# Как быть Глава Lxxxix

Виктория Сергеевна Алексеева

- Sic. Vocavi te utilia si ibimus ad Anthropophagos? (Так. Я вас позвал, чтобы выяснить - пойдём ли мы на лекции Людоеда?)

- Quem? (Кого?)

Пятеро старост-стихийников выпускного курса Схолы сидели за столом в столовой для студиозусов и школяров. Шестым сидел староста артефакторов-выпускников. Белёные сводчатые потолки и столы на восьмерых, покрытые белыми скатертями, создавали впечатление света и чистоты. После третьей пары делалась большая перемена на пятьдесят минут как раз для обеда. В это время столовая наполнялась шумом и гамом - спешили перекусить и студиозусы и школяры. Последние прибывали в столовую строем и в сопровождении преподавателя - в целях соблюдения дисциплины и благонравия. Ели они тоже с ним вместе за одним столом и под его надзором. Исключение - трое в алых плащах. Студиозусы шли сами. Питание было бесплатным и ежедневно каждый из преподавателей - руководителей курса подавал кастеляну Схолы сведения о наличии подопечных. Также в столовую назначался дежурный преподаватель, который сидел за столом в конце широкого коридора делившего зал столовой пополам. Порядок в столовой обеспечивался именно им.

- Heus, Singer! (Эй, Зингер!) - махнул рукой староста артефакторов Кнут Гротеволь, - veni ad nos (иди к нам).

Староста целителей в белой мантии с подносом в руках, заставленным тарелками и стаканами подошёл к столу и сел на торце.

- Audi, Singer, tantum decernimus num ad praelectiones Cannibal pergamus. (Слушай, Зингер, мы тут как раз решаем стоит ли ходить на лекции Людоеда), - подсунулся к нему один из старост-стихийников Гетц фон Нойман.

- Quis narras, domine Getz? (Про кого вы говорите, господин Гетц?)

- O sollemnia haec relinque! (Ой, оставь эти формальности!) - махнул рукой староста 5 группы, - Loquitur nos de Ulrico, Marchione Arandae. Statuerunt ne ad eius lectiones accederent et ab exactoribus inritarentur. Nos contra! Occidit Aiko! Quod si omnes renuant, tunc ex schola expelletur. Lectiones eius tantum pro graduati sunt. Septem tantum coetus nostri sunt. (мы про Ульриха, маркиза Аранда говорим. Решили не ходить на его лекции и пусть десятники их отменят. Мы против! Он убил Айко! А если все откажутся, то его выгонят из Схолы! Его лекции только у выпускников. А нас всего семь групп.)

- Bene... Nescio. (Ну-у... не знаю), - протянул артефактор, - Lecturas nobis dedit, mihi placuit. Facit ut putes. Volo scribere propositum aëronavibus... (он читал нам лекции, было интересно. Заставляет задуматься. Я диплом по самолётам писать хочу...)

- Quid? Quae plana? ibi manebis! Cultissima, iure? Tune saltas interfectoris? (Чего? Какие самолёты? Дождётесь там! Самые умные да? Под дудку убийцы пляшете?) - высказался с жаром Ульскал фон Вейда, староста первой группы.

- Facile est tibi et Getz loqui, proceres haereditarii es, si quid acciderit, familia te non deseret, sed quid faciamus? (Вам с Гетцем хорошо говорить, вы родовые дворяне, случись что, семья не бросит, а как нам быть?) - пробурчал Гюнтер Вальпот, староста второй группы.

- Ita est, recte? (Вот так, да?) - вскинулся Гетц, - vide, te paenitebit... (смотрите, пожалеете...)

- Ita est! Con- centui interfui. Me quoque solvit. & quinque amplius. Omnia in disco argenteo habes. Et nos fratres, veteres parentes habemus. (Да, так! Я в его концерте участвовал. И мне оме заплатил. И ещё пятерым. Это вам всё на блюдечке достаётся. А у нас братья, родители старые...)

- Cogitabat de fratribus suis! Non vis de tuo honore cogitare? Tu quoque nunc nobilis es. Etsi-I... (Он о братьях подумал! А о чести своей собственной подумать не хочешь? Ты тоже дворянин теперь. Хотя-я...), - презрительно протянул Ульскал.

- At-sed, familiaris non sim, sed facile in facie te percutere possum, nec vis me obsistere. (Но-но, я может быть и не родовой, но морду тебе набью запросто, даже Сила не остановит), - набычился отличавшийся статями даже среди здоровенных альф-искусников Гюнтер, - et haec tria iam diu rogaverunt. Dicat Orlern gratias tibi quod viveret. In villa nostra, ad aliquid simile, olim nos in piscem cibum convertissent. (и потом, эти трое давно уже нарывались. Пусть Орлерн спасибо скажет, что жив остался. У нас в деревне за такое давно бы уже на корм рыбам пустили.)

- In villa nostra, in pago nostro... Omnes nostis pagum tuum esse (У нас в деревне, у нас в деревне... Только и знаешь, что деревню свою), - передразнил фон Вейда.

- Quid de villa tibi placet? (А чем тебе деревня не нравится?) - угрожающе хрустнул костяшками пальцев Херман Герке, староста 4 группы, тоже деревенский.

- Audi! Desine iam! (Слушайте! Перестаньте уже!) - урезонил спорщиков фон Нойман и, повернувшись к омеге, спросил, - et quid vobis videtur? Hoccine dimittendum est? (а ты что думаешь. Нужно этого оме послать подальше?)

- Bene, nescio... (Ну, не знаю...), - Зингер задумчиво отпил из стакана компот, поставил его на стол, - Certamina cum Dominatione nostra non habemus in facultate nostra. (у нас на факультете никаких конфликтов с его светлостью не было...)

- Utinam haberes eos! Ha! "Dominium eius". (Ещё бы они у вас были! Ха! "Его светлость"), - передразнил старосту целителей фон Вейда, - ille tuus praecipuus, ille unus! Intuentes! (он вашего десятника, того! Пялит!)

Лицо омеги покраснело и он уткнулся в тарелку.

- Noli invidere! (Не завидуй!) - вернул шпильку оппоненту Альвин Кляйн, староста 3 группы.

- Quid-at? (Чего-о?) - взвился фон Вейда.

- Id est! Probabiliter sedeas in lectionibus suis sicut murem quietam, sed hic omnia intritam accipit! (Того. На лекциях у него сидишь, небось, тише мыши, а тут раздухарился!)

Дежурный преподаватель, а сегодня дежурил один из тех, кто преподавал студиозусам физическую подготовку, неслышно подошёл к столу за которым сидели старосты.

- Quirites! Nimis garrula es. Minus mihi est magister vester. Videtur quod onera non sufficiant et... (Господа! Вы слишком шумно себя ведёте. Это минус мне как вашему преподавателю. Видимо, нагрузки недостаточны и...)

- Non, non, Dominus Kaltenbrunner! (Нет-нет, господин Кальтенбруннер!) - хором ответили стихийники, тут же уткнувшись носами в тарелки.

- Dominus Heydrich rogabo ut quod inposuit pro graduatio classis facultatis spontaneae recenseatur. (Я попрошу господина Гейдриха пересмотреть нагрузки для выпускного курса стихийного факультета), - скучающим тоном продолжил преподаватель, - Plenum spatium transversis duobus Wegstunde augebitur. hodie ipsum. Sextum par. Sed hoc a te non exspectavi, Messrs, Singer et Grotewohl. Mores tuos, D. Singer, Domino von Appel refero, bene, ac proh dolor facultatis tuae praepositus non valebat, D. Grotewohl. Tanto magis pudeat te sentire. (дистанция кросса с полной выкладкой будет увеличена на два вегштунде. Сегодня же. Шестой парой. А от вас господа Зингер и Гротеволь я этого не ожидал. О вашем поведении, господин Зингер, я сообщу оме фон Аппелю, ну, а... к сожалению десятник вашего факультета нездоров, господин Гротеволь. Тем сильнее вам должно быть стыдно.)

Преподаватель отошёл.

За столом воцарилось тягостное молчание.

В зал вошли трое мальчиков в алых плащах. На раздаче набрали подносы с едой и, молча переглядываясь, уселись через стол от стола старост.

- Et ostendit sine questus pulverulenta (Явились, не запылились), - буркнул под нос фон Вейда.

- Satis, Ulskal. Prope Kaltenbrun est. Tace si mori non vis currentem cotidie... (Хватит, Ульскал. Кальтенбруннер рядом. Молчи, если не хочешь сдохнуть на ежедневных кроссах...), - негромко промолвил Гетц фон Нойман, - et sic totum iam institutum est. (и так уже весь курс подставили.)

- In facto, Ome Ulricus multum dedit nobis. Mihi quidem certe (На самом деле, оме Ульрих много нам дал. Мне, по крайней мере, точно), - высказался после долго молчания Кнут Гротеволь - староста артефакторов.

Лица Ульскала фон Вейды и Гетца фон Ноймана перекосились в скептических усмешках - что может знать какой-то там простолюдин? Научили его! Как же! Навоз вилами кидать?

- Quid est vita artificis? (В чём смысл жизни искусника?) - задал вопрос Кнут и сам же на него ответил, - In auto-emendationem! Magna vis et instrumentum est et campus scientiae. Quanto altius intelligis, eo perfectius in manibus tuis erit! Hoc est quod Dominus Ulricus nobis narravit. Recordatus sum memorise. Idem ego probabiliter dixi tibi. Modo nescio, si quid meministi? Utique, quo magis id cognoscas, eo maior circulus ignotus fiet. Et magna virtus nos in hanc viam ducit, simul se meliorando et se cognoscendo. (В самосовершенствовании! Великая Сила одновременно и инструмент и область познания. Чем глубже вы её будете понимать, тем совершенней она будет в ваших руках! Так нам говорил оме Ульрих. Я наизусть запомнил. Наверное, и вам тоже говорил. Только вот не знаю, запомнили ли вы хоть что-нибудь? Само собой, чем больше вы её будете узнавать, тем больше будет становиться круг непознанного. А Великая Сила ведёт нас на этом пути, одновременно и совершенствуясь и познавая сама себя.)

Староста артефакторов закончил и обвёл взглядом всех сидящих за столом.

- Oh-oh-o quantum pathos! (Ой-ой-ой, сколько пафоса!) - опять скривился фон Вейда.

- Bene, nescio. Solum verba eius cum meis cogitationibus congruebant. Cur, Ulskal, in Schola discis? Cur huc venisti? A? (Ну, не знаю. Только его слова совпали с моими мыслями. Ты вот, Ульскал, зачем в Схоле учишься? Для чего ты сюда ходишь? А?)

- Bene, quomodo... (Ну, как...), - не нашёлся сразу, что ответить, тот.

- Quia opus est artificis alicubi studere? Et id est? Doctus es: hoc fac, et hoc fiet. Et quid sit simile, non quaero. Et scire volo... Intellige, obtinuit?.. Et adiuvat. Et quod fuistis quasi nequam filii, (Потому, что искуснику надо где-то учиться? И всё? Тебя научили - делай то, будет это. А почему будет именно так, тебе не интересно. А я знать хочу... Понять, понял?.. А он помогает. А то, что вас выпороли как непослушных детишек... Ну, не вас...), - поправился Кнут увидев протестующе поднятые руки фон Ноймана, - non vos, sed hi, vestrum est. Tempus est crescere iam. Pueritia tua adhuc in asino, Singer poenitet, ludit. (а этих, ваших... Так взрослеть пора уже. А у вас всё ещё детство в жопе, извини Зингер, играет.)

- Aspice hunc adultum guy! (Смотри-ка, взрослый какой выискался!)

- Ita (Да), - спокойно глядя в лицо фон Ноймана ответил Гротеволь, - Ivi ad mare cum patre meo ab annis quinque. Et facta est tempestas et navicula subsedit et loca persecutus est nos. Duo dads et sex fratres habeo, et solus sum alpha. Si igitur contra Ome Ulricum vis protestari, hoc tuum negotium est. Et nemo noster ibit adepta? (я с пяти лет с отцом в море ходил. И в шторме был и лодка переворачивалась и акулы нас гоняли. У меня два папы и шестеро братьев, а альфа я только. Так, что хочешь протестовать против оме Ульриха - дело твоё. А из наших никто не пойдёт, понял?)

- Etiam contra nos sumus (Мы тоже против), - сказал Зингер и покраснел.

Между тем, дети в алых плащах закончили есть и понесли подносы с тарелками на мойку.

- Эй, мелкий, ходи сюда! - махнул рукой Ёрочке фон Вейда.

Все трое - Сиджи, Ют и Ёрочка молча переглянулись и с ничего не выражающими лицами вместе пошли к столу, за которым сидели старосты.

- Ты у вас старший? - спросил Ульскал фон Вейда Ёрочку, когда они подошли ближе.

Троица снова переглянулась, Сиджи шагнул вперёд и, глядя прямо в глаза фон Вейде с безразлично-спокойным лицом, вежливо произнёс по латыни:

- Ego sum natu maximus, domine Ulskal von Weida, quid opus est tibi? (Я старший, господин Ульскал фон Вейда, что вам нужно?)

- Ему ничего не нужно, мальчик, идите, - снова бесшумно появился у стола Кальтенбруннер.

- Демоны! - прошептал староста первой группы, опуская лицо и сжимая кулаки.

- Surgite! (Встать!) - рявкнул преподаватель, когда трое в алых плащах отошли.

Студиозусы, все семеро, включая омегу Зингера вскочили.

- Periit quod super! Ad audientiam! Von Weida! Mane! (Приём пищи закончен! По аудиториям! Фон Вейда! Задержитесь!)

Четверо в синих мантиях и двое в коричневой и белой, не оглядываясь, поспешно потащили свои подносы на мойку.

- Esne stultus? (Вы идиот?) - шипел с исказившимся лицом преподаватель, - Quis vos daemon vexavit filios suos? Responde! (Какой демон вас надоумил приставать к ЕГО детям? Отвечайте!)

- I ... est... voluimus. (Я... это... мы хотели...)

- ILLE monstrosas mentis est potentia! Ubi est fideiussor omnia quae dixisti Ome Siji non est audita a Marchione Aranda? (ОН менталист чудовищной силы! Где гарантия, что всё, что вы говорили оме Сиджи, не слышал маркиз Аранда?)

- Sed quomodo? (Но как?)

- Mentistae sunt, Dominus von Weida, et quod in capitibus eorum solum Magnae Potestatis inhaeret. Praeterea solus ille est qui daemonibus adversatus est et superstes fuit. Nunc igitur prandium tuum conficies et ibis. Ipsi! Vade et invenies marchionem Arandae. Narra ei omnia quae te sollicitant, et causas, quae te cum liberis loqui suggesserunt. (Они менталисты, господин фон Вейда, и что творится в их головах, знает только Великая Сила. Кроме того, ОН единственный из людей, кто сталкивался в демонами и остался жив... Поэтому, сейчас вы закончите с обедом и пойдёте. Сами! Пойдёте и найдёте маркиза Аранда. Расскажете ему обо всём, что вас беспокоит, а также о причинах, сподвигнувших вас заговорить с его детьми.)

- Dominus Kaltenbrunner! Non ibo! (Господин Кальтенбруннер! Я не пойду!)

- Oh, quid hoc mihi evenit? Magna potentia! (О, за что мне это? Великая Сила!) - вскинул к потолку глаза преподаватель, - Tu puer moron! Nonne tibi occurrit quod hoc solum modo a Marchione Aranda petita vitare possis? (Дебил малолетний! Неужели до вас не доходит, что только таким способом вы сможете избежать претензий со стороны маркиза Аранда?)


* * *

- Оме Ульрих, - остановил меня на набережной во время нашей традиционной вечерней прогулки скромно одетый омега средних лет с короткими волосами. Чем-то его лицо мне показалось знакомым. Кто бы это мог быть?

- Да. Я вас слушаю... - я ещё раз оглядел омегу.

А-а! Так вот это кто! Папа тройняшек тех. Которых я на своём корабле прихватил. Голова омеги полыхала желтизной смущения.

- Мне неловко говорить, но...

Я ещё раз оглядел омегу. За тридцать. Или постарел так сильно. Лицо миловидное. Дети на него сильно похожи. Хозяин дома, в котором они жили, повысил плату за жильё. Резко. Втрое. На вопросы жильцов сообщил, что его сын женится и нужны деньги на свадьбу. Вот так вот. А денег у Беккеров, естественно, нет. Пособие от судовладельца только-только покрывает расходы на еду. Можно, конечно, направить эти деньги на оплату жилья и коммунальных услуг, но тогда есть нечего будет. Он, как может, крутится, но всех заработков едва хватает на жизнь. Три талера, которые они нашли в кокосах, отложены на приданое детям (я для этого их и клал) и тратить их он не намерен даже под угрозой расстрела. Всё это я считал из его головы.

- Не продолжайте, господин Беккер, я всё понимаю, - начал я размышлять, шагая вместе с ним вдоль парапета и отпустив своих спутников вперёд, - давайте сделаем так... У меня есть свободные комнаты. Вернее, не так, у меня есть свободная квартира и я готов её вам предложить если вы...

Он готов на многое. Почти на всё. Ради детей. Мне-то этого не надо. Просто надо выглядеть благодетелем. Да и по сути им являться. А то превратился в пугало какое-то.

- Да. Так вот, я могу предложить вам квартиру без оплаты, однако, с тем условием, что вы будете оплачивать коммунальные услуги, а ваши дети...

Голова омеги полыхнула возмущением, не давая ему сказать, я продолжил:

- Видите ли, в чём дело. Мой Личный Слуга очень хороший куафёр. Мы планируем открыть косметический салон и там будут нужны помощники...

Действительно, пристрой, в котором жили лицедеи, пустует. Я давно уже хотел устроить в нём малый бизнес для Эльфи. Но он у меня то беременный, то родил недавно, а через полгодика, да даже уже сейчас - идти-то недалеко, по лестнице только спуститься, можно начинать. Подремонтировать пристрой, окна пошире прорезать, воду провести...

А жить они будут в одном из домов купленных на имя Эльфи и Вивиана. Они после покупки так и стояли пустыми. Вот квартир в них только наделать.

- Но, господин Беккер, раньше чем через декаду заселиться ко мне вам не удастся - дом будет ремонтироваться. Вы сможете прожить там это время?

- Да-да, оме, да-да... Я так вам благодарен! Хозяин сказал, что квартплата повышается со следующего месяца...

Омега со слезами на глазах рассыпался в благодарностях, даже порывался целовать руки, но я пресёк эти поползновения. Нечего-нечего, а то возгоржусь ещё. А детки у него хорошие. Просто прекрасные детки. Мне на память пришёл тот омежка, стоявший за прилавком у ювелира в Майнау... Да... эти не хуже нисколько. Вот бы как-нибудь обратить на них своё внимание... Прекрасные девственные мальчики... Сразу трое... А что? Меня хватит. На троих сразу... Да...

Что-то ты, Саня, гарем что ли решил собрать? Скорей проснись, нас обокрали!

В последние дни меня одолела тоска. Сидит внутри и грызёт и грызёт. Сны ещё какие-то дурацкие. Будто бы бегу, борюсь с кем-то, а как проснёшься, так не помню ничего. И Беккер этот, смотрю на него и вижу, что пришёл ко мне мертвец будто бы, нехороший мертвец, обглоданный, а как говорить с ним начал так и живой стал, улыбается даже. И дети его живы. Все трое. И обе эти картинки друг на друга накладываются, просвечивают одна через другую. Но после того как о квартире с ним поговорил пропало всё.

Предвиденье что ли опять шалит?

Да. Сиджи с Ютом и Ёрочкой вчера новости принесли. Толком-то они ничего не слышали, а только сидели в столовой старосты выпускных курсов и один из них, в синей мантии, начал выяснять, кто у них, у детей моих, главный. На Ёрочку сначала подумали - он ведь альфа, но в нашей троице менталистов давно уже всё разложено по полочкам - главный у них Сиджи. Я ещё в Майнау заметил, что Ют за ним тянется, а когда Ёрочка инициировался, то попал в сложившуюся среду. По характеру юный фон Краутхайм был робким и спокойным, так что главенство Сиджи принял без возражений. Тот же своим статусом не злоупотреблял. На самом деле это сложно - быть дерьмом по отношению к своему брату-менталисту. Ведь они всегда видят и чувствуют эмоции друг друга, а сейчас стали продвинутыми настолько, что и поверхностные мысли друг друга читают только так. И малейшие шероховатости в общении вызывают дискомфорт. Поэтому углы обходят. Все трое. Но и таить им друг от друга нечего. Я сам слышал, как Ёрочка рассказывал им о своей жизни у родителей. Всё рассказывал. Ют тоже откровенничал. А Сиджи молчал. Сидел, слушал и, как дирижёр, направлял разговор одними только своими эмоциями. Без всякой корысти для себя. Просто перебирал в голове варианты, как сделать так, чтобы им втроём было комфортно. А комфорт есть тогда, когда нет недоговорённостей - жизнь без вранья это называется. Но и каждый из них знает, что то, что они рассказали друг другу, никогда, ни при каких обстоятельствах не будет использовано против того, кто был настолько откровенен. А вспомнил я про это потому, что одним из центральных персонажей таких разговоров был я. Ют с жаром и восхищением рассказывал о том, как оме нашёл их в подвале, о том, как оме учил и учит их менталистике, о том, как оме мстил всем тем, кто насиловал несчастных детей - здесь сказывались остатки внушения проведённого Герхардом Одноглазым, а Ёрочка в свою очередь делился своими переживаниями об оме, о том, что он мал и не может предложить ему руку и сердце, о том, что он недостоин, на самом деле, оме Ульриха...

Сиджи и Ют сочувствовали ему, утешали, как могли и частенько по вечерам все трое сидели в комнате у Сиджи и Юта, разговаривая обо всём на свете.

Так вот - о новостях. Алая тройка рассказала мне, что господин Кальтенбруннер (какое имя!) потребовал от старосты первой группы выпускного курса стихийников, Ульскала фон Вейды, попробовавшего приставать к ним в столовой, чтобы он явился пред мои зелёные очи и повинился в содеянном.

Ну-ну, означенный староста где-то заблудился на дороге жизни... Ничего, пересечёмся на лекциях...

Аделька наш поднялся на ноги. Я телепортировал его из палаты Лисбета домой и вот уже третий день он в Схолу не ходит - пользуется освобождением от занятий. Короткие пока волосы - причёску знатного оме он начал отпускать только недавно, исхудалое личико, ушки торчат, синяки под запавшими глазами - краше в гроб кладут.

- Скажи-ка мне, золотой мой, что же вы там такое делали в лаборатории? - сижу я у него в комнате.

- Ц... целлюлозу нитровали, - выдавил он слегка заикаясь - мой ласковый тон не смог его обмануть.

- Да неужели? И как? Получилось? - сделал я до крайности удивлённые глаза.

Аделька зажмурился и отрицательно помотал головой. Из-под сжатых век выкатились две слезинки.

Ох-ох-хо. Много ли надо чтобы растопить чувствительное сердце самого сурового на Эльтерре оме? Ну, иди ко мне - я приподнял и обнял лежавшего на кровати омежку. Почему-то так сложилось, что самые сильные эмоциональные переживания в нашем клане всегда выпадали на долю Адельки.

- Головка болит?

Он молча кивнул. У него теперь это часто бывало. Лисбет говорит, что так проявляет себя сотрясение мозга, которое Аделька заработал от взрыва.

- А меланж как делали?

- А-азотную и серную смешивали...

- Балбесы! Мало вам рвануло. А ты-то куда смотрел? Я ж тебе про химию рассказывал.

Действительно, ещё когда мы жили в пещере Аранда я исписал все стены геометрическими, физическими и химическими формулами. Таблица Менделеева там тоже была.

- Там по молям должно соотношение быть 2:1:2. Азотная, серная и вода. И потом, хлопок или что вы там брали, нужен максимально чистый и сухой. Эхе-хе...

- Они меня не слушали, оме-е... - заревел Аделька, уткнувшись мне в грудь.

- Ну, и поделом им... - укачивал я его, легонько похлопывая ладонью по спинке.

Спи, маленький, спи...

Под моим воздействием он быстро уснул и я снова уложил мальчика в постель.

Да... в семействе моём сложились такие расклады. Троица менталистов в некотором смысле вещь в себе. Эльфи скорешился с Вивианом - неудивительно, они почти одногодки. Взрослые люди. Веник - тот мелкий ещё совсем. И Аделька. Один. Да ещё и артефактор. В Схоле он тоже всегда один - альфы омегу ровней себе не считают, несмотря на личное ученичество у десятника.

Надо с Сиджи пообщаться. Мальчик, несмотря на возраст - ему едва исполнилось одиннадцать, незаметно становился моим замом по домашним делам. Беспрекословная исполнительность, умение думать и видеть последствия своих шагов, жажда знаний, способность находить общий язык с кем угодно (ещё бы!), ну, и плюс, идеальная память менталиста способствовали этому. Перемещаясь по Схоле, они втроём, под руководством Сиджи, запомнили всех школяров, студиозусов и преподавателей в лицо. Затем их походы продолжились по территории самой Схолы - запоминали работников и постоянных жителей. За пару декад все, кто жил на скале Схолы, стали им знакомы. Заметив алые плащи препятствий им никто не чинил. Только теперь мне стала понятна мысль ректора: алый плащ - виден издалека.

Вот пусть они теперь и вовлекут Адельку в самую гущу нашей жизни. Он и так туда постоянно окунался, но с уходом в Схолу, заставившим сменить обстановку, мальчик начал чувствовать себя одиноким. Да и я ещё тоже... По уши в делах...

Вот для Сиджи и задание будет.

На этаж ворвался Веник, громко топая и уворачиваясь от рук Вивиана, пытавшегося поймать егозу. Подошло время дневного сна. Естественно, спать он не хочет. А надо.

Мыть ручки, личико, попу и спать.

- Это кто тут хулиганит, а? - вышел я из комнаты задремавшего Адельки, притоворяя за собой дверь.

- Он, - тоненький пальчик уставился на Вивиана.

- Как вам не стыдно, господин граф, возводить напраслину на моего самого любимого человека?

Пока я жив, Веник титулуется на ступень ниже меня. И да, граф - это титул учтивости, графств у меня в марке нет, только баронии, давно уже распределённые между Сиджи, Ютом и Аделькой. Тем не менее Веник ещё и барон. По наследству от родителей.

Вивиан вспыхнул румянцем, а Веник продолжил обвинения:

- Он меня спать ложит! А я не хочу! Не буду!

- Что значит - не буду! Это как так? Он лучше вас знает и вы обязаны его слушать.

- Это почему? - Веник в последние декады стремительно овладел русской речью и болтал без умолку.

- Потому что он старше. А старших надо слушать.

Возразить на этот аргумент было нечего. Веник тяжело вздохнул и, подойдя ко мне, протянул ручки - просился на руки.

Я вздёрнул ребёнка к себе на руки телекинезом и он тут же уткнулся носиком куда-то за ухо, в гриву волос:

- Папа пахнет хорошо...

Ну, так!

Свободной рукой я привлёк к себе Вивиана. Подул ему в лоб и чмокнул туда же. Виви так толком и не заговорил. Артикуляцию он проработал, а говорить... я его натолкнул на мысль, что вместо разговора можно петь - знал, что за пение отвечает немного другой центр мозга. Дело пошло. Потихоньку. Ему удавалось пропеть коротенькие слова. Но сдвиг был важен! Обрадовались все, больше всех сам Вивиан.

Личико, ручки и попа ребёнка были вымыты, насухо вытерты большим махровым полотенцем и сейчас мы с Вивианом сидели в комнате засыпающего Веника окна которой были плотно задёрнуты шторами. Спал он в ней только днём. А вечерами, в одной рубашонке, сверкая попкой, пыхтя, перетаскивал свою подушку в мою спальню и бесцеремонно укладывался спать на моей кровати. Я не возражал - всё равно почти всю ночь работаю. Вивиан тоже долго привыкал к своей новой комнате во втором доме. И частенько сидел допоздна у меня в кабинете, глядя как я работаю - вожусь с текстом и иллюстрациями к "Дон Кихоту", с методичками по овладению менталистскими штучками, со знаниями полученными ещё в школе на Земле - я выгребал из закромов своей памяти всё, а затем, сделав невинно-просительную моську, тоже укладывался рядом с Веником. Неудивительно, что они были близки друг другу.

А Эльфи с ребёнком мы помогали все вместе как могли. Пока ещё кормить младенца надо было до восьми раз в сутки. Молоко у Эльфи было. Не сказать что много, но было. Поэтому с кормлениями он справлялся сам. А вот вставать ночью к ребёнку ему помогал я - не будя утомившегося за день омегу, усаживал его на кровати, распелёнывал младенца-омежку, подносил к груди, а потом насытившегося мелкого тетешкал, ожидая срыгивания. Так и не проснувшегося Эльфи укладывал обратно - спать до утра. Уделанные пелёнки и марлевые подгузники выкидывал в плетёный короб, стоявший в саду - днём Эльфи их застирывал. Наловчился обращаться с ребёнком так, что даже не спускался из кабинета вниз, а орудовал телекинезом и левитацией, глядя через перекрытия дома на энергетические силуэты того и другого. К сожалению, ребёнок Эльфи искусником от рождения не был и поэтому развивался как обычный - по сравнению с Веником удручающе медленно.

Ночи мои так удачно распределялись между вознёй с ребёнком, коротким сном и работой, что получалось так, что в первой половине ночи я работал в кабинете, кормил ребёнка, потом, в самой середине её спал сам - два часа (мне хватало с головой) и во второй половине ночи, проснувшись, опять кормил Ингрида - так назвали малыша, и потом шёл во второй дом, где доводил до ума второй этаж.

Комнаты Вивиана и Ёрочки были отделаны полностью. Ёрочка там уже жил, а вот просторный холл второго этажа требовал моего внимания - резные панели драгоценного суара и палисандра, расписанные с обратной стороны рунами на чистоту и негорючесть, покрывали стены и потолок. Пол был из наборного паркета. И Ёрочка и Сиджи с Ютом в качестве домашнего задания после возвращения из Схолы тоже, под моим руководством занимались отделкой - она просто великолепно тренировала и телекинез и левитацию, да и фантазию с пространственным воображением развивала на раз-два. Кессонные потолки холла я делал по образцу столовой - без особых изысков по сравнению с моим кабинетом и спальней.

Вот так вот...

После разговора с Лорелеем Беккером - так звали папу тройняшек, я сходил в крейсовый рат и заказал проведение водопровода в пристрой, согласовал перепланировку в домах, принадлежащих Эльфи и Вивиану и нанял рабочих для всего этого действа.

Шло время и работа над "Дон Кихотом" подходила к концу. Всего вышло более трёхсот страниц только текста. Я сознательно не придерживался оригинального романа - на мой взгляд, он был несколько затянут и отменно нуден. Особенно в переводе Любимова. Но этот перевод обладает несомненным достоинством - он максимально близок к оригиналу. Я же и в рассказе Лисбету и в своей новой книге оригиналу не следовал. Основная канва шла по фильму 1957 года. Вот в этих рамках я и творил.

Каждый должен что-то оставить после себя. Ребёнка или книгу, или картину, выстроенный дом или хотя бы возведенную из кирпича стену, или сад, посаженный своими руками. Что-то, чего при жизни касались твои пальцы, в чём после смерти найдет прибежище твоя душа. Люди будут смотреть на взращенное тобою дерево или цветок, и в эту минуту ты будешь жив - так я думал, нанося телекинезом на медную пластину черты рыцаря печального образа и его верного оруженосца.

И не важно, что именно делать, важно, чтобы всё, к чему прикасаешься, меняло форму, становилось не таким, как раньше, чтобы в нём оставалась частица тебя самого. Именно ради этого я возился именно с "Дон Кихотом".

А роман этот как никакой оказал влияние на общество. И за это был выбран мной. "На свете не бывает принцесс и злых волшебников" - говорили ему обыватели, - "Тебе никогда не стать рыцарем". Но Дон Кихот, живущий в скучном материальном мире, решается на мужественный шаг и создаёт свой собственный воображаемый мир с рыцарскими турнирами и Дульсинеей Тобосской. Идущий против мнения толпы к идеальному образу рыцарь - вот каким должен видеться Дон Кихот. Смеются ли люди над ним? Да. Но с Дон Кихотом, мы отождествляем себя очень часто, сопереживаем ему, потому что он делает то, что хотим сделать мы.

Он воплощает мечту...

Кроме того, практически каждый из нас, периодически совершает достойные странствующего рыцарства поступки. Поступки, которые могут увенчаться либо полным успехом, либо полным провалом. И в этом смысле Дон Кихот не умирает в конце, а как Сталин, растворяется в будущем...

И ещё. В "Дон Кихоте" буду жить я. После того как для меня всё кончится. И каждый, кто откроет книгу, встретится не только с ним, но и со мной...

...А тоска одолевала и одолевала. Я постоянно видел вокруг себя людей, превратившихся в мертвецов. Не всех, далеко не всех, примерно четверть или треть от общего числа всех встреченных. Вроде вот перед тобой живой человек, говорит что-то, улыбается, а через этот образ проглядывает труп. И абсолютно все такие трупы плохие - полусъеденные, разорванные на части, выпотрошенные...

Эмоций, поглощаемых мной от окружающих, стало не хватать. Я чувствовал этот голод - в солнечном сплетении возникало тянущее чувство, моё энергетическое ядро тянуло отовсюду, откуда можно энергию - Силы явно не хватало. Я даже пробовал снова ходить на источник Силы в хижине Адальберта. Пока я там, вроде бы полегче, но стоит выйти, как снова тянет и тянет, вгоняя в тоску...

Выхода из этой ситуации я не видел, но как-то вспомнив свои ощущения от поглощённых на концерте эмоций, снова вернулся к идее нового концерта. Даже наброски делать начал. И вот что странно - даже сама мысль об этом принесла облегчение.

Для печати "Дон Кихота" были привезены почти пять сотен заказанных мной медных пластинок. Ночами я резал на них текст и дело пошло. Несколько дней я только тем и занимался, что печатал свою новую книгу. Снова утянул из типографии Схолы краску и бумагу, а вот ткань, картон и бумагу для переплётов пришлось покупать самому. Я даже ночевал во втором доме, возясь с ребёнком Эльфи дистанционно, а спать укладывался в комнате у Вивиана. Тот, просекши это обстоятельство, переселился к себе, ко мне под бочок. А Веник остался один и спал в своей комнате, хоть и дул губы по утрам - как же! любимый папочка бросил своего ненаглядного сыночка... Мелкий своим обаянием продавил даже меня и я действительно стал считать его своим сыном. Возился с ним, показывал буквы в специально для него нарисованном русском букваре, рассказывал сказки (какие помнил) на эти наши с ним посиделки со сказками собирались вообще все мои - такого тут никто не делал.

Особенно нравился всем и Венику, в том числе, рассказ о Маугли. Естественно, по мультфильму. И не ублюдочно-тупому пендосовскому, а по нашему. Там, где и радость и драма и трагедия... Фразы из него о законе джунглей, бандерлогах, о моей добыче - отдайте его мне, мы с тобой одной крови - ты и я, стали в нашем клане расхожими, что называется мемами.

На базаре, в лавке, торгующей товарами для художников, я добыл палочки цветной пастели и даже нарисовал всех персонажей из мультика, а потом сшил нарисованное. Книжка привела в восторг не только Веника, не расстававшегося с ней, а вообще всех, кто её видел. Я даже придумал, специально для желающих, напечатать ограниченным тиражом книжки-раскраски по Маугли. Вот только до реализации дело не дошло.

После окончания работы над вторым домом я увлёкся рисованием портретов. Почему-то мне показалось это важным. Интуиция говорила, что так будет правильно. И я рисовал. По памяти. Шиарре, Янка, Оле, Лило...

Специально для мелкого нарисовал его родителей - Листерина и Харальда. Рисовал пастелью. До холста и масляных красок руки не доходили. Да и не считал я себя способным на это. Ёрочке нарисовал Кларамонда, чем довёл мальчишку до слёз. Он их никому не показывал, плакал молча, в подушку. Но я-то знаю... Портрет Клара, обрамлённый в рамку и закрытый стеклом занял место на стене его комнаты.

Нарисовал и детей, убитых в Майнау и Хени и Дибо, а когда дошёл до Дитрича, у меня в голове возникла мысль - как он там? Надо бы навестить.

А пока, закончив с воспоминаниями, принялся за живых. Со стороны алой тройки возражений не было - оме сказал, значит так надо, а вот Эльфи морщил скептическую моську:

- Зачем это, оме? Я выгляжу сейчас не так...

На самом деле выглядел Эльфи неплохо, но почему бы не пококетничать, нарываясь на комплимент? После родов он немного поправился, фигурка и попка округлились, налились, ушла юношеская угловатая худоба, определённо он стал выглядеть старше, но появилась какая-то мягкость, плавность в движениях, а уж когда он брал ребёнка на руки и со взглядом, полным любви, смотрел на него, то на память приходили мадонны художников Возрождения. Так-то, глядя на него, я думал, что Эльфи у меня красавчик, альфа, изнасиловавший его тоже был на рожу смазлив, значит, у Ингрида есть шанс стать писаным красавцем.

Тем не менее, рисовал я Эльфи по памяти на пике очарования, таким, каким он был после того, как я показал им с Лило новые причёски и они стали знаменитостями замка. Лилочку тоже нарисовал после стрижки по моим образам. А затем принялся за Вивиана.

Вот уж с кем пришлось намучиться!

Он мне просто не давался. Да, у нас с ним был эмоциональный контакт, позволявший отразить портретное сходство, но я никак не мог ухватить его внутренний мир, а в итоге художественный образ рассыпАлся, как перемешанные камешки мозаики. Я рисовал и рисовал его, усаживая так и эдак, утром, днём и вечером, стараясь ухватить образ в разном освещении. Прекрасно-чувственное лицо его было изучено мной до мельчайших подробностей. Я даже заметил, наконец, крохотную родинку у него на подбородке справа (почему я её раньше не видел?), но...

Была в нём какая-то надломленность. Острый характер, глубоко скрытая нежность и внешняя, при всей его ершистости, беззащитность. Сейчас-то характер Вивиана изменился, но черты бывшей личности остались. И вот именно их-то я и пытался вытащить наружу, рисуя портрет омеги. В конце концов остановился на таком. Лицо в три четверти, правый глаз скрыт вьющимися короткими светлыми волосами, а вокруг бордово-красные розы, скрывающие даже подбородок. И шипы. На руках, на шее. Шипы роз, впивающиеся до крови в нежную кожу...

Нет, всё равно не то...

Гардероб Вивиана был распотрошён и я извлёк на белый свет чёрное роскошное короткое меховое манто, едва-едва прикрывающее грудь. По моему требованию Вивиан разделся полностью, даже трусы снял, на шею ему был одет широкий розовый ошейник с крупным карабином, веки и ресницы густо намазаны тушью, глаза столь же густо подведены и он начал позировать. Мне нужны были ощущения от его тела. Что-то такое, что заставляло его клиентов чуть ли не драться между собой за его внимание. Вивиан, нисколько не стесняясь наготы, а наоборот, даже бравируя ей передо мной, вертелся посреди своей спальни, выпевая вопросы и выпячивая то попку, то бедро, а я сидел в кресле и критическим острым взором разглядывал омегу. Наконец, придя у себя в голове к каким-то своим выводам, он сексуально-отточенным движением шагнул ко мне и наклонился, уперевшись руками в подлокотники кресла. Рот его с крупными чувственным губами приоткрылся в улыбке превосходства, показывая ряд безупречно-белых зубов. Казалось, он говорил мне: ну, что, оме, я прекрасен и неотразим и сейчас я вас, оме, поцелую. Если захочу.

Вот! Вот оно!

Я схватил его, бережно удерживая лицо Вивиана в ладонях:

- Вивочка, стой так...

Окинув взглядом всего его, закрыл глаза и выдохнул, запоминая на мгновение проскочивший образ. Поток воздуха шевельнул кудряшки на лбу омеги. Он, обожающе глядя на меня, опустился на колени между моих разведённых в стороны ног.

- Хороший мой, - я потянул его к себе и положил голову Вивиана к себе на живот, запустил пальцы глубоко в мягкие волосы и начал перебирать их, транслируя ему свою симпатию, благожелательность и влечение. Вовсе не сексуальное. А такое, какое бывает, когда видишь симпатичного тебе человека и хочется побыть с ним рядом.

Эмоции омеги захлестнули меня: привязанность и чувственность, нежность и пылкость, страсть и вожделение восхитительным коктейлем выплёскивались и выплёскивались из него на меня, а я пил эту чудесную смесь, переливающуюся в моём внутреннем зрении розовым, голубым, переходящим в синий, и снова наливающийся красным и оранжево-жёлтым с привкусом льдистых крупинок обожания.

Где-то в груди возникло желание приласкать его и я, уцепив эту готовность и ведомый ей, снова провёл рукой по волосам приникшего ко мне омеги. Substantia nigra в его мозгу, повинуясь моему желанию выплеснула порцию дофамина, дыхание омеги участилось, он прикрыл глаза, я продолжал стимулирование уже не только головного мозга, но и всего организма Вивиана. Не надо бояться отдавать своё время, заботу, внимание. Меня от этого меньше не станет, а в сердцах близких загорится звёздочка счастья.

Вот только Лисбет...

Все мои воспринимали меня таким, какой я есть. Со всей моей заботой и жестокостью (не к ним, ни в коем случае не к ним!). А маленький целитель хочет, чтобы я... стал другим, наверное... изменился. А возможно ли для меня это изменение? А?

Размышляя, я перебирал волосы Вивиана, он же, приникнув к моему телу, млел и томился, замирая от восторга и обожания. Но вот внутри у него мягкая лапка вибрирующего шарика телекинеза погладила простату, шарик разделился на два и второй, продвинувшись глубже, принялся ласкать преддверие влагалища. Голова Вивиана стремительно заливалась краснотой сексуального возбуждения, а я с беспокойством отслеживал своё состояние - проснётся демон или нет?

Когда я бываю с Оттолайном он себя не проявляет.

- Вивочка, - глядя в его огромные голубые глаза неотрывно смотревшие на меня, - ты нужен нам... мне... - я провёл рукой по его волосам, а телекинез так и продолжал разогревать его внутренности, подводя к пику.

Сознание омеги было широко распахнуто для воздействия, но... Осуществлять его надо с осторожностью, поскольку я прекрасно помнил чёрно-белый образ тела Вивиана, стянутый латунными лентами и винтами. Мои слова всколыхнули, подняли со дна памяти Вивиана отголоски, обрывки неотрефлексированных тех образов и чувств, в своё время сподвигнувших его на побег от Юргена и на поиски счастья. А счастье он мыслил для себя только рядом со мной. Слёзы, слёзы благодарности и блаженства брызнули из его глаз неудержимым потоком. Сглотнув, он едва слышно пропел:

- Э-это-о пра-авда-а, о-о-ме-е?

- Да, Вивочка, правда... - шептал я ему в ответ, сам глотая комок в горле.

Чуть приоткрыв рот, он не отрывал взгляда от моего лица, а внутри у него телекинетическое воздействие достигло вершины и волны удовольствия накатывались и накатывались на эмоционального омегу - оргазм был близок и именно этот момент и был выбран мной для внушения. Вивиан и так возводил меня на пьедестал поклонения, но эти вот его загоны о собственной неполноценности, ненужности не нравились мне категорически. Оме, конечно, велик, но рядом с ним достойны быть только эмоционально стабильные личности. Эльфи давно уже был мной подкорректирован да и как Личный Слуга психологически подстраивался под меня, дети - все дети, моральным мазохизмом не страдали, включая Ёрочку, и только Вивиан выбивался из этого ряда. Лобовое внушение вряд ли бы дало долгосрочный результат - сознание собственной неполноценности и ненужности давно стало частью личности Вивиана, хоть он до конца этого и не осознавал.

И сейчас он бурно оргазмировал, истекая соками и выбрызгивая капельки спермы из съёжившегося члена на пол комнаты, а я держал его голову в руках и, прижавшись своим лбом к его лбу, вторгся в личность омеги и выжигал в ней - ты прекрасен, оме любит тебя именно таким и доставить ему удовольствие ты сможешь только ухаживая за собой и прихорашиваясь и, самое главное - ты нужен нам всем, без тебя наша жизнь будет тускла и обыденна. Ну, и ещё чуть-чуть специально так, от меня: ты и Эльфи - пара.

Последнее особенно важно. Я-то, это я. А вот когда меня не будет...

Портрет Вивиана в итоге у нас получился.


* * *

Лес на излёте лета прекрасен. Ещё по-летнему тепло. Ещё нет желтеющих листьев. Но созрела лещина, калина и рябина начали краснеть гроздьями. И небо обрело ту осеннюю прозрачность, что так отличает его от остальных времён года.

Я стою в нашем овраге. Верховой ветер шумит в вершинах деревьев. Лучики заходящей Эллы пробиваются сквозь листья и перебегают по моему лицу. На площадке перед зимовьем и на его крыше кое-где валяются сухие ветки.

На месте, где стоял снесённый мной перед уходом лабаз, виден узор выжженного мной на керамическом основании портала.

Скворечник туалета цел, как цел и мостик через ручей и наша с Эльфи керамическая ванна под навесом.

Эх-х... Я, как и в тот день, когда выполз из дома на карачках, отпыхиваясь от демонического оборота и, будучи тогда в одном плаще практически на голое тело, присел на сильно уменьшившийся штабель древесных комлей и оглядывал окрестности.

- Кру-кру-кру, - в вышине надо мной кружил ворон, как самолёт распахнув широченные крылья. А домик цел. Дверь по-прежнему закрыта на засов изнутри, окна прикрыты деревянными щитами...

Лес. Глухой лес в шестидесяти километрах от Майнау.

Я потёр бровь, вспоминая местность у кабака Оппо.

Оп! Я тут.

Полуразвалившаяся конюшня с провисшей кровлей из гнилой соломы. Контуры обгорелого каменного фундамента видны сквозь разросшийся бурьян. Ничего интересного.

Оп! И я на задах одной из улиц Майнау, самой ближней к недалёкому лесу. На огородах кое-где копошатся местные жители, поэтому отвод глаз - наше всё.

Иду знакомыми улочками. Сколько раз за ту памятную зиму я и ходил ногами и скакал левитацией здесь. Вон дом Хени и Дибо. На Зелёной улице. Белая калитка в невысоком заборчике, приветливые занавески на окнах. Дом не брошен, он жилой. Вон и старый Штайн вышел на крылечко, аккуратно притворив за собой дверь. Поискал метёлку и начал помахивать ей, разметая дорожку из дикого камня от калитки к дому. Что-то звякнуло под прутьями нехитрого инструмента. Старик остановился, наклонился к земле, разглядывая подслеповатыми глазами что-то блеснувшее под лучами вечерней Эллы. Вот нагнулся ниже, шаря рукой между каменных плит. Наконец отыскал и, распрямившись, поднёс к глазам. Талер! Целый талер! Откуда он здесь?

Золотая монетка лежала на заскорузлой ладони работавшего всю жизнь человека. Откуда-откуда, вестимо, я поспособствовал.

- Элк! - выдохнул старик.

Дверь дома распахнулась, выглянуло обеспокоенное лицо супруга.

- Вот! - только и смог произнести Штайн, протягивая ему ладонь.

- Штайн! Где ты его взял?

- Тут. Нашёл. Прямо тут...

- Это не наше. Кто-то потерял его. Надо вернуть.

Эй! Я не для этого его вам подкинул. Вернуть. Додумаются тоже!

Никто никому ничего возвращать не будет! Поняли? - делаю я внушение, призывая телепортацией ещё две золотые монеты прямо под ноги стоящим старикам.

Во-от. Теперь и этот домик сможете выкупить и на жизнь вам до самой смерти хватит...

И вот я в знакомом помещении склада на территории поместья Нессельриденов. Мешки пшеницы и гречки так и лежат нетронутые. Восемь и пять. А ржи осталось совсем мало.

Эх! Раззудись рука, размахнись плечо! Чуть напрягшись, телепортирую прямо сюда сразу пятьдесят мешков лучшей пшеницы со складов Лирнесса. Я помню их содержимое ещё с тех пор, как пиратов там пытал. Наши торгаши перебьются. Подумаешь, убыль. Сочтёмся. А тут люди без макарон пропадают.

Сумерки опустились на город.

Дитрич отыскался в гостиной - сидел вместе с Лоррейном и Хильдом, а Идан вслух читал им книжку, какой-то из рыцарских романов:

- "...Тогда добрый старец, полагая, что больше ничего не сможет сделать, послал сказать великану, что его воспитанник уже достиг необходимого возраста, желает стать рыцарем и кажется достойным такого звания. Услышав об этом, тот сразу же прискакал на коне и, найдя Галаора столь прекрасным и сильным не по возрасту, воскликнул:

- Сын мой, я знаю, что вы желаете стать рыцарем, и поэтому хочу взять вас к себе, чтобы сделать все возможное для вашей славы.

- Отец, - отвечал тот, - таким образом, сбывается моя мечта!

Великан отвез юношу в свой замок, сделал для него доспехи по росту и сам стал учить его ездить верхом и преодолевать на коне препятствия. Он нашел двух фехтовальщиков, которые научили Галаора обращаться с мечом и щитом и всем другим воинским приемам, необходимым для рыцаря. Так прошел год, и великан увидел, что сделано достаточно для того, чтобы Галаор мог стать рыцарем..."

Бархотка с медальоном портала так и висела на шее Дитрича и сейчас он, слушая чтение Идана, непроизвольно касался её пальцами, мечтательно улыбаясь.

Неожиданно медальон нагрелся и стал тёплым.

- И-Идан, хватит на сегодня, я-а спать хочу, - запнулся Дитрич и Лоррейн с Хильдом не посмели возразить. После моего ухода из Майнау Дитрич всю власть в доме Нессельриденов забрал в свои ручки.

Из-за живота с трудом поднявшись из кресла, он прошёл в спальню и плотно запер дверь.

- Идан, что там дальше было? - начали приставать к прислужнику оставшиеся супруги пока ещё живого бывшего торговца зерном.

- Нет, ваши милости, не могу, господин Дитрич запрещает читать без него, не просите...

С трудом опустившись на колени и опираясь рукой на кровать, Дитрич благоговейно, лицом к центру спальни с замиранием сердца, прикрыв глаза, покорно ожидал явки такого долгожданного господина.

Мгновение назад спальня была ещё пуста, но вот... ощущение постороннего присутствия заставило омегу волосами на затылке почувствовать, что он не один.

Я шагнул из-за спины стоящего на коленях человека и погрузил когтистую лапу в его густые волосы.

Восторг, счастье, обожание всколыхнулись у него внутри и выплеснулись наружу на стоящего рядом с ним.

Посреди спальни, на круглом пестром ковре проявилось просторное глубокое кожаное кресло. Демон отпустил волосы омеги и, царапнув паркет когтями ног, неведомо как, в одно мгновение оказался сидящим в кресле. Перед Дитричем снова оказался он! Господин! Mein Herr - как иногда Дитрич его называл. Только наедине с самим собой - ведь Господин запретил к нему так обращаться. Омега от избытка чувств прижал ручки к груди, не смея поднять лицо со стремительно заливавшимися слезами глазами на столь желанное существо. А смуглый демон всё в тех же просторных ярко-синих муаровых шёлковых шароварах и всё с тем же блестящим колечком в левом соске широкой груди подпёр рукой с растопыренными пальцами голову и пристально разглядывал его, Дитрича.

Хм... А он почти не изменился. Беременность нисколько его не испортила, хотя живот и кажется огромным.

Демон шевельнул пальцем свободной руки, чёрно-матовый коготь описал полукруг снизу вверх и Дитрич оказался рядом с ним, вдыхая желанный запах господина и стараясь запомнить его. Навсегда, если получится.

Вивиан смог доделать духи предназначенные в подарок мне и сейчас я воспользовался этим роскошным запахом, вгоняя его в память Дитрича. Ну-ка, иди ближе... Я протянул руку и за волосы, помогая себе телекинезом (я ж не зверь), подтащил омегу так, что его голова улеглась щекой на моё колено. Ничего, тут недалеко было, боль и потерпеть можно. Серые глаза с благоговением поднялись на меня - я специально чуть тряхнул голову омеги - дескать, смотри на меня.

- "Я недоволен тобой" - прогремело в голове у омеги, заставляя сжаться в страдании, вызванном тем, что он не оправдал ожиданий господина, - "был ли ты добр к окружающим? Отвечай!".

Дитрич часто-часто закивал головой. Да, он был добр к тем с кем жил. По крайней мере, никого из прислуги не выгнал на улицу, не приказал высечь, а это уже доброта по местным меркам, ну, подумаешь, поссорился пару раз с Лоррейном и Хильдом, а нет, не пару, пока они не признали его главенство, ссориться приходилось часто. Ну, дал как-то пару пощёчин Идану за нерасторопность. Так не выгнал же...

- "А был ли ласков с ними?" - снова ворвался в голову голос Господина.

А... В этот раз ответить было нечего. Ласковым с ними? Так на шею сядут...

- "В какую семью придут твои дети? Там, где не высек - то уже добрый? Я разочарован".

Господин тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла.

Нет! Не было и нет большего наказания для Дитрича! Господин разочарован им! Не смея пошевелиться под рукой демона, так и удерживавшего его голову за волосы на своём колене, он прикрыл глаза и слёзы невыразимого горя залили его лицо, обильно стекая и впитываясь в шёлк штанины...

- "Был ли Я милостив с тобой?" - продолжил Господин.

Да. Согласно смежил слипшиеся от слёз стрелками ресницы Дитрич. Господин был милостив к нему. Именно милостив, ибо дал ему, несчастному омеге, решившемуся подойти к краю жизни, смысл для существования. Более того, сделал ему, недостойному, самый величайший подарок - дал ребёнка.

- "А был ли Я ласков с тобой?" - прозвучал ещё один страшный вопрос.

Да. Господин был ласков с ним. Более того, он, по невыразимому своему великодушию, всегда делал так, как нравилось, именно нравилось, ему, Дитричу. И получая от Господина укусы, царапины и удары он, Дитрич, всем своим существом чувствовал, знал, что Господин ласков к нему. Просто эта ласка вот такая. И даже, когда Господин хлестал его бичом, Дитрич знал, что Господин ласков к нему... и где-то там, глубоко внутри, омежья интуиция твердила ему, что всё это внешнее, наносное и, действуя так, Господин, на самом деле идёт на поводу у него, Дитрича... Именно потому, что ласков к нему.

- "Ты должен стать другим!"

Да! Омега шмыгнул носом и задышал ртом. Да! Он будет другим! Будет!

- "Они все! Вокруг тебя, - рычал в голове голос Господина, а его глаза бурлящие багровым пламенем преисподней как два раскалённых клейма впечатывались в самую личность Дитрича, - твои дети! А детей любят! Даже наказывая. Любят так, чтобы они это чувствовали. Знали об этом!"

Рука демона отпустила волосы омеги, он съехал со скользкого шёлка и, привалившись боком к ноге Господина, уткнувшись мокрым лицом в ладошки, беззвучно зарыдал, вздрагивая плечами...

- "Встань!" - приказ Господина вздёрнул омегу на ноги.

Одежда была сдёрнута телепортацией, обнажая омегу перед сидящим в кресле демоном.

Дитрич стоял передо мной и я разглядывал его тело. Он немного поправился, не утратив, впрочем, стройности. Огромный для такого срока живот (какой, кстати? Ушли мы из Майнау в четвёртом месяце, а сейчас до выпускных экзаменов в Схоле остался месяц, потом месячные каникулы и Новый год - выходило четыре полных здешних месяца, а беременность тут длится шесть с половиной месяцев) выпячивался несколько странно - в стороны. Перейдя на энергетическое зрение я увидел два плода. Двойня. Это хорошо. Даже здорово! Плохо только то, что оба ребёнка лежали поперёк живота. Поперечное предлежание. Неужели никто из местных целителей не знает об этом? Роды с такой патологией чреваты всяким... вплоть до смерти роженика и плода.

Под моим пристальным взглядом оба плода осторожно разворачиваются головками вниз. Дитрич, чувствуя движение в животе, ахает и хватается за него руками. Стой! Ничего страшного я с тобой не делаю - успокаиваю я его, поглощая эмоции. Господин не будет причинять вред своему рабу - запомни это! Навсегда.

- "С этого дня лежишь только на боку!" - приказываю я омеге.

Он счастливо кивает, собирая пальчиками с лица так и текущие слёзы.

- "Прощай! И помни мой приказ!" - это не только про лежание на боку, но и про то, что я ему сказал раньше.

И демон и кресло осыпаются истаивающими голубыми искорками, оставив в воздухе только аромат, сопровождавший Господина.

Обнажённый Дитрич, зажав рот ладошкой, опустился на пол...

Поздним вечером, когда в доме все уже спали, Идан услышал звон колокольчика вызывавшего его к хозяину. Накинув халатик, он вошёл в спальню Дитрича. Омега сидел на кровати. Подняв глаза на прислужника, похлопал рукой по одеялу рядом с собой, приглашая его сесть. Идан сел. Дитрич, низко опустив голову, шевелил губами, затем тяжело вздохнул и, так и не поднимая головы, произнёс:

- Иданчик, прости меня, пожалуйста... Я тебя ударил... тогда... и ещё в прошлый раз...

Дитрич порывисто повернулся в нему и схватил горячими руками пальцы прислужника, глядя полными слёз глазами в его лицо...

Утром, один из прислужников убиравшийся в спальне Дитрича, нашёл под кроватью три книжки. "Спартак", "Дон Кихот" и здоровенный альбом - "Песни и музыка Великого герцогства Лоос-Корсварм".

А зимовье я утащил в Лирнесс...


* * *

Притащенный из Майнау домик я установил у нас в саду на те же самые кубы обожжёной глины у самой стены, подпирающей, вышележащую улицу, ровно по середине, так, что бергамотовое дерево, широко раскинувшее ветви, накрывало половину крыши деревянного домика. Кубы и основание печи были утверждены на керамических блинах, служивших нам в овраге ступеньками. Навес перед дверью, который был у нас в овраге, я устанавливать не стал - просто сделал крылечко с косой крышей, а палки от навеса пошли на дрова. В течение пары дней спешно вызванные рабочие бросят в зимовье водопроводную трубу и подключат к канализации. Эльфи, вышедший утром застирывать пеленки Ингрида, только ахнул, схватившись за щёки. Со слезами на глазах ворвался в домик. Я как раз проверял печи, присев на корточки перед нижней топкой. Разогнулся, услышав вбежавшего, и как раз попал в объятия Эльфи.

- Оме, это наш домик!

- Да, Эльфичка, он.

- Вы вспомнили! - Эльфи сел на матрас, так и оставленный нами на топчане.

- Я не забывал, Эльфи, я ничего не забывал...

- А как там? - омега вытер руками набежавшие слёзы.

- Где?

- Ну, вообще...

- Вообще? Хорошо всё. Так, давай не мешай мне. Я сейчас печи проверю и сегодня у нас свежий хлеб будет.

- Ох, оме... умеете же вы... - огорчился он.

Я молча задержал собравшегося было выйти омегу, прижал к себе. Эмоции омеги полыхнули блаженством. Так-то он родил уже, следственно, к эксплуатации, в смысле, постельной, годен. Черноволосая головка Эльфи задралась на меня. Ростом он был мне до плеча и гладкий лобик оказался прямо напротив моих губ. Ну, скажите, как тут удержаться? Чмокнув его прямо в лоб, я увлёк несопротивляющегося омегу на топчан, усевшись сам и усадив его к себе на колени, лицом к себе, так, что ножки Эльфи оказались по обе стороны моих ног. Здесь уже наши глаза оказались напротив друг друга.

Эльфичка, мой Эльфичка... я медленно отвёл пальцами прядку его волос свесившуюся на лицо...

И неожиданно для себя вдруг потянулся к нему губами и поцеловал. По-настоящему...

Впервые в этом мире я целовал кого-то прямо в губы. Теплота, нежность, доверие, упоение и блаженство нахлынули на меня и тёплые губы омеги ответили на мой поцелуй.

Расслабленный после поглощения, да чего уж там, убийства начальника SS, организм уже был довольно значительное время спокоен, демонических проявлений не было и я расслабился. Тем более, что встречаясь с Оттолайном, в последнее время я не чувствовал, что демон может прорваться наружу, как это у меня всегда происходило при занятиях сексом с кем-то другим.

Эльфи сидел на мне, положив руки на мои плечи и, прикрыв глаза, упоённо целовался со своим любимым оме, сливаясь с ним в восторге благоговения и счастья.

С ним много чего произошло за последний год. Частенько он задумывался о том, как он живёт, о том, что происходит в его жизни. Хлопоты вокруг новорождённого ребёнка оставляли мало времени для того, чтобы подумать, да и по правде сказать, уж в чём-чём, а именно в размышлениях Эльфи никогда силён не был. Но связь с сюзереном исподволь воздействовала на него, да и школьные задания, которые раньше для него таскал Аделька, а потом, после его перехода в Схолу, Эльфи просто учился по школьным учебникам - непреклонный оме выбора не оставлял, помогали в размышлениях и неожиданно Эльфи понравилось. Размышлять ни о чём и обо всём сразу.

И сейчас Эльфи просто радовался. Радовался тому, что он рядом со своим сюзереном, радовался тому, что они, наконец, оказались вдвоём и оме, обнимает и целует его, радовался тому, что он чувствует любовь оме и сам любит его. И вовсе ему сейчас не хочется с оме секса, может быть, организм ещё не полностью восстановился после родов, а хочется просто сидеть рядом с оме, слушать, как бьётся его сердце, вдыхать его запах и мечтать, что это никогда не кончится...

По каменным плиткам, которыми были замощены дорожки в нашем садике, послышался топот. Веник с размаху влетел в домик.

- Папа! Папочка!

Бесцеремонно забравшись на топчан с ногами, он навалился мне на спину, так, что его любопытная мордашка оказалась рядом с нашими лицами.

- Целуетесь, да?

Вот как вот так? Сразу, взял и просёк причину нашего отсутствия в саду.

Как это его Вивиан упустил?

- А что, тоже хочешь? - я легонько щёлкнул его по носу, не отпуская Эльфи, так и сидевшего на моих коленях.

- Ага! - рожица малолетнего альфы засветилась лукавой улыбкой.

- Вот вырастешь, женишься и у тебя будет свой собственный омега, с которым ты сможешь целоваться сколько хочешь, - начал я извечную воспитательную беседу.

- Ну-у! Не хочу потом, хочу сейчас! Ты мой собственный омега, - меня потрепали за волосы, - и целоваться я буду только с тобой!

Детские губы просунулись к самому моему уху, отодвинув в сторону гриву сивых волос.

- Господин граф, если вы не прекратите это насилие, то обещаю вам, что сегодня вечером только по вашей вине все мы останемся без хлеба...

Я поднялся и, приобняв Эльфи за плечи, с Веником на руках вышел из домика. Вивиан в поисках мелкого как раз дошёл до крылечка и, прищурившись в ярких лучах утренней Эллы, с улыбкой смотрел на нас. Да, сегодня я в Схолу не пошёл - было окно, поэтому из взрослых нас тут было трое. Вот и решил заняться хлебопечением. Как раз, если с полудня поставить тесто, к вечеру только хлеб будет.

А вечером, когда уже стемнело и здоровенный каравай подового хлеба отдыхал, накрытый чистым полотенчиком на столе, источая аромат свежей выпечки распространившийся по округе, так что даже попадал на вышележащую улицу - телеметрия доносила до меня, что там тоже кто-то из детей стоял, принюхиваясь, у каменной ограды и заглядывал к нам в садик сверху, я вспомнил один из забавных рассказов. Развалившись на скамье, сидел у столика, заставленного чайным сервизом, блаженно улыбался, разглядывая присутствующих - Эльфи с мелким на руках, вот-вот им спать идти, Вивиан, выпевавший что-то Эльфи на ушко, Сиджи, Ют и Ёрочка, безмолвно общавшиеся между собой. Аделька, сидевший на торце стола и Веник у меня на коленях.

Машка отсутствовала по делам службы. У неё вечерний обход. Проверит свою территорию, обнюхается с окрестными котами - там давно уже царил мир, подновит метки и придёт на чай.

- Далеко-далеко на Южном материке есть пустыня. Посреди пустыни есть гладкое озеро Чад... В незапамятные времена неизвестно кто сделал у озера колодец. Колодец от времени давно пересох. А в пустыне в пустых колодцах живут духи. Вот и в этом колодце поселился такой дух. По имени Нга. Дикари, которые время от времени забредают к гладкому озеру Чад, охотясь на антилоп, знают, что если умилостивить духа по имени Нга, то можно услышать историю которую он рассказывает...

Нга очень древний дух. Люди всё время узнают что-нибудь новое, а Нга так устарел, что позабыл даже то, что знал раньше - так он говорит сам. По правде сказать, дух Нга занимается на дне пустого колодца одним очень важным делом - он делает вид, что он очень занят и что ему некогда. Это лучший способ скрывать, что ты ничего не знаешь и что тебе стыдно...

Веник, за обе щёки уплетавший горбушку, просто так, как пирожное или самый сладкий пряник, что вообще-то неудивительно - я совершенно сознательно напитывал Силой и муку и тесто перед выпечкой, затих, прислушиваясь к рассказу. Сегодня он, застукав нас с Эльфи целующимися, не отходил от меня весь день. Алая тройка прекратила безмолвное общение и тоже внимательно слушала, стараясь не упустить ни слова - им же ещё потом переписывать. Как-то так сложилось, что Сиджи с Ютом взялись писать историю жизни оме Ульриха. По крайней мере, ту, что известна им самим и Эльфи, по причине чего они постоянно донимают несчастного омегу вопросами о моей жизни до Майнау.

- Аделечка, иди сюда, - позвал я к себе нашего артефактора, сидевшего в одиночестве.

Вспыхнув щеками, он перешёл ко мне и сел рядом. Я положил руку на его плечо и, прижав головку мальчика к себе, продолжил:

- Но одну древнюю историю дух Нга помнит. На берегах гладкого озера Чад издавна жило много разных птиц и зверей. И однажды птицы и звери решили избрать себе царя... Зачем он им был нужен сейчас из них никто уже не скажет - так много прошло времени с тех пор. Но царём выбран был лев. Когда его выбрали, то звери и птицы сказали ему, что теперь он должен стараться быть самым смелым, самым сильным, самым мудрым и самым красивым. Лев же рыкнул, так, что звери и птицы испуганно притихли и ответил, что ему нечего стараться, так как раз его выбрали царём, то он и так самый, самый, самый, самый.

В гнезде у голубя вылупился птенец и когда он увидел свою маму, то спросил у неё, кто он такой. Она ответила ему, что он голубь и это самое лучшее, что есть на свете. На берегу, в камышах из яйца вылупился маленький крокодильчик. Когда он увидел свою маму, она сказала ему, кто он такой и добавила, что это самое лучшее, что есть на свете.

А в логове льва проснулся львёнок. Но он ничего не сказал и ничего не спросил, ибо львята начинают слышать и видеть только на двенадцатый день...

Повернув голову, я ткнулся губами в макушку млевшего рядом Адельки. Сразу трое детишек лет восьми-девяти, привлечённых запахом свежего хлеба, стояло у верхней ограды вышележащей улицы и внимательно прислушивалось к рассказу - так мне показывала телеметрия.

Учитывая новых слушателей, продолжил чуть громче:

- А когда у него открылись глазки и лапы уже не дрожали под его весом, львёнок вылез из логова и увидел голубя и крокодильчика. Крокодильчик лежал в тёплой воде у самого берега, а голубь сидел у него на макушке.

- И кто вы такие? - спросил львёнок и шмыгнул носом.

- Я голубь, - первым ответил птенец.

- А это хорошо - быть голубем?

- Смотри! - и он принялся летать в воздухе так, что у львёнка закружилась голова, запутались лапы и он упал.

- Тогда я тоже хочу быть голубем.

- Полетели! - птенец взмахнул крыльями и взмыл в верх.

Львёнок разбежался, подпрыгнул и замахал лапами, что есть сил. Но никуда улететь он не смог и только плюхнулся в воду в самого берега.

Крокодильчик поднырнул под барахтающегося в воде львёнка и вытащил его на берег.

- Ты кто такой? - спросил он, выбравшись следом.

- Я голубь! - ответил львёнок.

- Нет-нет, он вовсе не голубь, он не умеет летать! - откликнулся птенец и сел на голову крокодильчика.

Львёнок опустил голову, шмыгнул носом и спросил у крокодильчика:

- А ты-то кто такой?

- Я-то? Крокодил!

- А тебе нравится быть крокодилом?

- Смотри! - воскликнул крокодильчик, бросаясь в воду.

И он начал плавать и нырять, так, что вода гладкого озера Чад заходила волнами.

- Ну, я тогда тоже буду каркардилом! - воскликнул львёнок.

- Но как же ты будешь крокодилом, если ты не умеешь плавать?

Львёнок огорчённо почесал за ухом задней лапой и ничего не ответил. Кто же я такой? - думал он.

Настала ночь. Наступило утро. Львёнок потянулся, проснувшись, и заглянул в воду гладкого озера Чад. Увидел своё отражение, хлопнул по нему лапой:

- А ты кто такой? - не узнал он сам себя.

- А-а-а! Ай! Как ты меня напугал! Я - гиена, - вылез откуда-то странный скрюченный, трясущийся, беспрестанно хихикающий и оглядывающийся по сторонам зверь.

- Ты гиена? А я кто? - раскрыл львёнок рот от удивления.

- Ты-ы? Хи-хи-хи... Ты - лев. Царь зверей.

- А это хорошо - быть царём зверей?

- Хи-хи-хи... - подавилась гиена своим смехом, - Это, - она оглянулась по сторонам, - самое прекрасное, что есть на свете! Потому что царь зверей - самый смелый, самый сильный...

Львёнок шмыгнул носом и слушал гиену раскрыв рот.

- Самый мудрый, - продолжала расточать дифирамбы гиена, - и самый красивый! - и она противно захихикала, икая, трясясь и оглядываясь по сторонам.

- Ты чего смеёшься? - удивился львёнок.

- Эт нервное. Когда вырастешь - не забудь, что я первая сказала тебе правду! О, самый, самый, самый, самый. Ясно?

Львёнок кивнул головой, а гиена побежала дальше по мелководью, шлёпая лапами по мутной грязной воде.

Львёнок подошёл ближе к берегу, увидел своё отражение в воде и провозгласил, глядя на себя:

- Я самый, самый, самый, самый!

- Эй, не толкайся, - наверху прибавилось слушателей и сейчас уже шестеро детей разного возраста внимательно прислушивались к рассказу лёжа животами на черепичной крыше невысокой ограды.

Присмотревшись к ним телеметрией, я телекинезом отрезал от каравая несколько приличных кусков хлеба и левитировал их прямо в руки малолетней аудитории. Сверху полыхнуло восторгом. Я продолжил свой рассказ:

- Прошло время. Львёнок подрос и однажды, бегая по пустыне, оказался у колодца древнего духа Нга.

- Я самый, самый, самый, самый! - рычал он и его голос гулко отдавался в пустом колодце.

- Я занят, занят. Занят! Занят... - послышалось из тёмной глубины.

- Кто это отвечает мне? - пробормотал львёнок и на всякий случай приготовился бежать.

- Не твоё дело, - высунулся из пустого колодца древний дух Нга, - А ты кто такой?

- Я? Лев!

- Кто-о? - удивился древний дух Нга и даже приложил свою прозрачную руку к несуществующему уху ибо как раз льва-то перед ним и не было.

- Я - царь зверей! - важно провозгласил львёнок, - Самый сильный, самый смелый, самый мудрый и самый красивый!

- Хе-хе-хе, - рассмеялся древний дух Нга, и закашлялся, потому что он был очень древний, - ты самый глупый! - сказал он львёнку и хлопнул его по затылку, затем ворчливо продолжил, - Отойди! Это мой колодец!

- Скажи мне, о Нетвоёдело, почему ты меня назвал самым глупым?

- Не скажу, - буркнул древний дух Нга, опускаясь в колодец, - сам подумай! А если не поймёшь, - он снова высунулся наружу, - то пойди и спроси, э-э... кого-нибудь другого! А я занят! Занят! Заня-я-ат! - и он исчез внизу.

А львёнок пошёл дальше...

- На, съешь, - Веник, сидевший у меня на коленях, сунул мне кусочек ещё тёплого хлеба.

Правильно, соловья баснями не кормят. Чайник приподнялся над столом и налил в мою чашку чая. Наверху тоже жевали. Да ещё и причмокивая!

- Однажды, - продолжал я свой рассказ, - львёнок спал на куче прошлогодних листьев. Неожиданно он проснулся от боли в самом кончике своего хвоста.

- Ай! Ай-яй-яй-яй! - подскочил он и замотал хвостом так сильно, что муравей, который его укусил, отлетел в сторону. А муравьи, живущие на Южном материке у гладкого озера Чад очень крупные и кусаются так больно!

- За что ты укусил меня, а? - воскликнул львёнок.

- За хвост! - гордо ответил муравей, задирая вверх лапку, - А сейчас я немного отдышусь, - муравей, сложив лапки на груди, прошёлся туда-сюда перед львёнком, - и укушу тебя за нос! - тонкая рыжая лапка указала место укуса.

- Неужели ты меня не боишься?

- Нет! Никого я не боюсь! Я защищаю свой муравейник!

- Не надо кусать меня за нос, - осторожно ответил львёнок, - ты и вправду смелее меня. Зато я самый сильный! - он гордо выпятился.

- Аха-ха-ха! - муравей от смеха даже повалился на спину, - Ты са-амый глупый, - снова на львёнка уставилась рыжая лапка.

Львёнок шмыгнул носом и печально спросил:

- Почему и ты думаешь, что я самый глупый? Скажи мне, о смелый муравей!

- Не скажу. Сам подумай! А если не поймёшь, то пойди и разыщи Лысого слона. И спроси его об этом. Если он захочет с тобой разговаривать! - опять указал своей лапкой муравей.

Долго искал львёнок Лысого слона. И вот когда он, крался в саванне между деревьев обезьяньего хлеба, сзади его окликнули:

- Оглянись!

Львёнок повернулся и увидел огромного слона, на спине которого сидели орлы. Целых семь штук.

- Говори громче! - крикнул один из них.

- Здравствуйте! - крикнул львёнок что было сил.

Огромный слон шевельнул ушами. Орлы оглянулись на слона и тот же самый, взмахнув крылом, провозгласил:

- Он услышал тебя!

Глаз Лысого слона медленно открылся.

- Он заметил тебя! - провозгласил другой орёл.

Хвост Лысого слона чуть приподнялся и расслабленно упал вниз.

- Он не сердится на тебя! - провозгласил третий орёл, подняв сразу оба крыла вверх.

Голова Лысого слона качнулась и сейчас же четвёртый орёл ткнул в львёнка крылом:

- Он здоровается с тобой!

Орлы все вместе внимательно посмотрели на Лысого слона так и стоявшего неподвижно и, воздев крылья вверх, воскликнули:

- Отвечай!

- Я лев! - завопил львёнок снизу, - Царь зверей! Самый сильный!

- Замолчи! - первый орёл склонил и вытянул голову, растопырив крылья в стороны, уставившись со спины Лысого слона круглыми жёлтыми глазами прямо на львёнка.

Лысый слон же затопал ногами, орлы взлетели с его спины, уши его растопырились в стороны и он, пыхтя от гнева, пошёл прямо на перепуганного львёнка. Львёнок спрятался за пальмой, но Лысый слон, уперевшись лбом в дерево, повалил его, львёнок перебежал дальше, но Лысый слон шёл и шёл за ним валя деревья одно за другим.

- Мама! - закричал со страху львёнок и, наверное, Лысый слон затоптал бы его, но вдруг чьи-то сильные когтистые лапы схватили львёнка за шкирку и подняли в воздух.

Первый орёл долго летел, держа в лапах несчастного перепуганного львёнка, пока не опустился далеко-далеко от Лысого слона. А было это совсем рядом с пустым колодцем древнего духа Нга.

- Ты спас меня... - львёнок шлёпнулся на землю.

- Не благодари! - орёл взмахнул огромными крыльями и сложил их за спиной, - Понял ли ты, почему Лысый слон рассердился на тебя?

- Понял, - печально махнул лапой львёнок и в огорчении опустил голову, - понял, что я не самый смелый, не самый сильный... Зато я самый мудрый и самый красивый! - и львёнок шмыгнул носом, утерев его лапой.

Орёл, внимательно наблюдавший за ним, приблизился ко львёнку и с размаху тюкнул его клювом прямо в нос. Львёнок растерянно потёр нос.

- Мы, орлы, поднимаемся так высоко в небо, что крылом задеваем Эллу, - орёл простёр своё крыло, - Наверху, - он повернулся ко львёнку спиной и поднял вверх сразу оба крыла, - ничего нет кроме Эллы... А оттуда далеко видно... Слушай! И запомни! Не говори, что смел - встретишь более смелого! Не говори, что силён - встретишь более сильного! Не говори, что мудр... - орёл повернулся ко львёнку и внимательно смотрел прямо в его глаза.

- Встречу более мудрого, - продолжил львёнок.

- Ты понял меня! - орёл простёр крыло, провёл по голове львёнка, повернулся, готовясь взлететь, затем снова остро глянул на львёнка, - И это - лучшая благодарность за спасение! Прощай! - орёл раскинул крылья и взлетел.

Орёл летел на самую Эллу, а львёнок бежал за ним и кричал:

- Я забыл спросить - кто же самый красивый?!

Но орёл не оборачиваясь летел дальше и дальше.

Дверь второго дома бесшумно шевельнулась, приоткрываясь. Машка, наловчившаяся их открывать, бесшумной тенью проскользнула в наш садик. Села у стола под самым осветительным шариком, зажжённым по случаю темноты. Сверкнув глазами, подняла голову, посмотрела наверх. Всё в порядке - пришло от неё.

- Прошло время, - продолжил я, - львёнок вырос и превратился в молодого льва. И вот однажды он пришёл к берегу гладкого озера Чад, взглянул на своё отражение в воде, шмыгнул носом и зарычал. И услышав львиный рёв звери и птицы сбежались и слетелись к берегам гладкого озера Чад по призыву своего царя.

- Слушайте и запомните, что я вам скажу, - взобрался лев на высокий камень и грозно оглядел собравшихся, - Если кто-нибудь из вас назовёт меня самым, самым...

Тут ковыляющая гиена с шестью слипшейся на животе от грязи, прошла вдоль внимательно слушающих зверей и, уставившись на зебру, сказала:

- А не ты ли говорила, что наш лев самый, самый, самый, самый? Хм-м...

Гиена пробежалась ещё и, остановившись около лежащего леопарда, начала:

- Не ты ли говорил, что наш лев самый, самый...

Леопард не дал ей договорить и, треснув её лапой, прогнал.

- Если кто-нибудь из вас скажет мне, что я самый смелый, самый сильный, самый мудрый и самый красивый - того я разорву на части! - продолжал грозно говорить лев, топнув лапой по высокому камню на котором сидел. И все звери и птицы испугались его гнева и опустили головы.

Но вот из-за спин зверей и птиц собравшихся у гладкого озера Чад смело вышла прекрасная молодая львица. И была она так хороша, что сердце льва забилось так, как не билось никогда. А прекрасная львица смело подошла к нему и сказала:

- О могучий лев! Царь зверей и птиц! Я полюбила тебя с первого взгляда и хочу быть... твоей женой!

И обрадовались все звери и птицы, слышавшие прекрасную львицу, и начали в восторге петь и танцевать. И танцевали от радости в небе Элла и Лалин.

И сказала прекрасная львица, глядя льву прямо в глаза:

- Я полюбила тебя с первого взгляда, - здесь она снова прильнула ко льву, с которым они так и сидели рядом на высоком камне и смотрели на то, как поют и танцуют все звери и птицы, - и ты можешь разорвать меня на части, но я всё-таки скажу! Ты - самый красивый!

Могучий лев не разорвал прекрасную львицу на части... Он только улыбнулся ей застенчивой улыбкой. Потому что он понял - что тот, кого любят всегда самый, самый, самый, самый... Так рассказывает древний дух Нга...


* * *

Биландер проходил тимберовку в доках порта Лирнесса. Под моим надзором вся обшивка бортов была снята до самых шпангоутов. Несколько из них были заменены, а затем, после дефектовки киля, они были соединены идущими по диагонали ридерсами, отлитыми из недавно презентованной флоту факультетом артефакторики Схолы нержавеющей стали. Широченные, в две пяди, полосы металла толщиной в три пальца крест накрест от носа до кормы стянули шпангоуты, а поверх них начали нашиваться новые тиковые доски борта, крепившиеся не гвоздями, а болтами из нержи. Такие же ридерсы были положены и на палубе. По мере сборки биландера наново, я расписывал каждую деревяшку рунами на прочность, чистоту, стойкость против огня и гниения, искусно отводя глаза доковым рабочим и флотским командирам. Под моим внушением нагнали человек сорок рабочей силы и они, как муравьи, облепив деревянное судно, разобрали его, а затем начали сборку заново, отсмаливая каждую доску в разогретой мной до кипения смоле. Листы меди, которыми было обшито днище, тоже снимались, а потом, после дефектовки, были возвращены обратно.

Отказа я в ни в чём не знал и работы были завершены в рекордные сроки.

Была у меня мысль модернизировать парусное вооружение, но по зрелом размышлении я её оставил - спецом в этом вопросе я не являюсь, знаю только, что наиболее выгодным с точки зрения количества экипажа являются бермудские паруса - они не требуют лазанья по мачтам для снятия и постановки, но какие куда должны идти верёвки (знаю, что на флоте верёвок нет, но...) для меня тёмный лес. Поэтому биландер остался с привычными ему смешанными парусами. На фоке прямые, а на гроте косые. Ничего, будет повод лишний раз потренироваться в телекинезе. И не только мне. К тому же портовые власти вернули мне два комплекта парусов, утащенных с биландера, пока он стоял у набережной, а зачем что-то делать заново, когда уже есть готовое и неплохо работавшее?

Судно было внесено в портовый реестр под именем "Иван Фёдорович Крузенштерн". Это название было выбито на корме полированными буквами из нержавеющей стали по-немецки и по-русски (в последнем случае, чисто для прикола). Владельцем значился я.

Закупил комплекты навигационных карт Срединного моря и вообще всех известных морей. Также были куплены и карты звездного неба (ориентироваться без них невозможно). Четыре подзорных трубы, два компаса, три судовых хронометра, секстан, линейки, транспортиры и наклономер составили им компанию. В трюме разместились восемь медных, серебрёных изнутри баков с кранами - для воды. Общим объёмом тонн на восемь. По моему заказу в виде огромного самогонного аппарата изготовили опреснитель - техническая вода для мытья посуды, душа и туалета будет получена при нагреве пирокинезом. Там же, в трюме, были установлены огромные латунные артефактные холодильники и морозильные камеры для продуктов.

Все дельные вещи на биландере изготавливались из нержавеющей стали. Факультет артефакторов с невиданным энтузиазмом, подогреваемым интересом и финансами флота, смог за пару месяцев отработать технологию получения нержавеющей стали и я вовсю использовал это нововведение при переделке своего гордого корабля, получая от них металлические болванки и изготавливая телекинезом из них то, что необходимо по имеющимся в доках образцам. Я даже подумывал изготовить стоячий такелаж из тросов из нержавейки, но судно у меня деревянное, а тросы будут стальные... Нет, подумалось мне, качка неизбежна, и будут эти тросы ходить туда-сюда, пока не перепилят мой кораблик на части. Пусть пока всё остаётся как есть.

Также я заказал целых двенадцать спасательных кругов из пробки, раскрашенных бело-красным с аккуратно выписанным на двух языках названием судна. В рундуки были заложены спасательные пробковые жилеты (моя придумка) с высоким воротом, обшитые оранжевой тканью - для команды и пассажиров. 30 штук.

Капитанская каюта осталась в неприкосновенности, а вот остальное подпалубное пространство от каюты, находившейся в корме, до квартердека (примерно середина судна) было отведено для размещения гостей, буде такие появятся. Биландер был не очень широк - метров шесть по миделю, поэтому в кают-компании, предназначенной и для жилья в том числе, двухэтажные кровати были поставлены вдоль бортов по четыре с каждой стороны, между ними также вдоль бортов были установлены диванчики. Над кроватями, на подволоке (потолок каюты) - латунные прутья по которым на кольцах ходят плотные шторы, чтобы было можно закрываться, укладываясь спать.

А стол и скамьи вместо стульев заняли середину, причём, грот мачта проходила через самую середину стола. Под нижними кроватями рундуки для вещей. Диванчики тоже с рундуками. Несколько шкафов было установлено ближе к носу. Один из них под посуду со специально вырезанными в полках гнёздами для бокалов, тарелок и прочего. Ещё один шкаф был в капитанской каюте, а также стол и полутораспальная кровать. Я сознательно не стал городить под палубой дополнительных кают - тропики кругом, жарко. Больших кают не получится - места маловато, а так гораздо прохладнее.

Трапов на палубу было два. Один рядом с дверью капитанской каюты, второй у фок-мачты, между кают-компанией и камбузом.

Шкиперское имущество предполагалось складировать в трюме - извлечь его при наличии телекинеза - раз плюнуть.

Под палубой в самом носу - камбуз, к нему вёл небольшой коридорчик, справа и слева от которого расположились душевая и гальюн. Отчего-то мне показалось неприемлемым делать подвесной нужник на носу за бортом, как это было традиционным и здесь и на Земле. В гальюне латунная раковина, латунное же очко и ручки на стенах. Над ним сливной бачок с рычагом, а не цепочкой. Ещё один бачок для воды для подмывания задницы - это вместо туалетной бумаги - мне проще вылить за борт пару тонн сточных вод, чем отыскать столь дефицитный товар (попросту её тут никто не делает).

И душ, и гальюн, и мойка на камбузе имели общий накопительный бак, выпускная труба которого выводилась за борт. Открывалось всё это только телекинезом. Труба выдвигалась метра на два в сторону и позволяла слить накопленное "ночное золото" так чтобы не обливать борт. Затем, её можно прополоскать в море и прибрать, заглушив отверстие. А на стоянках в порту она могла торчать в сторону постоянно.

Расчёт в проживании делался прежде всего на моих. Как они разместятся тут, кто где будет спать. Ну, и гигиена само собой. Так как я их приучил - с ежедневным душем и мытьём рук по любому поводу. Судно подгонялось под требования прогулочного, для выхода в море максимум на декаду. Но, в случае чего, с небольшой командой можно хоть в кругосветку.

Плита на камбузе в виде базальтового блока толщиной в ладонь была подвешена на цепях к потолку. На ней два гнезда с тремя штырьками в каждом, между которыми будут гореть шарики пирокинеза - расчёт в приготовлении пищи только на менталистов. Мойка, шкафы и столы с дверками для хранения продуктов.

И всё покрыто рунами. Двойным слоем. Кругом дерево и тропики. Заведётся всякое, не выведешь. Крысы там, тараканы всякие. Поэтому требования к чистоте повышенные.

Кабина душевой выполненная целиком из латуни, пропаянной на стыках, доходила до потолка. Высоченный порог высотой мне до колена. Всё сделано с целью не допустить намокания деревянных конструкций корабля. Сетка душа на потолке, накопительный бак литров на сто и дровяной титан для подогрева воды. Справа и слева от двери крючки на стенках и пропитанная горячим маслом ткань в виде душевой шторки. И деревянная дверь в душевую с круглым окошечком и мелкими решётками внизу и вверху - для вентиляции.

И из камбуза, и из душа, и из гальюна выведены воздуховоды на палубу. Оголовки их укрыты колпаками, не позволяющими воде попадать внутрь.

Рулевое колесо, идею которого я высказал в доках, установить не удалось - биландер был невысок и румпель выходил прямо на палубу на корме. Тем не менее, под ним по моему требованию установили широкую колоду в виде сектора с отверстиями для колышков. Воткнув их в колоду можно было зафиксировать руль в том или ином положении, смотря по необходимости. Над всем этим был возведён навес на крепких невысоких столбиках - от солнца. Высота навеса подгонялась под высоту хождения над палубой гика (это такое бревно, прикреплённое одним концом к мачте, к которому крепится нижний край гафельного паруса на грот мачте биландера). Под навесом тумба с карданом для компаса и судового хронометра с плотно закрывающейся крышкой со стеклом.

Также я потребовал, чтобы были предусмотрены кольца (рымы) для растягивания тканевого навеса над всей палубой - тень в тропиках - это ценно.

Якорей я заказал целых шесть - два носовых, побольше, два кормовых - меньшего размера и два запасных - лежат в трюме вместо балласта. До адмиралтейских якорей тут уже догадались, поэтому ничего нового придумывать не стал, а просто повторно проплавил их в телекинетических полях, устраняя каверны и непровары кузнечной сварки. Штоки якорей я тоже сделал металлическими вместо предложенных мне деревянных. Один или оба малых кормовых якоря можно было использовать как верп (якорь, завозимый вперёд на шлюпке, затем судно подтягивается к нему). Шпилей для вытягивания якорей тоже было четыре - два на носу и два на корме. Валы кормовых шпилей проходили через капитанскую каюту в трюм. А носовые тоже уходили в трюм как раз позади стенок душа и гальюна.

Да. Самое главное. В Адмиралтействе я добыл Книгу узлов. Специальное издание для флота Лирнесса в котором описаны были узлы и их назначение. Корабль парусный и всякого добра, требующего завязывания или закрепления на нём более чем достаточно. Узлов в этой книге было приведено более 3800! Вот и занятие всем нам во время переходов. И пока биландер оснащали в доках такелажем я ходил за рабочими и смотрел, где, что и как вяжут.

Последней была приобретена рында. Размером с две моих головы и очень звонкая. Место ей определили на грот-мачте перед самым навесом для рулевого. Под ней на специальном кронштейне получасовые песочные часы (склянки).

И самое главное - флаг. Судно, а тем более корабль, без флага - не корабль. Ярко-алое полотнище с нашитым по центру золотым коловратом меня удовлетворило полностью. А что? Цвет менталистов в Схоле - алый. Не я это придумал. А коловрат? Он неплохо себя показал ещё в лесу под Майнау - я их вовсю ставил в качестве меток на деревья. Отлично видно на очень большом расстоянии. Особенно если Силой напитать.

Окна были только в капитанской каюте - по обе стороны руля выходили на корму два квадратных окошечка забранных частыми деревянными открывающимися наружу рамами с очень толстыми стёклами. По моему требованию окон сделали ещё несколько: одно в гальюне, одно в душе, пара на камбузе и четыре - по два с каждого борта в кают-компании, так я назвал общее помещение перед капитанской каютой. Стёкла туда вставлялись специальные - почти в ладонь толщиной. Только в капитанской каюте в толстых деревянных рамах остались те, что достались мне вместе с биландером. Основное освещение кают-компании - через решётчатые крышки люков для доступа в трюм. Эти же решётки служат для вентиляции. На каждую из них дополнительно были изготовлены специальные крышки с уклоном - на случай шторма или дождя. Вооружения для защиты или, упаси Сила, нападения не предусматривалось - любой из менталистов сам по себе оружие огромной разрушительной силы. В первое плавание возьму с собой баклер и свой джедайский меч - хватит выше крыши.

И вот наш гордый корабль готов к интенсивной эксплуатации.

В местном адмиралтействе, расположенном на мысу в башне в Чёрном крейсе, я переговорил со штурманами, осторожно выведывая приёмы работы с секстаном и прочее. Нулевой меридиан, естественно, оказался на долготе адмиралтейства. Вместо Полярной звезды тут была целая туманность прямо над северным полюсом. Проблема в том, что на экваторе её не видно. В южном полушарии над полюсом была звезда, которую тоже не видно с экватора. Повыспрашивал насчёт графического счисления и прокладки курса на карте. Узнал, что место судна должно указываться на карте в моменты обсерваций, в моменты изменения курса или скорости и в моменты смены вахт. Добыл, воровски, но добыл целую стопу чистых судовых вахтенных прошнурованных журналов. Хотя и теоретически, но изучил способ измерения скорости судна с помощью лага (в узлах). Оказывается, люди много чего напридумывали, плавая по морю.

Когда подготовка к плаванию закончилась и биландер вышел из доков, передо мной в полный рост встала проблема его стоянки. На рейде стоять полностью пустой (в смысле, без экипажа) корабль не может, хотя бы по причине его ограбления. В порт Лирнесса кто только не заходит. А кому потом претензии предъявлять? А тимберовка и оснащение "Крузенштерна" обошлись мне в целых пятнадцать талеров!

Поэтому, обдумав проблему так и эдак, я решил перекинуть его на свой остров, на котором я отходил от разрушения пиратской республики и едва не помер. Среди пальм, в самой их гуще, из закинутых туда базальтовых глыб был сооружён постамент под днище биландера и установлен наш гордый "Иван Фёдорович Крузенштерн". Густой пальмовый лес скроет мачты от случайного наблюдателя. Дождей он, если что, не боится, а птичий помёт нам, менталистам, отчистить с палубы и рангоута - раз плюнуть.


* * *

Работа над "Дон Кихотом" была закончена и я напечатал двести экземпляров. На книге была надпись, под тем же псевдонимом, с таким же коротким названием и иллюстрацией. На обложку я, припомнив, приткнул знаменитый рисунок Пабло Пикассо. Иллюстраций тоже было много - более сотни. Свежеоттиснутые тома я без проблем пристроил в лавки, торгующие книгами, и стал ждать. В первые две декады раскупили почти всё. Потолкавшись в библиотеке при Совете города я услышал кое-что из отзывов о написанном. Несколько альф, любителей книг, обсуждали в читальном зале, давно уже превратившемся в клуб любителей чтения, что, мол, Квинт Фабий Кунктатор издал новую книгу. В этот раз весьма неоднозначную. Достаточно посмотреть на обложку. Какие-то каракули пьяного сапожника. Это о Пикассо. Что ж. Такое мнение тоже имеет право на существование. Мне Пикассо в целом как-то тоже не очень - но рисунок атмосферный. Содержание тоже восторга критиков не вызвало. Дешёвый пафос и попытка бичевать язвы общества сочувствия у читателей не нашли. По крайней мере, у дворян. А уж описание герцогского двора и его нравов и вовсе вызвало раздражение. Как же! Кто-то посмел поднять руку на сильных мира сего! Пусть в Лирнессе и не было герцогов, но дворянская солидарность, критикуя написанное, развернулась на полную.

Ну... видимо, время "Дон Кихота" не пришло. То или иное отношение общества к книге всегда является продуктом того или иного времени. В конце концов, не ради денег я его и издал.

Горькую пилюлю подсластили мои дети. Они просто собрали в кучу все мои рассказанные им сказки: и про Маугли, и про Щелкунчика, о котором я им рассказывал ещё перед самым переходом во владения Лирнесса, собрали они и другие истории - о Винни-Пухе (здесь царил советский мультфильм), о Золотой Антилопе, об Аладдине и его волшебной лампе (Сиджи и Ют вспомнили историю, рассказанную им в Майнау), о львёнке и древнем духе Нга и презентовали мне в виде рукописной тетрадки.

Всё это я тоже оформил в виде книжки - "Сказки Великого Герцогства Лоос-Корсварм". Иллюстраций тут тоже было много. Потолкавшись среди красильщиков тканей я изъял несколько образцов цветных красок и начал эксперименты по печати цветных картинок. Способы печати цветных изображений только последовательные. Сначала прогоняется общее изображение с чёрным контуром рисунка. Потом, например, только те места, где есть красный цвет, потом синий и так далее. Но всё это требует длительного просушивания и скорость печати сильно снизилась. Но зато результат!

Никто. Никогда. Тут такого не делал! Детская книжка непривычно большого формата с цветными картинками! Десять гульденов за экземпляр. Восемь штук - талер. И брали! Просто рвали с руками!

А потом я опять заметил внимание ко мне со стороны SS.


* * *

Тёмный Ящер не успокаивался. Он, как я выяснил, просканировав его голову, решил дождаться моего особо крупного косяка и потом, собрав все сведения обо мне, выйти с ними к ректору Схолы. Наивный сельский юноша! Ректор давно уже под моим влиянием! Неполным - это ясно. Полное влияние способно превратить человека в робота, а это слишком заметно. Но, по крайней мере, ректор лоялен ко мне и моему клану в максимально возможной степени. И если бы начальник SS и пришёл бы к нему со всем собранным на меня компроматом, то хода бы его материалам никто не дал. Да.

А сейчас, тёмной тропической ночью я вновь в его кабинете. Опять, как и в прошлый раз, проволочка от ножной педали тайного сигнала, восстановленная было с таким трудом, снова оборвана и белёсые глаза бледного, как моль, альфы настороженно смотрят на меня, провожая взглядом меня же, вышагивающего перед его столом по просторному кабинету.

- Что же, господин Майн... Объясните мне. Да, объясните - почему моя личность вызывает в вас такой интерес?

Гипноза и внушения я пока к нему не применял и потому он полными ненависти глазами провожает меня, ходящего перед ним по кабинету из стороны в сторону. За окнами его темно - ночь давно уже накрыла Лирнесс.

- А я вам отвечу, оме, - презрительно кривит губы начальник SS, - вас слишком много в жизни города и Схолы. И я считаю, что ваше появление здесь неслучайно. Вы несёте гибель городу...

Вот как... Интере-есно...

- Почему вы пришли к таким выводам?

- Вы выжили там, где никто не смог. Демоны... они отпустили вас... Зачем? Я знаю о вас всё, маркиз. Каждый ваш шаг. В замке Хоэншвангау... и здесь, в городе. Только вот перерыв на несколько месяцев подозрителен. Скажите, что они вам смогли предложить? Почему вы предали человечество?

Идиот. Он полный идиот и параноик. Додуматься до такого! Да я тебя на куски порву! Живьём!

Багровые округлившиеся зрачки глаз дракона приблизились к самому лицу Майна, выворачивая всю его личность, забираясь в самые тёмные уголки его души...

- Ненавижу! Тварь! - едва слышно выдавил начальник SS безуспешно пытаясь сопротивляться воздействию менталиста.

Барянец глаз оме-демона полыхнул желтизной и всё существо Майна охватил всепроникающий, выводящий на грань помешательства ужас. Затылок онемел и похолодел. Панически мечущееся сознание попробовало дать телу команду двигаться, хотя бы пошевелиться, но оно будто застыло, скованное ступором. Сердце колотилось в груди как бешеное, горло перехватило, не давая втянуть в грудь хоть сколько нибудь живительного воздуха, а затем Майн, когда смог с хрипом впустить в лёгкие немного воздуха, судорожно задышал и его бросило в холодный пот.

С тихим шелестом пеньковые верёвки толщиной в палец, извиваясь, выползли из-под двери спальни. Обвились вокруг щиколоток альфы и резко дёрнув, поволокли его, не могущего издать ни звука в распахнувшиеся двери. Остановившийся взгляд Майна заметил только, что оме-чудовище так и остался стоять в кабинете.

Змеи-верёвки волокли Майна и, задев затылком порог двери в спальню он, к своему стыду обмочился. Дверцы шкафа распахнулись, пропуская неживых змей с их ношей в тайную комнату. Осветительный шарик вспыхнул под потолком, озаряя грубые каменные стены, крест для растягивания рук и ног, кольца для привязывания, вмурованные в стены, полки вдоль стен с ремнями, ошейниками и намордниками, хлыстами, металлическими зажимами и весьма интересными приспособлениями для заталкивания внутрь тела.

О! Сколько здесь пережито... сколько раз он, Майн, с восторгом принимал в себя почти всё из лежащего на полках. Сколько раз он с обожанием приникал лицом к телам своих топов-верхних и сколько их уже прошло через эту комнату, навсегда покинув своего требовательного нижнего.

Пара колец выскочила из стены и с глухим стуком вонзились, вкручиваясь в деревянную балку высоченного потолка. Со свистом расползлась на лоскутья вся одежда Майна, обнажая бледное худощавое тело. Верёвки, как живые, начали оплетать левую руку у запястья и левую же ногу у щиколотки. Ещё два кольца, вырвавшись из стен, впились в каменный пол напротив верхних. Со свистом верёвки, оплетавшие руку и ногу, взвились вверх и, продёрнувшись в кольца, начали натягиваться, поднимая лежащего Майна над полом. Страх у него уже прошёл и сейчас он с предвкушением наблюдал происходящее. Верёвки натягивались и натягивались и вот уже альфа закачался над полом на вытянутых вверх левой руке и левой ноге. Верёвки разделились надвое, обрезанные невидимым для начальника SS, телекинезом. Куски их, начали оплетать правые руку и ногу, точно также как и левые. Верхние верёвки подтянулись выше, приподнимая несопротивляющееся тело и куски их, затянувшиеся на правых руке и ноге, просунувшись в нижние кольца, стали натягиваться, распяливая тело альфы в горизонтальном положении левым боком вверх, а правым вниз. И если с руками всё получалось, то ноги... Ноги человека, никогда не садившегося на поперечный шпагат до конца разойтись не могли. А верёвки тянули и тянули...

Резкая боль, уже совсем переставшая доставлять удовольствие, искрами пронзила тонкие мышцы бёдер Майна, суставы и связки хрустели, не будучи в силах сопротивляться нечеловеческим усилиям натягивавшихся всё сильнее верёвок. Кисти рук и стопы посинели и похолодели, перехваченные шершавой верёвкой. Майн пошевелил головой свесившейся к правому плечу, приподнял её, оглянулся - в комнате никого не было. Попробовал было крикнуть, позвать на помощь - пересохшее горло не издало ни звука. Ощерившись от невыносимой боли в растягивавшихся всё сильнее и сильнее ногах, он снова поник головой, закусив губу до крови.

Вдруг хлыст, висевший на стене, сорвался с крюка и, вращаясь в воздухе, со всего маху стеганул по натянутым, выставленным на всеобщее обозрение, тонким мышцам верхнего, левого бедра. Боли от удара Майн толком и не почувствовал, поглощённый ощущениями от другой боли, вызванной микроразрывами мышечной ткани и растяжением связок. И тут же второй удар, теперь по нижнему бедру, обжёг ногу. И снова по левому. Опять по правому. Удары сыпались один за другим. На какое-то время альфе показалось, что стало даже легче - бёдра, осыпаемые ударами, повинуясь натянутым верёвкам, разошлись шире. Но затем, резким рывком верёвки натянулись ещё, выбирая слабину, заскрипели кольца вверху и внизу и острая боль вернулась снова, а ноги разошлись ещё шире на пару пальцев, став почти вертикально - левая вверх, правая вниз. Дыхание перехватило, судорожно втягивая воздух, Майн попробовал пошевелиться, рвануться - может быть верёвки перетрутся о кольца, может быть они просто окажутся недостаточно крепкими... Но нет... Дёргаясь как муха в паутине, он только вызывал дополнительные болевые ощущения и в вытянутой в струнку верхней руке, вынужденной держать на себе вес тела и в столь же туго натянутых бёдрах.

А я сидел в кабинете начальника SS, в его кресле и листал оперативное дело на самого себя. Агентурные сообщения из Хоэншвангау, Лирнесса, Андернахта (о как!), посольства Тилории, акты обследования, отчёты наружного наблюдения (оказывается за мной хвост ходил! недолго, но ходил) и крейсовых безопасников, рапорты оперативных сотрудников, опрашивавших жителей Лирнесса, сводки по состоянию дел в Тилории и Лирнессе, имеющие отношение ко мне (или SS почему-то решила, что они имеют отношение ко мне), запросы в экономическое управление SS и ответы оттуда по поводу утащенного мной у пиратов золота. Кстати, SS опасается того, что я вдруг решу выкинуть его на рынок. Я-то в любом случае так поступать не планировал и не планирую, но... Описание, психологические портреты и рисунки всех моих, вплоть до ребёнка, родившегося у Эльфи сравнительно недавно. Справки, экспертные заключения по мне, медицинские в том числе (целитель из Чёрного крейса поделился). Отпечатки пальцев (Тут додумались до дактилоскопии!). Аналитические обзоры моих лекций у стихийников, артефакторов и целителей. При этом, особый акцент сделан на мои высказывания о Силе, об обучении в Схоле, о необходимости думать, понимать и анализировать (особо было отчёркнуто красным карандашом). Копия протокола моего разговора с главой Совета города и копии протоколов встреч с ректором Схолы. Тоже интересно, как-то на одной из встреч с ректором я заявил, что если меня не хотят видеть в Лирнессе, то я готов отбыть из города в течение 3-4 дней, так вот, на листе протокола встречи стоит пометка - "нежелательно". Видимо, в самой SS есть несколько центров силы и они имеют разные точки зрения на моё существование и в городе и вообще в этой жизни. Планы оперативной разработки, в том числе и решение о ликвидации, подписанное лично начальником. В приклеенный к папке с внутренней стороны конверт вложены мои рисованные портреты, в том числе и сделанные на балах Совета города. С истинно немецкой педантичностью прошнуровано, пронумеровано и внесено в опись сто тридцать пять листов. И почему ж ты решил, что я опасен для города? А? Или перестраховываешься? Надо побеседовать с ним. Вдумчиво.

Майн с трудом поднял затёкшую голову, так и висевшую набок. Покрасневшими глазами разглядел, как в комнате появилось его собственное кресло. В кресле сидело чудовище с бокалом вина в руке. Чувствительный нос альфы почувствовал божественный аромат вина из его личного погребка. Того самого вина тилорийских виноградников. Цена его сейчас доходила до двадцати (!) талеров за бутылку. И неизвестно, что больше - толи появление перед ним ненавистного оме, толи факт разорения его винного погреба, заставили его, ощерившись, зашипеть сквозь зубы от боли (непроизвольно он колыхнулся в верёвках) и злобы.

Да. Вино хорошее. Я бы даже сказал - великолепное! Именно то самое, которое пил Шиарре, в бытность мою в замке. Больше его нет. И никогда не будет. У меня сохранились три бутылки из тех пяти, утащенных нами с Эльфи из замка. Бережно хранятся в подвале. В темноте и прохладе. На боку, чтобы пробка всегда была влажной. А тут! Около тридцати бутылок! Точнее - двадцать восемь.

Моё!

Бутылки, само собой, были перемещены ко мне. В мой подвал. А одну я вскрыл. Как раз такую, как мы пили в доме с Хени и Дибо. Но мне пришла в голову мысль, что надо бы где-нибудь высоко в горах, "не в нашем районе", устроить схрон. И в случае чего перекинуть в него всё ценное из дома. А деньги, так вообще, только там и хранить, раз уж про них стало известно в городе. От соблазнов подальше.

Решено. Сейчас вот с SS разберусь и займусь делом. Важным и нужным. Жаба и хомяк внутри меня рукоплескали взявшемуся, наконец-то, за ум хозяину.

Умопомрачительное густое фиолетово-красное вино наполнило комнату восхитительным сладким благородным букетом ароматов малины, вишнёвого ликёра, марципана, мармелада и йода, а мои немногочисленные вкусовые сосочки оно ласкало вкусом спелых, сочных фруктов, прослеживалась цитрусовая нота, клубника и малина, а в послевкусии специи...

Да-а...

Наслаждаясь вином, я разглядывал висящего передо мной альфу, решая - что же с ним делать? Толи вообще живым не выпускать, толи сдать его ректору и главе Совета. Кто бы подсказал?..

- Значит, тебе нравится, когда больно? - прозвучал вопрос от сидящего перед ним в кресле чудовища.

Приподняв голову Майн скривил губы. Хрен тебе, а не разговоры!

Ужас перехватывавший горло давно прошёл и сейчас он, сглотнув несколько раз, понял, что может говорить. Но вот желания не было. Попробовать разве заорать, привлечь внимание?

Снова качнувшись в верёвках, он мучительно застонал от боли в вывернутых, исхлёстанных с внутренней стороны бёдрах и в терявшей чувствительность левой руке.

Перед чудовищем в воздухе завис зеленовато-жёлтый прозрачный шар, в котором при желании можно было разглядеть в ярком свету осветительного шарика мелкие-мелкие пузырьки воздуха, лениво поднимавшиеся вверх. Огонёк пирокинеза, прилетев неведомо откуда, ворвался в самую середину шара и тут же внутри него заструились волны разогретой жидкости.

Масло. Оливковое масло калилось перед Майном. Для чего он его греет? Хочет пытать? Внутренне Майн давно уже приготовился - если чудовище будет пытать, то сдать всё, что ему известно. В конце концов, если то, что ему известно о менталистах правда, то никаких секретов для этой твари в SS нет. Главное - выжить! А там разберёмся, на чей хрен муха сядет.

А масло грелось. Даже завоняло. Шарик пирокинеза погас, а шар перегретого кипящего масла завис над распяленным между полом и потолком альфой.

Первая капля упала на левый, верхний сосок Майна. Раскалённый прут боли воткнулся в тело, забившееся в верёвках и новая порция рвущей муки от растянутых бёдер и руки, захлестнула сознание альфы. Горло снова перехватило и он застонал, пытаясь разжать непослушные челюсти и выкрикнуть, что есть сил, хоть слово.

Чудовище удовлетворённо смежило свои нечеловеческие глаза, поднесло ко рту бокал с вином и сделало глоток:

- Мне от тебя ничего не надо. Я давно уже всё знаю...

Играет? Хочет сломать? - появилась в голове у Майна мысль.

Чудовище продолжило:

- Ты знаешь, месть иногда сладка...

Снова глоток вина.

Смакует, тварь! Моё вино смакует.

- А ты меня не любишь. Вон, даже убить хотел... Нехорошо...

Майн, видя, что его внимательно разглядывают, зашевелил губами, давая понять, что он хочет что-то сказать.

Чудовище вздохнуло и горло альфы смогло произнести:

- Что вам нужно? В моей власти многое...

Отставив бокал на пол, монстр в образе оме встал и подошёл к Майну почти вплотную:

- Останови меня... - острый ноготь, почти коготь, вёл по щеке, царапая её.

- Я связан, - висящий Майн, пошевелился и прикрыл глаза от боли вновь вспыхнувшей в растянутых в разные стороны ногах и левой руке.

- Правильно. Так тем более тебе нечего терять... Ну!

Когда начальник SS открыл глаза, то с ужасом увидел, как крохотный шарик дымящегося перегретого масла висит у самого его лица, нацеливаясь в верхний, левый глаз.

Чудовище стояло рядом и молча наблюдало за ним.

Молчал и Майн, лихорадочно переводя взгляд со стоящего рядом с ним человека на шар перегретого масла, так и висевший над ним и на другой горячий шарик, висевший у самого глаза. Против его воли из глаза выкатилась слеза.

- Плач не поможет, - медленно произнесло чудовище, так и водившее когтем по его щеке, уже разодрав её до крови, - скажи три слова, - растягивая слова, выдал оме, - Я. Хочу. Умереть.

Майн снова задёргался, судорожно задышал, сердце, пытаясь выпрыгнуть из груди, колотилось возле самого горла.

-Ну! Я жду! - коготь ткнул в рану на щеке.

- Что я... должен сказать?

- Я... повторяй, - оме-демон снова потыкал когтем в рану.

- Я-а...

- Хочу...

- Х... хоч-чу...

- Хочешь? - монстр пощелкал когтем по подбородку Майна, пачкая его кровью, и, с интересом наклонив голову набок, разглядывал лицо привязанного альфы.

- Х... хочу...

- А чего именно ты хочешь?

Майн в ужасе и растерянности вращал глазами не в силах произнести ни слова.

- Вспомни своих любовников, Майн. Их было четверо. Последний умер полтора месяца назад. Мне нет дела до оперативников отдела дознания. Ведь это они убирали надоевших тебе людей. Но приказы-то ты отдавал. Ты-ы...

Струйка раскалённого масла расплавленным металлом потекла, прожигая кожу до самого мяса от подколенной впадины верхней ноги вниз к ягодице. Майн задёргался, забился, замычал, мотая головой, не в силах разомкнуть сжатые неведомой силой челюсти.

Ужас, боль и не только физическая, страдание, горячим пряным потоком вливались в меня, согревая изнутри. Травянисто-зелёная волна безысходности примешивалась к этому потоку. Набор, направление эмоций имеют для меня свой вкус. Ванильно-сладкие положительные эмоции, изредка перемежаемые перчинкой зависти, соперничества надоедают. Приедаются. Хочется чего-то волнительного. А тут SS в лице своего начальника так подставилась. Глядя на происходящее в тайной комнате, где-то внутри я сам к себе испытывал даже отвращение - в кого я превращаюсь? Но раз уж начал... Тем более, что с начальством SS давно пора кончать, то доведу до логического конца...

Майн снова зашевелил искусанным губами. Ну, что ж пусть скажет.

- Я всё напишу! Всё, что хочешь, демон! Я... я могу рассказать, как и почему провалилась операция по пиратам! Тогда три корабля погибло! Пятьдесят искусников на дно пошли! Что тебе надо? Я всё подпишу! Даже готов своей рукой!

- Ты так хочешь, чтобы я тебя отпустил? - снова перехватил я телекинезом горло собравшегося было крикнуть альфы, - Но ты, я вижу, со мной не откровенен. Вон, опять кричать надумал.

Я на всё готов, на всё - беззвучно шевелились губы Майна.

Омега-демон, к тому времени снова вернувшийся в кресло, поднял с пола бокал с вином, переложил его из одной руки в другую и новая струйка раскалённого масла потекла из промежности правой ноги висящего к колену.

Лицо альфы исказилось страданием, он снова забился в своих путах, задыхаясь от невыносимой, рвущей боли. А капли дымящегося масла капали и капали на его бедное несчастное тело, с тихим шипением впиваясь и прожигая кожу до мяса... Комната наполнялась вонью жареного мяса с примешивающимся к ней запахом пота и тестостерона. Это вот как мясо невыложенного хряка жарить... Жаркое-то с яйцами. А блестящее от пота тело висящего в натянутых как струна верёвках человека крутилось от невыносимой боли и мучительно стонало сквозь стиснутые телекинезом зубы.

И если на расслабившийся сфинктер мочевого пузыря мне было пофиг - свежая моча имеет слабый запах, то вот кишечник... Вовремя заметив опасную желтизну возле ануса, я подхватил телепортом, заодно и с верхним слоем кожи, всё полезшее наружу, отправляя это добро далеко в море. На закровившие было ссадины от телепорта, покапал, прижигая их горячим маслом и вызвав новые дёрганья начальника SS.

Рот альфы широко раскрылся, в попытке хватать воздух. Он поднял на меня измученный взгляд красных от полопавшихся сосудов глаз. И чистая обжигающая ненависть выплеснулась на меня. Видимо, с последними силами собрался. Давай, давай.

Верхняя левая рука распяленного неожиданно освободилась из верёвочных пут, опустилась вниз, наполняясь нестерпимо острыми иголочками возвращения чувствительности. Тело же, что удивительно так и осталось висеть горизонтально - удерживалось телекинезом. Маркиз снова отпил из бокала, внимательно разглядывая начальника SS и, видимо, ожидая полного возвращения осязания в освобождённой руке. Через несколько минут альфа шевельнул пальцами, поднял руку, оглядел её и утёр лицо ладонью. Мгновенно небольшие шарики отделились от большого масляного шара и, подлетев, нанизались на самые кончики растопыренных пальцев левой застывшей в воздухе руки, выжигая кожу и ногти. Едва слышно зашипело. Рот Майна раскрылся, хрустнув челюстью в беззвучном истеричном крике, глаза закатились и голова безвольно повисла вниз.

Поставив бокал с недопитым вином на пол, я подошёл к висящему человеку.

Тоска и пустота в средоточии доконали меня окончательно. Мне постоянно требовалось занять себя чем-то. Только с одной целью - отвлечься. А тут так вовремя начальничек этот подвернулся. Я давно уже точил на него зуб. Ещё когда он меня к смерти приговорил. И стоило ему проявить себя в очередной раз, как я не выдержал.

Потыкав пальцем в исполосованную раскалёнными потёками масла грудь висевшего, я разглядывал Майна. И чего ему спокойно не жилось? Альфа же. Вон, между ног богатство какое - член на загляденье и не менее великолепные яйца. Эх-х...

Вспомнив своё бытование демоном, я, растопырив пальцы с острыми, как бритва ногтями, медленно повертел рукой перед собой, разглядывая её. Там я, помнится, убивал на раз. Именно рукой. И средоточие моё полнилось. Поганую эту тушку всё равно куда-то девать надо. Если его найдут в таком виде - я первый подозреваемый. Так что, аккуратно протираем тряпочкой все следы своих рук и мочим этого орла. А там по моей наводке в SS проверку инициируют, вскроют "голубое лобби" и, сдавая друг друга, всё скопившееся дерьмо будут лить на Майна.

Неуловимо быстрое движение и растопыренная рука, пальцы которой увенчаны острейшими когтями, втыкается в солнечное сплетение висящего человека. На мгновение он приходит в сознание, полуоткрытые глаза его находят глаза стоящего перед ним, потрескавшиеся губы шепчут:

- Проклинаю...

Поток жизненной силы зеленоватыми огоньками, закручиваясь, врывается в моё средоточие и тело Майна фон Клина осыпается невесомым прахом.

Хм... Проклинатель какой выискался.

Не поворачиваясь, протягиваю левую руку к креслу. В неё влетает так и оставленный на полу бокал с вином. Делаю глоток, прислушиваясь к себе.

А здорово!

Нет, правда. Тело поёт от восторга, хочется хохотать и прыгать. До потолка. На своих двоих. Без всякой левитации. Как будто новые краски вижу в окружающем, чувства обострились до предела и перекатываемый во рту глоток вина наполняет меня новыми оттенками вкуса, не замеченными ранее. И тоска отступает...


* * *

Новый концерт требовал существенной подготовки. Хотя бы потому, что в качестве драматической его части я решил воткнуть "Ромео и Джульетту". Спектакль минут на тридцать-сорок. Всё с теми же исполнителями - труппой Улофа.

А что? Антураж там знакомый. Для местных, находящихся в Позднем средневековье, узнаваемый. Правда, у Шекспира в этой пьесе море персонажей, но кто нам мешает оставить только основных? А вместо попа, вокруг которого всё вертится, будет целитель, продавший Джульетте усыпляющее зелье. Решено. Осталось только подобрать исполнителей, поскольку четверых актёров труппы Улофа не хватит. Тем более, что Лотти вышел замуж за того студиозуса-искусника, истинным которому он стал (я ему тогда в качестве приданого десять талеров презентовал). Но пока ещё работу не бросил. Вообще, после первого концерта в Совете города Улофа и его людей рвали на части, приглашая выступать в разные места. Им даже предложили заключить постоянный контракт с одним из самых дорогих ресторанов города для выступлений на тамошней сцене. Короче, толчок они получили хороший, а Лотти собирался уходить из профессии после того как его супруг сдаст выпускные экзамены в Схоле и получит распределение. Студиозус, ставший истинным для Лотти, был из небогатой семьи и его ждал пятидесятилетний контракт по направлению властей Схолы.

Жизи я планировал, естественно, на роль Джульета, отцы его и Ромео - это сам Улоф и Людвиг, нужны люди на роль целителя, князя города Вероны (чего уж заморачиваться с названиями!) и самого Ромео. Итого три человека, из них двое - альфы. Ну, и безликая массовка, само собой.

Текст пьесы я быстренько обкорнал, повыкидывав из неё большую часть персонажей и усилив эмоциональную составляющую до предела - именно этого от меня ждут зрители. Первым концертом я задал очень высокую планку и ронять её не хотелось.

На роль князя замечательно подошёл тот альфа, с которым Жизи танцевал Спартака, хотя на репетициях и чувствовалось его балетное прошлое - он стремился играть не столько голосом и лицом, как телом, а уж декламацию ему пришлось ставить особо.

Лотти пока ещё играл и ему я отвёл роль целителя (так и подмывало назвать его Лисбетом). А вот кто сыграет роль Ромео?

Для Ромео нужен кто-то молодой. По сюжету ему шестнадцать, ей тринадцать. Жизи, с его характером и внешностью вполне подходит, а вот партнёр?

Сенешаль Совета, узнав о готовящемся концерте, начал бухтеть, дескать, что это такое, оме? Вы опять занимаете зал, паркет в нём трётся, мебель приходится стаскивать отовсюду. Да и расходы... На что я ему ответил, что кто ему мешает продавать билеты на концерт. В партер подороже, а на галёрку дешевле. Концепция торговли билетами его поразила настолько, что он даже замолчал на полуслове, видимо перебирая в голове цифры.

А что? Восемьсот мест в партере, если по гульдену, то вот тебе десять талеров, как с куста! Да на галёрке примерно двести. Эти если отпускать по десять-двадцать крейцеров, то вот ещё больше талера. А уж идея о том, чтобы нумеровать места и продавать билеты с указанием места, во избежание споров о том кто, где будет сидеть, привела его в восторг и он, видимо, перетерев об этом с главой Совета, сделался самым горячим поклонником платных представлений в Совете города.

От гильдии актёров приходили к нему договариваться о том, что если Совет не возражает, то они могли бы решить вопрос с регулярными представлениями, скажем, по вечерам девятого дня декады, накануне общего выходного дня. Таким вот образом, с моей подачи решился вопрос регулярных театральных представлений. Само собой, гильдейским никакой технической поддержки с моей стороны не будет. Ни звук, ни свет я им обеспечивать не собираюсь - хочу остаться эксклюзивным постановщиком.

Как-то в один из дней, я заскочил в факультетскую комнату - надо было проверить наглядные пособия, изрядно поистрепавшиеся за последнее время. Ёрочка что-то увлечённо рассказывал Сиджи и Юту. О том как его брали на охоту и особенно сильные впечатления у него остались от того как кабан, на которого охотился отец и ещё трое охотников, порвал клыками одну из собак.

Ёрочка, давно уже обвыкшийся в нашем клане, в лицах изображал, кто где стоял, что видел, свои впечатления и незаметно приглядевшись, я понял - вот он, Ромео!


* * *

Я вошёл в аудиторию стихийников под рёв сотен голосов в моей голове:

- Audio vocem de mirabili futuro, Matutinam vocem, rore humidam. Audio vocem, et pericula ventura Turbant mentem, sicut puero cuidam. (Слышу голос из прекрасного далёка, голос утренний в серебряной росе. Слышу голос и манящая дорога, кружит голову как в детстве карусель)

Рев басов и гитарных переборов ворвался в головы студиозусов, а маршевый ритм барабанов заставлял поневоле собраться.

- Salvete viri. Salve tibi quoque, domine von Weida (Здравствуйте господа. Здравствуйте и вы, господин фон Вейда), - обратился персонально к побледневшему старосте первой группы так и не нашедшему времени подойти ко мне, - Sede (Садитесь), - милостиво разрешил я, приветствовавшим меня вставанием студиозусам.

Грызущая тоска после убийства начальника SS отступила и я перестал видеть недалёкое будущее всех встречных и поперечных. Видимо, надо почаще практиковать подобное. В смысле, убивать какую-нибудь мразь.

Стихшая было музыка усилилась и сейчас звучала в голове каждого из более чем ста пятидесяти присутствующих в аудитории студиозусов. Наконец, трек кончился и все выдохнули. Некоторые с облегчением.

- Viri, compositionem audistis quam propter studia mea in Schola pro hoc anno complenda acturus sum. Et cum omnes vos, sicut ego, militiae subiactatis sitis, hoc carmen instar marchae sonat. Mox, concentus in Concilio Urbis habebitur, cuius ordinator ego sum, et vobis, domini, haec sola occasio est legaliter et, quod potissimum est, gratis ad eum accedendi. Proinde, tibi, facultatem elementorum, propono ut eam discas et in concentu peragas... (Господа, вы прослушали композицию предполагаемую мной к исполнению по причине окончания обучения в Схоле выпуска этого года. А поскольку, вы все, как, собственно и я, являетесь военнообязанными то, песня эта звучит как марш. В ближайшее время в Совете города состоится концерт, устроителем которого являюсь я и для вас, господа, это единственная возможность легально и, самое главное, бесплатно побывать на нём. Соответственно, я предлагаю вам, факультету стихий, разучить её и исполнить на концерте...)

Аудитория затихла. Разнонаправленные эмоции захватили её. Окинув взглядом столы за которыми сидели студиозусы, нашёл Эрнста Орлерна. Постригся. Прекратил эпатировать окружающих своей причёской. Приятно, что кто-то взялся за ум.

На днях его отец прибыл лично ко мне и с поклонами и затаённым страхом презентовал всю сумму выданных мной ему денег и с процентами сверху. За два прошедших месяца набежало четыре процента, а с тысячи это сорок талеров. Поистине, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь! Семейство Орлернов поднапряглось, заложило, что можно и что нельзя и Гуго взял кредит в банке. Под четыре процента годовых. И заискивающе кланяясь, подрядчик просил меня принять деньги. А я ведь мог и не согласиться. Ладно. В который раз убеждаюсь, что я благостен и все поступки мои пронизаны человеколюбием. Ведь так? ...Возражений традиционно ни у кого нет.

На договоре в присутствии приехавшего с Гуго нотара сделана запись о погашении долга, деньги пересчитаны и выдохнувший с облегчением старший Орлерн поскорее отбыл из дома страшного оме, в душе продолжая клясть своего непутёвого сынка.

- Ita. Quaeso, loquere (Итак. Прошу высказываться), - побуждаю я студиозусов к действию.

Снова тишина.

Хорошо же! Зайдём с другой стороны.

- Estne quisquam qui propositioni meae obstat? (Есть кто-то, кто возражает против моего предложения?)

Снова тихо.

Отлично!

Прошёлся перед доской из конца в конец. Задумчиво выдал:

- Bene igitur, domini. Responsione tua unanimi consensu ad petitionem magistri/magistrae tuae gaudeo. Et dicam sincere - gaudeo. Cras exercitationes incipiemus. Hic quoque. Post sextum par. O non, ignosce, oblitus sum! Post crucem, quam nunc quotidie post sextum par habes. Domini Heydrich et Kaltenbrunner in suo campo periti egregii sunt. (Что же, господа. Я удовлетворён вашим единодушным откликом на просьбу вашего преподавателя. И откровенно скажу - рад. Репетиции начнём завтра. Здесь же. После шестой пары. А нет, извините, запамятовал! После кросса, который у вас теперь ежедневно после шестой пары. Господа Гейдрих и Кальтенбруннер прекрасные специалисты своего дела.)

Мысленно потираю руки.

Что ж. Я стервозен со стихийниками. И сильно. Но ничего с собой не могу поделать. Как только вижу эти высокомерные рожи...

Почему-то к артефакторам-трудяжкам, не говоря уж о целителях, у меня такого отношения нет. А ведь это неправильно. Я, преподавая эту проклятущую демонологию, совершенно субъективен к стихийникам. А именно они примут на себя основной удар, если начнётся война с демонами. И сколько их выживет?

Сытое после поглощения Майна фон Клина тело довольно своим текущим существованием и не хочет показывать мне ближайшие судьбы студиозусов-выпускников стихийного факультета.

Да, вопрос репетиции надо утрясти с десятником стихийного факультета. Всё-таки это его люди. А потом к ректору Схолы. На сегодня назначено совещание по причине необъяснимого исчезновения начальника SS. Его нет уже три дня. Пока он признан безвестно отсутствующим. Возбуждено дело. И не в отделе дознания, а сразу во втором главном управлении - в контрразведке. Пропажа такой личности никак не может быть обычным уголовным делом. Даже если он по пьянке блевотиной захлебнулся.

Никаких следов убийства ни в кабинете, ни в спальне не нашли. Во вскрытой тайной комнате тоже. Начали опрашивать всех, кто его видел в последний раз. Сопоставлять показания. Подробно интересоваться жизнью Майна фон Клина. После первых же допросов полезло всякое. Были опрошены родственники всех его любовников. Нашли оме-целителя, который, под угрозой расправы над своими родными, периодически избавлял тело главы секретной службы Лирнесса от следов развлечений с любовниками. Оказывается, отец этого целителя содержался в лечебнице для психически больных - тот самый больной в клетке рядом с альфой-пауком. Наискосок от той, в которой закрывали Вивиана. Безнадёжный больной, даже не говорящий, а только укающий. Единственного несчастного сына, вынужденного держать язык за зубами омегу-целителя, к давно овдовевшему отцу не допускали, а тот, попавший туда здоровым и лишившийся разума в лечебнице, фактически растением доживал в ней свой век.

Тут же на совещании решили вопрос о поголовных опросах всех сотрудников SS. Начальник второго главного управления докладывал версии исчезновения Майна фон Клина. Основных было две - убийство, тут были варианты: или кто-то из родичей ликвидированных любовников решил отомстить, или рука заграничных конкурентов, вторая версия - побег или похищение. В пользу этой версии говорило то, что деньги Майна фон Клина и не только личные, пропали (а это я пошарил в закромах SS, часть которых хранилась как в личном сейфе, так и в паре тайников, выгребя не только три сотни талеров лично принадлежащих ему, но и ещё запустил руки в так называемый рептильный фонд - там нашлось более восьмисот талеров). Изучая бумаги своего начальника и кропотливо отслеживая каждый его шаг, контрразведчики нашли зацепки, позволяющие прийти к выводам, что у него имелись неформальные контакты с пиратской республикой (вот, оказывается, о чём он намекал, когда говорил о трёх кораблях и пятидесяти погибших искусниках).

Я появился на совещании как-бы невзначай, типа, зашёл по своим делам. Повод у меня есть - предстоящий концерт. Правда, это не вопрос ректора. Но немного внушения, и вот уже оме Ульрих совершенно случайно заглянул к нему, послушал новости о произошедшем и совершенно случайно предложил назначить начальником SS главу Совета города - Вольфрама Альбрехта Хартманна фон Адельманнсфельдена, рыцаря Великой Силы, помощника ректора Схолы Лирнесса, второго десятника факультета стихии Схолы Лирнесса, магистра ордена Рыцарей Замка, комтура Сумисвальда, Ципплингена, Мергентхайма и Южных островов.

О! - вытаращились все. А действительно, почему бы Вольфраму Альбрехту и прочая, прочая... не возглавить SS? Так и порешили, при этом, случилось так, что никто не вспомнил, кто именно предложил кандидатуру Вольфрама. Как-то так само собой вышло. Но решение-то хорошее! А главу Совета нового выберут.

Самое главное - я вне подозрений.


* * *

А при планировании концерта мне в голову втемяшилась идея - показать диафильм. На кино я не замахиваюсь - слишком сложно. А диафильм самое то. Но, факт простейшего показа влечёт за собой множество всякого разного. И самое сложное - это плёнка. Прозрачная. С рисунками. С работой проектора проблем особых я не видел. Кроме линзы. Даже системы линз. А для них необходимо оптическое стекло. Так-то его тут делать умеют - я покупал подзорные трубы для своего гордого корабля. Закажу штук шесть. Если нет - то тупо свои подзорные трубы разберу. А вот плёнка...

И здесь задачу по её разработке пришлось ставить перед Аделькой. Они у себя на факультете уже пробовали нитровать целлюлозу, но из-за того, что взяли не самый чистый материал (хлопок) и плохо промыли его после нитрования, произошёл взрыв.

В лабораторию, восстановленную после взрыва, мы пошли с ним вместе. С нами увязались и десятник факультета и ещё пара студиозусов-артефакторов, взявшихся писать диплом по нитрованию целлюлозы. Пошёл я туда с целью попробовать провернуть всё те же процессы под защитой телекинетических полей.

Кислотная вонища, перетёртый почти в порошок чисто промытый и высушенный хлопок. Забодяжили меланж - смесь азотной, серной кислот и воды. И вот уже под моим взором и внимательными взглядами участников сего действа в толстостенной стеклянной ступке осторожно перемешивается телекинезом неаппетитная масса. По указанию десятника в лабораторный журнал записывается всё - объём и масса составных частей меланжа, крупность помола хлопковых волокон, их вес, время, в течение которого перемешивается и нитруется всё это добро. Замешано сразу в нескольких ступках с разным временем нитрования. Записывается и промывание в чистой и холодной - обязательно холодной воде.

Полученную массу заливали камфорой со спиртом. Камфора нашлась тупо в аптеке - из неё согревающие мази делают.

Затем сушка. Тут пришлось всё это оставить на сутки. Несколько раз запортили готовый продукт - высушенное не годилось для раскатки в тонкий прозрачный лист. Зато побочным результатом стала отработка производства нитроцеллюлозы - камфора оказалась хорошим флегматизатором.

Взрывались мы раза три. Но вспышка происходила в кубе телекинетических полей, и как только я её видел, то сразу закидывал телепортом подальше в море, где и происходил взрыв, пугая морских птиц. В лабораторию мы с Аделькой ходили в кожаных плащах, в которых летели в Лирнесс. Они были исписаны рунами и отлично защищали от брызг кислот и камфоры.

Провонял я всем этим добром знатно - даже по приходу домой запахи сохранялись в носу.

Потом я даже в испытательном подрыве новых получившихся боеприпасов поучаствовал. Чугунный шар начиняли получившейся массой и, поджегши фитиль, я зашвыривал его подальше, используя безотказный телекинез. Шар оглушительно взрывался, чугунные осколки разлетались, поражая расставленные вокруг деревянные манекены (это я подсказал), а мы наблюдали через перископ (тоже моя идея), сидя в окопе. Потом военные шли и, покачивая головами, рассматривали отщепы в толстых досках. Высказывалось мнение, что любой стихийник гораздо опаснее, чем это вот железное добро. Не спорю. Но, сказал я тогда, что вы, господа будете делать, когда на вас и ваших солдат будут бросаться демоны? Сила в этом случае не поможет, её просто не будет - демоны высасывают всё, а вот эта вот, как вы говорите, ерунда, даёт шанс на ранение или даже убийство хотя бы самых слабых неразумных тварей. Чем мечом-то в них тыкать. И потом, этим вот изобретением может пользоваться любой, даже ребёнок или омега. Вроде убедил. Армия Лирнесса заказала гильдии металлистов пять сотен чугунных рифлёных снаружи полых шаров разных размеров, а факультету артефакторики пороха (как, опять же по моему наущению, обозвали новый состав) для их наполнения. Особого энтузиазма ни у гильдии, ни у военных это не вызвало, короче, Улита едет, когда-то будет. Но хоть что-то...

Зато плёнка у меня получилась!


* * *

Танцы для концерта снова на Делмаре и Роландане. И вот я опять у Юргена. В первой половине дня. Многие ночные бабочки сейчас отсыпаются и можно свободно поговорить с новым управляющим борделя.

- Смотри, Делмар, Ролик ты тоже смотри, - перед нами горят два факела обильно пропитанных смолой.

Тягучее коптящее пламя медленно движется перед нашими глазами. В вестибюле борделя ветра нет и мы трое смотрим как языки пламени томно сливаются, перетекают друг в друга, снова разделяются, лениво выплёскиваясь вверх острыми языками и копотью.

- Вот так и вы, как это пламя должны двигаться друг возле друга. Обжигать и ласкать. Сливаться и снова разделяться. Быть рядом, уходить и быть не в силах уйти друг от друга...

Румба. Её они будут танцевать.

А платье для Делмара... Я показал его ему. Он вспыхнул. От стыда и предвкушения.

Мейстер Ганс опять впал в экстаз по поводу услышанной от меня музыки. Две декады бессонных ночей и вот мейстер с остатками всклокоченных волос на голове и кругами под глазами, изрядно похудевший, с лихорадочным блеском в глазах машет передо мной толстой пачкой листов партитуры.

Вобщем, беготня и суета продолжались...


* * *

Ночь. Тёплая тропическая ночь. Что-то поскрипывает. На деревянном корабле всегда что-то поскрипывает. Мелкие пологие волны лижут борта "Крузенштерна". Тусклым светом горят топовые ходовые огни - там у нас стеклянные фонарики с маленькими осветительными шариками. Я сижу за столом на корме у руля и заполняю судовой журнал:

"Команда "Крузенштерна": капитан, он же владелец, маркиз Аранда, старший помощник Сиджи Аранд фон Турм, квартермейстер Ют Аранд фон Хёхль, штурман Аделаид Венцлау фон Брюннен, боцман Йорг фон Краутхайм.

Пассажиры: Винрих фон Юалд, Эльфиус и Ингрид Иберг, Вивиан Рупрехт, Лисбет Брайтхайм, Лизелот Айхах, кошка Машка..."

Так начинается у нас каждая запись в журнале. Я, шелестя волосами, почесал кончиком ручки в затылке. Так, пора склянки бить.

Блям-блям! - отбила рында, как только последняя песчинка упала в нижнюю колбу получасовых песочных часов.

Та-ак. Продолжим.

"12 декимуса. 2 часа 50 минут. Ветер ост. Два узла. Скорость судна полтора узла..." Что там ещё записать-то?

Десятого числа я собрал всех своих, вытребовал Лисбета напару с Лизелотом и, не слушая их возражений, ушёл в море. Имение своё оставил под надзором семейства Беккеров. Ремонт и перепланировку в домах за номерами 5 и 6 к тому времени давно уже закончили. На первых этажах в них было по две квартиры, на втором по три. Беккерам я выделил трёхкомнатную. На четверых. Восторгам детей и их папы не было предела - ещё бы! В каждой квартире были своя отдельная кухня и санузел с ванной. А до этого уличный скворечник и общая кухня на целый дом. Мало того, специально для них я обставил квартиру мебелью - столы, стулья, шкафы и кровати. Так что они заехали только с личными вещами. Остальные квартиры пока пустовали - я не спешил с жильцами. В конце концов, это всё принадлежит Эльфи и Вивиану, вот пусть они и решают, как и кого селить. И со своими жильцами сами хлопочут.

Косметический салон тоже был готов. В пристрое положили на пол плиты полированного мрамора - чёрного и белого, в шахматном порядке. Провели воду. Выгородили туалет с унитазом. Стены до самого потолка тоже покрыли мрамором - белым с серыми прожилками. За ширмами разместилась пара раковин для мытья головы. Зеркало во всю стену (кто бы знал, во сколько оно мне обошлось!), кресла и столики вроде бы понятного назначения. Ещё что-то из мебели весьма странного вида - заказывал Эльфи, типа, вы, оме, не понимаете, а я знаю, что нужно. Я и не лез. Хочет, пусть делает так, как считает нужным. Работать-то ему. И вот Эльфи начал свой бизнес. Все трое мелких Беккеров тоже были с ним. Вообще они очаровали всех своей запредельной милотой, наивностью и свежестью взгляда на мир. Да и бегать с судками им теперь не нужно - за геллер в день на нос мы с ними договорились к обоюдному удовольствию.

Все мои, включая Веника и Машку, целыми днями торчали в салоне. Появились и первые клиенты. На огонёк зашло несколько омег-соседей и Эльфи с жаром накинулся на них. Через весьма непродолжительное время у меня под боком образовался какой-то женский клуб. Все мои омеги с утра до вечера только и говорили о том, что и как постричь, выщипать или подкрасить. Были поползновения и в мою сторону. Я откупился тем, что специально для салона нарисовал несколько образцов причёсок, как их помнил ещё с Земли, разрисовал на специальных стендах, развешенных по стенам, брови, ресницы, контуры губ и от меня отстали...

А! Точно! Координаты. Беру приготовленный заранее секстан и начинаю определяться. Карта звёздного неба говорит, что на данной широте в это время года видна вон та звезда - Auriga. Если от неё продолжить линию через Bootes и Pavo, то там, куда она укажет в сторону севера, будет здешний северный полюс. На Эльтерре он полностью совпадает с магнитным полюсом и выверка компаса не требуется. Большое удобство.

Да.

По справочнику в это время суток на этой широте Auriga стоит над горизонтом на 60 градусах. Та-ак... Есть широта.

Скорость по лагу. Так. Теперь время по хронометру. Несложное действие в уме и вот она долгота.

Вот и координаты. Запишем:

"В три ноль ноль 12 декимуса место судна - один градус, две минуты южной широты и три градуса, одна минута и двадцать секунд западной долготы".

А при заступлении на вахту долгота была три градуса ровно. Значит, прошли на запад две мили и двадцать кабельтовых. Здесь всё строго десятичное, поэтому и в окружности двадцать градусов, в градусе сто миль, в миле десять кабельтовых. Скорость небольшая, ну, да нам торопиться некуда.

О! Кто это там не спит? Сквозь переборки корабля вижу энергетический силуэт с желтеющей промежностью. Аделька в гальюн сорвался.

Второй день мы неторопливо идём к западу, забирая чуть-чуть южнее. Пересечём экватор, а там начнутся, согласно карте, острова как союзников Лирнесса, так и просто принадлежащие ему. Посмотрим как тут живут, погуляем, нанесём визиты вежливости... в том числе и фон Балкам.

Пустынный океан вокруг мерно дышит, перекатываются длинные пологие волны, за кормой биландера остаётся фосфоресцирующий след. И над всем этим звёздное небо с широкой полосой галактической туманности.

Аделька чешет назад, спать.

- "Иди сюда, Аделечка" - зову я мальчика телепатией и он, осторожно переступая босыми ногами по ступенькам трапа, выбирается на палубу.

Подходит ко мне и я усаживаю его рядом с собой, приобнимая рукой.

- Чего не спишь?

- Да так, оме, в туалет ходил, - шепчет он.

- А я вот опять счисление делал.

- Сколько прошли? - спрашивает он, приникая к моему плечу головой.

- Да. Ерунда. Чуть больше двух миль... Ветра-то нет почти.

Сейчас, в ночь, на биландере поставлены все паруса, какие имеются. Они едва-едва шевелятся, удерживая еле заметный ветерок.

Я уткнулся носом в макушку Адельки, вдыхая запах его волос. Мальчик прикрывает глаза. Волосы у него уже отросли почти до плеч. После нового года уже никто его не перепутает с простолюдином, все будут видеть, что он оме.

Я ему ничего не говорю. Он тоже. Мы просто оба знаем, что дороги друг другу. Молча. Не озвучивая этот факт. Как говорится: знающему - достаточно.

- Ну, иди, спи... - я напоследок тыкаюсь губами в головку Адельки, чуть воздействую на него, усиливая желание спать и отправляю в кают-компанию. До утра ещё далеко.

Двадцатичасовые здешние сутки поделены между нами - четверыми искусниками на пять вахт. Моя с полуночи до утра. Всегда. А Ёрочка, Сиджи и Ют делят остальное время между собой. Причём, я настоял, чтобы вахты у них чередовались в разное время суток и чтобы чересчур ответственный Сиджи не оказывался каждый раз на вахте с пятнадцати до двадцати часов, как он поначалу требовал.

Почему на вахтах стоят только менталисты? Всё просто. Нам доступен телекинез и управлять парусами, в случае чего, мы можем в одиночку. А если бы Аделька, который тоже состоит в экипаже, заступал на вахту, то ему бы приходилось каждый раз кого-то звать, чтобы управляться с такелажем и рулём одновременно. Поэтому Аделька от вахт освобождён. Но у него весьма неплохо с математикой и я, поделившись с ним премудростями счисления, определил его в штурмана. Чем он и занимается весьма прилежно с раннего утра и почти до полуночи - а там, заступая на вахту в полночь, счисления я делаю сам.

А сейчас мы в океане для собственного удовольствия, торопиться некуда - в Схоле каникулы до нового года и десять дней из целого каникулярного месяца мы вполне можем потратить на себя, неспешно переплывая от острова к острову и посещая заморские владения Лирнесса.

Вечерами, перед тем как за два часа до полуночи лечь спать, я рассказываю всем присутствующим, всякое разное. Сейчас, например, всех захватила история "Острова сокровищ". Что-то из реальной книжки, а что-то - песенки, например, из мультфильма.

- "Господа, которых я хорошо знаю, попросили меня написать всё, что я знаю об Острове Сокровищ. Им хочется, чтобы я рассказал всю историю, с самого начала до конца, не скрывая никаких подробностей, кроме географического положения острова. Указывать, где лежит этот остров, в настоящее время ещё невозможно, так как и теперь там хранятся сокровища, которых мы не вывезли. И вот в нынешнем, 8... году от создания Схолы я берусь за перо и мысленно возвращаюсь к тому времени, когда у моего отца был трактир "Адмирал Бенбоу" и в этом трактире поселился старый загорелый моряк с сабельным шрамом на щеке...", - начал я свой рассказ, почти дословно воспроизводя текст книги. Мы сидели тогда на палубе в шезлонгах, изготовленных лично мной. Над нами в такт кораблю покачивались звёзды. Мелкий Ингрид сопел на руках Эльфи. А все остальные внимали...

"Пятнадцать человек на сундук мертвеца и бутылка рома, Пей! И демон (в оригинале - дьявол) тебя доведёт до конца и бутылка рома!" мурлычут с тех пор себе под нос все подряд. Даже Лисбет...

Да. Лисбет. Будучи в хорошем расположении духа после поглощения Майна фон Клина, я с удвоенными усилиями навалился на организацию концерта.

В этот раз у меня первым номером была "Метель" Георгия Свиридова. Оркестранты рассаживались на своих стульях, покашливали, листали ноты, а я со сцены открывал концерт. С костюмом мудрить не стал - оделся в красное, в то, в чём ходил выбивать деньги из семейства Орлернов.

- Господа... далеко на севере... зимой очень холодно и идёт снег. И сейчас здесь, в Лирнессе, там, где тепло, а временами даже жарко, нам удастся почувствовать то настроение, что охватило композитора, написавшего эту музыку. Мейстер Ганс, прошу...

И сейчас же струнные все вместе, казалось бы хаотично, выводят вступление, а затем рояль, под управлением всё того же Абеля Вица открывает и сейчас же первая скрипка вторит ему, выводя мелодию, качающую белые ледяные снежинки... прямо перед глазами... И эта пара - рояль и скрипка ведут и ведут за собой и молчащий оркестр и внимающий, затаив дыхание, зал. И вот к этой паре добавляются виолончели, музыка набирает глубину. Смолкают струнные и их эстафету, под всё тот же аккомпанемент рояля, подхватывают флейта и кларнет. Выводят так, что захватывает и заставляет щемить душу. Постепенно, всё такая же раздумчивая мелодия крепнет, набирает силу переходя от инструмента к инструменту, вовлекая оркестр всё больше и больше. И вот уже струнные опять ведут главную мелодию, а вторым голосом виолончели заставляют почувствовать завывания метели захлёстывающей зал и зрителей... Врывается труба и оркестр закручивает и закручивает струи снега и по моей команде огневики запускают голубые огоньки кружиться по сцене, вздымаясь смерчами к самому потолку, сейчас недосягаемо высокому... И вот уже утихают почти все и только кларнет и скрипка остаются вдвоём и вновь и вновь ведут и ведут всё ту же мелодию, под ритм задаваемый роялем. И в завершение, последние фразы заканчивают виолончели и кларнеты...

В зале становится темно, а зрители, переполненные эмоциями, затихли в темноте и переживают. То, что мне нужно переживают. И вот вспышка света. И я на сцене. Первый номер концерта поразил. Как обычно. Аплодисменты переливаются по залу и наполняют меня энергией.

- А теперь, господа, вальс! - провозглашаю я. И опять оркестр мейстера Ганса на высоте - арфы затейливо перебирая струны, открывают музыкальное произведение. Вальс цветов из "Щелкунчика". С балетом я заморачиваться не стал. Слишком уж классика этого жанра отличается от здешних реалий - балетную пачку на омеге никто не поймёт. Поэтому только музыка. Тем более такая. И она не подводит. Обнимая, укачивает и укачивает и меня и зрителей. А я за сцену. Там у меня топчется и волнуется хор студиозусов. Все сто пятьдесят шесть человек. Голос, правда, был не у всех. Те, у кого его не было, отдувались с помощью армейских барабанов - мы их позаимствовали на кафедре физической культуры. Там они использовались для строевой подготовки. И сейчас эта толпа, гомоня, пялилась на актёров, метавшихся за сценой в неглиже, мешала Сиджи, Юту и Ёрочке, изображавших рабочих сцены, давала "дельные" советы по сценическому макияжу Эльфи и Вивиану. Короче, ну их нахрен, тем более, что их номер почти последний в концерте. Появившись за сценой в алом костюме, видном издалека, я растолкал сразу затихших студиозусов, грозно хмуря брови, без единого слова построил их вдоль стены зала и негромко транслируя в голову каждому из них, сказал:

- "Господа, сейчас вы прекратите своё безделье и будете внимательно слушать и смотреть на то, что происходит на сцене!"

И тут же под моим воздействием им в головы пошла картинка от одного из стихийников, задействованных мной на звуке. Как раз со спектакля "Ромео и Джульет".

Я уговорил Ёрочку сыграть роль Ромео и под моим водительством она ему неплохо удалась. А из Жизи и Йорга получился отличный актёрский тандем. Они прекрасно понимали друг друга с полуслова. Были на одной волне и реплики Ромео и Джульета (в мужском роде т.к. специфика) летали как мячик пинг-понга. Тут я, конечно, проследил, чтобы связь истинных между ними не образовалась - вовремя телепатией подталкивал обоих, сбивая концентрацию друг на друге. Нет, Жизелли хороший мальчик-омега, симпатичный. Легко идёт на контакт, с кем угодно способен найти общий язык. Но... рановато, на мой взгляд, Ёрочке жениться - тринадцать лет всего. К тому же он - барон. Брак, сто пудов, неравный. Он и так стал изгоем в своей семье, а тут такое. Даже Кирс, папа, его не поймёт. Ну, и зачем тогда? Да ещё и слава пойдёт нехорошая, дескать, актёры оме Ульриха постоянно женятся. Хватит нам одного Лотти.

Спектакль "Ромео и Джульет" прошёл на сцене с не меньшим успехом, чем "Оловянный солдатик". Великолепно вышла сцена на балконе, где двое влюблённых говорили и не могли наговориться, расставались и не могли расстаться, дышали друг другом и не могли надышаться. Весь зал, а подавляющее большинство в нём было женаты, мгновенно почувствовал этот порыв, омеги поголовно сидели с глазами на мокром месте, да многие альфы украдкой утирали глаза. В этой сцене мне просто пришлось в голове Ёрочки заменить образ Жизи в роли Джульета на свой. И Ёрочка объяснялся в любви мне, что впрочем, полностью накладывалось на его внутренние ощущения, а эманации его чувств метались вокруг моей личности безуспешно пытаясь добиться связи истинных. Но выговорившись вслух, он отрефлексировал свои чувства ко мне и после спектакля стал гораздо спокойнее и стабильнее психологически - как говорится, нет худа без добра.

Мало того, я выдернул к себе в зал Сиджи и Юта, бывших за сценой, и телепатически общаясь с ними, показывал, как я оказываю воздействие на Ёрочку и Жизи. Одновременно на обоих. Получился отличный урок менталистики. И если Ёрочка, как искусник, пока был неподвластен воздействию Сиджи и Юта, то Жизи они чувствовали прекрасно и внимательно отслеживали, то, что я с ним делал. Заодно и показывал им воздействие на зал. По крайней мере, на тех, кто искусниками не являлся, а это большинство омег (за исключением целителей). И всё это я делал по-прежнему транслируя картинку и звук в головы стапятидесяти человек. Определённо, расту как менталист.

Ансамбль Жизи и Ёрочки шёл по тексту пьесы, проживая её и ведя за собой зрителей - это чувствовалось прямо физически, и когда дело дошло до того, как Ромео, увидя Джульета в склепе, прощаясь с жизнью, собрался принять яд, несколько голосов в зрительном зале, причём, в разных концах, вскрикнули: "Он жив!".

И музыка, божественная музыка Нино Рота, где фоном, а где и в полный голос звучала в спектакле. И звучанием оркестра тоже дирижировал я, фактически выполняя роль звукорежиссёра, давая команды и дирижёру и стихийникам, вновь привлечённым для участия в звуке и освещении. И свои действия с этими людьми я тоже показывал Сиджи и Юту. Полностью. Действо на сцене, объединённое музыкой шло на одном дыхании, не было ни одной фальшивой ноты ни в игре Жизи и Ёрочки, ни в игре музыкантов, ни в игре актёров, окончившейся громогласными репликами князя Вероны:

- Где ж вы - непримиримые враги? Монтекки, Капулетти... Вас бич небес за злость и ненависть карает... И силою восторженной любви лишил вас радости и счастья... А я... за то, что ваш раздор терпел... утратою родных наказан также... Мы все наказаны...

Тут князь повернулся к залу и выкрикнул в полумрак:

- Мы все наказаны!

Отцы несчастных влюблённых закрыли лица в невыразимом горе и всё застыло на сцене. И только музыка провожает мёртвых - и зал в едином порыве забывает как дышать... - отыграв почти минуту... А потом из-за сцены звучит коронная фраза:

- Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульете...

И темнота. В которой застывшие в финальной сцене актёры бесшумно уходят и остаётся только музыка. И я. Стоящий в зале, сбоку от кресел партера. Рядом с которым прижавшиеся с двух сторон Сиджи и Ют. И между нами троими возникает чувство единения, когда мысли (само собой, поверхностные) становятся общими, а действия, порождённые этими мыслями, становятся понятными и неясно до конца, ты или он дышат ли, двигаются ли...

Вот и новый опыт менталистики - слияние (так я потом назвал это). И не только для меня, а и для Сиджи и Юта.

А потом я вернулся на сцену и уже приученные к новому способу выражения чувств (аплодисменты), зрители окатывают меня волнами эмоций. А я выпиваю их почти до дна. Странно, в прошлый раз возникало пресыщение, а теперь его нет. Неужели, я как наркоман со стажем нуждаюсь всё в больших и больших дозах?

- Да... Смерть всегда страшит людей. А смерть таких молодых... Но всё же слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут себе так, как будто они бессмертны, - смерть иной раз отступает от них... А наша следующая песня о любви...

И вот медленное вступление и духовые выводят первую фразу... "Потаённая слеза" Доницетти. Только на латыни. Изумительное совершенство музыки позволяет петь не в рифму. Но слова... Искусники, присутствующие в зале потрясены. Потрясён и я сам. Хотя на репетициях, тенор, отысканный для меня мейстером Гансом, исполнял её неоднократно - требовалась сыгранность с оркестром.

Получилось так, что Лисбет снова оказался крайним в своём ряду (ага, как же! Я специально так сделал!) и теперь я рядом с ним. Стою вплотную, едва касаясь его плеча своей рукой. Он, весь на сцене, не отвлекаясь от прослушивания, нащупывает своей ручкой мои пальцы и прикладывается к ним щекой, по-прежнему не отрываясь от происходящего там... А вихри Силы, вызванные эмоциональным воздействием такого количества искусников - не надо забывать и о целом курсе стихийников за сценой, закручиваются и закручиваются в зале, перехватывая моё дыхание...

Amores! Me amat, scio.

Modo ad momentum sentiendum,

Quam palpitat cor eius!

Suspiria mea exhaurire

Cum suspirio suo ad momentum!

Ut suspiria nostra coniungeret,

Senti eius cordis pulsum...

(Любит! Он меня любит, я знаю. На миг лишь только почувствовать, Как бьется сердце его! Слить мои воздыхания С его воздыханьем на миг! Чтоб вздохи наши смог соединить, Биенье его сердца ощутить...) - льются со сцены слова.

Я специально вытащил из памяти именно эти произведения, чтобы оказать на Лисбета - и только его! наибольшее воздействие. Весь этот концерт посвящён только ему, по сути это так. Хотя, и мне тоже - мне же нужны эмоции зрителей.

К моменту проведения концерта заряд энергии, полученный от начальника SS, практически закончился. По утрам меня одолевало тяжёлое сосущее чувство в средоточии. Да, здесь я подпитаюсь снова и до будущего концерта или очередной мрази, которую придётся убивать, мне хватит. Буду лопатить память, вытаскивать из неё всё, что слышал, всё, что подойдёт здешним зрителям. На самом деле наша память хранит всё, что мы слышали или видели в течение всей своей жизни. Проблема только в одном - вытащить это из неё.

- "Это для вас, оме Лисбет. Только для вас..." - шепчу я ему телепатией.

И тонкие пальчики целителя чуть сжимают мою руку.

Ария окончена и я снова на сцене:

- Господа, мы привыкли, что пламя обжигает. Но оно может обжигать лаская... Встречайте! Румба!

Тёмная сцена. Почти в центре её стоит Делмар. Одна нога его на самых носочках, руки неловко выпрямлены, голова, с туго зачёсанными светлыми волосами опущена. На нём платье. Собственно, платьем это можно назвать с очень большой натяжкой. Но... кусок небесно-голубого шёлка, бодоанского! застёгнут причудливой фибулой над правым плечом. Ширина его такова, что её едва хватает на то, чтобы закрыть тело альфы только до правого соска, а вся правая же сторона тела от шеи до кончиков пальчиков на ногах, обутых в туфли на высоком каблуке, состоящих из одних золотистых ремешков, открыта на всеобщее обозрение. Нам долго пришлось мудрить, маскируя резинку тугих стрингов на правом, открытом бедре. В итоге всё это кончилось тем, что я просто отрезал их к чертям собачьим и заменил несколькими шелковинками телесного цвета. На подтянутом теле Делмара их было совершенно не видно и казалось, что передний треугольничек стрингов, скрывавший самое ценное, (не, на заднюю часть тоже есть любители, этого не отрицаю) держится сам собой... И мелодия... Чувственно-томная мелодия "Истории одной любви" в стиле кубинского болеро, под которую на сцене разворачивается действо. Делмар в своём платье не скрывающем почти ничего и в то же время заставляющем фантазировать, поскольку он двигается и платье мечется на его теле не обнажая до конца... И Роландан в чёрном... Обтягивающие мускулистый зад брюки-клёш под которыми ничего нет и просторная рубашка, полупрозрачная на спине и руках, с полочкой плотного бодоанского шёлка, расстёгнутая до пояса, открывающая потрясающий пресс... И я рядом с Лисбетом. И под изысканные движения пары на сцене я транслирую в головку маленького целителя слова песни:

Iam non hic es, cor meum.

Solitudo tantum in anima mea est,

Si te videre non possum.

Cur Vis me te amare fecit?

Ut me magis patiatur.

Semper significatio existentiae meae fuisti.

Te adorare religio mea erat.

In osculis tuis inveni

Calor qui mihi attulit

Amor et ardor.

Haec est fabula amoris,

Quod iam non est,

Quod me intellegere fecit

Omnia bona et mala,

Quae lucem in vita mea accendit,

Deinde expelle.

O, quam desperata est vita!

Sine amore tuo vivere non possum.

(Тебя рядом больше нет, мое сердце. В душе у меня лишь одиночество, Если я не могу тебя видеть. Зачем Сила заставила меня полюбить тебя? Чтобы заставить меня больше страдать. Ты всегда был смыслом моего существования. Обожание тебя было моей религией. В твоих поцелуях я обретал Тепло, которое приносило мне Любовь и страсть. Это история любви, Какой больше нет, Которая заставила меня понять Всё хорошее и плохое, Которая зажгла свет в моей жизни, Затем потушив его. О, как же беспросветна жизнь! Без твоей любви я не выживу.)

Так-то Сила не заставляла меня никого полюбить. И Лисбет никогда не был смыслом моего существования. Да и не целовались мы с ним. Но почему бы и нет? Это ж песня... А из неё, как известно, слов не выкинешь. А впечатлительный омега обязательно поведётся. Я ж хороший. Меня любить надо. А то, что это? Оме, вы - чудовище... Нельзя так со мной. Я и правда могу превратиться в чудовище.

И Лисбет плывёт... Золотистые глаза его затуманиваются слезами. Он поднимает на меня своё прекрасное личико и счастливо улыбается, утирая слёзы ладошкой. Ну, вот видишь, хороший мой, как здорово любить оме Ульриха...

А на сцене... под музыку очаровавшую зрителей, Делмар в порыве чувств, бросается навстречу Роландану, обнимает его за шею и закидывает стройную обнажённую ногу на его талию, одновременно высоко вскинув левую руку, по которой сползает вниз звенящий браслет. Танцоры изображают страстный поцелуй и обессилевший Делмар в изнеможении опускается на пол, сползая по телу партнёра, а Роландан, отступив на шаг от Делмара, делает оборот вокруг оси и, приседая, поднимает его. И танцоры снова кружатся в страстной румбе и вот уже Роландан идёт за капризным партнёром, а тот, чувствуя его за спиной, движется впереди на два шага, оборачивается и, протянув руку, перебирает пальчиками с длинным серебристым маникюром, маня его к себе. И снова быстрый шаг к друг другу, и тела сплетаются в танцевальной стойке, провоцируя зрителя обнажённым телом, открывшимся от шеи до кончиков пальцев ног в огромном запахе куска ткани едва держащегося на теле Делмара... Всего шесть минут... А как много произошло за это время! Эмоции зала изменились. Наша провокация удалась. И вот уже у многих омег заалели щёчки и их партнёры, сидящие рядом, втягивают чувствительными носами феромоны супругов. Торс Роландана, туго обтянутый брюками, движется и движется и после очередной поддержки Делмара становится виден альфовский член, воспрявший во всём своём великолепии и проступивший сквозь тонкую ткань. За сценой хор стихийников затих, прекратив даже перешёптывания, и внимает моей трансляции. К счастью танец окончился и, едва успев откланяться в мёртвой тишине, Делмар и Роландан покинули сцену. Уж не знаю, как они там теперь снимут своё напряжение. Голова Делмара полыхает красным светом сексуального возбуждения, хоть снаружи этого и не видно - стринги выдержали давление альфовского члена.

А я, оставив Лисбета, выхожу на сцену. Прожекторы скрещивают на мне свои лучи. Зал, едва не начавший совокупление, ибо почти все головы в нём светятся красным, медленно выплывает из-под воздействия танца и музыки. Что это было?! Несётся ко мне невысказанный вопрос. Глубоко вздохнув и прикрыв глаза (да! Мне это стало доступно после "смерти"), я выпускаю из груди воздух и свои эмоции зрителям. Любовь! - несётся мой ответ назад. И волна, прихлынувшая ко мне от них, несёт с собой привкус лайма, мяты и шоколада... а ещё немножко вишни и сухофруктов - так я чувствую их эмоции. И выпиваю их все без остатка... И даже чувствую сожаление - так мало! Мне мало! Я не насытился!

Опять глубоко вздохнув, начинаю:

- А сейчас мы с вами услышим песню, в которой говорится о том, что не всегда любовь бывает взаимна. Хоть это и невероятно. Но так иногда бывает. Мы хотим, чтобы кто-то стал нам истинным, а он этого не хочет. И это печально... Очень...

Лотти, выдернутый мной из неги медового месяца, со своей лютней и в костюме, похожем на прошлый, только другого цвета, начинает играть. И в зале звучат слова песни "Зелёные рукава":

Своим возлюбленным позабыт,

В холодном доме совсем один,

Сижу я горем своим убит -

Твой преданный паладин...

А я пробегаюсь по закулисью - проверить всё ли в порядке. Заодно показать кулак так и стоящим у стены стихийникам. Мелодия "Зелёных рукавов" навязчива, легко запоминается и я больше чем уверен, завтра же окажется одной из самых популярных в кафешках Лирнесса. Возвращаюсь в зал, к Лисбету, а его нет...

Маленького целителя я нахожу возле одной из портьер - он не в силах вынести, как ему кажется, обвинений в свой адрес, заливается слезами, комкая в руках кружевной платочек, почти такой же, как у Делмара. Я иду к нему, а в груди у меня зреет, ворочается ледяной ком - демон ищет выхода. И стоит мне хоть немного расслабиться, как судьба Лисбета может стать печальной. Потому, подхожу к нему деревянной походкой со сжатыми зубами. Скорей бы Лотти закончил! Скорей бы! Чувства зрителей помогут мне расслабиться, выпустить нестерпимый холод и сожрать все эмоции зала.

- Оме Лисбет, - рычу едва слышно, - это не то, что вы подумали...

Маленький целитель с покрасневшими глазами не смотрит на меня и шепчет:

- Оме Ульрих, простите меня, я не знал, что вы настолько...

Ну, договоривай! Привязан? Влюблён?

- Оме, - смотрю сверху на его пробор и пальцами отыскиваю его маленькую ручку, - это правда - весь сегодняшний концерт посвящён только вам. Всё, что звучит - оно для вас, но...

Чуть склонившись, чувствую божественный иланг-иланг и, втянув воздух сквозь зубы, поглощаю все эмоции омеги. Вообще все. Досуха. Так, что Лисбет на минуту застывает как болванчик, а затем спокойным голосом говорит мне, выглядя эмоционально как Снежная Королева:

- Пойдёмте, оме Ульрих, я хочу прослушать всё. Раз уж этот концерт для меня.

И мы идём в зал. Лисбет понемногу снова наполняется чувствами и переживаниями и превращается в так хорошо мне знакомого омегу, а у меня для него следующий удар.

Лотти закончил петь и, сопровождаемый оглушительными аплодиментами - ещё бы! такое знакомое выступление, вернувшее всех зрителей в привычные рамки, раскланивается, взмахивая светлыми волосами.

Я появляюсь рядом с ним, тяну вихри энергии зала и ледяной ком в груди начинает таять:

- Наш исполнитель согласился спеть для нас ещё одну песню. О любви и о разлуке.

И Лотти снова берётся за лютню и мейстер Ганс, кивнув ему головой, взмахивает дирижёрской палочкой. А со сцены льётся:

- Ещё он не сшит, твой наряд подвенечный и хор в нашу честь не споёт...

Самое интересное, что тут тоже есть подвенечные наряды для новобрачных. Венчание производится у алтаря силы и обряд сопровождается хоровым пением!

- Святая наука - расслышать друг друга

сквозь ветер, на все времена...

Две странницы вечных - любовь и разлука -

поделятся с нами сполна.

Окинув телеметрией кулисы, перемещаюсь к Лисбету. Тот сидит, уткнувшись лицом в ладошки и слушает. Просто слушает. Без слёз. А я стою рядом, положив руку на его плечо.

С переводом песни пришлось намучиться - русский и немецкий всё-таки разные языки. Да и на тройке тут не ездят - пришлось заменить на пару. Но получилось неплохо. Практически хит.

А затем наступила очередь тенора, изнывавшего за сценой в ожидании. На неё он не выйдет. Ария Надира из "Ловцов жемчуга" должна звучать из-за сцены. Усилим звук. Сцена будет прикрыта специально пошитым занавесом в тонкую белую сетку, а проектор будет выдавать на него узоры калейдоскопа, спешно сооружённого мной из разноцветного стеклянного боя и трёх узких полосок зеркала. И вот изумительный голос выводит нежную и мечтательную мелодию, а мейстер Ганс старается на полную - роль оркестра в этом исполнении велика - одни только струнные, плавными волнистыми мелодическими линиями изображающие волны, накатывающиеся на берег, чего стоят!

... Внизу подо мной в кают-компании завозилась Машка. Спала на диванчике. Подняла голову, огляделась в полумраке, спрыгнула и, топая по деревянным ступенькам трапа, поднялась на палубу.

- Ты чего, Машенька?

Так, не спится - пришло от кошки. Беспокойно, что-то...

Хм... к чему бы это? Животные, вообще гораздо чувствительнее людей ко всяким разным природным явлениям. Не удивительно - кто ничего не почувствовал, тот умер. Всё просто... А уж кошки в особенности. Шерсть на спине Машки встопорщилась, она ощерилась и прижала уши. Да что такое-то?

Я встал, огляделся. Ночной океан был тих и спокоен. Свет Лалин всё также отражался в медленных пологих волнах. А кошка беспокоилась все больше и больше. Нет, так дело не пойдёт! Я телепортировался на марсовую площадку и снова начал оглядывать воду вокруг корабля через подзорную трубу. Чёрт! С востока, прямо нам в корму бесшумно накатывалась высоченная волна. На глаз метров тридцати - с девятиэтажку высотой. Откуда она?!

В одно мгновение возвращаюсь к рулю и, втянув побольше воздуха в грудь, вздымаю левитацией нашего "Крузенштерна" высоко вверх, с расчётом, что волна пройдёт ниже нас. Почти вертикальная стена воды проходит под нами, оставляя за собой глубокую впадину. Следом идёт ещё одна волна, в этот раз выше первой. Поддёргиваю биландер выше. Задняя поверхность стремительно уходящей стены воды чуть более полога и блестит в лучах Лалин... Ф-фух-х! Пронесло! Меня потряхивает от адреналина - ещё бы! Мы остались живы только благодаря кошке! На самом деле это так - ни для одного корабля встреча с такими волнами не прошла бы без последствий. Итог один - бесследное исчезновение. Высота волны больше наших мачт и даже если бы мы каким-то чудом остались на плаву после первой волны, вторая бы нас доконала.

Оглядываюсь с высоты двенадцатиэтажного дома ещё раз. Океан спокоен! Как будто и не было ничего! Осторожно опускаю корабль обратно на воду. Будем надеяться, что больше волн-убийц не будет.

- Машенька, как ты их почуяла?

Почуяла. Услышала.

- Услышала?

Да. У вас, кожаных мешков, уши никудышные. Не то, что мои.

- Ой, ты ж моя красавица!

Да. Я самая самая!

Ну, что ж. Видимо, при движении таких волн появляется инфразвук. Люди его не слышат. А кошки вполне. Да! Надо вписать это событие в судовой журнал. А потом кошке презент какой-нибудь добыть. Рыбку.

Да! Рыбку я люблю! - снова пришла от кошки мысль.

Та-ак. "В 3.15 проснулась кошка. Вышла на палубу. Проявила беспокойство. Вахтенный офицер - оме Ульрих поднялся на марс для осмотра моря. В ходе осмотра было установлено, что с востока со скоростью примерно 15-18 узлов движется огромная волна. Волна была замечена на расстоянии 30-35 кабельтовых. Высота волны определена примерно в четверть кабельтова. В результате применения способностей менталистов судно было приподнято над поверхностью моря на высоту волны. В результате наблюдения за волной установлено, что следом идёт ещё одна, на десятую часть кабельтова выше первой. Глубина междуволнового промежутка определена как пятая часть кабельтова ниже уровня моря. Больше волн не замечено." Так теперь определимся с местоположением. Во-от... Всего четыре мили прошли с места последней обсервации.

Вытащив для кошки из воды метровую макрель, я снова уселся к рулю.

Да... Тогда на концерте я представил ещё одну песню. "Маленький принц". Почему-то именно с ним у меня ассоциировался Лисбет. И вообще, настроение нежное и лирическое и вопросы о том, кто тебя выдумал, звёздная страна, где побережие счастья и добра и то место, где водятся самые нежные слова, как ничто другое накладывались на то настроение, с которым я вспоминал эту песню. А Лотти смог вытащить из себя что-то такое, что заставило подпевать ему тех, кто сидел в зале. Негромко, себе под нос, но напевали... Лотти пел, я стоял около Лисбета, а маленький целитель сидел на стуле, задрав лицо на меня, и слёзы текли по его лицу. Вот зачем я так с ним? Я раскачиваю его эмоции песнями, исполняемыми со сцены для него, пью его чувства, досуха выпиваю. Не испытывая к нему любви. Я это знаю. Да, я не люблю его. Как нельзя сказать, что люблю Эльфи и Вивиана. В тот самом сексуальном смысле. Как любят женщин. Они, все трое, очень симпатичны, красивы и их внешний облик провоцирует меня. Эльфи и Вивиан любят меня, я это знаю. Любят до самозабвения. А Лисбет... Я положил на него глаз, а он посмел не согласиться с великим оме Ульрихом - высказать сомнения в моральном облике маркиза Аранда. И вот я заставляю его любить меня, холодно наблюдая и трезво рассчитывая свои шаги. Я чудовище, оме Лисбет. Вы правы...

Песня кончилась, закончились и треволнения, вызванные этой песней, по моей команде на сцену начали выходить студиозусы-стихийники. Сцена была велика и в четыре ряда построились и уместились все. А я объявил:

- Господа! Сейчас прозвучит песня, марш, гимн. Вполне возможно он подойдёт и для Схолы и вообще для всех искусников Эльтерры.

И, повернувшись спиной к залу, приготовился дирижировать хором. И вот вступают барабаны - безголосые студиозусы с ними у руках стоят с обеих сторон хорового построения в затылок друг другу, задавая маршевый ритм, а потом басы начинают реветь в такт маршу, выбиваемому барабанами:

- Audio vocem de mirabili futurum, Matutinam vocem, rore humidam. Audio vocem, et pericula ventura Turbant mentem, sicut puero cuidam. (Слышу голос из прекрасного далека, Голос утренний в серебряной росе. Слышу голос, и манящая дорога Кружит голову, как в детстве карусель.)

И я левитацией приподнимаю задние ряды хора и удерживаю их всё время, пока исполняется марш. Марш воинов. Воинов будущего.

Зал, придавленный мощным звучанием полутора сотен здоровенных глоток в едином порыве встаёт (я заметил, что одним из первых вскочил ректор) и искусники, приложив кулак к груди в воинском приветствии, с горящими глазами слушают, как студиозусы, топая ногами в такт барабанам ревут, так, что стёкла трясутся в наглухо закрытых портьерами окнах:

- Iuro me futurum bonum atque castum Nec amicum relicturum miserum. Audio vocem et festino hoc vocatu Via aspera ad illud futurum! (Я клянусь, что стану чище и добрее, И в беде не брошу друга никогда. Слышу голос и спешу на зов скорее По дороге, на которой нет следа.)

Когда мы закончили и я повернулся к залу было тихо. Кто-то из переволновавшихся студиозусов барабанщиков неосторожно брякнул палочками по туго натянутой коже. Я вздёрнул бровь - "Тихо там!".

И зал взорвался. Взорвался прежде всего эмоциями искусников-альф, хотя и с трудом сдерживаемыми. Омеги были поражены не меньше их, но... мальчики всегда играют в солдатиков... А исполнение песни годится только для армии, ну или Схолы, как весьма военизированной структуры, ибо все искусники, независимо от пола, военнообязанные.

А я, раскланиваясь, как непосредственный создатель и дирижёр, поглощал и поглощал халявную энергию, причём, тянул её и из зала и из хора, так и висевшего в воздухе большей своей частью, у меня за спиной. Тянул и не мог насытиться... А в прошлый раз даже пресыщение было.

Погодите. У меня ещё сюрприз есть.

Отпущенные со сцены искусники снова построились за ней вдоль стены. Всем им было сказано мной телепатией, что сейчас будет последний номер и если они хотят его посмотреть, то могут остаться. Не ушёл никто.

Лотти на сцене. Но так, чтобы не занимать центрального места. Сев на высокий барный стул без спинки, казалось бы, задумчиво перебирает струны лютни перестроенной под шестиструнную гитару - он слышал мелодию и смог подобрать строй, чтобы лютня звучала максимально близко к гитаре.

Аранхуэс.

Звучит композиция, а за спиной омеги на экране возникают картинки.

Ламанча. Дон Кихот с пронзительными голубыми глазами смотрит прямо на зрителя. Санчо Панса. Двое едут в голубую даль освещённую Эллой. И звучит, звучит мелодия, то становясь более настойчивой, то задумываясь о чём-то. А за сценой у проектора, изготовленного мной из жести перед ярким лучом, сфокусированным из нескольких линз, летают слайды, меняясь один за другим. По размышлении, я решил, что единая плёнка не нужна, проще изготовить прозрачные слайды - в этом случае я буду не связан габаритами плёнки, и разрисовать их картинками. За основу я взял серию картин Гелия Коржева по циклу Дон Кихота. Само собой, с корректировками - у местных борода не растёт. И сейчас, Дон Кихот полный сомнений или воодушевлённый или готовящийся совершить подвиг или лежащий в пыли с подвязанным пеньковой верёвкой шлемом Мамбрина на голове, проходил перед потрясёнными зрителями под музыку, которая то крепла, то затихала, добираясь до кульминации, подхваченной оркестром мейстера Ганса. И вот уже Дон Кихот повержен, упав с крыла мельницы, и страдает, лёжа на спине, и его голубые глаза, наивные и широко распахнутые, смотрят прямо внутрь зрителя. И новый слайд, на котором тёмные вечерние облака языками пересекают небо и две тени, одна на тощем коне и с лансом в руке и вторая на ослике движутся вдаль, уходя в перспективу, а за сценой два голоса, усиленные звуковой линзой, выставленной стихийниками, разговаривают между собой:

- Что есть рыцарское счастье, сеньор? - спрашивает один, а две тени уходят дальше и дальше.

- Видишь горизонт? Идёшь к нему - он близок... Идёшь ещё - он всё далёк... Твори добро, Санчо, и верь, что достигнешь горизонта...

Следующий слайд на котором те же облака, та же равнина, только тени всадников на коне и на ослике переходят на небо, так, что и непонятно, это ещё люди или уже облака...

Утром меня с вахты сменил Ёрочка. Мы втроём - вместе со вскочившим ни свет ни заря штурманом Аделькой, определились по месту - за ночь при всём едва дышащем ветерке прошли около пяти миль. Неплохо.

Ёрочка, как только оказался на корабле и мы стали распределять обязанности, неожиданно сделался самым горячим приверженцем мореплавания. Он облазил биландер сверху донизу. Выпытывал у меня название и назначение всех деталей корабля и дельных вещей - я-то знал биландер до последнего гвоздя. Штудировал Книгу узлов, благодаря чему стал неплохо разбираться во всех этих сплеснях, огонах, кнопах, мусингах, бензелях, схватках, обвязках и марках, и ходил по палубе, выискивая их в натуре. Вечерами, сидел с нами - если не стоял на вахте, и в руках постоянно вертел обрезки канатов вывязывая разные узлы. Назначение боцманом он воспринял как награду и с утра и до вечера его можно было найти или в трюме у самого киля - проверял льяла в шпангоутах и удалял конденсат, перебирал шкиперское имущество или у самого нока мачты или бушприта. Веник, видя альфу занятого судовым хозяйством, таскался за ним с важным видом, отбиваясь от Вивиана, неотрывно шедшего следом, выспрашивал, что тот делает и сам брался за посильную работу. Видно было, что растёт ещё один фанат мореходства.

Так-то корабелы Лирнесса старались в море без искусника на борту не выходить - волны-убийцы тому подтверждение. Любой искусник стихийного направления без труда смог бы с ними справиться. Я бы тоже мог без труда придавить водяные горбы телекинезом, на худой конец, раскидал бы их телепортом, но на тот момент мне показалось, что левитация проще и корабль был поднят вверх.

- Приятного аппетита, господа, - мы все вместе, кроме вахтенного Ёрочки завтракаем в кают-компании.

Я заложил за воротник крахмальную до жести салфетку и принялся за яичницу с беконом. Я во главе стола, как капитан. По правую руку от меня сидит оме Лисбет, как почётный гость, слева Эльфи, за ним Веник и Вивиан, потом Аделька. Справа, за Лисбетом, Сиджи, Ют и Лизелот.

- Господин старший помощник, после завтрака позаботьтесь, чтобы вся команда ознакомилась с записями в судовом журнале.

- Хорошо, господин капитан, - откликается Сиджи.

На борту строгая дисциплина. Среди команды. Пассажиров это не касается. Все неформальные отношения отложены до окончания путешествия. Каждое утро в пять утра, при смене вахт, вся команда - я, Сиджи, Ют, Аделька и Ёрочка выстраивается на квартедеке вдоль борта для подъёма флага. Вечером, в пятнадцать часов, флаг спускается.

Ёрочка как боцман насвистывает на своей дудке, что-то отдалённо похожее на сигнал побудки, ну, как может, и мы все в алой форменной одежде менталистов Схолы (Аделька в мантии артефактора), встав по стойке смирно и задрав головы вверх, провожаем взглядами алое полотнище с золотым коловратом ползущее вверх к ноку грот мачты. Поднимаем мы его не на кормовом флагштоке, которого у нас нет и не на гафеле, а на грот мачте. Спускаем после захода Эллы. На ноке фок мачты полощется длинный, три метра длиной, тоже алый вымпел с перекрещенными якорями, шитыми золотом - его мы не трогаем.

Формализм в отношениях в команде (и только в ней) на судне я считаю основой дисциплины. А дисциплина в море - залог выживания. Ночные события показали, что при всех наших способностях в море расслабляться нельзя. А приёмы пищи (всего их четыре - завтрак, обед, полдник и ужин) стали тем временем, когда мы с командой и пассажирами обсуждаем наши дела.

Квартермейстер Ют докладывает:

- Господин капитан, нам необходимо пополнить запасы технической воды для туалета, разрешите запустить опреснитель.

Я согласно киваю. Действительно, бак для туалета оказался несколько маловат для десятерых и довольно быстро опустошается. Так же быстро наполняется и накопительный бак для сточных вод.

- Скажите боцману, господин квартермейстер, что после вахты следует опрожнить накопительный бак. Что по продовольствию?

Продовольствие - это вопрос, находящийся под пристальным наблюдением, несмотря на то, что загружено его в холодильники на месяц путешествия. Доклад по его расходу я выслушиваю каждый день по утрам.

Ют, не переставая жевать, доводит до присутствующих сколько мяса - свинины и говядины, птицы, рыбы имеется на сегодняшний день - он отпускает продукты на камбуз, сколько фруктов и овощей, муки, масла, яиц, сахара и соли хранится в трюме. Каковы запасы питьевой воды. Ежедневно они с Ёрочкой проверяют не затухла ли она в медных серебрёных изнутри баках. Хотя мы в море всего только третий день. Но таковы установленные мной правила и я не намерен от них отступать. Тем более, что я чувствую, что команде это нравится. Нравится работать как хорошо отлаженный механизм, где каждый знает, за что он отвечает и что ему делать в случае всяких непредвиденных ситуаций.

В первый день нашего плавания мы провели тренировки: сыграли пожарную тревогу, шлюпочную тревогу, абордажную тревогу, чтобы каждый из присутствующих на корабле знал, куда бежать в случае чего, за что хвататься и где прятаться. В память всего личного состава сведения об этом были внедрены под моим воздействием. Заячья душа - Эльфи перепугался было - как же! Абордажная тревога! Но под градом моих аргументов успокоился. Оме его не бросит!

В течение всей своей ночной вахты я занимаюсь его ребёнком, не будя родителя, кормлю, подмываю, если требуется, тетешкаю, а Эльфи безвольной спящей тушкой участвует в кормлении грудью. Особых хлопот грудной двухмесячный ребёнок нам не доставляет - выручают способности менталистов. Эльфи с ребёнком и Веник спят в капитанской каюте, под местом рулевого. Маленький целитель наблюдает Ингрида и по его заверениям всё с ним просто прекрасно - ребёнок развивается как положено его возрасту.

- "Господин капитан! Встречное судно справа по борту!" - пришло сообщение от вахтенного Ёрочки.

- Господа, заканчивайте без меня, - вытерев губы, я кладу салфетку на стол, - у нас гости.

- Кто там, боцман? - поднимаюсь я на палубу.

- Смотрите сами, господин капитан, - Ёрочка протягивает мне подзорную трубу.

Рассматриваю. Хм. Военный корабль Лирнесса. Вон, зелёный с красным кругом флаг полощется на грот мачте. Идут встречным курсом, правее нас. Против слабенького пассата, но паруса туго натянуты ветром и нос режет волны, видимо они идут под воздействием искусников. На военных кораблях Лирнесса их не менее шести человек. Трое задействованы на воздухе, трое на воде. Да ещё целитель-омега, в качестве корабельного врача, но это только на кораблях от второго ранга и выше. Видимо, один из патрульных кораблей. Чешут на восток против пассата и сам чёрт им не брат. Узлов десять на глаз. Забирают ближе к нам, уже видны капитан и офицеры, стоящие на юте. Тоже смотрят в подзорные трубы - сверкают стёкла под лучами Эллы. Телепортом вытягиваю из шкафа алый плащ менталиста и трость с головой Мефистофеля, к завтраку я и так был при параде - в костюме.

- "Команде стоять на палубе!" - идёт моя команда вниз, - "В парадном!"

Хорошо вижу сквозь деревянные конструкции корабля, как мои искусники облачаются в алые плащи и мантию.

Военный корабль приближается и я, разглядев уже без помощи подзорной трубы его палубу, телепортируюсь к группе разряженных в бархат и кружева офицеров.

- Здравствуйте, господа, - пристукнув тростью, едва склоняю голову в приветствии, дворян выше меня по статусу среди них нет.

Господа удивлённо таращатся.

- Позвольте отрекомендоваться, Ульрих Фрейтаг Генрих фон Фалькенштейн, маркиз Аранда, младший сын Герхарда Фридриха, седьмого великого герцога Лоос-Корсварм. Путешествую по личной надобности. С кем имею честь общаться?

Один из крупных альф, выше меня на голову, склоняется в поклоне:

- Командир корабля третьего ранга флота Лирнесса, майор флота Вернер Деттельбах, господин маркиз, к вашим услугам. Позвольте представить вам моих офицеров.

Он начал называть стоящих передо мной и каждый из названных прищёлкивал каблуками высоких кожаных ботфорт (как им в них не жарко?) и резко кивал головой.

Между тем, военный корабль поравнялся с моим биландером и снизил ход. Головы любопытных повернулись и все смогли разглядеть на биландере стоящих вдоль борта в алых плащах троих менталистов и коричневую мантию артефактора. Лисбет в белой льняной рубашке, Эльфи и Вивиан с детьми на руках, Лизелот и Машка, словом, оттуда все тоже таращились на военных.

- Что же, господин майор флота, хочу спросить вас, как давно вы в море? - начал я разговор.

- Третьи сутки, оме.

- А в прошедшую ночь ничего не заметили?

- Хм... вы тоже столкнулись? Высокие волны, сразу две.

- Да, господин майор, в два двадцать по времени Лирнесса.

- Мы столкнулись под утро. Во сколько, лейтенант? - обернулся он к стоящему рядом с ним молодому альфе, восхищённо таращившемуся на меня

- В пять восемьдесят три, командир, - ответствовал тот.

- И как часто такое встречается? - я вертел трость в руках.

- Да бывает. Мои искусники справились - разогнали.

Военный корабль пытался двигаться с прежней скоростью, но преодолевая сопротивление искусников стихийного направления, двигавших его на восток, я задержал трёхмачтовый флейт чуть напрягши левитацию. Придерживал и биландер. Суда замерли в океане на расстоянии полукабельтова друг от друга, безуспешно пытаясь сдвинуться каждый в свою сторону. Ветер, нагоняемый Великой Силой, и вода толкали флейт, но он стоял мёртво. Кто-то из искусников, управлявших движением, подскочил к майору, негромко докладывая ему о невозможности движения. Тот внимательно посмотрел на меня и кивнул головой докладчику.

- Что же, ваша светлость, я как гостеприимный хозяин считаю своим долгом показать вам мой корабль. Вы не возражаете?

Моя светлость не возражала. Посмотрим, посмотрим, как тут служба несётся. Прошли по верхней палубе. Командир был настолько любезен, что познакомил меня с искусниками-движенцами. Собственно, они отвечали не только за движение корабля, но и за его боевую мощь, являясь офицерами корабля. Остальная команда обеспечивала работу со снастями, ещё сколько-то человек обслуживали баллисты, стоявшие на палубе на поворотных станках. Была и морская пехота, под командой лейтенанта и пары сержантов - на случай абордажа пиратских судов. Флейт и болтался-то в море в целях патрулирования. Три дня назад вышли из Амрума - столицы заморской провинции Лирнесса, так назывался целый архипелаг мелких островов, на самом крупном из которых Лангеоге, площадью примерно 30-40 квадратных морских миль и находился Амрум. Остальные острова были заметно меньше размерами, а большая их часть были вообще необитаемыми. Островами управлял наместник. Бергер фон Балк. Сыночком которого и был небезызвестный Ральф, сбежавший от меня к отцу, на острова.

Командир был настолько любезен, что пригласил меня на торжественный обед в мою честь в капитанский салон, но я отказался. Отговорился тем, что спешу. Тем не менее, окинул телеметрией весь корабль, просветив его насквозь. И пока мы с ним, стоя у грот мачты в окружении его офицеров, любезничали, рыжевато-бурый ком собранных в кучу крыс и насекомых плюхнулся в море в паре кабельтовых от нас. Крысиные мордочки поплавками закачались на воде, некоторые в панике поплыли к родному кораблю, из недр которого их так бесцеремонно выкинули. Подарок от меня команде. Как ни борись, а эти твари всё равно проникают на корабли - с грузом или по швартовым канатам. Повыспросив командира и его штурмана о порте Амрума, о его бухте и рейде, я распрощался с военными моряками и отбыл к себе.

- М-да-а... - Вернер Деттельбах задумчиво провёл пальцем по щеке, - вот и довелось нам с вами, господа, познакомиться с ужасом Лирнесса и Схолы.

- А что такое, господин майор флота? Вам что-нибудь известно об этом оме?

- Да много разного говорят...

- Да как так? Такой красавец! И не замужем, - воскликнул тот самый молодой лейтенант из штурманов.

- Ха! Красавец! Красавец-то красавец, а ему человека жизни лишить, что глазом моргнуть, - проговорил пехотный лейтенант, альфа уже в годах, обременённый значительным семейством. Ему уже давно было пора на покой - выслужил все сроки, но трое супругов и восемь детей, из которых только один был альфой, не отпускали на заслуженный отдых, - Он, как только на меня зыркнул, у меня мороз по коже, глаза эти его... теперь и не заснёшь ночью...

Молодой лейтенант только вздохнул, не понять разочарованно или мечтательно. Флейт, подгоняемый ветром и течением, продолжил мчаться на восток, время о времени выполняя зигзаги наблюдения в поисках пиратских судов.

А мы через два дня пришли в Амрум. Встали на рейде - я специально не стал лезть в порт. Кораблик у нас небольшой и искать ему место у пирса, так себе удовольствие. К тому же потребуется охрана - мало ли какие личности болтаются в порту? Это вам не Лирнесс. А у меня почти одни омеги на биландере. Так что, чем дальше от берега тем лучше. Тем более, что я сейчас один в шлюпке доплыву к берегу, зайду к портовым властям и присмотрю место для телепорта.

Все четыре якоря с помощью телекинеза были выпихнуты Ёрочкой-боцманом за борт. Канаты со свистом разматывались из плотных бухт, уходя в зелёную прозрачную воду.

- Якорь забрал! - звонко выкрикнул Ёрочка.

Метров пятьдесят глубины под нами есть. Дно хорошее, песчаное. Где-то внизу носовые якоря, волочимые по дну за биландером, перекантовались, легли штоком на грунт, встав одной лапой вниз и забрали. С кормы пошли ещё два якоря, поменьше. Забрали и эти. Заглянув через борт вдоль уходящего вниз каната, тем же самым телекинезом я потрамбовал якоря поглубже в грунт. Ёрочка выбрал слабину и мы встали. Перед нами раскинулась обширная глубокая бухта. В трёх кабельтовых, у самого берега, у дощатого пирса покачивались на мёртвой зыби мачты нефов, флейтов, каракк, каравелл, ещё каких-то произведений судостроителей, чему я и названий-то не знал. Лодки и лодки. Корабли и корабли. Бухта была полна рыбацких лодок, посыльных судёнышек, корабельных шлюпок, сновавших туда и сюда. Далеко в неё мы заходить не стали, встали на внешнем рейде. Но мористее нас на якорях стояла ещё пара кораблей мимо которых мы прошли. Оба под зелёными с красным кругом военными флагами.

На холме, покрытом тропической зеленью раскинулся городок. Белели белёные домики под рыжими черепичными крышами. За пышной растительностью, белея колоннами, прятался просторный дом наместника. Рядом виднелись дома богатых горожан. Дальше в полупрозрачном мареве влажного морского воздуха темнели невысокие вершины давно погасшего вулкана. Кораллового рифа у бухты не было - видимо, работа искусников, удаливших его для удобства судоходства.

Я оделся, выбрав чёрный как ночь, костюм с шёлковой чёрной же вышивкой, ослепительно белая сорочка с кружевным отложным воротником, была повязана на шее шёлковым платком, в который я заколол брошь с крупным бриллиантом, кружевные манжеты прикрывают пальцы почти до самых кончиков, на безымянном пальце правой руки перстень Шиарре, на плечи накинут алый плащ менталиста (всё-таки ректор хорошо придумал, закрепив за нами этот цвет), в руки трость Мефистофеля и, шевельнув пальчиком, спустил на воду небольшую шлюпку. Всем остающимся разъяснил, что сейчас по-быстрому смотаюсь на берег к капитану порта и все желающие сойдут и смогут прогуляться. Само собой, за исключением вахтенного. А им у нас был в этот раз Сиджи.

Шлюпка ткнулась носом в выбеленные доски причала, я соскочил на берег, по щелчку пальцев судёнышко телепортировалось к биландеру и сейчас же Ёрочка привязал его за кормой.

Вот и твёрдая суша под ногами...

У капитана порта всё прошло благополучно и быстро. Без очереди. Когда имеешь возможность вот так, походя, воздействовать на людей, то как-то не заботят проблемы очерёдности регистрации в порту. Узнав, что Амрум посетил маркиз Аранда, капитан любезно раскланялся и порекомендовал гостиницу, по его словам, лучшую в городе. Ну, ну, посмотрим... надо ли оно нам.

А также капитан высказался в том смысле, что его превосходительство, наместник Южных островов будет несказанно рад увидеться с таким высоким гостем как его светлость. Вот нисколько не сомневаюсь! А уж как Ральф обрадуется! Тем не менее, приличия требуют, чтобы я посетил его превосходительство.

За несколько геллеров местные мальчишки альфы и омеги вперемежку, с выгоревшими добела под лучами Эллы волосами, босые и загорелые до черноты, галдя, повели меня по улицам вверх от порта, показали гостиницу и подтвердили, что и правда она лучшая в городе. Сняв несколько номеров, расположенных рядом, я переместился на биландер.

- Итак, кто желает сойти на берег?

После трёх дней плавания желали все. Даже Ёрочка и Машка.

В мгновение ока переместив всю нашу компанию по знакомым меткам, все, кроме меня заселились в номера, оказавшиеся довольно неплохими. Достаточно сказать, что в каждом из них была ванная и туалет, что для средневековья просто невероятно. Кошка тут же сквозанула, как они это умеют, по своим делам. Типа, я тут осмотрюсь, что да как. Даже в гостиницу заходить не стала. Ну, пусть проветрится. Ей надо.

- Оме Лисбет, Эльфи, нам надо нанести визит вежливости к наместнику. Говорят, его превосходительство весьма щепетилен в вопросах этикета.

- Оме, я то вам зачем? - высказался Эльфи.

- Как? А мой Личный Слуга у нас кто?

- Ну... я... но Ингрид, я же не могу его оставить.

- Можешь. В конце концов, есть Вивиан, Лизелот, наконец... Правда ведь, оме Лисбет, Лизелот сможет помочь с маленьким?

- Конечно-конечно, оме Ульрих, - с готовностью откликнулся Лисбет, - н-но... может быть, мне можно будет не ходить? Там опять всё это будет...

Это он про великосветское лицемерие. Наместник неискусник и для Лисбета мучительно находиться в подобной атмосфере. Физически. Моя-то шкура давно уже продублена ложью, двусмысленностями и умолчаниями. Я и сам могу дать фору и наплести кому угодно, что угодно, не взирая, искусник передо мной или нет. А уж отпрепарировать чьё-то сознание...

- Хм... Да, может быть и не стоит вам всем там быть.

Приняв душ и отдохнув на просторной кровати в прохладном номере - стены были толщиной более метра, я дождался окончания сиесты и отбыл к наместнику. Один.

- О! - восторженно раскрыл глаза наместник Бергер фон Балк, идя мне навстречу. Эмоции альфы, естественно, были напускными. В глубине его сознания таился страх. Страх за сына, себя и своё семейство. О произошедшем на балу он знал - непутёвый сынок прискакал к нему под крылышко и рассказал о конфликте с маркизом Аранда.

- Я так рад, что вы, ваша светлость, нашли время посетить наш город! - разливался наместник.

- Да-да... господин фон Балк... да-да, - отвечал я, внимательно разглядывая лицо альфы. И под моим взглядом он менялся. Слащавая улыбка пропала, дрогнули руки, которые он тянул ко мне, пытаясь радушно приобнять, ну, или подойти к ручке.

А ты ведь знал, чем твой сынок занимается. Зна-ал. Сколько денег было потрачено для прикрытия "грешков". Ты и сейчас меры принял... как тебе кажется, решительные. Что?!

Стоять! Тварь!

- "Оме Лисбет!" - воскликнул я телепатически, - "Эльфи! Ют! Виви! Веник!".

Прикрыв глаза, я потянулся телеметрией в гостиницу ко всем там оставленным моим. Ф-фух-х! Все на месте. Собираются прогуляться.

- "Все на корабль! Вопросы потом!"

- "Сиджи! Мы отплываем! Срочно!" - полетела моя команда старшему помощнику, оставшемуся на вахте на биландере.

Бергер стоял в огромном зале наместнического дворца перед высоким оме в чёрном как ночь шитом шёлком костюме (алый плащ оме оставил в прихожей), солнечный зайчик играл на крупном бриллианте, заколотом в шейный платок маркиза, так, что порой резал глаз. Зелёные змеиные глаза без белков не отрываясь разглядывали фон Балка, взмокшего под камзолом. Казалось, нечеловеческий взгляд оме выворачивает душу наизнанку, заставляет против воли говорить, признаваться во всём - что совершал когда-то и не совершал, а только подумал. Ох-хо-хо! Страшно-то как. С искусниками не так, там достаточно держать язык за зубами или отделываться ничего не значащими фразами - и прокатит! А здесь впору руками рот прикрывать - так подмывает рассказать про себя всё.

Но вот лицо оме неуловимо изменилось, превратившись в холодную нечеловеческую каменную маску, он неожиданно громко стукнул в паркетный пол своей тростью красного дерева с золотым набалдашником в виде головы демона, Бергер вздрогнул, слыша резкий звук, но так и не избавившись от наваждения взгляда маркиза. (как раз в это время я закончил отправку расслабившихся было на суше всех своих на биландер, только вот Машка где-то затерялась).

- Пройдёмте в кабинет, господин фон Балк... - услышал он скучающий холодный голос его светлости.

Да-да, оме, пойдёмте, это сюда - промелькнула в голове наместника мысль. Промелькнула и пропала. Сам же он не смог издать ни звука и поплёлся вслед за шагавшим через зал оме. Шаги монстра, а никаких сомнений у Бергера в этом не было, громом отдавались в его голове.

Едва они вошли, как серебряный колокольчик, стоявший на столе, сам собой звякнул, вызывая секретаря. Молодой неприметный альфа в тёмном жилете без вышивки вошёл на зов.

- Любезный, пригласите к нам начальника отделения SS, - услышал он от высокого оме в чёрном костюме с копной белых волос свободно лежащих на широких плечах.

Кивнув и не подумав даже возразить, альфа задом вышел в приёмную.

Ну, а мы пока побеседуем.

Я давил. Перед внутренним взором Бергера фон Балка промчалась вся его не такая уж плохая и не такая уж короткая жизнь. Он смотрел на меня как кролик на удава и соглашался со всеми моими предложениями. Оме хочет, чтобы он написал обо всём, что он задумал сделать со спутниками оме? Извольте. Скрипя пером, наместник пишет о том, как он дал указание начальнику охраны подобрать надёжных людей, отследить появление маркиза в гостинице и похитить всех с кем оме сошёл на берег. Нет, оме, убивать их не планировалось. Просто мы бы подержали их в очень хороших условиях, показали бы другой берег острова, покатались бы на лошадках, покормили отличным обедом и отпустили бы после того как оме стал бы посговорчивее и отказался от мысли разделаться с Ральфом... Оме желает, чтобы он написал о том, как стоимость поставки продовольствия армии и флоту Лирнесса была завышена на шестьдесят процентов и кто ещё кроме него, наместника в доле, тут и в Лирнессе? Пожалуйста. И вновь скрипит перо, брызгая чернилами и ставя кляксы. Оме просит, чтобы он поделился тем, как ему, вернее, не ему, а его доверенным людям приходилось разделываться со слишком уж шумными подданными Лирнесса (население Южных островов обладает этим статусом), возжаждавшими справедливости и не желающими мириться с пропажами своих детей-омег, да и пара слишком уж миловидных мальчиков-альф пропала тоже? А ему, бедному отцу приходилось покрывать неприглядные дела своего чересчур легкомысленного сынка? И вновь никаких возражений...

А листы бумаги, исписанные неровным почерком дрожащей руки, покрывают обширный резной стол из красного дерева.

- Что здесь происходит? - быстрым шагом в кабинет входит высокий альфа-искусник.

А! Вот и начальник местного отделения SS.

Стоявший спиной к двери высокий омега в чёрном с белыми распущенными волосами медленно повернулся к вошедшему. Похлопывая тростью красного дерева по ладони, он оглядел альфу и с ничего не выражающим лицом ответил:

- Ничего... Господина наместника охватила жажда признаний... Извольте ознакомиться, господин...

- Уве Дитерихс, к вашим услугам, оме...

- Маркиз Аранда, - бросил высокий оме и снова повернулся к писавшему.

- О! Ваша светлость... но как...

- Что как?

- Как так вышло, что его превосходительство, - тут Уве смешался, и закончил фразу, с трудом подобрав слова, - делает то, что делает.

- Вас интересует только это? - холодно поинтересовался маркиз, - На вашем месте я бы задал себе другой вопрос: почему SS ничего не знает об этом? - тут он показал на исписанные листы, - Или, - холодно продолжил маркиз, - SS знает?

Уве бросило в пот. Демоны бы взяли этого маркиза! Откуда он здесь? Ну, да. По дружбе приходилось закрывать глаза на некоторые мелочи. А если приедут из Лирнесса с проверкой, то окажется, что это вовсе и не мелочи. И Майн пропал так не вовремя! Придётся теперь всю отлаженную схему контактов с пиратской вольницей пересматривать. А про ежемесячную пару талеров из Андернахта придётся забыть.

И сынок этот придурошный... Ведь говорил я Бергеру, говорил - приструни. Негоже собственных подданных тиранить так. Делишки наши тишину любят. Если уж влез в них по уши. Как же! Дворянин в демоны знают, каком поколении. Быдло должно ублажать - иначе, зачем оно, быдло, нужно на этом свете? Вот, похоже, и допрыгались...

Листы плотной бумаги, исписанные убористым почерком, сами собой собрались в стопку и исчезли из кабинета, телепортировавшись в Лирнесс прямо в руки новому начальнику SS, вот прямо сейчас отдыхавшему после обеда. Его превосходительство, остановленный в своём писарском рвении, выдохнул и принялся промокать вспотевший лоб шёлковым платочком.

В его голове даже мысли не возникло о побеге из пределов Лирнесса. Начальник отделения SS тоже об этом не думал.

- Я вас оставлю, господа, - маркиз шагнул к двери мимо так и стоявшего столбом Уве, - и да, ваше превосходительство, - здесь оме, уже взявшийся было за ручку двери, обернулся, - сына вашего я заберу...

Дверь хлопнула, прикрытая неведомо кем.

Не-ет! Ральф! Сынок! - наместник, не в силах издать ни звука, скомкал в чёрной и тягучей как смола тоске, поразившей всё его существо и заставившей захолонуть душу, листы бумаги так и оставшиеся лежать перед ним.


Тоска у него! Х-ха! Вот у меня тоска так тоска...

Солнечное сплетение ныло, истощённое отсутствием энергии. Эмоции я со своих не тяну. Ну, почти. Концерт уже давно был. Ну, как давно... Три декады назад. А я опять голодный...

Но надо везде видеть хорошее. Так ведь?

Вот у нас Ральф есть. Съем его и будет мне счастье. Только надолго ли мне этого хватит? - грызла подлая мыслишка. У меня ведь, в точности, как у наркомана время между дозами сокращается.

А что говорит нам наука? Квадрат решений Декарта?

А старина Декарт предлагает поразмыслить над тем, что:

1) Что будет, если что-то произойдёт?

2) Что будет, если что-то не произойдёт?

3) Чего не будет, если что-то произойдёт?

4) Чего не будет, если что-то не произойдёт?

Ну-с, прикинем хрен к носу:

Что будет, если я съем Ральфа? Будет хорошо. Мне. Я голоден. Да и всякую сволочь наказывать надо. Тем более, что я в своём праве.

Что будет, если я Ральфа не съем? Ну, он жив останется. Это как минимум. Отец его и папа будут спокойны. Но что мне до спокойствия этих людей? Тьфу и растереть. Подумаешь, пройду в очередной раз по головам. Делов-то!

Дальше.

Чего не будет, если я съем Ральфа? Не будет МОЕГО голода! Тоска, вызванная понижающейся энергией в моём теле, отступит. Да и ещё. Если я буду так голодать, то вполне возможно оме Ульрих может утратить славу одного из признанных оме-красавцев Лирнесса. Мне-то пофиг, но моё тщеславие мне этого не простит. Эльфи, опять же расстроится - личико его оме подурнеет.

Чего не будет, если я не съем Ральфа? Мой голод останется со мной. А это... скучно... Да, ещё - я сам для себя окажусь неотомщённым. (А за что ты ему мстишь, Саня? За то, что с дуэли сбежал? Так он просто трус. Тварь дрожащая.)

Не. Решено. Ловим Ральфа. А вы - Шут и Палач, молчите! Вон Шаман - правильный пацан, сидит в уголке, да бубен слушает. А от вас только беспокойство одно! Нет бы - подсказать, вот так делай, молодец будешь. А то один ржёт всё время, как дурачок, а второй только и смотрит, чтобы попенять - так сделаешь - виноват, сделаешь по-другому, опять виноват, вообще ничего не сделаешь - виноват, что не сделал. Ну вас!

Вспомнив лицо Ральфа фон Балка, таким, каким я его видел на балу - изысканно бледное, с яркими губами искажёнными презрительной усмешкой, я почувствовал, что смогу отыскать его. Он тут, недалеко, где-то на острове. Плащ менталиста отправился на биландер, выбравший якоря и выходивший из бухты на запад, а я скакнул на образ альфы, возникший в моей голове.

Горы. Тропические, заросшие непроходимыми первичными джунглями. Лангеог был достаточно велик и только лесорубы осмеливались пробираться по ним в поисках особо ценной древесины. Каторжников на острове не было - преступников отправляли на Южный материк и все лесорубы были местными жителями. Вот с проводником из их числа и парой охранников Ральф и сидел в одной из пещер у костра, нещадно дымившего и позволявшего хоть немного отогнать волны гнуса, почуявшего живую плоть. Тварь! Какая же тварь этот маркиз. Из-за него пришлось бросить Схолу. В самом конце последнего курса! Из-за него он, Ральф фон Балк не получит диплом и кормит сейчас москитов в глухих джунглях, прячась здесь по настоянию отца, вместо того, чтобы развлекаться в Лирнессе в ночных клубах и борделях. Да и просто прихватить бы симпатичного омежку на улице города - город полон простолюдинов, одним больше, одним меньше. Демонов маркиз!

Ральф кутался в плащ, истекая потом на тропической жаре. Хоть какая-то защита от кровопийц. Охранники сидели рядом, проводник только что принёс охапку дров и тоже сел к огню, не столько горевшему, сколько дымившему.

Чья-то тень перекрыла вход в пещеру. Кто это? - подумал Ральф, вроде никто не знает, где мы. Вошедший подошёл ближе и альфа с ужасом увидел того, от кого он прятался. Маркиз Аранда в чёрном как ночь костюме с черной же вышивкой с распущенными по плечам волосами шагнул к ним. Охрана и проводник, казалось, никого не замечали, по-прежнему сидя у костра. Ральф попробовал было шевельнуться - тело застыло без движения, хотел крикнуть - язык не повиновался. Смерть пришла, моя смерть пришла - промелькнула где-то в голове заполошная мысль.

Да. За тобой пришла твоя смерть. Пойдём. Телекинезом я уцепил здоровенного альфу за левую ногу и волоком потащил из пещеры. Ни охрана, ни проводник так и не отвлеклись от своих занятий.

Минут десять-пятнадцать я стремительно волок альфу за собой по всем этим упавшим стволам, задевая корни и упавшие сучья, сминая подлесок (там, где он был), протаскивая безвольное тело по лужам, прелым листьям, нарочно таща его так, что голова Ральфа билась о стоящие гигантские колонны стволов тропических деревьев, торчащие корни, изредка попадающиеся камни. Сам-то я левитацией двигался - негоже его светлости в грязи мараться. Комары меня тоже не одолевали - телекинез рулит.

Потом оставил его лежать внизу - с разбитым в кровь лицом, в рваной одежде, перемазанного в жидкой грязи с ног до головы, так, что на лице были видны только глаза, и поднялся выше леса. Ага! Нам туда. Вершина самой высокой горы послужит последним пристанищем для Ральфа фон Балка...

Элла... Её лучи освещали вершину острова Лангеог. И небольшую площадку у её склона. На самом верху. Карниз шириной в метр и длиной метра три. А к стене каменными кольями пробивавшими запястья растянутых в стороны рук был пришит ободранный человек. Альфа. Он поднял измученное покрытое грязью и кровоподтёками лицо на стоявшего к нему спиной человека в чёрном. Высокий оме, покачиваясь с пятки на носок и заложив руки за спину, смотрел со скалы. Под ним расстилался остров, бухта Амрума заставленная казавшимся крохотными с такой высоты корабликами, сам город, расстилавшийся вдоль залива и уступами взбиравшийся вверх. Один из корабликов, не самый большой, распустив белые усы, двигался к выходу из бухты.

- Альм Кнапп, Гретхен Андер, Зельд Богер, Мален Видеман, Элл Линднер, Малин Гербель, Хайди Моор, Берт Пиннер, даже Карл Рейтерн и Хорст Турман... - перечислял оме не поворачиваясь, - вам знакомы эти люди?

- Кто это? - не смотря на невыносимую боль в переломанных костях запястий, пробитых каменными стержнями, Ральф смог презрительно скривиться, - освободите меня и мы сможем поговорить так, как это подобает знатным людям.

- Это те, кого вы убили, предварительно насилуя в течение нескольких дней вместе с вашими "друзьями". Это те, кого вы, обещая отпустить к родителям и вселив надежду, травили собаками в джунглях, словно диких зверей. Это те, чья кровь на вас, господин Ральф фон Балк. Сколько было самому младшему? Кажется его звали Хорст Турман... Девять лет... маленький прехорошенький мальчик-альфа... А старшему было тринадцать... Гретхен Андер... мальчик-омега... Жемчужинка... Так его папа называл... А вы их забыли, господин Ральф фон Балк, выкинули из головы их имена и лица...

Оме повернулся:

- Надеетесь на дуэль? Нет, господин Ральф фон Балк, я вам не дам такого шанса. Вы просто сдохнете. Здесь. На моих глазах. А когда вы будете подыхать, - нечеловеческие зелёные глаза оме приблизились к самому лицу Ральфа, узкий нитевидный зрачок в них расширился, отливая красным, - вам будет страшно, очень страшно... Вы не сможете сделать ни единого вдоха, будете паниковать от удушья и ужас смерти охватит всё ваше существо... А потом... они к вам придут... все кого вы убили... их лица... - голос оме, казалось гремел в голове Ральфа, - ...их глаза... умоляющие, залитые слезами... встанут перед вами... и чудовищный, невыносимый стыд будет разъедать как кислота всё ваше существо, господин Ральф фон Балк... и от него не скрыться... Расплавленным металлом он будет жечь и жечь вас изнутри. А потом вы сойдёте с ума... Мыча, пуская слюни и испражняясь под себя вы будете безумным взглядом смотреть вниз, туда, - оме показал на город, - и ваш отец не будет знать, что с вами произошло...


* * *

Ах-х! Здорово как! Как будто родился заново. Хотелось хохотать и прыгать от восторга. Я, распустив шёлковый шарфик на шее, чуть не приплясывая шёл по набережной Амрума к порту. Какой городок-то приятный. После поглощения наместнического сынка средоточие моё, как ни странно наполнилось не до конца, но энергия альфы-искусника была до дрожи в руках приятной. И сейчас, в повышенном настроении, мне всё вокруг казалось голубым и зелёным. Короче, эйфория у меня. Вот. Я остановился отряхивая рукав от пыли. Пыли, что осталась от Ральфа фон Балка.

О! Точно! Кошка ведь так и не вернулась на корабль, а тот уже из бухты вышел.

Машка! Кошка Машка! Вы где, сударыня? - позвал я мысленно.

Тишина.

Да куда она делась-то? - вспыхнуло во мне беспокойство. Сделав пару шагов, я поднял голову и наткнулся взглядом на сидевшую на каменном столбике декоративного забора кошку. Она вылизывала переднюю лапу. Правую. Оторвалась от своего занятия и лукаво щурясь, посмотрела на меня.

А тут я - пришло ко мне от неё.

- Что? Повоевала? - спросил я кошку.

Да так. Размялась немного. Скучно тут. Собаки боятся. Коты тоже какие-то... стойкости в них нет...


- Вахтенный, доклад! - потребовал я, когда мы с Машкой вернулись на биландер, к тому времени вышедший из бухты и взявший курс на запад.

Подскочивший Сиджи доложил, что возврат всех произошёл успешно, никто ничего не забыл в гостинице, ничего не потерял. Пассажиры отдыхают, команда занимается по распорядку.

- Та-ак! Что у нас сегодня на ужин? - задал я вопрос квартермейстеру Юту, в предвкушении потирая руки.

- Ужин будет вечером, в четырнадцать часов, господин капитан, - с достоинством ответил он, не разделяя моего энтузиазма.

- Господин квартермейстер, вы так и не ответили на мой вопрос.

- Докладываю. На ужин будут поданы: салат с ветчиной, припущенная лососина, бульон с омлетом, телятина жареная, запеканка картофельная с мясом, творожники со сметаной, компот из сухофруктов, сладкий пирог.

И смотрит на меня так, как будто говорит: вопросы ещё есть?

Вопросов нет.

На кухне сегодня он сам - Ют и Аделька с Ёрочкой. Малолетний барон тоже приучается готовить. Я его просветил в своё время, дескать, может случиться так, что вы, господин фон Краутхайм можете оказаться вдали от поваров - ведь, менталист, владеющий телепортацией существо свободное по определению. Кроме того, искусство приготовления пищи не только утилитарная необходимость - разъяснял я, но и высокое искусство сравнимое с медитацией, приводящее мысли в порядок, способствующее размышлениям о высоком, в каком-то смысле ритуал. Ритуал поклонения самому важному в этом мире - самому себе. Ведь мы - то, что мы едим.

И вот Ёрочка теперь в свободное от выполнения боцманских обязанностей время занимается кулинарией. Наравне с омежками. В помощь им - книга Хени и Дибо.

В течение суток неспешного хода, оставив за кормой давно скрывшийся за горизонтом Лангеог, мы оказались среди архипелага небольших островов, высоких вулканических и плоских атоллов. Выбрав один из них, с достаточно высокими горами - следами вулканической деятельности - там обязательно будет пресная вода, решили пристать на отдых. В конце концов, ради него мы и путешествуем.

Узкий неглубокий фьорд вился между заросших буйной тропической растительностью высоких скалистых берегов. Белые скалы уходят в зелёную прозрачную воду. Дно фьорда покрыто белым песком. Глубина метра три, не больше. Только, только пройти. И мы идём. Вся команда и пассажиры на палубе. Паруса убраны, над палубой растянут полотняный навес. Ёрочка на носу, занят промером глубины, Аделька на корме с лотом. Я на самом верху грот мачты, стою прижавшись спиной к ней на марсовой площадке и занят проводкой корабля.

- Полторы! - кричит Ёрочка с носа. Полторы сажени, значит

- Скорость два! - вторит Аделька с кормы.

Два узла. Много. Придерживаю биландер.

- Скорость один! - снова кричит Аделька.

Сиджи и Ют на снастях. Ширина фьорда такова, что мы едва не цепляем концами реев за противоположные скалы. Я телекинезом направляю наш гордый кораблик к уже видному берегу. Мимо ползут, восхищая всех, высоченные, выше мачт, скалы. Ещё метров сто и встанем на якорь, если глубина позволит - в конце фьорда видна прелестная бухточка, как раз для биландера. Если нет, то долго ли копнуть тем же телекинезом песчаное дно, выбирая грунт для постановки корабля на ровный киль?

Глубины хватило. Почти. Метров двадцать до берега осталось. Нам хватит. Дно понижается отлого - самое то для купания. А берег! Ослепительно-белоснежный песок пляжа, уходящий в таинственную густую тень деревьев. Подлеска нет. Сбоку, вдоль одного скалистого берега из леса течёт ручей. Пресная вода.

- Якорь забрал! - докладывает наш боцман, плюхнув с носа здоровенную железяку в близкое дно. Вода едва его покрывает. Поставь стоймя и проушина, в которую пропущен канат, окажется на воздухе. Второй якорь летит с кормы.

- Стопора отпустить! - командую я и Ёрочка, чуть вытравив якорные канаты, крепит их за кабестаны. Канаты натянулись и наш кораблик остановился.

Упоительный аромат крупных ярко-розовых цветов буйно цветущего дерева достигает нашего носа. Птицы, никогда не видевшие людей, носятся между снастей. Биландер развернут бортом к берегу. Знаю, что не самое удачное положение для причаливания к необорудованному берегу, но, будем надеяться, способности менталистов помогут в случае чего.

Окидываю телеметрией весь остров сразу. Крупных животных и людей нет. Птицы, маленькие ящерки, раки-отшельники с раковинами на задней части тела - вот и вся живность. Опасности нет.

Внимательно приглядевшись к берегу, перемещаюсь к самому урезу воды. Цепляя пятки носками туфель, скидываю их и, сделав пару шагов от мелких волн, погружаюсь пальцами ног в горячий песок. Кайф!

Под моим взглядом телекинез обматывает поданный с борта канат вокруг ближайшей пальмы. Следом за мной телепортируется Ют. Сиджи, как старший помощник, пока на корабле. Мы идём с мальчиком в густую тень. Метров через пятьдесят отыскиваем бамбуковую рощицу. То, что надо! Стволы бамбука доставляются левитацией к воде и тут же, под нашими пристальными взглядами из них начинают собираться сходни. В дно впиваются столбики, на них крепятся перекладины и от берега тянется мостик. Шириной чуть меньше метра. Пока без перил. Но на биландере уже жаждут сойти. Особенно нетерпелив Веник - взобрался на планширь борта и, держась за ванты, дирижирует рукой постройкой сходней. Вдвоём с Ютом мы меньше чем за пять минут заканчиваем работу и начинам принимать на берег попискивающих, не столько из-за страха, сколько из-за кокетства, омег.

Ингрид спит и Эльфи остаётся с ним на судне. Сейчас вахта Ёрочки и он тоже там.

А остальные с восторгом осваивают берег.


У берега противоположного тому, где протекает ручей, есть в тенёчке место с торчащим из воды гладким камнем похожим на спинку стула. Этот камень я облюбовал для посиделок и принятия морских ванн. А что? Захожу в воду до камня и сажусь, привалившись к нему спиной. Глубина по грудь сидящему. Вода тёплая, близко к тридцати градусам - течения во фьорде нет и вода прогревается под яростными экваториальными лучами Эллы до очень комфортных температур. Со мной Сиджи и Ют. Я держу безрукого омежку перед собой и перебираю пальцами его бордовые пряди волос. Ют пристроился справа от меня и тоже запустил пальцы в волосы. Только в мои. Мелкие, едва заметные волны колышут наши тела. Хорошо. Мы молчим. Говорить нам не нужно. Менталисты чувствуют ощущения окружающих. Нам хорошо и друг с другом.

Ёрочка от берега идёт к нам. Мальчишка за последние месяцы взялся бурно расти - сказывается влияние Силы. И сейчас вытягивается так, что его тощее угловатое тельце с длинными, как у кузнечика конечностями, под лучами Эллы бредёт к нам по колено в воде. Он обнажён. Как и мы. Как-то так сложилось, что купание в водах фьорда проходит без одежды. Тут все свои. Альф только двое - Веник и Ёрочка. Веник малолетний и сам бегает по берегу сверкая попкой, а Ёрочка... Он давно уже близко сошёлся с Сиджи и Ютом и у него нет тайн от них. А нет тайн - то и стесняться нечего. У меня от него тоже тайн нет. В конце, концов чисто внешне организмы альф и омег идентичны, если не считать размеров половых органов. И сейчас Ёрочка со своим богатством идёт к нам. Подойдя, присел рядом со мной, оказавшись по грудь в воде, так, что его голова умостилась на моём, специально поднятом для этого левом колене. Мы чувствуем друг друга. Подложив под щёку руку, он с удовольствием уставился на меня. А я так и перебираю волосы Сиджи, сидящего с закрытыми глазами привалившись к моей груди. После концерта, когда Ёрочка играл Ромео и под моим воздействием смог отрефлексировать свои эмоции по отношению ко мне, психическое состояние его немного стабилизировалось, но...

- Оме, вы самый, самый, самый, самый... - говорит он негромко, повинуясь моему воздействию, толкающему его на откровенность.

Ют растянул улыбку до ушей, не оставляя моих волос. Улыбается и Сиджи.

- Не боишься, что я разорву тебя на части? - прикрываю я глаза, погружаясь в голубые волны Силы окутывающие нас и улыбаясь тоже.

Смещаю тельце Сиджи правее, к плечу, открывая тем самым свой источник.

Волны Силы закручиваются вокруг нас, перетекают от меня к Сиджи, от него к Юту, опять ко мне и к Ёрочке. Пример Кларамонда, когда Сила пошла навстречу своему медиуму, встал у меня перед глазами и сейчас, повинуясь какому-то наитию, я начал гонять её от себя к детям. Первый опыт обмена энергией Силы у меня был ещё в пещере Аранда - я тогда отходил от битвы с обон, едва живой приполз. Потом - Кларамонд. И теперь вот мы вчетвером. Менталисты. Взаимодействие Силы с людьми в этом мире всегда ощущается по-разному. В зависимости от того, какого направления тот или иной искусник - сказывается внутренняя предрасположенность. Нам комфортно друг с другом. Великая Сила в наших телах движется одинаково и сейчас я чувствую, что рядом со мной находятся существа, ближе которых у меня нет. Наши мысли, чувства, побуждения сливаются, становятся едиными. Мы максимально открыты друг другу. И я чувствую симпатию и любовь от всех троих. Голубовато-синюю от Сиджи и Юта и такую же только более тёмную, отливающую в густую синеву, с проскакивающими красными прожилками, от Ёрочки.

А вот красного нам не надо. Так и не открывая глаз и стараясь сохранить это единение, вытягиваю из потока Силы, идущей от Ёрочки в мою сторону, красноватые прожилки сексуального желания. И сейчас же Ёрочке будто легче становится. Привлекаю мальчика к себе так, что он приникает своей левой щекой к левой грудной мышце изуродованной в своё время безобразным шрамом, от которого остались сейчас белёсые рубцы - как ни бились целители, так до конца убрать и не получилось, оказавшись лицом вверх. Я головой не двигаю, а вот Сиджи, так и млеющий от моих пальцев в его голове и перетекающей между нами Великой Силой чуть придвигается к Ёрочке и целует его в лобик. Поток Силы между нами увеличивается, сливаясь так, что не разобрать, где чей и становясь равномерно синим, а я, жмурясь от удовольствия как кот, задираю голову вверх и разглядываю противоположный высоченный берег залива с выжженными Эллой камнями на самой вершине.

Хорошо.

А что если?

Осторожно останавливаю движение Силы - и так уже засиделись. Высвобождаю из объятий Сиджи, его тут же подхватывает своими ручками Ют и, показав разомлевшему Ёрочке наверх, киваю подбородком - дескать, пойдём?

С вами, оме? Куда угодно!

Встаю и, встряхнув мокрые от солёной воды волосы, иду к намеченному месту, Ёрочка вскакивает и, высоко задирая тощие колени, пробует мчаться за мной. Обходим стоящий на якоре биландер. Здесь становится глубже - где по шею, а где-то приходится двигаться в воде, поддерживая себя левитацией. Наконец, я добрался до противоположного отвесного берега.

- За мной!

Подтянутое жилистое обнажённое тело, блестя серебром капель, срывающихся с копны белых волос и бледной кожи, вырывается из оков воды и стремительно взлетает на самый верх отвесной скалы. Следом летит, но уже медленнее, худое нескладное тело мальчика.

- Смотри! - заглянув со скалы, показываю Ёрочке вниз.

Метров двадцать тут точно есть. Под нами, невидимая рука телекинеза выворачивает из дна груды золотого песка, копая котлован и перекрывая вынутым песком путь в залив так, что вершина кучи песка поднимается над водой на пару метров. Три морских сажени или шесть метров глубины надо. Не меньше. Примерно три моих роста.

Котлован готов и я без разбега, только чуть подпрыгнув вверх на месте, сверкнув задницей и пятками и вытянувшись в струнку, ухожу вниз.

Ветер свистит в ушах и развевающихся за спиной волосах, руки вытянуты над головой как только можно. По-первости даже глаза зажмурил. Вестибулярный аппарат протестует - тело идёт вниз головой вертикально, а это непривычно. В груди замирает от непередаваемого ощущения полёта. Мгновение и я вхожу без всплеска в воду. В последний момент что-то дрогнуло внутри и я придержал себя левитацией. Страх - вот как это называется. Тело влетает в упругую воду, она ударяет по голове, волочит за собой волосы, обжимает тело и, прогнувшись на глубине, взмахами рук и ног я выталкиваю себя на поверхность. Мотнув головой, освобождаю глаза и волосы от излишней воды. Ёрочка наблюдает сверху. Машу ему рукой. Давай! Прыгай!

Тот, полностью мне доверяя, как смог - кувыркаясь в полёте, беспорядочно размахивая руками и ногами, полетел вниз. Тут же подхватываю его левитацией и телекинезом упорядочиваю его бестолковый полёт - вытягиваю тело в струнку, головой строго вниз с руками за головой.

Плеськ! - тощее тело альфы влетает в воду, разлетаются брызги, заливая мне глаза.

Через прозрачную воду вижу, как Ёрочка также беспорядочно размахивая ногами и руками под водой, пытается всплыть. Растопыренные пальцы рук неумелого пловца без толку молотят воду, а тело, хоть и повернулось головой вверх, пока не всплывает. Запаниковал со страху.

Выдёргиваю его на поверхность и он, отпыхиваясь и отплёвываясь, вцепляется в меня, судорожно дыша мне прямо в ухо:

- О... оме...

- Что страшно?

Ёрочка изображая упрямца, отрицательно мотает головой - нет, оме!

- Ты плавать-то умеешь?

Снова отрицательное мотание головой и судорожное сжатие рук и ног вокруг моего тела.

Охо-хо... горе ты моё, луковое.


Путём опроса я установил, что плавать не умеют Эльфи, хоть и сдавший экзамен в крейсовой школе экстерном, Лисбет - он не учился в школе, а сразу попал в Схолу, на факультет целителей, а в программе Схолы физкультуры для целителей и, соответственно, плавания не было, Вивиан - тот вообще бросил школу и ушёл жить на улицу и Веник - по малолетству. Ну, и Ёрочка - учась в школе, он просто боялся раздеваться и показывать окружающим синяки, полученные от любящего (в прямом и переносном смысле) брата. Как следствие - физкультуру прогуливал.

Остальные плавали. Лизелот окончил крейсовую школу и там этому учили. Аделька тоже ходил в школу и его тоже научили плавать. А Сиджи и Ют запомнили, как плавать и уверенно держали себя в воде левитацией ещё с тех пор, как мы парились в бане на озере в безымянной долине у башни Аранда.

Выбрав место в лагуне, где глубина была чуть выше колена, завёл Ёрочку и попросил присесть в воде на корточки, а руками обхватить колени.

- Вдохни как можно глубже и задержи дыхание.

Тощее тело с торчащими косточками позвоночника оторвалось ото дна и всплыло спиной вверх.

- Теперь видишь - вода тебя держит... Запомни это состояние.

- Уф-ф... , - Ёрочка встал на ноги обтирая с лица воду.

- Теперь дальше, - продолжал я показывать, - снова садишься как раньше и выпрямляешь тело. Дыхание по-прежнему задерживаешь.

Ёрочка выпрямился и мелкие поднятые нами волны начали перекатываться через его спину и круглую белую попку.

В течение пары часов неустанных тренировок мальчик смог понять, что требуется от его тела, чтобы не тонуть. А вечерком я попробую научить плавать старших омег.


- Смотри! - стоя по пояс в воде показал я Ёрочке на вершину с которой мы с ним прыгали в воду, - вон там твоё место! Оттуда ты должен сам! Сам! Прыгнуть в омут. Без телекинеза и левитации. Только так, через страх, через не хочу, через боль, через кровь и пот растут менталисты. Ломая себя! Давай! - хлопнул я его по плечу.

Обнажённое костлявое тело мелькнуло, взмывая вверх, на скалу.

Там Ёрочка перетаптывался босыми ногами по раскалённым Эллой камням, ссутулившись и опасливо заглядывая вниз.

- "Тебе страшно? Ты не хочешь?" - пришло в его голову от оме, стоявшего далеко внизу, в стороне, у берега по пояс в воде.

- "Д-да..." - также телепатией ответил он.

- "Тогда прыгай! Страх надо увидеть самому. Прыгай! Увидь свой страх!"

И он прыгнул. Снова, как попало размахивая в полёте руками и ногами. В воду не вошёл, а плюхнулся плашмя и если бы не моя помощь, то разбился бы. Вода мгновенно разошлась под его телом воронкой и Ёрочка скользя по её стенкам затормозился, а когда зелёные волны сошлись над его головой, рванулся к блестящей серебром поверхности. Отфыркиваясь, вынырнул и опять взлетел на скалу...

Ёрочка прыгал и прыгал как заведённый, а мы - Аделька, Сиджи и Ют приступили к сооружению просторного бунгало. В нескольких десятках метров от берега был густой бамбуковый лес. И вот из него-то мы и таскали материал для строительства.

Заодно оторвали неуёмного альфу от его занятия - он допрыгался до того, что глаза покраснели от солёной воды и, приставили к делу так, что дачный дом был готов к закату.

Поднятый на метр от уровня земли, с огромной открытой верандой без перил, с комнатами для каждого, кроме меня - я на ночных вахтах на корабле, да и Эльфи с маленьким не захотел уходить на берег, с толстой плетёной из пальмовых листьев крышей, с циновками вместо дверей и окон - тепло же, а комаров, слава Силе, тут нет, дом получился весьма удобным. Туалет, душ и кухня - на биландере.

Притащили с палубы шезлонги, матрасы и постельное бельё, осветительные шарики и вот уже под пологом упавшей тропической ночи все возлежат на шезлонгах, попивая пряные коктейли из высоких стаканов, а кто-то прямо из кокосового ореха, о чём-то тихо переговариваются, глядя на бухту, на стоящий в ней корабль, слабо освещённый топовыми стояночными огнями, на волны переливающиеся под призрачным светом Лалин, лениво лижущие берег.

Прошёл ещё один день нашего отдыха. День важный. Ёрочка, сбиваясь и подбирая слова, рассказывает о пережитом сегодня. О том, как он переступил через себя. Как не испугался прыгнуть. Как чуть не утонул в первый раз и перепугался под водой, а оме его спас. Машка, с самого начала соскочившая с корабля одной из первых и ушедшая в заросли на весь день, пришла только сейчас и теперь тоже сидит на бамбуковом настиле и блаженно жмурится, слушая рассказ Ёрочки. Я сижу немного в стороне, свесив ноги с веранды и привалившись головой к столбику, поддерживающему крышу, слушаю Ёрочку, улыбаюсь и чувствую, как Лисбет молча меня разглядывает. Всем вокруг меня хорошо, все в благостном расположении духа и это греет и успокаивает. Меня любят...

Любят. Помнится, на экзамене в Схоле, к которому я готовился не без треволнений - как же первый мой экзамен в качестве преподавателя! у стихийников комиссия по приёму экзаменов по демонологии состояла аж из пяти человек (это вместо одного) - я, как преподаватель предмета, ректор Схолы, Максимилиан, десятник факультета и второй десятник, он же недавно назначенный новый начальник SS Вольфрам Альбрехт Хартманн фон Адельманнсфельден, рыцарь Великой Силы, помощник ректора Схолы Лирнесса, второй десятник факультета стихии Схолы Лирнесса, магистр ордена Рыцарей Замка, комтур Сумисвальда, Ципплингена, Мергентхайма и Южных островов, на одном из этих островов мы сейчас и зависаем.

Фон Вейда так и не набрался смелости подойти ко мне и повиниться в попытке приставать к моим детям. Я решил отомстить. Как это и принято у меня, Ульриха Фрейтага Генриха фон Фалькенштейна, маркиза Аранда, младшего сына Герхарда Фридриха, седьмого великого герцога Лоос-Корсварм. С присущей моей светлости выдумкой и талантом менталиста.

Ульскал фон Вейда староста первой группы выпускного курса факультета стихий должен влюбиться в своего преподавателя, оме Ульриха. Влюбиться мучительно и безответно. До дрожи в руках, потери сна и аппетита и чего там ещё бывает у безнадёжно влюблённых?

Я ослепительно улыбался только ему, читая лекции, будто бы невзначай останавливался около альфы, сидевшего по сложившейся традиции на первом ряду вместе с другими старостами. Несколько раз улучил возможность коснуться его руки. Ну, и внушение. Куда же без него.

Своего я добился.

Фон Вейда начал пожирать меня глазами каждый раз, когда приходил на мои лекции. Однажды я даже к своему изумлению увидел его синюю мантию на лекциях у артефакторов. На вопрос, заданный весьма ласково, он, путаясь и краснея, ответил, что его заинтересовали особенности размножения хезрет и он, узнав, что именно об этом и будет идти сегодня речь, пришёл к артефакторам. Выдал, первое, что пришло в голову, естественно, о размножении хезрет на этой лекции говорить не планировалось.

Перемещаясь по коридорам Схолы, я по нескольку раз на дню встречал его, якобы случайно попадавшегося мне навстречу. Фон Вейда оставался после репетиций хора, пытаясь общаться со мной по, как ему казалось, важным вопросам произношения латинских слов песни, по участию барабанщиков и прочей ерунде. Он похудел и осунулся. Десятник факультета с удивлением констатировал, что успеваемость старосты первой группы упала. Дошло до того, что во время кросса, проводимого господами Гейдрихом и Кальтенбруннером ежедневно после шестой пары, фон Вейда упал в обморок и студиозусы, соорудив носилки из подручного материала, под окрики преподавателей силовой подготовки, меняясь через каждые триста шагов и проклиная хилого старосту, завершили кросс и поволокли его в лазарет. И каждый раз, встречаясь с ним, я был вынужден отбивать атаки эманаций его личности, нападавшей на меня в поисках возможности установления связи истинных.

И вот на экзамене, дрожащей рукой вытянув свой билет с тремя вопросами, фон Вейда сел за стол для подготовки ответа. Слушая экзаменуемых, краем глаза я наблюдал за ним. К ответу он не готовился. Вообще. Только вскидывал на меня свой горящий вожделением взор и, вспыхнув, опускал голову, тиская в пальцах и сам билет и листок для подготовки ответа. Отвечать он не рвался, а я сознательно не вызывал, делая вид, что занят выслушиванием студиозусов, совещанием с другими членами экзаменационной комиссии, выставлением оценок и прочей ерундой экзаменующего преподавателя. Объявили перерыв. После обеда, на который Ульскал не пошёл и так и оставался сидеть в аудитории, экзамен продолжился. Я очень любезно поговорил с Зигмундом Кохом, тем самым студиозусом, который так вдохновенно нарисовал мой портрет, чем вызвал судорожное сжатие добела пальцев фон Вейды, в предчувствии нехорошего попросил ректора направить Коха для прохождения дальнейшей службы на благо Лирнесса на Южные острова (тот согласился). А фон Вейда всё сидел и сидел, вызывая всё большее удивление членов комиссии.

Наконец, студиозусы кончились. Остался он один.

- Domine von Weida, quaeso (Господин фон Вейда, прошу вас), - вызвал я его к столу для ответа. Тот продолжал сидеть пожирая меня глазами.

Я вышел из-за стола. Медленно подошёл к сидящему.

- Fortasse aegrotas? (Может быть вы нездоровы?) - моя рука в проявлении заботы коснулась его лба, - Tum tecum de alio tempore ad examen subeundum convenire possemus (тогда мы бы могли договориться с ВАМИ о другом времени сдачи экзамена), - транслируя симпатию, воркую я, пристально вглядываясь в глаза несчастного альфы, поднявшего на меня взгляд.

Сердце фон Вейды колотится в груди, щёки покрываются пятнами румянца и он, опустив голову, молча мотает ей из стороны в сторону. Ещё немного и он от избытка эмоций может утратить связь с Силой. А это в мои планы не входило. Хватит и Айко фон Дунова.

Положив руку ему на плечо и постукивая пальчиками с розово-перламутровым маникюром - пришлось сдаться на требования Эльфи, - иначе ногти мои так бы и оставались чёрными как ночь, поглощаю эмоции альфы и Ульскал почувствовал, как внутри него расслабилась туго стянутая пружина эмоционального напряжения, готовая вот-вот лопнуть и погубить своего хозяина.

- Paratusne es respondere? (Вы готовы отвечать?) - продолжаю мурлыкать я, ласково глядя на студиозуса.

Давай-давай, иди к столу, не запнись только обо что-нибудь. Упадёшь ещё, расшибёшься. Например, виском об угол стола. Так бывает иногда. Случайно. Совершенно случайно.

К столу для ответа мы идём с ним вдвоём. Я даже подставляю ему стульчик - остальные отвечали стоя, и он садится напротив меня, не поднимая глаз и полыхая румянцем. В руках - почти до дыр затёртый билет номер 13.

- Bene, paratusne es ad responsum? Audimus. Noli tam sollicitus esse... (Ну, вы готовы к ответу? Мы вас слушаем. Не волнуйтесь так...) - опять включаю я симпатию, так что пробирает и сидящих со мной членов комиссии, вон начальник SS даже закашлялся в смущении.

Фон Вейда хрустит пальцами, комкая несчастный билет в руках.

Наконец, поднимает на меня серые глаза:

- Ome Ulrich... (Оме Ульрих...)

Да, да, делаю я участливое лицо, внутри себя холодно, как через микроскоп рассматривают жизнь инфузорий, разглядывая все оттенки переливов эмоций альфы, сидящего передо мной.

- Te... amo te, ome... (Я... я люблю вас, оме...)

Серые глаза альфы налились слезами и только моё вмешательство, позволившее поглотить эмоции и спасшие его от расставания с Силой исправляют ситуацию.

Лицо моё мгновенно превращается в каменно-холодную маску, даже проскакивает хищный оскал острых зубов. Никому из присутствующих кроме старосты, сидящего напротив меня, этого не видать, а я, вызывая у него диссонанс между моим лицом и участливым голосом, отвечаю:

- Bene... cur talis es, domine von Weida... Viri, (Ну... что вы так, господин фон Вейда... Господа), - обращаюсь я к членам комиссии, - fieri potest ut dominus von Weida aegrotet, itaque puto examen superare posse sine quaestionibus respondendis. Praesertim cum studium laudabile in daemonologia studenda demonstraverit... (возможно, что господин фон Вейда нездоров, поэтому полагаю возможным зачесть ему экзамен без ответа на вопросы. Тем более, что он проявлял похвальное рвение в изучении демонологии...)

Члены комиссии не возражали, расписались в протоколе экзамена и отбыли по своим делам.

Я же, собрав бумажки, вышел из аудитории. Фон Вейда. Он стоял у двери и ждал. Меня. Не дав говорить бросившемуся мне навстречу альфе, я холодно произнёс, вытягивая без остатка его эмоции, направленные на меня:

- Domine von Weida, intellegisne quid modo acciderit? Intellegisne te paene nexum cum Magna Potestate amisisse? Intellegisne te intolerabilem animi imbecillitatem ostendisse cum consilium magistri tui, Domini Kaltenbrunner, sequi recusaveris? (Господин фон Вейда, вы поняли, что сейчас произошло? Вы поняли, что едва не лишились связи с Великой Силой? Вы поняли, что проявили недопустимую слабость характера, когда отказались последовать совету вашего преподавателя, господина Кальтенбруннера?)

Наживать врага в лице Ульскала фон Вейды я не планировал. Друзьями мы не будем - это точно. Но нейтральное отношение надо обеспечить. И немножко ностальгии в качестве воспоминаний о первой безответной любви к своему прекрасному (в смысле внешности) преподавателю я ему обеспечу - тем более, что внушение оказалось гораздо сильнее чем я предполагал - видимо, сказалась предрасположенность самого фон Вейды.

Просканировав телеметрией окружающее пространство - никого рядом нет, кладу руку на лоб альфы - её задирать вверх пришлось, продолжаю своё внушение с одновременным вытягиванием из него эмоций. Вообще всех. Клин клином вышибают и мне в тот момент показалось полезным превратить на какое-то время Ульскала в бесчувственного робота. Ненадолго - на пару дней. Но всё произошедшее с ним он помнить будет. Будет стыдиться и мечтать. Обо мне. Не, ну, а чо? У омег на меня стоит. Будет теперь и у альф стоять. А там и до замужества недалеко... За кого только - за альфу или за омегу? А, Саня?


А после полуночи когда все заснули крепким сном, ко мне на биландер пришёл Лисбет. О том, что он не спит, я знал ещё с вечера, когда все пошли спать. Головы спящих отсвечивали спокойными переливами синевы, переходящей в зелень, и только голова Лисбета переливалась беспокойной желтизной, с редкими вкраплениями синевы и тонкими красными полосками.

- Оме Ульрих, я...

Да ты ж мой хороший. Как давно я тебя ждал! Моего носа коснулся восхитительный иланг-иланг. Я сидел на корме, у руля и компаса. Размышлял, любовался на крупные звёзды, испещрившие небо, и серебристый туман галактического рукава, делившего небосвод пополам с севера на юг. Подо мной, в капитанской каюте спали Эльфи, Ингрид в кроватке рядом с ним и Веник, в большой кровати напротив. В полночь я сменил с вахты Юта - с пятнадцати часов до полуночи дежурил он. Пока мы на стоянке, все вопросы службы на корабле отставлены и я для всех не капитан - бог и воинский начальник, а их любимый оме Ульрих.

Лисбет перебрался через борт по специально изготовленной нами недавно лесенке и, теребя пуговку на рубашке, шёл ко мне по палубе. Один из оставшихся тут шезлонгов подвинулся почти вплотную ко мне:

- Садитесь, оме Лисбет, - взмахнул я рукой.

Маленький целитель сел. Я отпил глоток сока кании - её мы нашли на острове по наводке Машки, за день облазившей его полностью.

Передо мной стоял целый кувшинчик и телепортированный с камбуза высокий стакан наполнился соком, звякнули о стекло кусочки льда, дёрнутые мной из холодильника. Лисбет благодарно кивнул, принимая его.

Двумя руками он поднёс стакан к губам, сделал маленький глоток, посмотрел на меня широко раскрытыми в полумраке палубы, едва освещённой стояночными огнями, глазами, снова глотнул, по-детски почмокал губами - вкусно.

- Оме Ульрих... я... мы благодарны вам за такое чудесное путешествие... Я давно не отдыхал... да и Лизелот тоже... - здесь он смешался, снова отпил сока, поставил стакан на столик рядом с кувшином и опять посмотрел на меня.

Не-ет. Чего-то тебе надо - я внимательно, тщательно маскируя свой холодный интерес к появлению Лисбета, транслируя благожелательность, рассматривал его.

- Оме Ульрих, - снова начал он, - мы так быстро ушли из Амрума...

О! Вот и то, ради чего он не спит. Чувствует, что не всё так просто там обошлось. Подсознанием чувствует. Буду ли я с ним откровенен? Признаюсь ли в очередной раз в том, что я монстр?

- Я знал, что тот альфа... - смущаясь, продолжил Лисбет, - ну, который сбежал с дуэли... Он из Амрума... Я боялся... за вас, оме Ульрих, - тут он в порыве чувств дотронулся до моей руки и я тут же завладел ею, - вдруг с вами что-то случится... печальное...

Видя перед собой это чудо, я снова начинаю таять. Причём, таять, тщательно рассчитывая свои шаги. Придвинув ближе шезлонг, на котором скромно сложив ножки сидел маленький целитель, я притянул его ручку к своим губам и начал ими перебирать пальчики омеги.

Ты боялся только за меня? А?

- Я чувствую, что вас тревожит что-то ещё, оме Лисбет..., - оторвался я от столь завлекательных пальчиков.

- Да-а... оме Ульрих... я... этот... фон Балк, кажется, он жив?

- Он сбежал, оме Лисбет, - Ральф действительно сбежал, никто этого оспорить не сможет, - а когда я решил нанести визит вежливости его отцу, наместнику Амрума, нет, нет, - успокоил я вскинувшегося Лисбета, - ничего такого, просто визит вежливости, он подумал, что его сыну грозит опасность и приказал своим людям вас всех похитить. Прямо из гостиницы...

Лисбет потрясённо молчал, поражённый такой человеческой подлостью. Вот так, оме, вот так.

- Мы поэтому так быстро отплыли?

Молча киваю, глядя прямо в золотистые глаза сидящего передо мной.

Он верит каждому моему слову. Каждому. Я честен и открыт перед ним. Так ему кажется. И пусть встроенный в каждого искусника детектор лжи со мной не срабатывает, мы ему об этом не скажем. Ведь нет?

Охо-хо-хо, что же делать-то с тобой, хороший мой? Отвлечь бы надо его от всех этих мыслей. Он ведь не спал до полуночи только потому, что думал обо всём этом. А оме Ульрих его любит. И оме Ульриху надо показать насколько сильно. Ну, по крайней мере, изобразить. Талантливо. Чтобы он поверил. А что у нас является самым древним доказательством любви? А? Правильно. Секс. Оно конечно, доказательство это опровергается только так и по здравом размышлении, ничего не доказывает. Но это по здравом размышлении. А кто ж ему даст размышлять прямо здесь и сейчас здраво? Правильно. Никто. И вот перед нами прекрасный девственный мальчик. Тридцати лет. Мальчик-омега, который никогда в жизни не испытывал оргазма. По крайней мере, в присутствии партнёра. Так-то я его развратил уже давно. Заставил самоудовлетворяться с мыслями обо мне. Это про прошлый раз, когда у него на меня была эрекция, так его поразившая. Но это его глубоко личные, интимные мысли. А я про них ничего не знаю. Даже не догадываюсь!

Я, так и не отрывая взгляда от золотистых глаз оме Лисбета, медленно поднимаюсь со стула. Лисбет в смущении пытается занять руки чем-нибудь, берёт со столика стакан с соком, краснея, пробует поднести его ко рту, делает крохотный глоток, пальцы его дрожат и стакан чуть не падает на палубу. Я подхватываю его телекинезом, ставлю на место. Наклонившись над омегой, беру его горячие руки, тяну на себя и Лисбет встаёт. Встаёт, чтобы попасть в мои объятия. Слабо ахнув, он приникает ко мне всем телом, идя за ним и его желаниями, ибо тело его лучше своего хозяина знает, чего ему надо - сквозь лёгкие льняные штанишки я чувствую его реакцию на себя - твёрдый бугорок в промежности. Волна стыда захлёстывает Лисбета и он, не в силах убежать, прячет своё полыхающее краской лицо у меня на груди. Но это лекарство страшнее болезни - мои феромоны не оставляют ему выбора (спасибо целителям замка, в кои-то веки я рад своему проклятию). Вдыхая их Лисбет возбуждается ещё больше. Голова его стремительно заливается краснотой, а чёрное тело в мозгу лихорадочно впрыскивает в кровь порции дофаминов. Он мокнет, в свою очередь, окутывая меня волнами иланг-иланга, жасмина и ветивера...

Мои руки тоже подрагивают. Мне так нравился Лисбет и вот теперь он в моих руках. Я могу делать с ним, что захочу и он пойдёт за мной куда угодно - вверх ли по ступеням наслаждения, вниз ли, срываясь в пучины боли и крови. Он безгранично доверяет мне в полнейшем самоотречении. Как Эльфи, как Вивиан, как Гризелд. И именно это беспредельное доверие останавливает меня в моём жестоком глумлении над любящим меня маленьким целителем.

Я прижимаю к себе хрупкое тело и всё вокруг нас меняется. Вот только, что мы были на палубе стоящего на якоре биландера, едва покачивающегося на мелких-мелких волнах и вот мы уже где-то вверху, под лучами Лалин, заливающими серебристым светом белые камни, какие-то кусты, жёсткие перистые листья невысоких пальм. Почувствовав смену обстановки и даже не столько её, как изменившиеся удары моего сердца, Лисбет отрывает своё личико от моей груди и, задрав его на меня, одним только взглядом спрашивает - что случилось?

Ничего, мой хороший, ничего, провожу я по его волосам рукой. Наклонившись к нему, дотягиваюсь губами до бледной кожи лба, едва дотрагиваюсь, транслируя успокоение и приязнь. Затем снова сжимаю его в объятиях, а сам, между тем, коварно запускаю к простате омеги своё орудие - виброшарик. Он как маленький пушистый тёплый зверёк, устраивается поудобнее - Лисбет при этом беспокойно дёргается, пытаясь вырваться, но я не пускаю - спокойно, мой хороший, спокойно... всё хорошо... Прижимаю я его голову к себе и целитель успокаивается, доверяя мне - ведь, рядом с оме ничего плохого произойти не может. А я провожу рукой вдоль его тела, оставляя обжигающие пятна прикосновений и оно откликается на ласку, прогибаясь и принимая их. Вслед за своим телом и сам Лисбет тоже принимает мои касания, отдавая мне в ответ свой океан теплоты и любви. И уже не знаешь куда деться, куда спрятаться, от этих вспышек наших эмоций, что прожигают веки, врываются под кожу, в самые глубины сердца... Лёгкие трепещут от боли, в них словно зыбучий песок, застревающий и царапающий глотку. Это мои или его ощущения? - всплывает мысль. Какая разница! Я делаю то, что делаю. И будь что будет. Избавиться от этого песка нельзя, сколько не кричи. И только поцелуи становятся желанным сокровищем. И Лисбет ищет и ищет их, пытаясь дотянуться до меня. Сколько бы я не прятал их, не скрывал, не пытался уклониться - это сокровище всё равно найдётся. Не скроется среди горячего ветра тропиков, не станет мокрым песком на берегу лагуны, не сольётся с камнем на котором мы стоим... Только в тиши света Лалин можно найти его, ощутить, обнять мягкое облако чувств стоящего рядом со мной и никогда уже не отпускать. Звёздное небо над нами вновь уносится лентой куда-то вдаль, а промежность Лисбета пылает, раскачанная вибрацией мягкого шарика и вот он, стыдясь подкатывающей волны пика удовольствия, снова утыкается мне в грудь. И я делаю шаг назад, спиной к обрыву, удерживая его в объятиях... Что ж... жизнь прекрасна... во всех своих проявлениях, а я пожил достаточно...

И ещё один шаг и пятка уже висит над краем камня... А там внизу двадцатиметровая пропасть и рукотворный омут под ней... Ну, что, оме Лисбет, мы с вами пожили? Готовы ли вы идти со мной до конца? Личико целителя искажено мукой подкатывающего наслаждения, он не поднимает его на меня, но я и так чувствую всё, что с ним происходит.

Он готов. Он готов на всё.

С вами, оме Ульрих, ему не страшно.

И я шагаю вниз...

Одежда наша, сорванная телепортацией, вся одежда, полностью, оказалась на палубе. А мы, обнажённые, вцепившиеся друг в друга в судорогах оргазма, накатившего на Лисбета, беззвучно летим вниз. В воду. С огромной высоты. И ощущение полёта, от которого замирает в груди так, что не вздохнуть, и волны жёсткого, обжигающего удовольствия, накатывающиеся на Лисбета, зажатого моими ставшими железными руками у меня на груди и его дерзко торчащий вперёд небольшой член, упирающийся мне в пупок, который сейчас истекает каплями горячего экстаза - всё это летит вниз. Всего несколько мгновений свободного падения и мы врываемся в тёплую воду, пробиваем упругую поверхность, сопровождаемые облаками щекочущих наши тела пузырьков воздуха и распугивая каких-то рыб уже освоившихся на глубине, но эти мгновения запечатлеваются навсегда, по крайней мере у него - я постарался, вколачивая в размягчённое оргазмом сознание этот триггер, так, что когда мы выныриваем на поверхность и маленький целитель судорожно вдыхает ночной воздух, он находится на грани обморока. Обморока от всего - от любви ко мне, от моего запаха, от достигнутого им пика наслаждения, от падения с огромной высоты, от чувства прохода по краю, от ощущения моих рук так и держащих его железной хваткой. Для него этого слишком много. И с блаженной улыбкой он, едва живой обмякает в моих объятиях:

- Оме... Ульрих... что со мной? Я...

Ничего, хороший мой, ничего. Просто тебе хорошо рядом со мной, а я немного перестарался... чуть-чуть... Но это же здорово!

Заодно и мысли обо всяких недостойных уродах вылетели из твоей прекрасной головки.

А потом мы отмываемся под струёй пресной воды ручейка, текущего в лагуну - ещё днём там была сделана из нарезанных каменных блоков запруда, поднявшая его уровень выше человеческого роста - ручей стекал по довольно крутому склону, а укреплённый на самой кромке запруды каменный жёлоб превратился в неплохой душ, для чего всё и делалось. И Лисбет, едва стоя на ногах, поддерживаемый мной, счастливо и несколько отстранённо улыбается. Мне и своим мыслям. А потом я сижу рядом и он засыпает в своей комнате в бунгало, не выпуская из рук мой палец...


На острове мы задержались ещё на четыре дня. Я научил плавать всех, кто не смог отбиться от моей настойчивости, а уклониться не смог никто. Сиджи и Юту тоже понравилось летать со скалы в воду. Вытребовав себе под бок Адельку, я попробовал проделать слияние в Силе и с ним. Он артефактор и Сила проявляет себя в нём по-другому. Действительно, окраска волн Силы, мечущихся вокруг нас немного другая - с фиолетовым оттенком. И я вижу, как Аделька, сидя рядом со мной, на глазах пропитывается этими течениями. Как его источники, все девять, полнятся и наливаются тёмно-фиолетовой густотой. А моё понимание Силы, её возможностей увеличивается, вызывая соблазн всемогущества и, как следствие, дикого тщеславия.

Пробовал изучать Силу и в обнимку с Веником. Сажал мелкого себе между ног у того же камня и спинкой прижимал его к своему источнику. Он искусник с рождения. И будучи альфой, искусник стихийного направления. Сила мне открылась через него как ослепительно белая волна энергии. Восемь энергетических узлов мальчика заполыхали под моим воздействием. Молчал только один - в промежности. Что, впрочем, неудивительно, ребёнку только второй год пошёл, хотя и выглядит он почти на пять, но до полового созревания ещё далеко. Хм, интересно как... Хотя, белый цвет содержит в себе все другие цвета - интерференция соврать не позволит. И снова в мою копилку попало немного знаний о Силе.

Последний, кто пал, сражённый моим исследовательским зудом - это Лисбет. Мы сели с ним по грудь в воде. Я, как до этого остальных, прижал его спиной к своей груди. Едва дотронулся до кожи обнажённого омеги и он почуял мой запах, как его член восстал, заставляя Лисбета ёжиться в смущении и сжимать ножки в попытке прикрыть промежность.

- Не переживайте так, оме Лисбет, это нормальная физиологическая реакция, - воркую я ему прямо в ушко, так что он передёргивается у меня в руках.

Тем не менее, Силу погоняли и мы с ним. Тело маленького целителя налилось травяной зеленью, всё равномерно, только в девяти узлах наполненных густой зеленью, свечение было ярче. Решив похулиганить, я погнал волну Силы к промежности омеги, загоняя её в точку между анусом и мошонкой. Больше... Больше... Быстрее... Лисбет сдавленно пискнул в моих руках, дёрнулся, распрямляясь и толкая в мою грудь затылком и тут же мутная капелька выскочила из его стоящего члена и расплылась облачком с прожилками спермы в воде между наших ног. Тело омеги расслабилось в моих руках, а Лисбет повесил свою головку так, что пепельные пряди закрыли лицо. Пара вдохов и плечики его содрогнулись, ещё и ещё...

Волна эмоций, густо замешанных на чувстве вины, восторге от нахождения рядом со мной, остатков удовольствия от мгновенно проскочившего оргазма, стыда и Сила знает чего ещё, нахлынули на меня.

Лисбет рыдал. Рыдал горестно и безутешно, как плачут маленькие дети... Когда горе кажется неизбывным и невыносимо тяжёлым как гора. И таким же большим.

А я жадно тяну его эмоции, выпивая их досуха, так, что он снова, как тогда на концерте, превращается в Снежную Королеву.

Насильно поворачиваю к себе его мокрое от слёз лицо. Внимательно оглядываю сверху до низу. Смотри-ка, слезинка на подбородке повисла.

- Что с вами, оме Лисбет?

Он снова понемногу наполняется эмоциями, вспыхнув смущённой улыбкой, вытирает ладошкой слёзы:

- Мне кажется, что так не может быть, оме Ульрих... Я... я недостоин такого... - пальчик с розовым ноготком водит по моей груди.

- Вы слишком счастливы?

Он молча приникает щекой к моей груди и, прикрыв глаза, из-под сомкнутых век которых снова натекают слезинки, молча кивает головой.

Мы замолчали. Пока он, не отлипая от меня и не открывая глаз, снова говорит едва слышно:

- Мне кажется, что это ненадолго...


Путешествие подошло к концу и вернулись домой мы в мгновение ока. Телепортом. Прямо бортом к парапету набережной, где я высадил счастливых пассажиров и команду. Вышел и сам. Проверил биландер на прощанье. А затем отправил его к месту стоянки - в архипелаг Вольных островов, на постамент. До следующего путешествия.

А под утро около четырёх часов меня всколыхнули плохие предчувствия: замотанный, потный, с шальными глазами гонец поднял уже было руку для стука в нашу дверь, как я открыл её перед ним.

- Оме Ульрих?

- К вашим услугам...

- Вам повестка, распишитесь, - мне подсунули истрёпанный блокнот со строчками имён и подписями и сунули в руки желтоватый листок чуть больше ладони.

Ну, вот и всё. Предчувствие ни меня, ни Лисбета не обмануло...