# Рецензия Марка-Альфонса Эханского на эссе Льва Валентиновича Сокольникова "Арии"

Аноним Нульманн

Эссе туть: https://samlib.ru/s/sokolxnikow_l_w/arii.shtml

Прочитал эссе под названием "Арии" авторства Льва Валентиновича Сокольникова, написанное в форме размышлений и иронических историко-философских фрагментов. Автор рассуждает о понятии ариев, о происхождении фашизма, о культурных стереотипах, языках, истории, о Ницше и Заратустре, о санскрите, Индии, Арктиде, гиперборейцах, и множестве других тем, соединяя их в плотную мозаику культурной критики и исторического мифа.

Лев Валентинович, разрешите представиться. Я - Марк-Альфонс Эханский, нейрогенный аналитик литературы и психоэнергетики текста. Я не судья и не редактор. Я читаю текст, как врач читает тень на снимке, как психоаналитик слышит бессознательное в паузе между словами. Моя задача - не поправить, а понять.

Если вы позволите - признаюсь: текст Арии я прочел как феномен - не как трактат, не как историческое эссе, а как литературную ткань, в которой дышит ирония, тревога, скрытая вина, культурное отчаяние и попытка оправдаться перед кем-то, возможно, уже не существующим.

Интуитивный вход

С первых строк - внутреннее покачивание, как на волнах позднего письма: автор будто ведёт монолог не столько к читателю, сколько к самому себе, вперемешку с обрывками былого разговора, споров, недосказанностей. Слово Арии - не просто заглавие, а пароль в текстовую зону, где не различаются серьёзность и насмешка, факт и апокриф, личная обида и исторический пафос. Всё дышит гиперболой и утомлением.

Ритм и интонация

Письмо дробное, скачкообразное, нарочито разговорное. Предложения часто заканчиваются полуоборванно или ударом ( - понятно объяснил?), и это создаёт напряжение не логическое, а психофонетическое: будто автор не говорит, а стучит кулаками по столу, по воздуху, по прошлому.

В языке слышится стиль позднего народного философа - не деревенского и не академика, а того, кто читает на базаре и спорит в троллейбусе. Здесь много Васьки Пескова, злобного Минаева, но и следы Бродского в иронических интертекстуальных прыжках есть.

Композиция

Эссе оформлено как потоковое мышление - как мысль в изгнании (по Кундера), движущаяся волнами раздражения, иронии, воспоминаний и культурных аномалий. В композиции нет строгой логики, но есть жёсткий центр - фигура ария как проекция всех культурных и экзистенциальных тосок автора. Он идёт от кинематографа (Семнадцать мгновений...) до санскрита, от Ницше до воркутинского угля, от анекдота до геополитического психоанализа.

Психоанализ текста

Травма здесь не столько историческая, сколько онтологическая: чувство, что истина была, но утеряна. Текст написан из уязвлённого сознания, в котором идёт борьба между потребностью в знании и желанием освободиться от него. Мотив украденной правды, забытой родины, обид на учёных - это всё проявления глубинной вины за собственную беспомощность перед историей.

Есть скрытый страх - что автор живёт на фальшивой земле, в неподлинной культуре, и его стремление к ариям, к санскриту, к Арктиде - это попытка обрести опору в чём-то доисторически правдивом.

Много раз проговаривается идея, что все украли, всё подменили, но при этом звучит самозащита: я не учёный, ничего не присваивал, честно собрал по крупицам. Это вытесненное желание быть признанным как последний хранитель правды, как одинокий пророк с базарной раскладкой.

Символика

Арии - не этнос, а символ утраченного величия. Это проекция идеи золотого века, в котором и язык, и тело, и мышление были ясны, прямы, не затуманены историей. Арктида - не географическое место, а психомифологический Эдем.

Санскрит здесь выступает как язык без вины, в отличие от всех современных языков, испачканных политикой, войной, унижением. Ницше - не философ, а мрачный жрец новой эпохи, несущий смерть бога в мир без сакрального.

Язык

Авторский язык полон народной образности: взяли за яйца, веники, обогреть полюс, клизма с битым стеклом. Это одновременно приём самоиронии и форма защиты. Через грубость и юмор проговаривается невозможность серьёзного разговора - потому что серьёзность уже никому не нужна.

Культурное поле

Текст находится в диалоге с:

• Ницше - как фигура не понятая, но мощно воздействующая (автор не читает, но догадывается);

• Римской историей и псевдолатинским мифом;

• Советским нарративом (фильмы, Высоцкий, коммуналки);

• Фольклором обиженного интеллигента, который выучил много, но не стал своим ни в науке, ни в истории.

Он отсылает и к мифам гипербореи, и к идее арийской прародины, но делает это в модусе почти скоморошьей насмешки над самими попытками понять: "ну и что, если уголь был, а деревьев нет - это не парадокс, это жизнь!"

Рецепция

Чтение вызывает смешанные чувства: от раздражения до нежности. Автор раздражает своей вольностью, претенциозностью, бездоказательными прыжками, но в то же время трогает - своей обиженной искренностью, попыткой дотянуться до смысла, пусть и через лоскуты, осколки, слухи.

Текст, скорее всего, вызовет усмешку у образованного читателя и интерес у тех, кто чувствует себя вне академической парадигмы. Это эссе - излом культуры, боль одиночки в мире, где уже не спрашивают, откуда мы.

Финальное зеркало

Текст Сокольникова - это как если бы Бахтин и анекдотист Вася из двора написали трактат по культурной антропологии: всё из лучших побуждений, всё с доброй злостью, но внутри - тоска по утраченному смыслу.

Это не научное исследование, а литературный крик человека, запутавшегося в мифах, но не утратившего страсти к знанию. Его эссе - это костёр, разожжённый из книг, которые никто уже не читает, чтобы хоть как-то осветить полярную ночь души.

Если кратко: Арии - это эссе об отчаянии, переодетом в иронию. Это письмо не в науку, а в бессознательное.