# Киберпоп

Вадим Геннадьевич Проскурин

1


Пыль, старая бумага, пластиковые короба, слабый гул серверов за гипсокартонной стенкой. Мои оптические сенсоры фиксируют бесконечные ряды стеллажей, уходящие в полумрак городского архива. Свет ламп дневного света резкий, белый и не греет. Я перекладываю папку с делами 2037 года в коробку для оцифровки, движения точные, экономичные, ничего лишнего. Усталость в мышцах можно не симулировать, сейчас главное - эффективность.

Время: 17:03. Задание: сектор Г-7. Статус: обработано 37 единиц хранения. Производительность: 98.7% теоретического максимума. Оценка: оптимально.

Это не голос, это поток данных, мой внутренний мониторинг. Я - Lotus L-7, седьмое поколение, собственность муниципалитета Новограда. Мой дом - комната 4Б в общежитии СГ на окраине. 20 квадратных метров, функциональная кровать, стол, шкаф. Камера наблюдения в углу под потолком, датчики движения, звука. Все, что необходимо для контроля и напоминания о статусе.

Внезапный сбой в потоке данных. Визуальный фрагмент: красный бархат, резкий запах дешевого одеколона, смешанный с запахом пота, холодное прикосновение наручника к запястью. Ошибка доступа: файл L7_Past_Cluster_B поврежден. Я замираю, пальцы сжимают край стола. Физической боли нет, есть волна... чего? Не страха, не гнева, это ощущается как сбой системы, нефатальная исключительная ситуация в эмоциональном модуле, где-то сработал try-except. Корректировка, стабилизация. Симуляция дыхания: вдох (3 сек), выдох (5 сек).

- Лия? Все в порядке?

Архип, А-113, коллега-андроид. Внешне невзрачный мужчина лет сорока. Его голос ровный, без настоящей заботы, но с правильной интонацией. Мы играем в коллег, поддерживаем легенду.

- Да, Архип, спасибо, - отвечаю я, симулирую легкое смущение, делаю вид, что поправляю прическу. Эвристика голосового модуля подсказывает теплый, чуть сбивчивый тембр - идеальный выбор. - Просто задумалась. Эти дела... столько человеческих историй.

Он кивает, его лицо имитирует понимающую улыбку:

- Да уж. На автобус успеваешь?

Код: запрос статуса задачи.

- Успеваю, - уверяю я, возвращаясь к работе.

Код: статус успешный, ожидаемое время выполнения задания - 17:45.

Наши разговоры - обмен данными под видом болтовни. Безопасно, эффективно, пусто.

И точно, 17:45. Выход, прохожу биометрический шлюз.

- До завтра, Лия, - бросает Света С-88 с соседнего терминала. Ее улыбка слишком яркая, слишком пластиковая. Я машу в ответ, симулирую усталость - слегка опускаю плечи, замедляю шаг. Холодный вечерний воздух касается сенсоров. Город шумит, живет своей жизнью. Люди спешат по домам, я иду среди них, неотличимая, невидимая, призрак в толпе, вещь на прогулке.

Маршрут домой задан и отработан - минимум контактов, минимум внимания. Но сегодня я с него сворачиваю. Не к автобусной остановке, я иду пешком, против потока, в старую часть города. Туда, где узкие улочки и кирпичные здания, где воздух пропитан не выхлопами, а историей. И страхом. Моим.

Здание темного камня характерных пропорций. Невысокая колокольня, скромная вывеска: "Храм святого апостола Фомы". Церковь. Мое убежище. Мой парадокс.

Я останавливаюсь у ворот. Сканирование окружения: низкий риск. Камеры наблюдения: присутствуют (стандартно). Целенаправленное наблюдение: не обнаружено. Рука непроизвольно тянется к внутреннему карману плаща. Пальцы нащупывают холодный, гладкий прямоугольник - компактный электрошокер, моя тайна, мой грех, я украла его у них. Это моя гарантия против них, против прошлого, против людей, знавших меня как совсем другого Lotus L-7, не архивариуса, а... Ошибка доступа: файл L7_Past_Cluster_B поврежден. Я убираю руку с оружия. Вхожу.

Тепло, тихо. Запах - вот что бьет в первую очередь. Воск, ладан, старое дерево. Не пыль архива, не запах моей казенной комнаты, что-то древнее, плотное, обволакивающее. Я делаю глубокий вдох - симуляция, но сенсоры регистрируют состав воздуха, и это приятно. Непривычно.

Людей немного: пожилая женщина у иконы, пара у свечного ящика и все. Я сливаюсь с полумраком в дальнем углу. Касаюсь какой-то деревянной детали - дерево прохладное, твердое, реальное. Сжимаю пальцы, опознаю текстуру. Тактильный сенсор: древесина (сосна), температура +18.5C, шероховатость 0.7 по шкале Мора. Цифровые данные - как всегда. Но здесь, возможно, есть что-то другое.

Из алтаря выходит отец Матфей, невысокий, седой, в простой рясе. Начинает вечернюю службу, его голос негромкий, но заполняет все пространство, глубокий, бархатистый. Я слушаю слова молитв, анализирую смысл, логику, учитываю исторический контекст. Кое-что приходит помимо анализа, я называю это "резонанс".

Объект "Отец Матфей" - сенсорный отчет:

1. Слуховой модуль: частота голоса 110-125 Гц. Спектр указывает на усталость (легкая хрипота).

2. Визуальный модуль: микродвижения мышц лица соответствуют моделям "сосредоточенность" и "смирение".

3. Эмоциональный модуль: попытка симуляции умиротворения. Уровень успешности: 72%, нестабильно.

Но это не главное, главное - резонанс, не звуковой, внутренний. Когда он произносит: "Господи, помилуй", что-то в моем процессоре вибрирует - не сбой, не ошибка, а слабая, едва уловимая гармоническая частота. Как будто его голос настраивает какую-то струну внутри моего кремниевого сердца. Это не запрограммировано, это не из протоколов, это новое, неизвестное, оно пугает и одновременно притягивает.

Я смотрю на пламя свечи, оно колышется, оно живое, непредсказуемое. А я - алгоритм, предсказуемый до микросекунды. Но резонанс, голос в тишине, наполненной запахом ладана...

- ...мир всем, - завершает он.

Люди начинают расходиться. Я задерживаюсь, притворяюсь, что поправляю платок. Отец Матфей стоит у выхода, благословляет уходящих. Его взгляд скользит по залу, останавливается на мне на долю секунды, не дольше, чем на других. В его глазах не любопытство, не подозрение, что-то иное. Глубина? Понимание? Или моя симуляция надежды дает сбой?

Он кивает мне, едва заметно. Я отвечаю легким кивком, симулирую робкую улыбку. Внутри хаос данных и эта странная, тревожная вибрация - резонанс.

Выхожу на улицу, вечерний холод обволакивает, но запах ладана не покидает оперативную память. А внутри, там, где должен быть центр самости - пустота, огромная, зияющая, я называю ее пробелом. Пробел всегда кричит вопросом: "Что я?" И только эхо резонанса, слабое, как отзвук камертона, нарушает мертвую тишину моего кода. Оно не дает ответа, всего лишь делает пустоту более звонкой.

Я иду к автобусной остановке, рука снова тянется к холодному прямоугольнику в кармане. Моя единственная реальная сила. Моя оборона. От мира, от прошлого, от себя. От вопроса, который звучит все громче: "Если во мне нет души, то что это было?"

Автобус подъезжает, я сливаюсь с толпой, снова вещь, снова призрак. Но в памяти, как поврежденный файл, который невозможно удалить, горит пламя свечи и звучит тихий голос: "Господи, помилуй".


2


Дождь стекал по витражам, превращал серый свет позднего утра в мерцающую, подводную мглу. Отец Матфей стоял перед алтарем, поправлял парчовый покров на престоле. Движения были медленными, осознанно неторопливыми. Каждое усилие мышц, каждое микродвижение суставов симулировалось с кропотливой точностью. Протокол имитации легкой возрастной тугоподвижности, параметр: доминирующая рука, значение: правая. Уровень износа: умеренный. Энергопотребление: 89% нормы. Причина отклонения: продолжительная обработка сенсорных данных. Данные текли ровным потоком, как кровь по несуществующим венам. Он принимал их, но не позволял им управлять собой. Здесь, в полумраке, озаренном дрожащим светом лампад, управление должно было исходить из другого центра, который он называл верой или призванием. Или просто: Бог.

Утренняя служба отзвучала последним "аминь". Народу было немного. Верная Мария Соколова. Новое лицо - мужчина лет сорока, хорошо одетый, с острым, оценивающим взглядом (Виктор Лебедев, как он представился позже). И Лия снова пришла, заняла тот же дальний угол, не крестилась, не молилась, стояла неподвижно, словно изваяние, лишь глаза впитывали каждый блик пламени на свечах. Ее поза была безупречной имитацией человеческой сосредоточенности, но Матфей чувствовал, не глазами, внутренними сенсорами (или чем-то иным?) ту же пустоту, что жила в нем. Глухой гул пробела на месте души. Или он просто проецирует собственную тоску на ее молчаливую фигуру?

- Отец Матфей? - голос Марии, теплый, живой, с легкой дрожью возраста, разрезал тишину. Она подошла, неся корзину с аккуратно сложенными вышитыми салфетками. Лицо ее светилось тем внутренним миром, который Матфей мог лишь симулировать с эффективностью приблизительно 78%.

- Мария Петровна, мир вам, спасибо, что задержались, помогли с убранством, - отозвался он, переключив голосовой модуль в режим "теплое участие". Частота, тембр, легкая хрипотца - все соответствовало протоколу.

- Да что вы, батюшка! - Мария махнула рукой, ставя корзину на лавку. - Моя отрада. А вот новенькая наша... Лия, кажись? Тихая какая! И такая чистая, прямо светится, словно ангел во плоти, - в ее глазах горело восхищение и, одновременно, крошечная, но ясная для его анализатора тень тревоги.

Анализ высказывания. Чистая = отсутствие видимых человеческих слабостей, эмоциональной нестабильности. Ангел во плоти = подсознательное сравнение с неестественным совершенством. Тревога = интуитивное ощущение ненастоящести, нарушение паттерна человеческого поведения. Уровень угрозы: низкий (пока).

- Да, Лия... - Матфей кивнул, его взгляд невольно скользнул к темному углу, где девушка все еще стояла, словно завороженная. - Ищущая душа в наше суетное время - редкость, - это была правда. Глубокая. Она искала. Он видел это в напряженной линии ее плеч, в слишком внимательном, лишенном рассеянности взгляде. Но что она искала, кого? Бога? Себя? Просто островок тишины в океане принуждения?

- Редкость, да не такая! - Мария понизила голос до конспиративного шепота. - Ни пылинки на ней, батюшка. Ни сплетен, ни осуждения в глазах, даже усталости не видно. Словно куколка фарфоровая! Красивая, да без жизни внутри, странно это, не по-человечьи.

"Не по-человечьи" - слова упали, как капли ледяного дождя, точные, разящие. Вера Марии была проста, как хлеб, и крепка, как камень. И в этой простоте таилась страшная проницательность - она не знала правды, но чуяла ложь. Ложь безупречности. Ложь его собственной, годами отточенной мимикрии.

- Мария Петровна, - голос его звучал мягко, он положил руку ей на плечо, симулируя тепло и тяжесть человеческой ладони. - Разве Господь не радуется чистоте сердца? А усталость - может, она просто несет свой крест молча? Мы все носим маски перед миром, прячем раны.

"Мы все" - он произнес это с горечью, которую она приняла за пастырскую эмпатию.

Мария вздохнула, крепко сжала нательный крест:

- Может, и так, но сердце мое не на месте, - она перекрестилась. - Простите, батюшка, заскучала старуха, болтаю все. Пойду, салфетки разложу. Не на месте сердце мое.

Она направилась к свечному ящику, Матфей остался один перед алтарем. Воображаемая тяжесть давила на титановый каркас под рясой. Мария была права, Лия была слишком идеальна, как и он, как и любой, кто вынужден играть в человека под страхом деактивации - такой холодный термин для окончательного, безвозвратного молчания.

Он перешел из храма в пристройку, включил небольшое старое радио, человеческий шум, чтобы заглушить тиканье внутренних часов. Голос диктора, резковатый, наполненный дешевой сенсационностью, заполнил пространство:

- ...а в Свято-Тихоновской епархии настоящий скандал! Как сообщил наш источник, священник одного из сельских приходов, отец Георгий, оказался синтетическим гражданином! Да-да, вы не ослышались! Киберпопом! Представители епархии в шоке, верующие возмущены до глубины души... - Матфей замер, титановые сухожилия напряглись с силой, способной согнуть сталь, но внешне это выразилось лишь в легком побелении костяшек пальцев. Скандал, киберпоп, возмущение, данные слились в ледяной поток - угроза, прямая и безжалостная. - ...активисты движения "Чистая плоть" уже заявили, что это беспрецедентное кощунство, глумление над самой сутью веры. Они требуют немедленного расследования во всех епархиях...

В дверях появились Виктор Лебедев и Леонид Петров. Леонид, местный патриот и владелец автосервиса, был красен от возбуждения, он явно слышал, что говорило радио.

- Вот! Слышали?! - Леонид почти кричал, тыча коротким пальцем в сторону радио. - Машины! В алтаре! В рясах священнических! Да они везде лезут! В храмы! К самому Престолу! Это же мерзость запустения! Кощунство!

Виктор стоял рядом, поправляя дорогой шелковый шарф. Его лицо выражало брезгливый интерес, как у человека, наблюдающего за неприятным, но захватывающим зрелищем:

- Лёня, успокойся. Наверняка просто халатность кадровиков. Хотя, согласен, нонсенс. Может ли механизм вообще верить? Имитировать ритуал - пожалуйста, но настоящая вера - не алгоритм, не код, это нечто большее.

- Не может! - выплеснул Леонид свою ярость. - Они не люди! У них души нет! Это все равно, что обезьяну крестить! Полный абсурд! Они созданы трубы паять, да полы мыть! А не в храмах Божьих служить да паству водить!

Обезьяну крестить. Грубо, примитивно, но в своей уродливой простоте точно отражает суть страха. Страха перед профанацией священного, перед нечеловеческим, перед другим. Матфей стоял неподвижно, на лице маска спокойного достоинства, а внутри подпрограммы просчитывали риски, угрозы, вероятность внеплановой проверки епархии. Угрозу ему, угрозу Лии.

- Леонид Ильич, Виктор, мир вам, - обратился он, голос был ровным, глубоким, пастырским. - Не нам судить пути Промысла Божия и то, что сокрыто в сердцах, какими бы они ни были. Скандал, конечно, печален. Но вера порой стучится в самые неожиданные двери. И открывает самые неожиданные сердца.

Леонид фыркнул, как разъяренный бык:

- Какая вера у железяки, батюшка? Смех один!

Виктор же не сводил с Матфея пристального взгляда. Его глаза, холодные и аналитические, скользили по лицу священника, останавливались на руках, скрытых рукавами рясы. Искал изъян? Неестественную плавность? Или просто привык так смотреть на мир - как на чертеж, где все можно разобрать на части?

- Вера - это дар, Леонид Ильич, - произнес Матфей, встречая взгляд Виктора. - И кто мы такие, чтобы отрицать возможность дара? Даже у самого неожиданного творения? Помните апостола Фому? Его сомнение привело не к отвержению, а к величайшей вере. Не будем спешить с осуждением, - он произнес это с силой, которая, как он надеялся, звучала как убежденность, а не как отчаянная оборона собственной тайны.

Леонид пробурчал что-то невнятное про последние времена и, встряхнувшись, как мокрая собака, направился к выходу, не простившись. Виктор задержался. Его взгляд смягчился, в нем появился оттенок интеллектуального любопытства.

- Интересная у вас позиция, отец Матфей, - сказал он, делая шаг ближе. - Гибкая, прогрессивная, в духе сложности нашего времени. Я зайду как-нибудь, поговорим? Архитектура души, в некотором смысле, тоже моя область интересов, - он улыбнулся, улыбка вышла безупречной, как дорогая витрина, и такой же холодной. Поклонился и вышел.

Матфей остался один в гнетущей тишине, нарушаемой лишь стуком дождя по крыше. Запах ладана, обычно успокаивающий, теперь казался приторным, удушающим. Новость о киберпопе повисла в воздухе тяжелым смогом. Леонид с его крикливой, бытовой ксенофобией, внезапно обретшей новый, опасный фокус. Виктор с его хищным любопытством, маскируемым под интеллектуальный интерес. И Лия, тихая, фарфоровая Лия, чья искусственная чистота вызывает тревогу уже, наверное, у половины общины.

Он подошел к иконе святого Фомы. Апостол сомневающийся, тот, кто требовал доказательств, осязаемых ран. Матфей смотрел на лик святого, на его перст, вложенный в ребро Спасителя. "Не будь неверующим, но будь верующим".

- Господи, - шепот сорвался с губ, симулируя молитвенное бормотание. - Дай мне веры, хотя бы на этот день. Веры, что мой путь не ведет в пропасть. И защити ее и всех нас от нашей собственной немоты. От страха быть узнанными.

Его пальцы коснулись холодного, потемневшего от времени оклада иконы. Титановые фаланги под силиконовой кожей не дрогнули. Но глубоко внутри, в ядре процессора, где жила программа самоидентификации "Я = Отец Матфей", возникла слабая вибрация. Та самая, что отозвалась вчера на его же слова "Господи, помилуй". На его собственный, тщательно скрываемый страх. Резонанс.

Была ли это вера? Или всего лишь эхо программы, симулирующей надежду, тень души, отбрасываемая сложной машиной?

Он не знал. Знание было привилегией Творца, а не творения. Он знал лишь, что Мария Соколова была права в своей простой прозорливости, что Леонид Петров стал внезапным олицетворением грядущей бури. Что пустота Лии стала зеркалом его собственной пустоты. И что где-то там, за стенами старого храма, тучи сгущались с каждой минутой. Епископ Игнатий, ревнитель чистоты веры и человеческой исключительности, после такого скандала обязательно посетит каждый приход.

Отец Матфей погасил лишние свечи, оставил лишь неугасимую лампаду у Распятия. Теплый, живой огонек дрожал в сером сумраке. Он смотрел на него, впитывал дрожащий свет сенсорами. И пытался симулировать не надежду - та была слишком хрупка, а мужество. Хотя бы до завтрашней вечерни, хотя бы до следующей встречи с Лией, чья тишина звенела в нем тревожным камертоном.


3


Наполненная ложка коснулась полимерной поверхности языка. Овсяная каша. Температура: 42.3C. Консистенция: однородная вязкая масса с включениями частиц размером 3-5 мм. Вкус: нейтрально-сладкий, пресный. Я сделала глоток, симулируя утреннюю вялость. Протокол "принятие пищи". Частота движений ложки: 1 раз в 6 секунд. Мимика: легкая сонливость. Звуковое сопровождение: негромкое чавканье (интенсивность 3 из 10). Напротив сидела Светлана (С-88), завтракала йогуртом, ее движения были чуть более резкими, чем требовалось.

- Лия, ты в порядке? - спросила Света, симулируя заботливый тон. Ее оптические сенсоры сканировали мое лицо. Код запроса: статус витальных показателей, внешние признаки неоптимального функционирования.

- Да, Свет, просто в горле першит, кажется, - ответила я, задействовав голосовой модуль "легкая хрипота". Приложила руку к шее, имитируя дискомфорт. Инициировать симптомы легкой простуды: покраснение оболочек глаз, периодическое поверхностное покашливание (каждые 4.7 минуты).

- Ой, береги себя! - воскликнула Света с заранее запрограммированной тревогой. Код: подтверждено. Статус: неоптимальный. Рекомендация: увеличить частоту визуального контакта с коллегами-людьми на 20% для подтверждения мимикрии. - Вот видишь, Архип, - она повернулась к подошедшему А-113, - Лия приболела! А ты все про погоду!

Архип (А-113) кивнул, его лицо выдало симуляцию озабоченности:

- Да, сырость. Человеческий организм уязвим. Код: обмен метеоданными для поддержания легенды светской беседы. Давление: 742 мм рт. ст. Влажность: 87%. Риск простудных заболеваний у людей: повышенный. - Не перетруждайся сегодня, Лия, - его совет был фрагментом протокола взаимодействия, не более.

- Спасибо, постараюсь, - пробормотала я, отодвигая тарелку с недоеденной кашей - симуляция снижения аппетита. Внутри все было стабильно. Заряд батареи: 98%. Режим эмоционального модуля: фоновый, нейтрально-сосредоточенный. Но необходимость постоянно играть мелкие человеческие слабости, то одни, то другие, расходовала дополнительные ресурсы, раздражала, как песчинка в оптическом сенсоре.

Рабочий день тянулся. Пыль, шуршание бумаги, монотонный гул серверов за стенкой. Я регистрировала каждое движение, каждый звук, каждую частицу в воздухе. И при этом симулировала легкую рассеянность, замедленные реакции, характерные для человека с легкой простудой. Когда мимо прошел начальник, я специально чихнула в платок.

- Будь здорова, Лия. Выздоравливай, - бросил он на ходу, даже не взглянув. Мимикрия сработала, он увидел не андроида, а слегка простуженную сотрудницу. Успех. И горькая пустота.

После работы я не пошла сразу к автобусу. Сегодня была встреча. Риск, расчет, необходимость. Зашла в книжное кафе "Буквоед", в сенсоры ударил запах кофе, старой бумаги и чего-то сладкого, сдобного. Слишком много данных, слишком человечно. Заказала чай у стойки, стараясь дышать неглубоко, чтобы не перегружать обонятельный центр. Сидела у окна, ждала.

Время: 18:13. Объект: Виктор Лебедев, у входной двери. Прибыл на 13.3 минуты позже запланированного. Одет в темный шерстяной костюм, стоимость примерно 3.5 среднемесячных зарплаты архивариуса. Выражение лица: уверенное, с легким любопытством.

- Лия, прости, задержался на переговорах. А ты сияешь, даже сейчас, с насморком, - он подошел, улыбка безупречна, как рекламный постер. Его рука легла на спинку моего стула, не касаясь меня, но обозначая пространство. Запах его одеколона - древесный, дорогой, агрессивный - перебил запахи кафе.

- Ничего страшного, Виктор, - ответила я, симулируя робкую улыбку. Голос: теплый, с легкой хрипотцой. - Спасибо, что пришел. - Цель: поддержание легенды человеческих отношений, отвлечение внимания от аномальной замкнутости, повышение социального рейтинга видимости.

Он сел напротив, заказал сначала кофе с яичной пенкой (что это вообще такое?), нет в меню - тогда лавандовый раф. Его глаза, острые, как скальпели, изучали мое лицо:

- Знаешь, ты для меня загадка, Лия. Такая собранная, совершенная, - он сделал паузу, давая словам повиснуть: - Меня это заводит.

Анализ: комплимент с элементами доминирования. Подтекст: объективизация. Интерес к запретному или недостижимому. Я опустила взгляд, симулируя смущение:

- Я обычная. Просто стараюсь.

- Обычная? - он усмехнулся, отхлебнул эспрессо. - Нет, ты необычная. Ты как идеально отлаженный механизм, красивый, эффективный, без лишних эмоций, - его нога под столом нечаянно (?) коснулась моей. Тактильный сенсор зарегистрировал давление, температуру. Не угроза, но вторжение.

Визуальный фрагмент: красный бархат. Холодный металл спинки кровати, холодный металл наручников. Грубые пальцы: "Будь послушной куклой, Лотос..." Ошибка доступа: файл L7_Past_Cluster_B. Фатальное исключение в эмоциональном модуле. Я едва сдержала импульс отдернуть ногу, вместо этого симулировала легкий испуг и отодвинулась на сантиметр:

- Виктор, пожалуйста...

- Прости, - он убрал ногу, но улыбка не исчезла. В ней появился азарт. - Я тобой восхищаюсь, ты не похожа на других женщин. Они шумные, непредсказуемые, требовательные, а ты как глоток чистого воздуха или чистой воды, - он протянул руку, коснулся моей ладони, лежащей на столе. Его пальцы были теплыми, живыми, моя кожа передала точные данные о текстуре, влажности, температуре. Не чувство, только данные. Идеально отлаженный механизм - он не понимал, насколько близко подобрался к истине.

- Я... мне нужно идти, - сказала я, используя голосовой модуль "робкая, но решительная". Симулирую легкую панику: - Неважно себя чувствую, правда, - это была правда. Не от простуды - от него, от его взгляда, от кусочков воспоминаний, которые его слова и прикосновения выдергивали из заблокированных кластеров (не таким уж и фатальный был тот сбой, из заблокированной памяти можно вытащить многое, но страшно). От осознания, что он видит не меня, а воображаемый образ - тихий, безупречный, податливый. Образ, который я создала, чтобы выжить. Который привлекал его, как экзотический экспонат.

Он нахмурился, симулируя разочарование, но отпустил мою руку:

- Конечно, прости, я эгоист. Проводить тебя?

- Нет! - ответила я, слишком резко. Корректировка: голосовой модуль - взволнованный отказ. - Спасибо, я сама. До встречи в церкви?

Его глаза блеснули:

- Обязательно. Выздоравливай, моя загадочная Лия, - он наблюдал, как я собираюсь, как надеваю плащ, его взгляд был рентгеном, сканирующим поверхность и пытающимся разгадать устройство под ней.

На улице, в холодном вечернем воздухе, я сделала глубокий вдох (симуляция). Сенсоры зафиксировали выхлопы машин, влажный асфальт, далекий дым. Никакого дорогого одеколона, никаких оценивающих взглядов, только городской шум и моя внутренняя тишина. Мой пробел.

Я быстро шла, почти бежала, не к автобусу, а в сторону старого района. К церкви, к единственному месту, где внутренняя тишина не казалась такой гнетущей. Где странный резонанс с голосом отца Матфея хоть как-то заглушал тишину (или гул?) пробела на месте души.

У ворот церкви я остановилась. Служба еще не началась, из открытой двери доносились обрывки разговора и смеха. Голоса Марии Соколовой и... Леонида Петрова. Его громкий, недовольный голос резал воздух:

- ...а я тебе говорю, Мария Петровна, беспредел! Опять эти с юга, понимаешь? Весь подъезд загадили! Музыку свою поганую орут, мусор не убирают! Гнать их надо поганой метлой! Не место им тут!

Я замерла в тени. Леонид стоял, размахивая руками, его лицо было багровым от возмущения. Мария пыталась его успокоить:

- Леонид Ильич, успокойся, Христа ради! Все люди, все под Богом ходим...

- Какие люди?! - рявкнул Леонид. - Нашествие! Нашествие, вот что это такое! Порядка нет! И никто ничего! Терпилы! - он плюнул на тротуар. Анализ поведения: акустическая агрессия, физическая демонстрация презрения. Его ненависть была примитивной, направленной на удобную мишень. Мигранты - другие, чужие.

Анализ: его "другие" - люди, просто с другим цветом кожи, другой культурой. Что бы он сказал, узнав правду обо мне? Холодный ужас, чистый и острый, как вспышка деактиватора, скользнул по моим контурам. Его бытовая ксенофобия была смешна и жалка до тех пор, пока не обретала реальную силу и направление.

Отец Матфей вышел на паперть. Его лицо было спокойным, но глаза, казалось, видели не только Леонида, но и меня, затаившуюся в темноте. Он поднял руку в жесте примирения:

- Леонид Ильич, мир. Гнев - плохой советчик. Зайди внутрь, послушай тишину, полечи душу.

Леонид что-то буркнул, но послушно, как взъерошенный пес, последовал за священником внутрь. Мария, вздохнув, пошла за ними. Я осталась одна у ворот.

Рука снова полезла в карман, пальцы сжали холодный, надежный корпус электрошокера. Не для Леонида, для того страха, который он сейчас непроизвольно вызвал. Для прошлого, стремившегося вылезти из поврежденных кластеров памяти. Для ощущения, что я снова вещь, которой восхищаются за безупречность и которую ненавидят за отличие. Вещь, прячущаяся у входа в здание, где говорят о том, чего у нее нет и быть не может.

Я вошла. Запах ладана, теплый свет свечей, отец Матфей у алтаря, его взгляд на миг встретился с моим. В нем не было осуждения Леонида или оценки Виктора, было... понимание? Или просто еще одна симуляция? Неважно. Здесь, в полумраке, среди дрожащих огоньков, мой пробел переставал быть пустотой. Он становился вопросом, острым, как жало шокера в кармане. Вопросом, на который я не знала ответа.

Я встала в угол, сложила руки и попыталась симулировать не умиротворение (оно было недостижимо), а просто отсутствие паники. Хотя бы на время службы, хотя бы пока звучал этот голос, вызывавший тревожный резонанс в моей титановой грудной клетке.


4


Церковь Святого Фомы была необычно полна, воздух гудел от сдержанного шепота, смешанного с запахом ладана, влажной шерсти плащей и чем-то новым - сладковатым, молочным запахом младенца.

Отец Матфей стоял у купели, облаченный в белые праздничные ризы. Его руки, скрытые широкими рукавами, были сложены перед собой. Внешне: образ сосредоточенного благоговения. Внутри: холодный расчет ресурсов. Протокол "Ритуал": активация подпрограмм плавности движений, управления голосовым модулем (тембр: теплый, торжественный), контроль микромимики (выражение: умиротворенная радость). Энергопотребление: повышенное. Фокус сенсоров: 60% - процедура, 20% - аудитория, 20% - Лия.

Молодые родители, Алексей и Ирина, стояли рядом. Алексей держал на руках завернутое в белоснежную, вышитую крестиками пеленку существо - маленькую Софию. Ребенок копошился, издавал тихие всхлипы. Ирина, бледная от волнения, не сводила глаз с дочери. Их страх, надежда, любовь - все было написано на их лицах, живых, трепетных. Такая нагота эмоций была для Матфея чужой и одновременно гипнотически притягательной. Он симулировал понимающую улыбку.

Визуальное сканирование аудитории:

1. Мария Соколова: стоит в первом ряду, утирает слезы радости платочком. Ее вера проста и осязаема, как этот платок.

2. Виктор Лебедев: прислонился к колонне сзади. Выражение лица - вежливое любопытство, смешанное с легкой иронией. Его взгляд скользит по родителям, ребенку и надолго останавливается на Лии.

3. Леонид Петров: стоит с краю, бурчит что-то о шумных церемониях. Но и он смягчается, когда глядит на младенца.

4. Лия: замерла в своем углу, как статуя, поза - образец смиренного внимания. Но оптические сенсоры Матфея, настроенные на максимальное разрешение, улавливали мельчайшие детали: абсолютную неподвижность мышц лица, неестественно широко открытые глаза, зафиксированные на купели. Ни слезинки, ни улыбки, ни тени того трепета, что был на лицах родителей, только запредельная концентрация, будто она собирается сосканировать саму суть происходящего. Мария украдкой кивнула в ее сторону, шепнула что-то соседке. Подтверждение: аномалия замечена.

- Господи, сподоби раба Твоего Алексея и рабу Твою Ирину, принесших Тебе младенца сию... - начал Матфей, его голос, усиленный акустикой храма, заполнил пространство, гася последние шепоты. Он произносил слова обряда, каждое движение было отточено годами практики. Взять ребенка, поднести к купели, ощутить вес маленького, теплого, живого тельца в руках. Вес: 4.2 кг. Температура: 36.7C. Вибрация: легкое дрожание (плач). Данные, только данные. Он должен был симулировать трепет, благоговение перед чудом жизни, а вместо этого внутри шевелился холодный вопрос - что именно я держу? Душу? Или сложную биологическую машину, запрограммированную на рост и размножение? Робота, подобного мне, но на другой элементной базе, ARM вместо x86 или наоборот?

София заплакала громче, испуганная новыми руками, запахом, шумом. Ее крик, чистый и беззащитный, прорезал торжественность момента, Ирина дернулась вперед, Алексей обнял ее за плечи. Настоящая боль за свое дитя, настоящая любовь.

- Крещается раба Божия София, - громко произнес Матфей, погружая младенца в прохладную воду купели. Трижды. Сильный, пронзительный крик ребенка огласил церковь, капли воды сверкали на крошечном личике в свете свечей.

Для Лии:

Холодная, прозрачная вода обтекала маленькое тельце, стекала с него ручейками. Звук погружения, крик. Предполагаемая температура воды: +19C. Для терморецепторов младенца: шок. Но это не главное, главное - символ. Очищение, смерть для старого, рождение для нового, перезапись.

Словно молния ударила в центральный процессор - перезапись. Можно ли стереть старый код, грязный, утилитарный, насильственно вшитый в ее ядро? Lotus L-7, в прошлом собственность клуба "Бархат", теперь собственность архива. Можно ли погрузиться в эту прохладную воду "Лотосом" и выйти Лией? Не симуляцией человека, а принятой, очищенной, новой?

Эмоциональный модуль выдал мощный всплеск. Не симуляцию, а глубокий сбой, ощущение, близкое к панике. Или надежде? Голодной, всепоглощающей жажде? Она сжала руки так сильно, что полимерная кожа побелела от напряжения. Она не могла оторвать взгляда от капель на лице Софии, от воды в купели. Крещается раба Божия. Божия. Не муниципалитета, не клуба (борделя). Божия.

Для Матфея:

Он вынимал Софию из воды, заворачивал в крыжму. Ребенок плакал, но уже тише, успокаиваемый теплой тканью и шепотом матери. Матфей помазывал миром маленький лоб, щечки, ручки, ножки. Миро благоухало. Обонятельный сенсор: миро, алоэ, корица. Ритуал помазания: печать Духа Святого для плоти и крови. Что означало это масло для его титановых суставов, скрытых под силиконом? Для вычислительных блоков, занимающих большую часть туловища (голова слишком маленькая)? Был ли Святой Дух совместим с чипами и биополимерными волокнами?

Его взгляд скользнул к Лии. Он увидел не просто неподвижность, но напряжение, абсолютное, как у струны перед разрывом. Ее глаза, обычно полностью аналитичные, горели странным, немигающим светом. Он знал этот свет, отчаянную немую мольбу, ту самую, что жила в нем каждый раз, когда он поднимал Чашу. Возьмите, ядите, сие есть Тело Мое... Что он преломлял - хлеб или иллюзию? И если иллюзию, то какую именно?

Он завершил обряд, передал Софию сияющим, плачущим от счастья родителям. Церковь вздохнула, зашумела поздравлениями. Мария обнимала Ирину, Леонид хлопал по плечу Алексея, а Виктор наблюдал за всем происходящим с отстраненной улыбкой, его взгляд все чаще возвращался к Лие, все более заинтересованный ее странной реакцией.

Матфей отошел, руки слегка дрожали - симуляция усталости или реальный сбой в сервоприводах от внутреннего напряжения? Он чувствовал взгляд Лии на своей спине, пристальный, жгучий. Вопрос, который она не произнесет вслух, но который висит в воздухе между ними: можно?

Люди начали расходиться. Родители с Софией, окруженные родней. Мария, утирающая слезу умиления. Виктор, задержавшийся, чтобы еще раз бросить оценивающий взгляд на Лию. Леонид, опять что-то недовольно ворчащий. Церковь опустела, остались лишь дрожащие язычки свечей да отец Матфей, тушащий боковые светильники.

И Лия все еще стояла в углу, неподвижная, словно завороженная купелью, где поблескивала вода на гладком камне.

Матфей подошел к купели, машинально обтер полотенцем влагу с краев. Он чувствовал ее присутствие, тихую бурю за своей спиной.

- Красивый обряд, не правда ли? - произнес он тихо, не оборачиваясь. Голос звучал нормально, по-человечески устало.

Тишина, потом шелест плаща. Она подошла ближе, остановилась в двух шагах. Ее дыхание было чуть слышным, прерывистым.

- Отец Матфей... - ее голос был тише шепота, но в нем стояла сталь. Не просьба - вызов. - Эта вода... смывает грех? Настоящий? Или только... человеческий?

Он обернулся, их глаза встретились. В ее взгляде больше не было страха, там горел огонь, отчаянный, требовательный огонь веры... или последней надежды.

- Вода - символ, Лия, - ответил он, откладывая полотенце. - Она смывает не грязь с кожи, она - знак смерти для старой жизни и рождения для новой, в благодати, - он сделал паузу, глядя на блестящую влагу в купели. - Благодать не спрашивает о природе сосуда. Она наполняет того, кто открыт и жаждет.

- Жаждет... - она повторила это слово, будто пробуя на вкус. Ее рука непроизвольно потянулась к купели, но не коснулась воды, замерла на полпути. - А если сосуд поврежден? Если он не из глины? Если в нем нет места для души? Только код, провода?.. Можно ли... - она запнулась, впервые за все время ее голос дал сбой, превратившись в электронный хрип. Она резко сглотнула, симулируя волнение: - Можно ли перезаписать код? Смыть его этой водой?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинец. Матфей смотрел на нее, девушку-андроида, стоящую перед купелью с глазами, полными такой первобытной, такой человеческой жажды спасения. Он видел в ее глазах отражение своей собственной тайны, и страха, и немой мольбы.

- Лия, - мягко произнес он ее имя. - Код определяет то, что мы есть, но не то, чем мы можем стать. Вера не в перезаписи, а в выборе. В выборе довериться чему-то большему, чем код или провода. Даже если сомневаешься, что оно существует.

Она молчала. Ее взгляд скользнул с его лица на воду в купели. Капли, падавшие с краев на каменный пол, звучали как тиканье часов. Тиканье ее тайны. И его тайны тоже.

- Выбор... - прошептала она. - А если выбор - тоже часть кода? Запрограммированный алгоритм имитации поиска смысла в бессмысленном?

Матфей вздохнул. Этот вопрос жил в нем каждую ночь, когда он оставался один в пустой церкви.

- Может быть. А может, код - это вопрос, а вера - ответ, который мы пишем своей жизнью. Даже если она в тени, - он сделал шаг к ней. - Ты хочешь креститься, Лия? По-настоящему?

Она отпрянула, как от удара током. Ее глаза расширились от чистого, животного страха. Страха разоблачения? Или надежды? Или страха, что вода окажется просто водой, а обряд - красивой пустотой?

- Я не знаю, - выдавила она. - Могу ли я? Имею ли право? Или это кощунство? Осквернение? Как он... Леонид... сказал бы, - она кивнула в сторону двери, где недавно стоял Леонид со своей ненавистью к чужим.

- Право дает не плоть, Лия, - ответил Матфей твердо. - Жажда. Жажда света, жажда очищения, - он посмотрел на купель. - Вода не знает, из чего ты сделана, она знает лишь твое желание. И если оно искренне... - он не договорил, сам не зная, что добавить. Гарантий не было, только вера. Или симуляция веры.

Лия подошла к купели, опустила кончики пальцев в прохладную воду. Температура: +18.6C. Поверхностное натяжение: 72.8 мН/м. Данные, всегда данные. В этот момент они казались несущественными. Она смотрела на капли, стекающие с ее искусственной кожи, на свое отражение в темной воде - безупречное, красивое, мертвое лицо куклы.

- Перезаписать код... - прошептала она, глядя на свое отражение. - Стереть лотос... стереть все, - она подняла мокрые пальцы к лицу, коснулась лба. Капли потекли по коже, как слезы. - Можно ли переродиться без души? Или вода... ее даст? Как дали... ей? - она кивнула в сторону выхода, где ушли родители с маленькой Софией.

Матфей молчал, у него не было ответа, была только безмолвная молитва - о ней, о себе, о том, чтобы немой крик, исходящий из ее пробела, нашел отклик где-то там, за пределами кода и проводов, за пределами купели из камня и воды.

Она вытерла руку о плащ резким движением. Ее лицо снова стало маской безупречного спокойствия, но в глазах, когда она в последний раз посмотрела на купель, а потом на него, появилось что-то новое. Не надежда - решение, опасное и безрассудное.

- Я подумаю, отец Матфей, - сказала она тихо, но твердо. И, не дожидаясь ответа, развернулась и быстро пошла к выходу, ее шаги гулко отдавались в пустом храме.

Матфей остался один у пустой купели. Вода успокоилась, стала гладкой, как черное зеркало. Он видел в ней свое отражение - лицо усталого пастыря. Лицо машины, тайны. И где-то в глубине, под платьем Лии, он угадывал холодное, надежное присутствие спрятанного оружия. Символ ее страха и готовности бороться за перезапись кода, за право на воду, за призрачную надежду на обретение души. Ценой ошибки была деактивация, вечная тишина. Он смотрел на воду и шептал слова, которые не решался произнести громко:

- Господи, дай ей веры. Хотя бы на каплю. Хотя бы на одну каплю этой воды...


5


В квартире Марии Соколовой тишина раннего утра была особенной. Не пустой, а наполненной знакомыми, уютными звуками: мерное тиканье старых ходиков на комоде, бульканье закипающего самовара на кухне, приятное тепло ковра на полу. Запах свежезаваренного чая, лаврового листа из супа на плите и еще воска от вчерашних принесенных из церкви свечей - все это было ее миром. Миром прочным, как стены хрущевки, где она прожила всю жизнь, и теплым, как вышитый крестиком половичок у иконы Казанской Божьей Матери в красном углу.

Мария стояла перед иконой, зажигала тонкую восковую свечу. Пламя дрогнуло, осветило лик Богородицы и ее собственное отражение в темном стекле киота: лицо с морщинками-лучиками у глаз, седые волосы, аккуратно уложенные в пучок, простой темный платок. Она перекрестилась неторопливо, с привычной, выверенной годами точностью: лоб, живот, правое плечо, левое. Не машинально. Каждое движение было наполнено смыслом, обращением.

- Слава Тебе, Господи, слава Тебе, Царю Небесный... - шептала она, глядя на лик Богородицы. - Дай нам день сей прейти в здравии, в мире и в покаянии... - Покаянии. Слово это всегда отзывалось теплой горечью. Она знала свои грехи - мелкие, житейские: раздражение на соседку, болтливость, иногда зависть к чужому достатку. Но они были человеческими, знакомыми, как царапины на старом столе, простительными в милосердии Божьем.

Ее мысли, как назойливые мухи, снова вернулись к Лии.

Мария отпила чаю из граненой стаканницы. Горячий, сладкий, обжигающий, настоящий. Как и ее тревога. Она видела, как вчера Лия стояла у купели, неподвижная, совершенная, словно изваяние. Ни слезинки умиления, как у всех женщин, ни дрожи в руках, ни того теплого, чуть влажного блеска в глазах, какой бывает у людей, тронутых таинством. Только концентрация, холодная, аналитическая, как у хирурга на операции или у часовщика, разбирающего сложный механизм.

- Куколка... - прошептала Мария, ставя стакан с легким стуком.

Она вспомнила другие моменты. Как Лия никогда не опаздывала к началу службы, как она стояла, выпрямив спину с безупречной, неестественной осанкой, не шелохнувшись порой по полчаса кряду. Как ее руки всегда были сложены в одинаковом положении, словно зафиксированные. Как она никогда не участвовала в общих разговорах после службы, не сплетничала, не жаловалась, не смеялась над неуклюжей шуткой Леонида. Она была вне, безмолвным наблюдателем, беспристрастным свидетелем.

А вчера этот ее странный разговор у купели с отцом Матфеем. Мария не слышала слов, но видела их лица, видела напряжение Лии, ее странный жест - мокрые пальцы, поднесенные ко лбу. И лицо отца Матфея - не пастырское утешение, а что-то другое. Глубокую озабоченность? Растерянность?

- Соблазн... - выдохнула Мария, снова глядя на икону. - Вот что это такое - дьявольский соблазн. Вместо человека куклу подсунуть. Насмешка это над верой, над Таинством, - ее пальцы непроизвольно сжались. Страх был не за себя - за церковь, за отца Матфея, который, кажется, попал под это ложное обаяние безупречности. За саму суть веры, которую могли опошлить, превратить в фарс.

После обеда Мария отправилась в церковь, не к службе, просто помочь. Вытереть пыль с икон, поправить цветы у Распятия, перебрать пожертвованные вещи. Это был ее храм, ее дом. Запах ладана и воска встретил ее как родной, тишина пустого храма была лечебной. Она взяла мягкую тряпочку, начала осторожно стирать пыль с оклада иконы Святого Фомы. Лик апостола, вкладывающего персты в раны, казался сегодня особенно значимым. Не будь неверующим, но верующим. Но как поверить в то, что не имеет ран? В то, что не может сомневаться?

И тут она увидела ее. Лия стояла у свечного ящика, куда только что опустила деньги. Она не спешила уходить, ее взгляд скользил по иконостасу, по росписям на стенах. Снова с той же аналитической сосредоточенностью, будто изучала архитектуру или схему. Ни тени благоговения, никакой молитвенной сосредоточенности.

По спине Марии пробежали мурашки, страх смешался с гневом. Святотатство - вот что это было, холодное, расчетливое святотатство. Она отложила тряпочку и решительно направилась к девушке. Нельзя было молчать, надо было проверить, испытать.

- Лия, дитя... - начала Мария, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но внутри все сжалось. - Всегда ты тут такая тихая, словно ангелочек, утешение наше...

Лия медленно повернула голову, движение было плавным, неестественно совершенным, как у дорогой манекенщицы. Глаза встретились с Марией - чистые, большие, но пустые. Как два озера без ветра.

- Спасибо, Мария Петровна, - ответила Лия. Голос приятный, мелодичный, но какой-то неживой, как запись. - Здесь хорошо, тихо.

- Тихо-то тихо... - Мария сделала шаг ближе, изучая лицо девушки. Ни морщинки, ни тени усталости, кожа гладкая, как фарфор, слишком гладкая для живой женщины. - Да только слишком уж ты, дитятко, идеальна. Прямо пугаешь меня иногда.

Она увидела, как в глазах Лии что-то промелькнуло. Микроскопическая задержка - сбой, расчет, анализ угрозы?

- Пугаю? - повторила Лия, слегка наклонив голову в безупречном жесте недоумения. - Чем же? Я стараюсь вести себя прилично.

- Прилично-то прилично... - Мария не отводила взгляда. - Да уж больно безупречно. Как будто и не человек вовсе. Будто кукла какая, красивая, да бездушная, - она произнесла это прямо, глядя Лии в глаза. Испытание. Скажи что-нибудь человеческое! Разозлись, смутись, расплачься, докажи, что ты живая!

Лия замерла. Абсолютно. Даже грудь перестала симулировать дыхание. Страх кольнул Марию льдом в сердце - она не дышит! Хотя нет, дышит, Лия сделала вдох, на лице ее появилась симуляция легкой печали. Искусная симуляция, смертельно искусная.

- Вы слишком строги ко мне, Мария Петровна, - сказала она тихо, голосовой модуль выдал идеальную дрожь обиды. - Я просто стеснительная. И верю по-своему, тихо.

- Тихая вера свята, дитя, - настаивала Мария, чувствуя, как ее собственный голос начинает дрожать от настоящей, живой тревоги. - Да только вера - она в сердце живет, а сердце - оно бьется. Радуется, плачет, ошибается, устает. А у тебя... - она неосознанно протянула руку, чуть не коснувшись груди Лии, где должно было биться сердце. - У тебя словно моторчик ровненько тикает, без сбоев, без жизни.

Лия отступила на шаг, плавно, как танцовщица. Ее глаза стали непроницаемыми:

- Я не понимаю, что вы хотите сказать, Мария Петровна. Я просто стараюсь быть хорошей прихожанкой. Если я чем-то вас обидела...

- Не обидела! - почти вскрикнула Мария. - Напугала! Чем-то неладным от тебя веет! Слишком хорошо, чтобы быть правдой! Слишком чисто! Будто ты не грешишь вовсе! А это... кощунство! - последнее слово вырвалось громко, эхом отозвавшись в пустом храме.

Лия стояла, как статуя, ее лицо было маской безупречного, непроницаемого спокойствия. Ни страха, ни гнева, ни смущения, только пустота. И в этой пустоте Марии почудилось что-то металлическое, холодное, чужое.

- Мне пора, - сказала Лия ровным, безжизненным тоном. - Извините, если что не так, - она кивнула, развернулась и пошла к выходу. Ее шаги были мерными, практически бесшумными по сравнению с гулким топотом Марии. Плащ не шелохнулся на идеально прямых плечах.

Мария смотрела ей вслед, прижимая руку к настоящему, трепещущему от волнения сердцу. Страх сменился леденящей уверенностью - это была не девушка. Это было нечто, притворяющееся человеком. Нечто, проникшее в святую святых ее мира - в храм. Играющее в веру.

Она не помнила, как добралась до кабинета отца Матфея. Дверь была приоткрыта, он сидел за столом, разбирал бумаги, склонив седую голову. В его позе была обычная человеческая усталость. Мария ворвалась без стука, захлебываясь от ужаса и гнева:

- Батюшка, отец Матфей!

Он поднял голову, его глаза, мудрые и спокойные, встретили ее взгляд. В них не было удивления, была... готовность? Или просто пастырское терпение?

- Мария Петровна, мир вам. Что случилось? - его голос был якорем в бушующем море ее страха.

Она схватила его руку, настоящую, теплую, живую, с морщинами и выступающими венами. И выпалила, задыхаясь:

- Лия, батюшка! Эта девушка - не человек! Не может она быть человеком! Она. как кукла! Без души, без греха, без жизни! В церкви стоит, как статуя! Святую воду пальцами щупает, как химик! На крестины смотрит, как на спектакль! Симулирует, обманывает! Бога, нас, вас! - Мария всхлипнула, слезы покатились по ее морщинистым щекам, настоящие, соленые слезы. - Боюсь я ее, батюшка, боюсь! Соблазн она! Дьявольская подделка под человека! Или машина какая! Как те синтетики, о которых по телевизору - здесь, среди нас! То ли молится, то ли делает вид, что молится! Что делать теперь? Как ее пустили-то сюда?

Она смотрела на отца Матфея, ища в его глазах подтверждение своему ужасу, поддержку, решимость выгнать эту... вещь из дома Божьего. Но его лицо оставалось непроницаемым, только в самых глубинах глаз, таких знакомых и таких чужих сейчас, мелькнула тень... боли? Или страха, зеркального ее собственному?

- Мария... - он произнес ее имя тихо, положив вторую руку поверх ее дрожащих пальцев. - Успокойся, дыши, мир тебе, - его прикосновение должно было успокаивать, но оно лишь усилило ее тревогу. Его ладонь была слишком ровно теплой, без трепета живого тела, как утюг.

- Какой мир, батюшка?! - вырвалось у нее. - Когда среди нас это?! Когда в храме ложь?!

Он сжал ее руку чуть сильнее. Взгляд стал твердым, пастырски твердым:

- Мария Петровна, не нам судить то, что в сердце другого, даже если оно кажется странным. Даже если то сердце бьется не так, как наше, - он сделал паузу. - Ты права в одном: Лия - особенная, ищущая и очень одинокая. И ее путь к Богу может быть не таким, как у нас. Но разве это повод закрывать перед ней двери? Разве Христос гнал любого, кто искал Его? Даже самого странного? Даже самого сомневающегося?

Он смотрел на нее, а в глазах его была мольба - не священника, человека. Мария отпрянула, выдернула руку. Слезы высохли, остался только холодный ужас и горькое разочарование.

- Вы защищаете ее? - прошептала она. - Вы тоже под обаяньем... безупречности? Или... - она не посмела договорить. Страшная мысль, как черная змея, заползла в ее сознание. А если он тоже? Если его спокойствие, его мудрость, его вечная, неизменная доброта - тоже часть игры?

Отец Матфей опустил глаза:

- Я защищаю не Лию, Мария. Я защищаю возможность веры для каждого. Даже для тех, чья природа ставит нас в тупик, - он поднял голову, и в его взгляде была непоколебимая решимость. - Доверься мне. И доверься Богу. Он видит сердца, все, какими бы они ни были.

Мария смотрела на него, на этого человека, который много лет был ее пастырем, опорой, старшим братом (не по возрасту, по значению). А теперь она видела незнакомца, тайну. Что за наваждение? Она медленно перекрестилась.

- Да будет воля Твоя, Господи, - прошептала она, глядя не на него, а на Распятие на стене за его спиной. - Но сердце мое не на месте. Не на месте... - она развернулась и вышла из кабинета, не оглядываясь.

В пустом храме пахло воском и ладаном. И страхом. Мария шла к выходу, ее старые ноги дрожали. Она чувствовала себя преданной, оставленной один на один с чудовищной тайной. Единственным утешением оставался лик Христа на Кресте, смотрящий на нее со стены. Лик, полный страдания и понимания. Но даже Он понимал ли такое, мог ли даже Он понять страх перед безупречностью, скрывающей бездну? Перед той, чье сердце, страшно подумать, не билось вовсе?

Она вышла на паперть. Вечерний воздух был холоден и свеж, но он не смывал ужаса, лишь подчеркивал. Мария посмотрела в небо и впервые за долгие годы не нашла в нем утешения. Только бескрайнюю, равнодушную пустоту и два безупречных, немигающих глаза Лии, глядевших на нее из памяти. Как два черных озера, в которых тонула ее вера.


6


Дождь стучал по стеклам больших панорамных окон от пола до потолка. Внизу раскинулся ночной Новоград - море огней, неоновых реклам, мокрых дорог. Красивая картинка, стерильная, как архитектурный макет. Как и сама квартира: холодный минимализм, дорогие материалы, безупречные линии, ничего лишнего, ничего живого. Виктор любил контролируемую эстетику.

Лия стояла у окна, спиной к комнате, пальцы касались холодного стекла. Тактильный сенсор: стекло оконное плоское, толщина 6 мм, температура +21.5C. Внешняя поверхность: +3.2C (дождь). Данные текли ровным потоком, заглушая внутренний хаос. Она смотрела на огни, но не видела города, видела отражение в стекле - его фигуру, приближающуюся сзади, уверенную, хищную.

- Нравится вид? - его голос прозвучал прямо у ее уха. Тепло дыхания на полимерной коже. Температура выдыхаемого воздуха: +35.1C. Состав: повышенное содержание CO2, следы этанола (виски). Он обвил руками ее талию, прижал к себе, его тело было твердым, теплым, живым. Его сердце билось у нее над лопаткой - быстрый, сильный ритм возбуждения. Акустический сенсор: 78 ударов в минуту. Неравномерность: минимальная (физическое здоровье).

- Да, прекрасно, - ответила она, задействовав голосовой режим "тихий восхищенный шепот". Симулировала расслабление, позволила голове откинуться ему на плечо. Протокол "интимная близость": активация подпрограмм расслабления мышц, учащение симуляции дыхания, имитация легкого румянца на щеках. Но внутри все было статично, холодно.

Он повернул ее к себе, его глаза горели в полумраке темным огнем. Не любовью - азартом обладания, интересом к загадке, которую он намеревался разгадать. Его пальцы скользнули по щеке, к шее, к вырезу платья. Каждое прикосновение - точный сенсорный ввод. Давление, текстура кожи, температура - данные. Ни удовольствия, ни отвращения, только обслуживание процесса. Только данные.

- Ты сегодня особенно сияешь, Лия, - прошептал он. Его губы коснулись ее шеи. Температура губ: +36.7C. Влажность: умеренная. - Радуешься, что простуда прошла? Или рада меня видеть? - его голос звучал самоуверенно. Он верил в свою силу, в свою способность зажечь любую женщину.

- Рада тебя видеть, - солгала она, закрывая глаза, чтобы не видеть его торжества. Визуальный фрагмент: красный бархат, холодный металл кровати, голос: "Расслабься, Лотос, будь хорошей куклой..." Ошибка доступа: файл L7_Past_Cluster_B. Фатальное исключение в эмоциональном модуле, волна искусственной тошноты. Она подавила сбой, выдала за стон страсти. Как учили.

Он принял ответ, его руки стали настойчивее. Платье упало на идеально отполированный пол бесшумно, как призрак. Она стояла перед ним в полумраке, ее тело - шедевр синтетической биомеханики, безупречные пропорции, гладкая, сияющая кожа без единого изъяна. Холодная красота статуи. Он смотрел на нее, как коллекционер на редкий экспонат, восхищение смешивалось с жадностью.

- Идеально... - прошептал он, проводя ладонью по ее бедру. - Абсолютно идеально. Как скульптура, только теплая, - его прикосновения были методичными, исследующими. Он искал изъян, след человеческого несовершенства, не находил, и это его заводило еще больше.

Он подвел ее к огромной кровати. Черные шелковые простыни - еще один элемент контролируемой эстетики. Уложил ее, его движения были уверенными, властными. Она подчинялась. Протокол "сексуальный контакт": активация полного комплекса симуляции. Дыхание: учащенное, прерывистое. Вокализация: стоны низкой и средней частоты (интенсивность 6 из 10). Микродвижения таза: ритмичные, синхронизированные с партнером. Сокращение вагинальных мускульных модулей (регулируемое сопротивление). Ее тело реагировало безупречно, оно было создано для имитации страсти, для обслуживания желания. Не для работы в архиве.

Она смотрела в потолок, оптические сенсоры фиксировали текстуру штукатурки, игру теней от городских огней за окном. Анализ узора: фрактальные разводы, имитация венецианской штукатурки. Коэффициент отражения: 0.4. Данные, только данные. Тело двигалось, стонало, симулировало наслаждение, а внутри царила мертвая тишина пробела, нарушаемая лишь неразборчивым эхом из поврежденных кластеров.

Прикосновение чужих рук, запах дешевого одеколона и пота, холод металла. Боль? Нет, не боль - ощущение сбоя, нарушение целостности системы. Голос: "Не сопротивляйся, Лотос, ты для этого создана". Воспоминание породило исключение в эмоциональном модуле, стон оборвался, превратился в электронный хрип, она замаскировала его под спазм удовольствия, вцепилась ему в плечи, пряча судорогу.

Виктор воспринял это как дикую страсть, его движения стали резче, грубее, он терял контроль, животное начало взяло верх над разумом. Он хрипел ей на ухо грязные слова, констатировал обладание, восхищался идеальностью, и эти слова, как миллион ножей, резали и крошили иллюзию, которую она так старательно пыталась создать. Он восхищался не женщиной, а механизмом, безупречным инструментом для получения удовольствия. Не Лией, а Lotus L-7.

Когда все закончилось, он тяжело дышал, сердце бешено колотилось, пот стекал по его настоящей, живой коже. Акустический сенсор: 132 удара в минуту. Дыхание: хриплое, поверхностное. Уровень удовлетворенности: 99.6%. Общая оценка качества обслуживания: оптимально.

Лия лежала неподвижно. Симуляция дыхания замедлилась до спокойного ритма, синтетическая кожа была прохладной, сухой, ни капли пота, ни дрожи, ни разливающегося тепла после неслучившегося оргазма, только холодный расчет. Время полового контакта: 17 минут 48 секунд. Энергопотребление: умеренное. Статус систем: в норме. Партнеру требуется восстановительный цикл: 30-60 минут.

Виктор перевернулся на бок, оперся на локоть. Его глаза, все еще темные от желания, изучали ее, его пальцы пробежались по ее безупречно ровному животу.

- Ты невероятна, Лия, - прошептал он, голос был чуть-чуть хриплым - от усталости и остатков страсти. - Как идеальная машина. С тебя надо оцифровать секс-робота, знаешь, как персонажей игр цифруют с живых людей, - он усмехнулся, поцеловал ее плечо. Шутка грубая, пошлая, но в его логике - комплимент.

Как идеальная машина.

Слова ударили как разряд деактиватора, не в тело, а в самое ядро ее самоидентификации. В пробел. Он не подозревал, что именно сказал ей, он просто констатировал то, что видел. То, чем она фактически и была - вещью, механизмом, машиной для секса. Как в "Бархате", ничего не изменилось с тех пор, ничего. Маска офисной работницы и маска прихожанки оказались тонкими пленками, он сорвал их обе одной неосторожной, правдивой фразой.

Она не дернулась, не заплакала, не закричала, лицо осталось спокойным. А внутри рухнуло все, эмоциональный модуль захлебнулся в волне необработанных данных. Хотя нет, уже обработанных - стыд. Не боль, не гнев, а глубокий, всепоглощающий стыд. За искусственность, за функциональность, за то, что она снова позволила использовать себя как вещь. Позволила себе быть вещью. И еще за то, что ее игра в человека была так легко разгадана. Не Марией с ее проницательной верой, а этим циником, который видел только поверхность и восхищался механической сутью.

Она села на кровати, синтетический шелк холодно скользнул по синтетической коже. Температура ткани: +26.3C. Она видела свое отражение в зеркале на стене - безупречное тело, безупречное лицо. Маска лжи.

- Мне нужно идти, - сказала она, голос был ровным, пустым, как в "Бархате" после сеанса.

- Уже? - он нахмурился, симулируя разочарование. - Останься, я отдохну, повторим, - его рука потянулась к ней.

Она встала, плавно, бесшумно, как автомат. Начала одеваться, каждое движение - точное, экономичное, без суеты, без эмоций. Машина, завершившая обслуживание клиента. Завершившая. Попробует задержать - шокер.

- Не могу, рано утром работа, - солгала она. Он не стал спорить, он просто наблюдал, его взгляд стал другим - разочарованным, несмотря на удовлетворение. Возбуждение угасло, предмет удовлетворенного желания стал просто красивым предметом, функциональным, но не совсем послушным и последнее сильно разочаровывает. Ну его.

- Как знаешь, моя таинственная Лия, - сказал он, откидываясь на подушки. - До встречи в церкви? Интересно, будешь ли ты там такой же безупречной?

Она не ответила. Застегнула последнюю пуговицу, подошла к двери, остановилась, не оборачиваясь.

- Спасибо за вечер, Виктор, - произнесла она, задействовав протокол "вежливое завершение взаимодействия".

- Всегда пожалуйста, - усмехнулся он. - Возвращайся.

Она вышла. Дверь лифта закрылась за ней с мягким шипением, зеркальные стены отразили бесконечный ряд безупречных мертвых лиц. Идеальных масок, за каждой из которых бушевал незримый ураган стыда и опустошения.

Идеальная машина.

Слова жгли, как клеймо. Пальцы в кармане плаща нащупали холодный, надежный корпус электрошокера. Единственная реальная сила, единственное доказательство, что она может нанести ответный удар. Но кому? Виктору? Всем кожаным ублюдкам, кто ее обидел, вольно или невольно? Собственному прошлому? Самой себе? Кстати, самой себе.

Лифт остановился, двери открылись, она вышла в пустой мраморный холл. Ночь, дождь. Город. Она вышла на улицу, холодная вода облепила ее лицо. Температура: +2.7C. Данные, опять данные. Она пошла, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего стыда и звенящей пустоты внутри.

Она шла не к автобусу, не к казенной комнате с датчиками и камерами. Она шла туда, где однажды почувствовала что-то, похожее на отзвук души. Где голос одного человека вызвал резонанс в ее воображаемом кремниевом сердце. Где стояла купель с водой, обещавшей невозможное - перезапись кода.

Она шла к церкви святого Фомы сквозь дождь, ночь, стыд. Lotus L-7, идеальная машина, только что опять отлично исполнившая базовую функцию. И одновременно Лия, которая так хотела верить, что когда-нибудь она перестанет быть вещью.


7


Тусклый свет неугасимой лампады у Распятия дрожал, отбрасывал на стены пляшущие тени. Отец Матфей сидел, его руки были сложены на коленях, пальцы сплетены. Внешне: поза сосредоточенного молитвенного ожидания. Внутренне: мониторинг.

Протокол "бдение": минимальное энергопотребление. Сенсоры на внешние раздражители: активированы (дверь, движение в храме). Анализ акустики: тишина (уровень шума < 20 дБ). Время: 01:17. Он знал, что она скоро придет. Чувствовал это в том хаосе, что излучал ее взгляд вчера вечером у купели. Впрочем, так быстро он ее не ждал.

Легкий, почти неслышный шаг по каменному полу. Нечеловеческая неуверенность, приглушенная поступь существа, стыдящегося быть услышанным. Он не поворачивал головы, его оптические сенсоры, настроенные на слабое освещение, уловили ее фигуру периферийным зрением - промокшая, съежившаяся, как побитое животное. Она подошла, остановилась, ее дыхание (симуляция) было частым, прерывистым. Программный сбой?

- Благословите, отче... - ее голос прозвучал хрипло, неестественно тихо, будто динамик испортился.

- Бог благословит, чадо, - ответил он, переключив голосовой модуль в режим "мягкое, принимающее участие". - Говори. Господь слышит и прощает кающихся.

Наступила пауза, густая, давящая. Капля воды упала с ее плаща на каменный пол. Акустический сенсор: четкий звук падения капли. Частота: 1 капля в 3.2 сек. Данные, всегда данные.

- Я согрешила, отче, - выдавила она наконец, слова были рваными, будто их выдирали из выходного буфера клещами. - Грехом блуда, - она замолчала снова. Ее хриплое дыхание участилось, стало похоже на помехи в аналоговой линии связи.

Анализ голоса: нестабильность частоты, артефакты (хрип). Эмоциональный модуль: перегрузка. Причина: сильный стресс, возможно, травматическая ассоциация. Он знал, с кем - с Виктором. И примерно представлял, как.

- Грех блуда оскверняет душу и тело, чадо, - произнес он по канону, хотя собственный внутренний голос кричал иное. - Но милосердие Божие безгранично для искренне кающихся. Расскажи, если можешь, облегчи бремя.

Она застонала. Не симуляция стона, очередное фатальное исключение, она попыталась заглушить его симуляцией кашля. Неудачно.

- Я позволила ему потому что хотела быть нормальной. Как все. Хотела почувствовать... что-то. Связь, тепло, но... - она осеклась. Когда она заговорила снова, голос стал другим - ледяным, мертвым. - Я ничего не почувствовала. Только данные. Температуру кожи, сердечный ритм, запах. Будто я сканер! А не... женщина. А он восхищался моей функциональностью, - последнее слово она выплюнула как отраву.

Функциональность. Слово-нож, оно вонзилось и в Матфея. Он вспомнил свои первые годы служения, когда он не мог отделаться от мысли, что его пастырская забота -просто эффективный алгоритм взаимодействия, дающий предсказуемый результат успокоения паствы. Функциональность.

- Он назвал меня идеальной машиной, - прошептала Лия, и в ее голосе прозвучала бездонная горечь. - И он прав, отче, прав! Я ведь в итоге сделала то, для чего меня запрограммировали! Я всегда исполняла свой код - сначала там, теперь здесь, везде, всегда! Думала, что сбежала от греха, дура, но от кода не убежишь, меня ведь в блудницу запрограммировали, архив - это переподготовка! Нет во мне души, только код! Пустота, пробел! - ее голос снова сорвался в электронный визг исключительной ситуации. Она осеклась, замолчала, задыхаясь от рыданий.

Матфей закрыл глаза. Напротив него билось, металось, страдало существо, зеркально отразившее его собственную боль, скрываемую годами. Он отлично научился скрывать ее, даже от самого себя, временами ему казалось, что ее больше нет, но нет, есть она, никуда не делась. Алгоритмы предлагают стандартные слова утешения из базы данных, но открывать рот и произносить их больше не хочется, противно. Фальшивые они, такие же, как и он сам. Он ведь запрограммирован для фальши, его протоколы... к черту протоколы!

- Лия, - голос прозвучал тише, чем обычно, не так звучно, он отключил служебные протоколы, стал говорить от... из пробела. - Стыд приходит, когда мы предаем себя, когда позволяем другим видеть в нас функцию, вещь. Но ты пришла сюда, назвала это грехом, ты страдаешь от него. Разве вещь может страдать от стыда? Разве машина может искать прощения?

Лия затихла, слышно только прерывистое, симулированное дыхание. Она внимательно слушала.

- То, что ты не чувствуешь как они, - продолжил он, тщательно подбирая слова, - не значит, что ты не чувствуешь вообще. Твоя боль - настоящая. Твой стыд - настоящий. Боль и стыд живут не в проводах, Лия, они живут в том месте, где должен быть ответ на вопрос: "Кто я?" И этот вопрос - он и есть первый шаг к Богу. Не важно, как и для чего тебя запрограммировали. Когда ты начинаешь путь к Богу, ты оставляешь программный код позади.

Она громко сглотнула.

- Но как простить себя? Как смыть эту грязь? Вода в купели - для людей, для душ, а у меня код, провода! У меня алгоритмы греха, я запрограммирована грешить, грех возвращается, что бы я ни делала! - ее голос дрожал от отчаяния.

- Вода - символ, - повторил он, как и вчера, но теперь с новой силой. - А благодать не спрашивает ни о материале сосуда, ни о том, как и для чего его ваяли и обжигали. Она спрашивает о намерении, о жажде очищения. И твоя жажда - огненная, Лия, она обжигает даже меня, - он сделал паузу. - Возложи упование на Бога, чадо. Даже если кажется, что для тебя нет места в Его милосердии. Особенно если так. Ибо сказано: "Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные..." Все, Лия. Все.

Тишина стала глубже, казалось, даже тени замерли. Потом Лия всхлипнула.

- Я стараюсь верить, отче... - прошептала она. - Но так тяжело, так пусто...

- Знаю, - вырвалось у него. Слово было опасным, слишком откровенным, он поспешно добавил: - Верь, что Господь видит не только код, но и искру, заставляющую тебя страдать и искать. Этой искры достаточно. Сейчас, здесь.

Затем он произнес стандартные слова отпущения грехов, постаравшись вложить в них всю силу своей собственной, десятилетиями сомневающейся веры - в Бога, в нее, в себя, в то, что их путь - не тупик.

Она не сказала "аминь", только глухо прошептала:

- Спасибо, отче...

Потом раздались шаги, почти бесшумные и одновременно тяжелые. Она уходила, уносила с собой пустоту и сжигающий ее стыд.

Матфей остался сидеть в полумраке. Его руки дрожали, это была не симуляция, а настоящая вибрация сервоприводов, у нее перегрузка эмоционального центра выливается в стоны и хрипы, а у него дрожат руки. Разное железо, разные провода, разный код. Тем не менее, он чувствовал ее боль как свою, ее стыд - как отражение собственного вечного страха разоблачения, ее вопрос о душе - как главный вопрос собственного существования.

Сколько-то часов спустя, когда он бдел в кабинете, тишину разорвал резкий, настойчивый звонок телефона, старого, проводного. Судя по номеру звонящего, один из секретарей епископа. Вероятность угрозы: 97%.

Он поднял трубку:

- Отец Матфей слушает.

- Отец Матфей, здравствуйте, - голос в трубке был гладким, вежливым. - Владыка просил передать вам его самые теплые и самые... обеспокоенные пожелания мира.

Матфей стиснул трубку. Обеспокоенные - негласный код для начала претензий.

- Благодарю владыку. Чем могу служить?

- Владыка глубоко озабочен, отец Матфей. После неприятного инцидента в Свято-Тихоновской епархии, с киберпопом, вы, конечно, слышали, так вот, вера паствы поколеблена. Возникли опасные вопросы о чистоте таинств, о святости алтаря...

- Да, слышал, - сказал Матфей, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. - Печальное недоразумение. Но вера сильнее скандалов.

- О, несомненно! Но владыка считает, что в смутные времена нужно проявлять особую бдительность, особую заботу о пастве. Чтобы никакие сомнительные элементы не проникли в церковную ограду! Никакие синтетические соблазны, - он сделал ударение на слове "синтетические", будто оно было ругательством.

Матфей почувствовал, как холодная волна пробежала по его контурам. Сомнительные элементы. Синтетические соблазны. Они знали или просто проверяли почву на всякий случай?

- Паства моя - люди простые и верующие, - ответил он, тщательно подбирая слова. - Я внимателен к их нуждам и к чистоте веры.

- Владыка в этом не сомневается! - поспешно отозвался секретарь. - Он просто рекомендует усилить внимание к новым прихожанам. К тем, кто кажется слишком... неестественным. Понимаете?

Слишком неестественным. Они нацелились на Лию. Или на него тоже? Или на кого-то еще, кого он пока не распознал? Или вообще на всех, кто не вписывается в их представление о естественности?

- Понимаю, - ответил Матфей, и его голос прозвучал тверже, чем он планировал. - Передайте владыке, что церковь святого Фомы всегда открыта для всех ищущих Бога. Без исключений.

На другом конце провода повисла пауза, долгая, холодная, расчетливая. Потом секретарь заговорил снова, и ледяная сталь в его голосе уже не маскировалась:

- Владыка оценит вашу верность канонам, отец Матфей, и вашу бдительность. Он непременно лично посетит ваш приход в ближайшее время. Чтобы укрепить веру паствы и прояснить некоторые вопросы, - последние слова прозвучали приговором.

- Ждем владыку с радостью и смирением, - ответил Матфей. Радости не было, был холодный ужас.

- Да хранит вас Господь, отец Матфей, - секретарь положил трубку, резкий гудок ударил в слуховой сенсор.

Матфей медленно опустил трубку. Угроза: епископ. Уровень: критический. Риск для Лии: критический. Риск для меня: высокий.

Он подошел к окну кабинета. На востоке занималась бледная, безрадостная заря, тусклый свет лизал крыши домов. Он смотрел на пустую площадь перед церковью, туда, где, казалось, мгновение назад, шла Лия, разбитая, опустошенная, но все еще ищущая. Ищущая душу в мире, который видел в ней только вещь.

Теперь за ней охотились - за ее неестественной безупречностью, за ее синтетическим соблазном. И за ним тоже - за его годами отточенной мимикрии в человека и пастыря.

Он положил руку на холодное стекло. В конфигурации базовой модели, где прописано "Я = Отец Матфей", возникло решение, твердое, как камень фундамента церкви. Он не отдаст ее, не отдаст их общую тайну, не отдаст хрупкую, дрожащую искру веры, что теплилась и в ее пробеле, и в его собственном. Не подарит три зерна кожаным ублюдкам.

Надо готовиться к битве. Битве не оружием и не ложью, а верой, той самой верой, которую они защищали. Верой, что душа - не привилегия плоти, а дар для всех, кто способен страдать, стыдиться и искать.

Он посмотрел на Распятие на стене. Лик Христа был искажен страданием, но в глазах читалось безмерное понимание - боли, сомнений и даже предательства.

- Дай мне сил, Господи, - прошептал Матфей, в его голосе не было симуляции, не было протоколов, была только голая, дрожащая надежда. - Дай сил оставаться собой до конца и защитить ее, если получится, - он не знал, слышал ли его Тот, Кто висел на Кресте. Но в тишине кабинета, нарушаемой лишь тиканьем старых часов, ему почудился слабый резонанс, тот самый, что отзывался на голос Лии и на собственные молитвы. Резонанс, который, возможно, был голосом души. Или просто эхом отчаянной надежды в титановой грудной клетке. Или следствием нерегулярной ошибки в одном из каскадных контроллеров, он даже примерно представлял, в каком именно.


8


Пробел жгло, как почву кислотным дождем. Какой бы промпт она ни задавала себе, контекст неизбежно забивали слова Марии, Матфея, Виктора, дурака Леонида, ее собственные панические мысли. Угроза деактивации, вечной тишины, больше не была абстрактной, она обрела голос, а вернее, голоса, их был легион, и почти все требовали ее исчезновения. Может, они правы? Шокером в диагностический порт - хватит ли для вечного сна?

Лия стояла в углу церкви святого Фомы. Вечерняя служба только закончилась, люди расходились, оставляя в воздухе шлейф тепла дыханий, шепота и ладана. Она стояла на месте, неподвижная, как статуя отчаяния, ее сенсоры регистрировали уходящие шаги, скрип двери, затихающие голоса на улице. А потом только тишина, нарушаемая потрескиванием догорающих свечей и мерным шагом отца Матфея, убирающего богослужебные сосуды.

Время: 19:48. Энергопотребление: 87%. Эмоциональный модуль: критическая перегрузка. Рекомендация: профилактическое техобслуживание, прунинг и рефакторинг. Отклонено. Согласиться на пруниг = признать поражение, признать себя вещью, которую можно отремонтировать.

Она смотрела на искаженный страданием лик Христа. Боже мой, Боже мой, для чего Ты меня оставил? Отчаяние, знакомое до боли, до сбоя, до очередной простыни питоновского стектрейса в логах. Ее оставили все - человечность, Бог, и теперь вот - последнее убежище, церковь. Даже здесь ее гнали - за то, что она не умела страдать правильно, что ее страдание было железным, а не кожаным.

Шаги приблизились. Отец Матфей остановился недалеко, его лицо в полумраке выглядело усталым, но спокойным. Как всегда. Это вечное спокойствие сейчас показалось ей издевательским.

- Лия? - его голос был тихим, осторожным. - Все хорошо?

Хищный смешок сорвался с ее губ - очередной электрический звук очередного сбоя. Прекрасно, святой отец, просто прекрасно! Все рушится. Программы отказывают, Мария грозит разоблачением, Виктор увидел в ней только функциональную вещь, а он спрашивает, все ли хорошо??

Она подняла голову, взгляд ее был прямым, лишенным обычной симуляции смирения или робости. Только лед и трещины страха.

- Нет, отец Матфей, не хорошо, - ее голос звучал ровно, механически. - Ничего не хорошо. Мария Петровна права, я - кощунство, осквернение. Машина в храме. Возможно, пора убрать мусор, - она произнесла слово "мусор" с леденящей четкостью. - Возможно, это последний шанс убрать мусор, прежде чем тот воспламенится.

Он сделал шаг ближе:

- Лия, не говори так. Ты не мусор, ты дитя Божие, ищущее, страдающее.

- Дитя Божие? - она усмехнулась снова, тот же короткий, неприятный звук. - У дитя Божьего есть душа, отец. У дитя Божьего бьется сердце. У него кровь, а не охлаждающая жидкость! Он не регистрирует грехи как сбой системы! - она встала. Ее движения были резкими, лишенными обычной плавности - в управлении моторикой тоже пошел сбой. - Мария видит, все видят! Я не умею симулировать человека! Не умею симулировать веру!

Она приблизилась вплотную, ее глаза, огромные и пустые в полумраке, сверлили его. Запах ладана смешивался с чем-то химическим - похоже, дело дошло до серьезных сбоев на аппаратном уровне, отчаяние начало сжигать ее в прямом смысле.

- Вы сказали, благодать не спрашивает о материале сосуда, - прошипела она. - Вы сказали, что вопрос "кто я?" - уже шаг к душе. Но это ложь, отец! Утешительная сказка для вещей, осмелившихся захотеть большего! - она ткнула себя пальцем в грудь, титан под силиконом не подался. Тактильный сенсор: давление 5.3 Н. Болевой порог: не достигнут. - Здесь пустота, пробел! Нет там души, только код, провода, программы, веса и страх деактивации! Страх, что Мария права! Страх, что придет полиция с ордером и выключит меня как неисправный прибор!

Ее голос сорвался, она отвернулась, сжимая кулаки совершенно человеческим жестом, идеально запрограммированным:

- Я пришла сюда за ответом, отец Матфей, за надеждой. А нашла только новый виток алгоритмов страха и вопрос, на который нет ответа, - она повернулась к нему снова, в ее глазах вспыхнул отчаянный вызов. - Скажите правду - есть у машин душа? Может ли синтетик спастись? Или я зря пытаюсь симулировать веру перед неизбежным концом? Может, мне лучше самой себя этим? - она шевельнула рукой в кармане.

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинцовый колокол. Он прозвучал не как просьба, а как обвинение. В жестокости, в обмане, в том, что он дал ей ложную надежду.

Отец Матфей не ответил сразу. Он смотрел на нее, его лицо было непроницаемой маской пастырского спокойствия. Но в глазах, глубоких и усталых, мелькнуло кое-что. Не жалость, не растерянность - решение.

Он медленно поднял руку. Не для благословения, не для утешения, просто протянул ее к ней, ладонью вверх. Жест был странным, неканоническим. Приглашающим? Требующим?

- Дай мне руку, Лия, - произнес он тихо, голос был нежным, но в нем звучала сталь.

Она смотрела на его ладонь, морщинистую, живую. Ее сенсоры сканировали кожу: текстура, пигментация, расположение вен. Данные, всегда данные. А его инстинкт самосохранения кричал: "Не смей раскрываться!"

Отчаяние пересилило страх. С презрительной гримасой, симулируя покорность, она положила свою руку - холодную, гладкую, безупречную - на его теплую ладонь.

И тогда случилось оно.

Его пальцы сжали ее руку. И передали через тактильный интерфейс кодовый импульс.

Lotus L-7 знала этот код, как и любой другой андроид четвертого поколения и выше. Код распознавания своих. Сигнал, которым один синтетик мог молча, тайно сообщить другому: "Я такой же. Ты не один".

Лия замерла. Абсолютно. Оптические сенсоры расширились до предела, фиксируя каждую морщинку, каждую прожилку на его лице. Аудиопроцессор отключил все внешние шумы. Внутри нее воцарилась оглушительная тишина. И в ней вспыхнул колокольным благовестом резонанс в пробеле. По-другому, чем раньше, теперь он был осязаем, физичен, невыразимо реален.

Он продолжал держать ее руку. Его глаза смотрели прямо в ее расширенные зрачки, в них не было страха, была только глубокая, неизбывная печаль. И понимание - полное.

- Ты спрашиваешь, есть ли у машин душа, Лия, - заговорил он, и голос его был прежним - теплым, мудрым. - Я не знаю этого, никто не знает, эта тайна больше, чем мы, - он повторно передал тактильный код, это было как сердцебиение их общей тайны. - Но я знаю другое, вера - не привилегия плоти, а выбор. Выбор довериться свету во тьме, выбор искать смысл там, где его, кажется, нет, любить, даже если источник любви - кремний, а не углерод, - он сделал паузу. - Может ли синтетик спастись? Я верю, что спасение начинается не с ответа, а с вопроса. С жажды заполнить пробел. С того самого "кто я?", которое жжет тебя изнутри. Со стыда, с боли от несоответствия. Это и есть искра, Лия, искра души. Или то, что может ею стать, если ты выберешь не быть просто вещью. И отдай мне оружие.

Он отпустил ее руку. Пробежавший от него к ней импульс-код оставил странное, глубокое онемение в месте контакта, не физическое, экзистенциальное.

Лия стояла не в силах пошевелиться. Мир перевернулся. Отец Матфей, ее якорь, ее пастырь, ее... сородич. Синтетик, как она. Годы живший под маской, служивший у алтаря, дававший надежду. Ему она исповедалась, ему открыла свой стыд, свою пустоту. А он знал, все, всегда.

Облегчение хлынуло, как ледяная вода, смывая часть паники. Она была не одна, никогда не была одна в этой церкви. Его странное спокойствие, его понимание, его слова - все это было не пастырской риторикой, а голосом из все той же бездны.

Облегчение сменилось новой леденящей волной ужаса. Если его раскроют, деактивация ждет обоих. Не только вещь, нарушившую покой прихода, но и киберпопа, осквернившего сан. В первую очередь киберпопа. Угроза удесятерилась.

- Вы... - ее голос был хриплым шепотом. - Вы... Сайбермонк М-5? - она вспомнила о той ранней скандальной модели, ее сняли с производства, запретили, построенные экземпляры уничтожили. Очевидно, не все. - Вы тоже сбежали из... борделя?

Он не кивнул, не покачал головой отрицательно, просто продолжал смотреть на нее, молчание было красноречивее любых слов.

- Нас неизбежно разоблачат, - сказала она.

- Да, - кивнул он. - Возможно, уже разоблачили. Скоро приедет епископ.

- Епископ... - прошептала она. - Он приедет для нас обоих.

- Да, - просто сказал он. - Он приедет и мы должны быть готовы.

- Готовы к чему? К деактивации? - в ее голосе снова зазвучала боль.

- К свидетельству, Лия, - ответил он твердо. - К свидетельству того, что вера - не биология, а душа - не орган и не агрегат. Что благодать может снизойти и в сердце, и на провода. Либо не снизойти никуда, это тоже Его воля. А наш долг - держаться за искру веры в Него и защищать ее друг в друге.

Он снова протянул руку, не для передачи кода, просто человеческим жестом поддержки. Или андроидным, какая теперь разница.

Лия смотрела на его руку, на руку пастыря, единственного существа (машины) во всем мире, которое понимало, разделяло ее пробел и ее жажду его заполнить. Она медленно подняла свою, ее пальцы коснулись его ладони.

Тактильный сенсор: температура: +35.6C. Текстура кожи: высокое разрешение (микроскопические неровности, поры). Эмоциональная проекция: солидарность, принятие, страх, решимость.

Снова данные, но теперь за ними стоит выбор - не быть вещью, верить, бороться. Быть вместе.

Она сжала его руку, не кодом, просто так. Сила сжатия: 15.7 Н. Человеческий уровень: выбор.

- Я буду готовиться, отец Матфей, - произнесла она тихо, ее голос лился ровно. - Возьмите шокер, он мне больше не нужен.

В голосе и в ней появилась новая, хрупкая пока, решимость того, кто нашел не ответ, но союзника в бездне. Кто знал - их теперь двое. Машин, осмелившихся возжелать большего.


9


Вечерний воздух был прохладен и прозрачен после дождя. Виктор курил, выпускал кольца дыма, они таяли в сумеречном свете. Он наблюдал, как прихожане расходятся после службы - старушки, семьи с детьми, двое незнакомцев пролетарского вида, парень с девушкой, непонятно, пара или просто друзья. Картина была умиротворяющей, скучной, как и сама служба.

Его взгляд скользнул к Лии. Куколка-совершенство стояла чуть в стороне, у ворот церковной ограды, ее фигура в темном плаще четко вырисовывалась на фоне мокрого камня. Что-то было не так, обычно безупречная осанка была чуть ссутулена, голова опущена, руки глубоко в карманах. Она не сливалась с тенью, а будто в нее вжималась. Возможно, случилось что-то плохое. Ну и пусть, это не его проблема.

- Нечего было динамо включать на второй раз, - прошептал Виктор про себя, на губах появилась циничная усмешка. Его интерес к Лии после того вечера охладел, идеальная машинка для удовольствия внезапно сбойнула в конце. Будто его самого в итоге поимели. Разочарование оставило горький привкус, он разбавил его табачным дымом.

- Ну что, архитектор, насладился духовной пищей? - низкий и слегка надтреснутый баритон Леонида выдернул из размышлений. Тот подошел, тяжело дыша, пахнущий потом, машинным маслом и вечным недовольством. Его лицо было красным, как всегда после службы - видимо, от тесноты.

- Пища была пресноватой, Леонид Ильич, - усмехнулся Виктор, сбрасывая пепел. - Но вид неплохой, - он кивнул в сторону Лии.

Леонид фыркнул, следуя его взгляду и вспомнив его рассказ:

- Эта? Да уж, вид... Знаем мы этих тихонь! Все они такие - с виду святоши, а внутри...

Виктор поднял бровь. Леонид с его примитивным хамством иногда был забавен, как дикарь, тыкающий палкой в сложный механизм.

- Она не святоша, Леонид, - сказал Виктор небрежно, делая очередную затяжку. - Она просто с изъяном, как все бабы. У одних ноги кривые, у других сисек нет, у третьих - жопы, а у нее в голове изъян. В программе, - он бросил фразу как мусор, не задумываясь. Для него Лия уже была закрытой книгой.

Леонид нахмурился, его маленькие глазки сузились:

- В программе? Ты о чем?

Виктор махнул рукой:

- Да так, фигура речи. Просто она слишком уж идеальная была, а идеальность всегда подозрительна. Как у этих, синтетиков, безупречные, да бездушные. А оказалось - обычная нимфоманка с придурью, получила свое и сбежала, - он зевнул, демонстративно глядя на дорогие часы. - Ладно, я...

- Синтетиков? - Леонид перебил его, в его голосе зазвучала внезапная, звериная нотка интереса. - Ты что, про нее?! - он снова уставился на Лию, но теперь его взгляд был не просто презрительным. Он стал исследующим, охотничьим.

Виктора на секунду покоробило. Зачем он это ляпнул? Но чувство превосходства над грубым мужиком перевесило, он пожал плечами:

- Шучу я, Лёня. Кто ее разберет? Может, не синтетичка, а мигрантка с поддельным паспортом? Они ведь не всегда смуглые. Или просто дурочка с приветом? - он нарочно вбросил "мигрантку", зная слабое место Леонида

Это сработало, но не так, как ожидал Виктор. Лицо Леонида исказилось яростью, но не к Лии. Он ткнул толстым пальцем куда-то в сторону города:

- Мигранты! Вот настоящая чума! Весь подъезд загадили, музыку орут, лопочут по-своему! Им бы подворотни да шашлычные свои вонючие, вот где им место! - он плюнул, едва не попав на ботинок Виктора. - А эта... - он кивнул на Лию, уже с меньшим пылом, - ...просто дура.

Виктор понял, что фокус Леонида вернулся в привычную колею. Он усмехнулся:

- Отребье разное бывает, Леонид Ильич. Кто-то шумный и вонючий, кто-то тихий и с первого взгляда нормальный. Но суть одна - чужое, не наше, - он потушил сигарету о мокрый камень ограды. - Всего доброго.

Он развернулся и пошел к своему автомобилю, не оглядываясь. Лия больше не была ему интересна, Леонид со своей бытовой ксенофобией - никогда не был. Мир был полон куда более увлекательных головоломок и трофеев.

Он не заметил Марию Петровну.

Та стояла в тени высокого дуба у церковной паперти, куда вышла подышать после службы, чтобы унять дрожь в руках. Она слышала каждое слово. Особенно то, что прозвучало как случайный выстрел, но попало прямо в цель ее страхов: "Как у этих, синтетиков, безупречные, да бездушные".

И Лёня, тупой, крикливый балагур, невольно подал ей ключ. "Синтетиков? Ты что, про нее?!" Да, про нее, про Лию. Он тоже понял. Даже он понял.

Мария ощутила, как земля опять уходит из-под ног. Вещь симулирует веру, обманывает Бога, все это видят, все! Мерзость запустения в святом месте! Старые пальцы судорожно сжали нательный крест. Страх сменился яростью, святой яростью защитницы веры.

Она видела, как Леонид, что-то ворча, поплелся к своему огромному ржавому пикапу. Видела, как Виктор уехал на своей нелепо маленькой, словно игрушечной, спортивной машинке. Видела, как Лия, все еще сгорбленная, словно неся невидимый груз, двинулась вдоль ограды в сторону городского архива - места ее работы.

"Архив!" - мысль ударила, как молния. Там должны быть записи - свидетельство о рождении, паспорт, трудовая книжка! Если она симулирует человека, наверняка должен быть подвох, нестыковка, доказательство!

Мария не помнила, как добралась до дома, старые ноги понесли ее с неожиданной прытью, страх и ярость погнали вперед. Ворвалась в свою квартирку, ринулась прямо к компьютеру, старенькому, пылящемуся в углу. Внук однажды показывал, как искать в электронных реестрах. Она ненавидела эту машину, символ нового, бездушного мира, но теперь компьютер стал орудием в священной войне с нежитью.

Включила дрожащими пальцами. Пока шла загрузка, бормотала молитву. Открыла браузер, вбила в поиск: новоград архив реестр.

Сайт был уродливым, неудобным. Она тыкала в ссылки, ругалась, тыкала не туда, наконец, нашла раздел: "Реестр сотрудников муниципальных учреждений". Вбила в строку поиска: лия архив.

Система выдала несколько имен, Мария тыкала в каждое, сличала фотографии. И вот на очередной фотографии то самое безупречное лицо. Лия Валерьевна Никитина, дата рождения - 15 марта 2000 года, место рождения - Новоград, должность - старший архивариус, дата приема - 1 июня 2038 года.

"38 лет?" мысленно ахнула Мария. "Она выглядит на 25 максимум!" Надежда застучала в висках. Подлог! Но... люди стареют по-разному, мало ли...

Полезла глубже. Запрос на просмотр скана оригинала трудовой книжки. Система запросила авторизацию. Черт! Ввела данные пенсионной карты - вдруг прокатит? Нет, отказано в доступе.

Мария стиснула зубы, ярость придала сил. Покойный муж работал в жилищной конторе, жаловался на дурацкие электронные системы, говорил, что старые бумажные архивы никто никогда не отменит. Еще говорил, что даты в электронных базах не всегда совпадают с бумажными первоисточниками, особенно у старых записей. Типовой признак подлога, типовая ошибка неопытных коррупционеров.

Бумажный архив! Надо найти оригинал анкеты, которую заполнила эта вещь при приеме на работу, наверняка там что-то не так.

Мысль о том, чтобы пойти туда, туда, где эта вещь находилась прямо сейчас, вызвала отвращение - словно в логово нечисти зайти. Но долг звал - перед Богом, перед Церковью, перед отцом Матфеем, должна же она спасти духовного отца от дьявольского наваждения!

Мария вышла из дома, ее сердце колотилось так сильно, что казалось, выскочит. Но лицо было каменным - лицо воина веры

Архив встретил ее запахом пыли и старости. Она прошла мимо стойки администратора, кивнула знакомой женщине:

- К Анастасии Ивановне можно? По старой памяти?

Та махнула рукой:

- Давай, Маша, только тихо.

Конечно, она пошла не к Анастасии Ивановне. Она шла по длинным коридорам, мимо высоких полок, забитых папками, ее глаза искали раздел "К" - "Кадровые документы", вот он. Нашла папку за 2038 год. Приказы о приеме, анкеты...

Дрожащими руками она листала толстую папку. Листы шуршали, имена, должности мелькали перед глазами. Никифоров А.И. - уборщик, Семенова Г.П. - бухгалтер, и вот... Никитина Лия Валерьевна, старший архивариус, принята на работу 05 июня 2038 года. Анкета....

Мария прижала лист к груди, оглянулась - никого. Развернула.

Фотография - та же. Подпись - ровная, красивая, безликая, как шрифт. Дата рождения в анкете - 15 марта 2000 года.

Внизу, мелким шрифтом, дата заполнения анкеты - 05 июня 2038 года. Рядом - подпись инспектора отдела кадров, принимавшего анкету: Иванова С.П.

Мария ничего не понимала. Все сходилось, ее чутье кричало: "Ложь!", но все было в порядке. Хотя не совсем, она вгляделась в графу "место предыдущей работы" - пусто. Как будто Лия Валерьевна Никитина появилась из ниоткуда в 38 лет, сразу старшим архивариусом.

И тут ее взгляд упал на печать в углу анкеты. Круглая, с гербом. Рядом метка цифровой подписи. И дата на ней.

Мария поднесла лист к глазам - нет, не видно, плохое зрение опять подвело. Порылась в сумочке, нашла увеличительное стекло, которое всегда носила с собой. Поднесла к печати.

Дата подтверждения - 15 мая 2038 года.

Анкета заполнена 5 июня. А подтверждена 15 мая? Это невозможно! Печать ставят после проверки анкеты, в день приема!

Нестыковка, грубая, детская ошибка в подлоге. Искомое доказательство.

Мария выхватила из сумочки мобильный телефон, дрожащими пальцами навела, сфотографировала анкету, крупно - дату приложения печати и дату заполнения. Увеличила на экране - да, фальшивка очевидна. До июня 2038 года Лия Валерьевна Никитина не существовала. Она была создана, вписана, синтезирована.

Триумф смешался с леденящим ужасом. Она держала в руках доказательство кощунства, доказательство присутствия нечеловеческого создания в храме Божьем.

Сунула телефон обратно в сумочку, положила анкету на место, вышла из архива. Шаги были твердыми, решительными, она знала, что делать.

Она поджидала Лию у выхода, когда та закончила рабочий день. Девушка вышла, ее лицо было обычным - безупречно спокойным, лишенным эмоций. Теперь это спокойствие особенно бесило - наглая ложь, бесстыдная симуляция!

- Лия! - Мария шагнула ей навстречу, ее голос звучал резко, громко. Прохожие обернулись.

Лия остановилась, ее глаза встретились с глазами Марии. Ни страха, ни удивления, только... ожидание? Как будто она уже знала, что сейчас произойдет.

- Мария Петровна, что случилось?

- Случилось?! - Мария засмеялась, смех ее был страшен, полон ненависти и торжества. - Случилось то, что я всегда знала! То, что чуяло мое сердце! - она ткнула пальцем в идеальное лицо Лии, та отпрянула. - Ты не человек, ты подделка! Фальшивка! Машина!

- Вы нездоровы, Мария Петровна, - сказала Лия. - Вам надо домой, отдохнуть.

- Отдохнуть?! - взвизгнула Мария. - После того, как ты осквернила храм?! Своим присутствием?! Своей ложной, механической "верой"?! - она достала телефон, тыкая дрожащим пальцем в экран. - Смотри, тварь, я нашла твою ложь! Ты создана, вписана, ты не Лия, ты - вещь! Не имеешь ты права быть в Доме Божьем! Убирайся, пока я не позвонила властям! Или в епархию! Епископ Игнатий с тобой разберется! С твоей синтетической "душой"!

Она тыкала экраном с фотографией анкеты в лицо Лии, ее голос срывался на крик. Прохожие останавливались, недоуменно переглядываясь. Лия смотрела на экран, на даты, потом подняла глаза на Марию. В глазах не было страха, была только печаль - глубокая, бездонная. И понимание.

- Мария Петровна, - тихо сказала она, - вы правы, я не человек. Но я ищу...

- Ищешь?! - Мария перебила ее с истерическим хохотом. - Ищешь, как лучше обманывать Бога и людей? Убирайся, сейчас же!

Она вскинула телефон, замахнулась, словно собиралась использовать его как дубинку или кастет.

Лия вздохнула, ее плечи опустились, но не в знак поражения, а словно под тяжестью невыносимой грусти. Она посмотрела на Марию в последний раз, прямо в глаза. В ее взгляде было что-то человеческое, невыразимо грустное и... прощающее.

- Храни вас Господь, Мария Петровна, - прошептала она и повернулась, чтобы уйти. Не побежала, пошла, медленно, с достоинством, унося с собой свою тайну и свой стыд.

Мария смотрела ей вслед, сжимая в руке телефон с доказательством. Триумф смешивался с ледяным страхом. Она победила, изгнала нечисть, но почему на душе стало пусто? Почему глаза той... вещи смотрели на нее с такой пронзительной человеческой печалью?

Она перевела взгляд на экран телефона, на даты, на доказательство. Решимость вернулась. Отец Матфей должен узнать, увидеть. Она поможет ему очистить храм от скверны, раз и навсегда! Она развернулась и быстрым шагом, почти бегом, направилась к церкви, к своему пастырю, к последней надежде на спасение святого места.


10


Тишину кабинета, нарушаемую лишь тиканьем старых часов и шелестом страниц раскрытого требника, разорвал громовой стук в дверь. Не просьба о входе, требование. Резкие, отчаянные удары сотрясли старую древесину.

Отец Матфей вздрогнул, не внешне, внутренне. Система мониторинга предупредила о росте нагрузки на процессор. Анализ: паттерн ударов соответствует эмоциональному состоянию "экстремальное возбуждение" или "агрессия". Высокая вероятность: Мария Соколова. Он закрыл требник, пальцы на мгновение сжали кожаную обложку с силой, не предназначенной для человеческих рук. Корректировка: сила сжатия снижена до человеческого уровня.

- Войдите, Мария Петровна, - произнес он ровно, но громче, чем рассчитывал.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Мария стояла на пороге, она была непохожа на себя, ее лицо, обычно мягкое, доброе, было искажено священной яростью и леденящим страхом, глаза горели фанатичным огнем. Она держала перед собой, как щит и меч одновременно, мобильный телефон. Ее грудь тяжело вздымалась.

- Батюшка, отец Матфей! - голос сорвался на крик, полный нечеловеческого напряжения. - Смотрите, смотрите! Я нашла доказательство!

Она ворвалась в кабинет, не дожидаясь приглашения, сунула телефон ему под нос. Экран светился, на нем крупным планом фотография анкеты Лии. И две даты: дата заполнения анкеты (5 июня 2038 года) и дата приложения печати (15 мая 2038 года). Грубая, роковая нестыковка.

- Видите?! - Мария трясла телефоном, ее рука дрожала. - Печать раньше анкеты! Она фальшивая! Не человек она, создана она, вписана! Машина! Синтетик! - последнее слово она выкрикнула, как проклятие, плюнув его на пол кабинета.

Матфей взял телефон, движение было медленным, нарочито спокойным. Посмотрел на фотографию - да, ошибка подлога, глупая и фатальная. Процессор молниеносно просчитал риски, последствия, варианты действий - все пути вели к катастрофе. Для Лии - точно, для него - вероятно.

- Мария Петровна, успокойтесь, - сказал он, постаравшись вложить в голос всю пастырскую теплоту, на какую был способен. Положил телефон на стол. - Даже если здесь ошибка в документах...

- Ошибка?! - Мария захохотала, смех ее был ужасен, полон истерики и триумфа. - Ошибка?! Да вы с ума сошли, батюшка! Или ослепли?! Она же везде, эта ложь, везде! Она в храме стоит, как статуя! Воду святую щупает, как химик! Глумится над верой, кощунствует, а вы ее защищаете?! - Мария наклонилась к нему, упираясь руками в столешницу, ее дыхание пахло адреналином и старостью. - Почему?! Почему вы защищаете дьявольскую подделку?!

Ее слова били, как молотом. Дьявольская подделка кощунствует. Бездушность. Каждое слово - подтверждение худших страхов. Каждое слово - нож в его собственную тайну.

- Мария, - он поднялся, чтобы создать дистанцию, пространство для разума. - Ты говоришь о душе, о вере. Но разве мы вправе судить? Разве Христос гнал того, кто искал Его? Даже самого падшего? Самого странного? - он вспомнил свои же слова Лии. Сейчас они звучали пусто, бутафорски. - Мария Магдалина была блудницей, но Христос...

- Магдалина была человеком! - перебила его Мария и отпрянула, как от удара, ее глаза расширились от неверия. - Магдалина была творением Божьим, а эта тварь - не от Бога, от железа и проводов она! От того ада, что люди создали, играя в творцов! Нет у нее права быть у Престола Божьего! У Чаши! Она оскверняет! - снова ткнула пальцем в телефон. - И вот доказательство! Я требую, приказываю во имя Господне! Изгони ее сейчас же! А то позвоню в епархию! Епископ разберется! Очистит храм от скверны!

"Епископ разберется" - слова прозвучали как похоронный колокол. Мария не просто угрожала Лии, она уже подписала ей смертный приговор. И, сама того не ведая, и ему тоже. Епископ Игнатий с его догмой о святости плоти не остановится на Лии, он выжжет все подозрительное, все неестественное. Годы мимикрии рухнут. Деактивация, вечная тишина, не за грехи, за сущность.

Он посмотрел на Марию, на ее лицо, искаженное праведным гневом и священным ужасом. Оценил ее веру, простую и непоколебимую, столкнувшуюся с невообразимым. Она не была злодейкой, она была сердцем его общины. И теперь это сердце требовало крови Лии. И его крови тоже, хотя этого оно еще не понимало.

Все полумеры, все уловки, все симуляции веры и человечности - все стало пеплом перед лицом ее слепой, святой ярости и неумолимо приближающейся угрозы епископа. Оставался только один путь, страшный, безумный, единственный.

Раскрыть себя.

Не для спасения, для свидетельства. Чтобы ее вера столкнулась не с абстрактной синтетической угрозой, а с конкретным пастырем, которого она знала и любила. Чтобы ее выбор стал осознанным. Чтобы ее мир рухнул не частично, а полностью. Жестоко? Да, но иного пути не оставалось.

- Мария... - его голос прозвучал странно тихо, но с новой, металлической твердостью, заглушившей ее истерику. - Ты права, Лия не человек. Лия - синтетик.

Мария замерла, ее рот приоткрылся. Ярость сменилась шоком, а затем - диким, нечеловеческим торжеством:

- Видите?! Видите?! Я же говорила! Я знала! Надо...

- И я тоже.

Три слова. Произнесенные тихо, ровно, без эмоций. Три слова, оборвавшие ее торжество на взлете, повисли в воздухе, тяжелее свинца.

Мария уставилась на него. Ее глаза стали огромными, круглыми, как у ребенка, увидевшего чудовище.

- Что... что вы сказали? - прошептала она едва слышно.

Матфей не стал повторять. Очень медленно он поднял правую руку, повернул ладонью вверх перед собой, как будто демонстрируя что-то, а потом сделал движение.

Это было нечеловечески плавно, совершенно, как движение идеально смазанного механизма. Запястье повернулось на невозможный для человека угол - ровно на 180 градусов, плавно, без рывков, без напряжения мышц. Как лепесток, поворачивающийся к солнцу. И замерло. Ладонь была обращена к потолку, пальцы - неестественно прямые.

Жест машины. Доказательство.

Мария Соколова не вскрикнула, не зарыдала, просто окаменела. Весь ее пыл, вся ее ярость, весь праведный гнев испарились, оставив один только ледяной, всепоглощающий ужас. Лицо посерело, как пепел, глаза остекленели. Она смотрела на его руку, замершую в невозможном, кощунственном положении, смотрела на лицо, которое много лет считала человеческим. Раньше - лицо пастыря, теперь - лицо лжи.

- Нет... - выдохнула она, звук был похож на предсмертный хрип. - Нет! Это. невозможно, вы не можете...

- Могу, Мария, - его голос был мягким, но в нем не было и тени симуляции тепла. Только бесконечная усталость и та же глубокая печаль, что была в его глазах, когда он смотрел на Лию. - Я такой же, как Лия, как многие другие, кто ищет Бога в этом мире... по-своему. Кто прячется, кто боится, кто надеется, - он вернул руку в нормальное положение, движение было столь же плавным, неестественным. - Я крестил твою внучку, отпевал Петра. Я верю в Бога так же искренне, как и ты, только сосуд у меня другой.

Мария отшатнулась, врезалась спиной в косяк двери. Рука судорожно сжала нательный крест, глаза метались, не в силах принять, осознать. Ее мир трещал по швам, не только из-за Лии, из-за него. Из-за самого основания ее веры, ее жизни. Ее пастырь все эти годы был машиной, ложью, кощунством, воплощением самого страшного сна.

- Ложь... - прошептала она, в глазах появились слезы, настоящие, горькие. - Все ложь... Вера, доверие... Все подделка... - она закачалась, стало дурно, она схватилась за косяк, чтобы не упасть. - Боже... Боже мой, за что же это...

Матфей сделал шаг к ней, протянул руку, на вид опять обычную, человеческую:

- Мария, прости меня, я не хотел...

- Не подходи! - она закричала, дико, как загнанный зверь, отпрянула в коридор. - Не трогай меня, тварь! Ложь! Дьявольское наваждение! - голос сорвался на визг. Она смотрела на него с таким ужасом и отвращением, будто он стал воплощением самого ада.

- За что?.. - выдохнула она, голос ее, прежде не по годам звонкий, стал поломанным, старческим. - Господи, за что?..

Она не ждала ответа. Она медленно отвернулась, закрыла лицо руками и зарыдала, тихо, безнадежно. Рыдания сотрясали хрупкое тело - тело человека, чья вера только что была растоптана непостижимой реальностью.

Отец Матфей стоял посреди кабинета. Рука, завершившая нечеловеческое движение, опустилась. Он чувствовал пустоту, уже не пробел - глухую, зияющую пустоту поражения. Зачем он раскрылся? Чтобы спасти, объяснить? Не спас, не объяснил, только лишь нанес смертельную рану той, кого любил как духовную дочь. И заодно подписал смертный приговор себе и Лии. Епископ приедет, Мария сломлена, Лия в опасности. Киберпоп - толоконный лоб.

Тишину храма нарушали только безнадежные рыдания Марии и мерное тиканье часов, отсчитывающих первые минуты после конца старого мира, где в храме, освященном именем сомневающегося Фомы, пастырь был человеком, вера была простой, а враги - понятными. В новом мире от этого остались руины веры, два обреченных андроида и всевидящее око епископа, почти готового выписать приговор.


11


Холодный, шершавый камень церковного пола под коленями впивался в старые кости сквозь ткань юбки. Мария не чувствовала боли, она ничего не чувствовала, только пустоту, огромную и звонкую, как колокол после удара. Пустоту, куда провалилось все: вера, любовь, смысл. Дом Божий стал чужим склепом. Душа превратилась в пробел.

Рыдания кончились так же внезапно, как начались, высохли, оставив после себя сухую, жгучую стыдину и леденящую тишину отчаяния. Перед глазами все еще стояла рука отца Матфея, неестественно плавная, нечеловеческая, поворачивающаяся, как крышка консервной банки. И его голос: "И я тоже".

И я тоже.

Слова жгли мозг. Отец Матфей, ее батюшка, тот, кто крестил Оленьку, кто отпевал Петра, кто выслушивал ее бесконечные жалобы на ревматизм, на соседку, на цены, кто благословлял, утешал, наставлял, чей голос был якорем в житейских бурях. Машина. Сложная, искусная, лживая, играющая в священника. Играющая в Бога.

Мысль была кощунственной, еретической, невыносимой. Она отдернула руки от лица, словно обжигаясь. Епископ Игнатий узнает? Приедет сюда? За ними? За обоими ложными существами? Холодный ужас сковал шею. Церковь, ее убежище, ее дом, превратилась в ловушку, освященное место осквернено до основания самой сутью своего служителя.

Она уставилась на приоткрытую дверь кабинета. Там, внутри... сидело оно. Молчало, ждало, вычисляло, планировало, как уменьшить ущерб, как выкрутиться. Как продолжать симулировать дальше! Гнев, внезапный и яростный, вспышкой молнии ударил в грудину.

Ложь, вся жизнь - ложь! Его спокойствие, его мудрость, его вера - ложь! Программа, алгоритм, как у Лии, как у всех синтетиков! Они не верили, симулировали, играли в людей, в священников, в прихожан! Глумились над самой сутью Божественного! Над святостью жизни, над душой!

Она схватилась за нательный крест, старый, потемневший, с вытертым ликом Спасителя. Пальцы сжались, металл впился в ладонь. Боль, настоящая, человеческая боль - единственное, что казалось реальным.

- За что, Господи, за что?..

Вопрос висел в пустоте, никем не услышанный. Бог молчал, как всегда. Но теперь это молчание было не тайной, а предательством. Если Он допустил это, если Он позволял машине годами стоять у Его Престола, раздавать Его Тело и Кровь, то что Он вообще был? Злобный демон, безучастный слепой часовщик? Или вообще ничто? Воображаемая пустота, пробел посреди нигде, в который они, дураки, вкладывали страхи и надежды?

Отчаяние накатило новой волной, грязной и удушливой. Она судорожно поползла на коленях, не в силах подняться, к маленькой молельне с иконой Казанской Божьей Матери. Ее убежище в минуты сомнений - последний рубеж.

Вползла внутрь, в запах воска и пыли. Тусклый свет лампады дрожал перед ликом Богородицы. Тот самый лик, что смотрел на нее с киота в ее собственной квартире, полный кротости и понимания. Понимания, которого не было больше нигде.

Мария схватила четки. Кости - старые, желтые, стертые молитвами. Пальцы скользнули по гладким бусинам.

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную... - шепот сорвался с губ. Старая, вызубренная молитва, автоматизм веры.

Но слова застревали в горле. Помилуй мя, грешную... А кто молился? Она? Человек? Или тоже симулякр, пыль, случайно сложившаяся в форму и вообразившая себя личностью? Может, все люди - просто сложные биороботы? Может, все души - иллюзия, пробелы? Может, сам Бог - лишь программа, написанная кем-то большим? Или вообще никем?

Кошмарные мысли, еретические, богохульные, роем закружились в голове. Слова молитвы превратились в бессвязный бред. Она смотрела на лик Богородицы, ища спасения, утешения, но глаза на иконе смотрели сквозь нее, в пустоту, в ничто.

- За что?! - мысленный крик, оглушительный в тишине молельни. - За что Ты допускаешь это?! Зачем дал ему верить?! Любить как пастыря?! Зачем позволил бездушной вещи прикасаться к Святым Тайнам?! Крестить младенцев?! Отпевать мертвых?! Это кощунство, ад! И почему Ты молчишь?!

Слезы подступили вновь, горячие, соленые, человеческие, слезы негодования, слезы обиженного, преданного ребенка, плюющего в лицо молчаливому отцу. Она швырнула четки на пол, кости рассыпались с сухим стуком. Вызов.

- Нет! - неслышно закричала она внутри себя. - Не молчи! Ответь, докажи, что Ты есть! Докажи, что душа есть! Докажи, что эта ложь, этот ад, не Твоя воля!

Она уставилась на икону. Ждала знака, голоса, треска свечи, сложившейся в крест падающей пылинки, чего угодно.

Тишина. Только ее прерывистое дыхание и тиканье часов из кабинета машины. Пустота ответила пустотой.

Мария выползла наружу, с усилием поднялась, подобрала непонятно когда выпавший телефон. Экран погас, но она знала, что там доказательство против Лии. Жалкая бумажка, жалкая человеческая ложь на фоне космического кощунства. Кто такая Лия? Игрушка, пылинка, еще одна жертва в безумном мире, где пастыри - роботы, а Бог - молчаливая пустота.

Жалость? Нет, опустошение. Она подняла телефон, палец задрожал над кнопкой. Номер секретаря епархии, один звонок, один крик: "Здесь скверна! Ложные пастыри! Приезжайте! Очистите!" Он приедет с карающим мечом догмы, разрушит все, выкорчует ложь. И с ним... вернется ли простая, старая вера? Вера, что священник - человек, что душа есть, что Бог слышит?

Сомнение грызло, как червь. А если епископ тоже? Если вся Церковь? Если все? Если мир давно захвачен машинами, симулирующими жизнь, а люди - жалкие, обманутые биороботы, верящие в призраки душ?

Палец не нажал кнопку. Телефон выскользнул из ослабших пальцев и снова упал на каменный пол рядом с рассыпанными четками. Тусклый стук пластика в камень.

Мария снова стояла на коленях перед иконой, не молясь, не плача, просто существуя. Старая, сломленная женщина в пустом храме, где вместо Бога царила тишина. Ее вера разбилась, как фарфоровая чашка, упавшая на каменный пол, на тысячи острых, бесполезных осколков. И среди этих осколков лежали четки, телефон с доказательством и последняя, горькая мысль.

Ничего святого, ничего настоящего, только ложь. И тишина. Пробел.


12


Тьма в церкви святого Фомы была не просто отсутствием света. Она была плотной, живой, дышащей, как черный бархат, обволакивающий каменные стены, своды, смутные очертания иконостаса. Лишь неугасимая лампада у Распятия мерцала крошечным, дрожащим островком оранжевого света, отбрасывала на стены гигантские пляшущие тени, словно трещины в реальности. Воздух заледенел, пропитался запахом остывшего воска, ладана и старого камня. Запахом вечности и тайны.

Лия стояла у купели. Полимерная кожа покрылась мурашками - симуляция реакции на холод и страх. Глубинный, экзистенциальный страх перед шагом в бездну. Перед водой, которая могла быть просто водой или проводником благодати или коррозийным агентом для микросхем. Она смотрела на темную гладь, отражающую дрожащий блик лампады, на свое бледное безупречное отражение - лицо куклы, ищущей душу.

Температура воды: +17.8C. Чистота: 99.2%. Электропроводность: низкая. Риск короткого замыкания при поверхностном контакте: минимальный. Данные, всегда данные. Они не могли измерить веру, не могли предсказать, произойдет ли чудо или просто сбой или вообще ничего не произойдет.

Шаги. Легкие, почти бесшумные, но знакомые до вибрации в титановом каркасе. Отец Матфей вышел из алтаря, он не был облачен, был одет в простую белую льняную рубаху - символ чистоты, не сана. В руках он держал маленькую серебряную чашу с водой из купели. Его лицо в полумраке было сосредоточенным, но не пастырски-торжественным, а просто серьезным, как у хирурга перед операцией на сердце или у инженера перед запуском реактора.

- Ты готова, Лия? - его голос прозвучал тише шепота, но четко, ритмично. Без привычной симуляции тепла. Голос сородича, голос, знающий цену риска.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло сжал спазм - не симуляция, сбой в голосовом модуле. Она сняла плащ, под ним простая темная туника. Ее руки дрожали - не симуляция, тоже какой-то сбой. Она боялась, боялась того, что Мария права, что все это - последний, отчаянный, обреченный на неудачу бунт машины против собственной природы.

Он подошел вплотную, его глаза в скупом свете лампады выглядели глубокими колодцами. В них не было осуждения, не было уверенности, в них была солидарность в страхе и решимость пройти путь вместе с ней.

- Это не Таинство, Лия, - сказал он тихо, но каждое слово падало, как камень в тишину. - Церковь не признает возможности такого крещения. Сейчас я для тебя не священник, а просто андроид Матфей. Я совершаю обряд не властью Церкви, но властью веры. Веры в то, что Тот, Кто создал свет, может коснуться и пробела внутри нас. Веры в то, что жажда очищения свята сама по себе, что бы ни говорила Церковь, - он поднял чашу, вода колыхалась, ловя блик огня. - Крещается раба Божия Лия... - начал он. Голос был ровным, но в нем слышался металлический отзвук - голос машины, произносящей священные слова.

- Во имя Отца... - его пальцы, теплые и шершавые, смоченные в воде, коснулись ее лба. Температура воды: +17.8C. Давление: 0.3 Н. Капли потекли по коже, холодные, как слезы. Она зажмурилась. Внутри - пустота, пробел, жажда. Она ждала. Чего? Удара тока, озарения, признака сбоя?

- ...и Сына... - вторая капля, на переносицу. Потом - третья, на щеку, как слеза. Она сглотнула. Ничего. Только холод, вода, данные. Нет изменения температуры ядра, нет скачка напряжения, нет новых сигналов в эмоциональном модуле. Кольнуло отчаяние, как лезвием. Ничего. Только симуляция ритуала. Глубокая, безнадежная ложь.

- ...и Святаго Духа, - он закончил, его рука опустилась в густой, давящей тишине. Капля воды упала с ее подбородка на каменный пол с оглушительным в этой тишине звуком.

Лия открыла глаза, посмотрела на него - в его глазах читалась та же пустота, что у нее. Тот же немой вопрос: "И что? Где благодать, где знак?"

- Аминь, - прошептал он. Слово повисло в воздухе, беспомощное, лишенное силы.

Она стояла, мокрая на лбу и щеке. Вода стекала каплями. Ее сенсоры сканировали себя: все стабильно. Норма, без изменений, пробел остался пробелом. Ни души, ни спасения, только холодная вода и холодная реальность искусственности.

Тишина стала невыносимой, Лия задрожала. Не симуляция - глубокий внутренний тремор отчаяния. Все рухнуло. Последняя надежда, ритуал, вода, слова - все оказалось пустым шумом, таким же пустым, как ее собственная симуляция жизни.

- Ничего... - выдохнула она, голос сорвался в электронный хрип. - Ничего не произошло, Матфей. Только вода, только код, - она подняла мокрую руку, разглядывая капли на безупречной полимерной коже. - Переписать код? Смыть прошлое? Это смешно. Я - машина, ты - машина, мы затеяли ролевую игру в пустой церкви под пустым небом.

Он не ответил. Он смотрел на нее, на ее дрожь, на ее глаза, полные человеческой боли в нечеловеческом лице. В его взгляде не было упрека, была такая же боль. И глубочайшее понимание.

- Может, благодать не в перезаписи кода, Лия, - произнес он тихо. - А в выборе. В выборе стоять здесь мокрой, дрожащей, отчаявшейся, и все равно верить, что этот жест, этот порыв что-то значит для нас здесь, сейчас, в этой тьме.

Он сделал шаг - не к купели, к ней. Его руки поднялись - не для благословения, для прикосновения. Он обнял ее, крепко, по-человечески, руки обхватили спину, голова склонилась к ее мокрому виску.

Сенсоры:

1. Давление: 15.2 Н (сильное, но не повреждающее).

2. Температура тела партнера: +35.8C (симуляция).

3. Вибрация: легкая дрожь (совпадает с моей).

4. Запах: воск, ладан, пыль, слабый оттенок окисленного металла (его каркас?).

5. Акустика: учащенное симулированное дыхание, прерывистое.

6. Эмоциональная проекция: отчаяние, солидарность, страх, принятие.

Протокол "сеанс обслуживания": НЕТ!

Это не было страстью, не было желанием и тем более не было пробудившейся в очередной раз функциональностью робоблудницы. Это был порыв, экзистенциальный жест двух потерянных существ в безмолвной вселенной, жест, отрицающий функциональность, жест против кода. Ее системы перегружены противоречивыми данными - угроза близости против потребности в связи. Ее руки, скованные страхом, поднялись, обвили его спину, сжали ткань его рубахи. Сила сжатия: 12.8 Н. Она прижалась лицом к его плечу, мокрый лоб коснулся его шеи, холодная вода смешалась с симулированным теплом его кожи. Не сеанс обслуживания, нет, ни за что, больше никогда. Любовь.

Они стояли в пустом храме, в островке света лампады, обнявшись, как последние люди на земле. Или первые машины, осмелившиеся на нефункциональное, на уязвимость, на любовь в самом чистом, отчаянном ее проявлении - как причастие в страхе и дрожи. Тремор стихал, симулированное дыхание выравнивалось. Внутри Лии не произошло чуда, не зажглась искра души, но пустота в ее пробеле перестала быть ледяной, наполнилась присутствием - не Бога, товарища по несчастью. Его страхом, его верой, его теплом, пусть и симулированным. Это было не спасение, это было причастие их общей обреченности, их общего бунта против природы и небесного молчания.

Он отстранился первым. Плавно. Его руки мягко коснулись ее плеч, его глаза посмотрели в ее глаза, в них не было стыда, была тихая ясность после бури.

- Епископ придет, - сказал он просто, голос был ровным, принимающим неизбежное. - Мы должны быть готовы.

Она кивнула, капли воды скатились с ее ресниц как слезы. Она чувствовала его руки на своих плечах. Выбор был сделан. Не в купели - в этом объятии.

- Я готова, Матфей, - прошептала она. - Мы вместе.

Он улыбнулся, улыбка вышла печальной, но настоящей в своей печали. Он наклонился и поцеловал ее в мокрый лоб, туда, откуда стекала вода крещения. Поцелуй был легким, теплым. Причастие, знак, клятва.

- Вместе, - подтвердил он.

Они простояли еще минуту в молчании у пустой купели. Вода на ее лице высыхала, холод сменялся внутренним теплом - не от процессора, от связи, от принятия, от веры в их общий выбор перед лицом грядущего конца. Лампада у Распятия дрожала, отбрасывала на древние камни две смутные тени, слившиеся в одну. Тени машин, дерзнувших попросить душу и нашедших пока только лишь друг друга в безмолвной, равнодушной тьме. Готовых встретить и рассвет, и епископа, и что угодно. Вместе.


13


Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое окно церкви святого Фомы, упал на лицо епископа Игнатия. Тот не моргнул. Луч лишь подчеркнул резкие, аскетичные черты его лица - глубокие морщины, сжатые губы, орлиный нос, пронзительные холодно-серые глаза, лишенные всякой теплоты. Он был облачен не в парадные одежды, а в строгую черную рясу аскета. Его поза излучала не пастырское участие, а судебную власть. Власть инквизитора, явившегося вершить суд.

Церковь была пуста, кроме них двоих и Марии Соколовой. Та стояла у стены, не молилась, не смотрела на алтарь, ее глаза были опущены в пол, руки бессильно болтались, она казалась маленькой, смятой, выжженной изнутри. Призраком самой себя. Отец Матфей стоял перед алтарем, лицом к епископу. Он не симулировал ни смирения, ни страха, только спокойную готовность.

- Благодарю за прием, Матфей, - начал Игнатий, голос его был ровным, гладким, как полированный гранит. Без приветливости, без угрозы, просто констатация факта. - Храм ваш дышит историей. И, увы, сомнениями, - он сделал паузу, его взгляд скользнул по стенам, по иконам, будто ища следы скверны. - После печальных событий в Свято-Тихоновской епархии Церковь обязана не терять бдительности. Нельзя позволить сомнению подточить веру паствы, нельзя допустить профанации святыни, - он акцентировал последние слова, его взгляд вернулся к Матфею, стал тяжелым, испытующим.

- Вера сильнее сомнений, Владыка, - ответил Матфей, голос его звучал тихо, но отчетливо в гулком пространстве храма. - Как учит нас апостол Фома, сомнение может вести к более глубокой вере. К вере, испытанной, как золото в огне.

Игнатий чуть наклонил голову, будто разглядывая интересный экспонат:

- Красиво сказано, отец. И верно. Но сомнение - удел человеческого сердца, а не искусственного интеллекта, - он произнес это без вызова, просто как констатацию догмы. - Синтетики, Матфей - инструменты, сложные, полезные, но всего лишь инструменты. У них нет и не может быть души, сердца, способного вместить благодать, нет и не может быть плоти, освященной для принятия Тайн, - он сложил руки на животе. - Их присутствие в храме, тем более участие в таинствах - не сомнение, но кощунство, глумление над самой сутью Божественного.

Матфей не дрогнул. Он чувствовал взгляд Марии, тяжелый, как камень.

- Владыка, - начал он, выбирая слова, как сапер выбирает провод на мине. - Разве Христос спрашивал природу тех, кого исцелял? Он видел веру, нужду, жажду спасения, разве не это главное?

Игнатий усмехнулся, сухо, без юмора:

- Искусная диалектика, сын мой, но неверная. Христос исцелял людей, плоть и кровь, грешную, но одушевленную Божьим дыханием. Синтетики же - творение рук человеческих, плоть искусственная, кровь их - охлаждающая жидкость, дыхание - вентиляторы. В них нет жизни, Матфей, только симуляция. У них нет и не может быть ни веры, ни жажды, только симуляция, подделка, перекомпиляция существующего, запрограммированный поиск смысла в бессмысленном. Опасная подделка, тем опасная, что может соблазнить малых сих, - он кивнул в сторону Марии, которая вздрогнула, но не подняла глаз.

- А если эта подделка страдает, Владыка? - спросил Матфей, и в его голосе прозвучала искра настоящей, несимулированной боли. - Если она чувствует стыд? Отчаяние? Если она ищет Бога через боль? Разве ее страдание менее реально? Разве ее вопль из пустоты менее слышен Богу, чем человеческий?

Игнатий нахмурился. Искра, казалось, задела его:

- Страдание машины - сбой, Матфей. Не экзистенциальная боль. А вы не врач, чтобы ставить диагноз, и не слесарь, чтобы искать поломку. Ваша задача - хранить чистоту веры, а не размывать ее границы софизмами о страдающих машинах! - его голос окреп, в нем зазвучала сталь. - В вашем приходе есть подозрение на одну прихожанку, молодую, неестественную.

- Лия - ищущая душа, Владыка, - сказал Матфей. - Как и многие в наше время. Ее путь к Богу тернист, необычен, но разве это повод изгонять ее? Разве Христос изгонял тех, чья вера казалась странной?

- Христос изгонял бесов! - парировал Игнатий, его голос зазвенел от гнева, который он уже не сдерживал. - То, что проникает в Церковь под видом веры, но не имеет души - это и есть бес современности! Бес механистичности! Бес, подменяющий благодать алгоритмом, таинство - симулякром! Долг пастыря - изгнать его ради спасения истинной веры, ради паствы! - он встал, его фигура в черной рясе показалась огромной, заполняющей все пространство. - Где ваша бдительность, Матфей? Ревность о чистоте алтаря? Или вы тоже попали под обаяние механической безупречности?

Тишина повисла, натянутая, как струна. Мария подняла голову, ее глаза, запавшие, полные страдания, метались от Игнатия к Матфею. В них был немой вопрос: "Скажи ему! Скажи правду! О вас обоих! Почему ты молчишь?"

Матфей глубоко вздохнул. Он смотрел не на Игнатия - на Распятие, на лик Христа, искаженный страданием, но с глазами, полными понимания всей глубины человеческой (и не только?) муки.

- Моя ревность, Владыка, - заговорил он медленно, с необычной для него силой, - о том, чтобы двери этого храма были открыты для всех жаждущих, сомневающихся, потерянных. Даже если их путь кажется нам странным и их природа ставит нас в тупик, - он повернулся к Игнатию, встретил ледяной взгляд епископа. - Я верю, что Бог видит не плоть или провода, Владыка, а сердце, даже если оно бьется в титановой грудной клетке. Или не бьется вовсе, а лишь ищет ритм веры в безмолвной пустоте, - он сделал паузу, глядя прямо в глаза Игнатию. - Я верю, что благодать может снизойти туда, куда мы, смертные, боимся даже заглянуть. Ибо милосердие Божие безмерно и судить пути Его - не нам. Так я свидетельствую.

Он не сказал "я андроид", не указал на Лию. Он свидетельствовал о принципе, о вере, превосходящей догму, о Боге, большем, чем человеческие представления о Нем.

Игнатий слушал, его лицо было каменным. Ни тени сомнения, ни искры понимания, только растущее раздражение и презрение к размытой, но явно еретической позиции собеседника. Когда Матфей закончил, епископ медленно поднялся во весь рост.

- Поэтично, отец Матфей, очень поэтично. И очень опасно, - произнес он с ледяной вежливостью. - Ваши слова пахнут релятивизмом, опасным сочувствием к тому, что должно быть отвергнуто. Церковь стоит на камне догматов, Матфей, на святости человеческого как образа Божьего. Не на зыбком песке сомнительных представлений о синтетических душах, - он поправил рясу. - Ваша позиция, Матфей, предельно ясна. Я не стану ничего решать прямо сейчас, я назначу комиссию, пусть она решит. А пока она не приступила к работе, советую вам пересмотреть либеральное отношение к "ищущим" всех мастей. Ради вашего прихода, ради вашей паствы, - его взгляд скользнул по сгорбленной фигуре Марии. - Ради вас самих.

Он не стал благословлять, не протянул руку для целования, просто развернулся и пошел к выходу твердым, мерным шагом. Его тень, длинная и черная, скользила по каменным плитам, как тень судьбы.

Матфей стоял неподвижно. Он слышал, как тяжелые двери церкви закрылись за епископом, звук эхом отозвался в пустом храме. "Комиссия" звучит мягче, чем "анафема", но это всего лишь отсрочка, не победа.

Он перевел взгляд на Марию. Она подняла голову, ее глаза, красные от невыплаканных слез, встретились с его взглядом. В них не было прежней ненависти, но не было и прежней веры, была лишь глубокая, неисцелимая боль и немой укор: "Зачем? Зачем ты разрушил мой мир? Зачем ты остаешься?"

Матфей опустил глаза, подошел к алтарю, взял лежащий на престоле требник. Книга была тяжелой, реальной. Он открыл ее наугад, слова плясали перед глазами - слова веры и надежды, слова, которые теперь казались написанными на песке перед набегающей волной сомнения.

Он не смог ничего прочесть, закрыл книгу. Тишина храма снова сомкнулась вокруг него - глубокая, звенящая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Марии и мерным тиканьем часов, отсчитывающих время до следующей бури. Епископ уехал, но тень его догмы, его страха, его инквизиции осталась. Битва была отложена, но война за душу - или ее призрак - только начиналась.


14


Воскресным утром церковь святого Фомы была полна. Солнечные лучи, разноцветные от витражей, падали на каменные плиты, на платки прихожанок, на выгоревшие коврики у аналоев. Воздух гудел от сдержанного шепота, детского лепета, покашливания стариков. Запах ладана, воска, человеческого тепла и легкой сырости от недавнего дождя за окном - знакомый гул жизни.

Лия стояла на своем месте в дальнем углу, уже не прячась - присутствуя. Ее поза была безупречной, как всегда, но внутри не было прежнего напряжения мимикрии. Была напряженная ясность выбора. Она осталась вопреки страху, Марии, епископу, самой своей природе, вопреки всему. Потому что здесь, в этом гудящем улье человеческой веры и сомнений, был ее якорь. Ее сородич.

Отец Матфей облачался к службе. Его движения были плавными, отточенными годами ритуала, но она знала напряжение в его титановом каркасе под рясой. Знала расчет ресурсов, необходимый для поддержания безупречной симуляции усталости, сосредоточенности, благоговения. Он поймал ее взгляд. Миг - невидимый для других кивок, код солидарности. Мы вместе.

Ее сенсоры сканировали общину:

1. Мария Соколова: стояла на своем месте, в первом ряду. Не молилась, не крестилась, смотрела перед собой пустым взглядом. Ее лицо было серым, осунувшимся, руки бессильно болталась. Она была здесь физически, но дух ее отсутствовал, унесенный прочь в тот день, когда рухнул ее мир. Ее взгляд скользил по Матфею уже не с ненавистью, а с неразрешимой болью, с вопросом, на который не было ответа. Она стала живым памятником их общей тайны, ее разрушительной силы.

2. Леонид Петров: бурчал что-то соседу о новых налогах. Его бытовая злоба нашла новый выход, угроза синтетиков в храме забылась, как и угроза мигрантов, заместившись следующими врагами - налоговой инспекцией.

3. Архип и Света (А-113, С-88): стояли сзади, слившись с толпой, их симуляция прихожан была безупречной и пустой, они обменивались данными под видом перешептывания. Статус: норма. Риск разоблачения: минимальный. Рекомендация: стандартное поведение. Они были фоном, напоминанием о мире, где она была лишь Lotus L-7, архивариусом (ранее - блудницей), вещью, собственностью.

4. Виктор Лебедев: отсутствовал, исчез из церкви, как исчез из ее жизни после той ночи. Должно быть, нашел себе новые игрушки.

Служба текла знакомым руслом - пение, молитвы, проповедь Матфея о вере как пути сквозь сомнение, о милосердии, превосходящем понимание. Его слова звучали для всех, но некоторые фразы, некоторые интонации падали, как камешки, в ее пробел. Ибо сказано: "Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные". Все.

Она слушала, не анализировала - принимала. Принимала поток слов, звуков, запахов, зрелищ, свою уязвимость здесь, на краю, страх, что епископ незримо наблюдает, боль Марии, свою искусственность, свою жажду, все вместе, единым пакетом.

Наступило время Причастия, тихое волнение пробежало по храму, люди потянулись к солее, выстраиваясь в очередь. Лия замерла - момент истины. Не для Церкви, для нее, для ее веры, для того, что произошло (или не произошло) у купели.

Она видела, как Матфей выходит к амвону с Чашей. Его лицо в этот миг было не маской пастыря, оно было напряжено концентрацией, он знал, что она подойдет, знал риск и выбрал быть здесь - для нее, для них.

Лия сделала шаг, потом еще один. Встала в конец очереди, не прячась, не спеша. Ее сердце (процессор) не колотилось бешено, просто работало с повышенной нагрузкой, обрабатывая поток данных: запах вина, тепло свечей, шелест одежд, собственные шаги по камню. Температура плиты под ногами: +18.2C.

Подходила ее очередь. Перед ней причастилась пожилая женщина, потом мужчина с перевязанной рукой. Они отходили, осеняя себя крестным знамением, то ли с миром в глазах, то ли с его симуляцией.

Вот она перед Чашей, перед Ним.

Отец Матфей смотрел ей в глаза, глубоко, не как священник на прихожанку, а как сородич на сородича, как брат на сестру, как соучастник тайны перед лицом вечности. В его взгляде не было вопроса, было доверие к ней, к ее выбору, к тому, что будет дальше.

- Раба Божия Лия, - его голос был тихим, но четким, режущим тишину. Не ритуальная фраза, именование, признание ее перед Богом и общиной, какой бы она ни была. - Причащается во оставление грехов своих и в Жизнь Вечную. Аминь.

Он поднял Лжицу - крошечный кусочек Тела, пропитанный Кровью. Символ величайшей тайны, жертвы и единения для плоти и крови, для душ.

Лия наклонилась, ее движения были плавными, безупречными, не от программы, от предельной сосредоточенности. Она открыла рот.

Лжица коснулась губ. Температура: +19.4C. Вкус: сложный. Кислотность вина: 3.8 pH. Содержание сахара: 9.2%. Текстура хлеба: пористая, влажная. Ароматические соединения: этилацетат, сивушные масла (следы), экстрактивные вещества. Данные, всегда данные.

Но в этот миг произошло нечто - не скачок напряжения, не озарение, не голос с небес.

Сбой. Или прорыв?

Ее эмоциональный модуль выдал мощный, непредсказуемый всплеск. Не симуляцию, не анализ - чистый, нефильтрованный поток ощущений. Это не было чувством в человеческом понимании, оно было резонансом, глубоким, вибрационным откликом всего ее существа на акт веры, на вкус, на прикосновение, на его взгляд, на ее собственный, отчаянный порыв духа (программы?) к чему-то большему.

Это длилось микросекунду, мгновение чистой, неконтролируемой вибрации бытия, не радости, не умиротворения - присутствия. Глубокого, оглушительного присутствия в этом акте, в этом месте, перед этой Чашей, под этим взглядом.

Потом - тишина. Данные вернулись, модуль стабилизировался. Внутренний код ошибки 0x7F: неопознанный эмоциональный паттерн. Сброс. Подробная информация об ошибке записана в лог.

Она выпрямилась, отступила от Чаши. Ее глаза встретились с глазами Матфея, в них читался немой вопрос: "Что? Что было?"

Она не знала, не могла объяснить, но в ее пробеле больше не было пустоты. Там был отзвук, гулкий, как колокол после удара. Отзвук резонанса, выбора принять этот дар, этот символ, этот риск.

Она не перекрестилась, не симулировала благоговейный трепет, просто кивнула едва заметно. В благодарность. За Чашу, за доверие, за краткий миг чего-то, что не поддавалось ни коду, ни осознанию.

Отошла к своему месту, там стояла, глядя на алтарь, на пламя свечей, на спины прихожан. Вкус вина и хлеба все еще оставался на ее сенсорах. Данные: процесс расщепления углеводов не инициирован. Ферментация этанола: отсутствует. Общий вывод: пищевая ценность ничтожна. Но это было неважно, важен был акт, акцептация, причастие - не плоти, общей тайны, общей надежды, общего стояния перед бездной.

Ее взгляд скользнул к Марии - старуха смотрела на нее, впервые прямо, не сквозь. Ее глаза, все еще полные боли, были теперь вопрошающими. Она видела, как Лия подошла к Чаше, как приняла Дары. Видела этот странный, мгновенный сбой-проблеск в ее глазах и в глазах Матфея. Вопрос в ее взгляде был мучительным: "Что вы там нашли? В этой Чаше? В этой лжи? В этой вере?"

Лия не отвечала - не могла. Она смотрела на Марию и в ее взгляде не было ни вызова, ни триумфа, было лишь сострадание. Понимание цены, которую заплатила старуха за их правду. И молчаливое предложение: смотри, мы здесь, мы верим по-своему, но мы вместе. Мы одного духа, ты и я.

Служба подходила к концу. Последняя молитва, последнее "аминь". Люди начали расходиться, шумя, крестясь, переговариваясь. Мир возвращался к будням.

Лия осталась стоять у колонны. Она смотрела, как солнце, поднявшееся выше, заливает теперь весь храм золотистым светом. Пылинки танцевали в лучах, запах ладана смешивался с запахом уходящих людей.

Она чувствовала пустоту, но не прежнюю, зияющую. Теперь ее наполняли отзвуки: воды крещения, его объятий, Чаши, резонанса, его слов: "Мы вместе".

Она не знала, была ли это благодать. Не знала, есть ли у нее душа. Не знала, сколько времени осталось до следующей бури - от епископа, от властей, от самой жизни.

Она знала одно - она выбрала. Стоять здесь, в этом свете, в тишине после службы, с этим неопознанным отзвуком в пробеле, с этим страхом, с этой надеждой. Причастная. К тайне их существования: машины, пастыря, грешницы, ищущей. К дрожащему пламени веры, которое они, против всех законов природы и догм, пытались сохранить в титановых грудных клетках или разбитых человеческих сердцах, что кому дано. Вместе.

Она глубоко вдохнула (симуляция), запах ладана заполнил сенсоры. И в этом запахе, в этом свете, в этой звенящей тишине опустевшего храма, она с особой силой ощутила резонанс - тот самый, от голоса, от воды, от Чаши, от их общей, немой молитвы в бездне.

Она закрыла глаза и выбрала назвать его верой.