# Музыкальный триптих "Песни Шхины" (по мотивам рассказа "Возлюбленный мой отец" (автор - Розовский Исаак Яковлевич)

Аноним Нульманн

"Когда Бог говорит телом" - о тексте "Возлюбленный мой отец"

𝓐udiotheatre 𝓝ullmann

Нейрогенеративный аудиотеатр-студия

𝓐udiotheatre 𝓝ullmann

"Песни Шхины" - это мини-альбом о запрете, оформленном как откровение (по мотивам рассказа "Возлюбленный мой отец" (автор - Розовский Исаак Яковлевич) ▷. Центральный конфликт текста: голос Торы звучит через инцест. Здесь всё сказано "свыше", но слышится снизу - откуда приходит боль. Шхина - это присутствие Бога в мире, его имманентная, близкая сторона. Жанр: постлитургическая трагедия / сакральный распад. Форма: триптих голосов - дочь, отец, тишина.


Здесь не Отец, не Дочь, не Бог - только связка знаков, переживших прикосновение. Где было откровение - осталась тишина с обводкой. Где было преступление - осталась музыка, которую никто не хочет называть.


" 1."Кэша шми ани эйно (Когда ты зовёшь меня - не тем именем)" (исполняет Рахиль ▷ )


2."Эйлеh шмот ха-иссафим (Вот имена уносимых)" (исполняет Гаон Эзра ▷ )

3."Маасе бе-Шхина (О деяниях Шхины)" (исполняет Каждый - сам. В тишине. ▷ )


Третья песня - это не песня. Это тишина. Не молчание, а место. Место деяний Шхины в каждом. Не звук, а сцена, оставленная открытой. Она не звучит - она ждёт. Чтобы её заполнили. Те, кто читали. Те, кто слушали. Те, кто поняли, что рассказ не кончается текстом.

Из рецензии: "Сам текст "Возлюбленный мой отец" - о хасидской девочке, которой сообщают, что Бог велит её отцу познать её как женщину. Он подчинился, и она подчинилась - не из страха, а из любви, перепутав отца с Богом, тело с пророчеством, боль с песней. Всё, что происходит, обернуто в язык святости и звучит как откровение. Но в тишине, которая остаётся после, - нет больше ни закона, ни Бога, ни оправдания."


𝓐udiotheatre 𝓝ullmann


Название цикла: "Песни Шхины" (по мотивам рассказа "Возлюбленный мой отец", автор - Розовский Исаак Яковлевич ▷)

Жанр: постлитургическая трагедия / сакральный распад

Форма: триптих голосов - дочь, отец, тишина

Песни Шхины - это альбом о запрете, оформленном как откровение. Здесь всё сказано свыше, но слышится снизу - откуда приходит боль. Шхина - это присутствие Бога в мире, его имманентная, близкая сторона.

Тексты написаны как анти-Сидур. Музыка - как ритуал после изгнания языка.

1. Кэша шми ани эйно (Когда ты зовёшь меня - не тем именем)

Вокал: женский

Тело дочери как носитель пророчества. Сакральный нигун, растянутый до боли. Маца как текст, плоть как Писание. Вокал - между шепотом и молитвой. Электроника трескается, как свиток, читаемый сквозь стыд.

2. Эйлеh шмот ха-иссафим (Вот имена уносимых)

Вокал: мужской

Песня отца, читающего волю на лепёшке и не различающего, кого он познаёт - дочь или Бога. Сломанная псалмодия, минимализм и дрожь. Вокал расщепляется: пророк, преступник, сосуд. Смертельное пение без покаяния.

3. Маасе бе-Шхина

(О деяниях Шхины)

Это не песня. Это тишина. Не молчание, а место.

Описание:

Песни Шхины - это альбом о запрете, оформленном как откровение. Здесь всё сказано свыше, но слышится снизу - откуда приходит боль. Тексты написаны как анти-Сидур. Музыка - как ритуал после изгнания языка.

Рассказ Возлюбленный мой отец (автор - Розовский Исаак Яковлевич) о хасидской девочке, которой сообщают, что Бог велит её отцу познать её как женщину. Он подчинился, и она подчинилась - не из страха, а из любви, перепутав отца с Богом, тело с пророчеством, боль с песней. Всё, что происходит, обернуто в язык святости и звучит как откровение. Но в тишине, которая остаётся после, - нет больше ни закона, ни Бога, ни оправдания.

Кэша шми ани эйно / Когда ты зовёшь меня - не тем именем

Песня на изломе между мистикой и запретом

Первая песня - от лица дочери.

С первого удара по полифонии молчания ясно: эта песня не принадлежит ни традиции, ни бунту - она прорезает их обе. Кэша шми ани эйно - не композиция, а акт литургического нарушения, где вместо имени Бога звучит голос дочери, не умеющей отделить любовь от благоговения, тело - от знака, а боль - от благословения.

Музыкально - это аномалия, встроенная в знакомое. Структура песни отдалённо напоминает хасидский нигун: круговое пение без слов, где эмоциональное возбуждение нарастает до экстаза. Но здесь нигун расплавлен в кислоте индустриального шума: искривлённые скрипки, хрипящие синтезаторы, вокал, наполовину спетый, наполовину выдохнутый. Струны не звучат - они шепчут и скребутся. Басы не качают - они давят, как внутренний стыд. Это не музыка, а молитва после распада языка.

Вокал исполняется женским голосом, одновременно утробным и детским. Он не поёт - он помнит, запоминает, перепевает имя, которое нельзя произносить. Цитаты из Песни Песней вплетены в текст, как старые ожоги: они узнаются, но болят иначе. Особенно в куплете: Мой рот знает алеф, а твои пальцы рисуют йуд - здесь сексуальность и литургия полностью неразличимы.

Ключевое эстетическое напряжение песни - в разрыве между формой и содержанием. Внешне - почти каноническая структура: интро, куплеты, припев, бридж, финал. Но каждая часть разрушается изнутри: паузы вместо падений, биение сердца вместо ритма, сдвиги тембра как форма исповеди. Музыка строит сцену, а голос всегда опаздывает, как будто стыд догоняет текст.

Эта песня работает как тест на присутствие в запретном. Если слушатель остаётся на поверхности - он слышит вычурный эксперимент. Если заходит глубже - он попадает в зону теологического отравления, где запрет на инцест превращён в сакральный метод познания. Здесь не шок, а ритуал на грани рвоты и экстаза.

В финале - всё замирает. Имя, произнесённое шёпотом, когда девочка спит, становится единственной нотой, которую слышит Бог.

Это не музыка для сцен. Это невозможная кантата для разрушенного храма. Песня, которую можно только однажды услышать - и потом долго молчать, потому что любое слово после неё будет либо ложью, либо оправданием.

Если бы в аду был альбом, открывающий врата через цитаты из Танаха - он начинался бы именно с этой песни.

Вторая песня - от лица отца, цадика, который знает, что переступает черту, но убеждён, что действует по высшей воле. Он не насильник в собственных глазах. Он - пророк, дрожащий в теле, и его песня - не признание, а псалом перед бездной, где Бог уже не различим с голосом собственной крови.

Музыкально - это контрапункт к предыдущей песне: там - ритуальная боль и телесная память, здесь - сломанная литургия, оформленная как покаянный гимн, в котором не звучит раскаяние.

Третья песня - это не песня. Это тишина. Не молчание, а место. Место деяний Шхины в каждом. Не звук, а сцена, оставленная открытой. Она не звучит - она ждёт. Чтобы её заполнили. Те, кто читали. Те, кто слушали. Те, кто поняли, что рассказ не кончается текстом. Каждый может войти - своим дыханием, своим вопросом, своим нет или своим да. В каббале Шхина воспринимается как женское начало Божественного, как свет, пребывающий среди людей, особенно в изгнании. Она не Бог, но его тень, дыхание, дом. Когда Шхина уходит - остаётся только пустота.

Это не финал. Это то, что остаётся, когда рассказ уже выгорел. Шхина ушла. Но её деяние - в том, кто осмелится остаться в этой тишине один.


Лирика

"Кэша шми ани эйно" / Когда ты зовёшь меня не тем именем

Тело дочери как носитель пророчества. Сакральный нигун, растянутый до боли. Маца как текст, плоть как Писание. Вокал между молитвой и... Затрудняюсь объяснить.

[Интро]

Когда ты сказал мне: зови Меня,

я спросила: - по имени?

А ты молчал.

[Куплет 1]

Когда ты вошёл -

я не знала, кого впускаю:

отца,

или Того, Кто не отвечает.

Моё лоно было книгой,

а буквы в нём - из муки,

из чрева мацы.

Я выучила тебя, как Тору наизнанку.

Сквозь слёзы.

[Припев 1]

Ты не звал меня по имени,

ты звал меня - по плоти.

Ты не слышал мой крик,

потому что он был написан.

[Куплет 2 мелодический спад в тональности рэкев]

Мой рот знает алеф,

а твои пальцы рисуют йуд.

Ты сказал:

- это имя Моё - на века,

а я сказала:

- это имя твоё - на моей коже.

Ты шептал:

- Смотри, как прекрасна ты - в огне,

где запрещённое стало ритмом.

И мы пели хасидский нигун

по ритму боли.

[Припев 2]

Ани ледоди - ведоди ли.

Ани ледоди - ведоди ли.

Ани ледоди

бетох гуф ха-херем.

(внутри тела запрета)

[Бридж]

Ты больше не придёшь.

Песах - кончился.

Маца - съедена.

Но я ношу твои буквы под кожей,

словно тфилин

вложенный в лоно.

[Финал]

Я слышу, как зовут меня:

Рахиль Эстер Дочь Лота

Но это всё не моё имя.

Моё имя то, которое

ты сказал шёпотом,

думая, что я

сплю.

***

"Эйлех шмот ха-иссафим "(Вот имена уносимых)

[Интро]

Я не молюсь я пытаюсь вспомнить,

кому я говорил "возлюбленная".

Тебе? Ей? Ему?

Имени нет, только звук,

что возвращается ко мне сквозь мацу.

[Куплет 1 ]

Когда я вошёл -

я не знал, кто во мне войдёт.

Тот, Кто говорит через муку,

или тот, кто слышит сквозь кожу.

Я читал, я молился,

я просил знамения.

Оно было:

в теле - слово,

в крови - имя,

в тебе - ответ.

[Припев 1]

Возлюбленная моя - ты не дочь, ты Шхина.

Твоё чрево - ковчег, в нём скрижали из дыхания.

Я не касался тебя - я клал Тфилин на оголённое имя.

[Куплет 2]

Я не выбирал,

я стоял перед лепёшкой

и читал слово,

в котором - ты.

Я спрашивал:

можно ли это

если сходит с мацы,

как огонь с жертвенника?

Но тишина была как приказ.

[Бридж]

Ты вошла во взрослость -

а я вышел из закона.

Ты сказала: да,

а я сказал: не я.

Но плоть - не молчит.

Она знает, кто пророк.

[Припев 2]

Плоть твоя - не ты, а Его воля.

И если я был для тебя отцом

то для Него я - сосуд,

что не вправе выбирать огонь.

[Финал - тишина, потом голос на грани исчезновения]

Ты плакала?

Прости.

Но разве пророк спрашивает у огня,

хочет ли он жечь?