Господа Бога, творящего суд над людьми.

На миг он смущенно замолчал, а потом извиняющимся тоном продолжил:

– Понимаете, дело в том, что я очень люблю собак. Мне показалось, что за всем этим жутковатым ореолом предрассудков, связанных с собаками, никто не подумал о самом несчастном псе. Взять, к примеру, такую, казалось, незначительную деталь, как то, что собака лаяла на адвоката и рычала на секретаря. Вы спрашиваете, как мог я догадаться о чем-то, находясь за тысячу миль? В основном благодаря вам. Вы описали людей так хорошо, что мне не составило труда распознать типы. Вот, например, Трейл: он часто хмурится и неожиданно улыбается, имеет привычку крутить в пальцах разные предметы, в особенности те, что расположены у горла. Чаще всего такие люди бывают нервными, их легко смутить. Не удивлюсь, если разбитной секретарь Флойд оказался бы нервным и несдержанным человеком. Эти американские проныры часто такими бывают, иначе бы он, услышав крик Дженет Дрюс, не порезался бы садовыми ножницами и не выронил бы их.

Собаки ненавидят нервных людей. Не знаю, может быть, человеческая нервность передается собакам, или собака, которая всего-навсего животное, так проявляет свою злобу, а может, все дело в том, что ее собачье тщеславие (а оно колоссально) просто не выносит, когда пес видит, что его не любят. В любом случае, когда бедный Нокс бросался на этих людей, в этом не было ничего такого, разве что этим он показывал, что не любит их, так как они боятся его. Далее. Я-то знаю, вы очень умный человек, и никто в здравом уме не станет потешаться над настоящим умом. Но мне иногда, например, кажется, что вы слишком умны, чтобы понимать животных. Иногда вы слишком умны, чтобы понимать других людей. Особенно, когда они поступают примитивно, почти как животные. Животные – существа очень прямолинейные, они живут в мире простоты и естественности. Возьмите этот случай: собака лает на человека, и человек убегает. Вам не хватает простоты разума, чтобы понять: собака лаяла, потому что ей не понравился этот человек, а человек убегал, потому что испугался собаки. Иных мотивов у них не было, да их и не требовалось. Вы же привносите сюда психологические загадки и наделяете собаку сверхчувственным видением, превращая ее в своего рода глас судьбы. Вам кажется, что тот человек бежал, увидев в собаке не собаку, а палача, готовящего ему петлю. И все же, если вдуматься, вся эта глубинная психология совершенно невероятна. Если бы собака могла осознанно увидеть в человеке убийцу своего хозяина, она не стала бы голосить, как приглашенный на пикник викарий, а вцепилась бы ему в горло. С другой стороны, неужто вы думаете, что человек настолько жестокий и бессердечный, что мог убить своего старого друга и после этого улыбаться его родным, на глазах у дочери убитого и врача, производившего осмотр жертвы, мог, услышав собачий лай, раскаяться и испытать такие угрызения совести, которые заставили бы его бежать оттуда без оглядки? Он мог почувствовать в этом трагическую иронию, это могло потрясти его, как любая другая мелочь, но он не пустился бы наутек от того единственного свидетеля, который, как он знал, не сможет заговорить. Люди ведут себя так, когда боятся не трагической иронии, а острых зубов. Все намного проще, чем вам кажется.

Однако что касается случая на берегу, тут все намного интересней. Судя по вашему рассказу, здесь в самом деле не все ясно. Я не понял, почему собака бросалась в воду и выбегала на берег – собаки обычно так себя не ведут. Если Нокс был чем-то сильно расстроен, он вообще не стал бы доставать из воды палку. Скорее, он бы начал рыскать по берегу, принюхиваясь в том направлении, откуда почувствовал зло. Но, насколько подсказывает мне мой опыт, если собака за чем-то бежит (за камнем, за брошенной палкой, за кроликом), остановить ее может лишь одно – строгая команда, да и то не всегда. То, что пес мог свернуть с пути из-за того, что у него поменялось настроение, кажется мне совершенно немыслимым.

– Но он действительно развернулся, – упрямо возразил Фиеннс, – и вышел из воды без палки.

– Он вернулся без трости по самой простой причине, – ответил священник. – Он ее не нашел. И скулил он, потому что не смог ее найти. Когда такое происходит, это действительно может заставить собаку скулить. Дело в том, что собаки – ужасные формалисты. Им так же важна точность в соблюдении правил игры, как для детей важна точность в пересказе сказки. В тот раз правила игры нарушились, и он вернулся, чтобы пожаловаться на поведение палки, ведь до тех пор подобное никогда не случалось. Еще никогда достойнейший и благородный пес не подвергался подобному отношению со стороны грязной старой трости.

– Чем же не угодила ему эта трость? – улыбнувшись спросил молодой человек.

– Она утонула, – просто ответил отец Браун.

Фиеннс ничего не сказал. Поэтому священник заговорил снова.

– Она пошла на дно, потому что это была не простая трость. Это был тонкий стальной клинок с острейшим концом, спрятанный в тончайшие деревянные ножны. Я не припомню, чтобы когда-нибудь убийца избавлялся от окровавленного орудия убийства таким простым и в то же время изобретательным способом – он забросил его в море, играя с собакой.

– Кажется, я начинаю вас понимать, – признался Фиеннс. – Но если даже полковник был убит этой саблей, для меня полнейшая загадка, как это было сделано.

– Для меня это не такая уж загадка, – ответил отец Браун. – В самом начале, как только вы произнесли слово «беседка», у меня возникли определенные подозрения. А когда вы сказали, что Дрюс был в белом пиджаке, я понял, что не ошибся. Все искали короткий стилет, поэтому не подумали об этом. Но, если в ход было пущено оружие с длинным, как у рапиры, клинком, тут нет ничего невозможного.

Он откинулся на спинку стула и устремил взгляд в потолок, как человек, готовящийся вернуться в памяти к своим старым мыслям.

– Все эти детективные рассказы, наподобие «Тайны желтой комнаты»56, в которых убитых обнаруживают в запертых комнатах, куда невозможно проникнуть, не подходят для этого случая, потому что здесь мы имеем дело с беседкой. Когда речь идет о желтой комнате или о любой другой комнате, мы подразумеваем стены, однородные и непроницаемые. Но ведь беседки устроены иначе. Чаще всего, и этот случай не исключение, стены беседки представляют собой плотно соединенные, но все же отдельные ветки или полосы древесины, между которыми попадаются щели. За спиной Дрюса, когда он сидел в кресле у стены, была такая щель. К тому же сидел он не на обычном кресле, а на плетеном, и в нем тоже были отверстия. И наконец, беседка примыкает к самой живой изгороди, а вы сами говорили мне, что изгородь была тонкой. Человек, стоя за ней, мог без труда разглядеть среди переплетения веток белое пятно пиджака полковника.

Далее, что касается географии места, тут ваш рассказ был не очень вразумительным, но достаточно подробным, чтобы составить картину. Вы говорили, что Камень судьбы был не очень высоким, но потом обмолвились, что он возвышался над всем вокруг, точно горная вершина. Другими словами, он стоял рядом с дальней границей сада, поэтому вам пришлось довольно долго обходить его, чтобы дойти до этого места. Кроме того, маловероятно, чтобы юная леди завопила настолько громко, что ее вопли были слышны за полмили. Она издала обычный непроизвольный вскрик, но вы тем не менее, находясь на берегу, услышали ее. И еще, позвольте вам напомнить, что среди прочих интересных подробностей вы сообщили мне, о том, что Гарри Дрюс отстал от вас, чтобы закурить трубку у живой изгороди.

Тут Фиеннс слегка вздрогнул.

– Вы хотите сказать, что там он достал из ножен свой клинок и через переплетение веток вонзил его в белое пятно, как в мишень? Уверяю вас, вряд ли он мог так уж рассчитывать, что попадет в него, да и как мог он вот так на ходу додуматься до такого? Кроме того, он ведь не знал наверняка, что деньги старика перейдут ему, чего, кстати, так и не случилось.

Лицо отца Брауна оживилось.

– Вы недопонимаете характер этого человека, – сказал он с таким видом, будто сам был знаком с ним всю жизнь. – Это довольно любопытный, хотя и не такой уж редкий тип людей. Я очень сомневаюсь, что Гарри Дрюс пошел бы на это, если бы был уверен, что деньги достанутся ему. Ему подобное показалось бы немыслимым жутким злодеянием.

– Похоже на парадокс, не правда ли? – заметил Фиеннс.

– Этот человек был игроком, – сказал священник. – И из полиции его уволили за то, что он часто шел на риск и действовал, не дожидаясь приказов. Наверняка он был весьма неразборчив в средствах и совершил что-то уж совсем непозволительное, ведь любая имперская полиция имеет гораздо больше общего с российской охранкой, чем нам хотелось бы думать. Он пошел на риск и проиграл. Такие, как он, поддаются искушению и совершают безумные поступки, поскольку думают, что в будущем риск, на который они пошли, покажется им чем-то чудесным. Ему так и хотелось сказать себе: «Любой другой на моем месте упустил бы такой шанс, только я смог решиться и сказать себе: “Сейчас или никогда”. Как же точно я все рассчитал и учел все до мелочей: Дональд не в фаворе, полковник позвал к себе одновременно адвоката, Герберта и меня. И потом все видели, как мы с ним попрощались, пожали руки, и старик даже улыбнулся мне. Кто угодно скажет, что нужно быть сумасшедшим, чтобы решиться на такой риск. Но именно так зарабатываются состояния людьми, сумасшедшими настолько, чтобы заглядывать вперед». Короче говоря, это тщеславие азартного человека. Мания величия игрока. Чем более необычное стечение обстоятельств, тем быстрее принимается решение, тем больше вероятность того, что он ухватится за возможность. Обычное стечение обстоятельств, глупейшая случайность – белое пятно пиджака и щель в стене в нужном месте опьянили его, точно все соблазны мира, собранные воедино. Найдется ли такой человек, который достаточно умен, чтобы осознать, какой шанс дает ему судьба, который оказался бы настолько труслив, чтобы не воспользоваться им? Поистине, дьявольское искушение для игрока. Но даже сам нечистый вряд ли стал бы склонять этого несчастного спокойно, хладнокровно убить старого дядю, который всегда возлагал на него такие надежды. Для такого человека много чести.

Он ненадолго замолчал, а потом чуть взволнованно продолжил:

– А теперь попытайтесь представить себе следующую сцену, как будто видели ее своими глазами. Вот он стоит, охваченный адским пламенем от только что содеянного, поднимает глаза и видит странный силуэт, воплощение его собственной метущейся души: огромную глыбу, чудом сохраняющую равновесие на каменной основе, точно перевернутая пирамида, и вспоминает, что зовется она Камнем судьбы. Представляете, как такой человек в такой миг может воспринять подобный знак? Я думаю, это не могло не взволновать его еще больше и подтолкнуть к дальнейшим действиям. Человек, которому суждено стать возвышающейся башней, не должен бояться стать башней падающей. Как бы то ни было, он преступает к действиям. Его следующая задача – замести следы. Поиски орудия убийства неизбежны, и если бы у него нашли трость с потайным клинком, тем более с окровавленным клинком, для него это было бы равносильно смертному приговору. Если трость просто оставить где-нибудь, ее обязательно найдут, а по ней, вероятно, найдут и его. Даже если ее забросить в море, это могут заметить и посчитать чем-то подозрительным, разумеется, не найдя способа сделать это, не вызвав подозрений. Как вам известно, он справился с этой задачей и, надо сказать, сделал это блестяще. Поскольку из вас только у него были часы, он убеждает вас, что еще не время возвращаться, идет дальше по берегу и затевает игру с собакой. Но как должны были гореть его глаза, когда он осматривал пустынный берег в поисках способа замести следы, прежде чем они остановились на собаке!

Фиеннс кивнул, задумчиво глядя в пространство. Похоже, мысли его устремились к другой, менее практичной части повествования.

– Как странно, – промолвил он, – что собака все-таки оказалась замешана в этом деле.

– Если бы она умела говорить, – ответил священник, – она, наверное, и сама смогла бы вам все объяснить. Мне не понравилось то, что, поскольку собака не может говорить, вы придумали за нее ее рассказ и заставили ее говорить языком людей и ангелов. И это – лишнее напоминание о том, что я все чаще замечаю в современном мире, и в газетных сплетнях, и в обычных бытовых разговорах. Это суждения, вынесенные без проникновения в суть. Люди с готовностью проглатывают голословные обвинения, кого бы они ни касались. Эта волна смывает старый рационализм и скептицизм, она прибывает, как море, и имя ей – суеверие.

Он порывисто встал. Лицо маленького священника было строгим и даже суровым. Продолжил он с таким видом, будто разговаривал сам с собой:

– Первый признак неверия в Бога – утрата здравого смысла и неспособность видеть вещи такими, какими они являются в действительности. Все, о чем бы ни говорилось и что не преподносилось бы как нечто важное, приобретает огромное значение и раздвигается безгранично, как туннель в ночном кошмаре. Собака становится знамением, кошка – загадкой, свинья – талисманом, а жук – символом удачи. Весь этот зверинец до ужаса напоминает многобожие древних Египта и Индии. Пес Анубис, великая зеленоглазая Пашт57, ревущие священные тельцы Васанские58. Это возвращение к древнему божественному бестиарию59, поиск спасения среди змей и крокодилов, и все лишь потому, что вы боитесь произнести слово: «Человек».

Юноша встал с таким смущенным видом, будто случайно подслушал чей-то монолог, подозвал собаку и вышел из комнаты, наскоро попрощавшись. Однако собаку ему пришлось звать дважды, потому что, прежде чем пойти за хозяином, пес на какой-то миг замер и внимательно посмотрел на отца Брауна, как некогда волк глядел на Франциска Ассизского60.

Воскресение отца Брауна

В жизни отца Брауна однажды выдался краткий период, когда его настигла слава, хотя надо сказать, что самому священнику это не принесло никакого удовольствия, скорее даже наоборот. Имя его прогремело в газетах, о нем развернулась дискуссия на страницах еженедельных обозрений, и деяния его горячо обсуждались в клубах и светских салонах, особенно в Америке. Удивительно (а тем, кто был с ним знаком близко, это показалось и вовсе невероятным), но в журналах даже стали появляться короткие рассказы, повествующие о его приключениях в ипостаси сыщика.

Как ни странно, слава настигла его, когда он находился в самом глухом или по крайней мере в самом отдаленном от его обычных мест пребывания уголке. Его отправили в качестве чего-то среднего между миссионером и приходским священником в одну из тех стран Южной Америки, которые, поделив ее северное побережье на полосы, все еще тянутся к Европе или грозят превратиться в независимые государства под гигантской тенью президента Монро. Население там было краснокожим и темнокожим с розовыми вкраплениями. То есть жили там люди, в жилах которых текла испанская и индейская кровь, но среди них встречались и американцы северного образца – выходцы из Англии, Германии и других подобных стран. Неприятности начались, когда один из таких приезжих, едва успевший ступить на берег и сильно раздосадованный из-за пропажи одного своего чемодана, подошел к первому же зданию, которое увидел перед собой, оказавшемуся миссионерским домом с пристроенной молельней. Всю переднюю стену дома занимала открытая терраса с длинным рядом столбов, оплетенных спутанными черными виноградными лозами, квадратные листья которых осень уже успела выкрасить в красный цвет. За ними, тоже ровным рядом, сидели люди, почти такие же неподвижные, как столбы, и цветом чем-то сходные с виноградом, ибо широкополые шляпы их были черны так же, как их немигающие глаза, а лица многих из них, казалось, были вырезаны из темно-красной древесины, добываемой в здешних лесах. Почти все они курили очень длинные тонкие черные сигары, и дым их был едва ли не единственным, что двигалось в этом месте. Гость, возможно, посчитал этих людей туземцами, но среди них были и такие, кто очень гордился своей испанской кровью. Впрочем, он большой разницы между испанцами и индейцами не видел и, однажды посчитав их всех коренными обитателями, перестал обращать на них внимание.

Это был репортер из Канзас-Сити, худой светловолосый мужчина, как сказал бы Мередит, с деятельным носом, который производил такое впечатление, будто жил своей жизнью, мог шевелиться из стороны в сторону и даже был способен ощупывать предметы, как хобот какого-нибудь муравьеда. Фамилия этого человека была Снайт. Его родители, руководствуясь какими-то не совсем понятными соображениями, нарекли своего сына именем Савл, но сам он имени своего стеснялся и в конце концов подобрал себе другое имя – Пол, правда, исходя при этом из совсем иных соображений, нежели апостол язычников61. Хотя ему-то как раз больше подходило имя гонителя христиан, чем защитника, поскольку он относился к официальной религии со сдержанным презрением, которое больше соответствует духу Ингерсолла62, чем Вольтера. Но это было далеко не самой важной частью характера человека, который подошел к миссионерскому дому и сидящим на террасе людям. Что-то в их нарочитой бездеятельности и безразличии разбудило в нем бурю негодования, и, не получив ответов на свои первые вопросы, он принялся говорить сам.

Стоя под палящим солнцем, в безукоризненно чистом костюме с иголочки и большой панаме, сжимая стальной хваткой ручку саквояжа, он раскричался на людей в тени. Очень громко он стал объяснять им, почему они такие ленивые, грязные, невежественные и вообще хуже животных, если сами они этого не понимают. По его мнению, это все вредоносное поповское влияние довело их до такого состояния и превратило в жалких забитых бедняков, которым только то и остается, что торчать здесь без дела и курить сигары.

– Это ж какими надо быть овцами бессловесными, – ярился он, – чтобы позволить себя запугать этим набитым рясникам, которые ходят в своих митрах и тиарах, золоченых ризах и прочих тряпках и смотрят на всех вокруг, как на грязь под ногами! Вам же просто задурили мозги всякими коронами, балдахинами, священными зонтиками да опахалами, и все только потому, что какой-нибудь напыщенный и толстый старый служитель какого-нибудь Мумбы-Юмбы считает себя царем всего мира. Ну, а вы-то сами? Вы на себя посмотрите, простофили несчастные! Говорю же вам, вы поэтому-то в свое варварство снова и ударились, поэтому не научились ни читать, ни писать…

Тут из миссионерского дома торопливо вышел сам верховный жрец Мумбы-Юмбы, который выглядел не как царь всего мира, а скорее, как диванный валик, обмотанный как попало старыми черными тряпками. Если у него и была тиара, в этот раз он ее не надел, а нацепил на голову широкополую потрепанную шляпу, мало чем отличавшуюся от тех, что были на головах индейцев. Ее он досадливо столкнул на затылок и собирался что-то сказать сидящим неподвижно туземцам, но, увидев приезжего, быстро произнес:

– Могу вам чем-то помочь? Не хотите зайти в дом?

Мистер Пол Снайт зашел в дом, и с этого началось значительное расширение его знаний о самых разных вещах. Возможно, его чутье как журналиста оказалось сильнее предубеждений, что бывает довольно часто с действительно талантливыми журналистами. Он задавал множество вопросов и получал самые исчерпывающие ответы, интересные и неожиданные. Он открыл для себя, что индейцы умеют читать и писать, чему научил их не кто иной, как сам священник, только занимаются они этим нечасто, поскольку от природы наделены склонностью к более прямым формам общения. Он узнал, что эти прохлаждающиеся на террасе оборванцы на своих земельных участках превращаются в неутомимых тружеников, особенно те из них, в ком преобладает испанская кровь. Что изумило его еще больше, он узнал, что каждому из них принадлежит собственный кусочек земли. Что так повелось издревле и что их это вполне устраивает. Однако и в этом священник сыграл определенную роль, что стало его первым и единственным вмешательством в дела политические, хоть и мелкого местного масштаба.

Не так давно по этим краям прокатилась лихорадка атеистического, даже анархического радикализма, который время от времени захлестывает страны латинской культуры, зарождаясь в тайных обществах и заканчиваясь гражданской войной и редко чем-нибудь другим. Здешним вожаком иконоборческого движения был некий Альварес, довольно колоритный искатель приключений родом из Португалии, но, на чем настаивали его недруги, имевший примесь негритянской крови. Под его началом находилось множество лож и храмов инициации, того сорта, который даже атеизму придает форму чего-то мистического. Во главе более консервативной стороны стоял некто Мендоза, не такой колоритный, но очень богатый владелец нескольких фабрик, человек уважаемый, однако малоинтересный. Считалось, что здесь давно воцарились бы беззаконие и беспорядок, если бы не пользующееся поддержкой простых людей политическое движение, отстаивающее право местных крестьян иметь собственную землю. И надо сказать, что движение это по большому счету зародилось в маленьком миссионерском домике отца Брауна.

Когда священник разговаривал с журналистом, в комнату вошел Мендоза, предводитель консерваторов, тучный смуглый мужчина с лысой головой, по форме напоминающей грушу, и дородным телом, тоже похожим на грушу. В зубах его была зажата очень ароматная сигара, но он, переступая порог комнаты священника, театральным жестом выбросил ее, как будто входил в храм, и низко поклонился, что при его полноте выглядело совершенно невероятным. Он всегда очень серьезно относился к формальностям, особенно в отношении церковных институтов, и отца Брауна это неизменно приводило в смущение, тем более когда он сталкивался с этим в личной жизни.

«Я сам себя считаю противником клерикализма, – с легкой улыбкой, бывало, говорил отец Браун. – Только, поверьте, в мире клерикализма было бы вдвое меньше, если бы власть находилась в руках самих клириков».

– О, мистер Мендоза, – оживился журналист. – Мы, кажется, уже встречались с вами. Вы в прошлом году не были в Мехико на Торговом конгрессе?

Тяжелые веки мистера Мендозы дрогнули, указав на то, что он узнал репортера, а губы его медленно растянулись в улыбке.

– Я помню.

– Каких-нибудь час-два, а какие дела там решились! – с радостным облегчением воскликнул Снайт. – Да и вы, похоже, не в убытке.

– Мне просто повезло, – скромно сказал Мендоза.

– Оставьте! – вскричал Снайт. – Деньги любят людей с твердой хваткой. А уж у вас хватка-то ого-го! Железная! Да и где взяться, вы знаете, как никто. Но я, простите, не мешаю вам? Вы, должно быть, сюда по делу?

– Вовсе нет, – ответил богач. – Люблю просто так заглянуть к падре, поговорить о том о сём. Просто поговорить.

Похоже, столь близкое знакомство отца Брауна с успешным, можно даже сказать именитым дельцом окончательно укрепило мир и согласие между священником и практичным мистером Снайтом. Вполне вероятно, что он почувствовал некоторое уважение к миссии и даже был готов закрыть глаза на те напоминания о существовании религии, без которых никак не обойтись в молельне. Он горячо поддержал программу священника, по крайней мере в ее мирской и социальной частях, и вызвался в любую секунду принять на себя роль глашатая, чтобы поведать о ней всему миру. И именно в этот миг отец Браун начал понимать, что журналист в своем сочувствии может доставить гораздо больше беспокойства, чем в отрицании.

Мистер Пол Снайт принялся энергично рекламировать отца Брауна. Один за другим он слал длиннейшие панегирики в его адрес в свою газету на Средний Запад. Он фотографировал несчастного священника за самыми обычными бытовыми занятиями, и снимки эти выходили огромными фотографиями в гигантских воскресных выпусках американских газет. Он превращал брошенные им фразы в лозунги и засыпал мир «посланиями» от священника из Южной Америки. Любой другой народ, кроме американцев, давно бы уже пресытился отцом Брауном, но преподобный, напротив, стал получать весьма заманчивые и даже настойчивые предложения проехать с лекционным туром по Соединенным Штатам, и когда он, вызвав вежливое удивление, отказался, ставки его возросли еще больше. Мистер Снайт пошел дальше, по его просьбе об отце Брауне было сочинено несколько рассказов в духе историй про Шерлока Холмса, после чего они были присланы на благословение самому герою с просьбой ознакомиться и подправить что надо. Узнав об их появлении, отец Браун выразил лишь одно пожелание: чтобы они прекратились. А это, в свою очередь, заставило мистера Снайта развернуть целую дискуссию о том, стоит ли отцу Брауну временно покинуть этот мир, свергнувшись с огромной скалы вроде персонажа доктора Ватсона. На все подобные вопросы священнику приходилось терпеливо писать ответные письма, в которых он говорил, что согласен на временное прекращение рассказов на подобных условиях, и просил отложить их возобновление на как можно более долгий срок. Его послания становились все короче и короче, и, дописав последнее, он тяжко вздохнул.

Надо ли говорить, что вся эта странная шумиха на севере не могла не докатиться до маленького южного аванпоста, где отец Браун думал пожить в тишине и покое. Многочисленные местные англичане и белые американцы уже начали испытывать гордость от того, что по соседству с ними проживает такая знаменитость. Американские туристы того сорта, что, приезжая в Лондон, громко требуют немедленно вести их к Вестминстерскому аббатству, стали наведываться на эти отдаленные берега и громко требовать, чтобы их отвели к отцу Брауну. Дошло до того, что кто-то предложил провести отдельную железнодорожную линию, чтобы возить к нему экскурсии, как если бы он был монументом. Но больше всего ему досаждали настойчивые и бойкие торговцы, не так давно появившиеся в этих краях, которые преследовали его с просьбами попробовать и их товар и вынести оценку. Даже после того как он отказывался, они не прекращали засыпать его письмами ради того, чтобы заполучить как можно больше его автографов. Маленький священник был добрым и отзывчивым человеком, поэтому все они получали то, что хотели, но случилось так, что короткий, всего в несколько слов, ответ на запрос от одного франкфуртского виноторговца по фамилии Экштейн, который он торопливо написал на карточке, изменил его жизнь самым неожиданным и страшным образом.

Экштейн, суетливый маленький человечек с шапкой пышных волос и в пенсне, не только очень настаивал на том, чтобы священник попробовал его целебный портвейн, но еще и просил сообщить ему, где и когда он это будет делать. Священника эта просьба ничуть не удивила, поскольку его уже давно перестали удивлять причуды рекламы. Поэтому он черкнул наскоро несколько слов в ответ и занялся своими представлявшимися ему более полезными делами. Вскоре его занятия снова были прерваны, на этот раз запиской от самого Альвареса, его политического врага. Он приглашал отца Брауна принять участие в собрании, во время которого надеялся достичь согласия по одному важному вопросу, для чего и предлагал встретиться вечером в небольшом кафе у стен городка. На это приглашение он ответил согласием и передал ответное послание посыльному, краснощекому, по-военному подтянутому парню, который дожидался ответа. После этого, имея в своем распоряжении час-два, он снова вернулся к своим делам, намереваясь все-таки довести их сегодня до конца. Покончив с этим занятием, он налил себе стакан чудодейственного вина мистера Экштейна и, с веселым выражением лица взглянув на часы, выпил и вышел из дома в ночь.

Небольшой основанный выходцами из Испании городок купался в ярком лунном свете, поэтому, когда он подошел к воротам в виде пышной арки в причудливом обрамлении пальм, они сильно напомнили ему декорации испанской оперы. Один длинный пальмовый лист с резными краями, черный на фоне белого круга луны, свисал с другой стороны арки и чем-то напоминая челюсть черного крокодила. Подобное сравнение вряд ли пришло бы ему в голову, если бы не одна мелочь, которую заметили его от природы внимательные глаза. Воздух был совершенно неподвижен, нигде ничего не шевелилось, но он вдруг отчетливо увидел, что пальмовый лист дрогнул.

Священник осмотрелся по сторонам и понял, что вокруг него никого нет. Он оставил позади последние дома с закрытыми дверьми и ставнями на окнах и теперь шел между двух длинных стен из больших и бесформенных, но гладких камней, утыканных кое-где странными колючими сорняками, произрастающими в этом регионе. Стены эти шли параллельно до самых ворот. Огней кафе за воротами видно не было – наверное, оно располагалось слишком далеко. Через арку не просматривалось ничего, кроме больших каменных плит, которыми была выстлана казавшаяся совсем белой в свете луны улица, да кактусов, которые кое-где проросли сквозь щели. И тут Отец Браун вдруг явственно почувствовал запах зла, ощутил какую-то странную физическую подавленность, но и не подумал остановиться. Он был достаточно смелым человеком, но любопытство его превосходило даже это чувство. Всю свою жизнь он испытывал непреодолимую тягу к познанию истины, даже в мелочах. Доходило до того, что он иногда специально подавлял в себе это чувство, чтобы сохранять хоть какое-то равновесие в душе, и все же оно не покидало его ни на секунду. Едва он прошел через арку, с дерева по-обезьяньи спрыгнул человек и ударил его ножом. В тот же миг еще один человек, прижимавшийся до этого к стене, бесшумно метнулся к нему и с размаху опустил на него дубинку. Отец Браун повернулся, качнулся и мешком повалился на землю. Но прежде чем он упал, на лице его появилось выражение совершенно искреннего и безмерного удивления.


В том же крошечном городке в то же время жил еще один молодой американец, которого можно было назвать прямой противоположностью мистера Пола Снайта. Звали его Джон Адамс Рейс, и был он электротехником, состоящим на службе у Мендозы, который доверил ему обеспечение старого города новинками техники. В сатирических памфлетах и международных сплетнях такие личности, как он, встречаются намного реже, чем журналисты. Тем не менее в Америке на одного человека такого морального склада, как Снайт, приходится миллион людей такого морального склада, как Рейс. Его исключительность ограничивалась тем, что он исключительно добросовестно относился к своей работе, во всем остальном это был самый обычный простоватый человек. Трудовую жизнь он начал помощником аптекаря в одной западной деревеньке и нынешнего положения добился исключительно трудом и добродетелью. Однако он все еще считал свой родной городок сердцем обитаемого мира.

В детстве, сидя на коленях у матери и слушая, как она читает старую семейную Библию, он впитал в себя очень пуританское, даже евангелическое восприятие христианства, и по сей день, когда у него оставалось время задумываться о религии, то была его религия. Среди ослепительных вспышек самых последних и даже самых невероятных открытий, находясь на самых передовых позициях эксперимента, подобно Творцу Всевышнему, создающему новые звезды и солнечные системы, творя чудеса со светом и звуком, он ни на миг не усомнился в том, что «дома» лучше всего: мама, семейная Библия, спокойная, хоть и немного чудная жизнь родной деревни. Перед матерью своей он преклонялся, как легкомысленный француз. Вся религия для него заключалась в перечитывании старой семейной Библии, только всякий раз, попадая в современный мир, он чувствовал смутное волнение. Вряд ли обрядность католичества пришлась бы ему по душе, поэтому, испытывая неприятие к разным митрам и епископским посохам, он почувствовал некоторое сходство с мистером Снайтом, хоть и выражал свои взгляды не в такой самоуверенной форме. Публичные поклоны и расшаркивания Мендозы ему претили, что уж говорить об атеисте Альваресе со всем его масонским мистицизмом.

Возможно, что вся эта почти тропическая жизнь, пересыпанная индейской киноварью и испанским золотом, просто была для него слишком яркой. Как бы то ни было, когда он говорил, что нет ничего более славного, чем его родной городок, он не кривил душой. Он действительно был уверен, что где-то есть что-то чистое, простое, трогательное, что-то такое, что он в самом деле уважал больше всего на свете. И вот, имея в душе такое отношение к миру и людям, Джон Адамс Рейс, сидя на одной южноамериканской станции, вдруг почувствовал, что внутри него растет какое-то непривычное чувство, которое противоречило всем его давним предубеждениям и которое он не понимал. И дело заключалось вот в чем: единственным, что когда-либо попадалось ему на глаза за все его поездки и путешествия, что хоть чем-то напомнило ему старую поленницу у родного домика, провинциальное спокойствие и старую Библию на материнских коленях, стало (по какой-то невообразимой причине) круглое лицо и черный потертый зонтик отца Брауна.

Он поймал себя на том, что стал следить за такой обычной, даже в чем-то смешной черной фигурой, которая суетливо пробегала мимо. Он провожал ее взглядом, не в силах оторвать глаз, наблюдал за ней с почти нездоровым восхищением, так, будто видел ожившую загадку или какое-то ходячее противоречие. Ему казалось: в том, что было ему ненавистнее всего, вдруг обнаружилось нечто близкое и родное. Это было так, словно его долго истязали мелкие демоны, а потом он вдруг обнаружил, что сам Дьявол – совершенно обычная личность.

И вот однажды, выглянув из окна в лунную ночь, он снова увидел Дьявола в широкополой черной шляпе и длинной черной сутане, демона непостижимой беспорочности, который семенил по улице по направлению к городским воротам, и провел его взглядом с непонятным ему самому интересом. Он подумал: «Любопытно, куда это священник может направляться? И что он задумал?» – и еще долго всматривался в залитую лунным светом улицу, после того как темная фигура скрылась из вида. Но потом он увидел нечто такое, что вызвало у него еще большее любопытство. Двое других мужчин, которых он тоже узнал, прошли мимо его окна, как актеры по освещенной сцене. Голубоватый свет лунной лампы озарил пышный куст торчащих волос на голове маленького Экштейна, виноторговца, и очертил долговязую темную фигуру с орлиным носом, в старомодном очень высоком черном цилиндре, сдвинутом набекрень, от которого силуэт казался еще более нескладным и неестественным, как какой-нибудь фантасмагорический персонаж театра теней.

Рейс обругал себя за то, что позволил луне так играть со своим воображением, потому что, присмотревшись, заметил черные испанские бакенбарды и рассмотрел преисполненное собственного достоинства лицо доктора Кальдерона, уважаемого городского эскулапа, который как-то приходил лечить захворавшего Мендозу. И все же что-то в том, как эти двое перешептывались, как они вглядывались в темноту, зацепило его внимание, показалось необычным. Поддавшись внутреннему импульсу, он перемахнул через низкий подоконник и как был, босиком, вышел на дорогу и пошел за ними следом. Он увидел, как они исчезли в темном проеме арки, а в следующий миг из-за стены раздался ужасный крик, невероятно громкий и пронзительный, и для Рейса тем более жуткий, что кто-то прокричал несколько слов на непонятном ему языке.

Тут же раздался громкий топот ног, послышались еще крики, а потом – смешанный рев ярости или печали, от которого содрогнулись башенки стен и высокие пальмы. Но потом вмиг собравшаяся толпа пришла в движение, словно в ужасе подалась назад от городских ворот, и из темноты арочного проема раздался исполненный отчаяния вопль:

– Отец Браун мертв!

Он так и не понял, что надломилось в его душе в тот миг, или почему сердце у него вдруг сжалось от ощущения утраченной надежды, но он рванулся вперед и под сводом арки столкнулся со своим соотечественником, журналистом Снайтом, который бледным призраком шагнул из ночной мглы, нервно пощелкивая пальцами.

– Это правда, – произнес Снайт с выражением, в его устах близким к благоговению. – Он умер. Доктор осматривает его, говорит, надежды нет. Кто-то из этих чертовых даго ударил его дубинкой, когда он проходил через ворота. Почему – одному Богу известно. Какая ужасная утрата для города!

Рейс ничего не ответил, вернее, не смог ничего сказать в ответ и бросился к арке, чтобы увидеть то, что происходило за ней. Маленькое, облаченное в черные одежды тело лежало там, где оно пало, на широких каменных плитах, посреди торчащих из щелей колючих кактусов. Большая толпа теснилась чуть в стороне, сдерживаемая главным образом одним лишь движением руки огромной властной фигуры, стоящей впереди. Большинство собравшихся то подавалось вперед, то, наоборот, делало шаг назад, повинуясь его мановению, как будто он обладал над ними какой-то волшебной властью.

Альварес, диктатор и демагог, человек рослый и неизменно надменный, всегда одевавшийся броско, на этот раз был в зеленой униформе с галунами, которые, точно серебряные змеи, расползлись у него по груди, дополняемые орденом, висевшим у него на шее на ярко-красной ленте. Коротко стриженные волосы его уже подернулись сединой, но от этого кожа политика, которую друзья называли оливковой, а недруги – темной, казалась почти буквально золотой, как будто на нем была вылитая из чистого золота маска. Но сейчас крупное лицо его, обычно властное и довольное, выглядело в соответствии с ситуацией серьезным и немного трагическим. Он пояснил, что дожидался отца Брауна в кафе, когда услышал сперва какую-то возню, а потом звук падающего тела, после чего выбежал на улицу и увидел труп, лежащий на каменных плитах.

– Я знаю, что кто-то из вас сейчас думает, – гордо посмотрев вокруг, сказал он. – И если вы боитесь сами об этом сказать, я скажу это. Я атеист и не могу призывать в свидетели Господа для тех, кто не поверит моему слову, но я готов поклясться честью солдата и просто порядочного человека, что не имею к этому никакого отношения. Если б здесь сейчас мне попались те, кто это сотворил, я бы с радостью повесил их вон на том дереве.

– Разумеется, мы очень рады это слышать, – строгим, даже торжественным голосом произнес его противник, стоявший над телом своего павшего помощника. – Но удар слишком серьезный, чтобы сейчас говорить о своих чувствах. Я полагаю, сейчас лучшее, что мы можем сделать – унести тело моего друга и прервать это стихийное собрание. Насколько я понимаю, – обратился он к доктору, – сомнений, к сожалению, нет.

– Никаких сомнений, – ответил доктор Кальдерон.

Джон Рейс вернулся домой с тяжелым сердцем и совершенно опустошенный. Как же так, почему кажется, что ему будет ужасно не хватать человека, с которым он даже не был знаком? Он узнал, что похороны решили не откладывать и назначить на завтра – все чувствовали, что кризис нужно миновать как можно скорее, поскольку опасность народных волнений росла с каждым часом. Когда Снайт увидел индейцев, сидящих в ряд на террасе, они могли сойти за вырезанные из красного дерева древние ацтекские фигурки, но он не видел, какая перемена произошла с ними, когда они узнали о смерти священника.

Они были готовы поднять революцию и линчевать лидера республиканцев, если бы их не остановила необходимость с должным почтением проводить в последний путь своего религиозного наставника. Надо заметить, что сами убийцы, которые не избежали бы самосуда в любом случае, исчезли бесследно, точно растворились в воздухе. Никто не знал их имен, и никто не знал даже, успел ли умирающий перед смертью увидеть их лица. Причиной того странного удивления, которым был преисполнен его последний взгляд на этот мир, возможно, было то, что он узнал их лица. Альварес не переставал твердить, что не имеет к этому никакого отношения, и даже явился на похороны. Он шел за гробом в расшитом серебром зеленом кителе, придав своему лицу такое скорбное выражение, будто хоронил лучшего друга.

Позади террасы между кактусов по очень крутому зеленому склону поднимались каменные ступени. По ним гроб был с большим трудом поднят и временно установлен на площадке наверху у подножия огромного высокого распятия, которое высилось над дорогой и служило указателем начала освященных земель. Внизу, на дороге, человеческое море исторгало скорбный плач и возносило молитвы, осиротевший люд оплакивал своего отца. Невзирая на всю ритуальность этого действа, которая не могла не раздражать атеиста Альвареса, он держался сдержанно и с должным почтением, и все бы прошло гладко (как отметил про себя Рейс), если бы никто не задевал его.

Рейс вынужден был признать, что старик Мендоза всегда был дураком и сейчас поступил, как круглый идиот. Следуя привычному для слабо развитых сообществ обычаю, гроб оставили открытым, с лица покойного сняли покрывало, что привело простых местных жителей в их отчаянии на грань безумства. Само по себе это могло обойтись и без последствий, поскольку укладывалось в местные традиции, но кое-кто из представителей власти вспомнил о заведенной у французских вольнодумцев традиции провозглашать речи над прахом покойного. В роли оратора выступил Мендоза, и чем дольше он говорил, тем больше падал духом Джон Рейс, тем меньше ему нравилась вся эта религиозная церемония. С неторопливостью оратора, выступающего за обеденным столом и не знающего, как завершить начатую речь и усесться наконец на место, он перечислил все многочисленные, но несовременные достоинства покойного. Ладно этим бы и закончилось, но Мендоза оказался настолько глуп, что стал в своей пламенной речи обвинять своих политических противников, даже насмехаться над ними. Трех минут хватило ему, чтобы начать беспорядки. Да еще какие!

– Мы имеем полное право задаться вопросом, – торжественным тоном вещал он, – наделены ли подобными достоинствами те, кто в безумии своем отреклись от веры отцов? Покуда среди нас есть атеисты, покуда эти безбожники рвутся к власти и становятся нашими правителями, да что там правителями – диктаторами, их постыдная философия будет продолжать приносить плоды, подобные этому ужасному преступлению. Если мы спросим, кто убил этого святого человека, ответ будет один…

Тут глаза полукровки и авантюриста Альвареса полыхнули поистине африканской страстью, и Рейс вдруг отчетливо понял, что этот человек на самом деле – дикарь, не способный сдерживать свои порывы. Можно было подумать, что весь его «просвещенный» трансцендентализм попахивает культом вуду. Как бы то ни было, Мендоза не смог продолжить, потому что в эту секунду Альварес накинулся на него с криками и, имея гораздо более сильные легкие, без особого труда перекричал его.

– Кто его убил? – взревел он. – Да это ваш Бог его убил! Его же собственный бог и убил его. Вы же сами считаете, что он убивает всех своих преданных и глупых слуг… Как убил и этого. – Он резко махнул рукой, но не в сторону гроба, а на распятие. Потом, несколько поумерив пыл, он продолжил голосом более спокойным, но все еще не лишенным раздражения: – Я в это не верю, но в это верите вы. Разве не лучше вовсе не иметь бога, чем иметь бога, который отбирает у вас самое дорогое, да еще подобным образом? Я по крайней мере не боюсь заявить, что бога нет! В слепой и пустынной вселенной не существует такой силы, которая способна услышать ваши молитвы или вернуть вашего друга. Сколько ни просите своего Бога воскресить его, он все равно не воскреснет. Здесь и сейчас я это вам докажу: я бросаю вызов Богу, который не в силах пробудить заснувшего навеки.

В ужасе толпа притихла, и после секундного ожидания демагог ликующе продолжил густым надрывным голосом:

– Мы могли бы и догадаться, – кричал он, – что, позволив таким людям, как вы…

Однако тут в его речь вклинился другой, истошный голос с явным американским акцентом:

– Смотрите! Смотрите! – заголосил журналист Снайт. – Что-то происходит! Клянусь, он пошевелился!

Он бросился сломя голову по каменной лестнице вверх, а толпу внизу тем временем захлестнула волна неописуемого безумия. В следующее мгновение Снайт повернул ошеломленное лицо и поманил пальцем доктора Кальдерона, который тут же присоединился к нему. Когда двое мужчин снова отступили от гроба, все увидели, что положение головы покойного несколько изменилось. Толпа издала восторженный рев, который разом оборвался, так и не достигнув высшей точки, ибо лежащий в гробу священник застонал, приподнялся на локте и, часто моргая, устремил на собравшихся туманный взгляд.

Джон Адамс Рейс, который до сих пор сталкивался исключительно с чудесами науки, в последующие годы так и не смог подобрать слов, чтобы описать неразбериху нескольких последующих дней. Казалось, что-то вырвало его из мира времени и пространства и ввергло в пучину невозможного. За полчаса весь городок вместе с близлежащими деревушками превратился в нечто невиданное уже тысячу лет: уподобившись средневековому люду, толпы местных жителей стали обращаться в веру под впечатлением невероятного чуда, это был истинный древнегреческий город, в котором божество спустилось к людям. Тысячи падали ниц прямо на дороге, сотни принимали монашеский обет не сходя с места, и даже приезжие, как двое американцев, не могли думать и говорить ни о чем, кроме свершившегося чуда. Стоит ли удивляться, что и сам Альварес был несказанно потрясен, он сидел, обхватив голову руками.

И в самом сердце этого урагана благодати находился маленький человечек, который пытался что-то сказать, но голос у него был негромкий и глухой, а шум стоял оглушительный. Он подал слабой рукой какой-то знак, в котором было больше раздражения, чем какого-либо иного чувства, а потом подошел к краю парапета над толпой и жестом, сделавшим его очень похожим на хлопающего короткими крыльями пингвина, попытался успокоить людей. На какой-то миг шум слегка приутих, и отец Браун в первый раз в жизни позволил себе обратиться к своей пастве со всем негодованием, на которое был способен:

– Глупцы! – высоким дрожащим голосом провозгласил он. – Глупые, глупые люди!

Потом он как будто овладел собой, уже твердо держась на ногах, подбежал к ступеням и стал спускаться.

– Вы куда, отче? – спросил Мендоза с непривычным благоговением в голосе.

– В телеграфную контору, – бросил на ходу отец Браун. – Что? Нет, разумеется, это не чудо. С чего бы тут взяться чуду? Чудеса не так дешевы, как все это.

И он побежал дальше. Люди падали перед ним на колени, моля о благословении.

– Благословляю, благословляю, – торопливо повторял он. – Да благословит вас Господь и да прибавит вам всем разума.

И с необычной скоростью он скрылся в направлении телеграфа, где отправил в секретариат епископа срочную телеграмму: «Здесь произошла безумная история с чудом. Надеюсь, Его Преосвященство не даст этому делу ход. Это всего лишь слухи».

Вручив бланк телеграфисту, он чуть-чуть покачнулся, и Джон Рейс подхватил его под руку.

– Позвольте, я провожу вас домой, – сказал он. – Вы заслуживаете большего, чем дают вам эти люди.


Джон Рейс и отец Браун сидели в доме священника при церквушке. Стол все еще был завален бумагами, над которыми последний бился за день до этого. Бутылка вина и пустой винный стакан стояли там, где он их оставил.

– Теперь, – твердым, почти зловещим голосом произнес отец Браун, – я могу начать думать.

– Я бы не стал вот так сразу начинать думать, – посоветовал американец. – Вам ведь отдохнуть надо. К тому же, о чем тут думать-то?

– Мне достаточно часто приходилось расследовать убийства других людей, – сказал отец Браун. – Но сейчас предстоит расследовать собственное.

– На вашем месте я бы сначала выпил вина, – предложил Рейс.

Отец Браун встал, налил в стакан вина, поднял его, на секунду задумался и поставил обратно на стол. Потом опять сел и сказал:

– Знаете, что я чувствовал умирая? Вы не поверите, но главным моим чувством было невероятное удивление.

– Да уж, когда тебя ночью бьют палкой по голове, тут есть чему удивляться, – согласно кивнул Рейс.

Отец Браун подался вперед и, понизив голос, произнес:

– Я удивился тому, что меня не ударили по голове.

Рейс посмотрел на него с таким выражением, будто подумал, что удар тот хоть и оказался не смертельным, все-таки был очень сильным, но вслух сказал:

– Как это?

– Когда тот человек с размаху опустил дубинку, она остановилась в дюйме от моей головы, но так и не коснулась ее. Точно так же второй парень сделал вид, что бьет меня ножом, но даже не поцарапал меня. Как в театре, на сцене. Я думаю, это и была игра. Но потом произошло нечто невероятное.

Он задумчиво посмотрел на бумаги на столе и продолжил:

– Хоть ни нож, ни дубинка не прикоснулись ко мне, я почувствовал, что у меня подкашиваются ноги и жизнь покидает меня. Я знал, что-то сразило меня, но что? Знаете, о чем я подумал? – Он указал на вино на столе.

Рейс поднял стакан, внимательно посмотрел на него и понюхал.

– Думаю, вы правы, – сказал он. – Я когда-то работал в аптеке и кое-что знаю из химии. Тут без анализа ничего точно не скажешь, но мне кажется, здесь что-то подмешано. Знаете, существуют такие вещества, которыми в Азии могут отправить человека в состояние, неотличимое от смерти, хотя на самом деле это всего лишь временный сон.

– Вот именно, – хладнокровно произнес священник. – Все это чудо – фальшивка от начала до конца. Сцена похорон была продумана и подготовлена заранее. Я полагаю, Снайту была нужна шумиха, вызванная этим всеобщим помешательством, хотя вряд ли бы он зашел так далеко только ради этого. В конце концов, одно дело наживаться на мне и превратить меня в поддельного Шерлока Холмса, и совсем другое…

Замолчав на полуслове, священник переменился в лице. Он крепко зажмурился и встал, точно начал задыхаться. Потом протянул одну дрожащую руку, будто собирался идти к двери на ощупь.

– Вы куда? – не без удивления спросил Рейс.

– Если вы меня спрашиваете, – ответил отец Браун, который сделался бледным, как стена, – я собираюсь помолиться. Вернее, даже поблагодарить Господа.

– Ничего не понимаю. Что с вами?

– Я хочу поблагодарить Господа за свое чудесное и невероятное спасение.

– Я, конечно, не разделяю вашу религию, – сказал Рейс, – но, поверьте, я достаточно религиозен, чтобы понять вас. Конечно, вам надо поблагодарить Бога за то, что он спас вас от смерти.

– Нет, – сказал священник, – не от смерти. От позора.

Рейс так и сел, а священник взволнованно продолжил, едва не срываясь на крик:

– Если бы только моего позора! Опозорены могли быть мои убеждения, мои взгляды. Они нацелились на саму религию! Подумать страшно, чем все это могло закончиться! Это был бы самый громкий, самый жуткий скандал с тех пор, как уста Титуса Оутса63 исторгли последнюю ложь.

– О чем вы толкуете? – в полной растерянности спросил его собеседник.

– Хорошо, лучше я все объясню сразу, – священник сел и продолжил уже более сдержанным голосом: – Я все вдруг понял, как только упомянул вслух Снайта и Шерлока Холмса. Сейчас я вспомнил, что написал в ответ на его безумные предложения. Ведь другого ответа я дать не мог, а они воспользовались этим для своих планов. Я написал что-то вроде: «Я согласен умереть и снова ожить, как Шерлок Холмс, если так будет лучше». И как только я об этом подумал, то понял, что меня попросту вынудили писать подобные вещи, и все, что я писал, сводилось к одному. Это выглядело так, будто я писал какому-то своему сообщнику, что собираюсь выпить это вино в определенное время. Теперь понимаете?

Рейс вскочил со стула и взволнованно воскликнул:

– Да-да! Кажется, начинаю понимать.

– Сперва они бы раздули из этого чудо, а потом это чудо развенчали бы. И что самое худшее – они смогли бы доказать, что все это было моей затеей. Это выглядело бы, как подстроенное нами же фальшивое чудо. Вот и все. Если бы их план сработал, мы бы оказались в настоящем аду.

Потом, о чем-то подумав, маленький священник тихим, спокойным голосом произнес:

– И все-таки, на рассказах обо мне они могли бы неплохо заработать.

Рейс посмотрел на стол и мрачно произнес:

– И сколько негодяев участвовало в заговоре?

Отец Браун покачал головой.

– Больше, чем мне хотелось бы думать, – сказал он. – Но я надеюсь, хотя бы некоторые из них просто действовали по указке. Альварес, возможно, мог считать, что, когда идет война, все средства хороши. Он – довольно своеобразный человек. Я очень боюсь, что Мендоза – просто старый лицемер. Я ему никогда не доверял, а он ненавидел меня за то, что я не поддерживал его. Но все это может подождать. Я благодарен Господу за спасение. И особенно за то, что успел предупредить епископа.

Джон Рейс надолго задумался.

– Вы рассказали мне много такого, чего я не знал, – наконец произнес он. – А теперь я хочу вам рассказать о том, чего не знаете вы. Я прекрасно понимаю, на что рассчитывали эти ребята. Они были уверены, что любой человек, очнувшись в гробу и увидев перед собой коленопреклоненную толпу, которая превозносит его как святого и почитает ходячим чудом, не устоит перед соблазном и примерит ореол славы, упавший на него с неба. Думаю, их расчет был совершенно точен в том, что касается человеческой психологии. Где я только ни бывал, каких только людей ни встречал, одно могу сказать точно: вряд ли найдется хотя бы один человек из тысячи, у которого после подобного пробуждения не пошла бы кругом голова; который, еще не очнувшись до конца, сохранил бы рассудок, скромность, смирение и… – Тут он с удивлением заметил, что говорить ему мешает комок, подступивший к горлу, и голос дрожит от чувств.

Слушая его, отец Браун, с довольно рассеянным выражением лица, чуть склонив голову набок, рассматривал стоявшую на столе бутылку. – Знаете что, – сказал он. – А не распить ли нам бутылку настоящего вина?