# Великие современные истории о полиции

Билл Пронзини

Великие современные истории о полиции

ДИЛЕММА ДЕТЕКТИВА

Корнелл Вулрич

Я ВСЕГДА ПОЛУЧАЮ МИЛАК

Джон Д. Макдональд

H КАК В УБИЙСТВЕ

Лоуренс Трит

НОЧНАЯ РАБОТА

Уильям Кэмпбелл Голт

ГОСТИНИЦА ДЛЯ УТОПЛЕННЫХ

Жорж Сименон

КАПИТАН ХЕЙМРИХ СПОТЫКАЕТСЯ

Фрэнсис и Ричард Локридж

РЕБЕНКОМ ОТМЕНЕНО

Джек Ричи

КОРОЛЬ В ЗАЛОЖКЕ

Майкл Гилберт

КАПИТАН ЛЕОПОЛЬД ОТПРАВЛЯЕТСЯ К СУКАМ

Эдвард Д. Хох

ДТП И СБЕЖАНИЕ

Сьюзан Данлэп

ПОЛУНЕВИДИМЫЙ ЧЕЛОВЕК

Билл Пронзини и Джеффри Уоллманн

ПАСЛЕН

Эд Макбейн

Задняя обложка


Великие современные полицейские истории

Под редакцией Билла Пронзини и Мартина Х. Гринберга


Хотя в какой-то степени стереотипный образ тупого полицейского с его склонностью к безграмотным предложениям и третьей степени наказания сохранился в криминальной литературе... его порода быстро (и счастливо) вымирает... Современные полицейские, выполняющие свою работу, — вот суть этих историй, и делают они это настолько хорошо, что их расследования в целом обеспечивают высокий уровень развлечения.


Независимо от того, представлены ли эти истории в форме мрачной драмы Корнелла Вулрича, изящно сюжетной головоломки Джона Д. Макдональда, забавной вылазки Майкла Гилберта в Южный Лондон с инспектором Петреллой или приключений полицейского Джилл Смит в Беркли Сьюзен Данлэп, эти истории являются развлечением в лучшем виде.

Место действия меняется: Жорж Сименон отправляет Мегрэ в провинциальную Францию, Эдвард Д. Хох отправляет своего капитана Леопольда на собачьи бега, а Эд Макбейн с суровым реализмом переносит нас в 87-й участок для панорамы преступления одной ночи в большом городе. Каждый из авторов « Великих современных полицейских историй» совершил трудный подвиг оживления персонажа в рамках короткого рассказа. Молодой патрульный ветерана криминальной литературы Уильяма Кэмпбелла Голта — это тот, с кем хочется встретиться во плоти; Фред Галлахер Билла Пронзини и Джеффри Уоллмана — тот, кого хочется успокоить. Читатель не только может почувствовать замешательство безымянного героя Джека Ричи, но и может разделить его огорчение из-за неожиданного решения убийств, которые он расследует.

История может включать новичка, новичка в детективном жанре, или возвращать старых друзей — капитана Геймриха из «Локриджей» или Митча Тейлора из «Лоуренса Трита». Но кто бы ни был главным героем, эти колоритные полицейские и их тщательно продуманные дела гарантированно подарят часы интригующего развлечения.

Редакторы

Билл Пронзини , автор, редактор, антолог, коллекционер, — имя, знакомое всем читателям детективов. Его детективная серия «Безымянный» постоянно растет в популярности, а его знания в области криминальной литературы и детективной литературы во всех аспектах жанра непревзойденны. Он также написал то, что можно назвать «детективными вестернами», в которых фигурирует персонаж девятнадцатого века по имени Куинканнон. Билл и его обширная коллекция детективных произведений, от бульварной литературы до последнего «большого» романа, находятся в Сан-Франциско.


Мартин Х. Гринберг известен многочисленными антологиями и сборниками, которые он составил как в одиночку, так и с соавторами. Его предыдущая книга для Walker — «Tantalizing Locked Room Mysteries». Гринберг живет в Грин-Бей, штат Висконсин, и является профессором в местном университете.


Дизайн куртки: Лори Макбарнетт

Уокер и компания

720 Пятая Авеню

Нью-Йорк, Нью-Йорк 10019


Напечатано в Соединенных Штатах Америки.


Авторское право (C) 1986 Билла Пронзини и Мартина Х. Гринберга. Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена или передана в любой форме или любыми средствами, электронными или механическими, включая фотокопирование, запись или любую систему хранения и поиска информации, без письменного разрешения Издателя.

Все персонажи и события, описанные в этих историях, являются вымышленными.

Впервые опубликовано в Соединенных Штатах Америки в 1986 году издательством Walker Publishing Company, Inc.

Одновременно опубликовано в Канаде издательством John Wiley & Sons Canada, Limited, Рексдейл, Онтарио.

Данные каталогизации публикаций Библиотеки Конгресса. Основная запись под заголовком:

Замечательные современные истории о полиции.

1. Детективные и детективные рассказы. I. Пронзини, Билл. II. Гринберг, Мартин Гарри.

PN6120.95.D45G73 1986 808.83′872 85-29605

ISBN 0-8027-0881-1

ISBN 0-8027-7291-9 (издание)

Дизайн книги Терезы М. Карбони Напечатано в Соединенных Штатах Америки 10 9 8 7 6 5 4 3 2 1

Благодарности:

«Дилемма детектива» Корнелла Вулрича. Авторские права (C) 1940 принадлежат Frank A. Munsey Co. Впервые опубликовано в Detective Fiction Weekly . Перепечатано с разрешения Scott Meredith Literary Agency, Inc.

«I Always Get the Cuties» Джона Д. Макдональда. Авторские права (C) 1954 Mercury Publications, Inc.; авторские права возобновлены (C) 1982 John D. MacDonald Publishing, Inc. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine . Перепечатано с разрешения автора.

«H как в слове Homicide» Лоуренса Трита. Авторские права (C) 1964 принадлежат Лоуренсу Триту. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine . Перепечатано с разрешения автора.

«Ночная работа» Уильяма Кэмпбелла Голта. Авторские права (C) 1954 King-Size Publications, Inc. Впервые опубликовано в The Saint Detective Magazine . Перепечатано с разрешения автора.

«Гостевой дом утопленников» Жоржа Сименона. Авторские права (C) 1944 принадлежат Жоржу Сименону. Перепечатано с разрешения автора.

«Капитан Геймрих спотыкается» Фрэнсис и Ричарда Локриджей. Авторские права (C) 1959 Mercury Publications, Inc. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine . Перепечатано с разрешения Curtis Brown Ltd.

«By Child Undone» Джека Ричи. Авторские права (C) 1967 HSD Publications, Inc. Впервые опубликовано в Alfred Hitchcock's Mystery Magazine . Перепечатано с разрешения Larry Sternig Literary Agency.

«Король в закладе» Майкла Гилберта. Авторские права (C) 1960 принадлежат Майклу Гилберту. Впервые опубликовано в США в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine , май 1962 г. Перепечатано с разрешения автора.

«Капитан Леопольд идет ко всем чертям» Эдварда Д. Хоха. Авторские права (C) 1980 Эдварда Д. Хоха. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine . Перепечатано с разрешения автора.

«Hit-and-Run» Сьюзан Данлэп. Авторские права (C) 1986 принадлежат Сьюзан Данлэп. Оригинальная история, опубликованная с разрешения автора.

«Полуневидимый человек» Билла Пронзини и Джеффри М. Уоллмана. Авторские права (C) 1974 принадлежат Биллу Пронзини и Джеффри М. Уоллманну. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine . Перепечатано с разрешения авторов.

«Nightshade» Эда Макбейна. Авторские права (C) 1971 принадлежат Эвану Хантеру. Впервые опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine . Перепечатано с разрешения John Farquharson Ltd.


СОДЕРЖАНИЕ


• Крышка


• Описание


• Титульный лист


• Авторские права


• Благодарности:


• Введение


• ДИЛЕММА ДЕТЕКТИВА


• Корнелл Вулрич


• Я ВСЕГДА ПОЛУЧАЮ МИЛАК


• Джон Д. Макдональд


• H КАК В УБИЙСТВЕ


• Лоуренс Трит


• НОЧНАЯ РАБОТА


• Уильям Кэмпбелл Голт


• ГОСТИНИЦА ДЛЯ УТОПЛЕННЫХ


• Жорж Сименон


• КАПИТАН ХЕЙМРИХ СПОТЫКАЕТСЯ


• Фрэнсис и Ричард Локридж


• РЕБЕНКОМ ОТМЕНЕНО


• Джек Ричи


• КОРОЛЬ В ЗАЛОЖКЕ


• Майкл Гилберт


• КАПИТАН ЛЕОПОЛЬД ОТПРАВЛЯЕТСЯ К СУКАМ


• Эдвард Д. Хох


• ДТП И СБЕЖАНИЕ


• Сьюзан Данлэп


• ПОЛУНЕВИДИМЫЙ ЧЕЛОВЕК


• Билл Пронзини и Джеффри Уоллманн


• ПАСЛЕН


• Эд Макбейн


• Задняя обложка


ВВЕДЕНИЕ

До последних нескольких десятилетий полицейский, как правило, пользовался большим уважением в Европе, чем в Соединенных Штатах. Это особенно касается писателей-фантастов, которые были склонны преклоняться перед действиями профессиональных охотников за людьми там и насмехаться над ними здесь. Вот почему, до сравнительно недавнего всплеска интереса к американскому полицейскому процессуальному роману, в гораздо большем количестве британских, французских и скандинавских детективов фигурировали полицейские детективы, чем в американских детективах. И вот почему во многих криминальных историях, написанных американцами, главными героями были европейские полицейские детективы. (Анри Бенколен из парижской полиции Джона Диксона Карра — один из наиболее известных примеров.)

Одной из причин этой дихотомии является то, что современное полицейское агентство имеет европейское происхождение. До промышленной революции полицейские функции в европейских государствах выполнялись агентами монарха, которые были обязаны своей первичной лояльностью ему, а не некоему абстрактному понятию «общественности». Фактически, само преступление определялось почти полностью тем, кем был человек: преступления, совершенные лицами королевского происхождения, почти никогда не наказывались, особенно если они совершались против «простолюдинов». Типичный метод обнаружения, тогда, как и сейчас (по крайней мере, в реальном мире), основывался на наводках от лиц, которые утверждали, что были свидетелями рассматриваемого преступления, или обладали другими доказательствами, указывающими на конкретного подозреваемого. Затем этого подозреваемого хватали и подвергали тому, что называлось «испытанием ордалией», то есть применению пыток для получения признания вины.

Именно Французская революция изменила эту систему, поскольку ее лозунги эгалитаризма и справедливости требовали этого. Революционные власти учредили Префектуру полиции для города Парижа, чтобы заниматься неполитическими преступлениями, что привело к формированию Sûreté в 1811 году. В других местах Европы процесс индустриализации также был в полном разгаре и включал быстрый рост городов; и именно в этих городах, где люди на самом деле не знали друг друга, потребность в современных полицейских силах ощущалась больше всего. В Англии, где опора была на средневековую любительскую систему констеблей — и на «ловцов воров» Генри и Джона Филдинга, «бегунов с Боу-стрит», — сэр Роберт Пиль организовал Лондонскую столичную полицию в 1829 году. Его «бобби», как быстро стали называть офицеров (от популярной версии имени Пила), стали моделью для всех полицейских сил в Британии и, в конечном итоге, по всей Британской империи.

И Sûreté, и лондонские бобби были хорошо известны, когда в 1838 году в Бостоне была сформирована первая американская полиция. (Нью-Йоркская была сформирована шестью годами позже. Там полицию называли «копперами», либо потому, что их значки были сделаны из меди, либо из-за аббревиатуры COP, что означало «Констебль на патруле».) Парижская и лондонская полиция, будучи пионерскими агентствами, также были сильно романтизированы в популярных произведениях того времени. Приключения Франсуа Эжена Видока, исправившегося вора и фальшивомонетчика, который стал первым начальником Sûreté и позже написал весьма приукрашенную автобиографию под названием в Соединенных Штатах « Видок, французский полицейский шпион», были известны по обе стороны Атлантики и оказали глубокое влияние на ранних писателей криминальной литературы, начиная с самого По, который более или менее смоделировал Ш. Огюста Дюпена по Видоку. Это влияние не было результатом какого-либо дедуктивного навыка со стороны Видока. Во время своей работы в Sûreté он начал использовать систему картотеки, делал отпечатки следов и делал такие наблюдения, что многие преступники, по-видимому, были кривоногими. Это был предел его вклада в полицейские процессуальные методы.

Главной причиной того, что европейский полицейский стал такой популярной фигурой здесь и за рубежом в двадцатом веке, является европейское — и в частности британское — уважение к представителям закона, порядка и сохранения существующих социальных и моральных установок. Начиная с подъема среднего класса и эпохи Диккенса, такие представители, по самому своему избранию или назначению на высокие должности, считались обладающими множеством добродетелей, не последним из которых был острый ум. Такое отношение сохранялось до всеобщего разочарования, которое последовало за (или предшествовало, в зависимости от вашей точки зрения) Второй мировой войной в Европе. Когда автор детективных рассказов представлял полицейского детектива, читатель автоматически предполагал, что он был человеком интеллекта и острых способностей.

В этой стране все было не так. Разгул коррупции в полиции в городах, западные блюстители порядка вроде Уайетта Эрпа, которые сами были немногим лучше преступников, новаторский дух самостоятельности и личного, а не общественного кодекса этики, а также еженедельные истории и дешевые романы, которые в основном рисовали сотрудников правоохранительных органов в неблагоприятных тонах, — все это в конце девятнадцатого века объединилось, чтобы создать совершенно иной образ полиции в умах американцев. К тому времени, как наступил двадцатый век, полиция стала символом власти, которую нужно было бояться, презирать или, в лучшем случае, терпеть, но слишком редко — почитать. Авторы детективов, естественно, отражали это отношение в своей работе; частные детективы и одаренные любители были гораздо предпочтительнее трудолюбивых, честных полицейских в качестве героев-детективов. Стало стандартной практикой изображать полицию как неуклюжих комических персонажей или как садистских недоумков, чьей главной функцией было быть перехитрившими и одураченными частным лицом.

Хотя в некоторой степени стереотипный тупой полицейский, с его склонностью к неграмотным предложениям и третьей степени, сохранился в криминальной литературе до настоящего времени, его порода быстро (и счастливо) вымирает. В сороковые и пятидесятые годы, когда крестоносцы того или иного типа начали громко призывать к реформе полиции, и были приняты новые законы (например, знаменитое решение Миранды) для защиты гражданских прав человека, сотрудники правоохранительных органов Америки были вынуждены изменить некоторые из своих методов и улучшить отношения с общественностью. Это, в свою очередь, привело к гораздо более благоприятному изображению не только в новостных СМИ, но и в художественных произведениях и в индустрии развлечений. Такие писатели, как Лоуренс Трит и Эд Макбейн, и такие радио (а позже и теле) шоу, как «Облава» и «Очередь», сосредоточились на гуманности и профессионализме работающих полицейских, а также на их методологии.

Современная полицейская работа сильно отличается от той, что была сорок лет назад; то же самое касается и современной полицейской литературы, как показывают истории в этой антологии. Реализм является здесь ключевым ингредиентом. Вы не найдете никаких стереотипных шутов, никаких анти- или не-героев с ограниченным умом и поведенческими моделями гориллы. Полицейские на этих страницах — профессиональные разоблачители преступлений и решатели головоломок, и, что не менее важно, это мужчины и женщины, в которых вы можете (и, несомненно, будете) верить и заботиться о них. Современные полицейские, выполняющие свою работу, — вот суть этих историй — и выполняющие ее настолько хорошо, что их расследования в целом обеспечивают высокий уровень развлечения.

Наслаждаться.


—Билл Пронзини и Мартин Х. Гринберг


Октябрь 1985 г.

ДИЛЕММА ДЕТЕКТИВА

КОРНЕЛЛ ВУЛРИЧ

Корнелл Вулрич был одним из немногих писателей, которые относились к полицейским с уважением в те безмятежные дни (некоторые из нас считают их безмятежными, во всяком случае), когда бульварные журналы были господствующей формой популярной литературы. Если он иногда изображал полицию как применяющую довольно примитивные и садистские методы (точное отражение некоторых городских сил в 1930-х годах), он также изображал своих главных героев-полицейских как умных людей, которые были искусны в полицейской работе. Герой «Дилеммы детектива», инспектор Берк, действительно очень человечен — и очень хорош в своей работе — и это большая часть того, что делает эту историю одной из лучших историй Вулрича эпохи бульварной литературы и подходящей заглавной записью для этой антологии. Вулрич прожил несчастливую жизнь, но этот факт и его окраска его мировоззрения являются одной из причин, почему его работа настолько мрачна и сильна. Такие романы, как «Невеста была в черном», «Черное алиби», «Леди-призрак» (как Уильяма Айриша) и «У ночи тысяча глаз » (как Джорджа Хопли) являются наиболее интенсивными и душераздирающими произведениями в своем роде. Совершенно справедливо Вулрича называли «По двадцатого века и поэтом его теней».

Он прислал мне свою карточку. Мы не получаем многого от этого в штаб-квартире. Любого, можно сказать. Их либо затаскивают, либо, если они приходят сами, они просто говорят, кто они, устно. То, что было на ней, заставило меня поднять брови.


Арнольдо, принц Иверии.

С короной наверху. У нас в штаб-квартире тоже нечасто такое бывает . Я был настолько впечатлен, что даже обсудил это с Кроули, который в тот момент оказался в комнате, прежде чем что-то сделать, чтобы его туда впустили. Вроде как пытаюсь сориентироваться.

«Какого черта, по-вашему, может хотеться этот голубой человек? И он приходит к нам лично, вместо того, чтобы послать за нами, чтобы мы пришли к нему!»

«Полагаю, фамильные рубины были украдены», — усмехнулся Кроули.

«Во-первых, настоящий ли он принц или он фальшивый?»

«Есть партия с таким названием», — сказал мне Кроули. «Я видел это в газетах один или два раза. Подождите минутку. Я могу проверить, так что мы будем на столько впереди».

Он, казалось, знал, как это сделать; я бы и сам не знал. Он позвонил в какую-то книгу или журнал под названием « Кто есть кто», а также в какой-то очень шикарный клуб и сумел выяснить, что мы хотели, не выдавая себя за полицию. «Получите описание, пока вы этим занимаетесь», — сказал я через его плечо.

Когда он дозвонился, он сказал: «Настоящему человеку около двадцати девяти лет, рост около шести футов, он худой и светловолосый; выглядит скорее как англичанин, чем как латиноамериканец».

Полицейский, принесший карточку, энергично кивнул и сказал: «Вот кто сейчас ждет там!»

«Ладно, тогда нам не придется беспокоиться о подделках», — сказал я с облегчением.

«Вот краткий набросок всего остального», — сказал Кроули. «Его родная страна больше не существует; ее аннексировала другая страна. Он женат на американке, бывшей Мэрилин Рид. Горы теста. Ее дедушка первым придумал шоколадные батончики с арахисом внутри. Они живут в Истпорте».

«Этого должно хватить. Ненавижу задавать кучу глупых вопросов такому парню. Лучше не заставляй его больше ждать, О'Дэр».

К этому времени я уже почти боялся сцены. Я поправил узел галстука, отполировал носок ботинка о противоположную штанину, сел и разложил перед собой кучу бумаг, словно был по уши в работе. «Как это выглядит?» — нервно спросил я Кроули.

«Для меня это полная фальшь», — ухмыльнулся он. «Но он не заметит разницы».

Полицейский держал дверь открытой, и было одно из тех затаивших дыхание ожиданий, как в пьесе на сцене. Он вошел с тростью. На минуту я подумал, что это просто шик, но потом я понял, что ему это, похоже, нужно. Немного тряслись ноги.

Я не знал, как к нему обратиться, поэтому не стал. Просто кивнул.

Может быть, он тоже не знал, как ко мне обратиться, потому что кивнул в ответ. Он сказал: «Вы не против, если я сяду? Я не очень сильный».

Кроули придвинул стул, и я сказал: «Извините, что заставили вас так ждать...»

«Я не против. Видите ли, мне пришлось самому прийти к вам. Если бы я послал за вами, это бы разрушило саму цель, ради которой я пришел к вам».

Я спросил: «Что мы можем сделать для вас, ваше высочество?»

Он покачал головой. «Здесь нет никаких высочеств. Я достаю свои первые документы в следующем месяце. Но, конечно, я не доживу до того, чтобы стать полноправным гражданином...»

Я посмотрел на Кроули, а он посмотрел на меня.

Иверия достала кованый золотой портсигар с сапфировой застежкой. Я подумала закурить, но он не открыл его, а просто передал мне. «Возможно, я не смогу помешать тому, чтобы выплыло наружу, что я зашла сюда. В таком случае я скажу, что пришла сообщить о потере этого самого портсигара. Так что, предположим, вы пока что оставите его у себя в качестве оправдания. Допустим, какой-то честный человек нашел его и сдал. Вы храните его для меня. Это объяснит мой визит сюда. Вас это не смущает?»

Я мог бы сказать ему, что я из отдела убийств, а не из бюро находок, но я этого не сделал. «Если ты так хочешь, то да», — неуверенно сказал я. Мы с Кроули снова обменялись взглядами.

«Теперь, что касается того, по какому поводу я на самом деле сюда пришел, — он переводил взгляд с одного на другого из нас, — извините, но я не собираюсь говорить об этом больше, чем с одним человеком. Я хочу, чтобы это оставалось конфиденциальным между мной и только одним детективом или полицейским. Пока не придет время этому одному должностному лицу действовать в соответствии с тем, что я ему сегодня сказал. Тогда дайте знать всему миру. К тому времени я все равно уеду. Итак, можно ли это устроить?»

Я не ответил ему сразу.

Он продолжил: «Это очень болезненно; это очень личное; это настолько тонко, что потребует от человека острейшего восприятия и величайшего такта».

Я сказал: «Ну, не могли бы вы рассказать Кроули? Он очень проницательный и тактичный...»

Он бросил на него один взгляд, затем повернулся ко мне. «Ты только что показал себя более тактичным из нас двоих, тем самым, что ты рекомендовал его, а он тебя не рекомендовал. Ты тот человек, который мне нужен. Ты тот человек, которому я хотел бы это рассказать, если можно».

«Я в вашем распоряжении», — сказал я.

Кроули воспринял это хорошо. Он сказал: «Увидимся позже», и отпустил.

«А теперь…»

«Инспектор Берк», — представился я.

«А теперь, инспектор Берк...» Он распахнул свое пушистое шерстяное пальто ламы, достал из внутреннего кармана толстый конверт из манильской бумаги, запаянный сургучом. «Это заявление под присягой, должным образом заверенное нотариусом, которое, однако, просто повторяет то, что я собираюсь сказать вам устно. Оно будет иметь больше веса позже, чем устное обвинение, особенно после того, как меня уже не будет в живых. Пожалуйста, уберите его, пока не придет время вам им воспользоваться. Напишите на нем свое имя; никому его не показывайте».

Я нацарапал на нем «Берк, в отношении Иверии», подошел и положил его в сейф вместе с портсигаром. Затем я вернулся и подождал, пока он начнет.

Он сделал из своих рук шпиль. «Теперь это очень простое дело. Изложенное в самой простой форме — которая, однако, не делает ему чести — это просто следующее: я собираюсь быть убитым моей женой. Но без меня вы не сможете доказать, что она сделала такое».

«Мне не придется этого доказывать, я это предотвращу», — начал я энергично говорить.

Он почти равнодушно помахал мне рукой. «Нет, ни ты, ни я не сможем этого предотвратить. Это обязательно произойдет. Ничто не сможет этому помешать. Ведь это происходит в такой малой степени. Так что, для всех практических целей, давайте скажем, что я уже мертв».

«Мы здесь не одобряем такие вещи», — начал я, но он снова перебил меня. «Но неправильно, что она должна сделать такое и остаться безнаказанной, не так ли? Или, по крайней мере, наслаждаться плодами своего преступления, наслаждаться душевным спокойствием после этого — с ним . Вот почему я пришел к вам заранее. Тем не менее, вам будет очень трудно это доказать. Без меня вы никогда не смогли бы даже установить, что это было убийство».

Я просто сидела и смотрела на него не мигая. Кем бы я ни была, мне не было скучно. У него был словесный дар завораживать. Однажды зазвонил телефон на столе, и я переключила звонок в другую комнату, даже не пытаясь выяснить, что это было.

«Вот предыстория, так что вы поймете все полностью», — продолжал он. «Вы должны понимать, что мне трудно говорить об этих вещах с другим мужчиной. Но для настоящих целей вы не мужчина, вы полицейский чиновник...»

Я посчитал это в лучшем случае сомнительным комплиментом, но проигнорировал это.

«—Поэтому я ничего не утаю. Я происхожу из ветви правящего дома того, что раньше было Иверией. Поэтому в моих жилах текут как активы, так и пассивы королевской власти». Я заметил, что он грустно улыбнулся, когда сказал это.

«Я встретил свою жену, бывшую Мэрилин Рид, три года назад в Санкт-Морице, и мы поженились там. Она была предположительно невероятно богата; оба родителя умерли, единственная наследница состояния Рид, связанного с арахисовыми батончиками. Я видел американские газеты, которые считали, что это был один из тех обычных матчей охотников за удачей, и не колебался, чтобы сказать об этом. Я дал ей титул, как он того стоил; она дала мне возможность пользоваться своими деньгами. На самом деле все было совсем наоборот. Я был намного богаче из нас двоих, даже во время нашей свадьбы. С другой стороны, из-за плохого управления и ее собственной расточительности огромное состояние, которое досталось Мэрилин от ее деда, было уже сильно истощено к тому времени, когда я впервые встретил ее, и с тех пор сократилось до нуля. Естественно, это не общеизвестно. Даже если бы это было так, в это бы не поверили. Скажите людям «изгнанной аристократии», и они сразу же подумают о бедности.

«Дело в том, что я женился на Мэрилин не из-за денег. Когда вы увидите ее лицо, вам не придется объяснять, почему я это сделал: она была самой красивой девушкой в Европе, и она по-прежнему самая красивая в Америке сегодня. Постарайтесь помнить — когда придет время — что она убила меня. Это будет нелегко.

«Остальное довольно жалко. Я потороплюсь с этим как можно скорее. Я болен; она вышла замуж только за тень человека. Но когда вещь однажды становится моей, я ее храню. Если бы она хотела свободы только для себя, я бы дал ей ее. Но она хочет ее для этого — автогонщика.

«В Каннах мы встретили эту Стрику Харрисон. У нее всегда была мания к головокружительным гонкам, так что это дало ему хорошую фору. Что есть такого в боксерах, пилотах самолетов, гонщиках по бездорожью, что заставляет женщин терять голову? После того, как мы вернулись через шесть месяцев, и он сам «случайно» появился здесь, она попросила меня о ее свободе. Я сказал нет.

«Она была связана по рукам и ногам, решение было за мной, и это вызвало в ее сердце убийство. Она не могла откупиться от меня; у меня было состояние, а у нее к тому времени не было ни цента собственных денег. Она не могла получить развод, потому что развод не признается в Иверии, и все мое имущество находится там. И она не могла аннулировать его по причине моей наследственной инвалидности. Я постарался предупредить ее об этом до нашей свадьбы, и существуют документы, которые это докажут. Она пошла на брак с открытыми глазами.

«Я последняя в своем роду. Как моя вдова — но только как моя вдова — она будет единственной наследницей по иверийскому закону.

«Теперь мы подходим к моему неизбежному убийству. Мой недуг — гемофилия, болезнь королей. Вы знаете, что это такое». Я знал, но он все равно продолжил, чтобы проиллюстрировать. «Как только кровь начинает течь, ее уже не остановить. Вокруг меня весь день нависает неминуемая смерть. То, что для вас просто «Ой!» и сосание пальца, для меня может означать смерть. Например, я сижу здесь, в этом офисе с вами. На нижней части этого стула есть ноготь. Я касаюсь его — вот так — и случайно делаю небольшой прокол на подушечке пальца. Через несколько часов, если они не найдут способ остановить это, мне конец».

«Больше так не делай, ладно?» — выдохнул я, побледнев. Я знал этот стул, и под ним был гвоздь; Кроули однажды порвал об него штаны.

Он улыбнулся; он увидел, что донес свою мысль.

«Но ты уверена, что она замышляет настоящее убийство, Иверия?»

«Если бы меня не было, как вы думаете, я был бы здесь?»

«Позвольте мне спросить вас кое о чем. Она очень глупая женщина, ваша жена?»

«Она одна из самых остроумных и дьявольски умных женщин, с которыми только можно встретиться».

«Тогда зачем ей рисковать убийством? Если она хочет избавиться от тебя, хочет выйти замуж за этого Харрисона и в то же время наслаждаться твоим наследственным состоянием, то все, что ей нужно, — это немного терпения. Как ты сам сказал несколько минут назад, ты целый день носишь с собой неминуемую смерть. Все, что ей нужно сделать, это сидеть и ждать...»

«Ты забыл кое-что. Я всю жизнь прожил с этим проклятием крови. Я знаю, как от него защититься, как позаботиться о себе. Если бы ты или кто-то другой внезапно был поражен им, ты, вероятно, сделал бы что-то, что привело бы к твоей смерти в течение первых двадцати четырех часов, ты не привык принимать меры предосторожности против него. Вот в чем разница между нами. Я избегаю углов и острых или колющих предметов. Я опаляю волосы, а не стригу, шлифую ногти, а не подпиливаю их, я не танцую на вощеных полах и не хожу по спальне в тапочках из ковров и так далее. Мой отец прожил до пятидесяти, мой дед — до шестидесяти четырех, и у обоих было это проклятие. Я прожил с ним двадцать девять лет. Что помешает мне прожить еще двадцать девять? Еще одно: она знает, что до сих пор, до сих пор, она автоматически наследует, по иверийскому закону, в случае моей смерти. Она не может быть уверена, что завтра я не отдам все свое состояние на благотворительность или не передам его государству, привилегия, которая принадлежит мне, пока я жив. Она не может позволить себе ждать, как вы думаете. Это вопрос дней, часов».

Это придало этому другой оттенок; он побеждал меня. Но мне все еще нужно было убедиться. «В этой ситуации, которую вы обрисовали», — сказал я, говоря медленно, — «достаточно приглашения к убийству. Но какие у вас есть фактические доказательства того, что она намеревается это сделать?»

«Я думал, что вы спросите об этом, как полицейский», — криво улыбнулся он. «Я не могу дать вам граммофонные пластинки, на которых она говорит во весь голос: «Я убью его!» Я могу дать вам только мелочи, которые показывают, куда дует ветер. Крошечные, пустяковые вещи. Каждая сама по себе ничего не значит. Но, добавленные друг к другу в течение определенного периода времени, означают — убийство. Вот почему я сказал, что хочу рассказать это тому, кто обладает острой восприимчивостью, кому не нужно, чтобы на голову упала кирпичная стена, чтобы он что-то почувствовал. Ну, вот наугад, некоторые из этих пустяков. И я опускаю столько, сколько припоминаю. Когда этот Стрик впервые вернулся сюда из Европы, он, казалось, очень хотел насладиться моим обществом. Он все время просил меня покататься с ним на его машине. Поскольку они любили друг друга, я не мог понять, почему его должно волновать мое присутствие. Однажды я неожиданно согласился, просто чтобы узнать, в чем дело. Между ними сразу же возникло какое-то напряжение. Она быстро придумала в последний момент какую-то нелепую отговорку, чтобы не идти с нами; по-видимому, в их планы не входило подвергать себя опасности.

«Я прикинул, каким маршрутом он поедет, зашел в дом на мгновение, как раз когда мы собирались уходить, и позвонил заранее дежурному на заправке, которого знали и Мэрилин, и я. Когда мы доберемся туда, он должен будет сказать Стрику, что ему звонила — от какой-то женщины — и ждать там, пока она не перезвонит. Конечно, он подумает, что это Мэрилин.

«Механик подал нам сигнал, и Стрик попался на его уловку. Пока он ждал в офисе, я сказал дежурному: «Тщательно проверьте эту машину и выясните, в чем дело». Я вышел и отошел в сторону, пока он это делал.

«Он быстро, но искусно осмотрел его, и когда закончил, сказал: «Оно в хорошем состоянии, я не могу найти в нем ничего плохого». Затем он взял горсть мусора и, по давней привычке, начал полировать лобовое стекло. Оно провалилось сквозь раму целым и разбилось по всему переднему сиденью, где я был до этого. Маленькие зажимы, которые держали его на раме, были незаметно ослаблены, так что любое необычное давление или удар — он бы резко затормозил где-нибудь по пути или задел дерево, стену или другую машину — ровно настолько, чтобы заставить его немного встряхнуться. Конечно, он был бы со мной. Может быть, он был бы даже более ранен, чем я. Он мог позволить себе несколько кровавых ссадин и порезов. Я не мог. Я вернулся к нам домой пешком и оставил его там, в офисе, все еще ожидающим этого несуществующего звонка. Я не сказал ей ни слова; просто я не привык, чтобы меня кто-то заставлял ждать на обочине дороги, и передумал. Они не могли сказать, знал я или нет.

«Но это положило конец его участию, заставило его струснуть. Он больше не появлялся, я его с тех пор не видел. Я знаю, что он таится там, невидимый, на заднем плане, ожидая, когда она сделает работу и даст ему сигнал «отбой». Он может быть безрассудным на спидвее, но у него нет смелости убивать.

«Все остальные попытки исходили от нее. Даже более тривиальные, чем это, как и подобает женскому гению. Настолько тонкие, что — как мне повторить их вам и заставить их звучать как что угодно?»

«Позвольте мне судить», — пробормотал я.

«В ту ночь она попыталась обнять меня, обвила обеими руками мою шею. Ласка, конечно? Но этот жест фальшивый, больше не имеет никакого значения между нами, поэтому я быстро отвожу его в последний момент — только по этой причине. Какая смерть таилась в этом невинном знаке привязанности? Затем я заметил тяжелый рабский браслет, браслет, который, похоже, не застегивается как следует на ее запястье. Его застежка неисправна, торчит, как микроскопическая шпора, ее нужно расплющить. Что он мог сделать с кем-то еще, кроме как задеть их, нанести крошечную царапину. «Ой!» «Ой, прости, дорогая, я поцелую его». «Забудь». Но для меня это было бы смертью. Странно, что только в ту ночь, когда на ней было это украшение, она попыталась крепко обнять меня за шею. Накануне и на следующую ночь она не подходила ко мне».

Он остановился и посмотрел на меня. «Еще?»

«Еще немного. Я скажу, когда остановиться».

«Сотней способов она пыталась вытянуть из меня каплю крови, которая в конечном итоге принесет смерть. Она завела в дом кошку, породистую персидскую. Но я случайно узнал, что она сама ненавидит животных. Почему же тогда кошку? Я скоро узнал». Он пожал плечами. «Вы знаете эту кошачью склонность преследовать и в конце концов царапать все, что движется? Однажды ночью я сидел перед камином и читал, а кошка была рядом, и наконец задремала, как она, должно быть, надеялась, что рано или поздно я это сделаю. Я открыл глаза как раз вовремя, чтобы обнаружить кошку, присевшую у моих ног, предупреждающе хлещущую хвостом взад и вперед, готовую прыгнуть. Моя рука безвольно свисала со стула. Ее когти могли бы поцарапать ее в полудюжине мест. По моей руке тянулся свободный кусок веревки, вытащенный из-за стула. К счастью, позади меня была подушка. Я как раз успел размахнуться ею перед собой, используя ее как буфер. Кошка ударила ее, разорвала на куски. Когда я встала и повернулась, она была позади меня, держа другой конец веревки, которую использовала для приманки. Что я могла сказать? «Ты только что пыталась убить меня?» Казалось, она просто играла с кошкой. Но я знала, что она пыталась; я знала, что она, должно быть, продолжала бросать этот кусок веревки снова и снова, пока он не протянулся по моей руке, как она и хотела.

«Кому я мог бы рассказать такое и ожидать, что мне поверят? Какой телохранитель, какой детектив сможет защитить меня от таких методов?»

Он был прав. Я мог бы послать кого-нибудь с ним, чтобы защитить его от пистолета, ножа, яда. Но не от женщины, играющей с кошкой или обвивающей его шею руками. «Почему бы тебе тогда не оставить ее? Почему бы тебе не уйти, пока еще есть время? Зачем оставаться и ждать, когда это произойдет?»

«Мы, иверийцы, не отказываемся так легко от вещей, которые нам дороги».

Это оставило меня в некотором замешательстве. Вот человек, который знал, что его убьют, но не пошевелил и пальцем, чтобы предотвратить это. «Еще?»

«Какой смысл идти вперед? Либо я уже убедил вас теми немногими примерами, которые я привел, либо нет никакой надежды, что я когда-либо вас убедлю».

«И что же вы хотите, чтобы я сделал?»

«Ничего. Когда это случится — может быть, завтра, может быть, на следующей неделе — я позвоню тебе, пока у меня еще есть силы, и скажу: «Вот оно». Но даже если я этого не сделаю, будь уверен, что это «оно». Ты прочтешь в газетах, через день или два после этого, что принц Иверский умер от гемофилии. Какая-то небольшая неприятность в доме. В его свежевыстиранной рубашке осталась булавка.

«Ни одна живая душа во всем мире, будь то врач или неспециалист, не поверит, что такое могло быть убийством. Но вы будете знать лучше, инспектор Берк, вы будете знать лучше после того, что я вам сегодня рассказал.

«Достаньте мое заявление из сейфа, поднимитесь туда и арестуйте ее. Протолкните этот вопрос, чтобы она предстала за это перед судом. Вероятно, ее никогда не осудят. Это неважно. Дело будет вынесено на поверхность, обнародовано перед всем миром. Его имя будет втянуто в это. Осужденная или оправданная, я преуспею в том, что намеревалась сделать. Она не сможет выйти за него замуж или приблизиться к нему после того, как я умру, не заклеймив себя как убийцу в глазах всего мира».

«Вот так вот», — тихо сказал я. Какая месть.

«Вот и все. Он не может обладать ею, а она не может обладать им. Если только они не захотят пройти через ад, стать изгоями и ненавидеть друг друга. В этом случае они в любом случае потеряют друг друга. Я — принц Иверии. То, что когда-то принадлежало мне, я не отдам ни одному другому мужчине».

Он сказал свое слово, и ему больше нечего было сказать. Он встал и протянул мне руку.

«До свидания, инспектор Берк. Мы, вероятно, больше не увидимся. Ваша работа — наказывать убийц. Смотри, чтобы ты не подвел. Ты сделаешь то, о чем я тебя просил?»

Что я мог сделать? Пойти туда и арестовать ее, чтобы предотвратить это? По какому обвинению? Ношение браслета с защелкой, которую нужно было починить? Игра с домашней кошкой в той же комнате, где он оказался? Да, он почти искал эту вещь, вместо того чтобы пытаться отогнать ее. Но я не мог заставить его уйти из собственного дома, если он этого не хотел. Если убийство было совершено, даже если он не сделал никаких движений, чтобы избежать его, даже если он встретил его на полпути, это не делало его менее убийством.

Он продолжал смотреть на меня, ожидая моего ответа.

Я наконец мрачно кивнул, почти против своей воли. «Я сделаю — все, что потребует ситуация».

Он повернулся и медленно вышел через дверь, опираясь на трость, выпрямившись, лишь немного наклонившись вбок. Я больше никогда не видел его живым.

Это произошло быстрее, чем я ожидал. Слишком быстро, чтобы я мог что-то сделать, чтобы предотвратить это. Я намеревался лично нанести визит туда, попытаться каким-то образом внедриться в это учреждение, чтобы посмотреть, смогу ли я оценить ситуацию из первых рук, сделать собственные выводы. Он не дал мне никаких вещественных доказательств, помните, что она пыталась убить его, только устные. Ладно, допуская, что он не мог дать мне вещественных доказательств, сама природа ситуации запрещала это, он все равно не убедил меня на сто процентов. Мои собственные глаза и уши помогли бы. Но прежде чем у меня появился шанс, было уже слишком поздно, дело было кончено.

На второй день после его визита, в девять утра, как раз после того, как я пришел в штаб-квартиру, меня окликнули. «Инспектор Берк, вас ждут к телефону».

Я поднял трубку, и женский голос, прохладный и свежий, как салат, сказал: «Инспектор Берк, это больница «Кедры Ливана» в Истпорте. У нас здесь пациент, принц Иверии, который хотел бы поговорить с вами».

Я ждал, выжимая из него жизнь. На другом конце провода раздавались неясные подготовительные звуки. Он, должно быть, уже был очень слаб. Сначала я едва мог его слышать. Только хриплый звук дыхания, как будто сухие листья шелестят на ветру. Они, должно быть, держали его у телефона. Я сказал: «Я вас не слышу!»

Затем он произнес четыре слова. «Берк? Это оно».

Я сказал: «Алло! Алло!» Он повесил трубку.

Я тут же перезвонил. Я не смог дозвониться до него снова. Только что дозвонился до коммутатора больницы. Они не сбросили вызов. Пациент был не в состоянии говорить дальше с кем-либо, сказали они мне. Он был... умирающим.

«Вы должны снова соединить меня с ним! Он только что был на связи, так как лишние тридцать секунд могут навредить?»

Еще одно ожидание. Оператор больницы вернулся снова. «Пациент говорит — больше нечего сказать». Щелчок.

Если когда-либо человек принимал смерть добровольно, можно сказать, с ликованием, то это был он.

Я схватила шляпу, поймала такси и сама отправилась в больницу, прямо там и сейчас. И снова оператор коммутатора на первом этаже заблокировала меня. Она снова отключилась. «Извините, никто не может подняться. Принц Иверии в коме — больше не в сознании — быстро тонет. Боюсь, надежды осталось немного».

Это меня охладило. Если он не мог говорить, то не было смысла подниматься. Я сказал: «Я подожду» и торчал в вестибюле в течение следующих двух часов, заставляя ее звонить с интервалами, чтобы узнать. Всегда был шанс, что он может взбунтоваться. Я хотел услышать от него: сделала она это или нет. Правда, подразумевалось, что «вот и все», что она сделала; он предупредил меня, что это все, что он скажет, когда придет время, но мне нужно было больше. Вероятно, единственный существенный свидетель, который когда-либо будет против нее, ускользал из моих пальцев. У меня не осталось ни одного целого ногтя на десяти пальцах, мраморный пол с моей стороны вестибюля был усыпан окурками к тому времени, как два часа истекли. Я, должно быть, свел бедную девушку-официантку с коммутатора с ума.

Дважды, пока я ждал, я видел, как из лифта выходили довольно крепкие на вид люди. Они оба были слишком крепкими на вид, чтобы быть больничными пациентами. Один пересчитывал небольшую пачку купюр, второй дергал себя за рукав, как будто у него была болезненная рука. Не зная наверняка, я имел хорошее предчувствие, что это были доноры, которых вызвали, чтобы влить ему свою кровь.

Оператор попробовал свой этаж еще раз, но он все еще был без сознания, так что, похоже, это не помогло. Даже мой значок не помог бы мне подняться — это была больница, в конце концов, — но я не хотел использовать его, в любом случае.

Без десяти два в тот день дверь лифта открылась, и она вышла — одна. Я увидел ее впервые. Я знал, что это должна быть она. Он сказал, что она самая красивая девушка в Европе или Америке. Ему не нужно было исключать Азию или Африку. Она была самым красивым человеком, которого я когда-либо видел в своей жизни. Лицо, которое идет с крыльями и нимбом. Она была вся в черном, но не в черном траура — все же — в черном моды. Она не плакала, просто смотрела в пол, как будто ей было о чем подумать. Так что, по крайней мере, она не была лицемеркой, я отдал ей должное.

Пока она шла через фойе, медсестра у коммутатора проводила ее взглядом, в них была пара вопросительных знаков, которые нельзя было игнорировать. Она — жена Иверии — наконец почувствовала их настойчивость, посмотрела на нее, сдержанно кивнула, с какой-то спокойной грустью. Примерно такой же степени меланхолического самоанализа, который сопровождал бы увядание любимого растения в саду, скажем, или получение плохих новостей от биржевого маклера.

Итак, он умер.

Я не приставал к ней, ничего не сделал с этим прямо тогда. Она не была какой-то там, где можно схватить ее, пока есть время; она всегда будет там, где я смогу ее достать. Наследие Дома Иверии, недвижимо зарытое в землю в шахтах, фермах, лесах, замках, позаботится об этом. Если бы она это сделала, времени было бы предостаточно. Если бы она этого не сделала, времени было бы даже больше, чем предостаточно.

Она вышла через вращающуюся дверь к машине, ожидавшей ее снаружи. В ней не было никого, кроме водителя. Она скользнула прочь, словно рулон атласа, разворачиваемый по асфальту.

Оператор коммутатора повернулась ко мне и прошептала, хотя в этом не было необходимости: «Он умер».

Теперь все зависело от меня, я был предоставлен самому себе. Все, что у меня было, — это бесполезная память о разговоре и почти столь же бесполезное заявление, данное до самого события. И мои собственные глаза, уши и здравый смысл, чего бы они ни стоили.

Как и ожидалось, в его распоряжении была пирамидальная иерархия медицинского опыта, но я не стал заморачиваться с низшими слоями, пошел кратчайшим путем прямо к вершине и выделил самого верхнего мужчину. Я сделал это прямо там и тогда, как только увидел, как она покидает больницу.

Его звали Дрейк, и он лечил всех известных людей, которые когда-либо имели это, что означало, что он получал примерно одного пациента каждые десять лет. И мог бы неплохо жить на это, если можно так выразиться.

Я нашел его в какой-то маленькой, приятной комнате отдыха, зарезервированной для врачей из персонала больницы — в конце концов, это было частное учреждение — на том же этаже, где только что умерла Иверия, но хорошо изолированной от больничной деятельности вокруг нее. Он пил шампанское и биттер и курил турецкую сигарету, чтобы забыть затянувшуюся сцену смерти, которую он только что посетил. Радио, настроенное почти до неслышимости, что-то шептало.

Я не ошибся, думая, что это бессердечие. Я мог сказать, что это не так, просто взглянув на него. У него было чувствительное лицо, и его руки немного дрожали. Потеря пациента повлияла на него, либо в профессиональном, либо в личном плане, либо и на то, и на другое.

Сначала он подумал, что я репортер, и не имел ничего против. «Пожалуйста, не беспокойте меня сейчас. Они предоставят вам все необходимые подробности внизу на стойке информации». Затем, когда он понял, что я полицейский, он все еще не мог понять, почему полиция должна проявлять какой-либо интерес к этому делу. Что меня не удивило. Что бы это ни было, я ожидал, что это будет выглядеть естественно, Иверия предупреждала меня, что так и будет, настолько естественно, что я никогда не смогу это разложить по полочкам.

Я не дал ему ни малейшего представления о том, какова моя истинная цель. «Это не полицейский интерес в обычном смысле», — бойко объяснил я. «Его Высочество посвятил меня в свои тайны незадолго до того, как это произошло, попросил меня выполнить некоторые личные дела для него в случае его смерти, это мой единственный интерес».

Это устранило помехи. «Подождите-ка, вас зовут Берк?» Он настороженно поставил бокал с шампанским.

"Это верно."

«Он оставил вам сообщение. Он ожил на мгновение или два, незадолго до конца, что-то прошептал нам. Мы с медсестрой записали». Он протянул мне исписанный карандашом клочок бумаги. «Не знаю, правильно мы его поняли или нет, было очень трудно его слышать...»

На нем было написано: «Берк. Не подведи меня. Это работа для тебя».

Что было скрытым способом сказать убийство. «Да, ты прав», — мрачно согласился я и положил его в карман. «Его жена присутствовала, когда он это прошептал?»

«Не в самой комнате, а в наружной».

«Она видела это потом?»

«Нет. Он пробормотал что-то похожее на «Никто, кроме него», поэтому мы решили, что он не хотел, чтобы это видел кто-то, кроме вас».

«Совершенно верно, он этого не сделал».

«Садись. Выпей?» Я покачал головой. «Отличный парень, не так ли? Хотя он был практически обречен с самого начала. Они всегда так делают. Я пробовал пять переливаний, и я даже пробовал это новое лечение ядом кобры. Крошечные дозы, конечно. Очень эффективно в некоторых случаях. Но на этот раз остановить поток не удалось. Видишь ли, это худшая часть этой адской штуки. Она прогрессирует. Каждый раз они все меньше способны сопротивляться, чем в предыдущий раз. К этому времени он был слишком слаб, чтобы его действительно вытащили...»

Он был в напряжении, и я видел, что он собирался выплеснуть это в болтливости, если я его не остановлю; поэтому я остановил его. Меня не интересовали медицинские аспекты дела, в любом случае. Мне хотелось только одного. «Что вызвало это на этот раз?»

«Повреждения были по всему лбу и черепу. Несчастная цепь мелочей привела к несчастному случаю. Они занимали смежные спальни, вы знаете. Соседняя дверь была облицована большим трюмо, зеркальной панелью. В комнате Иверии стояло кресло для чтения с большим, громоздким пуфом, на который он обычно клал ноги. Там была ночная лампа, которая должна была давать достаточно света, чтобы избежать того, что произошло. В любом случае, его разбудил от крепкого сна голос его жены, выкрикивающей имя; очевидно, ее беспокоил плохой сон. Однако в ее голосе было столько ужаса и горя, что он не мог быть уверен, что это было именно это, а не, возможно, незваный гость. Он схватил небольшой револьвер, который обычно держал под подушкой, потянул за цепочку ночника. Он отказался загореться, лампочка, очевидно, перегорела сама собой с тех пор, как он в последний раз ею пользовался. Выключатель, управляющий главным верхним освещением, находился на противоположной стороне комнаты, далеко за пределами досягаемости. Поэтому он вскочил без всякого освещения, направился к зеркальной двери, руководствуясь только своим чувством направления, с пистолетом в руке. Кресло для чтения и пуф должны были быть далеко за пределами. Кресло все еще было; пуф оказался не на своем месте, прямо на его пути. Он сбросил его. Между ним и зеркальной дверью не было достаточно места, чтобы дать проход его распростертому телу. Его лоб ударился о зеркало, разбив его; в конце концов, это была всего лишь тонкая простыня.

«Это был бы серьезный несчастный случай с кем угодно. Это не был бы смертельный случай с кем угодно. Ни одна из многочисленных маленьких ран не была достаточно глубокой, чтобы потребовалось наложение швов. Но он и его жена оба знали, что это значит, они не теряли времени. Она позвонила мне в Монреаль, где я был на медицинской конференции, и я зафрахтовал самолет и сразу же полетел обратно. Но я сомневаюсь, что я мог бы спасти его, даже если бы я был с ним в одной комнате, когда это произошло. Я заставил их отвезти его в больницу и вызвать доноров, прежде чем я даже начал спускаться. Я сделал ему первое переливание через десять минут после того, как приехал, но он не пришел в себя, продолжал неуклонно тонуть...»

Остальное меня не интересовало, только то, какой была изначальная «неудача», отправная точка. Я поблагодарил его и ушел. Это будет сложная вещь, чтобы просеять ее до дна, если она когда-либо была. Остро проницательная? Нужно быть намагниченной лозовидкой, чтобы знать, что делать!

Я открыл сейф и прочитал его показания под присягой, прежде чем отправиться туда, чтобы разобраться с ней. Показания под присягой не привнесли ничего нового в дело, просто повторили то, что он сказал мне в тот день в офисе, только более подробно и пространно. Там был инцидент с ослабленным лобовым стеклом, инцидент с кошкой и несколько других, о которых он мне тогда не рассказал.


... Поэтому, ввиду вышеизложенного, я торжественно обвиняю мою жену, Мэрилин Рейд д'Ивериа, в том, что она в разное время пыталась вызвать мою смерть посредством недуга, о котором ей было известно, что он постиг меня, и в том, что она продолжала пытаться сделать это на момент дачи этих показаний, и поручаю властям и всем заинтересованным лицам, в случае моей смерти, которая может произойти в любое время в будущем во время ее постоянного присутствия в моем доме и поблизости от меня, задержать и задержать упомянутую Мэрилин Рейд д'Ивериа с целью расследования и установления ее ответственности и вины за вышеупомянутую смерть, а также вынесения ей справедливого наказания.

Арнольдо Амадео Манфредо д'Иверия


С этим последним постскриптумом, приделанным к нему, это будет чертовски эффективно. Достаточно, чтобы арестовать ее, завести дело по подозрению в убийстве и отправить ее на суд. Что происходило потом, в зале суда, меня не касалось. Я был детективом, а не юристом.

Я положил его в карман и отправился брать интервью у участника второй части — убийцы.

Его похоронили утром — в частном порядке — и я приехал туда около пяти часов того же дня. Пока не было и речи об аресте, по крайней мере, в этот первый визит, поэтому я не стал искать местных, хотя я и был вне юрисдикции. Она могла бы захлопнуть дверь у меня перед носом, если бы захотела. Она бы этого не сделала, если бы была умной. Это не помогло бы ее делу.

Это было гораздо меньшее место, чем я ожидал. Белая штукатурка или песчаник или что-то в этом роде, я не разбираюсь в таких вещах. Я свернул по подъездной дорожке пешком. К тому времени уже стемнело, и пара окон на первом этаже по бокам были освещены, остальная часть дома была затемнена.

У входа стояла мощная иномарка высотой по колено. Это была не та, на которой она уехала из больницы. Казалось, что это работа профессионального автогонщика — если он может себе это позволить. Я беззвучно свистнул, подумав: «Ух ты! Уже?» Это было почти слишком хорошо, чтобы быть правдой. Может быть, это дело не будет таким уж сложным для раскрытия. Одно можно сказать наверняка: она создавала себе плохую репутацию, если дело когда-нибудь дойдет до присяжных, занимаясь такими вещами. Им следовало хотя бы дать Иверии остыть за ночь, прежде чем они соберутся вместе.

Вероятно, именно вид машины удержал меня от того, чтобы позвонить, чтобы меня впустили, и отправил меня на небольшую беглую разведывательную экспедицию в ту сторону, где были освещенные окна. Она, вероятно, сидела бы там, вся в черном, пытаясь выглядеть печальной, а он держал бы ее за руку, пытаясь выглядеть утешающим, и каждый из них знал бы, что другой был чертовым лжецом.

Когда я встал в ряд с ними, я подошел достаточно близко, чтобы то, что было за марлей, или что там за ними скрывалось, попало в фокус. Просто достаточно близко, не ближе. Чтобы попытаться немного смягчить позор такого шпионства, я полагаю. Затем я замер на месте на ухоженной лужайке. Я не мог поверить в то, что увидел.

Это была она, все верно. Она танцевала по комнате там, без партнера. Так, как ты делаешь, когда ты вне себя от радости, не можешь сдержать себя. Руки широко раскинуты, в жесте освобождения, вальсирования или, по крайней мере, покачивания. Она была в легком загорелом платье, и оно развевалось вокруг нее, когда она шла.

Он сидел там, наблюдая за ней. Я впервые взглянула на него. Он был темноволосым и широкоплечим, это было все, что я могла сказать с того места, где я была. Я не могла многого разглядеть в нем, только то, на что можно повесить стетсон. Слова Иверии вернулись ко мне. «Что есть такого в боксерах, пилотах самолетов, автогонщиках, что заставляет женщин терять голову?» Он держал голову слегка наклоненной набок, с видом гордого собственника, как будто говоря: «Разве она не прелесть? Разве она не милашка?» На что я бы прокомментировала: «Она самая милая маленькая убийца, которую я видела за всю свою жизнь».

Если она была такой в тот самый полдень, когда его похоронили, я не мог не задаться вопросом, какой она была бы через неделю — или месяц — после этого. Наверное, ела бы пикники на его могиле. Да что там, в этом деле не было никаких трудностей, это было пустяковое дело. Мне было жаль только, что я не взял с собой ордер, не договорился с местными жителями Истпорта и не покончил с этим тогда и там. Будет ли когда-нибудь доказано преступление или нет, не имело значения. Она умоляла об аресте, если кто-то вообще когда-либо его арестовывал, просто из соображений общественной порядочности.

Я обошел вокруг и позвонил. Повелительно. Дверь открыла служанка. Я сказал: «Я хочу увидеть принцессу, или как она там себя называет».

Она получила свои заказы заранее. «Её нет дома ни для кого...»

Мне хотелось сказать: «Нет, кроме Барни Олдфилда-младшего, который там». Вместо этого я оттолкнул ее локтем в сторону, не сказав больше ни слова, и пошел по коридору туда, где они были. Открытая дверь комнаты прорезала оранжевую выемку поперек коридора, и я повернул направо.

Она только что закончила свой сольный танец. Она остановилась перед ним, но ее тонкая загорелая юбка все еще развевалась. Она наклонила к нему лицо, положив руки на подлокотники его кресла. Их губы были всего в дюймах друг от друга, и еще через минуту...

Я просто стоял там, впитывая это. Я уже говорил, что она прекрасна? Удвойте ее в пике, и вы все еще будете в коротком костюме. Я не мог понять, почему природа должна так разгуляться, все на одном лице, а все остальные пусть идут к черту.

Она осознала меня, подскочила и откинулась назад, словно что-то, выпущенное из тетивы. Он поднял голову, повернулся и посмотрел на меня из-за спинки своего стула. Она сказала: «Кто ты?» с какой-то непреднамеренной прозаичностью, которая возникла из-за того, что она не повысила голос достаточно высоко, чтобы соответствовать ситуации.

«Извините за вторжение», — сказал я. «Я пришел сюда, чтобы увидеть вас. Вы вдова д'Иверии, я полагаю?» Я многозначительно оглядел ее светло-коричневое платье.

«Да, но люди сюда просто так не заходят...» Она сделала неуверенный жест в сторону какой-то служебной кнопки.

«Это не поможет», — сказал я. «Я пришел сюда, чтобы поговорить с вами, и я это делаю».

В этот момент парень Харрисон встал, готовый принять участие в деле. Он был выше, чем я думал. Должно быть, ему было трудно спрятать эти ноги под капот гоночной машины. Он был всего лишь ребенком, на самом деле. Я имею в виду, ребенком лет двадцати семи. Он был довольно подтянутым, для... ну, назовите это разрушителем домов или как хотите. Я был удивлен. Он выглядел так, будто пил молоко во время еды, а когда хотел раскрасить город в красный цвет, шел в кино с пакетиком соленых орешков в кармане.

Он направился ко мне, откусывая что-то вроде: «Ты поговоришь, когда она будет готова, а не когда тебе захочется...»

Внезапно что-то заставило ее передумать. Какой-то второй взгляд на меня, или, что более вероятно, какая-то невысказанная мысль в ее собственном уме. Она хотела поговорить немедленно, это не могло произойти достаточно быстро. Но без него; она не хотела, чтобы он принимал в этом какое-либо участие, это было видно. Она вытянула руку перед ним, преграждая ему путь. «Не надо, Стрик», — сказала она. «Я думаю, я знаю, что это. Ты сейчас идешь, ладно? Позвони мне позже». А потом мне, почти умоляюще: «Ты ведь со мной хочешь поговорить, не так ли? А не с нами двумя. Все в порядке, если… если он сейчас уйдет, не так ли?»

«Ты сам прекрасно справишься», — зловеще сказал я.

Харрисон, который не очень-то умел улавливать нюансы (признак честности, как говорят), не смог придумать ничего лучше, чем: «Ну, но…»

Она включила высокую передачу, подталкивая и толкая его к двери комнаты. Она продолжала бросать на меня умоляющие взгляды, как будто умоляя меня помолчать еще минуту, пока она не уберет его с дороги. По крайней мере, я так их перевел; я не мог быть уверен. Тем временем она почти вытесняла его в коридор перед собой, говоря бессвязно: «Теперь иди. Я знаю, что это. Все в порядке, ничего страшного. Позвони мне позже. Около десяти?»

Единственное, как я мог это понять, было то, что она либо хотела сохранить его хорошее мнение о ней как можно дольше, либо она хотела оставить его в стороне и, подобно страусу, думала, что, убрав его отсюда, она сделает это, либо она думала, что сможет лучше со мной справиться, если его не будет рядом, чтобы ограничивать ее стиль. Одно было ясно: она уже знала, что произойдет. И если она не была виновна, как, черт возьми, она могла знать? Как такая идея могла прийти ей в голову?

Я отпустил его. Это сделало проблему более ясной, просто чтобы иметь дело с ней одной. Он вообще не появлялся на горизонте после инцидента с лобовым стеклом, согласно показаниям д'Иверии. В любом случае, я всегда мог заполучить его позже.

Последнее, что я слышал от нее, когда она довела его до входной двери, было: «Доберись домой, ладно? Не гони слишком быстро, Стрик, я всегда так волнуюсь из-за этих перекрестков по пути». Это была настоящая любовь, думать о таком в такое время. Ну, я полагаю, даже убийцы любят кого-то.

Она не вернулась сразу в комнату. Она крикнула: «Я сейчас приду, офицер!», а затем побежала вверх по лестнице, прежде чем я успел выйти и остановить ее. К тому времени, как я это сделал, она уже спускалась обратно. Она не пробыла там достаточно долго, чтобы нанести какой-либо ущерб. Она держала в руке какую-то маленькую черную папку, я не мог разобрать, что это было, кроме того, что это было не оружие.

Мы вернулись в комнату, где они были изначально. Она дышала быстро от энергии, которую она только что использовала, чтобы подвести его к двери, а затем пробежать по лестнице, — или, может быть, это было по какой-то другой причине, я не знаю. Дыхание людей учащается и от страха.

Она начала с прекрасной прямотой. «Я знаю, что ты скажешь. Я хотела вытащить его отсюда до того, как ты это скажешь. Он бы подрался с тобой и попал в беду. Я могу справиться с этим более тактично. Ты собираешься сказать, что я убила Арнольда, не так ли? Ты же из полиции, не так ли? Только детектив мог вломиться в комнату, как ты только что. Я полагаю, ты сначала посмотрел в окно и увидел, как я танцую, потому что я была рада, что его нет. Ну, если ты этого не сделал, то это то, что я делала как раз перед тем, как ты пришел, так что теперь ты все равно знаешь. Могу я увидеть твои документы?»

Я показал ей свой значок.

«Я знала, что он сделает это со мной», — сказала она. «Да, я не в черном. Да, я рада, что он ушел; как заключенный, когда его срок истек». Она открыла маленькую черную папку, пока говорила, вырвала светло-голубую закладку. Она что-то писала на ней. «Вы не против назвать мне свое имя?» — сказала она, не поднимая глаз.

«Имя — Ничего-не-делающее-на-этой-штуке». Я вытащил светло-голубой язычок из-под маленькой золотой авторучки, которую она держала острием вниз, так что последний ноль — их было три после «1» — прочертил длинную диагональную чернильную линию по всей ее поверхности. «Продолжай в том же духе», — сказал я. «Ты экономишь какому-то юристу кучу тяжелой работы». Я положил его в карман; на пустом чеке было напечатано имя Иверии с одного края вместо письменного подтверждения, так что это было так же уличающе, как если бы она его подписала.

«Значит, я ничего не могу сделать или сказать, чтобы предотвратить то, что он хотел, чтобы со мной произошло?»

«Не в этом направлении. Что вы можете сделать и сказать, на данный момент, так это посидеть спокойно минутку и ответить на вопрос или два о смерти вашего мужа. Не могли бы вы назвать мне точные обстоятельства, своими словами?»

Она успокоилась с видимым усилием, села, закурила и забыла выкурить. «Я спала...»

«Вы помните неприятный сон, который заставил вас заплакать?»

Она улыбнулась. «Часто этого не происходит, даже если это происходит. Неприятный сон, в моем случае, был во время бодрствования, понимаете...»

Пытаясь вызвать у меня сочувствие, я осторожно подумал: «Это не имеет никакого отношения к делу. Пожалуйста, продолжайте».

«Я услышала звук ломающейся двери, который разбудил меня, я зажгла свет, я увидела, как сообщающаяся дверь медленно двинулась внутрь, и его рука потянулась за ней на ручку, чтобы получить мою помощь. Она открылась внутрь, и он держал ее запертой на своей стороне...» Ее веки опустились. «...как будто боялся меня ночью. Я обнаружила, что он пытается подняться, в хаосе стеклянных осколков. Я увидела пистолет на полу позади него, который вылетел из его руки, когда он упал. Я отнесла его в свою комнату и спрятала в туалетном столике...»

"Почему?"

«Мы оба знали, что он обречен, мгновенно. Я боялась, чтобы избежать боли, медленной смерти, которая была неизбежна, он выберет более быстрый путь».

Что не будет выглядеть так уж похоже на несчастный случай? Я молча обратился к ней.

«В этом вся суть дела?»

«Вот в чем суть».

«Могу ли я увидеть комнату, в которой это произошло?»

"Конечно."

Я последовал за ней наверх. «Местные власти уже осмотрели его?»

«Местные власти уже его осмотрели».

Я посмотрел на нее. Имея в виду: «Тебе не составило большого труда убедить их , не так ли?» Она поняла взгляд, она опустила глаза.

Единственными остатками «несчастного случая» были спицы пустоты, высеченные из зеркальной панели в форме солнечных лучей. Его голова ударилась о нее низко; верхние две трети все еще были целы. Наклонное кресло для чтения было далеко в стороне, в добрых двух-трех ярдах от стороны. Пуф теперь стоял прямо перед ним, где ему и место. «Это привычное положение этого кресла?» Но мне не нужно было спрашивать ее об этом. Ковер был мягким плюшем, на котором были видны все отметины; кресло простояло там долгое время, его четыре опоры оставили глубокие, неизгладимые вмятины на ворсе, где оно теперь было. Это был знак против нее, а не за нее. Как такая громоздкая вещь, как этот пуф, могла переместиться на три ярда от того места, где ей место, — без посторонней помощи?

Я спросил ее об этом. Я сказал, что мне интересно.

«Не знаю», — сказала она с видом покорной безнадежности. «Если только он не отбросил его от себя, вставая со стула, чтобы лечь спать».

Я сел в него, выгнул ноги к пуфу. Мне самому пришлось попробовать три раза, прежде чем я смог приземлиться на одной линии с зеркальной дверью. И у меня были более сильные мышцы ног, чем у него; ему пришлось ходить с тростью. И все же он мог бы сделать это, в порыве раздражения или скуки.

Затем я осмотрел прикроватный светильник. Это была просто палка с вкрученной сверху лампочкой и абажуром, зажатым над ней. Я потянул за цепочку; лампочка осталась темной.

«Как он мог не заметить, что эта лампочка неисправна, прежде чем лечь в постель?» — поинтересовался я вслух для нее. «Разве не для этого и нужны прикроватные светильники, чтобы их оставляли включенными до последнего?» Настенный выключатель, управляющий верхним освещением, находился на другом конце комнаты, рядом с дверью, ведущей в коридор.

«Не знаю, может, и так», — пожала она плечами с тем же безразличным видом, что и раньше. «Зачем ему нужна была новая лампочка в такой час, если он собирался лечь спать? Ему пришлось бы спуститься за ней самому, вся прислуга к тому времени уже спала. Или, может быть, она все еще работала до того, как он ее выключил. Известно, что лампочки пассивно выгорают между моментом их последнего использования и следующим включением».

Я снял зажатый абажур. Я осторожно проверил грушевидную штуку. Она слегка вибрировала под моими пальцами, как мне показалось. Я повернул ее на один-два оборота вправо. Она отреагировала. Там не должно было быть никакой податливости, если она была затянута в гнездо так плотно, как только могла. Яркий свет внезапно залил ее.

Лампочка была в совершенно хорошем состоянии; ее просто повернули на пол-оборота влево, чего было достаточно, чтобы прервать ток.

Я посмотрел на нее, не отпуская руку, пока мог выдержать усиливающуюся жару. Ее глаза опустились задолго до этого.

«Вы говорите, что дверь, ведущая в коридор, была заперта. А внешняя дверь, в коридор, тоже была заперта вашим мужем, вы знаете?»

«Я думаю, так оно и было», — сказала она безжизненно. «Я думаю, дворецкий, которому мой муж доверял больше всего, пользовался особым ключом, чтобы входить по утрам. Мы были — довольно странным домом».

Я заметила старомодный шнурок звонка там, у кровати. Я потянулась к нему. Она остановила меня быстрым легким жестом. «Я могу дать вам ответ на то, что вы собираетесь спросить у него, прямо сейчас, сама; это сэкономит время. Он забыл свой ключ в ту ночь, оставил его стоять во внешнем замке двери, после того как он закончил свои обязанности на ночь и ушел от моего мужа. Я сама заметила его там и вернула ему на следующий день».

«Тогда любой другой в доме мог бы...»

Она не дала мне договорить. «Да, любой другой человек в доме мог войти в комнату моего мужа после того, как он уснул. Чтобы что сделать? Повернуть лампочку на пол-оборота, чтобы она не загорелась? Сдвинуть пуф с места? Вам не кажется, что это было бы глупым злоупотреблением такой возможностью?»

«Нет, не знаю!» — захрипел я. Я не смог бы сделать это более выразительно, даже если бы попытался. «Если бы в нем торчал нож или вокруг его горла была затянута тонкая проволока, это было бы убийством . Но он умер от «несчастного случая». Одна маленькая неудача вела к другой, так же неизбежно, как в измышлении Руба Голдберга». Я яростно донес эту мысль. «Мы с тобой согласны в том, что он умер от «несчастного случая»!» — я понизил голос. «И я здесь, чтобы выяснить, кто это сделал».

Она несколько раз сплела и расплела пальцы. «И я не могу защищаться», — вздрогнула она. «Дело не в том, что обвинение так трудно доказать, а в том, что его так трудно опровергнуть. Вот что он намеревался сделать. Я видела улыбку на его лице, даже когда впервые нашла его лежащим там, среди мусора из стекла. Как будто говоря: «На этот раз я тебя поймал». Я умоляю тебя сделать хотя бы это. Пошли за горничной, которая убирает эту комнату. Не задавай ей никаких вопросов о прикроватной лампе, просто проверь ее. Просто — ну, позволь мне это сделать, можно?»

Я кивнул, более настороженный, чем когда-либо. Она несколько раз дернула за шнурок звонка, заставила меня вернуть абажур на место, закурила сигарету и стряхнула на нее пепел.

Через несколько минут появилась служанка, не та, которая изначально впустила меня в дом. «Ты протрешь пыль с этого маленького ночника?» — небрежно сказала жена Иверии. «Не прилагай дополнительных усилий, просто сделай это, как обычно». Я заметил, что ее запястья слегка дрожали.

Девушка достала из-за пояса тряпку, провела ею по палочке. Затем она начала вращать тряпку вокруг абажура. Она была левшой, она двигала тряпку справа налево. Мало того, она держала маленький приборчик за палку, чтобы он не двигался, так что абажур совсем не держался, он начал незаметно немного скользить под ее прикосновениями. И зажимы для проводов, которые держали лампочку, конечно же, двигались вместе с ней, немного поворачивая лампочку в патроне.

«Этого будет достаточно». Девушка отступила назад. Жена Иверии сказала мне: «Попробуй сейчас».

Я дернул за цепочку. Лампочка не загорелась.

Она посмотрела на меня оживленно и с надеждой.

«Очень интересно», — сухо сказал я. «Но вы ведь были уверены, что так и будет, не так ли?»

Я видела, как надежда постепенно угасала на ее лице; к ней вернулось прежнее безразличное смирение. «О, я поняла», — тихо сказала она, — «я должна была репетировать, чтобы она делала это именно так...» Она встала, слабо улыбнувшись. «Вы извините меня на минутку? Вы захотите расспросить ее наедине, я уверена. И даже если она скажет вам, что я вообще не учила ее насчет этой лампы, вы все равно не поверите, что я этого не делала. Я действительно ничего не могу сделать или сказать. Арнольд победил; он победил в жизни, а теперь он победил в смерти».

Она открыла поцарапанную зеркальную панель, вошла в свою комнату и закрыла ее за собой.

Я спросил горничную: «Вы всегда так усердно протираете лампы?»

Она на мгновение замерла в нерешительности, наконец усмехнулась и призналась: «Только когда кто-то рядом и видит. Когда никого нет рядом...» Она откинула край своей ткани на абажур и обратно, чтобы показать мне.

«Скажите госпоже Иверии, что я хотел бы увидеть ее еще раз, если она не против». Девушка открыла дверь, вошла туда следом за ней, снова закрыла ее.

Я недовольно прищурился. Каждый новый факт, появлявшийся на одной стороне гроссбуха, влек за собой свое следствие на другой стороне. Для дипломированного бухгалтера это могло быть раем, для детектива — адом.

Я задавался вопросом, почему она так долго не выходит. Я подошел к зеркалу, распахнул его, не дожидаясь, хотя оно вело в дамскую комнату. По нему больше нельзя было стучать, не рискуя выбить из рамы оставшееся стекло.

Я не видел их целую минуту; они были в той части комнаты, которая была прикрыта дверью, и вели бездыханную, совершенно безмолвную, почти неподвижную рукопашную схватку из-за мигающего маленького пистолета — полагаю, того самого, который она отобрала у него в ночь аварии.

Я прыгнул к ним, схватил запястье, держа его, жестоко развернул кожу. Она уронила ее, и я поймал ее в открытую ладонь. Служанка отступила, начала хныкать.

Я сказал: «Почему ты мне не позвонил, дурачок!»

«Я же звала тебя», — прохрипела она. «Жаль, что ты не хочешь зайти и узнать, в чем дело!»

Я сунул револьвер в карман, сказал девушке: «Ты нам больше не нужна». А жене Иверии: «Спускайся вниз». Она пошла за мной, белая как привидение, но теперь снова спокойная.

«Мы идем?» — спросила она у подножия лестницы.

«Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя здесь после того, что ты только что пытался сделать?»

«Это был минутный импульс. Это больше не повторится. Это было бы несправедливо по отношению к Стрику, теперь я это понимаю. Это было бы слишком дешевой ценой для Арнольда».

Мы вернулись в ту комнату, где я впервые с ней разговаривал.

«Сядь», — коротко сказал я. «Дайте себе время успокоиться».

Она безнадежно посмотрела на меня. «Могу ли я что-то сделать или сказать, чтобы ты мне поверил? Я не имею никакого отношения к смерти Арнольда».

Я не ответил — и это был достаточный ответ.

«Я не думаю, что ты в это веришь, не так ли?» Я не ответил. «Ты уверен, что я хотел убить Арнольда, не так ли?» Я не ответил. «Он позаботился об этом. Он пошел к тебе и рассказал тебе эту историю, не так ли? Рассказывал по-своему».

Я не видел смысла отрицать это; это было очевидно по одному факту моего пребывания здесь. «Да, он это сделал».

Она медленно наклонила голову вперед, как будто признавая непоправимое поражение. Но затем она снова подняла ее мгновение спустя, отказываясь признать. «Могу ли я получить такую же привилегию? Могу ли я рассказать ту же историю по-своему?»

«У вас в любом случае будет эта привилегия, когда придет время».

«Но разве вы не понимаете, что к тому времени будет слишком поздно? Разве вы не понимаете, что это особый случай? Одно лишь обвинение само по себе равносильно осуждению. Один струйка дыма, и ущерб уже нанесен. Мы со Стриком никогда не сможем пережить это снова — если каждый суд в стране не найдет достаточных доказательств, чтобы осудить нас. Вот чего он хотел, разве вы не понимаете? Чтобы взорвать нас двоих...»

«Но я всего лишь детектив; я не судья и не государственный прокурор...»

«Но он рассказал это только вам, больше никому в то время...»

Это меня вывело из себя. «Откуда ты это знаешь?» — резко спросил я.

«Доктор Дрейк показал мне предсмертное послание, которое он заставил их записать; на нем было твое имя — «Берк» — оно было адресовано тебе лично, никому другому. Было легко заметить, что он сделал тебя единственным хранителем своих секретов — пока не пришло время выкрикивать обвинения с крыш. Доказательства были слишком туманными, и не было другого способа сделать это».

«Тогда расскажи», — согласился я.

Она не поблагодарила меня и не оживилась; она, казалось, заранее знала, что это будет безнадежно. Она слабо улыбнулась. «Я уверена, что внешние детали останутся прежними. Он был слишком умен, чтобы изменить их. Он отобрал и представил каждую из них так, что я не смогу отрицать их — например, на свидетельском месте — если только я не лжесвидетельствую. Он исказил их внутренний смысл — или, скорее, уклон истории».

Я просто сидел и ждал, не принимая никаких обязательств. Я уже проходил через это однажды. Теперь я собирался получить это во второй раз. Но не заблуждайтесь, я хотел услышать это. Просто чтобы посмотреть, что она сможет с этим сделать.

«Я встретил Арнольда в Санкт-Морице, и мне стало его немного жаль. Жалость — опасная вещь, ее так часто путают с любовью. Никто не сказал мне, что с ним».

Вот первое несоответствие. Он сказал, что она знала заранее. Но он сказал, что у него есть документы, подтверждающие это.

«Он делал мне предложение в письмах, из отеля в отель, хотя мы оба были на одном курорте. В одном из писем он использовал слово «гемофилия», сказал, что знает, что не имеет права просить меня стать его женой, — я не студентка-медик. Я никогда раньше не слышала этого слова. Я думала, что это какая-то мелочь, вроде низкого кровяного давления или анемии. Я чувствовала, что этот вопрос слишком конфиденциальен, чтобы спрашивать кого-либо; в конце концов, письмо было признанием в любви. Я написала ответ, сама употребив это странное слово; я сказала, что это неважно, я достаточно думаю о нем, чтобы выйти за него замуж, независимо от того, в добром он или плохом состоянии здоровья.

«К тому времени, как я узнала об этом, было уже слишком поздно. Мы были женаты уже восемь месяцев. Я придерживаюсь своих договоренностей; я не воровала. Я была замужем за призраком. Это было нормально. Но потом я встретила Стрика и... я узнала, что мое сердце все еще свободно. Я пошла к Арнольду и сказала: «Теперь отпусти меня». Он просто улыбнулся. И тогда я поняла, что вышла замуж не за призрака, а за дьявола.

«Вы не знаете, что такое пытка на самом деле, ментальная. Возможно, вы избивали подозреваемых время от времени. Вы не знаете, что такое, когда кто-то шипит на вас три раза в день: «Ты хочешь, чтобы я умер, не так ли?» Пока, наконец, вы действительно не захотите, чтобы они умерли.

«Мы не хотели дешевой тайной интрижки. Если бы это было все, чего мы хотели, это можно было бы устроить. Стрик родился порядочным, и я тоже. Он хотел быть моим мужем, а я хотела быть его женой. Мы были предназначены друг для друга, и этот призрак должен был стать на пути, этот призрак.

«Наконец я не выдержал. Я сказал: «Это было бы так просто; почему мы должны продолжать позволять ему делать это с нами?» Стрик сказал: «Не говори так. Мы не хотим объединяться, строя мост через чей-то труп». Стрик не убийца. Стрик полностью вне этого».

Что ничего не доказывало, кроме того, как сильно она его любила.

«Говорят, что самка этого вида более смертоносна, чем самец. Я играл с этой идеей. Я позволил ей развиться во мне. Наконец, она укрепилась, стала решением. Арнольд не давал мне шанса изменить свое мнение, он сам держал его на грани кипения.

«Стрик приехал на своей машине, чтобы посмотреть, не сможет ли он переубедить Арнольда, поговорив с ним наедине. Я знал, что у него нет шансов, я знал, с каким ядовитым, больным умом он столкнулся. Я был тем, кто ослабил зажимы на лобовом стекле маленькой отверткой, пока они оба были в доме. Но выстрел не сработал.

«Я попробовал еще один или два способа. И вдруг я пришел в себя. Я понял, что именно я пытался сделать все эти недели и месяцы. Отнять чью-то жизнь. Убийство. Каким бы негодяем он ни был, как бы он ни заставлял нас страдать, я понял, что это не выход. Это будет только на моей совести навсегда. Мертвый, он будет держать меня и Стрика вдали друг от друга гораздо эффективнее, чем при жизни.

«Это иронично, не правда ли? Когда я хотела убить его, ничего из того, что я пробовала, не срабатывало. И вдруг, после того, как я перестала пытаться, он уходит…» — она щелкнула ногтем большого пальца, — «вот так!»

Я сказал: «Ты понимаешь, что ты только что сказал? Что ты только что признал? Что ты действительно пытался убить его несколько раз, но безуспешно. И теперь ты хочешь, чтобы я поверил, что в последний раз, когда это наконец удалось, это был не ты, а несчастный случай!»

«Да, ты должен это сделать — потому что это правда! Я мог бы вообще отрицать, что у меня когда-либо была такая идея. Но я не хочу смешивать часть правды с частью лжи. То, что я тебе сказал, — это вся правда от начала до конца, и я хочу, чтобы ты в это поверил. Я действительно намеревался убить его, я действительно пытался; потом я передумал, отказался от этой идеи, и несчастный случай, за который я не был ответственен, лишил его жизни.

«Ладно, теперь ты услышал и мою сторону, и его. Если хочешь, чтобы я пошла с тобой, я готова пойти с тобой. Только думай хорошо, что ты делаешь, потому что если вред нанесен, его уже не исправить».

«Предположим, я сейчас вернусь в город, ничего не делая — пока что. Скажем, только на ночь. Что ты будешь делать?»

«Подожди здесь — надеясь, может быть, немного молясь — пока я не получу от тебя известие».

«Откуда я это знаю?»

«Куда я могу пойти? Побег не поможет; он только навяжет на меня чувство вины. Это только быстрее навлечет на меня позор, который он хотел, чтобы мы с Стриком пережили. Если бы мы собирались бежать сейчас, мы могли бы сделать это, пока он был жив».

Конечно, она была права. Я ткнул в нее пальцем. «Тогда жди здесь, в этом доме, пока я не скажу. Считай, что ты на попечении своей совести. Я сейчас возвращаюсь в город, один. Я хочу все это обдумать — сам, вдали отсюда. Я не могу ясно мыслить, когда я так близко к тебе. Ты очень красива, ты знаешь. Я человек, я способен совершать ошибки, и я не хочу совершать ошибки. Так же несомненно, как ты прекрасна, Иверия так же несомненно мертва».

«Это будет ужасно», — сказала она, — «если он будет висеть у меня над головой. Пройдет ли много времени, прежде чем я узнаю?»

«Как только я узнаю себя; может быть, завтра. Не выходи из дома. Если позвонят в дверь и ты увидишь меня стоящим там — знай, что я пришел, чтобы вернуть тебя, чтобы ты предстал перед обвинением в убийстве. Если зазвонит телефон — значит, ты чист, все кончено, можешь забыть обо всем этом».

Кроули заглянул ко мне в полночь, уходя, и спросил: «Что случилось, у тебя нет дома?»

Я махнул ему рукой, чтобы он шел. «Я пытаюсь кое-что придумать», — сказал я. «Я собираюсь посидеть здесь, даже если это займет всю ночь».

Передо мной на столе лежали показания, и портсигар, и предсмертная записка, которую он мне оставил. Все было так чертовски ровно, его сторона и ее. Проверяй и перепроверяй. Которая была правдой, которая ложью?

Суть всего этого была в том последнем инциденте. Вот в чем заключалась моя дилемма. Если это было убийство, то смерть Иверии требовала возмещения. Если это был несчастный случай, то это доказывало, что он был тем дьяволом, за которого она его выдавала, потому что он сам, несомненно, знал, что это был несчастный случай, но перед смертью он намеренно позвонил мне из больницы и продиктовал предсмертное послание, подчеркивая, что это было убийство, чтобы неразрывно связать ее вину, таким образом отомстить ей на всю жизнь после того, как его не станет.

Я рассмотрел все дело от начала до конца. Он пришел к нам в штаб-квартиру и оставил мне в руках показания под присягой, в которых говорилось, что он ожидал, что его жена убьет его под видом незначительного несчастного случая; говорил мне, что он сказал бы «Вот и все», когда это произойдет, если бы она это сделала. У него был незначительный несчастный случай, и он сказал «Вот и все» перед смертью. Я вышел, чтобы допросить ее, и обнаружил, что она танцует от радости в присутствии мужчины, которого она любила. Она призналась, что пыталась убить Иверию несколько раз в прошлом. Она отрицала, что пыталась убить его в последний раз. Но — она пыталась подкупить меня, чтобы я не продолжал расследование дальше. Каковы были доказательства? Лампочка на тумбочке немного расшаталась в патроне, так что она не загоралась, пуфик сместился с места.

Она ушла от меня, словно подавленная этой тонкой уликой, которая вообще не была уликой. Она не вернулась. Я послал за ней служанку. Я вошел туда и обнаружил, что они обе в отчаянном молчании сцепились из-за пистолета, который она пыталась использовать против себя. Как мог бы сделать виновный человек, который чувствовал, что ее разоблачили. Или невиновный человек, который отчаялся когда-либо удовлетворительно оправдаться. Я успокоил ее, выслушал ее версию истории и, наконец, ушел, чтобы обдумать все в одиночку, сказав ей, что сообщу ей о своем решении, когда вернусь за ней (виновна) или позвоню (оправдана).

И вот я здесь.

И я наконец-то достиг одного. Хотя весы оставались такими же ровно сбалансированными и уравновешенными, как и всегда, до последнего миллиграмма. На одну маленькую крупинку больше упало с одной стороны, чем с другой, обнаружил я, когда закончил свой обзор.

В холодном раннем свете дня, заглянув в офис, я поднял трубку и попросил сонного оператора главного офиса дать мне номер дома Иверии там, в сельской местности, где она ждала ответа.

Я не слышал, как горничная кричала из соседней комнаты, и я был полностью в сознании. Но он утверждал, что слышал, как его жена кричала там, и он, предположительно, спал.

Нет; на самом деле он как раз направлялся туда в то время с пистолетом в руке, чтобы лишить ее жизни, когда череда неожиданных мелких неудач повернула ситуацию против него.


Я ВСЕГДА ПОЛУЧАЮ МИЛАК


ДЖОН Д. МАКДОНАЛЬД

Из множества похвал, которые были высказаны Джону Д. Макдональду, возможно, самой хвалебной является маркировка «непревзойденного рассказчика нашего времени». Он написал (и написал хорошо) почти все мыслимые жанры художественной литературы, от спортивных баек до литературных упражнений для сликов; от романов в мягкой обложке до масштабных бестселлеров, таких как «Кондоминиум» и «Еще одно воскресенье». И, конечно же, он является создателем Трэвиса Макги, последние несколько приключений которого — самое последнее из них « Одинокий серебряный дождь» (1985) — также стали бестселлерами. В ряде его криминальных историй фигурируют полицейские, и никогда не было большего успеха, чем в «Мне всегда достаются милашки» — рассказе в стиле Гюго о неумолимом полицейском по имени Киган, чьей особой добычей являются «дилетанты, которые думают, что могут совершить хорошее, чистое и безопасное убийство».

Киган вошел в мою квартиру, замерзший зимой, в расстегнутом пальто, шляпа на затылке его твердого черепа, принося с собой шумный запах темной городской ночи. Он стоял перед моим березовым камином, расставив свои огромные ноги, хлопая и потирая твердые ладони от жары.

Он ухмыльнулся мне и подмигнул одним узким серым глазом. «Я не на дежурстве, док. Я упаковал посылку. Симпатичную посылку».

«Бурбон подойдет, Киган?»

«Если у вас не осталось бренди. Сегодня вечер бренди».

Когда я вернулся с бутылкой и стаканами, он снял пальто и бросил его на диван. Смятая шляпа валялась на полу, рядом с брошенным пальто. Киган рывком придвинул стул поближе к огню. Он растянулся на конце позвоночника, скрестив толстые лодыжки, подошвы его ботинок дымились.

Я налил ему и себе бренди, передвинул свое кресло и длинный журнальный столик, чтобы мы могли сидеть за ним. Его история разрывала его изнутри. Я знал это. У меня были только самые смутные намеки о его домашней жизни. Дом, полный дочерей-подростков, заваленный их поклонниками. Очевидно, не место для разговоров о его темных победах. И Киган не из тех людей, которые будут потчевать коллег разговорами о своей доблести. Так что я, помимо прочего, его резонатор. Он отскакивает от успехов вежливостью моего слушания, становясь большим в их эхе.

«Вы когда-нибудь пробовали торговаться с автодилером, Док?» — спросил он.

«В мягкой форме».

«Вы мягкий парень. Я пробовал один раз. Знаете, что он мне сказал? Он сказал: «Лейтенант, попробуйте заключить сделку по продаже машины, может быть, раз в два года. Я зарабатываю десять в день. Так какие у вас шансы?»

Это был более косвенный подход, чем тот, который обычно использовал Киган. Я стал внимателен.

«То же самое и с милашками, Док, — любители, которые думают, что могут совершить одно чистое и безопасное убийство. Давай мне милашку каждый раз. Я ем их живьем. Профессионалы — это проблема. Милашки оставляют дыры, через которые можно проехать на дизеле. Это была та женщина в октябре. В той хижине на озере Медвежья Лапа. Что ты помнишь об этом, Док?»

Я всегда вынужден обобщать. Это выработало у меня привычку читать криминальные новости. Раньше я этого не делал.

«Насколько я помню, Киган, они думали, что ее убил грабитель. Ее муж вернулся из командировки и нашел тело. Она была мертва примерно две недели. Поскольку это был не сезон, соседние лагеря не были заняты, и люди в деревне думали, что она вернулась в город. Я думаю, ее задушили».

«Ладно. Я вам все расскажу. Потом вы увидите, в чем проблема. Ее звали Гроссуолк. Синтия и Гарольд. Он познакомился с ней десять лет назад, когда учился в мед. школе. Ему было двадцать четыре, а ей тридцать. Она была при деньгах. Он женился на ней и больше не возвращался в мед. школу. Он ничего не делал, может быть, пять-шесть лет. Потом он устраивается на работу продавцом медицинских принадлежностей, хирургических инструментов и тому подобного. Когда умирает жена, док, первое, что я делаю, это проверяю, как они ладят. Думаю, вы это знаете».

«Ваша стандартная процедура», — сказал я.

«Конечно, я проверяю. У них здесь, в городе, хороший дом. Не так много друзей. Но у них есть соседи с ушами. Много драк. Я понимаю, что это из-за денег. Деньги ее — были ее, я бы сказал. Я переложил это на этого Гроссволка. Он говорит, ладно, значит, они не очень хорошо ладили, ну и что? Я должен выяснить, кто ее убил, как бы координируя действия с полицией штата, а не копаясь в его домашней жизни. Я говорю ему, что он хороший подозреваемый. Он и так это знает. Он говорит, что не убивал ее. Потом добавляет еще одну лишнюю вещь. Он говорит, что не мог ее убить. Это все, что он скажет. Играет мило. Вы понимаете. Я ем этих милашек живьем».

Он помахал пустым стаканом. Я подошел и наполнил его.

«Видишь, что он со мной сделал, Док. Он предоставил мне доказать, что он не мог ее убить. Обратный поворот. Это не так уж и сложно. Я связываюсь с менеджером по продажам компании. Как я и думал, продавцы должны составлять отчеты. Он делал западный поворот. Было бы несложно вернуться, пробраться в лагерь и убить ее, взять немного денег и хлама, чтобы все выглядело хорошо, а затем вернуться туда и продолжить с того места, на котором остановился. Ее убили, может быть, десятого октября, говорит судмедэксперт. Затем он нашел ее двадцать четвертого. Но менеджер по продажам говорит мне кое-что, что требует тщательной проверки. Он говорит, что этот Гроссволк заболел на западе восьмого и лег в больницу, и он был в этой больнице с восьмого по пятнадцатое, целых семь дней. Он дал мне название больницы. Теперь ты видишь, как этот милашка совершил свою ошибку. Он мог бы сказать мне это достаточно легко. Нет, он должен быть милым. Я думаю, если бы он был невиновен, он бы мне сказал. Но он так гордится тем трюком, который он для меня придумал, что он должен позволить мне узнать это на собственном горьком опыте».

«Полагаю, ты пошел туда», — сказал я.

«Потребовалось много разговоров. Они не любят тратить деньги на такие вещи. Они все время говорили мне, что я должен попросить полицию Лос-Анджелеса проверить, потому что там есть хорошие силы. В конце концов мне приходится ехать на автобусе или доплачивать разницу. Поэтому я еду на автобусе. Я нашел врача. Множественное число — врачи. Это своего рода сделка с клиникой, к которой обратился этот Гроссуолк. Он рассказывает им о своих симптомах. Они говорят, что это похоже на начало нервного срыва. Возможно, с некоторыми органическими осложнениями. Поэтому они проводят его через курс. Семь дней тестов, проверок и наблюдений. Они говорят мне, что он был там, что он не уходил, что он не мог уйти. Но, естественно, я проверяю больницу. Они резервируют часть одного этажа для пациентов из клиники. Я поговорил со старшей медсестрой на этом этаже и с медсестрой, которая больше всего имела дело с Гроссуолком. Она показала мне расписание и карты. Каждый день, каждую ночь они возились с парнем, делали ему уколы того и этого. Он не мог выбраться. Люди в клинике сообщили мне результаты. Он был в порядке. Остальное ему очень помогло. Они сказали ему не торопиться. Они выписали ему рецепт на легкое успокоительное. Ничего органически ненормального, хотя симптомы, казалось, указывали на это».

«Значит, поездка была напрасной?»

«Не совсем. Потому что по наитию я спрашиваю, были ли у него гости. Они ведут реестр. К нему приходила девушка так часто, как позволяли правила. Они говорили, что она была хорошенькой. Ее звали Мэри Маккарни. Адрес там. Поэтому я иду и навещаю ее. Она живет со своими родителями. Очень вкусная девчонка. Девятнадцать. Ее родители думают, что этот Гроссволк слишком стар для нее. Она высокая, ирландка, вся в черном, белом и синем. Было тепло, и мы сидели на крыльце. Вскоре я узнаю, что этот Гроссволк кормил ее удочкой, говоря, что его жена — неизлечимо больная и недолго протянет на этом свете, что он не может вынести, когда причиняет ей боль, прося о разводе, что лучше подождать, и в любом случае, говорит она, ее родители, возможно, одобрят вдовца, но никогда парня, который был разведенным. Она слышала от Гроссволка, что его жену убил грабитель, и он приедет навестить ее, как только сможет. Он знает ее уже год. Но, конечно, я сказал ему не уезжать из города. Я говорю ей, чтобы она не возлагала слишком больших надежд, потому что мне начинает казаться, что этот Гроссволк утащил свою жену. Все становится совсем истеричным, и ее старушка вмешивается, и даже уезжая в такси, я слышу, как старушка кричит на нее.

«Первое, что я делаю по возвращении, это проконсультируюсь с врачом, который лечил миссис Гроссволк, и он говорит, как я и думал, что она здорова как лошадь. Поэтому я возвращаюсь в тот лагерь и снова открываю его. Это уютное место, Док. Построено так, чтобы вы могли провести там зиму, если захотите. Утеплено и запечатано, с большой печкой на мазуте и современным кухонным оборудованием и так далее. Оно проветривалось намного лучше, чем в первый раз, когда я был там. Гроссволк заявил, что он ничего не трогал. Он сказал, что оно было не заперто. Он увидел ее, сразу же отступил и пошел сообщить об этом. И единственное, что было тронуто, было тело.

«Я пошарил вокруг. На этот раз я не торопился. Она была аккуратной женщиной. Там две односпальные кровати. Одна заправлена. Там лежит очень нарядная ночная рубашка. Это меня смутило. Я посмотрел на ее другие вещи. У нее есть пижама, которая как раз подходит для октября на озере. Она сделана из той фланелевой ткани. Есть только одна другая нарядная ночная рубашка, в глубине ящика. Я узнал здесь, в городе, что она не из тех, кто будет валять дурака. Так почему же женщина, которая одна, хочет так красиво спать? Потому что муж возвращается из поездки. Но он не мог вернуться из поездки. Я нахожу еще одну вещь. Я нахожу глубокие колеи в кустах рядом с лагерем. Когда я был там в первый раз, ее машина была припаркована сзади. Теперь ее нет. Если бы машина съехала туда, где были эти колеи, никто, кто подошел бы к двери, ее не увидел бы. Если бы дверь была заперта, они бы, возможно, даже не постучали, зная, что ее не будет дома. Это меня озадачивает. Она могла бы так сделать, если бы не хотела компании. Я рыскаю еще немного. Заглядываю в морозильник. Он хорошо укомплектован. Не нужно покупать вещи еще долгое время. Холодильник в том же состоянии. И электричество все еще включено.

Он откинулся назад и выжидающе посмотрел на меня.

«Это все, на что ты мог рассчитывать?» — спросил я.

«Здесь происходит убийство, а убийца в это время находится в Лос-Анджелесе. Я его поймал, потому что он пытался быть милашкой. Хочешь попробовать, Док?»

Я знал, что должен был сделать попытку. «Какое-то устройство?»

"Задушить женщину? Механические руки? Ты становишься слишком вычурным, Док".

«А потом он нанял кого-то, чтобы сделать это?»

«Есть парни, которых можно нанять, но им нравится оружие. Или кусок трубы в переулке. Не знаю, куда можно пойти, чтобы нанять душителя. Он сам это сделал, Док».

«Честно говоря, Киган, я не понимаю, как он мог это сделать».

Ну, я расскажу вам, как я это сделал. Я пошел к судмедэксперту, и мы немного поговорили. Логика копа, док. Если география неверна, то, возможно, вы неправильно поняли время. Но медик это проверяет. Он говорит, что женщина определенно умерла от двенадцати дней до двух недель, когда он проводит экспертизу. Я спрашиваю его, откуда он это знает. Он говорит, что из-за степени разложения тела. Я спрашиваю его, является ли это константой. Он говорит, что нет — вы используете формулу. Что-то вроде формулы эмпирического правила. Я спрашиваю его о факторах. Он говорит причину смерти, температуру, влажность, физические характеристики тела, как оно было одето, могли ли насекомые добраться до него и так далее.

«К тому времени я понял, Док. Это было мило. Я вернулся в лагерь и осмотрелся. Мне потребовалось некоторое время, чтобы найти их. Вы никогда не найдете лагерь без них. Свечи. Они были в ящике на кухне. Забавные на вид свечи, Док. Расплавились, вроде как. Плоской стороной на дне ящика, и все снова затвердело. Потом у меня возникла другая идея. Я проверил горелки плиты. Я нашел несколько кусков сгоревшего чешуйчатого металла под нагревательными элементами.

«Тогда все было просто. Я снова привел этого Гроссволка. Я оставил его в камере на четыре часа и заставил нервничать, прежде чем я забрал новичка-полицейского. Я тренировал этого новичка в течение часа, поэтому он сделал все правильно. Я одел его в кожаную куртку и рабочие штаны. Я заставил его повторить свою историю перед Гроссволком. «В прошлом году я купил бензопилу, — говорит он, изображая некоторое замешательство, — и я ходил по лагерям, где есть люди, и пытался найти работу по рубке дров для камина. Поэтому я позвонил миссис Гроссволк. Она не хотела дров, но она была любезна». Я спросил новичка, когда это было. Он почесал голову и сказал: «Где-то около семнадцатого, я думаю». Вот где мне нужно было быть осторожным. Я не мог позволить ему быть уверенным в дате. Я сказал, что она должна была умереть неделю назад, и был ли он уверен, что это была она. «Она тогда еще не умерла. Я ее знаю. Я видел ее в деревне. Такая плотная женщина со светлыми волосами. Это была она, лейтенант». Я спросил его, уверен ли он в дате, и он сказал да, где-то семнадцатого, как он и сказал, но он может проверить свои записи и найти точный день.

«Я сказала ему убираться. Я просто смотрела на эту милашку и видела, как он разваливается. Потом он отдал его мне. Он убил ее шестнадцатого числа, в день, когда выписался из больницы. Он прилетел в Омаху. К тому времени я уже заставила стенографистку записать это. Гроссволк говорит, уставившись в пол, как будто разговаривает сам с собой. Это будет пробный прогон. Он не собирался этого делать, если она была здесь, в городе или в деревне в предыдущие семь дней. Но, как только она попала в лагерь, она редко выходила, и шансы были против любых звонков. Во время своей предыдущей поездки в Омаху он купил драндулет, который работал. Он мог бы проехать пятьдесят миль до озера без проблем. Он снял машину со стоянки, где оставил ее, и поехал к озеру. Она была удивлена, увидев его раньше срока. Он объяснил, что служебная машина ремонтируется. Он расспросил ее. Наконец она сказала, что не видела и не разговаривала ни с одной живой душой уже десять дней. Тогда он понял, что готов пойти на риск.

«Он схватил ее за шею и висел, пока она не умерла. Он сгорбил плечи до ушей, когда сказал это. Был вечер, когда он убил ее, почти время спать. Сначала он закрыл все окна. Затем он включил печь на полную мощность. В баке было много масла. Он оставил дверцу духовки открытой и включил печь на полную мощность. Он даже развел огонь в камине, зная, что к утру он прогорит, и не будет никакого дыма. Он наполнил водой самые большие кастрюли, которые смог найти, и оставил их на плите. Он взял деньги и часть ее драгоценностей, выключил свет и запер двери. Он уехал на ее машине в кусты, где ее никто не увидит. Он сказал, что к тому времени, как он вышел из дома, там было как в духовке.

«Он отвез драндулет обратно в Омаху, припарковал его на стоянке и сел на рейс в одиннадцать пятнадцать до Лос-Анджелеса. На следующее утро он делал звонки. И держал пальцы скрещенными. Он пробирался на восток. Он добрался до лагеря двадцать четвертого числа — около десяти утра. Он сказал, что вошел, выключил все и открыл все окна, а затем вышел и заболел. Он подождал почти час, прежде чем вернуться. Температура почти опустилась до нормальной. Он проверил дом. Он заметил, что она застелила обе кровати, прежде чем он ее убил. Он перестелил свою. Вода выкипела из кастрюль, а днища прогорели. Он вытащил кастрюли в озеро. Он сказал, что старался не смотреть на нее, но ничего не мог с собой поделать. У него было достаточно медицинского образования, чтобы знать, что это сработало, а также чтобы притвориться, что он болен в Лос-Анджелесе. Он вышел и снова заболел, а затем вернул ее машину туда, где ей и положено было быть. Он закрыл большинство окон. Он совершил еще одну инспекционную поездку, а затем поехал в деревню. Он был милашкой, Док, и я съел его живьем».

Наступило долгое молчание. Я знал, чего от меня ждут. Но у меня было обычное любопытное нежелание угодить ему. Он держал стакан в руке, глядя с полуулыбкой на угасающий огонь. Его лицо было каменным.

«Это было очень умно, Киган», — сказал я.

«Профи доставляют тебе массу хлопот, Док. Милашки всегда оставляют дыры. Я не смог сломать географию, поэтому мне пришлось сломать время». Он широко зевнул и встал. «Прочти обо всем этом в утренней газете, Док».

«Я обязательно это сделаю».

Я подержал его пальто. Он крупный мужчина. Мне пришлось дотянуться, чтобы надеть его ему на плечи. Он нахлобучил шляпу себе на голову, пока я шел с ним к двери. Он положил свою большую руку на ручку, повернулся и улыбнулся мне сверху вниз без всякого веселья.

«Мне всегда достаются милашки, Док. Всегда».

«Похоже, что да», — сказал я.

«Это мое любимое мясо».

«Я так понимаю».

Он сжал большой кулак и слегка ударил им по моему подбородку, все еще ухмыляясь мне. «И я тоже тебя достану, Док. Ты же знаешь. Ты был милым. Просто тебе потребовалось больше времени, чем большинству. Но ты же знаешь, что из этого выйдет, не так ли?»

Я больше не отвечаю. Нечего сказать. Уже давно нечего сказать.

Он ушел, тяжело шагая в дикую ночь. Я сидел и смотрел в свой огонь. Я слышал ветер. Я потянулся за бутылкой. Ветер бушевал над городом, такой же чудовищный и неотвратимый, как Киган. Казалось, он искал еду — как всегда делает Киган.

Но я больше не позволяю себе роскошь воображения.


H КАК В УБИЙСТВЕ

ЛОУРЕНС ТРИТ

Первый роман Лоуренса Трита, в котором представлены таланты полицейского из отдела убийств Митча Тейлора, V как в Victim (1945), был воспринят критиком Энтони Буше как знаменующий «свежий, новый, реалистичный подход к полицейским процедурам». Романы и рассказы о Тейлоре (и его коллегах Джубе Фримене и Билле Декере), которые последовали за ними в течение следующих двадцати пяти лет, подтвердили оценку Буше и прочно утвердили Трита как первопроходца в современном, реалистичном подходе к полицейской литературе. «H как в Homicide» — возможно, лучшее из всех дел Митча Тейлора, мнение, разделяемое коллегами Трита из Ассоциации детективных писателей Америки, которые наградили его премией Эдгара как лучший короткий рассказ 1964 года.

Она вошла в приемную отдела по расследованию убийств так, словно ей было стыдно там находиться, словно ей это не нравилось, словно она не сделала ничего плохого — и никогда не могла сделать и не сделает.

Но вот она. Ей было около двадцати двух лет, и она была не в форме. Одета в розовое платье без рукавов. У нее были темные волосы, собранные в пучок; ее груди были близко друг к другу; а ее глаза съедали тебя.

Митч Тейлор только что вернулся с обеда и в одиночку удерживал оборону. Он кивнул ей и спросил: «Могу ли я что-то сделать?»

«Да. Я... я...» Митч охарактеризовал ее как нервную заику и подождал, пока она успокоится. «Они сказали мне приехать сюда», — сказала она. «Я пошла в местный полицейский участок, и они сказали, что ничего не могут сделать, и что мне придется приехать сюда».

«Да», — сказал Митч. Это была старая отговорка, и он был готов поспорить, что это дело рук Пуласки, из Третьего участка. Он никогда не принимал жалоб, если только в своде правил не говорилось: «Ты, Пуласки, ты должен с этим разобраться, иначе потеряешь пенсию».

Митч сказал: «Конечно. В чем проблема?»

«Мне не хотелось бы беспокоить вас, и я надеюсь, вы не подумаете, что я глупая, но... ну, мой друг бросил меня. И я не знаю, где и почему».

«Парень?» — спросил Митч.

Она густо покраснела. «О, нет! Настоящая подруга. Мы путешествовали вместе, и она села в машину и уехала, даже не оставив мне записки. Я не могу этого понять».

«Давайте зайдем внутрь и узнаем подробности», — сказал Митч.

Он привел ее в комнату для сотрудников и усадил за стол. Она застенчиво подняла глаза, как бы впечатленная им. Он не знал почему, потому что он был всего лишь среднестатистическим парнем, среднего роста, с задиристым характером, с жесткими, вьющимися волосами и лицом, которое никто особенно не помнил.

Он сел напротив нее и достал блокнот и карандаш. «Ваше имя?» — спросил он.

«Пруденс Гилфорд».

"Адрес?"

«Нью-Йорк, но я отказался от своей квартиры там».

«Откуда я тоже родом. Довольно далеко от дома, не так ли?»

«Я еду в Калифорнию — там живет моя сестра. Я ответила на объявление в газете — минутку, кажется, оно у меня еще есть». Она пошарила в большой холщовой сумке, ремешок оборвался, и все дело упало. Она неловко подняла его, снова покраснев, но продолжила говорить. «Белла Тэнси дала объявление о поиске кого-то, кто разделит с ней поездку в Калифорнию. Она сказала, что оплатит все расходы. Это был замечательный шанс для меня... Вот, оно у меня».

Она достала вырезку и передала ее Митчу. Это было обычное дело: женщина-спутница, чтобы разделить вождение и номер телефона.

«Итак, вы связались?» — подтолкнул Митч.

«Да. Мы сразу понравились друг другу и договорились пойти на следующей неделе».

Она возилась с ремешком, пытаясь его починить, и наконец приладила язычок к какой-то кнопке. Митч, наблюдая, задавался вопросом, как долго это продлится.

Тем временем она все еще рассказывала ему о Белле Тэнси. «Мы так хорошо ладили», — сказала Пруденс, «и вчера вечером мы остановились в мотеле — The Happy Inn, как он называется — и легли спать. Когда я проснулась, ее уже не было».

«Почему ты остановился там?» — резко спросил Митч.

«Мы устали, а там висела табличка «свободно». Она перевела дыхание и с тревогой спросила: «Что-то не так?»

«Не слишком хорошая репутация», — сказал Митч. «Она что, взяла с собой все свои вещи? Я имею в виду, ее ночные принадлежности».

«Да, я так думаю. Или, по крайней мере, она взяла свою сумку».

Митч получила описание машины: темно-синий «Бьюик»; 1959 или 1960 года, она не была уверена; нью-йоркские номера, но она не помнила номер.

«Хорошо», — сказал Митч. «Мы проверим. Мы разошлем листовку, чтобы ее забрали, и выясним, почему она уехала в такой спешке».

Глаза Пруденс Гилфорд расширились. «Да», — сказала она. «И, пожалуйста, вы можете мне помочь? У меня всего пять долларов, а мотель дорогой. Я не могу там остановиться и не знаю, куда идти».

«Предоставьте это мне», — сказал Митч. «Я устрою все в мотеле и найду вам место в городе на некоторое время. Вы ведь можете получить немного денег, не так ли?»

«О, да. Я напишу об этом своей сестре».

«Лучше проводи», — сказал Митч. «И подождешь здесь пару минут? Я сейчас вернусь».

"Конечно."

Лейтенант Деккер пришел и работал над чем-то в своем крошечном офисе, который был завален бумагами и прочим. Митч доложил о деле Гилфорда, и лейтенант послушал.

«Пуласки должен был этим заняться», — сказал Митч, заканчивая. «Но какого черта — ребенок остался ни с чем, так что, может быть, мы могли бы оказать ей небольшую помощь».

«Как вы думаете, что за этим стоит?» — спросил Декер.

«Не знаю», — сказал Митч. «Она прилипчивая — боится всего и налегает на людей. Может, Тэнси надоела ей, а может, это лесбийские штучки. Трудно сказать».

«Ну, давай S-4 для Buick. Он должен быть на главной трассе и в радиусе пятисот миль. Кто-нибудь его заметит. Посмотрим, что получится».

Митч отвез Пруденс в мотель и сказал ей забрать свои вещи. Пока она была занята, он зашел в офис и поговорил с Эдом Хиллером, который управлял заведением. Хиллер, высокий, сутуловат, который большую часть своей жизни попадал в неприятности, интересовался всем, что от никеля и выше, но в основном выше. Он снимал домики на час, день или неделю, и можно было купить выпивку, если оплатить перевозку; но большинство его неприятностей были связаны с сообщениями об автомобилях, которые были оставлены незапертыми и обшарпанными. Полиция так и не смогла ничего ему повесить.

Он сказал: «Привет, Тейлор. Что-то не так?»

«Просто хочу узнать о паре дам, которые остались здесь вчера вечером — Белла Тэнси и Пруденс Гилфорд. Тэнси уехала ночью».

«Около полуночи», — сказал Эд. «Она пришла в офис, чтобы позвонить, и немного позже я услышал, как отъехала ее машина».

Пора пропавшей девушке паковать вещи, решил Митч. Пока все проверено. «Кому она звонила?» — спросил он. «Что она сказала?»

Хиллер пожал плечами. «Я не подслушиваю», — сказал он. «Я видел, как она открыла дверь, а потом услышал, как она зашла в телефонную будку. Я занимаюсь своими делами. Ты же знаешь».

«Да», — категорически сказал Митч. «Ты слышал, как упали монеты, не так ли? Местный звонок или междугородний?»

Хиллер наклонился над прилавком. «Местный», — тихо сказал он. «Я думаю».

«Получил их регистрацию?» — спросил Митч. Хиллер кивнул и протянул Митчу листок, в котором была запись о нью-йоркских номерных знаках.

Вот и все. Никто не забрал Беллу Тэнси и ее «Бьюик», Пруденс Гилфорд заперлась в меблированных комнатах в городе, и Митч никогда не ожидал увидеть ее снова.

Когда он пришел домой в тот вечер, Эми поцеловала его и расспросила о делах, а затем, после того как он немного повозился с детьми, она показала ему письмо от сестры. Муж ее сестры бастовал, и то, что им платил профсоюз, уходило на еду и аренду, и это было все; но им нужно было продолжать платить за машину и новую посудомоечную машину, а телевизор снова сломался, и не могли бы Митч и Эми помочь немного — они скоро его вернут.

Итак, после того, как дети легли спать, Митч и Эми сели на диван, чтобы разобраться, что заняло около двух секунд и вылилось в пятьдесят баксов из его следующей зарплаты. Так было всегда с ними двумя: они смотрели на вещи одинаково и никогда не спорили. Немногим парням так повезло, как Митчу.

На следующее утро Декер провел свою обычную конференцию с убойным отделом и обсудил все дела, которые у них были в магазине. Единственное, что он сказал о деле Гилфорда, было то, что в следующий раз, когда Пуласки попытается их обмануть, он должен будет выяснить это, чтобы ему пришлось приехать сюда лично, а затем заставить его попотеть.

Митч привлек пару мелких дел о нападениях для расследования, и он закончил с одним и направлялся к другому, когда по его радио раздался звонок. Отправляйтесь в French Woods, на East Road. У них было убийство, и это было похоже на пропавшую женщину из Танси.

Он обнаружил пару полицейских машин, бензовоз и обычную кучку любопытных, остановившихся из любопытства. В лес вела неровная тропа. Через пару сотен ярдов лейтенант, несколько парней и лаборант Джуб Фримен собрались вокруг темно-синей машины. Не потребовалось много усилий, чтобы решить, что это был Tansey Buick.

Когда Митч подошел к машине, он увидел Беллу Тэнси, сгорбившись на переднем сиденье, прислонив голову к окну. Правая дверь была открыта, как и бардачок, и Декер разглядывал то, что он там нашел.

Он сообщил Митчу основные факты. «Водитель грузовика заметил машину, зашел посмотреть, а затем связался с нами. Мы были здесь около пятнадцати минут, и судмедэксперт должен появиться довольно скоро. Ее задушили — вы можете видеть следы на ее шее — и я готов поспорить на зеленую шляпу, что это произошло позапрошлой ночью, вскоре после того, как она покинула мотель».

Митч осмотрел положение тела опытным глазом. «Она тоже не была за рулем. Ее туда втолкнули, уже после того, как она умерла».

«Проверь», — сказал Декер. Очень осторожно, чтобы не испортить возможные отпечатки пальцев, он положил хлам, который осматривал, на переднее сиденье. Он повернулся к Джубу Фримену, который осторожно держал сумочку за оба конца и внимательно изучал ее на предмет отпечатков.

«Нашли что-нибудь?» — спросил лейтенант.

«Ничего», — сказал Джуб. «Но инициалы на нем, кстати, есть».

«Белла Тэнси Что?» — сказал лейтенант. Он не засмеялся, и никто другой тоже. Он наклонился, чтобы положить руки на порог, наклонился вперед и уставился на тело. Митч, стоявший позади него, заглянул поверх его головы.

Белле было около тридцати, и она была создана для мужчин. На ней было синее платье с вещью, которую Эми называла верхом болеро, и, за исключением того места, где юбка задралась, возможно, из-за перемещения тела, ее одежда не была тронута. Дверца бардачка и части приборной панели были заляпаны порошком для снятия отпечатков пальцев.

Митч отстранился и подождал. Примерно через минуту лейтенант встал.

«Не похоже, чтобы тут был секс», — сказал Декер. «А эта штука», — он пнул сухие листья, покрывавшие землю, — «не оставляет следов. Если нам повезет, мы найдем кого-нибудь, кто видел убийцу где-то здесь». Он издал чмокающий звук тонкими эластичными губами и посмотрел на Джуба.

Джуб снял пальто и вывалил на него содержимое бумажника. Митч не заметил ничего необычного — только хлам, который обычно носят женщины; но денег он не увидел. Джуб держал кошелек и рылся в нем.

«Пустой?» — резко спросил лейтенант.

Джуб кивнул. «За исключением одного никеля. У нее, должно быть, были деньги, так что тот, кто через это прошел, упустил пять центов».

«Значит, это не Эд Хиллер», — сказал Митч, и вся компания рассмеялась.

«Допустим, мотивом было ограбление», — сказал Декер. «У нас есть некоторая фора, но, брат, это плохо. Почему женщина по пути в Калифорнию звонит по телефону, а потом ускользает посреди ночи? Оставляет свою девушку в беде. Теперь это не похоже на ограбление, не так ли?»

«Похоже на парня», — сказал Митч. «У нее было позднее свидание, и этот парень ограбил ее, вместо того, чтобы...»

«Мы поговорим об этом с Эдом Хиллером позже», — сказал лейтенант. «Тейлор, тебе лучше заняться этим. Позвони в Нью-Йорк и узнай о ней. О ее друзьях, о ее прошлом. Была ли она замужем. Сколько денег у нее могло быть с собой. Ее банк может помочь в этом».

«Верно», — сказал Митч.

«А потом свяжись с дамой из Гилфорда и выкачай из нее все», — сказал Декер.

Митч кивнул. Он заглянул в заднюю часть машины и увидел маленькую сумку для ночевки. «Это», — сказал он, указывая. «Она собрала вещи, поэтому не рассчитывала вернуться в мотель. Но она не положила сумку в багажник, поэтому, должно быть, рассчитывала зарегистрироваться где-то еще, и довольно скоро».

«Она ведь хотела бы где-нибудь поспать, не так ли?» — спросил Декер.

«Эта упаковка и распаковка не имеет смысла», — сказал Митч.

Декер хмыкнул. «Убийства никогда не случаются», — мрачно сказал он.

Митч поехал обратно в штаб-квартиру, думая о той сумке для сна, и она продолжала его беспокоить. Он не знал точно, почему, но это было что-то вроде того, что ты держишь в глубине своего сознания, пока что-то не случится или ты не найдешь что-то еще, и тогда все щелкнуло, и ты получил схему.

Но что касается организации вопросов, которые нужно задать Нью-Йорку, он не мог сейчас многого добиться. Кроме того, впереди было еще много информации.

Он позвонил в Нью-Йорк, и они сказали, что займутся этим немедленно; поэтому он повесил трубку и пошел к Пруденс. Ему повезло, что он ее застал.

Она была шокирована этой новостью, но ей нечего было добавить. «Мы не так давно знали друг друга, — сказала она, — и я спала, когда она ушла. Я так устала. Мы ехали весь день, и большую часть пути я уже проделала».

«Она упоминала, что знает кого-то поблизости — кого-то в городе?» — спросил Митч. Пруденс покачала головой, но он все равно заставил ее попотеть — людям легко слышать что-то, а потом забывать. Нужно было немного подстегнуть их память. И кроме того, как он мог быть уверен, что она рассказывает все, что знает?

Но ему было жаль ее — она выглядела какой-то худой и изможденной, как будто она мало ела. Поэтому он сказал: «Эти твои пять баксов не протянут долго, и если тебе нужны деньги...»

«О, спасибо!» — сказала она, как бы сияя и давая ему почувствовать, что Митч Тейлор, он в порядке. «О, спасибо! Это просто замечательно с твоей стороны, но у меня достаточно денег на какое-то время, и я уверена, что моя сестра пришлет мне деньги, которые я ей перевела».

К полудню большая часть основной информации была получена. На месте судмедэксперт сказал, что Беллу Тэнси задушили полотенцем или носовым платком; он установил время вскоре после того, как она покинула мотель. Лейтенант допросил Эда Хиллера, но не смог получить ничего «горячего». Хиллер настаивал, что не покидал мотель, но его заявление зависело только от его собственных слов.

Джуб почистил машину пылесосом и изучил находки с помощью микроскопа. Он сделал столько снимков, что их хватило бы на пару альбомов.

«Они остановились в United Motel в первую ночь», — резюмировал он, — «и поужинали в ресторане Howard Johnson. Они ели сэндвичи в машине, вероятно, на обед, и заправлялись в Пенсильвании и Индиане, и машина жрала масло. На заднем сиденье какое-то время сидел серый котенок. Они оба были за рулем. У Беллы Тэнси были проблемы с ухом, и она покупала одежду в Saks Fifth Avenue. Я могу рассказать вам о ней гораздо больше, но будь я проклят, если я раскрыл что-то, что поможет в расследовании убийства. В этой машине не было никаких следов кого-либо, кроме двух женщин».

Однако полиция Нью-Йорка выдала сенсацию. Белла Тэнси сняла со своего банка тысячу восемьсот долларов наличными, а она была замужем за Клайдом Уорхаусом, и они развелись два года назад. Она использовала свою девичью фамилию — Тэнси.

«Уорхаус!» — сказал лейтенант.

Все знали это имя. Он вел колонку в местной газете — он называл ее «Уголок культуры» — и писал о художественных галереях, приезжих оркестрах и лекциях умников. Когда ему больше не о чем было писать, он жаловался на архаичность городской архитектуры.

«Вот почему на ее сумке была буква W», — сказал Митч. «Белла Тэнси Уорхаус. И Эд Хиллер не лгал о телефонном звонке. Она позвонила, все верно — своему бывшему мужу».

Декер кивнул. «Допустим, она помчалась к нему. Допустим, она все еще была влюблена в него, и они поссорились, он разозлился, потерял голову и задушил ее. Но зачем ему было брать ее деньги? У нее, должно быть, было с собой около тысячи семисот. Зачем ему было ее грабить?»

«Почему бы и нет?» — сказал Митч. «Оно ведь там было, не так ли?»

«Давайте подумаем об этом», — сказал Декер. «Пруденс говорит, что Белла распаковала вещи. Белла начала ложиться спать или что?»

«Пруденс не знает», — сказал Митч. «Я вникал в это, насколько это было нужно, и Пруденс предполагает, что Белла распаковала вещи — она на самом деле не помнит. Говорит, что она была напугана и сразу же уснула. Даже не умылась».

«Ну», сказал Декер, «я думаю, Уорхауз задается вопросом, когда мы доберемся до него. Я проверю его, пока вы пойдете туда». Челюсть лейтенанта была крепко сжата. «Приведите его».

Митч повел плечами, потянул за лацканы пиджака и вышел. Первый раз, когда вы ударите подозреваемого, это может решить дело или погубить его.

Клайд Уорхаус жил в красном кирпичном доме с высокими белыми колоннами на фасаде. Митч нашел его дома, в его кабинете. Он был маленьким парнем с большими зубами, и он не улыбался по-настоящему; он просто оттягивал губы назад, и вы могли воспринимать это как угодно.

Уорхаус сразу перешел к делу. «Вы здесь по поводу моей бывшей жены», — сказал он. «Я только что услышал об этом по радио, и мне бы хотелось дать вам какую-то информацию, но я не могу. Это определенно не тот конец, которого я желал для нее».

«На какой конец ты надеялся?» — спросил Митч.

«Ни один». Губы Уорхауза изогнулись, показывая, насколько он умен. «И уж точно ни один в этом городе».

«Давайте не будем шутить», — сказал Митч. «Ты вернешься со мной. Ты же это знаешь, не так ли?»

Парень чуть не упал с первого удара. «Ты имеешь в виду, ты имеешь в виду, что меня арестовывают?»

«Что ты думаешь?» — сказал Митч. «Мы знаем, что она звонила тебе, и ты встречался с ней. Мы знаем, что ты ее видел».

«Но я ее не видел», — сказал Уорхаус. «Она так и не появилась».

Митч даже не моргнул.

«Сколько вы ждали?» — спросил он.

«Почти час. Может больше».

"Где?"

«На углу Уитмен и Купер». Уорхаус ахнул, затем обхватил голову руками и сказал: «О, Боже!» И это было все, что Митч смог из него вытянуть, пока его не отвели в комнату для допроса, где Декер начал допрос.

Парень не отступил от своего первого признания. Он знал, что его обманули, но он стоял на своем и не отступал ни на дюйм. Он сказал, что Белла позвонила ему около полуночи и сказала, что должна его увидеть. Он не знал, что она в городе, не хотел ее видеть, не был к ней заинтересован, но не мог отказать ей. Поэтому он пошел и ждал. И ждал, и ждал. А потом пошел домой.

Они продолжали его долбить. Сначала Митч и Деккер, потом Банкхарт и Баленки, потом снова Митч и Деккер.

В промежутке они консультировались с Джубом. Он осматривал машину Уорхауза на предмет почвы, которая могла бы совпадать с образцами из Френч-Вудс, на предмет борьбы, присутствия Беллы — чего угодно. Осмотр ничего не дал. Уорхауз ухмыльнулся своей зубастой улыбкой и продолжал говорить «нет». И поздно ночью они сдались, отвезли его через двор в городскую тюрьму и оставили там на ночь. Ему нужен был сон — и отделу убийств тоже.

На конференции на следующее утро Декер был мрачен. «У нас есть бывшая жена, которая звонит своему бывшему мужу в полночь и назначает встречу; у нас есть его заявление о том, что он ушел, а она так и не появилась; и у нас есть убийство, и это все».

«Тесто», — сказал Банкхарт.

Декер кивнул. «Когда мы найдем эту тысячу семьсот, тогда у нас может быть дело. Мы получим ордера и будем искать его, но предположим, что мы снова ничего не найдем. Что тогда?»

«Давайте проведем еще один сеанс с Эдом Хиллером», — сказал Митч.

У них это было, и у них был более длинный с Уорхаусом, и они все еще были нигде. Они тщательно изучили прошлое Уорхауса. Он хорошо зарабатывал, быстро платил по счетам и хорошо ладил со своей второй женой. Ему нравились женщины, они шли на него, и он был с ними хиндиком, хотя он не был замешан ни в одном скандале. Но в книге Митча он хиндик слишком часто. Тем не менее, вам нужно было это доказать.

На какое-то время они сосредоточились на The Happy Inn. Но постояльцев мотеля либо не удалось найти, поскольку они зарегистрировались под фальшивыми именами с фальшивыми номерами, либо они сказали, что спали и понятия не имели, что происходит снаружи.

Пришли обычные наводки — всякие странности, которые нужно было расследовать. Убийцу видели, кто-то слышал, как Белла кричала о помощи, у кого-то было видение. Уорхауза заметили ожидающим на углу, что ничего не доказывало, кроме того, что он прибыл туда первым. Каждая наводка проверялась либо как бесполезная, либо как фальшивка. Пропавшие семнадцать сотен долларов так и не появились. У Декера закончились шутки, а Митч вернулся домой уставшим и раздраженным.

Дело было остановлено.

Затем у Декера возникла эта дикая идея, и он рассказал ее Джубу и Митчу. «Моя жена говорит, что я проснулся вчера ночью и попросил попить воды, а я даже не помню этого».

«Значит, ты хотел пить», — заметил Митч.

«Разве ты не понимаешь?» — воскликнул Декер. «Люди просыпаются, затем снова засыпают, а утром даже не знают, что проснулись. Ну, мы знаем, что Белла собрала свою сумку, и она была в том номере мотеля с Пруденс и, должно быть, издала какой-то шум и, возможно, даже разговаривала. Я готов поспорить на пару розовых трусиков, что Пруденс проснулась, а потом забыла обо всем этом. У нее есть подсказка, зарытая глубоко в голове».

«Конечно», — сказал Джуб, — «но как ты собираешься его выкопать?»

«Я загипнотизирую ее», — сказал Декер с огнем в глазах. «Я попрошу психиатра, чтобы он заставил ее свободно ассоциировать. Тейлор, попроси ее прийти завтра утром, когда мой разум будет свежим. И ее тоже».

Митч заскочил к Пруденс и передал ей сообщение, но, судя по его взглядам, лейтенант был уверен, что тянется к нему — далековато. Митч рассказал Эми об этой сумасшедшей идее Деккера, но она лишь сказала, что завтра день зарплаты и не забыть отправить пятьдесят долларов ее сестре.

Вот почему Митча не было рядом, когда появилась Пруденс. Он отнес свои деньги на почту и там, поскольку ему нравилось немного поболтать, завести друзей, наладить связи — никогда не знаешь, когда они могут понадобиться, — он начал болтать с почтовым служащим.

Его звали Корнелл, и он устал. Митч решил, что парень таким родился. Кроме того, в почтовом отделении было что-то, что тянуло тебя. Никакого веселья, ничего никогда не происходило. Все марки были одинаковыми (или выглядели одинаково), и все клерки были одинаковыми (или выглядели одинаково), и если случалось что-то необычное, ты проверял это в правилах и делал то, что в них говорилось, в точности. А если правила тебе не говорили, то это было невозможно сделать, поэтому ты отсылал клиента и возвращался к продаже марок.

Которые люди либо хотели, либо нет. Не было никаких распродаж, никаких сделок. Поврежденная марка никогда не стоила дешевле — она стоила столько, сколько было написано на ее лицевой стороне, или ничего. Ничего среднего не было.

Тем не менее, почтовое отделение было намного лучше того, что Деккер делал в отделе убийств, поэтому Митч отдал свои пятьдесят баксов за денежный перевод и сказал: «Думаю, это не так уж много денег. Какую самую большую сумму вы когда-либо обрабатывали?»

Клерк ожил. «Десять тысяч долларов. Шесть лет назад».

«К черту шесть лет назад. Скажем, на этой неделе».

«О. Та дама с семнадцатью сотнями долларов. Это была самая большая».

Щелкните.

Митч осторожно спросил: «Вы имеете в виду Пруденс Гилфорд?»

«Нет. Пэтси Грант».

«PG — то же самое», — уверенно сказал Митч. «Та же самая девушка. И я готов поспорить, что она отправила деньги себе по почте, куда-то в Калифорнию».

Корнелл выглядел так, словно считал Митча каким-то волшебником. «Верно», — сказал он. «Откуда ты знаешь?»

«Я?» — сказал Митч, видя, что все встало как влитое. Пруденс — или как там ее звали — задушила Беллу ради денег, затем собрала ее сумку, вытащила ее к машине, отвезла в лес и оставила там. И, вероятно, прошла пешком всю дорогу обратно. Вот почему Пруденс была такой уставшей.

«Я?» — снова сказал Митч, паря на облаке. «Я знаю такие вещи. Это то, что делает меня копом. Идеи — у меня их полно». Он представил, как лейтенант вытаращит глаза. Митч Тейлор, эксперт по убийствам.

Он подошел к телефонной будке, назвал свой номер оператора, чтобы звонок был бесплатным и он мог сэкономить цент, и дозвонился до отдела по расследованию убийств.

Декер ответил. «Тейлор?» — сказал он. «Возвращайся. Дама из Гилфорда только что призналась».

«Она — что? »

«Да, да, призналась. Пока она была здесь, ремешок на ее сумке порвался, и она ее уронила. Все выпало — включая семнадцать квитанций о денежных переводах по сто баксов за штуку. Мы ее простудили, и она призналась. Она все знала о Уорхаусе и спланировала это так, чтобы мы его прижали».

В трубке раздался звонок, и голос лейтенанта Деккера стал нечетким.

«Тейлор», — сказал он через пару секунд. «Ты меня слышишь? Ты слушаешь?»

«Конечно», — сказал Митч. «Но для чего?»

И он повесил трубку.

Да, Митч Тейлор, эксперт по убийствам.


НОЧНАЯ РАБОТА

УИЛЬЯМ КЭМПБЕЛЛ ГОЛТ

Уильям Кэмпбелл Голт продал свой первый рассказ журналу pulp magazine в 1936 году; почти полвека спустя он все еще пишет художественную литературу того же высокого качества, которая отметила его долгую и плодотворную карьеру, о чем свидетельствуют такие недавние детективы Уокера, как « Смерть в заливе Донегол» и «Мертвое семя ». За свою пятидесятилетнюю карьеру он опубликовал более трехсот рассказов и повестей — детектив, фэнтези, научная фантастика, спорт — и около шестидесяти романов, половина из которых — детектив/саспенс, а половина — юношеские спортивные книги. «Ночная работа» о молодом патрульном, который ищет справедливости, типична для криминальной литературы Голта: чувствительная, проницательная, хорошо написанная и наполненная правдоподобными персонажами и честными человеческими эмоциями.

Он был в полиции уже год, и дела у него шли хорошо. В штабе были некоторые сомнения по поводу него, но он набрал высокие баллы на экзамене, и была рекомендация от кого-то, кого шеф не хотел игнорировать. Он был молод. И нельзя ставить в вину молодому человеку прошлое.

Итак, Джо Лидс в свои двадцать три года работал за чуть меньше трехсот в месяц, с надбавкой за стоимость жизни и всем остальным. Он заработал в десять раз больше за одну ночь, за войлоком, когда ему был двадцать один год. Но он не пожалел о своем решении бросить азартные игры и пойти в полицию.

Ему нравилась его работа. Он патрулировал район между Хэмптоном и Райтом, между Адамсом и Честнатом. Жилой район, почти пригород, и его хорошо любили в округе. Было приятно, говорили граждане, увидеть улыбающегося полицейского для разнообразия.

Ему нравились и дети в школе на Райт-стрит. Многие из них были нахальными, и иногда они доставляли ему неприятности. Но они ладили, и когда Джо перестал улыбаться и повысил голос, они поняли, что пора прекращать эту ерунду. За исключением разве что Томми Харта.

Когда дети ждали рядом с Джо на перекрестке Райт-стрит, пока сменится движение, у Томми всегда было что сказать.

«Пошли, пошли!» — громко кричал Томми. «Как насчет того, чтобы остановить движение, Джо? Наш обед остывает. У нас не так много времени». Затем он мчался впереди других детей, прежде чем Джо давал команду идти.

Когда движение наконец останавливалось и остальные дети послушно переходили дорогу, Томми уже был на детской площадке, бросая футбольный мяч, бейсбольный мяч или снежок, в зависимости от сезона.

Отец Томми сказал Джо: «Если Томми доставит тебе неприятности, перекинь его через колено. Бывают моменты, когда ничто другое не работает с Томми».

Джо Лидс решил, что это будет последним средством. Джо очень уважал Томми, несмотря на размер его рта. Он знал, что найдется способ добраться до юнца, сделать его приятелем.

Однажды днем он долго и серьезно поговорил с Томми, и, похоже, это пошло ему на пользу. Томми воспринял это спокойно, с пониманием в голубых глазах, и Томми назвал его «Офицер Лидс», когда они расстались. Все будет хорошо, решил Джо.

Но на следующее утро, когда он задержал детей, чтобы они выстроились в очередь из машин, Томми был таким же, как обычно.

«Ладно, ладно», — крикнул Томми, — «ты хочешь, чтобы мы опоздали в школу, Джо?»

Джо проигнорировал его и решил попробовать другую линию атаки.

«Пошли, пошли, — крикнул Томми. — У нас не так уж много времени».

Джо сказал: «Увидимся после школы, Томми. Мы идем домой поговорить с твоим отцом».

«Он не приходит домой раньше шести», — сказал Томми, ухмыляясь.

«Ладно. Тогда я приду после ужина», — сказал Джо. Он остановил движение и провел их через дорогу...

В полдень Томми не было в толпе детей, ожидающих у обочины. Но когда Джо махал им рукой через улицу, он увидел Томми, медленно выходящего из школьного входа.

Джо видел, что мальчик был встревожен, когда шел по дорожке.

Остановившись перед Джо, он с тревогой поднял глаза и спросил: «Можем ли мы заключить сделку, Джо?»

«Возможно», — сказал Джо, его лицо ничего не выражало.

«Не приходи после ужина, и я перестану капризничать. Как тебе это?»

«Звучит нормально», — согласился Джо. «Ты больше никогда не скажешь: «Пошли, пошли»? Ты никогда не дашь мне никаких возражений?»

«Никогда», — сказал Томми.

Джо ухмыльнулся ему. «Ладно, Томми, договорились. А теперь перебирайся!»

На дороге не было машин, но Томми посмотрел по сторонам, прежде чем тронуться с места.

Он был на полпути, когда Кадиллак выскочил из Адамса, игнорируя знак «стоп», его шины визжали, его большой мотор ревел. Джо думал, что он перевернется; он так резко повернул, когда повернул на Райт. Он надеялся, что он перевернется, потому что Томми был на его пути, если бы он этого не сделал.

Томми застыл посреди улицы, парализованный страхом, неспособный ни кричать, ни бежать. И тут его сбила большая машина.

Раздался тошнотворный стук, когда Томми пронесся по воздуху. Машина не остановилась, даже не замедлила ход. Она все еще ускорялась, исчезая за углом кварталом выше. Джо уловил только первые две цифры ее номерного знака, потому что он пытался также хорошенько разглядеть человека за рулем. Но он успел лишь мельком увидеть скорчившуюся фигуру в шляпе и даже не так много — фигуру на заднем сиденье.

Машина сильно ударила Томми, отбросила его на обочину. Томми Харт больше никогда не потревожит Джо.

Шеф сказал: «Я не понимаю, как кто-то мог предположить, что вы проявили халатность, Джо. Движение на Райт было свободным, и машина должна была остановиться на магистрали. Ваш отчет ясен и полностью вас оправдывает».

«Дети — моя ответственность», — упрямо сказал Джо. «А Томми был своего рода особой ответственностью. Я уверен, что это было убийство, сэр».

«Непредумышленное убийство», — сказал начальник. «Для убийства нужен мотив, Джо. Мы поручили этим ребятам работу. Когда мы произведем арест, мы бросим книгу водителю. Но это не твоя сфера. Ты занимайся своим делом, а мы займемся всем остальным».

"Но-"

Шеф поднял руку. «Это приказ, Джо. Я уважаю твои чувства по этому поводу, но это приказ».

Они обнаружили, что не было ни одного местного Cadillac с номером лицензии, начинающимся с 1-5. Но они проверили список украденных автомобилей и обнаружили набор отсутствующих номеров с этими первыми двумя цифрами. Их украли с машины, припаркованной на мертвом складе в гараже на западной стороне.

Как и сказал шеф, это не входило в компетенцию Джо, но Джо записал адрес гаража.

В тот день Лес Гарган был найден мертвым в своем восьмикомнатном доме на Адамс. Жена Гаргана отсутствовала дома несколько дней, и она нашла тело, когда вернулась. В теле Леса было пулевое отверстие, и они выкопали пулю из деревянной обшивки в комнате, где он лежал.

Это было в двух кварталах от угла Райт и Адамс. Джо хорошо знал Леса, однажды выиграл у него более двух тысяч долларов за одну ночь жеребца. Лес нравился Джо, и он пошел навестить его вдову на следующий день после похорон.

Она была красивой девушкой. Джун Уилсон звали ее, когда Лес женился на ней из-за ее роли в Tony Valentine's Revue. Тони был известен тем, что выбирал красоток.

Она не казалась слишком сломленной из-за смерти Гаргана, или, возможно, она проявляла достойный восхищения контроль. Контроль был тем, на чем Тони настаивал в своих девочках.

Она сказала Джо: «Мы с Лесом не очень хорошо ладили. Но это был ужасный шок — застать его в таком состоянии». Она вздрогнула. Затем она спросила: «Пьешь, Джо?»

«Скотч с водой тоже подойдет», — сказал он.

Она смешала и протянула ему. «Ты выглядишь подтянутым».

Это было после окончания рабочего дня, и он не был одет в форму. Он был одет в костюм за двести долларов и галстук за двадцать долларов.

«Я много времени провожу на улице», — сказал он. «Вы знаете, какие проблемы были у Леса?»

Она отмеряла свой собственный скотч, и Джо решил, что это будет тройной толчок. Ее рука была тверда. «Неприятности? Лес был из тех парней, которые старались избегать неприятностей, насколько это возможно». Она отпила глоток своего напитка, встретившись взглядом с Джо.

«Он был», согласился Джо. «Лес никогда не любил неприятности. Он, должно быть, оставил тебя в хорошем состоянии, Джун».

Она улыбнулась ему. «Ты сегодня слишком любопытен, не так ли, Джо?»

«Извините», — сказал он. «Мне вроде как нравился Лес. Вас ведь не было в городе, когда это случилось, не так ли?»

Она смотрела на него несколько секунд, не говоря ни слова. Затем она сказала: «Слушай, Джо, я рада тебя видеть. Или была рада. Но ты шумишь, как коп. И я как раз вспомнила глупый слух, который слышала некоторое время назад».

«Слухи?»

«Ммм-хмм. Кто-то сказал, что ты вступил в полицию».

«Ну и что? Тебе нечего бояться закона, не так ли?»

«Не тогда, когда коп приходит ко мне открыто. Ты пришел как друг, Джо».

«Ладно, теперь я приду как коп. И друг того парня, которого убили. И я хотел бы узнать о врагах Леса».

Она спокойно встретила его взгляд, ее лицо внезапно стало жестким. «У него их не было».

«У него, должно быть, был хотя бы один», — сказал Джо. Он поднялся. «Но я здесь не для того, чтобы перебивать тебя. Я рассчитывал на твое сотрудничество».

Она выглядела задумчивой, казалось, собиралась что-то сказать. Затем ее лицо вернулось к своей жесткости, и она сказала: «Заходи в любое время, Джо». Она пошла с ним к двери. «То есть — как друг».

У двери Джо сказал ей: «Всегда умные делают действительно глупые шаги. Ты прошла долгий путь от хора, Джун, просто используя свою голову».

«И держу свой нос в чистоте», — сказала она. «Спокойной ночи, Джо».

Он спустился к своей машине, а она все еще стояла на крыльце, наблюдая за ним. У него было предчувствие, что она могла бы ему помочь.

Но она ничего не сказала, когда он сел в машину и уехал.

Он направился прямо в гараж на западной стороне, где были украдены номера. Это было длинное одноэтажное здание на Гановере, с набором насосов на обочине и фасадом с зеркальными окнами.

У Джо был с собой значок, и он показал его одинокому ночному дежурному, юноше лет двадцати.

«Я хотел бы проверить ваш список клиентов», — сказал ему Джо.

«У нас нет никакого списка», — сказал мальчик. «Но у нас есть запись о людях, которые здесь паркуются, если это как-то поможет».

«Этого будет достаточно. И список ваших сотрудников, включая тех, кто уволился за последний месяц».

Юноша подозрительно на него посмотрел. «У полиции есть все это».

Джо настоял. «Они? Разве значок не показался тебе официальным? Хочешь еще раз взглянуть на него?»

Молодой человек сказал: «Записи в офисе. Здесь».

Джо последовал за ним в застекленный угол гаража. Он сел за стол, пока дежурный приносил книги и табель учета рабочего времени.

В книгах не было ни одного имени, которое бы хоть как-то его напоминало. И в табелях учета рабочего времени тоже. Но нелогично, что незнакомец мог зайти в такой открытый гараж и украсть набор номерных знаков.

Он выехал из гаража и поехал в центр города, в театр-ресторан Тони Валентайна на Сороковой улице, ночное заведение выше среднего уровня с огромным неоновым сердцем над входом и надписью « Валентайнс».

Тони был в своем офисе. Он махнул Джо на стул и сказал: «Прошло много времени, Джо». Он был невысоким, коренастым мужчиной с квадратным лицом.

«Что вы знаете о Джун Гарган?» — спросил Джо.

«Хорошая фигура, хороший голос, много сексапильности. И умная, для дамы. Знает, как все устроено».

«Как долго она у вас работала?»

«Около года в хоре, потом я пару месяцев ее представлял. Потом Лес вывел ее из обращения».

«Есть ли у тебя парни?»

Тони пожал плечами, изучая Джо. «Что это? Это из-за убийства, Джо? Ты копаешься в этом?»

«Некоторые. Лес был моим другом».

«Я читал газеты», — сказал Тони. «Я видел твое имя в газетах, Джо, когда того парня сбили. Ты теперь коп, я вижу».

«Верно», — кивнул Джо.

«Патрульный», — сказал Тони. «Так что, может, это все из-за тебя. Тебя не могли так быстро перевести в штатское, не в этом городе, Джо».

«Сам по себе», — согласился Джо. «Ты хочешь мне помочь, Тони?»

«Если смогу. Но я уже рассказал закону все, что знаю о Джуне Гаргане. О Лесе я ничего не знал, кроме того, что он был игроком. Я им этого не говорил. Они это знали. Все знали Леса».

«Все», — сказал Джо. «Но скольким людям он не нравился, вот что я пытаюсь выяснить».

«Возможно, он обыграл в карты некоторых ребят. А в остальном я даже не могу предположить, Джо. А догадки тебе не помогут».

По преднамеренной бесстрастности лица Тони Джо понял, что никакой дополнительной информации он не получит, даже если бы она у Тони и была.

В отделе были люди, обученные для такого рода работы, и они работали над этим делом. Он не был детективом; он думал, что, поскольку знал главных действующих лиц в деле, у него может быть преимущество перед людьми из отдела убийств. Но теперь, когда он стал копом, он оказался по другую сторону забора от главных действующих лиц. Он не мог ожидать никакого сотрудничества от старой банды.

Ему нужно пойти домой и лечь спать, а в голове снова и снова звучал нахальный мальчишеский голос: «Пошли, пошли, Джо!».

Он проехал по Сороковой, свернул на авеню и спустился на Сорок шестую. На Сорок шестой, через три дома от угла, находился « Домино» . Это было трехэтажное здание, узкое и старомодное. На первом этаже располагался тускло освещенный бар и ряд кабинок вдоль одной стены.

Джо кивнул бармену, который нажал кнопку звонка, открыв ворота, отделяющие бар от задней части этажа. Джо прошел через ворота. Там был лифт самообслуживания, но он был старый и медленный, поэтому Джо поднялся на второй этаж пешком.

Работали два тикера, и пара мужчин у доски, покрывавшая все ипподромы, была той же парой, которая всегда была там. Арт Нидлз все еще сидел за трехсторонней стойкой, спиной к стене, выписывая билеты.

В комнате было несколько десятков игроков в скачки, разделяющих унылую убогость породы. Всю свою жизнь они ждут убийства. Проценты для них ничего не значат, подумал Джо.

Арт сказал: «Давно не виделись, Джо. О чем ты думаешь?»

«Игра наверху?»

Искусство было непринужденным. «Почему?»

«Решил скинуться парой долларов».

«Ты теперь в полиции, да?»

Джо кивнул.

«Не могу понять», — продолжал Арт. «Такой умный оператор, как ты».

«Я сам не могу», — сказал Джо, ухмыляясь. «Но я накопил довольно приличную сумму и хотел быть добропорядочным гражданином. У тебя никогда не возникало чувства, Арт, что ты не тем делом занимаешься?»

«Иногда», — признался Арт. «Но тот бармен внизу совершил ошибку, позволив тебе подняться сюда».

«Это все, что я могу сказать, Арт?»

«Я этого не говорил», — осторожно говорил Арт. «Я не забываю займы, которые ты мне дал, когда я был в беде, Джо. Но я хочу знать это — и честно. Ты собираешься наверх как коп или как игрок в покер?»

«Я иду как друг Леса Гаргана», — сказал Джо, — «и как друг того парня, которого убили. Если бы шеф узнал, что я здесь, меня бы уволили».

Арт посмотрел на него несколько секунд, прежде чем сказать: «Ладно, Джо. Ты знаешь, где дверь. Удачи».

Джо знал, где находится дверь, и он услышал, как она жужжит, когда он приближался к ней. Она была слева от двери в туалет для мужчин, и защелка контролировалась из угла комнаты, где сидел Арт.

Он поднялся еще на один пролет лестницы и вошел в одну большую комнату этажом выше. Там было пять столов для покера, четыре из них с дилерами и лимитом. Пятый стол не имел дилера, лимита и сдавался в аренду к вечеру любой группе фривелеров, которые подавали заявку и считались подходящими.

Там была та же старая банда. Скорняк Ник Клатт и издатель Аллан Гиллеспи; Лео Бун, промоутер боев, и Джад Келланд, который, насколько Джо знал, не занимался ничем, кроме азартных игр. Двое других Джо были знакомы лишь смутно, но все они поздоровались с ним.

«Слышал, ты теперь честный человек», — пошутил Лео Бун. «Пришел украсть игру, Джо?» Он был крупным мужчиной, лет пятидесяти, и поразительно красивым. У него было три любви в жизни: бойцовская игра, покер и его дочь, прекрасная двадцатилетняя девушка. У него также была фатальная слабость для игрока в покер — он никогда не хотел возвращаться домой, размышляя.

«Я здесь, чтобы отомстить», — сказал Джо. «В прошлый раз, когда я сцепился с вами, пиратами, я истек кровью».

«Это было слишком давно, чтобы я мог вспомнить», — сказал Клатт. «Но всегда найдется место для еще одной рыбы».

Джо сел. Подошел официант, и он заказал скотч и воду. Лео Бун делал ставки.

Джо выписал чек на две тысячи, и Бун передал ему свои фишки. Когда он это сделал, он спросил: «Что-нибудь можешь рассказать нам о Лесе Гаргане, Джо?»

«Ничего официального», — сказал Джо. «Я просто парень, прогуливающийся по округе. Вы, ребята, наверняка могли бы рассказать мне больше, чем я знаю».

«Человек по имени Трескотт из отдела убийств приходил ко мне сегодня по этому поводу», — сказал Бун. «Кажется, у меня есть какая-то причина...» Он замолчал, взял свои карты.

Никто из остальных не стал выпытывать у Буна подробности, но Джо спросил: «Зачем его убивать, Лео?»

Бун пристально посмотрел на Джо. «Верно. Он играл — я имею в виду, он слишком часто виделся с Хелен».

Хелен была его дочерью. Джо теперь понял, почему остальные не выпытывали у него подробности. Он больше ничего об этом не говорил.

В тот вечер он провел равную игру, отставая чуть больше, чем на сотню очков в каждую сторону, и ушел домой пораньше, до окончания игры.

Он узнал только, что Лес заигрывал с Хелен Бун, что было известно в отделе, иначе они бы не вызвали Лео. Он провел больше пяти часов и ничего не узнал. Он провел пять часов и вызвал раздражение у некоторых старых друзей.

Но он не собирался сдаваться, сказал он себе.

У его участкового были другие мысли по этому поводу. На следующее утро он вызвал Джо в свой кабинет. «Вчера вечером мне звонили из штаба, Джо. Ты рыскаешь по этому делу Гаргана?»

«Я видел некоторых из вовлеченных в это людей», — признался Джо.

«Ну, они подали жалобу, и убийство горит. Что на тебя нашло?»

«Я хорошо знал Гаргана», — сказал Джо, — «и я видел, как эта машина сбила Томми Харта. Я подумал, что смогу сделать что-то хорошее».

«Убийство — дело деликатное», — сказал капитан Нард. «Я не собираюсь наказывать тебя за это, потому что твои намерения были благими. Но с этого момента придерживайся своего ритма».

Джо придумал несколько вещей, которые можно было бы сказать, но не сказал ни одной из них. В конце концов он сказал: «Да, сэр». Затем он ушел, чувствуя себя должным образом униженным, и направился в школу, чтобы справиться с утренним движением.

Работая, он думал обо всех людях, которых видел вчера вечером. Потом он подумал о Томми Харте и понял, что не может отказаться от охоты, какой бы бесполезной она ни была до сих пор.

Дети были тихими этим утром; они были послушными и сдержанными после аварии. Он перевел их через дорогу и махнул рукой, чтобы машины проезжали. Одной из машин в ряду, которая проезжала, был кабриолет Olds, и он съехал на обочину после проезда перекрестка.

За рулем была Джун Гарган. Она держала мотор включенным.

«Ты отлично выглядишь в своей форме, Джо», — крикнула она.

Он сказал: «Спасибо», подошел и встал рядом с машиной.

«Ты не сердишься на меня, Джо?»

«Почему я должен быть таким?»

«О, вчера я была немного резкой». Она улыбнулась. «Заходи сегодня вечером, Джо. Я хочу поговорить с тобой».

Он пристально посмотрел на нее: «О Лесе?»

Она кивнула. Затем Олдс двинулся дальше.

Незадолго до полудня он увидел последний выпуск Courier в аптеке Вреде. Никаких новостей об убийстве не было, хотя газета намекала, что расследуется много версий, и полиция настроена оптимистично.

Днем мимо проезжала служебная машина, и он увидел, как она свернула на Адамс-стрит, направляясь к дому Гаргана.

Весь день Джо пытался найти хоть один неуловимый кусочек знания, который мог бы дать ему подсказку. Но ничего не приходило. Он выходил из участка, направляясь домой, когда к нему во второй раз за день подбежала машина.

За рулем сидела Хелен Бун. Джо не знал, что ее так привлекало — ее молодость или красота. У нее были черные волосы, темные глаза и тонкое, хорошо смоделированное лицо.

Она открыла дверцу машины. «Хочешь прокатиться, Джо?»

«Если ты пойдешь моим путем».

«Я иду твоей дорогой. Я вернулся, чтобы забрать тебя».

Джо сел в машину, и она выехала на дорогу. «Они думают, что это папа, не так ли?» — сказала она.

«Я не знаю, что они думают», — сказал Джо.

«Одна вещь, о которой папа им не рассказал, Джо, это то, что он проиграл Лесу кучу денег около недели назад. Он пытался — сломать его, я думаю».

«Из-за тебя?» — спросил Джо.

«Полагаю, да. Лес хотел жениться на мне, Джо. Он собирался развестись с Джун, если я выйду за него замуж». Пауза. «Это еще одна вещь, о которой полиция не знает».

«Я из полиции», — напомнил ей Джо.

«Для меня, — сказала она, — ты друг».

Джо задумался на минуту. «Тебе не кажется, что полиция должна знать такие вещи?»

«Они не скажут, пока ты им не скажешь. Я никогда им не скажу».

«Сколько потерял твой отец?»

«Почти восемьдесят тысяч долларов. Он заплатил на следующий день — наличными».

Восемьдесят тысяч наличными или любым другим способом — это большие деньги, которые можно проиграть в покере, даже среди игроков уровня Буна и Гаргана. За такие деньги многие мужчины совершили бы убийство.

Но не такой, как Лео Бун, был уверен Джо. Хотя, для его дочери...

Джо сказал: «Я готов поспорить, что Лес никогда не декларировал эти деньги и не собирался этого делать в своем подоходном налоге. Интересно, где они сейчас?»

Хелен пожала плечами. «Он не собирался рассказывать об этом Джун. Он хотел это для… для нас. На случай, если я решу…» Она остановилась.

«Выйти за него замуж?»

Она кивнула. «Он был очень настойчив, Джо. Но я не была уверена, что люблю его; я не думаю, что любила. Он был внимателен, и...» Она снова замолчала.

Джо сказал: «Лес был очень похож на твоего отца, хотя это не то, что я бы сказал твоему отцу».

Машина остановилась перед его многоквартирным домом. Джо посмотрел на Хелен. «Зачем ты мне все это рассказала? Что, по-твоему, я мог сделать?»

«Ничего, я полагаю. Я хотел рассказать кому-нибудь, и я всегда был о тебе высокого мнения, Джо, восхищался тобой».

«Может быть, — шутливо сказал он, — именно поэтому ты не смогла определиться с Лесом».

Она покраснела, затем пристально посмотрела на него. «Может быть, так и есть. Я надеялась, что ты сможешь мне помочь».

«Я сделаю все, что смогу», — сказал он ей. «И вопреки приказам. Но я не знаю, добьюсь ли я успеха. Не беспокойся о своем отце, Хелен. Он может позаботиться о себе сам, и мы знаем, что он в безопасности, не так ли?»

«Я должна это знать», — сказала она. «Но он... он так ненавидел Леса».

Лидс вышел из машины, повернулся к ней лицом. «Выше нос, малыш. Скоро что-то треснет. И с твоим отцом все будет в порядке».

Но он не был так убежден, как пытался казаться. Восемьдесят тысяч долларов — это большие деньги...

Он ел в квартире тем вечером, хорошо сбалансированную смесь из жареных яиц и кукурузных хлопьев. Он прочитал вечернюю газету, которая не сообщила ничего нового о двойном убийстве. Затем он отправился в гараж на Ганновер, прежде чем пойти к Джун.

Тот же юноша был внутри, но Джо не зашел. Он сидел в своей машине и изучал фасад гаража. Затем его взгляд скользнул к большому жилому дому по соседству, и вдруг что-то щелкнуло в его памяти.

Это было некоторое время назад, когда Джун и Лес впервые поженились, но он помнил это ясно. Квартира в этом здании принадлежала Джун; они с Лесом делили ее совсем недолго, прежде чем переехать в Адамс.

Он поехал к дому Гарганов, вспоминая первые дни брака Леса и Джун и пытаясь вспомнить хоть что-то, что могло бы вписаться в нынешнюю картину.

Джун открыла дверь прежде, чем он успел позвонить в звонок. На ней было шифоновое неглиже, и это не повредило ее фигуре. По какой-то причине Джо внезапно почувствовал себя неуютно. Что-то было не так с фотографией...

Они прошли в гостиную, и она налила Джо скотч и воду, не спрашивая, что он будет. Она села на кушетку рядом с ним, когда протянула ему напиток.

«Я думала о Лесе», — сказала она. «Лес и Хелен Бун». Она посмотрела на свой напиток. «И Лео Бун».

Джо проигнорировал это и спросил: «Вы вчера вечером подали на меня жалобу в отдел убийств?»

Ее удивление было искренним. «Я? Конечно, нет. Откуда у тебя такая идея?»

«Кто-то это сделал. Но продолжайте — о Бунах».

«Я думаю, Лес хотел жениться на Хелен. И я слышал слухи, что Лео Бун хотел заполучить Лес».

«Он был», — сказал Джо. «Он хотел сломать его, забрать все его деньги. Вот почему Лес выиграл у него все эти деньги. У Лео было неправильное отношение к игре в покер».

«Деньги?» — переспросила Джун, но теперь ее удивление было напускным, таким же фальшивым, как и ее брови, Джо сразу это понял.

«Ты поняла, Джун?» — спросил он.

Ее лицо посуровело. Джо задумался, как часто Лес видел это выражение. Он сказал: «Восемьдесят тысяч, Джун. Ты их получила?»

Напиток дрожал в ее руке. Она поставила стакан на стол. «Кто рассказывал тебе нелепые истории?»

Джо сказал: «Я только сегодня вспомнил, что вы с Лесом жили на Гановере, прямо рядом с тем гаражом, где украли номера. Я был там только один раз. Вы не жили там долго. Это было ваше место, не так ли, эта квартира? Она была вашей до того, как вы поженились с Лесом».

Она сухо кивнула. «Итак...?»

«Кто платил за аренду?» — тихо спросил Джо. «Я думаю, это Тони Валентайн. Ты, конечно, не мог заплатить за это из своей зарплаты. Тони тогда тебя представлял, и Тони не дал тебе звездного статуса из-за твоего певческого таланта. Ты паршивая певица, Джун».

Она смотрела ему прямо в лицо, и ее лицо было очень жестким. Но она ничего не сказала.

«Тони, вероятно, припарковал свою машину в этом гараже. Может, он и сейчас там стоит. Может, Тони забрал эти номера — или заплатил кому-то из сотрудников, чтобы тот украл их для него?»

«Я не понимаю, о чем ты говоришь», — резко сказала она.

Джо сказал: «Я просто пытаюсь собрать все воедино, Джун. Лес хотел развода. Может быть, он узнал, что ты все еще видишься с Тони. В этом случае ты можешь не получить алименты. Но как его вдова ты получишь все — включая восемьдесят тысяч необлагаемых налогом денег».

«Меня не было в городе, когда убили Леса», — сказала она.

«Конечно. Так что ты будешь в безопасности. Но у Тони был твой ключ, не так ли? Тони убил Леса. У Тони есть восемьдесят тысяч?»

«Вы можете спросить его», — сказала она, ее лицо было напряженным. «Или вы можете рассказать свою историю своему начальству». Ее смех был горьким. «Плоскостопие!»

Джо поднялся. «Я намерен это сделать», — сказал он. «И еще кое-что. Я наконец-то установил личность парня, которого видел на заднем сиденье «Кадиллака», сбившего ребенка. Это был Тони Валентайн. Он убегал с места преступления — из вашего дома, где он только что убил Леса».

Она вскочила на ноги. «Ты лжешь!» — закричала она.

Он был, но она не могла быть в этом уверена. Он сказал: «Вот что я собираюсь сказать шефу. Сегодня вечером». Он направился к двери.

«Подождите», — сказала она.

Он обернулся и увидел ее, неподвижно стоящую в центре гостиной. И из полумрака столовой позади нее он увидел движение тени.

Он не взял свой значок сегодня вечером, но он взял свой пистолет. Он упал на пол, когда копал его. Но из столовой не было выстрела. Тони Валентайн вышел из тени с пистолетом в руке. Он остановился примерно в двенадцати футах, глядя на Джо.

Джо теперь стоял на одном колене, направляя пистолет на Тони.

Тони сказал: «Каковы твои интересы, малыш? За такую зарплату ты бы не стал так далеко высовываться. Хочешь?»

Джо покачал головой. «Это то, чего ты не поймешь, Тони. Бросай пистолет и иди со мной».

Смех Тони был коротким и циничным. «Это однозарядный пистолет, Джо, с глушителем. Мне нужен только один выстрел. Я никогда не промахиваюсь».

«Это был не тот тип оружия, из которого убили Леса», — сказал Джо. Его глаза не отрывались от пистолета, который был направлен в линию с его глазами.

«Нет», сказал Тони, «это не так. Это было...»

Джо перестал слушать. Он увидел, как напрягся палец на курке, и упал ничком, а его полицейский Позитив начал лаять.

Он увидел, как Тони начал падать, и услышал шум у двери, прежде чем свет погас, и искры пронеслись по его мозгу.

Мужчина, сидевший рядом с диваном, на котором он лежал, Джо узнал лейтенанта Трескотта из отдела убийств. Лейтенант улыбнулся, когда Джо осторожно коснулся повязки на его голове.

«Мы приехали как раз вовремя, Лидс. Эта тигрица собиралась короновать тебя керамикой. Я думал, тебе сказали отложить это дело?»

Джо ничего не сказал.

«В штабе есть парень», — продолжал лейтенант, — «который раньше работал в этом гараже. Он соответствует описанию, которое вы нам дали. Если вы сможете его опознать, мы разберемся с остальным». Он закашлялся. «С вашей помощью, конечно. Думаете, вы теперь в состоянии ориентироваться?»

Джо кивнул. «Чего мы ждем? Поехали. Если он водитель, я его узнаю». Когда он осторожно поднялся на ноги, до него донесся пронзительный мальчишеский голос: «Поехали! Поехали, Джо!»


ГОСТИНИЦА ДЛЯ УТОПЛЕННЫХ

ЖОРЖ СИМЕНОН

На протяжении более пятидесяти лет романы и рассказы Сименона об инспекторе Мегрэ из парижской полиции снискали аплодисменты читателей и критиков во всех уголках земного шара. (Первый роман о Мегрэ, « Странная история Петра Латыша» , появился в 1933 году.) Невозможно оценить, как сказал кинорежиссер Федерико Феллини, «сколько тоскливых часов ожидания, тревожных расставаний, одиноких вечеров, периодов выздоровления во всем мире были, по крайней мере на мгновение, стерты и как бы исцелены погружением в [историю] Сименона». Мегрэ лучше всего показан в «Гостинице утопленников», жуткой истории, в которой он должен раскрыть «самое отвратительное, глупое и отвратительное преступление» в сельской гостинице на берегах Луана.

я

« Неужели вы не хотите укрыться?» — с некоторым смущением убеждал Мегрэ капитан жандармов.

А Мегрэ, засунув руки в карманы пальто, с полями котелка, полными воды, которая выплескивалась при малейшем его движении, Мегрэ, самый мрачный из всех, массивный и неподвижный, рычал сквозь зубы, все еще сжимавшие мундштук трубки.

"Нет!"

Примечательно, что особенно утомительные дела, те, которые труднее всего распутать и которые заканчиваются более или менее неприятно, — это всегда те, в которые человек оказался втянут довольно глупо, по воле случая или просто из-за отсутствия смелости сказать «нет», пока еще было время.

Мегрэ снова оказался в такой ситуации. Он приехал в Немур накануне вечером по делу незначительной важности, которое нужно было уладить с капитаном жандармерии Пийманом.

Капитан Пийман был обаятельным, культурным и атлетичным человеком, прошедшим обучение в артиллерийской школе в Сомюре. Он настоял на том, чтобы Мегрэ удостоился чести угостить его столом и погребом, а затем, когда лил проливной дождь, пригласил его провести ночь в гостевой комнате.

Осень была в самом разгаре, и последние две недели преобладали дожди и туманы, а Луан, разлившийся во время половодья, нёс ветки деревьев в своих мутных водах.

«Это должно было случиться», — вздохнул Мегрэ, когда в шесть утра, когда было еще темно, он услышал телефонный звонок.

Через несколько мгновений капитан Пиллемент появился у двери и тихо спросил: «Вы спите, суперинтендант?»

«Нет, я не сплю!»

«Хотите поехать со мной в одно место, в пятнадцати километрах отсюда? Там ночью произошел любопытный случай...»

Мегрэ, конечно, отправился туда вместе с ним — на берега Луэна, где шоссе следует течению реки, между Немуром и Монтаржи. Пейзаж был из тех, что навсегда отвращали от раннего подъема. Холодное, низкое небо. Сильный, косой дождь. Река грязно-коричневая, а за ней — ряд тополей, окаймляющих канал.

Деревни не было. В семистах метрах от него была единственная гостиница, Auberge des Pêcheurs, и Мегрэ уже знал, что местные жители называли ее L'Auberge aux Noyés, «Гостиница утопленников».

Что касается людей, которые утонули там в этот раз, о них пока ничего не было известно. Кран работал, скрипя, и водолаз спустился вниз; там были двое мужчин в матросских плащах, работавших с его насосом. Машины подъехали, пять или шесть из них стояли на обочине дороги. Другие, двигавшиеся с обеих сторон, замедляли ход и иногда останавливались, чтобы посмотреть, что происходит; затем они продолжали свой путь.

Были жандармы в форме, были вызванные ночью машины скорой помощи, услуги которых сейчас явно не понадобятся.

Оставалось только дождаться, когда автомобиль, находившийся там, посреди стремительно текущей воды, можно будет надежно закрепить на кране и вытащить из реки.

Перед самым поворотом дороги остановился десятитонный грузовик — один из тех вонючих монстров, которые и днем, и ночью ездят по главным дорогам.

Никто не знал точно, что произошло. Накануне вечером этот грузовик, который регулярно курсировал между Парижем и Лионом, проехал по этой дороге вскоре после восьми часов вечера. На повороте он врезался в стоящую машину с выключенными фарами, и машина с грохотом полетела в Луан.

Водителю Жозефу Лекуану показалось, что он услышал крики, а капитан баржи Belle-Thérèse, которая была пришвартована в канале менее чем в ста метрах от него, утверждал, что он тоже слышал, как кто-то кричал о помощи.

Двое мужчин встретились на берегу реки и обыскали его, как бы с помощью фонаря. Затем водитель грузовика отправился дальше, до Монтаржи, где сообщил об этом жандармерии.

Место, где произошел несчастный случай, находилось в юрисдикции Немура, и жандармерия этого города была должным образом уведомлена, но поскольку до рассвета ничего предпринять было невозможно, лейтенант разбудил своего капитана только в шесть утра .

Зрелище было гнетущее. Все замерзли и стояли, ссутулившись, глядя на мутную воду, даже не испытывая особого беспокойства.

Хозяин гостиницы был там, укрывшись под огромным зонтом, и со знанием дела обсуждал этот вопрос.

«Если тела не застрянут в машине, их не удастся извлечь в течение долгого времени, поскольку все плотины опущены, и они будут плыть до Сены, если только не запутаются в корнях деревьев».

«Их наверняка нет в машине», — возразил водитель грузовика, — «потому что это была открытая машина!»

«Это странно!»

"Почему?"

«Потому что вчера молодая пара в открытой машине приехала переночевать и пообедала в гостинице. Они должны были вернуться сегодня вечером, но я их больше не видел».

Мегрэ на самом деле не слушал эту болтовню, но он ее слышал и невольно записывал.

Наконец водолаз вынырнул, и остальные быстро расстегнули его большой латунный шлем.

«Можно начинать», — объявил он. «Я зацепил полиспаст».

Автомобилисты гудели на дороге, озадаченные видом этого сборища. В окнах машин показались головы.

Кран, привезенный из Монтаржи, производил невыносимый шум, и наконец из воды вытащили верхнюю часть серого автомобиля, а за ней и колеса...

Ноги Мегрэ были мокрыми, а низ брюк грязным. Он бы с удовольствием выпил чашку горячего кофе, но ему не хотелось уходить отсюда, чтобы идти в гостиницу, а капитан жандармерии не смел отвлекать его внимание.

«Осторожнее, ребята!.. .Держите в чистоте левую сторону...»

На передней части автомобиля были видны явные следы столкновения, что доказывает, что, как уже сказал водитель грузовика, в момент аварии родстер был обращен в сторону Парижа.

«Она взлетает!.. Раз.. Два.. Она взлетает!»

Наконец машина стояла на берегу. Она выглядела странно со своими перекрученными колесами, крыльями, смятыми как бумага, сиденьями, уже покрытыми грязью и мусором.

Лейтенант жандармерии записал регистрационный номер, в то время как капитан искал на приборной панели табличку с именем владельца. На ней было написано: R. Daubois, 135 Avenue des Ternes, Paris.

«Я позвоню в Париж, хорошо, суперинтендант?»

Мегрэ как будто говорил: «Делай, что хочешь, меня это не касается!»

Это работа для жандармерии, а не для суперинтенданта судебной полиции. Сержант на мотоцикле помчался звонить в Париж. Все, включая дюжину любопытных, вылезших из проезжающих машин, окружили обломки, поднятые из воды, и некоторые из них автоматически потрогали кузов или наклонились вперед, чтобы заглянуть внутрь.

На самом деле, это был один из толпы, который из любопытства повернул ручку багажного отделения. Машина была настолько разбита, что она неожиданно открылась, и мужчина вскрикнул и отпрянул, в то время как его соседи подались вперед, чтобы посмотреть.

Мегрэ поднялся вместе с остальными, нахмурился и впервые за это утро заговорил, а не просто пробормотал что-то.

«А теперь все назад!.. Ничего не трогайте!»

Он тоже видел. Он видел человеческую фигуру, странно согбенную, втиснутую в заднюю часть багажного отделения, как будто требовалось усилие, чтобы закрыть крышку. Масса платиновых светлых волос показывала, что сверток был телом женщины.

«Капитан! Очистите территорию, ладно? Что-то новое, что-то довольно неприятное...»

И неприятное занятие впереди! Для начала нужно было извлечь из машины истекающий кровью труп...

«Вы не чувствуете запаха?»

"Да. . ."

«Не думаете ли вы, что...»

И они получили доказательство этого через четверть часа. Один из водителей, остановившихся посмотреть, оказался врачом. Он осмотрел труп на берегу у дороги, и любопытную толпу зевак, включая детей, пришлось сдержать.

«Она мертва уже по меньшей мере три дня».

Кто-то дернул Мегрэ за рукав. Это был Джастин Розье, хозяин гостиницы «Оберж-о-Нойес».

«Я узнаю машину», — заявил он, намеренно напуская на себя таинственный вид. «Она принадлежала моей молодой паре!»

«У вас есть их имена?»

«Они заполнили форму».

Доктор снова заговорил. «Вы понимаете, что эту женщину убили?»

«С чем?»

«Бритва. Ей перерезали горло».

А дождь все еще лил на машину, на труп и на все черные фигуры, двигавшиеся взад и вперед в серой мгле.

Мотоцикл появился снова, и сержант спрыгнул.

«Машина больше не принадлежит месье Добуа; я говорил с ним лично по телефону. На прошлой неделе он продал ее владельцу гаража в Порт-Майо».

«Что говорит владелец гаража?»

«Я тоже ему звонил. Автомастерская снова продала машину три дня назад молодому человеку, который заплатил наличными и поэтому не оставил имени».

«Но я же говорю, у меня есть имя!» — нетерпеливо вмешался хозяин, явно чувствуя, что ему не уделяют достаточно внимания. «Просто поднимитесь ко мне и...»

Тем временем на сцену вышел рыжеволосый парень, журналист из единственной местной газеты Монтаржи, который также был корреспондентом большой парижской ежедневной газеты. Бог знает, как он провел свое расследование, поскольку Мегрэ выгнал его, как и капитан Пийман, что, однако, не помешало ему почти сразу же после этого провести более четверти часа в телефонной будке.

Час спустя полицейский, отвечающий за предотвращение вторжения любопытных в гостиницу, был осажден репортерами, вооруженными своими пресс-картами. Фотографы тоже были там, они забирались на столы и стулья и делали снимки, не имеющие никакого отношения к трагедии.

Что касается Мегрэ, то он звонил в Париж, чтобы получить ответ на свой запрос.

«Уголовный розыск согласен. Раз уж вы там, продолжайте расследование неофициально. К вам позже в этот день пришлют инспектора с улицы Соссе...»

Это было странное дело, и гостиница была странным местом, странно расположенным на внезапном повороте дороги. Разве Мегрэ только что не сказали, что это был третий автомобиль за последние пять лет, упавший в Луан именно в этом месте?

Два других случая были менее загадочными: автомобили, ехавшие на максимальной скорости, не предвидели поворота и, не имея возможности изменить курс, нырнули в реку. В одном из них семья из пяти человек оказалась в ловушке. В другом погибла только одна.

Тем не менее, это место заслужило свое прозвище, особенно после того, как однажды на Троицу молодая женщина намеренно утопилась там из личных побуждений, пока ее муж рыбачил в ста метрах дальше.

«Auberge aux Noyés»! Взгляд на телефонную будку, которую журналисты занимали один за другим, говорил о том, что еще до конца дня она станет знаменитой.

. . . Преступление в «Утопленном углу». . . Тайна «Оберж-о-Нойес». . . Тело в машине. . . Загадка серой машины. . .

Мегрэ, спокойный и невозмутимый, продолжал курить трубку, поглощал огромный бутерброд с ветчиной, запивая его кружкой пива, и без малейшего любопытства наблюдал за традиционным волнением, которое неизменно усложняет задачу полиции.

Из всей этой толпы его интересовали только два человека: капитан «Белль -Терезы» и водитель грузовика.

Шкипер пришел к нему, чтобы смиренно спросить:

«Знаешь, нам дают премию за скорость... Мне следовало уйти сегодня утром... Так что, если можно...»

«Где вы собираетесь разгружаться?»

«Набережная Турнель в Париже... Еще один день на канале, потом почти день на Сене. Мы будем там к вечеру послезавтра...»

Мегрэ заставил его повторить свое заявление:

«Мы закончили ужинать, и моя жена уже легла спать. Я тоже собирался лечь спать, когда услышал странный шум... Изнутри лодки не совсем понятно, что происходит. Я просунул голову в люк... Мне показалось, что я услышал голос, зовущий на помощь...»

«Какой голос?»

«О, голос... Дождь барабанил по железной крыше... Голос, который звучал где-то вдалеке...»

«Голос мужской или женский?»

«Больше похоже на мужское!»

«Сколько времени прошло после первого шума?»

«Не совсем сразу, потому что я снимал обувь и успел надеть тапочки...»

«Что вы сделали дальше?»

«Я не мог выйти туда в тапочках. Я снова спустился вниз, надел кожаную куртку и резиновые сапоги. Я сказал жене, которая еще не спала: «Может, кто-то тонет...»

Мегрэ надавил на него. «Почему вы решили, что кто-то тонет?»

«Потому что, если мы слышим на реке и канале, что кто-то зовет на помощь, это обычно означает именно это! С помощью багра я спас полдюжины из них».

«Итак, вы направились к реке?»

«Я был там практически, понимаете, потому что в этом месте между каналом и Луэном меньше двадцати метров. Я увидел огни грузовика. Затем я заметил большого парня, который ходил...»

«Водитель грузовика... это был тот самый человек?»

«Да. Он сказал мне, что врезался в машину, и она скатилась в реку. Я пошла за фонариком».

«И все это заняло определенное время?»

«Да, действительно так и было!»

«Что в это время делал водитель грузовика?»

«Я не знаю... Думаю, он пытался что-то разглядеть в темноте».

«Вы подошли к его грузовику?»

«Возможно, я это и сделал... Не помню. Я просто хотел посмотреть, не всплыло ли тело на поверхность...»

«Значит, вы не знаете, был ли водитель в грузовике один?»

«Полагаю, что да. Если бы там был кто-то еще, они бы пришли нам на помощь».

«Когда вы поняли, что ничего нельзя сделать, что вам сказал водитель?»

«Что он пойдет и сообщит в жандармерию».

«Он не уточнил, где именно?»

«Нет... Я так не думаю...»

«Вы никогда не думали указать, что он мог позвонить из гостиницы, которая находится всего в семистах метрах?»

«Я потом об этом подумал, когда увидел, что он уехал...»

Водитель был геркулесового телосложения. Он позвонил своим работодателям, чтобы предупредить их, что его задержала полиция после аварии, и он терпеливо ждал, что будет дальше, получая от журналистов выпивку в обмен на бесконечное пересказывание его истории.

Мегрэ отвел его в небольшую отдельную столовую с кушеткой, что явно говорило о том, что гостиница со зловещим названием была гостеприимна к влюбленным парам.

«Я думал, водители грузовиков обычно ездят парами, особенно в дальних поездках?»

«Да, в основном так и есть! Мой приятель повредил руку неделю назад, и он на больничном, так что я путешествую один».

«Во сколько вы уехали из Парижа?»

«В два часа. У меня смешанный груз, и я не мог ехать быстро по этим скользким дорогам».

«Полагаю, вы остановились поужинать на обычной стоянке для водителей?»

«Тут вы правы! У нас есть свои заведения, и мы встречаемся там примерно в одно и то же время. Я остановился сразу после Nemours в Mere Catherine's, где еда первоклассная».

«Сколько грузовиков там было припарковано?»

«Четыре. Два фургона для перевозки вещей от Morin's, бензовоз и фургон экспресс-доставки».

«Вы обедали с другими водителями?»

«С тремя из них. Остальные были за соседним столиком».

«В каком порядке вы ушли?»

«Не знаю, как остальные. Я ушел последним, потому что звонил в Париж».

«Кому вы звонили?»

«Мой босс, чтобы в Мулене для меня были готовы поршневые кольца. Я заметил, что двигатель работает неровно и что третий цилиндр...»

«Ладно! Как далеко ты был от своих товарищей?»

«Я уехал через десять минут после последнего из них, одного из фургонов для перевозки. Поскольку я ехал быстрее, он, должно быть, был на четыре или пять километров впереди меня...»

«И вы не видели родстер, пока не врезались в него?»

«Когда он был в нескольких метрах, было уже поздно избегать столкновения».

«Не было света?»

«Совсем нет!»

«И вы никого не видели?»

«Не могу сказать. Шел дождь. Мой стеклоочиститель не очень хорош. Все, что я знаю, это то, что, когда машина была в воде, мне показалось, что я вижу кого-то в темноте, пытающегося плыть. Затем я услышал что-то вроде крика о помощи...»

«Еще один вопрос: только что в коробке под вашим сиденьем я заметил электрический фонарик, в хорошем рабочем состоянии. Почему вы его не подняли?»

«Я не знаю... Я запаниковал... Я боялся, что мой грузовик тоже упадет в реку...»

«Когда вы проходили мимо гостиницы, разве она не была освещена?»

«Может быть, так оно и было!»

«Вы часто ездите по этой дороге?»

«Два раза в неделю».

«А вам не пришло в голову позвонить из гостиницы?»

«Нет! Я вспомнил, что Монтаржи недалеко, поэтому я пошел туда...»

«Пока вы осматривались, мог ли кто-нибудь спрятаться в вашем грузовике?»

«Я так не думаю».

"Почему нет?"

«Потому что им пришлось бы отстегнуть веревки брезента».

«Спасибо. Ты, конечно, останешься здесь, на случай, если ты мне понадобишься».

«Если я могу быть вам полезен!»

Его единственной заботой было наесться и напиться, и Мегрэ видел, как он пошел на кухню, чтобы приготовить себе обед.

Готовкой занималась мадам Розье, худая, болезненно-желтая женщина, которой было трудно справиться с внезапным наплывом клиентов. К тому же журналисты даже не дали ей подойти к телефону, чтобы заказать продукты из города.

Молодая барменша Лили, слишком развязная для своего возраста, шутила со всеми, подавая аперитивы, а у хозяина бара не было ни минуты свободного времени.

Это был межсезонье: летом гостиница могла рассчитывать на туристов, влюбленных и рыбаков, а осенью ее клиентами обычно были лишь несколько спортсменов из Парижа, которые арендовали охотничье угодье по соседству и заказывали еду на определенный день.

Розье заявил Мегрэ: «Позавчера вечером молодая пара появилась в сером автомобиле, том самом, который выловили из реки. Я предположил, что это, должно быть, молодожены. Вот форма, которую они заполнили для меня».

Надпись на бланке была колючей и неровной. Она гласила:

«Жан Вербуа, двадцати лет, рекламный агент, 18, Рю дез Акация, Париж».

Его описали как приехавшего из Парижа в Ниццу.

Наконец, когда его попросили заполнить форму для его спутницы, он нацарапал на своей: «И мадам».

Информация уже была передана по телефону в Париж, и расследование велось на улице Рю дез Акасьяс в семнадцатом округе, недалеко от гаража, где была куплена машина.

«Очень красивая молодая леди, лет семнадцати или восемнадцати», — ответил хозяин на вопрос Мегрэ. «Девушка, я называл ее наедине! На ней было платье, слишком тонкое для этого времени года, и спортивное пальто...»

«У них был багаж?»

«Один чемодан все еще там...»

В чемодане находились только мужская одежда и нижнее белье, что наводило на мысль, что таинственная девушка неожиданно ушла из дома.

«Они казались нервными?»

«Не особенно... По правде говоря, они в основном думали о том, чтобы заняться любовью, и большую часть вчерашнего дня провели в своей спальне... Они пообедали там, и Лили заметила, что обслуживать людей, которые так мало заботятся о том, чтобы скрывать свои чувства, было неловким занятием... Понимаете, что я имею в виду?»

«Они не сказали вам, почему, если они направлялись в Ниццу, они остановились менее чем в ста километрах от Парижа?»

«Я думаю, они бы остановились где угодно, лишь бы у них была спальня...»

«А машина?»

«Она стояла в гараже. Вы ее видели. Шикарная машина, но довольно старая, такую покупают люди, у которых не так много денег. Она выглядит богато и стоит дешевле, чем серийная машина».

«Вы никогда не пробовали открыть багажное отделение из любопытства?»

«Я бы никогда не позволил себе такую вольность».

Мегрэ пожал плечами, так как этому человеку нечего было ему сказать, а он знал, насколько любопытны такие хозяева.

«Короче говоря, пара должна была вернуться ночевать в отеле?»

«Чтобы поспать и пообедать. Мы ждали до десяти часов, чтобы убраться».

«В какое время машину вывезли из гаража?»

«Посмотрим... Уже стемнело... Около половины пятого... Я предположил, что, проведя так много времени взаперти в своей спальне, молодые люди захотели отправиться на прогулку в Монтаржи или куда-нибудь еще. Чемодан был на месте, поэтому я не беспокоился о счете».

«Вы ничего не знали об аварии?»

«Ничего, пока около одиннадцати вечера не появились жандармы».

«И вы сразу подумали, что это как-то связано с вашими гостями?»

«Я боялся этого. Я заметил, как неуклюже молодой человек выехал из гаража. Он был явно неопытным водителем. Теперь мы знаем о крутом повороте у реки».

«Вы не заметили ничего подозрительного в разговоре этих людей?»

«Я не слушал их разговор».

Вкратце ситуация была следующей:

В понедельник около пяти часов вечера некий Жан Вербуа, двадцати лет, рекламный агент, проживающий по адресу Рю дез Акасьяс, 18, Париж, купил в гараже недалеко от своего дома роскошный, но старомодный автомобиль, за который он заплатил пятью тысячами франков. (У владельца гаража, о котором только что сообщили Мегрэ, сложилось впечатление, что в кошельке его клиента все еще лежит толстая пачка купюр. Вербуа не пытался торговаться с ним, но упомянул, что на следующий день поменяет идентификационный номер. Он был один, когда посетил гараж.)

О событиях вторника пока ничего не известно.

В среду вечером тот же Вербуа на своей машине прибыл в гостиницу «Auberge aux Noyés», расположенную менее чем в ста километрах от Парижа, в сопровождении совсем юной девушки, которую хозяин, предположительно опытный судья, принял за девушку из хорошего общества.

В четверг пара отправилась на своей машине, как будто бы на увеселительную поездку по окрестностям, а несколько часов спустя в машину с выключенными фарами в семистах метрах от гостиницы врезался грузовик, и водитель грузовика, и капитан баржи, по-видимому, услышали в темноте крики о помощи.

От Жана Вербуа и девушки не осталось и следа. Вся полиция округа искала их с раннего утра. Они не нашли ни одного человека на железнодорожных станциях; и никого, соответствующего описанию пропавшей пары, не видели ни на одной ферме, ни в гостинице, ни на одной из дорог.

С другой стороны, в багажном отделении автомобиля было обнаружено тело женщины в возрасте от сорока пяти до пятидесяти лет, ухоженной и элегантно одетой.

И патологоанатом подтвердил наблюдение, сделанное первым врачом, а именно, что женщина была зарезана бритвой в предыдущий понедельник!

С меньшей уверенностью патологоанатом предположил, что тело было неловко упаковано в багажное отделение автомобиля всего через несколько часов после смерти.

Вывод был сделан, что, когда пара подъехала к гостинице, в машине уже находился труп!

Знал ли об этом Вербуа? И знал ли об этом его молодой спутник?

Что делала их машина в восемь вечера на обочине дороги с выключенными фарами?

Произошла ли поломка, с которой неопытный водитель не смог справиться?

Кто находился в машине в тот момент?

И кто окликнул в темноте?

Капитан жандармерии, будучи человеком такта, не хотел мешать Мегрэ в его расследовании, но тем временем старался вместе со своими людьми собрать как можно больше доказательств.

Десять плоскодонных лодок ходили взад и вперед по Луэнгу, который обшаривали баграми. Одни плескались на берегу, другие возились у плотин.

Журналисты сочли гостиницу завоеванной территорией и обосновались там, наполнив все комнаты своим шумом.

« Belle-Thérèse» двинулась в сторону набережной Турнель со своим грузом плитки, а водитель грузовика, совершенно равнодушный ко всей этой суете, философски наслаждался неожиданным оплачиваемым отпуском.

Ротационные печатные станки газет начали печатать заголовки, самые сенсационные из которых были напечатаны самым жирным шрифтом, как, например, в случае одного репортера:

Подростки-любовники несут труп на заднем сиденье автомобиля

, далее курсивом:

Мутные воды Луанга поглощают виновную пару и их жертву.

Это был мрачный период расследования, во время которого Мегрэ, находящийся на грани нервного срыва, ни с кем не разговаривал, рычал, пил пиво и курил трубку, бродя вокруг, словно запертый в клетке медведь; это был период неопределенности, когда все собранные данные, казалось бы, противоречат друг другу, и когда тщетно ищешь среди беспорядка бесполезной информации путеводную нить, постоянно опасаясь выбрать не ту, которая никуда не приведет.

Венцом несчастья было то, что гостиница плохо отапливалась, и притом центральным отоплением, которое суперинтендант особенно ненавидел. Кроме того, готовили там отвратительно, а соусы разбавляли, чтобы справиться с возросшим спросом.

«Вы простите меня за то, что я вам скажу, суперинтендант...»

Капитан Пийман с лукавой улыбкой на губах наконец сел перед чрезвычайно нелюбезным Мегрэ.

«Я знаю, что вы на меня сердитесь. Но я сам рад, что задержал вас здесь, потому что начинаю думать, что эта дорожная авария, начавшаяся столь обыденно, постепенно превратится в одно из самых загадочных дел, которые только можно себе представить».

Мегрэ просто продолжал есть картофельный салат, сардины и свеклу — неизбежные закуски, подаваемые в плохих гостиницах.

«Когда мы узнаем личность той красивой девушки, которая была так сильно влюблена...»

Большая, забрызганная грязью машина, которой управлял шофер в форме, остановилась перед дверью, и из нее вышел седовласый мужчина, инстинктивно отпрянув под натиском беспощадных фотографов.

«Посмотрите на это!» — пробормотал Мегрэ. «Держу пари, это ее отец!»

II

Суперинтендант не ошибся, но если он и предчувствовал болезненную сцену, то ее удалось избежать благодаря замечательному достоинству адвоката месье Ла Поммере. Отпустив журналистов взмахом руки, как человек, привыкший демонстрировать свою власть, он последовал за Мегрэ в маленькую частную столовую и представился.

— Жермен Ла Поммерэ, нотариус Версаля.

Его профессия и королевский город, где он ею занимался, идеально соответствовали его высокой, изящной фигуре, бледному цвету лица и чертам, которые едва дрогнули, когда он спросил, устремив взгляд в пол: «Вы нашли ее?»

«Я буду вынужден, — вздохнул Мегрэ, — задать вам ряд вопросов, за которые я приношу свои извинения».

Нотариус махнул рукой, как бы говоря: «Продолжайте! Я знаю, о чем вы собираетесь спросить...»

«Можете ли вы сначала рассказать мне, что заставило вас подумать, что ваша дочь может быть замешана в этом деле?»

«Вы поймете. Моей дочери Вивиан семнадцать, а выглядит она на двадцать. Я сказал «да», хотя, полагаю, сейчас мне следовало бы сказать «да». Она импульсивна, как и ее мать. И, справедливо или нет, особенно с тех пор, как я стал вдовцом, я всегда не хотел противоречить ее инстинктам. Я не знаю, где она познакомилась с этим Жаном Вербуа, но, кажется, я припоминаю, что это было в бассейне или в спортивном клубе, территория которого находится в районе Булонского леса».

«Вы лично знаете Жана Вербуа?»

«Я встретил его однажды. Моя дочь, как я уже сказал, импульсивна. Однажды вечером она вдруг заявила мне: «Папа, я выхожу замуж!»

Мегрэ встал, внезапно открыл дверь, с презрением взглянул на журналиста, прижавшегося к ней ухом.

«Продолжайте, месье!»

«Сначала я воспринял это как шутку. Затем, увидев, что дело серьезное, я попросил разрешения увидеть ее жениха. Так однажды днем Жан Вербуа оказался в Версале. Одна деталь с самого начала меня не устроила: он приехал на быстрой спортивной машине, взятой напрокат у друга. Понимаете, о чем я? Молодые люди имеют полное право быть амбициозными, но я возражаю, когда в возрасте двадцати лет они потакают своей тяге к роскоши, не тратя при этом много денег, особенно если речь идет о роскоши, которая является признаком довольно дурного вкуса...»

«Короче говоря, интервью едва ли можно назвать дружеским?»

«Это было определенно штормовое время. Я спросил молодого человека, как он собирается содержать жену, и он ответил с обескураживающей откровенностью, что в ожидании улучшения его финансового положения приданое моей дочери в любом случае не даст ей голодать. Как видите, это самый настоящий тип бесстыдного маленького оппортуниста как на словах, так и в поведении! Настолько, что на мгновение я задумался, не является ли это бесстыдство позой, скрывающей определенную робость.

«Вербуа подробно рассказывал мне о том, как родители приобретают права, и о реакционных идеях некоторых буржуа, идеальным представителем которых я, очевидно, считался.

«Через час я его вышвырнул».

«Как давно это было?» — спросил Мегрэ.

«Едва ли неделя. Когда я потом увидел свою дочь, она заявила, что выйдет замуж за Вербуа и ни за кого другого, что я его не знаю, что я ошибся в его оценке и так далее. И она фактически пригрозила сбежать с ним, если я не соглашусь на их брак».

«Вы выстояли?»

«К сожалению, я счел это пустой угрозой. Я рассчитывал на то, что пройдет время, и все уладится. И вот, со вчерашнего дня Вивиан исчезла. Я отправился тем вечером на улицу Акация, где живет Вербуа, но мне сказали, что он отправился в путешествие. Я расспросил консьержа и выяснил, что его сопровождала совсем юная девушка, которая, должно быть, и была Вивиан. Вот почему, когда я прочитал в дневных газетах отчет о вчерашних событиях...»

Он сохранил свое тихое достоинство. Однако на его лбу выступили капли пота, когда, отведя глаза, он сказал: «Одна просьба, суперинтендант: будьте откровенны! Я все еще достаточно крепок, чтобы выдержать прямой удар, но мне будет нелегко выдержать долгий период чередования надежды и отчаяния. По вашему мнению, жива ли еще моя дочь?»

Прежде чем Мегрэ ответил, наступила долгая пауза.

«Позвольте мне прежде всего задать вам один последний вопрос. Кажется, вы хорошо знаете свою дочь. Похоже, ее любовь к Вербуа была искренней романтической страстью. Как вы думаете, ваша дочь, если бы узнала, что Вербуа — убийца, стала бы его сообщницей из любви? Не спешите с ответом. Предположим, ваша дочь, придя к своему возлюбленному — которым он, боюсь, был в полном смысле этого слова — узнала, что для того, чтобы сбежать с ней и найти необходимые для этого побега деньги, он был вынужден кого-то убить...»

Двое мужчин замолчали. Наконец месье Ла Поммерай вздохнул.

«Я не знаю... Однако я могу сказать вам одну вещь, суперинтендант, то, чего не знает никто другой. Я только что сказал вам, что я вдовец. Это правда. Моя жена умерла три года назад в Южной Америке, куда она уехала жить к кофейному плантатору восемь лет назад. Когда она ушла от меня, она взяла сто тысяч франков из сейфа в моем офисе. Вивиан для нее как мать...»

Он был поражен, услышав, как Мегрэ со вздохом сказал: «Надеюсь, что так и есть!»

"Что ты имеешь в виду?"

«Потому что если Жану Вербуа нечего бояться своей спутницы, у него нет причин избавляться от нее. Если же, с другой стороны, когда ваша дочь обнаружила тело в багажнике, она проявила негодование и выкрикивала угрозы...»

«Я понимаю вашу аргументацию, но я не понимаю последовательность событий, описанную в газетах. Когда произошло столкновение, машина не была пустой, поскольку водитель грузовика и баржа оба слышали крики. У Вербуа и Вивиан не было причин расставаться. Так что, скорее всего...»

«Мужчины целый день рыли реку, но пока безрезультатно. Могу ли я попросить вас пройти со мной на минутку в комнату, которую занимала пара в этой гостинице?»

Это была обычная комната с обоями с цветочным узором, латунной кроватью, шкафом из красного дерева. На туалетном столике стояло несколько туалетных принадлежностей, бритва, помазок и две зубные щетки, одна из которых была новой.

«Видите ли, — заметил Мегрэ, — у мужчины были личные вещи. Но пара, должно быть, остановилась где-то по дороге, чтобы купить девочке зубную щетку и те дорожные тапочки, которые я вижу возле кровати. Но мне бы хотелось найти какие-нибудь доказательства того, что это действительно ваша дочь...»

«Вот доказательство!» — грустно сказал отец, указывая на драгоценность, блестевшую на коврике. «Вивиан всегда носила эти серьги, которые принадлежали ее матери. Одна из них плохо застегивалась, и она постоянно теряла ее и находила снова, как будто чудом. Вот оно! Теперь вы все еще верите, что у меня есть хоть какая-то надежда найти свою дочь живой?»

Мегрэ не осмелился ответить, что в таком случае мадемуазель Вивиан Ла Помрей, вероятно, будет обвинена в соучастии в убийстве!

После долгого давления нотариуса убедили вернуться в Версаль, и под непрекращающимся дождем «Оберж-о-Нойес» все больше стал напоминать армейский штаб.

Журналисты, уставшие стоять под дождем и наблюдать, как лодочники исследуют реку, смирились с игрой в белот. Капитан жандармерии предоставил свою машину в распоряжение Мегрэ, но суперинтендант ею не воспользовался, а его бессистемные действия не могли внушить доверия тому, кто не был знаком с его методами.

Поэтому, увидев, как он заходит в телефонную будку, репортеры решили, что сейчас узнают что-то новое, и, проявив профессиональную неосмотрительность, не колеблясь, окружили дверь.

Но Мегрэ звонил именно в Парижскую обсерваторию, спрашивая сначала о последнем прогнозе погоды и настаивая на некоторых деталях.

«Вы говорите, что вчера около восьми вечера не было луны ? Будет ли так снова сегодня вечером? Она восходит в десять минут после полуночи? Спасибо...»

Когда он вышел из телефонной будки, он, казалось, был очень доволен собой. Он даже с озорным удовольствием сказал журналистам: «Хорошие новости, джентльмены; нас ждут проливные дожди еще три дня».

После этого его видели ведущим длительную беседу с капитаном Пиллементом, который затем исчез и больше в тот день его не видели.

Было какое-то пьянство. Кто-то обнаружил бутылку Вувре, и все хотели ее; Лили, переходя от одного стола к другому, натыкалась на блуждающие руки, которые она не слишком резко отталкивала.

Наступившая в половине пятого темнота положила конец расследованиям в Луане, и становилось маловероятным, что тело или тела будут найдены, поскольку к этому времени их уже унесло течением до Сены.

Чтобы расчистить дорогу, приехала эвакуационная машина, которая забрала выловленный из реки автомобиль и отвезла его в Монтаржи, где его конфисковала полиция.

Было шесть часов, когда репортер обратился к хозяину гостиницы: «Что вы нам сегодня дадите на ужин?»

И послышался голос, ответивший: «Ничего!»

Никто не был более удивлен, чем хозяин гостиницы, который оглянулся, чтобы увидеть, кто осмелился говорить вместо него, да еще таким образом, который так вредит его бизнесу. Это был Мегрэ, который спокойно шагнул вперед.

«Я попрошу вас, господа, не обедать здесь сегодня вечером. Я не запрещаю вам вернуться около десяти часов, если вам захочется, и даже переночевать в гостинице. Но между семью и девятью я хочу, чтобы место было занято только теми людьми, которые были здесь вчера вечером...»

«Реконструкция?» — перебил какой-то умник.

«Даже этого нет! Я сразу предупреждаю вас, что прятаться в этом районе бесполезно, вы ничего не увидите. С другой стороны, если вы будете вести себя хорошо, у вас, вероятно, будет прекрасная новость для завтрашнего выпуска...»

"Во сколько?"

«Скажем, до одиннадцати... Я знаю место в Монтаржи, где можно получить первоклассную еду: Hotel de la Cloche... Отправляйтесь туда все. Скажите хозяину, что я вас послал, и о вас очень хорошо позаботятся. Когда я приеду к вам...»

«Ты не будешь с нами обедать?»

«Я уже помолвлен. Но я не опоздаю... Теперь, можете принять это или нет, и если кто-то захочет сыграть по-умному, я могу гарантировать, что он не получит ни малейшей информации. Ну, господа, до свидания и приятного аппетита!»

Когда они ушли, он вздохнул свободнее и бросил лукавый взгляд на хозяина, который был в ярости.

«Да ладно, ладно! Ты зарабатываешь на продаже напитков, а не на подаче еды. Теперь они пьют с самого утра...»

«Они бы пошли дальше!»

«Послушайте меня! Важно, чтобы между семью и десятью все были на тех же местах, что и вчера, и чтобы горел тот же свет».

«Это достаточно просто».

Там все еще был кто-то, о ком, казалось, забыли. Жозеф Лекуан, водитель грузовика. Он уставился на Мегрэ в изумлении и, наконец, заговорил.

"А что я?"

«Ты отвезешь меня в Немур».

«В грузовике?»

«Ну, почему бы и нет? Не хватает шикарного лимузина...»

И вот суперинтендант Мегрэ покинул гостиницу «Auberge aux Noyés» на сиденье десятитонного грузовика, в котором царил адский грохот.

III

«Где вас высадить?»

Они ехали молча, в темноте, под дождем, встречая машины, которые включали ближний свет фар, а стеклоочистители продолжали мерно жужжать, как большой шмель.

«Ты меня нигде не высадишь, старик!»

Водитель с удивлением посмотрел на своего спутника, думая, что тот шутит.

«Ну и что? Мы возвращаемся в Париж?»

«Нет! Дай-ка я просто посмотрю, который час...»

Ему пришлось зажечь свет, чтобы увидеть часы, стрелки которых показывали половину восьмого.

«Хорошо, у нас есть время. Остановитесь в первом попавшемся пабе...»

И Мегрэ поднял воротник пальто, когда они пересекали тротуар; затем он встал, непринужденно опершись локтями на стойку бара небольшой таверны, в то время как Лекуэн, стоявший рядом с ним, удивлялся этой внезапной перемене в поведении.

Не то чтобы суперинтендант стал хоть сколько-нибудь угрожающим или проявил хоть малейший след дурного настроения; напротив, он был спокоен, и время от времени в его глазах даже мелькал огонек. Он был полон уверенности в себе, и если бы его спросили, он бы с готовностью ответил: «Жизнь хороша!»

Он смаковал аперитив, снова посмотрел на часы, заплатил за напитки и объявил: «Поехали!»

«Куда мы идем?»

«Сначала поужинать у матушки Кэтрин, как и вчера вечером. Видишь? Дождь идет так же сильно; сейчас то же самое время ночи...»

Возле гостиницы, которая была невзрачной на вид, стояло всего три грузовика, но водители грузовиков знали, что в ней можно насладиться хорошо приготовленной едой. Хозяйка сама подавала еду, ей помогала ее четырнадцатилетняя дочь.

«Привет, ты снова здесь?» — с некоторым удивлением поприветствовала она Лекойна.

Он пожал руки своим товарищам-водителям и сел в углу рядом с суперинтендантом.

«А что, если мы закажем то же самое, что вы ели вчера?» — предложил Мегрэ.

«Здесь нет множества блюд на выбор. Приходится брать то, что есть в списке... Смотри, это фрикандо из телятины со щавелем...»

«Одно из моих любимых блюд...»

Разве последние несколько минут не выявили определенной перемены в поведении водителя большого грузовика? Его настроение казалось менее прямолинейным.

Он то и дело украдкой поглядывал на своего спутника, несомненно, недоумевая, к чему клонит полицейский.

«Давай, Кэтрин! У нас нет времени терять...»

«Ты всегда так говоришь, а потом проводишь четверть часа за кофе...»

Фрикандо был безупречен, кофе больше походил на настоящий кофе , чем на тот, что обычно подают в бистро. Время от времени Мегрэ доставал часы и, казалось, с нетерпением ждал отъезда других водителей.

Наконец, выпив по стаканчику старого марихуаны , они встали, и вскоре послышался гул их моторов.

«Марк тоже для нас», — приказал Мегрэ. Лекуэну он сказал: «Так ведь было вчера, не так ли?»

«Да, действительно. Как раз в это время я собирался уходить, мне позвонили...»

"Пойдем!"

«Там?»

«Делай то же, что и вчера... Ты не против?»

«Нет, почему я должен возражать? Мне ведь нечего скрывать...»

Как раз в этот момент подошла Кэтрин и спросила водителя: «Вы передали мое сообщение Бенуа?»

«Да, все решено!»

Вернувшись в грузовик, Мегрэ спросил: «Кто такой Бенуа?»

«У него в Монтаржи есть бензоколонка. Он мой приятель. Я всегда останавливаюсь там, чтобы заправиться. Старая Кэтрин хочет, чтобы у нее дома починили бензоколонку, и я должен был сказать об этом Бенуа...»

«Сейчас сильный дождь, не правда ли?»

«Даже немного тяжелее, чем вчера... Подумать только! Когда всю ночь приходится ехать по такой грязи...»

«Мы не едем слишком быстро?»

«То же, что и вчера...»

Мегрэ закурил трубку.

«Нас, ребят, всегда винят», — бормотал Лекойн, — «потому что мы держимся середины дороги или не останавливаемся достаточно быстро. Но если бы людям, которые водят маленькие машины, пришлось иметь дело с такими монстрами, как наши...»

Он внезапно выругался и так резко затормозил, что Мегрэ едва не отбросило головой в лобовое стекло.

«Боже мой!» — воскликнул Джозеф Лекойн. И он посмотрел на своего спутника, нахмурившись, и пробормотал: «Это ты его туда положил?»

Ведь там, на самом деле, стояла машина, как раз там, где накануне была сбита машина Жана Вербуа. Серая машина! И фары у нее были выключены, и лил дождь, и ночь была темной!

И все же грузовик остановился на расстоянии более трех метров от легковушки!

На мгновение лицо водителя грузовика выдало зарождающийся гнев, но он просто прорычал: «Вы могли бы предупредить меня... Предположим, я не заметил этого вовремя...»

«И все же мы были заняты разговором...»

«Что скажете?»

«Вчера ты был один. Тебя ничто не отвлекало...»

И Лекойн спросил, пожав плечами: «Чего ты хочешь теперь?»

«Мы собираемся спуститься... Сюда... Подождите минутку... Я хочу провести эксперимент. Позовите на помощь...»

"Мне?"

«Поскольку людей, которые кричали вчера, больше нет, кто-то должен занять их место».

И Лекойн невольно закричал, почуяв ловушку.

Самый тревожный момент наступил, когда он услышал шаги и увидел движущуюся в темноте фигуру.

«Иди сюда!» — позвал Мегрэ вошедшего.

Это был шкипер « Белль-Терезы» , которого суперинтендант вызвал через жандармерию, никому не сказав.

"Хорошо?"

«Трудно сказать определенно... Я думаю, что это было примерно то же самое...»

«Что это?» — прорычал Лекойн.

«Я не знаю, кто кричал, но я говорю, что это был примерно тот же звук, что и вчера».

На этот раз здоровяк был готов выйти из себя и наброситься на шкипера, который не подозревал, какую роль он играет в этом представлении.

«Возвращайся в грузовик!»

Тут подошел еще кто-то, кто до сих пор не шевелился: это был капитан Пийеман.

«Все идет хорошо!» — тихо сказал ему Мегрэ. «Посмотрим, что будет дальше...»

И он вернулся и сел рядом с Лекойном, который уже не пытался казаться любезным.

«Что мне теперь делать?»

«Что ты вчера сделал!»

«Поехать в Монтаржи?»

«Точно так же, как вчера!»

«Ладно! Не знаю, что у тебя на уме, но если ты думаешь, что я имею какое-то отношение к этому делу...»

Они уже проходили мимо гостиницы, где светились четыре окна, на одном из которых эмалевыми буквами был написан номер телефона.

«То есть вы никогда не думали остановиться и позвонить?»

«Я уже говорил тебе об этом...»

"Продолжать!"

Тишина; Мегрэ курил трубку в своем темном углу, рядом с угрюмым человеком, время от времени совершавшим резкие движения.

Они дошли до Монтаржи, и вдруг суперинтендант заметил: «Вы проехали мимо...»

"Что?"

«Жандармия...»

«Это была твоя вина, что ты поднял всю эту суету...»

Он начал сдавать назад, так как жандармский участок находился всего в пятидесяти метрах.

«Нет, нет, продолжайте!» — запротестовал Мегрэ.

«Продолжить что?»

«Делаешь то же самое, что и вчера...»

«Но я пошёл...»

«Вы не пошли прямо в жандармерию. Доказательство в том, что времена не совпадают... Где находится заправка Бенуа?»

«На втором повороте».

«Пойдем туда!»

"Зачем?"

«Ничего. Делай, что я говорю».

Это была самая обычная заправка, перед домом с магазином велосипедов внизу. Магазин не был освещен, но через окна можно было увидеть в задней части кухню, в которой двигались темные фигуры.

Едва грузовик остановился, как из кухни вышел мужчина, очевидно, услышавший шум двигателя и скрежет тормозов.

«Сколько литров?» — спросил он, не глядя на грузовик. Затем, через минуту, он узнал его и посмотрел на Лекойна, спрашивая: «Что ты здесь делаешь? Я думал...»

«Дайте мне пятьдесят литров!»

Мегрэ сидел неподвижно в своем углу, невидимый для механика. Бенуа, думая, что он наедине со своим другом, возможно, хотел бы заговорить, но Лекуан, почувствовав опасность, поспешно заметил: «Это все, что вам нужно, господин комиссар?»

«О, с тобой кто-нибудь есть?»

«Кто-то из полиции, который занимается тем, что он называет реконструкцией. Я ничего в этом не понимаю. Всегда пристают к таким людям, как мы, в то время как...»

Мегрэ выскочил из грузовика и вошел в магазин, к великому удивлению его владельца. Он заметил жену этого человека в комнате сзади.

«Лекойн хочет знать, как идут дела...» — заметил он на всякий случай.

Она подозрительно посмотрела на него и наклонилась вперед, чтобы заглянуть в окно.

«Лекойн там?» — спросила она.

«Он наполняется».

«Он не попал в беду?»

Встревоженная, озадаченная вторжением этого человека в котелке, она пошла к двери.

При плохом освещении было трудно разглядеть лица людей.

«Скажи, Пол...» — сказала она мужу, который был обременен своим бензошлангом. «Лекойн там?»

Мегрэ, воспользовавшись укрытием лавки, тихонько набил трубку и закурил, отчего на мгновение отблеск упал на никелевые рули велосипедов.

«Ты идешь, Пол?»

Затем суперинтендант ясно услышал, как один из двух мужчин спросил другого: «Что будем делать?»

В качестве меры предосторожности он схватил револьвер и держал его в кармане, готовый выстрелить сквозь пальто, если понадобится. Улица была пустынной и темной, а Лекойн был достаточно большим, чтобы свалить противника одним ударом кулака.

"Что бы вы сделали?"

Женщина все еще стояла в дверях, сгорбившись от холода. Джозеф Лекойн тяжело спустился со своего места и нерешительно сделал пару шагов по тротуару.

«А что, если мы пойдем и обсудим все внутри?» — спокойно сказал Мегрэ.

Бенуа повесил свой бензошланг. Лекойн, который, казалось, все еще не решился, закручивал пробку своего бака.

Наконец он хрипло сказал, направляясь к двери магазина: «В конце концов, это не было предусмотрено в соглашении. После вас, суперинтендант...»

IV

Это был типичный дом рабочего класса с резным дубовым буфетом, клетчатой клеенкой на столе и какими-то ужасными розовыми и лиловыми ярмарочными трофеями вместо ваз.

«Садись», — пробормотала женщина, машинально вытирая стол перед Мегрэ.

Бенуа достал из буфета бутылку и молча наполнил четыре маленьких стакана, в то время как Лекуан опустился на стул и оперся локтями на его спинку.

«Вы что-то заподозрили?» — резко спросил он, глядя Мегрэ прямо в глаза.

«По двум причинам: во-первых, потому что единственные крики, которые были слышны, были мужским голосом, что было довольно странно, учитывая, что там была девушка, и что если она тонула, то она была достаточно хорошим пловцом, чтобы оставаться на поверхности достаточно долго, чтобы позвать на помощь... Во-вторых, после такого несчастного случая, зачем кому-то ехать двадцать километров, чтобы предупредить полицию, когда рядом есть телефон. Окна гостиницы были освещены. Невозможно было не подумать о...»

«Конечно», — признал Лекойн. «Это он настоял...»

«Он, очевидно, сел в грузовик?»

Отступать было поздно. В любом случае, двое мужчин смирились, а женщина, тем временем, казалось, успокоилась. Именно она посоветовала им: «Лучше расскажите всю историю. Это того не стоит, за две жалкие тысячефранковые купюры...»

«Джозеф расскажет», — вмешался ее муж.

А Лекойн, проглотив содержимое своего стакана, объяснил: «Допустим, что это произошло так же, как сегодня вечером. Вы были совершенно правы. Несмотря на дождь и мой плохой дворник, у меня достаточно хорошее зрение и хорошие тормоза, чтобы не врезаться в стоящую машину. Поэтому я остановился на полтора метра. Я подумал, что у кого-то, должно быть, случилась поломка, и я сошел с грузовика, чтобы протянуть руку помощи. И тут я увидел молодого человека, который казался очень взволнованным и спросил меня, не хочу ли я заработать две тысячи франков...»

«Помогая ему столкнуть машину в воду?» — перебил Мегрэ.

«В крайнем случае он мог бы толкнуть его рукой. Именно это он и пытался сделать, когда я появился. Но больше всего он хотел, чтобы его куда-то увезли, чтобы никто не узнал. Я правда думаю, что если бы он был один, я бы не согласился. Но там была девушка...»

«Она была еще жива?»

«Да, действительно! Чтобы убедить меня, он объяснил, что люди пытаются помешать им пожениться, что они влюблены, что они хотят инсценировать самоубийство, чтобы никто не пытался их найти и разлучить... Мне не очень нравятся такие игры, но если бы вы видели ее, девчонку, под дождем... Так вот, в конце концов, я помог им столкнуть машину в Луан. Молодые люди спрятались в моем грузовике. Они попросили меня позвать на помощь, чтобы все выглядело более убедительно, и я закричал... Чтобы казалось, будто они оба утонули... После этого мне оставалось только отвезти их в Монтаржи...

«Кстати, по дороге я заметил, что молодой человек не дурак. Он знал, что не может остановиться в гостинице. Он также не хотел ехать на поезде. Он спросил меня, не знаю ли я кого-нибудь, кто за две тысячи франков мог бы подержать их несколько дней, пока не закончится расследование. Я подумал о Бенуа...»

Женщина утверждала: «Мы тоже считали, что это были сбежавшие любовники... Так как у нашего зятя, который уехал в армию, здесь есть комната...»

«Они все еще в доме?»

«Она не...»

«Что?» И Мегрэ с тревогой огляделся.

«Днем, — начал автомеханик, — увидев газету, я поднялся наверх и спросил, правда ли, что в ней говорится о трупе. Девушка вырвала газету у меня из рук, пролистала ее и вдруг, воспользовавшись тем, что дверь была открыта, выскочила...»

«Без пальто?»

«Без пальто и шляпы...»

«А молодой человек?»

«Он клялся, что не понимает, что только что купил машину и не догадался открыть багажник...»

«Есть ли в вашем доме еще какие-нибудь двери, кроме этой?»

В тот самый момент, когда Бенуа покачал головой в ответ, на улице раздался треск. Мегрэ выбежал на тротуар и увидел там распростертую фигуру, молодого человека, который в волнении пытался встать и убежать, хотя он сломал ногу, выпрыгнув из окна верхнего этажа.

Это было драматичное и в то же время жалкое зрелище, поскольку Вербуа обезумел от ярости и все еще не признавал себя побежденным.

«Если вы подойдете близко, я выстрелю...»

Однако Мегрэ набросился на него, и молодой человек не выстрелил — то ли от страха, то ли из-за слабости духа.

«Тихо, теперь...»

Молодой человек яростно нападал на водителя грузовика, механика гаража и его жену, обвиняя их в предательстве.

Это был типичный молодой преступник, которого Мегрэ слишком хорошо знал по десяткам подобных примеров: хитрый, обидчивый, готовый пойти на все, чтобы удовлетворить свою жадность к деньгам и удовольствиям.

«Где Вивиан?» — спросил Мегрэ, надевая наручники.

"Я не знаю."

«Значит, вам удалось убедить ее, что вы столкнули машину в реку с единственной целью — инсценировать самоубийство?»

«Она присосалась ко мне, как пиявка...»

«И это утомительно, не правда ли, оказаться с трупом, от которого ты не можешь избавиться?»

Это было самое гнусное, глупое и отвратительное преступление, к тому же такое, которое никогда не окупается!

Жан Вербуа, видя, что его планы на женитьбу рухнули и что состояние Ла Поммере никогда не достанется ему, даже если он похитит Вивиан, обратился к женщине средних лет, которая долгое время была его любовницей, и заставил ее посетить его квартиру; он убил ее и украл ее деньги, на часть из которых купил дешевую машину, планируя избавиться от тела в каком-нибудь уединенном месте.

И вот появилась Вивиан, полная молодой, искренней страсти, решившая сбежать из дома и связать свою судьбу с судьбой возлюбленного.

Она не оставляла его ни на минуту! Часы пролетали, пока они ехали, везя с собой труп.

Вивиан думала, что наслаждается медовым месяцем, хотя на самом деле она была глубоко вовлечена в ужасную драму!

Пока она обнимала любимого мужчину, он думал только о зловещем грузе, от которого ему необходимо избавиться любой ценой!

Именно тогда, в отчаянии, он придумал это фальшивое самоубийство, которому случайное появление грузовика помогло, но в то же время и усложнило.

«Новости, которые вы нам обещали, суперинтендант?»

Журналисты наслаждались обычным пиршеством в La Cloche, и это отражалось на их настроении.

«Убийца Марты Дорваль находится в больнице...»

«Марта Дорваль?»

«Бывшая певица оперетты, имевшая кое-какие сбережения и бывшая любовницей Жана Вербуа...»

«Он в больнице?»

«В Монтаржи, со сломанной ногой. Я разрешаю вам пойти и сфотографировать его и задать ему все вопросы, которые вы хотите...»

«А девушка?»

Мегрэ повесил голову. Он ничего о ней не знал, и всегда был страх, что она могла предпринять какие-то отчаянные действия.

Было уже за полночь, и суперинтендант находился с капитаном Пийманом в его доме в Немуре, обсуждая события, когда зазвонил телефон.

Капитан, который ответил, выразил удивление и восторг и задал несколько вопросов. «Вы уверены в адресе? Слушайте! Чтобы убедиться наверняка, приведите мне сюда таксиста... Даже если он пьян...»

И он объяснил Мегрэ:

«Мои люди только что обнаружили таксиста в Монтаржи, который в какой-то момент дня подвез девушку с непокрытой головой и без пальто. Она попросила его отвезти ее в деревню, недалеко от Буржа, в одинокий особняк. По дороге, когда водитель начал беспокоиться о своей плате, поскольку у нее даже не было сумочки, она несколько раз сказала ему: «Моя тетя заплатит».

Ибо Вивиан Ла Поммерей, задыхаясь и измученная, нашла убежище у одной из своих теток, к которой она с самого детства ездила проводить каникулы.


КАПИТАН ХЕЙМРИХ СПОТЫКАЕТСЯ

ФРЭНСИС И РИЧАРД ЛОКРИДЖ

Фрэнсис и Ричард Локридж наиболее известны как создатели типичной команды детективов, состоящей из мужа и жены, Пэм и Джерри Норт. Но они также были родителями ряда других выдающихся персонажей серии, в частности капитана Мертона Хаймриха из полиции штата Нью-Йорк. Капитан Хаймрих появляется в ряде книг о мистере и миссис Норт, а также как детектив-одиночка в более чем двадцати романах, написанных Локриджами совместно и Ричардом Локриджем в одиночку после смерти Фрэнсис в 1963 году. В «Капитане Хаймрихе спотыкается» симпатичный полицейский демонстрирует, что представитель его породы «должен обладать поверхностным знанием многих видов знаний; ему нужен такой поверхностный уровень, чтобы обнаруживать закономерности...»

Вдова Пола Уинтерса стояла прямо у двери кабинета капитана М. Л. Хаймриха в казармах отряда К в Хоторне в два часа ночи субботнего дня в конце марта. Она была хрупкой женщиной с перышком седины в темных волосах. Ее глаза были очень широко раскрыты, она была очень шокирована. Хаймрих хотел бы помочь ей, но не был уверен, что он может — или что кто-либо может.

Пол Уинтерс умер насильственной смертью примерно четырьмя часами ранее. Но Хаймриха волнуют убийства, а Уинтерс погиб в автомобильной катастрофе — аварии, в которой был замешан только он. Это было просто, несложно; патрульные, назначенные на это дело, уже закрыли его и сдали в архив. Это не имело никакого отношения к Бюро уголовных расследований, полиции штата Нью-Йорк, и, следовательно, не имело никакого отношения к капитану М. Л. Хаймриху.

Поэтому он ничего не мог сделать, чтобы помочь женщине, чьи темные глаза были так широко раскрыты и смотрели так пристально, — женщине, которая выглядела так, словно ее жестоко, физически и, прежде всего, неожиданно ударили по лицу.

За десять минут до того, как она вошла в его кабинет, Хаймрих сидел за своим столом, занятый другими делами. Зазвонил телефон, и он поднял трубку и сказал: «Хаймрих». Он послушал, потом спросил: «Как зовут?», так как раньше он этого имени не слышал. Он послушал еще. Наконец он сказал: «Почему, если это случайно?» Но затем, через мгновение, он пробормотал: «Хорошо. Для этого мы здесь. Но сначала дайте мне отчет. Потом даму».

Пришел отчет. Он посмотрел на него. Мужчина по имени Уинтерс, Пол, потерял контроль над своей машиной на подъездной дорожке к дому друга. Машина съехала с крутого склона, врезалась в низкую подпорную стену и перевернулась в десяти футах воды. Подброшенный в машину, Уинтерс ударился головой обо что-то — возможно, об острый угол открытой пепельницы — и поэтому был без сознания, когда утонул. Но он в любом случае не смог бы спастись, так как обе двери заклинило, когда машина врезалась.

Уинтерс, по-видимому, потерял контроль над своей машиной — как и многие другие в то утро — потому что ехал сквозь слепящую метель. Хаймрих оторвался от отчета о ДТП и выглянул из окна своего кабинета. Снег все еще падал, хотя теперь уже не так сильно.

Утром было очень плохо, когда Хаймрих осторожно ехал в Хоторн из Van Brunt Center. «Опасные условия вождения», — сообщило ему его автомобильное радио, и это было напрасно. Не очень утешительно было узнать, что в то же время в Манхэттене просто шел дождь. Просто шел дождь, когда Пол Уинтерс тем утром отправился из Манхэттена, где он жил, в гости к мистеру Бертраму Смиту, своему партнеру по бизнесу (импорт), который недавно купил дом на берегу реки недалеко от Северного Салема.

Это Смит сообщил об аварии в полицию. Авария произошла на крутой, извилистой подъездной дороге к дому Смита. Машину Уинтерса занесло в небольшое озеро Смита, образовавшееся в результате перекрытия небольшой реки, и именно там Пол Уинтерс погиб.

Итак — несчастный случай со смертельным исходом. Несчастный случай должным образом расследован, о нем должным образом доложено. Но вдова Пола Уинтерса настояла на встрече с капитаном Геймрихом.

Хаймрих снова поднял трубку и сказал: «Хорошо. Попросите миссис Уинтерс войти, пожалуйста». Затем он встал — крупный и крепкий мужчина с очень голубыми глазами на квадратном лице.

Кто-то в приемной открыл дверь для миссис Пол Уинтерс, и она вошла в кабинет Хаймриха, и кто-то закрыл за ней дверь. Она плакала и, казалось, не знала, что плачет. Когда она заговорила, ее голос был очень тихим — настолько тихим, что Хаймриху приходилось напрягаться, чтобы расслышать ее слова.

«Мне нужно было увидеть кого-то», — сказала она. «Кто-то, кто… кто мог бы мне сказать. Кто бы мне сказал. Я… что-то, что я слышала о тебе, заставило меня думать, что ты это сделаешь. Я не помню, кто сказал…» Она замолчала. Потом прошептала: «Кажется, я не могу перестать плакать». Казалось, она говорила сама с собой.

Хаймрих обошел стол и не тронул стройную женщину, но он очень мягко заговорил и усадил ее на деревянный стул напротив своего стола; он не смотрел, но видел, как ее руки скручивали платок. Затем Хаймрих вернулся к своему стулу и протянул ей пачку сигарет. Она, казалось, этого не видела.

«Капитан Геймрих», — сказала она, — «я должна знать. Пол — мой муж хотел умереть, не так ли? Я имею в виду — он покончил с собой. Разве это не правда? Вы не хотите мне говорить, и я — я понимаю это. Вы думаете, что это не принесет никакой пользы, не будет иметь никакого значения. Остальные — они просто пытаются быть добрыми. Вот и все, не так ли?»

«Убил себя?» — повторил Геймрих. «Почему вы так говорите, миссис Винтерс?»

«И он это сделал», — сказала она и закрыла лицо слабыми руками, пока все ее тело дрожало. Она говорила так тихо, что, поскольку ее руки заглушали звук, Геймрих не мог быть полностью уверен, что она сказала. Но затем он был уверен. «Это моя вина», — сказала она, прикрываясь руками. «Моя вина. Моя...»

«Миссис Винтерс», — сказал Хаймрих. «Послушайте меня. Нет ничего — вообще ничего — что указывало бы на то, что ваш муж покончил с собой. Все указывает на то, что это был несчастный случай. Сегодня утром было много дорожно-транспортных происшествий».

Она убрала руки от лица. В ее глазах все еще был испуганный взгляд, взгляд шокированного удивления.

«Миссис Винтерс», — сказал Хаймрих, говоря очень медленно, — «я хочу, чтобы вы меня выслушали. Нет ничего — вообще ничего — что указывало бы на то, что это было чем-то иным, кроме несчастного случая. Солдаты, которые отправились туда, — хорошие люди, обученные люди. Если бы было что-то подозрительное...»

Он остановился. Казалось, она его не слушала.

«Ты не понимаешь», — сказала она, и было ясно, что она не слушала Геймриха, а только свои собственные мысли. Она обращалась к нему, а не к нему. «Это было от меня, чтобы увидеть — увидеть, чтобы он не умер. Так сказал доктор. Почти как сказал. Несколько месяцев. Так сказал доктор. Несколько месяцев — может быть, шесть месяцев — и Пол снова станет самим собой. Он сказал, что так было почти всегда, когда — когда случай был простым. Как он сказал, так было с Полом. Мне нужно было увидеть, чтобы он не умер».

Она снова закрыла лицо руками, и Хаймрих подождал. «Он не покончил с собой», — сказала она. ««Это зависит от его друзей» — так сказал доктор. «Больше всего, конечно, это зависит от вас». От меня. Меня».

Снова ее тело начало трястись. Геймрих ничего не мог с этим поделать. Он ждал, и постепенно она затихла. Она убрала руки от лица и посмотрела на него. Ее глаза не изменились. «Я должна знать, потерпела ли я неудачу», — сказала она. «Должна ли я жить с этим. Я… я должна знать».

Полицейскому необходимо обладать поверхностным багажом самых разных знаний; этот багаж ему необходим для выявления закономерностей.

«Ваш муж был в депрессии?» — спросил Хаймрих. «Посещал психиатра?»

Она кивнула. Она снова плакала и не обращала внимания на слезы на своем лице.

«И у нее были мысли о самоубийстве?» — спросил Хаймрих, хотя ответ на это был достаточно ясен. «Поправилась под воздействием лечения, как я имею в виду, доктор назвал это простой депрессией?» Она снова кивнула головой. «Как это обычно и происходит», — добавил Хаймрих, «со временем».

«И», — сказала она, — «защита. Защита от — самого себя. Теперь вы понимаете?»

Хаймрих сделал. Человек, почти снова сам собой, не совсем сам собой, вверенный нежности и — бдительности. Колебания между депрессией и восторгом укоротились, периоды равновесия, нормальности стали длиннее. Но — моменты тьмы разума все еще случались. В которые — Она была, конечно, совершенно права. Она могла потерпеть неудачу. Неудача могла быть неизбежной, безвинной.

Он посмотрел на стройную женщину. Говорить ей это было бесполезно.

Потому что Пол Уинтерс вполне мог пойти этим путем, чтобы покончить с собой, когда тьма окутала его разум. Не было смысла отказывать в этом потрясенной женщине. Ей придется жить с этим — жить, в лучшем случае, с возможностью этого; с вопросом, на который, как предполагал Хаймрих, никогда не будет дан ответ. По крайней мере, он не видел способа ответить на него.

Но она ждала — ждала ответа.

«Мистер Уинтерс был болен некоторое время?» — спросил Хаймрих, не понимая, что ответ на этот вопрос повлечет за собой какой-либо другой ответ.

Он был. Около года он находился на психиатрическом лечении в частной больнице. Две недели назад его выписали с большим улучшением, готовым к попытке адаптации, которую ему придется сделать. Но отпустили с условием — всегда с условием.

«Он казался вполне самим собой», — сказала его вдова, и теперь — хотя Геймрих считал, что ей пришлось приложить большие усилия — она говорила ровно. «До вчерашнего дня».

Накануне он впервые отправился в свой офис. И когда он вернулся домой, она подумала, что он расстроен. Он отрицал это, мягко посмеиваясь над ней, говоря, что она должна перестать беспокоиться о нем. Он признал, что немного устал. Вот и все. Снова взяться за дело после столь долгого отсутствия, естественно, было утомительно. Вот и все.

«Врач, — сказала она, — сказал мне не быть слишком опекающей. Не давать ему почувствовать, что я ему не доверяю или слишком сильно о нем беспокоюсь».

Уинтерс сказал жене, что приедет на следующее утро, чтобы увидеть Берта. Если он сможет найти новый дом Берта. «Бертрам Смит», — сказала она. «Его партнер». Хаймрих кивнул. «Он сказал что-то о том, что есть один или два деловых момента, которые он хотел бы прояснить с Бертом. Я пытался отговорить его, но он посмеялся надо мной. Сказал, что уже назначил свидание Берту и...»

Неожиданно она сломалась, и ее тело снова затряслось.

«У меня была назначена встреча», — сказала она. «Назначена встреча, чтобы сделать прическу. Сделать прическу. Так что — я отпустила его одного. Ни для чего больше! Чтобы сделать мою —» Она снова закрыла лицо руками. Она медленно повела головой из стороны в сторону. Геймрих мог только ждать. Сказать было нечего. Она снова взяла себя в руки, и снова было больно смотреть на ее усилия.

«Теперь ты видишь», — сказала она. «Я должна знать. Ты ведь это видишь? Если… если Пол покончил с собой, если я подвела его, я должна знать. Так или иначе. Ты можешь жить с тем, что знаешь… каким-то образом ты можешь…» Она замолчала. «Но я должна знать».

И сказав это, она передала проблему в руки Геймриха, передала невозможное в его руки. Потому что не было никакого способа, никогда не будет никакого способа узнать. Случайность или намерение? Результат был тот же, и ответ был навсегда потерян в оторванном разуме.

«Я сделаю все, что смогу», — услышал свой голос Геймрих. «Я ничего не могу обещать».

Она будет ждать его — ждать там. Неважно, сколько времени это займет. «Мне больше нечего делать», — сказала она. «Нигде нечего делать».

Хаймрих ехал на север и восток. Снегоочистители еще не добрались до городской дороги, на которую он свернул за Северным Салемом, и когда он свернул с нее на частную дорогу, которая вела к трем далеко отстоящим друг от друга домам — один из них принадлежал Бертраму Смиту — поверхность представляла собой взбитое месиво. Взбитое, предположил Хаймрих, полицейскими, которые были там до него — были там, когда там, возможно, можно было что-то выяснить.

Частная дорога, узкая и извилистая, была забита колышками — забита для зимнего ориентира в снегу и оставлена забитой до конца марта, с пессимизмом, который события полностью оправдали. Колышки были вбиты по обе стороны дороги с интервалом около двадцати футов и отмечали направление дороги. Малоиспользуемая дорога может исчезнуть в сильном снегопаде.

Дорога заканчивалась тупиком на повороте за знаком, который едва торчал из-под снега и на котором было написано «Бертрам Смит». Хаймрих остановил машину на повороте и пошел обратно.

Винтерс не мог, подумал Хаймрих, глядя на подъездную дорожку, просто пропустить поворот. Подъездная дорожка была размечена, как и дорога, — круглые зеленые колья, колья для георгинов, вбитые с обеих сторон на расстоянии около двадцати футов друг от друга. Даже проезжая по сильно падающему снегу, как это делал Винтерс, он вряд ли мог не заметить направляющие колья.

Итак, его занесло с дороги.

Или он намеренно отключил его, ища смерти.

Подъездная дорога была изрыта колеями. Полицейские машины ползали туда-сюда; машина скорой помощи спускалась вниз пустой и поднималась обратно уже не пустой.

Хаймрих спустился по колеям к повороту на дороге. Он не ожидал найти что-то, что пропустили патрульные — он вообще ничего не ожидал найти. Даже если машину занесло, даже если она оставила следы скольжения, ничего не будет доказано. Машина, резко повернутая на скользкой поверхности, скорее всего, занесет.

Следы, которые машина оставила на снегу и земле, вели прямо к реке. Следы ничего ему не скажут; они уже ничего не сказали патрульным, кроме того, что было очевидно. Тем не менее, когда он начал спускаться по склону к разбитой машине — теперь вытащенной из воды, развалиной у кромки воды — Хаймрих шел не по следам, а по необозначенному снегу рядом с ними. Если там и можно было что-то обнаружить, то нет смысла это вытаптывать.

На полпути вниз, осторожно пробираясь по снегу, Геймрих споткнулся. Он молотил воздух, ища равновесия, но не находил его на склоне. Капитан Геймрих упал — не совсем плашмя, так как смягчил падение вытянутыми руками, но достаточно плашмя. Он выругался, встал, отряхнулся. Из всех неловких чертовых вещей, которые можно было сделать...

Он вернулся, чтобы посмотреть, обо что он споткнулся. Он присел на корточки и откинул снег в сторону. Он споткнулся о сломанный конец зеленого кола, который торчал на три или четыре дюйма из земли, в которую — в которую он был воткнут.

Затем Геймрих сел на корточки и уставился в пустоту. Через некоторое время он сказал, едва слышно, что он будет проклят.

Он встал и пошел дальше, очень медленно, вниз по склону, не отрывая глаз от земли. Он нашел то, что искал, — место, где снег был потревожен. Он снова присел и осторожно откинул снег в сторону. Он снова нашел то, что искал, — аккуратную круглую дыру в дерне, в глинистой земле. Этот кол вышел чистым, когда его вытащили, он не сломался, как сломался другой кол — другой лежащий кол. Несомненно, будут еще дыры, где другие колья были вытащены из цепкой земли. Но их можно будет поискать позже.

Хаймрих вернулся к подъездной дорожке и пошел по ней к дому — к дому и человеку, который знал, что Пол Уинтерс подъезжал этим утром, и хотел смерти Уинтерса; к, это было почти неизбежно, человеку по имени Бертрам Смит, поскольку кто еще мог подменить колья во дворе Смита и не быть пойманным на этом? Подменить их, чтобы направить машину с незнакомой дороги и почти на верную смерть. Подменить их, чтобы убить. Следовательно, убийца и тот, кому, совершив убийство, нужно было просто выдернуть лежащие колья и вернуть их на место, где они должны быть — где их должны были найти позже, вдоль истинных краев подъездной дорожки, снова говорящими правду.

А к тому времени убийца, торопясь — так торопясь, что сломал один из кольев, которые он выдернул, и ему пришлось оставить трех- или четырехдюймовый пенек в земле, — сломал его так, что на поверхности осталось достаточно, чтобы полицейский, ищущий что-то другое, наткнулся на убийство. Ему нужно было поторопиться. Удар автомобиля о подпорную стену вполне могли услышать, поэтому о несчастном случае нужно было сообщить быстро. Конечно, также нужно было замести следы, которые он оставлял на снегу, переходя от кола к колу, выдергивая их. Это началось бы с метлы, а густо падающий снег завершил бы это. Тем не менее, нужно было работать быстро — слишком быстро, как оказалось.

То, что обнаружил Пол Уинтерс, во время своего первого визита в свой офис за год, было чьей-то догадкой. Определенно, это то, что Смит не мог позволить себе оставить в стороне. Вероятно, какая-то кража. Им придется это выяснить.

Оставалось еще многое выяснить, организовать, доказать. Могут возникнуть трудности: Смит был, несомненно, гениальным человеком — самым гениальным человеком. Но теперь, когда они знали, что произошло, теперь, когда они знали, что искать...

Хаймрих остановился на дороге, постоял немного, потом повернул обратно. Смит, в своем доме или нет, задержится еще на несколько минут.

Хаймрих вернулся к своей машине и по рации связался с казармами. Теперь он ничего не мог сделать для Пола Уинтерса, кроме как поймать его убийцу. Но он мог, сказав то, что должен был сказать своей жене, помочь страдающей женщине продолжить жить, помочь ей собрать осколки — он мог, по крайней мере, освободить ее от мук вины. Это было немного; это было что-то...


РЕБЕНКОМ ОТМЕНЕНО


ДЖЕК РИЧИ

Джек Ричи опубликовал несколько сотен рассказов между 1953 и своей смертью в 1983 году, почти все из которых были искусно сюжетными, экономно написанными и прекрасно сработанными. В предисловии к единственной книге Ричи, A New Leaf and Other Stories (1971), Дональд Э. Уэстлейк писал: «Джек Ричи оказался блестящим человеком не на той скамье, миниатюристом в эпоху слоновости. Он знает... что в коротком рассказе нужно подчеркнуть оба слова — это должна быть история, полная и круглая, сюжетная, населенная и с удовлетворительным финалом, и она также должна быть короткой». «By Child Undone» преуспевает по обоим пунктам; в нем также есть изобретательный сюжет (даже по стандартам Ричи), который показывает необычную работу полиции из очень необычного источника...

Было уже далеко за полночь, когда Генри Уилсон вернулся домой после позднего шоу. Когда он вставлял ключ в замок двери своей квартиры, в него выстрелили в спину, и он умер почти сразу.

Джордж Клинтон умер на следующую ночь столь же неожиданным образом.

Наше полицейское управление получает множество писем каждый день — некоторые предлагают информацию или ищут ее, другие непристойные, некоторые угрожающие, некоторые бессвязные тирады. По правде говоря, большую часть из них мы выбрасываем в мусорную корзину. У нас просто нет ни персонала, ни бюджета, чтобы заниматься всем, что приходит по почте. Однако есть некоторые сообщения, которые действительно привлекают наше внимание.

Это был один из них. Конверт и бумага для заметок были обычного типа, которые можно купить в любом из тысячи канцелярских отделов. Сообщение было напечатано на машинке, без приветствия и без подписи. Оно было получено офисом комиссара ранее в тот же день и передано в мой отдел для принятия мер. Оно гласило:

Предполагая, что любая организация, столь крупная, как ваша, могла бы непреднамеренно упустить этот вопрос из виду, я предлагаю вам сравнить пули, убившие Генри Уилсона и Джорджа Клинтона.

Я полагаю, вы обнаружите, что выстрелы производились из одного и того же оружия.

Я посмотрел на сержанта детектива Харрисона. «Ну?»

Он кивнул. «Проверяется. Тот же пистолет».

«Я полагаю, вы отдали это письмо в лабораторию на проверку на предмет отпечатков пальцев?»

«Конечно, но ничего. Только отпечатки Милли. Комиссар их не трогал».

Милли Тайлер — секретарь комиссара. Она открывает и предварительно читает его официальную почту, поэтому, когда возникает необходимость переслать письмо из его офиса в отдел дактилоскопии, отпечатки Милли неизменно появляются на бумаге. Техники в лаборатории утверждают, что могут распознать их с первого взгляда, и мы признаем это.

Я слегка побарабанил пальцами по столу. «Если автор этой записки знал, что пули были выпущены из одного и того же пистолета, то вопрос очевиден. Почему?»

«У меня есть смутное подозрение».

«Я тоже, особенно после того, как он постарался не передавать свои отпечатки пальцев. Клинтон и Уилсон знали друг друга?»

«Насколько нам удалось выяснить, они даже никогда в жизни не виделись. У них обоих есть только одна общая черта. Они были членами Американского легиона».

Я выглянул в окно.

Харрисон прочистил горло. «Я уверен, мы придумаем что-то большее, чем это, сэр».

Пока мы застряли на этом этапе, я спросил: «Они оба относились к одному и тому же посту?»

«Нет. Они жили на противоположных концах города».

«Но они хотя бы были на одной и той же войне?»

«Нет. Клинтон был ветераном Второй мировой войны, а Уилсон — ветераном корейской войны». Я взял отчет о первой жертве, Генри Уилсоне.

Генри Уилсон был холостяком, тридцати восьми лет; бухгалтер в строительной фирме, постоянный работник. Не особенно экстраверт в разговоре, но он входил в четыре еженедельные лиги по боулингу.

Копил деньги, но не был фанатичным, около шести тысяч на сберегательном счете. Двадцать тысяч в страховке, десять из которых были GI, а остальные десять — в частной фирме. Бенефициарами были полдюжины благотворительных организаций.

«Он был помешан на благотворительности?»

«Нет», — сказал Харрисон. «По словам людей, которые его знали, Уилсон оформил страховые полисы в раннем возрасте, потому что это были выгодные покупки. Низкие ставки, понимаете. Он считал, что если женится, то всегда сможет сменить бенефициаров».

«Но, очевидно, он этого не сделал. Какие-нибудь матримониальные перспективы или отказы?»

«Ни один из тех, с которыми мы сталкивались до сих пор. Думаю, он предпочитал боулинг».

Я обратился к делу Джорджа Клинтона.

Возраст — сорок шесть лет; ветеран Второй мировой войны; вице-президент рекламного агентства Madison Avenue. Развёлся в 1963 году; жена и две дочери-подростка быстро вернулись в штат Вашингтон, где всё ещё жили родители жены.

Клинтон много пил, но, очевидно, держал себя в руках в рабочее время. Имел вспыльчивый характер. По словам его сообщника, Клинтон подрался с клиентом в баре в центре города за три дня до того, как в него стреляли.

Он жил один, его тело нашли в квартире около двери. Сосед говорит, что слышал что-то, что могло быть выстрелом в час ночи, но не был достаточно уверен, чтобы беспокоить полицию.

«А как насчет кулачного боя?» — спросил я.

«Мы ищем его. Бармен говорит, что он иногда заглядывает, но он не знает имени этого парня или что-либо о нем. Вы знаете, как это бывает в этих переполненных барах в центре города. Лица становятся знакомыми, но ничего, что стоило бы запомнить, кроме любимого напитка этого человека, нет».

Я положил файл Клинтона в лоток «Исходящие». «Итак, у нас остались две крошечные параллели. Обе жертвы были членами Американского легиона и жили одни».

«И они оба были мужчинами».

«Спасибо», — сказал я.

«Ну, это может быть важно, знаешь ли».

Ближе к вечеру сержант Харрисон вернулся в мой кабинет. «Бармен только что позвонил и сказал, что клиент, у которого была ссора с Клинтоном, сейчас находится там и работает над коктейлем «Виски сауэр».

«А тебе не приходило в голову забрать его?»

«Я уже послал кого-то», — сказал Харрисон. «Они его привезут».

Я сообщил своей секретарше Сью Адамс, где я буду, и мы спустились на лифте в комнату для допросов.

Через пятнадцать минут два детектива привели мужчину лет тридцати. Он был аккуратно одет, хотя в тот момент он вспотел, а его волосы были немного взъерошены и влажны. Он сообщил нам, что является младшим партнером Polk and Polk, Certified Public Accountants.

«Честно говоря, — сказал он, — я никогда раньше не видел этого Клинтона».

«Тогда о чем был спор?» — спросил я.

«Не было никаких споров. Я имею в виду, вообще никаких разговоров. Думаю, он был сильно выпит и наткнулся на меня по пути к автомату с сигаретами или что-то в этом роде. Я сказал: «Смотри», и следующее, что я помню, он замахнулся на меня, и это было так».

«Вы не знали, кто он?»

«Клянусь. Пока мне не сказал один из этих детективов».

«Где вы были в час ночи во вторник?»

«Дома. В постели сплю. Моя жена подтвердит. Она чутко спит и очень ревнива. Я не мог никуда пойти, чтобы она не узнала».

Когда я пришел в офис в четверг после обеда, Сью Адамс сообщила мне, что комиссар получил еще одно письмо и что теперь оно лежит на столе в моем офисе.

Я осторожно развернул листок, закрепил его линейкой и прочитал:

Читая газеты, я вижу, что вы определенно установили, что и Клинтон, и Уилсон были убиты из одного и того же пистолета.

Повезло тебе.

Револьвер принадлежит мне, и я намерен снова им воспользоваться.

Я послал за сержантом Харрисоном. Он прочитал сообщение и поджал губы. «Оно не подписано».

Я изучал его.

Он покраснел. «Я не ожидал, что он подпишется своим настоящим именем, но ты ожидаешь увидеть что-то вроде «Мстителя»».

«Откуда мы знаем, что это «он»?»

«Мы не знаем», — признался Харрисон, — «но я почему-то не могу представить себе женщину, пишущую такие записки. Наверное, я неисправимый романтик».

«Отнесите это письмо в лабораторию и посмотрите, есть ли там еще какие-нибудь отпечатки пальцев, кроме отпечатков пальцев Милли».

Их не было.

Третьим погибшим был Уильям А. Уиллер, музыкант и преподаватель музыки.

Меня вытащили из постели в три часа ночи — и Харрисона, кстати, тоже — из-за звонка из штаб-квартиры. Полчаса спустя я присоединился к Харрисону, и мы уставились на одетое в пижаму тело Уильяма А. Уиллера.

«Согласно реконструкции, — сказал Харрисон, — звонок поднял его с постели в два часа ночи. Уиллер оставил цепочку на двери, когда открывал ее, но это не помогло. Как только дверь открылась на несколько дюймов, убийца выстрелил».

Фотограф закончил, а двое санитаров скорой помощи положили тело Уиллера на носилки и накрыли его.

Харрисон продолжил. «Мужчина в соседней квартире сгорбился над горячим молоком, пытаясь побороть бессонницу, и услышал выстрел. Он не вскочил сразу, но подумал, прежде чем решил, что это мог быть выстрел, хотя он был далеко не таким громким, как те, что показывали по телевизору. Поэтому он выглянул в коридор и там увидел руку Уиллера, торчащую из приоткрытой двери. Однако никаких следов убийцы он не увидел и сразу же позвонил в полицию».

Я осмотрел квартиру. Она была довольно загромождена. Я заметил несколько небольших трофеев на одной из полок книжного шкафа и осмотрел их. Они были получены Уиллером, когда он был членом команды по плаванию в школе Джефферсона в 1946 и 1947 годах.

«Что мы знаем об Уиллере?» — спросил я.

«Пока ничего», — сказал Харрисон, — «кроме того, что ему тридцать шесть».

В десять тридцать утра того же дня Милли Тайлер, секретарь комиссара, принесла в мой кабинет нераспечатанный конверт. «Это пришло по почте комиссара, и похоже на еще одно из тех писем. Я почти начинаю узнавать стиль печати».

Я открыл конверт, осторожно извлек записку и прочитал:


Я надеюсь, что к тому времени, как вы получите это письмо, вы уже найдете тело Уиллера.

Может быть, вы думаете, что я настолько ненавижу человечество, что убиваю всех без разбора?

Вы правы лишь наполовину.

Я не убиваю без разбора.


Я размышлял о быстрой почтовой службе, пока снова не изучил конверт. Письмо было отправлено в восемь часов вечера предыдущего дня, за шесть часов до того, как Уиллер был убит.

Я отправил письмо в лабораторию, и оно вернулось мне как раз перед тем, как Харрисон зашел в мой кабинет.

Харрисон прочитал и покачал головой. «Он сумасшедший».

«Мы все такие», — сказал я, — «только в разное время».

«И уверен. Я имею в виду, что он отправил письмо за шесть часов до того, как убил человека. Есть отпечатки пальцев?»

«Ни одного. Даже у Милли».

Харрисон открыл свой блокнот. «О Уильяме А. Уиллере: он играл на кларнете, давал уроки в рамках городской программы музыкального развития и параллельно брал частных учеников. Одна из комнат его квартиры звукоизолирована».

«А как насчет друзей, знакомых и так далее?»

«Обычное число. Мы их проверяем. У Уиллера было два брата, один дантист, а другой управляет аптекой. Уилер провел два года в армии во время Корейской войны с различными почтовыми и полковыми оркестрами, в том числе за рубежом».

«Полагаю, он был членом Американского легиона?»

«Нет. Ветераны иностранных войн. Но это все еще сервисная организация. Он был пловцом в старшей школе. Получил несколько трофеев».

Я потрепал свою трубку. «Какого черта связывает Уилсона, Клинтона и Уиллера? Есть ли у нас что-то, что идет по всем направлениям? Неважно, насколько это тривиально?»

Харрисон отметил серию. «Все они были мужчинами, они жили одни в квартирах, они были одиноки или разведены, все они были бывшими военнослужащими и членами ветеранской организации, они были убиты рано утром, у всех были каштановые волосы, и все они умели плавать. Я проверил это последнее после того, как увидел трофеи Уиллера».

Я закрыл глаза. «Ты забыл, что все они время от времени вдыхали и выдыхали, и они были известны тем, что их черты лица были зафиксированы спереди».

Харрисон мягко упрекнул. «Ты сказал мне, что хочешь, чтобы их связывало что-то, неважно, насколько это мало».

Я сдался. «У Уиллера была страховка?»

«Десять тысяч, страховка военнослужащего; тысяча выделена на расходы по похоронам и девять тысяч его матери. Она вдова, получает социальное обеспечение и живет в квартире над аптекой своего сына Альберта. Вы не думаете, что она убила его из-за полиса?»

"Конечно, нет."

Харрисон слегка засомневался. «Как вы можете быть настолько уверены в этом? Я знаю, что это противоестественно, но матери иногда убивают своих детей».

«Но не после того, как они вырастут».

Он потер челюсть. «Знаешь, я никогда раньше этого не понимал. Заставляет остановиться и задуматься», — и он остановился и задумался.

На следующее утро, когда я пришел на работу, меня встретила Сью Адамс. «На этот раз письмо адресовано непосредственно вам, а не комиссару. Я открыл его вместе с другой вашей почтой. Теперь оно у вас на столе».

В своем офисе я на мгновение осмотрел конверт. Он был отправлен вчера рано вечером.


Дорогой капитан Хейс,

Обращаюсь к вам напрямую, поскольку в газетах упоминается, что вы непосредственно отвечаете за это дело. Полагаю, вы нашли жертву номер четыре?

Я чувствую себя как тот гонщик, который знает, что поворот на скорости 75 миль в час приведет к катастрофе. И все же он пытается пройти его на скорости 74 мили в час... а затем 74,5... а затем 74,6. Подходить все ближе без катастрофы становится радостью игры.

Скольких я осмелюсь убить, прежде чем вы научитесь меня предугадывать?

Возможно, я убью слишком много людей.


Я связался со Сью Адамс по внутренней связи. Она приходит на работу на полчаса раньше меня и обычно ее информируют о ночных событиях.

«Сью, почему ты мне не сказала, что нашли номер четыре?»

«Я не думаю, что они это сделали», — сказала она. «По крайней мере, я ничего не слышала. Вчера вечером было два убийства, но это были супружеские отношения, одно убийство было совершено молотком, а другое — ножом. Это не то, что мы ищем, не так ли, капитан?»

Когда я вернулся с обеда в час, Сью нервничала от нетерпения. «Они нашли номер четыре, я думаю. Харрисон ушел пятнадцать минут назад, и он, вероятно, уже там». Она протянула мне листок бумаги с адресом.

Когда водитель высадил меня, я направился к небольшому коттеджу, расположенному в тени деревьев в старой части города.

«Его зовут Фэрбенкс», — сказал Харрисон. «Чарльз В. Фэрбенкс, но соседи называли его Чарли. Возраст — семьдесят два года, вдовец, детей нет. На пенсии, живет один на социальное обеспечение и пенсию».

Я посмотрел на тело на полу кухни. Чарли Фэрбенкс был застрелен в правый висок.

Харрисон продолжил. «Доктор считает, что он умер между часом и тремя ночи , плюс-минус. В любом случае, никто в округе не помнит, что слышал выстрел. В это время ночи все обычно спят. Думаю, именно поэтому убийца выбирает это время для удара».

«Блестящая дедукция».

«Похоже, Фэрбенкс сидел здесь, за кухонным столом, и пил кофе».

«Между часом и тремя часами ночи?»

«Он жил один, поэтому сам себе назначал часы работы. Когда ему хотелось выпить чашку кофе, он ее пил. В любом случае, убийца стоял прямо снаружи и стрелял через оконную сетку рядом с ним».

«Кто нашел его тело?»

«Его племянница. Я немного поговорила с ней. Поскольку Фэрбенкс жил один и из-за его возраста, она звонит ему каждый день около полудня. В этот полдень он не ответил, поэтому она пришла проверить, не случилось ли чего».

«А как насчет страховки?»

«Всего лишь полис на две тысячи долларов, и племянница является его бенефициаром, но подразумевается, что она оплачивает его похоронные расходы. Также он владеет этим коттеджем, и он тоже переходит к ней». После нескольких минут молчания Харрисон вздохнул. «Фэрбенкс не умеет плавать ни черта».

Я посмотрел на Харрисона.

Он прочистил горло. «Я имею в виду, что вот еще одно связующее звено. О том, что все жертвы умели плавать, понимаете? И не только это, волосы у Фэрбенкса были седыми, а до этого рыжими. Так что это также опровергает нашу теорию о том, что у них у всех были каштановые волосы».

Я посмотрел в окно. «Перестань использовать слово «наш».

Гаррисон еще не был побежден. «Но, по крайней мере, он провел две недели в армейском лагере за пределами Линкольна, штат Небраска, а затем Первая мировая война закончилась. Был верным членом Американского легиона с момента его основания в 1919 году».

Харрисон кивнул сам себе. «Итак, у нас все еще есть это: все они были мужчинами, они жили одни, все они были бывшими военнослужащими и членами организации ветеранов».

Я глубоко вздохнул. «Ты действительно этим доволен?»

Жертва номер пять встретила свою смерть между двумя и тремя часами ночи следующего утра. Мы смогли точно определить время смерти, потому что он был ночным сторожем и должен был каждый час отбивать часы. Когда он не сделал этого в три часа, торговая полиция отреагировала автоматически и обнаружила его тело, лежащее внутри толстой проволочной ограды, окружавшей компанию Humphrey Tool and Die Company.

В девять утра у меня на столе лежали личные вещи жертвы. Я прочитал информацию в его водительских правах. «Ричард М. Джонсон. Родился в 1912 году. Значит, ему пятьдесят четыре».

Харрисон, казалось, был потрясен отчетом, который мы только что получили из лаборатории. «Но Джонсон не может быть номером пять. Это не вписывается в нашу схему».

«Но пуля есть», — сказал я. «Она была выпущена из того же оружия, из которого были убиты остальные».

«Джонсон никогда не служил в армии, на флоте, в морской пехоте или даже в береговой охране», — немного жалобно сказал Харрисон. «Двойная грыжа и классификация 4-F. И он жил не один. У него была жена и двое взрослых детей, которые жили с ним».

Я положила руку ему на плечо. «Иногда такое случается. Ты действительно был настроен на эти ветеранские организации?»

Он кивнул. «Теперь единственное, что связывает жертв вместе, это то, что они были мужчинами, и таких миллионы». Он задумчиво нахмурился. «Их ведь не убивали в алфавитном порядке, не так ли?»

Мне стыдно признаться, что я тоже на мгновение подумал об этом. «Нет», — раздраженно сказал я, — «они не были».

Харрисон потер челюсть. «Я вообще не думаю, что убийца безумен».

"Почему нет?"

«Ну... Я знаю, что это безумие — убивать людей в стиле цепных писем, но это не совсем его тип безумия. Он просто хочет, чтобы мы думали , что где-то разгуливает безумный убийца. У него есть понятный мотив убить по крайней мере одну из своих жертв, но он предпочитает, чтобы мы бегали и искали массового убийцу, вместо того, чтобы рассматривать каждое дело по отдельности и придумывать ответ, который навредит ему».

Бывают моменты, когда у меня возникает чувство, что я недооцениваю интеллект некоторых моих коллег. Не часто, но оно есть.

«Хорошо», — сказал я, — «и какая из жертв является его настоящей добычей?»

«Не знаю», — сказал Харрисон. «Может, он даже еще не добрался до него».

В десять вечера я был в своем офисе. Я был уставшим и голодным и хотел пойти домой в горячую ванну, но тот факт, что к завтрашнему утру кто-то еще умрет, заставлял меня снова и снова перебирать все, что у нас было по убийствам.

Дверь в мой кабинет щелкнула, и вошли сержант Харрисон и его десятилетний сын Уильям, немного похожий на сову. Они оба казались довольно официально одетыми, и Харрисон объяснил: «Только что закончил банкет отца и сына в YMCA. Подумал, что зайду и посмотрю, нет ли чего нового?»

«Нет», — сказал я и угрюмо уставился на лист бумаги на своем столе.


1. Генри Уилсон

2. Джордж Клинтон

3. Уильям А. Уиллер

4. Чарльз У. Фэрбенкс

5. Ричард М. Джонсон


Я почувствовал, что сын Харрисона стоит у моего локтя. «Ну», — сказал я несколько раздраженно, — «они для тебя что-нибудь значат?»

Он поправил очки на переносице. «Конечно, капитан Хейз. Они все были вице-президентами Соединенных Штатов».

Я смотрел на него ледяным взглядом почти двадцать секунд, а затем подошел к ближайшему набору энциклопедий.

Уильям был прав.

Я немедленно отозвал всех неработающих детективов, сел за городской справочник и начал распределять наблюдения.

Один из них — возле особняка очень богатого мистера Уильяма А. Кинга — задержал племянника Кинга и его единственного наследника, когда молодой человек готовился пустить пулю в череп своего спящего дядюшки.

Тезка г-на Кинга занимал пост вице-президента при Франклине Пирсе.

Я устроил небольшой праздник с кофе и пирожными у себя в офисе.

«Я думаю, это немного несправедливо по отношению к убийце», — сказала Сью Адамс. «Кто в мире должен помнить вице-президентов? Вот если бы это были имена наших президентов, я бы сразу заподозрила неладное. Все знают наших президентов».

Сержант Бенджамин Харрисон отрезал кусок шоколадного торта и передал его своему сыну Уильяму Генри Харрисону. «Сначала я подумал, что убийцей может быть сертифицированный бухгалтер из Polk and Polk».

Милли Тайлер положила сахар в кофе. «Ты имеешь в виду того, кто подрался с вице-президентом рекламной фирмы на Мэдисон-авеню? Ну, честно говоря, в то время я думала, что это может быть его жена, но потом у нее появилось алиби, что она находится в штате Вашингтон».

У Сью Адамс был однобокий ум. «Если бы он просто упомянул кого-то вроде Джефферсона или Линкольна».

Я задумчиво потер челюсть и попытался вспомнить. Теперь, когда она упомянула об этом, мне показалось, что...

Комиссар открыл дверь кабинета. «Мы выписываем вам повестку, капитан. Я все время забываю ваше имя».

«Резерфорд», — сказал я. «Резерфорд Б. Хейс».


КОРОЛЬ В ЗАЛОЖКЕ

МАЙКЛ ГИЛБЕРТ

Истории Майкла Гилберта о Патрике Петрелле, в настоящее время старшем инспекторе южнолондонского отделения столичной полиции, получили широкую известность как британский эквивалент серии «87-й участок» Эда Макбейна. Восхождение Петреллы от констебля до старшего инспектора, хроника которого отражена на протяжении всей серии, — лишь одна из ее многочисленных сильных сторон; другие включают в себя экспертное письмо, приятную закваску юмора, острое чувство реализма, яркое воскрешение южного Лондона и других мест, и нематериальное, что Эллери Куин назвал «сущностью и стилем... сотканными в гобелен из захватывающих форм и цветов, изящных и изобретательных дизайнов». В «Короле в залоге» Петрелла выступает против Короля получателей («скупщиков», на американском языке, тех, кто покупает и продает краденые товары), с весьма удовлетворительными результатами.

Собственные королевские винтовки Южного Лондона имеют склад на Саутварк-Хай-стрит и уже давно набирают как регулярные, так и территориальные полки из крутых парней, живущих поблизости. Как инспектор-детектив Петрелла стал почетным членом этого превосходного полка и желанным гостем на его мероприятиях — это история, которая никогда не была полностью или правдиво рассказана ранее.

Началось все ветреным мартовским вечером. День выдался утомительным. Произошел случай кражи в магазине, который был еще более неприятным, чем обычно, поскольку детей обучали воровать; было три кражи из припаркованных автомобилей, случай организованной карманной кражи в очереди на автобус и — чтобы мера была смягчена и переполнилась — небольшое дело о хищении из полицейской столовой на станции Gabriel Street.

«Неужели все люди неисправимо нечестны?» — спросил Петрелла у суперинтенданта Бенджамина.

«Повезло, что в столовой не работал один из наших ребят», — сказал Бенджамин. «Я никогда не доверял этому гражданскому организатору питания».

«Большинство людей, которые сегодня были у нас, не нуждались в деньгах — на самом деле не нуждались. Эти ужасные женщины, дымящие как паровозы, разодетые в пух и прах, обучающие собственных детей поднимать тяжести...»

«Возможность, — сказал Бенджамин, — порождает преступление. Сократите возможности, и вы сократите преступность. Знаешь, кого бы я хотел посадить, Патрик? Приемников. Заткни одного из них, и ты остановишь сотню преступлений, которые еще не были совершены».

Петрелла слышал все это раньше и знал, что это правда. Но это был слишком тяжелый день для легкого оптимизма.

«Приемники подобны Гидре, — сказал он. — Отруби одну голову — и вырастет сотня новых».

«Маленькие люди», — сказал Бенджамин. «Ты говоришь о маленьких людях. Людях, которые спрячут блок украденных сигарет в корыте и потеют каждый раз, когда звонят в дверь. Я говорю не о маленьких людях, Патрик. Я говорю о двух-трех, которые имеют значение. Ты знаешь, что лучше всего ты справился в первый месяц, когда был здесь? Когда ты выставил старого Бонни. Возьми Короля Получателей, и ты сможешь получить свою пенсию».

«Забрать короля», — подумал Петрелла, покидая Габриэль-стрит в тот вечер. Ему нужно было сделать еще один звонок в районе Пардо-стрит, а затем он собирался отправиться домой. «Забрать короля». Это звучало легко, когда ты это говорил. И когда-нибудь, без сомнения, кто-нибудь это сделает. Даже самые умные преступники в конце концов совершали ошибку.

Но Король Приемщиков имел очень долгую историю. Его имя произносилось в Южном Лондоне в течение двадцати лет или даже больше. Оно передавалось шепотом среди информаторов — маленьких, разрастающихся низовых корней преступного мира.

Король был старше самого старого детектива в X Отделе. Он торговал ювелирными изделиями, драгоценными камнями и металлами всех видов. Так много было известно. Человеку, который выполнял такую работу, нужно было только ждать телефонного звонка. Рано или поздно он раздавался: быть в определенном месте в определенное время. Место было где-то, где угодно, в Южном Лондоне. Время было после наступления темноты. Подъезжала машина, рука в перчатке протягивала пачку банкнот. Та же рука принимала посылку с краденым. Затем машина уезжала. Все было так просто.

Не было ни паузы, чтобы проверить драгоценности, ни времени, чтобы пересчитать банкноты. Обе стороны доверяли друг другу, потому что в конечном итоге им это было выгодно. Только однажды, вскоре после окончания войны, «Большому» Льюису пришла в голову идея заменить бриллианты, которые он украл у Керлиерса, пачкой камней худшего качества. Настоящие бриллианты он спрятал дома, под расшатавшейся плиткой на кухне, с целью впоследствии избавиться от них с еще большей выгодой. Когда он вернулся домой, то обнаружил там трех переодетых людей, ожидающих его. Они тоже знали о расшатавшейся плитке. Король заборов был быстр.

Именно от Большого Льюиса, который понял, что его обманули, полиция получила большую часть информации о Кинге. Она оказалась ничтожно малой. Было очевидно, что пытаться отследить его по машинам, которые он использовал, было пустой тратой времени, поскольку они «заимствовались» на парковке и возвращались, а владельцы даже не знали, как использовалась их собственность. Это был метод, который оставлял на удивление мало невыясненных моментов.

Само имя может иметь некоторое значение. В странно извращенном юморе преступного мира имена могут иметь два или даже три значения. (Разве не было другого известного получателя, известного как Мистер Одиннадцать, который оказался мужчиной средних лет, также известным как Джонни Крикет?)

У Петреллы были свои соображения о короле. Он думал, что, возможно, они имеют дело с династией — не с одним королем, а с линией королей. Акцией такого человека были знания: знание того, кто, скорее всего, возьмет на себя определенную работу, знание недовольных матросов и слишком умных авиаперевозчиков, которые вывозят груз из страны, знание покупателей в Париже и Амстердаме, знание того, как вернуть деньги в Англию. Когда правящий король нажил свое состояние, что могло помешать ему передать свои знания тщательно выбранному преемнику?

«Гидра», — сказал Петрелла. «Династия Гидр».

Именно в этот момент его размышлений тяжелая латунная пепельница влетела в окно рядом с его правой щекой, осыпала его осколками стекла, отскочила от фонарного столба и с угрюмым звоном упала в сточную канаву.

Петрелла осторожно вытряхнул стакан из плаща, размышляя над этим вопросом.

Окно, через которое пролетела пепельница, принадлежало, как он увидел, частному бару небольшого паба, The Kentish Giant. Он слышал громкие голоса и топот ног внутри. Раздался еще один грохот, затем серия грохотов, как будто ребенок стаскивал скатерть с обеденного стола, накрытого на двенадцать персон.

Он открыл дверь паба и заглянул внутрь.

Бой почти закончился. В середине комнаты собралась группа из крепкого мужчины в рубашке с короткими рукавами, юноши в фартуке, мужчины в синем костюме и мужчины в джинсовом комбинезоне. Все они держались за части пятого мужчины, крупного мужчины с красным лицом, копной коротко стриженных волос и воинственным выражением лица.

Большой человек рванулся, как воздушный шар на своих направляющих тросах. Но его похитители держались твердо. Непрерывный поток непристойности исходил от всех пятерых — он поднимался, смешивался и поднимался вместе с пылью их борьбы.

Петрелла осторожно прошел мимо перевернутого стола и через кучу разбитых стаканов на полу.

«Отстань, сейчас же», — сказал толстяк в рубашке с короткими рукавами. «Отстань, слышишь, или мы с тобой как следует покончим».

Краснолицый сказал непечатное слово и наступил на ногу толстяку. Группа опасно покачнулась.

«Прекратите», — приказал Петрелла.

Нота власти была несомненна. Петрелла добавил официально: «Я детектив-инспектор, и мне придется взять вас, — обратился он к краснолицему человеку, — под стражу за нарушение общественного порядка».

«Ты его сразу бери», — согласился мужчина в рубашке с короткими рукавами. «Иди сюда, круши мое место, а?»

«Правильно», — сказал юноша. Похоже, таково было общее мнение.

Петрелла сказал: «Пойдем со мной».

Мужчина, теперь уже свободный, покачнулся на ногах и заморгал.

«Сразу же», — сказал Петрелла. Он подошел вплотную, схватил мужчину за предплечье чуть выше локтя и начал толкать. Удивительно, но мужчина не сопротивлялся. У него не было причин это делать. По любым расчетам он был сильнее и крупнее Петреллы. Но, похоже, он уже не хотел драться. Тем не менее, Петрелла с облегчением встретил на первом углу пару полицейских.

Он пошел с ними в полицейский участок Саутуорка и проследил за формальностями. Краснолицего мужчину, назвавшегося Альбертом Портером, отвели в камеру, а Петрелла отправился домой.

Прежде чем на следующее утро отправиться в суд, он нашел время поговорить с владельцем «Кентского гиганта».

«Альберт в порядке», — сказал хозяин. «В целом он вполне ничего. Я знаю его много лет. И мальчики тоже. Не знаю, что на него нашло вчера вечером».

Сын домовладельца сказал: «До того, как он начал крушить это место, он был в восторге от своего бизнеса, знаете, гаража».

«Я слышал, что его провели по старой садовой дорожке», — сказал хозяин. «Что-то, во что он вложил свои деньги, когда вернулся из армии. Может, это его и зацепило. Да, я думаю, что это было так. Забавно, я знал, что такое случалось раньше. Как Джок Эндрюс. Потерял жену, размышлял об этом. Пришел примерно через месяц, выпил пару пинт — не больше пары пинт — и начал крушить это место».

Петрелла вернул разговор к Альберту Портеру.

«Он был в Южном Лондоне», — сказал сын домовладельца. «Роты старшина. Мой старшина».

В его голосе звучало разочарование молодости. Петрелла сочувствовал ему. Трагедия в греческом стиле — божественная фигура плаца и барака, низведенная до краснолицего, скандального общественного беспорядка.

«У него были свои проблемы», — сказал хозяин, — «как я и сказал. Вышел два года назад, когда их прореживали и выплачивали. Офицеры и унтер-офицеры. Альберт собрал то, что ему причиталось, и сдал в гараж. Диддан получился таким хорошим».

«Понятно», — сказал Петрелла. Ему это показалось маловероятным поводом для того, чтобы впадать в ярость в дружелюбном пабе. «Вероятно, вам обоим придется давать показания».

«Деревянный дом хочет этого», — сказал хозяин дома.

К счастью, не было необходимости давать показания. Альберт Портер, пришедший в себя после ночи в камере и принарядившийся так, как это известно только бывшим старшинам, стоял на скамье подсудимых и признал себя виновным. Петрелла рассказал свою историю, сильно склоняясь в пользу смягчения наказания, и заключенного связали.

Петрелла догнал его, когда он выходил из суда, и сказал: «Заходи, выпей чашечку чая. Хочу услышать о твоих проблемах в гараже».

Портер с сомнением посмотрел на Петреллу, хмыкнул и сказал: «Я рассказал об этом стольким людям, что еще один не повредит, я полагаю».

«Я заплачу за чай», — сказал Петрелла. «Говорить будешь ты».

Это была грустная история, но не новая. Бывший сержант-майор Портер, с двумя тысячами фунтов, прожигавшими дыру в кармане, встретил мистера Морриса, совершенно порядочного гражданина. На расстоянии пятидесяти ярдов в туманную ночь он все еще был порядочным гражданином, столпом неуказанной церкви, членом местной торговой палаты. Источником богатства и респектабельности мистера Морриса был гараж Roundabout.

«Кольцевая развязка», — сказал Петрелла. «Да, конечно, я ее знаю. Угол Букингем-роуд. Я сам часто там останавливался, чтобы купить пару галлонов».

«Это прекрасный бизнес», — сказал Портер. «Без обмана, прекрасный бизнес. Большой ремонтный ангар. Много уступок на фирменные товары. Стабильные продажи масла и бензина. Старый Моррис сказал, что он намерен постепенно выходить из игры. Предложил мне четверть акций за две тысячи фунтов и работу. Я много работал с двигателями — начинал в REME. Казалось, это как раз та работа».

«То есть вы заплатили свои деньги», — сказал Петрелла, — «не пригласив юриста или эксперта для предварительной проверки предложения, и вы обнаружили загвоздку, когда было уже слишком поздно что-либо с этим делать. Так?»

Мистер Портер угрюмо кивнул.

«В чем была загвоздка?»

«Его снесут, примут в запустение. Дорогу расширят».

«Понятно. Все равно…» — задумался Петрелла. «Если местные власти приобретут участок и снесут гараж, им придется заплатить компенсацию. Хорошую компенсацию. Ты получишь четверть от этой суммы».

«Не я. У банка есть ипотека на это место. На сумму, превышающую компенсацию».

«А как насчет всего этого снаряжения?»

«Насосы и прочее принадлежат нефтяной компании. У них также есть ипотека на это место. Там есть куча другого добра, но я сомневаюсь, что оно принесет тысячу фунтов по бросовым ценам».

«Понятно», — снова сказал Петрелла.

«Участок — это настоящая ценность места — участок и связь. Как только они исчезнут, не останется ничего. Я заплатил две тысячи фунтов ни за что. Вот и все, и никто ничего не может с этим поделать».

«Может быть. А может и нет», — сказал Петрелла.

В тот день он провел полчаса с суховатым, но услужливым невысоким человеком в офисе местного органа планирования, который развернул планировочную карту и подтвердил, что гараж на кольцевой развязке действительно должен исчезнуть.

«Настоящая проблема», — сказал маленький человек, — «это Palace Crescent. Это жилой район, забитый частными автомобилями. Это означает, что постоянный поток транспорта там, где мы меньше всего этого хотим, — здесь». Он опустил большой палец вниз, как современный римский император, осуждая полную арену. «Там, где она выходит на главную дорогу. А гараж находится прямо на углу, на угловой площадке».

«Верно, — сказал Петрелла. — Вот что делает это место таким замечательным для гаража».

«Пройдет год или больше, прежде чем мы начнем этим заниматься. И когда мы это приобретем, ваш друг получит компенсацию».

«Боюсь, этого недостаточно», — сказал Петрелла.

Он сказал это рассеянно. Потому что ему пришла в голову идея. Дикая, великолепная, безумная идея. Идея с любопытными ответвлениями и бесконечными возможностями; и ему нужно было время, чтобы поразмыслить над ней. Он придумал какое-то оправдание, вышел из офиса Совета и пошел обратно в сторону гаража Roundabout.

Кафе через дорогу было удобным местом для наблюдения. Он взял чашку чая и сел за столик у окна. В гараже кипела работа. За первые полчаса он насчитал двадцать въезжающих и выезжающих машин. Бензоколонки, которые обслуживал Альберт, стояли во дворе, на углу, образованном двумя дорогами. За ними находился сам гараж с главным въездом для автомобилей и стеклянной дверью справа, ведущей в офис. За гаражом находились ремонтные мастерские. Все это было одним из тех запутанных, случайных, но работоспособных беспорядков, которые рассчитаны на то, чтобы вывести из себя любого здравомыслящего планировщика.

Через полчаса терпение Петреллы было вознаграждено. Дверь офиса открылась, и вышел мистер Моррис. Петрелла был уверен, что это был мистер Моррис — мужчина лет шестидесяти пяти, коренастый, с ясными глазами, розовощекий, с короткой, но агрессивной белой бородой. Он постоял немного, разглядывая торопливое движение, как его норвежский предок мог бы стоять на носу своего баркаса, разглядывая потенциальных жертв.

Он что-то сказал Альберту. Они, казалось, все еще были в дружеских отношениях. Петрелла удивился этому, но подумал, что на месте Альберта он, вероятно, поступил бы так же. Чем ближе он держался к гаражу, тем ближе он оставался к своим двум тысячам фунтов.

Именно в этот момент изначальная идея Петреллы значительно расширилась. Она перестала быть туманной и стала конкретной. Он заплатил по счету и вернулся на Габриэль-стрит.

«Идти к адвокату?» — сказал Альберт. «Выбрасывать деньги на ветер? Мне следовало бы пойти к адвокату с самого начала, тут я с тобой согласен. Но сейчас это не поможет. Насколько мне известно, Моррис не нарушил ни одного закона».

«Попробуй», — настоятельно рекомендовал Петрелла.

«Не знаю ни одного юриста».

«Я знаю многих из них», — сказал Петрелла. Он рассмотрел адвокатов, с которыми имел дело, и выбрал г-на Траска как наиболее подходящего для этой проблемы. «И более того, я пойду с вами».

«Думаешь, это принесет пользу?»

«У меня есть идея. Пока мы не обсудим ее с кем-то, кто в этом разбирается, я не могу сказать, хорошая она или нет».

«Можно попробовать», — сказал Альберт.

У мистера Траска был офис около площадки для крикета «Овал». Он был крупным, тяжелым, с полным подбородком и с такими густыми и черными волосами, что он никогда не выглядел как следует выбритым. Он назвал Петреллу по имени, любезно поприветствовал Альберта, выслушал его историю и внимательно изучил содержимое конверта с бумагами, которые Альберт принес с собой.

«Он, конечно, сделал это со стилем», — сказал мистер Траск. «Это старый Моррис, владелец Roundabout, не так ли? Парень с бородой. Выглядит как настоящий старый пират».

«Могу только сказать, что в то время все выглядело нормально», — сказал Альберт.

«Хороший бизнес, должен был я сказать. В чем подвох? А, планируем неприятности».

Петрелла объяснил о проблемах с планированием. Г-н Траск внимательно слушал, но в то же время продолжал читать бумаги, что, похоже, свойственно занятым юристам.

«Алло», — сказал он. «Что это? Ты не сказал мне, что он дал тебе облигацию на это место».

Альберт осторожно взял протянутый документ и сказал: «Верно. Облигация. Что-то вроде ипотеки, не так ли?»

«И да, и нет», — сказал мистер Траск. «Это ипотека в той мере, в которой она дает вам обременение на место. Ну, это не очень хорошо, потому что банк и бензиновая компания имеют обременения перед вами, если вы меня понимаете?»

«В каком-то смысле», — сказал г-н Портер.

«Но это также дает вам другие средства правовой защиты. Например, это дает вам право на шесть процентов от ваших денег, выплачиваемых ежемесячно. У вас было это?»

«То, что я получаю от Морриса, — это моя зарплата. Двенадцать фунтов в неделю, и он вычитает PAYE из себя, прежде чем выплатить их».

«В таком случае», сказал мистер Траск, складывая свои массивные черные руки на столе, «ваши облигации явно просрочены. Вам следует немедленно назначить получателя».

Слово повисло в пыльном офисе.

«Приемник?» — спросил Петрелла.

«Не тот получатель, о котором вы думаете. Я имею в виду законного получателя. У любого держателя облигаций или ипотекодержателя есть такое средство».

«Что делает получатель?»

«Он берет на себя ответственность», — живо сказал г-н Траск. «Его полномочия будут поддержаны, если необходимо, судом. Он получает всю арендную плату, контролирует банковский счет, управляет бизнесом, проводит инвентаризацию запасов, организует периодические проверки и аудиты».

«Может ли он исключить собственника?»

«Если бы это был владелец, который предоставил облигацию, конечно. Это могло бы быть его обязанностью исключить его. Не допустить его вмешательства в активы, понимаете ли».

«Вы...» Пока Петрелла говорил, он ощущал яростную и нечестивую радость, когда его идея начала осуществляться. «Вы знаете каких-нибудь приемников?»

«О, их десятки. В основном бухгалтеры. Я думаю, Боулз был бы для вас подходящим человеком».

«Как нам его назначить?»

«Просто подпишите документ, который я для вас составлю. Какой сегодня день? Пятница. Я позвоню Боулзу. Дайте ему день, чтобы все организовать. Предлагаю ему пойти в понедельник».

«Мистер Моррис — довольно взрывоопасная личность», — сказал Петрелла. «Он может попытаться немного подогреть обстановку для мистера Боулза».

«Боулз вполне способен позаботиться о себе сам», — сказал г-н Траск.

В понедельник утром, как обычно, мистер Моррис прибыл в гараж Roundabout ровно в девять часов. Петрелла уже полчаса находился на своем наблюдательном пункте в кафе. Он хотел увидеть, как поднимется занавес.

Первый большой момент наступил, когда мистер Моррис обнаружил, что дверь офиса не только заперта, но и, по-видимому, заперта на засов. Он обошел вокруг и прижался носом к окну, из которого бил свет. Затем он постучал в окно и что-то крикнул через него.

Петрелла заплатил по счету, перешел улицу выше и побрел обратно к гаражу. Когда он дошел до угла, дверь открылась, и оттуда выглянул высокий худой мужчина в стальных очках.

«Вы мистер Моррис?» — спросил мужчина.

«Верно. Я», — сказал мистер Моррис. «А ты кто такой, пылающий что-то-там?»

«Меня зовут, — строго сказал высокий мужчина, — Боулз. Я — получатель, назначенный во владение помещением вашим держателем облигаций, мистером Портером. Это копия документа о моем назначении. Оригинал был подан в Регистратор компаний».

Г-н Моррис сделал односложное и, в целом, маловероятное предположение относительно Регистратора компаний.

«Если вам нужно сделать какое-то надлежащее сообщение», — сказал мистер Боулз, — «я предлагаю вам сделать это в письменной форме». Он начал снова закрывать дверь, но мистер Моррис вставил ему ногу.

«Вы меня пустите, — сказал он, — или я вызову полицейского. Не пускать человека в его собственный кабинет!»

«На углу стоит полицейский», — сказал мистер Боулз. «На самом деле, мне кажется, он сейчас идет сюда».

Петрелла благоразумно удалился. Он был склонен согласиться с мистером Траском, что Боулз может сам о себе позаботиться.

Так началась осада Кольцевой развязки. Она длилась в общей сложности три дня. Петрелла видел часть ее и слышал остальное от Альберта, который продолжал подавать масло и бензин клиентам, не осознавая драмы, которая разыгрывалась вокруг них.

Полицейский, по-видимому, принял решение в пользу мистера Боулза. Мистер Моррис удалился, несомненно, чтобы проконсультироваться со своим адвокатом. Не найдя особого утешения в законе, он решил атаковать на рассвете и прибыл во вторник утром в восемь часов. Предвидя это, мистер Боулз прибыл в половине восьмого.

Во время обеденного перерыва мистер Моррис разыскал Альберта.

«Действительно очень мило со мной, тоже», сказал Альберт. «Уступил мне мой обед, и все такое. Конечно, я сказал ему, что это не в моих руках, на самом деле. Он должен был обратиться ко мне через моих адвокатов. Потом он сказал что-то о адвокатах. Вам было бы полезно его послушать».

«Продолжай в том же духе», — сказал Петрелла. Он задумался на мгновение, а затем добавил: «Я тебе вот что скажу. Предложи Боулзу начать делать инвентаризацию. Всех старых вещей в ремонтных мастерских и магазине».

«Ему бы потребовался месяц воскресений».

«Я не думаю, что ему действительно придется это делать. Но дайте мистеру Моррису услышать об этом. Скажите ему, что Боулз просил у вас ключи от разных шкафчиков и коробок. Скажите ему, что если он их не получит, то начнет их взламывать. Я думаю, это сработает».

В среду, вскоре после полудня, Альберт позвонил Петрелле.

«Поработал на славу», — сказал он. «Он заплатит».

«Я так и думал», — сказал Петрелла.

«Проценты и все такое. Главное, чтобы я вытащил Боулза к чаю».

«Ладно», — сказал Петрелла. «Конечно, это не принесет ему большой пользы. Потому что если вы вытащите свой приемник и заберете свои деньги, банк или бензозаправочная компания могут снова его засунуть».

«Я думаю, он это знает», — сказал Альберт. «Он тоже был у своего адвоката. Кажется, его это не волнует. Он сказал, что если Боулз выйдет к чаю, я могу получить свои деньги, все».

«А что говорит Боулз?»

«Как только Моррис мне заплатит, он должен уйти. Конечно, как вы говорите, его может вернуть кто-то другой, но это займет некоторое время».

«Ладно», — сказал Петрелла. «Это прекрасно». И он имел это в виду.

Он отправился в отделение и поговорил с суперинтендантом Бенджамином.

«Это все еще маловероятно», — сказал Петрелла. «Но шансы уменьшаются».

«Четыре машины», — сказал Бенджамин. «Нет, пусть будет пять. Мы не хотим никаких промахов сейчас. Одна бригада, чтобы перекрыть каждую из дорог, и одна в резерве».

«Мы могли бы наблюдать из кафе», — сказал Петрелла. «У владельца есть комната наверху, которую он нам разрешил использовать. И телефон...»

В ту ночь в гараже Roundabout Garage было потреблено много электроэнергии. Со своей точки обзора через дорогу Бенджамин и Петрелла могли следить за продвижением мистера Морриса по включению и выключению света, от главного офиса до заднего офиса, от заднего офиса до склада, от склада до ремонтных мастерских и гаража.

«Провожу обычную весеннюю уборку», — сказал Бенджамин. «Сколько он еще пробудет?»

«Он выйдет еще до рассвета», — сказал Петрелла.

Суперинтендант признал это с усмешкой, в которой было очень мало юмора. В пяти разных точках на улицах за пределами гаража стояли полицейские машины, неприметно припаркованные, один мужчина дремал за рулем, один сзади, один ждал сигнала.

Было около двух часов ночи, когда Петрелла сказал: «Я думаю, он сейчас придет, сэр».

Большие гаражные ворота скрипнули, открываясь. Внутри уже не было света. Длина Букингем-роуд была пуста под яркими оранжевыми фонарями.

На мгновение мистер Моррис замер, как его уже видел Петрелла, — голова вперед, торчащая белая борода. Затем он исчез. Зажглись габаритные огни. Большая старомодная машина выехала на передний двор. Когда мистер Моррис вылез из машины и пошел закрывать за собой ворота гаража, суперинтендант Бенджамин разговаривал по телефону.

«Синий четырехдверный седан», — сказал он. «Сейчас приеду».

А потом что-то начало происходить.

Большая машина выехала из гаража направо. Мистер Моррис увидел, как полицейская машина выехала, чтобы перекрыть дорогу, резко включил заднюю передачу, развернулся на диком полукруге и поехал по одной из боковых улиц. Он заметил вторую машину слишком поздно. Когда Петрелла выбежал из кафе, он услышал визг тормозов и шум удара.

Мистер Моррис все еще боролся — кричал высоким, тонким воплем и боролся как сумасшедший с двумя патрульными. Сержант стоял рядом, с капающим темно-красным платком на лице.

«Спокойно», — сказал Петрелла. «Спокойно. Он старый человек».

«Старик, моя нога, — сказал сержант. — Попала мне в глаз».

«Мы хотим, чтобы он был цел», — сказал Петрелла.

Крики прекратились. Мистер Моррис лежал на спине на тротуаре, тихонько пузырясь и капая себе в бороду. Петрелла подумал, что пузырение и капание были хуже криков.

Три вечера спустя, в комнате детективов на Габриэль-стрит, суперинтендант Бенджамин выпрямился и сказал: «Вот и все. Все опознаны. Знаете ли вы, что у него в машине были обрывки более двадцати различных ограблений драгоценностей?»

«Спрятаны», — сказал Петрелла, — «в более чем двадцати хитроумных местах вокруг этого гаража. Ему потребовалось восемь часов, чтобы вытащить их все, — и он знал, где искать!»

«Это великолепно», — сказал Бенджамин. Он не был человеком, склонным к энтузиазму, и когда он использовал слово «великолепный», это звучало как похвала. «В этом нет никаких сомнений. Наконец-то мы добрались до короля. Мы были так заняты последние три дня, что у меня не было времени спросить, как вы его заметили».

«Частично догадка», — сказал Петрелла. «Владелец гаража и продавец подержанных автомобилей казались как раз тем, что нужно. Куча оправданий, чтобы держать деньги наготове, куча мест для укрытия. И нужно что-то знать о машинах, если собираешься их убивать. Но на самом деле это была шутка».

"Шутить?"

«Знаете, какие они здесь — имена обычно имеют больше одного значения. Каламбуры и шутки, понимаете. Человек, живущий на углу Букингем-роуд и Пэлас-Кресент — как еще его можно назвать?» Он посмотрел на часы и сказал: «Мне пора бежать. Встреча с сержантами и уорент-офицерами Южного Лондона. Мы празднуем возвращение Альберта к платежеспособности».


КАПИТАН ЛЕОПОЛЬД ОТПРАВЛЯЕТСЯ К СУКАМ


ЭДВАРД Д. ХОЧ

Эдвард Д. Хох — ведущий автор рассказов в жанре криминальной фантастики. (Он также тот редкий человек, писатель, который зарабатывает на жизнь исключительно короткими рассказами.) Он опубликовал около семисот рассказов с момента своей первой профессиональной продажи в 1955 году и появлялся в каждом выпуске журнала Ellery Queen's Mystery Magazine на протяжении более дюжины лет. Он также имеет в своем активе более сотни появлений в антологиях, включая множество избранных для «Лучших детективных рассказов года» и «Лучших детективных и саспенсных рассказов года» (которые он сейчас редактирует для Walker & Company). Из множества созданных им персонажей серий самым долговечным является капитан Леопольд, который появился в семидесяти пяти рассказах и одном сборнике « Путь Леопольда» (1985) на момент написания этой статьи. «В лучших рассказах о Леопольде», — писал критик Фрэнсис М. Невинс-младший, — «Хох скрывает неожиданные нюансы характера, эмоций и смысла под поверхностью своего обманчиво простого стиля». «Капитан Леопольд отправляется в бега» — именно такая история.

Эдди Саргассо был игроком.

В молодые годы он, как известно, делал ставки на все, от падения карты до добродетели женщины. Теперь, когда ему перевалило за сорок, он, скорее всего, ограничил свои ставки признанными спортивными событиями и азартными играми, но он все еще всегда был в поиске угла. Он был в курсе недавних договоренностей хай-алай, пока расследование большого жюри не раскрыло скандал. Теперь его увлекали собачьи бега.

Эдди Саргассо повезло жить в одном из немногих северо-восточных штатов, где собачьи бега были легальны. Если бы он жил в другом месте, это не помешало бы ему делать ставки, но помешало бы ему договориться о встрече с Аароном Флейком — по удачной случайности — в Sportsman's Lounge одним воскресным вечером в июле.

Флаке был невысоким человеком с тонкими светлыми волосами и очками, которые были слишком велики для его лица. Он сидел за барной стойкой, потягивая джин с тоником, когда Эдди скользнул на табурет рядом с ним. «Эй, ты не Аарон Флаке, парень с собачьих бегов?»

Мужчина тонко улыбнулся. «Я лицензированный контролер зайцев, если вы это имеете в виду. Вы могли видеть меня на трассе».

«Черт возьми, верно», — сказал Эдди, наращивая обороты. «Мне указали на тебя, как на человека, знающего о бегах борзых больше, чем кто-либо в штате».

«После шестнадцати лет работы над чем-то, я полагаю, вполне естественно узнать о нем какие-то факты».

Эдди Саргассо присвистнул. «Шестнадцать лет! Это ведь даже не так давно стало законным, не так ли?»

«Я работал на железнодорожных путях Флориды, прежде чем отправиться на север. Новая Англия была для меня совершенно новой территорией, и я решил приступить к работе с самого начала».

«У тебя здесь семья?»

Аарон Флейк покачал головой и отпил еще глоток. «Жена и дети остались во Флориде. Им понравилось солнце. Теперь я разведен».

«Я делаю небольшие ставки на собак», — признался Эдди.

«Вот для этого мы и устраиваем гонки».

«Мне они нравятся больше, чем лошади, потому что их сложнее починить, понимаете? Вы делаете ставку на борзую и знаете, что это будет хорошая честная гонка».

«Ну, есть способы их исправить. Вмешательство в собак. Я как-то читал историю о собачьих бегах в Англии, и у них была дюжина способов заставить собак бежать быстрее, или медленнее, или как им вздумается. Хотя мы здесь их проверяем довольно тщательно».

Эдди подал знак бармену принести еще два напитка, и Флаке не возражал. В конце концов, это было воскресенье, и ему не нужно было работать до вечера понедельника. «Ты управляешь механическим кроликом, не так ли?» — спросил Эдди, притворяясь, что не знаком с основами этого вида спорта. «Как это работает?»

«Обычно я называю его искусственным зайцем, а не механическим кроликом. На самом деле в нем нет ничего механического. Это чучело животного, привязанное к устройству, которое движется по трассе. Оно приводится в действие электродвигателем, и моя работа — поддерживать правильную скорость для зайца. Если он слишком медленный, ведущая собака может его догнать, а если он слишком быстрый и слишком далеко опережает собак, они теряют интерес. Известны случаи, когда судьи объявляли гонку несостоявшейся, если это случалось».

«Сколько там собак?»

«В этом штате мы гоняем по восемь за раз. В некоторых местах гоняются по девять».

«Вы можете держать их всех в поле зрения во время гонки?»

«Конечно, это не сложно. Я в маленькой кабинке с видом на трассу».

«Какая должность лучше всего?»

«Восьмая ловушка находится снаружи овала, ближе всего к зайцу. Эта собака должна пробежать на несколько футов больше, чем первая собака внутри, но этого недостаточно. Обычно они собираются вместе после старта. Я жду, пока заяц не окажется примерно в двенадцати ярдах впереди, прежде чем открыть ловушки, и стараюсь сохранять это расстояние. На финишной прямой у нас есть электроглазая камера, чтобы зафиксировать победителя».

«Звучит, конечно, захватывающе. Я был там всего пару раз, но думаю, что завтра вечером снова поеду».

Аарон Флейк допил свой напиток. «Тебе понравится», — сказал он, слезая с барного стула. «Увидимся».

Флаке внезапно уехал, но это не слишком беспокоило Эдди Саргассо. По крайней мере, он установил контакт, и если повезет, он будет жить лучше, чем Мари. Эдди и его жена жили в дорогом колониальном доме на окраине города, недалеко от собачьих бегов, и по дороге домой тем вечером он обдумывал в уме все возможности. Ему нужно было как-то получить преимущество в договорных гонках, чтобы получить свою долю и при этом избежать проблем с законом. За эти годы у него была длинная история арестов, и он знал, что в городе есть несколько полицейских, которые только и ждут, когда его поймают.

«Ну как вы справились?» — спросила Мари, когда он вошел в семейную комнату, где она смотрела телевизор.

«Довольно неплохо для первой встречи. Если кто и знает, когда будет исправление, так это Флаке. Он так внимательно следит за гонками каждый вечер, что должен что-то увидеть».

«Надеюсь, ты справишься лучше меня. Я не смог дойти с ним до первой базы. Он даже ни разу мне не позвонил!»

Он наклонился и поцеловал ее. «Пусть тебя это не беспокоит. Думаю, он не очень-то тянется к женщинам. Я думал, ты сможешь поговорить с ним о Флориде, но не вышло».

«Мы завтра вечером пойдем на ипподром?»

«Конечно. Я сказал ему, что, вероятно, буду там. Мы можем использовать старую систему, пока не найдем что-то лучшее».

Понедельник был теплым вечером, и это привлекло хорошую толпу. Мари была в своем белом брючном костюме, а Эдди был в своей счастливой коричневой куртке. Он изучал собак в бинокль, наблюдая, как они вырываются из своих пронумерованных ловушек, чтобы преследовать моторизованного кролика.

После третьего заезда он столкнулся с Дональдом Уэйном из комиссии по ставкам штата. «Эдди! Тебя еще не отстранили от участия в скачках, я вижу».

«Да ладно, Дональд. Я добропорядочный гражданин».

«Конечно, я знаю. Ты все еще делаешь ставки на то, будет ли следующая девушка в баре в брюках или юбке?»

«Это было в молодости, и я потерял слишком много денег. Теперь я стараюсь делать ставки только на верные вещи».

«Я знаю. Вот почему мы не хотим видеть тебя на собачьих бегах. У нас было достаточно проблем с хай-алай в этом штате».

«Вызовете ли вы подозрение, если в пятницу вечером у меня дома будет игра в покер?»

«Вот это больше похоже на правду! Вблизи, я могу за тобой следить».

Эдди усмехнулся и похлопал его по плечу. «Сделай это в восемь часов. Посмотрим, кого еще я смогу собрать».

Прошло больше года с еженедельных игр в покер с Уэйном и еще несколькими людьми. Эдди перестал спрашивать его, когда Уэйна назначили в государственную комиссию по ставкам, опасаясь, что это может как-то скомпрометировать положение его друга. Но если Уэйн не возражал против приезда, почему Эдди должен был?

Он сделал ставку на четвертый забег, купив билет у одного из операторов тотализатора в их отличительных темно-красных куртках. Затем он некоторое время стоял и наблюдал, как меняются коэффициенты вплоть до времени поста. В этом отношении это было очень похоже на скачки. В последнюю минуту всегда была ставка на большие деньги, и поздние изменения коэффициентов на более низкие часто указывали на внутреннюю информацию о победителе. Часто, когда Эдди видел, что это происходит, он отправлял Мари встать в очередь к одной группе окон, пока он шел в другое место продажи. Когда коэффициенты на экране тотализатора менялись, каждый из них покупал стодолларовый билет на лошадь, коэффициенты которой внезапно падали в последнюю минуту.

Он вернулся на свое место как раз вовремя, чтобы увидеть, как борзая в ярко-синей куртке с номером шесть первой пересекла финишную черту. «На него сделали ставку в последнюю минуту», — сказал Эдди жене. «Умные парни снова взялись за дело».

«Хочешь, чтобы я встал в очередь на следующую гонку?»

«Я так думаю. Пока мы не подружимся с мистером Флейком, это единственный ход, который у нас есть». Он передал ей стодолларовую купюру. «Следите за коэффициентами и будьте достаточно близки, чтобы сделать ставку в последнюю минуту, как раз перед тем, как закроются автоматы».

«Тебе не нужно мне рассказывать. Я делал это тысячу раз».

Он наблюдал, как она направляется к нижнему ряду окон для продажи, и вернулся к окнам, ближайшим к их местам. Пока он стоял и смотрел на табло тотализатора, в поле его зрения попала еще одна знакомая фигура. Это был Сэм Барт, один из распорядителей ипподрома. «Сэм!» — крикнул Эдди.

«Как дела? Где твоя милая жена?»

«Внизу, Сэм. Как насчет игры в покер в пятницу вечером? Дональд придет».

«Уэйн? Это здорово! Думаю, я смогу приехать, но только когда выйду отсюда в одиннадцать. Это нормально?»

«Хорошо. Приходи, когда сможешь, Сэм».

Он смотрел, как уходит стройный человек, смутно размышляя, не может ли стюард на трассе быть в курсе. Случались и более странные вещи.

Затем он встал в более короткую из двух очередей, надеясь, что рассчитал время правильно. «Привет, Эдди. Как дела?»

Он обернулся на звук женского голоса и увидел Джойс Трейн, женщину, которую он хорошо знал в молодости. «Джойс! Рад тебя видеть! Как семья?»

«Кто знает? — Она улыбнулась и подмигнула. — Я вернулась к работе».

«Ты? С каких пор?»

«Весна. Я не могла вынести роль домохозяйки».

Эдди пожевал нижнюю губу. «Я запомню. У меня может быть что-то для тебя».

«Если вам нужно будет со мной связаться, я на старом месте».

«Отлично». У нее все еще была отличная фигура, и она знала, как ее продемонстрировать, надевая темно-коричневый комбинезон с оборками на шее и манжетах. Несколько лет назад она оставила бизнес девушек по вызову, чтобы выйти замуж, но вряд ли кто-то думал, что это продлится долго. Видимо, нет.

Думая о ней, Эдди задумался, не попробовать ли познакомить ее с Аароном Флейком.

Экран тотализатора менялся. Он запоминал текущие коэффициенты и наблюдал, как они меняются. Незначительные изменения, в основном, за одну минуту до времени поста.

Кроме-

Собака номер четыре упала с восьми к одному до семи к двум. Это означало большую ставку в последнюю минуту. Он надеялся, что Мари поймала ее в других окнах.

«Сто на номер четыре», — сказал он продавцу билетов, когда через несколько секунд подошел к окну. Он как раз уходил, когда услышал щелчок блокировки машин, когда стартер подал сигнал об освобождении зайца. Затем раздался рев толпы, когда восемь борзых вырвались из своих пронумерованных ловушек.

Он вернулся на свое место как раз вовремя, чтобы увидеть, как они обогнули первый изгиб овальной дорожки. Собаки приближались к электрическому кролику, и ведущая из них, казалось, была почти на расстоянии удара. Он никогда раньше не видел их так близко. Может быть, Флаке...

Собаки набросились на кролика, напрягая свои морды и издавая рычание разочарования. Мгновенно распорядитель и судьи появились на трассе, давая понять, что гонка не состоится. На табло тотализатора вспыхнуло сообщение о том, что все ставки отменены.

Эдди Саргассо не мог понять. Он встретил Мари у ступенек, и она была так же озадачена, как и он. «Что случилось?» — спросила она.

«Не знаю, но это, вероятно, будет стоить Флаке работы. Придется начинать все заново с кем-то другим».

Они проталкивались сквозь толпу недовольных зрителей, наблюдая, как тренеры и должностные лица трассы пытаются навести порядок в беспорядке на трассе. Собаки рычали и дрались между собой, расходясь неохотно, когда тренеры их растаскивали.

Будка управления зайцем находилась на некотором расстоянии, около стартовых ворот, и к тому времени, как Эдди и Мари добрались до нее, он увидел выходящего Дональда Уэйна. Его лицо было белым, когда Эдди спросил его: «Что, черт возьми, произошло?»

Уэйн непонимающе уставился на него, потом, кажется, узнал его и сказал: «Убийство — вот что! Кто-то ударил ножом Аарона Флейка!»

Капитан Леопольд не был игроком.

Он был на собачьих бегах один раз в жизни, с лейтенантом Флетчером и его женой вскоре после их открытия. В ту ночь он умудрился проиграть двенадцать долларов, достаточно, чтобы убедить себя, что с собаками ему не везет больше, чем с лошадьми. Теперь, когда он подъезжал к главному входу с Флетчером рядом и завывала сирена, он задавался вопросом, повезет ли ему больше этой ночью.

«Надо было пораньше уйти домой, — решил Флетчер, глядя на толпу людей. — Пусть этим занимается ночная смена».

«Да ладно. Может, это просто — какой-нибудь пьяница, который ждет, чтобы признаться».

«Конечно, капитан». Флетчер любил использовать титул, когда он был саркастичным. Большую часть времени они были хорошими друзьями, и Леопольд дважды ходил на ужин в дом Флетчера этим летом. Поскольку Конни Трент уехала в отпуск, они также проводили больше времени вместе в офисе.

«Сюда, капитан», — раздался голос, когда они вошли на трибуны. Леопольд узнал Сэма Барта, одного из стюардов ипподрома, которого он немного знал. Барт стоял наверху короткого пролета ступеней, одетый в темно-красный пиджак, как и весь персонал ипподрома.

«Что здесь произошло?» — спросил Леопольд. «В отчете говорилось об убийстве».

«Вот и все. Наш оператор по зайцам, Аарон Флейк, был зарезан в спину. Это случилось прямо во время гонки, и собаки догнали зайца!» Это, похоже, беспокоило его больше, чем убийство.

«Хорошо, покажи нам дорогу».

Леопольд и Флетчер последовали за ним в маленькую деревянную будку с видом на собачьи бега. Там их встретил крепкий мужчина в помятом коричневом костюме. «Это Дональд Уэйн из государственной комиссии по ставкам. Он нашел тело», — сказал Барт.

Леопольд пожал руку Уэйну и подождал, пока тот откроет дверь кабины управления. Затем он сделал глубокий вдох. Человек, которого они опознали как Аарона Флейка, сгорбился в кресле, опустив голову на стол перед собой. Что-то — Леопольд понял, что это была программа скачек на вечер — было приколото к его спине охотничьим ножом с костяной рукояткой.

«Ладно, Флетчер, приведи сюда фотографа и лаборантов». Леопольд взглянул на стол, на котором лежало тело, и увидел еще одну программу скачек, пепельницу с одним окурком, несколько карандашей и чистый блокнот. На подставке перед головой мертвеца был установлен бинокль.

Он повернулся и посмотрел на дверь будки, заметив простую защелку с крючком и петлей. «Он держал эту дверь запертой?»

Дональд Уэйн кивнул. «Это своего рода искусство — держать зайца на нужном расстоянии от собак. Флаке не хотел, чтобы кто-то вошел во время гонки и нарушил его концентрацию, поэтому он держал щеколду открытой. Но когда я его нашел, дверь была не заперта».

«Итак, он признался в убийстве. Это был кто-то, кого он знал».

«Похоже на то», — согласился Уэйн. «Но это не сильно ограничивает. У нас более пятидесяти сотрудников ипподрома, плюс владельцы и тренеры каждой собаки. Есть распорядители, судьи, стартер, хронометрист, даже ветеринар. Флаке знал их всех. Плюс он мог допустить любого из зрителей, которых знал».

«Составьте мне список работников трека», — предложил Леопольд. «И постарайтесь указать, где каждый из них мог находиться во время гонки».

Сэм Барт, распорядитель ипподрома, стоял снаружи маленькой будки. «Я, наверное, смогу сделать это лучше Дональда. Я работаю с ними. Он был просто гостем сегодня вечером».

«Как это?» — спросил Леопольд коренастого мужчину.

«Ну, я вхожу в комиссию по ставкам и считаю, что мне следует ходить на трассы раз в неделю или около того. У нас в штате нет скачек чистокровных лошадей, но между борзыми и хай-алай это занимает меня».

«Вы стояли возле этой будки, когда это произошло?»

«Не так уж далеко», — сказал он Леопольду. «Сначала я не мог поверить своим глазам! За все годы, что я сюда приезжаю, я ни разу не видел, чтобы собаки ловили кролика. Этого просто никогда не бывает! Как только я понял, что с Флаке что-то не так, я поспешил сюда, в палатку. Но было слишком поздно».

«Вы видели вход с того места, где стояли?»

Барт покачал головой. «Вы видите, как выступают эти опорные балки, удерживающие крышу. Здесь есть слепое пятно, поэтому дверь в кабину не видно с трибун. Любой мог войти, не будучи замеченным».

Пока Флетчер записывал измерения будки и другие факты, а судмедэксперт занялся извлечением ножа из раны, Леопольд спустился к трассе вместе с Сэмом Бартом. «Никогда ничего подобного не случалось, капитан. Я до сих пор не могу в это поверить!»

Раздался лай нескольких раздраженных собак, когда Леопольд шел по краю дорожки к вольерам. Один тренер вел свою борзую в наморднике рысью по тренировочной дорожке. «Думаешь, мы сможем закончить оставшуюся часть карты, Сэм?» — спросил он.

«Никаких шансов, Мэтт. Они все вычеркнули на сегодня. Мы попробуем получить еще одного контролера зайцев из Стэмфорда для завтрашней карты».

«Кажется, никто не слишком оплакивает покойного», — заметил Леопольд.

«Аарон Флейк был одиночкой. Он был довольно замкнутым. За глаза его, конечно, называли Флейки. Вероятно, так было всю жизнь».

«Он был женат?»

«Он говорил людям, что разведен, но это могло быть неправдой. Он приехал с ипподромов Флориды, когда мы начали проводить здесь собачьи бега. На его последнем ипподроме были какие-то проблемы, но штат провел расследование и решил, что он не причастен».

«Проблемы? Типа договорных гонок?»

«Нет, что-то другое. Я не знаю что».

«Были ли здесь договорные гонки?»

«Я не могу сказать, капитан».

«Хорошо», — сказал Леопольд. «Я поговорю с тобой позже».

Вскоре после своего прибытия он приказал закрыть ворота, но, конечно же, у убийцы было несколько минут, чтобы скрыться до прибытия капитана.

Леопольд наблюдал за продвижением очередей, не замечая никаких знакомых лиц, затем вернулся в кабинку, где судмедэксперт как раз заканчивал. «А что насчет оружия?» — спросил Леопольд.

«Стандартный охотничий нож. Их можно купить в любом магазине спортивных товаров или универмаге. Лезвие длиной пять дюймов, общая длина около девяти дюймов. Идеально подходит для того, чтобы спрятать его в кармане или сумочке».

«А программа, нанизанная на тело?»

«Ума не приложу! Какое-то сообщение?» Он закрыл сумку и последовал за носилками.

Флетчер поднялся по ступенькам с нижней секции. «Я заметил в толпе нашего старого друга».

"Кто это?"

«Джойс Трейн. Раньше была девушкой по вызову, работала в Harbor Motor Lodge. Помните?»

«Как я мог забыть? Она ведь вернулась в бизнес, не так ли?»

«Так я слышал».

«Давайте поговорим с ней», — решил Леопольд.

Им предоставили личный кабинет Сэма Барта под трибуной для допроса, и Флетчер привел Джойс туда. «Привет, Джойс. Наслаждаешься гонками?»

«Леопольд! Так произошло убийство?»

Он кивнул. «Аарон Флейк. Знаешь его?»

«Я знаю его в лицо. Он не был одним из моих клиентов, если вы это имеете в виду».

«Что ты можешь нам рассказать, Джойс?»

«Ничего. Я был здесь и делал ставки на собак, как и все остальные».

Флетчер присел на край стола. «В вашей работе полезно время от времени давать полиции советы».

«Вы не из полиции нравов!»

«Но они прямо по коридору в штаб-квартире. Давай, Джойс. Подумай хорошенько и дай нам какую-нибудь информацию. Кто имел зуб на Флаке?»

«Я ничего не знаю, честно!»

Леопольд попробовал другой подход. «Вы сказали, что он не был клиентом, и у него не было жены на месте преступления. Есть ли вероятность, что он был гомосексуалистом?»

Она пожала плечами. «Может быть. Я видела его в барах с другими мужчинами время от времени».

«Насколько изредка?»

"Вчера вечером."

«Кто был тот другой мужчина?»

Она отвела взгляд. «Это было в Sportsman's Lounge. Но ничего подобного. Этот другой парень не педик».

«Предположим, вы позволите нам решить это. Кто это был?»

Джойс Трейн закусила губу и тянула время. Леопольд знал, что она назовет им имя, но она хотела, чтобы это выглядело как трудное решение. «Хорошо», — наконец сказала она. «Это был Эдди Саргассо, игрок».

«Саргассо!» — тихо присвистнул Флетчер. «Чувак, я бы хотел на него что-нибудь повесить!»

«Он здесь сегодня вечером», — тихо добавила Джойс.

«Здесь? На трассе?»

Она кивнула. «Ты ведь не скажешь, что это я сказала, правда?»

«Нет, если только нам не придется выносить это на суд», — пообещал Леопольд. «Он не видел тебя вчера вечером в Lounge?»

«Нет. Я был в кабинке с другом».

«Спасибо, Джойс. Ты очень помогла. Мы это запомним». Он повернулся к Флетчеру. «Давай найдем Эдди Саргассо, пока он не сбежал».

Эдди стоял в очереди с Мари, всего в трех шагах от офицера, записывающего имена и адреса персонала, когда Леопольд заметил его. Он улыбнулся и протянул руку. «Капитан Леопольд! Это настоящее удовольствие!»

"Не могли бы вы зайти в офис и поговорить с нами, Эдди? И ваша жена тоже?"

«И потерять место в очереди?» — спросил он, пытаясь казаться беспечным.

«Вам не придется стоять в очереди», — заверил его Леопольд.

Эдди и Мари последовали за Леопольдом в маленький кабинет под трибуной. Он знал, что он принадлежит Сэму Барту, и задавался вопросом, где находится стюард.

«Что у вас на уме, капитан?»

«Убийство Аарона Флейка».

«Ужасная вещь! Есть идеи, кто это сделал?»

«Вот над этим мы и работаем. Насколько хорошо вы его знали?»

Дверь кабинета открылась, и вошел лейтенант Флетчер. Это не удивило Эдди. Он знал, что Леопольд и Флетчер работали вместе. «Почти совсем», — ответил он. «Я его почти не знал».

«Вы выпивали с ним вчера вечером в баре Sportsman's Lounge в центре города».

«Да? Эй, я думаю, это так! Просто случайно увидел его там. Это был первый раз, когда мы вообще разговаривали, понимаешь?»

«Ты игрок, Эдди, из тех, кто любит делать ставки на верные вещи. В последнее время на этом треке проводились какие-то подозрительные гонки. Это не то, на что ты хотел бы делать ставки, если у тебя нет инсайдерской информации».

«Как организовать собачьи бега?»

«Вот о чем я тебя спрашиваю. Может, ты это сделаешь, подкупив оператора зайца».

«Никаких шансов! Вы видели, что происходит, если зайца не контролировать как следует. Собаки ловят его, и гонка не начинается. У этих ребят нет лицензии, потому что они могут быть мошенниками. У них есть лицензия, потому что требуется определенное мастерство, чтобы вести зайца на нужном расстоянии от собак».

«Мне не нужны никакие инструкции по собачьим бегам», — сказал Леопольд. «Предположим, ты расскажешь мне, о чем вы с Флаке говорили».

«Ничего, клянусь! Просто болтовня в баре, вот и все».

Леопольд повернулся к Мари. «Вы были с мужем во время убийства?»

Она искоса взглянула на Эдди, и его сердце пропустило удар. Они действительно хотели повесить это на него! Если бы только Мари сказала правильное...

«Не в тот самый момент», — призналась Мари, и его надежды умерли. «Я вышла из нижнего окошка сразу после того, как гонка была остановлена».

«Она сделала для меня ставку в последнюю минуту», — объяснил Эдди.

«И что ты делал?»

«Я тоже делал ставку». Он знал, что это звучит глупо, поэтому объяснил. «Иногда люди с внутренней информацией ждут до последней минуты, чтобы сделать большую ставку, чтобы это не вызвало забег на определенную собаку и не снизило коэффициенты слишком сильно. Я слежу за доской тотализатора, и если я вижу падение коэффициентов в последнюю минуту перед забегом, я обычно ставлю сотню на собаку. То же самое касается лошадей. Это просто умная ставка».

«Если вы подозреваете что-то нечестное, это разумная ставка».

«Ну, да».

«Почему с вами не было жены?»

«Иногда неправильно оцениваешь длину очереди и оказываешься в тупике, когда машины блокируются. Я думала, что если Мари и я будем стоять в разных очередях, то хотя бы один из нас успеет вовремя добраться до окон».

«Видел ли тебя там кто-нибудь?»

Он вспомнил Джойс. «Девушка, которую я знаю, — Джойс Трейн. Я видел ее в очереди как раз перед тем, как сменилось табло».

«Но она не видела вас после начала гонки?»

«Ну, нет. Я возвращался на свои места».

Флетчер выбрал этот момент, чтобы наклониться к Леопольду и что-то ему передать. Эдди показалось, что это записная книжка. «Это было в кармане мертвеца, капитан».

Леопольд изучил запись, на которую указал Флетчер, затем передал ее Эдди. «Что ты об этом думаешь?»

«Мари С.» , — гласило оно, а затем следовал номер телефона. Эдди облизнул губы и сказал: «Я не знаю».

«Это твой номер?»

«Да, я так думаю».

Он повернулся к Мари. «Миссис Саргассо, есть ли у вас какие-либо объяснения, почему у покойника в адресной книге были ваше имя и номер телефона?»

«Заткнись, Мари!» — рявкнул Эдди.

Леопольд наклонился вперед. «Это убийство, Саргассо! И сейчас ты наш главный подозреваемый. Лучше дай ей высказаться».

Мари посмотрела на него. «Эдди, мы должны рассказать им то, что знаем».

«Да», — неохотно согласился он. «Полагаю, что так».

«Эдди хотел, чтобы я встретился с Флаке и завязал знакомство. Он знал, что на трассе творится что-то нечестное, и мы решили, что ему стоит об этом знать. Мы видели, как он выпивает в одиночестве в барах города, и я попробовал, но ничего не вышло. Я сказал ему, что меня зовут Мари Салливан, и он записал это, но так мне и не позвонил».

«Как давно это было?»

«Еще в июне, около месяца назад».

«Итак, вчера вечером я попробовал это сделать», — сказал Эдди. «Я подумал, что если ему не нравятся девушки, может быть, мне повезет больше, если я просто поболтаю с ним за парой коктейлей. Но из этого ничего не вышло».

«Что-то из этого вышло», — поправил его Леопольд. «Аарона Флейка убили».

«Я ничего об этом не знаю».

Вдруг Мари пришла в голову мысль. «Эдди, билеты! Мы их еще не обналичили. Они у нас еще есть!»

Он сразу понял, к чему она клонит. Этого могло бы быть достаточно, чтобы спасти их шкуры. «Верно! Очереди были такими длинными, что мы решили подождать до завтрашнего вечера, чтобы получить возмещение за отмененную гонку. У меня есть билет на сто долларов на номер четыре, и вы можете проверить записи тотализатора, чтобы увидеть, что коэффициенты на номер четыре сильно упали в последнюю минуту перед гонкой. Это был наш сигнал покупать. Ты получила свой билет, Мари?»

Она кивнула и покопалась в сумочке, наконец вытащив его. Леопольд взял билеты и изучил их. «Они были куплены прямо перед гонкой?»

«Меньше чем за минуту до этого. До этого мы не знали, на какую собаку ставить. А Флаке погиб менее чем через минуту после начала гонки».

«Я с этим соглашусь», — сказал Леопольд. «Он никак не мог бежать за кроликом с ножом в спине. Он умер почти мгновенно».

«Ну вот! Я не мог бы добраться от кассы до этой будки за какие-то две минуты. Это невозможно!»

Леопольд нахмурился и сказал: «Засекай время, Флетчер». Он взглянул на Мари. «Где ты купила билеты?»

«Внизу».

«Засеките время с того места, где она была. И посмотрите, есть ли продавец билетов ближе к киоску Флаке».

«Хорошо, капитан».

«Это единственные два ряда окон на трибунах», — сказал Эдди. «Есть еще один в клубном доме, но он далеко внизу, на другом конце. Кроме того, этот номер на билете идентифицирует автомат, который его продал».

Леопольд кивнул. «Посмотрим, что сообщит Флетчер».

Эдди использовал несколько минут для болтовни о трассе и об азартных играх в целом. «Было время, когда я делал ставки на что угодно, капитан».

«Хотите сделать ставку на то, раскрою ли я это дело?»

«Может быть», — осторожно ответил Эдди.

Флетчер вернулся, качая головой. «Похоже, они оба в безопасности, капитан. Быстрый переход от верхних окон до кабинки занял у меня две минуты и двадцать восемь секунд. С толпой здесь это заняло бы около трех минут. Снизу, где Мари купила билет, это еще дольше — две минуты и сорок пять секунд. Они не могли купить эти билеты и все равно успеть к кабинке, чтобы зарезать Флаке».

Леопольд вздохнул. «Ладно, теперь можешь идти».

Эдди поднялся на ноги. «Ставлю два к одному, что вы не раскроете это дело, капитан».

«Я не любитель ставок».

«Это очень плохо».

После того, как они ушли, Леопольд и Флетчер вернулись в питомник, проходя под светом фонарей мимо ряда за рядом лающих собак. «Они беспокойны», — сказал он Флетчеру. «Недовольны, как и я».

«Вы все еще считаете, что Саргассо виновно, не так ли?»

«Он никчемный игрок, который ни дня в своей жизни не работал честно. Но мы не можем получить обвинительный приговор за убийство на этих основаниях».

Впереди они увидели человека из букмекерской комиссии, и Леопольд окликнул его. «Мистер Уэйн, у вас есть минутка?»

Дональд Уэйн повернулся и подождал, пока они догонят. «Просто разговариваю с несколькими владельцами о том, что произошло», — сказал он.

«Есть ли у них какая-либо информация?»

«Ничего. Никто не может себе представить, чтобы у Флаке был враг. Он был таким тихим парнем».

«А как насчет друзей? У него были такие?»

«Немногие, по словам Сэма Барта. Он знал Флаке лучше, чем я, это точно».

«Что происходит на этой трассе?» — спросил Леопольд. «Они подстраивают результаты гонок, не так ли?»

«Что навело вас на такую мысль?»

«Эдди Саргассо сказал мне, что на некоторых собак ставили большие деньги прямо перед началом скачек. И эти собаки обычно выигрывали».

«Я бы хотел, чтобы он высказал свои обвинения мне».

«Ты друг Эдди?»

Дональд Уэйн кивнул. «Из старых времен, до того, как я попал в букмекерскую комиссию. Мы вместе играли в покер».

«Но больше нет?»

«На самом деле, он пригласил меня на игру в пятницу вечером. Не знаю, пойду ли я теперь».

«Кто еще был на этих играх?»

«Сэм Барт, иногда».

«Мистер Уэйн, если на этой трассе был какой-то ремонт, как его можно было устранить?»

«О, множеством способов. Они проводят двенадцать забегов за ночь с восемью собаками в каждом забеге. Это почти сто собак каждый вечер. Конечно, большинство собак бегают каждый вечер и едут по кругу через три штата Новой Англии, где есть собачьи бега. Владельцы узнают друг друга. Иногда они узнают друг друга настолько хорошо, что группа из них собирается вместе и по очереди побеждает. Другие владельцы или тренеры сдерживают своих собак разными способами, и один человек побеждает. Затем наступает очередь кого-то другого».

«Это здесь происходит?»

«В какой-то степени». Он развел руками. «В какой-то степени это, вероятно, происходит и на гоночных трассах, особенно на трассах для упряжи. Но это не значит, что это привело к смерти Аарона Флейка. Он бы не был в этом замешан».

«За исключением того, что он очень внимательно следит за гонкой в бинокль, за каждым футом пути. Он знает, как бегут борзые, и он распознает, когда они бегут по-другому — слишком быстро или слишком медленно. Он мог кого-то шантажировать».

«Да, я так полагаю. Но кто был бы настолько глуп, чтобы убить его вот так, посреди гонки? Жертва шантажа, скорее всего, выберет темную улицу после гонки, когда меньше шансов быть обнаруженным».

«Это правда», — согласился Леопольд. «Это почти как если бы убийца должен был сделать это во время гонки».

«И оставьте эту программу приколотой к его спине ножом», — напомнил им Флетчер. «Если вы меня спросите, то это какой-то псих, который затаил обиду на собачьи следы».

«За исключением того, что Флаке открыл дверь для этого человека».

«Разве нельзя было открыть защелку снаружи с помощью куска пластика или кредитной карты?» — предположил Уэйн.

Флетчер покачал головой. «Я попробовал. Вокруг косяка есть полоска дерева, которая этому препятствует».

Сэм Барт торопливо подбежал со стороны трибуны. «Я искал вас, капитан. Вот список персонала ипподрома, который вы запросили. Любой из них мог получить доступ в кабину».

Леопольд взглянул на отпечатанные на машинке листы. «Я думаю, мы можем исключить продавцов билетов и персонал на воротах. И любых охранников с фиксированными постами. А также судей, стюарда в паддоке, стартера и хронометриста. Никто из этих людей не мог покинуть свои позиции во время гонки. Остаются еще стюарды вроде вас, а также большинство владельцев и тренеров, ветеринар и другие».

«Плюс друзья Флаке».

«Да, если бы они у него были». Леопольд смотрел на трибуну, где начинал гаснуть свет.

«О чем вы думаете, капитан?» — спросил Флетчер.

«Я думаю, нам следует вернуться сюда завтра вечером».

Леопольд провел большую часть следующего дня, разговаривая по телефону с полицией Флориды. Когда он закончил, ему показалось, что у него появились зачатки идеи.

«Послушай, Флетчер, Аарон Флейк однажды работал на собачьих бегах в Майами, где хозяина зарезали в его трейлере».

«Тот же тип оружия».

«Именно так. Возможно, Флэйк все-таки был шантажистом, но шантажировал убийцу, а не организатора гонок».

«Это все еще не говорит нам, кто это сделал».

«Были ли на ноже или программе отпечатки пальцев?»

Флетчер покачал головой. «Начисто вытерли».

«Шантаж или нет, убийца все равно сильно рисковал, нанося удары ножом Флаке во время гонки, когда он знал, что люди бросятся к стенду, чтобы узнать, в чем дело».

Флетчер принес две чашки кофе из капризной машины в зале. «Есть ли вероятность, что рычаг, управляющий кроликом, мог включиться автоматически, после того как убийца покинул кабинку?»

«Ни одного. Стартер подал сигнал Флаке отпустить кролика. Тогда он должен был быть жив, даже если убийца стоял прямо за ним в будке».

Флетчер поставил чашку с кофе на квадратный кусок картона, который Леопольд использовал в качестве подставки. Леопольд молча смотрел на нее некоторое время, а затем сказал: «Ты сделал это, чтобы защитить стол, на случай, если кофе прольется».

"Что?"

«Просто мысли вслух, Флетчер. У меня есть идея, кто убил Аарона Флейка, и я знаю, как мы можем доказать это на ипподроме сегодня вечером».

Новость об убийстве, очевидно, не повредила бизнесу собачьих бегов. К тому времени, как прибыли Леопольд и Флетчер, вскоре после открытия ворот, туда уже выстраивались очереди людей.

«Любопытные», — сказал Сэм Барт, стоя в своей красной куртке прямо у входа. «К следующей неделе они найдут что-то еще».

«Вы уже видели Эдди Саргассо?» — спросил Леопольд.

«Еще нет, но он будет здесь».

Леопольд послал Флетчера прикрыть кассы нижнего уровня, а сам занялся кассами наверху. Саргассо не ходил в клуб прошлой ночью, так что, вероятно, не пойдет туда и сегодня. Оставалось только ждать.

«Ищете убийц?» — спросил кто-то. Это был Джойс Трейн с человеком, которого капитан не знал.

«Верно, — сказал Леопольд. — Я где-то читал, что они всегда возвращаются на место преступления».

Он поболтал с ней немного, а затем снова взглянул на очереди. Эдди Саргассо был там, а его жена была прямо за ним. Леопольд поспешил, пробираясь сквозь густеющую толпу.

«Привет, капитан», — сказал Эдди. «Уже раскрыли дело?»

«Почти».

Эдди дотянулся до окна и просунул билет. «Мы обналичиваем наши билеты на отмененную вчера гонку», — объяснил он.

«Я знаю», — сказал Леопольд.

Эдди взял свою сотню долларов и отошел в сторону. Затем, действуя так быстро, как только мог, рука Леопольда метнулась, чтобы схватить запястье Мари Саргассо. «Не так быстро, Мари. Я хочу это увидеть».

Эдди двинулся к Леопольду. «Какого черта ты творишь?»

«Возможно, ты этого не знаешь, Эдди, но именно твоя жена убила Аарона Флейка, и доказательство этого у нее в руках».

«Ты сумасшедший!» — прорычал Саргассо. «Мари, скажи ему, что он сумасшедший!»

Но жизнь, казалось, покинула ее. «Это правда, Эдди», — просто сказала она. «Я убила его».

Позже, в офисе Сэма Барта под трибуной, Леопольд объяснил. «Эти билеты были ключом к этому», — сказал он, разложив на столе восемь билетов на вчерашнюю гонку. «Алиби Мари, как и ее мужа, основывалось на том факте, что она стояла в очереди, ожидая изменения коэффициентов, чтобы в последнюю минуту сделать ставку на определенную собаку. И, конечно же, она и Эдди предъявили по билету на четвертый вход. Флетчер засек время и убедился, что они не могли купить билеты и все равно успеть к кассе, чтобы зарезать Флаке».

«И как же она это сделала?» — спросил Барт.

«Просто купив по одному билету на каждую из восьми собак, участвующих в гонке, как только она спустилась вниз. Это дало ей время добраться до будки и убить Флаке, и при этом сохранить билет на сто долларов на любую собаку, у которой в последнюю минуту изменились коэффициенты. Конечно, это стоило ей восемьсот долларов, но она лучше, чем кто-либо другой, знала, что гонка никогда не будет завершена. Она знала, что сможет вернуть свои деньги за билеты вчера вечером или сегодня. Я слышала, как Эдди сказал, что они сделают это сегодня, потому что вчера вечером очереди были слишком длинными. Конечно, Эдди понятия не имел, что его жена виновна. Это было главной причиной ее сложной схемы. Большинство других людей могли бы убить Флаке в переулке, но Мари должна была сделать это так, чтобы у нее было идеальное алиби — не только для полиции, но и для ее мужа!»

«Но почему она его убила?» — спросил Сэм Барт.

«Мы копаемся в этом. Мы думаем, что Мари убила человека на собачьих бегах во Флориде много лет назад и осталась безнаказанной. Эдди послал ее познакомиться с Флэйком в рамках их плана по получению внутренней информации о договорных скачках. Флэйк узнал ее по Флориде и имел какие-то сведения, связывающие ее с предыдущим убийством. Когда он попытался шантажировать ее, она решила убить его. Она знала, что Эдди обычно отправляет ее купить билет на скачки в последнюю минуту, и она использовала это как свое алиби. Она пошла к будке, притворившись, что у нее есть шантаж для Флэйка, и он впустил ее. Пока он стоял спиной, управляя зайцем, она достала нож из своей сумочки и ударила его».

«Через программу?» — спросил Флетчер.

«Сегодня я увидел подставку под чашку кофе, и у меня возникла идея, Флетчер. Лезвие ножа торчало из программы, когда она нанесла ему удар, так что оно должно было служить защитой от возможных пятен крови. Это было единственное вероятное объяснение.

«Итак, что мы знали? Убийца был кем-то, кого Флаке знал — либо как коллега, либо как знакомый. Убийца счел необходимым убить Флаке во время собачьих бегов, даже несмотря на связанный с этим риск. И убийце пришлось проявить большую осторожность, чтобы не пролить ни капли крови. На кого это указывало?»

«Разве это не мог быть Саргассо, а также его жена?»

«Вряд ли. Эдди вчера был в темно-коричневой куртке, помнишь? Точно так же Сэм здесь и весь остальной персонал беговой дорожки носят темно-красные блейзеры. Даже Дональд Уэйн был в мятом коричневом костюме, и я думаю, что та девушка Джойс тоже носила коричневый. Темно-коричневый или темно-красный вряд ли бы так явно показал пятно крови — не для того, чтобы убийца счел необходимым использовать этот программный трюк. Но на Мари Саргассо было что? — костюм из трех белых брюк! Даже капля крови была бы для нее смертельной».

«На ипподроме, должно быть, было еще тысяча женщин в одежде белого или светлых летних тонах», — запротестовала Флетчер.

«Но их имен и телефонных номеров не было в адресной книге Флэйка. И они не были из Флориды, как Мари».

«Почему она была в белом, если планировала убийство?»

Леопольд пожал плечами. «Может быть, Эдди понравилось, что она на ней, и она не могла вызвать его подозрения, отказавшись носить его. Важно было то, что она избежала брызг крови из раны, используя программу в качестве защиты».

Эдди Саргассо ехал в штаб-квартиру на машине со своей женой и Леопольдом. Она молчала, опустив голову. Эдди держал ее за руку всю дорогу, и в какой-то момент он сказал: «Тебе следовало принять мою ставку, Леопольд. Ты раскрыл дело».

«Я же говорил, что я не игрок».

«Вы сделали ставку на то, что она сломается и признается. У вас не было никаких реальных доказательств против нее».

Леопольд подумал и сказал: «Я полагаю, что существуют разные виды азартных игр, Эдди. Если так выразиться, то, может быть, мы не так уж и различаемся».


ДТП И СБЕЖАНИЕ

СЬЮЗАН ДАНЛАП

В последние годы вышло несколько серийных процедурных сериалов с участием женщин-полицейских. Две самые известные женщины-полицейские — Нора Малкахани Лиллиан О'Доннелл и Кристи Опара Дороти Унак; но быстро восходящая звезда среди новичков — Джилл Смит из Беркли Сьюзан Данлэп, главная героиня трех романов на сегодняшний день: «Карма», «Как одолжение » и «Не совсем брамин» . «Hit-and Run» — первое записанное короткое дело Джилл Смит — сдержанная, но интенсивная история о дорожно-транспортном происшествии в одну из футбольных суббот в Беркли.

Это было в четыре пятнадцать вечера субботы — футбольная суббота в Калифорнийском университете. В тот момент на улицах, ведущих от стадиона Memorial Stadium, не было ничего, кроме дождя. Разумные берклианцы были дома, студенты и выпускники сгрудились на трибунах под листами прозрачного пластика, похожими на предметы дорогой садовой мебели, пока Cal Bears и их противники маршировали к финальному выстрелу. Затем семьдесят пять тысяч шестьсот шестьдесят два фаната ликующе ринутся в атаку или угрюмо побредут к своим машинам и создадут почти полную пробку по всему городу Беркли. Затем только дурак или турист подумает ехать через весь город. Затем даже в черно-белом варианте — с включенными пульсерами и ревущей сиреной — я не смогу добраться до станции.

Офицер патруля конференции Конни Перейра, на которой мы присутствовали — Признаки закономерностей поведения циклического убийцы в Калифорнии — отпустили в три тридцать. Мы решили, что у нас есть время только сдать черно-белые, забрать свои машины и вернуться домой. По дороге домой я планировал остановиться за пиццей. Это было бы слишком. Но как только я заберу пиццу в машину, мне придется ехать против движения. Теперь, я решил, что смогу успеть, потому что Университетская авеню все еще будет пуста.

Когда раздался визг, я понял, что ошибся. Это был наезд с последующим отъездом. Я не имел дела с такими случаями задолго до того, как меня назначили в отдел убийств. Но эта часть Университетской авеню была зоной ответственности Перейры. Я вопросительно посмотрел на нее; теперь она не была на посту; она могла позволить визгу уйти. Но она уже тянулась к микрофону.

Я включил импульсные огни и сирену и нажал на газ. Улица была пустынна. Инцидент произошел в двух кварталах впереди, ниже авеню Сан-Пабло, на Университетской. Не было видно ни машины, ни грузовика, ни велосипеда. Когда я пересекал перекресток, я увидел человека, лежащего на спине на улице, его костюм в елочку уже был залит кровью. Над ним склонился блондин в белой рубашке и джинсах.

Оставив Перейру ждать ответа диспетчера, я вылез из машины и побежал к двум мужчинам. Блондин дышал тяжело, но размеренно, ритмично надавливая на грудь раненого и дуя ему в рот. Он не получал никакой реакции. За четыре года службы я видел достаточно тел, как мертвых, так и умирающих, чтобы подозревать, что этот был на грани смерти. Я сомневался, что реанимация приносила хоть какой-то результат. Но, начавшись, ее нельзя было остановить, пока не приедут медики. И, несмотря на отсутствие реакции, блондин выглядел так, будто знал, что делает.

С другой стороны тротуара из маленького, грязного магазинчика под названием Benares Café доносился резкий запах коричневого карри, смешиваясь с резким запахом мочи жертвы. Я отвернулся, сделал последний вдох свежего воздуха и опустился на колени рядом с раненым мужчиной.

Блондинка наклонилась ко рту жертвы, сделала вдох, затем откинулась назад.

«Вы видели машину, которая его сбила?» — спросил я.

Он надавливал на грудь жертвы. Он ждал, пока тот снова втянет воздух в рот и вынырнет. «Проблеск».

«Где вы были тогда?»

Он снова подождал, приурочивая ответ к подъему. «Иду по Университетской, квартал отсюда». Он снова дунул в рот. «Он не остановился. Едва замедлил шаг».

«Какая машина?» — спросил я, подстраивая свой вопрос под его ритм.

«Большой. Серебристый, с большой, блестящей решеткой».

«Какая марка?»

«Не знаю».

«Можете ли вы описать водителя?»

"Нет."

«Мужчина или женщина?»

«Не знаю».

«Вы видели пассажиров?»

"Нет."

«Можете ли вы рассказать мне что-нибудь еще об этой машине?»

Он проделал полный цикл дыхания и надавливания, прежде чем сказал: «Нет».

"Спасибо."

Теперь я присмотрелся к жертве повнимательнее. Я мог видеть короткие каштановые волосы с проседью и все еще темные усы. Я мог видеть густые брови и глаза, настолько наполненные кровью, что, возможно, было бы невозможно определить цвет глаз, если бы я уже не знал его. Я долго смотрел, чтобы убедиться. Но сомнений не было. Под кровью были темно-карие глаза Грэма Лэтема.

За моей спиной открылась дверь черно-белой машины, выпустив поток отрывистых звонков диспетчера, а затем захлопнулась. «Скорая помощь и подкрепление уже в пути, Джилл», — сказала Перейра, подходя ко мне. «Нелегко было вытащить кого-то из Traffic в день футбола».

Я встал и с облегчением отошел от тела. Блондин продолжил свою работу. Несмотря на дождь, я видел, как пот проступает сквозь его рубашку.

Я передал его версию преступления, как она есть, Перейре, а затем спросил ее: «Вы когда-нибудь слышали о Грэме Лэтэме?»

«Нет. А должен ли я?»

«Может, и нет. Это просто ирония судьбы. Когда я впервые был на посту, я разбирался с наездом и побегом с места преступления. Только в тот раз водителем был Лэтем. Жертва, Кэтрин Хиллман, осталась такой же, как и он. Она жила — по крайней мере, до прошлой недели. Я видел ее имя в некрологах. Она была одним из подопытных кроликов, на которых они испытывали новое электронное обезболивающее устройство — последнее средство для людей с хронической неизлечимой болью».

Перейра кивнул.

«Я помню ее на суде», — сказал я. «Тогда боль была не такой уж сильной. Она все еще могла передвигаться в своей инвалидной коляске и получать некоторое облегчение, и у нее был парень, который ей помогал. Но в конце, должно быть, было плохо». Я посмотрел на тело на улице. «Судя по виду Грэма Лэтэма, ему повезет, если он сможет сидеть в инвалидной коляске, как она».

«Трудный выбор», — сказала Перейра, снова поворачиваясь к черно-белому. Она достала из багажника красные поворотники, затем поспешила обратно по пустой улице, чтобы установить их на место.

Несмотря на холодный дождь, тротуары здесь не были совсем пустыми. На углу напротив Университета я мог видеть пару длинных бледных женских ног, дрожащих под чулками и черными атласными шортами, которые почти закрывали изгиб ее ягодиц — почти, но не совсем. Над этими шортами толстая красная куртка предполагала, что от талии и выше была зима. Ее обладательница — молодая, очень светловолосая, с крыльями разноцветного макияжа для глаз, видимыми с другой стороны улицы — стояла, частично скрытая за зданием, глядя на тело Лэтэма, словно пытаясь решить, можно ли его забрать, и копы убрались, прежде чем щедрые выпускники выбежали из Мемориального стадиона и поехали по Университетскому авеню.

На тротуаре перед кафе Benares один из уличных людей Беркли — мужчина с длинными, спутанными, мокрыми от дождя волосами, лежавшими на потертом пончо, самом верхнем из трех или четырех рваных слоев одежды, — сжимал в руках коричневый бумажный пакет. За его спиной крошечная женщина в сари заглядывала в окно кафе. В дверном проеме мужчина и женщина прислонились к стене, по-видимому, не обращая внимания на происходящее на улице.

Между кафе Benares и занятым входом находился магазин с коробками, сложенными в окне, и выцветшей надписью «Harris» на вывеске над ним. Не было никаких указаний на то, что Harris предлагал публике. Через дорогу на углу располагался семейный магазин. Рядом с ним находилась Евангелическая народная церковь — магазинчик не больше семейного. Здесь, в Беркли, за эти годы было больше гуру, чем в большинстве штатов Индии, но отколовшиеся христианские группы были редки; берклианцы любили свою религию немного более экзотичной. Оставшуюся часть квартала занимал ветхий отель.

Я оглянулся на Грэма Лэтема, все еще неподвижно лежащего в своем костюме в елочку. Это был хороший костюм. Лэтем был архитектором в Сан-Франциско, партнером в фирме, которая реализовала стильный проект по строительству жилья для малоимущих для города. Он жил высоко в горах над Беркли. Коричневый «мерседес», припаркованный у обочины, должен был принадлежать ему.

Грэм Лэтэм был не тем человеком, которого следует видеть в одном квартале с тем, кто таскает за собой коричневую сумку.

Я направился к уличному человеку. Я был удивлен, что он задержался. Он не из тех, кто будет считать полицию защитниками.

Я представился и записал его имя — Джон Эскинс. «Расскажите мне, что вы видели во время аварии».

"Ничего."

«Ты был здесь, когда мы приехали», — я позволил обвинению повиснуть в воздухе.

«Хан, через дорогу», — он указал на магазин, — «он увидел это. Он позвонил вам, ребята. Не нужно было; он просто позвонил. Он сказал, чтобы я вам передал».

«Хорошо, но ты оставайся здесь».

Он пожал плечами.

Я взглянул в сторону Перейры. Она кивнула. Вдалеке раздался визг сирены скорой помощи. На земле светловолосый мужчина все еще работал над Лэтемом. Его рукава собрались у подмышек, обнажив часть татуировки — «ау» над сердцем. Под дождем казалось, что красные буквы будут капать в сердце.

Скрипя тормозами, машина скорой помощи остановилась. Из нее выскочили двое медиков.

Первый подошел к блондину сзади. Положив ему руку на плечо, он сказал: «Хорошо. Сейчас мы займемся этим».

Блондин не сбился с ритма.

«Все в порядке», — сказал медик громче. «Теперь можешь остановиться. Ты защищен».

Он продолжал считать и надавливать на грудь Лэтэма, считал и дышал в безмолвный рот Лэтэма.

Медик схватил его за обе руки и дернул вверх. Прежде чем блондин успел встать, другой медик уже был на его месте.

«Он умрет! Не дайте ему умереть! Он не может умереть!» Мужчина пытался освободиться. Его волосы развевались по бровям, рубашка была мокрой. На его лице была кровь — кровь Лэтэма. Дождь смыл ее, оставив оранжевые полосы на его щеках. «Он не может умереть. Это несправедливо. Вы должны спасти его!»

«Он получает наилучшую медицинскую помощь», — сказал Перейра.

Блондин наклонился к действию, но медик оттащил его назад. Позади нас машины, теперь ограниченные одной полосой, ехали медленно, их двигатели натужно работали на первой передаче, фары освещали заднюю часть машины скорой помощи, словно бесцветные мигалки. Дождь капал мне на волосы, под воротник куртки, собираясь там в мокрую лужу.

Повернувшись ко мне, Перейра пожал плечами. Я кивнул. Мы оба видели таких добрых самаритян, как он, людей, которые так увлекаются, что не могут отпустить.

Я повернулся к магазину через дорогу. «Свидетель звонил оттуда. Хотите, чтобы я проверил?»

Она кивнула. Это был ее участок, ее дело. Я просто оказал ей услугу.

Я прошел через Университет. Магазин был типичным — небольшая витрина с яблоками, бананами, луком, картофелем, два сморщенных зеленых перца спереди, а остальное пространство занимали ряды банок и коробок, удивительно много из которых были красными, требующими внимания покупателей и не имеющими одинаковости. Полки поднимались высоко. Там были упаковки Bisquick, карри и Garam Masala, до которых женщина в Benares Café не смогла бы дотянуться. В глубине стоял холодильник для молока и сыра, а за прилавком у двери — бутылки водки и бурбона на одного человека — и невысокий смуглый мужчина, предположительно Хан.

«Я детектив Смит», — сказал я, протягивая щит. «Вы звонили нам по поводу аварии?»

«Да», — сказал он. «Я Фариб Хан. Я владелец этого магазина. Вот почему я не могу уйти, чтобы прийти к вам, понимаете». Он указал на пустое помещение.

Я кивнул. «Но вы видели аварию?»

«Да, да». Он покачал головой из стороны в сторону в этом сбивающем с толку индийском знаке утверждения. «Мистер Лэтэм...»

«Ты его знаешь?»

«Он мой клиент уже год. Шесть дней в неделю».

«С понедельника по субботу?»

«Да, да. Он останавливается по дороге из Сан-Франциско».

«Он работает по субботам?» Это был не тот график, который я ожидал от обеспеченного архитектора.

«Он преподает. После занятий он обедает и едет домой, понимаете? И останавливается здесь».

Я подумал о Грэме Лэтеме в его дорогом костюме, за рулем своего «Мерседеса». Я вспомнил, почему он сбил женщину четыре года назад. Грэм Лэтем не ради карри стал бы посещать этот скудно укомплектованный магазин. «Он что, каждый день покупал спиртное?»

«Да, да». Обернувшись, он взял с полки бутылку водки. «Он покупает это».

Так что Грэм Лэтэм не изменился. Я не знаю, почему я мог предположить иное. «Он открыл его перед тем, как уйти?»

«Он не бродяга, не как те, кто приходит сюда не покупать, а смотреть, воровать. Мистер Лэтем — джентльмен. Для него я кладу бутылку в сумку, чтобы отнести домой».

«Потом вы смотрели, как он уходил? Вы видели аварию?»

Снова покачивание головой. «Я вижу, но это не случайность. Мистер Лэтем, он идет через улицу, к своей большой машине. Он нездоровый человек». Хан многозначительно взглянул на бутылку. «Поэтому я смотрю. Я боюсь падения на улице, да? Но он идет прямо. Потом машина поворачивает за угол, едет на него. Мистер Лэтем отскакивает. Тогда он быстр, видите ли. Машина поворачивает, едет на него. Он не может убежать. Его сбивают. Машина уезжает».

«Вы хотите сказать, что водитель пытался сбить Лэтэма?»

«Да, да».

Я невольно оглянулся на улицу. Тела Лэтэма уже не было. Свидетели, Джон Эскин и реаниматор, стояли рядом с Перейрой. Прибыла подмога. Один из мужчин осматривал коричневый «мерседес».

Повернувшись к Хану, я спросил: «Как выглядела машина?»

Он пожал плечами. «Старый, среднего размера».

«Можете ли вы сказать более конкретно?»

Он прикрыл глаза, пытаясь. Наконец, он сказал: «День серый, идет дождь. Машина не новая, не из тех, что я видел в рекламе. Она светлая. Серая? Синяя?»

«А что с водителем?»

Он снова пожал плечами.

«Мужчина или женщина?»

Прошло мгновение, прежде чем он сказал: «Все, что я вижу, красное — свитер? Да? Куртка?»

Потребовалось всего несколько дополнительных вопросов, чтобы понять, что я узнал все, что знал Фариб Хан. К тому времени, как я перешел улицу к месту происшествия, Перейра закончил со свидетелями, и один из сопровождающих допрашивал пару, прислонившуюся к дверному проему. Свидетели ничего не видели. Джон Эскинс был в задней части магазина в тот момент, когда Лэтэм был сбит, а женщина в кафе Benares — Помилла Патель — ничего не видела, пока не услышала, как его сбила машина. А мужчина, остановившийся, чтобы сделать искусственное дыхание — Рэндалл Селлинек — даже не видел, как отъехала машина. По крайней мере, так они сказали.

Они стояли, немного поодаль друг от друга, словно каждый из них считал оставшихся двоих неподходящей компанией. Конечно, они были теми тремя, которые никогда не соберутся вместе ни при каких других обстоятельствах. Джон Эскин сжимал свою коричневую сумку, настороженно дергая глазами. Помилла Патель посмотрела на него с отвращением, как будто он один был ответственен за упадок района. А Рэндалл Селлинек просто стоял, позволяя холодному дождю падать на его рубашку и стекать по его голым рукам.

Я отвел Перейру в сторону и передал мне то, что рассказал Хан.

Она схватила одного из приспешников и сказала ему вызвать дополнительную помощь. «Если это возможное убийство, нам придется прочесать территорию. Нам нужно будет допросить всех в этом квартале и тех, кто по обе стороны. Нам понадобится кто-то, чтобы проверить машины и мусор. Приведите как можно больше людей».

Он поднял бровь. Мы все знали, сколько их будет.

Мне Перейра сказал: «Вы хотите отвезти Эскинса или Селлинека в участок для дачи показаний?»

Я колебался. «Нет... Предположим, мы позволим им уйти и будем за ними присматривать. У нас есть рабочая сила».

«Ты серьезно, Джилл? Это вряд ли можно назвать правилами».

«Я возьму на себя ответственность».

Тем не менее, она выглядела неловко. Но она помогала мне в слишком многих делах за эти годы, чтобы полностью сомневаться во мне. «Ну ладно. Это на вашей совести». Она двинулась к свидетелям. «Вот и все, ребята. Спасибо за сотрудничество».

Эскинс, казалось, был ошеломлен, но не собирался подвергать сомнению свою удачу. Он двинулся на запад, быстро, но неуверенно, к убогому жилищу у залива. Я покачал головой. Перейра кивнул одному из резервистов, и тот повернулся, чтобы последовать за Эскинсом.

Селлинек бросил последний взгляд на место своих тщетных усилий и пошел на восток, к авеню Сан-Пабло и лучшим кварталам за ней. Он не выглядел удивленным, как Эскинс, но у него не было такого же типа контакта с нами. Я наблюдал, как он переходит улицу, затем последовал за ним. Кварталы были короткими. Он дошел до авеню Сан-Пабло, подождал, пока загорится свет, затем перешел. Мне пришлось бежать, чтобы успеть на свет.

На дальней стороне Университетской авеню движение набирало обороты. Раздавались гудки. Футбольный матч закончился. Первые гуляки добрались до этого места. Я оглянулся на несколько кварталов назад, на место происшествия, гадая, не решила ли проститутка переждать нас. Но я был слишком далеко, чтобы сказать наверняка.

Селлинек перешел еще одну улицу, потом еще одну. Дождь хлестал по его белой рубашке. Его светлые волосы прилипли к голове. Он пошел дальше, ни разу не обернувшись.

Я отпустил его на пять кварталов, просто чтобы убедиться, а потом догнал. «Господин Селлинек. Вы помните меня, одного из полицейских. Мне нужно будет задать вам еще несколько вопросов».

«Я? Слушай, я просто остановился, чтобы помочь этому человеку. Я не хотел, чтобы он умер. Я хотел, чтобы он жил».

«Я верю тебе. Ты вырубился, пытаясь спасти его. Но это все еще оставляет вопрос, почему? Почему ты вообще оказался в этом районе?»

«Просто проездом».

"Пешком?"

«Да, пешком».

«Под дождем, в одной рубашке?»

"Так?"

«Расскажите мне еще раз, почему вы решили сделать ему СЛР»

«Я видел, как его сбила машина. Она была новой и серебристой. У нее была большая блестящая решетка. Почему ты стоишь здесь и пристаешь ко мне? Почему ты не ищешь эту машину?»

«Потому что его не существует».

«Я это видел ».

"Когда?"

«Когда это его ударило».

«Но вы не заметили пассажиров. Вы не смогли описать водителя».

«Машина была слишком далеко. Я был на углу, за ней. Я же говорил».

«Вы не посмотрели на него, когда он проезжал мимо вас?»

«Нет. Я был поглощен своими мыслями. Я не собирался переходить улицу. Не было смысла смотреть на движение. Потом его сбила машина. Он умирал, когда я добрался до него — я не мог позволить ему умереть».

«Я верю в это. Ты не хотел, чтобы у него было что-то столь легкое, как смерть».

"Что?"

«Не было никакой серебристой машины или блестящей решетки, мистер Селлинек». Он начал протестовать, но я поднял руку. «Вы сказали, что были позади машины и не заметили ее, пока она не врезалась в Лэтем. Вы не могли видеть, какая у нее решетка. Это вы сбили Лэтема».

Он ничего не сказал. Он просто стоял, позволяя дождю стекать по его лицу.

«Мы проверим местность», — сказал я. «Мы найдем машину, которую вы использовали, — может, это не ваша машина, может, заведенная по неосторожности, но отпечатки будут. У вас не было времени стереть их все. Мы также найдем ваш красный свитер. Когда вы планировали сбить Лэтема, вы и не думали, что вам придется остановиться и попытаться спасти его жизнь, не так ли? И как только вы поняли, что вам нужно вернуться к нему, вы сняли свитер, потому что боялись, что кто-то его увидит. Разве не так все и произошло, мистер Селлинек?»

Он по-прежнему ничего не говорил.

Я посмотрел на татуировку на его руке. Теперь она была видна полностью — полное имя над сердцем. Там было написано «Кей».

«Ты был парнем Кей Хиллман, не так ли? Вот почему ты сбил Лэтем — потому что она умерла на прошлой неделе, и ты хотел отомстить».

Все его тело начало трястись. «Лэтем был пьян, когда сбил Кея. Но у него был толковый адвокат, он лгал в суде, он отделался условным сроком. То, что он сделал с Кеем... это было просто неудобством для него. Это даже не изменило его привычек. Он по-прежнему пил за рулем. Он по-прежнему останавливался шесть дней в неделю у одного и того же магазина, чтобы купить выпивку. Рано или поздно он бы сбил кого-нибудь еще. Это был просто вопрос времени.

«Я хотел отомстить, конечно. Но не потому, что Кей умерла. А за те четыре года, что она прожила после того, как он ее ударил. Она не могла сидеть без боли; она не могла лежать. Таблетки не помогали. Ничего не помогало. Боль только усиливалась, месяц за месяцем». Он закрыл глаза, сдерживая слезы. «Я не хотел, чтобы Лэтэм умер. Я хотел, чтобы он страдал так же, как Кей».

Теперь настала моя очередь ничего не говорить.

Селлинек тяжело сглотнул. «Это несправедливо», — сказал он. «Ничто из этого не справедливо».

Он был прав. Все это было совершенно несправедливо.


ПОЛУНЕВИДИМЫЙ ЧЕЛОВЕК

БИЛЛ ПРОНЗИНИ И ДЖЕФФРИ УОЛЛМАНН

«Полуневидимка» из названия этой истории — патрульный Фред Галлахер, полицейский, который считает, что он «мало что сделал за почти три десятилетия своей службы в столичной полиции, кроме как стоял у номеров отелей и мотелей, квартир, личных покоев во всем, от особняков до лачуг, — подглядывая через дверные проемы за всеми мыслимыми типами преступлений, которые человек мог совершить против своего ближнего. Он был своего рода безучастным, вечно отстраненным наблюдателем, как один из тех болезненно любопытных, которые всегда собирались на месте любого насильственного происшествия, — для всех заинтересованных лиц знакомая синяя униформа вместо человека». Но Фред Галлахер ничуть не хуже своего начальства; на самом деле, как он доказывает здесь, он их начальник, когда дело доходит до раскрытия, казалось бы, невыполнимого преступления. Билл Пронзини и Джеффри Уоллман совместно написали множество рассказов, два вестерна и один криминальный роман («День Луны») , большинство из которых были опубликованы под совместным псевдонимом Уильям Джеффри.

Патрульный Фред Галлахер стоял на своем посту у приоткрытой двери номера 103 в фешенебельном мотеле «Уайтуотер» и слушал, как лейтенант Оуэн Конрой вместе с капитаном детективов Филипом Фабианом обсуждают подробности убийства, совершенного там ранее в тот день.

В течение последних нескольких лет Галлахер был назначен на канцелярские обязанности в штаб-квартире, так что он был всегда доступен в качестве водителя для старших должностных лиц детективного отряда. Он отвез лейтенанта Конроя в Уайтуотер в ответ на этот конкретный визг и стоял на страже перед комнатой 103 с момента их прибытия около четырех часов назад. За это время он видел тело мертвого человека, Аарона Мэддокса; и молча наблюдал — никто не удосужился поговорить с ним, или, казалось, даже не посмотрел на него — за прибытием лабораторной бригады, помощника судмедэксперта и санитаров, их окончательным отъездом, а затем за прибытием капитана Фабиана.

Как он иногда думал в прошлом, так он думал и сейчас, что, как будто он мало что сделал за свои почти три десятилетия в столичной полиции, кроме как стоял у номеров отелей и мотелей, квартир, личных покоев во всем, от особняков до лачуг, — подглядывая через дверные проемы за всеми мыслимыми типами преступлений, которые человек мог совершить против своего ближнего. Он был своего рода безучастным, вечно отстраненным наблюдателем, как один из тех болезненно любопытных, которые всегда собирались на месте любого насильственного происшествия, — для всех заинтересованных лиц знакомая синяя униформа вместо человека по имени Фред Галлахер.

Полуневидимый человек.

Он был худым и светлокожим, с обычными чертами лица и мягкими карими глазами. Три недели назад он отпраздновал свой пятидесятый день рождения — без празднеств и в полном одиночестве, потому что он никогда не был женат и не имел родственников в этом городе или штате. Пятьдесят лет и двадцать семь лет в качестве копа, двадцать семь лет в качестве патрульного. Он вырос в многоквартирных домах Балтимора и бункерах Второй мировой войны, и сдал экзамены на государственную службу вскоре после увольнения из армии.

Он обладал острым природным умом, но его ум был таким, что нелегко усваивал академические знания; этот факт, в сочетании с нехваткой средств, удерживал его от рассмотрения колледжа. Кроме того, он был тихим, пассивным, почтительным человеком по своей природе. В результате новая порода полицейских, с их гражданским рвением, научной специализацией, университетской и полицейской академической подготовкой, последовательно продвигалась выше него. Когда-то он был зол по этому поводу; теперь он просто устал и смирился.

Он переместил вес, чтобы облегчить хроническую боль в ногах — из-за варикозного расширения вен. Пока лабораторная бригада осматривала комнату. Лейтенант Конрой, который был на три года моложе Галлахера, обратил на него внимание достаточно давно, чтобы ритуально и с осознанным или неосознанным покровительством спросить, не хочет ли он стул.

Как всегда, Галлахер вежливо отказался. Он устал и смирился, да, и это правда, что ежедневное надевание его накрахмаленной, блестящей униформы стало унылой рутиной, но он все еще сохранял определенную долю гордости. Он примет то, что жизнь и выбранная им профессия преподнесут ему стоя, а не сидя.

Слушая разговор лейтенанта и капитана внутри, Галлахер заставил свои мысли отвлечься от личных размышлений и занял свой разум визуализацией комнаты. Она была просторной, с низким потолком и, без сомнения, похожей на все остальные помещения в U-образном мотельном комплексе. Три стены были обшиты панелями из орехового шпона. Четвертая, прямо напротив входа в холл, представляла собой трехчетвертное стеклянное окно и раздвижную стеклянную дверь, выходящую на террасу из плитняка и центральный двор, и одну четверть встроенного шкафа, левая сторона которого примыкала к стене, разделяющей комнату 103 и комнату 105.

Нижняя половина шкафа состояла из шести ящиков, а левая половина была шкафом с открытой роликовой дверью, за которой не было ничего, кроме пустой деревянной вешалки для одежды. В центре комнаты с этой стороны стояла очень широкая двуспальная кровать, а у внешней стены стоял длинный тонкий письменный стол.

В другой половине комнаты, примыкающей к номеру 101, находилась багажная полка с открытым чемоданом Мэддокса, телевизор на настенном кронштейне, одно кресло и лампа для чтения, а также дверь в ванную комнату.

Звук голоса Конроя подсказал Галлахеру, что лейтенант расхаживает взад-вперед по бордовому ковру. Конрой был невысоким, смуглым, напряженным человеком, у которого было много нервной энергии. Капитан Фабиан — крепкого телосложения, с серыми глазами, полузакрытыми, словно в постоянной медитации — по-видимому, сидел в кресле. Фабиан обычно не выходил на поле, но это конкретное дело об убийстве настолько озадачило Конроя, что он счел необходимым вызвать капитана для консультации.

Конрой сейчас говорил: «По словам клерка Хедвига, Мэддокс только что зарегистрировался, примерно за десять минут до того, как в него выстрелили. У него не было времени сделать что-либо, кроме как открыть чемодан и снять спортивную куртку».

«Сколько человек слышали выстрел, Оуэн?»

«Обитатели двух соседних комнат, оба из которых являются явными подозреваемыми — Гордон Северин в 105 и Ральф Окли в 101. Сотрудница регистратуры Хедвиг тоже услышала это; она была первой, кто отреагировал».

«Хедвиг видит дверь в эту комнату со стойки регистрации, верно?»

«Правильно. Угол наклона стола в вестибюле позволяет ему хорошо видеть все это крыло, от номеров 101 до 111».

«Были ли в вестибюле или во дворе люди, которые могли что-то видеть?»

«Пока что мы ничего не нашли. Довольно много комнат сейчас пустуют».

«Хорошо, продолжайте».

«Ну, Хедвиг прибежала, чтобы расследовать выстрел, и Окли из комнаты 101 присоединился к нему у двери, может быть, через тридцать секунд. Когда они не смогли получить ответ отсюда, стуча по дверной панели, Хедвиг попробовала ручку; она была заперта изнутри. Он использовал свой ключ, чтобы открыть дверь, и они обнаружили Мэддокса, распростертого на кровати с простреленным левым виском.

«Северин из 105-го дома затем явился, задержался, потому что, по его словам, принимал душ; он был одет в халат, а его волосы были мокрыми, хотя это не обязательно подтверждает его заявление. В любом случае, Хедвиг снова заперла дверь и немедленно позвонила нам. Он клянется, что никто ничего здесь не трогал».

«Раздвижная стеклянная дверь тоже была заперта изнутри?» — спросил Фабиан.

«Правильно. Предохранительный болт, который сейчас требуют страховые компании, был надежно закреплен. Мы проверили на наличие следов отмычки, и, как вы видели, их нет. Кроме того, снаружи нет ручки или замка, а в раме есть плотно прилегающие пазы. Просто нет возможности, чтобы этот болт был перемещен снаружи. А поскольку Хедвиг находится на стойке регистрации, убийца никак не мог выйти через дверь в коридор и его не заметили».

Галлахер услышал, как Фабиан поднялся на ноги и открыл дверь ванной; затем: «А что насчет окна здесь?»

«Также закрыто и заперто изнутри», — сказал ему Конрой.

Дверь ванной комнаты захлопнулась. «Хедвиг, Северин и Окли согласны, что выстрел определенно был произведен изнутри этой комнаты?»

«Они это сделали, хотя никто из них не смог точно определить, в какой части комнаты они находились».

«И все же вы нашли орудие убийства снаружи, на террасе».

«Да, лежит примерно в десяти футах за запертой стеклянной дверью. Теперь ты понимаешь, почему я так чертовски озадачен, Фил».

«Ну, ответ должен быть, это точно. Есть что-нибудь из Регистрации оружия по оружию?»

«Он не зарегистрирован. Это Smith and Wesson Target калибра .22».

«Отпечатков, конечно, нет».

«Вытерто начисто».

«Лаборанты вообще ничего не нашли? В комнате?»

«Нет. Они осмотрели комнату полдюжины раз, и не нашли ни единого признака, указывающего на то, как было совершено убийство. Они нашли несколько скрытых отпечатков, принадлежащих горничной, а также один большой палец Мэддокса на ручке внутри стеклянной двери. Вот и все».

«Никаких следов борьбы?»

«Ни одного. Все было на своих местах. О, кровать была слегка смята там, где Мэддокс упал на нее, а его куртка лежала на полу в шкафу вместе с парой вешалок для одежды, но в остальном комната была точно такой же, какой ее оставила горничная, приготовив ее сегодня утром».

«Отпечаток Мэддокса на ручке раздвижной двери означает, что он, должно быть, открыл ее, чтобы подышать воздухом или выйти на террасу и осмотреться».

«Я об этом думал, — сказал Конрой, — но все равно нет никакой возможности, чтобы убийца мог войти через эту дверь, застрелить Мэддокса, а затем запереть дверь изнутри, выйдя снова».

«Вы обыскали комнаты и вещи Северина и Окли?»

«Мы это сделали. Та же история — ничего, что можно было бы даже отдаленно истолковать как уличающее или разъясняющее».

Раздался звук чиркающей спички, и Галлахер понял, что капитан Фабиан зажег свою покрытую пламенем трубку; он слышал звук затягивания, похожий на легкие порывы ветра, доносившиеся из комнаты.

Фабиан тогда спросил: «Оукли и Северин были деловыми партнерами покойного?»

«Да. Все трое были партнерами в небольшой нью-йоркской инвестиционной консалтинговой фирме — OSM Consultants. Еще два года назад она называлась Oakley and Severin Consultants; затем Мэддокс купил партнерство и убедил двух других упростить название. Он был бойким и убедительным, как мне сказали, настоящим огненным шаром. Он сколотил небольшое состояние с помощью рискованных спекуляций и сказал, что теперь готов играть более скрытно и поэтому хочет респектабельности устоявшейся и консервативной фирмы. Однако, если обвинения Харрисона Колдера верны, Мэддокс либо передумал в середине пути, либо имел скрытый мотив с самого начала».

«А что насчет этого Колдера?»

«Бизнесмен на пенсии и инвестор, чьим счетом занимался Северин до того, как Мэддокс присоединился к фирме; затем Мэддокс взял его на себя по настоянию Колдера, потому что Колдер был впечатлен энергией и напористостью Мэддокса. В последнее время Колдер стал подозрительно относиться к управлению своими инвестициями, и вчера он узнал через брокера в Нью-Йорке, что акции, недавно купленные для него OSM, были сомнительными и не стоили и близко тех денег, которые он за них заплатил.

«Колдер знал, что трое партнеров будут жить здесь, в Whitewater, поэтому он пришел, чтобы встретиться с ними вчера вечером. Мэддокса еще не было, но Колдер имел слова — очень сильные слова — с Окли и Северином. Они умоляли его не делать ничего опрометчивого, пока у них не будет возможности поговорить с Мэддоксом; Окли сказал ему, что если его обвинения обоснованы, Мэддокс был единственным, кто мог спланировать мошенничество».

«Какую выгоду его предполагаемое мошенничество принесло бы лично Мэддоксу?»

«Как я понял, покупая эти не входящие в совет директоров акции, он мог организовать откаты от вовлеченных в это квазилегальных компаний — все это перекачивалось в его собственный карман. Так что, если это правда, он не только обманывал клиентов OSM, но и выдаивал репутацию самой фирмы. Из того, что сказал мне Окли, репутация — это жизненная сила любой инвестиционной консалтинговой или брокерской компании, и такого рода двуличие может привести к полному краху. Другими словами, даже если Окли и Северин были невиновны в этом деле и возместили ущерб, их фирма все равно могла обанкротиться».

Несколько мгновений тишины. Затем до Галлахера донесся звук чирканья еще одной спички; трубка Фабиана погасла. Галлахер поднял один блестящий черный ботинок, затем другой, чтобы облегчить боль в ногах.

Капитан Фабиан наконец спросил: «Как долго Северин и Окли находятся здесь, на Уайтуотере?»

«Два дня».

«По какой причине?»

«Они приехали, чтобы попытаться убедить нескольких крупных инвесторов, проживающих в этом районе, перевести свои счета в OSM. Им пришлось довольствоваться Whitewater вместо одного из крупных отелей в центре города из-за проходящего в то время политического съезда штата».

«Почему Мэддокс изначально не пошёл с ними?»

«Он работал с другим клиентом в Олбани».

«Был ли Колдер здесь во время стрельбы?»

«Он говорит, что не был, но не может этого доказать», — ответил Конрой. «Он был здесь примерно за час до прибытия Мэддокса, для еще одного разговора с Окли и Северином, а затем заявил, что пошел прогуляться по окрестностям, чтобы выпустить пар перед встречей с Мэддоксом; он вернулся вскоре после того, как мы приехали. Я отправил людей сейчас проверять возможные подтверждающие свидетели».

«Расскажите мне что-нибудь об Окли, Северине и Колдере — ваши впечатления, любые личные факты, которые вам удалось раскопать».

«Ну, Ральфу Окли шестьдесят один год, он вдовец без детей — нравоучительный, ультраконсервативный. Его хобби — решать акростихи, криптограммы и тому подобное, что может что-то значить, а может и нет; я узнал об этом от Северина. У меня сложилось впечатление, что Окли никогда не одобрял Мэддокса, но был достаточно проницателен, чтобы понять, что ему и Северину нужна свежая и воодушевленная кровь, если фирма хочет привлечь новых клиентов; вот почему они позволили Мэддоксу купить.

«Значит, обвинения Колдера, должно быть, сильно его задели».

«Правильно. И Северин тоже, хотя он тихий и интроспективный тип, который не показывает многого из того, что он чувствует или думает. Ему сорок восемь, и он живет на Лонг-Айленде со своей женой. Довольно домосед, не пьет и не курит; Окли говорит, что Северин в свободное время делает безделушки из дерева и вещей. По-своему он такой же консервативный, как Окли; и он также, кажется, не одобряет Мэддокса.

«Колдер, с другой стороны, язвителен и очень возбудим. Он довел себя до ярости, пока я брал у него интервью, обычная болтовня о притеснениях со стороны полиции. Он разведен, ему пятьдесят пять, он немного жизнерадостен, если его так слушать, и гордится тем, что он аккуратен и хорошо одет; эти два последних факта, по его словам, являются дополнительными причинами, по которым он сначала привязался к Мэддоксу, поскольку Мэддокс был таким же. Колдер был производителем электронных устройств с дистанционным управлением до выхода на пенсию, и в этом, я полагаю, может быть какой-то смысл; но если так, я просто не понимаю, как это сделать».

«Что-нибудь еще, Оуэн?»

«Пока ничего, капитан».

Галлахер напряг мышцы плеч — спина начала болеть вместе с ногами — затем заглянул в дорого обставленный, украшенный растениями вестибюль. Теперь он был пуст, как и коридор в обоих направлениях; другие патрульные дежурили у входа, чтобы не пускать зевак и репортеров, а Хедвиг, Оукли, Северин и Колдер были задержаны в холле мотеля для дальнейшего допроса.

Ничто не отвлекало внимание Галлахера; его мысли блуждали взад-вперед по разговору, который он только что подслушал и который частично воспроизводился в комнате 103.

Через некоторое время он услышал, как капитан тяжело выдохнул и сказал, что дальнейшие предположения кажутся бессмысленными, и пришло время ему лично допросить подозреваемых. Галлахер выпрямился в позе внимания, когда Фабиан и лейтенант Конрой появились в коридоре.

Капитан метнул на него взгляд. «Держи оборону, Галлахер. Мы сейчас вернемся».

«Да, сэр». А затем, повинуясь порыву: «Будет ли ничего, если я останусь в комнате, а не буду стоять здесь, в коридоре?»

Конрой пожал плечами. «Как хочешь».

Галлахер наблюдал, как двое его начальников спустились в вестибюль, направляясь в гостиную, затем медленно повернулся и вошел в пустую комнату.

Когда Фабиан и Конрой вернулись через час, Галлахер терпеливо стоял у двери, прямо внутри комнаты 103.

Капитан говорил: «... после допроса всех троих я вынужден согласиться, что нет ни единого чёрта, указывающего на кого-либо как на убийцу. У всех есть мотивы, но нет очевидной возможности, и хотя мне неприятно это признавать, я не могу понять, как могло быть совершено убийство. У меня такое чувство, что один из них виновен, как и ты, Оуэн, но кто именно?»

Галлахер тихо сказал: «Гордон Северин, сэр, в комнате 105».

Фабиан и Конрой резко остановились, обернулись, и Галлахер увидел, как на их лицах отразилось недоверие — не столько из-за того, что он сказал, как он думал, сколько из-за того, что он это сказал. Но теперь они смотрели на него, действительно смотрели на него.

Капитан спросил: «Что вы сказали?»

«Этот Гордон Северин убил Аарона Мэддокса, сэр».

«Как, черт возьми, вы можете делать подобные заявления?»

Галлахер глубоко вздохнул и медленно выдохнул, не отрывая глаз от них. «Я не мог не услышать, как вы с лейтенантом обсуждали все детали дела некоторое время назад, сэр, и я задумался о некоторых вещах, которые вы сказали. Они как бы сформировали схему в моем сознании, и мне пришла в голову идея, и я проверил ее, пока вас не было. Это правильный ответ, все верно».

Они продолжали смотреть на него.

«Я не уверен, что понимаю все эти дела с инвестиционным консультированием и мошенничеством с акциями», — сказал Галлахер, — «но не похоже, что обвинения Колдера спровоцировали убийство. Он столкнулся с Северином и Оукли только вчера вечером, как вы сказали, и это преступление, которое должно было быть спланировано заранее. Возможно, Северин сам узнал, что Мэддокс делал с клиентами OSM и с самой фирмой, решил убить его, а затем, возможно, попытался скрыть мошенничество Мэддокса до того, как кто-либо из их людей узнал об этом; слишком поздно для этого после прихода Колдера, но не слишком поздно, чтобы осуществить свой план убийства Мэддокса. Какими бы ни были мотивы Северина, я думаю, они рано или поздно всплывут».

Он сделал паузу. «В любом случае, главное, что Северин — убийца. Доказывает это тот факт, что он — жилец комнаты 105».

«Какое отношение к этому имеет комната 105?» — потребовал Конрой. «Как Северин мог попасть оттуда сюда, чтобы убить Мэддокса, а затем вернуться обратно?»

«Он этого не сделал, сэр. Он застрелил Мэддокса из его комнаты, из дома номер 105».

Двое чиновников обменялись недоверчивыми взглядами, как будто они думали, что Галлахер тихо сошел с ума. Фабиан сказал: «Ради бога, мужик, убил его через сплошную стену?»

«Да, сэр, именно так — сквозь сплошную стену. Если вы пойдете сюда со мной, я покажу вам, как он это сделал».

Он подвел их к встроенному шкафу, заглянул в пустой шкаф, затем снова посмотрел на Конроя.

«Сэр», сказал он, «раньше вы упомянули, что нашли спортивную куртку Мэддокса на полу шкафа. Что ж, это показалось мне довольно странным, потому что вы упомянули еще кое-что — Мэддокс, как и Колдер, был аккуратным и хорошо одетым. Я сам довольно аккуратный человек, а аккуратные люди никогда не уронят дорогую спортивную куртку на пол шкафа.

«Кроме того, вы сказали, что в этой комнате все было так, как оставила горничная, когда убиралась сегодня утром; и все же на полу в шкафу были вешалки для одежды. Я спросил себя, почему и спортивная куртка , и вешалки должны быть там — единственные две вещи, которые не на своем месте. И вот тогда мне пришла в голову идея».

Галлахер потянулся в шкаф и взял деревянную вешалку для одежды, которая была прикреплена к стенкам шкафа внутри деревянных кольцевых кронштейнов. Стержень был свободен, и он смог выдернуть конец из левого кронштейна. На этом конце, когда он вытащил стержень в поле зрения Конроя и Фабиана, был круглый прокол с резьбой — такой, какой мог бы сделать небольшой деревянный кран.

Внутри левого кольца было аккуратно просверлено отверстие, немного большее, чем окружность штанги; через отверстие, которое проходило через стены как шкафа, так и комнаты, они могли видеть деревянный конец другой штанги для одежды — той, что находилась в шкафу в комнате 105.

Капитан Фабиан изумленно сказал: «Ну, черт возьми. Несмотря на всю тщательность работы лабораторной команды, у них просто не было причин додуматься до удаления этого стержня; черт, это то, на что вы смотрите, но никогда не видите».

Да, подумал Галлахер, то, на что смотришь, но никогда не видишь. Он сказал: «Похоже, Северин вынул стержень в своем собственном шкафу, в комнате 105, затем просверлил отверстие; он знал из резерваций, что Мэддокс будет занимать эту комнату, 103, и у него было два дня, чтобы сделать работу и избавиться от стружки, скобы и сверла, которые он использовал. Вы сами сказали, лейтенант, что его хобби было делать безделушки из дерева, так что такого рода вещи не были бы для него проблемой. Если бы стержень был на месте в его шкафу, у горничной не было бы никаких признаков того, что что-то было необычным, когда она пришла бы убираться.

«Непосредственно перед приходом Мэддокса он, должно быть, включил душ, намочил волосы и надел халат. Он снова вынул стержень, вставил кран в конец стержня в 103, затем вытащил его через отверстие в свой шкаф. Когда он это сделал, вешалки, естественно, упали на пол. Северин ждал в своем шкафу, затем, я бы сказал, заглядывая в отверстие; как только Мэддокс пришел сюда и откинул дверь, чтобы повесить куртку, Северин вставил дуло .22 и выстрелил в него. Мэддокс бросил куртку, отшатнулся и упал на кровать.

«Затем Северин просунул стержень 103 обратно через отверстие и вставил его на место в кронштейны, а затем открутил кран. Он открыл раздвижную дверь в своей комнате и вынес орудие убийства на террасу, предварительно стерев отпечатки пальцев, выключил душ и присоединился к Окли и Хедвиг в этой комнате».

Когда Галлахер закончил говорить, наступила долгая, напряженная, медитативная пауза. Конрой прервал ее, сказав: «Боже мой, все сходится, все сходится».

Фабиан мрачно сказал: «Пойдем за Северином».

Конрой повернулся к Галлахеру и коротко схватил его за руку. «Парень, ты проделал прекрасную детективную работу».

«Позаботься о том, чтобы получить ведомственную повестку», — небрежно сказал капитан, и они с Конроем направились к двери. Затем, как будто вспомнив: «Тебе лучше остаться здесь и присматривать за всем. Мы позовем тебя, если ты нам понадобишься».

«Да, сэр».

Они поспешили выйти, и Галлахер прислушался к их удаляющимся шагам по коридору. Департаментская повестка, подумал он; рукопожатие от комиссара и, может быть, его имя в местных газетах — может быть. Но это все. Никакого повышения, даже если он уже не слишком стар для этого. Его «прекрасная детективная работа» будет считаться счастливой случайностью, не более того, и быстро забудется.

Фабиан, Конрой и все остальные — это было самое худшее — продолжали бы смотреть на него, не глядя на него, не видя его; слова и действия капитана и лейтенанта минуту назад достаточно ясно сказали ему об этом. А еще через двенадцать лет на его пенсионном ужине будут золотые часы и скудная пенсия патрульного, а через три месяца никто бы на самом деле не вспомнил человека, которого звали Фред Галлахер. Полуневидимый человек исчез бы окончательно.

Он медленно пошел через комнату, остро ощущая боль в ногах, и посмотрел на мягкое кресло. Он долго смотрел на него, потом подумал: Нет, это все, за что мне осталось держаться; я не позволю им забрать и мою гордость.

Галлахер вышел в холл, закрыл за собой дверь и замер, ожидая возвращения своего начальства.


ПАСЛЕН


ЭД МАКБЕЙН

Серия «87-й участок» Эда Макбейна (Эван Хантер), которая началась в 1956 году с «Ненавистника полицейских» и продолжается по сей день, широко и справедливо хвалилась американцами как лучшая полицейская процедурала. (Возможно, она является лучшей из всех процедур, прошлых и настоящих.) Исследования Макбейна реальных методов работы полиции являются скрупулезными, современными и ярко включены в его истории; и его понимание «менталитета копа» острое. «Ночная тень» является одним из лучших коротких произведений о 87-м участке; по словам Эллери Куина, она рассказывает об «одной ночи из жизни и смерти детективов Стива Кареллы, Коттона Хоуза, Берта Клинга, Мейера Мейера и остальных членов отряда...». .одна ночь, которая представляет собой микрокосм мегаполиса — мозаику убийств, вандализма, призраков (!), взрывов, краж, пропавших без вести, наркоманов, торговцев наркотиками, пьяниц и нарушителей общественного порядка, грабителей, грабителей...»

Утренние часы ночи наступают здесь незаметно.

На облупившемся циферблате настенных часов — минута до полуночи, а затем полночь, и минутная стрелка заметно и рывком движется в новый день. Утренние часы уже начались, но едва ли кто-то заметил это. Несвежий кофе в размокших картонных контейнерах на вкус такой же, как и тридцать секунд назад, спазматический ритм щелкающих пишущих машинок не ослабевает, пьяный в другом конце комнаты кричит, что мир полон жестокости, а сигаретный дым поднимается к циферблату часов, где, незамеченный и неоплаканный, старый день уже две минуты как умер.

И тут звонит телефон.

Мужчины в этой комнате — часть усталой рутины, несколько потрепанные по краям, такие же выцветшие и мрачные, как и сама комната, с ее столами, покрытыми следами от сигарет, и ее грязными зелеными стенами. Это мог бы быть офис обанкротившейся страховой компании, если бы не доказательства в виде пистолетов в кобурах, висящих на ремнях на спинках деревянных стульев, выкрашенных в более темный зеленый цвет, чем стены. Мебель древняя, пишущие машинки древние, само здание древнее — что, возможно, и уместно, поскольку эти люди вовлечены в то, что является древним занятием, занятием, которое когда-то считалось почетным. Они — блюстители закона. Они, по самым мягким словам пьяницы, все еще швыряющего эпитеты из решетчатой клетки для задержанных через комнату, грязные гнилые свиньи.

Телефон продолжает звонить.

Маленькая девочка, лежащая в переулке за театром, была одета в подпоясанное белое пальто, мокрое от крови. Кровь была на полу переулка, и кровь на металлической двери пожарного люка позади нее, и кровь на ее лице и спутанных светлых волосах, кровь на ее мини-юбке и на ее лавандовых колготках. Неоновая вывеска через дорогу окрасила угасающие жизненные соки девочки зеленым, а затем оранжевым цветом, в то время как из открытой ножевой раны в ее груди кровь прорастала, как какой-то жуткий ночной цветок, темный и насыщенный, красный, оранжевый, зеленый, пульсирующий в такт мерцанию неона — гротескное психоделическое световое шоу, а затем теряющий ритм, бьющий ключом с меньшей силой и мощью.

Она открыла рот, она попыталась заговорить, и крик скорой помощи, приближающейся к театру, словно вырвался из ее рта на свежем пузыре крови. Кровь остановилась, ее жизнь закончилась, глаза девушки закатились.

Детектив Стив Карелла отвернулся, когда санитары скорой помощи везли носилки в переулок. Он сказал им, что девочка мертва.

«Мы добрались сюда через семь минут», — сказал один из сопровождающих.

«Никто тебя не винит», — ответил Карелла.

«Сегодня субботний вечер, — пожаловался дежурный. — На улицах полно машин. Даже с этой чертовой сиреной».

Карелла подошел к седану без опознавательных знаков, припаркованному у обочины. Детектив Коттон Хоуз, сидевший за рулем, опустил замерзшее стекло и спросил: «Как она?»

«У нас убийство», — ответил Карелла.

Мальчику было восемнадцать лет, и его задержали не больше десяти минут назад за то, что он отломал автомобильные антенны. Он отломал двенадцать на одной улице, разбрасывая их за собой, как Джонни Эпплсид, сажающий радиоприемники; патрульная машина заметила его, когда он пытался открутить антенну Кадиллака 1966 года. Он был пьян или обкурен, или и то, и другое, и когда сержант Мерчисон на сборном пункте попросил его прочитать предупреждающие знаки Миранда-Эскобедо на стене, напечатанные на английском и испанском языках, он не смог прочитать ни то, ни другое.

Арестовавший его патрульный отвел мальчика в комнату для полицейских наверху, где детектив Берт Клинг разговаривал с Хоузом по телефону. Клинг подал знак патрульному подождать с пленником на скамейке за решетчатым деревянным ограждением, а затем позвонил Мерчисону за стол внизу.

«Дэйв», — сказал он, — «у нас убийство в переулке театра на Одиннадцатой улице. Хочешь, чтобы дело пошло?»

«Хорошо», — сказал Мерчисон и повесил трубку.

Убийства — обычное явление в этом городе, и к каждому относятся одинаково, ужасный ужас насильственной смерти сведен к рутине полицией, которая в противном случае была бы подавлена статистикой. Наверху, у стола сбора, Клинг махнул патрульному и его пленнику в комнату для патрулирования. Сержант Мерчисон сначала сообщил об убийстве капитану Фрику, который командовал 87-м участком, а затем лейтенанту Бирнсу, который командовал 87-м отрядом детективов. Затем он позвонил в отдел убийств, который, в свою очередь, запустил эскалационный процесс уведомления, который включил полицейскую лабораторию, Бюро телеграфа, телефона и телетайпа в штаб-квартире, судмедэксперта, окружного прокурора, окружного командира детективного отдела, начальника детективов и, наконец, самого комиссара полиции. Кто-то бездумно лишил молодую женщину жизни, и теперь множество сонных мужчин вытряхивались из своих постелей холодной октябрьской ночью.

Наверху часы на стене в комнате для задержанных показывали 12:30 утра. Мальчик, который сломал двенадцать автомобильных антенн, сидел в кресле рядом со столом Берта Клинга. Клинг бросил на него взгляд и крикнул Мисколо в канцелярию, чтобы тот принес кофейник крепкого кофе. На другом конце комнаты пьяный в камере для задержанных хотел знать, где он находится. Скоро его выпустят, предупредив, чтобы он постарался оставаться трезвым до утра.

Но ночь была еще только наступила.

Они приходили поодиночке или парами, дуя на руки, сгорбившись от пронизывающего холода, с белыми струйками дыхания, вылетающими из их губ. Они отмечали местонахождение мертвой девушки в переулке, фотографировали ее, рисовали сцену, искали орудие убийства и ничего не нашли, а затем стояли вокруг, размышляя о внезапной смерти. В этом переулке рядом с театром полицейские были звездами и знаменитостями, и любопытная толпа толпилась на тротуаре, где уже была возведена баррикада, желая увидеть этих людей со щитами, прикрепленными к их пальто — опознавательные программки правоохранительных органов, без которых вы не могли бы отличить гражданских от полицейских в штатском.

Моноган и Монро прибыли из отдела убийств, и теперь они бесстрастно наблюдали, как помощник судмедэксперта порхал вокруг мертвой девушки. Они оба были одеты в черные пальто, черные кашне и черные фетровые шляпы; оба были более плотными мужчинами, чем Карелла, который стоял между ними с худым видом перетренированного спортсмена, с выражением боли на лице.

«Он над ней поработал», — сказал Монро.

Моноган издал неприличный звук.

«Вы уже опознали ее?» — спросил Монро.

«Я жду, пока судмедэксперт закончит расследование», — ответил Карелла.

«Это может помочь узнать, что она делала здесь, в переулке. Что это за дверь там?» — спросил Моноган.

«Выход на сцену».

«Думаешь, она была в шоу?»

«Я не знаю», — сказал Карелла.

«Ну, какого черта, — сказал Монро, — они там закончили с ее сумочкой, не так ли? Почему бы тебе не просмотреть ее? Ты закончил с этой сумочкой там?» — крикнул он одному из лаборантов.

«Да, в любое время», — крикнул в ответ техник.

«Давай, Карелла, посмотри».

Техник вытер кровь с сумки мертвой девушки, затем передал ее Карелле. Моноган и Монро столпились вокруг него, пока он открывал застежку.

«Вынесите это на свет», — сказал Монро.

Светильник с металлическим абажуром висел над входом на сцену. Девушку так сильно ударили ножом, что капли крови даже усеяли эмалированную белую нижнюю часть абажура. В ее сумке они нашли водительские права, удостоверяющие ее как Мерси Хауэлл, проживающую по адресу 1113 Rutherford Avenue, возраст 24 года, рост 5 футов 3 дюйма, глаза голубые. Они нашли карточку Actors Equity на ее имя, а также кредитные карты двух крупнейших универмагов города. Они нашли нераспечатанную пачку Virginia Slims и коробок спичек с рекламой курса искусств. Они нашли расческу с крысиным хвостом. Они нашли семнадцать долларов и сорок три цента. Они нашли пачку Kleenex и ежедневник. Они нашли шариковую ручку с кусочками табака, прилипшими к кончику, щипцы для завивки ресниц, два жетона метро и рекламу прозрачной блузки, вырезанную из одной из местных газет.

В кармане ее плаща, когда судмедэксперт закончил с ней и объявил ее мертвой от множественных ножевых ранений в грудь и горло, они нашли нестреляный автоматический Browning .25 калибра. Они пометили пистолет и сумочку, и вытащили девушку из переулка в ожидающую машину скорой помощи для транспортировки в морг. Теперь от Мерси Хауэлл не осталось ничего, кроме мелового контура ее тела и лужи крови на полу переулка.

«Ты достаточно трезв, чтобы понять меня?» — спросил Клинг мальчика.

«Начнем с того, что я никогда не был пьян», — ответил мальчик.

«Хорошо, тогда поехали», — сказал Клинг. «В соответствии с решением Верховного суда по делу Миранда против Аризоны нам не разрешено задавать вам вопросы, пока вас не предупредят о вашем праве на адвоката и вашей привилегии не свидетельствовать против себя».

«Что это значит?» — спросил мальчик. «Самооговор?»

«Сейчас я вам это объясню», — сказал Клинг.

«Этот кофе воняет».

«Во-первых, у вас есть право хранить молчание, если вы того пожелаете», — сказал Клинг. «Вы это понимаете?»

«Я понимаю это».

«Во-вторых, вы не обязаны отвечать ни на какие вопросы полиции, если не хотите. Вы это понимаете?»

«Какого черта ты спрашиваешь меня, понимаю ли я? Я что, похож на идиота?»

«Закон требует, чтобы я спросил, понимаете ли вы эти конкретные предупреждения. Вы поняли , что я только что сказал о том, что не нужно отвечать?»

«Да, да, я понял».

«Хорошо. В-третьих, если вы решите ответить на какие-либо вопросы, ваши ответы могут быть использованы как улики против вас, вы...?»

«Что, черт возьми, я сделал? Отломал пару паршивых автомобильных антенн?»

«Вы поняли это?»

«Я понял».

«Вы также имеете право проконсультироваться с адвокатом до или во время допроса в полиции. Если у вас нет денег, чтобы нанять адвоката, вам будет назначен адвокат, который проконсультирует вас».

Клинг сделал это предупреждение с серьезным лицом, хотя он знал, что согласно уголовно-процессуальному кодексу города, в котором он работал, государственный защитник не может быть назначен судом до предварительного слушания. Не было никаких правовых положений, позволяющих судам или полиции назначать адвоката во время допроса, и, конечно же, не было никаких полицейских фондов, отложенных на назначение адвокатов. Теоретически, звонок в Общество юридической помощи должен был привести адвоката в старую роту в течение нескольких минут, готового и горящего желанием предложить адвоката любому нуждающемуся человеку. Но на практике, если бы этот мальчик, сидящий рядом с Клингом, сказал ему в течение следующих трех секунд, что он не может заплатить за своего собственного адвоката и хотел бы, чтобы ему предоставили его, Клинг не знал бы, что делать, — кроме как отменить допрос.

«Я понимаю», — сказал мальчик.

«Вы дали понять, что понимаете все предупреждения, — сказал Клинг, — и теперь я спрошу вас, готовы ли вы ответить на мои вопросы без присутствия здесь адвоката, который мог бы дать вам консультацию».

«Иди, запусти воздушного змея», — сказал мальчик. «Я не хочу ничего отвечать».

Вот так вот.

Они предъявили ему обвинение в нанесении ущерба, правонарушении класса А, определяемом как преднамеренное или неосторожное повреждение имущества другого человека, и отвели его вниз в камеру предварительного заключения, где он должен был ожидать перевозки в здание уголовного суда для предъявления обвинения.

Снова зазвонил телефон, и на скамейке возле дежурной части ждала женщина.

Будка сторожа находилась прямо за металлическим входом на сцену. Электрические часы на стене за стулом сторожа показывали 1:10 утра. Сторож был мужчиной лет семидесяти, который совсем не возражал против допроса полицией. Он приходил на дежурство, как он им сказал, в 7:30 каждый вечер. Компания вызывала на 8:00, и он был там у входа на сцену, ожидая, чтобы поприветствовать всех, кто приходил, чтобы загримироваться и надеть костюмы. Занавес опускался в 11:20, и обычно большинство детей уходили из театра к 11:45 или, самое позднее, к полуночи. Он оставался до 9:00 следующего утра, когда открывалась театральная касса.

«Ночью особо нечего делать, кроме как шататься и следить за тем, чтобы никто не убежал, прихватив с собой декорации», — сказал он, посмеиваясь.

«Вы случайно не заметили, во сколько Мерси Хауэлл ушла из театра?» — спросил Карелла.

«Это ее убили?» — спросил старик.

«Да», — сказал Хоуз. «Мерси Хауэлл. О таком высоком, светлые волосы, голубые глаза».

«Они все примерно такого роста, со светлыми волосами и голубыми глазами», — сказал старик и снова усмехнулся. «Я почти никого из них не знаю по имени. Шоу приходят и уходят, знаете ли. Это чертовски утомительно — помнить всех детей, которые входят и выходят через эту дверь».

«Ты сидишь здесь у двери всю ночь?» — спросил Карелла.

«Ну, нет, не всю ночь. Что я делаю, так это запираю дверь, когда все уходят, а потом проверяю свет, горит только рабочее освещение. Я не буду трогать распределительный щит, мне это запрещено, но я могу выключить свет в вестибюле, например, если кто-то его оставил включенным, или в туалетах — иногда они оставляют свет включенным в туалетах. Потом я возвращаюсь сюда в кабинку и читаю или слушаю радио. Где-то около двух часов я снова проверяю театр, убеждаюсь, что у нас нет пожаров или чего-то еще, а потом возвращаюсь сюда и снова обхожу в четыре часа, и в шесть, и еще около восьми. Вот что я делаю».

«Вы говорите, что запираете эту дверь?»

"Это верно."

«Вы не помните, во сколько вы сегодня заперли дверь?»

«О, должно быть, было около десяти минут двенадцати. Как только я узнал, все вышли».

«Как вы узнаете, что они вышли?»

«Я кричу наверх по лестнице. Видишь эту лестницу? Она ведет в примерочные. В этом доме все примерочные наверху. Так что я иду на ступеньки и кричу: «Запираемся! Есть кто-нибудь здесь?» И если кто-то кричит в ответ, я знаю, что кто-то здесь, и говорю: «Давай поторопимся, дорогая», если это девочка, а если мальчик, я говорю: «Давай поторопимся, сынок». Старик снова усмехнулся. «С этим шоу иногда трудно сказать, где девочки, а где мальчики. Но я справляюсь», — сказал он и снова усмехнулся.

«Значит, вы заперли дверь без десяти двенадцать?»

"Верно."

«И к тому времени все уже покинули театр?»

«Кроме меня, конечно».

«Вы смотрели в переулок, прежде чем запереть дверь?»

«Нет. Зачем мне это делать?»

«Вы слышали что-нибудь снаружи, пока запирали дверь?»

"Неа."

«Или в любое время до того, как вы его заперли?»

«Ну, когда они уходят, всегда шумно снаружи, понимаешь. Их ждут друзья, или они идут домой вместе, понимаешь — всегда много болтовни, когда они уходят».

«Но когда вы заперли дверь, было тихо?»

«Полная тишина», — сказал старик.

Женщина, которая села за стол детектива Мейера Мейера, была, возможно, тридцати двух лет, с длинными прямыми черными волосами, ниспадающими на спину, и большими карими глазами, полными ужаса. Все еще был октябрь, и цвет ее сшитого на заказ пальто, казалось, соответствовал сезону, нежный мандариновый с небольшим коричневым меховым воротником, который отражал трепетное цветовое разнообразие осени.

«Я чувствую себя немного глупо, — сказала она, — но мой муж настоял, чтобы я пошла».

«Понятно», — сказал Мейер.

«Там есть привидения», — сказала женщина.

В другом конце комнаты Клинг открыл дверь в камеру заключения и сказал: «Ладно, приятель, иди. Постарайся остаться трезвым до утра, а?»

«Еще нет половины второго», — сказал мужчина. «Ночь только началась». Он вышел из клетки, приподнял шляпу перед Клингом и поспешно покинул комнату для патрулирования.

Мейер посмотрел на женщину, сидящую рядом с ним, изучая ее с новым интересом, потому что, по правде говоря, она не показалась ему сумасшедшей, когда впервые вошла в комнату для полицейских. Он был детективом больше лет, чем мог сосчитать, и за свою жизнь встретил слишком много сумасшедших всех мастей и убеждений. Но он никогда не встречал такой красивой, как Адель Горман с ее хорошо сшитым пальто с меховым воротником, ее голосом Вассара и ее искусно нанесенным макияжем глаз, губами без цвета на ее бледном белом лице, дерзкой и довольно молодой и, по-видимому, умной — но, по-видимому, к тому же сумасшедшей.

«В доме, — сказала она. — Призраки».

«Где вы живете, мэм?» — спросил он. Он записал ее имя в блокноте перед собой, и теперь он наблюдал за ней с карандашом наготове и вспомнил женщину, которая только в прошлом месяце приходила в отделение полиции, чтобы сообщить о горилле, заглядывающей в ее спальню с пожарной лестницы снаружи. Они послали патрульного, чтобы провести плановую проверку, и даже позвонили в зоопарк и цирк (который по совпадению был в городе, и это придавало ее заявлению хоть какую-то степень достоверности), но на пожарной лестнице не было никакой гориллы, и ни одна горилла недавно не сбегала из клетки. Женщина вернулась на следующий день, чтобы сообщить, что ее гостья горилла снова появилась накануне вечером, на этот раз в цилиндре и с черной тростью с набалдашником из слоновой кости. Мейер заверил ее, что в ту ночь у нее будет целый взвод полицейских, которые будут следить за ее зданием, что, казалось, успокоило ее, по крайней мере, немного. Затем он лично вывел ее из комнаты для сбора, вниз по железным ступенькам, через комнату для сбора с высоким потолком, мимо висящих зеленых шаров на крыльце и на тротуар снаружи здания станции. Сержант Мерчисон, стоявший за столом сбора, покачал головой, когда леди ушла, и пробормотал: «Их больше снаружи, чем внутри».

Теперь Мейер наблюдал за Адель Горман, вспомнил, что сказала Мерчисон, и подумал: «Гориллы в сентябре, призраки в октябре».

«Мы живем в Смоук-Райз», — сказала она. «На самом деле, это дом моего отца, но мы с мужем живем там вместе с ним».

«Адрес?»

«MacArthur Lane — номер триста семьдесят четыре. Вы сворачиваете на первую подъездную дорогу в Smoke Rise, примерно в полутора милях к востоку от Silvermine Oval. Имя на почтовом ящике — Ван Хаутен. Это имя моего отца. Виллем Ван Хаутен». Она замолчала и внимательно посмотрела на него, словно ожидая какой-то реакции.

«Ладно», — сказал Мейер и провел рукой по своей лысой макушке. Он поднял глаза и сказал: «Так вот, вы говорили, миссис Горман...»

«Что у нас есть призраки».

«Угу. Что за призраки?»

«Призраки. Полтергейсты. Тени. Я не знаю», — сказала она и пожала плечами. «Какие виды призраков бывают?»

«Ну, это ваши призраки, так что, предположим, вы мне расскажете», — сказал Мейер.

Зазвонил телефон на столе Клинга. Он поднял трубку и сказал: «Восемьдесят седьмой, детектив Клинг».

«Их двое», — сказала Адель.

"Мужчина или женщина?"

«По одному каждого вида».

«Да», — сказал Клинг в трубку, — «давайте».

«Сколько, по-вашему, им было лет?»

«Я полагаю, что столетия».

«Нет, я имею в виду...»

«О, на сколько лет они выглядят? Ну, мужчина...»

«Вы их видели?»

«О, да, много раз».

«Угу», — сказал Мейер.

«Я сейчас буду», — сказал Клинг в телефон. «Ты оставайся там». Он бросил трубку, открыл ящик стола, вытащил кобуру с револьвером и поспешно пристегнул ее к поясу. «Кто-то бросил бомбу в церковь с магазином. Один-семь-три-три, Калвер-авеню. Я направляюсь туда».

«Хорошо», — сказал Мейер. «Перезвони мне».

«Нам понадобится пара мясных фургонов. Министр и еще двое погибли, и, судя по всему, есть много раненых».

«Ты скажешь Дэйву?»

«Ухожу», — сказал Клинг и ушел.

«Миссис Горман», — сказал Мейер, «как вы видите, мы сейчас здесь очень заняты. Интересно, могут ли ваши призраки подождать до утра».

«Нет, они не могут», — сказала Адель.

"Почему нет?"

«Потому что они появляются ровно в два сорок пять утра , и я хочу, чтобы кто-то их увидел».

«Почему бы вам с мужем не посмотреть на них?» — спросил Мейер.

«Ты думаешь, я сумасшедшая, да?» — сказала Адель.

«Нет, нет, миссис Горман, совсем нет».

«О, да, ты веришь», — сказала Адель. «Я тоже не верила в привидения, пока не увидела этих двоих».

«Что ж, все это очень интересно, уверяю вас, миссис Горман, но на самом деле у нас сейчас полно дел, и я не знаю, что мы можем сделать с этими вашими призраками, даже если бы мы пришли взглянуть на них».

«Они крадут у нас вещи», — сказала Адель, а Мейер подумал: «О, на этот раз нам попался настоящий псих».

«Какого рода вещи?»

«Бриллиантовая брошь, которая принадлежала моей матери, когда она была жива. Они украли ее из сейфа моего отца».

"Что еще?"

«Пара изумрудных сережек. Они тоже были в сейфе».

«Когда произошли эти кражи?»

«В прошлом месяце».

«Разве не может быть, что драгоценности затерялись?»

«Вы не потеряете бриллиантовую брошь и пару изумрудных сережек, запертых в стенном сейфе».

«Вы сообщали об этих кражах?»

"Нет."

"Почему нет?"

«Потому что я знал, что ты сочтешь меня сумасшедшим. Именно об этом ты сейчас и думаешь».

«Нет, миссис Горман, но я уверена, вы понимаете, что мы... э-э... не можем просто арестовывать призраков», — сказала Мейер и попыталась улыбнуться.

Адель Горман не улыбнулась в ответ. «Забудьте о призраках», — сказала она, — «Я была глупа, что упомянула их. Я должна была знать лучше». Она глубоко вздохнула, посмотрела ему прямо в глаза и сказала: «Я здесь, чтобы сообщить о краже бриллиантовой броши стоимостью шесть тысяч долларов и пары сережек стоимостью три с половиной тысячи долларов. Вы пришлете человека для расследования сегодня вечером, или мне следует попросить отца связаться с вашим начальником?»

"Твой отец? Что он должен..."

«Мой отец — бывший судья суда по делам наследников», — сказала Адель.

"Я понимаю."

«Да, я надеюсь, что так и будет».

«Во сколько, вы говорите, прибывают эти призраки?» — спросил Мейер и тяжело вздохнул.

Между полуночью и 2:00 город не сильно меняется. Театры все закрыты, и среднестатистические гуляки субботнего вечера, добропорядочные граждане из Беттауна или Калмс-Пойнт, Риверхеда или Маджесты, снова выходят на улицы Изолы в поисках закуски или смеха перед тем, как отправиться домой. Город представляет собой муравейник из послетеатральных закусочных, от шикарных французских кафе до пиццерий, закусочных, кофейных магазинов, киосков с хот-догами и деликатесных магазинов, все они забиты до потолка, потому что субботний вечер — не только самый одинокий вечер недели, но и ночь воя. И они воют, эти добропорядочные бюргеры, которые вложили пять долгих тяжелых дней труда и которые теперь стремятся расслабиться и развлечься до наступления воскресенья, приносящего с собой сопутствующую скуку слишком большого досуга, анафему для американского мужчины.

Толпы проталкиваются и толкаются вдоль The Stem, заходят и выходят из боулинг-клубов, тиров, игровых автоматов, стрип-клубов, ночных клубов, джазовых торговых центров, сувенирных магазинов, выстраиваются вдоль тротуаров у стеклянных витрин, в которых крутятся танцовщицы, или с увлечением наблюдают, как ростбиф медленно поворачивается на вертеле. Субботний вечер — время удовольствий для добрых людей Изолы и окрестностей, у которых на уме только небольшое удовольствие от короткой передышки между пятничным вечером в 5:00 и понедельником в 9:00 утра.

Но около 2 часов ночи город начинает меняться.

Добропорядочные граждане ждали, чтобы выехать со своих парковок (гаражей больше, чем парикмахерских) или сонно пробирались в метро, чтобы проделать долгий путь обратно в отдаленные районы, безвольно сжимая в руках мохнатую игрушечную собаку, выигранную во дворце Покерино, немного тонкий смех, немного хриплый голос, студенческая песня, исполняемая в дребезжащем вагоне метро, но без особой силы или задора. Субботний вечер закончился, уже настоящее воскресное утро, и утренние часы действительно наступили в городе — и вот появляются его обитатели.

Хищники приближаются, неся с собой опасность ограбления и ограбления добропорядочных граждан. Наркоманы выходят на улицы в полном составе, высматривая машины, по глупости оставленные незапертыми и припаркованные на улице, или — за неимением такого удачного обстоятельства — достаточно опытные, чтобы взломать боковую вентиляцию отверткой, зацепить кнопку замка проволочной вешалкой и открыть дверь таким образом. Есть толкачи, торгующие своими мечтами, от травы до скорости и хосса, никелевой сумки или двадцатидолларовой колоды; скупщики, торгующие крадеными вещами, чем угодно, от транзисторного радиоприемника до холодильника, самого большого подвала по распродаже в городе; грабители, взламывающие окна или выбивающие двери целлулоидной пленкой, это отличное время, чтобы вломиться в квартиру, когда жильцы спят, а уличные звуки приглушаются.

Но хуже всех этих хищников, которые бродят ночью в поисках неприятностей. В крейсерских клиньях по три-четыре, иногда больших, но чаще нет, они ищут жертв — таксиста, выходящего из кафе, старушку, роющуюся в мусорных баках в поисках спрятанных сокровищ, подростковую пару, обнимающуюся в припаркованном автомобиле — неважно. Вас могут убить в этом городе в любое время дня и ночи, но ваши шансы на вымирание максимальны после 2:00 ночи , потому что, как это ни парадоксально, ночные люди берут верх утром. Есть районы, которые ужасают даже полицейских в этом лунном ландшафте, и есть определенные места, куда копы не войдут, пока не проверят, есть ли две двери, одна для входа, а другая для быстрого выхода, если кто-то решит заблокировать выход сзади.

«Расписной зонтик» был именно таким заведением.

Они нашли в книге записей Мерси Хауэлл запись: Гарри, 2:00 утра, «Расписной зонтик»; и поскольку они знали это конкретное место как дыру, и поскольку они задавались вопросом, какую связь убитая девушка могла иметь с различными неаппетитными типами, которые посещали это место с заката до рассвета, они решили наведаться туда и выяснить. Главный вход открывался на длинный лестничный пролет, который вел вниз в главный зал того, что не было ни рестораном, ни клубом, хотя и сочетало в себе черты того и другого. У него не было лицензии на продажу спиртных напитков, поэтому там подавали только кофе и сэндвичи; но иногда рок-певец включал свой усилитель и гитару и отбивал несколько номеров для посетителей. Задняя дверь — тусовки? — выходила в переулок. Хоуз проверил его, доложил Карелле, и они оба составили мысленный план этажа на всякий случай, если он им понадобится позже.

Карелла первым спустился по длинному лестничному пролету, Хоуз сразу за ним. Внизу лестницы они прошли через бисерную занавеску и оказались в большой комнате, над которой нависал старый парашют ВВС, расписанный диким психоделическим узором. Стойка, на которой стояли кофейник и подносы сэндвичей в пленке Saran Wrap, находилась прямо напротив висящей бисерной занавески. Слева и справа от стойки было около двух десятков столиков, все они были заняты. Официантка в черном трико и черных лакированных туфлях на высоком каблуке ходила между столиками и вокруг них, принимая заказы.

В комнате гудел разговор, парящий, захваченный складками ярко раскрашенного парашюта. За стойкой мужчина в белом фартуке наливал чашку кофе из огромной серебряной урны. Карелла и Хоуз подошли к нему. Карелла был почти шести футов ростом, весил сто восемьдесят фунтов, с широкими плечами, узкой талией и руками уличного драчуна. Хоуз был шести футов двух дюймов ростом, весил сто девяносто пять фунтов сухой как кость, а его волосы были огненно-рыжими с белой прядью над левым виском, где его когда-то ударили ножом во время расследования кражи со взломом. Оба мужчины выглядели именно такими, какими они были — пушистыми.

«В чем проблема?» — спросил человек за стойкой.

«Никаких проблем», — сказал Карелла. «Это твое место?»

«Да. Меня зовут Джорджи Брайт, и меня уже навещали, спасибо. Дважды».

«О? Кто к тебе приходил?»

«В первый раз — коп по имени О'Брайен, во второй раз — коп по имени Паркер. Я уже прояснил все, что происходило внизу».

«Что вообще происходит внизу?»

«В мужском туалете. Там внизу какие-то детишки продавали травку, это был обычный супермаркет в нашем районе. Поэтому я сделал то, что предложил О'Брайен, поставил человека у двери туалета, и теперь правило таково, что туда заходит только один человек. Паркер зашел, чтобы убедиться, что я выполняю свою часть сделки. Я не хочу никаких проблем с наркотиками. Спустись и посмотри, если хочешь. Увидишь, у меня есть человек, который следит за туалетом».

«Кто наблюдает за мужчиной, наблюдающим за туалетом?» — спросил Карелла.

«Это не смешно», — сказала Джорджи Брайт, выглядя оскорбленной.

«Знаете ли вы кого-нибудь по имени Гарри?» — спросил Хоуз.

«Кто такой Гарри? Я знаю много Гарри».

«Кто-нибудь из них здесь сегодня вечером?»

"Может быть."

"Где?"

«Там, около эстрады, есть один. Большой парень со светлыми волосами».

«Гарри, что?»

«Донателло».

«Придумай имя?» — спросил Карелла у Хоуза.

«Нет», — сказал Хоуз.

"И я нет."

«Давайте поговорим с ним».

«Хотите чашечку кофе или что-нибудь еще?» — спросила Джорджи Брайт.

«Да, почему бы вам не отправить их на стол?» — сказал Хоуз и последовал за Кареллой через комнату туда, где Гарри Донателло сидел с другим мужчиной. Донателло был одет в серые брюки, черные туфли и носки, белую рубашку с открытым воротом и двубортный синий блейзер. Его длинные светлые волосы были зачесаны назад ото лба, открывая резко очерченный вдовий пик. Он был примерно такого же размера, как Хоуз, и сидел, сложив руки на столе перед собой, разговаривая с мужчиной, сидевшим напротив него. Он не поднял глаз, когда подошли детективы.

«Вас зовут Гарри Донателло?» — спросил Карелла.

«Кто хочет знать?»

«Полицейские», — сказал Карелла и показал свой значок.

«Я Гарри Донателло. В чем дело?»

«Не возражаете, если мы сядем?» — спросил Хоуз, и прежде чем Донателло успел ответить, оба мужчины сели, повернувшись спиной к пустой эстраде и выходной двери.

«Вы знаете девушку по имени Мерси Хауэлл?» — спросил Карелла.

«А что с ней?»

«Ты ее знаешь?»

"Я ее знаю. В чем дело? Она несовершеннолетняя или что-то в этом роде?"

«Когда вы видели ее в последний раз?»

Мужчина с Донателло, который до сих пор молчал, вдруг пропищал: «Тебе не нужно отвечать на вопросы без адвоката, Гарри. Скажи им, что тебе нужен адвокат».

Детективы осмотрели его. Он был маленького роста и худой, с черными волосами, зачесанными набок, чтобы скрыть залысины. Ему очень нужно было побриться. На нем были синие брюки и полосатая рубашка.

«Это полевое расследование», — сухо сказал Хоуз, — «и мы можем спрашивать все, что нам вздумается».

«Город полон юристов», — сказал Карелла. «Как вас зовут, советник?»

«Джерри Риггс. Ты собираешься втянуть меня в это, что бы это ни было?»

«Это несколько дружеских вопросов посреди ночи», — сказал Хоуз. «У кого-нибудь есть возражения против этого?»

«Дошло до того, что двое парней даже не могут сесть и поговорить вместе, не получив при этом тряски», — сказал Риггс.

«У тебя тяжелая жизнь, да», — сказал Хоуз, и девушка в черном трико принесла им кофе на стол, а затем поспешила принять другой заказ. Донателло наблюдал, как она покачивалась, пока кружилась по комнате.

«Так когда вы в последний раз видели девчонку Хауэлл?» — снова спросил Карелла.

«В среду вечером», — сказал Донателло.

«Вы видели ее сегодня вечером?»

"Нет."

«Ты должен был увидеть ее сегодня вечером?»

«Откуда у тебя эта идея?»

«У нас полно идей», — сказал Хоуз.

"Да, я должен был встретиться с ней здесь десять минут назад. Тупая баба опаздывает, как обычно".

«Чем ты зарабатываешь на жизнь, Донателло?»

«Я импортер. Хотите увидеть мою визитку?»

«Что вы импортируете?»

«Сувенирные пепельницы».

«Как вы познакомились с Мерси Хауэлл?»

«Я встретил ее на вечеринке в The Quarter. Она немного накурилась и сделала свое дело».

«Что именно?»

«То, что она делает в этом шоу».

«Что есть что?»

«Она станцевала этот танец, сняв с себя всю одежду».

«Как долго вы с ней встречаетесь?»

«Я познакомился с ней пару месяцев назад. Я вижу ее время от времени, может, раз в неделю, что-то вроде того. Этот город полон баб, вы знаете — парню не обязательно ввязываться в отношения с какой-то конкретной бабой».

«Какие у вас были отношения с этой конкретной девушкой?»

«Мы немного посмеемся вместе, вот и все. Она жизнерадостная, маленькая Мерси», — сказал Донателло и ухмыльнулся Риггсу.

«Хотите рассказать нам, где вы были сегодня вечером между одиннадцатью и двенадцатью?»

«Это все еще полевое расследование?» — саркастически спросил Риггс.

«Пока никого не арестовали», — сказал Хоуз, — «так что давайте оставим юридические тонкости, ладно? Расскажите нам, где вы были, Донателло».

«Прямо здесь», — сказал Донателло. «С десяти часов и до сих пор».

«Полагаю, кто-то видел вас здесь в то время».

« Меня видели сто человек».

Толпа разгневанных чернокожих мужчин и женщин стояла у разбитого окна церкви. Две пожарные машины и машина скорой помощи были припаркованы у обочины. Клинг остановился за второй машиной, примерно в десяти футах от гидранта. Было почти 2:30 ночи , жутко холодная октябрьская ночь, но толпа выглядела и звучала как толпа на дневном митинге на углу улицы в середине августа. Беспокойные, шумные, резкие, полные предвкушения, они игнорировали пронизывающий холод и вместо этого сосредоточились на животрепещущей теме часа — факте, что неизвестный человек или люди бросили бомбу в зеркальное окно церкви.

Патрульный, недавно назначенный полицейский, который чувствовал себя немного неуютно в этом районе даже во время своей дневной смены, бурно приветствовал Клинга, его бледное лицо было скрыто за наушниками, его руки в перчатках отчаянно цеплялись за дубинку. Толпа расступилась, чтобы пропустить Кинга. Не помогло то, что он был самым молодым человеком в отряде, с незрелым взглядом деревенского деревенщины на его неизбитом лице; не помогло то, что он был блондином и без шляпы; не помогло то, что он вошел в церковь уверенным юношеским шагом чемпиона, пришедшего все исправить. Толпа знала, что он пушистик, и они знали, что он Уайти, и они также знали, что если бы эта бомбардировка произошла на Холл Авеню через город и в центре города, сам комиссар полиции прибыл бы с глашатаем официальных труб.

Однако это была Калвер-авеню, где бурлящая смесь пуэрториканцев и чернокожих делила распадающееся гетто, поэтому машина, подъехавшая к обочине, не была отмечена отличительной сине-золотой печатью комиссара, а вместо этого представляла собой зеленый кабриолет «Шевроле», принадлежавший самому Клингу; а человек, вышедший из него, выглядел молодым, неопытным и неуклюжим, несмотря на уверенную походку, которую он демонстрировал, входя в церковь, со значком, прикрепленным к пальто.

Бомба нанесла небольшой ущерб от пожара, и пожарные уже взяли пламя под контроль, их шланги змеились вокруг перевернутых складных стульев, разбросанных по маленькой комнате. Санитары скорой помощи пробирались через шланги и вокруг обломков, вынося раненых — мертвые могли подождать.

«Вы вызвали саперов?» — спросил Клинг патрульного.

«Нет», — ответил патрульный, потрясенный внезапной возможностью того, что он не выполнил свой долг.

«Почему бы вам не сделать это сейчас?» — предложил Клинг.

«Да, сэр», — ответил патрульный и выбежал. Санитары скорой помощи проехали мимо со стонущей женщиной на носилках. Она все еще была в очках, но одна линза была разбита, и кровь текла непрерывным ручейком по ее носу. В помещении воняло порохом, дымом и обугленным деревом. Самый серьезный ущерб был нанесен задней части небольшого магазина, дальше всего от входной двери. Тот, кто бросил бомбу, должен был обладать хорошей метательной рукой, чтобы метнуть ее так точно через окно и через пятнадцать футов к импровизированному алтарю.

Министр лежал поперек собственного алтаря, мертвый. Две женщины, сидевшие на складных стульях ближе всего к алтарю, лежали на полу, запутавшись в смерти, их одежда все еще тлела. Звуки раненых заполнили комнату, а затем их заглушил заглушающий вой сирены второй прибывшей скорой помощи. Клинг вышел к толпе.

«Есть ли здесь свидетели этого?» — спросил он.

Молодой чернокожий человек с бородой и естественной прической отвернулся от группы других молодых людей и направился прямо к Клингу.

«Министр умер?» — спросил он.

«Да, это так», — ответил Клинг.

«Кто еще?»

«Две женщины».

"ВОЗ?"

«Я пока не знаю. Мы опознаем их, как только мужчины пройдут там». Клинг снова повернулся к толпе. «Кто-нибудь видел, что произошло?» — спросил он.

«Я видел это», — сказал молодой человек.

«Как тебя зовут, сынок?»

«Эндрю Джордан».

Клинг достал блокнот. «Ладно, давай».

«Какая польза от этого?» — спросил Джордан. «Писать все это в своей книге?»

«Ты сказал, что видел, что...»

«Я видел это, все верно. Я проходил мимо, направляясь в бильярдную на улице, а внутри были женщины и пели, и тут подъехала машина, из нее вышел парень, бросил бомбу и побежал обратно к машине».

«Что это была за машина?»

«Красный Фольксваген».

«Какой год?»

«Кто может сказать наверняка, глядя на эти VW?»

«Сколько там человек?»

«Двое. Водитель и парень, бросивший бомбу».

«Обратили внимание на номерной знак?»

«Нет. Они уехали слишком быстро».

«Можете ли вы описать человека, бросившего бомбу?»

«Да. Он был белым».

«Что еще?» — спросил Клинг.

«Вот и все», — ответил Джордан. «Он был белым».

Во всем Смоук-Райзе было, возможно, три дюжины поместий, сотня или около того людей жили в роскошном почти уединении на акрах ценной земли, через которую проходили четыре извилистые, взаимосвязанные, частные дороги. Мейер Мейер проехал между широкими каменными столбами, обозначающими западную подъездную дорогу к Смоук-Райзу, въезжая в город в городе, ограниченный с севера рекой Харб, защищенный от речного шоссе тополями и вечнозелеными растениями с юга — эксклюзивный Смоук-Райз, известный остальным жителям города фамильярно и насмешливо как «Клуб».

MacArthur Lane находился в конце дороги, которая изгибалась мимо моста Гамильтон. Номер 374 был огромным серым каменным домом с шиферной крышей и множеством фронтонов и дымоходов, толкавших небо, возвышающимся в мрачной тени над Харбом. Когда он вышел из машины, Мейер услышал звуки речного транспорта, гудение буксиров, гудение свистков, извержение почтового ящика на эсминце посреди реки. Он посмотрел на воду. Отраженные огни блестели в мерцающей жидкой красоте — висящие шары на подвесных тросах моста, ослепительные красные и зеленые сигнальные огни на противоположном берегу, отдельные освещенные прорези окон в многоквартирных домах, отбрасывающие свои зеркальные отражения на черную поверхность реки, мигающие огни крыльев самолета над головой, движущегося в водном отражении, как подводная лодка. Воздух был холодным, и несколько минут назад начался мелкий пронзительный моросящий дождь.

Мейер вздрогнул, натянул воротник пальто повыше и пошел к старому серому дому, его ботинки хрустели по гравию на подъездной дорожке, и звук эхом разносился по высоким окружающим кустам.

Камни старого дома сочились влагой. Толстые лозы покрывали стены, поднимаясь к остроконечной крыше с башенками. Он нашел дверной звонок, установленный над латунной накладкой в толстом дубовом дверном косяке, и нажал на него. Где-то глубоко внутри дома раздался звонок. Он ждал.

Дверь внезапно открылась.

Человеку, смотревшему на него, было, возможно, лет семьдесят, с пронзительными голубыми глазами; он был лысым, если не считать белых прядей волос, которые дико торчали из-за каждого уха. Он был одет в красную смокинг-куртку и черные брюки, черный аскот на шее и красные бархатные тапочки.

«Чего ты хочешь?» — тут же спросил он.

«Я детектив Мейер из Восемьдесят седьмого...»

«Кто послал за тобой?»

«Женщина по имени Адель Горман пришла в...»

«Моя дочь — дура», — сказал мужчина. «Нам здесь не нужна полиция». И он захлопнул дверь перед лицом Мейера.

Детектив стоял на пороге, чувствуя себя как лошадь. На реке гудел буксир. Наверху зажегся свет, отбрасывая янтарный прямоугольник на темную подъездную дорожку. Он посмотрел на светящийся циферблат своих часов. Было 2:35 утра . Моросящий дождь был холодным и пронзительным. Он достал носовой платок, высморкался и задумался, что ему делать дальше. Он не любил привидений, и он не любил сумасшедших, и он не любил противных стариков, которые не расчесывались и хлопали дверьми перед лицом человека. Он собирался вернуться к своей машине, когда дверь снова открылась.

«Детектив Майер?» — сказала Адель Горман. «Входите».

«Спасибо», — сказал он и вошел в вестибюль.

«Вы как раз вовремя».

«Ну, на самом деле, немного рановато», — сказал Мейер. Он все еще чувствовал себя глупо. Какого черта он делал в Смоук-Райз, расследуя призраков посреди ночи?

«Сюда», — сказала Адель, и он последовал за ней через мрачно обшитый панелями вестибюль в просторную тускло освещенную гостиную. Тяжелые дубовые балки тянулись над головой, бархатные шторы висели на окне, комната была загромождена тяжелой старой мебелью. Он мог поверить, что в этом доме есть привидения, он мог поверить в это.

Молодой человек в темных очках поднялся, словно призрак, с дивана у камина. Его лицо, освещенное единственным стоящим торшером, выглядело бледным и изможденным. Одетый в черный кардиган поверх белой рубашки и темные брюки, он подошел к Мейеру без улыбки, протянув руку, но не принял ее, когда она была предложена в ответ.

Мейер внезапно понял, что этот человек слеп.

«Я Ральф Горман», — сказал он, не выпуская руки. «Муж Адель».

«Здравствуйте, мистер Горман», — сказал Мейер и взял его за руку. Ладонь была влажной и холодной.

«Как хорошо, что вы пришли», — сказал Горман. «Эти видения сводят нас с ума».

«Который час?» — внезапно спросила Адель и посмотрела на часы. «У нас пять минут», — сказала она. В ее голосе была дрожь. Она вдруг стала выглядеть очень испуганной.

«А твоего отца здесь не будет?» — спросил Мейер.

«Нет, он пошел спать», — сказала Адель. «Боюсь, ему все это наскучило, и он ужасно зол, что мы вас предупредили».

Мейер не стал комментировать. Если бы он знал, что Виллем Ван Хаутен, бывший судья суда по делам суррогатной матери, не хотел, чтобы полиция была уведомлена, Мейер тоже не был бы здесь. Он раздумывал, не уйти ли ему сейчас, но Адель Горман снова заговорила.

«... ей, я полагаю, немного за тридцать. Другой призрак, мужчина, примерно твоего возраста — сорок или сорок пять, что-то около того».

«Мне тридцать семь», — сказал Мейер.

"Ой."

«Лысая голова вводит в заблуждение многих людей».

"Да."

«Я был лысым в очень раннем возрасте».

«В любом случае», — сказала Адель, — «их зовут Элизабет и Иоганн, и они, вероятно...»

«О, у них ведь есть имена, да?»

«Да. Они предки, вы знаете. Мой отец голландец, и в семье действительно были Элизабет и Иоганн Ван Хаутены несколько столетий назад, когда Смоук-Райз был еще голландским поселением».

«Они голландцы. Угу, понятно», — сказал Мейер.

«Да. Они всегда появляются в голландских костюмах. И говорят по-голландски».

«Вы слышали их, мистер Горман?»

«Да», — сказал Горман. «Я слепой, вы знаете...» — добавил он и замялся, словно ожидая каких-то комментариев от Мейера. Когда ничего не последовало, он сказал: «Но я их слышал».

«Вы говорите по-голландски?»

«Нет. Но мой тесть говорит на нем свободно, он определил для нас язык и рассказал, о чем они говорили».

«Что они сказали ?»

«Ну, во-первых, они сказали, что собираются украсть драгоценности Адель, и они это сделали».

«Драгоценности твоей жены ? Но я думал...»

«Его завещала ей мать. Мой свекор хранит его в своем сейфе».

«Хранил, ты имеешь в виду».

«Нет, оставлю. Там есть еще несколько вещей в дополнение к тем, что были украдены. Два кольца и еще ожерелье».

«А какова стоимость?»

«Всего? Я бы сказал, около сорока тысяч долларов».

«У ваших призраков изысканный вкус».

Торшер в комнате вдруг начал мигать. Мейер взглянул на него и почувствовал, как у него на затылке встают дыбом волосы.

«Свет гаснет, Ральф», — прошептала Адель.

«Сейчас два сорок пять?»

"Да."

«Они здесь», — прошептал Горман. «Призраки здесь».

Соседка Мерси Хауэлл спала почти четыре часа, когда они постучали в ее дверь. Но она была хитрой молодой леди, знакомой с жизнью большого города, и очень бодрой, поскольку она проводила свое собственное маленькое расследование, даже не приоткрывая дверь. Сначала она попросила их медленно произнести свои имена. Затем она спросила у них номера их значков. Затем она попросила их держать свои значки и удостоверения личности близко к дверному глазку, где она могла их видеть. Все еще не убежденная, она сказала через запертую дверь: «Просто подождите там минутку».

Они ждали около пяти минут, прежде чем услышали, как она снова приближается к двери. Тяжелая стальная планка замка Fox с грохотом опустилась на пол, предохранительная цепь загрохотала на своем пути, щелкнули защелки одного замка, затем другого, и, наконец, девушка открыла дверь.

«Входите», — сказала она. «Извините, что заставила вас ждать. Я позвонила в участок, и они сказали, что с вами все в порядке».

«Ты очень осторожная девочка», — сказала Хоуз.

«В такой ранний час? Вы шутите?» — сказала она.

Ей было, наверное, лет двадцать пять, ее рыжие волосы были закручены в бигуди, лицо было очищено от косметики холодным кремом. На ней был розовый стеганый халат поверх фланелевой пижамы, и хотя в 9 утра она, вероятно, была очень красивой девушкой , сейчас она выглядела примерно так же привлекательно, как пятицентовая монета Buffalo.

«Как вас зовут, мисс?» — спросил Карелла.

«Лоис Каплан. Что это вообще такое? В здании снова произошло ограбление?»

«Нет, мисс Каплан. Мы хотим задать вам несколько вопросов о Мерси Хауэлл. Она жила здесь с вами?»

«Да», — сказала Лоис и вдруг проницательно посмотрела на них. «Что значит « сделала»? Она и сейчас делает».

Они стояли в маленьком вестибюле квартиры, и вестибюль затих настолько, что все ночные звуки здания стали отчетливо слышны одновременно, как будто их не было там раньше, а только сейчас вызвали, чтобы заполнить пустоту тишины. Где-то смывался туалет, гремела труба с горячей водой, хныкал ребенок, лаяла собака, кто-то уронил ботинок. В вестибюле, теперь наполненном шумом, они молча смотрели друг на друга, и наконец Карелла глубоко вздохнул и сказал: «Твоя соседка по комнате мертва. Ее зарезали сегодня вечером, когда она выходила из театра».

«Нет», — просто и категорично сказала Лоис. «Нет, она не такая».

«Мисс Каплан...»

«Мне плевать, что ты говоришь. Мерси не умерла».

«Мисс Каплан, она умерла».

«О, Боже», — сказала Лоис и разрыдалась.

Двое мужчин стояли рядом, чувствуя себя глупыми, большими, неловкими и беспомощными. Лоис Каплан закрыла лицо руками и рыдала в них, ее плечи вздымались, повторяя снова и снова: «Прости, о, Боже, пожалуйста, прости, пожалуйста, о бедная Мерси, о, Боже», в то время как детективы старались не смотреть.

Наконец плач прекратился, и она подняла на них глаза, словно пронзенные ножом, и тихо сказала: «Войдите. Пожалуйста», и повела их в гостиную. Она продолжала смотреть в пол, пока говорила. Казалось, она не могла смотреть им в лицо, не этим мужчинам, которые принесли ей ужасную новость.

«Вы знаете, кто это сделал?» — спросила она.

«Нет. Пока нет».

«Мы бы не разбудили тебя среди ночи, если бы...»

"Все в порядке."

«Но очень часто, если мы достаточно быстро приступаем к расследованию дела, прежде чем след остынет...»

«Да, я понимаю».

«Мы часто можем...»

«Да, пока след не остыл», — сказала Лоис.

"Да."

В квартире снова стало тихо.

«Знаете ли вы, были ли у мисс Хауэлл враги?» — спросил Карелла.

«Она была самой милой девочкой на свете», — сказала Лоис.

«Она недавно с кем-нибудь спорила? Были ли...»

"Нет."

«— были ли какие-нибудь угрожающие звонки или письма?»

Лоис Каплан посмотрела на них. «Да», — сказала она. «Письмо».

« Письмо с угрозами ?»

«Мы не могли сказать. Но Мерси это напугало. Вот почему она купила пистолет».

«Какое оружие?»

«Не знаю. Маленький».

«Это был бы Браунинг 25-го калибра?»

«Я не разбираюсь в оружии».

«Это письмо было отправлено ей по почте или доставлено лично?»

«Ее отправили по почте. В театре».

"Когда?"

«Неделю назад».

«Она сообщила об этом в полицию?»

"Нет."

"Почему нет?"

«Ты разве не видел «Гремучей змеи»?» — спросила Лоис.

«Что ты имеешь в виду?» — спросил Карелла.

«Гремучая змея. Мюзикл. Шоу, в котором участвовала Мерси».

«Нет, не видел».

«Но вы же об этом слышали».

"Нет."

«Где ты живешь, ради Бога? На Луне?»

«Извините, я просто не...»

«Прости меня», — тут же сказала Лоис. «Обычно я не... Я очень стараюсь... Мне жаль. Прости меня».

«Все в порядке», — сказал Карелла.

«В любом случае, сейчас это большой хит, но... ну, в начале были проблемы, понимаете? Вы уверены, что не знаете об этом? Это было во всех газетах».

«Наверное, я пропустил это», — сказал Карелла. «В чем была проблема?»

«Разве вы тоже об этом не знаете?» — спросила она Хоуза.

«Нет, извини».

«О танце Мерси?»

"Нет."

«Ну, в одной сцене Мерси танцевала заглавную песню без одежды. Потому что идея была в том, чтобы выразить — черт с ней, в чем была идея. Суть в том, что танец был совсем не непристойным, он даже не был сексуальным! Но полиция не поняла сути и закрыла шоу через два дня после его открытия. Продюсерам пришлось обратиться в суд за судебным приказом или чем-то в этом роде, чтобы снова открыть шоу».

«Да, теперь я это вспомнил», — сказал Карелла.

«Я пытаюсь сказать, что никто из тех, кто связан с Rattlesnake, не стал бы сообщать в полицию. Даже письмо с угрозами».

«Если бы она купила пистолет, — сказал Хоуз, — ей пришлось бы пойти в полицию. За разрешением».

«У нее не было разрешения».

«Тогда откуда у нее пистолет? Ты не можешь купить пистолет без предварительного...»

«Ее продала подруга».

«Как зовут друга?»

«Гарри Донателло».

«Импортер», — сказал Карелла.

«Сувенирных пепельниц», — сказал Хоуз.

«Я не знаю, чем он зарабатывает на жизнь, — сказала Лоис, — но он купил для нее пистолет».

«Когда это было?»

«Через несколько дней после того, как она получила письмо».

«Что было сказано в письме?» — спросил Карелла.

«Я принесу его тебе», — сказала Лоис и пошла в спальню. Они услышали, как открылся ящик комода, послышался шорох одежды, и что-то, похожее на жестяную коробку с конфетами, открылось. Лоис вернулась в комнату. «Вот он», — сказала она.

Казалось, не было особого смысла пытаться сохранить скрытые отпечатки на письме, которое уже было передано Мерси Хауэлл, Лоис Каплан и, Бог знает, сколько еще людей. Но тем не менее Карелла принял письмо на платке, разложенном на ладони, а затем посмотрел на лицевую сторону конверта. «Она должна была принести это нам. Это написано на бланке отеля, мы получили адрес, не пошевелив и пальцем».

Письмо действительно было написано на бланке отеля Addison Hotel, одного из менее известных городских барахолок, примерно в двух кварталах к северу от театра Eleventh Street Theater, где работала Мерси Хауэлл. В конверте был один лист бумаги. Карелла развернул его. На бумаге карандашом были написаны слова:

Наденьте блузку, мисс! Ангел мести

Лампа погасла, в комнате стало темно.

Сначала не было никаких звуков, кроме резкого вдоха Адель Горман. А затем, неотчетливо, так слабо, как будто бы принесенные клубящимся туманом, который влажным ветром налетел с какого-то заброшенного берега, раздался звук искаженных голосов, и в комнате внезапно стало холодно. Голоса принадлежали толпе, ведущей бесконечный спор, поднимаясь и опускаясь в какофонической каденции, смесь языков, которые гремели и скрежетали. Также был звук нарастающего ветра, как будто дверь в какой-то запретный ландшафт резко и внезапно распахнулась, чтобы показать множество трупов, непрерывно шагающих, вовлеченных в бесформенный диалог.

Голоса теперь становились громче, переносимые тем же холодным пронизывающим ветром, громче, ближе, пока они, казалось, не заполонили комнату, требуя освобождения из некоего неземного хранилища, в котором они находились. И затем, как будто два из этих бестелесных голосов сумели вырваться из массы невидимых мертвецов, принеся с собой поток пробирающего до костей воздуха из какого-то неведомого мира, сначала раздался шепот, шепот мужского голоса, произносящего одно-единственное слово «Ральф!» — резкое и с отчетливой иностранной интонацией.

«Ральф!» — а затем к нему присоединился женский голос: «Адель!» — произнесенный странно и тем же резким шепотом.

«Адель!» — а затем снова «Ральф!», голоса накладывались друг на друга, несомненно, чужие, настойчивые, нарастающие по громкости, пока шепот не смешался, превратившись в мучительный стон, — а затем имена затерялись в пронзительном эхе ветра.

Глаза Мейера играли в темноте. Видения, которых там, несомненно, не было, казалось, плыли в крещендо звука, который наполнял комнату. Едва различимые предметы мебели принимали аморфные формы, когда мужской голос рычал, а женский голос стонал поверх него.

И тут снова вторгся вавилонский гул других голосов, словно призывая этих двоих вернуться в тот мрачный мшистый склеп, из которого они на мгновение сбежали. Шум ветра стал более яростным, и голоса отступили, и отозвались эхом, и исчезли.

Лампа снова зашипела и погасла. Комната казалась ощутимо теплее, но Мейер был покрыт холодным липким потом.

«Теперь вы верите?» — спросила Адель Горман.

Детектив Боб О'Брайен выходил из мужского туалета в конце коридора, когда увидел женщину, сидящую на скамейке прямо у входа в комнату для патрулирования. Он почти вернулся в туалет, но опоздал на мгновение; она его увидела, так что спасения не было.

«Здравствуйте, мистер О'Брайен», — сказала она и сделала неловкое полуприподнимающееся движение, как будто не зная, следует ли ей встать, чтобы поприветствовать его, или принять почтение, причитающееся леди. Часы на стене отделения показывали 3:02 утра, но леди была одета так, словно собиралась на оживленную дневную прогулку в парке — коричневые брюки, туфли на низком каблуке, бежевое полупальто, шарф на голове. Ей было, возможно, лет пятьдесят пять, с лицом, которое когда-то, должно быть, было красивым, если бы не слишком длинный нос. Зеленоглазая, с выступающими скулами и щедрым ртом, она выполнила свое неудачное вставание, затем пошла в ногу с О'Брайеном, когда он вошел в отделение.

«Немного поздновато, чтобы выходить, не правда ли, миссис Блэр?» — спросил О'Брайен. Он не был бесчувственным полицейским, но сейчас его манеры были резкими и пренебрежительными. Столкнувшись с миссис Блэр, возможно, семнадцатый раз за месяц, он старался не сочувствовать ее потере, потому что, честно говоря, он не мог ей помочь, и его неспособность сделать это расстраивала.

«Вы ее видели?» — спросила миссис Блэр.

«Нет», — сказал О'Брайен. «Мне жаль, миссис Блэр, но я этого не сделал».

«У меня есть новая фотография — возможно, она поможет».

«Да, возможно, так и будет», — сказал он.

Звонил телефон. Он поднял трубку и сказал: «Восемьдесят седьмая, О'Брайен на связи».

«Боб, это Берт Клинг из Калвера — взрыв церкви».

«Да, Берт».

«Кажется, я помню, что видел красный Volkswagen в том горячем автомобильном бюллетене, который мы получили вчера. Не хочешь его откопать и сообщить мне, где его схватили?»

«Да, секунду», — сказал О'Брайен и начал просматривать листок на своем столе.

«Вот новая фотография», — сказала миссис Блэр. «Я знаю, что вы очень хорошо разбираетесь в беглых детях, мистер О'Брайен, — все дети вас любят и дают вам информацию. Если вы увидите Пенелопу, все, что я хочу, чтобы вы сделали, это передали ей, что я ее люблю и что мне жаль за недоразумение».

«Да, я так и сделаю», — сказал О'Брайен. В трубку он сказал: «У меня есть два красных VW, Берт, шестьдесят четвертый и шестьдесят шестой. Ты хочешь оба?»

«Стреляй», — сказал Клинг.

«Шестьдесят четыре угнали у парня по имени Арт Хаузер. Он был припаркован у дома восемь-шестьдесят один по улице Вест-Меридиан».

«А шестьдесят шесть?»

«Владелица — женщина по имени Элис Клири. Машину угнали с парковки на Четырнадцатой».

«Север или Юг?»

«Юг. Три-о-три Юг».

«Хорошо. Спасибо, Боб», — сказал Клинг и повесил трубку.

«И попроси ее вернуться ко мне домой», — сказала миссис Блэр.

«Да, я это сделаю», — сказал О'Брайен. «Если я ее увижу, я обязательно это сделаю».

«Это хорошая фотография Пенни, вы не думаете?» — спросила миссис Блэр. «Она была сделана на прошлую Пасху. Это самая последняя фотография, которая у меня есть. Я подумала, что она будет вам полезна».

О'Брайен посмотрел на девушку на фотографии, а затем поднял глаза в зеленые глаза миссис Блэр, затуманенные слезами, и внезапно захотел перегнуться через стол и похлопать ее по руке, успокаивая, чего он не мог сделать, будучи честным. Потому что, хотя он и был экспертом по побегам в отделении, имея, возможно, около пятидесяти снимков подростков, забитых в его пухлую записную книжку, и хотя его послужной список находок был более впечатляющим, чем у любого другого полицейского в городе, в форме или в штатском, он ни черта не мог сделать для матери Пенелопы Блэр, которая сбежала из дома в июне прошлого года.

«Вы понимаете...» — начал он.

«Давайте не будем снова об этом говорить, мистер О'Брайен», — сказала она и встала.

«Миссис Блэр...»

«Я не хочу этого слышать», — сказала миссис Блэр, быстро выходя из комнаты для дежурных. «Скажи ей, чтобы она возвращалась домой. Скажи ей, что я люблю ее», — сказала она и спустилась по железным ступенькам.

О'Брайен вздохнул и засунул новую фотографию Пенелопы в свой блокнот. Миссис Блэр не захотела снова услышать тот факт, что ее сбежавшей дочери Пенни было двадцать четыре года, и не было ни одного агентства на зеленой земле Бога, ни полиции, ни чего-либо еще, которое могло бы заставить ее вернуться домой, если она сама этого не захочет.

Фэтс Доннер был стукачом, падким на турецкие бани. Этот белый Будда-горец, его обычно можно было найти в одном из городских паровых торговых центров в любое время дня, закутанным в полотенце и наслаждающимся теплом, которое пропитывало его дряблое тело. Берт Клинг нашел его в круглосуточном заведении под названием Steam-Fit.

Клинг послал массажиста в парную, чтобы сообщить Доннеру, что он там, и Доннер передал, что он будет через пять минут, если только Клинг не захочет присоединиться к нему. Клинг не хотел присоединяться к нему. Он ждал в раздевалке, и через семь минут Доннер вышел, закутанный в свое обычное полотенце, нелепое зрелище в любое время, но особенно в 3:30 утра.

«Эй!» — сказал Доннер. «Как дела?»

«Отлично», — сказал Клинг. «А как насчет тебя?»

«Комме-си, комме-ка», — сказал Доннер и сделал качающееся движение мясистой рукой.

«Я ищу несколько краденых куч», — сказал Клинг, переходя сразу к делу.

«Какого рода?» — спросил Доннер.

«Фольксвагены. Шестьдесят четвертый и шестьдесят шестой».

«Какого цвета?»

"Красный."

«Оба?»

"Да."

«Где их ограбили?»

«Один — напротив дома восемь-шесть-один по улице Вест-Меридиан. Другой — с парковки на улице Саут-Четырнадцатая».

«Когда это было?»

«Оба на прошлой неделе где-то. У меня нет точных дат».

«Что вы хотите знать?»

«Кто их украл?»

«Вы думаете, что на обоих снимках один и тот же парень?»

"Я не знаю."

«Что такого важного в этих кучах?»

«Один из них мог быть использован при сегодняшнем взрыве».

«Вы имеете в виду церковь на Калвере?»

"Это верно."

«Не рассчитывайте на меня», — сказал Доннер.

"Что ты имеешь в виду?"

«В этом городе много парней, которые сочувствуют тому, что произошло там сегодня вечером. Я не хочу вмешиваться».

«Кто узнает, замешаны вы в этом или нет?» — спросил Клинг.

Они получают информацию так же , как и вы».

«Мне нужна твоя помощь, Доннер».

«Да, ну, мне жаль», — сказал Доннер и покачал головой.

«В таком случае мне лучше поспешить в центр города на Хай-стрит».

«Почему? У тебя там другой источник?»

«Нет, там находится офис окружного прокурора».

Оба мужчины уставились друг на друга — Доннер в белом полотенце, обмотанном вокруг живота, пот все еще лился с его лица и груди, хотя он уже не был в парилке, и Клинг, выглядевший скорее как слегка уставший рекламный менеджер, чем как полицейский, угрожающий человеку раскрытием прошлых деяний, не совсем законных. Они уставились друг на друга с полным пониманием, пойманные в любопытном симбиозе нарушителя закона и блюстителя закона, эмпатии, не созданной ни одним из них, но необходимой для существования обоих. Именно Доннер нарушил тишину.

«Мне не нравится, когда меня принуждают», — сказал он.

«Мне не нравится, когда мне отказывают», — ответил Клинг.

«Когда вам это нужно?»

«Я хочу приступить к делу до утра».

«Вы ждете чудес, не так ли?»

«Разве не все так делают?»

«Чудеса стоят дорого».

"Сколько?"

«Двадцать пять, если я найду одну кучу, пятьдесят, если я найду обе».

«Сначала включи их погромче. Позже поговорим».

«А если кто-нибудь потом разобьет мне голову?»

«Тебе следовало подумать об этом до того, как ты пришел в эту профессию», — сказал Клинг. «Да ладно, Доннер, прекрати. Это обычная бомбардировка парой панков. Тебе нечего бояться».

«Нет?» — спросил Доннер. А затем очень профессиональным голосом он произнес, возможно, самую большую недооценку за десятилетие. «Расовая напряженность в этом городе сейчас накаляется».

«У тебя есть мой номер в отделении полиции?»

«Да, я понял», — хмуро сказал Доннер.

«Я сейчас же туда вернусь. Скоро я от тебя услышу».

«Вы не против, если я сначала оденусь?» — спросил Доннер.

Ночной портье в отеле Addison был один в вестибюле, когда вошли Карелла и Хоуз. Погруженный в открытую книгу на столе перед ним, он не поднял глаз, когда они приблизились. Вестибюль был обставлен в выцветшем викторианском стиле: потертый восточный ковер, тяжелые завитые столы из красного дерева, тяжелые мягкие стулья с провисшими сиденьями и грязными антимакассарами, две плевательницы возле каждой из двух поддерживающих колонн из красного дерева. Настоящий абажур Tiffany висел над стойкой регистрации, одна свинцовая стеклянная панель отсутствовала, другая сильно треснула. В прежние времена The Addison был роскошным отелем. Теперь он носил свое былое великолепие со всем стилем танцовщицы в изъеденной молью норковой шубе, которую она подобрала в комиссионном магазине.

Клерк, в отличие от своего антикварного окружения, был молодым человеком лет двадцати пяти, в аккуратно отглаженном коричневом твидовом костюме, желтовато-коричневой рубашке, золотисто-коричневом репсовом галстуке и очках в черепаховой оправе. Он запоздало взглянул на детективов, прищурившись после напряженной концентрации вглядывания в шрифт, а затем поднялся на ноги.

«Да, джентльмены», — сказал он. «Могу ли я вам помочь?»

«Полицейские», — сказал Карелла. Он вынул из кармана бумажник и открыл его, где к кожаному клапану был приколот значок детектива.

«Да, сэр».

«Я детектив Карелла, это мой напарник, детектив Хоуз».

«Как дела? Я ночной портье, меня зовут Рональд Сэнфорд».

«Мы ищем человека, который мог быть зарегистрирован здесь две недели назад», — сказал Хоуз.

«Ну, если он был зарегистрирован здесь две недели назад», — сказал Сэнфорд, «скорее всего, он все еще зарегистрирован. Большинство наших гостей — резиденты».

«Вы держите канцелярские принадлежности в вестибюле?» — спросил Карелла.

"Сэр?"

«Канцелярские принадлежности. Есть ли здесь в вестибюле место, куда кто-то может зайти с улицы и взять канцелярские принадлежности?»

«Нет, сэр. Там в углу, около лестницы, есть письменный стол, но мы не держим его в канцелярских принадлежностях, нет, сэр».

«Есть ли в номерах канцелярские принадлежности?»

«Да, сэр».

«А как насчет этого места за столом?»

«Да, конечно, сэр».

«Есть ли кто-нибудь за этим столом круглосуточно?»

«Двадцать четыре часа в сутки, да, сэр. У нас три смены. С восьми до четырех дня. С четырех до полуночи. И с полуночи до восьми утра ».

«Вы пришли в полночь, не так ли?»

«Да, сэр».

«Кто-нибудь из гостей приходил после того, как вы начали смену?»

«Да, сэр, несколько».

«Замечали кого-нибудь с кровью на одежде?»

«Кровь? О, нет, сэр».

«Вы бы заметили?»

"Что ты имеешь в виду?"

«Вы в курсе того, что здесь происходит?»

«Я стараюсь, сэр. По крайней мере, большую часть ночи. Я немного сплю, когда не учусь, но обычно...»

"Что ты изучаешь?"

«Бухгалтерский учет».

"Где?"

«В университете Рэмси».

«Не возражаете, если мы посмотрим ваш реестр?»

«Вовсе нет, сэр».

Он подошел к почтовой стойке и взял регистрационный журнал отеля со стойки. Вернувшись к столу, он открыл его и сказал: «Все наши нынешние гости — резиденты, за исключением мистера Ламберта в двести четвертом и миссис Грант в семьсот первом».

«Когда они зарегистрировались?»

«Мистер Ламберт зарегистрировался — вчера вечером, я думаю. А миссис Грант здесь уже четыре дня. Она уезжает во вторник».

«Это настоящие подписи ваших гостей?»

«Да, сэр. Все гости должны расписаться в реестре, как того требует закон штата».

«Ты получил эту записку, Коттон?» — спросил Карелла, а затем снова повернулся к Сэнфорду. «Не возражаешь, если мы перенесем ее на диван?»

«Ну, нам не положено...»

«Если хотите, мы можем выдать вам квитанцию».

«Нет, я думаю, все будет в порядке».

Они отнесли регистр на кушетку, обитую выцветшим красным бархатом. С книгой, положенной на колени Кареллы, они развернули записку, которую получила Мерси Хауэлл, и начали сравнивать подписи гостей с единственной частью записки, которая не была написана печатными буквами — словами «Ангел-мститель».

В отеле было пятьдесят два гостя. Карелла и Хоуз прошлись по регистру один раз, а затем начали его снова.

«Эй», — внезапно сказал Хоуз.

"Что?"

«Посмотрите на это».

Он взял записку и поместил ее на страницу так, чтобы она оказалась прямо над одной из подписей:


Наденьте блузку, мисс!

Ангел мщения

Тимоти Аллен Эймс

«Что ты думаешь?» — спросил он.

«Другой почерк», — сказал Карелла.

«Те же инициалы», — сказал Хоуз.

Детектив Мейер Мейер все еще был потрясен. Он не любил привидений. Ему не нравился этот дом. Он хотел вернуться домой к своей жене Саре. Он хотел, чтобы она погладила его по руке и сказала, что таких вещей не существует. Как он мог верить в полтергейстов, тени, голландских духов? Смешно!

Но он слышал их, и он чувствовал их леденящее присутствие, и почти думал, что видит их, хотя бы на мгновение. Теперь он повернулся с новым потрясением к лестнице в зале и звуку спускающихся шагов. Широко раскрыв глаза, он ждал, что может появиться новое проявление. Он испытывал искушение вытащить револьвер, но боялся, что такой поступок покажется Горманам глупым. Он пришел сюда скептиком, и теперь он, по крайней мере, был готов поверить, и он ждал в ужасе того, что спускалось по этим ступеням такими тяжелыми шагами — какой-нибудь упырь, волочащий за собой извилистые простыни и гремящие цепи? Какой-нибудь призрак с выбеленным черепом вместо головы и длинными костлявыми пальцами?

Виллем Ван Хаутен, в своих красных бархатных тапочках и красной куртке, с волосами, все еще торчащими из-за ушей, с яростным взглядом голубых глаз, вошел в гостиную и направился прямо туда, где сидели его дочь и зять.

«Ну?» — спросил он. «Они снова пришли?»

«Да, папочка», — сказала Адель.

«Чего они хотели на этот раз?»

«Не знаю. Они снова говорили по-голландски».

Ван Хаутен повернулся к Мейеру. «Ты их видел?» — спросил он.

«Нет, сэр, я этого не делал», — сказал Мейер.

«Но они были здесь», — запротестовал Горман и повернул свое пустое лицо к жене. «Я их слышал».

«Да, милый», — заверила его Адель. «Мы все их слышали. Но это было похоже на тот другой раз, разве ты не помнишь? Когда мы могли их слышать, хотя они не могли пробиться».

«Да, верно», — сказал Горман и кивнул. «Это уже случалось однажды, детектив Мейер». Теперь он стоял лицом к Мейеру, его голова была наклонена насмешливо, незрячие глаза были прикрыты черными очками. Когда он заговорил, его голос был похож на голос ребенка, ищущего утешения. «Но вы ведь слышали их, не так ли, детектив Мейер?»

«Да», — сказал Мейер. «Я слышал их, мистер Горман».

«А ветер?»

«Да, и ветер тоже».

«И почувствовал их. Это... становится так холодно, когда они появляются. Ты ведь чувствовал их присутствие, не так ли?»

«Я что-то почувствовал», — сказал Мейер.

Ван Хаутен внезапно спросил: «Вы удовлетворены?»

«О чем?» — спросил Мейер.

«Что в этом доме есть привидения? Зачем вы здесь, не так ли? Чтобы выяснить...»

«Он здесь, потому что я попросил Адель сообщить в полицию», — сказал Горман.

«Зачем ты это сделал?»

«Из-за украденных драгоценностей», — сказал Горман. «И потому что…» Он сделал паузу. «Потому что я потерял зрение, да, но я хотел убедиться, что не схожу с ума».

«Ты совершенно нормален, Ральф», — сказал Ван Хаутен.

«Насчет драгоценностей...» — сказала Мейер.

«Они его забрали», — сказал Ван Хаутен.

"ВОЗ?"

«Иоганн и Элизабет. Наши дружелюбные соседские призраки».

«Это невозможно, мистер Ван Хаутен».

«Почему это невозможно?»

«Потому что призраки…» — начал Мейер и заколебался.

"Да?"

«Призраки — ну, призраки не воруют драгоценности. Я имею в виду, какая им от этого польза?» — неубедительно сказал он и посмотрел на Горманов в поисках подтверждения. Ни один из Горманов, похоже, не был настроен на обоснование. Они сидели на диване возле камина, оба выглядели угрюмо.

«Они хотят, чтобы мы убрались из этого дома», — сказал Ван Хаутен. «Вот так просто».

"Откуда вы знаете?"

«Потому что они так сказали».

"Когда?"

«До того, как они украли ожерелье и серьги».

«Они вам это рассказали?»

«Мне и моим детям. Мы все трое были здесь».

«Но я понимаю, что призраки говорят только по-голландски».

«Да, я переводил для Ральфа и Адель».

«И что случилось потом?»

"Что ты имеешь в виду?"

«Когда вы обнаружили пропажу драгоценностей?»

«В тот момент, когда они исчезли».

«Вы имеете в виду, что вы пошли к сейфу?»

«Да, и открыл его, а драгоценностей не было».

«Мы положили его в сейф не более чем за десять минут до этого», — сказала Адель. «Мы были на вечеринке, Ральф и я, и вернулись домой очень поздно, а папа еще не спал, читал, сидя в том самом кресле, в котором вы сейчас находитесь. Я попросила его открыть сейф, и он это сделал, положил драгоценности, закрыл сейф и... а потом они пришли и... и стали угрожать».

«Во сколько это было времени?»

«Обычное время. Время, когда они всегда приходят. Два сорок пять утра».

«И вы говорите, в какое время драгоценности были положены в сейф?»

«Около половины третьего», — сказал Горман.

«А когда сейф снова открыли?»

«Сразу после того, как они ушли. Они остаются всего на несколько минут. На этот раз они сказали моему тестю, что забирают с собой ожерелье и серьги. Он бросился к сейфу, как только снова зажегся свет...»

«Всегда ли выключается свет?»

«Всегда», — сказала Адель. «Всегда одно и то же. Свет гаснет, в комнате становится очень холодно, и мы слышим эти странные голоса, спорящие». Она помолчала. «А потом приходят Иоганн и Элизабет».

«За исключением того, что на этот раз они не пришли», — сказал Мейер.

«И еще один раз», — быстро сказала Адель.

«Они хотят, чтобы мы убрались из этого дома, — сказал Ван Хаутен, — вот и все. Может, нам стоит уйти. Пока они не забрали у нас все».

«Все? Что ты имеешь в виду?»

«Остальные драгоценности моей дочери. И некоторые сертификаты акций. Все, что в сейфе».

«Где сейф ?» — спросил Мейер.

«Здесь. За этой картиной». Ван Хаутен подошел к стене напротив камина. Там висела картина маслом с изображением пасторального пейзажа в богато украшенной позолоченной раме. Рама была прикреплена к стене на петлях. Ван Хаутен повернул картину, словно открывая дверь, и показал маленький круглый черный сейф за ней. «Здесь».

«Сколько человек знают эту комбинацию?» — спросил Мейер.

«Только я», — сказал Ван Хаутен.

«Вы где-нибудь записываете номер?»

"Да."

"Где?"

"Скрытый."

"Где?"

«Я не думаю, что это ваше дело, детектив Мейер».

«Я просто пытаюсь выяснить, мог ли кто-то другой каким-то образом завладеть этой комбинацией».

«Да, я полагаю, это возможно», — сказал Ван Хаутен. «Но крайне маловероятно».

«Ну», — сказал Мейер и пожал плечами. «Я действительно не знаю, что сказать. Я бы хотел измерить комнату, если вы не против, узнать размеры, расположение дверей и окон, и тому подобное. Для моего отчета». Он снова пожал плечами.

«Уже довольно поздно, не правда ли?» — сказал Ван Хаутен.

«Ну, я приехал сюда довольно поздно», — сказал Мейер и улыбнулся.

«Пойдём, папочка, я приготовлю нам всем чай на кухне», — сказала Адель. «Вы долго будете, детектив Мейер?»

«Это может занять некоторое время».

«Принести вам чаю?»

«Спасибо, это было бы здорово».

Она поднялась с дивана и затем направила руку мужа к своей руке. Медленно идя рядом с ним, она провела его мимо отца и вышла из комнаты. Ван Хаутен снова посмотрел на Мейера, коротко кивнул и последовал за ними. Мейер закрыл за ними дверь и немедленно подошел к стоящему торшеру.

Женщине было шестьдесят лет, и она выглядела как бабушка кого угодно, за исключением того, что она только что убила своего мужа и троих детей. Они объяснили ей ее права, и она сказала им, что ей нечего скрывать и что она ответит на любые вопросы, которые они ей зададут. Она сидела в кресле с прямой спинкой в полицейском участке, одетая в черное сукно поверх окровавленной ночной рубашки и халата, ее руки в наручниках лежали на коленях, ее руки неподвижно лежали на ее черном кожаном портмоне.

О'Брайен и Клинг посмотрели на полицейского стенографиста, который взглянул на настенные часы, отметил время начала допроса — 3:55 утра , а затем дал понять, что готов в любое время.

«Как тебя зовут?» — спросил О'Брайен.

«Изабель Мартин».

«Сколько вам лет, миссис Мартин?»

"Шестьдесят."

"Где вы живете?"

«На Эйнсли-авеню».

«Где именно в Эйнсли?»

«Шестьсот пятьдесят семь, Эйнсли».

«С кем ты там живешь?»

«С моим мужем Роджером, сыном Питером и дочерьми Энн и Эбигейл».

«Не хотите ли вы рассказать нам, что произошло сегодня вечером, миссис Мартин?» — спросил Клинг.

«Я убила их всех», — сказала она. У нее были белые волосы, тонкий орлиный нос, карие глаза за очками без оправы. Она смотрела прямо перед собой, когда говорила, не глядя ни направо, ни налево, по-видимому, оставаясь наедине с воспоминанием о том, что она сделала менее получаса назад.

«Можете ли вы рассказать нам некоторые подробности, миссис Мартин?»

«Я убил его первым».

«Кого вы имеете в виду, миссис Мартин?»

"Мой муж."

«Когда это было?»

«Когда он вернулся домой».

«Во сколько это было времени, ты помнишь?»

«Некоторое время назад».

«Сейчас почти четыре часа», — сказал Клинг. «Вы бы сказали, что это было где-то в три тридцать?»

«Я не посмотрела на часы, — сказала она. — Я услышала, как он запер дверь ключом, пошла на кухню, и он был там».

"Да?"

«У меня на раковине лежит тесак для мяса. Я его им ударил».

«Зачем вы это сделали, миссис Мартин?»

«Потому что я так хотел».

«Вы с ним спорили, да?»

«Нет. Я просто подошел к раковине, взял тесак и ударил его им».

«Куда вы его ударили, миссис Мартин?»

«На голове, на шее и, по-моему, на плече».

«Ты ударил его тесаком три раза?»

«Я ударил его много раз. Не знаю, сколько».

«Вы знали, что бьете его?»

«Да, я знал».

«Вы знали, что ударите его тесаком».

«Да, я знал».

«Вы хотели убить его тесаком?»

«Я намеревался убить его тесаком».

«А потом вы знали, что убили его?»

«Я знал, что он мертв, да».

«Что вы сделали потом?»

«Мой старший ребенок пришел на кухню. Питер. Мой сын. Он накричал на меня, он хотел узнать, что я сделала, он все кричал и кричал на меня. Я тоже его ударила — чтобы он замолчал. Я ударила его только один раз, по горлу».

«Вы знали, что делаете в то время?»

«Я знал, что делаю. Он был другим , этот Питер».

«Что произошло дальше, миссис Мартин?»

«Я пошел в заднюю спальню, где спят две девочки, и сначала ударил Энни тесаком, а затем Эбигейл».

«Где вы их ударили, миссис Мартин?»

«На лице. Их лица».

«Сколько раз?»

«Кажется, я дважды ударил Энни, а Эбигейл — только один раз».

«Зачем вы это сделали, миссис Мартин?»

«Кто позаботится о них после того, как меня не станет?» — ни у кого не спросила миссис Мартин.

Последовала долгая пауза, затем Клинг спросил: «Хотите ли вы нам что-нибудь еще рассказать?»

«Больше нечего рассказать. Я поступил правильно».

Детективы отошли от стола. Оба были бледны. «Чувак», — прошептал О'Брайен.

«Да», — сказал Клинг. «Нам лучше сразу позвонить окружному прокурору, заставить его выслушать ее полное признание».

«Убил четверых из них, не моргнув глазом», — сказал О'Брайен, покачал головой и вернулся туда, где стенографистка печатала заявление миссис Мартин.

Звонил телефон. Клинг подошел к ближайшему столу и снял трубку. «Восемьдесят седьмой, детектив Клинг», — сказал он.

«Это Доннер».

«Да, Фэтс».

«Думаю, у меня есть наводка на одну из этих куч».

"Стрелять."

«Это, должно быть, тот, что ограбили на Четырнадцатой улице. Согласно информации, которая у меня есть, это произошло вчера утром. Это подтверждается?»

«Мне придется еще раз просмотреть бюллетень. Продолжай, Толстый».

«Его уже выбросили», — сказал Доннер. «Если вы ищете его, попробуйте поискать у электрокомпании на Ривер-роуд».

«Спасибо, я это запишу. Кто украл, Фэтс?»

«Это строго между нами», — сказал Доннер. «Я не хочу никаких связей с этим никогда. Парень, который это сделал, — подлый мелкий парень — вырвал сердце у своей матери за цент. Он ненавидит черных, убил одного в уличной драке несколько лет назад и сумел уйти от наказания. Я думаю, может, какой-то офицер был на взятках, а, Клинг?»

«В этом городе нельзя мириться с убийствами, и ты это знаешь, Фэтс».

«Да? Я удивлен. За пару купюр можно купить почти все, что угодно».

"Как его зовут?"

«Дэнни Райдер. Три-пять-четыре-один Гровер Авеню. Хотя сейчас вы его там не найдете».

«Где я теперь его найду ?»

«Десять минут назад он был в ночном баре на Мейсон, местечке под названием Felicia's. Ты идешь за ним?»

Я.

«Возьми свой пистолет», — сказал Доннер.

Когда Клинг пришел в 4:45, в «Felicia's» было семь человек. Он заглянул в бар через стеклянное окно, выходившее на улицу, расстегнул третью пуговицу пальто, схватил рукоятку револьвера, вытащил его из кобуры один раз, потом снова вернул обратно и вошел через парадную дверь.

Сразу же повеяло затхлым сигаретным дымом, пивом, потом и дешевыми духами. Пуэрториканская девушка шепотом консультировалась с моряком в одной из кабинок, обитых кожзаменителем. Другой моряк сгорбился над музыкальным автоматом, задумчиво обдумывая свой следующий выбор, его лицо окрасилось в оранжевый, красный и зеленый цвета от цветных трубок. Усталая, толстая пятидесятилетняя блондинка сидела в дальнем конце бара, глядя на моряка так, словно следующее нажатие кнопки могло уничтожить весь мир. Бармен протирал бокалы. Он поднял глаза, когда вошел Клинг, и тут же учуял запах закона.

На противоположном конце бара сидели двое мужчин.

Один из них был одет в синий свитер с высоким воротом, серые брюки и ботинки для пустыни. Его каштановые волосы были коротко подстрижены в военном стиле. Другой мужчина был одет в ярко-оранжевую командную куртку, почти светящуюся, с надписью « Orioles, SAC» на спине. Тот, у кого была короткая стрижка, что-то тихо сказал, а другой усмехнулся. За стойкой звякнул стакан, когда бармен поставил его на полку. Музыкальный автомат взорвался звуками, Джими Хендрикс исполнил « All Along the Watchtower».

Клинг подошел к двум мужчинам.

«Кто из вас Дэнни Райдер?» — спросил он.

Тот, у кого были короткие волосы, сказал: «Кто хочет знать?»

«Полицейский», — сказал Клинг, и тот, что в оранжевой куртке, резко развернулся с пистолетом в руке. Глаза Клинга широко раскрылись от удивления, и пистолет выстрелил.

Не было времени думать, едва ли было время дышать. Взрыв пистолета был шокирующе близок, едкий запах кордита ударил в ноздри Клинга. Знание того, что он все еще жив, сладкое, стремительное, чистое осознание того, что пуля каким-то образом прошла мимо него, было лишь мимолетным щелчком интеллекта, сопровождавшим то, что по сути было рефлекторным актом.

.38 Клинга выскочил из кобуры, его палец оказался внутри спусковой скобы и вокруг спускового крючка, он выстрелил почти прежде, чем пистолет вылетел из-под его пальто, выстрелил в оранжевую куртку и одновременно ударил плечом в грудь человека с короткими волосами, сбив его с табурета. Человек в оранжевой куртке, с лицом, искаженным болью, нацелил пистолет для следующего выстрела.

Клинг выстрелил снова, нажав на курок без всякой злобы, а затем резко повернулся к мужчине с короткими волосами, который сидел на полу, прислонившись к стойке бара.

" Вставать!"

«Не стреляйте!»

" Вставать!"

Он рывком поднял мужчину на ноги, швырнул его о стойку, ткнул дулом пистолета в синюю водолазку, провел руками под мышками и между ног, в то время как мужчина продолжал повторять снова и снова: «Не стреляйте, пожалуйста, не стреляйте».

Он отступил от него и наклонился над тем, кто был в оранжевой куртке.

«Это Райдер?» — спросил он.

"Да."

«Кто ты?»

«Фрэнк Паскуале. Послушай, я...»

«Заткнись, Фрэнк», — сказал Клинг. «Убери руки за спину. Двигайся!»

Он уже снял наручники с пояса. Он защелкнул их на запястьях Паскуале и только тогда осознал, что Джими Хендрикс все еще поет, моряки смотрят с бледными лицами, пуэрториканка кричит, толстая увядшая блондинка держит рот открытым, бармен застыл в движении, кончик его барного полотенца в стакане.

«Ладно», — сказал Клинг. Он тяжело дышал. «Ладно», — снова сказал он и вытер лоб.

Тимоти Аллен Эймс был пузатым мужчиной лет сорока, с густыми черными усами, гривой длинных черных волос и карими глазами, остро настороженными в 5:05 утра. Он открыл дверь, как будто уже проснулся, попросил предъявить удостоверение личности, затем попросил детективов подождать немного, закрыл дверь и вскоре вернулся, надев халат поверх полосатой пижамы.

«Вас зовут Тимоти Эймс?» — спросил Карелла.

«Это я», — сказал Эймс. «Немного поздновато для визита, не правда ли?»

«Или рано, в зависимости от того, как на это посмотреть», — сказал Хоуз.

«Единственное, без чего я могу обойтись в пять утра , — это юмористические копы», — сказал Эймс. «Как ты вообще сюда попал? Этот маленький придурок снова спит за столом?»

«Кого вы имеете в виду?» — спросил Карелла.

«Лонни Сэнфорд, или как там его зовут».

«Рональд — Ронни Сэнфорд».

«Да, он. Вечно доставляет мне неприятности».

«Какого рода неприятности?»

«О бабах», — сказал Эймс. «Ведет себя так, будто управляет женским монастырем, не может видеть, как парень приходит с девушкой. Я заметил, что он не испытывает никаких угрызений совести, пуская копов наверх, независимо от времени ».

«Не обращай внимания на Сэнфорда, давай поговорим о тебе», — сказал Карелла.

«Конечно, что бы вы хотели узнать?»

«Где вы были сегодня между одиннадцатью двадцатью и двенадцатью?»

«Прямо здесь».

«Вы можете это доказать?»

«Конечно. Я вернулся сюда около одиннадцати часов, и с тех пор я здесь. Спросите Сэнфорда внизу — нет, его еще не было. Он не появляется до полуночи».

«Кого еще мы можем спросить, Эймс?»

«Слушай, ты собираешься устроить мне неприятности?»

«Только если у тебя проблемы».

«У меня тут девка. Ей больше восемнадцати, не волнуйся. Но она, типа, наркоманка, понимаешь? Но я вас знаю, ребята, и если вы хотите устроить неприятности...»

«Где она?»

«В туалете».

«Выведите ее сюда».

«Слушай, сделай мне одолжение, ладно? Не мешай ребенку. Она пытается избавиться от этой привычки, правда. Я ей в этом помогаю».

"Как?"

«Занимая ее чем-то», — сказал Эймс и подмигнул.

«Позвони ей».

«Би, иди сюда!» — крикнул Эймс.

Несколько мгновений колебания, затем дверь ванной открылась. Девушка была высокой простой брюнеткой в коротком махровом халате. Она осторожно проскользнула в комнату, словно ожидая удара в лицо в любой момент. Ее карие глаза были широко раскрыты от ожидания. Она знала пух, она знала, каково это — быть арестованной по обвинению в наркотиках, и она слушала разговор из-за закрытой двери ванной; и теперь она ждала, что произойдет, ожидая худшего.

«Как вас зовут, мисс?» — спросил Хоуз.

«Беатрис Норден».

«Во сколько вы сегодня приехали, Беатрис?»

«Около одиннадцати».

«Этот человек был с вами?»

«Он сегодня вечером уходил отсюда?»

"Нет."

"Вы уверены?"

«Я уверен. Он забрал меня около девяти часов...»

«Где ты живешь, Беатрис?»

«Ну, в этом-то и дело, — сказала девушка. — Меня выставили из комнаты».

«Так где же он тебя подобрал?»

«В доме моей девушки. Можете спросить ее, она была там, когда он пришел. Ее зовут Розали Доус. В общем, Тимми забрал меня в девять, и мы пошли поесть, а сюда мы вернулись около одиннадцати».

«Надеюсь, вы говорите нам правду, мисс Норден», — сказал Карелла. «Клянусь Богом, мы были здесь всю ночь», — ответила Беатрис. «Хорошо, Эймс», — сказал Хоуз, «мы хотели бы образец вашего почерка».

« Что мое? »

«Ваш почерк».

"Зачем?"

«Мы собираем автографы», — сказал Карелла.

«Боже, эти ребята меня реально ломают», — сказал Эймс девушке. «Обычные комики из ночных клубов, которых мы получаем посреди ночи».

Карелла протянул ему карандаш, а затем вырвал лист из своего блокнота. «Ты хочешь написать это для меня?» — сказал он. «Первая часть написана печатными буквами».

«Что, черт возьми, такое печатные буквы?» — спросил Эймс.

«Он имеет в виду напечатать это», — сказал Хоуз.

«Тогда почему он этого не сказал?»

«Одевайтесь, мисс», — сказал Карелла.

«Зачем?» — спросила Беатрис.

«Именно это я и хочу, чтобы он написал», — объяснил Карелла.

"Ой."

«Наденьте одежду, мисс», — повторил Эймс и написал это на листе бумаги. «Что еще?» — спросил он, подняв глаза.

«Теперь подпишите его своей рукой следующими словами: Ангел Мщения».

«Что, черт возьми, это должно быть?» — спросил Эймс.

«Вы хотите это написать, пожалуйста?»

Эймс написал слова, а затем передал листок бумаги Карелле.

Он и Хоуз сравнили его с запиской, отправленной Мерси Хауэлл:


Одевайтесь, мисс.

Ангел мщения

Наденьте блузку, мисс!

Ангел мщения

«Ну и что?» — спросил Эймс.

«Значит, ты чист», — сказал Хоуз.

За столом внизу Ронни Сэнфорд все еще был погружен в свой учебник по бухгалтерскому учету. Он снова поднялся на ноги, когда детективы вышли из лифта, поправил очки на носу и спросил: «Какие-нибудь успехи?»

«Боюсь, что нет», — ответил Карелла. «Нам понадобится этот регистр на некоторое время, если вы не против».

"Хорошо-"

«Дайте ему квитанцию за это, Коттон», — сказал Карелла. Было поздно, и он не хотел дебатов в вестибюле захудалого отеля. Хоуз быстро сделал квитанцию в двух экземплярах, подписал обе копии и передал одну Сэнфорду.

«А что насчет этой порванной обложки?» — запоздало спросил Хоуз.

«Да», — сказал Карелла. На кожаном переплете книги была небольшая трещина. Он быстро потрогал ее, затем сказал: «Лучше отметьте это в чеке, Коттон». Хоуз забрал чек и на обоих экземплярах написал: «Небольшая трещина на передней обложке». Он вернул чеки Сэнфорду.

«Хотите просто подписать это, мистер Сэнфорд?» — сказал он.

«Зачем?» — спросил Сэнфорд.

«Чтобы указать, что мы получили регистр в таком состоянии».

«О, конечно», — сказал Сэнфорд. Он взял шариковую ручку из подставки на столе и спросил: «Что вы хотите, чтобы я написал?»

«Ваше имя и ваш титул, вот и все».

«Мой титул?»

«Ночной портье отеля «Аддисон».

«О, конечно», — сказал Сэнфорд и подписал обе квитанции. «Это нормально?» — спросил он. Детективы посмотрели на то, что он написал.

«Тебе нравятся девушки?» — внезапно спросил Карелла.

«Что?» — спросил Сэнфорд.

«Девочки», — сказал Хоуз.

«Конечно. Конечно, мне нравятся девушки».

«Одетый или голый?»

«Я... я не понимаю, что вы имеете в виду, сэр».

«Где вы были сегодня вечером между одиннадцатью двадцатью и полуночью?» — спросил Хоуз.

«Готовлюсь приступить к работе», — сказал Сэнфорд.

«Вы уверены, что не были в переулке у театра на Одиннадцатой улице, когда закалывали девушку по имени Мерси Хауэлл?»

«Что? Нет-нет, конечно нет. Я был-был дома-одевался-» Сэнфорд глубоко вздохнул и решил возмутиться. «Слушай, что все это значит?» — сказал он.

«Все дело в этом», — сказал Карелла и перевернул одну из квитанций так, чтобы Сэнфорд мог прочитать подпись:

Рональд Сэнфорд

Ночной клерк

Отель Эддисон

«Надевай шляпу», — сказал Хоуз. «Учебный зал окончен».

Было 5:25, когда Адель Горман вошла в комнату с чашкой чая Мейера. Он присел возле кондиционера, утопленного в стену слева от штор; он поднял глаза, услышав ее, затем встал.

«Я не знала, что ты взял, — сказала она, — поэтому я принесла все».

«Спасибо», — сказал он. «Немного сахара будет достаточно».

«Вы измерили комнату?» — спросила она и поставила поднос на стол перед диваном.

«Да, я думаю, у меня теперь есть все, что мне нужно», — сказал Мейер. Он положил ложку сахара в чай, размешал его, затем поднес чашку ко рту. «Горячий», — сказал он.

Адель Горман молча наблюдала за ним. Она ничего не сказала. Он продолжал потягивать чай. Изящные часы на каминной полке тикали в быстром шепчущем темпе.

«Вы всегда держите эту комнату такой темной?» — спросил Мейер.

«Ну, мой муж слепой, вы знаете», — сказала Адель. «На самом деле, нет необходимости в более ярком свете».

«Ммм. Но твой отец читает в этой комнате, не так ли?»

"Извините?"

«В ту ночь, когда ты вернулся с той вечеринки. Он сидел в кресле там, возле торшера. Читал. Помнишь?»

«О. Да, он был».

«Неудобно читать при плохом освещении».

«Да, я полагаю, что это так».

«Я думаю, что, возможно, эти лампочки неисправны», — сказал Мейер.

«Ты так думаешь?»

«Ммм. Я случайно посмотрел на лампу, и там три лампочки по сто ватт, все горят. При такой мощности должно быть гораздо больше света».

«Ну, я действительно не знаю о таких...»

«Если, конечно, лампа не на реостате».

«Боюсь, я даже не знаю, что такое реостат».

«Это регулируемый резистор. С его помощью можно приглушить свет или сделать его ярче. Я думал, что, может быть, лампа была на реостате, но я не смог найти ручку управления нигде в комнате». Мейер помолчал. «Вы не знаете, есть ли в доме реостатное управление, не так ли?»

«Я уверена, что нет», — сказала Адель.

«Тогда, должно быть, лампочки неисправны», — сказал Мейер и улыбнулся. «А еще, мне кажется, у вас сломался кондиционер».

«Нет, я уверен, что это не так».

«Ну, я просто смотрел на него, и все переключатели были установлены в положение «Вкл.», но он не работал. Так что, я думаю, он сломался. Это тоже позор, потому что это такой хороший блок. Шестнадцать тысяч БТЕ. Это большая мощность охлаждения для комнаты такого размера. У нас с женой одна из тех больших старых квартир с фиксированной ценой на Конкорде, с большой спальней, и мы получаем достаточное охлаждение от блока весом в полтонны. Жаль, что этот сломался».

«Да. Детектив Мейер, я не хочу показаться грубым, но уже поздно...»

Конечно, сказал Мейер. «Если, конечно, кондиционер тоже не на дистанционном выключателе. Так что все, что вам нужно сделать, это повернуть ручку в другой части дома, и он включится». Он помолчал. «Есть ли где-нибудь такой выключатель, миссис Горман?»

"Не имею представления."

«Я просто допью чай и пойду», — сказал Мейер. Он поднес чашку к губам, отпил чай, взглянул на нее поверх края, отнял чашку ото рта и сказал: «Но я вернусь».

«Я не думаю, что в этом есть какая-либо необходимость», — сказала Адель.

«Ну, украли некоторые драгоценности...»

«Призраки...»

«Да ладно, миссис Горман».

В комнате воцарилась тишина.

«Где громкоговорители, миссис Горман?» — спросил Мейер. «В фальшивых балках там наверху? Они полые — я их проверил».

«Я думаю, тебе лучше уйти», — медленно сказала Адель.

«Конечно», — сказал Мейер. Он поставил чашку и поднялся на ноги.

«Я вас провожу», — сказала Адель.

Они прошли к входной двери и вышли на подъездную дорожку. Ночь была тихой. Морось прекратилась, и тонкий слой инея покрыл траву, катящуюся к реке. Их шаги хрустели по гравию, когда они шли к автомобилю.

«Мой муж ослеп четыре года назад», — резко сказала Адель. «Он инженер-химик, на заводе был взрыв, его могли убить. Вместо этого он только ослеп». Она помедлила мгновение, затем снова сказала: «Только ослеп», и в этих двух словах прозвучал такой внезапный крик отчаяния, что Мейеру захотелось обнять ее, утешить так, как он мог бы утешить свою дочь, сказать ей, что все будет хорошо к утру.

Но вместо этого он оперся на крыло своей машины, а она стояла рядом с ним, глядя вниз на гравий подъездной дорожки, ее глаза не встречались с его глазами. Они могли быть заговорщиками, обменивающимися секретами в ночи, но они были всего лишь двумя людьми, которых бросили вместе на предпосылке, такой же шаткой, как призраки, населявшие этот дом.

«Он получает пенсию по инвалидности от компании», — сказала Адель, — «они действительно были очень добры к нам. И, конечно, я работаю. Я преподаю в школе, детектив Мейер. В детском саду. Я люблю детей». Она замолчала. Она не поднимала глаз, чтобы встретиться с ним взглядом. «Но — иногда это очень трудно. Мой отец, понимаете...»

Мейер ждал. Он внезапно захотел рассвета, но терпеливо ждал и слышал, как она переводит дыхание, словно намереваясь идти вперед сейчас, каким бы болезненным ни было откровение, вынужденная отдаться на милость ночи, пока не пробилось утреннее солнце.

«Мой отец уже пятнадцать лет на пенсии. Он играет в азартные игры, детектив Мейер. Он игрок на скачках. Он проигрывает большие суммы денег».

«Поэтому он украл ваши драгоценности?» — спросил Мейер.

«Ты знаешь, не так ли?» — просто сказала Адель и подняла на него глаза. «Конечно, ты знаешь. Это совершенно очевидно, его уловка, на самом деле жалкое маленькое представление, представление, которое не обманет никого, кроме — никого, кроме слепого». Она провела по щеке; он не мог сказать, холодный ли воздух вызвал у нее внезапные слезы. «Мне действительно все равно на кражу; драгоценности оставила мне моя мать, и в конце концов, это мой отец купил их для нее, так что это — это действительно как вернуть наследство. Мне действительно все равно на эту часть. Я бы отдала ему драгоценности, если бы он только попросил, но он такой гордый человек. Гордый человек, который крадет у меня и притворяется, что это призраки совершают преступление.

«А мой муж в своей темной вселенной слушает звуки, которые мой отец записывает на пленку, и визуализирует вещи, в которые он не может поверить, и поэтому он просит меня сообщить в полицию, потому что ему нужен беспристрастный наблюдатель, чтобы опровергнуть подозрение, что кто-то крадет пенни из его чашки для слепых. Вот почему я пришла к вам, детектив Мейер. Чтобы вы приехали сюда сегодня вечером и, возможно, обманулись, как обманули меня, возможно, сказали моему мужу: «Да, мистер Горман, в вашем доме есть привидения».

Она вдруг положила руку ему на рукав. Слезы текли по ее лицу, она с трудом переводила дыхание. «Потому что, видите ли, детектив Мейер, в этом доме есть призраки, они действительно есть. Призрак гордого человека, который когда-то был блестящим судьей, а теперь игрок и вор; и призрак человека, который когда-то мог видеть, а теперь спотыкается и падает в темноте».

На реке загудел буксир. Адель Горман замолчала. Мейер открыл дверцу своей машины и сел за руль.

«Я позвоню твоему мужу завтра», — хрипло сказал он. «Скажи ему, что я убежден, что здесь происходит что-то сверхъестественное».

«А вы вернетесь, детектив Мейер?»

«Нет», — сказал он. «Я не вернусь, миссис Горман».

В комнате для съёмок они завершали ночь. Их день начался вчера в 7:45 вечера , и они официально были освобождены в 5:45 утра ; но они ещё не покинули офис, потому что ещё нужно было задать вопросы, напечатать отчёты, разложить всё по местам, прежде чем они смогут пойти домой. И поскольку сменяющие их детективы были заняты организацией своего приближающегося рабочего дня, в комнате для съёмок в 6:00 утра было больше дел, чем могло бы быть в любой другой день, с двумя командами полицейских, которые мешали друг другу.

В комнате для допросов Карелла и Хоуз допрашивали молодого Рональда Сэнфорда в присутствии помощника окружного прокурора, который пришел ранее, чтобы принять признание миссис Мартин, и который теперь обнаружил, что слушает еще одно признание, когда все, чего он хотел, это пойти домой и поспать. Сэнфорд, казалось, был ужасно шокирован тем, что они смогли заметить одинаковый почерк в The Addison Hotel и The Avenging Angel — он не мог прийти в себя. Он думал, что был очень умен, неправильно написав слово «clothes», потому что тогда они бы подумали, что это написал неграмотный человек, а не тот, кто учится на бухгалтера.

Он не мог объяснить, почему он убил Мерси Хауэлл. Он запутался, когда попытался это объяснить. Это было как-то связано с моральным климатом Америки, и люди, выставляющие себя напоказ, такие люди, не должны иметь права осквернять других, навязывать другим свою грязь, вторгаться в личную жизнь других, которые так старались чего-то добиться, днем изучая бухгалтерский учет, а ночью работая в отеле, какое право имели эти люди портить все остальным?

Песня Фрэнка Паскуале, спетая в канцелярии Клингу и О'Брайену, была не такой истеричной, но все же похожей на мелодию Сэнфорда. Он придумал эту идею вместе с Дэнни Райдером. Они решили между собой, что черные в Америке отнимают работу у порядочных трудолюбивых людей, которые хотят только, чтобы их оставили в покое, какое право они имеют навязывать себя всем остальным? Поэтому они решили разбомбить церковь, просто чтобы показать им, что им это не сойдет с рук, не в Америке. Он, казалось, не был особенно обеспокоен тем фактом, что его партнер лежал мертвым как камень на плите в морге, или что их маленькая экспедиция на Калвер-авеню стоила жизни трем людям и серьезно ранила полдюжины других. Все, что он хотел знать, и не раз, так это то, появится ли его фотография в газете.

За своим столом Мейер начал печатать отчет о призраках Гормана, но потом решил, черт с ним. Если бы лейтенант спросил его, где он был полночи, он бы ответил, что бродил по улицам в поисках неприятностей. Господь знает, что этого было достаточно , в любую ночь. Он вытащил формы отчетов и разделительные листы копировальной бумаги из древней пишущей машинки и заметил, что детектив Хэл Уиллис мерил шагами комнату, ожидая, когда он освободит стол, чтобы подойти к нему.

«Ладно, Хэл», — сказал он, — «это все твое».

«Finalmente!» — сказал Уиллис, который не был итальянцем.

Зазвонил телефон.

Солнце взошло, когда они вышли из здания и прошли мимо висящих зеленых шаров «87» и спустились по низким плоским ступенькам на тротуар. Парк через дорогу мерцал ранним осенним блеском, небо над ним было чистым и голубым.

Они пошли к закусочной в следующем квартале, Мейер и О'Брайен впереди остальных, Карелла, Хоуз и Клинг замыкали шествие. Они устали, и истощение отражалось в их глазах, в складке их ртов, в темпе, который они поддерживали. Они говорили без оживления, в основном о своей работе, их дыхание было перистым и белым в холодном утреннем воздухе.

Добравшись до закусочной, они сняли пальто и заказали горячий кофе, сырный датский и поджаренные английские маффины. Мейер сказал, что, по его мнению, простудился. Карелла рассказал ему о лекарстве от кашля, которое его жена дала одному из детей. О'Брайен, жуя маффин, бросил взгляд через закусочную и увидел молодую девушку в одной из кабинок. На ней были синие джинсы и яркая мексиканская накидка, и она разговаривала с парнем в темно-синем бушлате.

«Мне кажется, я кого-то вижу», — сказал он и вышел из кабинки мимо Клинга и Хоуза, которые обсуждали новейшие правила обыска и выемки.

Девушка подняла глаза, когда он подошел к кабинке.

«Мисс Блэр?» — сказал он. «Пенелопа Блэр?»

«Да», — ответила девушка. «Кто ты?»

«Детектив О'Брайен», сказал он, «Восемьдесят седьмой участок. Твоя мать была вчера вечером, Пенни. Она просила меня передать тебе...»

«Отвяжись, коп», — сказала Пенелопа Блэр. «Иди и останови где-нибудь бунт».

О'Брайен молча посмотрел на нее на мгновение. Затем он кивнул, отвернулся и вернулся к столу.

«Что-нибудь?» — спросил Клинг.

«Вы не сможете победить их всех», — сказал О'Брайен.