Измайлов Константин Игоревич: другие произведения.

Информация о владельце раздела

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Продавай произведения на
Peклaмa
  • Аннотация:
    Приглашаю к сотрудничеству издателей. В ближайших планах издать несколько книг для детей и взрослых: сборники прозы, сборники стихов. Издавался. Здесь в основном всё о себе, в основе любого произведения - собственный опыт.

 Я родился в самом красивом месте на земле - на Южном Урале, в Челябинской области, в предгорьях хребта Таганай (Национальный парк "Таганай", что в переводе с башкирского - "Подставка луны"), в тихом старомодном городке Куса, в семье Первого секретаря райкома комсомола. Папа, Игорь Николаевич, был учителем, коммунистом, лектором, публицистом. А ещё в самом начале своего трудового пути был солистом самодеятельного хора в посёлке Магнитка Кусинского района, куда попал после распределения (он обладал лирическим тенором и в Армии был солистом Ансамбля песни и пляски Уральского военного округа). Мама, Любовь Ивановна, до замужества работала лаборантом химического анализа на горной шахте и пела в том же хоре. На одной из репетиций папа, спев свою любимую "Песню первой любви" Арно Бабаджаняна, повернулся к хору и увидел в первом ряду свою будущую жену - маму...
 
 Мои предки по маминой линии - Уральцы, а по папиной - Уральцы и Вятичи.
 
 Папа родился в семье офицера-кавалериста Красной Армии Измайлова Николая Петровича, погибшего в самом начале Великой Отечественной войны, когда папе было четыре годика. Его овдовевшая мать - моя бабушка, Измайлова Федосья Николаевна, - дочь революционера, красного командира, зарубленного белобандитами в Гражданскую войну, - одна растила в тяжелейшие военные и послевоенные годы пятерых детей, успевая работать наравне с мужиками на металлургических заводах и вести деревенское хозяйство с огородами и скотиной. Как она вспоминала, именно картошка и молоко спасали их тогда от голодной смерти. К слову сказать, судьба у моей бабушки была потрясающей, ведь кроме всех испытаний, выпавших на её долю (впрочем, как и у многих в то время), она ещё и отбыла срок в местах лишения свободы за кулёк муки, украденный ею из заводской столовой для своих голодных детей ("Рассказики бабы Фени").
  О жизни в тех местах "не столь отдалённых" она мало рассказывала. Но если разговор заходил о каком-то знакомом ей человеке, который тоже отбывал срок в тех самых местах, она всегда отзывалась о нём примерно так: "О, этот человек умнай - он в тюрьме сидел!" - И многозначительно трясла указательным пальцем при слове "тюрьме". И как ни старалась она не вспоминать о том особенно сложном периоде в своей жизни, нет-нет, да выплёскивала вдруг из глубины души своей самое нестерпимое и потому никак незабываемое... Именно от неё я впервые в жизни узнал о том, что память о родных и близких людях помогает жить - согревает и утешает человека ("Песочный домик..."), о том, что тюрьма - это великая школа жизни, что там сидят заключённые - уголовные и политические преступники, что в мире есть евреи и такие люди, которые называются "масонами". Что же это за "масоны" такие я тогда с её слов не совсем понял, но то что они какие-то необыкновенные, особенные, скрытные, невероятно сильные, даже могущественные (тогда же узнал и это слово), с какой-то своей вечной тайной, объединяющей их в братский союз, это я понял уже тогда, ещё будучи детсадовцем.
 Федосья Николаевна родом была из Уфимской губернии. Матери своей не помнила. Помнила только отца, да и того лишилась в раннем детстве. Представить сложно: ребёнком увидать изрубленного отца! - жизнь её стала закалять и испытывать на прочность с самого начала...
 Она была уникальной личностью - цельной, "породистой", бескомпромиссной, знающей себе цену. Она никогда не сомневалась в высоком предназначении своих детей и внуков. И всегда говорила: "В нас - Измайловых - течёт кровь турецких князей!" Почему именно турецких и откуда она взяла такие сведения, этого она не объясняла (конечно, от мужа, но и из других источников: жизнь её была насыщенной, а женщиной она была любознательной), но весь вид её при этих словах заставлял верить ей беспрекословно (вообще-то, в Измайловых есть турецкая кровь, если посмотреть на историю возникновения рода: ещё в 14 веке бежал из Османской империи в Россию турецкий полулегендарный авантюрист по имени Шаи (Шай), где принял православие под именем Иоанн и женился на русской девице Марии, став Иваном Ивановичем Шаиным (или Шаниным); одного из его правнуков звали Измаил (Исмаил по арабски или Йишмаэль по древнееврейски, что означает буквально "Да услышит Бог"; это имя было популярно и в исламском мире, и в христианском, поскольку, согласно Ветхому Завету так звали сына пророка Авраама, но и так же звали и предка пророка Мухаммеда); так вот, от правнука Измаила и пошли Измайловы, верно служившие конюшими и воеводами вначале великим Рязанским князьям, а затем великим Черниговским и великим Московским; за верность им дарованы были великими князьями обширные земли и дворянство; таким образом, Измайловы - древний дворянский род, один из тридцати самых знатных родов России при Иване Грозном, как писал историк Владимир Соловьёв... Так что не так уж удивительны, на самом деле, слова бабушки о крови турецких князей!). Федосья Николаевна обладала сильным, взрывным, амбициозным характером, оригинальным умом, несгибаемой волей, была целеустремлённой и настойчивой в достижении цели. Казалось, для неё не существовало преград и страха, словно весь мир лежал у её ног. Она смело входила в любые кабинеты и громко, сжав кулаки, представлялась: "Я дочь зарубленного белогвардейцами революционера, жена погибшего в войну офицера, одинокая мать пятерых детей!" - После этого решительно подходила к столу растерянного правителя и со всей силы била по столу кулаком, требуя того, ради чего пришла. Испуганный правитель вскакивал и начинал её успокаивать: "Успокойтесь, пожалуйста, мы немедленно всё исправим! Немедленно! Сию же минуту! Только у... у... у... успокойтесь...". А при встрече с ней некоторые из сильных мира сего говорили ей: "Слушайте, Федосья Николаевна, у меня уже волосы начинают шевелиться на голове, когда вас вижу..." - "Подождите у меня, - грозила она им пальцем, - это ещё цветочки, ягодки будут потом!"
 И при всей этой внутренней мощи, при всём этом вулканическом напоре характера, этой, казалось бы, необузданной грозной стихии чувств и интеллекта, она умела веселиться, была музыкальной, пела только ей известные песенки и частушки, с какими-то необычным говорком, даже не южно-уральским каким-то, к примеру, "кусянским", а с каким-то своим, неведомо откуда приобретённым. Была неповторимой рассказчицей со своими только ей присущими словечками и оборотами, от которых иногда просто бросало и в дрожь, и в пот. Знала море интереснейших историй - полу-легенд, полу-небылиц, - но всегда уверяла, что это истинная правда. Мы, её внучата, тонули всегда в магии её рассказа, то падая со смеху, то цепенея от белого страха, особенно тёмными ненастными вечерами, когда за окнами выл ветер, сверкала молния и гремел гром. Она обладала, опять-таки, уникальным самобытным юмором, писала стихи, смелые проникновенные письма (в том числе и сильным мира сего), вела дневники. И станцевать могла, да ещё на выбор любой танец. Кстати, и детей научила танцевать и петь. К примеру, папа пришёл в Армию уже готовым артистом: он и обладал прекрасным лирическим тенором, и знал уйму песен, и танцевал любые танцы - хоть вальс, хоть фокстрот, хоть коленочку... Первый год в армии он служил танкистом, а заодно - запевалой и барабанщиком одновременно (барабанщиком стал потому, что не хотел ходить в строю одним из последних по причине невысокого роста, зато барабанщиком стал шагать впереди всех!). Он участвовал в так называемых Венгерских событиях 1956 года. Вспоминая их, он всегда подчёркивал, что местное население относилось к нам - Советским солдатам - с большим уважением, даже с благоговением и с какой-то необыкновенной любовью, ведь СОВЕТСКИЙ СОЛДАТ БЫЛ ПОБЕДИТЕЛЕМ ФАШИЗМА - тогда эти священные слова никто в мире не ставил под сомнение и они действительно было священными! "Простые венгры всегда пытались нас обнять, - вспоминал он, - затащить в гости, чем-то угостить, а многие пытались нас просто пощупать - из того ли мы "теста" слеплены! И ни грамма негатива в наш адрес... Нашей единственной задачей было поддержание порядка в стране: развести противоборствующие стороны и не дать начаться гражданской войне, что мы и делали, теряя при этом своих солдат. То есть, в нас стреляли, а мы не имели право отвечать... Это в "перестройку" стали выдумывать, что СССР там военной силой свои советские порядки спасал - ничего подобного: да, мы действительно спасали, но спасали эту страну от хаоса и крови!" Остальные два года он служил на "сцене": пел и танцевал вместе с Ансамблем песни и пляски Уральского военного округа не только в СССР, но и во всех социалистических странах. Солистом исполнял "Солдатский вальс" (стихи Бориса Царина, музыка Александра Воронова), "Песню первой любви" (стихи Сергея Давидяна, музыка Арно Бабаджаняна), "Тучи над городом встали" (стихи и музыка Павла Арманда), "Марш артиллеристов" (стихи Виктора Гусева, музыка Тихона Хренникова), "Марш советских танкистов" ("Гремя огнём, сверкая блеском стали...", стихи Бориса Ласкина, музыка братьев Покрасс), "Тёмная ночь" (стихи Владимира Агатова, музыка Никиты Богословского), "Гори, гори моя звезда" (русский романс, которому уже 175 лет, стихи Владимира Чуевского, музыка Петра Булахова)... То есть, репертуар был разный - и военный, и светский. Разными были и концертные костюмы - и специальная парадная военная форма, и светский костюм, и даже смокинг с бабочкой... Но вернёмся к Федосье Николаевне. Блины пекла очень толстыми, но вкусными. Когда её спрашивали: "Почему такие толстые?" - Она отрезала: "Чтоб быстрей наедались!" Любила жирную пищу. Всегда когда посылала кого-нибудь в магазин за мясом, строго наказывала, грозя пальцем: "Поснятину не бери!" Когда жарила яйца, свиного жира клала столько, что яйца плавали в сковороде. Пельмени лепила с начинкой, основным ингредиентом которой было рубленное свиное солёное сало. Она даже в брагу лила подсолнечное масло. А если кто-то корчил лицо (к примеру, моя мама), говорила: "Не нравится - не пей. Я выпью!" Именно у неё я впервые попробовал хмельной напиток: компот с добавленными в него дрожжами, естественно, забродивший. Мне, детсадовцу, и сестре, школьнице, компот тогда не очень понравился. На моё замечание, что это скорей брага, чем компот, она ответила: "Пейте! Детям дрожжевой напиток полезен. Его даже в санаториях прописывают больным! - И добавила, выпив стакан, и крякнув: - А мне нравится!" А как-то раз, приехав к ней с мамой, сели мы за стол. Баба Феня налила свежие щи. После первой же ложки я почувствовал необычный вкус вполне обычного супа, но продолжал есть. Зато мама после первой же ложки заморгала на тарелку в полном недоумении. "А что это у вас, Федосья Николаевна, щи рыбой пахнут?" - спросила она вдруг, на что баба Феня, махая рукой, вполне буднично ответила: "Да это я утром рыбу жарила, а масло после жарки в суп вылила - не пропадать же добру!" - "Ну как же это так! - всплеснула руками мама. - Разве так можно, это же рыба - запах!" - Баба Феня, продолжая преспокойно хлебать, заметила: "Не нравится, не ешь. Сама готовь. - И недовольно: - Больно разборчивые, я погляжу, стали!" Есть суп мама больше не могла. Она вышла из-за стола и стала чистить картошку... Вообще, мама всегда удивлялась вкусовым предпочтениям бабы Фени: "У неё совершенно атрофированы вкусовые рецепторы! - говорила она вполне серьёзно. - Совершенно! Просто, порой, удивляешься, что она ест: то, что не может есть обычный человек, она ест с удовольствием! - И всегда добавляла: - Вот и Тамара у ней такая же! - Мы в ответ смеялись, а мама ещё серьёзней: - Нет, правда, правда!" Чай у бабы Фени всегда был с травой. Зверобой там точно был, но и ещё какая-то травка, скорей всего, её самая любимая - ревень. У неё и варенье было всегда из ревеня. И её совсем не интересовало, нравится оно нам или нет - она всегда его всем накладывала под блины или оладьи, да помногу. Мёд у неё тоже всегда был (вообще-то, на мёде она сколотила хороший капиталец, ведь в своё время в саду была пасека!), но давала его не каждый день и только не больше столовой ложки, как в награду за чисто выметенный двор или аккуратно выложенную поленницу у ворот. В общем, к мёду у неё было особое отношение - как к лакомству богов! А о пчёлах отзывалась, как о высокоразвитых существах, у которых нам - людям - надо многому поучиться! В чай, опять-таки, не спрашивая, всем сразу клала по две ложки сахару. Папа её иногда спрашивал: " Мам, ну почему ты не спрашиваешь, может кому-то не надо сахару?" - На что баба Феня недовольно отмахивалась: "Да ну вас! - не поймёшь, что вам надо! - И добавляла назидательно: "Даже пчёлы зимой не отказываются от сахара!" Кстати, и солила, и перчила она в тарелки всем, тоже не спрашивая: поставит тарелки, к примеру, со щами перед каждым, и тут же без разговоров всем в тарелку солит и перчит. Папа снова её спрашивал: "Мам, ну почему ты солишь и перчишь всем, не спрашивая, может кому-то не надо так солоно или так остро?" - "Да ну вас! Такие стали прямо все из себя!" Всегда у неё был ядрёный напиток "гриб" или "чайный квас" из чайного гриба. Естественно, её не интересовало, нравится нам этот напиток или нет - наливала в гранёные стаканы и всё тут - пей без разговоров! У неё всегда были козочки (самую любимую козочку она всегда почему-то называла Настей; скорей всего, называла так в память о корове Насте - главной кормилице в тяжёлые послевоенные годы), потому всегда поила нас утром, днём и вечером только козьим молоком (да уж, козьего молока я напился на всю жизнь!). Понятно, нашего желания не спрашивала. И гранёные стаканы у неё всегда казались почему-то очень большими, какими-то просто ненормально большими, словно это были мутанты! Хотя, я более-менее спокойно относился к этим её стаканам, в отличие от других братьев и сестёр, ведь мне козье молоко нравилось (чего не скажу о "грибе") и я всегда с удовольствием выпивал свой стакан, а ещё втихаря, если удавалось, и стакан сестры. Именно у бабы Фени мы с сестрой полюбили сало, которое она сама и солила (покупала-то она больше сало, чем мясо). Сало у ней было настоящим деликатесом. А как и любой деликатес, ели мы его не часто, поскольку, оно заготавливалось на зиму. Но если бабушка нас всё-таки им угощала, то это говорило о том, что она нами была не просто довольна, а очень довольна. Яйца покупала вёдрами. Картошку варила в двухведёрном котле на печи в бане, чтобы всем хватило - и нам, и её обожаемым свиньям... Если моя сестра Нелли с двоюродной сестрой Ольгой задерживались допоздна на танцах в деревенском клубе, то она, тихо притаившись в ночной мгле, терпеливо в течение часа поджидала их у ворот с пучком свежей "огненной" крапивы, прямо звенящей своим жаром. И как только внучки подходили к воротам, она из мглы, как привидение, встречала их нестерпимо жгучими "поцелуями" по самым мягким девичьим местам, приговаривая: "Не будете шляться по ночам, язвите вас!" Естественно, девичий визг посреди ночи, суматоха, собачий лай по всей улице. А она, знай себе, бегает за ними и всё "целует" и "целует", и всё приговаривает и приговаривает! Она имела настоящий дар гадания на картах. Особенно этот её дар ценили эти же самые зреющие девицы - внучки: они её часто просили погадать им на какого-то там короля или вольта (значит, какие-то свои тайны девичьи они ей доверяли!), или просто так погадать, что же им ляжет... И вот вечером они все без лишних слов сосредоточенно усаживались за круглый стол под большой жёлтый абажур и баба Феня со знанием дела, серьёзно и ответственно, надев свои большие старые очки, в которых глаза её становились огромными, как у циклопа, гадала им о дальних дорогах, нечаянных хлопотах, интригующих встречах, будоражащих чьих-то интересах, к примеру, червонного короля или крестового вольта, то и дело прихватывая гребнем волосы, да поплёвывая на пальцы. А внучки слушали её, затаив дыхание, а иногда и разинув рты, то ахая, то охая, то сверкая глазками друг на друга, и покачивая головами, видимо, понимая друг друга без слов, то удивлённо вдруг вскрикивая: "Не может быть!", то нетерпеливо прося: "А что дальше-то? Дальше-то что?". Я-то всё подмечал, ведь тут же был возле стола...
 С ней до конца своих дней жил самый старший наш двоюродный брат - Игорь - сын старшей дочери бабы Фени - красавицы тёти Риммы, умершей молодой, не пережив расставания с любимым мужем. Игорь писал стихи, сочинял песни, играл на гитаре, переписывался с челябинским вокально-инструментальным ансамблем (ВИА) "Ариэль", даже писал им песни. Никогда не забуду как тихими вечерами мы - внучата бабы Фени - родные и двоюродные братья и сёстры, - забирались на сеновал, падали на ароматные и воздушные волны недавно скошенной в саду травы и слушали пение Игоря под гитару:
 
 Студентка практикантка входила в класс не смело...
 
 или:
 
 Этот мир такой огромный без сомнения!
 Папа с мамой дарят детям в день рождения...
 
 или уже свою:
 
 А у нас вот досада:
 Вся любовь мимо сада,
 Мимо сада, мимо сада, мимо сада...
 
 А огромное уральское солнце садилось. Деревня Злоказово затихала. Всё кругом мрачнело. Щели гасли. Уже и Игоря не было видно. Только в полутьме был слышен его глуховатый голос под мягкий аккомпанемент семиструнной гитары:
 
 Выхожу один я на дорогу.
 Сквозь туман кремнистый путь лежит.
 Ночь тиха. Пустыня внемлет богу
 И звезда с звездою говорит...
 
 На эти стихи любимого своего поэта Михаила Лермонтова (как и моего, кстати) он написал этот романс. Мелодия его мне нравится с детства. Она очень личная, какая-то необыкновенная, космическая, магическая. До сих пор она звучит во мне. И чем дальше, тем проникновеннее. Думаю, что когда-нибудь её узнают все.
 Несомненно, Игорь был талантливым исполнителем, настоящим музыкантом и поэтом. Мы все были очарованы его тёплым баритональным тенором, бархатистым звучанием гитары, его простыми мелодичными песнями и романсами, часто собственного сочинения или на стихи Лермонтова, Есенина, Ахматовой, Заболоцкого, Ахмадуллиной, Высоцкого... Так что мы приезжали на летние каникулы не только к бабушке, но и к Игорю... Вообще, в Злоказово было хорошо! Там был яблоневый сад, где мы косили траву, загорали, игрались в прятки, догонялки, ели яблоки, а у сада под густыми старыми тополями стояли покосившиеся лавочки и столик, всегда заваленные листвой. Там была банька среди картофельных грядок, был наш любимый амшанник, где ночевал всё лето Игорь. Там, сидя на кровати в своей любимой фуфайке и с папиросой в зубах, он сочинял песни, стихи... Там мы - его двоюродные братья и сёстры - любили засиживаться "в гостях" у него: слушать его, вести беседы о музыке, песнях, стихах, вообще, рассуждать об искусстве, да о чём угодно! - там была наша территория, куда никогда не входили ни бабушка, ни родители (папа называл амшанник нашей "Олимпийской деревней"; этот небольшой домик, состоящий из двух помещений, был специально построен для хранения и ремонта пасечного хозяйства, ну а когда не стало пчёл, он стал нашей "свободной" или "освобождённой" от взрослого влияния территорией!). Там в Злоказово был сеновал всегда заполненный золотистым, ароматным, бойко шелестящим сеном, где мы играли в жмурки, боролись, бесились, а ещё, забравшись повыше, где помягче, отдыхали после деревенских работ, мечтали, спали, наконец, слушали пение Игоря. Там были во дворе верёвочные качели и мы лихо качались на них вдоль двора, подлетая аж до самой крыши, а мимо проносились стайка со свиньями, поленница дров, железная емкость с дождевой водой, крыльцо. Там был большой велосипед, на котором мы гоняли в магазин за хлебом или катались по деревне и её живописным холмистым окрестностям с речушками и лесочками. Была слесарная мастерская, где я с упоением, как взрослый мужик, что-то пилил, строгал, закручивал, забивал, вбивал, разбивал, в общем, гремел на весь двор. Там была собака на цепи по имени Джульба - большая, чёрная, как смоль, умная, весёлая и всеми обожаемая. С Джульбой можно было погулять по деревне. Но она каждый раз вырывалась и тогда держись куры, гуси, петухи! Звать, догонять, искать её было бесполезно: она невменяемо упивалась волей, в общем, отрывалась! Но через несколько часов заявлялась вся в перьях, сытой, усталой, но довольной, с окровавленной мордой и с несколькими в зубах мёртвыми курицами. Их она аккуратно оставляла посреди двора - это она нам: делилась. Бабушка, увидав их, менялась в лице, начинала ругаться: "Опять, язвите, всех кур в деревне пожрала, зверюга ненасытная! Ух, нечистый дух, опять всю деревню с вилами на нас подняла! Игорь, - кричала она вне себя, - ты пошто опять отпустил-то эту морду зверожорную?" - "Я не отпускал, она сама вырвалась!" - "Ты што, хочешь чтоб нас на вилы подняли?" - "Ничего я не хочу! И никто нас не поднимет, пусть только сунутся!" - "Спалят же дом! Пристрелят же эту глотку бездонную и нас всех заодно! - И уже Джульбе, которая смирно сидела в этот момент у конуры: "Пристрелят тебя когда-нибудь, змеюка прожорливая!" - грозила ей кулаком, а Джульба пряталась в конуре и оттуда только жалобно скулила. В общем, раскаивалась. А бабушка, всё ругаясь, хватала кур и куда-то их уносила... И не только за Джульбу ругала бабушка Игоря, но и за то, что он был худым и много курил папиросы. Помню, всегда "Любительские". А мне нравилось нюхать их дымок. Я даже тянул нос к его губам, когда он во дворе на лавочке пускал серые колечки. Был он инвалидом с рождения - одна нога у него была короче другой. Был, действительно, худым, чёрным, с большими голубыми глазами на выкате и большим кадыком в горле. Хромой, худой, чёрный, с большими голубыми глазами... Наверное, в своего отца...
 Игорь умер в тридцать лет или того меньше от туберкулёза. Похоронен в Троицке (лежал там полтора года в туберкулёзном диспансере, там умер, там и похоронен). Последний раз я его видел за год до смерти там в диспансере. Был он очень худым, очень голодным (помню, с каким звериным аппетитом поглощал он бабушкины блины со сметаной!) и очень радостным, что мы приехали к нему... "Родная несчастная кровинушка..." - плакала бабушка, глядя на него...
 Но вернёмся ещё немножко к Федосье Николаевне. Про меня она всегда говорила: "Вылитай дедушка, Николай Петрович: такой жа красявый, ладно сбитай, плотнотельнай! И улыбка такая жа, и походка такая жа, и кость такая жа!" И ловила меня в свои мягкие объятия с каким-то терпким, только ей присущим ароматом... Именно эти её слова и стали для меня навсегда главным словесным портретом дедушки, погибшего на войне смертью храбрых за тридцать лет до моего рождения. И именно эти её слова для меня - самая главная награда! И ещё: когда-то она подарила мне самое лучшее в советской стране пианино "Красный Октябрь", которое вот уже больше тридцати лет со мной идёт по жизни. И, думаю, так и будет идти до самого гроба... Да, бабу Феню вспоминать можно бесконечно - грандиозный был человек!
 То, что этот человек, как я уже сказал, одна вырастила пятерых детей в тяжелейшие военные и послевоенные годы и при этом всем дала строгое воспитание, достойное образование, в каждого посеяла любовь к труду и саморазвитию, в каждом развила музыкальные, литературные и ораторские таланты - это, конечно, о многом говорит, что это был за человек! Я её вспоминаю всегда с восхищением!
 О дедушке же, Николае Петровиче, сведений обидно мало ("Рассказики бабы Фени", "Равнение на деда", "Моя награда"). Со слов бабушки знаю, что он был родом из Вятской губернии из непростой родовитой интеллигентной семьи (она всегда подчёркивала, что именно из "непростой родовитой", а один раз невзначай раскрыла нам истинный смысл этих слов, сказав вдруг, что дедушка был из дворянской семьи). Что он был заметно старше её, был образованным, интересным и очень музыкальным - обладал красивым голосом и играл на фортепиано (быть может, потому и подарила мне инструмент, как в память о муже). Что он был кадровым офицером-кавалеристом, закончил военное училище и был командирован на Южный Урал. Что часть его дислоцировалась в Белокатайском районе Башкирской АССР неподалёку от деревни Сосновка, где жила сиротой бабушка. Был самым видным мужчиной в округе, офицером. Познакомились. Вскоре поженились. Молодой семье выделили комнату в бараке на территории части, а когда семья стала пополняться, дали дом в Сосновке. Завели небольшое хозяйство. Родился папа, потом Юра... Но семейное счастье продолжалось не долго: грянула война... Воевать в Великой Отечественной войне дедушка начал с первых же её дней. Со слезами бабушка рассказывала, как провожали его с детьми - со старшей дочкой Риммой, с четырёхлетним Игорем (моим отцом) и годовалым Юркой. Как разрывалось тогда её сердце. Как чувствовала, что прощается с ним навсегда. Как рыдали все на платформе - она в голос, рядом, прижавшись к ней, Римма, отец мой, Юрка на руках. Как бежали за эшелоном. Как бабушка упала, расшиблась до крови, но боли не чувствовала. Как стояли ещё долго на платформе, плакали, смотрели вслед скоро уходящему на запад военному составу... Как уже осенью 1941 года пришло извещение, что дедушка пропал без вести. И только зимой стало известно, что он погиб в бою под Смоленском осенью 1941 года в звании капитана, о чём известила похоронка - "ПАЛ СМЕРТЬЮ ХРАБРЫХ"...
 Вот так бабушка стала офицерской вдовой с тремя осиротевшими маленькими детьми. Вот так в четыре годика в самом начале Великой Отечественной войны папа остался без отца и уже с самых юных лет понял, что это значит стать безотцовщиной в военные и послевоенные годы. Помню, он часто говорил, что ему всегда, и особенно вначале жизненного пути, очень не хватало отцовского "плеча", отцовского слова - защиты, поддержки, напутствия, наставления, совета... Что он всегда очень нуждался в этом. И с какой завистью смотрел он всегда на своих сверстников, у которых были живые отцы, пусть калеки, больные, но живые - какие же они были счастливые! Да, большего счастья, чем живые отцы, тогда для него не существовало... Потому для своих детей он всегда был рядом - всегда был для нас с сестрой и самым надёжным "плечом", и самым большим солнцем...
 
 Мама из семьи конюха Старкова Ивана Павловича. Старковы - её отец, дед, прадед - занимались всю жизнь лошадьми, были коне-заводчиками, до 1917 года имели многочисленные табуны лошадей. Большая крепкая семья дедушки, Ивана Павловича, жила в селе Александровка Златоустовского уезда Уфимской губернии (там дедушка и родился). После революции, благодаря добровольной сдаче новой власти нажитого трудом богатства, Старковым удалось избежать кровопролития и сохранить главное - жизни. А ещё дорогих коней, хотя уже не табуны, конечно, но всё же...
 Вообще, главной ценностью Старковской породы в отношениях с властьимущими и вообще с людьми, как я сейчас понимаю, была природная дипломатичность, врождённая тактичность, неконфликтность, а по-сути, житейская мудрость. Именно житейская мудрость и спасла Старковых от истребления в лихие времена (к слову, папа всегда называл маму "великим дипломатом"). И ещё не могу не отметить две спасительные особенности Старковской породы - это великое терпение и великое трудолюбие. Мудрость, терпение и трудолюбие - вот главные жизненные органы Старковых. Воистину "терпение и труд всё перетрут" - любимая мамина пословица...
 В Великую Отечественную войну погибли два родных брата дедушки и ещё многие из Старковых. Дедушка же не воевал. Как мне рассказывала бабушка, Мария Андреевна, с первых же дней войны дедушка каждый день ходил в военкомат и просился на фронт (мешок с сухарями и пожитками у него всегда лежал дома наготове). Но просился так, чтобы его забрали обязательно вместе со своим конём и обязательно в армию легендарного командарма Семёна Михайловича Будённого. Но как он ни уговаривал военного комиссара, его никак не брали в армию из-за геморроя, которым он страдал с юности. Но в один из дней, видимо устав от его назойливости, комиссар приказывает ему срочно доставить пакет особой важности районному военному комиссару. Понимая всю серьёзность положения, дедушка с пакетом летит на своём белом коне через тёмные таёжные дебри по горам и долам в районный военкомат. Наконец, вручив пакет районному военному начальнику, он, встав по стойке смирно, ждёт от него дальнейших приказаний. Комиссар, нахмурив брови, разрывает при нём пакет и громким суровым голосом зачитывает полученное донесение: "Доставивший пакет Старков Иван Павлович не годен к строевой службе по причине болезни и не подлежит призыву в армию для отправки на фронт, о чём я вам неоднократно докладывал. В связи с этим, прошу вас приказать Старкову Ивану Павловичу не являться более в военкомат по месту проживания и не проситься на фронт, а продолжать трудиться в Леспромхозе во имя нашей победы!"...
 Когда дедушка незадолго до смерти ослеп, рассказывала бабушка, ему пришлось продать лошадей, но каждый день до самого своего последнего дня ранним утром он как обычно заходил в стайку, где когда-то жили лошади, и... нюхал сбрую, гладил дугу, ласково разговаривал как-будто со своей любимой Пеганкой. Долго он пропадал в стайке. Иногда, тихо подсматривая за ним, бабушка замечала на его щеках слёзы... К сожалению, деда своего я не застал: он скоропостижно умер за два с половиной года до моего рождения накануне Первомая. Бабушка его пережила ровно на двадцать пять лет, умерев во сне накануне Светлого Христова Воскресенья в возрасте девяносто четырёх лет.
 Бабушка, Мария Андреевна, родилась в Златоусте в семье потомственного рабочего-металлурга. Как она рассказывала, отец её был из семьи уральских сталелитейщиков, знал секрет древней русской стали - булатной, который раскрыли ему отец и дед. Он и сам был как сталь - твёрдым внутренне и внешне, с несгибаемой волей и железной хваткой, был незыблемо верным слову, настырным и даже суровым в деле. Но с домашними был ласковым, заботливым отцом и мужем. Очень любил детей, особенно дочек - Марию и Анну. В воскресные дни обязательным было всей семьёй посещение утренней службы в церкви. А после Литургии празднично разнаряженные вся семья шла на базар, где отец, помимо всего прочего, обязательно покупал всем подарочки - сладости и обновы. И в этот воскресный день ограничения в лакомствах для детей не было - наедались до следующего воскресенья. "Дети-то сейчас не знают настоящих конфет, настоящих лакомств! - часто сокрушалась мне бабуся. - А вот в моё детство я поела всякой вкуснятины! Да-а, таких лакомств сейчас нет. Вы даже не представляете, как это было вкусно! Мне вас даже жалко..." Она часто вспоминала, какие раньше были ярмарки, базары: яркие, весёлые, с представлениями в театральных балаганах, с песнями, да плясками, где всего было целые горы - горы сахарных голов, горы конфет, горы пряников, горы леденцов, горы калачей, орехов, ягод, фруктов... - праздник, сказка - молочные реки, кисельные берега! Набирали продуктов мешками, чтобы потом неделю ни в чём себе не отказывать. Нанимали подводу. Везли домой. А дома - воскресный праздничный обед с молитвой и белой скатертью. Во главе стола сидел отец. Он первым начинал трапезу, желал всем приятного аппетита и тогда уж только все остальные домочадцы приступали к еде. Ели в полной тишине, чинно, аккуратно, всё до последней крошки в тарелке. А после обеда выходили во двор, садились на лавочку и начинали лакомиться... Но отец рано умер и с десяти лет бабушка начала служить в господском доме - в семье железнодорожного инженера. В двадцать, естественно, случайно, познакомилась с моим дедушкой на осенней ярмарке в Златоусте. А вскоре на одной из вечёрок (вечерние гулянья молодёжи), как она рассказывала, молодой красавец Иван с закрученными усами подсел к ней и спросил: "Что, Маня, грустишь в одиночестве, пойдёшь за меня?" - А Маня, потупив глазки и покраснев, тут же, не ломаясь, ответила: "Пойду" - "Так я завтра сватов пришлю?" - "Ага"... Сыграли свадьбу. Как рассказывала бабушка, свёкор - Старков Павел Иванович - выделил им подростка (жеребёнка), тёлку, бычка, остальной мелкой живности. И одними из первых они поселились в ещё зарождающемся шахтёрском посёлке Магнитка в предгорьях хребта Таганай. Выбрали самое лучшее место на высоком берегу реки Куса, за которой открывались волнительно красивые лесные и горные миры. Построились. Бабушка начала рожать: первенец - Екатерина - родилась в 1922 году, а последняя - моя мама - в 1940 году...
 Бабуся была неграмотной и знала только первые четыре буквы своей фамилии. Именно этими буквами она и аккуратно расписывалась в ведомости, когда получала пенсию, ставя после буквы "р" какую-то неказистую загогулинку. Однажды я спросил её в шутку: "Бабусь, а что это за загогулинка в конце?" - На что она со смущённой улыбкой ответила: "А мне Катерина так сказала делать. - И, пожимая плечами, абсолютно искренне добавила: - Не знаю для чего это надо делать. - И тут же спросила не менее искренне: - А что не надо?". В её паспорте был указан год рождения - 1902. Но она всегда уверяла, что это неправильно, так как на самом деле она родилась в 1900 году, просто паспортист, заполнявший паспорт, ошибся. А потом уж и не стали исправлять - махнули рукой, дескать, какая разница! "Я ровесница века!" - всегда произносила она с чувством гордости, после чего старшая дочь, Екатерина, часто задавала ей сложный для неё вопрос: "Ну и сколько тогда тебе уже лет?". Бабуся вначале терялась, а потом задумчиво затихала. Вдруг вся озарялась, словно внезапно делала для себя удивительное открытие: "Девяностый год уж, что ли?" - "С какого девяностый-то? - осаживала её дочь. - Девяносто-то тебе когда было? - И, не дожидаясь ответа, сама отвечала: - В прошлом году. А нонче какой год на дворе? - И снова, не дожидаясь ответа, отвечала: - Девяносто первый. Так сколько тебе лет-то уже? - И снова, не дожидаясь: - Девяносто один!" - "Да ну! - отмахивалась, не веря, бабуся. - Неужели уж девяносто один?" - "А как же, год-то сейчас девяносто первый ведь!" - Бабуся, ещё поразмыслив немного, соглашалась: "А и верно, девяносто первый же год-то идёт. Вот уж я какая старая-то..." - И, покачивая головой, печально улыбалась... Но не смотря на то, что она была неграмотной и не то чтобы книги, а ни одной строчки в своей жизни не прочитала, она обладала необыкновенной природной мудростью. Все - и образованные, и не очень образованные, и стар, и млад - все и всегда её слушали, и слово или совет её был для каждого бесценным. Помню, в начале восьмидесятых специально приезжал к ней какой-то советский писатель (к сожалению, не помню кто именно), такой внимательный, вежливый, вёл себя очень скромно и всё просил бабусю особенно не беспокоиться на счёт его. Бабуся старалась его угостить своей стряпнёй, да уральским чаем на травах, а он всё расспрашивал её о первых годах советской власти на Магнитке, о зарождении посёлка, о людях, событиях. Бабуся ответственно и терпеливо всё ему рассказывала, вспоминала, очень волновалась, даже краснела от волнения. А писатель за ней только успевал записывать в блокнот. И очень был ей благодарен, обнимал её, кланялся ей. И бабуся краснела уже теперь от смущения... И ещё: до глубокой старости она помнила единственное стихотворение Александра Сергеевича Пушкина "Буря мглою небо кроет...", которое услышала в господском доме ещё будучи ребёнком. Услышала и запомнила на всю жизнь ("Заклинание бабушки Маруси"; "Бабусины рассказики"; по рассказам мамы пишу серию рассказов про девочку Любу - о мамином детстве, об их большой семье, ведь у бабушки с дедушкой было шестеро детей, не считая умерших в младенчестве; а ещё планирую написать "Уральские зарисовки", основанные на историях моего счастливого детства, рассказах бабушек, родителей, родственников и всех земляков, кто был рядом со мной в то замечательное время).
 И ещё немножко о Магнитке. На Магнитке бабуся со старшей дочерью жили в сказочном месте: на высоком крутом берегу звонко поющей горной реки с чистейшей и всегда бодрящей водой. А на другом берегу гибко гнулись на ветерке растрёпанные ивы, распуская свои косы по воде. За ними дымились черёмуховые заросли. А дальше - железная дорога, по которой бегал нагруженный рудой поезд, маленький, словно игрушечный. А за железной дорогой цветущее поле, где паслись кони среди жёлтых или белых одуванчиков. А за полем пушистый лес, мохнатые горы, поднимающиеся холмистыми ступеньками - ёжиками - к самой величественной горе Таганайского хребта - Дальний Таганай - со скалистой короной на вершине, состоящей из трёх каменных горок, называемых "Каменными братьями", белых, словно сахарных. А за "короной" - небо, облака, солнце... луна, звёзды... И всё это с высокого косогора перед глазами!
 Просыпался от яростного треска дров в русской печи и бесподобного кисло-сливочного аромата бабусиной стряпни (по воскресным дням с самого утра - свежие, румяные, пышные хлеба её были по всей избе, словно и сама изба превращалась в одну огромную, пышную, горячую, ароматную булку! - шаньги картофельные ("картофные" - говорила бабуся), творожные, сливочные, а ещё посыпушки, витушки, пироги, пирожки, да пирожочки, называемые "подорожниками", с карамельками внутри, а мама ещё всегда просила бабусю: "Мам, сделай парёнки, как в детстве ты делала!" - "Сделаю!" - всегда отвечала, смеясь, бабуся; "парёнки" - запечённые в печи кусочки молодой морковки - лакомство из маминого детства!). Сбегал по косогору к реке. Бежал по берегу к железному (железнодорожному) мосту. Далее через мост - в поле, лес... Бегал среди медового разнотравья, ромашек и одуванчиков, среди стрекоз и шмелей, пчёл и бабочек, вокруг пасущихся коней, в берёзовой роще, по земляничным ямам, лесным тропкам. Возвращался бегом тем же путём. Занимался в своём "спортивном зале" на сарае - отжимался на самодельных брусьях, тягал гладкие бордовые булыжники, принесённые с реки, подтягивался. Потом купался в речке. Ел овсяную кашу из печи с золотистыми пенками (вообще был "кашником"), жаркие, тающие во рту блины из печи со сметаной, хрустящие лепёшки, пышные шаньги, кислые оладьи, пироги с рыбой и грибами, свежее варенье, запивая травяным чаем (бабуся с тётей Катей были известными на деревне травницами: знали все лекарственные травы, собирали их, сушили, заваривали, поили, лечили; главным их лекарством были "цветочки" - сок томлёных в печи подснежников; "цветочки" были лекарством от всех болезней, им и натирались, если болели суставы, грудь, спина, "бока", голова, его и принимали внутрь по чайной ложечке, если болел живот, сердце...). Потом весь день до заката, с перерывами на обед и ужин, - лес, грибы, ягоды, рыбалка, огород, бег, тренировка, купание, кинотеатр (не забыть просторный деревенский кинотеатр, в котором пересмотрел многие кинофильмы, ставшие любимыми, к примеру, "Вий", "Танцор диско", "В бой идут одни старики"...), поливка огорода, пилка-колка дров... Пойманных острогой или на вилку налимов бабуся тут же жарила с яйцами - съедались рыбки моментально! А из пойманных банками или на удочку бычков, пескарей, краснопёрок варили на костре уху... Собранные в лесу грибы тут же мыли в реке, делая из камней заводь, в которую из вёдер и корзин высыпали грузди, маслята, лисички, волнушки, кульбики, абабки, подосиновики, белые... Потом из них варили суп - "губницу", жарили их с картошкой, солили в вёдрах, сушили в русской печи - аромат в избе стоял бесподобный... В реке же мыли и посуду, устраиваясь где поглубже на камнях. И вот сидишь, песочком шаркаешь тарелки и кружки, а ноги нежно поглаживает вода, щекочут рыбки, а кругом птички влюблённо поют, деревья ласково перешёптываются, река звенит своими задорными колокольчиками и ослепительно сверкает на солнце. А солнце восторженно горит в голубом небе или игриво моргает в шелестящих сплетениях ив и черёмух. Хорошо! Где-то в черёмуховом лесу замычит корова, пройдёт по реке рыбак в огромных сапожищах и с длинным удилищем, проплывут на надувной лодке или на камере от самосвала "Белаз" пацаны с самодельным белым парусом...
 
 Белый парус - тонкое крыло...
 Только б это было, только б не прошло!
 Белый парус детства моего.
 Ты белей мой парус, больше ничего...
  (эту песню ВИА "Верасы" мы часто слушали тогда; и с тех пор как услышу её - перед глазами Магнитка, бабусин дом, косогор, речка, Таганай...)
 
  ...протарахтит на другом берегу мотоцикл или проскрипит телега, какая-то баба в платочке выйдет на реку поласкать бельё или мыть ковры, ребятня начнёт с разбегу нырять, а рыбка вдруг сделает кульбит...
 Землянику собирали сразу за полем в лесу на ямах. Я ложился на живот и, ползая, собирал в кружку по ягодке. Бабуся, бегая по лесу, всё искала полянки, усыпанные земляничной манной. А тётя Катя ругалась: "Опять понеслась, пигалица, которой свет не видывал!" (но первую кружку бабуся набирала всегда быстрей всех). За малиной ходили или катились на телеге на выруба, благо дядя Коля работал на Конном дворе (дядя Коля всегда жалел лошадь и если встречалась на пути крутая горка, командовал слезть с телеги, объясняя: "Лошадь-то казённая!"; но вместе с этим "трогательным" отношением к казённым лошадям, у дяди Коли был принцип - "только вперёд!", то есть, он никогда не сворачивал... в общем, с одной стороны было "весело" покататься на его телеге, но с другой - жалко было лошадь, да и страшновато было иногда, когда телега, к примеру, накренившись под девяносто градусов, зависала над горной рекой - здесь главное было удержаться - не вылететь перепуганным птенцом! кстати, один раз вылетели, всё-таки, бабуся и тётя Нина (жена дяди Коли), но это на крутом повороте, когда не взнузданная и закусанная оводами лошадь бешено понеслась и никак нельзя было не то что её остановить, а даже придержать - вот какая силища! хотя, быть может, надо было передать вожжи женщинам, ведь они коня на скаку останавливают, как утверждал классик...). Там на вырубах иногда слышали и рычание медведя (в один из таких дней они и вылетели; скорей всего лошадь ещё и от испуга так понеслась прочь, почувствовав опасность, ведь как и собаки, лошади живут обонянием)...
 За брусникой и голубикой ходили большими компаниями на самую массивную гору Большого Таганайского хребта - Дальний Таганай (1146 м) с тремя скальными холмами на вершине - "Каменными братьями" (мы эти три скальных холма называли "Короной" или "Каменными братьями"; есть ещё три скальных холма между горами Круглица и Дальний Таганай, называемые "Тремя братьями"). Накануне тщательно готовились, собирались. Выходили на рассвете и только к вечеру поднимались по звериным тропам на вершину, по пути собирая лосиные рога, замечая царственных сохатых в гуще леса, изящных оленей, наблюдая за зайцами и змеями, перебегающими и переползающими дорогу. Итак, на рассвете спускались к реке Куса и шли вдоль берега - Магнитка, черёмуховая роща, железный мост, поле, кони, лес... - река нас уводила в интригующие сказочные дали! Чарующий лес... Разно-лиственный, пышный, многоцветный лес... Он встречал нас и сопровождал свежим, широким, спокойным многоголосьем. Берёзовые рощи блистали и кружились в ослепительной пене восходящего солнца. Сверкали росистым пушком ещё дремлющие полянки, паутинки, стожки сена, земляничные ямы. А чуть поодаль дымился в нежной розовой дымке тёмный сосновый бор... Несомненно с этой бесподобной родной красоты писал свои лучшие картины Иван Шишкин! Я засматривался по-сторонам, а река вдруг незаметно круто сворачивала влево, но нас уже бойко вела мягкая, гибкая, как змейка, смолянистая тропка... Потом шли по жирному, шоколадному тракту, по которому то и дело проезжали огромные лесовозы, везущие мачтовые сосны, или резво бежали лошадки, запряжённые в телеги с огромными возами сена, на которых по-хозяйски восседали конюхи, то больно серьёзные, то наоборот с утра пораньше уже слишком развесёлые. "Поберегись!" - грозно кричали они нам, размахивая плётками. Мы сторонились. А конюхи, уже не обращая внимания на нас, продолжали распаляться на всю лесисто-горную округу: "У-у-ух, свиристелка еблозадая, куда пялишься, храп через зад, не чуешь тракта, мать твою?!.." Или наоборот продолжали от души распевать:
 
 Ах, мамочка, на саночках
 Каталась я не с тем.
 Ах, зачем я в полюшке
 Повстречала Колюшку,
 Ах, мамочка зачем...
 
  Потом переходили вброд буйную речку Шунга (у этой невозможно холодной и невероятно быстрой реки стоял всегда лагерь геологов: палатки, шалаши, срубленные навесы и длинные под ними столы с посудой, скамьи, основательно выложенное камнями кострище, над которым всегда дымился большой закопчённый котёл; дежурная - всегда симпатичная и приветливая девушка - ловко чистила картошку, лук, резала грибы, месила тесто, лепила пельмени, вареники с утренними ягодками... и с нами здоровалась, желала доброго пути, махала рукой, вся искрилась улыбкой и глазами!). Речка хоть и по-колено, но сохранить равновесие было достаточно сложно даже для молодых. И даже через сапоги ногам становилось зябко - вот какая ледяная! Немножко отдыхали. Осторожно освежались кристально чистой колкой влагой. Раздевались (солнце уже было высоко и становилось жарко, ведь с утра одевались потеплей). Немножко перекусывали, но только немножко, ведь далее начинался крутой подъём. И снова в путь! И вновь впереди шёл ведущий с топором в руке, а за ним гуськом - все остальные. И всё по узким звериным тропам, всё по лосиным, заячьим, медвежьим следам. Всё в гору, гору... Всё чаще попадались каменные кряжи, словно огромные бутоны экзотических цветов, сплошь усыпанные фиолетовыми полудрагоценными гранатами. Всё ниже становились деревья, словно их мохнатая небесная сила ровнёхонько подстригала (Таганайский горный хребет, хранящий в своей утробе магнитные руды, хорошо притягивает к себе и долго не отпускает от себя тучные небесные массы, тяжёлые, мохнатые, ватные, выжимая из них на себя, порой, все соки). А тропа ещё более сужалась. И в какой-то момент почти терялась в редеющем и оскудевающем травянистом покрывале. А Каменные братья приближались, медленно, словно нехотя, разворачиваясь перед нами в лучах близкого солнца во всей своей сверкающей "коронной" красе, ведь мы с каждым шагом потихоньку, но верно обходили их, поднимаясь на вершину с противоположной от Магнитки стороны (единственный раз я поднялся на вершину напрямую, перевалив через центрального Каменного брата, в конце девяностых в компании деревенских друзей детства, когда приезжал в отпуск). А воздух становился всё свежей. Мохнатое небо всё ниже, а птицы всё ближе. Подъём с каждым шагом становился всё круче, а темп наш - всё медленней. Перед самой вершиной было совсем круто. Мужики помогали женщинам, взваливая на себя дополнительно ещё и их котомки, а-то и их самих! Шли медленно, сильно согнувшись, опираясь на колени, смахивая пот со лба и носа... Шаг... Ещё шаг... Ещё... И потихонечку поднимались. И вершина открывалась низенькими ёлочками, словно вдруг попадали в тундру. А ещё гранитными россыпями, маленькими неподвижными озёрами, моросью, плывущим туманом... таинственной тишиной... метеостанцией "Таганай-гора" - самой высокогорной на всём Урале... Да, с 1932 года на вершине всегда жили и работали метеорологи... Вершина открывалась и захватывала нас своей неповторимой горной волшебной магией... Обходили метеостанцию. Выбирали место. Собирали дрова. Разводили костёр. Раскладывались. Устанавливали палатку. Готовили ужин. А я, если не было дождя и сильного ветра, поднимался на центрального самого высокого Каменного брата. Вставал на самый высокий его камень и весь Южный Урал открывался перед глазами (если была ясная погода)! Не описать словами это зрелище. Всё было как на ладони - города, посёлки, дороги, реки, озёра, горы, заходящее огромное солнце... Ради такой красоты стоило много километров в течение целого дня идти, стоило подниматься - стоило жить! И стоит жить, чтобы ещё и ещё раз это увидеть (вспомнились слова В.И.Ленина: "О, Урал - обширная территория. Там можно вздохнуть свободно!"). Там на вершине ни о чём не думалось: там все чувства и сознание полностью были поглощены восприятием земного чуда, сказочной земли, её красоты, необъятного пространства, воли! Там я окрылялся и парил птицей между небом и землёй! Там я переполнялся восторгом - весь Южный Урал был мой и я был наедине с ним! - я дышал им, впитывал его, упивался им, упивался Россией, Родиной. Там, как нигде более, ощущалось единение с вечной природой, с вечностью... Незаметно пролетало на вершине время и перезревшее алое солнце справа, до которого, казалось, можно было дотянуться рукой, уже касалось "короны" и тени уже тихо подбирались ко мне... Налюбовавшись в полном одиночестве, насмотревшись во все глаза, чтобы навсегда запомнить, и понимая, что всё-равно не насмотришься, спускался. А меня уже ждали. Ужинали. Вкусный, тёплый ужин затягивался до ночи (в котелке готовили, к примеру, "скороварку": суп из тонко нарезанных мяса, сала, картофеля и других овощей - лучшее походное блюдо с горным таганаевским воздухом и дымком!). А потом и почти всю ночь сидели бок о бок вокруг костра: рассказывали смешные и страшные истории, пели песни под гитару, пили чай на таганаевских травах из больших оловянных кружек, мечтали, смотря на звёзды, вычисляли созвездия... На рассвете, позавтракав, принимались за дело: собирали бруснику, голубику то на огненных, то на дымчатых полянах, на камнях, скальных выступах, иногда в густом тумане (когда ничего не видно уже через пару метров), в моросящем дождике, который наступал всегда внезапно, или в сладких солнечных лучах, словно сливочных, которые также внезапно вдруг пробивались сквозь ползущие по вершине белые воздушные массы. Собирали среди аккуратных ровненьких ёлочек, у подножья скал, вокруг метеостанции, озёр, как всегда таких таинственных... Иногда по-пластунски подползал к самому краю скалистого обрыва, заглядывал вниз - в пропасть! - было восхитительно страшно! Тянуло прыгнуть и полететь над пропастью птицей! Но здравомыслие преобладало - отползал... А день неумолимо клонился к вечеру. И нужно было возвращаться. Собирались. Напоследок подкреплялись остатками пищи и почти бежали домой (потому-что с горки). Уже в сумерках возвращались, где нас ждали домашние, заботливо натопленная банька, ядрёная бражка, горячие щи, да бабусины пироги из печи, ароматный чай, тёплые постели... И наш удивительный поход заканчивался, хотя мы долго-долго ещё его вспоминали...
 Вернувшись с леса, к примеру, после сбора ягод, отдыхали, перекусывали на скорую руку, к примеру, "сухарницей" (простое и вкусное крестьянское блюдо из сухарей, залитых крутым кипятком, со сметаной и овощами) или отваренными лесными пиканами со сметаной, или ягодами с молоком, а потом варили варенье на костре в яме, вырытой в косогоре прямо над рекой: земляничное, малиновое, голубичное. Тут же ложками ели пену, ароматную, воздушную, горячую, намазывая её на горбушку бабусиного белого хлеба. Порой засиживались до самой ночи, когда уже затихала деревня, круглая луна молчаливо зависала над бабусиным домом, а вокруг неё начинали сверкать серебристые звёздочки. И только треск дров, звон реки внизу, шелест листвы большого тополя у бабусиного дома, неугомонные сверчки и редкие паровозные гудки у Протопоп горы где шахта нарушали ночную тишину...
 Иногда спали на сеновале, который располагался на сарае, где и мой "спортзал". А в самом сарае были поленницы дров, комната отдыха с кроватью и диваном, банька, а ещё там же жили свиньи, кролики... И вот попаришься в баньке, выйдешь отдохнуть, сядешь на диван возле поленницы берёзовых дров и наблюдаешь за неугомонными кроликами, "чикающими" выпирающими зубками свежую травку, и слушаешь деятельное хрюканье свиней, с их вечным радостным чавканьем, и спокойно вдыхаешь весь этот деревенский аромат всей грудью, и ощущаешь это бесконечное деревенское умиротворение, это истинное земное блаженство! А дома за столом бабуся поднесёт су-статочку прохладной бражки, нальёт миску томлёных щей из печи, подаст на сковороде запечённую в сливочном масле картофельную запеканку, кусок свежего грибного пирога, большую кружку чая с малиновым вареньем... А ночью - спать на сеновал. Если кто-то оглушительно храпел, будили (пытались разбудить), переворачивали (если могли) на другой бок, били по щекам, затыкали нос... Если не помогало, как это было, к примеру, с моим старшим двоюродным братом Володей, одевали на его голову с дядей Толей ведро. Но от этого было только хуже: ведро от его храпа начинало звенеть! Тогда приходилось самим среди ночи с сарая уходить (это было проще, чем его - сто двадцати килограммового "борова" - выносить...).
 Каждый вечер поливали огород, нося воду в вёдрах на коромысле (у бабуси и тёти Кати от коромысла протирались на плечах халаты до дыр!). Еду готовили во дворе на печке. Во дворе же и ели всей весёлой многочисленной роднёй в тени тополей, рядом с кустами лилий, роз и шиповника, под пение птиц и звон реки. А когда заходило солнце, по всей округе разносился аромат Лёлиных (тёти Кати) ночных фиалок... И только продолжала звенеть внизу река, но уже задумчиво... И только продолжал шуметь тополь, но уже протяжно... И только продолжали раздаваться у горы паровозные гудки, но уже несмело... А я выходил за ворота на полянку. Вставал на край косогора. Вглядывался в сторону Таганая, в звёздное небо... Слушал... Вдыхал... И представлял себя в центре Вселенной (кстати, начинаю себя помнить именно с того, как стою на этой же полянке на краю косогора и мне очень хочется вниз - к реке; показываю пальчиком бабусе на реку и "вякую", поскольку, говорить ещё не мог; бабуся, ворча, хватает меня в охапку и тащит вниз...). А когда месяц начинал катиться по хрустальной Круглице, - делать нечего! - шёл спать...
 Именно бабуся мне впервые рассказала о Боге, поскольку, была очень набожной. В её доме висела древняя икона Богоматери, перед которой она постоянно молилась. Никогда не забуду, как среди ночи, когда я вдруг просыпался, дом озаряла яркая луна и в этом таинственном озарении я слышал её молитвенные шептания: "О, Пресвятая Госпоже, Владычице Богородице! Со страхом, верою и любовию..." Первые молитвы я узнал от неё. Двенадцатилетним меня на Магнитке "погрузили" у "авторитетной" бабки втайне от отца (бабуся опасалась, что папа, член Коммунистической партии, будет против этого, хотя отец о вере в Бога никогда ничего плохого не говорил). А в семнадцать, после окончания школы и перед началом учёбы в университете, я крестился в Кусе на Ильин День в храме Казанской иконы Божьей Матери, стоящем рядом с роддомом, в котором родился...
 
 Между Магниткой и Злоказово не более шестидесяти километров. Между ними Куса - районный центр - мой родной городок. Вот я и ездил всё лето то к одной бабушке, то к другой. И всегда рвался то к одной, то к другой. И нельзя было представить лучших летних каникул! - золотое детство...
 
 В горах и лесах в восемнадцати километрах от Магнитки расположилась Куса. И это расстояние не напрямую, а по дороге, огибающей горы. Родители рассказывали, что был такой непродолжительный период, когда они молодыми ходили по этой дороге на работу с Магнитки в Кусу. Сейчас - это фантастика, а раньше для советского молодого строителя коммунизма - норма. Ну, или почти норма. Ну, а что было делать, если утром ходил один автобус и в него невозможно было втиснуться! И вот встанут они в четыре утра, позавтракают, оденутся потеплей, и пойдут, взявшись за руки... И вот идут они одни по тёмным ещё спящим лесам и горам, а глаза их горящие им путь освещают! Смеются они и прислушиваются, мечтают и песни поют, а ещё рассвет встречают... Представить только: леса и горы, рассвет и они... и только они... влюблённые... А когда папу избрали Первым секретарём райкома комсомола (во времена пятидесятилетних юбилеев Октябрьской революции и Ленинского комсомола) они с трёхгодовалой дочкой переехали жить в Кусу. Дали шикарную квартиру (в ней жил Первый секретарь райкома партии) на главной улице недалеко от площади, на которой располагались и до сих пор располагаются Завод точных технических камней, эвакуированный в годы войны из Ленинграда (сейчас ООО "Импульс"; кстати, был в советской стране единственный в своём роде), Дворец культуры машиностроителей, трибуна и внушительная статуя Ленина, про которую папа говорил, что это статуя не вождя мирового пролетариата, а какого-то лысого борца супер-тяжёлой категории. По рассказам родителей, жизнь была не простой, конечно, но яркой, вдохновенной, идейной. Жили совсем не деньгами, конечно, и уж тем более не шмотками, конечно, и не проблемами, как бы найти работу, как бы заработать, вырастить детей, как бы выжить, протянуть, дожить... - нет! Жили непоколебимой верой в счастливое будущее страны. Потому не обращали внимания на трудности, никогда не унывали, работали самоотверженно и совсем не ради себя и собственного успеха, а работали, жили, творили во имя мира, во имя любимой советской Родины, во имя всеобщего светлого будущего! И это были совсем не пустые слова - это было их смыслом жизни. А жили они честно, беспокойно, неравнодушно, весело, дружно... Они строили, дерзали, любили, дружили, ошибались, ломали и вновь строили... Люди горели ради всеобщего блага! У меня нет сомнения, что родители и все советские люди в то время жили замечательной достойной жизнью - жизнью великих побед и свершений, ведь достаточно вспомнить, что именно в то время произошли революционные прорывы в освоении космоса (подвиги Юрия Гагарина, Алексея Леонова, Валентины Терешковой, автоматические межпланетные станции достигли поверхностей Луны, Венеры, Марса) и в освоении целинных земель Казахстана, Урала, Сибири, Поволжья, Дальнего Востока, Крыма, а ещё в развитии нефтяной и газовой промышленности (освоение месторождений Тюменской области: Нижневартовск-Самотлор), а ещё в технике (создание и эксплуатация сверхзвукового Ту-144, судов на подводных крыльях "Ракета" и "Метеор", строительство таких подводных лодок, на которых совершались кругосветные плавания без всплытия в надводное положение!), а ещё в телевещании (строительство Останкинской телебашни - самого высокого сооружения в мире на то время - 540 м, Телецентра, создание цветного телевидения) и конечно в культуре (творили братья Стругацкие, поэты-шестидесятники, Александр Солженицын, Василий Шукшин, Анатолий Рыбаков, Чингиз Айтматов, Андрей Тарковский, Сергей Бондарчук, Тенгиз Абуладзе, Сергей Параджанов, Альфред Шнитке, Александр Галич, Владимир Высоцкий, Булат Окуджава, первые ВИА, первые барды, первые рокеры; создание Геннадием Гладковым музыкальной фантазии для детей "Бременские музыканты" - предвестницы советских рок-опер, создание цирка на льду, звукового литературно-музыкального журнала "Кругозор"; публикации романа "Мастер и Маргарита" Михаила Булгакова и цикла "Воронежские тетради" Осипа Мандельштама; преобразование Московского театра драмы и комедии в Театр на Таганке с Юрием Любимовым)... Я говорю только о шестидесятых годах, то есть, о тех годах, когда люди УЖЕ и ЕЩЁ искренне верили в победу коммунизма! И Южно-уральцы, как и все советские люди, его всеми силами и сердцем строили - на полях и на металлургических производствах, в шахтах и на машиностроительных заводах, в школах и, конечно, в искусстве! Папа рассказывал, что в год пятидесятилетия Октябрьской революции они в присутствии министра оборонной промышленности СССР Зверева, Сергея Алексеевича, заложили "капсулу времени" с посланием, адресованным молодёжи 2017 года. Это послание можно прочитать сейчас в интернете. Приведу только несколько строк: "Мы знаем, что вы будете жить лучше нас, совершите подвиги в мировой галактике и сделаете прекрасной нашу землю. Мы немножко завидуем вам, встречающим столетний юбилей Советской Родины. Но мы знаем, что и вы позавидуете нам, нашему беспокойному молодому поколению. У нас ясная цель, прекрасное будущее, много дел. Есть где приложить руки, ум, сердце, энергию. И в этом - наше счастье..." Да, это писали люди-гиганты, люди, живущие интересной, веселой, дружной, доброй жизнью. Они были счастливей нас. И в этом у меня нет ни малейшего сомнения, потому что та жизнь была жизнью духовной. А духовная жизнь - это высокая жизнь, божественная жизнь! Ну, а как ещё назвать жизнь людей, которые жили не во имя личного, а во имя общего, во имя блага всех простых людей на планете? А ведь жить ради других - это великая жизнь, великая миссия! Сейчас же мы опустились, обмельчали, одичали и жить стали в основном только ради себя, ради личного, ради удовлетворения своих животных инстинктов. Мы приблизились сейчас к обыкновенным животным, живущим исключительно ради своей плоти, не более. Это прискорбно. Это недостойно. Да, я согласен: коммунизм - это утопия для человеческого мира, это реально только для мира Высшего разума. Но не в этом дело. Дело в том, что в судьбе тех людей случилось время, когда им предоставилась грандиозная, дерзкая, счастливая возможность пожить великой жизнью - жизнью богов! То есть, тех благородных высших существ, которым всё по-плечу, которым всё подвластно! Ну или почти всё. Но они верили в это - верили, что всё могут, что ВМЕСТЕ они всего могут добиться в советской стране, стоит только захотеть! И это было главным - ВЕРА - вот главная сила тех людей - вера! - вера в коммунизм, вера в счастливое будущее, вера в советского человека! Да, у них была искренняя святая вера, потому они гиганты по сравнению с нами, титаны, сверхчеловеки! А у нас какая сейчас вера? Во что сейчас мы верим? В то, что выживает сильнейший? В то, что у кого деньги, тот всегда прав, тот правит миром, тому всё можно, тот решает судьбы всех остальных? А ещё во что мы верим? В Бога? А верим ли? И куда же мы придём с такой верой или с таким безверием? Куда... А тогда люди по-настоящему верили. И вера у них была светлой... Да, случилось в их судьбе такое время - единственно прекрасное время во всей человеческой истории! Единственно прекрасное...
 Вот в такое счастливое время родилась моя сестра, с молоком матери впитавшая дух того времени. И я успел всё-таки тоже появиться на свет в это время, и успел всё-таки впитать этот чистый благодатный дух сверх-людей грандиозного прекрасного времени... А родившись, пожил в Кусе всего лишь годик. Зато с удовольствием пожил в этом милом сердцу городке позже, в конце восьмидесятых, на летних каникулах, когда бабушка Федосья Николаевна жила в нём последние лет пять своей жизни (последние лет пять жизни советской страны). Помню, просыпался утром от хлебного аромата, ведь рядом располагался хлебозавод. Я выбегал на балкон и растворялся в этом дурманящем, фантастическом аромате! Мне казалось, что его можно было жевать... пить - да! - вся округа упивалась им до опьянения каждое утро! И это было началом моего завтрака, который продолжался уже за столом. Потом шёл с бидоном за свежим молоком, которое привозили утром и нужно было успеть его купить, отстояв немаленькую очередь. Потом с другом шли на пруд кататься на лодке или купаться, загорать... Серёга был немножко чудаковатым белобрысым пареньком. Большеротая и зубастая улыбка никогда не сходила с его веснушчатого, по-детски всегда удивлённого лица и я относился к нему как-то чуть с нисхождением. В общем, смотрел на него чуть свысока. Но в один прекрасный день отношение моё к нему вдруг резко изменилось. А дело в том, что придя на пруд в тот обычный прекрасный день, мы вдруг услышали крик о помощи: в пруду кричал тонущий мальчик. Я растерялся, а Серёга - нет. Он, не раздумывая, в чём был бросился в воду спасать (плавал он здорово!). И спас. После этого случая я смотрел на него уже... снизу вверх... Он просто обожал кино. Это была невероятная любовь: так, как он смотрел, так, как он, забывая обо всём на свете, жил вместе с героями фильма буквально физически в телевизоре или в экране кинотеатра, не мог, не может и не сможет никогда никто! Это надо было слышать. Это надо было видеть - его руки, ноги, его лицо, рот, ноздри, глаза! Каким он был потрясающе живым и красивым в этот момент! Потому почти каждый день ходили мы с ним в кинотеатр на всякие фильмы (мы и познакомились с ним на польском фильме "Четыре танкиста и собака", когда я зашёл по-соседству за какой-то надобностью, а его мама за компанию с сыном пригласила посмотреть и я согласился; но тогда я не фильм смотрел у них в гостях, а на него - это было интересней!)... Помню, не раз в город приезжал с концертами знаменитый челябинский "Ариэль". А на какой-то городской праздник, скорей всего на двухсот десятилетие города (9 июля 1988 года), этот ансамбль выступал на площади и мы с Серёгой стояли в толпе первыми. Как они пели! А какими они были простыми, земными - своими парнями с соседнего двора! И ни грамма никакой "звёздности", а ведь их уже любила вся огромная советская страна! Да, они были обыкновенными людьми... и необыкновенными талантами!
 Куса... Старинный, медлительный, не ловко ухабистый, застенчивый городок на слиянии рек Куса и Ай, жители которого имели (не знаю, как сейчас) свой неповторимый говорок - высокий, певучий, всегда будто растерянный, удивлённый - "А чёоооо тыыыы?" - "А не чёооо яааа!" - "А кудыыыы тыыыы?" - "А тудыыыы яааа!". Городок, по тротуарам которого разгуливали лопоухие коровы с невозможно тягучим мычанием, да приблатнённые козочки, жующие окурки... Городок, в котором не подметалась опавшая листва и тротуары его утопали в осеннем золоте, ласково шелестящем в ногах... Роддом, где родился, располагался рядом с храмом Казанской иконы Божьей Матери, где крестился... А чуть подальше, над рекой Ай - кладбище, где покоится бабушка Федосья Николаевна. И Серёга с мамой за её могилой ухаживают, как за могилой родного человека... Милый родной мой городок, в котором рождаются, живут и умирают мои земляки - милые родные кусяне, терпеливей которых, как говорил папа, нет на всём белом свете...
 
 В 1973 году наша семья - мама, папа, сестра Нелли и я, недавно научившийся ходить, - переезжаем в Казахскую Советскую Социалистическую Республику, в которой я и вырос ("Казахские зарисовки" и др.). Казахстан - моя вторая родина. Здесь, среди бескрайних степей и золотых хлебов, под щедрым солнцем и бездонным небом прошло моё счастливое детство. Здесь я поднялся, приобрёл первых, самых дорогих учителей и друзей, научился понимать добро и зло, полюбил великую советскую Родину. Здесь я открыл для себя мир литературы, мир спорта и мир музыки. Открыл и навсегда полюбил.
 
 Родины просторы, горы и долины,
 В серебро одетый зимний лес грустит.
 Едут новосёлы по земле целинной,
 Песня молодая далеко летит!
 
 Ой ты, зима морозная, ноченька яснозвёздная,
 Скоро ли я увижу мою любимую в степном краю?
 Вьётся дорога длинная, здравствуй земля целинная,
 Здравствуй, простор широкий, весну и молодость встречай свою!..
 
 Это одна из самых любимых папиных песен уральских авторов - композитора Евгения Родыгина и поэтессы Нины Сивковой-Солохиной. Эту песню - "Едут новосёлы" - он всегда с удовольствием пел, а как переехали жить на целинную землю - стал петь её с особенным удовольствием...
 
 Первый город был Абай, что в Карагандинской области. Там я заимел первого друга - Борьку ("Борька"), влюбился в воспитательницу детского сада Галину Николаевну, у которой были "губки чем-то помазаны", а ещё отчаянно полюбил красные от перца, обжигающие жирным соком манты, которые широкая белая тётя продавала у магазина из огромной алюминиевой кастрюли. Она их ловко поддевала вилкой, клала в коричневый бумажный пакет, который сразу пропитывался насквозь жиром, и подавала мне. Я держал пакет на груди дрожащими руками и голова кружилась от их ядрёного мясного аромата. А начав есть, уже не в силах был сдвинуться с места, потому оставался рядом с тётей и кастрюлей, а родители и сестра уходили в магазин, не сомневаясь, что я никуда не денусь, пока манты не съедены. А заветные манты мои брызгали мне в нос и грудь, обжигали рот и руки, словно кусались, стекали жирными горячими соками по локтям и подбородку, словно таяли у меня в ладонях, а я весь красный и сальный в каком-то полувменяемом состоянии поедал их, то и дело отдуваясь... А ещё там был мой квадратный двор, где я катался на красном игрушечном тракторе или маршировал в летний зной весь увешенный значками, словно орденами, в "военной" каске и "военных" кирзовых сапогах, которые мне папа начищал очень вкусно пахнущей ваксой. И моя круглая ребристая беседка, по которой мы с Борькой лазили и в которой мужики до позднего вечера играли в домино, потому постоянно слышались из неё их азартные щелчки и рыки: "Ха! На! Во! Бла! В зад! Хрен! Рыба!". И моя жёлтая бочка с пивом посреди степи, где загорелые потные мужики под палящим солнцем громко глотали пенную золотистую прохладу, с наслаждением обливаясь ею, и от души крякая. И мои степные мясистые шампиньоны, которые мы с папой собирали, идя от бочки по степи домой. И моя смуглая улыбчивая соседка Майра, с чёрной и плотной копной волос, алыми губами и белыми-белыми зубами, которую я называл "моряк", поскольку, не мог выговорить её имени... В Абае папа работал учителем сразу в двух школах. Одна находилась совсем недалеко от нашего дома за пустырём. Я часто бегал к нему. Он встречал меня на крыльце и заводил в учительскую, где меня окружали любознательные учителя. Они сразу начинали с удовольствием меня о чём-то расспрашивать, не забывая при этом чем-то угощать, к примеру, газировкой из холодильника, которая мне особенно нравилась. А я им начинал обстоятельно отвечать чем мне нравятся моя воспитательница в садике Галина Николаевна и белая тётя у кастрюли с мантами, что готовит мама вкусней всего и почему мне нравится больше мясо, чем пирожное, да и вообще рассказывал им вкратце как живётся... Потом папа вёл меня в школьную столовую, где я подкреплялся любимыми "мохнатыми" котлетами... Мне нравилось бывать в школе у папы: весело звенел звонок и школьники в красных галстуках ещё веселей играли во всякие игры, часто громко дули в горны и стучали "по-военному" на барабанах, маршировали мимо меня и все мне улыбались, а из столовой всегда лились волнующие запахи, да и не только котлеты там были вкусными... Кроме школ, папа ещё работал в училище в Караганде, в которое нужно было ехать на автобусе. И он часто брал меня с собой, что для меня было всегда незабываемым приключением, ведь столько интересного было в автобусе и за окном! А чего стоила Караганда, ведь она казалась мне целым огромным миром, совсем не похожим на наш маленький Абай: широкие дороги, высокие дома, много всяких необычных прохожих, машин и мотоциклов, светофоров, милиционеров и регулировщиков в настоящих белых крагах! А ещё сколько магазинов, столовых, бочек с квасом (у нас-то в Абае - только одна, да и та с пивом!) и автоматов с газированной водой, которая всегда была вкусней, чем в Абае! Или чего стоило просторное и всегда прохладное папино училище с большими зеркалами, перед которыми папа всегда ловко причёсывался! А папины ученики, такие сильные и высокие, с настоящими усами, широкими мозолистыми ладонями и серьёзными лицами на папиных уроках! Но на переменах они всегда были со мной ласковыми и смешными. А как от них волнительно пахло табаком! О-о-о, голова кружилась... В таких поездках папа мне много о чём-то интересном рассказывал, что-то интересное показывал, водил в какие-то интересные места, к примеру, во Дворец культуры, где играл духовой оркестр и некоторые его музыканты очень рады были меня угостить конфеткой, а с папой - закусить такой же конфеткой. Или в парк, где были фонтаны, цветочки и много скамеечек. Или в кулинарию, где продавали любимые беляши, или в пельменную, буфет, где можно было попить разноцветные очень вкусные соки... А ещё читал мне свежие, очень вкусно пахнущие газеты, купленные в киосках "Союзпечать". И вот сядем мы с ним на скамейку в сквере рядом с ароматными клумбами, развернёт он так приятно пахнущую шелестящую газету и начнёт читать мне о коммунистических стройках, перевыполнении планов по добыче угля или марганцевой руды, или по сбору хлеба, или яблок "Апорт" колхозами-миллионерами, о новых ледоколах на Северном полюсе и советско-американском космическом полёте СОЮЗ-АПОЛЛОН, о концертах народных артистов или просто известных поэтов, о скором светлом будущем... И я, порой, начинал мечтать! Так было хорошо мечтать рядом с папой, прижавшись к его горячему плечу... Именно из таких поездок я в четырёхлетнем возрасте узнал о Героях Советского Союза Нуркене Абдирове, Алие Молдагуловой, Машук Маметове... А ещё о героях труда, хлеборобах, посевной и страде, о Ленине и Марксе, о Брежневе и Фиделе Кастро, о Людмиле Зыкиной и Радже Капуре, о писателях и поэтах, о Целине и хлебе насущном... Мама же работала на Карагандинской ткацкой фабрике. И мы с папой после того как заканчивались занятия в училище и наши гулянья по Караганде её встречали с работы. А потом все вместе неторопливо и весело продолжали гулять по звенящей и сверкающей Караганде... Да, прекрасное было время: папа был молодой и мама была молода... Кроме преподавательской деятельности, папа ещё был лектором-пропагандистом (и как он всё успевал!). Он читал лекции на заводах, в совхозах и во всяких других учреждениях в основном о международной обстановке в мире. Читал лекции даже в местах, где заключённые отбывали сроки лишения свободы - в колониях. В одну из таких колоний он как-то взял меня с собой. Мне было годика четыре и у меня мало что сохранилось в памяти. Но я чётко помню чёрно-серые тона того места: серое небо, серые стены, мебель, лица и чёрные шапки-ушанки, чёрные робы, фуфайки, сапоги, стриженные головы... Помню большую аудиторию, ровные ряды столов, за которыми неподвижно сидели мужики. Руки у них были сложены на столе. Плечи опущены. Они были тихими, бессловесными, задумчивыми, не грустными и не весёлыми. Я не помню никаких эмоций на их серых, словно мраморных, лицах. Но я точно помню, как они все внимательно и благодарно смотрели на папу. Именно благодарно, как я сейчас понимаю, ведь это были их редкие часы дополнительного отдыха и покоя. Но самое главное, это были их редкие часы неформального уважительного отношения к себе. Папа говорил, что он всегда старался найти такие слова, от которых бы "...у заключённого стало теплей на душе, ведь заключённые - это люди, к которым как ни к кому другому требуется внимание, - говорил он. - И большинство из них попали в тюрьму впервые по молодости - по глупости или по ошибке..." Потому его лекции больше всего любили именно заключённые, ведь они чувствовали неподдельное уважение к себе со стороны лектора. И потому они всегда были его самыми благодарными слушателями. И всегда в конце лекции очень просили его только об одном: чтоб он снова вернулся... А осенью 1977 года отца анонимно обвинили в пропаганде и восхвалении в лекциях западного образа жизни, и главным образом в восхвалении США. Не разбираясь, горком его тут же снял с партии, после чего ему пришлось оставить преподавательскую деятельность (один школьный директор ему так и сказал: "Вам теперь нет места в нашей школе, Игорь Николаевич..." - вот так!). Естественно, лекции ему читать запретили. Он в одночасье стал не у дел - беспартийным и безработным. Сразу исчезли "друзья". И многие знакомые, бывшие коллеги, даже соседи перестали здороваться. Единственные, кто остались рядом с ним в эту тусклую осень, были мы - его жена и дети - его семья. В первую очередь, конечно, его Ангел-Хранитель - жена - наша мама. Она его поддержала, не дала сломаться (а ведь он даже плакал! - нет, не из-за того, что он лишился работ, а из-за того, что лишился партбилета - это было страшней всего!). Мама разделила с ним всю полноту несчастья. Благодаря ей он стал бороться и победил: добился назначения комиссии обкома партии; комиссия под председательством казаха (что вначале огорчило отца) добросовестно изучила все материалы дела, побывала почти во всех организациях, где читались лекции, опросила почти всех слушателей - нигде обвинения не подтвердились, наоборот - отца все хвалили! В итоге обвинения были признаны ложными. Отца на бюро обкома с извинениями восстановили в партии и даже вернули его старый партбилет. Предложили всякие работы. А "друзья" вдруг появились с поздравлениями... Но оставаться здесь он больше не хотел.
 И вторым городом стал Степногорск...
 
 Степногорск - уникальный город ("Изнанка"). В советские времена этот секретный небольшой молодой городок (с 1964 года ведёт он свою городскую летопись) с населением 90 тыс. человек по сути был интеллектуальным и оборонным центром республики, да и в немалой степени всей страны (как сейчас известно, США планировали уничтожение Степногорска - этого маленького степного городка - одним из первых, наряду с Москвой и Ленинградом). Лучшие специалисты, хозяйственники, учителя со всего Союза жили и работали в нём. Здесь разрабатывались мощные рудники по добыче урановой руды и был крупный Целинный горно-химический комбинат (ЦГХК) ядерно-топливного цикла СССР (этот так называемый "замкнутый" цикл включал в себя добычу урановой руды, её обогащение и получение урановых концентратов, производство из этих концентратов ядерного оружия и топлива для АЭС, а также включал производства по переработке - регенерации - отработанного ядерного топлива с АЭС, с целью возвращения его снова в производство, потому этот цикл и называется "замкнутым"). Здесь же на комбинате производились вольфрам, молибден, цирконий, золото, другие редкоземельные металлы. Произведённое в слитках "валютное" золото тут же у цеха грузилось в броневик и увозилось в аэропорт, откуда на самолёте его доставляли в Алма-Ату для пополнения государственного золотовалютного резерва... На ЦГХК я неоднократно проходил производственную практику, когда учился в Томском политехническом университете, и комбинат этот знаю не понаслышке. В этом городе был запущен один из самых современных заводов в Советском Союзе по производству подшипников - шестнадцатый по счёту, последний (после него уже подшипниковые заводы в СССР не строились) и по сути единственный такой крупный по созданию именно железнодорожных подшипников. Я неоднократно бывал на этом заводе, поскольку папа на нём работал, и всегда любовался, как красиво, даже изящно рабочие и мастера этого завода творили из несуразных глыб металла сложные и совершенные технические изделия! Наконец, здесь были созданы уникальные химические производства на производственном объединении "Прогресс", в недрах которого функционировал супер-секретный завод по производству бактериологического оружия - единственного на всём советском пространстве. Подобный был только у США. Кстати, после распада Советского Союза США поставили единственное условие новоиспечённому Казахскому государству признания его суверенитета: уничтожить, вернее, стереть с лица земли, вернее, с недр земли этот завод (а ведь знали о нём, черти!). Более того, они сами его и "стёрли", не доверив это ответственное и радостное для себя дело казахстанцам. Свой же завод, насколько мне известно, они не уничтожили (официально - якобы уничтожили, но фактически - законсервировали). В скором времени после распада Союза молодое Казахское государство отказалось и от ядерного оружия, доставшегося ему по наследству от СССР (кстати, Казахстан был четвёртым в мире по количеству ядерного арсенала). Это конечно больно ударило по всей атомной промышленности степной республики, а тем более по Семипалатинскому ядерному полигону и в первую очередь по ЦГХК. Жуткие наступили времена. Смотреть спокойно на то как разрушался город (о комбинате я уж не говорю) было невозможно. Многие плакали. Особенно те, кто его строил (как рассказывали очевидцы, первый директор комбината Герой Социалистического труда Смирнов Сергей Артёмович, приехав в 1996 году на сорокалетие своего родного комбината, награждённого Орденом Ленина и почётным Красным Знаменем, заплакал навзрыд, когда увидел ЧТО стало с комбинатом и городом, и, не задержавшись на праздничные мероприятия, а тем более на банкет, молча развернулся и уехал прочь...). А тогда... А тогда до девяностого года прошлого столетия город утопал в цветах и садах. Повсюду были фонтаны и бассейны, где плескались дети и я в их числе. Прямое московское снабжение и ни грамма "базарщины" (в смысле, не было никакого беспорядка в торговле и в чём бы то ни было, а уж тем более, не было и намёка на стихийность, оголтелость, бесхозяйственность в поведении людей и облике города - всё было чётко, достойно, комфортно, современно, продумано до мелочей для удобства человека; не было и так такового базара - это ещё раз говорит о высоком порядке и секретном статусе города). Прекрасный Дворец спорта - лучший на то время в республике (первым моим тренером по классической борьбе был мастер спорта СССР Лихтин Геннадий Иванович). Музыкальная школа, в которой обучали игре практически на всех музыкальных инструментах симфонического ряда, а также игре на русских и казахских народных инструментах (моим учителем по специальности "ударные инструменты" был выпускник Алма-атинской консерватории, бывший артист республиканской филармонии и цирка Дмитриев Валерий Валентинович). Своя балетная школа, выпускники которой безоговорочно принимались в столичные академии балета и театры (степногорскую балетную школу прекрасно знали, к примеру, в Академии балета имени Вагановой, поскольку, преподаватели были из самой же "Вагановки"!). Духовые, народные, эстрадные оркестры, вокально-инструментальные ансамбли, в которых я играл на барабанах где на постоянной основе, где по приглашению (в одном эстрадном оркестре, в котором играли одни из самых лучших музыкантов города, исполнялись, кроме всего прочего, и свинг, и джазовые обработки популярных композиций, и инструментальные пьесы из репертуаров оркестров Поля Мориа, Каравелли, Джеймса Ласта; мы играли на отличных инструментах, в коих никогда не было недостатка, были свои солисты со специальным вокальным образованием, были специально для нас сшитые в ателье концертные костюмы; руководил оркестром казах - маленький, шустрый, удивительно одарённый музыкант, аранжировщик, выдающийся организатор Еркенет Кабдулович, в фамилии которого боюсь ошибиться). В городе был свой аэропорт (где ещё в союзном городе с населением 90 тыс. человек был свой аэропорт!). Были широкоэкранные кинотеатры, современные Дворцы культуры с движущейся сценой и оркестровой ямой, к примеру, Дворец культуры "Горняк". Были парк с естественным лесом посреди степи, парк аттракционов с электромобилями и колесом обозрения, стадион с футбольной командой "Химик", целый больничный городок - лучший в республике и по оснащению, и по специалистам. А ещё современные торговые центры с характерными названиями "Казахстан" и "Сибирь", школы с бассейнами, проф-тех-училища с самой современной учебно-производственной базой, детские сады и тоже с бассейнами... Зелёный, чистый, современный, удобный, цветущий... Много эпитетов заслуживал этот прекрасный городок! Жить в нём было действительно удачей, ведь далеко не каждый мог в него попасть: на картах его не было, на трассах - никаких указателей. Большинство людей в республике и даже в Целиноградской области о нём и не подозревали! Производственные объекты и сам город охранялись гарнизоном специальных подразделений внутренних войск. Гарнизон имел свой военный оркестр, который своей игрой на праздничных городских мероприятиях меня, маленького музыканта, всегда безмерно впечатлял. Это был город молодых, красивых, талантливых, интеллигентных людей-интеллектуалов. Жители его действительно в то советское время были счастливыми. Это мой город детства - солнечный, красивый, молодой, неповторимый...
 В старших классах жизнь у меня была расписана буквально по минутам. Итак, с утра до обеда - учёба в школе, а после обеда - общественные дела. В советской школе (да и не только в школе, но и во всех других советских организациях), помимо обязанности учиться, обязательным также было для ученика выполнять общественную работу ("нагрузку" - говорили чаще), что являлось одним из основных критериев уровня сознательности юного строителя коммунизма: считалось, что чем больше общественных (безвозмездных) нагрузок, тем больше у советского человека сознательности. В первом классе я был цветоводом: каждый день без напоминания поливал классные цветы на подоконниках. Мама сшила мне повязку на руку, вышила на ней цветочки и я добросовестно с повязкой на руке - с полным правом! - исполнял свои "общественные" обязанности. И строго пресекал всякое постороннее вмешательство в столь нужный и ответственный процесс (чаще вмешивались, конечно, девочки, но разговор у меня с ними был короткий!). А вступив в ряды пионерии, основной нагрузкой стало оформление "классного уголка" - информационного стенда с еженедельной стенгазетой о жизни класса и школы. Вот с этого момента и начинают проявляться мои писательские задатки, ведь нужно было каждый день фиксировать самое интересное, писать репортажи, а также злободневные статейки и стишки (больше, конечно, папа писал дома, молча - по-отечески - взвалив на себя основную часть этой, действительно, нагрузки, но и я от работы не увиливал - старался быть его соавтором). На самом деле, писательская деятельность мне понравилась и я даже засел тогда писать роман о какой-то деревне возле весёлой речушки и о её не менее весёлых жителях... К сожалению, я не совсем понимал, о чём писать, но писал упорно - мне просто нравился сам процесс: я запирался в комнате, клал перед собой гладкую бумагу, которая меня пленила своей белизной, брал ручку и начинал "творить" чёрным по белому, а все ходили на цыпочках и друг другу напоминали: "Тихо, Костя работает!" А когда заканчивал очередную главу, как настоящий писатель, читал её родителям. Помню, после прочтения, мама всегда бурно восхищалась: "Ой, Костюшенька, как интересно! Я прямо заслушалась!" - И тут же бежала на кухню. Папа же проявлял своё "восхищение" всегда сдержанно, примерно так: "Ну-у-у... не плохо, не плохо..." Иногда спрашивал о каком-нибудь герое: "А кто такой этот Вася, его, вроде, раньше не было?" Самое интересное, что я сам не знал, кто он такой и откуда он взялся! Его вопрос ставил меня в тупик. Я задумывался. И задумчивым, почёсывая "репу", уходил в комнату... работать. Да уж, бумага всё терпела. А её пачками вовремя приносил с работы папа, объясняя коллегам, что десятилетний сын пишет роман и ему нужно много бумаги... В седьмом классе, сразу после принятия меня в Комсомол, стал комсоргом класса (ну, тут вообще приходилось во всё "впрягаться", начиная от организации внешкольной жизни класса, и заканчивая сбором комсомольских взносов, размером в 2 копейки!). А в десятом классе стал командующим Всесоюзной военно-спортивной игры "Орлёнок". В общем, по военно-патриотическому воспитанию стал вторым человеком в школе после военного руководителя (военрука) - учителя НВП (начальной военной подготовки). Помню, каждую неделю в один из дней перед началом учёбы все ученики школы в военных рубашках и галстуках (даже девочки) строились в шеренгу передо мной в спортивном зале и командир каждого класса мне докладывал о "боевой и патриотической" готовности его "подчинённых" (почти как в Армии, только честь не отдавали!). Я принимал рапорты и объявлял план сегодняшних военно-патриотических мероприятий (в этот момент все смотрели на меня не очень доброжелательно, а некоторые (особенно девочки) даже очень хмурили брови, ведь задерживаться до вечера в школе ради "войнушки" почти никто не жаждал, ну, за исключением, может быть, меня и военрука (Виталия Алексеевича, строгого, но с чувством юмора жилистого старшего лейтенанта с гладкой жёлтой лысиной), хотя... если признаться, то и я...). А весной я командовал "армией" школы во Всесоюзной военно-спортивной игре "Зарница". Мы тогда наступали на снежную крепость в степи, которую обороняла "армия" другой школы. Я шёл впереди (не прятался за спинами одноклассников!) вместе со знаменосцем - верным другом Димой! А позади нас - наша доблестная непобедимая армия, с универсальными солдатами - нашими девочками! Потому без труда яростным штурмом взяли мы тогда эту высоту и овладели "вражеским" знаменем, в общем, победили! Помню, как мы боролись в мягком пушистом снегу с "врагами", как "стрелялись" снежками, как кричали "ура"... Но главное во всём этом, конечно, было наше единение, наше классное братство! Весело тогда было! Была весна, было голубое небо, залитое белым солнцем, была ослепительно сверкающая белая степь, были сверкающие глаза одноклассников, их красные щёки, смех, задор. Заканчивалась школа, а дальше открывался перед нами целый мир! Да, приятно вспомнить. Это было... и останется в памяти навсегда... Как и к учёбе, ко всем общественным нагрузкам я относился ответственно. И заигрался в "войнушку" до того, что решил поступать в Новосибирское высшее военно-политическое общевойсковое училище имени 60-летия Великого Октября. Но, слава богу, не поступал, хотя руководство училища меня телеграммой вызывало на вступительный экзамены. А дело в том, что собрав документы для поступления, и отправив их в приёмную комиссию на рассмотрение, мне пришёл отказ с формулировкой, что якобы я не достоин учиться в училище. Это, конечно, возмутило отца. Он сделал копии всех моих грамот, дипломов, характеристик и пр. И выслал всё это в училище с вопросом: "Кто же тогда достоин, если вот такой не достоин?" После этого и пришла та самая телеграмма руководства училища, но к тому времени я уже поступил в Томский политехнический и отдыхал у бабушек на Урале (в тот 1989 год всем выпускникам приходили подобные отказы, а причина одна: в этот год закончился вывод советских войск из Афганистана (15 февраля) и всех воинов-интернационалистов, пожелавших связать свою жизнь с Армией, принимали во все военные училища страны без экзаменов, потому училища были переполнены). Движемся дальше. После общественных забот - уже ближе к вечеру - тренировка. В десятом классе, скажу прямо, я уже ненавидел классическую борьбу: терпеть уже не мог эту звериную грубость одного человека над другим. Сейчас понимаю, что тогда просто перезанимался и нужно было отдохнуть, но отдых мной даже не принимался во внимание, я упорно каждый день шёл на тренировку, доказывая себе, что не слабак, а мужик. И вот кросс не менее десяти километров, затем отработка приёмов, схватки, наконец, бросание проклятых "чучел", да ещё на время (тренер Алмаев Сергей Алексеевич сидел с секундомером и кричал, как на поле брани: "Огонь!" - и включал секундомер, а мы начинали, как заведённые, бросать их, подниматься, поднимать и вновь бросать...)! Кто-то находил в этом во всём удовольствие, я же удовольствие находил только в кроссе на свежем воздухе в сосновом парке, в остальном - муку... Зато после физического и морального мучения следовала отдушина - репетиция духового или эстрадного оркестра. Стучал я на ударной установке. Вот уж где чувствовал себя человеком! Вот уж где отдыхал и морально, и эстетически! Вот уж где отрывался от будничности и повседневности! Сидел в центре оркестра королём! Все мне улыбались, но приятней всего были улыбки молодых симпатичных солисток эстрадного оркестра. Они были всегда в лёгких платьях, такие стройные, гибкие, чувственные. Исполняя песню, они специально ко мне поворачивались и улыбались... И я им тоже. И лихо "закручивал" свои брейки! Репертуар был разный - от классики до джаза. Именно тогда полюбил я свинг - эту солнечную музыку. Действительно, когда её исполняли, становилось светлей, словно звуки мелодии светились! В нескольких композициях у меня было соло. И каждый раз Еркенет Кабдулович разрешал мне импровизировать. Это непередаваемые ощущения, особенно во время концерта: только на тебя все смотрят, только тебя все слушают, только ты владеешь в этот момент праздником, настроением, душами слушателей. Импровизация не подразумевает штампа, уже пройденного, прошлого и даже будущего, она живёт только настоящим и всё существо твоё живёт вместе с ней! Ты сам становишься импровизацией! И каждый её новый миг неповторимый, интригующий, волнующий, всегда самый лучший и самый живой, то есть, это ты такой! Импровизация - это только твоё искусство, это только твоя фантазия, это полёт только твоей души. Да, это действительно полёт души. Вот, начиналось твоё соло и ты... улетал, показывая всем полёт своей души... В общем, незабываемые впечатления переживались тогда в актовом зале проф-тех училища ГПЗ-16... И уже поздним вечером, зарядившись этой солнечной музыкальной энергией, бежал я домой. Дома ужинал и... садился за уроки. И так каждый день. Мама, жалея меня, иногда предлагала мне "прогулять" хотя бы разок тренировку, но я на её "безответственные провокации" не поддавался! Хотя, конечно, уставал. Только никому в этом не признавался, а лишь себе. Бывало, сяду вечером дома за уроки и... усну на учебнике. А случалось, призадумаюсь вдруг: "Когда же это всё прекратится? Зачем мне всё это? Живут же другие без этого "командирства", без этой борьбы и ничего - радостные такие, счастливые! А я, как проклятый какой-то..." - И так мне от подобных дум вдруг становилось жалко себя, что даже слёзки на глазах наворачивались, отчего сразу вздрагивал, как ошпаренный, и приходил в себя. "Слава богу, что родители не видели!" - радовался, стыдясь своей минутной слабости...
 Учился я у лучших учителей. Первая учительница - Мариничева Любовь Фёдоровна. Тогда совсем молодая, круглолицая, рыжеволосая, красивая учительница в платье. Она старательно мелом выводила буквы на доске, а мы за ней пытались в тетрадке их повторить, но завитушки её были для нас тогда слишком плавными! После летних каникул она всегда меня встречала искренним поражённым возгласом: "Костя, ты после каждого лета всё шире и шире! Куда тебя разносит! Разве можно так отъедаться на бабушкиных пирожках!" В ответ я только молча краснел, отворачиваясь от её круглых удивлённых глаз. Потом она меня назвала "директором". И так это слово и закрепилось за мной... А классным руководителем была преподаватель русского языка и литературы Кудаева Нина Егоровна. За семь лет она стала для нас для всех родным человеком. Небольшого роста, очень подвижная, внимательная, неравнодушная, ранимая, чувствующая каждого насквозь, старающаяся понять каждого и болеющая за каждого. Мы её между собой ласково называли "Ниночкой". Да и не только мы - все её ученики, ведь не первые же мы были у ней. А она знала об этом. И ничего - понимала нас, ведь мы же ещё росли, ведь мы же были и её дети тоже... Все дисциплины давались мне легко. Не просто было лишь с алгеброй и геометрией, поскольку, здесь нужно было учить и понимать, то есть, трудиться и напрягать мозги - третьего не дано: сымпровизировать здесь не получалось - это точно не на барабанах стучать! К тому же учительница, Малафеева Антонина Алфеевна, была очень строгой, очень требовательной и бескомпромиссной, не терпящей хоть даже самого малейшего проявления лжи и лодырничества, хоть даже намёка на это. Она великолепно знала свой предмет, любила его, жила им. Но прежде всего она жила тем, чтобы объяснить нам, "разжевать" нам самое главное в математике, в этой величайшей и так необходимой в жизни науке! Признаться, я её побаивался, особенно когда не совсем был готов к уроку. Да и не только я - все! Когда кого-то она вызывала к доске, слышался вздох облегчения. Но, случалось, вызванный долго не задерживался у доски, получив свой чёткий лаконичный приговор - "садись, два". Причём эти два слова она говорила с выражением, я бы сказал даже как-то торжественно - скорбно торжественно или горько торжественно, выделяя первую букву в этом страшном для всех слове: "Садись, Д-ва!" "Приговорённый", свистя в кулак, садился. И наступала вновь гнетущая напряжённая тишина. Многие даже пригибались, скрываясь за спины впереди сидящих. Медленно начинало тянуться время. Сердце разбухало и оглушительно стучало в ушах. Дрожали руки, а коленки даже подпрыгивали под партой... Антонина Алфеевна, стоя, склонившись над журналом, казалось, неторопливо выбирала следующую "жертву", ведя пальцем по списку сверху вниз... "К доске пойдёт... - здесь следовала особенно тягостная пауза, - Измайлов..." - произносила она мою фамилию как никогда спокойно. И пару раз так случалось, что я был в этот момент не готов! И, услышав тогда свою фамилию, я... получал самый чувствительный в своей жизни, самый разящий удар, после которого всё внутри меня в один миг опускалось. Но я поднимался и, не чувствуя ног, "плыл" к доске... По моему виду Антонине Алфеевне, конечно, всё было понятно, но она должна была до конца соблюсти правила игры, то есть, задать свой сакраментальный и последний вопрос. И она его спокойно без всяких колебаний задавала: "Ты готов?" - спрашивала она тихо на выдохе. После нескольких мгновений, я, ошарашенный, брал себя в руки, и, приподняв в её сторону глаза, обречённо отвечал, понимая, что другого ответа не дано: "Нет" - "Садись, Д-ва" - тут же следовал как всегда спокойный внятный и как всегда торжественный приговор. И я садился. И, что самое интересное, наступало облегчение, ведь самое страшное было уже позади! Конечно, я очень переживал, поскольку, всегда очень не хотел расстраивать родителей, особенно отца, и не успокаивался, пока эту двойку не исправлял. А, исправив, казалось бы всё забывалось... Но не забывалось - нет! - не забывалось это воспитание её - воспитание способности осознавать свои проступки и воспитание способности достойно отвечать за свои проступки - это воспитание стоит дорого! Да, нас не только учили, но и воспитывали настоящие учителя, прекрасные люди. Воспитывали искренне любить Родину, людей, школу... Воспитывали дружить, защищать слабых, быть настоящими людьми... Воспитывали мальчиков быть мужчинами, быть защитниками, а девочек - быть женщинами, быть хранительницами домашнего очага... Воспитывали верить в человека, верить в себя, верить в лучшее... Воспитывали ответственно относиться к делу, честно работать, любить жизнь... Таких учителей больше нет и не будет. И не потому, что учителя стали хуже, а потому что люди стали бездушнее... И учился я с лучшими одноклассниками в мире! Директор школы и многие учителя признавались мне позже, что класс наш за всю их профессиональную карьеру был лучшим. И это правда! Действительно, каждый мой одноклассник или одноклассница были личностью, переживающей за общее дело. Действительно, все были воспитанными, скромными, яркими. Действительно, был сплочённый дружный класс: вместе украшали школу к новогоднему балу или к любым другим праздникам, вместе устраивали тематические вечера, вместе старательно готовились к конкурсам, соревнованиям, ко всяким другим мероприятиям, вместе переживали за каждого в отдельности, в общем, были одной командой, ВМЕСТЕ ЖИЛИ ШКОЛОЙ. Каждого одноклассника иди одноклассницу, каждую учительницу или учителя с удовольствием и с приятной грустью вспоминаю, и благодарю Бога, что они были, есть и будут до конца в моей жизни!
 1989 год... Год переломный в истории нашей страны - год начала фактического разрушения великой советской державы: 18 апреля Верховный Совет Литовской ССР провозгласил государственный суверенитет республики, 28 июля Верховный Совет Латвийской ССР провозгласил государственный суверенитет республики, 5 октября Верховный Совет Азербайджанской ССР провозгласил государственный суверенитет республики... Союзу уже ничего не могло помочь и все это понимали. Для очень многих это было личной трагедией, ведь на глазах рушилось то, во что свято верили... 1989 год - год трагический. Особенно трагическим было его начало. К примеру, 23 января - землетрясение в Таджикской ССР (погибли двести семьдесят четыре человека). Но нельзя не сказать, что перед самым наступлением 1989 года произошло чудовищное стихийное бедствие в Армении: 7 декабря 1988 года случилось катастрофическое Спитакское землетрясение, в результате которого до основания был разрушен город Спитак (за пол минуты 18-ти тысячный город был стёрт с лица земли), а также пятьдесят восемь сёл. Всего пострадало около четырёхсот населённых пунктов. Погибло двадцать пять тысяч человек (по другим данным сорок пять тысяч). Спитакское землетрясение никого в стране не оставило равнодушным: во всех организациях советские люди собирались на митинги скорби и памяти, слали в Армению телеграммы и письма с соболезнованиями, собирали для пострадавших деньги, вещи, продукты... Помню, в школе мы собирали деньги, тёплые вещи, ведь та зима была особенно морозной, на общем собрании писали в Армению письмо... Именно тогда написала своё знаменитое открытое письмо армянскому народу ещё никому неизвестная Галина Васильевна Старовойтова. В её письме - искренняя боль в каждой строке! Потому уже в 1989 году она стала народным депутатом СССР от Армении, она - русская женщина, учёный-экономист из Ленинграда, никогда не помышлявшая о политике... Помню, Спитакское землетрясение меня очень взволновало. Где бы ни был, только о нём и думал, искренне молча переживал... Вот на такой далеко не радостной ноте наступил 1989 год. А в январе снова землетрясение, о котором я уже сказал. А 7 апреля атомная подводная лодка К-278 "Комсомолец" затонула в результате пожара в Норвежском море (погибли сорок два моряка-героя). А 4 июня произошла крупнейшая в истории СССР и современной России железнодорожная катастрофа на перегоне Аша - Улу-Теляк в Иглинском районе Башкирской АССР (в момент встречного прохождения двух поездов с номерами 211 и 212 "Новосибирск-Адлер" и "Адлер-Новосибирск" произошёл мощный взрыв облака лёгких углеводородов, образовавшегося в результате аварии на проходящем рядом трубопроводе Сибирь-Урал-Поволжье; погибли пятьсот семьдесят пять человек (по другим данным около семисот человек) и более шестисот человек ранены)... Узнав о трагедии на малой родине, я воспринял её, как личную. Это ужасное событие меня потрясло! Искренне очень переживал... Но жизнь продолжалась и нужно было жить: выпускные экзамены были в самом разгаре, а дальше - целая жизнь...
 
 После окончания школы началась в моей жизни прекрасная сибирская пора, растянувшаяся на тринадцать лет. Помня слова великого Алексея Горького, обращённые к нам - молодым: "Не оставляйте ничего на дороге юности, потом не поднимете", - я поступил в Томский политехнический университет на физико-технический факультет, который с отличием закончил в 1995 году (первые два с половиной курса отучился в СССР, а остальные - в "новой" России). Итак, Томск - это любовь с первого взгляда и на всю жизнь. И хоть в первую же сибирскую зиму я обморозил руки, и хоть архисложно привыкал я к самостоятельной жизни без родителей (признаться, очень тосковал; кстати, потому и систематически писать стихи начал, чтобы отвлечься, утешиться, успокоиться), и хоть первый год было невероятно сложно и в быту (общага на улице Вершинина, дом 48), и с новыми людьми, и в учёбе, всё-равно этот город я полюбил всем сердцем. Город таёжный. Я поднимался на крышу общаги и с высоты птичьего полёта видел, что там на севере где заканчивался город, начиналась легендарная сибирская тайга. Она начиналась... и заканчивалась только где-то в тундре или даже у самого лютого Ледовитого океана! Она белела, зеленела, синела, чернела, дымилась суровым бескрайним незыблемым морем, сливалась с тучами, небом, звёздной ночью... она - великая сибирская тайга, где обитают ужасные зверюги и где даже не ступала ещё нога человека... Бородатые охотники в тулупах и валенках, сурово сдвинув мохнатые брови, ходили в неё за медведями. И мне предлагали, но я... почему-то не ходил... Город невероятно красивого старинного русского деревянного зодчества. Я любил гулять по его старым улочкам, любуясь вековыми деревянными домиками, словно игрушечными, с резными ставнями, крышами, воротцами. Столько любви человеческой, столько добра, столько души было в них! Летом они утопали в густых зарослях рябин и черёмух, а зимой сверкали на солнышке драгоценным морозным инеем... Город неравнодушных, интересных, жизнелюбивых, красивых, могучих людей с необъятной сибирской душой. Сибиряки - не болтуны, а люди-дела, думающие о себе в последнюю очередь. Я это сразу понял и потому сразу их полюбил. И как радовался, что и они мне отвечали той же любовью... Город студентов, собравшихся в его знаменитых высших школах, старейших за Уралом, со всех уголков России. Вот где лучшее собрание молодых российских беспокойных чистых душ! Вот где концентрация лучшей российской молодёжи! - нет, не в столицах она, конечно, а вот в таких сибирских научных и образовательных центрах вдали от столичной гнусности и развращённости. И ярким примером является Томск - город-студентов, город, гармонично сочетающий в себе и мудрость вечной старины и задор вечной молодости! Город моей счастливой студенческой поры - студенческих будней, праздников, огорчений, радостей, открытий, свершений, побед, дружбы, любви и, конечно, свободы, мечтаний... Сколько свободы было выпито в нём, сколько ночей романтичных отмечталось... Томский политехнический университет, десятый корпус, Лагерный сад, студенческий городок, общага, проспект Ленина... - всё это родное, незабываемое...
 Начало девяностых - новое, необычное, интересное, оголтелое, базарное время. Кругом были только базары - на улицах, площадях, в магазинах, кинотеатрах, даже на вокзалах: приходил, к примеру, на станцию Тайга поезд ПЕКИН-МОСКВА, открывались окна и весь состав превращался в один миг в длинный китайский базар! Что тут начиналось! - галдёж, визг, суматоха, споры, примерки... Уже поезд трогался, а бабы, матерясь, всё ещё не могли снять с себя перемеряемые в пятый раз лосины или какие-нибудь бюстгальтеры! Многие тогда отличники бросали учёбу и уходили на базар торговать бананами. А мы - бедные, но верные студенты - ходили к ним разгружать вагоны. Они деловито, по старой дружбе объясняли нам - голодным дикарям - какие бананы считаются спелыми, а какие переспелыми, какие вкусней всего, а на какие даже смотреть не стоит. Но мы ели все подряд - нам все казались вкусными! А один раз под Новый год в тридцатиградусный мороз втроём разгружали вагон с сахаром. Сутки работали, поскольку, нужно было ещё с вагона загружать фуры, а потом разгружать эти фуры на складе! Ночью работали под светом фар, периодически взбадриваясь ледяной водкой прямо из горла! Дошло до того, что я ловил одного своего "партнёра" под вагоном - пытался сбежать! А под конец работы хозяева ("хозяева жизни" - те самые "новые русские") нас уже заботливо поддерживали, чтоб мы не падали с мешками, поскольку, сил уже никаких не было. В награду дали нам тогда мешок сахару (весь этаж в общаге был в новогодние праздники с сахаром!). А денег хватило, чтобы достойно встретить Новый год в Новосибирске у сестры (кстати, добирались мы до Новосибирска целый день в промёрзших насквозь, буквально обледенелых электричках - в белых от инея, ледяных "камерах пыток" - почти вконец замороженными, отчего тогда сильно пострадала моя спина - переморозилась, однако...). Работали и на стройках, и на разгрузке арбузов, и даже сдавали кровь. Кровь сдавать нам особенно нравилось: работать не надо, только лежать, всё чисто и культурно, вежливый женский персонал, вдоволь сладкого чая с батоном, да ещё вместе с деньгами давали талоны на питание! Но мне, откровенно говоря, всегда было жалко отдавать свою кровь, хоть я и понимал, что на благое дело... Друг у меня был закадычный - Саша. Последним куском хлеба со мной делился... С Амурской области. Астрофизикой увлекался. С третьего курса перевёлся в Московский инженерно-физический институт... А стипендия была самая высокая в университете, ведь приплачивал нам - физикам-техникам - к основной стипендии Сибирский химический комбинат. Просто стипендию мы тратили на пластинки с рок-исполнителями! Да, тогда в начале девяностых у нас был бум классического рок-искусства - Scorpions, Deep Purple, Queen, Pink Floyd, Dire Straits... А ещё были группы Кино, DDT, Машина времени, Аквариум, Пикник... И особенным шиком считалось купить пластинку произведённую за рубежом. И совсем не важно было, что она стоила в десять раз дороже отечественных, главное - импортная! До сих пор храню, как бесценные реликвии, эти пластинки... Но на первом месте была учёба, конечно. Я был добросовестным студентом (систематически работать приучил себя со школы). Итак, первая половина дня - школа, вторая - НТБ (научно-техническая библиотека), третья - общага, где окунался в атмосферу повсеместного и бесконечного свободного творчества: философия, карты, музыка, вино, поэзия... разговоры о прекрасном, споры, мечты... А утром - холодный душ и - в школу (университет мы называли по-привычке "школой")... В НТБ засиживался до позднего вечера. Словно художественную литературу читал фолианты с трудами Нильса Бора, Макса Планка, Альберта Эйнштейна, Рене Декарта, Дмитрия Менделеева, Виталия Хлопина, Владимира Вернадского, Константина Циолковского... А ещё - философов Владимира Соловьёва, Мишеля Монтеня, Эммануила Канта... Ну и напоследок - Михаила Булгакова, Ивана Бунина, Николая Гоголя, Михаила Лермонтова, Николая Рубцова... Уходить с библиотеки не хотелось: тихо, тепло, спокойно. Можно было и поспать, и все кругом относились с пониманием. Там же писал письма родителям, сестре, бабушкам, другу Серёге на Урал, классной руководительнице Нине Егоровне... А ещё там работали приветливые девушки (одну как-то проводил до дома, а с другой дружил в Северске). Но, к сожалению, библиотека закрывалась и я в свете фонарей неторопливо брёл в общагу под моросящим дождичком или в густом снегопаде... И, переступив порог общаги, попадал в эпицентр не утихающей студенческой бури! Да уж, студенческая общага физико-техников Томского политеха в первой половине девяностых - это что-то! Кто не жил - тот не знает, тот многое потерял!
 В целом "лихие" девяностые ощутил в очень "щадящем" режиме, поскольку, сразу после университета семь лет жил в ЗАТО "город Северск", что в двенадцати километрах от Томска, работая на флагмане атомной отрасли страны - Сибирском химическом комбинате - ведущем предприятии Ядерного топливного цикла - Ядерного щита Родины. Потому безработная и беззарплатная житуха меня обошла стороной, чего, к великому сожалению, не скажешь о миллионах жителей павшего Союза, в одночасье брошенных на произвол судьбы кучкой верховных предателей. До сих пор этот знаковый для меня город закрытый и так просто попасть в него невозможно. А очень бы хотелось, к примеру, для того, чтобы посетить могилу друга...
 Жизнь моя в девяностые весело разрывалась между Северском и Томском, Новосибирском, где жила сестра Нелли и Степногорском, где жили родители. Летал на самолётах, мчался на поездах, катил на автобусах и попутках... Учился, работал, отдыхал, дружил, любил с удовольствием! - жил с удовольствием легко и просто! А как же иначе, ведь был молодым, работал специалистом "Сибирского ядерного исполина", получал хорошую стабильную зарплату, чего были лишены многие соотечественники (и сестра в том числе). Везде были друзья. Везде меня ждали. Все мне были рады. А в душе всегда ощущалась весна - сочная, терпкая, ядрёная, своебышная, сумасбродная... Это ощущалась молодость, её беспокойный, ненасытный, скоморошный нрав! И Сибирь была уже родной - она, эта суровая земля, этот воздух, пропитанный таёжной хвоей и свежестью великих рек, эта строгая неброская природа, эти люди... И иной земли себе уже и не представлял...
 Зарегистрировался с девушкой из Новосибирска в любимом Томске. И только после регистрации моя жена смогла заехать в ЗАТО "город Северск". Но жизнь не предсказуема. И вскоре грянула в моей судьбе Вятка: Кирово-Чепецк, Кирово-Чепецкий химический комбинат, посёлки Ухтым и Уни, где родилась дочь Мария...
 
 В системе Минатома за девять лет прошёл трудовой путь от аппаратчика до начальника лаборатории. Очень часто с удовольствием вспоминаю Томск - этот очень дорогой мне город. Конечно вспоминаю Томский политехнический университет, физ-тех., родную кафедру редких рассеянных элементов, преданных нам и своему делу преподавателей, Северск и Сибирский химический комбинат, друзей, коллег, начальников... Вспоминаю Кирово-Чепецк, этот чудесный город, расположенный на слиянии двух рек - Вятки и Чепцы, свою лабораторию, своих прекрасных работников... Но эта поступательная, ровная, в немалой степени элитарная (ведь работа в Минатоме считалась особенной, труднодоступной, работой по-сути для избранных, для тех самых уникальных специалистов, которые знают что-то такое, чего обычные даже и не представляют, работой, окружённой ореолом секретности, ореолом первостепенной значимости для страны и легендарности решаемых в ней задач), в общем, эта восхитительная и многообещающая пора вдруг закончилась - так судьбе было угодно. И сейчас могу сказать, что до переезда в Питер, у меня была одна жизнь, а после переезда - началась совершенно другая.
 
 
 География жизни:
 Урал, Казахстан, Сибирь, Вятка, Питер -
 
 ...горы, озёра,
 россыпи скал,
 мира опора -
 атом и сталь,
 предков могилы
 над рекой Ай,
 рядом олени
 и Таганай...
 
 ...степи и бури,
 сушь и ветра,
 рыжие кони,
 хлеб и жара,
 песни акына,
 город степной,
 папы могила
 над всей землёй...
 
 ...кедры, медведи,
 реки, тайга,
 Томск и студенты,
 ширь и друзья,
 зоны и воля,
 жар и мороз -
 лучшая доля
 для мужиков...
 
 ...лён да ухабы,
 рыжики, мёд,
 дочка и песни
 ночь напролёт,
 звёздное небо,
 Вятка, Чепца...
 Было ли это
 всё у меня...
 
 ...море, болото,
 блеск, корабли,
 Пётр, блокада -
 память Земли,
 молот хребетный
 воинов зла -
 берег гранитный,
 город - скала...
 
 Не сомневаюсь, что география моей жизни ещё не исчерпана. Уверен, придёт время, и я навсегда покину этот великий город. И думаю, что это время не за горами. Я покину его, наверное, больше с радостью, чем с печалью. Но я точно знаю, что покинув его, я буду мечтать вернуться. И мечтать я буду так сильно, как никогда ещё не мечтал вернуться ни в один из городов, где довелось жить, потому что туда, где больше всего оставляешь себя, тянет больше всего.
 Быть может, и жизней мне предстоит прожить ещё не одну, если судьбе так будет угодно. Я готов к этому. И мне это не страшно: не страшно начать всё сначала - я знаю, что это такое. Только всегда оставаться я буду самим собой - иначе не могу. Именно в этом и все мои несчастья, и всё лучшее, что имею. Так случилось, что я выбран жить. Именно я. И выбран жить таким, какой есть, а не другим. Значит, надо жить именно таким и ни о чём не жалеть. И надо жить счастливым чего бы это ни стоило.
 А что такое счастье? Каждый ответит по своему. И каждый будет прав. Более того, с годами представление об этом всё-таки в какой-то степени меняется. Но каждое представление о счастье - в молодости, зрелости, пожилом возрасте - будет верным. Я же думаю, что жить и любить жизнь или, другими словами, не терять вкуса к жизни - это уже счастье. А если ещё как и в юности обострённо чувствовать, творить, влюбляться каждый раз как в первый раз и любить с каждым днём всё больше и больше человека (и не только близкого, а человека вообще), любить дело которым занимаешься, место в котором живёшь, наконец, саму жизнь, даже не смотря на то, что она, к примеру, с каждым днём всё сложнее, темнее и трагичнее - это, несомненно, истинное счастье... Кто-то из мудрецов сказал: "Если ты делаешь то, что любишь - ты свободный человек. Но если ты любишь то, что делаешь - ты счастливый человек". Всё правильно: чем бы ты ни занимался, нужно любить своё дело; где бы ты ни жил, нужно любить своё место под солнцем и какова бы ни была эта самая твоя жизнь, нужно любить её! Да, любить! Не стыдиться её, не плевать на неё, не проклинать её и не ждать от неё лучшего, а любить её такой, какая есть, и тогда эта самая любовь наполнит жизнь смыслом и радостью. Вот только так, вот только с любовью жизнь будет осмысленной и радостной и никак по другому. Можно быть миллиардером, принцем, да кем угодно, но если не будет любви - жизнь будет несчастной. Но любовь невозможна без веры. Вера - это хребет любви. Потому обязательно для счастья нужно верить. И верить нужно обязательно в светлое, разумное, доброе, вечное - это главное жизненное условие любви, а значит, счастья. Человек с подобной верой обязательно счастлив и всегда сильней несчастного человека с противоположной верой. Всегда сильней!
 А вообще-то, счастье даётся нам с рождением и не покидает нас, пока мы живы. Только после детства не всегда мы способны его ощущать. Не всегда, к сожалению...
 
 Я не случайно больше всего времени уделил начальному этапу своей жизни. И это понятно, ведь ВСЕ МЫ ВЫШЛИ ИЗ ДЕТСТВА. И это именно так...
 Всё что мы имеем в жизни - всё это мы обеспечили себе ещё в детстве и всё это дал нам Господь Бог либо в наказание, либо в назидание, либо в награду, но в конечном итоге - с целью испытать нас. Но самое главное и самое дорогое он дал нам с самого начала без всяких причин и целей - просто так по своей доброте и любви - это ЖИЗНЬ, РОДИТЕЛЕЙ и РОДИНУ. И самый страшный грех мы совершим тогда, когда по собственной воле попытаемся лишить себя этих бесценных подарков Всевышнего: подобной неблагодарности он нам никогда не простит.
 
 Жизнь... Для меня очевидно, что жизнь не заканчивается смертью. Земная жизнь - это только ДЕТСТВО нашей Жизни. А ещё будут её молодость, зрелость, старость. А после старости, быть может, мы станем богами, ведь они - боги - откуда-то берутся...
 
 Родители... Я бесконечно благодарен Всевышнему, что у меня были такие родители, что у меня были, есть и будут до конца моих дней такая Любовь и такое Счастье - мои РОДИТЕЛИ. Папа всегда был и останется для меня примером чести и порядочности, примером истинной интеллигентности и самоотверженного служения Родине. Мама для меня была самым ласковым, самым нежным и самым мудрым человеком на земле. Ближе и дороже этого человека у меня не было и нет.
 
 Родина... К сожалению, я не могу сказать твёрдо, что хочу жить в ТАКОЙ сегодняшней России. К сожалению, я всё больше убеждаюсь, что она стала сволочной страной (прошу прощения за резкость, но это слово наиболее подходящее) - страной, где царствуют воры и пошляки, бездарные и бессовестные люди. К сожалению. Но Родину у меня никто не сможет отнять. Никто и никогда - это подарок Всевышнего.
 Я не говорю, что Россия именно сейчас стала такой страной. Нет. Изучая её историю, классическую литературу, мемуары, воспоминания и всевозможные другие свидетельства её сынов и дочерей, становится понятно, что всякие авантюристы, идиоты и дураки, к сожалению, всегда играли не последнюю, а то и решающую роль в её судьбе. Всегда. И потому всегда золотой наш народ страдал. И потому всегда Россия терпела потрясения. Да, Россия без потрясений не может. И это и есть её великий путь - великая миссия: страдать и страданием спасать мир! Вот и сейчас грядут потрясения: я вижу их зарницы и слышу их гром... Россия без потрясений не может... Сложно... невероятно сложно жить в этой стране простому человеку, человеку-труженику, человеку честному. Но это совсем не значит, что нужно из-за этого не любить свою родину. Главное нужно понять раз и навсегда, что ГОСУДАРСТВО и РОДИНА - это не одно и то же. Можно ненавидеть государство, но родину нужно всегда любить и всегда верить в неё, ведь всякие воры, идиоты и дураки - это её сор, да, часто роковой, но всё-равно сор, который рано или поздно обязательно выметается на мусорную свалку истории: ВРЕМЯ ВСЕМУ ВЫНОСИТ СВОЙ СПРАВЕДЛИВЫЙ ПРИГОВОР. И как бы ты ни был велик и обожаем при жизни, в истории ты можешь остаться... проклятым и забытым. А Родина - Россия - остаётся всегда, чего бы с ней не происходило и не происходит, потому что РОССИЯ - ВЕЧНА. Характерны здесь слова великого русского баса Фёдора Ивановича Шаляпина, которые он сказал в интервью парижской газете "Matin" в 1909 году: "Русская земля так богата загубленными, погибшими талантами! Как она плодородна, сколько прекрасных всходов могла бы дать её почва!.. Но вечно ступает по ней чей-нибудь тяжёлый сапог, втискивая в снег, затаптывая всё живое... Я люблю свою родину... страну великого народа, в которой, как в плохо обработанном саду, стольким цветам так и не суждено было распуститься..."
 
 Заканчивая, приведу высказывания двух великих мыслителей России - поэта и философа: Александра Сергеевича Пушкина и Ивана Александровича Ильина, сказанные ими в первых половинах XIX и XX веков, соответственно, и которые так созвучны с моим отношением к России. Итак, Пушкин: "...я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора меня раздражают, как человека с предрассудками - я оскорблён, но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить Отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал" (Из письма Александра Сергеевича Пушкина Петру Яковлевичу Чаадаеву 19 октября 1836 года). Ильин: "Мы Западу не ученики и не учителя. Мы ученики Бога и учителя самим себе. Мы должны не заимствовать у других, не подражать им, не ходить "в кусочки", собирая на мнимую бедность. Мы должны искать "русского видения", русского содержания и русской формы. Мы должны не ползать на коленях, а самостоятельно быть и творить, обращаясь к Богу... Россия - не человеческая пыль и не хаос. Она есть прежде всего великий народ, не промотавший своих сил и не отчаявшийся в своём призвании. Этот народ изголодался по свободному порядку, по мирному труду, по собственности и по национальной культуре. Не хороните же его преждевременно. Придёт исторический час, и он восстанет из мнимого гроба и потребует назад свои права... Россия одарила нас бескрайними просторами, ширью равнин, вольно пронизываемых взором да ветром, зовущих в лёгкий, далёкий путь. И просторы эти раскрыли наши души и дали ширину, вольность и лёгкость, каких нет у других народов. Русскому человеку присуща духовная свобода, внутренняя ширь, осязание неизведанных небывалых возможностей.
 Созерцать научила нас Россия. В созерцании наша жизнь, наше искусство, наша вера...
 Россия дала нам богатую, тонкую, подвижную и страстную жизнь чувства...
 И ещё один дар дала нам наша Россия: это дивный, наш могучий, наш поющий язык..."
 
 Удачи всем, ребята!

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"