# Три четверти десятого

Павел Чаранин

И цветущие яблони

в тяжёлом, роскошном убранстве

прикасались к траве

и холодной воде в ручье,


а весеннее небо, бездонное,

шумное, синее,

из зеркального отражения

стремилось вверх.


Всё пространство вдруг стало

иной реальностью,


ветки яблони уронили цветы,

все-все;


за сиреневыми облаками

солнце гасло


будто алым пятном на холодном стекле.


И весенняя ты расцветала тоже,

белой пеной сирени

в руинах своих.


И по чёрной земле и разбитым стёклам

раскатились гортензии

в воздушную синь.


***


Две немолодые женщины и с ними мальчик лет семи

внезапно были посечены

осколками, как бритвы острыми,

в заодно и куст черёмухи,

малинник, розы и пионы,

помятое ведро с водою,

теплица, в которой пряталась хромая псина,

забрызгав изнутри всё кровью

по пыльным стёклам...

"Мы живы?" - спросила с дрожью старшая из немолодых особ.

"Собаки больше с нами нет. А мы ещё потопчемся"

"Ребёнок?"

"Живой. Гляди, на брюках мокрое пятно"

"Он ранен? Кровь?!"

"Ссули. И всё, ни слова больше. Зачем таскаем за собою?"

"Он принц из города! Он голубых кровей!"

"Скажи-ка это дрону, что воет целый час над соснами"

Но скоро

пришло спасение с другими дронами,

которые сцепились в воздухе

и обронили боекомплект на землю,

а дамы отползали на четвереньках

от гранат,

что частью повзрывались по малине,

волною по цветущим яблоням,

по цветнику и снова по теплице,

кидая мёртвую собаку под ноги принцу;

и только начал тот кричать от страха,

как тут же дроны окружили разом

и сбросили оставшиеся гранаты.

"Мы живы?" - пробулькала кровавым ртом одна из немолодых особ

в звенящей тишине три четверти десятого.

И захлебнувшись кровью, замолчала.


***


Вон там храм,

говорил хмурый солдат,

и пошатываясь ковылял

в полторы ноги с костылями

по песку и сосновым иголкам. - А там,

за соснами, елями и садом древним,

стоит усадьба, почерневшая от времени,

пустая и страшная.

И даже дроны там не летают.

А когда по этой земле ходили рогатые да чубатые,

совсем недавно,

то будто манила их чёрная усадьба,

будто мёдом им там было намазано,

всё что-то искали, во все щели заглядывали да копали.

И пропадали. То ли ночами, говорят, то ли днями,

только хруст стоял такой, что жуть брала,

кости человечьи ломались, жилы рвались

и проклятия матерные так по воздуху хлестали,

что кровью по траве и по старинной кладке,

то холопы усатые познавали ярость старого барина.

И вороньё кружилось и каркало,

с дронами, что вязли в стае пернатой,

рассыпая по округе седые перья и кровь,

как бисер черный. Рогатых всех до одного в земле оставили.

Остановился хмурый солдат отдохнуть,

смотрю на него - и жалко становится, и страшно

оттого, что людоед, а сам себя не знает.

И не понимает, если говорить точнее,

что настоящей человечины

ему не видать, как ни старайся,

только рубить и на барский стол поставлять,

и стоять на коленях перед тем столом с согнутой выей,

чтобы лбом своим тупым и твёрдым, как древесина,

бить в пол,

и под музыку эту, под этот лишь треск,

кровавый барин ест.

А уж кого ему есть, чубатых или синеглазых, - нет разницы,

было бы только мясо.

Причащение солдатское, на самом деле, простое:

застрелил врага, заколол врага

да и помер сам,


ибо нельзя мешать

важным людям жрать.