# Стыд

Екатерина Думитровна Кара

Я иногда думаю о том, что есть совершенно разные виды любви. Есть отеческая и материнская, они вечны и нерушимы. Есть братская и сестринская, они могут быть незаметны или тщательно упрятаны в глубине души. Есть платоническая любовь, чистая, истинная, искренняя. Есть еще одна, та, которая мне не нравится.

И все они оказывают своеобразное влияние на человека.

Как по мне, самый страшный эффект возникает в результате переживания самого распространенного вида любви.

Невзаимная любовь. Она бывает слишком велика и сильна, чтобы существовать в одном человеке. Она поистине разрушительна и опасна. И я никому не желаю ею заразиться, иначе даже самый сильный человек может лопнуть быстро и громко, прямо как воздушный шарик.


...


Кто я? Верно, один из самых непунктуальных людей на планете! Кто опоздал на первую репетицию? Конечно же я, ваша Ниночка!

И самое интересное, что опоздала я на самом деле не на первую, а на вторую репетицию. Это вовсе не значит, что на первую я явилась вовремя. Я на нее вообще не пришла, но там все сложно, у меня были причины. Ну конечно же, еще как были! Я бы просто так не прогуляла, ведь я все лето ждала, когда в новом учебном году пойду в театральную студию!

Вы мне можете не поверить и отнести следующее высказывание к ярким примерам оксюморона, но я опоздала из-за того, что очень спешила. Я ведь уже оделась, но потом поняла, что почему-то выбрала из кучи рубашек именно ту самую, которая пострадала от моей несчастной масляной живописи. Я такие пятна оттираю скипидаром, а пахнет он очень... очень! И таким образом треть моего гардероба легла на плаху искусства. Искусство, к слову, не получилось, а вот человеком выглядеть надо. И хорошо бы от меня не несло скипидаром, думала я, переодеваясь который раз.

Потом я начищала губкой с гуталином любимые туфли, потому что обувь - одно из лиц человека. В итоге я так долго приводила все свои человеческие лица в порядок, что здорово опоздала.


Отдышавшись после бега через весь район, я решилась постучать. Точнее, я просто поднесла руку - она так тряслась от волнения, что дергалась, напоминая стрелку сломанных ходиков, делающую резкий скачок каждую секунду. Никто не пригласил меня, и я приоткрыла деревянную дверь с болтающейся на одном винтике табличкой "ТЕАТР" и проскользнула в образовавшуюся щель как вор какой-то.

Я увидела несколько рядов стульев наподобие миниатюрного зрительного зала, перед ними - маленькая сцена. Я впервые видела сцену и была в восторге, хотя она была самой обыкновенной: пол из черных досок, разведенный занавес, темный фон.

- Здр... - начала я по привычке, оторвав от сцены прилипшие к ней глаза.

Я хотела извиниться за опоздание и попросить разрешение войти в... мини-зал. Но десяток человек вмиг повернулись ко мне, и в своем формальном заученном приветствии я даже до гласных не дотянула.

- Что? Кто-то еще пришел?

Это был директор. Я это сразу поняла: он, визуально громоздкий, сидел на стуле так, будто я помешала процессу чтения лекции студентам. Этими студентами были мы: я и десять моих ровесников.

Директор сказал лишь несколько слов, но в его глубоком голосе сразу угадывалась какая-то отцовская уверенность абсолютно в каждом из нас.

И даже во мне.

Я почувствовала, что сразу стала такой же, как и все здесь - неопытной, по началу застенчивой, стоящей на одном уровне с остальными.

Никогда не чувствовала подобного.

- Д-да, - мой голос прозвучал громче и уверенней, чем я ожидала. - прошу прощения за опоздание.

Директор хрипло рассмеялся. У него был приятный смех, похожий на глухой раскат летнего грома.

- Как тебя зовут?

- Нина. - я даже улыбнулась - настолько этот человек был мне приятен.

- Меня зовут Валерий Валентинович. Садись в первый ряд. И больше не опаздывай!

Я кивнула, хотя он на меня больше не смотрел. Прямоугольное рябое лицо с россыпью родимых пятнышек вновь было обращено к немногочисленным слушателям. Директор никого не видел ясно и четко - оказался слеповат - и в один миг мог своим нежным взглядом обнять всех и сразу.

Весь первый ряд был занят. Я села на стул, который был ближе всего, за девочкой с прямыми волосами, заплетенными в хвост. На ней была зеленая клетчатая рубашка... не знаю, почему я это подметила, но, слушая рассказы директора о том, как он вообще додумался податься в театр, я успела рассмотреть всех.

- В общем, когда я основал такой вот театр для юных актеров, ребята - такие же, как и вы - были совершенно незнакомы с этим видом искусства. Но ваша группа - совсем иное дело. Состав в этом году смешанный - есть и новенькие, и уже опытные, я бы даже сказал, профессиональные актеры. Например, с Алисой я боролся пять лет, с Наташей - восемь, а с Эриком...

"Девушка" передо мной вскинула голову.

- Года четыре или три, - сказал этот Эрик приятным серебряным голосом. - кстати, мне уже пора к Анне Юрьевне.

- А? Да, конечно. - огорченный Валерий Валентинович профессионально изобразил улыбку, глядя куда-то мимо юноши, а потом добавил: - Я поговорю с Анной Юрьевной насчет расписания. - директор закинул ногу на ногу. Теперь он был похож на всемогущего короля. - Конечно, голос у тебя поставлен прекрасно, Анна Юрьевна здорово постаралась над тобой. Но твое законное место - на сцене, помни об этом. Ты нужен нам здесь, Эрнест.

Юноша встал, взял свою синюю папку и обернулся.

Пока Валерий Валентинович вел демагогии, Эрнест успел распустить свои блестящие русые волосы. Они отливали бронзой в лучах раннего осеннего солнца.

Я никогда не видела у представителей мужского пола таких ухоженных красивых волос. Обычно в свои пятнадцать они плюют на внешность, а Эрнест умел ухаживать за собой. Ровные, немного пушистые волосы падали на воротник его клетчатой рубашки, обволакивая шею с совершенно незаметным кадыком. Цвет его лица я не смогла определить - то ли бледное, то ли смуглое. Но оно было идеально - кожа чистая, ни одного шрама, ни одной щедринки; ровное, в форме овала, с очень аккуратными нежными чертами; глаза самые подходящие, не большие и не маленькие, полузакрытые, с радужкой цвета кофейных зерен.

Я не поняла, когда успела рассмотреть каждую деталь его портрета. Наверное, он остановился на миг, взглянув на меня, а я, как истинный художник-самоучка, поставила это мгновение на паузу, чтобы запечатлеть черты этого неожиданно красивого человека для будущего эскиза.

Эрнест опустил взгляд, отбросив волосы со лба легким движением музыкальных пальцев, и ушел.

Именно так начался мой внутренний "метаморфоз". Или же кристаллизация чувств из мыслей.

Называйте как хотите.


...


Э. Эр. Эн. Е. Эс. Тэ.

Эрнест.


Я не верю, что это реальный человек. Он похож на книжного героя. Он любит читать, носит рубашки и классические брюки, играет на фортепиано, практически не матерится и даже пользуется туалетной водой! Как ОН может быть настоящим? Ему место в русской классике начала XIX века, а не в Москве 2024 года.

Конечно, в чем-то он схож с ровесниками. Например, он иногда коротает время в соцсетях или играх (но только в головоломках! плюс очко ко вкусу!), слушает разных современных исполнителей. Правда, не тех, которых я люблю, но все же...

Если честно, мы не начали общаться в первый же день знакомства. Прошел длинный месяц адаптации, я нашла общий язык абсолютно со всеми... но с ним я даже боялась заговорить. Как будто я скажу ему "Привет, как дела?", а он посмотрит искоса, и я от страха рассыплюсь в стеклянную крошку. Так и буду лежать на полу и корить себя за то, что "не так начала разговор".

И самое интересное, что я подобрала ключ ко всем. Мне удалось войти в доверие к Алисе, Наташе и Владе, я подружилась практически со всеми новенькими, и у нас даже есть небольшая компания.

Со всеми я нашла общий язык. Понимаете? Со всеми!

Но не с этим загадочным, замкнутым, молчаливым Эрнестом! Я думала, что общение с людьми - просто игра в дартс. Я бросаю дротики, попадаю в центр мишени - и еще один человек без раздумий назовет меня своим другом.

Но Эрнест представлял из себя совершенно иную мишень. Она даже не была повернута ко мне, и я метала дротики в пустоту.

До какого-то момента.


Дело в том, что в этом году мы решили (ну, как "мы"? Валерий Валентинович) восстановить спектакль "Дорогая Елена Сергеевна". Вы читали эту пьесу Людмилы Разумовской? О, вы многое потеряли! И тем более если вы не смотрели спектакль по ней.

А мы, новоиспеченные "актеры", смотрели, причем не раз и не два, а каждую репетицию. Наша же миссия была сыграть одноклассников главных героев в вводной сцене, которая в какой-то степени приоткрывает завесу над сюжетом.

В общем, мы валяем дурака и прекрасно справляемся с этой задачей.

А вот мастерам актерского искусства приходится не очень. И особенно Эрнесту.


- Горя, учи текст! - приказал Валерий Валентинович.

Горя - это Георгий, наш "профессионал", у которого никак голос не сломается. Его фальшивый писклявый тенор похож на взвинченный и напряженный до предела механизм, который никак не двинется из-за одной-единственной заевшей детальки.

В тот миг этот самый Горя, до сих пор не выучивший монолог про своего отца-профессора, на пару с Эрнестом уносил стол за кулисы, и мы не увидели вечно беззаботной ухмылки Георгия.

- Вы все! - продолжал Валерий Валентинович. - Все, кроме Влады и Наташи, учите текст! И ты, Эрик, и Алиса... - Алиса была возмущена. - и Горя! Горе ты наше! Спектакль ведь уже через полтора месяца!

Горя спрыгнул со сцены. Эрнест вышел из-за складок занавеса и хотел было последовать за коллегой, но остановился. Будто совершая в уме сложные математические расчеты, он замер, потупив глаза, а потом спросил:

- Какого числа спектакль?

- Восемнадцатого. - ответил металлический голос Влады.

- А я не смогу.


Горя споткнулся о ножку стула и заскакал на одной ноге, шипя и ругаясь. Наташа замолчала, Алиса резко замотала головой, напоминая стрекозу.

Наша компания тоже обратила лица к единственному человеку на сцене.

Эрнест был как всегда невозмутим. И как ему всегда удается сохранять спокойствие и быть хладнокровным? Буквально секунду назад он сказал, что спустя три месяца репетиций не будет играть свою законную роль, а на лице - ноль эмоций!

- Эрнест. - прогремел голос Влады. - Что. Значит. Это. Твое. - каждым словом она ударяла его по лицу. Я увидела, как по лбу Эрнеста побежала маленькая трещинка. - "Не смогу"?

- Это значит, что я не смогу! - с вызовом ответил он и чуть подался вперед.

- Ты шутишь! - взвизгнула Алиса из противоположного угла.

- Нет, не шучу! - Эрнест резко повернул голову, тряхнув прядями, выбившимися их хвоста. - У меня конкурс!

- Он так важен? - продолжала железная Влада.

- Да, важен! - Эрнест начал ходить туда-сюда, эмоционально жестикулируя. - Мы готовились к нему почти полгода! Мы поедем выступать в Новгород!

- Прямо так важен? - язвила Алиса.

- Да, да, да! - Эрнест уже терял терпение.

- Важнее спектакля? - спросил кто-то.

- Я... - трещина разделила всего Эрнеста надвое. Он обнял себя за плечи ладонями, удерживая две половинки вместе, хотя они уже не были единым целым. - Я... я не хочу выбирать между хором и театром.

- Но ты должен! - давила Влада.

- Нет, не должен! Спектакль можно перенести! Вдруг актеры заболели, например... э...

- Ветрянкой! - выкрикнула я, и все вмиг отстали от Эрнеста и повернулись ко мне. - Да, именно. Я болела в этом году, до сих пор ямочки остались...

- Точно! - пока все смотрели на меня с нескрываемым осуждением, Эрнест показал мне два больших пальца вверх и улыбнулся так благодарно, что я буквально начала соскабливать с лица румянец. - Ветряная оспа! Значит, я сгоняю в Новгород...

- Нижний или Великий? - хихикнул Горя.

- Иди ты!... значит, я выступлю на конкурсе, вернусь, мы очень-очень хорошо отыграем "Дорогую Елену Сергеевну", и-и-и...

- И-и-и? - передразнила его Алиса.

- И-и-и я никого не подведу!


Он сказал это.

"Я никого не подведу"

Так... радостно, тепло, будто ничто иное не могло доставить ему истинное удовольствие, будто это было его девизом, его заповедью, и ничего более ему не нужно - лишь осознание, что из-за него никто не пострадал...

Что-то острое проткнуло насквозь мою грудь. Что-то вроде короткой иглы, что вонзилась в сердце и осталась в нем, полностью проглоченная плотью.

Я положила на место укола ладонь, чтобы смягчить боль, но она мне даже понравилась - такая слабая, ноющая...

Спустя несколько мгновений это ощущение растаяло, но сердце колотилось так же бешено. Оно билось. Причем о грудную клетку. О ребра. Изнутри. И очень уж хотело выскочить, но тогда я бы умерла.

А я - совсем неожиданно - наоборот почувствовала в себе расцветающую жизнь, будто ключ любви ко всему вокруг пробил себе путь через перламутр и роговой слой безразличия и скуки.


Но это почувствовала только я. Все остальные были бледные, безжизненные, выжатые и страшные. Кроме меня и Эрнеста. Он сиял надеждой.


- Перенести спектакль нельзя. - отрезала Влада.

- Тогда я не буду в нем играть! - беспечно отмахнулся от ее слов Эрнест. - Пусть играет Федя...

Валерий Валентинович, терпеливо слушавший спор из реквизиторской, наконец вышел. Он прочистил горло, обратив на себя всеобщее внимание, и медленно произнес:

- Федя знает текст...

Услышав это, Эрнест расцвел.

- ... но он не вошел в роль.

- Хорошо. - уступил Эрнест. В голосе просквозила досада и раздражение. - Тогда Костя! Он же вошел в роль!

- Да, - согласился Валерий Валентинович. - Костя умеет играть подонков. Но он в этом году поступил в театральный, и его сейчас профессионально ломают через колено. У него на нас нет ни времени, ни сил.

- Но...

- И тем более он не знает текст.

- Тогда... тогда...

- Тогда играть будешь ты. - подытожил Валерий Валентинович.


Две половинки отделились друг от друга и начали медленно отстраняться. Они были связаны лишь тонкими ниточками, но и те лопались одна за другой.

- Я не могу! - почти взмолились обе половины Эрнеста.

- Но ты подведешь нас! - твердила Влада. - Ты подведешь наш коллектив!

- А иначе я подведу свой коллектив! Двадцать человек!

- А так ты подведешь четверых. - холодно сказал Валерий Валентинович.

- Двадцать больше четырех! - продолжал отбиваться бедный Эрнест.

- Ничего, без тебя споют. Мы-то без тебя не сыграем.

Эрнест еще мог бы парировать, в нем еще были силы.

Эта нечестная словесная дуэль длилась уже пятнадцать минут, все смотрели так заинтересованно, будто это было продолжение спектакля, хотя сцена уже была пуста. Лишь Эрнест стоял на всеобщем обозрении, сжимая кулаки от злобы.

Он хотел что-то сказать, но Валерий Валентинович сказал:

- Сыграешь. Не переломишься.


Две части окончательно оторвались друг от друга.


- Что ж, репетиция окончена! - весело объявил директор и поаплодировал самому себе. - Всем спасибо, все свободны!

Ребята создавали шум, собирая вещи и болтая обо всем, что в какой-то степени их касалось. Все уже забыли об этой глупой перепалке.

Только я смотрела на Эрнеста. Он снова был склеен, но уже не цел. Медленно опустившись на край авансцены, Эрнест начал тереть лицо ладонями, сглаживая неровные швы. Я не сумела разглядеть выражение его разбитой физиономии. Очень красивой разбитой "физиономии".

Когда все ушли, он встал и убежал не оглядываясь, а его голубая папка осталась на подоконнике.

Я взяла ее осторожно, будто не имела права касаться вещей Эрнеста, и вышла следом, закрыв за собой дверь.

Мне в руки попал хороший дротик.


...


- Э-э-эрнест! - позвала я, приложив ладонь к губам рупором. - Э-э-эр!

Я шла по длинному коридору мимо дверей музыкальных кружков. Из-за этих дверей вырывались звуки самых разных инструментов, игравших то стройно и гармонично, а то вовсе невпопад.

Я дошла до тяжелой железной двери на лестницу. Нам было запрещено туда ходить, и мы, конечно же, ходили. В чем смысл запрещать что-либо творческим подросткам? Чем вообще думали те, кто писал на табличке, что висит на двери под заклеенным пленкой окошком, такие слова: "ВХОД НА ЛЕСТНИЦУ УЧЕНИКАМ ЦЕНТРА ЗАПРЕЩЕН".

И как можно пройти мимо такого? Реклама и указатель в одной фразе!

Тем более для человека, который хочет найти укромное безлюдное место и побыть в одиночестве.


Я навалилась на дверь плечом, одновременно опуская ручку, и через несколько попыток сумела просочиться в образовавшийся проем.

- Эр! - снова позвала я. Эхом мне ответила абсолютная пустота. Мне даже показалось, что звуки отражаются от самого воздуха - прохладного, свежего, скользящего по горлу в легкие.

- Э-э-эр? - мне стало страшно. Нет, даже не от общего вида серых ступеней, обшарпанной зеленой краски на стенах и распахнутого настежь окна (хотя было уже второе декабря). В этом году зима опаздывает, и погода больше напоминает сухой, мрачный ноябрь, ветреный и холодный.

Солнца вовсе нет, вся лестница была в тени. Вся, кроме квадратной площадки, батареи, подоконника и окна, будто покрытых пеленой слабого света.

Нет, не от этого мне было страшно. По-настоящему страшной была эта тишина, абсолютное молчание. Даже на кладбище шумят сухой листвой деревья, вороны каркают... а здесь...

Я не занимаюсь музыкой, но могла бы - у меня есть слух и подходящие пальцы. И я слышу даже чьи-то шепотки в стороне, даже самые тихие незаметные звуки. Я всегда существую в шуме.

Я прислушалась.

Ветер слабо выл, раскачивая голые стволы деревьев. Пластиковая рама стеклянного прямоугольника глухо ударялась о бетонную стену. В примеси этих звуков я различила что-то вроде... дыхания.

Вдох - выдох - вдох - глоток - выдох.

- Эр. -  обратилась к нему я.

И услышала тяжелый глубокий вздох, а затем - несколько неуверенных шагов наверху, будто кто-то спускался по ступенькам.

- Нина? - дрожащий голос Эрнеста, всегда мелодичный, такой плавный, такой чудный, заставил меня саму дрожать. - О, это ты... - облегченно выдохнул он. - только ты...

Я запрокинула голову и встретилась с ним взглядом. Волосы, казавшиеся очень темными во мраке, спадали на глаза Эрнеста вроде бы специально, чтобы я не могла рассмотреть их.

Эрнест будто услышал мои мысли - а может, сделал это по привычке - , но он убрал пряди со лба. И мне показалось, что у него под глазами "синички уснули", а сами глаза покраснели. Может быть, сосуды лопнули, а может, он плакал - здесь, в темноте, один, сидя на холодной ступеньке и пытаясь "не переломиться", как сказал ему наш диктатор.

Дело было не в этом. Просто я поняла, что Эр - такой же человек, как и Алиса, Наташа и Влада, и Горя... и все остальные.

Он больше не был похож на книжного героя, придуманного талантливым человеком.

Он сам был этим талантливым человеком. И то, каким я его увидела в тот миг, растопило эту ледяную статую бесстрастного идеального юноши.

Это был мальчик. Маленький мальчик - ему всего пятнадцать лет! Он любит петь в окружении своих друзей, играть на сцене и обращать на себя внимание. Он не любит, когда его ругают и заставляют делать то, что он не хочет. Он любит водолазки и ягодные дражже. Он ненавидит выбор. Он терпеть не может, когда его ставят перед выбором. И он не хочет принимать решения. Он не хочет делать что-то одно в ущерб другому. Он не хочет никого подводить. Чувство вины омерзительно, Эрнест боится его.


О Боже правый! Эрнест... Эр! Мой милый маленький Эр...


- Т-ты одна? - он спустился еще ниже, чтобы видеть квадрат, в котором я стояла.

- Да, конечно. - ответила я.

- Ты кого-то искала?

- Тебя, Эр!

- Меня? - удивился он. - Но... зачем?

- Во-первых, ты оставил свою папку. - все это время я держала ее за спиной, а теперь вытянула руку вперед, и Эр ее увидел.

- Черт, спасибо. - он выглядел смущенным, а когда Эр смущался, он всегда закрывал лицо рукой, его глаза блестели, а уши были красными. Но сейчас он повел себя иначе - потупил взгляд, заставляя себя не поднимать на меня глаз, и сглотнул.

Его кадык так дернулся, что мне показалось, будто Эр его проглотил.

- Вообще-то ты могла оставить ее в аудитории... или на регистрационном столе... - я нахмурилась, и Эр это заметил. - я имел в виду, ты могла не тратить на меня время.

- Сегодня суббота, так что времени у меня полно. И еще... - я положила папку на подоконник и села. - я же сказала "во-первых", значит, будет и "во-вторых".

- В смысле?

Я поежилась от холода и начала тереть ладони друг о друга и дуть на них.

- Во-п-первых, - я пыталась говорить легко и непринужденно, но зубы начали постукивать, и этот звук напоминал щелканье клешней. - Я хотела от-тдать тебе папку. Во-вт-торых, я...

- Давай я прикрою окно, здесь очень холодно. - сжалился Эр и простучал каблуками - он тоже носит классическую обувь! - до подоконника.

Он решил начать с той ставни, к которой я сидела очень близко, практически прислоняясь к ней плечом, и мне пришлось выскользнуть из-под рук Эр и пересесть на другой конец. Вторую створку я закрыла сама.

Воздух все еще был наполнен плохим началом календарной зимы, но мне почудилось, что стало теплее.

- Так что "во-вторых"? - Эр сел на противоположный край и прислонился спиной к бетонному выступу на стене.

- Во-вторых, я хотела проверить, в порядке ли ты. - ответила я. - Кстати, спасибо, что закрыл...

- Ты хотела... проверить? Меня?  - не поверил Эр. - Но... почему?

- В смысле? - была моя очередь недоумевать.

- Ну... какое тебе дело? - он прикусил губу. - Я хотел сказать "до меня". Почему тебя вообще волнует?...

- Так, подожди-ка, Эр! - я взмахнула рукой, и он покорно замолчал. - Как мне отвечать на этот вопрос?

- Эм... честно.

- Хорошо. - в тот миг я пустила свою речь на самотек. - Меня правда испугала та ситуация, прям очень... напрягла. Я испугалась, что ты не сможешь постоять за себя, что тебе не дадут и слова сказать, а просто заставят плясать под дудку! Конечно, я больше чем уверена, что ты самодостаточный человек, ты сам в состоянии решить свои проблемы... но... но это не значит, что за тебя можно не переживать! А вдруг у тебя начнутся проблемы? Вдруг все отвернутся от тебя, устроят бойкот? Сам подумай - ты попал не в самую приятную ситуацию, а потом сразу сбежал, оставив папку! А вдруг в ней что-то важное: ключи, телефон, банковские карты, паспорт... наушники!

Эр почесал щеку, которая стала розовой от стеснения, и проговорил:

- Тетрадки по английскому...

- О Господи! - воскликнула я. - Ты что, не знаешь, сколько они стоят?!

Эр прыснул в кулак, захихикал, жмурясь как кот под солнышком. Я захотела стать этим солнышком, вызывать улыбку на его лице... Я хотела, чтобы мои шутки заставляли его смеяться до одышки, чтобы мои слова поражали его прямо в центр сердечно-сосудистой, чтобы...

- Знаешь что, в годы кризиса печатная продукция на вес золота. - я понятия не имела, о каком конкретно кризисе говорю, потому что знаю толком только о ценах в книжном, но Эр начал смеяться еще звонче.

Его переливистый смех прокатился по лестнице, наполнил собой все пространство. Эхо создавало эффект многолосия, мне понравилось, как моя голова закружилась в вихре нот голоса Эр...

Какой же я романтик! Закружилась! Голова! От нот голоса! Это просто вегето-сосудистая дистония, вот и все.

- В общем... вот. - подытожила я. - Просто... ты убежал на лестницу. О чем мне оставалось думать? А вдруг тебе нужно мое хрупкое дружеское плечо?

- Зачем? - Эр лучезарно улыбался.

- Ну, а вдруг ты пла...

- Я не плакал! - он так резко повысил голос, что я вздрогнула.

Лицо Эр вмиг преобразилось, стало грозным и сердитым.

- Люди плачут тогда, когда им грустно, а мне не было грустно! - закричал он.

Я недоверчиво подняла одну бровь, а Эр продолжил:

- Я был зол! Вэ-вэ, - это он о директоре. - считает, что театр превыше всего! Ладно, для него - да, но не для меня! Я пою в хоре уже одиннадцать лет...

Я ахнула от удивления - три года в театре и рядом с хором не стоят.

- ... у меня давно поставлен голос... и вообще я все силы отдаю, чтобы не подводить ребят! Да сдался мне этот чертов спектакль! - Эр спрыгнул с подоконника и начал, ожесточенно жестикулируя, проклинать все, что приходило на ум. - Чтоб его! К черту, все к черту! К черту Вэ-Вэ, к черту его принципы и интересы! К черту Владу, Наташу и Алису!...

- Они хорошие, они тебе ничего не...

- Молчи! - приказал Эр. - К черту и их, пусть катятся со своим Вэ-Вэ! К черту театр, к черту спектакли, к черту всю драматургию! Все, вся, всех к черту! И, наконец, к черту эти дурацкие прожекторы, под которыми мне придется играть конченого подонка! К черту занавес, который закроется перед моим носом! И к черту этот жуткий, - он топнул ногой, и стук каблука отскочил от стен. - черный, - снова стук. - дубовый, - стук. - паркет!


Эр тяжело дышал. Его глаза были закрыты, брови сведены на переносице, кулаки сжаты. На шее дергалась жилка.

- Ну что? - я решила напомнить о том, что все это время у него был слушатель.

- Что "что"? - переспросил Эр, бросив на меня полный злобы взгляд.

- Тебе стало легче от того, что ты проклял абсолютно все и всех в этом здании и обрек на вечные мучения в аду? - наверное, мой тон был язвительным и холодным, но я правда хотела, чтобы Эр стало легче.

- Черт... - прошептал он и закрыл лицо ладонями.

- Я больше не могу слышать это слово, Эр! Выражайся иначе!

- Хорошо, - кивнул он и, не открывая лица, сел на подоконник. - прости, я не хотел кричать.

- Успокойся, всем людям нужно иногда выпускать пар. - я протянула руку и несмело погладила плечо Эр ладонью. - это лучше, чем пытаться закупорить что бы то ни было в себе. Например, если насыпать в банку землю, посадить сорняк, а потом завинтить крышку...

- То сорняк не будет расти, потому что кислорода нет.

Эр убрал руки. Его лицо было очень усталым и измученным, оно напоминало изношенную маску.

- Да, верно! - я хлопнула его по плечу. - Тогда мы сделаем дырочки в крышке, и наш сорняк согнется в три погибели, но будет жив и безвреден.

- Ну... - Эр в чем-то сомневался.

- Что "ну"? Плохой пример привела?

- Да нет, пример как раз хороший. Я только не понимаю, почему нельзя оставить сорняк умирать? Это же... ну... сорняк.

- Ну же, Эр, подумай головой! - я позволила себе немного побыть задирой.

- Не знаю. - сдался он.

- Хорошо, но ты сам посуди, ведь этот сорняк - часть огромного организма, или системы, да чего хочешь! Ты представь, каково тебе жить, когда часть тебя мертва?

Эр, кажется, задумался. По крайней мере, он выглядел задумчивым.

- Плохо. - сказал он.

- Вот именно! И вообще, не стоит зацикливаться на этом. Я же хотела поддержать тебя, а не умничать и не читать лекции.

- Но у тебя получилось и то, и другое.

- Значит, я - Цезарь! Я могу одновременно командовать армией, подписывать важные бумаги, просто разглядывать облака и болтать с друзьями. Точнее, я могу оказать им первую психологическую помощь.

Эр улыбнулся, но сразу же потушил эту улыбку, отвернулся и обнял себя за плечи. Мне показалось, что сейчас он по-настоящему честен со мной, по сути, даже обнажен, его душа - жемчужина в раковине, створки которой мне удалось раздвинуть, ни чуточки не повредив. Это Вэ-Вэ и Влада повредили, а не я. И в какой-то степени я им даже...благодарна.

Эр шмыгнул носом.

- Я не хочу.

- Я знаю, но они не могут перенести спектакль, вы ведь играете под запись, да и сцена на следующие месяцы продана...

- Ага.

Я приобняла его за плечи и наклонила голову так, что едва касалась щекой его плеча. Я почувствовала запах его старого, но пока не поношенного свитера в вертикальную полоску, который, скорее всего, Эр недавно достал из шкафа. Еще сохранился резкий цветочный запах шариков от моли.

Эр дернул плечом, привыкая к контакту, но не прогнал меня.


Какое-то время мы так сидели молча, в каком-то странном спокойствии, будто все компоненты умиротворения - легкое касание, холод вокруг и тепло внутри.

- Все будет хорошо. - не помню, кто кому это сказал. Либо Эр успокаивал сам себя, либо я успокаивала его.

Но все будет хорошо.

Мы желали этого друг другу искренне. Мы были чрезмерно честны, открыты и откровенны, и это не казалось чем-то странным. Вроде бы все эти три месяца мы лишь привыкали друг к другу, а сейчас наше доверие укоренилось.


Дротик попал в центр.


Но не в ту мишень.


...


Знаете ли вы вообще, что такое первая любовь? Помните ли вы, взрослые, это чувство? А вы, молодые люди? Осознаете ли вы, чем на самом деле было то ощущение легкости, радости, смятения... жизни! Жизни в наших юношеских нежных сердцах из красного бархата. Ваши сердца - подушечки для иголок и булавок. Каждый может уколоть, распороть и выпотрошить... просто ранить.

Но кого из тех, кто чувствует это впервые, останавливал риск быть разбитым и превратиться в стеклянную крошку?


Лично меня - нет.


Я как-то резко окунулась в это море - нет, океан! - самых прекрасных, чистых, лучших в мире чувств и мыслей.

Мы с Эр переписывались каждый день, и у меня со временем возникло ощущение, что он всегда со мной - вот здесь, стоит за моей спиной. Он уговаривает меня покупать те шоколадки, которые я люблю, а не те, которые дешевле. Он помогает мне выбирать одежду, украшения и косметику, я прислушиваюсь к нему, всегда угадываю с выбором и теперь чувствую себя по-настоящему красивой.

Еще мой "внутренний Эр" поддерживает меня. Когда я плохо написала контрольную, я долго плакала под одеялом, в которое укуталась как только вошла в свою комнату. В этом шерстяном коконе было очень жарко и душно, и становилось  легче лишь тогда, когда я чувствовала на плечах ладони Эр. Он наклонялся прямо к моему лицу, убирал волосы со лба, шептал что-то на ухо, почти касаясь невидимыми губами моей обугленной кожи. Он убеждал меня в том, что это все лишь плохой день, неудача и т.д., я верила ему, брала себя в руки, продолжала учиться и исправляла все свои "косяки" и "хвосты".

Я стала уверенней.


И я стала счастлива. От того, что могла помочь кому-то и услышать взамен одно искреннее "спасибо"; от того, что вся я - моя белая кожа, волнистые светло-русые волосы до плеч, родинки (две над правой бровью, одна слева, над губой, как у Монро), светлые глаза в крапинку, напоминающие голубые циферблаты, - стала для себя чем-то красивым, достойным гордости, достойным комплиментов.

Я наконец обнаружила в себе способность любить: желать для него счастья, самого настоящего и вечного; чувствовать в его присутствии абсолютный покой, обретая веру во что-то, возможно, во что-то высокое и недоступное, что мы не до конца понимаем, а возможно, и в себя; быть готовой отдать что угодно и пожертвовать чем угодно и чувствовать облегчение лишь от одного осознания возможности подарить другому то, что невозможно полностью сохранить только в себе.

Любовь гниет в одном сердце, ей всегда нужно место в другом.


Так шло время. Оно не шло, оно бежало, летело, догоняя безудержный ветер, что срывал страницы календаря.

Во мне прорастали вышеописанные чувства, кристаллизировавшиеся из мыслей, таких как "он приятный в общении", "он уважает меня, а я уважаю его", "он мне нравится как собеседник, с ним не соскучишься" и т.д.

Я сама не ожидала, что все так изменится за три месяца. Я же не легкомысленная, я очень серьезная. Да, я иногда дурачусь, но я имею в виду другую "серьезность". Я имею в виду, что не буду вешаться на шею юноши, которого знаю четыре, от силы пять месяцев. Что мы с ним разве, не люди, а пальто и вешалка?


Но это не отрицает того, что я могу любить его. Это нормально, что я привязалась к Эр, доверяю ему и понимаю его.

Французы, правда, называют это "amitie amoreause", но мало ли что там они говорят, глотая лягушек и облизывая зубочистки с малюсенькими кубиками испорченного сыра.


В общем, примерное положение дел понятно. В пятницу у нас долгожданный спектакль, и я чувствую, как накаляется атмосфера на прогонах - накаляется как металл, добела.

Теперь все ждут от Эр предательства. Поговаривают, что билеты в Новгород были куплены еще два месяца назад, и Эр до сих пор не отказался от своего.

Я знаю, он не поступит так. Он не сбежит в Новгород, как бы забавно это ни звучало. И несмотря на то, что перспектива эта достаточно бредовая, мы с Эр на пару оказались под давлением "профессионалов". Театральные люди очень драматичны, особенно девушки. Влада, Наташа и Алиса следят за каждым движением Эр в ожидании, что он схватит меня и свою папку, прыгнет в межгородный автобус и уедет, оставив "Дорогую Елену Сергеевну" без Володи, без главного злодея.

Эр сбегать не спешил и вообще не собирался. Мы активно готовились - искали недостающий реквизит, выбирали подходящие костюмы и образы, проверяли освещение на Главной Сцене, ругались с мастерами.


И, когда все было готово (сцена заряжена, актеры одеты, мастера обруганы), мы, все еще неуверенные в своих силах, но все же направившие эти силы в нужное русло, собрались в нашей аудитории.

- Это, в общем-то, все, - подвела итоги Влада. - всё и все на месте... Эрик, галстук поправь.

Эр, не отрывая от Влады почерневших глаз, дернул галстук вниз и принялся теребить воротник белой выглаженной рубашки.

- Все, идемте. - командовала Влада.

Мы шли по коридору компанией, напоминавшей простейший организм - мы то расползались, то вновь сгущались, то кто-то один отделялся. Это в основном был Эр - он ни на что и ни на кого не обращал внимание и глядел куда-то себе под ноги, хотя и спотыкался.

Я положила руку ему на плечо, и какое-то время мы шли так. Только когда мы оказались за кулисами, он сухо попросил меня помочь ему с рукавами. Я привела их в порядок, не отрывая глаз от лица Эр. Я чувствовала исходящую от него волнами тревогу.

- Нервничаешь? - тихо спросила я, опустив его руки, бессильно повисшие, как у пустой тряпичной куклы.

- Нет. - голос его дрожал и звучал надломленно. - Пока нет.

- И не надо! Ты не в первый раз выходишь на сцену. Ты справишься, ты прекрасно играл на прогонах. Ты способен вызвать у зрителя эмоции, а это очень сложно!

- Эмоции... отрицательные. - вздохнул он прерывисто и тяжело.

- Таков твой персонаж! - я взяла Эр за плечи, и он наконец посмотрел мне в глаза. Радужки его блестящих глаз окончательно почернели, превратились в две черные дыры, что затягивали меня в пучину самых страшных невысказанных слов.

- Эр. - позвала я и подумала "я люблю тебя", но сказала: - Я верю в тебя.

Это было намного важнее в тот миг. Он нуждался в поддержке, не сдались ему мои признания.

- Все, зал полон! Через пять минут начинаем! - прошипел кто-то.

Мы с Эр продолжали смотреть друг на друга. Я видела, как он изо всех сил сдерживается, чтобы не выпустить из-под контроля свой страх, но его плечи подрагивали под моими пальцами. Мои руки очень медленно проскользнули по его плечам к спине, и ладони легли на его острые крыловидные лопатки.Я осторожно обняла его, уткнувшись лицом в его грудь. Я слышала смесь запахов: дезодорант, туалетная вода и ягодные леденцы.

Эр обнял меня в ответ, и я мягко похлопала его ладонью по спине. Это объятие было коротким, дружеским и очень неловким. Через мгновение Влада оттащила меня от Эр за локоть, а сам Эр последовал за нами чуть живее.

Мы вышли на сцену, на всеобщее обозрение, под голубой, белый и розовый огни прожекторов. Я не рискнула посмотреть в лицо ни одному из зрителей, иначе этот взгляд был бы слишком... говорящим.


У меня дрожали колени, ладони были липкими от пота, а на щеках играл болезненный румянец.

Но это все - не симптомы "страха публичных выступлений". Это симптомы более опасного, страшного, сложного, едкого заболевания.

Это вирус, который всецело поглощает тело и душу, не оставляя ни миллиметра от прежнего "Я".

Это любовь.

...

Хлоп-хлоп-хлоп!

Аплодисменты, аплодисменты, аплодисменты! Ритмичные, синхронные, звонкие, адресованные не мне, а нам - коллективу "Ромео и Джульетта".

Мы поклонились публике уже трижды, и каждый раз, когда Эр сжимал мою руку, подавая сигнал, что-то в груди подскакивало, падало и дрожало, будто прыгучий шарик для пинг-понга.

Долго мы не выдержали, да и не нужно было - прожекторы слепят - и скрылись за кулисами, где Влада и Алиса мерились полученными букетами в подарочном целлофане и цветной бумаге.

Я не отрывала глаз от Эр. Мне, правда, было стыдно за эту толику восхищения в чувствах к нему. Мои друзья посмеивались над этим, якобы я "живу по "Домострою", ставлю мужчину выше женщины и признаю его превосходство во всем".

Нет, нет никакого превосходства. Нет этого вашего преклонения перед сильным полом.

Лишь восхищение тем, чем я еще не овладела - видом искусства, еще мне не знакомым. Да, Эр лучше меня на сцене. И Влада, и Алиса, и Наташа... и даже Горя. И я всеми ими восхищаюсь. И всех их люблю. И Вэ-Вэ люблю, он очень мудрый интеллигент.

И Эр люблю. Очень сильно люблю. Это же судьба мне подкинула счастливый лотерейный билет - "Ромео и Джульетта"... это любовь, это искусство, это бурная юность!

Это... это...

Это же мы!

Я думала об этой истории двух влюбленных, о Шекспире и его творчестве, о том, что он чувствовал, когда убил несчастных. Я думала об этом со странной легкостью, которая мне вообще не свойственна. Ну да, несчастная любовь, и что с того? Это было несколько веков назад и меня уже не касается.


Так я шла, весело раскачивая руками, рядом с Эр. Другие ребята остались разряжать сцену, а нам доверили ключ от реквизиторской.

Какое-то время мы шли молча, потому что

эр не мог и языком шевелить от усталости. Но во мне было слишком энергии - я же не играла такую сложную роль - и мне нужно было выпустить это наружу.

- Мне очень понравилось! - призналась я, крутя связку ключей на пальце. - И атмосфера, и приготовления, и вообще все! И особенно ваша игра! - я посмотрела на Эр, дремавшего на ходу. - Ты был ве-ли-ко-ле-пен, Эр. Я очень горжусь тобой.

Эр только кивнул. но я поняла, что он хотел сказать "спасибо". Эр вообще шел с закрытыми глазами и шатался, как тоненькое деревце на ветру - настолько его вымотал спектакль.

- Устал? - "Что за риторические вопросы?" - Конечно, ты выложился на максимум. У тебя еще остались силы? Можем остновиться и передохнуть... Эр?

Он остановился, закрыл глаза и ослабил осанку, хотя всегда держится ровно.

Мы остановились в десяти метрах от двери в реквизиторскую, смежную с аудиторией.

- Эр? - обеспокоенно повторила я, когда он подался вперед и... и упал на колени, уронив голову и опустив руки. Мало того, что он не спешил подниматься, но и глаза его оставались закрытыми.

- Эр! - воскликнула я и бросилась к нему. Я схватила его за локоть и потянула, но знала, что не подниму его на ноги, даже если бы все силы моего характера переросли бы в мышечную массу.

Эр покачнулся, вздрогнул и очень медленно встал.

- Эр, Эр, Эр! - я сразу же подхватила его, положив его руку на свое плечо. - Эр, ты слышишь? Видишь? В глазах не мелькает?

- Тем...но... - промямлил он.

- О Господи! Что с твоим речевым аппаратом?! - воскликнула я, а сама подумала: "А с твоим что? Дурная". - Так, давай, двигай ногами...

Мы в обнимку докочевали до ряда стульев, стоящих у стены, и одновременно сели, потому что я так и не отпустила Эр. Я элементарно боялась, что отпущу и не смогу поймать, если он вдруг упадет... в обморок.

- Эр! - звала я. - Давай я... я принесу воды! А? - я потрясла его за плечи. - Ну ответь что-нибудь!

- Все... ок. - выдавил он.

- Да ничего не "ок"! - я очень хотела, чтобы он открыл глаза, встал и как ни в чем не бывало отпустил неуместную, но смешную шутку и тут же покраснел. Но он был бледен как мел, и смеяться и шутить ему не хотелось. Ресницы Эр дрожали, как и мягкие веки, чуть сероватые.

Я взяла его ладони, холодные, синие, мокрые, и сжала в своих. И, не понимая, что за глупости делаю, поднесла их к своему лицу.


Я очень осторожно коснулась губами костяшек его пальцев.

Это прикосновение было таким легким, что сам Эр, и так не ощущавший реальность вокруг себя, не почувствовал этого. Но я почувствовала.

У меня закружилась голова, на лбу выступила испарина. Я побоялась, что тоже окажусь на грани обморока, но решилась сделать еще раз. Я снова приблизилась к нему, чуть прикрыла глаза и прижалась к коже на его ладони губами.


Это оказалась заповедная черта, которую я осмелилась пересечь. И я не собираюсь оправдывать это "наваждением", "умопомрачением" и т.д.

Вы можете считать меня конченной дурой, но я не скажу, что "хотела померить ему температуру" или что-то в этом роде.

Я просто хотела удостовериться, что он здесь, рядом со мной, все еще в сознании.

Я хотела, чтобы его ледяные руки хоть немного оттаяли.

Я просто хотела поцеловать его.

Где-то, на подкорках сознания, я понимала, что мне нужно больше, чем дружба с ним.

Мне нужны длинные разговоры на кухне. прогулки вдвоем, искренность, признания, неловкие короткие поцелуи, блеск глаз, слезы на плече... одно слово. Шесть букв, на конце мягкий знак.

Я поняла это в тот самый момент, когда отстранилась, оставив поцелуй на той части ладони, где, по словам хиромантов, располагаются линии беспокойства.

Я подняла глаза на мертвенно-бледное лицо Эр. Он смотрел на меня то ли удивленно, то ли испуганно. Но я не успела прочитать его взгляд.

Эр часто заморгал, задышал тяжелее, и в конце концов его голова упала на мои колени.


...


Я готова была плакать от страха. Остальным было наплевать.


Эр лежал в большом старом кресле, которое располагалось в и без того тесной реквизиторской. На деревянном табурете, рядом с креслом, сидела медсестра. Она мерила давление Эр, чья тонкая, как плеть, рука покоилась на широченном округлом подлокотнике.

Сняв манжету с руки Эр, медсестра начала его допрашивать.

- Ты можешь говорить? Язык не онемел?

Эр помотал головой.

- Голова кружится?

- Да... немного.

- Тошнит?

- Нет. - Эр опустил глаза на свои туфли. Колени Эр начали дергаться, и он не мог это контролировать, поэтому несколько испугался.

- Ты помнишь, как потерял сознание?

- В смысле?

- Ну, последнее, что ты видел?

Эр посмотрел на меня.

О Господи,что это был за взгляд! Полный ужаса, полный благодарности; страшный, испуганный; осуждающий, прощающий; уничижающий и одобряющий; выражающий ненависть, выражающий любовь.

- Мне кажется, у меня были... - он, не отводя от меня глаз. нахмурился. - галлюцинации.

Он, конечно, не захотел говорить о том, что случилось, а может, и вправду поверил, что ему привидилось.

Но в тот миг мне показалось, что он просто чувствует отвращение. Ему не хочется верить, что я посмела поцеловать его.

Да, не в губы, но факт есть факт - я позволила себе коснуться чужого тела.


Тогда он и появился.

Его фигура начала прорастать из моей собственной тени, что лежала на стене.

Я не обратила на него ни капли внимания. А он рос, возвышаясь надо мной.

Я решила игнорировать.

- Галлюцинации? - переспросила медсестра, проследила за вглядом Эр и посмотрела на меня. - Тогда нужно вызвать скорую..

- Нет, не надо!... - из последних сил запротестовал Эр. - Я живу здесь недалеко... если что, вызовем из дома.

Медсестра лишь пожала плечами, с трудом встала и подковыляла ко мне.

- Очень хорошо, что ты была с ним. Расскажи еще раз, как он себя вел перед тем, как потерял сознание?

Я повторила.

- У него точно были галлюцинации? - с подозрением переспросила медсестра. - Он бредил?

Я замолчала и отвела взгляд.


А он все увеличивался. И все протягивал ко мне свои клешни.


Медсестра фыркнула и прошла мимо, задев меня плечом. А я будто застыла. Я смотрела на Эр, вопрошая глазами: "Тебе стыдно? Тебе жаль?"

Но он не отвечал. Да ему и не нужно было. Я поставила везде галочки, решив за него: "Да, ему стыдно. Да, ему жаль".

Но тогда все было нормально, хотя я чувствовала, что этот вечер пошел не так, как было нужно. Что-то не так, что-то неправильно.

Пока мы шли по лестнице, спускаясь с третьего этажа на первый, и регулярно останавливались, чтобы Эр не стало дурно, я все думала - что же не так?


И уже начинала понимать...


...


- Эрнест!

Это был женский голос.  Эр резко обернулся, хотя еле стоял на ногах. Благо, он оперся о стену.

Я тоже обернулась. И увидела свою ровесницу, очень симпатичную девушку. У нее были темные каштановые волосы, мягкие и легкие, словно пух, блестящие, как бархат. Ее лицо было живым, румяным, оно олицетворяло весну... а глаза!

О Боже, какие у нее были красивые глаза! Большие, но пропорциональные, ясные, добрые, любящие... а главное - карие.

И две пары карих глаз были неотличимы. Они блестели, как алмазы, горели, как закат, сияли и мерцали, как звездочки во мгле ночи, любили, как...

- Рита! - воскликнул Эр не своим голосом, и девушка упала в его объятия. - Рита...

Они вцепились друг в друга так, будто не виделись несколько столетий.

Рита взяла лицо Эр ладонями. Нет, стой, зачем? Эр рефлекторно закрыл глаза. Подождите. И Рита его поцеловала. В губы, господи, в губы?!... а, нет, в щеку. И на том спасибо. Слава всем подряд, на этаже уже никого не осталось, и мы с Ниной - единственный свидетель ваших нежностей. Уродцы.

(Чей это голос?... )


И тут...

Огромная кувалда покачнулась под потолком. Цепи, удерживающие ее в горизонтальном положении, лязгнули, и тяжелый боёк врезался в мою спину. Позвоночник, ребра, остальной скелет, органы - все уцелело.

Кроме сердца.

Боёк выбил его одним ударом из моей груди, и оно, такое хрупкое, но величиной с два моих кулака, упало прямо к ногам Риты.

Это был кроваво-красный неограненный рубин, отбрасывающий блики на кеды Риты и туфли Эр.

- Рита, что ты... - от волнения Эр заикался, а влюбленная улыбка все никак не сползала с его лица. Да и не должна была - слишком уж она гармонировала с его блестящими глазами и румяными щеками (а ведь он не так давно очнулся!) - Ты должна быть в Новгороде!...

- О, нет, глупый! Я должна быть рядом с тобой!...


Кувалда описала круг и снова ударила.


- Как только я узнала, что ты не поедешь, я сразу же сдала билет, - продолжала Рита. - и решила посмотреть, как ты будешь играть. Я же ни разу не видела тебя на сцене!

- Ну и как я играл?

Рита притянула Эр за воротник рубашки, прошипела что-то ему на ухо и поцеловала в висок.

Потом она отстранилась и наконец заметила меня.

- О, привет! - она сделала шаг навстречу мне и наступила прямо на мой рубин. Я услышала жалобный треск, а потом и звон.

- П-привет. - выдавила я.

- Ай, точно! - спохватился Эр, хлопнул себя по лбу ладонью и поспешил представить нас друг другу. - Рита, знакомься, это моя очень хорошая знакомая Нина. Нина, а это Рита, моя... ну, - он очень смутился, а я вся напряглась, будто готовилась получить удар в лицо. - больше, чем подруга.

- Пф-ф! - Рита протянула мне руку. - Я его девушка.

Я посмотрел на Эр. Тот кивнул.

- Да, моя девушка.

- Очень рада знакомству! - Рита мягко пожала мою ладонь.

- Я-я тоже.


Я не была рада. Вообще. Этот вечер был жутким и неприятным. Я хотела, чтобы он поскорее закончился, а ночь вообще не приходила, и сразу бы наступило утро.

Но нет. Я долго шла домой, вспоминая, как мы прощались в гардеробе, как я обратила внимание на кулон Риты - маленький серебряный микрофон, и она сказала, что это - подарок Эрнеста на День Всех... о боже.

Я вернулась домой и почти сразу легла спать. Мама уговаривала меня поужинать, но меня тошнило. Я отвернулась к стене, а мама напомнила, что надо бы смыть косметику. В итоге она сама вытерла мне лицо ватным диском, смоченным мицелярной водой, и ушла читать на кухню. Отец уже давно спал.


...


Я долго ворочалась, вертелась, ложилась то на спину, то на живот, то переворачивалась набок, то вдруг пряталась под одеяло с головой, то сбрасывала его с себя.

Меня мучили мысли. Я иногда открывала глаза, но ничего не видела, хотя за окном еще мерцал одинокий голубой огонек на макушке фонарного столба. Я ничего не видела из-за мыслей, что обволакивали мою голову паутиной черных нитей, будто сладкая вата накручена на палочку.

Накручена... какое многозначное слово.

Эти мысли мучили меня, терзали. Они вдруг начинали говорить голосами, чужими, незнакомыми.


Голоса говорили:


Каждый раз, когда ты касалась его, он вздрагивал. Ему были неприятны твои прикосновения, но ты не обращала внимания. Тебе должно быть стыдно. В конце концов, а вдруг у него психологическая  травма, вдруг только Рите можно его трогать? Ни-ни-ниночка, ни-ни, не трогай человечков! В следующий раз спрашивай разрешение.

Помнишь, он сказал про галлюцинации? Мы ведь все понимаем, что он ну очень-очень надеялся, что ему привидилось?

Он представил тебя Риточке как свою "хорошую знакомую". Даже не подругу... но тебе все мало.

Теперь ты даже не "хорошая знакомая". Теперь он разочарован в тебе окончательно. Ты оказалась такой же, как все девчонки, и от парней тебе нужны только... фу, нам тошно. Говорить с тобой - впустую тратить время. Ты все равно не поймешь, какого проворонила друга, погнавшись за возлюбленным.

Подожди-ка, а почему мы вообще заговорили о галлюцинациях?


Я зажмурилась и натянула одеяло на голову, но голос - этот настойчивый голос, раздражающий, чересчур громкий, звучащий прямо в ушах - продолжал измываться надо мной:


Ах да!


- Нет, не надо... - зашептала я, закрывая раскаленное докрасна лицо ладонями.


Потому что ты поцеловала его! Как ты додумалась до этого? как ты решилась вообще переступить эту черту?! Какая же ты пошлая! Человека в отношениях можно приравнивать к женатому мужчине, а ты, эдакая распутница, предложила ему...

- Я ничего не предлагала!


Признайся же! Ты хотела, чтобы между тобой и его прекрасной, невинной, ну идеальной девушкой, которую он искренне любит, он выбрал тебя! Ну не смеши меня! Ты вообще видела ее? А себя? Вот и думай!


И я думала. До глубокой ночи, пока не погасли фонари на улице.

Я задремала лишь тогда, когда начало светать, и нежный голубой свет, просачиваясь сквозь плотные занавески, стекал по складкам одеяла, в коконе которого я пряталась от стыда...

Нет, не от "стыда". От Стыда.


...


Невыспавшаяся, раздраженная, уже уставшая, я чистила зубы с закрытыми глазами, опираясь свободной рукой о раковину. Потом я наклонилась, чтобы умыться, и когда уже выпрямилась...

В зеркале я увидела себя. И еще одну фигуру.

Это был Эр. Но совсем чужой. Это была его тень, черная, тонкая и длинная, с белой прорезью вместо рта, ржавыми волосами, в длинной серой водолазке.

Руки его были за спиной, и я заметила, что он держал прямую микрофонную стойку.

- Доброе утро. - поздоровалась тень, а я вскрикнула от ужаса и быстро начала тереть лицо холодной водой.

- Как спалось? - продолжала тень.

- Ты кто?... - прошептала я.

- Как это кто? Мы с тобой всю ночь болтали, ты меня знаешь. Я Стыд.

- Стыд? - я не поверила. - Стыд - это неловкая пауза, красное лицо, холодный пот, удушье. Но ты... не похож на это.

- По твоей логике, я появляюсь только тогда, когда человек попадает в неловкую ситуацию? О, нет! Стыд может быть болезнью, причем хронической.

- Я тебе не верю. - твердо сказала я, глядя прямо в его отражение.

- Поверишь. Еще как.


...


Он не оставил мне выбора. Я поверила.

Да и как не поверить? Стыд ходил за мной по пятам, он стал моей тенью. Он не отпускал меня ни на миг, вечно щекотал микрофоном под ребрами, шепча на ухо то, что я больше всего боялась услышать.

С его появлением время потекло как-то иначе. Я уже не замечала ни дни недели, ни месяцы. Для меня все было одним бесцветным пепелищем. Что праздники,что будни - все одно. Как будто это въевшееся в мою кожу чувство - а точнее, смесь Вины и Стыда - стерло все удовольствия из моей жизни.

Да, я упомянула и Вину. Это двойник Риты. Она появляется, когда я вижу на улице двух юных влюбленных, держащихся за руки, и говорит: "Мы тоже так ходим. А ты могла испортить наши чудесные отношения".

Я долго сопротивлялась, повторяя из раза в раз, что у них все так же хорошо, как и раньше, что я, в конце концов, никогда и не была влюблена в Эр.

Но в итоге я сдалась. Мне было невероятно стыдно абсолютно за все, что я говорила и делала в обществе Эр, ведь во всем Стыд видел намеки на что-то неприличное. И я больше так не делала. Я не шутила при Эр, не улыбалась, не рассказывала ему, как прошел мой день, даже не смотрела ему в глаза и не пожимала руку при встрече. А он был так счастлив, ведь чаще гулял с Ритой, что не замечал перемен во мне.

А Стыд замечал. И хвалил меня, мол, это правильно, что я не обращаю на себя его внимание, теперь я не мешаю ему своей безудержной болтовней.

Теперь я не мешаю ему. Вообще. Мы два месяца не говорили, только кивали друг другу при встрече. Стыд и его подружка Вина очень довольны.

Я стала очень плохо есть. В основном я питаюсь сладким, потому что, когда я ем, Стыд замолкает. Он вместе со мной пожирает пирожные, эклеры и шоколад, будто паразит, и никак не может насытиться.

Я продолжаю краситься, но совсем по-другому. Раньше я старалась подчеркнуть, какие у меня острые и изящные черты лица. Теперь я хочу только замалевать прыщи, вызванные перееданием сладостей...

Стыд начал управлять мной.


Еще я поняла, зачем Стыду микрофон. В публичных местах: на улице, в магазине - да где угодно он мог ни с того ни с сего выскочить из-за моей спины и крикнуть что-то в микрофон, а потом наблюдать, как люди, скрипя шейными позвонками, поворачивают головы ко мне.

Меня охватывала паника. Мне никогда не очистить кожу от их взглядов, не спрятаться от осуждения. Все вокруг все знают, им Стыд рассказал. И скоро меня поведут на костер.


Я уже совершенно с ним не боролась. Наоборот, я боролась с самой собой, со своей злосчастной любовью к Эрнесту. Я пыталась убедить себя в том, что он глупый, скучный, что мы с ним слишком разные. Я обращала внимание на его недостатки, коих у него, конечно же, было немыслимое количество.

Каждый раз, когда он шутил, делал ошибку в ударении, оговаривался и т.д.... что бы он ни делал... во мне поднималась волна гнева. Меня раздражало каждое слово, каждый шаг, каждый его жест...

Я почти проиграла.

Я начала ненавидеть Эрнеста.

...

Весна, похоже, пыталась достучаться до наших улиц. Что-то ей мешало. Наверное, главным препятствием была ледяная корка запоздалых холодов. Я сменила куртку на пальто, но больше ничего не изменилось. Я существовала в тусклом мире, который с каждым днем становился все скучнее и противнее. Хронический стыд. Хроническая тошнота. Тошнило от всего, и от того, что было вокруг, и от того, что внутри.

Я иду в театр. Я ненавижу театр. Но меня могут исключить, и я иду. Я робот, я выполняю действия алгоритма.

Я отсидела репетицию. Теперь я бегу к кулеру, я хочу набрать воды в бутылку, смазать горло. А потом я хочу пойти на лестницу, мне нужно оправиться от общества Эрнеста.

Какое-то время я стою одна, но явился он.

- Привет. - Стыд прислоняется спиной к стене и принимается настраивать стойку. - Как все прошло?

Как всегда. - рапортую я. - На сегодня пытки окончены.

- Значит, можно еще месяц прогулять. Я утрирую, конечно, но галочку у твоей фамилии поставили...

- Нет. Нет, нельзя. Мне не нравится, что у всех уже есть роли, а у меня - нет. Я тоже хочу...

- Ты? Не смеши меня! Ты хочешь выйти на сцену, запнуться, покраснеть, побелеть, позеленеть, убежать за кулисы и опозорить весь коллектив? Тебе это нужно?

- Нет, конечно же...

- Нина, с кем ты говоришь?

Я давлюсь словами, что крутились на языке, и начинаю кашлять, скрывая лицо рукавами водолазки. Стыд перемещается за мое левое плечо и пятится.

- Это ОН!

- Да, я...

- Нина! - снова зовет меня Эрнест.

Я медленно поворачиваюсь к нему телом, но головы не поднимаю и только киваю.

- Мне послышалось, - произносит его голос. - что ты говорила с кем-то.

Он ждет мой ответ, а я молчу. Тогда Эрнест выдыхает.

- Похоже, и правда почудилось. Гал...

- Нет! - выкрикиваю я, подавшись вперед. - Не напоминай!

- НЕТ! - одновременно со мной подает голос Стыд, но тут же ныряет обратно мне под воротник.

- Ой. - это был Горя. Не знаю. что он тут забыл, но видеть его мне не хотелось.

Он сразу же, как только взглянул на меня, разразился звонким механическим хохотом.

- Что? - я хмурюсь, все еще глядя себе под ноги, обнимая собственные плечи. - Ч-чего смеешься?

- Я просто!... - заливается он как самый настоящий пересмешник и трещит как попугай. - вспомнил кое-что!

Эрнест смотрит на меня так, будто просил прощения, и потом обращается к Горе.

- Рассказывай давай по-быстрому и иди отсюда, у нас дела. - услышав это, я нервно сглатываю.

- Дела у них! - Горя сгорбился, потому что получил под ребро. - Хорошо-хорошо! В общем, я тут вспомнил, как в начале сезона Нина пыталась...

- Что это он хочет сказать? Нина, ты не знаешь? Я же учил тебя, как распознать, что человек думает, что он хочет сделать, что собирается сказать!

- ...всеми силами...

- Стоп-стоп-стоп!

- ...заполучить твое внимание!

- Я? - я сама удивляюсь себе, но нахожу силы всать, правда, и не выпрямляюсь, и решаюсь посмотреть в лицо Гори, хоть я не в глаза, а на нос, потому что смотреть ему в глаза было бы чересчур. - Ты за кого меня держишь? Да чтобы я за кем-то бегала ради внимания...

- Ха-ха-ха, а ведь я совсем по-другому сказал!

- Но мы знаем, что ты имел в виду, да, Нина?

- Я так не думаю. - встревает Эрнест. - Я более-менее знаю Нину и никогда не поверю, что она бегала за кем-то. И тем более за мной.

Я мысленно благодарю Эрнеста, потому что у меня самой язык уже онемел во рту. В горле пересохло, я отпиваю немного из бутылки и кладу в сумку.

- Ты просто этого не замечал, - продолжает вещать Горя. - а я сразу увидел, но подумал сначала, что Нина так со всеми общается.

- Дай мне...

- Нет.

- Вот и ответ! - "чёрт, Георгий, я вас так ненавижу".

И он все говорит и говорит. И о том, как я смотрела на Эр, как говорила с ним, как смеялась с ним, как волновалась о нем еще тогда, давно, когда он упал в обморок... Я слышу это все. И совершенно ничего не могу сказать в свою защиту. А меня обвиняют, обвиняют в любви, и это плохо, что меня винят за это, но мне стыдно за мою любовь. И мои щеки воспламенились, и губы задрожали, и глаза заблестели...

- Да, да, ДА! - Стыд торжествовал.

Я не хотела его выпускать, но он все рвался на волю, скользя по моим волосам, рукам, скользя мерзко, как мазута, как смола.

- Все, заткнись. - Эрнест вдруг оказался за спиной Гори и, обхватив его за плечи одной рукой, зажал ему рот ладонью другой. - Нельзя же так людей доводить. Видишь, Нина почти плачет. - он посмотрел на меня с жалостью. - Нина, прости его, он просто дурак.

- Н-нет! - Горя смог вырваться на миг и выкрикнул: - Это все правда! И не я довел ее, а ты, Эрнест! Это же ты разбил ей сердце!... м...! - Эрнест снова заткнул его.

- Он несет бред. Я ничего не делал. И не сделал бы. Я не хочу, чтобы ты чувствовала...

Одна маленькая соленая капля упала на рубиновую крошку у меня под ногами.

- Чувствовала? - по моему лицу побежала трещина. Я не верила своим ушам. - Чувствовала?!

Я начала кипеть. Руки сжаты до боли в пальцах. Зубы стучат. Глаза блестят и сверкают. Они налились кровью.

- О, ты говоришь о чувствах! О том, как я вела себя с Эр, как смотрела на него... как "вцепилась" в него! А теперь слушай меня, да, я скажу тебе кое-что интересное! Да, я влюбилась в Эрнеста! - трещина разделила мое лицо пополам. - Ты можешь поверить в это? Нет, потому что ты не знаешь, что такое настоящие чувства, ведь ты - паяц, ты клоун, ты воспринимаешь это все как объект для шуток! А это не шутка, не шутка! Если смеется только тот, кто "пошутил", а остальные плачут, то это не шутка, это издевка! Из-де-ва-тель-ство! И я не говорю о добрых шутках, упоминаниях забавного лсучая, в общем, то, что у всех вызывает улыбку... потому что ты не видишь разницы! Ха-ха, как же это здорово - смеяться над чувствами человека. Ты только посмотри, тебе попался такой смешной человечек - Нина, по уши влюбленная в своего др... знакомого!...

- Нина!... - взмолился Эрнест.

- ... она же и-де-аль-на-я жертва! Теперь ты доволен, тебе есть над кем издеваться! Ведь влюбленные люди такие слабые, такие бесхребетные! Я ненавижу быть слабой! Я ненавижу все, что делает человека слабым! Я ненавижу болезни, проблемы, огорчения, чувства! - я ощутила, как половинки моей маски - белого от злобы лица - ползут в стороны, отколовшись друг от друга. - Ты смеешься над тем, что я влюбилась в человека, который уже состоит в отношениях. Ты находишь это забавным! Господи, Горя... как же я ненавижу тебя! Какой же ты идиот! Ты хотя бы подумал, что чувствует человек, который безотетно влюблен?! Нет, конечно нет! Так с чего ты взял, что кому-то нужны твои тупые комментарии, плоские шутки?! Не надо, не надо наказывать меня за то, что я разбила собственный панцирь. Я сама себя накажу, ты не переживай, я справлюсь, даже лучше, чем ты. А теперь я не хочу тебя видеть, ты мне противен. - я повернулась к Эрнесту, и лицо его выражало не страх, не гнев и не презрение, а чистую боль. - Ты говоришь, что не хотел бы, чтобы я чувствовала... ты не договорил! Плохо, да? Хм, чувствовала... - маска почти сползла. - Чувствовала! - половинки уже едва держались. - ДА Я НИКОГДА НИЧЕГО БОЛЬШЕ НЕ БУДУ ЧУВСТВОВАТЬ.

Открылось мое лицо. Заплаканное, жуткое, с фиолетовыми полумесяцами под красными от слез глазами, с щедринками и прышами, с морщинками на лбу, с искусанными губами, с тремя родинками... Мое лицо. А ведь Эрнест его впервые увидел. И я тоже.


И вдруг...


Из-за моей спины выросло огромное черное пятно. Оно возвышалось надо мной, напоминая паука-гиганта.

Эрнест выпустил Яру, и тот вмиг растаял, а Эр запрокинул голову и пытался рассмотреть этот силуэт. Но тень начала меняться. Она превратилась в человеческий торс, и руки-лапы поочередно с грохотом легли ладонями на пол по обе стороны от меня.

Я смотрела на Эр и боковым зрением заметила, что меня почти скрыл занавес русых прядей гигансткого двойника моей первой любви.

- ДА, ДА, ДА! - торжествовал Стыд. - НУ НАКОНЕЦ-ТО. Я УЖЕ ДУМАЛ, ОНА НИКОГДА НЕ СДАСТСЯ.

Эрнест сделал шаг ко мне.

- Нет, нет, не подходи! - всхлипнула я и спряталась за бронзовым локоном как в листве плакучей ивы.

Нина, объясни мне, что происходит. - потребовал Эр, и я замотала головой.

Я окончательно запуталась в волосах Стыда, а потом вдруг вырвалась вперед из этой паутины и бросилась бежать, а черный паук последовал за мной, свернул вместе со мной в коридор и погнал на лестницу, переставляя руки.

- Нина! - позвал меня Эр.

...


Я очень редко плачу. Я ненавижу плакать.

Но я не могла остановить этот безудержный поток слез, когда сидела на холодной плитке, прижавшись спиной к батарее под подоконником, поджав ноги и спрятав лицо в складках юбки на коленях.

Мне было страшно. Мне было стыдно. Мне было одиноко. Мне было... слово из шести букв, первая "б".

Я терла лицо уже мокрым рукавом водолазки, а когда поднимала глаза, видела, как мгла лестничного пролета складывается во фрагменты лица Стыда.

Я не услышала, как приоткрылась дверь, и вошел Эрнест. Я заметила его лишь тогда, когда он начал подниматься по ступенькам так медленно, будто боялся меня спугнуть.

- Нина...

- Уходи! - приказала я.

- Но...

- Уходи! - я уже молила. - Ну уходи же! - и снова спрятала лицо.

А потом почувствовала, как что-то теплое, нежное коснулось моего плеча.

- Вставай... - прошептал Эр. - не надо, спину застудишь. Давай, давай...

Он потянул меня за локоть, но я не поддалась и даже отодвинулась в сторону. Я услышала тяжелый вздох, но не подняла глаз.

Какое-то время тишина воцарила над весомыми словами, которые должны быть произнесены. Я задрала водолазку, чтобы вытереть лицо, а когда опустила, заметила, что все это время Эр сидел рядом со мной, вытянув ноги и элегантно скрестив их. Он смотрел на меня.

- Лучше? - сколько надежды, сколько страха и волнения было в его голосе.

Я не ответила. Не хотела врать, что все нормально. Не хотела говорить правду и ныть. Может , потому что я слабая и хочу казаться сильной. Просто тогда я еще не представляла, чем это кончится.

Эр порылся в папке, достал пачку салфеток и протянул мне.

- Я аллергик. - объяснил он. - А тут как раз эта... чтоб ее... ольха. Вот и ношу с собой.

Я кивнула в знак благодарности и взяла пачку.

- Нина. - снова начал он. - Что с тобой?

Я поняла, что соленая вода снова просится наружу, быстро достала салфетку и, расправив, закрыла ею все лицо. Эр положил ладонь мне на плечо. Такой простой дружеский жест. Слишком примитивное действие для такой сложной ситуации.

- Мне плохо. - не выдержала я. - Эр, это просто комар... м-м-мне очень... - я уже начала заикаться, давясь слезами. - п-прости меня... п-пожал-л-луйста... я не знала, что у тебя есть Р-р-рита...

- За что ты просишь прощения?

- За то, чт-т-то л-л-л...

- Понятно.

Он притянул меня к себе, обняв за плечи, и отвернулся.

- Дурная твоя голова. - его голос дрогнул.

- Моя? - удивилась я. - Ты что, меня во всем винишь? Я для тебя же старалась! - я выпрямила ноги и скрестила руки на груди, но к Эр не приблизилась - непривычно. - Я так хотела, чтобы ты был счастлив, что исчезла! Я боялась, что ты привяжешься ко мне и встанешь перед выбором: я или Рита. Хотя здесь все очевидно, ты счастлив с ней, ты ее любишь. А я... со мной ты не был бы счастлив. И я решила, что не должна мешать тебе жить, и ушла. Мне было очень тяжело уходить! Я же привыкла обсуждать с тобой все и вся каждый день! Я привыкла к твоему голосу, к твоему стилю. Я привыкла к тебе! Я уже даже... ну...

- Что "ну"?

- Я... - я зажмурилась, ожидая удар кувалды. - я влюбилась в тебя.

Пауза.

- Горя был прав? - тон Эр показался мне холодным.

- Да...

- Придурок. - Эр использовал слово посильнее. Потом он тяжело вздохнул и постучал пальцами свободной руки по папке. - Да и я не лучше. Ты мне только добра желала, на жертвы шла, а я и не замечал, как ты стираешь саму себя. Ведь только два человека могли тебя образумить, один из них - я. Я оплошал.

- А кто второй?

- Ты сама.

- Не говори так... у меня не было выбора... мои чувства не должны были зарождаться и развиваться. Это были сорняки, и я корчевала их. С корнями.

- Но ведь любовь - это не сорняк. - возразил Эр, на что я ответила:

- Это сорняк, он мне мешает жить.

- Я не думал, что в человеческом саду порой так сложно отличить цветы от сорных трав.

Эрнест был очень серьезен. А еще напряжен и даже огорчен.

- Я же сильный человек. - добавила я.

- Сильные люди принимают все части себя! Ты сама говорила мне! И эмоции, и чувства, и выдуманные "сорняки", а не прячут, не подавляют, как бы заезженно это не было.

Эр резко обнял меня. Буквально сгреб в кольцо рук. Я чувствовала... в общем... был какой-то дискомфорт. Я ждала, когда он отпустит меня, но и не вырывалась. Я не слышала его дыхания, не чувствовала биения его сердца рядом со своим. Я так хотела этого, так ждала, так почему я не чувствую ничего?

Я вытерла рукавом слезы и тут присмотрелась.

- Эр. - он вздрогнул, потому что это был не мой голос. - А я до этого надевала серую водолазку?

- В смысле? - он наконец отодвинулся, но все еще держал меня за плечи. Его лицо было очень близко, но я не находила в нем ничего привлекательного.

- Ну... я просто не помню, чтобы покупала серую водолазку, но сейчас на мне именно...

- Она оранжевая.

Я осмотрела себя.

- Подожди.

Я поднесла ладони к лицу. Они были почти белыми, но если бы я смешивала краски, чтобы нарисовать себя, я бы смешала не белый и розовый, а белый и серый. Да, моя кожа была серой. И оранжевая водолазка была серой, но темнее. И зеленые стены были серыми. И русые волосы Эр. И его кожа. Все вокруг было нарисовано с помощью двух цветов: белого и черного.

- Ахроматопсия.

- Что? - не понял Эр.

- Ну, такое заболевание, когда человек видит мир черно-белым.

- Ты... ты видишь мир черно-белым? - тупо повторил Эр.

- Да. Я не понимаю, что происходит. - я начала тараторить. - Что случилось? Что со мной? Как? Это наследственное врожденное заболевание, так почему...

- Нина, что ты натворила?!

Я впервые увидела, как Эрнест плачет. Это был первый и последний раз. Потому что я больше не появлялась в театре.


...


Я запретила себе быть счастливой. Я запретила себе наслаждаться жизнью, получать удовольствие, радоваться, ценить то, что у меня есть, ведь у кого-то этого нет. А ведь я просто не получила то, что у кого-то было.


И вот теперь мир - это немое черно-белое кино. Я сама виновата в том, что это произошло.


И мне стыдно.