Яготинцев Олег Евгеньевич: другие произведения.

После нас

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Это роман о любви и дружбе в удивительное время школы и после неё.

  После нас
  Данная книга является автобиографической.
  Большинство имен изменено.
  События данной книги имели место в середине нулевых и оставили след во многих судьбах.
  
  Олег Светослав Яготинцев
  ISBN: 978-985-7228-76-8 2020
  
   ПРОЛОГ
   Благодарность, признательность и светлая сердечная любовь самой замечательной во Вселенной маме Ирине и сестре Анне. Доброй подруге и вдохновительнице Светлане. Шаманке и веселой подруге Люде. Учителю и замечательному игроку в нарды Михаилу Демьяновичу. Джеку Макани - за 'Свет за Светом', за Знаки и безграничное тепло. Андрею Метельскому - за отцовскую поддержку в нужный момент и за верное направление. Сергею Мартыненко - за бережность и скоропостижный гештальт. Олегу Гадецкому - за его дело. Алоку Нама Ба Халу - за связь с чудесными мирами. Сергею Лукьяненко и Максу Фраю - за ваше потрясающее творчество! Господу Шиве - за каждое чудесное мгновение этой таинственной человеческой жизни, за такое Чудо, как Женщина, за возможность ее любить, за каждый тяжелый урок и за тренировки на следующем уровне!
  А также специальный привет Белецкому, Пухову, Бесу, Патю, Володе с Ваней, Солнцу и всем остальным! Простите, если в чем-то субъективно исказил то наше далекое и волшебное время. Вас всех я тоже немножко люблю!
  
  
  
  A
  Иногда, когда от спонтанной радости становится больно дышать, я снова прихожу туда, где мне спокойно и тихо. Где память способна только греть и жалеть, где будущее непредсказуемо и прекрасно, где настоящее в наивных розовых очках с чашкой кофе и дымящейся сигаретой на балконе в поисках рассвета.
  Иногда, когда становится слишком далеко или слишком ярко, я возвращаюсь туда, чтобы отдохнуть от мыслей и чувств, чтобы послушать тишину и различить в ней родной голос рядом, у самого уха. Иногда, когда все слова засыпают, рассыпаясь искрами в песочных часах жизни, а на дне кружки остается одна пена, я вновь окунаюсь туда, и там мне спокойно и славно.
  Я погружаюсь в себя, в того себя, которому до последнего вдоха, до слез, до боли хочется жить и проживать.
  
  
  От улыбок и подпитого хохота в глазах потемнело. Самые стойкие алкоголики покинули нас еще днем, перебравшись в снятый за городом трехэтажный коттедж продолжать праздник. Как они собираются пережить грядущую ночь после дневной попойки, понятия не имею. Мы взяли тайм-аут на несколько часов и сейчас со скоростью шестидесяти километров нагоняли упущенное.
  Я поначалу даже не заметил, как изменилось мое настроение. Мир погрузился в плавную липкую жвачку в чьем-то огромном рту, и зубы начали нежно, меланхолично перемалывать ее, приводя в движение застоявшуюся реальность. В теле было тихо, как после унылой и долгой работы. Расслабленность и туманность взгляда. Пролетающие мимо ушей реплики. Глубокое медленное дыхание.
  - Андрей напился! - пронзительно громко и весело рассмеялась Марта. Ее звонкий смех заставил стеклянную стену, разделявшую меня и окружающих до последней минуты, треснуть. Это я-то напился? Марта, Марта...
  Такси медленно вырывалось за черту города. Дорога, на удивление, все еще оставалась ровной, и таксист, на автомате крутящий баранку, улыбался, обмениваясь увлекательными курьезными историями с Викой. Несколько раз та протягивала ему наполненный красным вином стаканчик. Мужик лишь мотал головой и снова принимался за пересказ своих впечатлений по поводу его выпускного двадцатилетней давности. Он был из тех людей, которые моментально вызывают доверие. Искуситель для женщин и приятель для мужчин, лучезарно блистающий прокуренной улыбкой, говорящий в игривой, веселой манере, двигающийся с плавностью и изяществом. Этакий гуляющий соблазнитель. Одинокий, но преисполненный любви и ласки к самому себе котенок, на которого школьницы ведутся чисто из любопытства. Я улыбнулся. Надо же этим развратным шестнадцатилетним козявкам хоть на ком-нибудь учиться! Тем более я сам в душе был таким же игривым котенком. И немножко козявкой.
  Яна прильнула ко мне, положила голову мне на плечо. Ее длинные светло-русые волосы рассыпались по моей рубашке. Что-то кольнуло острой приятной болью глубоко в груди. Котенок про себя ощетинился и фыркнул, но через силу замурчал. Ять! Начинается!
  - Что случилось, Солнце? - тихо спросила она.
  Этот ее голос, это обращение. Она издевается или всего лишь любит играть со мной? Хотя это синонимы. У меня возникло непреодолимое желание отстраниться, открыть дверь и выброситься из машины на полном ходу, только чтобы навсегда избавиться от этой секунды вечности с ней рядом. Близко, непростительно близко. Я замер. Окаменевшие губы приоткрылись:
  - Все хорошо, Солнышко.
  Она убрала голову, а в следующую секунду я увидел ее остро бесконечные, прекрасные глаза. В них был вопрос. Вот только какой? Что ты на самом деле хочешь спросить, Богиня?
  - Точно?
  Нет, это не тот вопрос.
  - Абсолютно.
  На кой хрен я сел с ней рядом?
  Я оторвался от двух голубых океанов на ее лице, таких красивых, таких одиноких. Повернулся к окну. Иногда бывает так удобно притвориться, что в мелькающих по ту сторону чувств зеленых просторах можно найти что-то интересное.
  - Держи! - Вика с переднего сиденья протянула мне стаканчик с вином. Я с кивком принял его, повертел в руках. Бордовая жидкость плескалась в прозрачном ободке пластика в такт кочкам, на которые натыкались колеса 'Волги'. Потом я сделал несколько вместительных глотков. За выпускной, друзья! Всем вам здоровья, денег, любви... В общем, счастья, как вы его понимаете.
  Я глянул на Пуха. Парень тоже молчал, устремив взгляд в противоположное окно. Тоже думает, много думает. О Даше думает, а думать, как говорится, вредно.
  Яна глубоко вздохнула, удобнее устраиваясь на моем плече. Запах ее духов. Знакомый. До боли знакомый. Легкий, приятный, сладковатый, адский запах. Хватит, девочка! Мне хватило того, что было. Долгие часы на карнизе крыши, отсутствие веры во что бы то ни было, омерзительное отвращение ко всем девушкам, не похожим на тебя. Холод и усталость в груди. Признаю, я был тогда глуп и зелен. Таким и остался. Не отрицаю. Хватит с меня любви ради боли. Уж лучше боль ради любви. Хотя, говорят, если расслабиться и стараться получать удовольствие, остается только любовь. Кто знает? Дай мне сил понять, добрый дядя Зигмунд...
  Яна словно почувствовала, о чем я думаю. Ее рука легла на мою и нежно сдавила. Вроде как не грусти, приходи в себя, все будет хорошо. Улыбнулась той улыбкой, которую я не видел со дня нашего сумбурного расставания. Манящей и ласковой улыбкой. Среди чуть размытого алкогольным дурманом душного салона такси ее глаза светились блаженным теплым светом. Она потянулась ко мне и прижала губы к моим губам. Внимательно. Вдумчиво. Медленно. Ее дыхание было влажным и горячим.
  Веки приоткрылись, и два глубоких океана вновь омыли меня.
  - Я люблю тебя, Солнце, - глубоким тихим голосом шепнула она.
  Я вздрогнул. Секунда. Всего лишь секунда тысяч мыслей, образов, неразрешимых уравнений чувств и возрожденных, всплывших из прошлого эмоций.
  - По-прежнему очень сильно люблю...
  Детонатор боли. Взрывчатка непонимания. Адреналиновые вены вместо проводов. Батарейка памяти. ВЗРЫВ.
  Просто открыть дверь, оттолкнуть ее и выпрыгнуть из машины.
  Она ждала, пока пройдет эта секунда.
  - Я тебя тоже люблю, Солнышко, - почти неслышно, одними губами ответил я. Пьяный дурман помог словам родиться вопреки воле. Что, черт возьми, я делаю?! Но я не мог сопротивляться. Хотя скорее уже не хотел. Оказывается, я тот еще мазохист.
  Остальные даже не заметили или сделали вид, что не заметили, что между нами произошло. С другой стороны, как им реагировать? Плакать, наверное. Или зло смеяться. Над собой, конечно. Ведь они тоже порой умеют намеренно ошибаться. Ради продолжения рода, острых ощущений или отработки так удобно выдуманной неуловимой кармы.
  Вино с излишним, по-моему, фанатизмом разливалось раскрасневшейся и веселой Викой. Пух тоже смеялся, рассказывая очередной анекдот, стараясь весельем убежать от себя, снова натянуть на себя маску и стараться в ней наплевать на то, что болит. Марта у него на коленях нетерпеливо ерзала, явно желая выйти по-маленькому, и периодически ударялась о потолок головой. Где-то в Африке помирают от голода дети, гениальные ученые выпускают джиннов из бутылок, а на морских пляжах нежатся под солнышком богатые бедняки. Но для нас, занятых своим праздником распущенного либидо, это сейчас почему-то совсем не важно.
  Ее глаза - зеркало моей души. Я внимательнее всматриваюсь в них, пытаясь лучше понять себя.
  - Прости меня, Солнце. За все прости, - попросила она.
  - И ты прости.
  Она кивнула и вновь прильнула ко мне. Пара реплик, и все? Обиды прощены, слова забыты? Как все глупо в этом мире. 'Прости' - и можно спать вместе, можно снова и снова в настоящем предаваться воспоминаниям. 'Прости' - и барьеры стираются, защитная прозрачность моего стекла, отделяющего меня от реальности, превращается в кинотеатр, в котором на повторе снова и снова одна и та же мелодрама с элементами комедийного ужаса. Или ужасной комедии? Чем сеанс закончится на этот раз?
  С каждой секундой все дальше и дальше от дома, от города, от мира, от себя. Шестьдесят километров в час всю жизнь в неизвестном направлении, купаясь в закатах и засыпая с рассветом. Внутри как-то гадко и одиноко, словно на день рождения мне подарили пригласительный в публичный дом, который на самом деле оказался зоопарком. Или, что еще веселее, деструктивной сектой, в которой держат до тех пор, пока все ценности, вся жизнь и вера не перейдут лжегуру. А потом неожиданно распахивается дверь, и сжатая замороченная тушка летит под колеса на скорости шестидесяти километров в час, так и не успев никого разлюбить...
  Яна снова и снова целовала меня. Ее грудь, желанная, знакомая, прижималась ко мне сквозь лифчик и прозрачную блузку, словно две мягкие пиявки, охотящиеся за моей горькой от памяти кровью. Я вдыхаю жар ее тела. Оно манит меня, как магнит, как ласковая мелодия, как вкусное пирожное, как смерть, как свет, как рассвет на берегу, как новая доза. Это странная привязанность, которая держит меня холодными цепкими объятьями, а своим жаром в агонии сжигает те скудные осколки надежды и разума, что сохранились после реабилитации.
  - Дорогой, ты же обещал на мне жениться... - тонким высоким голосом кривляется Пух. - МАЛО ЛИ ЧТО Я НА ТЕБЕ ОБЕЩАЛ!
  - Это мой анекдот, - оторвавшись, улыбнулся я.
  - Что ты на мне пообещаешь сегодня? - обняв меня, спросила Яна. Ее язык коснулся моего уха и влажным теплом пополз внутрь.
  - Еще не знаю.
  Марта терпеть больше не могла. Машина остановилась. Я тоже не пренебрег возможностью облегчиться. Словив на себе радостный многозначительный взгляд Вики, я с Пухом отправился в лес. Я знал, о чем мы будем говорить за эти короткие пять минут, но решил не начинать этого разговора первым. Долго ждать не пришлось.
  - Она с Иваном, - без намека на чувства и уж тем более большую информативность произнес он, когда мы начали поливать деревья. Струйки хаотично блуждали по изгибам ствола, сползая вниз. Я глубоко вздохнул и обреченно кивнул. У каждого нормального парня в жизни должно случаться что-то подобное. Иначе он вряд ли повзрослеет.
  Даша - это очень и очень аппетитный приз лучшего альфа-самца этим вечером. Девушку выделяла не только привлекательная внешность, но также и мягкость, юмор, надежность и пока неосознанная ею, но ощутимая на расстоянии всеми фибрами уходящей вниз мужской души нежность и женственность.
  После вручения аттестатов Даша сидела у Ивана на коленях и пила вино, шутила и шептала что-то парню на ушко. Я одинаково хорошо отношусь и к Пуху, и к Ивану. Здесь другой момент. Иван ничего не сделал для того, чтобы заполучить многообещающую компанию Даши. Пух же из кожи вон лез, чтобы получить эту девушку. Чего мы с Белей только не делали, как только не пытались его вытянуть! Все впустую. Видимо, Пух недостаточно хорошо лез из своей шкурки, либо девушки просто-напросто не любят парней без кожи. Наверное, в них нет ничего красивого и уж тем более сексуального.
  - Расслабься, парень! - ободряющим тоном сказал я. - Если ты в себя не поверишь, то никто за тебя этого не сделает!
  - Да знаю я, знаю.
  Видимо, мой ответ Пуху не понравился. А чего он ждал? Я тоже знаю, парень! Количество скачков самооценки и сомнений в этом возрасте зашкаливает, если разговор заходит об интимных сферах. Все это я не только знаю, но и на себе не раз ощущал! Маски и подавление желаний, цветы и несмелые подарки, ликование от победы или крах от неудачи, пьяные СМС и много прочих гадко-сладких прелестей. Но как же я откажусь от возможности промыть чужие мозги собственным мусором?
  - Слушай, ты ей нравишься, - начал я. - Я это чувствую. Ты хоть сам видел, как она на тебя смотрит, каким нежным голосом с тобой говорит?
  Иногда, кроме себя, я люблю поверить и кого-нибудь еще.
  - Она же сжирает тебя глазами! - особенно если я только обманываюсь мыслью, что уверен в себе. - Я знаю, какой взгляд у влюбленной женщины! - знаю ли я это на самом деле?
  Пух задумался.
  - Она любит тебя, только боится! - поверить, ведь это так легко. - Боится ошибиться и обжечься, - поверить, чтобы хотя бы попытаться сделать человека уверенным в своих силах, ведь, если кто-то искренне говорит, что ты супер, ты введешься! - Боится сделать первый в своей жизни по-настоящему серьезный шаг.
  Главное - думать, что то, о чем ты говоришь, на самом деле реально.
  - Она твоя! - а в случае Пуха для достижения его цели было все, кроме уверенности... - Неужели сам не понимаешь?
  Два пьяных психа где-то в лесу...
  - Она красотка, и ты ей не уступаешь! - его уверенности в том, что он может... - Вы отлично смотритесь вместе! - или что это ему на самом деле нужно. - Вы подходите друг другу!
  Чужой лести поверить проще, чем своей правде, хотя и то и другое - одно и то же.
  - Вот сам увидишь, стоит только открыть глаза! - продолжаю гипнотизировать я. Сейчас я верил. - Сегодня выпускной, Пух! - верил в этого парня. - Сегодня первая ночь свободы! - и от этой веры мне самому становилось тепло и хорошо. - Первая волшебная ночь! - он нравился мне. - Первая главная ночь в жизни, которую можно поставить наряду с брачной! - он меня никогда не предавал. - Так совмести их, брачную и первую свою свободную ночь в одну!
  Где-то под нашими ногами тянутся к живительной влаге корни, в коттедже бьются сердца и бокалы, вечер в целом обещает быть занятным.
  - Забудь свои страхи, приди к ней и сделай вас обоих счастливыми! - Пух порой даже ставил пиво. - Если, конечно, ты готов к тому, чтобы твоя главная мечта осуществилась! - словом, хороший парень. Возможно, я мог повернуться к нему спиной: - Ведь иногда мечта должна оставаться лишь мечтой, - и неважно, что ты говоришь и сколько в словах будет правды, - потому что я на своей шкуре испытал, что такое сбывшаяся мечта, - важно, как и для чего ты это говоришь.
  Среди своей странно-приятной, одинокой и всевозможной жизни мне хотелось сделать хоть что-то полезное, хоть что-то достойное... и для кого-то другого, не для себя.
  - После того как она воплощается в реальности, внутри становиться пусто, - я показал ему дорогу. До развилки он дойдет сам. - Если ты поверишь, что твоя мечта заполнит образовавшуюся внутри черную дыру, или хотя бы будешь надеяться на это, у тебя в руках все козыри! - я хотел, чтобы они с Дашей сегодня были вместе, и у меня не было особого желания разбираться, где здесь правда, где ложь. - Ты достоин ее хотя бы потому, что ты решился в нее влюбиться! - что такое правда? - Ведь не бывает так, что искренние чувства не находят взаимности! - а что такое ложь? - Парень, я не понимаю, отчего ты так паришься! - неважно. - Все отлично!
  По листьям пробегает ветер. Небольшая пауза для переосмысления.
  - И то, что она сидела у Саука на коленях после вручения аттестатов, еще ничего не значит! - важна уверенность, которую я сейчас видел в глазах напротив. - Заканчивай грузиться! - внимание! Интеллектуальное садомазо в наших лесах: - Будет тебе и ночка сумасшедшая, и Даша, если только без нас еще не уехали! Пойдем!
  Вот так рождается реальность одного заблудившегося человека. И если все прокатит, это будет достижение Пуха, а если провалится - моя вина.
  Я глубоко вдыхаю. Отдыхаю от слов. Медленно выдыхаю.
  Какое-то время мы идем молча. Когда отходили от машины, не сговариваясь, мы углубились в лес, чтобы разговор не подслушали чужие пьяные уши. Трезвые уши внимательнее пьяных, зато пьяный язык куда болтливее трезвого.
  Дорога прямой линией плыла среди сонных деревьев, окутанных неуловимой дымкой сумерек. Тихо. Только наше с Пухом дыхание да шелест листьев на мягком ветру. Под ногами раскинулись лабиринты тонких веток, бугрящихся корней и зеленых, желающих жить дальше, но бесцеремонно сорванных на пике жизни листьев. В редких просветах небо начинает клубиться серыми дождевыми тучами. Я глубоко вздохнул. Дождь. Теплый июньский дождь. То, чего я ждал так долго. То, чего я наконец дождался.
  Голос Пуха вырвал меня из блаженного состояния предвкушения.
  - Андрей, ты на самом деле так думаешь? - спросил он. - Думаешь, что мы с Дашей - хорошая пара?
  Я остановился и посмотрел в его глаза. Упрямо. Внимательно. Пронзительно. Не мигая. С чуть наигранной раздраженностью. Еле сдерживая радостный победный клич.
  - ДА! А почему ты спрашиваешь меня? Неужели сам не видишь?!
  - Ты прав, Андрей.
  - Андрей лев, Андрей прав... Какая разница? Подумай лучше, чего тебе не хватает, Пух? Сказать? Тебе не хватает силы воли, чтобы заставить сделать себя счастливым! Сила есть, воля есть, а силы воли нет. Я понимаю тебя. Мне это знакомо. За шаг до счастья ты поворачиваешься направо или налево... неважно! И ты идешь рядом со своим раем, так и не решаясь переступить черту. Я ходил так очень долго, пока, наконец, не решился... Шаг. А знаешь, в чем тут соль? Сначала ты не понимаешь, что уже находишься в раю, а, переступив черту, выйдешь из него. Там, за границей, есть другой рай. Тысячи других... Вот только тебе они не нужны. Тебе нужен тот, твой рай. Только ты отходишь слишком далеко, чтобы вновь найти его. А когда находишь, то просто не узнаешь, - Пух кивнул. Ему нравилась метафора. - А знаешь, в чем тут соль этой соли? - так меня 'перло' очень редко. Алкоголь. Доступ к творчеству... - Что нет черты. Нет другого рая. Есть только то, где ты живешь, существуешь, и, придумывая границы, думая, что нужно обязательно куда-то идти, к чему-то стремиться, ты только запутываешь себя, превращая рай в ад. Ведь истинный ад - это то место, где ты не знаешь, в аду ты или в раю.
  - Я хочу быть с ней, - на этот раз твердо, даже излишне твердо сказал Пух и вызывающе-горящим взглядом посмотрел на меня.
  - Хотеть, Пух, это уже много, но еще недостаточно.
  - Я буду с ней сегодня! И это будет сумасшедшая ночка!
  - Мощный парень! - рассмеялся я, похлопав друга по плечу. - Прям как я в молодости!
  Это был финальный аккорд великолепной песни, посвященной любви. Существует ли она в природе? У меня, как у дирижера этого сумбурного словесного оркестра, было много сомнений. Кто-то говорит, что любовь - это свобода. Но не каждая свобода есть любовь. Кто-то пишет, что любовь - это психоз. Но ни один другой психоз не сравнится по силе и глупости с любовным. Кто-то чувствует, что любовь - это всего лишь любовь. И нет чего-то меньшего, чего-то большего, чего-то, что могло бы быть, если бы что-то было по-другому. И здесь сама любовь не согласна, но у нее никто не спрашивает. Сиди и не вякай, стерва, а то хуже будет!
  Пух улыбнулся с воодушевлением ребенка, узнавшего нечто интересное и приятное. Жаль будет, если все обломится. Но тогда уже со следующей девушкой, будем надеяться, он не станет сомневаться ни в себе, ни по поводу того, что за теплое, звонкое, светлое, трепетное чувство переполняет каждую клеточку его тела. И, надеюсь, он найдет способ обойтись с этим чувством как-то по своему, уйдя из здания до того, как оно загорится.
  Оказалось, что мы были первыми, кто вернулся. Зря спешили. Водила расслабленно курил, облокотившись на капот 'Волги'. Девушки, похоже, тоже занимались аутотренингом. Через некоторое время появились и они. Наша дружная выпускная сексуально раскрепощенная компания снова рассыпалась по местам, машина тронулась.
  По пути в свои шелестящие путы нас поймал дождь. Тяжелые капли рисуют на стеклах причудливые узоры. Желтые линии фар лижут светом деревья у дороги и мокнущий асфальт. Яна притихла и, казалось, задремала, ограничившись мной теперь лишь в качестве хмельной живой подушки. Смешная. Смешной глупый ребенок. Такой грустный, такой родной и милый... А еще чуть-чуть пошлый, самую малость. Немного алкоголик и нарик. Плюс до ужаса хитрый и талантливый стратег, хороший кулинар и совсем чуть-чуть садист.
  Небо меняет краски.
  Воздух пылает красным.
  Во сне лишь теряя маску,
  Перестаю быть напрасным.
  Я греюсь от твоей улыбки.
  С тобою забываю раны.
  Твой дивный смех, как песня скрипки.
  Губы твои мной так желанны...
  
  B
  Мы успели опрокинуть еще по стаканчику. Потом вдали показались аккуратные черепицы крыш коттеджей. Пух с каким-то проникновенным, нескрываемым блаженством смотрел то в окно, то на нас с Яной. Какой я все-таки хороший, белый и пушистый! Пора бриться и в солярий! А с 'хорошим' уже ничего не поделаешь. Это в венах бьется. Не выкачать, не вытравить, не забыть. Навсегда уже, как клеймо. Пусть клеймо не самое страшное, наверное. Ох уж это море собственной важности, страх близости и перепады настроения... Рваная линия сердца - то еще удовольствие.
  Разгружались долго. Перед выездом в последний момент девушки засомневались в достаточности спиртного на квадратный сантиметр крови, потому заехали в гипер и купили два ящика вина. Мы с Пухом занесли позвякивающие пакеты в дом. Увидев, СКОЛЬКО там виски, пива и водки и других не менее жестоких напитков, я, честно признаться, сумел только тяжело рассмеяться. Чистый суицид.
  Потом минут десять я наслаждался дождем, отойдя подальше от коттеджа. Теплая гладь воды, изрезанная бесформенным воздухом на скромные капли, щедро обрушивалась на меня звенящей, греющей, вибрирующей по всему телу радостью. Насквозь вымокший, с блаженной улыбкой на лице я ввалился в дом. Главная пьянка только начиналась. Мангал и мясо решили отложить до лучших времен, хотя я готов был поспорить, что в несколько нетрезвом состоянии кто-нибудь все же решится изготовить шашлык прямо под дождем. Хорошо, если не в доме!
  По лестницам снуют взбудораженные и все еще не до конца раскрепощенные выпускники. Накачанные парни стянули майки. Те, что послабее, прорабатывают идеологическую защиту девиц историями, анекдотами, провокационным поведением и алкоголем.
  Всего нас было человек пятьдесят. Девочек и мальчиков примерно поровну. Хотя где здесь кто нашел мальчиков и особенно девочек? Знаем мы всех этих... сначала разбредутся по комнатам, а ближе к утру устроят в зале вселенскую оргию. Здесь я, конечно, немного преувеличиваю. Но, как известно, в каждой шутке есть доля секса. Мда...
  - Беля! Наконец-то! - расплылся я в улыбке, приближаясь к другу. На его лице не отражалось следов от сношения с зеленым змеем, зато глаза блестели и передвигались из стороны в сторону ленивыми сонными движеньями. Я решил проследить за тем, чтобы он не пил хотя бы час. А то погибнет юный корнет на всероссийском поле боя, не успев ощутить на себе ликующее восхищение женщин от этой романтической ночи!
  - Здорово, брат! - я обнялся с этой дружелюбной и веселой горой мышц. - Чего так поздно приехал?
  - Еще одиннадцать только!
  - Ага. И половины водки нету!
  - Ребята... - я улыбнулся. - Если бы вы выпили половину того, что покоится на кухне, вас бы спасло только чудо!
  - На кухне еще не все!
  - Удачи, ребята. Я не горю желаньем умереть накануне своего дня рождения!
  Казалось, эта реплика ввела Белю в легкий транс. Он несколько секунд сосредоточенно думал, потом изменился в лице.
  - У тебя ведь завтра денюха, да? - осознал мой лучший друг. - Я тебе даже подарка не приготовил!
  - Тсс... - шикнул я на это упоительно виноватое создание. - Не хочу, чтобы завтра пили с тем же размахом, как сегодня, а то мой день рождения станет чьим-то днем смерти!
  - Договорились. Будем пить только нашей компанией.
  - Посмотрим, как ты на утро запоешь, Белецкий!
  - И станцую еще, если хотите. Пошли пить! - танк БЕЛ-34 уверенно завертел шестеренки к общему залу, аккурат в эпицентр веселья.
  - Может, тебе уже хватит? - вкрадчиво спрашиваю я.
  - Я только что из туалета. Устроил ему задушевный монолог, - задорно подмигнул он. Все ясно. Ладно, пить так пить!
  Он провел меня в комнату, которую я бы определил на месте организаторов под 'утреннюю оргию'. Видимо, парни забыли предусмотреть этот вариант. Вместо кроватей и камер все было уставлено столами с горячей закуской и пивом, вином, водкой, шампанским... Если не можешь избежать изнасилования, так изнасилуй его сам! Нужно было эту фразу сделать лозунгом всего выпускного. Хотя неизвестно, кому она бы предназначалась - девушкам, парням или бедным внутренним органам и тех, и других.
  - А где Пух? - спросил Беля, усаживаясь за стол.
  - Понятия не имею, - я приземлился рядом. - Начнем с вина?
  - Да, наверное. Эй! - закричало это голосистое создание. - За стол! Все в сборе. Можно продолжать нашу отвратительно веселую пьянку!
  На удивление, общее ожидание продлилось не дольше минуты. Сорок человек наполнили свои бокалы.
  - Что ж, семеро одного... вернее, сорок... десятерых... или сколько их там было... В общем, кто скажет тост? - оживился веселый-веселый такой Луц, опасно раскачиваясь на стуле.
  - Пока язык еще ворочается, позвольте мне! - я поднялся, стал так, чтобы были видны лица всех присутствующих, эти веселые потные знакомые морды и мордашки, и продолжил:
  - Я поздравляю всех вас с наступлением взрослой жизни. Каждого из нас теперь временами будут пугать ответственность за свою жизнь, свобода выбора и работа. Этот социум все еще не отошел от обильного инсульта коммунистической морали. Но нам придется в нем жить и проживать эту жизни максимально весело, полезно и достойно!
  - Слышь, Склифосовский! А ну гони нормальный тост, пока я не уснула! - взбунтовалась Вика, залезла на стул и прокричала что-то про наркотики, музыку и половые связи. Когда все улеглось, я вздохнул, окрестил себя занудой, который даже на выпускном умудрился прикинуться пастырем, и продолжил:
  - Давайте выпьем за то, чтобы мы всегда видели свой путь, чтобы мы знали, где нужно просто остановиться и закрыть глаза, и чтобы чувствовали, что путь каждого из нас бесконечен и в каждом его отрезке нас ждет счастье, которое нужно лишь увидеть, разглядеть среди серых пустых дней. Среди обмана, фальши, предательства. Здоровья и любви всем вам! За начало новой удивительной жизни!
  Вот теперь, дождавшись желаемого результата, толпа с ликованием сдвинула бокалы. Словно провожая в последний путь долгие бесцельно прожитые школьные годы. Словно откидывая занудный и надоевший многолетний груз, к которому еще не раз каждый из них вернется в памяти с улыбкой или сожалением. Пришла пора попытаться повзрослеть в мире, где взрослых считают странными или обзывают учителями.
  Перед тем как осушить свой бокал, мой взгляд остановился на Яне, и сердце от радости екнуло, прыгнуло в горло, сжалось мучительно приятной и знакомой болью. Нас разделял стол с едой и напитками. Она не видела моего взгляда. Она что-то говорит Марте и искрится своей теплой, любимой мною улыбкой. Ее глаза светятся сейчас изнутри. Ее смех звучит для меня чем-то родным и знакомым, чем-то очень ласковым и заставляющим что-то в моей груди подпрыгнуть и сжаться, заставить дышать чаще и живее. С тобой я чувствую себя живым, потому что люблю. И я так хочу любить тебя дальше и дальше, без предела, преодолевая скандалы и ссоры, болезни и семейную жизнь, бесконечное возбуждение и покой этого волшебного мира... Ты так прекрасна...
  - Даже не верится, - сказал Беля, возвращая пустой бокал на стол. Вместе с бокалом вернулся в здесь и сейчас и я. Большая комната с массой веселого народа и большими перспективами на ночь. - Выпускной! Закончился огромный этап жизни. Изнасилование длиной в одиннадцать лет. Сколько всего произошло! Блин! Думать страшно.
  - Да, Беля. Мы пришли в школу, когда еще даже не подозревали, как дети делаются, что такое пьянка, дружба, депрессия, весна... Ну, что такое весна мы, конечно, знали. Зато гормоны еще не вызывали стояков по утрам и горячего порно во сне.
  - А самое страшное - мы теперь все это знаем, но понятия не имеем, что дальше.
  - Понятия иметь не надо! - усмехнулся я. - Но ты прав. Сегодня в глазах есть все, кроме уверенности в надежности грядущего. Но все будет хорошо, куда бы каждый из нас ни шел!
  - Это в хиромантии своей увидел такое? - Беля долил алой жидкости в бокалы. Кто-то, последовав примеру Вики, произносил тост, стоя на стуле и опасно раскачиваясь, но мы его прослушали.
  - Да нет, Беля. Это мое искреннее желание - чтобы все мы нашли свое счастье!
  - Эй, счастье! Давай-ка мы с тобой лучше выпьем!
  - Давай.
  - Хорошее вино.
  - Ну еще бы! Ты помнишь, сколько бабок мы скидывали?
  - Месячная зарплата... - кивнул я с досадой. - Я ж столько не выпью!
  Многие из нас уже пробовали подрабатывать кто где. Я успел получить опыт на стройках и в мелких компаниях, но интереснее всего мне было консультировать людей в психологии, НЛП и хиромантии, которые я серьезно исследовал уже пятый год. Выпускной ударил по карману, ведь у родителей я просить не хотел и тратил свои кровные, живя один в своей просторной квартире. Мама с сестрой давно уехали в Италию и не планировали возвращаться, а папа давно погрузился в другую семью.
  Мы снова наполнили бокалы и, неспешно потягивая вино, начали молча наблюдать за происходящим вокруг. За столами осталось человек двадцать, остальные дымили где-то на улице. Некурящие о чем-то беседовали, смеялись. Яна с Викой пили на брудершафт. Одноклассники развлекались. Иван залез на стол и танцевал стриптиз, расталкивая босыми ногами посуду, которую не успели вовремя убрать. Сергей пошловатыми шутками подбадривал его. Девчонки заразительно хохотали. Лишь Лена, которая была, мягко говоря, неравнодушна к Ване, осталась в стороне, ревнивым взглядом окидывая толпу возбужденных самок у стола.
  Алена грустила в углу в компании какого-то парня. Ей нравился Беля. Беля встречался с Викой. Алене приходилось ограничиваться остренькими взглядами и безобидным флиртом. Ох уж мне эта Санта-Барбара, блин! Никакого покоя с паршивыми школьными влюбленностями! Люди вон уже специалистами в разных областях на благо человечества скоро станут, а в голове по-прежнему нерешенные вопросы детсадовских травм и юношеских прыщавых стратегий.
  Женя с Васей что-то оживленно обсуждали, прихлебывая вино, ожесточенно жестикулируя и делая вид, будто секс сегодня их вовсе не волнует. Похоже, что они действовали по старой схеме, которая отлично работает в автобусных поездках, когда все пьют, но находится один умный человек, наотрез отказывающийся от спиртного. Через час уже весь автобус уговаривает его выпить. Чуть поломавшись, приходится согласиться напиться за чужой счет. Еще мне вспомнился 'Американский пирог' заокеанских сценаристов с явными сексуальными наклонностями. Определенные ассоциации с этим фильмом все это действо под страшным и мистическим названием 'Выпускной' навеивало.
  Какая-то ожесточенная душа Нижнего мира без предупреждения врубила колонки на полную мощность. По иронии один из источников звука оказался рядом с нами.
  Мы спасем с тобой мир
  От недостатка людей,
  Если изъездим до дыр
  Презерватив и постель.
  
  Сорвем пружины с петель
  От чрезмерной нагрузки.
  Жаль, что в жару и в метель
  С тобою знойно, но пусто...
  
  Я люблю тебя! Грустно.
  Я ненавижу. Мы вместе.
  И впереди смутно, тускло.
  Давай хоть раз, но без мести.
  Я пожирал взглядом Яну. Она была прекрасна. Она ничуть не изменилась за год. Я обожал ее. Я хотел ее. Я хотел быть с ней рядом, настолько непростительно близко, чтоб уже нечего было терять. За эти короткие, в сущности, годы нас с этой девушкой связывало так много, что я не знал, как вместить это много в истерзанную свою пьяную грудь. Чувства, тщательно скрываемые и откладываемые, старательно забываемые где-нибудь вне дома, как котенка-подкидыша, извержением вулкана, горячей гормональной шипучкой из памяти и возбуждения хлынули в нестабильное и изменчивое такое мое сейчас.
  Вот так вот и наркоманы - годами держатся, убеждают себя, плачут, смеются, ходят к психотерапевтам и на группы реабилитации. В один прекрасный миг я сорвался. И теперь воспарю к звездам или догорю до конца, забыв все философии, стерев из памяти людей, которым дорог, оставив только наркотик и себя. Хотя с веществом безопасно - оно в твоей безраздельной власти. Можно сделать с ним все, что хочешь, когда хочешь и сколько хочешь. Это такая всегда взаимная и безотказная любовь. А вот с человеком - страшно. Ведь он тоже умеет своенравно хотеть и жаждет контроля. Все мы наркоманы. Я сорвался. Может быть, ради таких вот срывов и стоит жить, когда во всем остальном приходят разочарование и пустота? А может, и не быть...
  Мой личный кармический наркотик почувствовала мой взгляд и приняла вызов. Мы играли в гляделки. Наше любимое развлечение. Меня и ее долгожданное тело разделял стол, но даже с такого сокрушительно большого расстояния я видел чудесный манящий свет ее глаз, чувствовал их вызов и страх, страсть и надежду, пульсацию феромонов в облаке легкого безумия и трезвого рационального расчета.
  Разве это так сложно -
  Сойти с ума от оргазма?
  Разве это возможно -
  Быть для одной самым страстным?
  Я уступил и посмотрел в сторону, так и не разрешив себе снова взглянуть на нее. Внутри чутким холодком царапал пожар. Лена уже сидела на коленях у Ивана. Музыка отошла на второй план. Белецкий наливает очередную дозу по бокалам и с интересом таращится на меня. Благо, что молчит!
  Я уступил. Ты опасна.
  Уйти хотел. Но куда?
  Жаль, лишь в постели ты властна.
  Ты лишь в постели звезда.
  Снег. Зима. Прошло полгода с того ужаса, с той боли, что сожгла нас обоих. Виноват был я, спору нет. И я знал, на что иду, хотя со временем уверенности в своей правоте растерял изрядно. Я сам столкнул в пропасть свою любовь, ради которой жил. Остались лишь песни и незаконченные книги. Строки нетленны... Интересно, что происходит со строками, что раскаленным жалом выгравированы на сердце после того, как сердце сгнивает или разбивается?
  С тобою пусто и знойно.
  Ты, как всегда, безотказна.
  Мне безопасно, спокойно.
  Ты, как всегда, не согласна...
  - Смотри! - толкнул меня в бок Беля. Я повернулся к двери и обомлел. Там стояли двое - Даша и Пух. У обоих на лицах читалась созидательная усталость и в меру успешно скрываемая радость. Пух увидел меня и подмигнул.
  - Вот так вот, - обрадовался я.
  - Ты поработал, нейро-херо-пара-хиромант? - поинтересовался Беля.
  - Вот ведь и тебе всего доброго и не без вазелина, дружище! - хмыкнул я. - Да нет. Он всего сам добился!
  От этих слов мне стало еще лучше, еще теплее. Пухов, Пухов! Говорил же тебе, что ритуал освобождения, проведенный в лесу возле такси по дороге на выпускной, имеет тройной магический эффект!
  - Здорово! - Козюлька неожиданно возник рядом. Звали его Егором, но вот Козюлька - производное от фамилии, звучало привычнее и забавнее. Вот и приклеилось прозвище. - Чего раньше не подъехал?
  - Боялся накушаться раньше вас, - пошутил я. - А у вас тут что-то интересное случилось?
  - Да ничего, - пожал плечами Егор-Козюлька. - Вон, с Сергеем девушек кадрим, - Сергей, пьяный до чертиков, якобы случайно запустил руку под короткую юбку Саши. И получил по заслугам.
  - Ты нас с Белей тоже заарканить решил? - поднял брови я в насмешливом ужасе. Даша сидела рядом с Пухом за столом в нескольких метрах от нас и о чем-то оживленно говорила, улыбалась. Беля, задумавшись или изрядно захмелев, не участвовал в разговоре. Саша передумала и, усевшись на Сергея, делала ему искусственное дыханье.
  - Не-е-ет! - протянул Егор. Яна с Викой и Мартой в очередной раз пили на брудершафт, используя какую-то таинственную, одним им известную женскую магию выпускного. - Спасибо за предложение, конечно, - Егор смущенно улыбнулся. - Я сейчас пойду выпью для храбрости, а потом обязательно поговорим на эту тему! - парень удалился. Я посмеивался еще долго. Смешной парень, что ни говори!
  - Пойдем курить! - предложил я притихшему Беле.
  - Пойдем, - под классику в лице Smells Like Teen Spirit мы вышли.
  Думаю, ближе к утру все будут курить в доме. Но еще не вечер. Мы вышли на крыльцо. Дождь лишь усилился. Теперь за серой пеленой в ночной тьме с трудом угадывалась ровная цепочка придорожных фонарей. Глухой стук тысяч, сотен тысяч капель сливался в приятный монотонный шум. Все было так, как должно было быть. Все было прекрасно. Никаких мыслей. Лишь наслаждение и веселье. И щепотка любви.
  - Андрей, блин! Дай я тебя поцелую! - Вика оставила на моей гладко выбритой щеке остатки яркой помады. - Мы дружим с тобой с шестого класса!
  - Точно! Вот и закончилась школа! А мы все равно вместе! - вслух обрадовался я. Правда, радовался я, откровенно говоря, кое-чему другому.
  - Ага... Мы так давно не были втроем... - рассмеялась Марта. Старый прикол. Не были втроем. Втроем мы с вами, девушки, и так пока не были! Но все когда-то бывает впервые, ведь так?
  На крыльце появилась Яна.
  - Отдай мне Андрея, - потребовала она.
  - Присоединяйся! Нам как раз третий нужен. Ведь мы так давно не были втроем... - эротично поманила ее Вика.
  Солнышко расхохоталась и пришла в себя лишь в конце моей первой сигареты. Этот прикол от ее двояко понимаемого выражения пошел. Все уже покинули нас под предлогом того, что холодно. Было на самом деле прохладно. Дождь с каждой минутой лишь усиливался.
  - Помнишь, как мы встретились под дождем? - спросила Яна, закуривая.
  - Да. Как сейчас помню, вы с Мартой топаете босиком по лужам возле Немиги...
  - Мы встретились и поехали ко мне домой. И выпили, - продолжала ностальгировать Солнышко. - И у меня, конечно, развязался язык...
  - И меня сильно задело то, что ты рассказала тогда о своем романе на отдыхе.
  - Как давно это было, - Яна подошла ко мне и заглянула в глаза. - А ты все помнишь.
  - И ты помнишь. Это было здорово. На самом деле.
  - Все это время мне тебя не хватало, - она смотрела. Все глубже и глубже смотрела, проникая в меня, пуская щупальца тепла и откровенности в самое сердце. И в этом месте я сломался. Я разом проклял все свои увлечения во главе с хиромантией и психологией. Они разлучили меня с этим чудесным замечательным существом...
  - Мне тебя тоже. Прости меня за все мои глупости, - глубже, и глубже, и глубже. И не было предела этой глубине. Две предназначенные друг другу души наконец воссоединились, и весь выпускной, со всем его бесшабашным безумием, пошлостью и пьянством, показался мне самым светлым и легким местом на земле. Промокшая веранда вмиг превратилась в колыбель тепла из тонко вибрирующих и поющих в унисон сердец.
  - А я снова вернулся! - воскликнул Беля. Наши взгляды разошлись, волшебство испугалось такого резкого обращения и спряталось снова под панцирь грудной клетки. Казалось, ей мучительно хотелось сказать еще что-то. Что-то очень важное...
  - Приходи, - игриво шепнула мне на ухо Яна и удалилась, виляя самой замечательно попой в мире. Досадно. Беля достал сигарету и пустил в ночную скользкую воду сноп тающего дыма.
  - Что случилось, пока вы сюда ехали? - внезапно спросил он. Мысли читает, сволочь. А что на самом деле случилось-то? Рай или ад? Нечто среднее, и не хорошее, и не плохое. Ведь прошлому сложно придавать какие-то значения. Оно просто есть. И его не изменить. А вот прорыв прошлого в настоящее - это, наверное, плохо. Хотя завтра настоящее тоже станет прошлым. Тем более никогда ведь не знаешь наверняка, что наступит раньше: следующее утро, просроченные чувства или следующая жизнь. Станет ли будущее, светлое и прекрасное, настоящим? Поток неразделимых, разных, неудержимых чувств эхом от Белиного вопроса пронесся по телу и стих.
  - Мы с Яной снова вместе, - не сразу ответил я.
  - Е-Е-Е! - заорал Беля, шуганув своим криком Пуха, вынырнувшего из входной двери.
  - Чего орешь? - спросил он. Впрочем, совершенно беззлобно.
  - Андрей с Яной! Наконец!
  - Поздравляю! - расцвел Пух. Это было искренне, и это меня задело. Задело той болью, которая просыпается, когда то, в чем ты сам сомневаешься, хвалят и боготворят. Люди пугаются искренности, откровенности и доверия, даже если убеждают себя, что всей душой желают получить все это. В наше время быть искренним тяжко. Такой человек рискует стать одиноким. К горлу подкатывает колючий плотный ком.
  Беля с Пухом, обнявшись, прыгают и орут 'Е-Е-Е', что переводится на русский как 'я очень рад и все такое'. Я криво ухмыльнулся, выкинул только что начатую сигарету, хлопнул Пуха по плечу и удалился в тепло и гомон коттеджа.
  - Спасибо, - донесся из-за спины голос друга.
  Я ничего не сделал. Ты всего добился сам, Пух.
  Но не было сил отвечать или даже улыбнуться. Я просто кивнул.
  Ближайшая ванная комната, на удивление, оказалась свободна. В мусорной корзине уже покоилась парочка величайших достижений нашей цивилизации из латекса. Видимо, все, кому было нужно, уже удовлетворились, а менее страстные субъекты растянули прелюдию и успели добраться до ближайших комнат.
  Плеснув в лицо холодной водой, я долго и пристально глядел в зеркало. Говорят, если смотреть в него долго, начинаются галлюцинации. Кажется, что лицо преображается и губы искажает дьявольски страшная улыбка, а в глазах вспыхивает адский металлический огонь. Дьявол, тебе не осталось места среди ангелов? Может быть, ты хотел быть честным с самим собой? Или просто не принял тех условий, которые предоставил тебе мир? Отражение поплыло и обросло новыми контурами и оттенками, но я не увидел ничего страшного. Просто в глазах появился горький привкус вины и стыда. Я сместил свой взгляд с зеркала на свои влажные ладони.
  Линия сердца по-прежнему напоминала психоделический кошмар злостного плотника. Несколько новых черточек шептали мне о грядущей лавине любовных чувств. Но был в этот период и сумбур, боль, застой, упадок. Порезы, полученные сегодня после выпускного, добавляли неопределенную долю хаоса в мою и без того неспокойную жизнь.
  Я зло одернул себя. Не хочу больше страдать этим! Не желаю, чтобы жалкие черточки на ладонях позволяли разрывать отношения и сжигать мосты вместе с прикованной к ним страстью. Пусть будет так, как будет! Великое знание налагает великие печали. Особенно если это великое знание - лишь дилетантские пробы сомнительной древней традиции!
  Я уже успел вытереться и направлялся к двери, когда зазвонил мобильник. Блин, забыл выключить. На отдыхе телефон - это лишнее. На дисплее светились три буквы женского имени. Самого значимого и желанного для меня во Вселенной женского имени.
  - Да, Солнышко?
  - Андрей, ты где пропал?
  - В ванной.
  - Тебе плохо? - обеспокоенно поинтересовалась она.
  - Не переживай, все отлично!
  - Возвращайся ко мне! - теперь это были оттенки тревожного ожидания.
  - Уже в пути, дорогая! Прости меня...
  Она замялась. Подумала пару секунд о чем-то своем.
  - Как ты смотришь на то, чтобы выпить на брудершафт? - наконец отзывается она.
  - Я хочу тебя, - дрожь возбуждения, немого томления каждой клеточки моего тела смешалась со страхом вновь найти ту мечту, которая однажды сбылась. Я боюсь потерять контроль, потеряться в бесконечном экстазе, слиться с этой женщиной и упиваться сладостью грез о семье и детях от этого светлого, веселого, такого мудрого и непостижимого существа... Я никогда не мог ее по-настоящему разлюбить. В любой девушке я искал новую старую Яну.
  - Я жду тебя.
  В дверь постучали. Я некоторое время помялся, вытирая порезанные днем руки и пробуя послевкусие от разговора в теле.
  - Гормонов на эту девушку ты явно не жалеешь! - пожурил я свое тело. Живот ответил голодным бурчанием. Я усмехнулся и вышел в буйство музыки и сумасшедших совершеннолетних детей.
  Ты во мне внутривенно.
  Внутривенно мы вместе.
  Мое чувство мгновенно
  Сильнее стало раз в двести.
  Я не знаю, как быть,
  Как мне остановиться.
  Спасенье одно -
  Нам друг в друге забыться.
  И мне все равно,
  С кем проводила ты лето.
  В любви нашей окно
  Ударил лучик рассвета...
  
  C
  Свеча на столе горит ровно. От нее по комнате растекается слабый аромат лаванды. Этот единственный источник света, закрытая на щеколду дверь и нахождение Яны рядом делают мою жизнь совершенно счастливым и несбыточным волшебством. Если бы в эти секунды я мог думать, я благодарил бы Господа за каждую секунду этой извилистой жизни, потому что накануне совершеннолетия она привела меня сюда, в теплые ладони, ароматные запахи и космическую красоту этого Божества.
  Я обожаю каждый вдох, особенно из тех, что она позволяет мне сделать рядом со своей пьянящей кожей, пока я целую ее губы, шею и плечи. Мои пальцы дрожат от возбуждения, пока медленно тянут шлейку лифчика по этому обожаемому мною плечу. Все мое внимание поглощено ее ясным пьющим мои ласки телом, ее нежными губами, ощущением упругого соска под моей без памяти счастливой ладонью.
  К моменту, когда ее платье оказалось на полу, мое сердце бухало сильнее, чем музыка внизу, и мне казалось, что я скоро сойду с ума от сладости этих мгновений, безнадежно и навсегда. Узкая скромная постель на четвертом этаже коттеджа кажется мне сейчас храмом любви. Укладывая женщину своей мечты на этот алтарь блаженства, я любил через нее весь мир, всю Вселенную от края до края. Боготворил звезды, что позволили нам встретиться и решили не разлучать, оставить вместе. Чувство радости и благодарность переполняют до краев все мое существо, и от излишка эмоций хочется плакать и смеяться, танцевать и петь, делать глупости, но больше всего - подарить ей себя до дна, до последнего движения, до обессиленного неистового стона, до света на пике любви, всеобъемлющего, вечного, одного на двоих...
  Ее руки упираются мне в грудь, отстраняют меня. Что-то скрипит и ломается. В ее глазах накипают слезы, и надбровные дуги набухают и бугрятся морщинкой страдания. Моя любимая женщина плачет на обломках моего храма неслучившейся любви, и я знаю, что причиной тому наше общее прошлое. Так больно осознавать, что причинил боль. И нет возможности искупить эту вину. Лишь время и отвлечение могут облегчить эту травму, этот удар, надлом, боль. Я вижу свою любимую обнаженную женщину. Ее невозможно сладкая грудь и брызнувшие по подушке длинные мягкие волосы, красивые длинные пальцы с красным лаком на моей груди и боль, старательно скрываемая, но сильная, на дне глаз. Таких завораживающих, таких космических, глубоких голубых и искренних сейчас глаз.
  - Прости, я не могу.
  - Все хорошо, Солнышко. Прости меня, любимая...
  Ее руки пропускают меня ближе, оплетают шею. Я обнимаю рыдающий комок тепла под моим застывшим, пораженным виной телом. Ее запах по-прежнему сводит меня с ума, но теперь в груди разрастается ком вины и страха повторить ошибку, поступить сейчас как-то не так, обидеть или разозлить. Почему-то отчетливо понимание, что все прекрасное и замечательное может закончиться здесь и сейчас. Это ужасает. Я замираю и прислушиваюсь к успокаивающемуся дыханию комочка боли и памяти в моих объятиях. Моя плоть все еще возбуждена, но сейчас это кажется несвоевременным и похотливым. Как много может принести в жизнь даже одна минута. Сколько пуль может успеть войти в тело молодого солдатика в горячей точке? Сколько грязных слов можно успеть сказать дорогому человеку в порыве отчаяния? Сколько раз за эту минуту я могу успеть потерять тебя, сокровище? Я целую эту изящную ладонь, линии на которой ввели меня в роковое заблуждение.
  В слабом свете свечи мой взгляд натыкается на маленькую струйку воды - протекает крыша. Дождь все никак не уймется, бомбардируя тысячи выпускников в разных частях страны. Прямо сейчас кто-то влюбляется и плачет, выпивает и закуривает сигарету, копируя эту загадочную и манящую взрослую жизнь, так пока до конца и не понимая, что эта самая жизнь все бы отдала, только бы вернуться сюда, к этой свободе и безумию, к радости и дружбе. Где еще нет испорченности и холодного расчета. Где сердце все еще разжигает в венах огонь, мысли не так утомлены и мрачны, тело свободно позволяет себе сколько угодно любви, алкоголя и спорта, а уверенность в обязательном благополучном итоге своих планов способна пробивать бетонные стены и юмором преодолевать внутренние тюрьмы неуклонных фактов и ехидных сомнений.
  Несколько всплесков света - это на последнем издыхании старалась указать нам путь свеча. Я чувствую молчаливое тело Яны под собой, не зная, что сделать: отпрянуть или прижаться еще сильнее. Это потрясающее создание целует меня в щеку и гладит по голове, перебирает мои волосы. Это успокаивает меня. Все еще есть надежда что-то исправить. Если бы я знал, как исправить то, что наделал. Я укладываю свою голову на эту невообразимо сладкую упругую грудь и слушаю стук этого большого мудрого сердца где-то в непостижимом Храме под ребрами. Оно, это сердце, столько раз дарило мне вдохновение и поддержку, тепло и уют, смех и одиночество, разочарование и боль, страсть и надежду...
  - Что я могу сделать для тебя, Солнышко?
  - Помолчи немного, дурашка, - шепнула она. Мы лежали молча и думали об одном, но боялись начать этот разговор. Даже здесь, в безопасности, в близости, в темноте... Она чмокнула меня в лоб, легко соскочила с кровати и на ощупь собрала одежду. - Дай мне немного времени, - раздался рядом со мной ее красивый голос.
  Она отодвинула щеколду, распахнула дверь. Я не смог удержаться от восхищения даже сквозь горечь происходящего. Богиня в проеме двери задумчиво смотрела на меня, прикусив губу.
  - Андрей, почему ты передумал? - вопрос прозвучал. Шорох дождя, басы музыки снизу, чьи-то пьяные завывания под гитару и звук ее голоса. Тихий и напряженный.
  - Потому что я люблю тебя.
  - И то, что ты увидел на моих руках... Это вымысел? Или правда?
  Я достал сигареты и чиркнул зажигалкой. Запах ее возбужденного тела, витающий над кроватью, вмиг перебился противной вонью сигареты. Она ждала, эта восхитительная волшебная женщина, без которой теперь, я уверен, я долго не протяну. Слишком много надежды для одной моей безнадежной унылой жизни.
  - То, что я увидел, - это еще не все, дорогая! Это была ошибка. Я хочу и дальше быть с тобой!
  Яна послала мне воздушный поцелуй. Кажется, он был вместе со случайной слезой, выползшей на правую щеку и укравшей с собой немного туши. Дверь закрылась. Уголек сигареты и вдыхаемый дым давал мне временное успокоение. Снизу донеслись слова незнакомой песни:
  Я так рад, что мы здесь
  Решили сделать привал.
  Мыслей нет, а ты есть.
  Я давно тебя ждал.
  
  Сколько раз я прощал,
  Образ твой отпускал?
  Ведь тогда я не знал,
  Что на самом деле терял...
  
  Я вновь и вновь от тебя умираю.
  Я знаю на вкус и на цвет свою кровь.
  Слов ров разверзся, твое 'нет' во мне тает.
  Кто из нас знает, что такое любовь?
  - Кто из нас знает, что такое любовь? - зажмурившись в приступе нахлынувшей безысходности, тихо повторил я. - Кто из нас знает...
  Время медленно, но неотвратимо тянулось к двенадцати. Вместо самокопания и попыток понять, как вести себя дальше, я привычно предпочел засунуть любые чувства до востребования как можно глубже и выпить в хорошей компании для прояснения головы. По пути с четвертого на первый этаж я не встретил ни одного адекватного человека. Поразмыслив, решил без фанатизма потягивать вино до появления подходящего собутыльника. Я был слегка выпившим, а большинство окружающих - более чем 'хорошие'. В углу зала рыдала незнакомая мне девушка, то и дело выдавливая из себя проклятья в адрес кого-то из парней. Ревели и колонки, замечательно отвлекая от внутреннего раздрая и незнания, как мне дальше вести себя с Яной.
  - Здорово, Гена! - расплываюсь я в улыбке. Тот хмуро оценивал происходящее, сверкая своей белой ленточкой выпускника. Мы с ним по-братски обнялись. - Как ты?
  - Да ничего. Только вот на такси приехал. Еле водителя уломал, чтоб сюда довез!
  - Чего так поздно?
  - Со своими отмечал. А где остальные?
  - Кто?
  - Вика, Марта, Яна? - я пожал плечами. - Понятно. Как там Яна? Давно ее не видел!
  - Сейчас пока не очень, - отвечаю. Гена пристально посмотрел на меня. Похоже, на моем бледном лице отражались последствия деструктивных чувств последнего получаса. Но спрашивать, слава Творцу, не решился. Однако все это не помешало нам интуитивно понять друг друга. - Чего бы нам с тобой тут выпить? - эта реплика вызвала приступ хохота у проходившей мимо девушки. Я тоже посмеялся.
  - Вино белое. Вино красное. Шампанское. Коньяк. Пиво светлое, темное. Водка - видов пять. Даже абсент где-то видел. Как в лучших ресторанах...
  - Скорее в суицидальных пабах для буржуев! - в шоке покачал головой Гена. Взял со стола пустой бокал и, недолго думая, до краев наполнил его коньяком, разом опрокинул, схватил со стола куриную ножку и начал сосредоточенно работать челюстями. - Покурим? - я кивнул.
  Схватив со стола бутылку вина и два бокала, мы двинулись к выходу. Уже в дверном проеме нас нагоняет ритм 'Любви' Дельфина:
  ...Ты можешь с ней расцвести и засохнуть.
  Она сожрет себя, как цветок тля.
  Но все равно лучше уж так сдохнуть,
  Чем никого никогда не любя!..
  Парень знал, о чем петь, чтобы задеть за живое каждого, кто услышит, захочет услышать и вспомнить. Каждого, у кого бывало в жизни нечто, которое у всех зовется по-разному. Для меня, например, оно зовется Яной.
  Дождь идти перестал, оставив после себя тяжелый влажный воздух и слякоть под ногами. Пока мы шли к беседке, Гена родил огромное количество бранных слов, о существовании которых я раньше даже не подозревал. Нужно его напоить, чтоб расслабился!
  - Ну, будем! - вздохнул парень, вынул изо рта сигарету и осушил бокал.
  - Как там у тебя?
  - Да нормально. Спиваюсь помаленьку.
  - Это не новость.
  - А из нового - одна шелуха. Скажи, - он улыбнулся озорной улыбкой, подался ко мне через стол и изогнул в неоднозначном мимическом жесте правую бровь. - Свободные телки есть?
  - Не знаю.
  - Как так? Неужели ты выпускной один в постели будешь проводить? - сразу всплыл образ Яны. Милый такой, желанный, бархатный образ.
  - Кто вообще сказал, что я буду его проводить в постели? - парирую я.
  - Тоже верно. Я вот задумался недавно, зачем мужикам вообще нужны женщины? И какого хрена они между собой не поделили? Такое чувство, что они не из ребра Адамова сделаны, а из той кости, которая в мужском теле когда-то была в причинном месте, - я хмыкнул. - Вроде и нам, и им одно нужно, а строят из себя непонятно кого! Сначала повстречаемся, ты мне цветы дарить будешь, в кино водить, а там посмотрим, может, чего тебе и перепадет, - тонким голосом кривляется он. - Или на первой встрече. Разве это интересно? - он краснеет в приступе злости. - Где середина-то, мать твою? Середина где? - раздельно выплевывает он, глядя в сторону. Похоже, не только для меня сегодня актуальна алкотерапия. Что ж, пусть выговорится. - Что это, Андрей? Со мной не все в порядке или все-таки женщины - слишком больные существа, чтобы пытаться их понять?
  - Я не знаю, Гена! Давай лучше выпьем. Мир такой. Общество такое. Это не переделать.
  - Да с двадцатого этажа я и на общество, и на мир! Меня вот другое волнует, - он принимает расслабленную позу и смотрит пустым взглядом в мои глаза. - Мне, например, за что все это? В жизни человеку плохо не сделал. Мух бил, признаю. И даже на охоту с отцом ходил. Но неужели за это столько боли?
  Я молчу. Что здесь ответишь? Гена вздыхает, снова наполняет бокалы.
  - Давай выпьем за секс, за страсть, за все, чего мы ждем от женщин.
  - Тогда еще за понимание, доверие, поддержку, принятие, любовь, - киваю я.
  - Нынче разные женщины попадаются, - хмыкнул парень. - И поймут, и доверятся. А потом сделают тебя своим лучшим другом и пойдут по чужим постелям скакать! Или чего похуже.
  - Что верно, то верно, - вздохнул я. - Знаешь, почему они смотрят порнофильмы от начала до конца?
  - Почему? - удивился Геннадий.
  - Психологи выяснили, что девушки, смотря порно, подсознательно ждут, что оно окончится свадьбой.
  Парень зашелся в приступе смеха.
  - Дуры... - выдавил он.
  - Вот тебе и природа.
  - Эх, Андрей, Андрей... Не выйдет из тебя хорошего психолога. Да и вообще хорошего не выйдет.
  - С чего ты так решил, Гена? - я решил пока придержать ответные реплики про то, что собеседник - наркоман, алкаш и кандидат на зону. Привык к людям по-человечески относиться.
  - Да, понимаешь, в жизни тебе ничего не пришлось добиваться. Родители помогли, Яна соблазнилась, вы одного поля ягоды. А на меня такая женщина даже бы не посмотрела.
  Телефон в кармане завибрировал. Кто на этот раз меня хочет? Беля.
  - Я!
  - Ты, ты... - передразнил Беля. - Где тебя носит?
  - Я с Геной в беседке сижу.
  - Может, уже на водку пора переключаться?
  - Вот не сидится вам на месте, юные корнеты, - вздохнул я. - Наливай. Куда ж с подводной лодки денусь?
  - Через минуту с Пухом и Сауком подойдем! Устроим мальчишник!
  - Ага. Только закуски набери побольше!
  - Иккай! - прощается Беля.
  - Это еще что такое?
  - О'кей в смысле.
  - Извращенка!
  Я спрятал телефон в карман. Да, на выпускном без мобильной связи потеряться легче, чем кажется. Гена продолжал тихо посмеиваться, пустым взглядом глядя куда-то в сторону. До меня только дошло, что он еще и под кайфом.
  - Сейчас с водкой подойдут.
  - Да, я понял. Сгоняю в дом, может, кого соблазню.
  - Удачи! Только не смотри с ней фильм сегодняшней ночи до конца!
  - К черту! - испугался Гена. - Типун тебе на мозг, психолог!
  Гена удалялся с тем же словесным поносом. Я полминуты еще вслушивался в его витиеватые матные формулы. Сквозь легкое отвращение невольно всплыла в сознании гордость за русского человека.
  Я облокотился на спинку, отхлебнул терпкого красного вина с тяжелым туманным запахом и снова закурил. Лето. Свобода. Все идет так, как идет. После трагедии на четвертом этаже немного отпустило. Вспомнились ее ласки и горящий взгляд. Все будет в порядке, я уверен. Женщина, которая не любит, не может так дышать, так смотреть и целовать. Все хорошо. Я бы даже сказал, отлично! Здесь и сейчас у меня больше нет и не должно быть даже мыслей. Мне становится абсолютно безразлично, что произойдет через день, час, минуту, секунду. Я прикрыл глаза. Что-то ласково и неотвратимо потянуло меня куда-то вверх. Это было смутное ощущение полета. Чувство вседозволенности, спокойствия, легкого и прекрасного.
  Снова начал накрапывать дождь. Так бесконечно приятно сидеть и слушать, только слушать перестук капель, сорвавшихся с неба в свой долгий путь. Люди, как вода. Кто-то выбирает боль, страдание, страх. Потом они уходят под землю, во внутренние воды. Там их греет лишь слабое тепло далекого бесконечно огня в недрах планеты. Другие выбирают любовь, силу, добро. Их забирает с собой солнце. Они витают в облаках, глядя с высоты на место, где когда-то были. А потом таким вот летним дождем падают вниз, надеясь снова вернуться на небо. Кто-то не выбирает вовсе ничего. Те становятся айсбергами в бескрайнем молчаливом море, чтобы жить лишь стремлением когда-нибудь снова превратиться в воду, которую сможет забрать в себя земля, или воспарить в небо, ближе к звездам. Сейчас мне не хотелось выбирать, кем бы я хотел стать. Я просто хочу жить, здесь и сейчас.
  - Похоже, он отключился, - услышал я голос Ивана.
  - Первый, кто пал смертью храбрых, - это Сергей.
  - Давайте его разденем и отправим на пробежку, чтобы не вздумал пропускать главное веселье, - это добрый-добрый Пух.
  - На самом деле мне просто хорошо, маньяки-извращенцы!
  - Круто! - Беля поставил на небольшой столик в середине беседки две бутылки. Пух с Иваном выложили из пакетов разнообразной закуски и пошлый запивон. Ваня вдобавок ко всему прочему притащил гитару. Будет весело!
  - Блин! Бокалов не взяли!
  - Хрен с ними, - сказал я, - два бокала есть. Остальные с горла, - все согласились.
  - За любовь?
  - Рано. Андрей, тост скажешь?
  - По-моему, если пить за любовь, лишнего говорить не нужно. Каждый додумает свое. Вот только выпить за любовь никогда не рано, но бывает поздно. Потому выпьем за то, чтобы все случалось своевременно.
  Мы выпили и захрустели солеными огурчиками. Огурчики были звездными, или звездонутыми. Почти синонимы. Словом, мне понравилось.
  - Кстати, о любви. Пух, - я посмотрел на друга. - Как оно было?
  Парень закатил глаза и осклабился. Как все запущено...
  - Это было супер. Она... она лучшая!
  - Кто бы сомневался, - Беля пустил струю дыма в потолок. - У лучшего парня должна быть лучшая девушка!
  Я улыбнулся. Играет в мои игры. Это здорово, когда с пол-удара понимаешь друг друга.
  - Нет, мне до этого титула далеко, а вот Даша... Дарья...
  - Снова самооценка падает? - поинтересовался я.
  - Да нет.
  - Так да или нет?
  - Не знаю. Какое-то непонятное чувство. Смешанное такое. Даже противное немного.
  - Это то, о чем я тебе говорил, - вздохнул я. - Так проявляет себя сбывшаяся мечта. Сначала все хорошо. Потом задумываешься. И это главная ошибка. Думать не надо. Если любишь - просто люби, и все! Давайте выпьем за Пуха и Дашу. Всего вам, ребята! Будьте счастливы вместе!
  Говоря это, в груди снова кольнуло. Я внезапно осознал, что могу желать счастья и вечной любви Пуху с Дашей, Беле с Викой, всем, кому угодно, только не себе. Мы выпили снова. Водка зашла плохо. Я закашлялся и стал с нескрываемым фанатизмом поглощать закуску.
  - Ты прав, Андрей, - внезапно нарушил воцарившуюся тишину во главе с моим авторитетным чавканьем Иван. - Думать о том, кто любит сильнее, кто может изменить, кто разлюбит первым - это глупо.
  - Лучше поверить в любовь, которой на самом деле нет, - перемалывая пищу, отзываюсь я.
  - Зачем в нее верить? - удивился Беля.
  - Чтобы прекратить думать, ясно?
  - Попробую, - отозвался Пух.
  - Двенадцать ровно, - заметил я, вытащив мобильник. О дне рождения говорить еще рано. Завтра будем в честь него опохмеляться. - Давайте за первый день свободы выпьем! Пусть потом на наши головы обрушатся новые обязанности, новая учеба, пусть нам встретятся новые люди. Но сегодня мы вместе, и некуда спешить. Давайте прочувствуем это блаженное затишье перед бурей! Оно навсегда останется с нами.
  - Что сыграть? - спросил Беля, беря гитару.
  - Ту, нашу... - рассмеялся я. - С твоего флэта!
  - Ок! - и Беля начал петь. Пародийным, совершенно пьяным голосом, для подлинной реализации которого сегодня Белецкому понадобится еще часок пьянки, делая долгие перерывы между фразами:
  А ты все спишь...
  Ну как так можно...
  А ты все спишь...
  Ну как так можно?
  Я вспомнил, как отрубился в кресле и проснулся только утром. И всю ночь сквозь сон я слышал лишь два аккорда и голос Саука, монотонный и низкий:
  А ты все спишь...
  И не с кем выпить...
  А ты все спишь...
  И водка стынет...
  Это реально была истерика. Все безудержно смеялись. Разом вспомнились все Белины флэты, вспомнилось, как я в шутку просил Белю продать мне его квартиру, чтобы она мне постоянно напоминала лучшие наши пьянки...
  Завибрировал телефон. На ярком после ночной тьмы дисплее светились три буквы самого трепетного и родного для меня женского имени. Я улыбнулся. Теперь будет лучше.
  - Да, Милая?
  - Дорогой, ты где?
  - Я в беседке с парнями пью.
  - Вот ты какой! - ее настроение пришло в норму. Смеется. - А меня даже не предупредил! - пожурила она меня.
  - Ты ведь знаешь, я такая... - усмехнулся я. - Дождешься меня?
  - Конечно... Когда тебя ждать?
  - Через полчаса.
  - Долго, - с плаксивыми нотками сказала Солнышко.
  - Ребята, - обратился я к друзьям. - Отпустите меня к любимой?
  - Э, нет! У нас мальчишник, забыл? - поднял брови Пух.
  - Не пускают меня, - пожаловался я.
  - Ладно, - легко согласилась Яна. - Жду, Солнце.
  - Скоро буду, Дорогая.
  Я прервал связь.
  - Эй, алконавты! - окликнул нас приближающийся к беседке Денис. - Меня возьмете?
  - Заходи, бродяга! - пригласил Беля. - Что, там скучно стало?
  - Вас решил навестить.
  - Решпект... Штрафную Дене!
  - Эх... - парень захрустел огурчиком. - Андрей, говорят, ты песни пишешь?
  - Только в тишине и без свидетелей, - грустно улыбнулся я. - Пишу, только когда влюбляюсь.
  - Сыграешь чего-нибудь из своего?
  - Думаешь, стоит? - устыдился я.
  - Угу.
  - На самом деле, - кивнул Иван. - Заряди что-нибудь серьезное! Давай, давай!
  - Ладно. Беля, давай любовь на одну ночь!
  Мой лучший друг кивнул. Его пальцы вцепились в мокрый гриф. Родились звуки. Вибрации инструмента растекались в каплях дождя. Грохотнул гром, и с его последним раскатом я вступил:
  Любовь на одну ночь,
  И память на сто лет.
  Ее мы гоним прочь,
  Как прошлой жизни бред.
  
  Мы так хотим забыть,
  Проснувшись второпях.
  Слова нам не убить -
  Они все на устах.
  
  Прошлой жизни миг.
  Пошлой жизни связи.
  Где ночи стон настиг
  Нас в копоти и грязи.
  
  Миг на одну ночь,
  И больше ничего.
  Могли и снова сможем
  Мы повторить его.
  
  Любовь лишь до рассвета
  Так ветрена и праздна.
  Не получить нам до утра ответа,
  А после станет поздно.
  
  Все ласки, взгляды и улыбки
  Так ложны, так приятны.
  Нет, нам не совершить ошибки -
  Исходы все легко понятны.
  
  Прошлой жизни миг,
  Пошлой жизни связи.
  Шепот превратился в крик.
  Вокруг нас только мрази.
  
  В глазах испуг и страх.
  Я - мразь. А ангел - ты.
  Мечты свободной крах,
  Разносчик пустоты.
  
  Прости, я не сказал,
  Ведь это лишь на ночь,
  Как в темноте упал
  И гнал надежды прочь.
  
  Теперь я только мразь.
  Внутри царит покой.
  Теперь мне все равно,
  Что с мразью, что с тобой...
  - Ну ты дал, парень! - Сергей в порыве чувств схватился за сигареты и что-то возбужденно пытался сформулировать. Глаза его метались из прошлого в будущее, из звуков и ощущения, из мыслей снова в чувства. Но в итоге он так ничего и не сказал. Вздохнул. Умолк. Остальные закивали чему-то своему.
  - Вы же с Белей вроде группу собирались мутить? - нарушил молчание Денис.
  - Собирались, - подтвердил Беля. - И мутим! После поступления, в начале августа репетировать начнем. Андрей уже установку барабанную купил, пусть и не полную.
  - Да на фиг полная установка? - перебил Пух.
  - Вот именно, - кивнул Иван.
  - А я о чем вам говорю? - продолжил Беля. - У меня электрогитара уже год дома соседей с ума сводит.
  - Бедолаги, - посочувствовал неизвестным людям Денис. - Ты ж им жизни никакой не даешь, наверное.
  - Все ради высокой цели! Они потом еще гордиться будут, что мои сольные репетиции слушали! - выпятив грудь и задрав подбородок, надменно продекламировал Беля.
  - Зато концерт ваш им услышать будет не суждено, - хохотнул Пух. - Оглохнут, бедняжки!
  - Планы, планы... - тяжело вздохнул я. Алкоголь шумел в голове и безобразно тянуло на лирику. - Что получится, выгорит, что с треском провалится... Кто знает?
  - Что ты сопли развесил? - удивился Иван. - Все получится! Не бойся, я сто раз так делал! Главное - захотеть и действовать!
  - Ага, - это Пух. - Дашу полгода хотел... теперь получил.
  - Ну и как оно у вас получилось? - Деня.
  - Отлично...
  Они говорили о женщинах, о футболе, о выпивке, траве, опасно ностальгировали, погружаясь в прошлое, и строили радужные планы на будущее.
  - А там уже и бизнес покатит... Тогда можно будет и о семье задуматься...
  Молодые, сильные, до конца еще не выросшие воины. Под чьи знамена пойдет каждый из нас? Не суждено ли нам встретиться в бою? Обрывки их фраз влетали в меня резким колючим теплом. Где здесь мечты, несбыточные за ненадобностью, где четкие намеренья, а где подводные камни боли и одиночества? Кто разберет? Кто расскажет? Кто подарит мне ясность?
  Никто.
  - Вот мы ее втроем...
  Скоро, очень скоро этим седым от рождения бойцам придется начать борьбу за идеалы, которые уже с первого взгляда неидеальны. Часто даже за чужие лживые пагубные идеалы.
  - Дадим первый концерт, а там уже...
  Я молчал, глядя куда-то вдаль, на тающую цепочку фонарей вдоль дороги.
  - Спой еще чего-нибудь, а? - попросил Пух, отрывая меня от раздумий.
  Блин, да что они прицепились сегодня?
  - Да ну... - протянул я.
  - Пожалуйста! - Пух насильно вложил в мои руки гитару.
  - Теперь все дружно! Играй! Играй! Играй! - Беля, Пух, Саук и Кермит пьяными голосами орали 'играй!', и я сдался.
  - Добро! Называется 'Показалось', - бодро сообщил я и впился теплыми пальцами в скользкие мокрые струны:
  Тихо тает листва
  На озябших деревьях,
  И наши чувства
  Уже в других измереньях.
  
  Другим откровенья
  Мы шепчем на ушко.
  Мы ждем в них спасенья,
  Попадая в ловушку.
  
  Мое сердце на мушку
  Взято мной, нежеланной.
  Что ж, сыграем в порнушку
  И смоем след в своей ванной.
  
  Долгожданной не стала,
  Красотка, ты уж прости!
  И ночью зря ты шептала...
  С другим должно повезти!
  
  В поисках идеала
  Спился каждый второй.
  Тело ее не хотело,
  Но вдруг она будет той?..
  
  Желанье, чтобы мечтой
  Одна из них оказалась.
  Только не будет такой,
  А если есть - показалось.
  
  В поисках идеала
  Кто-то других превзошел.
  Только потом станет мало.
  Скажи, что ты нашел?
  
  Желанье, чтобы мечтой
  Одна из них оказалась.
  Только не будет такой,
  А если есть...
  Гитара смолкла.
  - За это нужно выпить, - присмиревшим голосом сказал кто-то.
  - Да, пьем за Андрея и его песни!
  - Нет, лучше за нас, ребята! За нашу группу, за бизнес, за женщин, которых мы еще узнаем и полюбим! За все цели и за ясность, чистоту, с которой мы желаем их, двигаемся к ним! За то, чтобы после нас завидовали нашей дружбе, крутости и яркости! Мы лучший и безбашенный 11 'А' самой центральной школы Центрального района! Ур-ра-а-а!
  - За самую центральную школу Центрального района! - заорал Пух.
  Мы жгли! Сегодня и навсегда мы были самыми лучшими, самыми пьяными, самыми веселыми.
  - Как-то фанатично мы пьем, - заметил Беля, закусывая. - Не хватало еще уснуть на самом интересном! Пойдемте развлекаться!
  - Ты о Вике говоришь?
  - И о Вике в том числе.
  - Смотри, чтоб она раньше времени не уснула!
  Смех.
  - Хочешь мне помочь с этим делом? - зашелся Беля. Ага, начинается. Пять на семь, четыре на восемь. Ох уж мне эта таблица размножения!
  Через несколько долгих и веселых минут цензуры самый осознанный юный корнет Пухов решил внести ясность в ряды разгулявшегося полка:
  - Дело говоришь, Беля, - вздохнул он, отсмеявшись. - Короче, меня, как и каждого из здесь присутствующих извращенцев, ждут кое-какие ролевые игры по Фрейду. Так что давайте разойдемся и вернемся сюда через часок, скинув излишки напряжений и малость протрезвев!
  - Договорились!
  Мы решили оставить все принесенное в беседке и разделились. Ивану с Пухом приперло по-маленькому, Деня позвонил кому-то и подал нам жест, чтобы его не ждали. Мы с Белей двинули напрямую к коттеджу. С каждым шагом сквозь шелест дождя все увереннее пробивалась музыка.
  - Иди скорее к Яне, - советует эта мудрая гора мышц.
  - Так и сделаю.
  На крыльце курили Даша и Марта. Даша загадочно мне улыбнулась. Я вернул ей улыбку.
  - Где Яна? - спросил я. Те пожали плечами. Марта посмотрела куда-то в сторону, потом на свои ботинки, повела бровью, дернула плечом, сделала шажок назад. Я решил не придавать особого значения языку ее телодвижений. По пьяному делу чего только не бывает!
  - Не знаю, вроде внутри где-то была, - весело бросила мне через плечо Даша, отправляясь навстречу этой несносной ходячей увеселительной аллергии по имени Пух.
  На первом этаже моя любимая отсутствовала. Ванные комнаты, как назло, были оккупированы либо уже успевшими поднадоесть парочками, либо корчащимися в рвотной агонии несчастными. Но почему-то я был уверен, что Яны там нет.
  - Андрей! - закричала Вика. - Где вы с Белей пропали? - вот ей уж точно пора было бы остановиться и отдохнуть от выпивки. По дому сновали туда-сюда пьяные зомби. Бокалы то и дело выпадали из рук, сигареты оставляли на белоснежных скатертях сквозные язвы. Музыка ревела и завывала.
  - Беля скоро подойдет. Не знаешь, куда спряталась Яна? - Вика мотнула головой. - Ладно, увидимся!
  Я двинулся по направлению к лесенке, ведущей на второй этаж.
  Перестук колес в ночи.
  Лунный дивный свет.
  Прошу, подруга, не молчи,
  Дай мне свой ответ.
  Расскажи, как были мы
  Там, где нету нас.
  Как у прошлого взаймы
  Берем во тьме сейчас.
  Утро наше далеко -
  Через сотни лет.
  Ты вдыхаешь глубоко
  Дыма бледный цвет.
  Уголек твоей мечты
  Никотином с губ.
  Расскажи, как были мы, -
  Я ведь уже труп.
  
  D
  - Андрей! - позвал Пать.
  - Здравствуй, дорогой! - я обнял старого друга. - Как ты поживаешь?
  - Да вот сбежал от своего класса сюда. Тут явно веселее.
  Этот восхитительный человек был гением программирования и всего, что связано с компьютерами. Я смотрел на него, как на бога, когда он вернул к жизни архиважные файлы с моего убитого винчестера. Мы сидели с Патем за одной партой с пятого по девятый класс, потом судьба распорядилась по-своему, но мы сохраняли связь. Можно сказать даже больше: Пать был и остается единственным избранным особенным челом, кого я перевариваю в любом состоянии и настроении. Пать был спокоен и флегматичен, обладал широким аналитическим умом и индивидуальным стилем едкого, но интеллигентного сарказма. Эх, кто бы мог подумать, что этот с виду угрюмый высокий длинноносый чел может быть одинаково хорошим весельчаком и философом-практиком. Во время философско-метафизических диспутов мы порой закипали и были готовы драться, но уже в следующую минуту смеялись со своего порыва и переключались на следующую тему.
  - Добро пожаловать к нам! Прости, не могу с тобой сейчас долго беседовать. Позже выпьем на брудершафт!
  - Куда ж ты так спешишь, мой сладенький? На брудершафт он, видите ли, пить со мной собрался! - да, я вижу, как этот непостижимый инопланетный интеллект издевается и сканирует меня, как подопытного кролика.
  - Приходи во вторник вечером, я тебе подарю светло-синее настроение! - кривляюсь я. - А пока я тут для конспирации нашей связи вроде как любимую себе завел. Вот ищу теперь по дому. Ты, часом, Яну не видел?
  - Ты с Яной снова встречаешься? - с белой завистью в голосе спросил Пать.
  - Типа того.
  - Ну ты даешь! Такую девчонку себе отхватил!
  - Самому не верится, - усмехнулся я, а про себя подумал, что тело Яны, на которое встает даже солнце, - это процентов десять из того, за что я ее люблю. Ладно. Сорок. Но все равно главное - это ее внутренний мир, яркий, непонятный, взрывоопасный, депрессивный, хрупкий. Впрочем, нужно ли вообще разделять эти сферы? - Ладно. Пойду продолжать поиски.
  - Давай-давай! Нужно будет свечку подержать - зови!
  Странно как-то получалось. Народ кучками постоянно куда-то перебирался, устраивался на новом месте, пил, курил траву и снова сваливал. Есть такая наука - динамика толпы. Так вот, если бы ученые решились изучать передвижения народа на этом празднике жизни, скорее всего, съехали бы с катушек. Если бы они были иностранцами, то, скорее всего, застрелились бы, а вот если русскими... пили бы вместе с нами! Здесь уж как ни крути, а исход всегда один. Это не расизм, это селекция по алкогольно-эмоциональному признаку. Был соблазн прилипнуть на пару минут к какой-нибудь из задорно веселящихся компаний, но все-таки компания Яны мне будет намного приятнее, чем соприкосновение с чудо-травой и ее детенышами - летающими зелеными рептилиями.
  Вновь обшарив первый этаж, Солнышка я так и не нашел. Колонки ревели некультурно громко:
  Снова штаны с чьей-то плоти
  Глаза зажмурив, снимаешь.
  В духах, косметике, рвоте
  Ты ядом семя глотаешь.
  
  Я пробовал, я пытался,
  И я хотел, сама знаешь...
  Я так помочь тебе рвался,
  А ты меня посылаешь.
  
  Теперь и мне кто-то рядом
  Дороже боли внутри.
  Я ****ством пошлого стада
  Решил проблемы свои.
  Перекрестившись задом наперед, я убавил на пульте громкость и, наконец, взобрался по лестнице наверх. В очередной раз поразился, как легко умещаются в коттедже пятьдесят поддавших выпускников.
  Здесь из каждого угла орала музыка. Причем везде разная. Длинный коридор заканчивался большой комнатой, освещенной десятками вмонтированных в потолок ламп. Дверь приоткрыта. Я заглядываю внутрь. Из примечательных черт можно выделить огромный аквариум с кроваво-красными рыбками и клубок тел из азбуки размножения на полу. Это было похоже на сумасшедшую биологическую метаморфозу. Насколько я мог судить, Яна в ней не участвовала. Ее метаморфозы обычно были менее глобальными, зато более впечатляющими.
  Третий этаж представлял собой этакий полевой медпункт. Сюда решили сносить обугленные 'дрова', коих к настоящему моменту было больше пяти. На кроватях, рядом и под ними покоились спокойно сопящие тела. Кислый запах перегара уже щепал глаза. Я, чувствуя себя спасителем человечества, на цыпочках прошел между рядами выпускников к окну и распахнул его. Мигом посвежело.
  В незапертой ванне третьего этажа я обнаружил Козюльку, принимающего джакузи в своем нарядном белом пиджаке. Складной мобильный телефон не самой последней модели болтался по дну вместе с выпотрошенным кошельком и пачкой смятых презервативов. По поверхности вместо мыльных пузырей плавали намокшие купюры. Белый пиджак превратился в серое облезлое уродство, а краска на ленточке выпускника потекла, как недавно текла тушь по лицу моей любимой женщины. Так и не пришел арканить нас с Белей. Вот и скучно ему, видимо, стало.
  Егор-Козюлька сидел спиной ко мне и, казалось, даже не заметил моего появления в комнате. Я присел на стиральную машину, вытащил сигареты, пустил во влажный воздух струйку дыма. Задумался над тем, как спасать товарища. В горячей воде алкоголь дает в голову еще сильнее, а уснувший в ванне Козюлька может больше не проснуться. Между тем Егор извлек что-то из своего кармана и тихонько так всхлипнул. Понимая, что я присутствую при чем-то более серьезном, чем показалось на первый взгляд, я резко приблизился к парню.
  Вы когда-нибудь видели человека в истерике? Слезы и размазанные по лицу сопли, трясущиеся руки, неадекватный взгляд набухших раскрасневшихся глаз. Сосуды в них полопались - может, от слез, может, от горячей воды. В руке этот кретин на самом деле держал кусок тупого стекла, которым отчаянно старался попасть сейчас по венам. От вида этого действа мое сердце сжалось. Я аккуратно отнял у Егора стекло и открыл спуск воды.
  - Зачем пришел? - достаточно здраво и отчетливо произнес Козюлька. - Смешно, да?
  - Чего смешного? - спросил я, доставая и осматривая его телефон из ванной. После такого не выживают - таков был мой вердикт. Собрал плавающие доллары и влажным комом втиснул их в нагрудный карман пиджака Егора. Парень не ответил. Молчал, глотая сопли и глядя в точку перед собой. Я заметил недопитую бутылку коньяка рядом с джакузи. На дне плескалось еще граммов сто пятьдесят.
  - Пей, - приказал я парню.
  - Не буду.
  - Пей! - повторил я более волевым тоном, сильно нажимая пальцами на его плечо. С пьяными работает безотказно. Мне нужна была гарантия, что этот замученный своей личной драмой человек доживет до утра, а там уже все будет иначе. А пока пусть спит и не видит снов. И еще я ему от души пожелал самого страшного похмелья за его недолгую жизнь, чтобы не было сил думать всякие депрессивные колючие мысли.
  Я уложил Козюльку на бок, чтобы не захлебнулся, на последнюю свободную кровать и накрыл всеми одеялами, что нашел. Пусть просыхает. Во всех смыслах. Лимит моего альтруизма на сегодня закончился.
  Дверь в уютную небольшую комнатку на четвертом этаже под крышей напомнила мне все, что происходило внутри. Теперь там была другая женщина и поскрипывала пружинами кровать под храмом другой любви. Я догадался позвонить Яне. Первый гудок - из-за двери послышалась трель ее мобильника.
  - Кто там? - шепотом спросил знакомый голос. Голос Гены.
  - Андрей...
  'Как давно это было. А ты все помнишь'.
  'И ты помнишь'.
  Мое тело эклектической вспышкой взорвало тошнотворное гнетущее бессилие. Разум отключился, только почувствовав на подходе кровь из онемевшего, сбившегося со своего ритма сердца.
  'Сгоняю в дом, может, кого соблазню'.
  'Удачи! Только не смотри с ней фильм сегодняшней ночи до конца!'
  Ненавижу.
  Ноги подкосились, я обнаружил себя на холодном пыльном полу в полумраке. Под дверью угадывался слабый свет свечи. Там с грязным пошлым недоумком трахалась сейчас моя любимая женщина. Кулаки сжались в приступе раскаляющейся ярости.
  - Яна, не поднимай!
  'Скажи, свободные телки есть?'
  На лице намертво застыла какая-то дурацкая маска, словно перекошенное христианское распятие моего счастья, которое вряд ли воскреснет через три дня. Разум уходит от меня, теряется в тоннельной пелене замутнения сознания. Удар за ударом сердце бьет изнутри в лицо, в глаза, в уши, стремясь порвать грань между мной и этим туманным ненавистным миром, где женщина, ставшая для меня смыслом, превращается в женщину-палача, и Храмее сердца, к которому я прикоснулся, становится гильотиной.
  'Прости меня! Дай мне еще один шанс завоевать тебя, милая! Я хочу быть с тобой!'
  Не бывает любимых людей. Бывают полезные.
  Она нажала отбой.
  - Иди ко мне, малышка! - расслышал я голос Гены. - Скажи, что любишь меня!
  Как назло в памяти перед моими глазами отчетливо возникают ее ладони. Те самые токсичные линии, что ведут в могилу нас обоих.
  - Люблю тебя...
  Разноцветная пьяная радуга ветвится под веками. Нет, это не сон. Это реальность. Секунды протекают как часы. Боги Юпитера сообщают мне женским голосом, что мой кармический абонент временно недоступен. Звук возле одного из моих ушей смолк, а вместе с ним погибал тот радостный, влюбленный, дружелюбный я, который недавно возродился и жил в моем теле минуту назад. Чтобы стать чем-то иным. Грудь болела, ее рвало на части. Мой Храм под ребрами получил торпеду в грудь, заточку в печень и светодымовую гранату в воспаленный кошмаром мозг. Тьма выдавливает мое сердце, как, бывает, подростки выдавливают прыщи. С тем победным чувством, когда кожа поддается и никому не нужная противная дрянь вырывается наружу.
  'Что случилось, Солнце?'
  'Все хорошо, Солнышко'.
  'Точно?'
  'Абсолютно'.
  Секундный порыв вломиться в комнату и избить до хруста раздробленных бездыханных костей обоих любовников. Я испугался себя, своей ярости. Неудержимой, черной ярости. Это переключило мою агрессию внутрь, отрезвило. Сейчас не время для Русского Стиля.
  Любовь на одну ночь,
  И память на сто лет.
  Ее мы гоним прочь,
  Как прошлой жизни бред...
  А чего я еще мог ожидать? Наивный простак! Сейчас было бы смешно, если бы не было так больно.
  Только не будет такой,
  А если есть...
  
  'Расслабься, парень. Если ты в себя не поверишь, то никто за тебя этого не сделает'.
  'Да знаю я, знаю...'
  - Я люблю тебя... - послышался громкий, пронзительно громкий для меня сейчас шепот.
  'Дуры...'
  'Вот тебе и природа'.
  Слова сменились неразборчивым месивом возбужденных звуков. Я через силу повернулся и начал тихо спускаться, оставляя их только им, и ни секунды, ни взгляда себе.
  'Кто из нас знает, что такое любовь?'
  Знакомый проигрыш. Потом солист запел, вымученно, вкрадчиво, до предела взрываясь эмоциями, переданными в текстах сквозь любовную агонию минувших дней.
  Так кто из нас начал первым
  Стареть от смеха, утех?
  Была ли ты такой стервой,
  Каким был я, забрав смех
  
  Той милой, нежной девчонки,
  Какой была до меня?
  Когда помялась юбчонка,
  Осталась только вина...
  Мелодрама на моем защитном экране наконец-то закончилась по-другому. Но очень похоже. В прошлые разы я не знал, с кем Яне лучше, чем со мной. Теперь знаю. С кем угодно, только без меня.
  Прошу, вернемся назад,
  Где ты мой ангел, я - Бог.
  С тобой нам страшный урок,
  Кто тут запьет, а кто рад?
  Я со всей дури положил удар на стену. Рука взорвалась огнем, хрустнули суставы, но боли не было. В стене что-то сморщилось и просело. Яростный вопль сжался в горле, превратился в тихое шипящее дыхание сквозь изо всех сил стиснутые зубы.
  Глаз жаркий блеск без одежд.
  Делишь постель с кем попало:
  Пьянь, ересь, твари, невежды.
  Тебя еще не достало?
  
  Давай все будет как прежде!
  Давай забудем концовки!
  Я буду сладким и нежным.
  Страсть будет без остановки.
  
  Прости меня, что был первым.
  Не подавись чужой спермой...
  - Что с тобой? - поразился Пух.
  - Со мной? - каким-то замогильным голосом переспросил я. - Ничего.
  Первый этаж плыл в моих глазах назойливым и шумным муравейником. Выпускники суетились и орали пьяными голосами похабные песни. По углам целовались. Песня заканчивалась визжащим аккордом, а шок перетекал в мерзкое едкое подкожное отчаяние. Сердце болело уже физической, полноценной болью, не справляясь с омертвевшей кровью внутри этого безнадежно придурковатого создания.
  - Андрей, кого убить надо?
  Иван услыхал последнюю реплику Пухова и вынырнул из соседней комнаты. Я, никого не замечая, прошел на кухню, схватил сумку и начал укладывать в нее закрытые бутылки вина и водки. Им тут еще на три дня спиртного хватит, а мне в гости без гостинца ехать как-то некультурно.
  - Что ты делаешь? - Вика с блестящими, потерявшими ориентацию в пространстве глазами приблизилась, ухватилась за мое плечо, чтобы устоять на ногах, глубоко вздохнула, опустила голову, с интересом разглядывая рюкзак в моих руках. Сейчас эта миниатюрная девушка была похожа на зомби из видеоигры.
  - Сваливаю, - начиная вскипать, рявкнул я. Усадил подругу на стул и вышел из кухни. Иван с Пухом рванули за мной.
  - С Яной что? - догадался Пух.
  - У вас под самой крышей завелись крысы, - к чему я это сказал - не знаю. Видимо, нужно было говорить хоть что-то, и я выплюнул первое, что пришло на ум. Мозги совсем не соображали. Состояние стремительно менялось. Теперь мне хотелось упасть на пол, закрыть уши руками, поджать под себя ноги и сжаться в точку, замереть, отключиться от всего, что произошло. Только сейчас я понял, как сильно устал. От всего на свете. Как я вымотан этим весельем и предательством, пьянством и развратом, школой и любовью, хиромантией и отсутствием смысла в жизни. Здравый рассудок ускользает от меня, как песок сквозь пальцы.
  Нет! Так нельзя! Я буду веселиться и радоваться! Сегодня день моего рождения! Сегодня выпускной! Сегодня я буду безоблачен вопреки всему!
  - Сходи, Вань, - попросил Пух, кивнув на лестницу к месту, где моя любимая любила в своих любимых позах кого-то другого. Я стою на веранде, закуривая сигарету и набирая номер знакомого таксиста-частника. - Куда ты собрался? - Пух кладет руку мне на плечо, но под моим взглядом исподлобья быстро убирает ее. В проеме двери возникает Пать. Мы с ним так и не выпили. Мой добрый друг... не подходи сейчас ко мне! Я отвернулся.
  - Продолжать вечеринку, - ответил я Пуху.
  - Остынь!
  - Если остыну чуть-чуть больше, впору будет хоронить! Отвали! - озверел я. Андрей в бешенстве - это плохо. Только бы не потерять контроль.
  - Андрей! Да посмотри ты на меня! - я посмотрел. - Что? Ну что стряслось?
  Овладев собой, я хмыкнул, осклабился и уже было собрался что-то сказать, но меня перебили.
  - Что вообще происходит? - поинтересовался Пать.
  - Козюлька пытался себе вены раскроить, - переключаю тему. - Проследите за ним завтра. Разберитесь, что его мучает. Если улучшений не будет - позвонить родителям, сообщить о попытке суицида. Как понял?
  Пух зло нахмурился, но промолчал. Кивнул.
  Я глубоко вдохнул дым, закашлялся. Хотелось крушить и ломать все, до чего только дотянусь, но я держался, зная - это скоро пройдет. И еще я знал, что желание исправить порядок на хаос - это еще совсем не самое страшное, что меня ждет. Хуже всего станет, когда я потеряю это желание. Горящий огонь внутри опустится вниз, пройдя сначала сквозь сердце и легкие и забрав от меня не родившиеся слезы очищения, потом желудок, печень, воющая от тысячи и одного яда, кишечник. Этот огонь остановится где-то под пупком, чтобы скручивать, стеснять, сжимать меня изнутри малыми дозами. И отступит он лишь тогда, когда я смогу все вспомнить и простить. Принять, что это моя ситуация, моя ответственность, моя убитая, изнасилованная, расчлененная на тысячи воющих частей попытка любить и быть любимым. Карма... дело житейское.
  - Там Яна с Геной, - ответил на вопрос Пуха вернувшийся Иван. Я содрогнулся в душе, но виду не подал. Пух схватился за голову. Теперь, наверное, ему стало понятно. Пать внимательно так посмотрел на меня, словно ожидая чего-то. Комментариев с моей стороны не последовало.
  Длинные гудки сменились довольно бодрым для темного времени суток голосом.
  - Здравствуй, Миша! Ты свободен? Когда можешь быть там, куда днем народ завозил? Отлично, жду. С меня бутылка, - пообещал я, прервал связь. - Привет Беле и всем остальным, - снова обращаясь к парням. - И удачного праздника! - все слезы капали внутрь, образуя душевное гореизлияние, в котором утопали все остатки здравого смысла. Испепеляющий жар гнева и боли уже догорал в пропитанной алкоголем крови, выбивая табуретку из-под надежд на перемены в моей жизни. - Чтоб вы счастливыми были!
  - Мы едем с тобой! - придумал напоследок шутку Пух, ухватив меня за локоть.
  - У тебя теперь есть Даша. У Бели - Вика, - высвобождаясь, отрезал я. - Оставайтесь и забудьте о том, что я вообще здесь был. Кстати! - я вытянул из сумки со звякающим грузом упакованный в пышную оберточную бумагу сверток. - Совсем забыл. Отдашь Яне, добро?
  - Хорошо.
  Пать, как мудрый человек, не открыл своего рта даже для прощаний и пожеланий, чем в очередной раз вызвал короткий миг симпатии.
  - Бывайте!
  Я спустился под струи неумолкающего дождя и пошел. Кто-то сидел в беседке, и влажная ночная тишина иногда разрывалась пьяным животным хохотом. Полчаса назад я сам смеялся точно так же. Как много может быть каких-то блеклых и ничего не решающих полчаса для всей жизни. Десять минут. Секунда в темноте на полу возле трупа дотлевающей мечты. Я ненавидел тех, кто там, в темноте и влаге звонко и заливисто ржал, отмечая то, что для них сегодня еще не случалось ни одной секунды боли. Хотя они не были виноваты передо мной. Как просто иногда обвинять во всех своих бедах и одиночестве любимых, друзей, правительства, американские закусочные, кислое пиво, телевиденье, еще что-нибудь. Жаль, что это 'иногда' случается слишком часто.
  Я помню, как горела свеча в комнате, предназначенной для нашей с Яной любви, но на деле оказавшейся моим личным пеклом. Я сквозь адреналиновый наркоз помнил ее запах и звук голоса, ее приглушенный шепот, ее грудь и губы, ее признания и ласки...
  Ять, ять, ять и еще раз ять сквозь нижние чакры по индивидуальной многолетней программе!
  Я нащупал в кармане мобильный и отыскал в памяти номер, чтобы не быть одному среди радиоактивного дождя в день своего рождения. Начался он более чем мило. Чем закончится?
  - Привет, Ваня! Не разбудил?
  - Привет, совершеннолетний ты наш. Кстати, поздравляю!
  - Благодарю! Так где ты?
  - Я у Вовки сижу. А ты где? - поддавшим голосом отозвался друг.
  - Я в съемном коттедже отмечал свое освобождение от школы. Теперь отсюда сваливаю.
  - Чего так?
  - Потом расскажу. Я о другом... у меня три бутылки вина с собой и три - водки, - Ваня закашлялся:
  - Я столько не выпью!
  - Кто ж тебе одному все шесть бутылок отдаст?! - попытался пошутить я. - Могу еще в ночник заехать, если надо.
  Ботинки хлюпают чавкающими, противными звуками. Все тело насквозь вымокло. В рюкзаке тихо перестукивается груз. Прямая линия фонарей приближается неотвратимо и маняще.
  - Можешь презервативов по дороге купить. Хотя здесь и так порядком. Ждем, короче! Сейчас девчонкам позвоню, узнаю, где они. К твоему приезду оставим самую вкусную!
  - Звони. Буду через час.
  - Давай!
  Как только Ваня повесил трубку, ощущение боли и одиночества, бесполезности и отчаяния сразу вернулось. Несколько минут я топаю с ним внутри. Оно за последние годы стало привычным. И это просто чудовищно. Привыкать к такому... К черту!
  А этот отвратительный бредовый дождь все лил и лил, задавшись целью окончательно довести меня. Я остановился, упал на колени, окунув брюки в грязь, и закричал. Вопль вышел короткий, но отчаянный. Глотка захлебнулась ядом. Я перевел дыханье, созерцая карту химических соединений выпускного на траве, и прислушался к себе. Стало немного легче.
  - Андрей! - я повернулся. Ко мне спешили две шаткие фигуры. - Подожди!
  Я поднялся с земли, попытался было отряхнуть брюки. Грязь противным узором размазалась по ткани. Беля остановился в метре от меня. Свет фонаря причудливо высвечивал из темноты половину его лица, раскрасневшуюся, мокрую, и бросал без внимания вторую - оставшуюся в тени, сливающуюся с общим фоном потемневшего дождя.
  - Вернись, Андрей! Плюнь на Яну! Забей! Она шлюха! Дрянь... - я коротким взмахом руки остановил его. Зачем же так? Яна очень милая и добрая. Я знаю это. А если она делает мне больно, значит, это я что-то сделал не так. Беля понял, что я не стану возвращаться. Для меня лучше будет заработать воспаление легких под этим внезапно опротивевшим дождем, чем снова увидеть любимую...
  - Мы едем с тобой!
  В груди защемило. Словно тонкие длинные раскаленные иглы вонзились в мое тело по направлению к сердцу. Вот оно, главное. Дружба. С Белей мы прошли огонь, воду, медные трубы с тоннами всякого и еще добрую сотню прекрасных запоминающихся приключений. С Пухом чуть меньше. Передо мной стояли люди, которые были мне ближе родителей, мудрее учителей, заботливее и внимательнее любой женщины, отвратительнее психотерапевта. И я был для них тем же. Что бы со мной ни произошло, я знал, они будут рядом.
  Я покачал головой.
  - Нет, ребята. Спасибо, но я жду машину и сваливаю отсюда. Возвращайтесь к своим девушкам и получайте кайф. Эта ночь меня многому научила. С меня учебы хватит.
  - Но... - начал было Пух.
  - У тебя есть Даша. Так иди к ней и цени это! Я уверен, она не сможет сделать тебе больно. По крайней мере больнее, чем мне. А с такой болью, как видишь, можно выжить. Или еще немного прожить, как с ядом, который будет точить твой организм долгими неделями, месяцами, годами... Пока ты не умрешь или не найдешь яд помощнее.
  - Час назад ты был уверен в том, что у вас с Яной будет трое детей и счастливая совместная жизнь! Три часа назад ты уверял меня, что я достоин Даши. Пять часов назад ты даже не смотрел на Яну и клялся мне, что она для тебя ничего не значит. День назад ты говорил мне, что бабы не стоят нашей бесконечной любви и ласки, которую мы можем им дать, а им она просто не нужна! Месяц назад ты балдел от блаженного одиночества без обязанностей и эмоций! Полгода назад вы жили вместе с Яной и она была для тебя ВСЕМ... - Пух помолчал секунд десять, опустив голову и приводя мысли в порядок. - Так что из твоих убеждений верно, а что ложно?
  - Все ложно, Пух, - вздохнул я. - Все, - Пух задавал вопросы якобы для того, чтобы помочь мне. На самом деле он пытался разобраться в себе. К сожалению, он начал думать. Таймер запущен. Его уже невозможно отключить. Механизм где-то глубоко в душе Пуха только что пришел в действие, медленно отсчитывая минуты, часы, дни, месяцы до конца. До того момента, когда Дашин яд пойдет вдоль черты их общего рая в одну сторону, а мечта Пуха - в другую.
  - Но я ведь с Дашей! Почему? Почему ты это мне говорил? Почему я поверил? Ты ведь был прав!
  - Нет лжи и нет правды, парень, - я попытался прикурить. Кремень насквозь промок и не желал помогать мне, а сигарета медленно темнела от разбивающихся о нее капель. - Ты сам всего добился. Я говорил тебе это, потому что хотел, чтобы вы были вместе. А поверил ты мне потому, что хотел сделать мои слова правдой. Поздравляю! - с каждым словом с моих губ срывался призрачный пар. - Ты добился своего. Ты подарил жизнь своей мечте.
  - Андрей, - тихо сказал Беля. - Хватит бессмысленных фраз. Ты ведь уже наступал на эти грабли, Янины грабли. Наверное, за все это время можно было привыкнуть к подобным ударам!
  Вдали полыхнула молния, на секунду высветив оставшийся вдали коттедж. Потом по небу ударил своим рычащим стоном протяжный выдыхающийся гром.
  - Все фразы бессмысленны, Беля, - невесело засмеялся я. - А заживающая рана при повторном ударе болит еще сильнее. Пусть это привычная боль, но от этого легче не становится.
  К нам с тихим шелестом приближается машина. Отлично. Это молчание было невыносимо, а заполнить его было решительно нечем.
  - Залезай скорее! - опустив стекло, попросил Миша. - Сейчас дороги размоет, хрен вылезем!
  - Удачи, парни. За все спасибо, - сказал я, открывая дверь. - Яне ни слова, ясно? И остальным тоже. Пух, отдай ей сверток, договорились?
  - Андрей, что там внутри?
  - Моя книга. Только что из печати, - лица друзей вытянулись от удивления.
  - Не делай там глупостей, - просит Беля выцветшим голосом.
  - Смотря что ты называешь глупостями, - по привычке извратил слова я, громко захлопывая дверь. - Поехали, Миш. Поехали отсюда скорее.
  В пропасть сорвалась нога.
  Утонул во тьме крик.
  Жизнь, как чужая строка
  Песни. Прочесть - один миг.
  Держусь за выступ скалы.
  Тянет ко мне руки друг.
  Среди глубокой золы
  В пропасть летит камней стук.
  Ты был бы другом всегда.
  Вместе бы шли напролом.
  Сквозь пальцы скользит мечта.
  Так много прошли вдвоем.
  Жили своим, о своем
  Хотели миру сказать.
  Прости. Вдвоем не умрем.
  Тебе нельзя умирать!
  Я научился летать,
  А ты, друг мой, убегай.
  Хотел я много сказать,
  Но скользким стал скалы край.
  
  E
  Я не поворачивался и не махал руками. Лишь в боковом зеркале неподвижно застыли две смутно знакомые удаляющиеся фигуры. Потом дорога вильнула, и в отражении осталась лишь сиротливость мелькающих у дороги промокших деревьев.
  - Вот, - я достал из сумки бутылку вина, протянул водителю. - Спасибо, что подобрал.
  - Что за черт тебя дернул среди ночи уезжать? - осведомился Миша, благодарно кивая и кидая бутылку на заднее сиденье. Сказать ему правду? Синдром случайного попутчика? Лучше часть правды.
  - С девушкой не поладили.
  - Так у вас же там море девчонок было! С одной поссорился, трех разложил! - заржал Миша. В общем и целом верно, но у меня ведь не как у нормальных людей!
  - Здесь дело серьезнее, чем просто секс. Поиметь, как ты говоришь, я там кого хочешь мог. Весь коттедж - одна большая энциклопедия пьяных малолеток, блин! Не в этом дело.
  - Любимую отбили... - понимающе покивал Миша. - Обидно.
  - Ну, отбили - это, наверное, несколько неточное определение. У тебя здесь курить можно?
  - Кури на здоровье, только стекло опусти.
  В расширяющуюся щель прозрачными тонкими царапинами хлынули капли с холодным ветром.
  - А зажигалка есть?
  - Да. Держи.
  Щелчок.
  Я заткнулся сигаретой. Жадно затянулся. Горло сразу запершило. В желудке велась какая-то бурная революционная деятельность. Поняв, что за часа четыре я съел только пару огурчиков да кусок курицы, а выпил больше, чем могло просто так вместить мое узкое страдальческое сознание, я перестал удивляться.
  - Так если не отбили, то что? - снова начал Миша. Ох уж ему нарваться на меня сегодня хочется.
  - Сама отбилась. Говорит, что любит, а потом нахожу ее в постели с приятелем.
  Миша неопределенно хмыкнул.
  - И по этому гнусному поводу ты решил уехать? - наконец откликнулся он.
  - А что ты предлагаешь, остаться что ли?
  - Ну не знаю даже... А куда тебя везти-то? Домой?
  - Лучше уже сразу в крематорий! - возмутился я. - Домой. Ночь только начинается! К 'Пушкинской' меня вези! Там есть ночные магазины где?
  - Есть. Только сегодня ты там спиртного не купишь. Запретили продажу. Выпускной ведь!
  - Обидно. Хотя ладно. Думаю, нам хватит.
  - А сколько там у тебя? - приятель покосился на рюкзак.
  - Две вина, три водки.
  - На скольких?
  - На троих пока. Но они тоже не дети - ящик пива и пара водки, скорее всего, при них. Должны девчонок пригласить.
  - А, так ты вроде как на реабилитацию едешь? - рассмеялся Миша.
  - Угу. Раны залижу, и снова в бой!
  - Молодец! Смотри, орденов себе сегодня не наделай!
  - В каком смысле? - я выбросил окурок. Стекло решил не поднимать.
  - В прямом. Знаешь, такие ордена есть, за грудь цепляются и только какать и плакать в начале умеют.
  - Вот ты о чем... - кивнул я. Вспомнился разговор с Геной, ему я чего-то подобного пожелал перед тем, как он стал трахать Яну. - Посмотрим. Может этого-таки мне для полного счастья и не хватает.
  - Нашел счастье, блин. Тебе сколько лет-то?
  - Восемнадцать сегодня исполнилось.
  - Ха! Поздравляю! Всего тебе...
  - Да не утруждай себя всеми этими пожеланиями. По-настоящему и с душой нынешние люди умеют чего-то желать только себе и никому другому. Хотя так всегда, наверное, было.
  - Что ж ты так? - обиделся Миша.
  - Не обращай внимания. Настроение хреновое. И спасибо... за поздравления.
  Миша понимающе кивнул и замолчал. А я задумался над своей пассивно-агрессивной реакцией и над тем, как жить дальше. Телефон в кармане разорался противной трелью. Знал я эту трель. На дисплее светились три буквы самого едкого во Вселенной женского имени.
  - Девушка эта небось звонит? - догадался Миша.
  - Она самая... - демонстративно зевнул я. Актер хренов! - Что ей надо?
  - А она знает, что ты их видел?
  - Нет, наверное.
  - Хочешь совет? - на мгновение наши глаза встретились. В его взгляде была упругая нерушимая сталь. - Если она тебе не нужна, если тебе плевать на нее, то можешь ответить. Если жить без нее не можешь - скидывай, отключай телефон и забудь.
  - Это почему ты так решил? - мобильник противно верещит и колотился в эпилептической агонии вибраций на моей ладони.
  - Потому что если бы она была тебе безразлична, к тебе бы ничего не прибыло и ты ничего бы не потерял. Есть девушка, нету девушки - пофиг. А вот если ты ее любишь, а она тебя только и умеет, что душить своими играми, скидывай, переезжай в другой город и номер меняй. Это мой тебе совет. Проверенный способ.
  Я нажал отбой. Мобильник успокоился и заснул.
  - А зачем в другой город переезжать-то?
  - Не знаю. Думаешь, я в Минске всю жизнь жил?
  Я, думая разные третьесортные мыслишки, подозрительно вгляделся в профиль таксиста. Мишины глаза заволокла пелена воспоминаний, далеких, но по-прежнему четких и ярких. Мимические мышцы чуть дернулись, но мужчина не отводит глаз от дороги, чтобы не показать мне, что двигается, вырывается, шевелится сейчас у него внутри.
  Все мы такие хрупкие. Там, за ворохом надменных масок, эмоциональных пряток и телесных жидкостей, мы ломаемся от сравнительно небольшого нажима. И у каждого своя уязвимая точка, своя кнопка протокола самоуничтожения, которую рано или поздно кто-то нажимает - своей ледяной маской, безразличными реакциями или ароматами кого-то третьего на коже. И сломать легко. Поправить никогда не получается, как ни старайся.
  - Жалеешь, что переехал? - спросил я после долгой паузы.
  - Чего тут жалеть? - пожал плечами Миша. - Получилось так. Возможность представилась, вот и рванул. Одно покоя не дает. Может быть, если бы я остался там...
  Я не нашел, что на это ответить, расстегнул рюкзак, выудил бутылку дорогой огненной воды, на которую все мы скидывали какие-то космические бабки. Злобный, горький, прозрачный, хорошо отфильтрованный оскал выпускного плещется в моих руках. Резко сворачиваю пробку, как, бывает, ломают шеи курицам, делаю три вместительных глотка. Сказал же, хватит с меня на сегодня учебы! Кашлянул. Помотал головой из стороны в сторону, вытряхивая воспоминанья. Гав, гав, ГАВ!!! Ять!
  - Дай глотну, - попросил Миша, приложился, вернул мне бутылку. Капот безжалостно подминает под себя белые полосы дороги. Дворники агрессивно вышвыривают наглые капли со стекла. Черный BMW, словно бритва Оккама, рассекает ночь, проводя черту между гнилым тогда и пошлым завтра. Мобильный снова зашелся. Яна, Яна... Сброс.
  - Вот уже 'Пушкинская'. Куда дальше?
  - Две остановки, там высадишь. Сам найду.
  Через минуту машина плавно тормозит возле перехода. Я благодарно пожал Мише руку, расплатился и вылез из теплого салона. Тяжелые капли бьют в насквозь промокшую одежду. Город не спит. Каждое второе окно горит призрачным, сложно различимым в серой пелене светом.
  Я набираю Ваню.
  - Да!
  - Иду к вам.
  - Встречать?
  - Как хочешь.
  - Думаю, при всех рассказывать не будешь?
  Светофор подслеповато мигает желтым. Дорога пуста. Я потопал по лужам, наблюдая, как фары Мишиной машины скрываются за поворотом, оставляя меня наедине с нахмурившимися, грузно нависшими надо мной домами и застывшим вспучившимся небом.
  Странный парень этот Миша. Но если он на самом деле переехал в другой город из-за женщины, это просто глупо. Или неординарно? Синонимы, в принципе. Да и кто я такой, чтобы судить?
  - Тебе что, тоже интересно, какой я идиот? - равнодушно вздохнул я.
  - Почему ты идиот? - крякнул Ваня не без удовольствия. Развлекаться, значит, будем.
  - Значит, интересно. Ну, с Яной я снова начал встречаться, а через час расстался. Так пойдет?
  - Зажал какую телку, а Яночка увидела? - злорадно настаивал на исповеди Иван.
  - Скорее наоборот. Солнышко адски горячо спаривалась с одной сволочью, а я ненароком на это наткнулся.
  - Ясно. Так тебя встречать?
  - Да я уже сам дошел.
  - Дом 10, квартира 50.
  - Открывай иди!
  Я спрятал телефон, нажал кнопку домофона и нащупал в кармане кошелек, прикинул наличность. Первая часть гонорара за книгу. Прилично так. Можно пить очень долго, не напрягаясь, если забить на поступление. А потом однажды собраться и без лишних вещей, налегке рвануть на Тибет, купив билет в один конец. Вот только нужно ли? Там видно будет.
  Дверь причудливо улюлюкнула и открылась. Я поднялся по лестнице. Сразу возникла невольная ассоциация с третьим этажом коттеджа. Ох уж это подсознание! На автомате запустилось самокопание - злой подарок недавно освоенной гештальт-терапии, на которую меня угораздило попасть в шестнадцать лет. Звучало это примерно следующим образом: что я сейчас чувствую? Боль и горечь, грусть от отвержения, страх, стыд и снова боль. О чем это в моей личной истории...
  Возле двери я решительно оборвал себя, еле удержавшись от пощечины. Лучше уж заняться онанизмом прямо тут, чем ковырять разлагающуюся тушку своего сердечного центра! Факт в том, что с Геной Яне лучше. Значит, я лишний. Хотя Солнышко всегда говорила, что третий не лишний, третий - запасной. Будь счастлива, Родная. Так, как ты это понимаешь. А я пошел пить, потому что я всего лишь слабый, сломленный эмоционально изуродованный восемнадцатилетний дурак! Ура!
  - Здорово, Андрюха! - заорал Славик, кидаясь ко мне. Ваня не сказал, что он тоже будет. Всегда приятно видеть на одну знакомую морду больше.
  - Всем привет! - родил я, не без труда избавляясь от Славика, повисшего на мне и орущего что-то бессвязное, но неподдельно радостное. - Как дела, Вован?
  - Все нормально, - улыбнулся Вова, пожимая мою руку.
  - Кто еще есть?
  - Сейчас четыре девчонки заедут, - отрапортовал Иван. - Раздевайся. Проходи.
  - Может, тебе халат дать? - заботливо спросил Вова. - Развесишь на балконе шмотки.
  - Здоровье мое бережешь? - поинтересовался я, стягивая ботинки.
  - Нет. Мебель.
  - Ясно. Ну давай свой халат.
  Оставив рюкзак на кухне, я, не раздеваясь, залез в душ. Долго стоял под струей горячей воды, смывая со штанов грязь, а с себя память о том, где я был этим вечером. Когда вышел, народу резко прибавилось.
  - Знакомьтесь! - встрепенулся Ваня. - Это Андрей. Света, - симпатичная рыжеволосая девчонка в неприлично короткой юбке и с бокалом вина в руке улыбнулась мне. На вид ей было лет двадцать. - Таня, - невысокая пышногрудая брюнетка, явно младше Светы, неоднозначно подмигнула мне. - Там, на балконе, Аня, - Аня не слышала. Она развешивала мокрую одежду, в то время как на ее собственном загорелом теле сквозь проем открытой двери светились лишь красные трусики и тапочки. Мне показалась предельно смешной эта картина, особенно учитывая Вовины тапочки с плюшевыми мордочками собачек.
  - А где Славик? - удивился я.
  - Они с Мариной на кухне 'закуску готовят'.
  Я покосился на прикрытую дверь кухни и улыбнулся. Славик, Славик...
  - А наш главный гавкающий собутыльник куда делся?
  - Арно куда-то спрятался, - прыснула Света. - Не может видеть, как напивается хозяин...
  - Привет. Аня, - знакомится со мной вернувшаяся с балкона девушка. Она понравилась мне больше всего. Лифчик остался сохнуть, поэтому ее симпатичная, мокрая от дождевой воды грудь возбуждающе водила по сторонам лиловыми сосками. Ее тело - фигурное, словно гитара, с симпатичными бедрами и узкой талией, будоражило воображение. Лицо имело тонкие, аккуратные, я бы даже сказал, ювелирные, дворянские черты. Плечи, хрупкие, чуть обгоревшие на солнце. Кончики мокрых осветленных волос царапают по коже. Она приблизилась. Глаза карие, игривые, а взгляд спокойный, немного надменный, вызывающий, уверенный. Взгляд неопытной, но талантливой хищницы с большим потенциалом. Таинственная улыбка блуждает в уголках притягательных пухлых губок.
  - Андрей.
  - Можно, я вытру себя о твой халат? - бархатным голосом спросила она после короткой паузы. Я было вспомнил, что это вовсе не мой халат, но эту мысль я быстренько стер. Речь сейчас не об этом. Ваня с Вовой заулыбались. Света уже уселась на Ваниных коленях и внимательно смотрела 'Красоту по-американски' по спутниковому каналу, не обращая на происходящее вокруг никакого внимания. Таня на диване прижалась к Володе и улыбалась чему-то, что парень шептал ей на ушко. Все девчонки были навеселе. Не так, чтобы сильно, но прилично. Выпускницы, выпускницы... Ай-яй-яй!
  Аня предельно серьезна. Она ждет, как я отреагирую. Глаза мучительно сладко глядят куда-то внутрь меня. Туда, где на скорую руку камуфляжной краской веселья и пофигизма заретуширована сквозная рана.
  Я стянул с себя халат, оставшись полностью голым и послав все комплексы, принципы и сомнения. Женщина устроила тест - нужно соответствовать! Накинул его на плечи девушки и начал мягкими осторожными движениями растирать ее. Аня блаженно закатила глаза. Ваня с Вовой с ехидными улыбками на красных лицах краем глаза следили, что же будет дальше.
  Не открывая глаз, девушка потянулась к моим губам. Я секунду мялся, перебирая в памяти недавние события, потом словил ее поцелуй. Минуту мы стояли неподвижно. Лишь головы чуть покачивались вперед-назад, хищно, но без фанатизма касаясь чужих губ. Я чувствовал себя как-то глупо. Еще минуты не прошло с того мига, как я ее увидел... Что будет через пять минут? А через час?
  Ее кожа была холодна. Ее била мелкая дрожь. Она совсем замерзла, пока доехала сюда. Бедняжка. Я словил себя на мысли, что испытываю теплое чувство заботы к человеку напротив, и со всего размаху огрел это чувство. Сегодня больше НЕТ чувств. Только отрыв!
  Я продолжил растирать ее загорелую кожу, не отрываясь от теплеющих поцелуев. Настоящая любовь - это наслаждение, внимание, забота, понимание и умение простить. Я был внимателен к Ане, к каждому ее движенью, к каждому вдоху. К сожалению, не каждые внимание и забота есть любовь. Думаю, я смогу даже понять ее, если захочу. Да и похоти все у нас впереди. Вот только прощать мне ее было пока не за что. Может быть, без этого обойдется?
  Впрочем, весь этот внутренний диалог ничего не стоит. В здоровых отношениях есть только три пункта: взаимная поддержка, единство ценностей и хороший секс. С Аней я могу рассчитывать на секс в лучшем случае...
  - Пойдем в душ. Помоешь меня, - предложила Аня, тем самым оборвав мое метафизическое мыслеизвержение.
  - Эй, стоять! Сначала мы выпьем! - возмутился Вова.
  Видимо, на кухне услышали эту реплику и сразу закопошились. Через минуту появился запыхавшийся и радостный такой, как покемон, получивший следующий лэвел Славик. Следом за ним вынырнула раскрасневшаяся Марина с двумя подносами халтурно сработанной закуски.
  - Андрей, - машинально обронил я.
  - Марина. Для друзей просто Маришка.
  - Приятно познакомиться, Маришка.
  - Сегодня ты мой, - с ноткой вызова шепнула мне на ухо Аня. - Только мой!..
  Я посмотрел в ее глаза и улыбнулся.
  - Ты - лучший подарок на день рождения.
  - У тебя сегодня день рождения?
  - Не похоже, да?
  - И сколько тебе исполнилось?
  - Могу водку покупать.
  - И целуй меня везде... - вставил Ваня. - Восемнадцать мне уже... - все рассмеялись.
  - В душе я вручу тебе первый подарок и поцелую везде, где прикажешь.
  Роковая женщина.
  - Жду с нетерпением.
  Попал ты, Андрей. Даже не надейся уснуть этой ночью! Вселенная не даст тебе погоревать всласть, бедняжка.
  - Так сколько подарков ты хочешь от меня сегодня?
  - Столько же, сколько и завтра, и послезавтра, - хищно глядя Ане в глаза, шепчу я.
  - Значит, много, - резюмировала Аня, проводя рукой по моим мокрым волосам.
  - Ты за штурвалом...
  По бокалам заструилась бордовая жидкость. Я ради приличия сходил в ванную за полотенцем и завязал его на поясе. Потом Аня в халате устроилась у меня на коленях, заранее намертво отсекая все возможности для посягательств других самок на ее мужчину.
  - За тебя, Андрей! - поднявшись, сказал Ваня. - Будь всегда таким, какой ты есть!
  - Спасибо. Интересно, а какой я есть?
  Этот вопрос чуть смутил Ваню.
  - Таким же странным, надежным, спонтанным, флегматичным, дипломатичным, творческим, задумчивым и старым в душе соблазнителем девиц, - сообразив, отозвался друг и подмигнул мне. Обожаю этого серьезного лысого дядьку!
  Бокалы с пронзительным звоном чокнулись.
  - Андрей, ты голоден? - спросила Аня.
  - Более чем!
  - Дай я тебя покормлю.
  - С ума сошла?
  - Да нет...
  - Так да или нет? - открывая рот для вилки с картофельным пюре, спросил я.
  - Ты говори поменьше, жуй побыстрее. А то я не сдержусь и изнасилую тебя прямо здесь! - Света зашлась от смеха. Видимо, хорошо мы смотрелись - два клиента психоневрологического, нашедшие друг друга.
  - Ловлю на слове.
  Насытившись, мы еще дважды выпили. За наших девушек и за оргазм. Потом вина уже не осталось, а водку дружно решили отложить на потом. В ванной зеркало так и не пришло в себя после моего горячего душа. На нем до сих пор оставались белые разводы пара, мистическим туманом скрывающие и искажающие отражения. Аня наполнила водой. В памяти всплыл Егор-Козюлька, пытающийся покончить с собой в эпицентре столь долгожданного и манящего в мечтаниях выпускного.
  - Только когда напьешься, пожалуйста, не говори, что любишь меня, - попросила она.
  - Я подумаю, - кивнул я. - А ты могла бы сказать это мне сейчас, когда мы еще более-менее трезвые? - зачем я так?
  - Еще не знаю.
  'Что ты на мне пообещаешь сегодня?'
  'Еще не знаю'.
  Я глубоко вздохнул.
  - Ваня сказал, ты поссорился со своей девушкой, - словно прочитав мои мысли, утвердительно сказала она, медленно и эротично стягивая с себя трусики. Ваня, Ваня... Говорю же, пьяный язык куда болтливее трезвого.
  И как они, женщины, умудряются одновременно выведывать информацию, думать о своем, контролировать ситуацию и вести себя сексуально? Эти совершенные создания непостижимы и прекрасны. Пролить бы свет на их мистическое мышление...
  - У меня больше нет девушки.
  - Ты умеешь любить? Сердцем? - развязывая на мне полотенце, шепнула она.
  - Я пробовал. Мне не понравилось. Да и вообще, если девушка - это вторая половинка, которая поймет, при виде которой становится легко и светло, так таких не было. А если аппарат для удовлетворения смутных надежд, грязных желаний и подростковых комплексов, то это не отношения. Это садомазо, адаптированное под современный социальный образ жизни. Не бывает любимых, Анечка. Бывают полезные. И чем полезнее, тем сильнее дорожишь.
  - Если ты так говоришь, - прижимая ко мне свое загорелое хрупкое тело, - значит, когда-то уже испытывал настоящую, духовную близость, - возбуждение мое нарастало. - Человек, не знавший этого, не способен на такие слова.
  - Возможно... - касаясь ее губ, шепнул я. Я не хотел больше слышать правду из этих пухленьких губок и поцелуями небрежно заткнул девушку. Та не обиделась. Она все отлично понимала.
  Ванна была горячей, ее согревали наши псевдолюбовные инстинкты. Аня была медленна, плавна. Вода волнами, вызванными ее движениями, билась о борта, плескалась на кафельный пол, изменой смывала отчаяние. Наслаждаясь всем телом. Каждой секундой приближающегося блаженства. Я пальцами баюкаю ее нежную грудь, в порывах внезапно проходящего по венам электричества сжимаю, целую, облизываю, в сладкой агонии стараюсь коснуться губами сосков, шеи, растянутых в сосредоточенном предвкушении губ. Заглядываю в лучащиеся сладостью, пьяные, закатывающиеся глаза.
  В какой-то момент у меня возникло ощущение, что я тону. Тону в переплетениях лжи, боли, правды и движений, ведущих к оргазму, чужому и незаслуженному, как пряник вместо кнута. Стоит лишь вспомнить о Яне, коттедже, о десятках, сотнях дней без нее, как вера начинает горчить, свет меркнет, а дыхание становится глубже, но тоньше, и душа вместе с ним уходит куда-то под землю, к темноте и слабому теплу из далеких недр планеты.
  Аня застонала, бросила голову назад, ударив кончиками длинных волос по воде. Крохотные брызги прилипли к стене.
  - Ты кончил? - спросила она, не открывая глаз. Ее телом владела судорога послевкусия. Мне хочется обнять ее и прижать крепче, чтобы согреть, поверить в реальность происходящего, разбить стену одиночества, которое мы переживали вместе, отбившись малой кровью сексуальной близости, чтобы не впустить очередного квартиранта в маленькие, израненные предательством сердца.
  - Да, милая, - соврал я.
  Девушка ложится ко мне на грудь. Я касаюсь ее плеча. Нежно. Медленно. Ласково. Она вздрагивает от этого прикосновения. Люди боятся любви. Они привыкли жить в мечте. А реальность другая. Немножко. Нет того света, как в образах смутных желаний. И когда любовь приходит наяву, ее так сложно узнать, принять, ведь должен же быть свет вокруг, и только улыбки, и только чистота и легкость. Такого не бывает. Так неинтересно. Потому что наша жизнь - лишь фантазия о фантазии, и у каждого разума эти фантазии разные. А сердце никто не слушает.
  Мудрый дон Хуан, когда уже я, наконец, заткну свой внутренний монолог?
  - У тебя когда-нибудь был парень, похожий на твой идеал? - закрыв глаза, спросил я.
  Наверное, романтичнее было помолчать, но подозрение на сымитированный Аней оргазм вкупе с алкогольным опьяненьем и общей усталостью заставляют меня говорить, чтобы не уснуть в нашей горячей одинокой ванне на пике разбитых сердец.
  - Был, - коротко ответила она. Ее голос был тих. Словно она боялась потерять что-то, боялась спугнуть, исчезнуть, проснуться. - Был... - повторила она. Просто был. И попыталась еще сильнее прижаться. У всех нас что-то когда-то было.
  Я подобрал с пола предусмотрительно оставленные сигареты и зажигалку. Закурили. Она перевернулась и теперь лежала спиной на моей груди. С белым тягучим туманом от воды над нами смешивался мутно-белый сигаретный дым, свиваясь в причудливые, о чем-то пытающиеся прокричать мне узоры.
  - Почему ты вдали от своей половинки? - снова рискнул я.
  - Не судьба, - вздохнула она, прижалась сильнее. Ее сотрясала уже знакомая мне мелкая дрожь. Волна потушила ее сигарету, но девушка не расстроилась. В этом ее стремлении приблизиться, слиться, заслужить ласку таилось что-то чудовищное, неправильное, обидное. Так напуганный ребенок цепляется за юбку матери. На миг мне показалось, что она заплачет. Нет. Аня просто молчала. Наверное, закрыла глаза. Я не видел. Я даже не утруждал себя мыслями по поводу природы ее болезненных реакций, как и моих собственных. Психолог во мне умер, так и не родившись, когда я начал писать. А потом и писатель умер, когда мне в руки попала та злосчастная книга по хиромантии...
  Все к черту! День рождения! Летнее солнцестояние! Выпускной! Я с тобой, Аня... Я тут. Рядом.
  - Хочешь, я тебе кое-что скажу? - шепнул я ей на ушко. Она вопросительно повернула ко мне голову.
  
  Во всех странах век за веком
  Измена - лекарство от человека.
  Боль вместо любви? Не нужна здесь аптека.
  Достало - иди в бордель! Терпишь, значит, калека...
  
  Она промолчала, но я почувствовал, что попал в точку. Она тоже сегодня от кого-то бежала, она тоже сегодня не желала плакать и делала вид, что все хорошо. Она была готова на все, лишь бы забыть.
  Я начал перебирать ее волосы. О чем молчим, Анюта? Я стараюсь читать по глазам. Вот только как мне тебя понять, если ты их прячешь? Или тебе на фиг не нужно мое понимание? И мои слова. Просто секс, секс и еще раз секс, чтобы хотя бы попытаться забыть и заполнить образовавшуюся в душе пустоту. Я забыл сказать Пуху, что, если мечта не сбывается, она иногда превращается в маленькое кровожадное существо, день за днем сжирающее грудь изнутри, пока не становится слишком поздно. Это в итоге и превращается в пустоту. Пустота - это там, где больше уже некому и нечего взять. От сбывшейся мечты уже нечего ждать, уже не во что верить, невозможно больше жить ради мечты... Надеюсь, Пух этого и не узнает, найдя у своей мечты главный выход или запасной вход.
  Мы пролежали молча несколько минут. Потом в дверь зашел веселый такой Славик. Он без лишних стеснений протиснулся к клозету и отлил. Я специально оставил дверь открытой. Совмещенный санузел - это неудобно, конечно, но что поделаешь?
  Славик с развратным жадным удовольствием осмотрел грудь брезгливо отвернувшейся Ани:
  - Выползайте оттуда, - скомандовал он. - Скоро уже за водку садимся! - и вышел.
  - Я бы так лежала с тобой еще очень долго, - шепнула Аня и прикоснулась к моим губам этим робким неумелым поцелуем восьмиклассницы. Теперь вздрогнул я. Это было слишком беззащитно и откровенно. - Что изменится, если я скажу, что люблю тебя, Андрей?
  Что я сделал? Нечаянно показал, что она может стать для меня чем-то большим, чем мотыльком, летящим на свет и обжигающим об меня крылья...
  Странно. Эта мысль - быть с ней вместе - была почти приятна, вызывала почти знакомые, почти радостные чувства. Почти...
  Как же нелепо, глупо и эгоцентрично думать о себе как о свете для мотылька, как о властелине положения. Защиты, смехотворные и ехидные, безумные, пускающие пыль в глаза, банальные психологические защиты от саморазрушения. Наверное, о бытии жарким светом грезят все мотыльки, уже сгоревшие в топи своей несбыточной нирваны.
  - Еще не знаю, - отзываюсь я.
  Отчего-то она улыбнулась:
  - Когда узнаешь, скажи.
  Она поднялась, спустилась на пол, начала вытирать свое роскошное тело. Я незаметно стянул презерватив и швырнул его в мусорную корзину. Вспомнился эпизод из фильма 'Сорок дней, сорок ночей', когда парень искал что-нибудь белое, чтобы залить в резинку вместо спермы и притвориться, будто кончил. Никогда не думал, что сам до такого докачусь.
  - Андрей, - Аня смотрела мне в глаза. - Это было божественно.
  Меня кольнуло это слово. Я выдавил улыбку:
  - Это правда.
  - Тебе понравился подарок?
  Я разглядывал ее милое личико. На нем было такое выражение, словно она ждала внезапного и сильного удара.
  - Это был лучший подарок, который я видел в жизни.
  - Я подарила тебе свои ноги и грудь. Ты был нежен и внимателен к ним. Если я подарю тебе сердце... - она ждала, не закончив вопроса.
  В такие моменты чувствуешь себя полным дерьмом, безвольным существом, которое боится сказать слово 'нет', чтобы не обидеть. Впрочем, без таких безвольных существ, возможно, разбитых сердец было бы гораздо больше. Или в людях вообще не осталось бы чувств, настоящих, которые стоит ценить всего лишь за то, что они есть. Тогда остались бы только два выражения: 'божественно' и 'это правда'. Ничего до и ничего после.
  - Я постараюсь быть нежным и с ним.
  Я взял ее руки и несколько минут вглядывался в витиеватые линии ладони. Хорошая девочка. Теплая, нежная, ранимая, жаждущая чего-то большего и свободно получающая это что-то... в будущем. В меру скромное, искреннее, чувственное, талантливое создание. Картины, наверное, пишет и музыку сочиняет. Всегда придет на помощь, особенно когда самой плохо. С самооценкой вопросы и много мечтаний. Претензии на статус и достаточно энергии для того, чтобы эти претензии реализовать. А вот и детеныши. Трое. С ума сойти. И крепкий брак. Уже скоро, года через два-три. Кстати, я даже не знаю, сколько этому чуду лет. Может, я иду под статью? А, уже неважно.
  Но главного не было - не было знакомого знака на бугре Солнца. Удивительный знак, который я видел лишь дважды - на руках Яны и на своих ладонях. Знак Предназначения. Учитель говорит, что последствия таких знаков невозможно предугадать или отменить. Раскинувшись широко, заходящий на бугор бескомпромиссного Сатурна, планеты судьбы, этот знак шепчет мне о неотвратимости, грядущей неизбежности. Возможно, этой ночью моя личная неизбежность с Яной догнала меня и привела к Ане как к спасительному кругу и возможности изменить свою жизнь.
  Я выпустил ее теплые нежные ладони.
  - Ты гадаешь?
  - Не обращай внимания, - я заткнул ее поцелуем. Она была самой догадливой женщиной на земле. Она не проронила больше ни слова. Может быть, потому, что планировала обсудить все волнующие темы в совместном счастливом будущем, которое возникло благодаря стремительному побегу из одних отношений в другие и которому на самом деле не бывать никогда?
  Бесконечное число секунд, которые плавают в трех минутах, я стоял позади Ани возле зеркала и разглядывал в запотевшей поверхности ее отражение. Целовал ее в волосы и плечи. Она мило улыбалась и глядела себе в глаза. Нам было хорошо. Отражениям, наверное, тоже.
  Чтоб никто не увидел, как во тьме
  Крадутся мечты.
  Чтоб никто не увидел о тебе
  Все правды и сны.
  И никто не заметил того,
  Что нечем дышать.
  Ответь, в кого верить? В кого?!
  Если некого ждать...
  Смысла жить, смысла врать тоже нет!
  На слайдах цветы...
  И в холодный звук выльется свет
  Чужой пустоты...
  От оргазмов и слов умирать...
  Хоть бы было все честно...
  Ниже грязи в дно неба втоптать
  Что приятно, но пресно...
  
  
  F
  - Еще раз за твой день рождения! - провозгласил наш пастырь Володя и опрокинул стопку. У Вовки фантазии всегда хватало. Мог бы удивить меня чем-нибудь более красноречивым! - Что там у тебя стряслось в коттедже? - Аня навострила ушки.
  Я обвел всех присутствующих затуманенным взглядом. Это напоминало эпизод из 'Мастера и Маргариты'. Абсолютно нагие красивые девушки. Парни же: кто в халате, кто в майке... а Славик вообще в чьем-то лифчике и стрингах. Свечи заменял включенный телевизор. Так выглядела наша сиюминутная спонтанная постановка Великого произведения Булгакова. Кто будет Воландом? Чур я Бегемот или Маргарита!
  - Яна изменила мне с Геной.
  - С каким Геной?
  - С тем самым. Со школы.
  - Он же вроде нормальный парень! - удивился Слава.
  - Так и есть, Славик. Так и есть...
  - И ты не сможешь простить ей измену? - зачем-то спросила Аня.
  - Я уже простил. Вот только больше так продолжаться не может! Я повешусь!
  - Ш-ш-ш... - она обняла меня. - Тише. Успокойся, - ненавижу, когда меня успокаивают!
  - Я спокоен.
  - Идемте курить! - воскликнула жизнерадостная такая Таня. Неужели вагинальный массаж так благоприятно сказался? Мы разом согласились и шаткой походкой двинулись в соседнюю комнату.
  Дождь за окном все еще накрапывал, пусть уже неуверенно и устало. Чертов дождь! Как он мне дорог! На кухне мы выкурили по сигарете, потом по второй... Девушкам наскучило, и они были отправлены досматривать фильм, дабы не мешать суровым мужским разговорам. Тем более им тоже не мешает посплетничать о своих впечатлениях.
  - Андрей, заканчивай грузиться! - Ваня затушил окурок и облокотился на спинку дивана.
  - Любопытно, как ты узнал, что я гружусь?
  - Да на тебе ведь лица нет!
  - А что вместо него? - обожаю придираться к словам, когда тема мне не нравится.
  - Ничего, - разозлился Ваня. - Что, в первый раз что ли тебя кидают?
  - Один раз не пидерас! Второй раз, как первый раз! - рассмеялся Вова. Спасибо ему за разрядку обстановки!
  - Да все это фигня! - воскликнул Славик. В этот момент лифчик на его груди сексапильно вздрогнул. - Жизнь прекрасна! Эта чертова школа наконец закончилась! Будем бухать, курить и портить девок!
  - На самом деле! - радостно воскликнул я. - Вот только что такого прекрасного ты находишь в такой жизни? - злой я какой-то сегодня.
  - Тусовка с друзьями! Веселье! Бухло! Смех! Бабы! - как по нотам выплюнул Славик.
  - А что ты предлагаешь? Сидеть и убиваться горем? - серьезно так спросил Вова. - Лучше жить себе в кайф, и все.
  - Пить нужно с радости, а не с горя, но ни одной радости не хватит на столько, сколько мы пьем, ребята! - ответил я. - Печень скоро отвалится с такими темпами. Дальше. Веселье понимается по-разному. Кто-то выходит на улицу и до полусмерти избивает тех, кто не верит в его идеалы. Кто-то ходит в походы и проводит ночи у костра с гитарой. Кто-то читает любовные романы и тащится от них. Кто-то ходит на дискотеки. Кто-то втихомолку потрахивает собачек у себя дома, - Вова хмыкнул. Пес, который сейчас зашился в дальней комнате, возможно, сделал это не просто так. - Кто-то напивается, чтобы вспомнить, как когда-то было хорошо, - Славик хотел что-то возразить, но я не дал ему такой возможности. - Женщины... Если хотите, чтобы член простоял еще хотя бы лет двадцать, лучше найти себе одну девушку, но узнать ее до конца.
  - Кого ты лечишь, романтик без романа? - Славик достал из морозилки холодненькую бутылку.
  - Да тебя послушаешь, так не пей, не кури и с ручкой упражняйся! Это даже не смешно! - возразил Ваня.
  - Ну почему же? Очень даже смешно! - улыбнулся я.
  - Можно сказать, ты не куришь, не пьешь и у тебя только одна баба? - спросил Славик. Выражение на счет бабы меня задело. Одна баба... Баба.
  - К пожилым женщинам влечения не испытываю. А если серьезно - я стремлюсь к постоянству в этом плане. Правда, не очень получается, - беззлобно ответил я.
  - Как тебе Света? - сменил тему Вован. Ваня кивнул:
  - Хорошо. Знает, как с мужчиной делать.
  - Таня тоже.
  - Наверное, я женюсь на Марине, - опасно пошутил Славик. Потом опомнился, неумело перекрестился и сплюнул одновременно. Мне оставалось только хмыкнуть.
  - А ты что, онанист мысли? - обратился ко мне Иван. - Как там, у Анюты внутри? Самая красивая из всех четверых! Если бы не твой день рождения, хиромант ты долговязый, я б ее сам...
  - Понравилась, - признался я. - Вот только я ей понравился больше.
  - В каком смысле? - нахмурился Иван. Видно было, что ему уже очень даже хорошо. Еще стопки две-три, и кто-нибудь обязательно обнимется с унитазом, а выражать мысли станет невозможно из-за неуправляемого языка, и все разойдутся по комнатам. Там и уснут. Жизнь - веселая штука!
  - Похоже, втюрилась она в меня.
  - Да ты шо? Когда свадьба?
  - Еще не знаю, - эта фраза меня бесила, но почему-то я снова и снова употреблял ее. - Она не девочка, а картинка. Вот только что она от меня получит, чем я смогу быть ей полезен? Я отчаявшийся романтик. По-моему, вещи несовместимые.
  Вова пожал плечами:
  - Из отчаявшихся романтиков обычно получаются хорошие черные юмористы. Черный юмор не нравится - прекрати отчаиваться и будь романтиком либо стань черствым пофигистом и наслаждайся своей болью, как последний мазохист.
  - Докуривайте, короче. Я в туалет и водку дальше разливать, - Славик исчезает из обозримого пространства.
  - Я тоже в зал к Таньке пойду, - Вован вышел и плотно закрыл за собой дверь. Еще один злостный романтик. Видите ли Танька у него уже важнее общения с друзьями. Стыд и позор!
  - Сам-то как? - воспользовавшись минутой наедине, спросил я Ваню.
  - Нормально вроде, - вздохнул он. Он уже два года тащился по одной девчонке и никак не мог ее отпустить. У нее был парень. У нее было много внимания со стороны других парней. У нее была необъяснимая, но мощная харизма и задорный, не уходящий с появлением трудностей юмор. Я тоже когда-то любил ее. Но это было слишком давно, чтобы вспомнить. Зато такое прошлое нас здорово объединяло с этим веселым, напористым и уставшим в душе парнем, который в свои девятнадцать успел побывать и авторитетом на районе, и директором фирмы, и работником завода, и мастером ролевых игр.
  - Ты, наверное, единственный здесь, кто способен меня понять, - признался я. - До Славика с Вовкой не достучишься. Слепому не объяснишь, как выглядит солнце.
  - Зато они могут чувствовать летом, как оно греет, а зимой скучать по нему.
  - Верно. Как думаешь, мы с тобой слепые?
  - Тупые мы с тобой! - насмехается этот искрометный кусок накачанного мяса с удивительно чутким и ранимым сердцем. - Но что поделаешь? Сердцу не прикажешь...
  - Гляну, кто там звонил, - я взял с подоконника мобильник. - Пять пропущенных.
  - Кто? - заинтересовался друг.
  - Дважды Яна, потом Вика, Беля и Пух.
  - Перезванивать будешь?
  - Зачем? - искренне удивился я. - Обана! Три СМС!
  - Читай, - попросил Ваня, - если там ничего личного.
  - Сейчас посмотрим, - кивнул я. - 'Дорогой, ты где пропал? На звонки не отвечаешь. Везде тебя ищу, у всех спрашиваю... Хочу ответа, и тебя...' - было чувство, словно все мои органы вырезали из тела и выкинули в тридцатиградусный мороз за порог, чтобы рота агрессивных бойцов топтала и кромсала их грязными сапогами под кровожадное улюлюканье комбата. Начало подташнивать, впервые за вечер.
  'Яна, не поднимай!'
  'Иди ко мне, малышка! Скажи, что любишь меня!'
  'Люблю тебя...'
  - Яна тебя динамит?
  'Почему ты вдали от своей половинки?'
  'Не судьба'.
  - Да, - кивком ответил я, кашлянул и открыл второе сообщение. - Беля: 'Как ты там? Здесь все за тебя волнуются. Скучно. Вика как назло уснула раньше времени, а дом превратился в последний траходром! - Ваня загоготал. - Звони, если грустно станет', - я удалил смс. - О Яне ни слова.
  - Да что ты волнуешься?! Остынь и забудь о ней!
  'Куда ты собрался?'
  'Продолжать вечеринку'.
  'Остынь!'
  'Там Яна с Геной'.
  До какого состояния мне сегодня нужно остывать? Я через силу смолчал.
  - Третья от Марты. Читаю: 'Андрей! Где ты делся? Яна вся заплаканная закрылась в комнате и не выходит. Что случилось? Отзовись!'
  Мне стало мерзко. Что-то ударило в грудь и сжалось внутри зимним сиротливым холодом.
  - С чего бы это, интересно, она ревет? - хмыкнул Ваня.
  - Кто-то, скорее всего, проболтался, что я все знаю.
  Я сосредоточился и непослушными пальцами набрал Марте ответ: 'Все хорошо. Пришлось уехать. Успокой, пожалуйста, Яну. Еще раз с праздником! Удачи!'
  Когда я отправлял сообщение, было горько. Нет, горчицу в сигареты не добавляют. Да и не та горечь это была. Горько, оглушительно горько было во всем теле. Я положил мобильник на стол рядом с переполненной грязной пепельницей.
  - Ладно. Пошли выпьем!
  - Пошлить не стану, а выпью с удовольствием! - попытался шутить Ваня. Балкон был по-прежнему открыт, и в комнату невидимой дымкой немого наблюдателя лениво вваливалась прохлада дождливой ночи.
  - Андрюша, тебе плохо? - Аня метеором пересекла всю комнату и оказалась возле меня.
  - Нет, Солнышко. Все хорошо, - лишь через мгновение я осознал, как назвал Аню. Как все запущено...
  - Может, поставим что-нибудь серьезное? - кивнув на DVD-проигрыватель под телевизором, спросил Вова.
  - Порнушку, например, - пьяным хохотом предложила Марина. Как мало нужно, чтоб ее споить! Мечта любого нехорошего сексофила. Интересно, а бывают в природе хорошие, добрые сексофилы? Не знаю. Не доводилось встречать ни тех, ни других, кроме, пожалуй, себя самого местами. Жаль, не догадался с собой в зеркале поговорить! Хотя нет, боюсь я последнее время с сексофилами общаться!
  - Давайте лучше в карты на раздевание! - предложил Славик. И это предложение переломило ход истории. Не в его пользу.
  На раздевание в карты в наше время играть уже неинтересно. Те, кому нужно, и сами разденутся, и других разденут. Иногда, когда обществу открывается иллюзорная свобода в не особо интересных для политиков вопросах, наступает временный хаос. Когда развалился СССР, в котором, как известно, 'секса не было', молодежь начала остро осознавать вкус жизни, а, вернее, незапрещаемый больше вкус чужой плоти. После стольких лет свободы радоваться ей уже особо не хочется. Пресытились. Приняли. Проглотили. Теперь мини-юбки по десять сантиметров от талии стали больше чем-то обыкновенным, нежели восхитительным и новым. Вот и игры на раздевание перестали быть особо популярными. Но мы все же играли. Мне даже пришлось натянуть на себя все свои мокрые вещи. Заставили, дорогие и любимые.
  Мы со Славиком вышли покурить. Я от души смеялся, глядя на него. Тот в одних тапочках (и то насилу разрешили) первым вышел на балкон и поежился. Приятелю сегодня слишком не везло в карты. На его счастье, на дворе лето, а не тридцатиградусный мороз!
  - Что будешь делать, если еще раз проиграешь? - усмехаюсь я, закуривая. Славик глядит на меня затравленным взглядом и резким движением стряхивает пепел с сигареты.
  - Что делать будешь, что делать будешь... - передразнивает он меня обиженным тоном. - Что скажут, то и буду! - он по-детски надувает щеки.
  - Стриптиз тебе уже не станцевать! - шучу я. - Зато можно еще депиляцию устроить, будешь совсем-совсем голенький и миленький!
  - Да пошел ты! - еще сильнее мрачнеет Славик, выкидывает сигарету и уходит.
  - Сам кричал, давайте на раздевание, давайте на раздевание... - напоминаю я, пока дверь не захлопывается. Само собой, на его месте мог оказаться я, и тогда бы он надо мной потешался, но сегодня, похоже, мне везет. По крайней мере последний час.
  Настроение было легким, пушистым, едва уловимым. Было хорошо. Веселая пьянка. Выпили за вечер, вернее, за ночь, немало. Примерно столько же осталось. Пробьемся! Даже если большинство не выдержит алкогольного напора и пойдет спать, я на сто процентов уверен в Славике, с которым мы будем пить всю оставшуюся ночь, под утро петь похабные песни заре под гитару с аккордами, а днем нас найдут бессовестно уснувшими в остатках закуски. От этого настроение поднялось еще выше, и я внезапно, сам не поняв, по какому такому поводу, расхохотался.
  Смех гулким эхом прокатился по всему двору, в котором сквозь лобовые стекла фанатично поскуливали разными цветами огоньки автомобильных сигнализаций. Похоже, в квартире меня услышали и не заставили себя ждать. На балкон протиснулась Таня с налитыми здоровьем и сексом чашечками грудок. Впрочем, там были скорее пивные кружки, чем чашечки, но это не столь важно. Таня была номером вторым по невезучести после Славы - на ней еще оставались трусики и туфли. Следом ввалилась вся банда. Стало тесновато. Впрочем, учитывая контекст полуобнаженных тел - в самый раз. Можно теснее. Аня прижалась ко мне, незаметно для всех, как ей казалось, играя языком с моим соском.
  - Кто тут ржал? - с таким выражением, словно вопрос был 'кто здесь убил мою маму', насупившись, спросил Вовка. У меня новый приступ смеха.
  - Понятно, - словно вынося приговор, плюнул парень, демонстративно от меня отворачиваясь. Сам рассмеялся. Актер хренов! Не могу я с него!
  - Доиграли партию? - спрашиваю я, оглядывая алконавтов.
  - Разве сам не видишь? - симпатично стрельнув глазками и приподняв бровь, бросает Таня. Вот уж где искусительница! Да и искушать ей, мягко говоря, было чем.
  - Темно здесь, - улыбаюсь я, впиваясь взглядом в ее грудь. - Разглядеть не могу! - Аня локтем бьет меня под ребра.
  - Так ты на ощупь попробуй! - заводится Таня, некультурно облизнув губы.
  - Я те дам на ощупь! - усмехнулся Володя, стоящий позади девушки. Он оплел пальцами ее животик и через плечо потянулся к ее губам.
  - Фу! - отплевывается девушка после поцелуя. - Больше с пьяницами не целуюсь! - после этого видится уже привычная картина, когда Вова начинает щекотать подругу, а та в ответ старается надавать парню побольше оплеух, которые едва ли комара прибьют.
  'Словом, потешная ночка нас ждет', - подумал я, выталкивая возбужденную Аню, вознамерившуюся сделать мне минет прямо на балконе, вслед вдоволь накурившимся собутыльникам.
  Вован, Ваня и я, не сговариваясь, направились на кухню, где была накрыта 'поляна'. Там встретили Славика, прячущегося от своего позора. На столе все как надо. Культурно и красиво. Правда, для полноты образа не хватает вина, которое было употреблено в первую очередь. Марина заглянула к нам, скривилась от вида разливаемой по стопкам водки, вытянула изо рта чупа-чупс и невинным голоском спросила:
  - Нам что, без вас играть?
  - Пойдемте пить, дети мои! - низким папским голосом пытается вразумить девушку Вован. Он является главой наших 'свято-****ских приходов' на флэтах, исправляя демографическую проблему. - Да услышит глас мой наставительный та часть извращенной твоей головки, что может принять правильное решение и упиться сиим божественным напитком в компании таких же уродов, как я! - он картинным жестом указал на бутылку и округлил глаза.
  - Владимир, думаю, у нее нет и быть не может головки! - серьезно так вторит тем же низким замогильным голосом Ваня. Марина бледнеет.
  - Я проверял, - включается третий голос Славика, не уступающий двум другим. - Искал, искал... Не нашел! - теперь она зеленеет. - Но у меня ведь так мало опыта по сравнению с вами, отец! Может быть, вы сами согласитесь...
  Марина кидает на Славика испепеляющий взгляд. Красная от раздражения, она демонстративно уходит, кровожадно разгрызая бедный чупа-чупс, который в ее глазах сейчас символизирует весь мужской род.
  - Хреново, значит, искал, - завершаю я, и все мы покатываемся от хохота.
  - Играйте! - кричит Марине вдогонку Ваня. - Скоро подойдем!
  - Ребят, - озадаченно морщусь я. - Это, конечно, круто, что они сами друг дружку разденут, но...
  Володя понял мою мысль.
  - Не бойся, сын мой! - продолжая играть роль, он заставил сделаться серьезным свое раскрасневшееся лицо и поднял стопку. - Ибо напиток этот поможет нам на сложном пути растления дочерей моих! Однако, если они займутся богомерзким делом баба-с-бабой-блудства, мы сможем им доказать, что у нас тоже есть дела, которыми мы можем заняться без них! - на последнем слове он склоняет голову к груди и говорит неизменную финальную фразу: - Да будет тык!
  - Надеюсь, ты о коллективном онанизме говоришь? - пугается Славик.
  - Анархист! - вскакивает со стула Вовка, гневно тыча указательным пальцем в обнаженную грудь Славика. Стул с грохотом валится на пол. - Еретик! Да как ты можешь при мне, Отце святом, о вещах подобных упоминать?! Хотя... - он задумчиво чешет подбородок. - Нет, гейская оргия интереснее.
  - Сгинь, оборотень! - кричит Славик, обхватывая руками табуретку, на которой сидит, и всем видом своим показывая, что ни под каким предлогом не оторвет от нее зад.
  - Мы когда-нибудь пить будем? - сквозь смех вопрошает Ваня.
  - Да. Несомненно, - кивает Володя, вернув свой обычный голос. - Выпьем за то, что у Славика после моих слов встал! Да будет тык!
  Она устала. Она ждет чего-то.
  Она угодила на свежую воду.
  Она чуть не пропала. В дни вмещаются годы.
  Она ждет, она ищет, она любит свободу.
  Она тихо плачет, у берега стоя.
  Она не захочет плыть в одиночку.
  Нет ей тепла, света нет и покоя.
  Душа моя плавится тлеющей точкой...
  
  G
  - Володя, а сделай-ка мне татуировку! - прошу я.
  - Ты как, трезвый? Жалеть не будешь?
  - Нет, не буду.
  - Что бить, уже выбрал?
  Я кивнул, отрываясь от монитора. Показываю Володе красную свастику, нарисованную по часовой, символизирующую движение 'на жизнь'. Ложусь на массажный стол, адаптированный Володей под свои грязные татуировочные потребности. Машинка тихо зашуршала, впилась в кожу.
  - Дорогой, ты уверен? Тебе не больно? - Аня все время, пока Вова работал, сидела рядом и смотрела на меня так, словно меня пытали.
  - Нет, почти ничего не чувствую.
  - А почему именно Свастика? Могут неправильно понять.
  - Их проблемы, - пожимаю плечами я. А в голове уже вертится вопрос: уж если татуировка на всю жизнь и школа закончилась, оборвав прежний этап жизни, и Яна ушла из моей жизни, освободив огромный кусок моего жизненного и мысленного пространства, отчего бы не задуматься насчет нового имени?
  - Засыпай, мой золотой, - Аня положила теплую ладонь на мою голову, и я под гул в голове и жужжание машинки послушно закрыл глаза...
  Я увидел гору, высокую гору по имени Кайлас. Эта гора существует во всех мирах и во всех измерениях, являя собой ту связующую нить, на которую Творец нанизал драгоценные кристаллы Вселенных. Мне стало стыдно быть рядом со святыней, будучи таким смятенным, нетрезвым, грязным, потерянным. И в этот миг я обрел ясность. Яркое свечение переместилось с пика горы и стремительно, как пуля снайпера, влетело мне между бровями. В этот миг Андрей умер навсегда и кто-то иной пришел на его место...
  Звуки вернули меня в сознание. За стеной развлекался народ. Судя по всему, по их личной индивидуальной программе намечалась оргия. Я почти протрезвел, но тело, удобно устроившееся на диване, зверски клонило в сон. Я даже несколько раз снова отключался под нежный шепот Ани, уплывая куда-то в рваный сумбурный сон. А еще временами я осознавал, что теперь на моей пояснице будет древнейший духовный символ, и искренне улыбался. Да, татуировка будет со мной всегда. Да, она дает силу. Да, я лучше сделаю татуировку, чем искромсаю себя о стенку за все чувство вины, стыда и тоски, что грызет сейчас изнутри мою сильно сдавшую измученную тушку.
  Работа закончена. Не слушая причитания Володи о дружбе и просьбы 'забить', я заплатил ему, потому что знал, что всегда нужно что-то отдать, если собираешься что-то взять. Команда 'не мочить примерно неделю, пока не начнет шелушиться, мазать по утрам гентомицином, не чесать, не сдирать корку, не потеть, не задавать дурацкие вопросы' была ответом на все мои ментальные словесные блуждания.
  Мы выпивали, танцевали, раздевались, развлекались, фотографировались. Наверное, ребята решили выкинуть видео о похождениях 'школьниц' в Сеть - по крайней мере я застукал в туалете Славика, настраивающего камеру.
  - Что ты медлишь, дорогой?
  Мы спрятались ото всех в Вовиной комнате. На мягкой Вовиной кровати. Аня была голая, жаркая, пьяная. Отвратительно хорошо перекликающиеся между собой определения. Ее тело закуталось в вихрь разбросанных смявшихся одеял.
  - Иди ко мне! - сладость ее слов была осязаемой, теплой, созревшей... и противной. Потому что вместо Ани я видел Яну. Девушка уловила мои колебания и приподнялась на локтях, попыталась заглянуть в глаза. Я отвернулся. Книжная полка, заваленная разным барахлом вместо, непосредственно, книг. Рисунки на стенах, талантливые эскизы татуировок. Окно. Его мелким дождем вылизывает ночь. На столе тускло горит лампа, обращая внимание на беспорядок в комнате, выдергивая из сумрака очертания дыма от дотлевающей сигареты в пепельнице и лифчика, игриво свисающего с люстры. Последняя деталь интерьера вовсе лишает меня покоя. Я без злости, но, тем не менее, весьма грязно выругался. Шепотом, еле слышно. Положил надорванную упаковку презерватива на белоснежную простыню, вновь натянул так и не успевшие толком высохнуть после дождя трусы. Подошел к окну.
  По дорогам лениво ползают машины, вырывая себе путь из ночи острыми иглами фар. Даже отсюда фантазия щедро одаривает меня промозглостью и холодом, что воцарились по ту сторону прозрачной преграды, и заставляет невольно поежиться. У Вовиных соседей за стенкой сегодня тоже веселье по случаю дня бутылки, выпускного или чьей-то опасно хватающей на все потребности зарплаты. Ревет, улюлюкает, чихает и кашляет нездоровая русскоязычная музыка, подвывают господа отдыхающие. Шепот ночного ветра достойно подыгрывает концерту сливающейся с общим гамом лениво посвистывающей флейтой. За противоположной стеной безудержно хохочут и пошлят мои проверенные временем собутыльники.
  Я спиной чувствую ее взгляд. Непонимающий. Нетрезвый. Начинающий беспокоится. Чувствую, но игнорирую его. Отчего-то я получал определенную долю радости, держа Аню в замешательстве, гадая, что же она скажет, что спросит или так и будет сидеть на кровати, свесив вниз ноги с чисто удаленными с них несмелыми намеками на волосяной покров, так ничего не сказав и не удосужившись даже достать с люстры свой бюстгальтер. Да, я сволочь. Я даже не знаю, когда так стало. Или так всегда было? Нет. С Яной еще нет. Секунда с пустотой из телефона у уха на четвертом этаже коттеджа... Запах Аниных духов, пота, сигарет и моей подступающей рвоты. Нет, плохо мне не было. Физически, по крайней мере. А вот душа моя порывалась уйти, сдаться своей боли, которая снова выплыла наверх. Яна, Яна... Твою мать!
  - Любимый... - Аня поднялась. Решилась-таки. Зачем?
  Я резко повернулся и жестом руки оборвал ее. Не стоит, девочка. Не стоит принижаться. От этого лучше никому не станет. Она, нагая, так и осталась стоять посреди комнаты. Раскрытый презерватив беспомощно соскользнул с кровати на теплый пушистый ковер.
  Нет, дорогая девочка моя. Не будет хеппи-энда. Да и если вдуматься в само слово 'хеппи-энд' - 'счастливый конец', невольно приходят на ум пошловатые ассоциации. Или это мой сарказм зашел слишком уж далеко? Может быть. В любом случае конец счастливым быть не может, потому что это всего лишь конец. В нем уже нет ничего, что поддалось бы изменению. Это момент, когда представляется возможность решить, были ли проведенные вместе часы прожиты зря. А мы с тобой, Анюта, не так уж много прожили рядом, чтобы жалеть хоть о чем-то. Я потянулся и выключил лампу. Комната упала во тьму. Лишь противный фонарь нагло выплевывал тонкую полоску света на белый потолок. Я отгородился от него шторой. Как легко говорить, когда не видишь глаз собеседника. Особенно если приходится говорить что-то, что сказать трудно. Мне нечего было сказать, но я все равно предпочел тьму жалкому подобию безжизненного электрического света.
  - Андрей, милый, что с тобой?
  Она нежно, отвратительно нежно обняла, прижалась ко мне. Тепло ее тела, касающегося моей кожи, надломило что-то во мне. Испортило. Сгноило. Освободило. Я в порыве внезапно нахлынувших чувств обнимаю ее, крепко-крепко прижимаю к себе. Целую волосы, шею, плечи. Стараюсь в кромешной тьме найти ее глаза.
  К нам постучали. Дверь резко распахнулась.
  - Хватит пыхтеть! - заорал Ваня. Шатаясь на ногах, в одних семейниках и майке. Классика. - Пить идем!
  Я правильно нашел ее глаза. И улыбнулся.
  - Ты в порядке? - улыбнулась в ответ она.
  - Да. Я... - наверное, я хотел ей в чем-то признаться, сказать ей что-то важное, но Ваня хохотнул и стремительно захлопнул дверь. Я утратил ее беспокойные карие глаза.
  - Они там на звезды смотрят! - услышал я из-за стены насмешливый голос Вани.
  - Вот как это теперь называется! - заржал Славик.
  Мне стало противно. Но в этот раз от того, где я нахожусь и зачем я здесь.
  - Пойдем, - Аня поцеловала меня, включила свет и начала одеваться. Люстра без лифчика стала обычной и неинтересной. Резинка из латекса одиноко валяется в объятиях пушистого теплого ковра, всеми брошенная и забытая.
  Потом мы Пили с большой буквы 'П'...
  В телевизоре мелькают рисованные персонажи, то и дело травя какой-нибудь жестокий прикол прокуренными и пропитыми гортанными голосами. Вот только смысла шуток в силу опьяненья я не понимаю. Аня прижалась ко мне и шепчет что-то. Я пытаюсь сконцентрироваться на ее голосе и понять, чего же она от меня хочет, но звуки мультика мешают. Я повернул голову, чтобы посмотреть, чем заняты остальные. Славик прилип к Марине. Их губы то и дело издавали свистящие хлюпающие звуки, которые тонули в остротах из телевизора. Ваня со Светой куда-то делись. Таня тыкалась обнаженной грудью в лицо Славика, занятого Мариной. Володя отключился прямо на полу, рядом со свернувшейся в калачик несчастной и перепуганной собакой. Аня, похоже, рассказывала мне свою личную роковую сексуальную драму, которая привела эту красивую добрую несчастную душу в мои непрочные кратковременные пьяные злорадные объятия.
  Что мы делаем? Чем занимаемся, не стесняясь, не боясь, не задумываясь, не виня друг друга? Неужели это и есть то, чего мы так хотели, так долго ждали? Это и есть свобода? Свобода от всего?
  Нет.
  Только от комплексов. Но не от себя самих. Нет. Даже близко - НЕТ!
  Аня рассмеялась чему-то из своего хаотичного монолога, а потом ее пальцы скользнули по моему выбившемуся из сил телу и углубились в трусы. Я словил ее руку, оттащил от онемевшей, но начинающей возбуждаться плоти и, поцеловав девушку в лоб, поднялся, размашистым неконтролируемым шагом двинулся на кухню. Подальше от этих людей, души которых соскучились по беззаботному и бездумному миру животных, не выдержав ответственной тупиковости мира человеческого. Подальше, чтобы не видеть, как мы похожи.
  Бревно зудит в моих глазах, картинка плывет и не фокусируется. Вкуса у сигарет нет, лишь белый дым то и дело срывается с моих губ, иногда попадая в глаза. Тогда они болят и слезятся. Что-то горькое и обессиленное нерешительно рвется наружу: криком, стихом, ударом, спермой, желудочным соком. Мобильный на столе завибрировал. Я не сразу понял, что это за звук и откуда он идет. Рука ватными пальцами схватила телефон.
  - Да! - ответил я на автомате.
  - Андрей... - зато голос я сразу узнал. И содрогнулся.
  - Привет... Солнышко.
  - Где ты?
  Пауза.
  - Я? У друга на квартире.
  - Почему ты уехал? - я не услышал, я почувствовал, что она плачет. Кухня тускло освещена единственной включенной лампочкой под потолком. Сигарета дотлела в пальцах, заставив меня ругнуться.
  - Решил... что там... больше нечего ловить... - мой голос спотыкался, тонул в пьяном дурмане попыток генерации мыслей и их перекодирования в слова.
  Она молчала.
  - Мне Марта писала... Почему ты... плакала?
  - Потому что я такая... - телефон выпал из моих рук и гулко ударился о пол. Я поднял его. На первый бухой взгляд корпус был цел. Когда я снова поднес трубку к уху, то сначала подумал, что связь прервалась. Нет. Среди тишины где-то вдали были слышны всхлипы.
  - Яна... Солнышко... Перестань плакать... Ты же знаешь... Я не могу видеть... женских слез...
  - А ты их и не видишь, - печально возразила она. - Ты уехал из-за меня? - что такое ложь? Есть ли вообще правда?
  - Да нет, - по привычке сказал я. Пусть выбирает, что ей больше понравится. Я жестокий? Да нет. Я просто немножко больной. Любовью. А это неизлечимо.
  - Прости меня, - попросила она.
  Я странный, запутавшийся, я заблудился? Да нет. Я просто живой человек, взрослеющий и пытающийся быть честным с самим собой в паутине безумных нулевых.
  - Я уже прощал.
  Тишина.
  - Я ненавижу тебя, - это я.
  - Я тоже, - всхлипнула она.
  Всхлип.
  Тишина.
  Всхлип.
  - За книгу... спасибо, - наконец выдавила она.
  - Ты первая... кому я ее показал... - язык заплетается, мысли путаются. - Никто еще не знает... что ее напечатали...
  Дверь открылась. В кухню вплыла Аня.
  - Андрей, дорогой, заканчивай разговаривать! Пойдем!
  Яна слышала. Но ничего не сказала. И это было самым страшным. Я разом пожалел о том, что вообще встретил Аню. Черт! Да чего я хочу? Яна... Аня... Я идиот? Да нет... Просто я ищу не женщину, а доказательство того, что я безнадежно виноват и меня невозможно любить.
  - Я люблю тебя, - шепнула Яна и прервала связь.
  - Кто это? - Аня устроилась у меня на коленях.
  - Ошиблись номером, - я вру. Я нагло, противно вру! Зачем? Да просто так! Я редко в жизни врал без цели. Пришло время учиться! Ложь - это когда от твоих слов в итоге плохо становится только тебе. Вряд ли мне может быть хуже, чем сейчас. Нечего терять, нечего дарить. Что делать, твою мать? Что делать мне? Ответь!
  - Где резинки? - спросила Аня, страстно целуя меня. Губы обожгло ее слепым кроличьим желаньем.
  - Забыл в ванной. Сейчас схожу.
  Протопав до ванной, я во внезапной судороге склонился над толчком. Потом закрыл дверь на замок и минуту с интересом рассматривал бывшее содержимое своего желудка. Лет пять назад в этой квартире был мой первый нормальный ночной флэт. Тогда был день рождения Славика, и мы все дружно наклюкались до чертиков. Я стоял тогда на том же самом месте, что и сейчас, и клялся себе, что больше не выпью ни одной капли. Все новое - это хорошо отмытое старое. Вот только в чем мне поклясться сегодня, особенно учитывая то, что не сдержал свое прежнее обещание?
  Я выдавил на язык колючей мятной пасты и долго полоскал рот. Потом подобрал презервативы и вышел.
  - Да... Да... ДА! - Аня стонала. Не очень громко - стекла пока оставались целы. - О Боже! - но и не так тихо. В соседних комнатах было слышно. Оттуда вторили схожие симфонии. - Андрей! Да... А-а-а... А-А-А! - кричала, жадно глотая воздух. - Еще! Еще! - она кричала. - Я обожаю тебя! - кричала, как обычно можно кричать только по киру. - А-а-а! ДА! - или по-настоящему сгорая от чувств.
  - ДА! - она кричит, я молчу. - Назови меня маленькой шлюшкой!.. - любопытно, кто из нас двоих шлюшка? - Да! - движения без мыслей, без прошлого, без будущего. - Грубее! - без настоящего. - Да! - кричала. - ДА! - без надежды. - Как я тебя хочу! - без меня. Все еще кричала.
  - Обожаю! - кричала. - Я твоя! Делай, что хочешь... со мной! - КРИЧАЛА. - Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! - снова, и снова, И СНОВА, И СНОВА КРИЧАЛА... КРИЧАЛА! КРИЧАЛА! Кричала...
  Потом глубоко судорожно вздохнула. Ее тело вздрогнуло, выгнулось, на секунду напряглось еще сильнее, потом расслабилось. Ее тело. Всего лишь ее тело. Тушка. Оболочка чего-то большего, чего-то мудрого... Чего-то спящего глубоким и бесконтрольным, грубым сном.
  Я открываю глаза. Тусклый свет настольной лампы обжигает их. Замечательная упругая грудь, миловидное личико с размазавшейся косметикой, ногти с ярко-красным лаком, царапающие меня во вспышке экстаза. Спасибо тебе, Аня, что ты кричала. Ведь я не уверен, что шептал, одними губами шептал именно твое имя из трех букв.
  - Я люблю тебя. И хочу быть с тобой! - судорожно выдохнула она. На этот раз уже тихо, устало. Бойтесь женщин, знающих, чего они хотят!
  - Нет в мире ничего страшнее, чем захотеть вдохнуть... когда грудь уже полна только что набранного воздуха... - борясь с быстрым дыханием и истошно колотящимся сердцем, тихо отозвался я. Сомкнул губы на ее губах. Встретил языком ее язык. Постарался убить мысли внутри своей больной замутненной головы.
  Мы отдохнули и продолжили снова. Наши движения отдаются и вторят друг другу, идут на встречу и принадлежат партнеру. Еле живые, нетрезвые, бегущие от своих страхов и болей, мы сейчас вместе, мы будто счастливы вместе на берегах своих несбывшихся надежд. Татуировка кровоточит, оставляя на сбившихся простынях рунические знаки и сюрреалистические фигуры. Запах пота, желания, водки, смазки, табака.
  Звук ее дыхания давит, с каждым новым толчком погружая меня куда-то вглубь кровати. Ее бедра нежно и грубо оплели меня, словно удав, медленно удушающий свою жертву, скользя вдоль намеченных природой, рефлексами и Камасутрой параллелей. Грубое, грустное подобие любви ради реальности, в которой нет места воспоминаниям, радости, мечтам и настоящим чувствам. Побег из одурманенного сейчас к волшебным теплым далям. Туда, где свободно и нет больше тревоги, где отсутствуют отголоски грубой советской материалистической убогой Вселенной. Туда, где чувствовать себя птицей в облаках так же обычно, как пить кофе по утрам. Туда, где можно гулять голышом под дождем по берегу бушующего моря, где можно любить листьями на осенних тропинках и звуком грозовых раскатов, холодным морским бризом и теплотой звездных туманностей, где всем и каждому приходит облегчение и принятие. Где все-таки есть то самое пресловутое дармовое счастье, из которого никто не уходит обиженным. Где каждая заблудшая душа находит приют и кров на заботливых, нежных, исцеляющих и легких ладонях Бога. И вся галактика становится одной большой периной, баюкающей изрезанное и замерзшее в вечном шоке жизни создание. Там, где спокойно и тихо. Где память способна только греть и жалеть, где будущее непредсказуемо и прекрасно, где настоящее в наивных розовых очках с чашкой кофе и дымящейся сигаретой на балконе в поисках рассвета...
  Я ощущаю нечто влекущее, заставляющее быть здесь и сейчас каждой клеточкой своего тела, каждой гранью души. Обманчивое впечатление будущего оргазма, идущего по кругу всю мою жизнь, оргазма без цели, значения, продолжения. Я привык к таким впечатлениям - забывающимся чуть раньше рассвета, а потом вновь и вновь приходящим с каждой новой женщиной, которой тоже не хотелось стать ближе, отбившись малой кровью сексуальной близости. Найдя компромисс между стремлением души и метаниями ума. Оставляя все недосказанное и полное для своей внутренней пустоты, чтобы хоть на время, до рассвета, накормить эту сквозную черную дыру под ребрами, оставшуюся от воплотившейся однажды или не сбывшейся мечты о любви.
  В полумраке комнаты ее тело движется необузданным, страшным, неукротимым зверем. Ее волосы, длинные, распущенные кривой дугой, мелькают передо мной, с каждым оглушительным движением донося до меня потухающий аромат нанесенных в какой-то другой жизни духов. Ее правая рука скользит по моей щеке, холодным сосредоточенным огнем лизнув ее, ныряет куда-то под подушку, острым капканом маникюра, будто крюком, цепляется за шею. Прижимается всем телом, впиваясь упругой грудью в мою грудь, словно в надежде пробурить две дырки к сердцу, что умеет и хочет хоть что-то почувствовать.
  И перед оргазмом я шепчу любимое и страшное женское имя из трех букв...
  Ее кожа горячая снаружи. Холод идет изнутри. Мы лежим рядом. Дыхание сбито. Говорить глупо. Думать - тем более. Потом она ставит засос на небритом подбородке и спускается. Ниже. Еще ниже. Горло. Ниже. Грудь. Неотвратимо ниже. Неизбежно, унизительно, возбуждающе, правильно, спасительно ниже.
  За окном зачинался рассвет. Дождик доливал последние капли перед тем, как сгинуть в задорном свете нового, чистого, не помнящего прошлого дня.
  'Помнишь, как мы встретились под дождем?'
  'Да. Как сейчас помню, вы с Мартой топаете босиком по лужам возле Немиги'.
  Глаза Яны перед глазами. Аня все ниже и ниже.
  'Мы встретились и поехали ко мне домой. И выпили. И у меня, конечно, развязался язык'.
  'И меня сильно задело то, что ты рассказала тогда о своем романе на отдыхе'.
  Жизнь - как этот минет. Кто-то старается, отчаянно желая понравиться, кто-то испытывает удовольствие с отчаянием от личной драмы пополам. А детей-то все равно не бывает.
  'Как давно это было. А ты все помнишь'.
  'И ты помнишь. Это было здорово. На самом деле'.
  Губы этой восхитительной девушки хищно баюкают мой член в своих ласковых объятиях.
  'Хочешь совет? Если она тебе не нужна, можешь ответить. Если жить без нее не можешь - скидывай, отключай телефон и забудь'.
  Аня сосала, и ей было хорошо оттого, что она делает это для меня. А мне было больно от себя самого и от того, что Аня, эта красивая, страстная девушка, сейчас со мной...
  'Все это время мне тебя не хватало'.
  Я протянул руку к столу и выключил лампу, погрузив мир, мой маленький заблудившийся мирок в спасительную темноту.
  'Думать о том, кто любит сильнее, кто может изменить, кто разлюбит первым, - это глупо'.
  'Лучше поверить в любовь, которой на самом деле нет'.
  Аня двигалась где-то внизу. Я не видел. Мои глаза, по которым в одночасье заструились слезы, внимательно изучали потолок, где свивали свою абстракцию тонкие иглы одиноких уличных фонарей, терзающие мою темноту сквозь неплотно закрытую штору. Дождь за окном прекратился, оставив мою раненую тьму в тишине.
  Семя вырывается из меня. Миг тепла, вибрирующего в теле удовольствия. Снова с поверхности я, набрав воздуха, ныряю ниже, и ниже, и ниже... В бесконечную глубину пустоты. Пустоты без мечты. Оказывается, я не мог видеть Аню, потому что она была слишком высоко, а я медленно, но верно, день за днем, месяц за месяцем, погружался, и, чтобы всплыть, кислорода уже не хватит, а до дна доплыть невозможно. Его просто нет. Бесконечный путь. Дальше пройдет тот, у кого больше кислорода в баллоне за спиной, кто выносливее и бесчувственнее, тот, кто реже дышит. Кто, как и все остальные, ни к чему в итоге не придет.
  - Тебе понравился этот подарок? - так задорно и бесстыже рассмеялась Аня. Мне нравился этот смех. Она была весела и предельно распутна.
  - Это было божественно...
  Аня прильнула ко мне.
  - Полежи немного, - попросил я. - Я скоро вернусь.
  Я осторожно прошел на балкон мимо спящих Светы и Вани. Стянул с веревок свою одежду. Холодная ткань охладила тушку, а вместе с ней и разум.
  - Кто там остался? - указав на дверь, шепотом спросил Славик.
  - Аня.
  - А ты чего?
  - Курить, - соврал я.
  - Марина ушла.
  - Почему?
  - Не знаю. Собралась и ушла. Сказала, ей на учебу надо.
  - Какую на фиг учебу?
  Славик развел руками и прошел в Анину комнату.
  Я нашел бутылку вина, неизвестно откуда взявшуюся на кухне, и две пачки сигарет. Свет не включал. Уже светало. Спокойно и плавно небо противилось ночи, вытесняя ее все дальше и дальше. Как говорят китайцы, сумерки сгущаются перед рассветом. А они для меня достаточно сгустились за последние часы. Или рассвет уже пришел, а я все неправильно истолковал?
  Из комнаты, в которой осталась Аня, послышались вздохи.
  - Да... Да... - она устало вздыхала. Снова и снова вздыхала. Значит, еще недостаточно сгустились. И настоящий рассвет еще далеко впереди.
  Бутылка оказалось в моей сумке. На столе я положил несколько купюр. Думаю, алкогольный отряд очнется еще нескоро, и к тому времени все магазины города будут в их распоряжении. А мне еще как-то жить...
  Когда я надевал ботинки, она продолжала стонать. Славик, Славик...
  - Да! Еще!
  Лишь входная дверь, смачно щелкнувшая замком, избавила меня от этих сладостных всхлипов, молящих о помощи и красочно описывающих безысходность: четыре стены, из которых нет выхода простым смертным. Прощай, Анюта! Прости, и прощай. Лучше забыть все сегодня, чем завтра, когда уже может стать слишком поздно. Когда можно внезапно разучиться забывать.
  Что бы сказал на это добрый дедушка Фрейд? Проще даже не думать об этом!
  Запах летнего утра. Запах дождя. Запах памяти. Моя голова закружилась. Это был лучший день рождения, который можно себе представить! Не потому, что в нем было много подарков и горы позитива. Нет. Потому что такой день рождения забудется еще очень нескоро. И многому научит.
  На светофоре загорелся зеленый человечек. Я шагал вперед. Бодро. Молча. Ничего не боясь. Без прошлого позади и с новой татуировкой на спине. Я иду выбирать себе новое имя, новую цель, новую жизнь!
  Мне страшно, когда я кому-то нужен.
  Мне непривычно, когда кто-то рядом.
  Когда с добротой мне готовят ужин,
  Когда изучают влюбленным взглядом.
  Я прихожу. Почему-то мне рады.
  Проходит время, и я привыкаю.
  Непробивные, стальные латы
  С моего сердца вдвоем снимаем.
  Весь мир вокруг слился в цветные листья.
  Моих два пути: уйти или остаться.
  И в сорок сквозь время невидимой кистью
  Пишу я себе: не спеши расставаться!
  
  H
  Утро свалилось незаметно. Лучи теплого солнца лизнули веки, заставляя просыпаться. Беля лениво приоткрыл один глаз, глянул на часы. Издал усталый заунывный звук, означающий, что еще слишком рано и вообще какого хрена я проснулся с головной болью рядом со спящей без задних ног Викой, которую сейчас хоть водой, хоть водкой поливай - не разбудишь, и снова закрыл глаза в попытке уснуть. Хрен. Сон как назло не шел. Закон подлости, называется. Обидно. Лег в четыре, проснулся в семь. Похмелье... Это слово хуже всех остальных негативных выражений вместе взятых. Особенно если оно в союзе с определением 'дикое'. С диким похмельем Беля полежал и простонал еще немного, потом решил, что нужно что-то делать... или его найдут трупом рядом со спящей без задних ног Викой. Интересно, если есть задние ноги, значит, должны быть и передние, верно? А хрен с ними, с ногами! Как бы до пива в холодильнике доползти?
  Беля осторожно, стараясь не делать резких движений, спустил затекшие стопы на приятно прохладный пол. Сообразив, что в одних трусах по дому с кучей озабоченных и до конца не протрезвевших людей ходить как минимум не культурно, а как максимум - опасно, он, приложив адские усилия, натянул штаны и виляющей болезненной походкой вышел из комнаты. На удивление, живых бодрствующих нигде не было. Вездесущий запах шашлыка, который пытались сообразить в пяти метрах от дома, и слабый, приглушенный, но все же противно кислый запах перегара.
  Кое-как, наступая на чье-то нижнее белье, он спустился по лестнице и попал на первый этаж. Какими-то больно чистыми казались стены и пол. Даже не верилось. Неужели все желающие успевали добежать до толчка?
  - Привет, аллергия ходячая! Ты чего, не в духе?
  - Привет... - хриплым голосом отозвался Пух из сгорбленной поникшей позы на стуле за отвратительно замусоренным столом. Похмелье - неизбежная зараза на таких вот праздничках-попоечках. Только трезвенник может устоять от этого страшного вируса. Хотя кто, интересно, видел на попойках трезвенника? Таких у нас на родине не водится!
  - Ты что, не ложился? - удивился Беля. Пух помотал головой. Скривился от боли.
  - Сука-а-а... - протянул он. - М-м-м... Ложился. Вернее, отрубался... в часа три. В четыре Пать, сволочь, с какой-то кошелкой завалился... Видите ли, постель им нужна была! О-о-о... В голове атомные бомбы рвутся.
  - Вот оно что. А чего снова не лег где-нибудь?
  - С такой болью заснешь! Как же! - разозлился Пух.
  - Понятно. Пиво есть?
  - В холодильнике. Бр-р-р... Как ты после вчерашнего пить можешь?!
  - Обыкновенно, - откупоривая бутылку, усмехнулся Беля. Сделал несколько громадных глотков. - Если не хочешь, чтобы голова еще полдня болела, тоже выпей! Помогает!
  - Предлагаешь опохмеляться, как последний синяк? - испуганно бросил Пух.
  - А кто ты тогда, если не синяк? Ты вон весь зелено-синий, как Шрэк!
  - Хорошо! - сдается Пух. - Но лучше давай вина навернем! На все пенящееся смотреть не могу!
  - Ну давай, раз просишь! - согласился Беля, отставил пиво и откупорил вино штопором в виде черепа. Прикольная вещь. Символично очень. - Может, пойдем на улицу?
  - Да ну! На солнце как развезет на вчерашних дрожжах... мама не горюй! - запротестовал синяк.
  - Не сцы, пьяница!
  - Ладно.
  Они с бокалами и бутылкой в руках босиком вышли на улицу. Битого стекла на участке хватало, но если пьяному море по колено, то человек с похмельем угонит яхту, и пофиг веники.
  - Хо-ро-шо! - расположившись в беседке, той самой беседке, и прихлебывая вино, по слогам блаженно изрек Беля. - За денюху Андрея!
  - За денюху! - кивнул Пух. - Кстати, как он там, интересно? - жадными глотками поглощая вино.
  - На СМС мою не ответил. Видимо, хороший уже был.
  - Или просто не заметил сообщения.
  - Да заметил он все... только отвечать не захотел!
  - Думаешь, он на нас обиделся? - нахмурился Пух, закуривая.
  - За что, интересно, ему на нас обижаться?
  Пух пожал плечами и затянулся.
  - Уехал и уехал, - философски вздохнул Беля, протягивая руку к пачке на столе. - Ну прикинь, если б тебе Даша так изменила, - выдохнул сноп дыма. - Каково тебе б было?
  - Ужасно, - с чувством ответил парень. - Кстати, голова на самом деле понемногу проходит.
  - Говорю ж тебе! Пусть мы, как последние алконавты, опохмеляемся, зато хорошо! Жизнь снова прекрасна!
  Посидели в тишине, выпивая бокал за бокалом. Воздух медленно, но верно прогревался. Стекла коттеджа отражали невыносимо яркий золотистый свет солнца. Среди деревьев чирикали неугомонные птички. В очередной раз проглотив терпкое вино, Беля оживился: - Пух, а ты книгу Яне отдал?
  - Конечно!
  - Напечатали Андрея! Свершилось! Правда, молчал, как партизан, все это время.
  - Хотел ведь любимой сюрприз сделать... Жаль, что все так обернулось... - тяжело вздохнул Пух. - Это та книга, которую он о современной молодежной жизни писал?
  - Вероятно. Хреново, конечно, получилось. Вот видишь, во всем бабы виноваты! Эти...
  - Беля, перестань, - попросил Пух. - У тебя ж у самого девушка есть! Больше двух лет уже встречаетесь!
  - И что? - поднял брови Беля.
  - Вот тебе и то. Женщины - это матери наших будущих детей! Вот что главное, - Пух разлил бутылку до конца и поставил ее под скамейку. - А вон и Иван с Патем! - повернув голову, заметил он. - Наши спасители с двумя... Не! С тремя, тремя бутылками! Ай да молодцы!
  - Тоже с вином. Все прям культурными стали! К благородным напиткам приобщились!
  - Ага, - с нотками сарказма отозвался Пух. - Вчера абсент паленкой разбавляли, сегодня вино за тридцать баксов белорусским пивом. Гурманы хреновы!
  - Как здоровье? - поинтересовался Пать, присаживаясь. Беседка надежно защищала от солнца, и Пух чувствовал, что им придется весь день отбивать это золотое местечко от прочих кандидатов понежиться на улице в тени.
  - Уже хорошо, - кивнул Беля. - А ваше?
  - Сейчас поправим!
  - Мы тут за день рождения Андрея пьем!
  - Именинник нарасхват? Он из-за этого вчера удрал? - спросил Пать.
  Беля задумался, как лучше ответить. Вопрос был щекотливым. А Пух в это время своими атрофировавшимися мозгами сообразил:
  - По семейным обстоятельствам.
  - А поподробнее? - заинтересовался Пать, проглотив бордовую жидкость из бокала.
  - Да с Яной у них проблемы серьезные.
  - Он, скорее всего, к Ване поехал. Ну или он там рядом должен быть, - Беля нашарил в кармане телефон и набрал номер:
  - Привет, Ваня! Это Беля.
  - Здравствуй, Беля.
  - Слушай, Андрей у вас?
  - Был, - ответил Ваня. - Напились мы вчера. Оттарабанил он тут с горя овечку одну. Я проснулся час назад, а его уже нет. Уехал.
  - Не сказал куда?
  - В последний раз его Славик видел часов в шесть утра. Андрей на кухне оставил деньги и свалил.
  - Звонили ему? - спросил Беля.
  - Звонили. Недоступен.
  - Ясно. Спасибо.
  - Беля, когда это неразрешимое квадратное уравнение найдется, попроси его мне набрать. Здесь эта девочка, Аня, все его номер выпрашивает. Не знаю, давать или не стоит.
  - Хорошо. Удачи!
  Беля прервал связь.
  - Ну, где Андрей?
  - Уехал с флэта. Никто не знает куда.
  - Что-то он отовсюду сбегает, - заметил Пух.
  - Да. Бывает у него. От себя убежать пытается. Но никак не получается. Кстати, - Беля посмотрел на Ивана. - Наконец его книга вышла.
  - Что?
  - Пух, как называется, не знаешь?
  - Вроде бы 'После нас', но я не уверен.
  - Давайте выпьем за новый литературный шедевр! Пора у него уже автографы брать! Потом за бешеные деньги продавать будем!
  - За книгу! - парни снова выпили.
  - Ладно, - решил перевести тему Пать. - Колитесь, кто с кем спал!
  - Я с Викой, как всегда, - невозмутимо ответил Беля.
  - Я с Дашей, - в тон отозвался Пух.
  - Эх, вы... - рассмеялись холостяки. - Берите пример с нас что ли!
  - Вы только посмотрите, кто идет! - занервничал Пух. Пать опустил глаза. Из дома вышла Яна. Бросила быстрый оценивающий взгляд на беседку, развернулась и решительно потопала к дороге, где ее, похоже, уже ждало такси...
  После всех событий Яна долго не решалась выйти из комнаты четвертого этажа под самой крышей. Сверток с книгой, переданный Андреем и все еще упакованный, лежал на кровати. Ночь приближалась к рассвету. Несколько раз Яне в голову приходила мысль вызвать такси и уехать отсюда подальше. Но что-то ее останавливало. Пать ушел из ее комнаты часа в три. До пяти в закрытую дверь периодически стучали. Чаще всего это была Вика или Марта, в умат пьяные, но не забывающие свои обязанности подруг. Несколько раз они даже дружно пытались вынести дверь. К счастью, их попытки не увенчались успехом. Яна ни в чьей поддержке абсолютно не нуждалась. Однажды на том, чтобы его впустили, настаивал пьяный Гена. Для него тем более исключения сделано не было. Ближе к рассвету девушка попробовала уснуть. Ничего не вышло.
  Возле кровати столпились три хищно устремившие ввысь свои холодные горлышки бутылки вина. Естественно, опустошенные за ночь одной Яной. У этой прекрасной девушки была чудесная и одновременно чудовищная особенность - она практически не пьянела. Язык ее порой развязывался и от бутылки пива, на откровенный разговор - от полбутылки водки. На этом эффект алкоголя, как правило, увы, заканчивался.
  Девушка призадумалась, лежа в холодной, никем не согретой постели. В маленькое окошко дует холодный ветерок. Сигарета в холодных пальцах вьет растворяющиеся узоры. Нахлынули воспоминания. Иногда ей встречались парни, которые казались хорошими, классными, интересными. Порой они такими и оказывались. И еще никогда не оставались дольше чем на три месяца. И очень редко, ностальгируя, она вспоминала Андрея, перечитывала посвященные ей песни, которые влюбленный безумец-хиромант посвящал ей, вспоминала время, что они прожили вместе. Часто в переплетениях рифм она находила себя. Потом снова теряла. Иногда ей даже казалось, что она любит его. Порой ей казалось, что это тоже ей казалось.
  Сквозь окно на противоположную стену неотвратимым кровавым светом падало несмелое восходящее солнце. В доме царила тишина, в желудке - пустота. Яна поднялась и осторожно приоткрыла дверь. В темном коридоре никого не было. Спустившись на первый этаж, она аккуратно и тихо прошла мимо уснувшего на замусоренном столе Пуха, сделала себе пару бутербродов с колбасой, подхватила бутылку вина и вернулась в комнату. Тщательно пережевывая бутерброд и отхлебывая из бутылки, она внимательно изучала красочную обертку, в которую была завернута книга.
  'Яна... Солнышко... Перестань плакать. Ты же знаешь... Я не могу видеть... женских слез...'
  'А ты их и не видишь. Ты уехал из-за меня?'
  Яна отложила бутерброд и схватила книгу, во внезапном порыве ожесточенно разорвала обертку и застыла, всматриваясь в обложку. 'После нас'.
  Яна вздохнула и прикурила сигарету. Память рисует картины ужасной прошлой ночи вперемешку с жутким эпизодом расставания с Андреем полгода назад на крыше. И еще много-много всего. Из теплого гнездышка квартиры в любимой шестнадцатиэтажке с выходом на их крышу, в съеме которой ощутимо помогали родители, Яна ушла тогда в путешествие по чужим постелям, в дискотечный неоновый двухмесячный запой - самое популярное средство страданий современных молодых людей. Возненавидев хиромантию до дрожи в коленях и рвоты, Яна решила выучить, освоить ее до последней линии, до самых спорных трактовок и древних традиций. Отойдя от запоя, она читала все, что находила. И вот теперь, видя свою ладонь на обложке книги, она растерялась, не зная, как на такое реагировать. Он знала, что это именно ее ладонь, даже не взглянув для сравнения на свою руку. Люди, увлекающиеся хиромантией, могут восстановить паутину своего коридора судьбы в воображении в мельчайших подробностях. Вот только теперь линии чуть-чуть другие. Но это чуть-чуть обеспокоило бы Андрея. Ведь линии ладони меняются, отражая коридор нашего воплощения, по мере принятия решений и прохождения уроков в тренировочном лагере под названием планета Земля...
  'Как жаль, что в одну учебную группу душ вместе со мной попал этот безнадежный придурок', - подумала Яна, вытирая слезу. Они встретились друг другу слишком рано. Это почти всегда так - люди встречаются раньше или позже идеального, как им кажется, момента. Андрею никогда не узнать, что случилось с ней в эту пятницу, на следующий день после их расставания на крыше. Правда, она намекнула, почему уходит и что за этим последует. Но виноватым во всем, конечно, остался Андрей и его хиромантия.
  А книга все еще лежала рядом с отчетливо напечатанной ладонью на обложке, словно немое оправдание Андрея своему дебильному непростительному уходу. Яна собрала вещи, подправила макияж и решительно двинула к выходу с четким и невыносимо острым желанием поджечь коттедж, позвонить Андрею, поругаться с кем-нибудь и напиться в одиночестве.
  В беседке она увидела Патя, который провел с ней ночь, и решительно направилась к ожидающему ее такси...
  - Ты обиделась?
  Честно говоря, Беле было глубоко пофиг или почти пофиг на то, обиделась Вика или нет. 'Подумаешь, гитару у нее отобрал! Ведь это моя гитара! Что хочу, то и делаю! В конце концов, почему все должно быть только так, как хочет она?'
  Вика появилась в беседке, разрушив хрупкое изобилие веселья мужской развеселенной компании. Парни разбрелись. А Вика принялась за то, чему научилась в совершенстве за годы их отношений, - выносить Беле мозг.
  - Да ну и ладно! - зло выплевывает Вика и театральным движением поднимается со скамьи, уходит, качая бедрами по сторонам, словно намереваясь кого-то ими насмерть зашибить.
  'Ну и что, что это его гитара? Он постоянно на ней играет! Он влюблен в нее больше, чем в меня! Сломать бы ее об его голову! Двух зайцев одним махом. Хоть ревновать парня к гитаре глупо, но терпеть это игнорирование просто невыносимо! Я ведь хочу любви, внимания, понимания, а он только о группе, да о группе... И иногда о сексе. Вечно у них, у парней, ветер в головах и секс, секс, секс... Страшно подумать, что в головах у взрослых мужчин!'
  Беля и Вика говорили, вот уже больше двух лет говорили друг другу об одном и том же, только на разных языках. Оба они хотели тепла и принятия. Вот только Беля, когда хотел вновь прочувствовать тепло и счастье, брался за гитару и уходил в нее, чтобы забыть, что он болен и слаб той слабостью, которую хочется снова и снова. Его сердце не было открыто для входящей любви, хоть и любило чувством исходящим. Может быть, он был обожжен чем-то когда-то. Может быть, он сам хотел жить так, выбирая секс и мечты о группе, считая, что отношения - так очень просто. Он неистово рвал струны, чтобы забыть, что несгибаемого, сильного снаружи и нежного, тонкого внутри парня можно легко уколоть, чуть-чуть царапнув грязным острым ноготком сарказма и скептицизма по его чувствам и мечтам.
  И снова, и снова, И СНОВА он берет гитару, и в пальцах рождаются звуки, сквозь которые рвутся в мир его желания и эмоции, принося хоть на короткое время спокойствие и пустоту, маленькие брызги иллюзорной пустоты, в которых тает даже то, что было и что после этого осталось...
  Иногда чтобы увидеть человека напротив, приходится провести с ним целую вечность. Это такая удачная и многолетняя лотерея без выигрыша. Так устроен мир. Его можно читать по глазам и воспоминаниям.
  Вика скрылась в дверях коттеджа. Беля тяжело вздохнул и запел себе под нос, лениво перебирая струны:
  Скрежет нервов и дым сигареты
  Ответом оближут обсохшие губы.
  Ласковый отзвук остывшего света
  Пошлых ночей без любви и разлуки.
  
  Раны и взгляды, конфеты и муки,
  И стуки сердца под небо стремятся.
  Усвоены жизни стальные уроки,
  Оставив нам памяти лишь усмехаться.
  
  Теряться не надо и глупо бояться,
  Что прошлое снова не повторится.
  Заставим себя в западне оказаться,
  Когда вновь и вновь чей-то образ приснится...
  
  'Ну почему он не понимает?' - подумала Вика.
  'Зачем я стараюсь понять?' - отложил гитару и сжал руками голову Беля.
  'Все ведь так просто! Я люблю его! Он любит меня! Чего еще нам не хватает?' - Вика.
  'Все так просто. - Беля. - А она все только усложняет'.
  'Когда это закончится?' - Вика, закуривая.
  'Когда, наконец, начнется хоть что-то нормальное в наших отношениях?' - Беля, туша окурок...
  Пух и Даша только что сделали это в очередной раз и теперь, расслабленные, потные, уставшие, пьяные, лежали бок о бок и глубоко дышали. Сердце в Дашиной груди колотилось автоматной очередью. От этого ее сосок, словно маленький колокольчик, метался из стороны в сторону.
  Пух вытянул две сигареты и прикурил обе, потом передал одну любимой. Та благодарно кивнула и затянулась дымом. По полу блуждали лучи жаркого летнего солнца. За окном комнаты слышались радостные пьяные голоса и звяканье бокалов. В открытую форточку своим огромным тяжелым телом долбился нагретый полуденный воздух с неповторимым запахом испаряющегося ночного дождя.
  - Я люблю тебя, - тихо шепчет Пух, касаясь губами ее уха. Даша все еще неспособна на разговор. Ждет несколько секунд, сам не зная чего, потом продолжает:
  - Я тебя обожаю. Я так долго хотел тебя. И теперь ты моя!
  - Только что... на конец... - смеется Даша.
  - Ну почему же? - обижается Пух. - Не только.
  - Еще и на язык? - поднимает брови девушка. Она всегда была такой пошлой или это выпускной повлиял?
  - На все, что захочешь, - стыдно признаться, но внизу живота снова рождается твердость.
  - О не-е-ет, - стонет Даша. - Сколько можно?!
  - Сколько нужно, столько и можно! Вот зачем было меня возбуждать?
  - Это я-то тебя возбуждала?
  - Ну а кто, Беля что ли? Только что на конец... - пародийным женским голосом воскликнул он возмущенно. - Вот видишь? Вспомнишь конец...
  - Вот и оно... - продолжила за него Даша и, корчась от смеха, завалилась на бок, спиной к Пуху.
  Наблюдая раньше подобные диалоги со стороны, Даша глотала кислое липкое отвращение и пыталась сохранять спокойный дружелюбный вид, хотя внутри все протестовало и хотелось плеваться. Но вот теперь с Пухом они делают то же самое, и ей нравится! Мать его, ей нравится!
  Рука Пуха начинает быстро скользить вниз по Дашиному животу.
  - Не тронь! - орет девушка сквозь смех и возбуждение. - Руки прочь от государственной собственности!
  Пух обомлел, и рука неподвижно застыла в нескольких сантиметрах от эрогенной зоны.
  - От чего руки прочь, пардон? - переспрашивает он с ужасом в голосе и взметнувшимися к темечку бровями.
  - От собственности государственной, балда! - смеется она. - Посадят, если дотронешься!
  - Тогда я враг народа! - смело делая все, что намеривался, говорит Пух. - Нашла, что рассказывать будущему юристу! - Даша балдеет. Потом она сжалилась, приняла более удобную позу, и еще долго ее стонам приглушенным эхом вторят неразборчивые счастливые звуки, рожденные Пухом. Потом они снова лежат. Потные. Уставшие. Правда, уже чуть протрезвевшие. Физические нагрузки прогоняют алкоголь из крови.
  - Я тебя обожаю, - повторил Пух, закатив глаза. Лениво было даже тянуться за сигаретами.
  - Я тебя тоже.
  - И люблю.
  - Я тоже.
  - Сильно?
  - Очень.
  Ему чудится, что ее голос недостаточно уверен, что ли. Или в нем просто таится ни то сожаление, ни то издевка. Он все-таки повернул голову и посмотрел на Дашу. Она тоже лежала с закрытыми глазами и сладко глотала тягучий июньский воздух.
  Пух ничего не сказал, но заподозрил, что у девушки, которая была с ним сегодня много раз, есть парень, которого она любит, но этот парень не Пух, а кто-то другой. Пух же - просто поддержка, опора, чтобы не оставаться одной среди душных, злых, серых и вопреки всем правилам скупых на страсть и счастье дней. А еще хуже - минутное развлечение. Он отчаянно боялся этого, потому что с ним такое уже бывало. Парень судорожно хватает сигарету и всаживает в свои легкие очередную дозу анестезии.
  Она почувствовала. Она смотрит на него тревожным взглядом.
  - Что-то случилось? - ее теплый, родной, невинный голос будит внутри рычание.
  - Случилось, - кивнул Пух. Он начал думать. Механизм где-то глубоко в душе ускорился, взбодрился, отсчитывая минуты, часы, дни, месяцы до того момента, когда Даша пойдет вдоль черты их общего рая в одну сторону, а яд Пуха - в другую. - Признайся, у тебя есть парень?
  - Конечно, есть, - улыбнулась она. - Ты.
  - А кроме меня?
  Даша внимательно изучает его глаза.
  - Началось... - вздыхает она. - Мы встречаемся меньше двадцати четырех часов, а ты уже начал меня к кому-то ревновать?
  - Я хочу знать правду, - Пух, как всегда, хотел все и сразу. А еще он хотел много, больше, чем на самом деле хотел, чем ему было нужно. В этом он был похож на большинство окружающих, но лишь с одной поправкой - он хотел много и потом навсегда, и все ему одному...
  - Нет у меня парня, - она приподнялась на локтях, с надеждой заглянула Пуху в глаза, тяжко вздохнула, отвернулась, соскочила с кровати, натянула короткую юбку и блузку на голое, загорелое, согретое лаской и обожженное сию секунду очередным несовершенством мира юное тело.
  - Ты куда? - с пристыженной ноткой вины испугался парень.
  - Схожу в душ, - она двигается к двери.
  - Давай помоемся вместе! - оживился Пух.
  Даша качает головой.
  - Я очень устала. Давай подождем до вечера, хорошо?
  - Я имел в виду, что мы просто... - дверь плавно закрылась. Пух грязно выругался...
  Забудь, что я говорил.
  Забудь, что плакала ты.
  Прости мне все, что творил.
  Дай мне своей красоты.
  Когда темнеет, ты со мной рядом.
  Когда светлеет, ты еще ближе.
  Когда стемнеет, мы с тобой взглядом
  Летаем по ночным крышам.
  Я слышу, как ты тихо дышишь.
  Я вижу, глаза наши теплеют.
  Еще немного. Чуть громче. Чуть тише.
  Тела наши скоро от страсти замлеют...
  
  I
  Пух вползает в шорты, майку, допивает залпом вино в бокале и хватает с тумбочки телефон.
  - Беля, здорово! Ты где?
  - Я с гитарой в беседке сижу, - распрямляясь и безрадостно глядя на гитару, ставшую причиной раздора с девушкой, отвечает Беля. - Только что с Викой поругались.
  - Ясно, - вздохнул Пух. - Мы с Дашей тоже, можно сказать, поругались.
  - Ну вы, блин, даете! - поражается Беля. - Как вас так быстро угораздило разозлить друг друга-то? Отказал ей в какой-нибудь ласке? Или детей хотела?
  - Тьфу на тебя! Нет в тебе ни капли человечности!
  - Да. Не прав, - признает Беля. - Забей.
  - Да это я во всем виноват на самом деле, - раскаивается Пух. - Начал разговор о том, что у нее есть другой парень.
  - А у нее есть другой парень?
  - Может быть... Знаешь, у ее любви тоскливый взгляд.
  - Да брось ты, - отозвался Беля. - Расслабься. Никого у нее нет! Что за шиза тебя поимела?
  - Откуда ты знаешь, что у нее никого нет? Гадаешь?
  - Чувствую.
  - Чувствовальщик хренов, - огрызнулся Пух. - Кстати, ты звонил Андрею?
  - Звонил, звонил! - уверил Беля. - Только этот говнюк отвечать не хочет.
  - Да ладно. Хочется человеку в одиночестве побыть немного.
  - Это немного уже становится раздражающим, - констатировал Беля. - Короче, иди в беседку. Нормально поговорим.
  - А я что, по-твоему, делаю? - усмехнулся Пух, выходя из дома с бутылкой в руке и обрывая связь. Через минуту они уже обнялись.
  - Чего вы поругались? - на этот раз поинтересовался Пух.
  - Да как всегда, из-за фигни.
  - Интересные у вас отношения, - парень закуривает, морщится от дыма. - Жениться собираешься?
  - Не сейчас. Она в Питер собирается переехать. Говорит, чтобы я с ней... Не знаю, как там получится что. А у меня тут группа, семья, поступление...
  - А сам-то жениться на ней хочешь? - настаивает на ответе Пух.
  - Наверное, - Беля передергивает плечами. - Хотя у нас ведь группа... А это понятия несовместимые: женщина и искусство.
  - Это почему же? - удивляется Пух.
  - Пух, блин, не задавай глупых вопросов! - злится Беля.
  - Не заводись. Напиваться давай.
  - Давай, - кивает Беля. Выуживает откуда-то из-под стола бутылку водки, разливает.
  - Может, вина? - поднимает брови Пух, косясь на принесенную бутылку.
  - Кефир тебе, а не вина! - ехидно щурится Беля. - Мы с тобой оба в жопе? - спрашивает. - В жопе, - сам же и отвечает. - Настроение хреновое? - Пух кивает. - Так чего ты зажимаешься, как девственница? - почти криком. Почти обидно. - Утром тебя, гада, пожалел. А теперь настало время бухих неадекватных парней!
  - Хорошо. Хо-ро-шо. Успокойся, - Пух берет бокал. Вульгарно как-то пить водку из бокалов. Примерно то же самое, что глотать парное молоко с медом из стопок. - Давай за нас красивых, за баб... Хотя нет. Лучше просто за нас красивых!
  - Согласен.
  - Хреново пошла, - жалуется Пух, откашливаясь в кулак.
  - Видимо, некрасивые мы с тобой, - шутит Беля.
  - Кто сказал? - раздается за спиной нежный женский голос. Чуть подпитый. Многообещающий даже. По крайней мере что-то в нем было. Вот только что? Сегодня в нем есть что-то посерьезнее детсадовского флирта. Вот только насколько серьезнее?
  - Привет, Алена, - здоровается Пух. Без особого воодушевления, конечно. В Белиных глазах вспыхивает нехороший озорной огонек при взгляде на худенькое сексапильное тело Алены, на ее манящую беззащитную благодаря алкоголю в крови улыбку, на ее мутновато-вызывающие глаза и плавные открытые движенья. Эта девушка соблазняет его уже два года. Пришло время? Но сразу вспоминается Вика, и Беля лишь угрюмо кивает вульгарно настроенной девушке. Отворачивается.
  - К вам можно? - интересуется Алена. Пух было хотел нагрубить и избавиться от бывшей одноклассницы как минимум надолго, но Беля жестом останавливает его.
  - А тебе восемнадцать есть, чтобы водку пить? - начинает он привычную модель взаимодействия с этой недалекой и глупой, по мнению Бели, барышней. Этот восемнадцатилетний боец гитар и застолий в очередной раз игнорирует что-то, кроме пренебрежения и пошлости, возникающее где-то в груди теплым щекочущим комом. Возникающее при появлении Алены.
  - Я тебя на полгода старше, забыл?! - поражается она, щурясь от солнечного зноя.
  - Подумаешь, восемнадцать ей есть! - хохочет Беля. - Все равно еще маленькая и глупенькая! - говорит он неповторимым цепляющим тоном. Алена по привычке дает ему подзатыльник, который больше похож на нежное поглаживание против шерсти, и устраивается рядом с Белей. Ее бедра впиваются в парня, хотя большая часть скамейки свободна. Беля туманным взглядом окидывает окрестности и ничего не выражающую физиономию Пуха, который берет на себя роль свахи и разливалы.
  - Вы что, психи? - ужасается она, глядя на водку.
  - Ты только догадалась? - снова издевается Беля.
  - Давно уже подозревала, - ее рука как бы нечаянно ложится на колено парню, потом быстро ретируется обратно. - На лучшее надеялась!
  Беля нехорошо улыбается и возвращает ее руку обратно. Возбужденная дрожь проходит по его бесконтрольному, слабо соображающему телу. 'А что такого? - думает он. - Вика, хоть и не признается, но несколько раз мне уж точно изменяла. Вернуть ей долг что ли?'
  - Пух, а давай выпьем за Алену! За эту прекрасную девушку и особенно за ее упругую попку, грудь правую, грудь левую, за смазливое личико и сногсшибательные губки с развратным игривым язычком! - у Алены глаза округляются до опасных величин. Она пытается вырвать руку из Белиных пальцев, но парень лишь тихо посмеивается.
  - А за попку - это значит за оба прохода? - уточняет Пух.
  - Евстевственно! - покатывается со смеху Беля, глядя на девушку. Наверное, она впервые слышала подобный тост, особенно в свой адрес.
  - А за прочие игры, не включающие вышеперечисленного?
  - Конечно! Я же сразу сказал - за Алену в целом, а дальше можно и в частности.
  - Словом, за бесконечно грубое порно! - ставит точку Пух и опрокидывает сорокаградусный эликсир.
  - Вы всегда были такими... - она не нашла подходящего слова.
  - Это был третий тост. За любовь, - невинно оправдывается Беля.
  Время клонится к вечеру, от тяжести лениво переваливающегося вокруг зноя в голове гудит с каждой минутой все сильнее.
  - Уф... - выдохнул Беля, стягивая с себя мокрую от пота майку. - Это невыносимо. Алена, не хочешь раздеться? - та уклончиво качает головой. - Да ладно тебе!
  Девушка начинает сопротивляться лишь тогда, когда не завершить начатое уже невозможно. Майка с надписью 'Кто к нам с чем придет, тот тем и кончит' упала на гнилой пол беседки. Каким-то чудесным образом лифчик расстегнулся и отлип от груди, бессильно и стеснительно повиснув вниз своими выпуклыми формами.
  - Ой, мне уже идти пора, народ заждался, - азартно следя за происходящим, неуверенно кинул Пух и пулей вылетел из беседки. Белины пальцы сковывают своей возбужденной хваткой формы с обострившимися сосками.
  - Оставайся! - крикнул ему вдогонку Беля, отпуская на мгновенье губы одурманенной девушки. - Втроем веселее! - девушка поняла, что время изображать кокетливо-стервозное сопротивление уже прошло и сейчас можно или поддаться и взять ситуацию в свои руки, или разом все испортить. Она выбрала первое. Кровь гудела у нее в теле. Между ногами стало влажно и неуютно без обещанной ласки. Она залезла на парня, чтобы показать, что общение с Пухом не принесет ему такого удовольствия, как праздник выпускного с ней.
  - Нет, спасибо! - махнул Пух.
  'Я уже люблю, и этого вполне достаточно! - подумалось ему. - Так прекрасно все, что между нами было... - небо брызнуло кровью, испачкав предзакатным маревом море фаллосов-деревьев на западе. - А что, в конце-то концов, было?! - Пух наблюдает за тем, как меркнет, исчезает в его ментальных нагромождениях его личный персональный неведомый и таинственный рай. - Ночь вместе, когда у нее есть, точно есть парень, которого она любит, и у нее с ним, наверное, было много таких ночей. Или еще хуже, если не было ни одной! И, кончая со мной, Даша думала о нем... Кого она звала тогда, перед оргазмом, этим сумасшедшим утром, пьяная и сонная?.. Ять!'
  Пух с досадой обернулся, намерившись принять Белино предложение, но эта пьяная парочка среди летнего невыносимого зноя была так разгорячена, что им было уже не до бедного, расстроенного, загнавшего себя в тупик Пуха. Прибиваемый к земле грузом счастливо сбывшейся мечты, Пух поплелся к коттеджу.
  'Пофиг, - думает он. - Может быть, Даша на самом деле... Впрочем, какая разница мне сейчас? Нужно расслабляться! Пойду найду каких-нибудь собутыльников, и накатим! А потом спать!'
  Уже перед домом он обернулся. Бели с Аленой в беседке уже не было...
  Как она его хотела! Голова шла кругом, гормоны взрывались в венах красочными горячими фейерверками.
  - Ну давай хоть здесь! - взмолилась Алена. Они, шатаясь, уходили как можно дальше от поселка в сторону небольшого леса. Уходили от ответственности, от обещаний, от любимых и забытых на час. - Зачем нам куда-то еще идти?! - слова сквозь алкогольный дурман давались ей нелегко, но зато она точно знала чего, а вернее, кого хотела.
  - Вика увидит, - отрезал тот.
  - Ну и что?
  - Молчи.
  - Беля!
  Парень разозлился и резко, грубо притянул девушку к себе, впился губами в губы, кровожадными клещами пальцев в грудки, потом повалил ее на землю, властным движением сорвал с нее штаны. В кармане нервной трелью взорвался телефон.
  Вика.
  Беля скинул и кровожадным грубым хищником залез на жертву, которая сама прыгнула в руки...
  Пух зашел в комнату. Даша сидит на кровати и плачет.
  - Что случилось? - ужасается Пух, быстро и неуклюже приближаясь к ней. - Солнышко! Что случилось?
  Она поднимает красные от слез глаза.
  - Ты прости меня, дуру... - говорит она пьяным голосом. - Ты такой нежный... Такой нежный... - на глазах выступает в десять раз больше соли, словно костер внутри нее разгорается еще сильнее с появлением Пуха. - Я боялась... - парень прижимает Дашу к себе и чувствует нечто необыкновенное. Это в груди. Оно набухает. Оно рвет тело изнутри. Оно заставляет оберегать и защищать, быть сильным и бесстрашным, держа в руках этот содрогающийся и всхлипывающий, раненый комочек теплых соленых ударов родного милого сердечка.
  - Я так боялась, что после того разговора... ты больше никогда не будешь со мной... больше никогда этой ласки...
  Пух сперва не понимает, что это шевелится глубоко в нем. Он целует ее в волосы и руки, обнимает. Она беззащитная и несмелая. Она любит, он чувствует это кожей. Он задыхается оттого, что в груди стало очень мало места от нежности, уверенности, чуткости и стыда за свои дебильные нелепые сомнения. А теперь что-то жалостно, нестерпимо сжимается уже во всем теле, словно отбирая возможность дышать, вырубая сознание, выпуская душу наружу.
  - Я боюсь, что ты уйдешь, - шепчет она, обнимая парня. - Я боюсь, что у меня не хватит слез, чтобы вечно вот так вот держать тебя со мной, испытывать твою ласку... и свою боль...
  - Успокойся, дорогая, хорошая, славная моя... - шепчет Пух. Это заразно. Да, вот это вот самое, то, которое для всех, но без названия.
  - Я поменяла свою бесконечную тоску на секунду твоей нежности... - всхлипывает она, и тело ее внезапно начинает содрогаться сильнее. - Лучше бы ты не был со мной! Я не сделаю тебя счастливым...
  - Не говори глупостей, любимая. Я буду с тобой, - Пух прижимает ее к себе еще сильнее...
  - Скидывает, - грустно сказала Вика, пряча телефон. - Дуется до сих пор.
  Марта понимающе кивает. Они сидят на третьем этаже и курят в открытую форточку.
  - Почему Андрей уехал? - спросила Марта.
  - Я не поняла, - призналась Вика. - По-моему, Андрей с Геной Яну что-то не поделили.
  - Да, на них в последнее время смотреть больно! Зачем Яне этот Гена? Что она в нем нашла?
  - Наверное, наркоз из оргазмов.
  - Гляди! - поразилась Марта. - Ни стыда, ни совести у людей!
  Далеко внизу возле леса под простыней сумерек на земле распластались в страстных конвульсиях два обнаженных тела.
  - Узнать бы, кто там, - досадливо сказала Вика. - Чтобы больше в жизни не общаться!
  - Да ладно тебе. На пьяную голову чего только не бывает.
  - Я даже на пьяную голову себе такого никогда не позволяла! - возмутилась Вика, глядя на парочку возле леса. Брезгливо ухмыляется. - Ладно. Пойдем лучше вниз музыку послушаем.
  - Пойдем...
  - Что мы с тобой делаем? - Алена поднялась с земли, отряхнулась, подобрала запачкавшийся лифчик. - Беля, а что дальше?
  На ее глаза наворачиваются слезы.
  - Ничего, - улыбнулся Беля. - Не обращай внимания. Мы всего лишь сошли с ума.
  Беля, равно как и Пух, не знал и не догадывался о том, чем сегодня завершится их личный коварный выпускной.
  Яркий свет на глазах
  И лабиринты внутри.
  Сладость улыбки в устах.
  Не надо. Не говори.
  Страсть, как капля свечи.
  Вечность ей не дана.
  Улыбнись и молчи.
  Жаль, в глазах боль видна.
  Мерзко, что ты одна.
  И я здесь ни при чем.
  Любовь прорвалась из сна
  Сквозь веки теплым дождем.
  Ты чувствуешь? Мы вдвоем
  Несем во всем свой обет.
  Розой ветров расцветем
  На почвах разных планет.
  Мы - чьих-то глаз яркий блеск,
  Порталы с чьих-то границ.
  Стал чувственный горький всплеск
  Прообразом наших лиц...
  
  J
  Я вижу дорогу, уходящую за горизонт. День. Ветер. Никого. Чувствую, как тело поднимается вверх. Состояние парения и движения. Вокруг темнота. Лишь далекие радужные вкрапления звезд и туманностей угадываются сквозь пелену сгущенной живой темноты. Прямо подо мной удаляется, становится тонкой ниточкой моя линия времени. Пространство молчит, в нем нет никого, кроме меня и чьего-то рассеянного в звездах, отстраненно любопытного взгляда. Где-то позади моя линия времени обрывается. Там, за зачатием, неведомый мир, что-то удивительное и необычное. А вот настоящее, над которым я сейчас завис, как воздушный шарик в небе, кажется мне серым и виляющим, выбивающимся из общей стройной линии пути. Я поднимаю ладони и гляжу на них, чтобы проверить там свою линию судьбы. Здесь, в пустоте и тишине, даже дыхание способно казаться громким. Я отмечаю, что поры на моих руках источают золотисто-желтое свечение. От запястья по всей ладони расходятся завитки тысяч и тысяч линий. Я понимаю: каждая такая линия - это вероятность, то, как можно было бы прожить мою жизнь. Между ними можно перемещаться одним усилием воли. Дорога подо мной начинает источать золотое свечение и уходит куда-то вперед, к тоннелю из нежного молочного света. Наверное, там и поджидает меня моя давняя подружка смерть.
  Внутри возникает веер чувств из всего пережитого за последнее время. Они быстро стихают, оставив меня наедине с самым сильным из них. Я чувствую горечь и боль от ситуации с Яной. Меня резко бросает назад, к самым истокам линии. Попутно я отмечаю про себя несколько темных участков в моем прошлом, решения на которых и привели многовариантность моих судеб к ситуации в коттедже. Но движение не останавливается, я перехожу рубеж дня рождения и считаю про себя до девяти, отмечая месяцы внутри утробы. Зачатие. Последний рубеж перед неизвестностью, в которую я решительно погружаюсь.
  Мне спокойно и комфортно. Мысли и тревога смолкли. Я нахожусь перед началом своей линии времени. Здесь я чувствую на себе заботливый взгляд моих родителей, которые благословляют и безусловно любят. Здесь из моей груди уходят боль и тоска, остается спокойствие. Я вижу, как там, далеко впереди, выравнивается мой жизненный путь, как линия времени вновь обретает свое уверенное теплое свечение.
  Я желаю понять, что происходит между мной и Яной, почему все случилось так, как оно случилось. Спину пронизывает холод, и я плыву еще дальше, удаляясь от своего зачатия. Я прохожу холодную сковывающую стену и попадаю в совершенно другое пространство. Вокруг клубится туман, внизу бугрится серая песчаная дорога - линия времени моей прошлой жизни. Я отмечаю нужное мне событие и стремительно пикирую туда. Я почти ничего не вижу, отчетливо запечалилось лишь состояние нервного напряжения, даже истерики. Может быть, шока. Я знаю, там, в моем забытом и закрытом прошлом происходит что-то болезненное и неправильное, но я не в силах пока ни разобраться, ни изменить это.
  Меня тянет вверх, я оказываюсь в белом прохладном приятном свете, который очищает меня от налета эмоций и впечатлений. И уже через несколько вдохов я ловлю ощущение быстрого движения. Останавливаюсь уже над своим настоящим. Нахожу место, с которого начинал свой полет. Вздрагиваю и просыпаюсь...
  Под разбухшим от алкоголя солнечным сплетением точно решили устроить революцию, если хозяин ничего не съест в ближайшее время. Но на угрозы собственных кишок мне сейчас плевать. Пусть творят, что хотят, а я пока полежу на незнакомом диване в чужой комнате в очередной точке моей длинной и непознаваемой линии времени. Я принял удобную позу и вновь закрыл глаза. Внимание выпорхнуло из тушки и двинулось вслед за звуками. Там, по ту сторону открытого окна, пролетают дома и киоски, машины и люди, деревья и птицы. Там, по ту сторону, цветет, распускается, благоухает похмельем, осыпается, гниет и снова зацветает поток людской жизни, так неумолимо вмешавшейся в природное изобилие и покой. Там, по ту сторону, так хочется навсегда оставить все, что есть сейчас по сторону эту, под клеткой костей в моей груди. За дверцей страстей и страхов, боли и стыда, привычки жить без опоры и летать в мечтах все еще есть нетронутые тленом и разрушением зеленые просторы от горизонта до горизонта. Там тепло и уютно, там нет желаний и людей, там просто можно по-настоящему поверить в то, что кто-то большой и сильный любит тебя и что где-то во Вселенной все еще тебя ждут, не теряя надежды, веры и любви.
  Но нет доступа к этим просторам тому, кто не простил себя, кто заблудился в собственном либидо, кто предал себя, свою любовь всей жизни. К черту зеленые просторы анахаты! К черту судьбу! К черту все... Лишь бы быть рядом с Ней, лишь бы не потерять эту боль, возвращающую к жизни... Лишь бы однажды, будь то сегодня или через многие годы, не проснуться счастливым, освобожденным, влюбившимся в кого-то еще! Потому что все новое - это хорошо отмытое старое, а страхи - лишь тени изнасилованных и позабытых желаний.
  Я глубоко дышу и ловлю на своей бледной от дефицита загара коже лучистые веяния солнца. Из колонок в соседней комнате мурчит музыка, скрашивающая мою неопределенность между пунктом моего пробуждения А и промежуточной веселой многолучевой кляксой на карте моего мира по имени 'что будет дальше'. Что будет дальше, одному черту известно. Да и какая разница? И там, и здесь одна... окончание на 'ца'. Я улыбаюсь. Ну-ну, Андрей. Услышал бы кто-нибудь твои мысли, забанил бы сходу!
  - Проснулась, спящая красавица! - Бес проникает в комнату с улыбкой во все восемьсот тысяч своих маленьких белых кровожадных зубов.
  - Здорово! - я с неодобрением и опаской кошусь, щурюсь и мигаю на это жизнерадостное небритое лицо. - Дружище, куда ты дел мои трусы?
  Бес ржет. Ну да, не даром же эта наглая морда позвонила мне еще рано утром поздравить с днем рождения. По счастливой случайности я с этим восхитительным засранцем родился в один день, только он опередил меня на пару лет.
  - Не помнишь уже, что стало с твоей одеждой после третьей стопки? - он лучится счастьем, словно ребенок в Новый год. Нехороший человек! - В стирке она.
  - А трусы-то зачем? - недоумеваю я.
  - Вот у нее спроси! - Бес кивает на Сабину, которая появляется в комнате с подносом.
  - Пожалуйте, - подмигивает она. - Ваш апельсиновый сок, минералка, плов и пепельница! - этот ангел во плоти усаживается на краешек кровати и заботливо осматривает мою тухлую зеленую физиономию.
  - Позаботься о нем, - серьезным на этот раз тоном обращается Бес к Сабине. - Я съезжу по делам. Буду к вечеру.
  - Хорошо, - кивает эта восхитительная девушка.
  - Удачи, Бесенок! - я тянусь к сигаретам. Сабина перехватывает мою руку и направляет ее к тарелке с овсянкой со словами: - Ну уж нет, дорогой. Сначала лекарство, потом расслабление!
  - Я на лечении в раю? - спрашиваю я, поглощая ненавистную с детства кашу. Лекарство так лекарство. Может, оно и от стыда перед хозяевами помогает?
  - Что ты помнишь? - спрашивает меня это милое видение с вьющимися каштановыми волосами, аппетитной загорелой кожей, ямочками у губ, пронзительными карими большими глазами и веселыми улыбающимися морщинками у глаз.
  - Мы встретились с Бесом. Я был готов свалиться прямо там от усталости, но этот нехороший человек опоил меня в честь нашего дня рождения в воспитательных, видимо, целях, - я помнил смутные фрагменты. Битье бутылок в утреннем солнечном дворе, поездка на такси через весь город, клякса бывшего содержимого моего нутра прямо у подъезда на земле и собственных штанах, пьяные монологи на чьей-то заблаговоненной просторной кухне. - Словом, я прошу прощения, дорогая, за балаган. Стыдно. Каюсь.
  - Андрей, все хорошо! Ты не сделал ничего плохого! И более тебе скажу - ты можешь звонить мне, если у тебя будут проблемы. В любое время, - она обняла меня. Ох уж эти ароматные, нежные, теплые, восхитительные женщины! Какие воины и эпидемии?! Если бы мужчины по-настоящему умели ценить этих непознаваемых тонких созданий... И еще мир во всем мире, машины на солнечной батарее, НЛП в школьной программе и стопроцентная контрацепция без презервативов и гормональных таблеток. Мечты, которые станут реальностью уже для моих детей.
  - Ты замечательная, Сабина! Благодарю тебя.
  - Нормально себя чувствуешь? - улыбается она. - Может, тебе дружеский общеукрепляющий минет во имя легализации совершеннолетия? Или просто массажик?
  - Мы не так близко знакомы, моя славная! - пораженный, но довольный, улыбаюсь я. - Но я польщен твоим предложением!
  - Ага, а на симороновской сходке ты об этом не думал, залезая ко мне под юбку, - она искрометно улыбается мне. Значит, не злится. Так, прикалывается.
  - На симороновской сходке я не был предан любимой женщиной, не трахался всю ночь с другой в алкогольном кумаре и не напивался в стельку со своим другом в наш общий день рождения! Но ты имей в виду, я уже пожалел об отказе.
  - Поезд ушел, - Сабина направилась к двери. - Будь как дома, красавчик! Имей в виду, ты не единственный гость сегодня - нашлись уже люди, которым ваш день рождения вкупе с солнцестоянием показался отличным поводом, чтобы напиться из-за своей искалеченной жизни или просто так, для профилактики.
  - Страсти какие! - я выскользнул из-под одеяла, не стесняясь девушки. Считаю дурным тоном не проявить свой латентный эксгибиционизм при первой возможности. - Мне бы во что-то одеться.
  - Маленькая пьяная бесстыжая извращенка! - в шутку обзывается девушка. - Возьми любое полотенце из шкафа, одежда еще сохнет.
  - Большая тебе человеческая благодарность, милая!
  Я обвязываюсь полотенцем, слегка пошатываясь, прохожу сперва в места для всех утренних процедур. Раздумываю над тем, что ж я за человек такой, если начинаю те самые пресловутые процедуры в шесть вечера, но это ничего, это лечится. Увлеченный таким нехитрым внутренним диалогом, я разглядываю подсыхающую татуировку вращающейся свастики над своей мегасексуальной и оттого горячо любимой прекрасным полом задницей. Улыбаюсь про себя и понимаю, что настроение, как ни странно, замечательное. Даже сквозь общий коматоз в окно моей души просочился легкий ветерок свободы и теплый лучик солнышка, развеяв вчерашнюю боль, горечь и, пожалуй, стыд перед Аней. Да, нехорошо вышло. Милая девочка. Потыкал и свалил... Проехали!
  - Ну здравствуй, Дон Кихот! - улыбается мне рыжая-бесстыжая.
  - Привет, - я плюхаюсь на свободный стул, закуриваю.
  - Дай мне свою руку, - просит рыжая. Ха! Интересно! Эзотерическая тусовка в духе Сабины. Причем здесь никто не знает, что я изучаю хиромантию. Развлечемся! Моя ладонь замирает под внимательным взглядом рыжей зеленоглазой девицы.
  - Все с тобой ясно.
  - Онанист? - в надежде спрашиваю я.
  - Да! Идейный! И шэксуальный террорист в придачу. Меня, кстати, Настя зовут!
  - А меня Шурик! Э-э-э... Андрей в смысле!
  Сабина улыбается и кивает на мою грудь.
  - С днем рождения, Блудник Андреевич! - целует меня в засос. Внимание! Новый вид ведьм! Ведьма-гейша! Тем более, по рассказам Беса, Сабина умела делать двадцать два вида массажа. Из них восемнадцать - эротических. Сабина, Сабина... Таких вообще опасно к парням подпускать! Они ж радостью захлебнутся! - Ничего не заметил?
  Я рассматриваю свою грудь и нахожу на ней деревянный амулет, оказавшийся моим вторым подарком за сегодня.
  - Что это? - мне кажется, или от деревяшек исходит необычный, еле ощутимый холод?
  - Я здесь недавно колдовала с подругами... - Сабина многозначительно глядит на Настю. - Короче, этот амулет разрывает сердечные связи. Мы его тебе надели еще до того, как ты спать лег.
  - Что за брехня?
  - Эта магия, - объясняет Сабина. - Надев этот амулет, ты полностью и навсегда избавишься от всех сердечных привязанностей, которые тебе мешали жить. Бес, между прочим, получил такой же!
  Я в активном ментальном ахуе.
  - Нет, ну я, конечно, все понимаю... - наконец говорю я. - Но как так?..
  - А вот так! - улыбается Сабина.
  Я концентрируюсь на своих ощущениях. Жжение снаружи. Внутри холод. Просто холод. Бесконечный холод. Пугающий. Удивительный. Приторный страх потери того, что так мечтал потерять... Яна... Вчерашний вечер стал проникать в сознание сквозь толстую пленку мрака. Несколько сотен секунд я выхожу из внутреннего ступора и свыкаюсь с ощущениями. Вот, оказывается, откуда такие сны!
  Настя в ярко-красной полупрозрачной блузке подмигивает мне. Под блузкой ничего нет, но два темных выпуклых пятна на ее теле не вызывают во мне ничего, кроме усталости. Аниного напора мне на месяц вперед хватило.
  - Ну что ж, с днем рождения, Андрей! - искренне так говорит Настя. Все же приятно. - Сколько тебе, кстати? Двадцать два? Больше?
  - Неужели я так плохо выгляжу?
  - Да вроде ничего так, - пожимает плечами та.
  - Восемнадцать, - поясняет за меня Сабина. - Андрей, мы тебя давно ждем. Что будешь? - она подходит к бару.
  - Что нальешь, то и буду. Я сейчас не соображаю.
  Курю и тихо разглядываю Настю. Чего такого они успели обо мне обсудить, что так перемигиваются? Женщины... Люблю вас от всего сердца! Был бы бессмертным и очень выносливым, разбогател бы и завел огромный и дружный гарем. Ах...
  Пока Сабина разливает напитки, я сижу и туплю. Чувствую на себе любопытные взгляды Насти.
  - Куда делось пиво? - раздается веселый низкий голос у меня за спиной. В кухню вваливается обгоревший на солнце стокилограммовый бритый высокий медведь в халате и с дымящейся трубкой. Так вот откуда этот вкусный запах.
  - Метеля?! - не веря глазам своим, восклицаю я.
  - Ага! Не спится?! - мой тренер по НЛП лучезарно улыбается и пожимает мне руку.
  - Когда сертификат мастерского отдашь? - сразу беру быка за рога я.
  - Зачем он тебе?
  - На работу устраиваться.
  - Вот когда мне их напечатают, тогда и отдам, - он вытащил из морозилки пиво, хлопнул Сабину по упругой попке и было уже вознамерился ехидно скрыться где-то в соседней комнате.
  - А когда тебе их напечатают? - упорно дожимаю я.
  - Когда их какой-нибудь дизайнер нарисует, - бросает он через плечо, вытаскивая из пачки на столе сигарету и утаскивая очередную банку пива в соседнюю комнату. Все ясно, накрылся мой сертификат! Блин, обожаю этого непостижимого человека! Кто бы мог подумать, что такой серьезный и знаменитый тренер, который изменил к лучшему всю мою жизнь, умеет так лихо отдыхать! Есть чему поучиться! Спорю на что угодно, к вечеру он спровоцирует здесь лихую оргию!
  - Ты у него учишься? - спрашиваю. Сабина ставит возле меня бокал коньяка и тарелку бутербродов с колбасой и сыром, приготовленных в микроволновке.
  - Я с ним живу, дурашка, - улыбается она.
  - У Метели точно есть вкус.
  - Оставайся на ночь, у тебя он тоже появится! - обещает мне Настя. Сабина стреляет глазками и уходит в комнату. - Как ощущения от амулета?
  - Я уже успел забыть о нем, - тяжело вздыхаю я. - Но мысли напрочь отшибло! По крайней мере о Яне.
  - Ее Яной зовут?
  - Яна... Аня... Какая в попу разница?
  Настя смеется, пошловато глядя на меня. Странно, дико и опасно. Дайте выпить.
  - Дело в том, что этот амулет - не просто побрякушка, - снисходительно растягивает губы в улыбке возвратившаяся Сабина. - Мы с Метелей советовались, делали все, как описано в ритуале. Вон, посмотри на Настю. Она еще месяц назад не в состоянии была отказать в сексе этому отвратительному подонку, который жил с ней третий год. А теперь этот гад отлежал в больнице и отвалил, ну а Настя свободна и готова к любви! И все благодаря амулету!
  - Видишь? - Настя показывает мне запястье со старыми, еле различимыми теперь суицидальными шрамами. Ее амулет похож на мой, только еще с каким-то знаком.
  - Ну и что дальше? - залпом допив коньяк, спрашиваю я. - Мою бывшую положат в больницу или я сам ее того?
  Сабина без промедления поднялась со стула и притянула мне целую бутылку коньяка. Спасибо тебе, мамочка Сабина. А можно еще пошлую сказочку на ночь вместе с эротическим массажем? М? Или даже с наручниками... Идеальная женщина, если вдуматься. Мудрая, красивая, страстная, интуитивная, духовная. Готовит вкусно, кончает естественно, поддерживает. Настоящая жена генерала...
  - У меня был парень, - внезапно сказала Настя. Как только она начала говорить, мои глаза защипало. Моя чертова эмпатия. Ее интонации были тихими, отдаленными. Взгляд в сторону. Поза застывшая, подрагивающая. Верные признаки тяжело дающейся откровенности. - Я любила его, - Сабина вздохнула и опустила голову. - Очень. Но потом он... - по ее щеке катится слеза. Она глубоко вздыхает, выпрямляется, глядит мне в глаза. Мне очень хочется ее поддержать, пожалеть, но я не знаю, как это сделать так, чтобы она без испуга приняла мою поддержку. Я, как всегда, боюсь быть непонятым и отвергнутым. - Потом он сел на наркоту. Но я продолжала его любить - по-настоящему и очень искренне, очень сильно, понимаешь? - я кивнул, вытащил сигареты, отправил в потолок сноп дыма. Сабина ловко вытряхнула пепельницу в мусорное ведро и закурила сама. Настя тем временем осмелела, подавила очередную волну слезливой бездны внутри и продолжала:
  - Это не могло продолжаться долго! Он становился агрессивным и рушил свою жизнь ради этой гадости. И мою заодно. Должно было закончиться все тогда, когда он решил расплачиваться за очередную дозу мной... А когда мы сделали эти амулеты... - она потрясла запястьем. - Я смогла разорвать с ним. А на следующий день Гена попал в больницу с передозом. Лишь благодаря амулету я смогла справиться со всем этим и отпустить ситуацию!
  Как много нам надо, чтобы убедить себя, что чувство вины и безысходности уже в прошлом. Иногда даже больше, чем кто-то смог бы сделать в одиночку. Здесь требуются тонны наркоза и железная надежда. Здесь не подойдет что-то известное и привычное. Слово 'магия' внушает надежду и трепет не хуже патрона в стволе. Глядя на плачущую Настю, я плотно сжал деревяшку на своей пустой выжженной груди. От амулета на самом деле исходит слабая, но ощутимая прохлада. Сабина приобняла подругу.
  - Теперь понимаешь, что я тебе подарила? - шепнула мне она.
  Чувство гнетущее, но спокойное. Я еще сильнее уверился в том, что хочу многое поменять в своей жизни. И пусть эта смехотворная деревяшка, возможно, обладающая неведомой мне силой, будет добрым знаком моих грядущих трансформаций.
  - Благодарю, - я поднялся и, захватив с собой коньяк, двинулся к этому непостижимому чудовищу - тренеру НЛП, шаману, медицинскому психотерапевту и моему несостоявшемуся из-за разницы в возрасте другу.
  - Мне показалось, что тебе это на самом деле нужно, - доверительно и доброжелательно говорит Сабина мне вслед.
  - Благодарю.
  - Я не ошиблась в выборе подарка?
  - Ты выбрала божественно.
  Метеля втыкает в какой-то фильм в зале. Кровать разворочена чьей-то бурной любовью или беспокойным сном. Занавеска раскачивается на ветру. Запах индийских благовоний. Я усаживаюсь в соседнее кресло, отхлебываю коньяк.
  - Дай, - Метеля тянет руку, я вкладываю в нее бутылку. - Как жизнь?
  - Странно все. Слушай, возможно создать идеальные отношения, которые продлятся дольше года и останутся идеальными?
  - В идеальных отношениях должно быть три пункта, - отрываясь от фильма, отвечает Метеля: - Взаимная поддержка, единое направление развития и хороший секс. Но по-настоящему важны из них два: поддержка и общие ценности. Ты и так это все уже знаешь. А секс как дополнение. Но даже без него такая связь будет жить.
  - А если есть поддержка и секс, но партнеры смотрят в разные стороны или мыслят одинаково, но не поддерживают друг друга, отношения обречены на крах?
  - Если ничего не поменяется, то да, - Метеля закуривает прямо в комнате, и я к нему присоединяюсь.
  - А в моем случае все вообще странно.
  Метеля весело, открыто и чуть брезгливо глянул на меня. Его ироничный взгляд заставил меня глубоко вздохнуть и заткнуться. Но он продолжил говорить сам:
  - Ты думаешь, что у тебя все как-то иначе, чем у кого-то еще. Ты думаешь, что ты особенный. Ты все еще одержим своим сладостным мифом о собственной уникальности и индивидуальности. Пока ты с ним не разберешься, можешь ко мне не приходить.
  - Хочешь избавиться от меня надолго, да? Не дождешься!
  - Я серьезно.
  Помолчали. Раздавили бутылку коньяка вприкуску с картошкой и яичницей, которую принесла Сабина. Я начинаю думать, что вот оно - мое новое счастье! И накормит, и массаж сделает, и наколдует чего хорошего... Девушка-мечта. Да только Метеля ее раньше это... как это... или скорее это она его... Метеля, Метеля... люблю тебя, учитель!
  - У меня сон был дикий сегодня. Про линию времени, - я коротко пересказываю ему, что видел днем перед пробуждением.
  - Да, похоже, что вы не первую жизнь в связке. И теперь придется это как-то решить. А для этого сперва попытайся лучше вспомнить, что же произошло там, до твоего зачатия.
  - Метельский, как ты думаешь, женщины... они вообще все сумасшедшие или это в мужиках проблема?
  - Это ты своего тренера спрашиваешь, да? Забрать у тебя что ли сертификат, мастер хренов! Мастеру по статусу уже как-то стыдно такую дурость нести.
  - Ты мне его не давал, чтобы отбирать! - смеюсь я. - И хватит придираться!
  - Я уже отвечал на такой вопрос.
  - О том, что мужчина - это форма, а женщина - энергия? И мужчине, чтобы создать какую-то форму, открыть фирму, например, нужна энергия. А женщине, чтобы построить свою жизнь, нужно, чтобы ее энергии придали форму?
  - Да. Подумай над тем, какую форму ты несешь в этот мир, если тебе постоянно приходят удары от искаженной женской энергии.
  Я впал в короткий транс, исследуя внутреннее состояние, вызванное диалогом с Метелей. Похоже, что я не был до конца честен ни с Яной, ни с собой. А самое главное - внутри меня по-прежнему бормочет мелкое, но пакостное и ехидное существо по имени 'я не достоин'. Даже благодарность и подарки отказывается принимать. Что уж говорить о твердой вере в крепкие отношения и откровенность, если я эгоистично дарю любовь человеку, но не впускаю его ответную любовь в себя, словно бы я крепость, из которой кормят путников, но сами дохнут от голода внутри и не принимают ничего извне. А у путников у самих караван жрачки, им бы поменяться да поговорить душевно. Что уж говорить о вере в то, что я в принципе могу быть достоин любви? Бред собачий! Страх открыться и быть в близком контакте может посоревноваться по силе только с безумным и тоскливо грызущим душу отчаяньем и шероховатой коркой одиночества в груди.
  - Благодарю тебя, тренер!
  - Господь - твой лучший тренер, Андрей! Иди и учись достойно, раз уж за каким-то хером ты снова умудрился рухнуть в это зловонное болото вечно чего-то требующей и ненасытной человеческой тушки! И принеси заодно мне еще пива.
  С улыбкой я принес учителю пиво и нашел его уснувшим или медитирующим в кресле. Сделав звук телевизора тише, хотя вряд ли на самом деле медитирующему человеку это бы помешало, и оставив рядом пиво, я направился на кухню пообщаться с Сабиной.
  - Всем привет! - в дверном проеме образовался сильно пьяный Бес с пакетом в руках. - Я подумал, что вина и коньяка из твоего бара нам не хватит.
  - Правильно подумал, - кивнула Сабина. Эта восхитительная девушка милостиво поднялась со стула и начала массировать мою шею, пока Бес выкладывал на стол покупки. Суицидник хренов!
  - Где Настя? - спрашиваю я.
  - Поехала на старую квартиру забирать вещи. У меня поживет пока.
  - Надо было сказать, я бы ей помог!
  - Да там почти ничего и не осталось. Квартира стала притоном, а ее имущество променяли на дозу. Так, одежда да зубная щетка с косметикой.
  От массажа полегчало, в голове вновь прояснилось.
  Домофон разорвался тонким высоким звуком.
  - Вот и первая партия прибыла, - Тяжело вздохнула Сабина. Пошла открывать и встречать громкую компанию гостей.
  - Ты-то с кем уже успел набраться? - обращаюсь к Бесу.
  - Один на крыше пил, - признается он. - Дни рождения у нас похожими выдались.
  - Не кури, совсем разнесет, - предупреждаю я.
  - Не указывай мне, что делать, папочка!
  За полчаса количество людей утроилось. Очнулся Метеля, который сейчас что-то активно вещал и веселился в соседней комнате. До меня часто долетали его шуточки и смех соблазняемых девушек. С каждой трелью домофона нас становилось больше. Нас, которые пили за мой день рождения, за летнее солнцестояние, за оргазм, за свет, за образы и тени, звуки и тишину, за день бутылки и еще черт-филолог не разберет за что.
  И в какой-то момент мне стало достаточно. Я вызвонил Мишу, который, к счастью, работал. И пошел одеваться. В потолке прихожей горит много ламп. Неоновых. Погружающих нетрезвого человека в пустыню неопределенности и смутных бессознательных реакций.
  - Спасибо за подарок, - я преданно смотрю Сабине в глаза. - И за заботу! Ты просто спасла меня сегодня. Если когда-нибудь захочешь увидеться или будет нужна поддержка, не стесняйся - звони мне, - перебираю пальцами амулет на груди. Он легонько нежным холодком покусывает мои пальцы. Или мне только кажется?
  - На здоровье! - улыбается она, эта симпатичная ведьма, сумевшая магией, сердечным теплом и хорошим коньяком вернуть мне мою жизнь. - Мудро-о-о! - низким голосом красиво поет она.
  - Добро-о-о! - киваю я. Благодарность Головачеву за его практически прикладное творчество.
  - Уже уходишь? - опасными зигзагами к нам приближается аморфная фигура, цепляясь атрофировавшимися лапами за стены. Никогда раньше не видел Беса таким мерзким. Того веселого, прикольного, вечно радостного Беса, который в будущем - психолог, в прошлом - мазохист, а в настоящем... здесь и сейчас, увы, - отвратительное животное, пьяное чмо. Приятно думать, что для близких людей их будущее, светлое и радостное, наступит очень скоро.
  - Угу, - соглашаюсь я. - Ты б передохнул малек, а то плохо стать может, - заботливо предупреждаю. По лицу Беса, небритому и смешному, на самом деле чем-то похожему на шкодливого любознательного чертенка, проходит бледноватая мимическая рябь.
  - Горе точит без отдыха, Андрей, - грустно улыбается он. - Если постоянно пить, становится легче...
  - Какое горе? - недоумеваю я. - Какое, к черту, горе в день рождения? Да с таким амулетом?!
  - Обыкновенное, - кидает горестную усмешку Бес. - Уж слишком хороший подарок мне от Сабины достался! Я уже скучаю по боли, которую так ненавидел...
  - Так сними амулет и наслаждайся, - предложил я.
  - Ничего ты не понимаешь... - вздыхает он и удаляется. Сабина обнимает меня, соблазнительно прижимаясь грудью. Я понимаю, что она хотела бы, чтобы я остался. Видимо, для этой доброй и открытой девушки та ночь на заднем сидении имела большее значение, чем мне показалось вначале.
  - Удачи, дивная. Не скучай тут и приглядывай за этим оболтусом, ладно?
  - Ладно. Вот только кто бы за мной присмотрел...
  Дверь захлопывается.
  Машина под почти полной луной едет как-то медленно, неспешно.
  - Ну, как ты реабилитировался? - спрашивает Миша, крутя баранку.
  - Нормально, - я закуриваю, не опуская стекла. - Скажи, Миш, а слабо тебе вернуться туда, откуда ты приехал? К той девушке?
  - Возвращался уже, - смеется Миша. - И что? Муж. Двое детей. Трое любовников.
  - Мда.
  - А что ты хотел услышать, Андрей? - уныло так смеется Миша. - Что я вернулся, а она приняла меня с распростертыми объятиями, прописала в квартире и предложила завести детей той интонацией, какой дети, бывает, предлагают завести собаку? Очнись, парень! Мексиканские мыльные оперы действуют в Мексике! У нас мылом привыкли пользоваться, чтоб жопа потом меньше болела! У нас советская реальность! Вот только тех, у кого власть, развелось слишком много. И каждому из них по кусочку. Так и схавали Союз. А эти кусочки еще раз изнутри схавали, а там еще и еще. И что мы получаем? Навороченных братков с крышей из захудалых наркоманов, за дозу готовых заживо сожрать, или два-три десятка опасных парней, повязанных хрен знает как и с чем. Еще вывели отменный сорт домохозяек, которые тащатся от телевизионного мыла, используемого не по назначению. Еще остаются люди, которые делают все, что угодно, только бы не думать о том, что у них на самом деле есть. Они знают, чего у них нет и никогда не будет, и этим ограничиваются. Зачем думать, если есть мыло?
  Крыша. Я хочу крышу! Точно! Я хочу на крышу! Я внезапно понимаю это всей душой. Каждой клеточкой своего уставшего, управляемого с большим трудом тела.
  'Что ты на мне пообещаешь сегодня?'
  'Еще не знаю'.
  - Знаешь, что самое обидное, Миш? - небритый мужик вопросительно глядит на меня. - Что ты прав. Только ты упустил одну важную категорию. Это романтики, такие, как я. Совсем не выросшие дети. Сопляки. Сообразительные, сильные, веселые, но сопляки. И вот их и нужно давить в первую очередь, потому что им на фиг не нужно мыло. Они просто не становятся раком, а если и становятся, то в жопе у них будет пробка или мышеловка.
  - Дурак ты, Андрей, - вздыхает Миша.
  - Ну хоть кто-то понял, - соглашаюсь я.
  - Да не потому что ты дурак, - оправдывается Миша. - Просто время твое еще не пришло.
  - Когда придет, скажешь, ладно?
  - Не придет оно. Даже не надейся.
  - С чего бы это?
  - Я просто верю, - он тоже закуривает. За окном проносятся знакомые улицы. - Верю в то, что ваше время никогда не придет, потому что в том времени не будет места мне и таким, как я.
  - Каким? - щурюсь я.
  - Слабым, - как ножом, проводит черту Миша.
  'Ты думаешь, что у тебя все как-то иначе, чем у кого-то еще. Ты думаешь, что ты особенный. Ты все еще одержим своим сладостным мифом о собственной индивидуальности...'
  - Спасибо, Миша, - почему-то мне кажется, что я ему больше никогда не позвоню.
  'А что ты предлагаешь, сидеть и убиваться горем? Лучше жить себе в кайф, и все'.
  - Счастливо! - я захлопываю дверь. И грубым последовательным нажимом нескольких кнопок беспощадно стираю его номер из телефона. Потому что он слабый, но все еще сильнее меня. Потому что он сумел сказать себе 'нет', когда сердце сказало 'да'. Вот только пригодится ли мне этот навык, если я его освою? Некоторые мотыльки рождены для того, чтобы сгореть, а чувства - чтобы выйти через аборт. Не удерживай их, предоставь им такую возможность - подожги свой дом с картинами воспоминаний и отголосками чувств, чтобы каждый гребаный мотылек сумел найти дорогу к своему персональному вечному аду на углях распятой мечты.
  Зайдя в кабину лифта, я уверенно нажал на последний этаж. Мне хотелось свободы и легкости. Что может дать почувствовать это лучше, чем ночная летняя крыша?
  Нет смысла верить и врать,
  Когда я снова один.
  Осталось все закопать,
  Чтобы не видеть причин
  Своих несчастий и грез -
  Из прошлого дивных снов,
  Где за сиянием роз
  Не разглядел я оков.
  И в поиске новых доз,
  Чтобы вернуться туда,
  Мое тепло - лишь мороз.
  Теперь так будет всегда.
  Внутри опять пустота.
  Глазами видеть отвык.
  Рядом со мною мечта,
  А кажется - только блик.
  
  K
  Яна была там. Она стояла под проливной тьмой звезд и несмело растущей луны в цепких объятиях крыши. Сердце в моей груди единожды стукнуло сильнее, потом вновь расслабилось. Амулет вцепился в кожу спасительным холодком, словно остужая все, что должно было проснуться у меня внутри. Я хотел уйти, но она, почувствовав мой взгляд, снисходительный и отстраненный, обернулась. Два океана ее глаз разлили вокруг свой свет, выделяя среди мрака мою фигуру.
  Она стоит у карниза. Рядом с ней покоится пачка сигарет и бутылка с кристально-прозрачной жидкостью. Напивается Солнышко. Я иду ей на встречу. Мое дыхание с каждым шагом становится слышнее, словно предостерегающий заунывный и монотонный вой сирены близкого несчастья, взрыва, пожара. Вдох... Выдох... Как хорошо, что теперь пожар - это я. О чем это я?
  Она стоит прямо, выгнув спину, словно ждет, что в моей руке появится пистолет и цепкая капля пули мгновеньем вседозволенности разорвет ее хрупкую душу напополам. Словно я несу ей то, что она долго ждала, но так боялась получить. Словно я приближаюсь к ней в последний раз.
  Город внизу танцует шальной цветомузыкой чьих-то для кого-то родных и любимых, для кого-то навсегда проклятых любовью и болью, а для кого-то абсолютно безразличных окон. У каждого из огоньков засыпающими мотыльками въевшихся в безжизненные бетонно-кирпичные мозаики была своя история, своя злоба и своя радость. Но лишь те, кто изо дня в день клянет и возносит мольбы этой радости и злобе, знают об их существовании и о цене, что приходится за них платить.
  Я остановился и заглянул Яне в глаза. Она была пьяна. Она была сильно пьяна. Пьянеет ведь, когда хочет! Жаль, что она сейчас хочет только этого.
  Я должен поцеловать, успокоить, пожалеть.
  Я могу поцеловать, согреть, помочь, отвести домой.
  Я хочу задрать ей юбку, зажать руки, отыметь с особым цинизмом и молча уйти навсегда.
  Хочу ли я этого?
  Могу ли помочь?
  Должен ли жалеть?
  Она плачет. Я осознал, что она с большим трудом узнала меня.
  Тысячи душ, гвоздями тупика из четырех стен, потолка и пола, загнанных в свои клетки из сладкой боли и незаметной, со временем становящейся привычной безысходности, сияли в мотыльках мертвых окон. Они горели чужим, беспомощным, выжидающим светом чьих-то тухнущих желаний.
  Вопреки лету, теплу, убеждениям и прогнозам здесь было холодно. Здесь было, как когда-то зимой этого года. Странной и ушедшей навсегда зимой. А город все танцевал. Все никак не мог угомониться, порывистым ветром неся внизу точки вечно спешащих машин, тени с какой-то необъяснимой целью идущих куда-то людей, строгие и неподвижные полосы горбатых фонарей. Город не умел любить. Значит, прощать ему тоже было некого. А тот, кто боится любить и прощать, никогда не сможет выполнить чью-то просьбу, например, просьбу о прекращении бесконечного танца. Ведь без любви и прощения сложно научиться о чем-то кого-то просить.
  Секунду Яна цепляет мутными зрачками узор моей души где-то внутри моих ничего не выражающих глазных яблок, потом на шаг отступает, осторожно и неотвратимо. Мне подумалось, что с подобным шагом отдаются пропасти те, кому холодная темная глубина звонкого последнего крика становится дороже всего, в том числе того, что было бесплатно даже без скидки. Под ее каблучком, убегая во тьму, звякнула еще одна, уже пустая бутылка.
  - Что ты хочешь от меня?! - сильно, на выдохе, жалит она.
  Мне кажется, что я хочу научиться летать, чтобы навсегда улететь от этого паскудного, неправильного, неадекватного вопроса. Любви, Солнышко. Я хочу от тебя любви, которую ты мне исправно дарила. Только я не брал, не умел взять. Город застывает в секундном па, обжигая мои внимательные глаза своей искристой ослепительной разочарованной пустотой.
  - Яна, прости меня, - я должен перед ней извиниться. Я знаю это. Крупицы вины, моей собственной неповторимой и рушащей изнутри вины все еще остались внутри меня. Но это моя вина. А любые чувства к этой девушке теперь амулетом стерты из меня, это я тоже знаю. Просто всю жизнь я был добрым и хорошим ко всем, старался отгораживать от своей внутренней анархии окружающих, особенно близких, любимых. У меня получалось. Я думал, так будет всегда. Яна прижимается ко мне, ее холодные, замерзшие за долгие часы на ветру руки оплетают мою шею.
  Однажды все закончилось здесь, на этой крыше. Ее ладони холодны, как в тот раз полгода назад на зимнем ветру. Может быть, сегодня что-то начнется? Или продолжится? Холод пробирает меня до позвоночника, амулет жалит анестезией мое мятущееся сердце. Мы стоим на вершине мира в родном подъезде, где снимали квартиру, где прошли те самые совершенные, самые безбрежные и улетные дни нашего совместного пути сквозь вечность...
  Они, эти наши смутно знакомые фигуры, простоят обнявшись сотни секунд. Как статуя изо льда. Как единое целое. Как совершенные отражения друг друга. Потом она отстранится от его тушки, которая будет биться в адском плену тишины, на малую долю своего одиночества, и пошлет его куда-нибудь, откуда он обязательно смог бы найти дорогу обратно к ней, в его силах будет вернуться. Всего лишь один шаг, преодолевая малую долю одиночества...
  Но Андрей пойдет другой дорогой. Только потому, что слишком легко умеет прощать. Потому что любить - это страшно, а линиями на ладонях легко все оправдать или запутать. И еще потому, что уже умудрился простить и забыть, все забыть. Но выпускной научил Андрея больше никогда не верить в любовь и доверие и тем более в то, что Андрей достоин хоть чего-то хорошего в этом мире после того, как собственноручно вот прям на этом месте полгода назад растоптал все, что было дорого, разбил сердце Яны и свое сердце. И собирается повторить это сегодня.
  Звезды тают и вновь набухают над нашими головами. Ветер перебирает ее волшебные, желанные, длинные белые волосы. Она ждет. Ждет ответа. Город вновь стал танцевать. И сейчас я всей душой возненавидел этот лживый лицемерный танец, полный бесконечной надежды на несбыточную теплоту. Моя любовь обильно выкатывается в свой последний путь по ее совершенным щекам из этих божественных страдающих глаз. Амулет впивается за кожу саркастической колкостью, сообщая о том, что больше не вернуть того, что было, так, как это было для нас обоих.
  - Прости... - снова прошептал я.
  Звезды прыгают веселее. Яна плачет сильнее, раненым хищником зарывая лицо в мое плечо. Порывы ветра доносят до меня лишь прохладу ночи и запах ее духов. Ее всхлипы внимательно насаживает на иглы и навечно прибивает к чертовой черствой крыше тяжелый свет луны, плывущей в поднадоевших ей за тысячи лет облаках. Я нежно глажу спину, перебираю в безнадежно, обреченно растопыренных пальцах волосы, что-то нежно шепчу. Отчаянно пытаюсь вспомнить, как это - что-то шептать. Делаю вид, что получается нежно.
  - Андрей... - она отрывается от меня на малую долю одиночества. - Ты еще любишь меня?
  Секунда тысяч мыслей и образов. Ей нравилось ждать, пока проходят такие секунды.
  - Нет, - я вздрагиваю от быстроты, четкости, легкости своего ответа. - Я хочу, чтобы здесь и сейчас между нами все закончилось.
  В груди пустота. Как от мечты, которая сбылась и помогала жить, выживать, пока не опротивела такая жизнь. Я видел непонимание и потерянность в ее глазах. Странные существа эти женщины. Пока она не спросила, слезы лились рекой. Теперь на меня смотрели проясняющиеся, почти вменяемые глаза.
  - Я должна тебе сказать, - шепнула она. - Я с Геной...
  - Идем, Яна. Я должен завести тебя домой, - рублю с плеча я.
  - Андрей, я должна тебе сказать... Про Гену, про Патя... - я замираю. - Я тебя не достойна. Я... - никогда еще не слышал от нее такого приглушенного, серого, холодного голоса. Голоса первой ее настоящей откровенности. Болезненной и слезливой. Ей хотелось, отчаянно хотелось говорить. Открывать сегодня мне себя такую, которую я знал лучше, чем себя самого. А мне было не нужно. Уже не нужно.
  - Андрей... - всхлипы, судорожные и резкие, не давали ей сказать. Это как стон. Как крик, последний и никем не услышанный. - Андрей, мы с Геной... - я зажал ее рот рукой. Возможно, ей было больно. Плевать. Амулет льет ледяной поток безразличия мне в грудь, обезвреживая стыд, вину, страх, отчаяние, боль... и любовь. Много любви.
  - Заткнись и молчи. Ни слова, стерва! Идем!
  - Куда?
  - К тебе домой, - я скидываю полупустую бутылку водки с карниза.
  - Зачем?!
  Бутылка с чпокающим звуком разбивается об асфальт.
  - Тебе хватит пить, Солнышко... - обращение застревает, как кусок черствого хлеба, в горле. - Я доведу тебя до дома и сдам маме на хранение.
  - Нет! - протестует она.
  - Яна, ты меня любишь? - пускаю тяжелую артиллерию, а то придется тащить на плечах, с воплями и ударами этими накачанными толковыми ножками по всему телу.
  Молчание. Взгляд вниз, тело застыло, словно природа перед бурей.
  А какого хрена, собственно говоря, я вмешиваюсь во все это? Шел бы своей дорогой и беды не знал! Хочет пить - и пусть! Прыгать вроде не собирается и даже если б захотела, в таком состоянии уже вряд ли справится.
  - Хорошо. Если ты когда-нибудь меня хоть чуть-чуть любила... - это уже как наждачкой по всему телу. Чувствую себя скотиной. - Пожалуйста, пойдем со мной!
  Она хочет что-то сказать. Ее лицо на секунду меняется, становится спокойным и добрым. По губам перетекает тень улыбки. Мысль, которая сейчас всплыла в ее уме, похоже, была приятна. Но недолговечна. В ответ она лишь сухо улыбается и дает мне пощечину.
  - Иди к черту, Андрей! Я никогда тебя не любила. Уйди!
  - Что ж, ясно, - киваю я...
  Несколько пролетов я нес ее на себе. Потом это пьяное сокрушенное создание приняло свою карму и поплелось само. Мы прошли двор, в котором снимали квартиру, где прошло несколько месяцев нашей совершенно счастливой, ленивой и теплой жизни. Улицы, по которым гуляли по вечерам. Благо, ее нынешняя квартира была недалеко. Мы прошли пешком через летний город с запахами и звуками, в обычных условиях радующими душу, но сейчас каждый элемент переживаемого напоминал лишь об одном. То, как было, навсегда осталось в прошлом. И дальше не будет. Никак. Мы с ней мертвы друг для друга, и наш прах уже рассыпан по урнам памяти где-то в далеком и забытом уголке подсознания. Покойтесь с миром. Да будет тык!
  Я помог Яне открыть ключом дверь в квартиру и остановился на пороге.
  - Андрей... - она стоит посреди своей прихожей с выключенным светом, изрядно пошатываясь. Спасаясь от моего взгляда, прячет глаза где-то под бровями. Я молча закрываю дверь, не желая больше ничего слышать и знать. А еще потому, что соблазн остаться, не взирая ни на что, по-прежнему слишком велик.
  В кармане зашелся мобильный.
  - Здорово, Беля! Как я по тебе соскучился! - сквозь пелену холода в груди улыбаюсь я, тихим шагом выплывая из подъезда в грустную, но такую мирную звездную июньскую ночь.
  А снег выпал в ноябре.
  Замело вокруг дороги.
  Не найти мне путь к тебе -
  Глубоко утопли ноги.
  Встретимся ли мы с тобой?
  Нам в грусти больно от рассвета.
  Нет у нас правды другой.
  Я люблю тебя за это.
  Чей-то путь. Его? Ее?
  Разобрать нам не придется.
  Где найти счастье свое?
  Вдаль пургой дорога вьется.
  Помнишь время вдалеке,
  Блещущее любви светом?
  Не найти его нигде.
  Не вписать в судьбу заветом.
  Веры блик. Ее? Его?
  Завела во тьму дорожка.
  Будет все и ничего.
  Подожди еще немножко...
  
  
  L
  После череды длинных гудков связь оборвалась. Яна не отвечала. Вспоминая все подробности прошлой ночи, Гена раскурил кальян, лежа под мягкими лучами закатного солнца на балконе третьего этажа коттеджа. На столике рядом с ним бутылка текилы, нарезанный ломтиками лимон, соль, пепельница, сигареты, зажигалка, какое-то фото. На балконе он один. Две трети выпускников разъехались утром, хотя коттедж был снят на двое суток. Остались только самые стойкие и самые болеющие.
  От размышлений и воспоминаний Гену отрывает шум в комнате. Егор-Козюлька протискивается на балкон, оглядывает обнаженное тело Гены. Язвит:
  - Что, прикрыться нечем?
  - Я нудист, - улыбается Гена, отмечая про себя общую хилость и невысокий рост Егора. Поглаживает развитые бицепсы - детище тренажеров и анаболиков. Смакует внутри чувство собственного превосходства. - Ну так что, Козюлька? Будешь еще когда-нибудь влезать во взрослые разговоры, как вчера?
  - Пошел ты! - краснеет от гнева Егор, но сделать ничего не пытается.
  - Я тебе уже давно говорил, чтоб спортом занялся, а то смотреть противно. Иди отсюда, чучело!
  Егор, судя по его взгляду и дыханию, мечтает врезать этому подонку. Но не делает этого, вчерашний опыт его кое-чему научил. Прежде чем вступаться за Яну, нужно было купить пистолет. А то одним добрым словом никогда ничего не решается.
  Козюлька исчезает из зоны видимости, Гена смеется про себя. Это ж надо! Такой шкет, а Яну полез защищать! И смех, и грех, как говорится! А дело было так...
  Только что наступила полночь. Гена встречает Яну в курилке. Она говорит по телефону:
  - Дорогой, ты где? - она стоит спиной к Гене. - Вот ты какой! А меня даже не предупредил!
  Гена тихо подходит к девушке, раздевая ее глазами.
  - Конечно... Когда тебя ждать? Ладно.
  Он одной рукой обнимает ее за талию, другой прикрывает глаза.
  - Угадай, кто, - шепчет он ей на ушко. Девушка вздрагивает и высвобождается из его объятий. Гена напоследок стискивает упругую грудь и, нахально улыбаясь, смотрит Яне в глаза.
  - Жду, Солнце, - скованно кидает Яна, прячет телефон с сумку. - Ты что, очешуел?!
  - Любовь моя, ты чего? Я уже не могу потискать свою девушку?
  - Я не твоя девушка!
  - А кто, интересно, грел тебя все это время с тех пор, как ты рассталась с этим неудачником? Или для тебя секс уже недостаточно значим в рейтинге взаимоотношений?
  - Я больше не хочу быть с тобой! Сгинь! - Яна пытается уйти, но Гена преграждает ей путь. Хватает за руку.
  - Не так быстро, милая!
  - Пусти меня, сволочь!
  - Ну, один-единственный поцелуй, детка! Давай! Ты не пожалеешь!
  - А ну пусти ее! - сзади на Гену налетает кто-то, цепляется за шею. Рефлексы берут свое. Егор-Козюлька, скрученный болевым, корчится на полу. В доме играет музыка, и никто не слышит его крик.
  - Козюлька, да ты просто монстр! - смеется Егор. - Сломать тебе пару пальцев что ли в честь выпуска?
  - Отпусти его! - Яна направляет в лицо Гены баллончик со слезоточивым газом. Гена медленно отпускает Егора, поднимает вверх руки, стараясь казаться беззащитным.
  - Солнышко, это была всего лишь самооборона! Ну что ты?
  - Иди своей дорогой, Гена! - в глазах Яны ненависть и презрение.
  - Хорошо, хорошо. Дай мне пройти к беседке, - Гена делает шаг навстречу расслабившейся Яне, легко перехватывает и отбрасывает с веранды баллончик давно усвоенным движением, выкручивая девушке руку. Яна вскрикивает.
  - А вот теперь ты, как хорошая девочка, пойдешь со мной, и мы поговорим. Только поговорим. Хорошо, Солнышко? Ты согласна? - Яна, от злости скрипя зубами, кивает. - А ты отдыхай дальше, червь чернобыльский! - Гена с размаху врезает было собравшемуся подняться с пола Егору ногой по солнышку. - Как был ты дерьмом, так дерьмом и остался!
  - Отпусти, скотина!
  - Ладно. Но учти, если ты побежишь или закричишь, я вернусь и кончу этого сопляка, - Гена мимолетно кивает кому-то из параллельного класса, ему кивают в ответ. - Давай обсудим все по-быстрому, попрощаемся, как следует, ты подаришь мне свои влажные трусики, а потом хоть к Андрею, хоть к Козюльке в кровать прыгай! Договорились, сладкая? А то я расскажу обо всем, что между нами было, твоему ненаглядному Андрею. И покажу одно секретное видео заодно.
  - Какая же ты сволочь! - выплевывает Яна, пытаясь сбежать. Гена хватает ее за руку и втаскивает в комнату на четвертом этаже. В ту самую комнату, в которой Яна оставила сбитого с толку Андрея каких-то полчаса назад.
  - Заходите, барышня! - с ехидной улыбкой Гена закрывает дверь на ключ, включает свет. Его взгляд падает на недопитую бутылку вина и два бокала, оставленных Яной с Андреем. Разливает напиток богов по бокалам. Незаметно, повернувшись к девушке спиной и чувствуя на себе ее ненавидящий взгляд, высыпает в ее бокал две капсулы снотворного. Одноклассники, которым он должен за наркоту, придут через полчаса, действуя по проверенной схеме. - Прости меня, Яночка! Ты же знаешь, я иногда не контролирую себя под кайфом. Прости меня, деточка! Я сделал тебе больно?
  - Иди в жопу, Гена! Что ты собираешься делать? - Яна дрожала от злобы и напряжения.
  - Я хочу узнать, ты на самом деле решила бросить меня из-за этого идиота?
  - Да, я так решила! Это тебя так удивляет?
  - Даже не знаю. Нам вроде было хорошо вместе, - он доверчиво заглядывает в ее напряженные глаза с сузившимися в маленькую точку зрачками. Он вздыхает, играя свою темную роль кающегося чуткого парня. - Что ж, значит, не судьба, - он делает вид, что кивает чему-то своему. - Надо бы перед Козюлькой извиниться... - он берет в руки бокалы. - Давай выпьем на прощание, Яна. За тебя!
  Яна недоверчиво, совершенно заслуженно не веря своему столь легкому освобождению, принимает бокал.
  - До дна и прощай навсегда! - подмигивает ей этот льстивый самодовольный подонок. И Яна покупается на это, осушая бокал. Поднимается.
  - Прощай, Гена. Ты здорово трахаешься. На этом плюсы заканчиваются. Я тебя ненавижу.
  - Подожди, - он встает, приближается. - Скажи, ты хоть немножко меня любила?
  - Я тебя хотела. Но потом у меня открылись глаза. Ты наркоман и алкаш, Гена. После соревнований, которые ты провалил, тебе словно сорвало башню! А я прыгнула к тебе в койку исключительно чтобы забыть Андрея, и мы оба с тобой это прекрасно знаем.
  - Останься ненадолго, - Гена умоляюще глядит на нее. - Мне так плохо, все так сложно... Яна, побудь со мной еще минуту.
  По лицу Яны проходит тревожная мимическая рябь. Она словно бы прислушивается к чему-то внутри себя, садится на кровать, начинает массировать голову.
  - С тобой все в порядке? - на этот раз открыто и бессовестно улыбается Гена. - Голова, может, кружится? Спать тянет? Ты перепила, подруга. Ложись-ка ты прямо здесь.
  Он укладывает Яну на кровать. Он упивается каждым мгновением своей безграничной власти над Яной и решает подождать, пока она отрубится совсем. Тогда у него будет немного времени, чтобы позабавиться с ней до прихода одноклассников. Потом они отнесут Яну в ванну и помоют ее, чтобы скрыть любые следы, как делали это и раньше.
  По лестнице кто-то поднимается. В то же время раздается трель Яниного телефона. Это не входило в планы Гены.
  - Кто там? - спрашивает он, жалея, что так обидел Козюльку. Он теперь может испортить все веселье, если догадается, где Гена держит Яну.
  - Андрей...
  - Яна, не поднимай, - с напором говорит он. Склоняется и шепчет девушке в самое ухо: - Если ты хочешь уснуть тут одна, а не в моей компании, подыграй мне!
  - Иди ко мне, малышка! Скажи, что любишь меня!
  - Люблю тебя... - в полудреме шепнула Яна, отключаясь. Глаза закатились, тело расслабилось.
  Похоже, что это возымело эффект. Звонок прекратился. Наблюдатель ушел. Гена понял это по скрипу ступеней.
  - Вот теперь-то мы тебя отрокэнролим, сучка, - испытывая адреналиновый взрыв и восторг от упоения властью, шепнул Гена. Пролез в глубокое декольте девушки, больно сдавив грудь. Реакции не было. Удостоверившись, что Яна спит глубоким сном, Гена поднялся, чтобы снять штаны.
  Что-то ударило его по голове. Отключаясь, Гена распознал по звуку и влаге, прыснувшей за воротник, что это была бутылка с вином. Ударов каблуком он уже не чувствовал и узнал о них только на утро, обследовав перед зеркалом свое истерзанное тело...
  Смышленая, одним словом, попалась сука.
  Уголь в кальяне потух. Гена маханул стопку текилы и закурил обычную сигарету.
  На балкон зашла Вика. Пьяная и грустная. Взглянула на обнаженное красивое тело Гены, усеянное боевыми шрамами от каблуков, и в глазах ее зажегся нехороший огонек.
  Она без лишнего стеснения скидывает нарядное платье, срывает лифчик и с вызовом глядит в глаза Гене.
  - Хочешь? - похотливо взвинтив брови, улыбается она...
  Аня весь день думала лишь об Андрее. Она все же выпросила у Ивана его телефон и сразу после этого сбежала домой. Марина, как оказалось, ушла еще раньше, поэтому ей некого было ждать. Она в последний раз зашла в комнату, чтобы забрать свои вещи. Славик спал по-младенчески, лежа на боку, подогнув ноги и положив голову на ладошку. Девушка улыбнулась. Проснулась в ней какая-то необычная материнская забота. Она накрыла парня, которого в темноте беспокойной ночи перепутала с Андреем, тонким одеялом, чтобы не замерз.
  Чего на него обижаться? Тоже по пьяни не разобрал, с кем и для чего. Вопрос в том, видел ли это Андрей. И если видел, она по своему опыту знала, парням куда больнее, когда их девушки спят с их же друзьями. Впрочем, правило было верно и в другую сторону. Хотя, в отличие от мужской, женская дружба в основном была всего лишь пактом о ненападении, маленьким негласным договором о поддержке и наигранной доброжелательности. А парням, наверное, было еще сложнее, потому что приятелей может быть сотня, а вот друзей, настоящих, готовых принять чужую пулю, - мало. Катастрофически мало. Да и зачем такие друзья, которым проще принять чужую пулю, чем снять маску?
  Впрочем, так думала Аня, и это был лишь ее взгляд на вещи, на которые каждый смотрит с разных сторон и видит лишь в меру своей испорченности или святости. Что из этих понятий лучше и насколько на самом деле они разнятся, Аня не знала.
  Ложась в постель уже у себя дома, чтобы глубоким долгим сном восстановить силы после бурной ночи, она позвонила Андрею. Мобильный был отключен.
  Проснувшись, когда солнце уже висело в тесной близости от горизонта, Аня снова звонила ему. И снова. И снова. Она пыталась усесться за какую-нибудь книгу, но внимание ее постоянно куда-то улетучивалось, возвращалось к событиям прошлой ночи. Наверное, самой лучшей ночи, что она знала.
  Звонок в дверь вернул ее в реальность. На пороге стоял Бес. Он улыбался. Аня тоже улыбнулась. Улыбнулась, стараясь не показывать, что сердце ее теперь навсегда принадлежит другому. Точно другому, и точно навсегда.
  - Привет! - сказал он. - Я тут неподалеку был у знакомой, реабилитировал там одного именинника, - видимо, он почувствовал. Каким-то тысячным, миллионным чувством, но почувствовал и понял. И постарался не придавать этому особого значения. - Можно зайти? - может быть, сегодня он напьется. А может, и нет. Ее это не трогало и даже не касалось. Не трогало и не касалось. Не касалось.
  - Заходи, Беся! - она отступила, стараясь не касаться безответно влюбленного в нее мужчину. Она мысленно воздвигла непроницаемую стену, границу ее радости, что была посвящена лишь ему... Андрею. Границу, сквозь которую уже никогда не пройти Бесу.
  - Дай я тебя обниму! - парень сокращает дистанцию.
  Они обнялись. Но это было не то, было другое, слишком чужое, тусклое, практически противное объятие. Не потому что оно на самом деле было противным. Просто после Андрея любое чужое, не его, без него - противно. И Бес не виноват в том, что так получилось. Бес хороший, очень хороший парень. Бес интересный, веселый, умный, симпатичный. Но Бес - это не Андрей. Бес - это Бес.
  - Как дела? - участливо спрашивает Бес, проходя в комнату.
  - Отлично! Чай? Кофе?
  - Ничего. Спасибо, - кивнул Беся, усаживаясь за компьютер, выудил из кармана несколько дисков. - Я тебе тут фильмов принес.
  - Благодарю. Потом просмотрю.
  Он явно хотел что-то сказать, но, судя по всему, не решался или выжидал подходящего момента.
  - Родители дома? - наконец спросил он, делая вид, что копается в программах и не в силах даже поднять на нее взгляд.
  - Нет. Они на отдых уехали, - ответила Аня. Вопрос попахивал порнографией или чем-то в этом направлении.
  - Тогда... - он открыл портфель и поставил на стол возле клавиатуры бутылку вина, следом вытянул вторую. - Тащи бокалы и штопор!
  - Снова пить? - плаксиво вздохнула Аня. - Споить меня хочешь?
  - Конечно! - рассмеялся Бес. - Кстати, как выпускной отпраздновала? - это удар, как бы это сказать? Ниже пояса что ли? Ниже пояса можно оставить, а слово 'удар' заменим на ласку...
  'Ух, какая я пошлая!' - восхитилась Аня.
  - Хорошо. Только перепила маленько, - тем временем из глубин своей защитной маски отвечает она.
  - По тебе и не скажешь! - удивился Бес. - Вся цветешь и благоухаешь ароматами роз.
  - Терпеть не могу розы, - скривилась Аня. На самом деле она любила розы, но очень хотела сменить динамику разговора, чтобы уйти от щекотливой ласковой пошлой темы.
  - Ладно, благоухай, как тебе вздумается, только бокалы сначала принеси!
  - Уже несу! - Аня была рада секундной передышке и хотела растянуть ее подольше, поэтому сделала вид, что бокалы грязные и минуту усердно полоскала под струей теплой воды изначально кристально чистый хрусталь. Потом так же усердно их вытирала.
  - Вот! - она ставит бокалы на стол. Бес разливает вино и включает плавную приятную музыку.
  'Что-то сейчас будет, - думает Аня. - По крайней мере Бесенок на это рассчитывает'.
  Они пьют вино. Запах переливающейся в бокале жидкости напоминает ей о вчерашней ночи. О том, как Андрей растирал ее халатом после дождя, как они лежали в ванной и он гладил, ошеломляюще ласково гладил ее... и как она проснулась рядом со Славой.
  - Чего скривилась? - насмехается Бес.
  Почему через секс тяжело передать любовь? Через минет - доверие? Через поцелуй - нежность?
  - Да так, - пожимает плечами она. - Снова вспомнила, как вчера накушалась, - Бес уже хохочет.
  - Чего ж ты так нажиралась? - спрашивает он сквозь смех. Интересно, как он представляет пьяную Аню так, что становится настолько смешно?
  Через ласку - ласку. Через страсть - страсть. Через тишину - бесконечность.
  - От любви, - она понимает, что хочет сказать глупость, непростительную и болезненную для парня напротив глупость, только после того, как уже сказала это. Бес хмурится:
  - От любви... - задумчиво повторяет он. - Так у тебя кто-то есть или ты нажиралась из-за меня?
  Наивно.
  - Нет у меня никого, - говорит она, глядя Бесу в глаза. Он верит. Любимым они всегда верят, даже если чувствуют ложь. - Напилась из-за того, что никак не могу найти эту самую любовь.
  - Аня! - резко говорит Бес. - Ты что, не видишь или старательно не замечаешь того, как я... - он не находит слов, спотыкается, захлебывается волной стыда и уходит в себя. Она ждет. Она слабо представляет, что именно сейчас услышит, но прекрасно знает, как она к этому отнесется. С мучительной болью. Ведь это всегда больно, причинять людям боль. Особенно если человек любит тебя, а ты его - нет.
  Она всегда боялась оказаться в такой ситуации, в которой сейчас находится Бес. Например, Аня сидит напротив парня, для которого готова на все, а тот, подобно ей сейчас, выжидающе и скучающе ждет, что же скажет Аня, как она выскажет то, что невозможно передать словами. Они вдвоем посидят напротив друг друга в неловком молчании, потому что Аня понимает, что все слова, которые она так хотела сказать - бессмысленны, а он понимает, что все, что он решится выразить в ответ, - это лишь холод и безучастие в пустых, как высохшая лужа, глазах. В груди Ани взрываются бомбы. Ум мутнеет и предательски покидает ее, так и не ответив, что же можно сказать, чтобы хоть что-то изменить. И остается только плакать. Прямо здесь, напротив него, а лучше успев уйти от человека, которого любишь и которому все равно. Которого не тронут ее слезы и даже не коснутся...
  - Аня, - Бес залпом опрокидывает бокал и устремляет взгляд на нее. Его глаза теперь ясны, как никогда. В них нет ничего. Ни мыслей, ни чувств, ни боли. Всего лишь до ужаса ясные глаза напротив. - Между нами может быть хоть что-нибудь?
  Кому сейчас больнее, ей или ему?
  - Я не знаю, Беся. Честно, не знаю, - говорит она неуверенным голосом. - Ты мне нравишься. Ты симпатичный. Ты очень симпатичный. Ты интересный и веселый. Ты практически идеальный! Но, я думаю, ты можешь найти себе девушку лучше меня. Бес, я не достойна тебя. Ты слишком хорош для такой, как я, - Аня ненавидела эти слова. Эти предложения. Эту неправду, вопиющую и пугающую. Этой неправдой в своей жизни, наверное, пользовался каждый. Она ненавидела ее больше всего. Она никогда еще не слышала подобных слов в свой адрес, но понимала, что люди плачут именно благодаря этим чудесным словам:
  'Ты можешь найти себе лучше...'
  'Я тебя не достойна...'
  'Ты на самом деле удивительный парень, просто тебе не нужна такая, как я...'
  Именно такие вот слова заставляют плакать. И калечат сердца сильнее всего. И еще западают в сознание клеймом на всю жизнь. Клеймом боли и страха пробовать снова. Кто дал ей, развратной и неуверенной сучке, право решать за Беса, что для него лучше, что правильнее? Кто разрешил ей коверкать и комкать его судьбу? Никто. Но в этом мире многие вещи делаются без разрешения. Когда есть власть, нет больше правил.
  Бес сидел в той же позе, как и минуту раньше, только теперь глаза его ползли куда-то вниз, туда, откуда их уже не было видно.
  - Это значит нет? - уточнил он.
  - Значит, нет, - переборов себя, кивнула Аня. - Давай останемся друзьями.
  Когда-то она клялась себе, что никогда в жизни никому не скажет подобного. Пожалуй, последняя реплика не калечит. Она убивает. 'Давай останемся друзьями'. Что это значит? Что два человека на самом деле никогда не любили друг друга и все время, проведенное вместе, оставались лишь друзьями? Или они боятся показать то, что на самом деле все испытанное было ложно, но привязанность к партнеру осталась и жаль ее терять, ведь, если все будут друзьями, скоро можно стать онанистом-одиночкой. Эти ужасные слова сами непроизвольно сорвались с Аниных уст. И сейчас она понимает, что ей больнее, чем Бесенку. Пусть совсем ненадолго. На пару минут, может, часов, но больнее. За то, какая она бессердечная и ужасная тварь. За то, что она хочет быть только другом. За то, что не способна на нечто большее только потому, что она не знает цену настоящей любви и дружбе и ей сложно сказать, чем они отличаются. За то, что она ценит и бережет свою собственную свободу.
  - Спасибо, что сказала это теперь, а не через полгода, - благодарит Бес. - Посмотри фильмы. Они того стоят, - он поднимается и идет в прихожую.
  - Подожди! Ты куда?! - спохватилась Аня.
  - Гулять, - улыбается Бес. Сквозь боль улыбается. - Буду праздновать свой день рождения в компании друзей и учителя. Как-нибудь созвонимся, - обещает он.
  Аня казнит себя за то, что испортила другу день рождения.
  Это какая-то идиотская система словосочетаний, негласно принятая парнями и девушками. Например, эта реплика означает, что они больше никогда не увидятся и не созвонятся или, по крайней мере, это случится очень нескоро.
  Он открывает дверь.
  - Будь счастлива и дай тебе Бог любить и быть любимой с той же силой, как люблю тебя я. Прости мне мою слабость.
  Все мы актеры своей личной сексуальной драмы. Преимущественно трагические.
  Она никогда не забудет его улыбки. Это была самая глубокая, самая грустная, самая осмысленная улыбка, на которую способен человек. И сейчас она видит эту улыбку. И эта улыбка заставляет быть на грани отчаяния. Он улыбается и выходит, закрывая за собой дверь. Вокруг словно замедленная съемка какого-то дурацкого фильма. В видении Беса фигура Ани смещается в сторону, теряется, плывет, на ее место приходит тусклый свет коридора и горечь, переполняющие играющего трагическую роль парня изнутри. И вот девушка совсем исчезает. Фильм окончен.
  Дверь хлопнула и щелкнула замком.
  Девушка стоит посреди прихожей и пытается заплакать, но у нее это не получается. Она отчаянно пытается, но чем дольше это длится, тем страшнее осознание того, что ни одна соленая капля не сорвется сегодня с ее ресниц.
  Аня с умеренной, почти грустной радостью обнаруживает на столе бычью дозу вина и выходит на балкон покурить. Внизу, всем бедам назло, высоко задрав голову, быстро шагает Бес. На горизонте гаснут последние лучи уходящего дня...
  В черных точках ее глаз - сотни улыбок и лиц.
  Слов ее, как редких птиц, парни ждут каждый раз,
  Когда видят ее, когда безумно хотят
  Спрятать тело свое в ее пухленький зад.
  И звуков сотни летят лишь с намереньем одним.
  И каждый нежен и рад, когда она рядом с ним.
  Но лица все и улыбки к рассвету тают, сереют.
  Тела противно потеют, и льется вдох воплем скрипки.
  Она мечтает и ждет, что с первым лучиком света
  Их спины крылья пробьют, но в душах сталь вместо лета.
  Сердца, как снег, холодны. И в этом нет их вины.
  Она осталась одна, гадая, каково без сна
  О ком-то страстно мечтать и в этой страсти сгорать.
  Противно здесь умирать. Без боли крыльев не взять.
  И хочет встретить любовь. И хочет испытать страх.
  Чтобы вскипела в ней кровь, чтоб получить первый взмах.
  Чистой мечты ее крах ползет рассвет за рассветом.
  И лишь в сладких мечтах она помнит об этом...
  
  M
  - Вот и заканчивается наше празднование выпускного, - грустно сказал Пух.
  - Для кого празднование, а для кого - непонятно что, - Беля закуривает. Они продолжают сидеть в беседке. - Андрей телефон так и не включил?
  Пух мотает головой. Беля морщится.
  - Я ему уже СМС отправил.
  - Ладно, расскажи лучше, как ты там с Аленой!
  Беля осклабился и закатил глаза.
  - Ее тельце... Жаль только, что она сразу ушла в коттедж и теперь оттуда не высовывается. Я пошел ее искать, так она глаза отвела и прошла мимо, будто мы не знакомы вовсе!
  - Парень, ты ведь ею нагло воспользовался! - рассмеялся Пух. - Чего же ты ждал?
  - Кто еще кем тут воспользовался?! - протестует Беля. - Как у тебя вообще язык поворачивается такое говорить?! Ты хоть видел, как она ко мне клеилась? Тем более, Пух, если откровенно, я испытываю к этой девочке нечто подобное, что было когда-то с Викой...
  - Но лифчик ведь расстегивал ты, так? - подколол его Пух. - Выходит, Алена тебе теперь дороже Вики.
  - Причем, ять, тут лифчик? - пропустив мимо ушей вторую половину фразы, изумляется Беля.
  - Ну как причем? Она предлагала, а ты, как примерный семьянин, мог бы и отказаться! Хотя бы до официального расставания с Викой! Прикинь, что будет, если та узнает?
  - Хрен с ней! - разозлился Беля. - Чего ты мне мораль читаешь? И кто сказал, что с Викой все кончено? Все только начинается!
  - Да издеваюсь я над тобой. Расслабься! А кто это там идет? - нахмурился Пух. Женская фигура быстрым шагом удалялась от беседки по направлению к дому.
  - Где?.. - глаза Бели округлились, сердце прыгнуло в горло. - Это Вика!
  - Черт!
  - Я за ней!
  - Не будь дураком! - протестует Пух. - Возможно, это не она вовсе. Это раз. А два - ну догонишь ты ее, и что дальше? Скажешь: прости, дорогая, я тут разложил на траве немножко Алену, но это ничего, ты ведь простишь, я знаю! Пусть остынет, а то в таком состоянии она тебе пасть порвет!
  - Ты прав...
  Алена сидит и грустит у окна. Она помнит, как им вдвоем было хорошо. Пусть Беля был пьян и груб, но все же. Но все же он просто воспользовался ею, ее беззащитностью, ее телом, пропустив мимо своего внимания ее душу, чуткую, тонкую, ласковую. Возможно, он даже способен был увидеть, рассмотреть ее внутренний мир, на что редко способны парни, но им не быть вместе. Он решил остаться с Викой.
  Она сидит. Она сидела так довольно долго и глядела на беседку. По направлению к коттеджу широкими быстрыми шагами приближается Вика. Вот так вот. Он все равно останется с давней подругой, а ей лучше забыть, навсегда забыть о том, что было. Через минуту она получит от девушки любимого парня громкую затрещину, даже не подумав защищаться от яростного торнадо ненависти и боли по имени Вика.
  Вика, шагая к коттеджу, смотрит на мир сквозь соленую пелену, и для нее больше нет ничего, за что нужно было бы бороться, о чем можно было бы плакать. Но все же почему-то она плачет. Деревья безучастно наблюдают в меру интересную картину, когда кто-то плачет, кто-то грустит, кто-то волнуется. Как день сменяется ночью, любовь - ненавистью и холодом, жизнь - смертью. А потом из холода вновь появляется любовь, из ночи - день, из смерти - жизнь, из грусти - радость. Только им этого не понять. Они могут только смотреть, как худенькая девочка идет к дому, как два парня сидят и говорят о чем-то, как в окне виднеется чье-то грустное лицо, как лето сменяется зимой, а легкий ветерок становится ураганом. Им все равно. Они живут долго. Долго и спокойно. И за это у них отобрали чувства, это их плата за душевный покой.
  Навстречу Вике выходит Даша в купальнике - видимо, решила опробовать бассейн на заднем дворе.
  - Что случилось? - встревоженно спрашивает она Вику.
  - Ничего, - всхлипывает подруга и заходит в дом. Даша увязывается за ней.
  - Все же я схожу! - решает Беля севшим убитым голосом.
  - Сходим вместе, - кивает Пух.
  В комнате открыта форточка. Сквозь нее внутрь хищным зверем крадутся сумерки и бледная подсветка луны, разбивая свою таинственность о яркий неживой свет лампы.
  Беля заходит первым. Обнаженная Вика восседает на Гене и активно двигает бедрами, издавая всхлипы блаженства. Даша лежит спиной к двери рядом с Геной. Вика делает вид, что не замечает Белю. Гена выжидающе застыл, отрываясь от процесса. Из-за плеча окаменевшего в проеме Бели выглядывает Пух. Выглядывает и бледнеет. Даша поворачивается, их взгляды встречаются.
  Секунда.
  Все плывет.
  Наверное, иногда опасно становиться кроликом, позволяя животному возобладать над разумным. Пух отталкивает Белю и захлопывает дверь.
  - Пойдем, - говорит он. - Нам нужно было ехать с Андреем!
  По лицу Бели видно, что он готов убить всех, кто находится в комнате, но Пух сильно сжимает его предплечье, хотя на его лице такое же выражение, разве что изумления побольше.
  Дверь открывается. На пороге стоит Даша. Пух даже не поворачивается.
  - Любимый! - сейчас это звучит как-то дико. - Все не так! - Пух отмахивается и ускоряет шаг...
  Дорога туманна. Иногда ее облизывают два мимолетных столба автомобильных фар, вырывая из тьмы блеклые очертанья кривого, местами бугрящегося асфальта. Пух с Белей идут молча - в условиях общего шока никто из них даже не подумал о такси. Эти две фигуры, горбящиеся под грузом тяжелых шипящих в голове мыслей, не издают ни звука. Ботинки мягко входят в придорожный песок. Они все еще молчат. Машины безучастно проносятся мимо них. Вокруг лишь бескрайние поля и ползущие, низко прижимающиеся к холодной начинке планеты облака. Провода электричества, вьющиеся черной тонкой паутиной вокруг деревни в отдалении. Полная луна. Взгляды вниз. Запах живой летней ночи. Гул в головах. Стрекотание кузнечиков у дороги.
  - Пух... - Беля, не отрывая глаз от темного песка под ногами, тяжело вздохнул. Пух махнул рукой, мол, отвали, не трогай меня. Беля кивнул и умолк. Две фигуры с каждым шагом на сто сантиметров боли удалялись от места, где отгремел их треклятый выпускной. От места, где Пух впервые был с Дашей. От места, где Беля в последний раз был с Викой и с Аленой.
  Ветра нет. Совсем. Тучи угрюмо и неподвижно висят над головами. Вдали тонкими иглами колет небо лес. Пух достал сигареты. Короткая вспышка зажигалки обжигает его бледное лицо тусклым светом. Невидимым дымом во тьме затлел конус палочки здоровья. Беля кинул на друга скользкий взгляд, тоже достал сигареты.
  Короткий порыв свежего легкого ветерка изгибает пламя. Оно отражается в глубоко потерявшихся глазах парня. Беля вдохнул кусочек пламени, милостиво оставленный зажигалкой в сигарете, закашлялся.
  Вдали, очень далеко под покрывалом тьмы, им весело подмигивает приближающийся город. В какой-то момент Беля понял, что все звуки молчат. Даже неугомонный стрекот кузнечиков. И пришла тишина. И тучи закрыли луну. И с этой тишиной, в которой терялись даже звуки их шагов, по-настоящему, до последней капли, на них вылилась страшная и одновременно ласковая в своей потерянности тьма. И пришла настоящая одинокая ночь. До конца, до слез, до эйфории, до самоубийства одинокая и нежная.
  - Пух, - громко, истошно, не выдержав вакуум тишины, взвыл Беля, поняв, что больше не может терпеть эту тьму. Он решил вновь, как делал это всегда, напустить на себя образ сильного, мощного, непробиваемого и бесчувственного существа, которое так любит бродить в фальшивой слепоте душ тех, кто его любит. - Пух! - уже более повеселевшим, до лицемерия наигранным голосом. Так было проще. Так было легче. - Чего ты паришься?!
  Пух повернул к нему голову. Во тьме не было видно глаз. Беля бы многое отдал, чтобы увидеть сейчас эти глаза, вернее, что затравленным зверем затаилось на дне этих сосредоточенных окружностей - зелено-синих, ложных, обманчивых, и черных точек внутри, бесконечно черных, которые всегда правы, которые так любят сливаться с ночами, такими, как эта.
  - Что, Беля? - отозвался Пух. Голос как будто бы нормальный... Но нет. Беля уже слышал эти сжимающиеся, низкие, угрюмые интонации.
  - Пух! Да что тебе эта Даша?! - он всегда быстро и хорошо входил в этот образ. Образ безразличия, обесценивания, черного юмора с перцем и пластидом. Он думал, что так помогает не только себе. Нет. Обычно он делал только хуже тем, кто ненавидел быть зверем. Бездумным, саркастичным, бессердечным. Но не всегда. - Она не трамвай! - выплевывает Беля. - Догонять не надо! Новый придет! Чего ты грузишься?
  - Как ты узнал, что я гружусь? - сейчас он становился похожим на Андрея.
  - Блин! Да что ты как ребенок?
  - Все мы как дети, - кивнул Пух. - Знаешь, когда я спросил Дашу, есть ли у нее парень, она ответила, что есть. Потом, уже в коттедже, я снова задал этот вопрос. Она ответила, что нет, - Беля слушал через силу и старательно пытался этого не показывать. Пуху было безразлично, как слушает его Беля. Ему было важно рассказать это себе. - Так вот, я спросил не то, что должен был спросить.
  Мимо пронеслась очередная машина.
  - Я должен был спросить, есть ли у нее любовь, а не парень, хоть чуть-чуть сглаживающий одиночество. Хочет ли она любовь. Мою любовь.
  - Пух, как бы там ни было у нее раньше, но вряд ли она испытывает что-то к тебе! - это была его защита, деструктивная, рвущая на куски, режущая на квадратные сантиметры вопящей плачущей боли, перетирающая в порошок память и веру защита от правды и чувств. И ему было все равно, что эта защита возводит упругую стену, разделяет самого его напополам, причем так ровно, что ни одна из его половинок - чистая вера и мерзкая правда, - не может разрушить эту стену, потому что они равны. Просто в такие моменты он проклятиями и насмешками убивал любовь в себе и настаивал на том, чтобы ее, подобно ему, убили все, кто рядом. И ему было все равно. Ведь он любил ночь. Ведь ему нравилось быть зверем. Ведь он закрывал глаза, когда чувства становились ближе, чем он хотел, ближе, чем слабость, ближе, чем он сам привык к себе приближаться. Ему почти всегда было все равно. Или всегда было почти все равно. Синонимы.
  Пух еле заметно покачал головой. Он еще помнил, как Даша плакала на его плече и эти слезы кислотой проникали сквозь тонкую ткань майки, разъедая его сомнения.
  'Эта нежность...'
  'Что больше никогда...'
  'Я люблю тебя...'
  Пух закрыл глаза.
  - Пух, забудь!
  Пух с яростью запустил сигарету куда-то в сторону.
  - Пух, ты меня слышишь?
  Пух терялся в образах прошлой ночи. Он умирал от того, как это было. Пух умирал от счастья и завершенности прошлой ночи. От ее бесконечности и от того, что это была всего лишь прошлая, не эта, не следующая, а только чертова прошлая ночь! Прошлая! Без надежды на сейчас! И на потом!
  - Пух, ну трахнул ты ее! Ну понравилось! Так будь счастлив, что достиг того, чего хотел! И забудь!
  Пух вздрогнул, остановился и глубоко вздохнул.
  - Это не то, чего я хотел.
  - Тогда что происходит? - злится Беля.
  - Это было божественно, - шепнул Пух так, чтобы Беля не расслышал. Шепнул только для себя. - Она - все для меня.
  - Что?
  - Погода хорошая, - Пух снова потопал по дороге.
  В Белином кармане что-то несколько раз пиликнуло и засветилось.
  - Андрей телефон включил! - обрадовался Беля.
  - Тариф 'Пьяная смс-ка', да?
  - Угу, - кивнул Беля. - Только сегодня я этот тариф уже отключил.
  - Набери его, - попросил Пух.
  Тучи ушли. Теперь на двоих на дороге, которые сегодня стали одиноки и осиротели ровно на два лучших на свете трамвая, стремительно падал свет луны, морщинистой, нависающей над миром всевидящим любопытным оком, почти полной, почти бесконечной.
  - Что ты делаешь? - неодобрительно спросил Беля, глядя, как Пух хаотично тыкает в кнопки своего телефона. Пух не ответил.
  Песок под ногами заблестел. На миг их ослепил свет проносящихся мимо фар.
  - Здорово, засранище! - услышал Пух. - Ты где? Да? Мы скоро к тебе подъедем! Серьезно? Сегодня мы на все согласны! Жди! - Беля кинул телефон в карман и сообщил Пуху:
  - Мы едем бухать к Андрею на дачу!
  - Едем, - без особого энтузиазма кивнул Пух, отправляя СМС. Теперь тариф 'Пьяная смс-ка' включился этой ночью у него. И он, конечно, отправлял это сообщение Даше. И оно, безусловно, было самым засекреченным сообщением в этой истории. И Пух никогда не расскажет о том, что было написано в этой СМС, одной из миллионов СМС в секунду по всему свету. Потому что это его мир. Его жизнь. Его боль. И одна крупинка песка в океане мобильной связи тоже только его.
  Беля заскучал и вонзил головки наушников в уши.
  
  Если ты меня простишь,
  Я смогу простить тебя.
  Я шепчу, когда ты спишь.
  Ухожу, тебя любя.
  
  Есть другие, здесь есть я.
  Во мне таится образ твой.
  А ты, призренья не тая,
  Плюнь в рожу мне. Иди домой.
  
  
  Вика раздевается и залазит на Гену. Даша, не веря глазам своим, кидается к Вике, чтоб отхлестать ее по щекам, чтобы та одумалась. Гена легко скручивает ее и укладывает рядом с собой, заламывает руки и впивается в губы в то время, как вытирающая нежданную слезу Вика скользит по телу этого одурманенного негодяя.
  Даша старается вырваться, но в этот момент кто-то подходит к двери.
  Нет любимых людей.
  Дверь открывается.
  Бывают полезные.
  Беля смотрит на Вику. Та улыбается. Неуверенно. Странно. Сквозь потекшую тушь.
  Мгновение. Застывший кадр черно-белой фотопленки.
  Пух смотрит на Дашу. Вика не обращает внимания на Белю. В глазах Даши испуг. Гена не знает, что делать. Голая Вика и окаменевшая Даша.
  Пух захлопывает дверь. Даша высвобождается и вскакивает с кровати.
  - Любимый! - кричит она, вылетая из комнаты. - Все не так! - спотыкается. Падает.
  Пух лишь ускоряет шаг...
  Деревья, бережно закутанные в мягкое покрывало ночи, видят, как двое отдаляются от коттеджа. Но деревьям все равно. Они ведь деревья. И им абсолютно неинтересно, что в жизни своей эти двое больше никогда не появятся здесь. Им все равно. У них ведь нет чувств. Беле и Пуху тоже все равно. В них сейчас слишком много чувств, чтобы что-то понимать и о чем-то жалеть...
  - Даша! Правда, я не хотела, чтобы так все вышло! - вздыхает Вика.
  Девушка молчит, грустно глядя сквозь ледышку оконного стекла на две тени, уходящие в ночь...
  Час по придорожному песку и лживым маскам. Две мужские фигуры приближались к городу, меняя тишину за спиной на фальшивый свет фонарей впереди, там, где снова будет то, что было совсем недавно, только немного по-другому. Там будет чуть меньше ночи вокруг и чуть больше внутри.
  Затрахайся диким загоном.
  Простись со мной по телефону.
  Подругам в лицо усмехайся
  И первому парню отдайся.
  Дай всем! Потом напивайся!
  Лечись от болезней и сладости!
  Подумай, с тобой кто остался,
  Кроме пошлой раздавленной радости.
  Продавлены вера и ценности
  Твоей легкой и колкой надменностью.
  Фигуры твоей драгоценности
  Стали блеклой раздавленной бренностью...
  
  N
  - Здоров! Ять! Где ты пропадаешь? - Беля подлетает ко мне и заключает в свои титановые объятия так, что перехватывает дыхание.
  - Здраво, - меланхолично отвечаю я. - Что с тобой, Пух?
  - Давай к тебе доедем, потом расскажу, - отзывается тот.
  - Ладно. Сейчас возьмем такси, заедем в ночник и двинемся в путь. Что пить будем?
  - Или водку, или пиво, - решил за нас Пух.
  - Значит, водку с пивом, - кивнул Беля. - А мясо брать будем?
  - Шашлычок - дело хорошее! - понимающе киваю я. Мы приближаемся к стоянке такси. - Это можно! - я кидаю взгляд на желтый автомобиль с горящим сверху огоньком, и меня бросает в дрожь. Сразу вспоминается, как мы ехали в коттедж. - Белецкий, может, ты свою машину заберешь? Так проще будет.
  - Сдурел что ли? Я по маленькому спиртом еще дней пять ходить буду! А ты говоришь за руль!
  - За город довезете? - спрашивает Пух у таксиста.
  - Садитесь, - соглашается мужчина. Он небрит, на вид лет сорок, с пивным брюшком и доброжелательными, хоть и немного нервозными глазами.
  Мы залазим в машину. Мотор заскрежетал где-то в глубине старого корпуса 'Волги', и мы двинулись.
  - А ты что все это время делал? - спрашивает Беля.
  - Да много чего. Как сказал Пух, давайте сперва доберемся и разложимся.
  - Не вопрос!
  Пух сидел на переднем сиденье и был необычно тих. Спокойствие - по обыкновению несвойственная этому человеку черта. А киснущее гниющее изнутри спокойствие - это уж совсем ни в какие ворота не лезет!
  По ту сторону стекол мелькали серые столбы фонарей. Из динамиков лилась плавная спокойная музыка. Сейчас бы чего-нибудь агрессивного и тяжелого, чтоб хоть немного Пуха взбодрить. Но закон подлости работает везде, где его хочется найти.
  Мы остановились возле магазина и напихали в корзины всего, как и намеревались: водку, пиво, шампанское (видимо, инстинкт самосохранения полностью отключился), два кило шашлыков в пластиковых ведерках, помидоры, лук, минералку, хлеб и еще много разной фигни, которую целиком мы вряд ли в себя запихнем и за три дня. На кассе нас ждала миловидная худенькая девушка. Она обрадованно улыбнулась нам - хоть кто-то развеет ее грусть этой долгой ночью. Чем-то она напомнила мне Аню. Я старался не смотреть на нее во время расчета. Потом распихал покупки по пакетам и постарался как можно скорее ретироваться.
  Едем. Пустые дороги, освещенные мертвым желтым светом, наводили хандру. Музыка из колонок менялась, но постоянно сохраняла спокойствие и средней паршивости жизнерадостность. Пух угрюмо глядел вперед, сидя на переднем сиденье, и не участвовал в нашем с Белей диалоге. Мы же перекидывались общими фразами. В общих чертах его ответов я выяснил для себя, что Даша и Вика дружно намеревались переспать с кем-то и парни застукали их за этим занятием. В это мне верилось с большим трудом. Зная характеры этих двух девчонок, я четко сознавал, что им пришлось бы выпить не меньше цистерны вина, чтобы совершить нечто подобное. Тем более одновременно с одним парнем. Но эту мысль я оставил при себе. Потом Беля с гордым выражением лица похвастался, что, как он выразился, отвратительно пошло совратил Алену. Потом, правда, поправился, что, мол, неизвестно еще, кто кого совратил, и понуро умолк. Он их обеих любит. Что Вику, что Алену. И в этом не его вина. В этом вообще не бывает чьей-либо вины. Сердце, как снайпер, бьет молча и на поражение.
  Я же рассказал Беле, что со мной происходило в последние сутки. Слегка так коснулся пьянки у Вовки и упомянул про Аню.
  - Ну и как ты ее наказывал? Рассказывай! - расцвел Беля. Он был единственным из нас троих, кто не стеснялся своей пошлости, хотя глубоко в душе мы ему ничем не уступали.
  - Давай попозже, - попросил я. - Ладно? - тот кивнул.
  Я сообщил ему, что целый день провел в компании Сабины, Метели и Беса. Беля не был знаком с ними и пропустил информацию мимо ушей. Насчет амулета я пока решил не говорить. Вот возле костра под вой колонок и запах свежего сочного шашлычка я им расскажу, какую дивную штучку мне подарила на день рождения ведьмочка Сабина. О встрече с Яной на крыше я решил не говорить вообще.
  Мобильник разошелся громкой трелью.
  - Да, маман! - улыбаюсь я. - Как там погодка в Италии?
  - С днем рождения, Андрей! Тебе весь день не дозвониться! Ты где пропал?
  - Да. Прости, что был недоступен. Я отсыпался после выпускного.
  - Как прошло? - смеется моя замечательная мама.
  - Отлично! - улыбаюсь я, играя роль, в которой у меня все хорошо и славно. - Все очень по-взрослому.
  - Желаем тебе любви, самореализации, творчества, силы духа и открытия жизненных дорог! - желает мне моя замечательная мама. - Тебе от сестры поздравления. И от тети Наташи. Что у тебя вообще происходит? Готов к поступлению?
  - Ты же знаешь, что готов, - я опускаю стекло, закуриваю. - Я ж еще на уроках прочитал все, что мне было интересно.
  - Ну да! Я помню, как мне Лилия Васильевна звонила напуганная. Томик Папюса 'Белая и черная магия', видите ли, она на уроке математики у тебя отобрала.
  - Зато после этого мои оценки по большинству предметов немного поднялись без видимых причин, - ржу я, вспоминая этот эпизод. - Ну не нравилась мне школьная программа! Читал только то, что полезно и интересно. Как вы, лучше расскажи.
  - Жара у нас тут и море. Все хорошо. Подписала договор с галереей в Милане, теперь точно надолго тут задержусь! Анита выучила язык, теперь определились со школой.
  - Здорово! - улыбаюсь я. Чувствую смешанное чувство теплоты, принятия и грусти. - Я соскучился по вам!
  - И мы соскучились, Андрей! Держись там и сильно не заигрывайся! Поступление на носу.
  - Можешь не беспокоиться, я уже без пяти минут студент!
  - Папа не звонил?
  - Может, и звонил, я не знаю. Отсыпался сегодня.
  - Ладно. Счастливо, сын! Прошла всего пара месяцев с отъезда, а кажется, что много лет тебя не видела.
  - Люблю вас. Аните привет.
  Пейзаж кирпичных коробок по ту сторону нашего железного коня поредел. Вскоре мы вырвались за черту города, мигом окунувшись в абсолютно другую атмосферу. Я открыл окно шире, прохладный ночной ветерок защекотал лицо.
  Мама с сестрой уехали, когда представилась возможность. У отца была своя семья. Я на неопределенный срок стал полновластным хозяином квартиры и дачного участка, за которым сейчас присматривали соседи. Жизнь стала меняться и неизвестно пока, в какую сторону: сперва жизнь с Яной, потом жизнь наедине с самим собой, выпускной, татуировка и пустота впереди.
  Навалилась светлая тоска по родным и дому. Мне нравилось то, что я теперь живу один и являюсь полновластным хозяином своей жизни. Но порой пресловутое желание, чтобы, позвонив в дверь своего дома, кто-то ее открыл, одолевало меня. Хотелось возвращения старой жизни с Яной или прихода чего-то нового. Но заканчивалось это, увы, флэтами и пьянкой с друзьями или одиноким сидением за компом или чтением литературы в любимом кресле, потягивая глинтвейн. Пару раз ко мне захаживали одинокие, но активно ищущие приключений девушки, дабы попробовать коллекцию моих чаев. Но ключей от дверей я им, увы, не оставлял. А вот уверенность в том, что я смогу быть в будущем полезен людям как психотерапевт и тренер, я немного потерял, наблюдая словно со стороны за своими бурными эмоциональными всплесками, переменами настроения и не всегда предсказуемым поведением. Разбитое сердце не может служить оправданием саморазрушению, разве что самой популярной его причиной.
  Такси умчалось. Я стою с пакетами, толстыми от еды и алкоголя, и, закинув голову, гляжу на небо. В нем звезды. Много звезд. И почти полная луна. Зрелище завораживает и заставляет покинуть бренную землю с ее делами и вопросами, и улететь, умчаться, рвануть вверх, туда, откуда не видно серости, страданий, где даже мысли теряют всякий смысл.
  - Сперва дом открой и пакеты занеси, - укорил меня Беля. - А потом можешь хоть до утра здесь стоять, - я кивнул. Он прав. Могу, если захочу.
  Полчаса у нас ушло на то, чтобы разобрать пакеты и развести костер. Его горячие языки шипели и кидали переливчатые непостоянные тени на землю. Мы решили сегодня наесться шашлыков и не дурить себе голову всяческими кулинарными извращениями вроде салатов и прочей мути.
  Жир зашипел, срываясь с ломтиков мяса в адски горячее пекло. Возле огня расположились три фигуры с дымящимися сигаретами в зубах. Они молча попивали пиво, сидя на удобных стульях со спинками. Мои штаны изрядно нагрелись, ткань при соприкосновении с кожей обжигала ее. Но я не отодвигался дальше от огня. Мне были параллельны жар и холод. Мне было все равно.
  - Ну, расскажите мне теперь нормально, что там стряслось, - попросил я.
  На этот раз, к моему удивлению, Пух очень красочно описал, как они с Белей застукали Вику с Дашей в компании Гены. Мне осталось лишь от души рассмеяться. Гена, Гена...
  - Вика слышала, как мы с Пухом говорили об Алене. Она решила мне отомстить.
  - А Даша? - Пух задумчиво отхлебнул пива, но ничего не сказал. - Пух, - сказал я. - Люди любят видеть то, что ожидают, а не то, что есть на самом деле!
  - Возможно, - вздохнул Пух. - Только что ты теперь уже предлагаешь?
  - Ничего, - пожал плечами я, запустил окурок в костер и откупорил вторую бутылку. Пиво было холодным, приятным, оставляющим чуть щиплющий горьковатый привкус на языке.
  - Ну, за твой день рождения! - сказал Беля.
  - Кончился уже мой день рождения. Но спасибо. Кстати, - я нащупываю под рубашкой амулет. - Когда вчера был у Сабины, она мне вот что подарила, - парни равнодушно уставились на деревяшку. Она еле заметно поблескивала в свете пламени. - Это магический амулет, способный убить любовь, - говорю я.
  - Мда... - протягивает Беля. - Андрей, тебе пора лечиться.
  - Вечером я был на крыше, - решаюсь я. - И встретил Яну. Она там напивалась. И когда я ее увидел, грудь обожгло болью, холодом. Мне вдруг стало безразлично, что с ней станет, будем ли мы вместе. Словом, этот амулет на самом деле работает.
  - Но почему в таком случае ты сейчас грузишься? - спрашивает Беля.
  - Как ты узнал, что я гружусь? - улыбаюсь я. Потом начинаю оправдываться:
  - Я сильно устал за последние дни. Нужно много о чем подумать.
  - Ты же сам говорил, что мысли пачкают мозги! - рассмеялся Пух.
  - Мысли какают в мозги, а я вот их отмываю. Впервые за ближайшие два года, - что-то внутри меня не давало покоя. Что-то было неправильно.
  - Удачи, - Беля снимает шампуры и раскладывает по тарелкам мясо. - Как думаете, может, уже на водку пора переходить?
  - Не спиться тебе, юный корнет.
  - Пошел ты.
  - А что у тебя за книга? - вспомнил Пух. - И почему ты не сказал нам о том, что напечатался?
  - Я уже готов пожалеть, что ее напечатали.
  - Почему? - поднимает брови Пух. Беля разливает водку. Линия времени и точка бифуркации.
  - Да потому, что на самом деле этой книги не существует. Она - сбой в пространстве вариантов. И с помощью нее я пытаюсь вернуться и исправить тот свой нелепый поступок, который разорвал наши с Яной отношения, - я снова закуриваю. Что-то много я курю в последнее время! - Хотя, возможно, кому-то и вставит. Тем более именно сейчас есть возможность решить, как оно будет на самом деле. И совсем не важно, что там написано и как оно проигралось в реальной жизни.
  - Чаво? - не понял Пух.
  - Там полно всякого, в этой моей книге. Но именно здесь и сейчас у нас с вами есть возможность решить, как оно будет в реальности на самом деле. Никто не способен решить за нас то, что хотим решить мы сами. Пришло время перемен, когда привычные реакции на измены и боль уходят. И даже я сейчас не знаю, что будет дальше. Все может измениться. И что получится в итоге этих перемен, не узнает никто, кроме нас. Потому что это для нас сейчас. Именно сейчас, и именно для нас. Ведь жизнь - непредсказуемая штука. Я не пророк, а любовь - не собачка на поводке. Понимаешь? Но пространство вариантов бесконечно, а любовь возникает так редко. Давайте решим, встретимся ли мы с ней еще раз, убежим или оставим все так, как есть.
  Пух с Белей переглянулись, но ничего не сказали. Мы посидели еще немного в немой задумчивости, потом выпили.
  - Только пыль и пепел... - сказал я, глядя в костер. - Все вокруг только пыль и пепел. И тени. И сгоревшие чувства. И ничего больше. Все наши проблемы, мечты, все эти дни, что идут один за другим. Как это все предсказуемо и странно. Но страшнее всего то, что они нам не принадлежат и сделать мы ничего не можем, потому что никогда не знаешь, что есть на самом деле твоя цель - счастье или обратная сторона рая.
  - Андрей, приди в себя, - попросил Беля.
  - Куда это, 'в себя'?
  - Туда, где ты снова веселый, умный и адекватный.
  - Нет такого места. Веселье в этой жизни - глупость, а ум - наказание. И это все, что нам остается. Адекватное глупое наказание.
  - Слушай, наказание, а ты на сто процентов сам-то уверен в том, что Яна тебе изменила? - подал голос потухший и какой-то виновато-подавленный Пух.
  - Лирика все это, - я взял стопку. - Выпьем за оргазм и будем за него пить всю ночь, так как во всем огромном, широком, глубоком понятии 'любовь' это единственное, что не лжет!
  - Хороший тост, - одобрил Пух, выпил, закусил соленым огурчиком, расположился на стуле удобнее. - Так что, говоришь, твой амулет на самом деле действует? - я кивнул. - И теперь даже поняв, что Яна ни с кем не спала, ты не станешь пытаться вернуть отношения?
  Я задумался. Потом ответил:
  - Ты знаешь, аллергия ходячая, мне абсолютно все равно, с кем и сколько раз она спала. Если бы я ее по-прежнему любил, простил бы и такое, как успешно делал это раньше.
  - Не простишь? - Пух испытующе смотрит на меня.
  - А смысл? - вздыхаю я. Отвожу глаза. - Все эти измены. Какой кайф на них обижаться? Если ты уверен, что человек любит тебя, то можно только порадоваться за него, что он получил позитивные эмоции с кем-то еще. Даже если ради этого придется заточить гнев, тоску и боль глубоко внутри себя.
  - И потом триппер словить на любимой? - хмыкнул Беля.
  - Это уже хуже, - согласился я. - Но это тоже можно простить. Даже если ей нравится с кем-то другим больше, чем с тобой, то с этим ничего не поделаешь. Это тоже реально простить, если ты на самом деле любишь человека. Особенно если он сам говорит тебе об этом и тебе не приходится узнавать об изменах по чьим-то грязным сплетням. А вот если простить сложно и уж тем более невозможно, тогда и надо всерьез задуматься, что ты чувствуешь: душевную близость или пошлое безжизненное влечение. Или еще что? В любом случае, если промежность девушки важнее ее глаз и слов, - это уже не любовь. Я уже устал пачкать свои мозги подобными мыслями, поэтому разбирайтесь в себе сами! Если женщина изменяет, пойми, чего ей не хватает в тебе любимом, и дай ей это. Не можешь дать - прощайся. Дал, а изменять не перестала, кидай на фиг такую женщину, - я глубоко вздохнул. Черты реальности вокруг смазались под алкогольным дурманом.
  - Так какого черта ты грузишься, если уже давно простил и отпустил Яну?
  - Хреновый термин, - поморщился я. - Грузиться ты можешь, когда дядю Кастанеду читаешь, потому что тебе нужно впитать и обработать огромное количество информации, которая разумом обрабатываться ну никак не хочет. Хотя, в общем, вы правы. Если бы компьютер умел чувствовать, то ощущение, когда оперативная система переустанавливается, было бы, наверное, сравнимо с моим нынешним состоянием. Старые калеченые файлы удаляются, а новые записываются и осваиваются. Так и я. У меня выбило почву из-под ног. Мне пришлось крутиться без опоры в пространстве, пока новые взгляды на жизнь не обрели ясность и не стали еще более твердой почвой, на которую я стал ногами, в отличие от прошлой, на которой стоял головой. Это было очень больно и бессмысленно - стоять головой на этой твердой гадости. Теперь все будет по-другому - лучше и четче. Теперь я ясно понимаю, что мне нужно в жизни и как этого достичь. И не будет прошлого, на которое так приятно, больно и опасно оглядываться и иногда погружаться. Только прямо, только вперед и только напролом.
  - И что же это за новые взгляды?
  - Да пошли вы на хрен, господа! Что вам от меня нужно? - не выдержал я. - Я принял решение, что больше не стану ни прощать, ни понимать, ни сочувствовать, потому что именно эти процессы меня часто подставляли, помогая вернуться в отношения. Теперь я сужу по поступкам и по чувствам. И, если быть объективным, мы с Яной никогда не любили друг друга такими, какие мы есть. Мы даже не видели друг друга по-настоящему. Мы договорились поиграть в красивую историю, мы придумали правила, мы объявили это любовью. Ну и что с того, если есть чувства? Нежность и теплота, например? Это ничего не значит, потому что каждый из нас втискивается, влетает в контакт с 'любимым' человеком, не замечая ни стыда, ни страха, привычно воздвигая границы и запреты, мечты и претензии, уже плотно привязав себя цепями к партнеру. Если любовь - это повод помериться навязанными идеальными образами и посокрушаться о том, как несовершенен мир, то я пас.
  - Ты лечиться не пробовал? - Беля подкинул сухих веток в костер.
  - Такое не лечится, Белецкий. И сегодня мне отчаянно хочется тебя то ли обнять, то ли ударить по лицу!
  - Лучше обнимемся, брат, - кивает Беля. - И прости, что наезжаю. Мне кажется, что, если я промою своим говном твои мозги, нам обоим станет легче.
  - Ты же знаешь, это не работает, - обнимая этого большого человека, говорю я.
  - Что же нам делать дальше? - Пух подался вперед, чтобы хорошо видеть мои глаза.
  - Я могу одолжить вам амулет, - в чем я их убеждаю? Не знаю. Неважно.
  Ночь звенела еле слышными голосами природы и костра. Их не было слышно за общим фоном разговора. Я про себя пожалел, что нам так тяжело просто сидеть в ночи и слушать костер, ветер, звезды. Мы слишком долго в своей жизни говорили ни о чем, и нам теперь так сложно помолчать хоть о чем-то.
  Еще вчера я непрерывно ходил по замкнутому кругу своих мыслей и чувств. Сегодня я, в конце концов, решился разорвать этот круг. Придется взять ответственность за свою жизнь на себя, сделать это точкой отправления своей непознанной персональной Вселенной. Чтобы, оттолкнувшись от этой точки, раскинуть золотистую паутину мления и разлить в груди зеленые океаны веры и вихри новых свежих чувств. Сегодня все будет как прежде, но лишь с одним отличием - все, что будет теперь во мне, я буду выбирать, осознавать и впускать в свою жизнь сам. Во мне будет все, чтобы мечтать так, что мечты станут достижимы, чтобы думать о вещах так, как мне захочется, а не так, как я бы думал о них раньше. Сейчас я, как темный монитор компьютера, по которому только начинают бежать строчки новой, необычной загрузки. Совсем скоро, может быть, завтра, а может быть, в послезавтрашнем вчера, я окончательно приведу себя в порядок и пойду дальше, уверенно, легко, мягко, выбирая наиболее гармоничный путь к себе.
  - Давайте выпьем и закусим шашлыком! - предложил мой уставший голос. - И забудем о том, что вчера и сегодня было! Если вы любите этих милых девушек, то сумеете их простить, а если они любят вас, то тоже простят. Секс - это не главное, по чему можно судить об отношениях. Секс - это низкий животный инстинкт. А раз мы животные с разумом и душой, значит, в первую очередь следует обратить внимание на их душевное состояние и их мысли. Это то, что нас отличает от животных, которым, в принципе, все равно, с кем продолжать род. У них нет разума, который проводит селекцию особей, опираясь на какие-то свои смутно осознаваемые заблуждения, и нет опытной души, которая выбирает из оставшихся кого-то одного. Поэтому я и предложил пить всю ночь за оргазм! За оргазм с любимым человеком, который будет замыкать душевные переживания и понимание с заботой, рожденные разумом! За оргазм!
  Они молчали. Они, как говорит Пух, были в активном ментальном ахуе. Они выпили, потом некоторое время еще находились в трансе. Так уж получилось, но их почва под ногами если и не разверзлась глубокой морщиной спасительной трещины, то весомо вздрогнула.
  В это время я закурил очередную сигарету и с наслаждением слушал ночь. Что я им говорю? В чем убеждаю? Знаю ли я сам, о чем говорю? И с какой целью? Я слушал воздух. Я слушал приглушенную музыку, доносящуюся из дома. Я слушал костер. Я слушал одинокое пение страдающей бессонницей птицы где-то вдали. В какой-то момент мне представилось, как шестеро человек стоят в рассвете на крыше. Эта была четкая яркая картинка. Там были три девушки и три парня. Кто есть кто, и так понятно. Яна прижимается к Андрею и улыбается, а в глазах ее радость и увлеченность зрелищем. Я помотал головой, чтобы выгнать из нее этот образ. В общем, он был приятным. Там были помирившиеся Пух с Дашей. Там смеялись о чем-то своем Беля с Викой. Вот только мне совсем не нравилось, что рядом с Яной, обняв ее и радуясь одними глазами, стоял я. В этих глазах было слишком много радости.
  Я слушал, как костер кричал жаром. Я слушал, как глубоко дышит Беля. Я слышал, как Пух угрюмо пережевывает мясо. Я слышал, как недалеко от дома, устало переваливаясь с одного колеса на другое по безобразной дороге, лениво проплывает машина. Я слышал, как листья шепчут под легким молчаливым ветерком. Чего я жду? А чего она? Я ведь ее недостоин! Честно! Сто процентов! Ведь Яна - самая лучшая... Ну в каком плане лучшая? Понимающая, веселая, вдумчивая, красивая, страстная... Так вот она лучшая, а я ее просто-напросто недостоин! Кто я такой? Никто. А кто она? Богиня. Муза. Учитель. Друг. Палач. Словом, просто Яна. И эти три буквы женского имени для меня самые дорогие и самые гадкие.
  Наверное, совсем немногие увидят то, что видел в ней я. Все вкусят ее животными глазами инстинкта размножения. Большие бедра - легко родит. Отличная грудь - хорошо вскормит ребенка. Прямая спина - будет здорова. И так далее. А вот в глаза посмотрит не каждый. Пожалуй, никто не посмотрит. За редким исключением, конечно. Куда же без этих исключений? Без них ни одно сомнение не превратится в правило. Пусть и сомнительное правило. А я без сомнений однажды просто окунулся в эти прекрасные светлые глаза, в которых боль и радость, ненависть и добро, разум и сердце. Она сама не видела того, что я видел. Она боялась видеть. И, может быть, именно потому, что я по-настоящему увидел ее, я стал ее достоин? Кто знает? Кто вынесет вердикт, если не я сам?
  Она тоже ходила по кругу стабильности. Ее удушающей, разъедающей изнутри стабильности. Давно уже ходила. И не в моей власти решать за нее - оставить этот круг или ко всем чертям порвать его. И если бы она решила его все-таки порвать, я бы сделал все, чтобы помочь ей в этом. Но это было раньше. А что сейчас? Насколько сильно меня ударит моя нестабильная стабильность? Сумею ли я после прощания с прошлым сохранить в себе хоть какие-то чувства или они вслед за памятью сгорят дотла, как нервные окончания от сильного ожога? Ожога, который я возжелал сам.
  Я слышал, как зашевелился Беля. Как вытянул из кармана сигареты Пух. Как тяжело билось все это время мое сердце. Чем таким я не достоин Яны? Может быть, тем, что вижу в ней то, чего она сама не хочет в себе видеть? Или то, чего в ней на самом деле нет?
  - Так что ты предлагаешь? - наконец решился Пух. Я долго ждал этого вопроса. Вряд ли мое мнение что-то изменит, но зато, если оно совпадет с мнением Пуха, а оно обязательно совпадет, тогда у парня появится еще один шанс на глупость, после которой обычно пьют шампанское. На риск, в котором он ставит все на красное. И шарик вскоре покатится по колесу Фортуны, удваивая его выигрыш или отбирая все.
  - Я предлагаю вам обоим взять и поговорить с возлюбленными. Выяснить, чего они от вас хотят. Осознать, чего вы хотите от них. Сравнить результаты и, ориентируясь на них, решить, что делать дальше. Может быть, вы хотите слишком многого или слишком разного.
  - Объясни, пожалуйста, - Беля оторвал взгляд от костра. - Ты даешь всякие советы. Похоже, неплохие. Я даже готов тебя похвалить - выбранная тобой профессия соответствует твоему мышлению и мироощущению. Но тут есть одна неувязочка. Если ты такой умный, почему тогда ты не с Яной? Ладно. Вчерашнюю ситуацию опустим. А раньше? Ты же по-прежнему любил эту кралю!
  Как тебе объяснить, Беля, каково это - дарить любовь, изначально эгоистично позволяя себе только боль? Обожая эту боль вместо любви, раз ничего больше не остается. Выбирая ее, потому что, если сделать наоборот и поверить, довериться, принять эту любовь, а потом все пойдет прахом, это будет несовместимо с жизнью.
  - Отъебись, - коротко и беззлобно отвечаю я.
  - Прости, - вдруг сказал Беля. - Иногда я говорю лишнее.
  - По сравнению со мной ты соска в высказывании лишнего, - улыбнулся я. - Знаете, парни, и Яна, и Вика с Дашей тоже какают. Мы-то с Белей это уже поняли, а вот ты, Пух, прислушайся. Не бывает идеальных девушек, как и идеальных парней. Бывает только болезнь идеальности. Со временем она проходит или принимает опасные степени. Как бы там ни было, Пух, успей вовремя исцелиться от этой хвори. Она убивает душу.
  - Да, - согласился Пух. - Если двое любят, то они должны ставить вторую половинку на уровень с собой. Не делать все так, как хочется только ей, и не запутываться в эгоизме. Как бы они ни отличались в финансовом, духовном, физическом, нравственном планах, если полюбил, сумей терпеть и сделай так, чтобы любимый человек тоже нашел в себе силы терпеть тебя.
  - Достойный ученик! - рассмеялся я. - Говорят, что девушки, как туалет: постучишь - или занято, или одно, сами знаете что. Думаю, что парни - это засоры в этих туалетах. Сначала достанут, а потом смываются! Ладно. Давайте пить!
  Мир долгов и отсрочек.
  Правда трех жирных точек,
  В самом начале признанья.
  В самом конце ожиданья.
  В долг мысли и наказанья.
  На время стоны, улыбки.
  И навсегда убывание
  Чувства, что стало ошибкой.
  Чем больше желаний,
  Тем больше страхов.
  Близость застывшей пираньей
  Святые тянут на плаху...
  
  O
  Мы пили, сменяя темы разговора на более легкие и никоим боком не касающиеся чувств и прочей мути. Смеялись, играли на гитаре, молча жевали шашлыки, искали под блеклым светом луны хворост, чтобы поддерживать костер. Слушали музыку, невпопад подпевали знакомые слова песен. Словом, реабилитировались по полной программе.
  Телефон в моем кармане залился трелью. Сердце подскочило вверх. Сразу перед глазами пронеслись лица психов, таких же, как я, способных позвонить в такое время. И этот салют образов остановился на одном до боли знакомом женском лице. Номер был мне незнаком.
  - Да? - вкрадчиво спросил я.
  - Привет, Андрей, - отзывается трубка. - Узнал?
  - Аня?
  - Узнал, - утвердительно и довольно мурлыкает ее приятный голосок.
  - Чего тебе не спится в три часа ночи?
  - Уже почти четыре, - смеется она. Она тоже пьяна. Какая-то пьяная неделя выдалась! Все пьяные вокруг! Как говорится, в болото попадешь, сам заквакаешь... Особенно если это мое личное универсальное болото, выполненное по всем правилам заказчика. - Что ты делаешь?
  - Напиваюсь, - признаюсь я.
  - Чего ж ты так? - ее голос нежный, тревожный, притихший, сочувствующий вгоняет меня в ступор.
  - От любви напиваюсь, - голова гудит, и мысли ползут медленно, как черепахи, сваливающиеся в бесконечную бездну моего крошащегося сознания.
  - Андрей, у тебя кто-нибудь есть? Кроме Яны?
  - Нет у меня никого, - злюсь я. - Уже нет.
  - Знаешь, - блаженно вздыхает она. - Вчерашняя ночь... это было все! Я никогда не испытывала ничего подобного. Это было прекрасно!
  - Рад за тебя, - чего она от меня хочет?
  - Андрей, я люблю тебя, - на вдохе мое дыхание обрывается. Уничтожу того, кто дал ей мой номер! - Помнишь, я подарила тебе сердце и ты обещал быть с ним нежным?
  Конечно, я помнил. Кажется, прошло уже сто лет с того момента, когда мы лежали с ней в ванне и она обхватила мое тело руками этим беззащитным, по-детски беззащитным жестом. Тогда я думал, что это было чудовищно. Теперь я думаю, что это просто бессмысленно. Все, что было, - бессмысленно. И с Аней, и с Катей, и с Машей - это те, что особенно зацепили мой храм под ребрами. Храм любви, который по глупости был всегда нараспашку и желал любить всех, кто желал любви. А с Яной... с Яной вообще отдельный разговор. Сколько еще таких будет? Сколько раз мне придется стирать зараженные их вирусами файлы, затирать старую систему и покупать у своих сомнений новое сердце в обмен на зависимости, помогающие немножко уйти от себя? Сколько?..
  Я почувствовал, как амулет на моей груди раскаленным металлом впился в кожу. Если бы водка не обеспечила полноценный наркоз, я бы вскрикнул.
  - Помню, - закрываю глаза я. Как хочется навсегда разучиться их снова открывать.
  - Так ты будешь с ним нежным?
  - Аня, - я не знаю, как это сказать, но сказать придется. Рано или поздно. Лучше рано, потому что поздно - это поздно. - Красавица, ты великолепна! Ты великолепная девушка! Честно! - Беля с Пухом, облегчившись, возвращаются из зарослей и вопросительно глядят на меня. - А теперь посмотри на меня. Со мной сложно ужиться нормальному человеку. Это вначале все кажется божественным, - я обрываю мысль. Это пошло - говорить этому приятному светлому человечку такие пьяные глупости низкой самооценки. Не знаю, что из сказанного мной было правдой, а что ложью. А что такое по сути своей ложь? Обходится ли она когда-нибудь без правды?
  В трубке повисло молчание. Потом она сказала:
  - Значит, это все, да? - в голосе была мокрая соль.
  - Анечка, солнышко, перестань плакать, пожалуйста. Не могу видеть, как девушки плачут.
  - А ты ничего и не видишь!
  Господи, как они с Яной похожи. Кожа на груди горит и сильно болит. Я расстегиваю рубашку и нахожу там свежий волдырь.
  - Не вижу, - согласился я. - Но слышу. Анюта, давай не будем сейчас ничего решать. Давай пока останемся друзьями.
  Молчание затянулось.
  - Аня, ты меня слышишь?
  - Я тебя слышу, - вздыхает та. - Может быть, не сейчас. Может быть, когда-нибудь...
  - Может быть, когда-нибудь кто-нибудь и где-нибудь, - вспоминаю я. Так постоянно говорила Яна. Ять. Как Ане объяснить, что с меня хватит всей этой порнографии, всех этих истерик и депрессий? Как можно объяснить то, что я решил измениться и что в этом изменении больше не будет любви, по крайней мере в ближайшее время? Как вообще можно объяснить нелюбовь? Наверное, так же, как и любовь, - никак. Это нужно чувствовать. - Вчера ты испугала меня тем, что ты сказала про свое сердце. Я специально ушел, чтобы ты никогда больше не попадалась в мою ловушку.
  - Ты не хочешь со мной встречаться потому, что я спала со Славой? - она спала со Славой? Вот блин! Точно. Хотя какая глупость! Идиотизм даже! Какая разница, кто с кем спал, если чувства остались? Только что говорили с парнями на эту тему. Жаль, она не слышала. А я окончательно запутался в собственном внутреннем диалоге.
  - Нет. Я не хочу делать тебе больно, как делал всем прежде, - любопытно, кому в своей жизни я хоть однажды сделал больно? Маше? Кате? Яне? Не знаю.
  - Будь счастлив, - после очередной порции молчания говорит она. - Прощай.
  Зачем нужен такой мир, в котором нет мира даже между двумя людьми? Только холодная война между влюбленными, не нашедшими друг друга и добивающими чужих любимых.
  - А я думал, что неприятности закончились, - сказал я, задумчиво глядя на потухающий дисплей телефона.
  - Что стряслось? - забеспокоился Беля.
  - Ничего, - я взял бутылку и разлил ее по стопкам. - Давайте лучше выпьем и забудем обо всем, что было. Раз и навсегда.
  - Это трудно, - вздохнул Пух.
  - И еще страшно, - поддержал его Беля.
  - Но оно того стоит. Несомненно. За оргазм!..
  Три часа ночи. Три сгорбившиеся фигуры сидят у костра. Четыре разные, молодые, смутно знакомые девушки плачут в разных осколках Вселенной. В трех руках три бутылки пива. Два амулета, разрывающие связи, отчаянно излучают огонь где-то в астральных срезах пространства жизней Андрея и Беса. И лишь одно обстоятельство связывает все эти элементы вечности - любовь, которой не быть.
  - Хорошо градус понизили, - совсем-совсем нетрезво сообщает Пух, резким движением выкидывает бутылку в темноту и поднимается. Ноги подкашиваются, сгибаются под огромным весом памяти. Но все же он идет. В туалет? Развеяться? Вешаться? Неизвестно. Неважно. Я тяжело вздыхаю, подкидываю в огонь последние ветки. Я знаю, что никто уже не станет копаться в темноте одного костра ради.
  - Как все достало, - Беля с каменным выражением лица глядит на небо, опасно запрокинув назад голову.
  - Они не услышат, - мотаю головой я. - Им все равно. Их удел - вечность.
  - Ты о чем?
  - О звездах. Они бесконечны. И это их плата за свет.
  - А кому они платят?
  - Тем, кто смотрит. Таким, как ты сейчас. Как я. Они надеются, что нам понравится их свет. Но они забыли, что те, кто смотрит вверх, думают только о своем. Они забыли, каково это - быть людьми.
  - Ты бредишь. Вылечись, Андрей. Пожалуйста. Ты нужен мне. И нужен здоровым.
  - Тогда я стану похожим на злостного сексофила и наркошу Гену. Если вылечусь. Но это мне не улыбается. Ведь это так просто - быть воплощением чужого секса. И ничем больше. Да и не лечится такое, сам знаешь.
  Беля издал истошный вопль. Он прокатился по деревне, зажег свет в соседнем доме в отдалении.
  - Не переживай так, - я вытягиваю сигареты. - Вика не из тех, кто так просто отпускает то, что дорого. Да и ты можешь унять эго, если захочешь. Или ее влагалище тебе важнее, чем все остальное?
  - А что остальное? - потухшим голосом шепчет Беля. - Что там еще есть, кроме влагалища? Душа с болью и обидой? Глаза, улыбающиеся, задорные, игривые, всегда готовые к удару? Смех, заглушающий то, что она на самом деле хотела сказать? Поведение 'как лучше', которое на самом деле или 'поругай меня, дрянную девчонку', или 'я хочу тебя теплым и внимательным здесь и сейчас'? Попытки не обидеть откровенным словом, желанным движением, важным вопросом? Вечный сомневающийся мятущийся разум? А зачем все это? Все эти игры в глухого и слепого. Или в поддавки шахматами.
  Сигарета тлеет в пальцах. Мне больно от его слов. А ведь на самом деле, зачем?
  - Мне больше нравится свобода, - продолжил Беля. - Свобода от привязанностей. Пусть без их поддержки сложнее вытягиваться из депрессий и проблем, но зато не ввяжешься в новые и более страшные проблемы. Уже с любимой. Любимой... Ять!
  Мозги перестают думать и включаются водка, депрессия и весна, когда мечта и реальность меняются местами. Еще хуже, если после этой путаницы ни мечты, ни реальности не остается. Только водка. Или наркотики. Или что-нибудь на более экзотический, безопасный и лживый вкус.
  Пить меньше надо.
  Кому надо?
  Сколько надо?
  - Где Пух?
  Беля пожимает плечами. Разливает по стопкам водку. Значит, все еще надо.
  - За... Чтобы за, а не перед, - задумчиво кивает своим мыслям Беля. Глотаем горечь мечты и реальности.
  Я молча поднялся и отправился на поиски Пуха. Почему наша молодежь не умеет пить? Или банку пива, или нажраться? Почему бывалые старики не учат нас этому? Может быть, потому, что они пили и понимали, зачем пьют, в отличие от нас?
  - Уйди отсюда, - буркнул Пух, заметив меня. Он сидит под деревом в белых брюках и курит. В ветвях яблони мелькает луна.
  - Брось это, - прошу я. - Брось скучать по Даше.
  - Я не скучаю по этой суке! - огрызается тот.
  - Врешь, - спокойно отзываюсь я. Тот готовится что-то сказать, но так ничего и не рожает. Еще глубже падает в себя. - Ты стихи не думал писать?
  - Что?
  - Стихи. В таком состоянии они хорошо выходят.
  - У меня и так хорошо выходит... как и входит! Иди отсюда, а? Я в одиночестве... побыть хочу.
  - Ты рискуешь заснуть и отморозить все на свете своему одиночеству. Пойдем допивать водку.
  - Лучше спать. Отведи меня, - просит он. Я соглашаюсь. Довожу Пуха до кровати, укладываю на бок, чтобы в случае чего не захлебнулся, стягиваю ботинки и накрываю.
  - Знаешь, Даша не изменяла тебе. Я уверен. Вы просто не поняли друг друга и оба увидели то, что хотели видеть. У вас еще все впереди, если ты сделаешь шаг навстречу первым, потому что если это сделает она, ты привыкнешь, что она всегда делает такие шаги.
  Пух спал и не слышал меня. Значит, не судьба.
  Я вышел из дома. Пахло летом. Огромные деревья вдоль дороги молчали. Весь мир молчал. Лишь мое еле уловимое дыхание и несколько назойливых мыслей на грани сознания. Над крышей дома блестела знакомая и оттого еще более пустая луна.
  - Ты где был? - спрашивает Беля.
  - Уложил спать юного корнета.
  - Зачем? - я смеюсь его по-детски непонимающему и ужаснувшемуся 'зачем'.
  - Еще стопка - и он труп, - объяснил я, усаживаясь перед потухающим костром.
  - Дай я сыграю.
  - Держи, - передаю ему гитару. - Что петь будем?
  - Ты не знаешь, - настраивая инструмент, кидает загадочный взгляд Беля. - Это я написал.
  - Любопытно, - улыбаюсь я. - Не томи! Начинай!
  В тишине полярных льдин,
  Срываясь маятником боли,
  Все говорит, что ты один
  Соленых капель злое море.
  
  Не пустота это, не горе.
  Это не страсть, это не смех.
  Когда без цели и позора
  Ты с кем попало сеешь грех.
  
  И от утех тех можно взвиться
  Под небеса невинной грязи.
  Быть может, кто-нибудь приснится
  В твоем безудержном экстазе.
  
  И ты один, хоть вы вдвоем.
  И тебя нет, хотя ты здесь.
  Давай, любовь, вино допьем,
  Чтоб нашей правдой стала лесть.
  
  Сколько вас было, мне не счесть.
  Будет еще кто - неизвестно.
  Чувства без чувств оденем в месть
  И тело в теле заснем тесно.
  Я слушал, и с каждым словом боль медленно уходила. Всегда приятно, когда ты не один такой идиот на всем белом свете.
  С рассветом мы от давно потухшего костра долго по стенам и земле двигались к постелям. Там и уснули глубоким безудержным сном.
  Кровь в теле талом.
  Пропасть с разбегом.
  В зареве алом
  Со счастьем, за летом.
  Удар за ударом.
  Побег за побегом.
  Под сталью с пожаром.
  В ресницах со снегом.
  
  
  P
  Привычный подъем по лестнице, ведущей на нашу крышу. Я иду в возвышенном настроении, потому что в руке стопка новых рассказов. Предвкушаю, как любимая будет буквально пищать от счастья, их заполучив. Пусть часть она успела подсмотреть, пока тихо посапывала на моей спине на кресле. Она любит по вечерам, когда пишу, подползать ко мне, втискиваться в уютное скрипучее кресло сзади, между мной и спинкой, оплетать мой живот руками и, прижавшись, палить одним глазком из-за моего плеча, что я пишу. А пишется мне с тех пор, как мы съехались, просто изумительно. Порой мы забиваем на школу, отсыпаемся до полудня, потом идем на прогулку, завтракаем в кафешке по обеденному меню - еще одно преимущество встающих поздно. По возвращении Солнышко уползает в свою комнату читать или смотреть что-нибудь, иногда готовиться к экзаменам. Я же завожу своего боевого товарища и друга - компьютер, на котором столько всего написано, что при вспоминании становится страшно. И пишу. И я абсолютно, совершенно, нечеловечески счастлив.
  Яна приносит мне кофе и бутерброды, мы делаем перерыв и курим кальян или трубку на балконе. Она, наивная душа, пытается что-то найти и вычитать из свеженаписанного, пока я выхожу из комнаты. Но хитрые программки не дают ей этого сделать, скрывая запароленные файлы. Но говорить об этом я ей не буду, пусть ищет. Но вот стоит принтеру издать свои шамкающие и пищащие звуки, сотрясая стол печатью, как Солнышко уже прилетает из соседней комнаты и прыгает от счастья. Не успевают листы просохнуть, как она, подобно оголодавшему хомячку, жадно их все собирает и уносит с глаз долой. И потом какое-то время Яны нет, кажется, даже часы замолкают.
  Как правило, она возвращается после прочтения медленно и молча, обнимает меня. И дальше у нас такой секс, который невозможно ни описать, ни объяснить. Нам словно открывается весь космос. Мы словно вылетаем куда-то за пределы привычной земной реальности. Соприкасаемся с чем-то, чему еще миллионы лет не придумают название в человеческом языке. Находим такую близость и единое звучание душ, в которые сам никогда бы не поверил, если бы не переживал на себе с этой Восхитительной, Мудрой, Доброй и Неземной Женщиной... И в такие моменты нет сил ни стонать, ни разнообразить такое слияние, одно лишь дыхание, одинаковое, ритмичное, одно на двоих, любимые глаза и губы, и единение души, что воплощена в двух телах.
  Эта жизнь вместе, это творчество, близость, сон в обнимку - все это словно еще глубже соединяет нас, делает нас одним целым, совершенным и бесконечным, любящим и любимым, полноценным.
  У нас есть масса своих секретов, таинственных интимных магических практик отношений, которые не видны и не известны никому, кроме нас. Мы часто приглашаем в гости друзей - Белю с Викой, Марту, Пуха, Патя, Дашу. Флэты культурные, спокойные, существующие в нашей с ней плавно-мелодичной, полной удовольствия и творчества атмосфере, всегда с закуской и развлекательными играми для гостей. Но все же то, какими мы становимся наедине друг с другом, невозможно передать или описать. Наше счастье только для нас. Наше счастье любит тишину. Такие моменты, когда мы молча играем в шахматы холодными осенними вечерами и можем промолчать весь вечер, и при этом мы общаемся, мы соприкасаемся не только и не столько телами, мы в симбиозе, в едином танце мыслей, чувств, движения и дыхания. Слова все только испортили бы. На людях же мы заканчиваем фразы друг друга, а на большинство спорных ситуаций наши мнения полностью совпадают.
  Конечно, у нас хватает разного. Порой мы даже пытаемся поспорить о чем-то несущественном, например, о том, как надо мыть посуду, когда поливать цветы, что покупать в магазине. Но все заканчивается тем, что, в сущности, какая разница, если Яна - Богиня красоты и женственности, а я - великий писатель и психолог, и все остальное - мелочи жизни.
  И, конечно, я никогда не смог бы повторить того объедения, которым балует меня Солнышко, словно поставив себе цель приготовить дома все меню французского, итальянского и грузинского ресторанов. Пока я пишу, изучаю на тренингах психологию, астрологию и массаж, тренируясь на любимой женщине, мое Золото вкусно меня кормит, тоже учится, но более приземленным вещам, порой встречается с подругами за границей нашей берложки, рассылает мои рассказы в издательства и сдает на права. Нам существенно помогают родители, что-то зарабатываю и я благодаря первым личным терапиям. И вот эта идиллия длилась и длилась...
  Я захожу на нашу крышу, и ноги по щиколотку утопают в свежем снегу. Яна говорит по телефону, оборачивается на звук, улыбается. Рядом с ней суши и бутылка игристого вина. Ага, значит, сдала, моя славная! Предварительное тестирование к поступлению пройдено на высший балл, надо полагать. Кто бы сомневался?..
  К сожалению, главное, что мы слышим в этот период от родителей, - это то, что выбрали не те профессии, что жениться нам рано, что если мы сейчас поженимся, то по статистике в браках до тридцати лет полноценно выучиться и самореализоваться может только один. Что нам трудно будет выжить, придется учиться и работать. Что когда появится ребенок, мы просто надорвемся. И, возможно, они правы. При этом мать Яны не очень-то стремилась быть примерной бабушкой, занятая своими делами, а моя мама с сестрой как раз планировали переезд в Италию, потому помочь в случае чего было некому. И все наше будущее, непредсказуемое и прекрасное, становилось после таких вот бесед унылым и мерзким, колким и утомительным, сложным и непосильным.
  Хотя лично я внутри себя чувствовал такой вулкан энергии, такую Силу, такую уверенность и решительность, каких не испытывал больше в своей жизни ни до, ни после. Все, о чем я мечтал, была семья с этой Восхитительной, Вдохновляющей, Родной Женщиной, с моей Любимой Яной. И я совершенно точно знал - нам все по плечу. Я хотел семью и детей, причем как можно скорее. Я горел этой мыслью каждой клеточкой своего тела. Я знал, что мне удивительно повезло в этой жизни встретить так рано свою половинку. И я всеми силами стремился быть достойным этой награды, этого дара судьбы.
  - Хорошо, буду завтра в десять ровно. Адрес записала, - Яна была не в порядке после разговора, хотя, взглянув на меня, быстро исправилась, пытаясь скрыть что-то сильное, что-то важное на дне своих глаз.
  - Что случилось?
  - Нет, ничего. Откроешь? - она вручает мне бутылку. - Шампанское, охлажденное естественным образом в сугробе на нашей мистической крыше. Подойдет?
  - Для меня это лучший напиток в мире, особенно если разделить его с тобой, - целую ее, открываю бутылку. - Сколько баллов набрала на тесте?
  - Девяносто пять!
  - О-о-о, да вы мегамозг, девушка!
  - А ты сомневался? Есть на кого равняться!
  - Я верю в тебя безусловно, Солнышко, - вручаю ей пластмассовый бокал с пенящимся вином. - Я думал, тебе разонравилось пить. По крайней мере в последний месяц ты воздерживалась.
  - Я у тебя такая непостоянная и переменчивая!
  - Ладно, моя переменчивая. И кстати, я думал, мы завтра решили поваляться. Ты рано куда-то едешь?
  - Да, мне надо ехать, - она разом опрокидывает бокал. Закуривает свои ужасные тонкие ароматические иголки. - И я сегодня у мамы переночую, чтобы тебя не будить.
  - Яна, что случилось? - я отставляю бокал и плавно разворачиваю ее к себе. - Обычно так себя ведут, когда сильно ссорятся - я имею в виду ночевку у мамы. Не припомню скандала, вижу только последствия.
  - Ничего, мой хороший. Мама завтра свозит меня по одному делу... - она словно собирается меня обнять, но замирает. Потом все же обнимает, но как-то отстраненно, отставляя бедра. Плохой, очень плохой признак.
  Вспомнилось мне, как Беля рассказывал после долгих допросов, что видел Яну с каким-то мужиком в ночном клубе месяц назад. В ту ночь официально любимая должна была быть с подругами, но допрашивать сообщниц я не стал, это дело бессмысленное, если не прибегать к пыткам. Но вот если женщина отставляет при объятии сокровенное, не прижимается бедрами к своему мужчине, то либо изменила, либо разлюбила, либо что-то скрывает.
  Почему-то Яна была без перчаток, и ее руки, опоясывающие мою шею, холодны как лед.
  - Давай расстанемся, - шепчет она.
  А снег все танцует. Все никак не может угомониться, порывистым ветром неся внизу точки вечно спешащих машин, тени с какой-то необъяснимой целью идущих куда-то людей, строгие и неподвижные полосы горбатых фонарей. Снег застывает в секундном па, обжигая мои внимательные глаза своей искристой, ослепительной, разочарованной пустотой.
  - Андрей, прости меня, - холод пробирает до позвоночника, ее слова жалят мое мятущееся сердце. Мы стоим на вершине мира в подъезде шестнадцатиэтажки, где снимаем квартиру, где прошли те самые совершенные, самые безбрежные и улетные дни нашего совместного пути сквозь вечность...
  Они, эти наши смутно знакомые фигуры, простоят обнявшись сотни секунд. Как статуя изо льда. Как единое целое. Как совершенные отражения друг друга. Снежинки тают и вновь набухают над нашими головами. Ветер перебирает ее волшебные, желанные, длинные белые волосы. Ее любовь обильно выкатывается в свой последний путь по моим небритым щекам.
  - Прости, - снова шепчет она.
  - Любимая, что случилось? - я недоумеваю, теряю дар речи. Словам сложно рождаться, горло сдавливает, голова кругом.
  - Ты же помнишь, как смотрел мои ладони. Помнишь?
  Она отстранилась и ткнула мне в лицо свои холодные ладошки.
  - Помню.
  - А что там у меня написано? Про отношения, про семью?
  - Семья и дети после тридцати. Но, Милая... Все меняется, это тоже доказано. Нет никакой неизбежности...
  - Я не хочу, понимаешь? - захлебываясь слезами, громко жалит она. - Не хочу семью. Ни в тридцать, никогда. И детей тем более не хочу. Зачем мне это? Тем более с таким нестабильным, странным, творческим человеком, как ты!
  Тоску привычно сменил гнев, она отстранилась, она дрожит, чуть не плачет и в попытке самозащиты нападает на меня.
  - Тебе никогда не узнать, что случится со мной в эту пятницу, Солнце. Завтра все изменится раз и навсегда. Исчезни куда-нибудь на пару часов, чтобы я смогла перевезти вещи.
  Трель ее телефона прервала это сумасшествие.
  - Да, мама. Хорошо. Спускаюсь, - она решительно, не оборачиваясь, потопала к выходу. - И не иди за мной, там моя мама, она тебе голову откусит.
  - Яна... Что происходит?
  - Андрей. Давай честно. Я не любила тебя. Всего лишь хотела. Твой ум, твой секс, твою заботу, твои рассказы и стихи, наш сон ложечками. Но я не готова, я не хочу семью сейчас, потому расстаюсь с тобой. Я верю, ты умный, ты все сам поймешь.
  Я хотел было сорваться с места, остановить, обнять, вразумить. Но до меня далеко на сразу дошло то, что она пыталась мне сказать. Она словно просила меня остановить ее. Но тогда там, будучи в сущности замученным, замороченным зеленым юнцом без образования, жилья, работы и связей за спиной, не имея толком опыта отношений и таких вот ситуаций... У меня просто не было шансов. Не было шансов. Наверное. Но я вечно теперь буду жалеть о том, что не попробовал сохранить, отстоять, защитить то, что у нас было.
  - Вернись, Любимая... Все меняется... Нет никакой неизбежности...
  Я шептал и шептал это мантрой, враз вспоминая десятки разговоров - с мамой и особенно с папой, который посмеялся в голос и сказал, чтобы я не смотрел в промежность женщины, как в телевизор. Мол, твой социальный уровень, сынок, значительно ниже твоей богатой невесты, что вы слишком молоды и быстро надоест, мол, теперь уже не обязательно жениться, чтобы легализовать еблю в глазах родных и социума.
  - Вернись, Любимая...
  Припомнил пару не самых приятных разговоров с родными Яны. С друзьями. С учителями в нашей самой центральной школе Центрального района, по меткому выражению Пуха. Учителя шушукались и порой открыто выражали свой токсичный скепсис в отношении нас с Яной. И никому из них не было известно даже малой доли того, что происходило между нами на самом деле. Были ли эти злобные советчики способны сами на любовь и взаимную веру друг в друга или это была всего лишь зависть, помноженная на недовольство от жизни и свой убогий жизненный опыт? Кто знает?
  - Все меняется...
  Возможно, Вселенной виднее. А пока я стою на коленях в снегу и ветер лепит снежинки мне на ресницы. Погода портится, начинается настоящая метель. Холодает. Похоже, внезапно наступает новый ледниковый период.
  - Нет никакой неизбежности...
  Стопка рассказов разбросана вокруг места казни наших отношений. И пусть я не увижу своими глазами, что случится с Яной в это завтра, зато знаю, что случится с Андреем. Я отыщу абсолютно все рассказы и незаконченные книги, что скопились по шкафам, на винчестере и в электронной почте. И устрою винчестеру форматирование, а рукописям и распечаткам - ритуальное сожжение прямо на этом самом месте. Ну и напьюсь, конечно. В полном одиночестве. А на утро, злой и пошатывающийся, начну собирать вещи по углам, складывать в коробки и, отдав ключи от на месяц вперед проплаченной квартиры друзьям, поеду в родительский дом. Чтобы не спиться или не натворить чего хуже во внезапно осиротевшем убежище моей души.
  Собственно, я поступил, как запланировал. Десяток книг, сотни стихов и рассказов полыхали сперва несмело, а потом весело и задорно, стоило мне извести на них пару банок жидкости для розжига. И я благополучно проспал то утро, пьяный, уснувший в одежде в кресле и сбросив накануне с крыши свой телефон. Утро ужасающей и неотвратимой пятницы.
  Когда-нибудь я после долгих лет
  Склонюсь над фотографией альбома.
  Увижу, что оставили мы след
  На память, словно от любви и дома.
  В улыбке распознаю вновь судьбу.
  В глазах наших детей я вновь увижу.
  И промолчу привычную мольбу,
  Что долго так шептал на снежной крыше.
  С тех пор минуло столько долгих лет,
  Что полнились и радостью, и горем.
  Утратил там я ясный чистый свет,
  Что из груди к тебе одной лил морем.
  Наши пути на крыше разошлись.
  И образ счастья захлебнулся пылью.
  Я часто говорил себе: 'Смирись'.
  И в сердце нес мечту все сделать былью.
  Кто знает, что б в итоге удалось?
  Любовь о быт, быть может, бы разбилась.
  Но лучше б пусть болело и сбылось,
  Чем в Вечность сожалением разлилось.
  
  
  Q
  - Да просыпайся же ты! Ять! Ять! ЯТЬ! Андрей! Вставай!
  Сонную тень-воспоминание о снежной крыше смело начисто. Меня трясет, словно кто-то всунул мои пальцы в розетку. Все тело содрогается страшными конвульсиями. В глаза прерывисто светит солнце.
  - Андрей! Да проснись же ты!
  Я приоткрыл веки. В голове плавают колючие островки похмелья. Тело вялое и аморфное.
  - Заканчивай меня трясти, - приказал я хриплым басом. - А то получишь!
  - Боги! Вы меня услышали! - картинным жестом простер руки к небу Пух. - Андрей проснулся!
  - Пух, аллергия ходячая! Думаешь, раз первым уснул, всех будить можно?
  - Скучно мне, - умоляюще взвыл Пух.
  - Так чего к Беле приставать не пошел?
  - Ходил, - заверил меня Пух. - Ходил. Чуть фингал не получил!
  - И почему я такой добрый? - со злостью себе под нос бубню я. - Принеси пивка, а?
  - Какое пиво?! Все уже готово!
  Я гляжу на столик у постели. Точно. Запотевший графин, стопки, соленья, пепельница, сигареты. Музыка из центра - классическая, тихая, легкая. Солнце, теплое, ласковое, словно безобидно насмехаясь надо мной, ярко искрится и перемигивается в графине. Я улыбаюсь.
  - Беля не знал, от чего отказывается, - вздыхаю, скидывая одеяло и усаживаясь на постели. Пух уже волочет из соседней комнаты табуретку, садится напротив меня, разливает водку.
  - Сегодня я буду Воландом, отсылающим в Ялту директора варьете, - лыбится Пух.
  - Ни один дьявол столько бы не выпил прошлой ночью, Пух. Так что расслабься!
  - Совсем не похож? - поднимает брови Пух.
  - Если только на Азазелло.
  - Ну спасибо, - надувается тот.
  - Да расслабься, - я вытаскиваю сигарету, еще не выпив, закуриваю. - Раз уж ты Булгакова вспомнил, так давай выпьем за Маргариту. И за всех женщин, которые стремятся к образу этой безнадежно влюбленной женщины!
  - Ведьм любишь? - подкалывает корнет.
  - Обожаю, - признался я.
  - За Марго!
  - Не богохульствуй.
  Мы выпили. Захрустели огурчиками. Смачно надул вдохом настрадавшийся живот, расшевеливая кишки, выдохнул, потянул мышцы спины, глаза заволокла смутная спокойная пелена, и задумался. На самом деле мы с ребятами пили редко. Особенно ТАК пили. Но здесь одни праздники, вот и пришлось... А вообще для меня запой, такой вот, как этот, - это обычно черта. Черта между прошлым и настоящим. Между любовью и болью. Между мечтой и сном. Это как знак. Символ. Знак свободы, изменения, спасения. Символ того, чего я на самом деле жду, но не могу себе позволить. Например, Яна. Я ведь на самом деле симпатичный парень. Ну, не самый яркий и эрудированный. Но и до Квазимодо мне далеко. Вот как-то так. А раз так, можно сверкать маленькой тихой и красивой планетой, не мечтая о роли огромной горячей звезды, равно как и никчемного малюсенького метеорита. Но я сделал ошибку. Я вырастил в своих глазах из Яны звезду, горячую, огромную, недостижимую. Видимо, пытаясь оправдать то мучительное и иррациональное расставание, то бессилие, что свалилось на меня после.
  - Кто здесь?
  - А? - я вздрагиваю и поднимаю глаза на Пуха. - Прости, задумался.
  - Догадываюсь, о чем ты там думаешь. А еще учить меня вздумал. Все у вас еще впереди... Вы просто не поняли друг друга... - насмешливо изрек Пух.
  - Так ты не спал и все слышал!
  - Мне после этого всю ночь кошмары снились!
  - Прости.
  Мы помолчали. Пух разлил снова. Что ни говори, а пить мы умели. Без лишних предубеждений и веселья. Как киллеры, мы молча делали свое дело, сидя во тьме света и внимательно выжидая жертву.
  - Ты сны разгадывать умеешь, Фрейд хренов?
  - Могу попробовать.
  - Сегодняшний сон, - нахмурился Пух, отложил полную стопку. - Представляешь, снится мне выпускной, - я сглотнул. - Ночь. Дождь. Я подхожу к входу в дом, а там - толпа народу. Из нее выходят Даша и Гена. У Гены в руках розочка. Тот идет на меня. Даша просто смотрит и ничего не делает. Я ухожу от его удара. Хватаю за запястье. Мы падаем. Розочка оказывается у Гены в животе, - я хмыкнул. Welcome to hell! - Вся толпа набрасывается на меня и связывает. Потом я понимаю, что прошло время, пока я сидел в тюрьме. Я стою возле зеркала у себя дома. Бритый, в черном пиджаке с иголочки, с татуировкой на затылке. Смотрю себе в глаза, в которых сталь, а руками втискиваю патроны в обойму. Потом я прихожу к Даше домой, вышибаю замок на двери, убиваю родителей. Ее нигде нет. Захожу в ванную. Там она сосет у кого-то. Я выбрызгиваю на плитку мозги из парня, с криками тащу ее в комнату, показываю, что родители мертвы. Потом наклоняюсь. Говорю ей шепотом на ушко: 'А я ведь когда-то тебя любил...' И резко сворачиваю шею.
  - Давай выпьем за отдых без сновидений, - с чувством предлагаю я. - И играй поменьше на компьютере в игры про Хитмана!
  - Не только тебе лечиться нужно, правда? - улыбнулся Пух. Попытался облокотиться на несуществующую у табуретки спинку и чуть не упал. Лицо его было бледно-белого цвета, с океанской синевой под глазами. - Так что на счет сна скажешь?
  - Освобождение. От желаний. От стереотипов. От обиды. Реализация подавленной агрессии и заблудившегося сексуального желания.
  - Да что ты говоришь!
  Молчу.
  - Во все время сна на мне во сне был твой амулет, - признался Пух, закуривая сигарету и глубоким, целеустремленным взглядом глядя на меня.
  - Хочешь, дам поюзать? - нащупывая на груди деревяшку, спросил я.
  - Думаю пока, стоит ли, - кивает Пух. - Думаю.
  - Мысли пачкают мозги.
  - Какого хрена ты (длительная цензура) меня разбудил?! - раздалось из дверного проема. Там стоит сонный Беля. В трусах и майке. Как и подобает будущим симпатичным студентам, которые не собираются учиться и в универе.
  - Присоединяйся, Беля! Здесь водки на всех хватит!
  - Ф-ф-ф... - высунув язык и сморщившись, как прошлогодний фрукт, запротестовал Беля.
  - А вот и ни фига! - возмущенно говорю я. - Хрен тебе, манипулятор! - я поднялся с кровати, быстро подошел к парню, который не успел сообразить, что пора убегать, и поволок его к столу. - Пил вместе со всеми? - спрашиваю. - Так? - Беля пристыжено кивает. - Вот и опохмеляться будешь наравне! Пух, разливай на троих!
  Мы, как всегда, прикалывались, смеялись, хрустели огурцами, и я внезапно осознал, как же мне не хватало этих двух колбасеров в те моменты, когда я уходил в себя. Когда у меня отключены телефоны, забыты имейлы, когда меня не бывает дома, когда я брожу один или хрен знает с кем вместо них.
  Уже сейчас мне неспокойно. Уже сейчас я понимаю, что очень скоро нам придется расстаться. Один из нас станет хитроумным юристом, другой - веселым экономистом, третий - психологом, а еще кто-то из них станет последним заблудившимся романтиком в этой части света, когда двое других повзрослеют. Мне так искренне хочется верить, что оба они будут счастливы. Я хочу, чтобы они были счастливы! Я верю, как совсем недавно поверил в обоюдную кроличью натуру Пуха и Даши. Ведь всегда приятнее уходить от людей, когда им весело и хорошо, и ты знаешь, что это 'хорошо' будет длиться еще долго. Я люблю вас, ребята! Мне будет жаль расставаться, но иначе быть не может. У вас своя судьба. У меня - своя. Ведь психология - это скорее не наука, а нечто большее на грани искусства и яснознания. И ответственности у нее хватает. И чтобы выжить в этом искусстве, лучше плыть одному. Без привязанностей и особенно без собутыльников, к которым в первую очередь бежишь с первой же 'неразрешимой' проблемой. А самое обидное - проблем ведь нет. Есть вопросы, в существовании которых больно признаваться и страшно их решать. Кидайте в меня камни, все равно не добросите. Кивайте в знак согласия - все равно не проникнетесь. Безразлично поднимаете брови и пожимаете плечами - молодцы! Читайте дальше. Я уж думал, мои мысли вообще читать нельзя! Оказалось - совсем нельзя. Правила нарушились, но стала ли светлее от этого хоть чья-нибудь жизнь?
  - Следующая маршрутка в одиннадцать, - прокомментировал я, разглядывая расписание маршрутов на распечатке в прихожей.
  - Значит, еще в душ успеем сходить! - обрадовался Пух, намазывая себе огромный кусок хлеба огромным количеством рыбного паштета. 'Успеем'. Пора прикрывать тыл.
  - Иди, Пух. Мы с Белей потерпим до города, - дипломат хренов! А если бы я в самом деле согласился идти с ним за компанию? Бойлер-то не безразмерный! Наверное, он сказал бы, что у него лишай или дипломатическая неприкосновенность.
  - О чем вы там говорили без меня? - незамедлительно спросил Беля, как только Пух убежал в душ.
  - Догадайся, Беля, - я помолчал, глядя другу в глаза. Мы сидим за кухонным столом. Я отхлебнул горячего чаю и улыбнулся. В кухонной комнате над столом между двумя парами глаз уходит напряжение, приходит легкая грусть. - О Даше, конечно. Об измене. Обо всех нас, идиотах зеленых, и еще немного обо всем остальном.
  Беля кивнул. Но продолжил молчать.
  - Знаешь, твоя вчерашняя песня мне очень понравилась, - признался я. - Она про меня.
  - А я для тебя ее и писал! - усмехнулся Беля. Подошел к холодильнику, достал оттуда последнюю сорокоградусную бутылку. Выхода нет. Придется снова, как и вчера, и позавчера. И завтра?
  Мы с Белей пили. Но не было радости. И горечи, страха тоже не было. Просто анестезия - горькая, холодная, хорошо профильтрованная.
  - Смотри, - я встаю со стула, поднимаю рубашку на спине.
  - Очешуеть можно! - поражается Беля. - Ты сделал тату!
  - Да, сделал. И теперь думаю над тем, какое имя мне выбрать.
  - Что ты хочешь сказать?
  - Я прожил восемнадцать лет под именем Андрей. Я взрослел и менялся. У меня были счастье и боль, опыт и безумства, словом, целая длинная разнообразная жизнь. Под этим именем я начал курить и лишился девственности, ходил в школу и писал книги, посещал тренинги и стоял на карнизе крыши, бывало и такое, - Беля неодобрительно качает головой по поводу крыши. - Встретил женщину своей мечты, полюбил ее и потерял. Все, что я знаю и что видел, все, что запомнил и в чем убедился, все решения и цели, чувства и воспоминания - все они имеют один общий корень по имени Андрей. Это якорь, пришпиливший меня в одной из переменной человечачьей вечности. И вот теперь, отметив совершеннолетие и сделав татуировку, повторно разорвав связь с любовью всей своей жизни, я принимаю решение о том, что все еще хочу взаимной любви и душевной близости, хочу здоровых адекватных отношений с едиными ценностями, взаимной поддержкой и улетным сексом. Яна была моей единственной для той жизни, в которой жил мальчик Андрей, безумно влюбившийся в мудрые красивые глаза, игривый нрав и пышный бюст Яны. Впрочем, бюст по чести следует выносить в начало.
  - Я тоже так подумал, - поржал Беля.
  - Так вот, это Андрей любил и страдал вместе с Яной. У нового человека, рождающегося в эти дни, будет другая жизнь, другое имя и напрочь вычищенная память! Вот, смотри.
  Я показываю Беле ожог от амулета на груди.
  - Да ты никак стриптиз решил мне станцевать, - издевается этот озабоченный другофил. - Но ты меня убедил. Я возьму у тебя этот амулет. Но не сегодня.
  - Ладно, Беля-земеля! Как скажешь! Любой каприз за вашу дружбу!
  - Завтра в пять, мой сладенький! - подмигивает мне этот заводной танк БЕЛ-34.
  Странно. Мне нестерпимо больно было расставаться с местом, где мы втроем провели меньше дня. Рекс, породистая овчарка, гавкающая на всю катушку. Два кота и две кошки пушистыми комками обступили веранду дома и беззвучно провожали нас взглядами мистических зеленых глаз. Сахмед, толстый и величественный своей теплотой и габаритами кот, проводил нас до ворот.
  - Удачи, Сахмед! Надеюсь, соседи тебя хорошо подкармливают. Спасибо, что провел, - кот вальяжно мяфкнул и пошел обратно.
  Маршрутка подошла быстро. Ехали молча. Грузясь понемногу. Да, мы такие! Да, от нас несет перегаром, но неужели это позволяет кому-то судить нас? Неужели то, что мы напились, говорит о том, что мы плохие? Может быть, именно поэтому мы хорошие! Да, мы начинающие пьяницы, но неужели кто-то другой, здоровый, дружелюбный, опасный, поймет нас? Нет. Только уставший черный юморист. Но таких в нашей стране слишком мало благодаря циррозам. А ведь иногда так хочется быть человеком! Даже с черным юмором внутри. Таким, как не все, но не таким, как никто. Ведь чувства современного человека - это фантастика. Через сто лет и они исчезнут, вымрут, подобно динозаврам, атлантам, хиппи, и некому больше будет смеяться. И что будет там, после нас? Кто знает? Наверное, только слова 'божественно' и 'это правда'. Хорошо хоть, что мы этого не увидим.
  По ту сторону маршрутки несутся залитые солнцем, приветливые, радостные улицы. Из колонок в душноватом салоне мелодично и динамично вибрирует жизнерадостная музычка. Внутри опустошенность после наполненных эмоциями и похмельем часов. Дней. Месяцев. Жизней. Сотен тысяч коротких, но глубоких, как игла наркомана, жизней.
  Обнявшись, мы с Белей и Пухом расстались возле железнодорожного вокзала, и каждый поехал в свою сторону. Я тоскливым сонным взглядом водил по грязным окнам автобуса, который вез меня домой.
  Дома все осталось так, как и было до отъезда в коттедж. Здесь, на том самом кухонном кресле в моей памяти все еще сидят и целуются Иван и Даша, а Пух как раз предпринимает активные попытки напиться на балконе выдохшимся шампанским по этому несерьезному поводу. Стоял себе, кривился рожей и глядел задумчиво на четырехэтажный гробик нашей бывшей школы, в которой мы благополучно отбыли одиннадцатилетний срок и который, к моей безграничной радости, в ста метрах от дома.
  Я улыбаюсь воспоминаниям, создаю простенькую закуску. Пока бутерброды с сыром готовятся в микроволновке, выхожу на балкон и курю в этой замечательно-отвратительной жаре. Достаю из запасов бутылку коньяка. Часть меня ужасается при виде алкоголя, но внутри растекается темная вредная энергия мазохистического направления, которая окончательно убеждает меня, что чем хуже - тем лучше. Потому что сегодня, как и завтра, и послезавтра, нельзя, ни в коем случае нельзя зацикливаться на себе. Стоит нырнуть в пучину собственной искренности, и она приведет меня прямиком на тот свет, ибо излишне глубока и отвратительно знакома. Так что привычно пережидаем бурю под наркозом, авось рана сама заживет, а воспоминания выветрятся. По опыту, конечно, так не бывает. Но нужно же хоть как-то усыплять собственную совесть.
  Я хожу по своей трехкомнатной квартире и нанизываю одно за другим воспоминания на внутренний шампур отчаянья. Два дня назад еще ничего не случилось. Здесь разбилась бутылка шампанского, и пол до сих пор липкий. А здесь уложили спать наклюкавшегося Козюльку, пока остальные продолжали веселье. В углах остались чьи-то выпускные ленты. Тут Марта расставалась со своим парнем, который пожаловал вместе с ней ко мне в гости после официальной части в школе. Она долго плакала в ванной прежде, чем слишком активно включиться в веселье. Здесь, в моей спальне, я встретил Яну. Я вообще был удивлен, что она согласилась зайти вместе со всеми, а не отправилась прямиком в коттедж на своем серебристом 'Мерсе' - подарке ее мамы в честь совершеннолетия и окончания школы.
  Я застал ее за созерцанием наших фотографий на стенах.
  - Ты их не выбросил, - не оборачиваясь, говорит моя любимая.
  - Я хотел помнить тебя.
  Яна снимает одну из фотографий в самом центре. Мы на море в прошлом году. Эта фотография была особенной. На ней мы были настоящими, светящимися изнутри и спокойными. Там мы все еще умели быть, а не казаться. Золотой век двух влюбленных людей на пороге Кали-юги.
  - У тебя кто-то есть?
  - Нет, Яна. У меня нет никого, и я никого не хочу, - пауза. Неловкое молчание. Мы ведь не говорили все это время. По сути, условились о ритмах посещения школы. Впрочем, мы оба в ней не появлялись практически последнее полугодие по соображениям запоя на почве горя.
  - Скажи, что ты на самом деле увидел в тот раз на моих ладонях? Тогда, в самом начале наших отношений?
  - Мы предназначены друг другу, - я подошел к ней ближе, заглянул в глаза. - У нас с тобой уникальный знак на бугре Солнца. Одинаковый. По всей видимости, идущий издалека, из-за рамок этих наших жизней. Но я не знаю, что он означает. Но догадываюсь.
  - И что же он значит?
  - Все то, что между нами было. Все то, что чувствовала ты и что чувствовал я. И все то, что нам суждено прожить и испытать вместе. Мы предназначены друг другу, разве ты не видишь? Разве не чувствуешь этого?
  - Андрей, я предала тебя. Я предала себя. И наши с тобой чувства. То самое светлое, что было между нами. И я старалась и по-прежнему стараюсь тупой похотью, пьянством и безумием затоптать свою память о нас с тобой, понимаешь? Потому что мечта, сбывшаяся несвоевременно, - это трагедия.
  - Ребенка, который мог бы быть у нас, больше нет. Это трагедия, - голос надломился, что-то внутри сжалось, грудь заболела, и в голове загудел пульс. - И тем более трагичным мне видится то, что ты не поверила в нас, в меня, - мне снова стало нехорошо. Как каждый раз, когда я думаю об этом. Ноги стали ватными, начали подкашиваться. По щеке поползли слезы, которые не могли родиться на протяжении всего времени с момента той насмерть заснеженной крыши. - Что ты поверила чужой правде, правде своей мамы, моей мамы, учителей и друзей. Но разве они имеют право на мнение, если не видели, не встречали, не знали того, что испытывали мы с тобой?
  Яна хватает нашу фотографию и со всей силы обрушивает ее на пол. Брызгами летит стеклянная шрапнель. Кто-то беспокоится за стенкой, стучит, спрашивает, но дверь надежно закрыта на ключ. Никто из нас не обращает внимания на хаотично колотящуюся дверную ручку и вопросительные реплики. Мы смотрим в глаза друг другу и, наверное, в этот момент необратимо глубоко пониманием, насколько удалились от детства и юности, как для нас навсегда закончилась легкость и ленивая веселая безответственность. А для зрелости еще нет ни опыта, ни опоры, ни мудрости.
  Люди по-настоящему взрослеют только тогда, когда соприкасаются с вопросами жизни и смерти. Я смотрю в эти прекрасные, теплые, полные слез и лопнувших сосудов глаза. Идеальные глаза моей любимой женщины, моей Богини, моей бессмертной и бессменной Музы. Которая выбрала смерть для жизни, которую мы могли привести в мир. Смерть для того бесконечного концентрированного чувства, золотым вибрирующим медом щедро лившегося из груди, из самой глубины зеленых просторов до горизонта на дне храмов под ребрами. Смерть для того священного, о чем мы оба мечтали в душе...
  По крайней мере я мечтал, и силы моей веры хватило бы на двоих. Безответственно и беспечно, слепо и по-детски наивно. Но так сильно и так горячо мечтал. И старался, делал все, что только возможно и больше для того, чтобы в будущем моя любимая женщина и мои прекрасные благополучные дети становились все счастливее, живя в любви, богатстве и спокойствии.
  - Признайся, тебе ведь стало легче, когда я ушла, - Яна смотрит пронзительно и властно. - Я избавила тебя от необходимости ломать свою жизнь. И даже если бы ты, сука, смирился бы со своей загубленной судьбой, то я никогда бы не простила тебе свою.
  - Если ты считаешь, что так мы могли загубить наши жизни, то нам больше не о чем говорить.
  - Ненавижу тебя! - она пулей вылетела из комнаты, расшвыряв любопытных и обеспокоенных по ту сторону двери. Я склонился над разбитой рамкой. Провел рукой по нашим чистым улыбающимся счастливым лицам под крошевом осколков, намеренно стараясь порезаться. Пара осколков впилась в ладонь, царапая до крови, разрывая привычный ход судьбы, создавая шанс... чтобы что-то пошло по-другому, иначе, не так, как должно было идти.
  - Если ты решил себя покалечить, то я помогу по дружбе, если хочешь, - Беля стоит в проеме, облокотившись на косяк, скрестив руки и со скептическим отстраненным интересом наблюдая эту картину: Андрей режет себя, чтобы перевести боль внутреннюю во внешнюю. - А если это так, минутная хреновина, как у тебя обычно бывает, то заканчивал бы ты заниматься херней и сходил бы перепрятал часть своего бара что ли. А то выпьют все сейчас, нарыгают, отрубятся, в коттедж не поедут, а ты останешься крайним.
  - Так точно, капитан, - достаю осколок аккурат из холма Урана. - Будет сделано.
  - А Яна... - он вздохнул. - Ай, что тебя лечить и что с тебя взять, кроме анализов, парахеромант ты наш. Сам все знаешь. Помощь нужна?
  - Сходи наведи порядок, пожалуйста. И перепрячь из бара то, что успеешь спасти. И езжай сейчас со всеми в коттедж, если хочешь. А я пока побуду один, приеду к вечеру.
  - Как скажешь, брат, - Беля вышел, притворив за собой дверь...
  Воспоминания добавляют последнюю каплю. Я срываю пробку с бутылки. В нескольких сантиметрах от глотка меня останавливает звонок в дверь. Тащусь открывать.
  - Мне нужно выпить, - признается Пух. Надо признать, лица на нем нет.
  - Ха! Аллергия не может и пары часов без меня. Ну заходи, коль не шутишь, мой альфа-собутыльничек...
  Беля сидит на карнизе крыши, свесив ноги вниз, туда, где идут игрушечные фигурки людей, пестрит разноцветный, непрерывный и бессмысленный поток машин. После вокзала он почему-то поехал не домой, а на крышу подъезда, где Андрей с Яной снимали квартиру, их излюбленное место тусовки.
  Беля задумчиво и нетрезво глядит туда, где ветер предсмертными рывками разбивается о стены дома и чужие безжизненные окна, в страхе закрытые и замурованные тяжелыми нитями жаркого солнца. На лбу выступают мелкие бусинки пота. Он не сказал Андрею и Пуху, что будет здесь. Он решил побыть в одиночестве на любимой крыше с кучей пустых бутылок и неумолкающим сухим ветром.
  Беля сидит и думает о том, что произошло в коттедже. Думает об Алене и Вике. С Аленой ему было хорошо. Он уже очень долго хотел ее. Он ее получил. Но в Алене он не сможет быть уверен. Он не сможет быть уверен, что она захочет любить его и будет оставаться верна ему, как это было с Викой. С Викой, с которой он провел два года. С Викой он был счастлив, пусть относительно недолго, но по-настоящему счастлив. Он задумался, был ли он счастлив с Аленой тогда. Агрессивный пьяный секс не бывает счастьем. Животный инстинкт. Там не было любви. На ее место пришло нечто, что доставило неимоверную радость, но радость та ушла так же быстро и незаметно, как вчерашний день.
  Беля сделал ошибку. И за эту ошибку ему было больно дважды. За измену Вики, но это было ничто по сравнению с тем, как ему было больно за самого себя. За эту глупость, пошлость, за боль, что он причинил любимой. Беля думал, что если между ними с Викой и оставалось до вчерашнего дня хоть что-то, то это что-то должно было уйти так же быстро, как и радость с Аленой.
  Любовь гораздо глубже. Она тонкой золотистой нитью насквозь пронизывала его жизнь на протяжении двух долгих нелегких лет, и она не может уйти, забыться просто так, навсегда, бесследно и незаметно. Это слишком глубоко, чтобы успеть вынырнуть и жадно глотнуть воздуха. Пока слишком глубоко. Пока...
  Ветер кусает лицо. Внизу, прямо под его ногами, разлилось небо. Настоящее небо. Он всю жизнь ходил по этому асфальтированному небу, так и не понимая, что нужно лишь однажды сильно, отчаянно сильно разогнаться и пробить себе путь в небо сквозь порочную землю и безжизненный асфальт. Туда, где легко, где просто хорошо. Просто очень легко. Просто слишком просто. И ничего больше.
  Послышались шаги. Беля обернулся. В нескольких метрах от него стоит Вика.
  - Привет, - тихо, словно чтоб не спугнуть парня, говорит она. Ей, как и ему, просто захотелось на крышу.
  - Привет, - кивает Беля.
  - Как ты?
  Странный вопрос.
  - Нормально.
  Странный ответ.
  - Ясно.
  Вот и поговорили. Она отводит глаза.
  Несколько минут они молчат. Вика подходит к карнизу, ставит на него сумку и закуривает. Устремляет взгляд вдаль, в небо. Потом сама взбирается на карниз. Нога соскальзывает. Тлеющая сигарета уносится в пропасть. Викин крик проносится над городом. Беля успевает испугаться лишь после того, как хватает подругу и отталкивает от близкой, непростительно близкой смерти. В желудке холод. Сердце взрывает сосуды. Они лежат на карнизе рядом с пропастью и тяжело дышат. Они смотрят друг другу в глаза. Их губы встречаются и танцуют в паре. Их языки жадно рвутся на поверхность.
  Они занимаются любовью, которая называется сексом, над небом из асфальта и увязших в пошлости и проблемах людей, громко стоная и жадно извиваясь на карнизе крыши шестнадцатиэтажного дома под внимательным прожектором нещадно палящего солнца...
  Наконец Пух собрался с силами, поднялся и на негнущихся ногах потопал к остановке. Подальше от бьющейся в тихой истерике девушки по ту сторону двери. Он как бы обиженно кинул взгляд на ненавистную теперь благодаря памятным дням крышу. Ненавистную из-за того, что он часто заходил туда с Дашей. Крыша плыла в облаках, и ему почудилось движение на карнизе. Он безразлично махнул рукой. Как раз подошел его автобус.
  'Теперь я поеду к Андрею и попрошу у него амулет!' - со злостью и обидой думает он, устраиваясь на нагретом сидении...
  - Пойдем ко мне, - шепчет Вика. - Отключим телефоны и забудем обо всем, кроме нас, хотя бы на пару дней!
  - Пошли! - целует ее Беля.
  - Ты хочешь, чтобы я попошлила? - улыбается Вика. От Андрея набралась.
  - Кончай это! - нахмурился Беля. Он терпеть не мог, когда друг так прикалывался.
  - Я ж вроде тебе уже разогнала 'это' до того, что 'это' кончило! - заливисто рассмеялась Вика. Зато ей эти приколы нравились.
  - Кончило, кончило, - уверяет ее Беля. - И еще сто раз сегодня так же кончит!
  - Меня пожалей! - взмолилась Вика, соскальзывая на покрытие крыши и одеваясь.
  - Посмотрим, - улыбнулся Беля...
  Сразу после расставания с друзьями Пух решает ехать к Даше и ждать ее там столько, сколько понадобится. Купив себе минералки, Пух сидит на лавочке у подъезда. Этот рыцарь сердца и печени всерьез вознамерился ждать здесь Дашу столько, сколько понадобится. Ее мобильный не отвечает, как и домашний. Пух, сидя на лавочке в тени от дерева среди городского пекла, проматывает раз за разом события прошлых дней, где был выпускной и Даша, ее слезы и сладость, откровенность и колоссальная близость. И как-то это все совершенно не укладывалось в ситуацию с этим придурком Геной. Чем больше Пух об этом думает, тем больше расстраивается. Выходит, нужно было разобраться в ситуации и при случае накостылять Гене, а не поддаваться эмоциям в пьяном дурмане. Чувство горечи и жалости к себе стремительно меняется на чувство стыда и вины перед Дашей.
  Девушка идет, опустив взгляд. Она, не замечая Пуха, проходит мимо. Потом, очнувшись, оборачивается. Пух бледен. Его мучает жара и остатки похмелья. Его желудок болит, и голова до сих пор кружится от чрезмерного алкогольного отравления. Но это все вмиг отходит на второй план. Даша тоже бледна. Она внимательно, пытливо, словно видя в первый раз, глядит на Пуха.
  - Здравствуй, Даша, - говорит Пух, поднимаясь со скамейки. Девушка кивает и сохраняет молчание. Чего она ждет? - Как ты?
  - Так... - снисходит до ответа она. - Плохо, если честно.
  - Даша... - Пух перебирает слова в голове, чтобы высказать именно то, что хочет высказать, не сказав лишнего. Жаль, он не знает, что даже это невыразимо. - Дорогая, давай забудем то, из-за чего я уехал! Прости меня! Я знаю, я погорячился, - Пух верил. Впервые в жизни по-настоящему, искренне верил и дарил эту веру девушке напротив. И не боялся показаться глупым и ошибиться. - У вас ничего не было! Давай будем вместе! - Даша молчит. Пух ждет. Девушка тоже выбирает подходящие слова, чтобы не сказать то, что на самом деле хочет сказать.
  - Пух, у нас ничего не получится, - наконец отвечает она притихшим тоном. - Пойми, мы не подходим друг другу, - это совсем не то, что она порывается сказать. - То, что было той ночью, было божественно, но это было тогда. Теперь я понимаю, что как бы хорошо нам с тобой ни было, это было ошибкой. Большой роковой ошибкой. И пока мы можем исправить эту ошибку, нам стоит это сделать, потому что иначе у нас будет то же самое, что у Бели с Викой, только без двухлетнего стажа.
  Пух обомлел. В голове крутятся тысячи мыслей, но ни одна из них не спасает. Даша поворачивается и идет к двери, быстро нашаривает в кармане ключи.
  'Ну останови же меня! Останови! Поцелуй! Прижми к сердцу!' - Даша в отчаянии от себя и от того, что наговорила. Но страх больше никогда не испытывать этой нежности, этого тепла становится реальным. Она творит сейчас этот страх в своей жизни почти осознанно, но обернуться и признаться в том, что она живой человек и что она чувствует к Пуху что-то очень большое и важное, страх открыться еще больше и глубже, чем остаться в своем отрешенном безнадежном одиночестве после близости и ласки, которых не вернуть и не испить больше.
  Дверь задорно улюлюкнула и открылась.
  'Пожалуйста, останови меня...' - с наворачивающимися на глаза слезами в омуте разноцветных хаотичных чувств кричит внутри себя девушка.
  Дверь неумолимо закрывается. Предательница!
  'Прости меня, Пух'.
  Даша спиной облокачивается на закрытую дверь, сползает на корточки, плачет.
  'Прости'.
  Она просит прощения, потому что в этом мире слишком много вещей, которые можно простить. Вещей, но не людей. Соль течет по щекам, останавливается на ее губах. Она теплая и глубокая, как море. Эта соль такая же захватывающая, головокружительная, сжимающая тело в судорогах беззвучных всхлипов и размазывающая тяжелой волной о дно.
  Мир в глазах Пуха плывет. Парень ватными пальцами выудил из кармана пачку, закурил, сделал несколько шагов по направлению к остановке. Ноги не слушаются. Он вернулся и снова сел на скамейку. Дышать было тяжело. Было чувство, словно притяжение в какой-то миг стало необыкновенно большим и что его уже скоро расплющит на мелкие кусочки тоски и отчаяния. Это состояние, когда не понимаешь, в какой ты реальности находишься. Оно интересное и редкое. Но больше всего - дикое. Дикое до ужаса, до бесконечности, до безумия. Пуху сейчас до безумия страшно. Рядом с ним проходят люди. Иногда Пуху отчаянно хочется дать одному из них в морду. Эта агрессия, она не на людей. Она на себя. Она разрушительна и безобразна. Но себя в морду бить глупо. Пусть лучше кто-нибудь даст в ответ на его посягательство. И даст так, чтобы Пух прекратил дышать. Раз и навсегда. К сожалению, кандидатов на чемпиона мира по боксу вокруг не наблюдалось. Улица была залита солнцем и ленивым душным ветром. И это не прибавляло оптимизма. Пух принимает решение и с надеждой вспоминает амулет Андрея.
  - Прости... - мантрой шепчет Даша в двух метрах от Пуха за железной дверью, закрыв мокрые глаза.
  Здравствуй и сразу прощай.
  Хочешь вечность - быстрее беги.
  А убежав, не скучай
  И не отвечай на звонки.
  Хочешь вечность - откройся любви
  Без тюрем из фотоальбомов -
  Пусть останется в твоей груди
  Память греющим и нежным комом.
  Нам кажется, что мы знакомы.
  Вокзал, топот, шум поездов.
  Стоит ли возвращаться из комы,
  Если вечностью стать не готов?
  Я встречаю тебя улыбкой
  И улыбкой тебя провожаю.
  Наша встреча - сплошная ошибка
  Между пропастью ада и раем.
  Я прощаюсь с тобой, дорогая.
  Ты - прекраснейший из цветков.
  Счастья светлого тебе желаю!
  Наша вечность пусть будет без слов...
  
  R
  На Пуха жалко смотреть. Это сконфуженное, пораненное, болезненное восемнадцатилетнее существо, сейчас больше напоминающее обиженного, но не подающего виду первоклассника, ввалилось ко мне в дом и вознамерилось выпить все мои запасы алкоголя. Мною было принято экстренное решение отпаивать друга пивом, чтобы налет боли с его души пенился и вымывался, а не дробился коньяком. Одновременно с этим решением на мобильный падает сообщение от Патя, который как раз зовет меня на поговорить. Через полчаса этот непостижимый высокий стройный интеллектуал чинно вплыл в мою прихожую вместе с двумя весело стучащими пакетами с пивом и соленой рыбкой. Он чинным рукопожатием стиснул мою руку и, обменявшись стандартными фразами приветствия, эффектно снимая темные очки, спросил:
  - Ну что, помочь тебе убить Гену?
  Я опешил и вопросительно воззрился на него.
  - Ты все еще думаешь, что Яна предала тебя, да? - он проходит на кухню, выставляет батарею пива на стол. Приветствует Пуха, уже, стало быть, по привычке предающегося грусти на балконе с сигаретой в зубах.
  - Ты что-то знаешь об этом?
  - А кто, по-твоему, успокаивал Яну после того, как Гена ее чуть было не изнасиловал? Он шантажировал ее тем, что расскажет тебе об их отношениях, и опоил ее снотворным. Яна твоя не промах. У этого козла до сих пор голова от удара бутылкой - один большой синяк...
  Возможно, я не хотел бы слышать все то, что рассказывал мне Пать, пока мы вдвоем пили пиво. Он каким-то задним краем мозга отчетливо почувствовал, что ко мне пока лучше не приближаться, и ушуршал в зал к компу. Я слушаю о том, как Пать ухаживал за Яной ночью, пока ей было плохо, пока она блевала, борясь с действием снотворного. Слушаю о том, как Гена избил Козюльку, вступившегося за девушку, утащил Яну наверх, пока я развлекался под гитару с друзьями. Слушаю о том, как Яна, с трудом передвигаясь от снотворного, пыталась догнать меня, но встретила лишь Пуха с Белей, возвращающихся в коттедж и зло посмотревших на нее. Мне все теперь было понятно и внутри даже ненависти не было. Лишь грубая острая холодная сталь и лицензия на убийство. Пать прочел это в моих глазах попросил 'не дурить', но было уже поздно. Напоследок я хотел было спросить у Патя, утешил ли он Яну по-взрослому, но сдержался во имя дружбы. Пать был для меня ценен, мы давно дружили, и, даже если было что-то, чего я не смог бы простить, мне об этом знать было необязательно. В конце концов, не первый день на свете живу и хорошо понимаю, что люди имеют свойство трахаться тупо от скуки и что есть ответы, к которым ни за какие коврижки не стоит подбирать вопросы.
  Мы позвали Пуха, я обуздал свои чувства и настроился на веселый лад. Мы вливали в себя столько пива, сколько способны были фильтровать и выводить наши великолепные тушки. Потом мы с Пухом поочередно устроили друг другу терапию, в которой друг рассказал мне о том, какой он дурак и подонок, а я рассказал о событиях на зимней крыше. Теперь все стало еще драматичнее и запутаннее. Я все еще люблю эту странную красивую упоительную женщину по имени Яна. И думал, конечно, я больше, чем говорил. К горлу то и дело подкатывал ком горечи и сожалений. Я решал этот вопрос сигаретой и бутылкой пива, выигрывая тем самым для себя немного времени, но не свободу. И уж тем более это не пахло исцелением. Скорее неврозом и алкоголизмом.
  В процессе мальчишника позвонила Сабина. Ее голос звучал возбуждающе даже по телефону. Эта молодая и красивая девушка, готов спорить, способна была свести с ума и вызвать любовь и влечение у любого мужчины. Мы поговорили пару минут на отвлеченные темы, а потом эта восхитительная хищница спросила меня:
  - Андрей, твое сердце все еще несвободно или амулет сделал свое дело?
  - Уже точно посвободнее, благодарю. Профессиональный интерес?
  - Провокационный вопрос, - уклончиво отвечает Сабина. - Давай как-нибудь встретимся. Мне нужна твоя помощь.
  - С удовольствием, Сабина, - внутри я недоумеваю и подозреваю всякое-разное. - Привет Метеле!
  - Он уехал в другой город на тренинг. И вряд ли приедет ко мне, когда вернется, - ее голос не очень-то расстроенный. - Мы ночевали вместе от случая к случаю. А теперь этого больше нет.
  Блин, Вселенная явно прикалывается! Может быть, решила компенсировать мне прежние потери и тяготы? Ручная ведьма-гейша, разделяющая ценности, поддерживающая, знающая толк в усладах, простраивающая успех в карьере и всех прочих сферах... Что это, если не джек-пот для любого дальновидного мужчины? Как говорится, в жизни каждого мужчины самое главное - встретить правильную женщину, и наоборот тоже работает, как и любое правило. Устроить отношения по расчету? Или дать время чувствам созреть? Размечтался, бедный зависимый Андрей, не терпящий и пяти минут без сладкой успокоительной титьки под боком...
  - Ясно. Только сегодня я не смогу уделить тебе время. Да и завтра тоже. Но как-нибудь на неделе...
  - Я взяла с тебя слово!
  Убить себя оргазмом!
  - До встречи, красавица!
  Положив трубку, я вспоминаю ту весеннюю ночь на заднем сидении ее машины, ничего не ожидая и поклявшись на утро ни о чем не жалеть. Тогда, три месяца назад, я обуздал свой безудержный алкогольный наркоз и вплотную занялся практическим образованием. Тоже ничего себе убегание от жизни, разве что херит мозг вместо печени.
  В ту пору какие-то замечательные люди организовали трехдневный выездной семинар волшебников из симорона. Съехалось порядком так народу. Кто за чем: кто - познавать тайны Власти, Вселенной и Вообще, наивно думая, что эти тайны становятся явными. Кто-то приехал за дружеской тусовкой и решением каких-то своих вопросов. А большинство так - развеяться, померяться 'знаниями' да водки выпить. Честно говоря, я не относил себя ни к одной из перечисленных групп. Я бежал от чувств. Мне было безразлично, как именно это делать на этот раз. Попутно мотал на ус практики и заводил интересные знакомства. С одним из таких знакомств я и оказался вечером второго дня на заднем сидении. Я целовал девушку, разливал вино, неспешно и без фанатизма ее раздевая.
  Сабина являлась лакомым кусочком. На следующее утро я лишь благодаря интуиции и хитрости избежал акции агрессии со стороны ее вечерних поклонников. Я не виноват, что мое сердце рвется от созерцания, как приличная девушка покоряется похотливыми и мерзкими пикаперскими шаманами-недоучками без намека на романтику, уважение и обаяние. Отчасти потому, что сам в душе был шаманом-недоучкой.
  Перехватив ее на выходе из женского туалета, где она явно продумывала план бегства, я вытащил ее на стоянку, и мы смылись оттуда. Были звезды и юмор, было много сигаретного дыма и удовольствия от растягивания соблазнения, было даже мороженое и кофе, купленное на заправке в середине ночи. И вот теперь, насмотревшись на звезды и нацеловавшись вдоволь, мы приступили ко взрослому комплексу упражнений по повышению самооценки с общей иллюзией и близости напополам.
  Сабина не была похожа на Яну, и это меня полностью устраивало. При этом ее соблазнительная женственность и теплота не оставляли половозрелым мужчинам решительно никакого выбора. Казалось, что каждым движением и словом она без пошлости, а как-то очень одухотворенно и соблазнительно намекала, что будет той, какой ее захотят видеть, и угадает каждое желание мужчины еще до того, как тот его осознает.
  Надо признать, что производимое ею впечатление искусного гурмана взрослой гимнастики не оправдалось. Она была выше всяких похвал. Секс с ней был... как бы это сказать? Настоящим, наверное. Я вряд ли смогу объяснить. Сабина отдалась мне не только телом. Я чувствовал, как все ее женское величественное естество жаждет подчиниться, отдаться и служить мне. Я чувствовал себя Богом рядом с этой женщиной. Я чувствовал себя сильным, уверенным, всемогущим. Кровь бурлит, ее сонны стоны пьянят и будоражат, невозможно оторвать себя от влажных, скользких, вездесущих губ. Чувствую себя Мужчиной с большой буквы, хищником, хозяином, Абсолютным Повелителем мира. Даже оргазмы ее были похожи на правду.
  Утром меня посетило недоумение и разочарование. Я вернул ее на тренинг, не без доли присущей мне всегда удачи обошел компанию несостоявшихся половых гигантов и поехал домой, не оставив Сабине ни телефона, ни адреса. Я, как всегда, боялся, что меня разыграли, предали, использовали. Откуда это? Я - копия ошибок своих родителей, главной из которых являюсь сам, или все гораздо проще? Например, всему виной то, что я - эгоистичный пораненный бесчувственный дурак? Мой страх беспочвенен. Мой стыд не оправдан. Моя вина беспредельна. Моя горечь едка. Я жадно лечу по автостраде, залитой весенним дождем, мечтая лишь о том, чтобы забыться. В этот раз забыться, чтобы стереть, сжечь, выдавить из себя несмелую трепетную идею, что этой ночью все могло быть искренним. Забыться, что мне хочется, чтобы так было. Жаль, Бес тоже был на том тренинге и преподнес мне впоследствии на день рождения весьма неоднозначную встречу...
  В девять вечера я вытащил-таки коньяк, сварганил пятую по счету тарелку закуски и отнес все это в зал, где и окопались мои замечательные собутыльники. С Патем мы так вообще только третий раз призываем зеленого змея вместе - он до середины одиннадцатого класса наотрез отказывался от выпивки. Единственной его страстью было и остается программирование, но он решил проявить гибкость.
  В затуманенном моем внутреннем диалоге вновь возникли странные мысли. 'Зачем я столько пью?', например. И ответы вроде: 'Так интереснее', 'Так легче', 'Без этого мир становится слишком ярким и насыщенным, слишком светлым и звонким. И в этом светлом мире можно легко и непринужденно стать счастливым. С Яной. С Аней. С Сабиной. Или как-то еще. Но такое сложно выдержать. Такое невозможно пережить, ведь это - свобода от всего, что болит. А если перестало болеть, значит, жизнь ушла из тела, разве не так, превратилась в вечный убаюкивающий транс, потеряла остроту и смысл, разве не так?..'
  Не становитесь заблудившимися романтиками, как это сделал я. Это происходит незаметно. Мечты слишком близки и достижимы. Слова наполнены наивностью и теплом. Действия от обдуманных веселых или пафосных порывов. Рассветы и закаты. Времена года. Изнутри медленно, но стойко рвется наружу нечто, которое так хотело быть чем-то большим, чем просто чем-то. А следом приходит страх потерять это нечто. И теперь все чаще, при каждой встрече с друзьями, приходится успокаивать и задурманивать эту мысль, этот страх. Потом блуждания, алкоголь и поиск себя становятся чем-то нормальным, само собой разумеющимся, неотъемлемой частью жизни. Но я совсем не хочу знать, что будет дальше. Честно. Я боюсь узнать, что станет с моим идеалистичным некрепким мозгом, если хоть на секунду я остановлюсь от пива и веселья, чтобы заметить, что все бывает не только так, как я себе это придумал. Что мой путь проходит сквозь море, в котором утонуть суждено только тем, кто сможет поверить в отсутствие надежды. А надежда ведь есть всегда... Там, за горизонтом, сгорая в закате и даже не подозревая о миллионах бездарно пропавших на этом пути. Ты следующий.
  Я помотал головой, чтобы разорвать окружность бега моих нехороших мыслей, положил руки на клавиатуру. Это всегда мучительно - писать с какой-то целью, как по заказу. Эмоции не закажешь. Они сами приходят и сами уходят. Моя задача заключается в том, чтобы словить этот момент, постучать по клавиатуре часок и заставить себя не удалять то, что родилось на свет.
  Им не было горя, любви и покоя.
  С другим она спит, а он спит с другою.
  Неважно, когда - зимою, весною,
  Оба они живут со своей тьмою.
  
  Голову кружат шальные измены
  Любимым, что в жизни своей не любили.
  Слова холодны, тела их так бренны.
  О том, что мечтать нужно, вдруг позабыли.
  
  Их не было прежде, их нет и не будет.
  Идут к одной боли, но разной дорогой.
  Когда-нибудь кто-нибудь страх их остудит.
  Он станет котенком, она - недотрогой.
  Я бросил унылый взгляд сначала на пустеющую бутылку коньяка, потом на мутанта из трех четверостиший, что родил в бессильной попытке стравить хоть каплю токсичных чувств последних дней, дабы стало легче. Улыбнулся тому, с каким умным видом Пать с Пухом втыкали в телик. В гордом одиночестве на экране ждал моего вердикта ярлычок нового текстового файла.
  Shift+Delete. Enter.
  Нет, я не начинающий алкоголик. Я всего лишь профессиональный влюбленный.
  - Андрей, друг мой! - Пух плюхается в мягкое кресло по соседству. - А дай мне поносить твою деревяшку! Вдруг она и мне поможет?
  - Пух, посмотри мне в глаза, - я встречаюсь с его пьяным стеклянным взглядом и широкой, но искусственной улыбкой. - Ты возьмешь на себя ответственность за то, что этот амулет сделает? - я стягиваю подарок с шеи и показываю его другу, словно гипнотический раскачивающийся маятник. - Подумай еще раз. Он заставит твои чувства уйти, стереть любовь. Может быть, ты еще очень долго не встретишь чего-то похожего. Может быть, ты вообще разучишься любить, кто знает?
  - Не драматизируй! - шикнула на меня эта ходячая аллергия, отбирая амулет.
  - Видимо, вы окончательно сбрендили, парни, - сочувственно покивал Пать из своего кресла. - Да и вообще как-то скучно без женщин!
  - Ну так пригласи женщину себе, если есть кого приглашать. Комната свободна, - гостеприимно предложил я.
  К моему большому сожалению, я в силу алкогольного одурманивания не запомнил пассию друга. Осталось лишь воспоминание, что она показалась очень загадочной и сексуальной. Голубки уединились в третьей комнате и больше не показывались, лишь стоны и треск моей многострадальной мебели красноречиво напоминали об их нехитром развлечении. Секс - это мейнстрим, это скучно. Впрочем, как и алкоголь. Что бы такого придумать, чтобы занять себя до тех пор, пока не помудрею?
  Утром Пать с девушкой куда-то уехали, пока я видел один длинный сон о том, как в прошлой жизни я был инквизитором, который пользовался положением, отправляя красивых женщин или под себя, или на костер. Яна была столь же красива, как и в этой жизни, даже тела были похожи. Не знаю, из ревности ли, из убеждений ли, но я зарезал из ревности и желания подчинить эту соблазнительную ведьму, когда та отказалась спать со мной. Я запомнил ощущение теплой липкой крови на руках, испачканный нож и вихрь эмоций внутри. Коллеги по инквизиторскому цеху быстро привели в порядок пол и ковры моего кабинета. Своенравная ведьма навсегда исчезла из моего мира. Но от чего-то я вскоре захандрил, заболел и умер сам. На смертном одре в коротких прояснениях между бредом от жара я задавал себе только два вопроса. Почему выбрал сторону манипуляций и обогащения за счет страданий других, пойдя по религиозному пути вместо магического. И что толкнуло меня на то, чтобы в порыве чувств позвать эту ведьму в свои покои и после отвержения убить ее лично, тогда как они каждый дюжинами костров горели по всему западному побережью Италии. Почему я так стремился, так мечтал ею обладать, этой красивой голубоглазой ведьмой, которая словно бы узнала меня и говорила со мной так, словно мы давно были знакомы и просто встречались при обстоятельствах, которые непросто вспомнить в следующую встречу. Я лично курировал этот вопрос в инквизиции и отчитывался перед Ватиканом.
  Благо меня оторвал от этого средневекового кошмара звонок Бели. Пытаясь вернуться в реальность, я стал задумываться грешным делом, что, возможно, если этот сон на самом деле показывает прошлое, то поделом мне за содеянное и пора.
  - Андрей, - голос его был тих, как и голос Пуха вчера. - Ты дома? Мне нужно увидеться с тобой. Мы с Викой разбежались, - черт, не было ли затмения солнца или луны на солнцестояние? Что вообще происходит? Почему так? Зачем?
  Это тривиальное недоразумение вскоре посетило мой проникшийся перегаром дом. Началась психотерапия номер три. О том, что Вика решила прямо завтра ехать в Питер, а Беля решил остаться здесь, что они официально расстались и теперь Беля горит желанием строить отношения с Аленой. Я, понимая, что без ста граммов здесь не разберешься, бужу Пуха. Так начинается наш четвертый день празднования выпускного. Четвертый день ответственной, чистой и новой, взрослой, счастливой такой жизни...
  После пьянства на крыше Яна проснулась в два часа дня. Бодрая, подвижная, с гордой осанкой, она прыгнула в душ, после чего бодрости только прибавилось. Она постояла минуту, изучая в зеркале свое мокрое личико.
  - Любите! Любите меня и будьте бережными, нежными, послушными со мной! - сказала она, улыбнувшись. - Я ведь такая одна, хоть и не идеальная, но я ведь выше этого! - она послала себе воздушный поцелуй. Нужно же, чтоб хоть кто-то утром целовал ее. Хотя бы так. Для начала. Она соблазнительно подмигнула своему отражению и вышла из ванной.
  В сознании от вчерашнего вечера мало что осталось. Она помнила безразлично танцующий город. Потом кто-то за ней пришел и проводил домой. И она была очень благодарна этому человеку. Может, это была Вика?
  - Привет, мам!
  - Привет, красавица! Выспалась?
  - Угу, - она взяла со стола апельсин. На ходу начала срывать кожуру, одновременно наливая воду в чайник. - Мам... - неудобно как-то спрашивать и признаваться в том, что состояние, в котором она появилась дома вчера, было более чем 'веселое'. И даже предположить не могла, что мама захочет заехать в гости - сделать сюрприз освободившемуся от школы ребенку. - Мама, а кто вчера со мной к нам заходил?
  Женщина расхохоталась.
  - Ты ж осторожней с шутками, когда я ем! - попросила она, успокаиваясь. - Кто тебя вчера донес до двери, хочешь сказать? Без обид. Называем вещи своими именами, - резко сказала мама с напускной строгостью. Снова рассмеялась. Яна вздохнула и смирилась с заслуженными мамиными подколками. Потешается, и ладно. Переживем. - Андрей.
  Ни в чем не повинный апельсин взрывается тонкими струйками сока из-под маникюра.
  - Что с тобой? - испугалась женщина.
  - Ничего. Сегодня Марта уезжает. Хочу подольше с ней побыть перед отъездом. Пока.
  Яна наскоро вымыла руки, оделась и двинула к Марте, которая сегодня вечером садилась на поезд. Потом пересадка на самолет - и она в Англии, где ее заждались уехавшие ранее родители.
  В такси Яна занимается аутотренингом, убеждая себя, что после выпускного в жизни Яны начался новый этап. Болезненный, но важный и необходимый. Переоценка, трансформация и все такое.
  Яна приехала к Марте и помогала ей со сбором багажа, потом они поужинали и еще долго ностальгировали, сидя на кухне. Яна объяснила, что Вика сегодня занята чем-то очень важным и не сможет приехать. Позднее девушки выехали на вокзал.
  В бокалах из-под пива был сок. У Марты - апельсиновый. У Яны - грейпфрутовый. Сегодня у печени был выходной.
  - Ты с Витей рассталась? - спросила Яна. Спросила осторожно, внимательно изучая подругу. Марта грустно улыбнулась.
  - Да. Знаешь, Янчик, последнее время у нас с ним отношения были... ну, холодные. Остывшие. Он знал, что мне придется уехать. Вот и старался разлюбить, - Марта вздохнула. - Он даже попросил ему не писать. Сказал, что вспоминать будет больно.
  - Думаешь, теперь он тебя отпустит?
  - Надеюсь. Знаешь, - Марта хлебнула соку, достала сигареты, в раздумье пустила облачко дыма. - В умных пикаперских книгах пишут, что, если переспать с десятью мальчиками за месяц, несчастная любовь уйдет.
  - Да, любовь уж точно уйдет, в отличие от триппера, - хмыкнула Яна.
  - А я бы попробовала, - грустно от бессилия уже что-то изменить искренне-грустно шепнула Марта. - Вот только где столько мальчиков достанешь? - Яна не нашлась с ответом. - А самое страшное - это когда внутри пусто, - продолжила Марта, и в глазах заблестели слезы. - И когда смеешься, и когда плачешь, и когда ненавидишь. А внутри пусто... - Яна пересела на стул поближе к подруге и обняла ее. - И даже когда сердце должно разрываться, гноиться, выть от боли - пусто. Это так страшно, когда сбывается то, чего боишься.
  - Когда сбывается то, чего хочешь, - тоже так бывает, - тяжело вздохнула Яна.
  - Не всегда, - из ее объятий сообщает заплаканная Марта. Вытирает слезы. - Что ты думаешь делать с Андреем?
  Яна вздрогнула.
  - С Андреем? Не знаю. Все повторяется. Все едино. А что? - внутри Яны вскипает неизвестно откуда взявшаяся злость. Даже ярость. - Что ты предлагаешь?!
  - Яна! - Марта качает головой. - Почему мне приходится открывать тебе глаза? Я тебе ничего не предлагаю. Ты не слушаешь меня. Ты слышишь только то, что хочешь слышать. Ведь это в самой человеческой природе - слушать, но не слышать, - Яна хмурится. Марта глядит ей в глаза. - Знаешь, Ян, последние полгода вы только и делаете, что доводите друг друга.
  - Так что мне сделать?
  - Вы мне теперь представляетесь на вершине огромной горы, - начала умничать Марта. - Вы взбирались на нее. Вокруг есть еще горы. На вершинах некоторых даже кто-то есть. Одни горы выше, другие ниже. И теперь, Яна, вам с Андреем остается либо отрастить крылья, чтобы сдвинуться с этой мертвой точки и взлететь, либо кинуться вниз. Причем вы связаны надежными путами, которые разлетятся сами, если хоть кто-то из вас решит скинуться или спуститься вниз на веревке, но взлетать вам придется вместе. Кто-то из вас - то ты, то Андрей - временами подходит к краю, думая допрыгнуть до соседней чужой горы или просто полететь вниз. И когда второй решает пойти за тем, что стоит на краю, то тот снова возвращается в центр. Так вы и ходите по замкнутому кругу. И если бы вы хоть на минуту договорились остаться или в центре, или на краю вместе, то смогли бы обсудить, что и как вы видите вверху или внизу. Но у вас не получается. И вы топчетесь на одном месте, портите свои и чужие нервы. Словом, это третий вариант развития событий, когда вы будете еще долгое время вот так вот ходить по кругу, никуда не двигаясь. Так было у меня с Витей. И мы решили взлететь лишь незадолго до того, как мне пришлось упасть, чтобы уехать к родителям, которые решили разрешить свои внутренние вопросы с помощью переезда в Англию.
  - Я очень хочу спрыгнуть вниз или перепрыгнуть на соседнюю гору, - повесив голову, сказала Яна. - Но я боюсь пожалеть о том, что была так близка к крыльям.
  - Знаешь, Яна. Есть такая поговорка. Если не можешь решить проблему - кинь монетку. Если не хочешь кидать монетку - забудь о проблеме. Если не можешь забыть о ней - кинь монетку. Это про тебя, сестренка. Кинь монетку. Орел - ты с Андреем. Решка - ты с кем-то другим. И не перекидывай! Как упала монетка, так и делай, нравится тебе решение или нет. В любом случае, будешь ты с ним или нет, ты найдешь, обязательно найдешь со временем, о чем пожалеть. Ты станешь галлюцинировать, что бы было, если бы... Не надо. Не стоит прошлое, каким бы оно ни было, насмешек, идеализаций и проклятий. Если оно было, значит, кому-то это было нужно, и оно было именно таким, каким было, каким должно было быть для того, чтобы ты сидела здесь и сейчас, попивая грейпфрутовый сок. Зачем стоять лицом к прошлому? Будущее может обидеться.
  Яна долго молчала.
  - Мне нужно покурить и подумать, моя любимая сестричка, - наконец говорит она.
  - Покури, Янчик. Дать монетку?
  - Дай! - решительно кивнула Яна.
  - Только не кидай сейчас. Когда я уеду, хорошо? Тогда я буду думать, что как-то помогу тебе на расстоянии.
  - Хорошо, дорогая.
  У них было еще полчаса до поезда, и они потратили их на бессмысленную веселую болтовню.
  - Марта... Дорогая... - на личике Яны застыло плаксивое выражение. - Возвращайся скорее! - они обнимаются. В вагоны поезда забираются люди, безучастно глядя на прощающуюся парочку. Марта обнимает Яну. Она сомневается, вернется ли она сюда еще когда-нибудь. В Англии перспектив больше, нормальных людей меньше, но Марте приходится выбирать перспективы. Она не знает, как сказать об этом Яне. Марта решает подарить ей надежду. Хоть это и предательство, но и покой одновременно. Яна чувствует в ее взгляде это немое прощание. Чувствует, но боится сказать об этом.
  Так они, обнявшись, стоят на перроне.
  - Ну, я пойду... - нерешительно так говорит Марта.
  - Пиши мне, - просит Яна. - Как только приедешь, сразу пиши!
  - Хорошо, - обещает Марта. Она вскарабкивается по неудобным ступеням поезда. - Увидимся!
  Любимая подруга скрывается в тамбуре. Стемнело.
  'Вот и на одного дорогого человека меньше', - думает Яна. У нее всегда было много знакомых. Десятки подруг. Она пыталась держать в своем кругу общения как можно больше народу, чтобы никто не понял, как на самом деле она одинока. В ее жизни были Марта, Вика и Андрей. Вот и все. Порой приходили и так же быстро уходили 'хорошие и верные друзья и подруги'. А эти трое оставались. Только Андрея больше нет среди них.
  Поезд как раз тронулся, пронесся мимо нее тусклой и смазанной темно-синей кляксой. Исчез за поворотом. Яна стоит на опустевшем перроне и думает, что единственная, кто у нее остался, - это Вика.
  А в это время Витя мечется в переходах вокала с огромным букетом белых роз, пытаясь найти платформу, с которой уезжает Марта. Он ее находит, когда поезд скрывается за поворотом. С понурым лицом узнает Яну, подходит, дарит ей цветы.
  - Я опоздал, - сокрушенно говорит он.
  - Ты все сделал так, как надо, - вздыхает Яна, возвращая ему цветы. - Марта бы не уехала, если бы ты успел. Все идет по Божественному плану, Витя. И вашей любви в этом плане нет. Как и моей, - Витя смотрит на Яну пронзительно и мудро, спокойно опускает букет, разжимает пальцы. - Может быть, в его планах вообще не бывает любви, - букет падает на перрон, дожидаясь своей близкой гибели от жажды.
  - А есть ли он, этот план? - вздыхает он.
  Яна пожимает плечами, думая, что, если Божественного плана все-таки нет, то Витя - просто одинокий и потерянный неудачник, как и все мы в этой тюрьме из плоти, крови, ментальных запечатлений и сердечных капканов. И все есть сон, в котором не полюбить и не проснуться.
  Телефон в сумочке Яны пиликнул сигналом принятой СМС.
  'Пойдешь меня завтра провожать в Питер?' - Вика. Парень наступил на бутоны пяткой, растер и ушел. Яна смеется в душе ему вслед. Ведь он счастливчик - его терзания закончились по обстоятельствам, он надолго сможет сохранить все, что было, как свет. Это все, что останется после них с Мартой. И это все, что он возьмет с собой в следующий сон наяву.
  Яна направляется к выходу с вокзала и перезванивает Вике.
  - Я все еще отказываюсь верить, что и ты уезжаешь!
  - Уезжаю, - подтверждает Вика. - И уезжаю навсегда!
  - Почему?
  - Я хочу начать новую жизнь, в которой из старой жизни мне не будет хватать только двух людей - Бели и тебя. Я давно приняла это решенье. И пришло время действовать!
  - Вика... Я только что проводила Марту! Пожалуйста, не оставляй меня одну!
  - У тебя есть Андрей. Вы помиритесь, и все будет хорошо!
  - Хрен! - взрывается девушка. - Только через мой труп! Вы что, с Мартой сговорились что ли?!
  - Тогда Даша еще с тобой, - примирительно сообщает подруга. - Заезжай ко мне, если хочешь, - после непродолжительного молчания предлагает Вика. Яна выходит на улицу и направляется к остановке.
  - Хорошо. Заеду домой, потом к тебе.
  Автобус ждал ее, распахнув двери, словно затаившийся в засаде для унылой Яны зверь памяти и сомнений. Она занимает одиночное место и смотрит на проносящийся мимо город. Уже включились фонари и подсветка зданий. Она почувствовала на себе чей-то заинтересованный взгляд, ответила злой и насмешливой гримасой, мол, не подходи, у меня когти длинные, и выудила из сумки книгу. Наугад распахнула ее и начала читать:
  'Звезды тают и вновь набухают над нашими головами. Ветер перебирает ее волшебные, желанные, длинные белые волосы. Она ждет. Ждет ответа. Город вновь стал танцевать. И сейчас я всей душой возненавидел этот лживый лицемерный танец, полный бесконечной надежды на несбыточную теплоту. Моя любовь обильно выкатывается в свой последний путь по ее совершенным щекам из этих божественных страдающих глаз. Амулет впивается в кожу саркастической колкостью, сообщая о том, что больше не вернуть того, что было, так, как это было для нас обоих.
  - Прости... - снова прошептал я.
  Звезды прыгают веселее. Яна плачет сильнее, раненым хищником зарывая лицо в мое плечо. Порывы ветра доносят до меня лишь прохладу ночи и запах ее духов. Ее всхлипы внимательно насаживает на иглы и навечно прибивает к чертовой черствой крыше тяжелый свет луны, плывущей в поднадоевших ей за тысячи лет облаках. Я нежно глажу спину, перебираю в безнадежно, обреченно растопыренных пальцах волосы, что-то нежно шепчу. Отчаянно пытаюсь вспомнить, как это - что-то шептать. Делаю вид, что получается нежно.
  - Андрей... - она отрывается от меня на малую долю одиночества. - Ты еще любишь меня?'
  Яна грубо перелистывает.
  'Несколько всплесков света - это на последнем издыхании старалась указать нам путь свеча. Я чувствую молчаливое тело Яны под собой, не зная, что сделать: отпрянуть или прижаться еще сильнее. Это потрясающее создание целует меня в щеку и гладит по голове, перебирает мои волосы. Это успокаивает меня. Все еще есть надежда что-то исправить. Если бы я знал, как исправить то, что наделал. Я укладываю свою голову на эту невообразимо сладкую упругую грудь и слушаю стук этого большого мудрого сердца где-то в непостижимом храме под ребрами. Оно, это сердце, столько раз дарило мне вдохновение и поддержку, тепло и уют, смех и одиночество, разочарование и боль, страсть и надежду...
  - Что я могу сделать для тебя, Солнышко?
  - Помолчи немного, дурашка, - шепнула она. Мы лежали молча и думали об одном, но боялись начать этот разговор. Даже здесь, в безопасности, в близости, в темноте... Она чмокнула меня в лоб, легко соскочила с кровати и на ощупь собрала одежду. - Дай мне немного времени, - раздался рядом со мной ее красивый голос'.
  Перелистывает.
  'Не знаю, - расслабленно пожала плечами Яна. Она уже засыпала в Женином тепле на слабо шевелящемся водяном матрасе. - Наверное, я дарила надежду. Когда сама нуждалась в ней.
  - А я не дарил, - грустно вздохнул Женя. - Мне некому было ее дарить. Она не была нужна никому, кроме меня.
  - Сегодня она нужна была мне... - Яна вздохнула, обрывая себя.
  - Прости меня за надежду.
  - Ничего. Я сама ее хотела. Ты ведь предупредил, что это лишь на ночь...
  Она убирает голову, садится на кровати, подтянув ноги под себя. Глядит в окно. Там частокол зеленых спящих деревьев парка. Она знает, что там, за деревьями, есть озеро. Вода. Много воды. В ней можно плавать. Смывать все плохое. Тонуть. Кататься на катамаранах. Барахтаться с кем-то и по-детски радостно смеяться. А там, за водой, есть дороги и улицы, киоски и заправки, заводы и стоянки, рестораны и переходы. А еще дальше, там, за горизонтом бесконечной городской лжи, там поля. Безграничные, зеленые, одинокие поля.
  Женя подползает к ней, обнимает, тянется вытереть слезы, но вовремя одергивает руку. Это не его слезы. Не его вода. Не его одинокие зеленые просторы'.
  Перелистывает.
  'Автобус ждал ее, распахнув двери, словно затаившийся в засаде для унылой Яны зверь памяти и сомнений. Она занимает одиночное место и смотрит на проносящийся мимо город. Уже включились фонари и подсветка зданий. Она почувствовала на себе чей-то заинтересованный взгляд, ответила злой и насмешливой гримасой, мол, не подходи, у меня ногти длинные, и выудила из сумки книгу. Наугад распахнула ее и начала читать...
  Солнце, я люблю тебя. И ты любишь меня. Этот абзац только для тебя. Никто другой не увидит его. Он затерялся где-то между строками моей мечты и твоих глаз. И все будет, как ты захочешь. Клянусь! Мы можем быть вместе. Мы можем быть счастливы. Мы можем больше никогда не увидеться... Мы можем продолжать ходить по нашей горе, самой высокой в мире горе, сколько тебе угодно. Мне приятно и тепло с тобой. Но я верю, ты вольна. Я верю, ты сможешь выбрать то, что будет лучше для нас обоих, потому что я тоже уже сделал свой выбор. Жизнь многовариантна. Миллионы срезов одного дня, в котором можно пережить все: от расставания до любви, от краха до успеха, от счастья вместе до свободы в высоте. Но только здесь, на этом сиденье в автобусе, и только сейчас вершится твой выбор. Сделай выбор. Кинь монетку. Я люблю тебя. И жду ответа. Я знаю, что хотя бы в одной из бесконечных реальностей мы вместе, мы любим, мы счастливы. И, независимо от нашего будущего, я буду вечно верить хотя бы в это. Андрей навечно остается с тобой в счастливом волшебном Нигде, просочившемся из моего сердца и поселившемся где-то между строками этой книги. Светослав идет вперед, туда, куда зовет его Миссия, которую он выбрал сам. Я желаю тебе любви, Солнышко! Любви и Света в Пути. Это все, что останется после меня...'
  Яна резко захлопывает книгу. В голове каламбур. Почудилось ли? Правда ли? Может, она уснула и ей это приснилось? Может быть. Кто знает? Ее остановка.
  Яна поднимается. Она понимает, что ей бы хотелось остаться на этом сиденье, найти ту страницу, проверить, поверить, полюбить. Собраться и прочесть это от начала до конца.
  Какая-то часть Яны остается на этом сиденье наворачивать круги по маршруту, пока не дочитает книгу, написанную для нее, пока не узнает, чем все закончилось. Но иногда приходит момент, когда бежать от прошлого гораздо важнее, чем что-то читать, о чем-то думать, кого-то любить. Она аккуратно кладет книгу на пустое сиденье. Пусть кто-нибудь другой берет и читает то, что могло бы с ней случиться, если бы...
  'Может быть, когда-нибудь кто-нибудь и где-нибудь', - всплыла в памяти фраза неизвестного автора.
  Яна выходит из автобуса. Искорка жалости к книге сменяется колкостью грусти в груди. Грусти и спасительной ненависти. Ведь если не можешь позволить себе любить, приходится ненавидеть или сгореть яркой искоркой в песочных часах мира. Книгу уносит вдаль зеленый безымянный автобус вместе с той Яной, которая прочла и поверила в них с Андреем. С той Яной, которая ушла к Гене. С той Яной, что уехала с Викой в Питер. И еще тысяча и одна Яна в бесконечном многовариантном потоке событий, по следам которых движется это повествование, этот вариант реальности. Этот крик и эта сладость сквозь строки, текущая блаженным медом памяти в песочных часах жизни, когда на дне кружки остается одна пена и вновь пора окунуться туда, где мне спокойно и славно. Погрузиться себя, в того себя, которому до последнего вдоха, до слез, до боли хочется жить и проживать...
  Идя по направлению к дому, Яна учится ненавидеть, чтобы этой ненавистью можно было полноценно заменить все остальное. Окна ее дома молча смеются тьмой. Квартира пуста. Это какой-то заговор. Все ее бросают. И никто не остается рядом.
  Яна поднимается на лифте, сосредоточенно бренчит ключами. Собака бросается к ней и обрадованно гавкает.
  - Ну что ты? Что ты? - смеется девушка. - Скучала без меня? - та бешено виляет хвостиком.
  В ее комнате полно фотографий. Ни в одной из рамочек никогда не было Андрея. Так уж повелось. Но кое-где его снимки были. Она достает их и кромсает, рвет, пускает над головой разноцветным конфетти. Потом переключается на песни. Было бы символичнее сжечь их в позорном костре, но очень не хочется, чтобы в задымленную квартиру заявились пожарные. Она сама не понимает, зачем она это делает. Может быть, за нее это делает ее сердце? Иногда она останавливается на некоторых из песен, в последний раз перечитывает, тяжело вздыхает и рвет их с особым ожесточением. Напоследок она оставляет книгу. Почти дописанную фэнтезийную книгу. 'Лезвие печали' - читает она на первой странице. Читает и кидает толстую стопку бумаг в урну. Слишком долго будет уничтожать ее, листик за листиком, строчку за строчкой. Она собрала два огромных пакета, захламленных тем, что она в прошлом любила и с нетерпением ждала. Яна выносит мусор и громкими уверенными шагами топает к Вике. Вечер теплый и приятный. Вечер навеивает воспоминания. Лишь хорошие воспоминания. Яна слишком устала думать о плохом.
  - Привет! Заходи! - приглашает Вика, стоя в дверном проеме. Ее щеки слишком румяны, голос слишком весел, а походка слишком шаткая. На кухонном столе две бутылки шампанского и два бокала. Одна бутылка почти пуста. Пепельница дымится. - Тебя не дождалась! Начала в одиночестве праздновать свой отъезд!
  - Я не верю, не хочу верить, что ты уезжаешь, - севшим, потерявшимся, безнадежно низким тоном говорит Яна, наливая себе шампанского.
  - Прости, дорогая, но я здесь больше не могу. Сегодня днем мы помирились с Белей. А вечером снова поругались. Его эгоизм и глупость... - Вика вздыхает. - Да и с мамой уже давно нелады. Пора мне к папе переезжать. Поступлю в Питере. Следующим летом тебя навещу.
  В соседней комнате играет музыка. Яна прислушалась.
  Ты - Маяк мой в пучине забвенья,
  Ты - спасательный круг в пустоте.
  К смерти выносит теченье.
  Корабль плывет в темноте.
  
  Остался я здесь бы навечно,
  В безбрежной холодной воде.
  Рифами, словно картечью,
  Истерзало тело бы мне.
  
  И не передать русской речью,
  Как рад среди бури найти
  Маяка твоей душеньки свечку,
  Плыть дальше, не сбившись с пути.
  - Я тоже хочу уехать, но мне некуда... - вздыхает Яна, залпом осушает бокал. - И я выкинула все, что напоминало мне об Андрее.
  - Ну и зачем ты так?
  - Я подкинула монетку, веришь? - вскипает Яна. Имя Андрея и разговоры на тему их отношений подобны обнаженному нерву где-то у нее в сердце, оттого и острая реакция - душа пытается уйти от боли. - Так, как Марта посоветовала! Выпал решка! Представляешь? А значит, все. Конец.
  Она врала. Она не кидала монетку. Но ей нужна была сейчас эта ложь.
  - Извини, - Вика наливает себе еще. Яна понимает, что через пару бокалов худенькая подруга напьется и начнет нести такую чушь, какой даже Андрей бы позавидовал. Но Яна не выражает протеста. Чего уж там. Будь что будет.
  Они долго вспоминали самые яркие общие моменты. Когда шампанское было выпито, в холодильнике обнаружилась водка. Словом, стараниями Яны девушки пошли спать веселые и вымотавшиеся, оставив туманную от сигаретного дыма кухню и пряча за смехом тяжесть грядущего расставания.
  Когда нет ничего,
  Сожжено все в огне,
  В гневе страхов его,
  И в ее тишине,
  Он сказал: 'Ты лишь мне,
  Для меня. Ты - мое!'
  А она: 'Лишь во сне
  Ты добьешься всего.
  Не проси ничего,
  И ни в чем не вини
  Ночи время того
  И добитые дни'.
  
  $
  Бес сидит за компьютером у себя дома. Он устал от всего. И больше всего от мыслей. Мыслей об Ане. Эти чудовища в виде образов у него в голове мешали спать, есть, работать. Бес поехал отпроситься на пару дней у шефа, но так и остался в офисе. Вадим, его начальник, был парнем молодым, проницательным, а коньяк был совсем недалеко - под рабочим столом. К ночи Беся был навеселе. На самом деле он с пятнадцати лет был вегетарианцем, не пил, не курил, с девушками не общался и матных слов не знал. Ну как не знал? Знал. Не употреблял, короче. Он не особо учился в школе, но занимался йогой, астрологией, психологией. Словом, с ним нормальному человеку не было о чем поговорить. Зато ненормальных в нашем мире больше! Именно Бес когда-то затянул Андрея пару лет назад на курсы НЛП, за что тот благодарен ему по сей день.
  Однажды пришел день, когда большой маленький мальчик Бес решил посетить флэт друзей, покататься на живой постельной карусели противоположного пола. Покататься не покатался. На билеты в винно-водочном отделе денег не хватило. Каруселям требовалась смазка из дорогого вина, а авторитет в глазах финансовых возможностей парней принадлежал водке. Зато он впервые напился. Случилось это потому, что он познакомился там с божественно красивой девушкой Аней. Но из страха вел себя глупо и наигранно. Вот когда Аня ушла, тогда он в свои девятнадцать и узнал вкус настоящей русской жизни.
  То было давно.
  Сейчас Бес сидит за компьютером и общается в аське. Ведь в наше время встреча с друзьями напрямую грозит пьянкой. Приходится вот так вот оберегать печень. Или желание побыть наедине с собой и бездушным компом.
  Дима: 'Знаешь, ты сохнешь по этой шлюхе, сколько я себя помню. Ты уж прости, брат, но это так. Может, пора заканчивать? :((('
  Бес вздохнул, положил руки на клавиатуру.
  Бес: 'Если б мог, Димка, давно бы уже все закончилось! Я ж тебе рассказывал, что я с ней зимой вытворил!'
  Дима: 'Не помню, что ты там рассказывал'.
  Бес: 'Я переночевал у нее. Конечно, ничего не было. Мы посмотрели фильм и легли спать. А утром меня все это достало. Она завтрак готовила у плиты. Я подошел, повернул ее к себе, смачно поцеловал и сжал руку на шее. Сказал: 'Аня, милая, если ты еще раз появишься в моей жизни, я убью тебя' - и ушел'.
  Дима: 'Ну и?..'
  Бес: 'Позвонила через месяц. Встретились. Не убил. Правда, чуть не изнасиловал. Но не убил'.
  Дима: 'Бывают же змеюки! Ни себе, ни другой! Так и держат на поводке. А гордость где твоя?'
  Бес: 'Бухлом смыло'.
  Дима: 'Я тебя не понимаю!'
  На самом деле Дима здорово все понимал. Сам такой же. Но надо же быть выше, если получается, хотя бы над приятелями, и держать боль в себе. Это его выбор. Это его свобода.
  Бес: 'Я себя тоже не понимаю. Я ж вроде уже вылечился...'
  Он вздыхает и решает, не дописав, стереть последнее предложение.
  Паша: 'Шо вы там обсуждаете такое? ;)'
  Дима: 'Здравствуй, хрюньдель! Ты когда мне диск занесешь?'
  Паша: 'Какой еще диск?'
  Дима: 'Охренел?! Забыл, что обещал мне, да?'
  Бес: 'Здорово, Паша. Вы болтайте пока. Я курить'.
  Дима: 'Ок'.
  Паша: 'Давай'.
  Бес вышел на балкон. Смачно затянулся дымом. Говорят, курильщики не могут ходить прямо и горбятся, потому что легкие, недополучая кислорода при вдохах, расширяются на процентов двадцать, заставляя искривляться позвоночник. Бес курил только год, и пара лишних процентов от расширения легких его сейчас мало заботила.
  Гораздо любопытнее ему было бы узнать, почему, ну почему он такой неудачник. Да, по исходу отношений с одной девушкой сложно судить обо всей успешности в целом. Но если это единственный выживший и значимый критерий, что тогда? Повеситься и помочиться в штаны с метровой высоты? Застрелиться и оставить мозги на потолке вместо того, чтобы сдать их ученым, ставящих эксперименты на полудурках? Постараться утопиться в унитазе?
  Или все же забыть о неудаче и жить? Искать? Надеяться? А еще лучше слепо верить. Так удобно думать 'не помню - значит, не было'. Вот только как забыть? Это гениальное покалеченное переходное поколение молодежи, в котором Бес живет, умеет забывать вместе с водкой. Вспоминать без нее. Может, так оно во всех поколениях было? Кто-то находит другие выходы, более гуманные или более короткие. Но что, что же дальше? После таких, как он? После них? Может, взорвать все алкогольные заводы? И их дети начнут забываться, глотая теплую горьковатую нежную алую возбуждающую бурлящую кровь?
  - Блин, - говорит Женя, дернувшись. Дым попал в глаз.
  В теплой, приятной, звенящей свежестью и жизнью ночи по двору внизу рассыпаны мелкие стайки несовершеннолетних отдыхающих. Они хохочут, трынькают на гитаре, ходят за догонкой в магазин. Скоро магазин закроется, но тогда у них будет еще час до закрытия киоска. Женя вздохнул. Луну, бледной копейкой утонувшую в небе, серой ватностью своих сгущающихся границ лижут облака. В соседних домах горит совсем мало окон. Кто ж в такое время свет включает? Здесь или с любимой под бледным светом в постели ласкаться, или с любимой по улицам гулять, или любимую на свидание ждать с букетом роз в руках, или с любимой в кино сидеть, или с любимой... Женя затянулся последний раз, выкинул сигарету. Красный светлячок стремительно утонул в высоте теплых сумерек.
  Паша: 'Нет! Нет любви! И поэтому любить их нельзя! Можно хотеть! Столько, скольким влезет! Можно больше! Но любовь - гнилая романтика и самообман, а любить одну - это вообще мазохизм, самый натуральный! Мужчина - самец! Чем больше самок, тем больше детей!'
  Дима: 'Согласен! Если баба любит, у нее уж точно до ненависти полшага! По опыту знаю! Мужик еще существо более контролируемое! А этих удел - ублажай да рожай! Еще и в бизнес сунутся!'
  Дальше Бес читать не стал. Эти оба выкрикивали, вырыгивали, выдавливали квадратные сантиметры тонн своих обид сквозь клавиатуру, даже не замечая этого. Строчки в мониторе, наверное, загорелись и завоняли бы, если бы Бес посмотрел на них подольше.
  Alt+F4.
  Завершение работы?
  Да.
  Бес уселся в темноте на кровать и решил плакать, но хотелось только выть.
  Почему влюбленные не умеют любить?..
  Гена сидит напротив Светы. В баре мало народу. Приглушенное освещение. Дымящийся окурок в пепельнице. Открытые нараспашку окна и теплый летний воздух с улицы.
  - Так это все?
  - Все, - кивает Света. - Нам было хорошо вдвоем. Давай оставим все, как есть. Давай не будем ссориться.
  Гена уныло вздыхает, поднимает кружку. Света демонстративно пьет кофе из дистофически маленькой чашечки. Официальным предлогом к расставанью послужил его алкоголизм, настоящим - наркотики и неконтролируемая агрессия.
  - Света, - Гена смотрит в ее ярко-зеленые глаза, - Светик, ответь правду. Ты меня когда-нибудь любила?
  - Я тебя хотела, - сухо призналась она, пуская в потолок сноп белого дыма. - Ты мне нравился телом. Ты грамотно со мной обращался. Думаю, ты много раз это слышал в такие моменты, правда? - Гена пожал плечами. - Но это только секс. И ничего больше. Секс, чтобы убедить себя, что одиночество и скука уходят, тают, растворяются. А любить-то тебя за что? За упругий бицепс и большой член? За такое не любят, красавчик! Любят за человечность. А ты становишься ласковым, открытым и искренним только после трех стаканов. Теперь ты ответь мне, - Света прищурилась, глядя на Гену. - Кто такая Настя? И почему она приезжала к тебе в больницу?
  - Теперь это уж точно не твое дело, - криво ухмыляется Гена.
  - Кто тебя таким холодным сделал? Кто тебя заморозил? Или ты отродясь такой? - пренебрежительно и надменно говорит Света. - Исповедуйся мне, а?
  - Ты на самом деле этого хочешь? - Света кивнула. Гена пригладил волосы. Подумал: 'Твое право, дорогая. Слушай и наслаждайся. Для откровенности выпитого пока не хватает, но я постараюсь'.
  - Однажды я с приятелями поехал на шашлыки. Там была девушка, которая мне нравилась. Ради нее, собственно, я и поехал, - глаза заволокла пелена воспоминаний. Голос начал ломаться. Горло что-то неумолимо сдавило, щеки зарделись, брови сдвинулись. - К тому моменту я еще в мальчиках ходил, лет двенадцать мне было. Да и не пил вовсе. Спорт и все такое, - он прокашлялся, хлебнул пивка. Самое сложное, как оказалось, - начать говорить. Потом уже легче. - Но меня напоили. Она напоила. Целовала меня. Шептала что-то. А потом ее пьяные подруги, которым лет по сорок было, якобы в шутку связали меня, заткнули рот... Девушка, ради которой я поехал, ушла в лес с другими парнями. А подруги развлеклись. Еще там был мужик с темным прошлым. Словом, он тоже успел на мне оттянуться.
  - Прости, - сказала побледневшая Света.
  - Так-то я к насилию привык, ты ж отца не знаешь, но следы на моей морде видела. Но к такому я точно был не готов. Всего их было четверо, если вместе с мужиком, - продолжал Гена уже более окрепшим голосом. - Потом меня еще сильнее напоили, напугали и кинули там, в лесу. Я получил букет венерических подарков, полежал в больнице. Стыдно было. Но я не жалуюсь. Такой первый раз, как у меня, случается редко.
  - С-суки! - с нажимом прошипела Света.
  - Да брось ты. Они напились и не вспомнили даже на завтра, что натворили. Вот так вот. А теперь снова ответь ты мне, пожалуйста. Ты нашла кого-то, кто обращается с тобой лучше?
  - Гена... - она дрожит. Она не хочет отвечать, не хочет думать, ничего сейчас не хочет. Ее шокировало услышанное. А она списывала сухость и лед в душе Гены на эгоизм и отвратный высокомерный характер.
  - Светик, котенок мой нежный, ничего уже не изменишь. Все решено, - плавным вкрадчивым голосом сказал Гена. Залпом осушил кружку. - Ответь мне правду. Может быть, впервые за все это время.
  - Нашла, - она поднимается. Подходит к Гене, целует его в макушку. - Удачи, Генка, - она не хочет, чтобы ее бывший грубый альфа с глубокой травмой видел ее слезы.
  - И тебе, - не поднимая на нее глаз, мрачно прощается он. - Не стой, иди. Не люблю расставаний, днище вонючее все это...
  - Дай я этому уроду харю поправлю! - взрывается дожидавшийся девушку недалеко от кафе Ваня. Кулаки у него чесались уже давно, но Света настояла, чтобы Ваня не вмешивался. По щекам девушки скользят крупные бусины слез.
  - Нет. Не надо, Ваня, - слабым голосом просит Света. - Почему люди не хотят видеть ничего дальше своего носа? Почему не понимают, что другим бывает больно? Почему не говорят об этом, пока не слишком поздно?
  - Что этот урод с тобой сделал?!
  - Открыл глаза. Прошу тебя, давай убежим отсюда скорее!
  - Хорошо. Завязывай плакать.
  - Я люблю тебя, Ваня.
  - Угу.
  По вечерним улицам гуляют пары любящих, влюбленных и просто сильно впечатлившихся. Скользят машины. Тает закат. Капают слезы...
  Гена курит сигарету за сигаретой. Заказывает еще пива. Достает телефон, набирает знакомый номер.
  - Настя, спасибо, что взяла трубку, - говорит он. - Я хотел попросить у тебя прощения за все, что было. Прости. Я обошелся с тобой отвратительно, и я не знаю, возможно ли это исправить. Прости меня и помни, что я люблю тебя. Если ты когда-нибудь захочешь вернуться...
  - Чтоб ты сдох, сволочь! - на глазах хиромантки Насти, сидящей на кухне Сабины, мигом выступают слезы. - Я ненавижу тебя! Как ты мог напоить и отдать меня им? - Сабина мгновенно оценивает ситуацию и пересаживается поближе к подруге, обнимает ее. - Я надеюсь, что никогда больше не встречу тебя в жизни, и желаю тебе, чтобы все, что ты принес в мир, вернулось к тебе как можно сильнее! Я проклинаю тот день, когда подсела к тебе в баре и повелась на твой пикап! Убей себя оргазмом, конченая ты мразь! - Настя обрывает связь и смачно прикладывает телефон об стол, с которого тот благополучно слетает на пол. Зарывается в плечо молчаливой подруги.
  - Ничего, ничего, моя лапочка! Все будет хорошо! - успокаивает ее Сабина. Она сильно сочувствует Насте.
  - Ты не представляешь, какая это мразь... - в порыве шепчет Настя. - Я готова убить его. Амулет помог мне разлюбить его. Но я так и не смогу простить ему, что, несмотря ни на что, это животное, этот гад до сих пор любит меня... Я чувствую это. И еще я знаю, что он не был бы тем, кто он сейчас, если бы мог.
  - Нам не дано выбирать, какие мы. Важно лишь понять, для чего мы именно такие.
  - Дай мне свои руки, раз ты такая умная, - шмыгает носом успокаивающаяся подруга. - И я найду там десятки решений, которые могут в корне поменять твою жизнь!
  - Только будь бережна с моим будущим, ладно? - грустно улыбается Сабина. Вздыхает. Отводит глаза.
  - Стоп, - Настя отрывается от чтения ладони, боль во взгляде уступает место недоумению и удивлению. - Ты влюблена, моя дорогая! И совсем неслабо!
  - Шутишь?
  Сабина прячет глаза.
  - Так вот оно что, - понимающе кивает Настя. - Вот откуда взялся такой расклад! Ну что, будешь колоться или мне самой додумать?
  - Да ты уже и сама все додумала. Что толку? Этот мужчина еще долго не захочет серьезных отношений с женщиной. Ему важнее определиться со своим жизненным путем сейчас. Если я вмешаюсь, боюсь, его разорвут противоречия, да и мне точно достанется.
  - Дурочка! - неожиданно и резко оборвала Сабину Настя. - Что ты о нем думаешь? Ты о себе заботься! Если ты любишь Андрея, ты должна выкинуть из головы весь свой бред и сделать выбор, а если надо - приворожить! Что нам, ведьмам, сделается? Ведь это ты подговорила Беса завести его сюда! И амулет изначально делала для него! Скажешь, нет?
  По щеке Сабины катится случайная нежданная слеза.
  - Все совсем непросто, - вздыхает она. Тянется к пачке с сигаретами, но одергивает себя. Настя, наблюдая за самобичеванием лучшей подруги, достает сразу две сигареты, прикуривает обе, передает одну. Посидели в молчании, пуская дым и думая каждая о своем. - Ты на самом деле думаешь, что Андрей обратит на меня внимание и мы сможем что-то построить? - наконец спрашивает Сабина.
  - Я думаю, что если Андрей и способен найти себе подходящую женщину, которая будет соответствовать его духовной, физической и эмоциональной планке, то ты здесь вне конкуренции. Подумать страшно: ты соблазнила его наставника и долгое время провела рядом с ним, чтобы лучше понять то, чем живет и к чему стремится Андрей! Ты готова принимать его таким, какой он есть, даже в моменты слабости, как это было на выпускной! И черт с ним, что ты немного старше! Зато ты сделаешь из него генерала! Или кем он там хочет стать? А главное - ты любишь его еще с весенней симоронской сходки, но до последнего не подавала виду, подготавливалась, выжидала удачный момент. План, достойный настоящей Ведьмы!
  - Спасибо тебе, моя родная! - Сабина гладит Настю по волосам. - Ты помогла мне решиться. Теперь я пойду напролом!
  - Молодец, моя славная! - улыбается Настя. - А теперь утешь меня в последний раз, девочка моя! - и подруга целует Сабину. Руки Насти бережно проскальзывают под топик подруги, оглаживая упругую, быстро возбудившуюся грудь внушительного размера. Сегодня они могли позволить себе все, что сможет нарисовать их коллективная бисексуальная фантазия. Правда, Метели как-то не хватало...
  Гена выслушал все, что хотела сказать ему Настя, тяжело вздохнул, покурил пару раз и набрал следующий номер.
  - Привет, Вика, - говорит он. - Я хочу ехать с тобой. У меня собраны все вещи, они у меня с собой, в сумке. Я хочу уехать из этого проклятого города вместе с тобой. Я готов даже полюбить тебя, если ты мне позволишь! Мне некуда здесь идти, некому позвонить, кроме пары догорающих наркоманов. Возьми меня с собой. У тебя два билета, я помню. Я решил порвать с прошлым, я бросил наркотики, я хочу все изменить. Если ты поможешь мне выбраться из этого ада, я навсегда останусь твоим должником. Я собрал все свое имущество и деньги, меня больше не держит здесь ни женщина, ни долг. Забери меня, или я сойду с ума. Или поеду с кем-нибудь еще...
  - Ты опоздал, Гена, - Вика стоит на перроне рядом с поездом, готовым к отправке. Рядом сдерживается от слез измотанная грустная Яна. - Если ты сейчас не на вокзале, то тебе уже не успеть. Прощай, Гена. Я буду помнить то, что не смогла тебе помочь. Может быть, когда-нибудь ты тоже не сможешь помочь кому-нибудь, кто мог бы стать твоей судьбой или сиюминутным увлечением. Прощай! - через пять минут поезд трогается...
  Гена со злости пинает сумку под столом, в которой на самом деле собрано все жизненно необходимое. Большую часть одежды он выкинул в помойку, чтобы не тащить на себе. Заехать домой к родителям, чтобы забрать какие-то полезные пожитки, ему даже в голову не пришло. Они уже третий месяц понятия не имели, где он пропадает, да и не сильно интересовались. Только мать раз в неделю отзванивала больницы и морги.
  Гена решил сделать последнюю попытку. Звонок.
  Яна решительно отказалась отвечать и даже отключила телефон. Тогда Гена написал ей сообщение о том, что сожалеет о случившемся и прощается навсегда. О том, что он собрался в дорогу и еще не знает, где окажется завтра, будет ли он жив и счастлив или сдохнет бесславной смертью где-нибудь под забором. Он просил прощения за месяцы страданий и обещал, что больше никогда никого не будет принуждать к любви и тем более отдавать потом друзьям в счет уплаты за дозу.
  Отправляя такое сообщение, Гена раздумывал о том, чтобы пойти сдаться в военкомат или вскочить в первый попавшийся поезд в теплый край, а там действовать по обстоятельствам. Сейчас он искренне верил, что это возможно - в один день разорвать со всем прошлым, с зависимостью и привязанностями. Может быть, он на самом деле был прав, кто знает? Единственное, что Гена пообещал сегодня, - это постараться больше не превращать жизни женщин, с которыми близок, в тиранию из страданий, манипуляций и наркотиков...
  - Убить себя оргазмом. Это ж надо такого пожелать, - про себя ухмыляется Гена. - Бабы. Вечно им не сидится спокойно! То играют на чужой привязанности, то на своем бешенстве матки.
  - Здесь свободно? - миловидной внешности девушка улыбается ему.
  Все новое - это хорошо отмытое старое.
  - Конечно, красавица! - лучезарно улыбается парень, как можно глубже пряча настоящего, потерянного, измотанного, ранимого себя.
  Яд течет по груди,
  Разъедая одежды.
  И у нас на пути
  Лишь кончавшие прежде.
  Умереть от чумы,
  Что несут два в одном.
  Сперва губами возьми,
  Все остальное - потом.
  Мне с тобой тесно!
  Все чувства - брехня!
  Убейся, исчезни,
  Беру всяко тебя!
  На кой хрен это нам:
  Сперва смех, потом плачи.
  Пошлости храм
  Ежесекундно богаче...
  
  T
  В тот вечер воздушным дурманом вокруг разливались запахи цветения, на лавочках сидели веселые компании, то и дело разражаясь громким хохотом, который в любое другое время года показался бы животным и некрасивым. Сейчас он был приятным, словно по теплу вокруг всем передавались хорошее настроение и открытость эмоций. Мартовские коты давно отревели своими гортанными серенадами. Пришла очередь июньского спортивного съема. Закат таял в безоблачном небе. Аллеи парка наводнились людьми. Недалеко от остановки запустили фейерверк.
  Бес, сгорая от боли и обиды, напился с шефом во второй раз за неделю и выслушал много слов поддержки. Вадим его понимал. Ох как понимал. Остальные работяги, завалившиеся после рабочего дня в кабинет директора, тоже поняли. Каждый вспоминал про себя что-то свое. Что-то дорогое и памятное.
  Сейчас Бес стоит на остановке и ждет транспорта. Он думает разрозненные мутные мысли. Он решает, стоит ли ему снова забыть все на свете и уснуть в своем неоправданном веселье или еще немного подождать. Он решил подождать. Ему позвонил друг и предложил встретиться, но Бесенок понял, что лучше сегодня не продолжать банкет. Ему хотелось еще немножко одиночества.
  Подрулил автобус. Парень забрался в него, устроился на сиденье, вытащил из кармана телефон...
  - Анюта, ну хватит грустить! - хмурится подруга.
  - Маришка, ну не трогай меня. Пожалуйста, - вздыхает Аня, не отводя взгляда от телевизора. Она смотрит диски, что принес Бес. 'Сладкий ноябрь'. Скоро уже будет развязка с платком на глазах. Она думает, что Андрей надел на нее такой вот платок и сказал искать его. Аня идет, вытянув руки вперед, надеясь отыскать любимого, но хватает пальцами холод и пустоту. И впереди ее ждет обрыв, но она не боится. Она в предвкушении быстрого, мгновенного, далекого падения. Там, на пути к бездне, она станет вопреки всему раздвигать ноги, глотать коктейли, танцевать в неоновых брызгах ночи и забивать на все, кроме памяти. Может быть, время вылечит ее от этого. Порой так хочется быть плохой. Но когда такой на самом деле становишься, забываешь, бывает ли иначе.
  - Позвони ты ему! - уговаривает подруга. - Он тогда пьяный был. Может, даже не понял, с кем говорит!
  - Все он прекрасно понял, - зло шипит Аня. - Дай фильм посмотреть!
  - Пойдем в ночной клуб, а? Погуляем. Развеемся. Хочешь? - Марина наливает еще пива в кружки.
  - Ладно, - кивает девушка. - Только фильм досмотрим. Притащи еще чипсов, пожалуйста.
  Через час они в откровенных нарядах, накрасившиеся и повеселевшие от пива, идут на остановку. Садятся в автобус. В сумочке Ани тренькнул телефон.
  - Кто меня хочет? - роясь в куче косметики и разнообразного женского мусора, говорит Аня.
  - Спроси лучше, кто тебя не хочет, - смеется Марина, глядя на двух парней, не сводящих с девушек глаз.
  - Согласна, - кивает девушка, выудив мобильник. - Только никто не получит.
  СМС.
  От Беса.
  'Прощай навсегда, Аня. Будь счастлива'.
  Настроение падает. Аня колеблется, потом, поддаваясь неосознаваемому порыву, перезванивает.
  - Да, - слышится из трубки его голос.
  Ее автобус останавливается на красный свет на перекрестке. Его - тоже. Тот же перекресток, встречная полоса.
  - Привет, Бес, - молчание. - Как дела?
  - Нормально, - черство отвечает тот.
  - Прости меня, Беся. Я не хотела испортить тебе день рождения.
  Молчание. Желтый свет.
  - Скажи хоть что-нибудь.
  - Аня, я не знаю, о чем я могу с тобой говорить. Здесь слова бессмысленны. Все и так понятно, разве не так?
  Зеленый. Автобусы двинулись.
  - Пожалуйста, больше никогда не звони мне, - продолжает Бес. - Если ты еще когда-нибудь встретишься мне, я тебя убью. На этот раз точно, - автобусы равняются. Бес сидит в душном транспорте и глядит в окно. На секунду их взгляды встречаются, но они не успевают этого осознать. Аня хмурится, поджимает губы, глядит теперь себе под ноги, выискивая ту подлую бациллу, что заставила ее перезванивать. Руки начинают дрожать, и она сама не знает, откуда берется эта дрожь. Парни, что наблюдают за Аней и Мариной, смеются, представляя, в каких позах девушки были бы вкуснее всего. - Прощай, Аня.
  Вслед загорается красный.
  Короткие гудки.
  Аня бросает мобильный в сумку и потухшим взглядом глядит на Марину.
  - Не хочу в клуб, - резко меняет решение она. - Давай лучше устроим вечеринку у меня дома, пока предки на даче. Веселую и беззаботную! Позовем гостей. Только тех, которых хотим видеть! И будем гулять до утра! Давай?
  - Хорошо, - сквозь свое беспокойство улыбается Марина...
  Через час Бес шаткой походкой добрался до балкона, но курить не стал. Теплый вечер. Только сумерки и окна соседнего дома, в которых теплился свет. Он насчитал двенадцать таких светлячков. Окно Ани было видно ему. Оно тоже горело. Призывным, манящим светом, высоким аккордом чьей-то ненавистной скрипки, притягивающим его, как магнит. В груди что-то сжалось, пальцы полоснули по оконной раме, под ногтями осталось дерево, давно отсыревшее и почерневшее...
  - Выпьем за наших дам! - поднимает бокал Дима, их бывший одноклассник.
  - Да! Пусть они будут здоровы, счастливы, любимы, ненасытны! - присоединяется Паша, будущий парень Тани.
  - Ненасытны? - с улыбкой поднимает бровь Аня.
  - Именно! И чтобы насыщение приходило к ним везде! В постели, в прихожей, в ванной! - уже поддавший Паша не заметил, как по щеке Ани поползла слеза. С Андреем они успели в ванной и в постели. Да, в прихожей забыли. Обидно. Ее слез не заметил никто. Она сразу вытерла их. И снова натянула бездушную маску со смайликом до ушей. Вот кто такие некоторые блондинки из пресловутых историй. Это девушки, которые боятся слышать, видеть, знать, говорить. Чувствовать. В постели. В ванной. И даже в прихожей. - За вас, девушки! Чтобы ваши кавалеры были с вами везде и всегда! И чтобы делили и оргазмы, и слезы поровну!
  - Спасибо, - очень тихо шепнула Аня, потянувшись и сжимая руку Паши. У нее было много признательности и боли к этому тосту. - Спасибо...
  'У тебя там праздник, да, девочка? - думает Бес, глядя на ее окно. - Пиво льется рекой, грохочет музыка, смеха больше, чем воздуха, так? С кем ты там? Как его зовут? Ты с ним счастлива? Нет, ты ответь, только честно. А может быть, ты с ним знакома всего лишь неделю, день, час? Минуту? Но уже раздвигаешь ноги в ожидании чуда, что он будет тем, кого ты ждешь? Как бы там ни было, это не имеет значения. Ты с ним счастлива? Если ты скажешь 'да', будь то с ним, с ней или с ними, я не поверю. Никогда не поверю. Знаешь почему? Знаешь, конечно. Только не хочешь в этом себе признаваться. Потому что ты не любишь, не умеешь любить себя, девочка. Я старался, как мог, старался полюбить тебя за двоих, за тебя и себя, но... но этого было слишком много, чтобы ты смогла позволить себе взять', - Бес нервно нащупал в кармане пачку, снова закурил. Сигарета выкидывала вверх причудливые фигуры из тающего дыма. Глаза против воли смотрели только вниз, словно не в силах под огромной тяжестью подняться и разорвать все те путы, что их связывают...
  Все так, как Аня сейчас хочет. Как ей сейчас нужно. Ее разум еще колеблется, трепещет перед неизбежностью, а тело уже смирилось и расслабилось, приготовившись к ласке. В комнате горят свечи. Много свечей. Их свет создает необычный, медленно растекающийся по комнате золотистый вибрирующий туман. На лице друга Беса Паши нет улыбки. Оно внимательное, сосредоточенное, довольное. Паша наслаждается каждым моментом предвкушения рядом с Аней. Он ленивыми, пропитанными легкостью движеньями медленно раздевает ее. Шлейка лифчика неохотно поползла вниз.
  'Мир жесток к девочкам, - думает Аня, закрывая глаза. Подставляя шею под поцелуи. - Сложно жить с измученной, повидавшей многое памятью и позволить себе оставаться невинной и доброй девушкой без стервозности и сарказма. От такой невинности становиться гадко'.
  Аня ощущает на щеках, на плечах, на груди дыхание Паши. Она робеет при каждом его профессиональном молчаливом касании, сердце бьется все быстрее. Скоро, совсем скоро она узнает, каково это - без Андрея, после Андрея, вместо Андрея. Но даже после этого Паша не станет Андреем. Паша - не Андрей. Паша - это Паша.
  Паша бережно укладывает ее на кровать, раздвигает ноги. Его губы, кажется, существуют везде, где есть ее кожа. Свечи тихо потрескивают. За окном кислотным ожогом на коже Вселенной полыхает полная луна. Индийская палочка на столе чадит кружевами ароматного дымка. Голова девушки кружится. Она истошно часто дышит, щеки разгорячились, глаза закатились. Она к своему удивлению чувствует возбуждение. Прожигающее, влажное, омерзительно похожее везде и всегда возбуждение. Словно это не чужой отвратный противный урод приближается сейчас к ней, чтобы вытереть всю память об Андрее.
  Паша выпрямляется. Отводит глаза, расстегивая ремень. Задевает ногой поставленный на пол бокал с вином, тот с тонким звоном расплескался. Бордовая лужица протянула свои предостерегающие щупальца к кровати. Ничего. Вся суета, все мысли отошли на второй план, оставив Аню лишь с ощущением давящего холодного камня в груди и влаги внизу живота. Этот вечер для всех в мире останется обыкновенным. Для всех, кроме нее. Сегодня вся Вселенная соберется вокруг Ани и будет плакать ароматами ее телесных вод и термоядерных слез.
  Она едва слышно застонала, когда он вошел. Ее падение было подобно морской волне, что плавно накатывает на берег и уходит обратно в темные недра океана. Его глаза смотрят на нее. Внимательно. Спокойно. Эти глаза сейчас не умеют врать, делать больно, становиться некрасивыми. Безрассудно счастливые, безумные, одурманенные глаза кончающего альфа-самца. Слишком чужие, крайне далекие, удивительно знакомые глаза. Его губы спасительным глотком воздуха от одиночества сливаются с ее губами, с каждым новым движением путешествуя чуть выше, чуть ниже. Его пальцы щекочущими перышками касаются ее груди, волос, рук, сжимая последние в крепком замке, который к ее пронзительному ужасу не хочется сейчас размыкать...
  - К черту все, - сказал себе Бес, сидя в вытащенном на балкон кресле и со своевременно пополняемой кружкой пива в руках. Он неотрывно смотрит на Анины окна. Из колонок за его спиной летят слова:
  Да ложись, с кем попало!
  Ну что? Полегчало?
  Спермой рви свою грусть!
  Умирай. Спасут? Пусть.
  
  Изменой черти черту!
  Держи, что хочешь, во рту!
  Прости меня, что был первым.
  Любовь моя, не будь стервой...
  В ее спальне на смену электричеству заблестел тусклый свет свечей. Женя знал, что это свет свечей. Он бывал в этой спальне. Но только украдкой, недолго, не по делу. В остальных комнатах и на балконе продолжало царить веселье.
  - Иду гулять! - решил Бес, не в силах больше думать о том, кто там с ней, при свечах...
  Аня приоткрыла глаза. Фигура Паши исчезла из комнаты. Вспомнилась шутка про то, что во всем мире нет более безопасного хищника, чем парень в первые пять минут после оргазма.
  Девушка потянулась, кошкой выгнув гибкую спину, и вздохнула - тяжело, устало. В воздухе все еще витал дух индийской палочки и недавней страсти. Мир плыл от выпитого. Из соседних комнат ревела музыка. Подушка под ее головой была мокрой от слез. Она, как могла, старалась, чтобы пыхтящий на ней Паша не заметил того, что рвалось из нее наружу.
  Аня привела себя в порядок, дождалась, пока перестанет плеск воды из душа. Дверь ванной открылась, оттуда вывалился мокрый Паша в одном полотенце. Миновал дверь в спальню и прошел в зал. Из-за стены раздались восторженные веселые поздравительные вопли гуляющих.
  Все-таки заметил слезы. Бедняга. Каково ему сейчас? Аня снова вздыхает. Такое чувство, что этот твердый холодный комок в груди перекрывает дыханье. Она берет ручку, чистый лист, сигареты и идет в ванну. Запирается. Усаживается на пол. Пишет:
  'Было лето. Лучшее лето в моей жизни. Это было так... замечательно. Я без надежды на боль, которую обычно получала тоннами от парней в ответ на свои чувства, отдавалась ему, летала с ним, обнимала его так, словно стараясь никогда его больше не выпускать, а если надо, и вовсе убить в своем пламенном объятии. Скажи, что он хороший. Очень хороший, правда? Ведь ты с ним тоже летаешь, я знаю. Жаль, что крылья его любви не могут поднять в небо нас обоих. Когда-нибудь ты напишешь подобное письмо. Я желаю тебе, чтобы это случилось еще нескоро.
  Лето. Все гуляют. А я плачу. Никто, кроме тебя, дорогая, меня не поймет. Я сижу на полу в ванной и сама не понимаю, зачем, пишу тебе это. Вспоминаю, насколько яркой, трепетной, славной была ночь с тем, с кем, быть может, тебе сегодня еще предстоит такая же ночь. Еще много таких ночей. Тем бархатным, низким, тихим голосом он будет шептать тебе на ушко слова, что когда-то шептал мне. Ты будешь купаться в его глазах, как в гейзерах заботы и внимания, улыбок и страсти. И страхов. Ты должна была заметить, почувствовать, что там очень много страхов у него в груди, в зрачках, движениях, голосе. Это обычно принимается за расторопность и загадочность, и это возбуждает сильнее, чем что бы то ни было. Но откуда берется та самая загадочность? Спокойствие? Страсть? Он боится любить. Хотя нет. Он боится, когда его любят. Честно скажу, я вела себя с ним не совсем хорошо, потому что подарила ему сердце. Сразу прониклась его теплом, его стыдом, его влечением. И тогда он сразу бросил меня. С ним надо обращаться чуть лучше, чем с животным, чуть хуже, чем с уставшим старым богом. Конечно, он достоин большего, но по-другому он не разглядит среди наигранной холодности истинный жар сердца. По-другому ему небезопасно и непонятно как быть с кем-то.
  Умоляю, девочка, не люби его. Не говори ему того, что желаешь говорить. Не заботься о нем так, как хочется заботиться. Не будь верна ему, как бы ни были противны другие. Иначе он растает, исчезнет из твоей жизни. И ты его больше не вернешь. Но и не упускай его. Он слишком другой, слишком теплый, чтобы быть чужим. Однажды, быть может, ты будешь писать точно такое же письмо. И сделаешь с ним то же самое, что сейчас сделаю я. Я не знаю, кто ты, девочка. Не знаю, где ты. Я знаю лишь твое имя, Яна. Я желаю вам счастья. Потому что мне больше некому и нечего желать. Прощай...'
  Фонари не разгоняют тьму. Они подчеркивают ее тонкие коварные черты. Фары машин, несущихся по городу, лишь вторят этому абсурду, когда свет нежно щекочет и гладит ночь по шерстке, даже не противясь ее томительно-безграничной власти. Бес шел по городу и тихо напевал себе какой-то нехитрый мотив. Он любил гулять в такое время, когда солнце уже село и полная луна трется живым оркестром собственной непростительной мягкости о блестящие зажженными окнами дома и пустые улицы. Он не жалел, что забыл плеер дома. Слушать засыпающий город было приятнее.
  Мозги расслаблялись, эмоциональный наркоз заморозил любые мысли об Ане, и в него любимого, слишком испачкавшегося за день, приходила мутная, но спокойная пустота. Примерно ради такой вот блаженной пустоты он и вышел прогуляться в это недетское время. Под ногами пел асфальт. С далеких аллей парка доносился чей-то заразительный смех. Бес присел на скамейку, вытащил из рюкзака бутылку пива. Жидкость была теплой, но Бес даже не скривился. Он расслабленно облокотился на спинку скамейки и, медленно прихлебывая пиво, начал разглядывать небо. В нем глубокими шрамами моргали звезды. Бледного, нездорового цвета лунный диск, приколоченный над бесшумными угомонившимися улицами, огромной вечной окружностью глядел на него.
  Бес вздохнул. Он наконец понял, что это за интересная и непознаваемая штука - жизнь. Люди в ней так обожают втаптывать в грязь собственные идеалы, когда те на самом деле становятся идеальными. В ней много чего хочешь, чего именно - неизвестно. Мечты сбываются, а когда проходит эйфория, возвращается обычная серость, только в гораздо большем объеме.
  'Может, я не такой уж и идиот, как хочу себе казаться?' - подумал он. Это опасная мысль. Идиоту куда проще в жизни. Потому что идиот - это идиот. Ему незачем думать, о чем-то грузиться и придавать прошлому собственные лживые оболочки. Следовательно, будучи идиотом, можно многого добиться. Вот только понимание идиотизма у каждого разное. От этого и все проблемы.
  Парень посмотрел по сторонам, проводил внимательным взглядом девушку с собачкой, прошедшей недалеко от него. Нащупал на груди амулет, решительно надетый полчаса назад. Улыбнулся. А ведь действует, зараза! Пустая бутылка была удобно пристроена под скамейкой. Бес поднялся, жадно вдохнул запахи цветущей ночи и двинулся дальше. Ему нужно было еще немного проветрить мозги, с которых пластами сходила грязь и пыль, накопившаяся за годы идиотизма. Его собственного неповторимого и обожаемого им самим идиотизма...
  Аня перечитала свое анонимное письмо, достала зажигалку, подожгла исчерченный аккуратным старательным почерком листок, держа его в пальцах, пока их не обожгло. Тлеющий огрызок бумаги кульбитами спустился на пол рядом с ней.
  Аня поднялась, пустила в ванную теплую воду. Ее унылый взгляд упал на лезвие...
  Мыслей война в голове час за часом.
  А ночь одинока так и так темна...
  В погоне всю жизнь за желанным экстазом.
  Тянусь за вином, как уходит Она...
  Она... Сотня лиц в памяти оживает.
  И ни одна не осталась верна.
  И светлый образ возлюбленной тает.
  Будь прокляты химия, память, весна!
  Мне все не до сна. Сердце бьется, немеет.
  В ночи я шепчу бесполезные строки.
  Я понял: пускай хоть сто раз страсть согреет,
  Но каждый из нас найдет смерть одиноким...
  
  U
  Вечереет. Из спальни появляется заспанный, но заметно окрепший Пух.
  - Здраво, аллергия ходячая! - кричу ему с балкона, машу рукой. - Идем покурим!
  - А где Беля?
  - В парке. Повел Алену на катамаранах кататься.
  - Ясно. Когда его ждать?
  - Через час, сказал, будет.
  - А это откуда тут взялось? - друг кивает на бутылку мартини в ведре со льдом.
  - А это я проставляюсь, - из-за спины Пуха появляется Пать.
  - В честь чего это?
  - Меня пригласили работать за границу программистом. Буду сытно есть, сладко спать и водить в кровать американок. Судя по плейбою, тамошние женщины не спускаются ниже четвертого размера груди, - наигранно мечтает Пать.
  Рассаживаемся прямо на балконе, я достаю трубку в честь такого случая. По вкусу апельсиновый сок и стограммовая бутылочка водки. Извращенцы разные бывают.
  - Пать, я всегда в тебя верил! - поднимаю бокал. - Ты молодец! Зови в гости, коли наскучит жить по-западному. Мы тебе паленой водочки и черного хлебушка привезем с родины!
  - Приглашу, не сомневайся! - улыбается Пать. - Во многом благодаря твоей вере в меня или в свою эту хиромантию. Ты ведь предсказал мне переезд и благополучную интересную работу больше двух лет назад!
  - Дай, кстати, гляну еще разок, - прошу я. - Ага. Как все запущено. А что со своей любимой будешь делать? - в лоб задаю вопрос я.
  - А моя любимая - единственная дочь вполне обеспеченных родителей. Они могут себе это позволить.
  - Что позволить?
  - Отправить ее вместе со мной.
  - А как же красотки с четвертым размером и все такое?
  - Тебе оставлю. У меня уже есть.
  Я искренне счастлив за друга, гляжу в его ледяные и саркастичные, но добрые ко мне карие глаза и вижу, как тот рад. Его жизненная дорога уходит за горизонт. Но я верю, что связь наша останется.
  - Я желаю тебе счастья там с этой женщиной, - говорю я другу. - Но и без моего пожелания оно обязательно будет. Не сразу, не так просто, но и не так сложно, как могло бы быть. Я буду скучать, Пать!
  - Я еще месяц здесь! - улыбается этот замечательный и непостижимый парень.
  - За тебя, Пать! - очнулся Пух. - И за твое будущее! Рисуй скорее второго 'Сталкера'!
  - И 'Фаллаут', - поддерживаю я.
  - MMORPG сейчас более перспективные. Так что, ребята, напишу игрушку о подростковой тусне и колбасне, назову ее что-то вроде 'Вместо вас'. Это будет потрясающий синтез социальных сетей, ролевых игр и в целом одна большая психологическая ловушка для всех от мала до велика.
  - Может, тебя прямо сейчас убить, как создателя искусственного разума, чтобы отменить ужасное будущее? - шутит Пух.
  - Лучше вставай на мою сторону! Ситхи сильнее! Тем более у меня есть печеньки.
  - Не знаю, как ситхи, а вот интернет точно умрет последним, заменив человечеству надежду. Так что желаю тебе удачи, мой добрый друг! И хочу напиться с тобой прямо сейчас! - я разливаю.
  - Да будет тык! - кивает Пать...
  Катамаран мягко колыхается на волнах городского озера. Вода тихим томным звоном ласкает его. Вокруг притих летний вечер с бордовым солнцем над горизонтом. На берегу остались только любители волейбола, суетящиеся на остывающем песке. Беля медленно, без напряжения, крутит педали. Вода шуршит. Вода искрится. Вода поет. По дну плавают водоросли. По поверхности - утки.
  - Будешь? - Беля протягивает Алене банку с холодным напитком. Он решил сегодня удивить свой желудок простой пенной отравой без алкоголя. Девушка покачала головой. Уставилась на горизонт.
  - Красиво, - задумчиво сказала она.
  Беля не нашелся с ответом и закурил. Они молчат о чем-то своем.
  - Причалим к острову? - наконец предложил он.
  - Зачем? - подняла брови Алена.
  - Я никогда еще там не был. Давай десять минут побродим.
  - Ладно.
  Вскоре они стояли на небольшом, метров двадцать на двадцать, острове. Там растут березы и плакучая ива, сквозь поникшие ветви которой мерцает июньский закат.
  Беля приближается, обнимает Алену, тянется губами. Она отпрянула от него.
  - Алена...
  - Нет, Беля. Пожалуйста, не надо.
  - Там, на выпускном, все получилось не совсем так, как мне хотелось... - Беля запинается и умолкает.
  - То, что там случилось, пусть останется там, - просит девушка, глядя в сторону.
  - Алена. Я хочу быть с тобой, - говорит Беля. - Пожалуйста, будь со мной! Я расстался с Викой! Навсегда! Сегодня она уехала и больше не вернется.
  - Беля, ты любишь ее, а не меня. И если мы будем встречаться, ты будешь встречаться с Викой во мне, а не со мной. Меня сейчас ты даже не увидишь!
  - Откуда ты знаешь?
  - Чувствую.
  Как с этим поспоришь? Чувствую, и все. Можно спросить: 'Как ты это чувствуешь?', 'Как это чувство проявляется в теле?' или, наконец, 'Что это за чувство?' и 'К кому ты его чувствуешь?'. Но Алена НЛП с гештальтом не поймет, еще больше разозлится и закроется окончательно.
  - Пожалуйста!
  Он становится на колени перед ней. Глядит снизу вверх, в ее глаза во мгле сумерек. Он не хочет отпускать ее. Он так боится остаться один. И, может быть, он на самом деле полюбил Алену. Не там, на влажной после дождя земле возле коттеджа. Он полюбил ее, сидя на крыше, свесив ноги вниз. Он мог пробить себе путь в асфальтированное небо тогда. Но его удержало любопытство. Каково это, быть с кем-то другим, кроме Вики? Каково это - по-другому? С другими вопросами и ответами. С другими ласками и запахами. С другими глазами напротив, но тем же легким приятным чувством без границ и проблем. С неуверенностью в абсолютной верности и щемящей потребностью довериться...
  - Нет.
  Это слово как ножом, как молотом по груди. Голова в тисках. Пульс отдается в ней эхом. Звуки замирают. Замирает и мир в своем очередном безразличном па. Через мгновенье он продолжит танец. Плеск воды. Закат. Ветер. Но сейчас он замер. Стоит жить и умирать лишь ради таких мгновений.
  А скоро листья опадут и косыми гвоздями дождя хлынет осень, промозглая и тихая. И на смену ей заморозит душу холодная безжизненная зима. И тогда Беля сможет пешком по замерзшему льду дойти сюда, на этот остров. И вспомнить этот вот мир на коленях, глядя в ее глаза. Вспомнить и понять, что зима - это такой же миг тишины, только растянутый в вечности.
  И наступит весна.
  - Я люблю тебя, Алена. Я люблю тебя! Можешь не верить. Можешь бояться. Только скажи мне, чем тебе доказать любовь? Как я могу убедить тебя? Как ты позволишь ласкать себя? Как оберегать и поддерживать? Как целовать? Алена, - он поднялся. Заглянул ей в глаза. - Пожалуйста. Дай мне еще один шанс.
  Алена плачет в душе. Она слишком долго ждала этих его слов, этих его глаз, этих его рук на ее плечах. Наверное, лучше бы этого вовсе не было. Лучше бы он не звонил ей сегодня. Лучше бы не катал на катамаране. Не стоял на коленях. Не говорил этого. Он растопил ее сердце. Но не разум. Разум сопротивляется сильнее. Разум этот будет жить и мешать трепетному чувствительному сердцу. Но в чем-то они едины. Разум и сердце соглашаются, что не стоит говорить Беле о возвращении хозяйки к бывшему парню. Возвращении по воле разума, конечно. Чтобы перестать чувствовать себя бледной безумной и никому не нужной бездарностью, как говорила мама.
  Сумерки сгустились в серый легкомысленный дым вокруг двоих на острове.
  Катамаран уныло качается на воде. На воде с утками, водорослями, грязью и тающим закатом.
  - Прости, Беля. Давай не начинать это заново, - неуверенным голосом говорит Алена.
  - Алена! - он захлебывается. Он краснеет. У него бешено колотится сердце. У него нет слов. От безысходности он не знает, что делать. Он впервые в жизни старается, как может, старается быть открытым. Старается быть для кого-то другого. Для другой. Желанной. Дорогой. Стремительно ускользающей от него. Да, за этими глазами напротив он видит Вику. То, какой была для него Вика два года назад. Но он изо всех сил будет стараться увидеть в этой Вике Алену. Настоящую. Живую. Славную Алену. Так он принимает подарок Вики, состоящий в том, что она подвела черту, переспав с Геной и уехав в Питер. Освободив обоих от чувства вины и долга, от совместного прошлого и выкинув на помойку истерзанные и изнасилованные, вот-вот готовые отойти образы счастливого будущего.
  - Беля... - она не знает, как прекратить эту пытку. Беля обнимает и целует ее. С силой прижимает к себе.
  - Нет, Беля! - пытается вырваться она. - Хочешь снова изнасиловать меня, как на выпускном?
  Беля вздрагивает, как от удара. Она чувствует, как его объятия медленно, как воздушный шарик, из которого выпускают воздух, слабеют. Как тускнеют глаза, сливаясь с сумерками. Как выравнивается дыхание.
  - Прости, - она внезапно всем телом ощутила, как вызвала лавину стыда, вины, хаоса в парне напротив своими словами. - Прости, Беля! - он уже не слушает. Он спускается к воде. Отталкивает катамаран от берега. На секунду ей кажется, что он уплывет без нее, а она так и останется стоять здесь, посреди озера, дожидаясь ночи. Или зимы. Она начала думать на минуту раньше, чем нужно было, чтобы быть вместе. Значит, не судьба.
  Беля ждет. Закуривает. Она забирается на сидение. Беля молчит, не смотрит в ее сторону. Ему стыдно. Стыдно и страшно оттого, что он открылся, стал уязвимым, мягким, настоящим для Алены. А она растоптала его, как топчут несмело тлеющий окурок. Именно окурок, а не только что прикуренную сигарету. За два прошедших года он перегорел, оплавился от страсти и ссор. Расплылся дымом сгорающей мечты. Неосуществимой мечты о любви за просто так, а не ради, не из-за, не потому что 'когда-то как-то было'. И еще Беля этим молчанием на волнах в закатном блеске поклялся себе, что не станет больше открываться, никому и никогда, повторив тем самым свое обещание в пятилетнем возрасте в детском саду. Карма. Ничто не забыто, никто не забыт.
  - Беля...
  Он махнул рукой и надел себе на шею какой-то деревянный амулет. До берега доплыли молча. Там разошлись в разные стороны. Алена долго смотрела вслед решительно удаляющемуся Беле, который, конечно, не обернулся. Так эффективнее - рвать с прошлым, не оглядываясь...
  Звонок в дверь. Даша с мрачным лицом идет открывать.
  - Привет, - с порога улыбается Пух. - Гостил у Андрея тут недалеко. Решил зайти.
  - Привет, - бледно улыбается Даша. А она думала, что все уже давно и безнадежно кончено.
  - Я люблю тебя.
  Пух смотрит ей в глаза. Он сейчас выглядит странновато. Сонливый. Улыбчивый. Боящийся. Да. Он боится. Боится не стать лучшим, не быть с ней. А что таится за этим? Его любовь. Искренняя. Изящная. Прекрасная любовь. Любовь только для себя. Для него. Чтобы он мог в очередной раз доказать себе, что он может. Чтобы снова улыбнуться, когда мечта растаяла, и ничего не осталось. Чтобы опять найти новую мечту и подарить ей эту свою любовь только для себя. От таких парней становится горько. Горько от слез на губах. Горько от его ласк для себя и только для себя. Горько оттого, что слишком сладко.
  - Пух, то, что между нами было, было божественно. Но я не люблю тебя, - она отвела глаза, чтобы не заплакать.
  'Это всего лишь игра, Пух, - думает Даша. - Игра между мужчинами и женщинами. Между мальчиками и девочками. Это игра. Только без сохранений. На самой высокой и разнообразной сложности вариантов под названием жизнь. Игра, на кону которой слишком много, чтобы быть правдой. Давай поиграем, Пух. Поиграем в любовь и нелюбовь. В откровенность и иллюзию откровенности. Поиграем в то, как не останется чувств, воспоминаний и детей после нас. Я помню, чего ты боялся, мой хороший. И я дам тебе это. Ты боялся, что у меня есть кто-то еще. Я тебя сейчас этим ужалю и отпугну. И стану твоей, если не испугаешься'.
  - Возьми, - просит Пух, протягивая цветы. Так, значит, он 'проходил мимо' с огромным благоухающим букетом. Ну-ну... - Ты так же прекрасна, как эти цветы.
  - Спасибо, - Даша принимает подарок. Ждет его последних слов.
  - Я желаю вам с ним счастья. Пока.
  - Пока, - кивает она. Это 'пока' звучит как 'прощай'. Так оно, по сути, и есть. Он разворачивается и уходит. Как можно любить без секса? Никак. Как можно трахаться не любя? Иногда можно. Только очень редко. Реже, чем хочется. Иначе заболеешь или влюбишься.
  Даша поклялась себе в пять лет, что никогда не скажет мужчине 'да', потому что мальчик, которому она так сказала, забрал и не вернул ее любимую игрушку. Трагедия в том, что решение все еще работает, а Даша о нем вряд ли когда-нибудь вспомнит, чтобы осознать и изменить.
  'Не верь мне, - думает она, когда дверь закрывается. - Мне слишком многие поверили. И ни один не остался всему вопреки...'
  Глаза ее и соски.
  Ее голос и запах.
  Как две пули в виски.
  Как сердце в когтистых лапах.
  Здесь джек-пот мой и крах.
  Посмотри и сотри.
  Прошлое во дворах.
  Прошлое изнутри.
  Я все сам. Ты иди.
  Не напишут в газетах.
  Высота впереди
  И запойное лето.
  Сотня лет до рассвета.
  Запах, голос в висок.
  Мое холодное лето
  Снова жмет на курок...
  
  V
  Когда мы вошли на крышу, солнце уже скрылось за горизонтом. Мы располагаемся на привычном месте. Я смотрю в сторону, где у карниза, весь в снегу, все еще стоит на коленях призрак того счастливого и чистого Андрея, которым он был полгода назад. В радиусе нескольких метров покрытие крыши темнее - это пепел выстраданных, написанных за несколько лет стихов, песен, рассказов и книг. Это то самое место, откуда Андрей не остановил в решающий момент свою любимую женщину от страшной ошибки и будет помнить об этом всю жизнь. Даже если остановить ее было невозможно, он будет вечно винить себя за то, что не попробовал. Потому что даже один шанс из сотни на счастье - это уже много и вполне достаточно, чтобы жить и расти над собой во имя общего светлого будущего.
  - Помог мне твой амулет, - говорит Беля, которого мы встретили по дороге на крышу. Пать решил ехать по своим делам - он у нас теперь человек семейный, поздно возвращаться как-то не положено.
  - Да, - соглашается Пух, открывая пиво. - Теперь я верю в волшебство. Кто бы мог подумать! - Беля снимает с шеи мой амулет. Протягивает мне. Объясняет в ответ на мой вопросительный взгляд:
  - Пух мне еще утром сегодня его дал. Надеюсь, ты не против.
  - Нет, конечно. На здоровье, - пожимаю плечами я.
  - Потом я поехал к Даше, - продолжил Пух. - И за это стоит выпить! - мы сдвинули бутылки.
  - Ну? - не удержался Беля. - Что там было? Ты ее?..
  - Да ничего, - желчно лыбится Пух. - Поговорили минуту у нее в коридоре. Я ей цветы принес, - не то с сожалением, не то с непонятной гордостью говорит Пух. - Короче, я сказал ей 'прощай, не поминай лихом' и ушел. И забыл.
  - Ясно, - кивнул я.
  - И все? Конец? Ты ж полгода за ней носился и так вдруг забыл? - поражается Беля. Чему он удивляется? Сам такой же.
  - Да, - кивает Пух. - Вот только теперь как-то... Словно огромный кусок чего-то радостного и значимого вырван из жизни, и я не знаю, что теперь делать.
  Пух стоит, глядя вдаль, и взгляд затуманен, словно проходит на пути к реальности сквозь запотевшее от пара стекло. Вечер текучей пленкой ветерка щекочет нас. И тихо. Совсем тихо. Только тишина и ветер.
  - У нас с Аленой тоже ничего не вышло, - вздыхает Беля, затягиваясь.
  - Как понять?
  - Намекнула мне, что я насильник, и ушла.
  - Вот и все. Закончились игры. Что дальше? - глумится Пух.
  - Дальше? - видно было, что Беле хочется не то смеяться, не то помочиться с крыши на прохожих. - Теперь уже ничего, - он как-то странно глядит на карниз, на котором сидит. Я кивнул и кинул дымящийся окурок под ноги, носком ботинка аккуратно затушил его.
  - Слушай, - обратился ко мне Пух. - Звякни этой своей Сабине. Ведьма которая.
  - Зачем? - поднял брови я.
  - Спросить, - вздохнул Беля, глотая пиво. - Спросить, что это такое за амулет и...
  - И как вернуть все назад? - улыбаюсь я. - Нет, Беля. Назад уже никак.
  - Да зачем мне назад? - негромко сопротивляется Беля. Мой телефон разразился призывной трелью. Номер был незнакомым.
  - Да! - отвечаю я.
  - Привет, - я не сразу понимаю, что это голос Сабины.
  - Только о тебе думал, - поражаюсь я.
  - Слишком громко думал, мой хороший, - мурлыкает трубка. - Чем могу помочь? Ты что-то хотел спросить?
  - Насчет амулета... Я воспользовался им не один. Дал поносить друзьям.
  - Так. И что получилось в итоге? - заинтригованно подбадривает меня Сабина.
  - И он на них тоже подействовал, - в телефоне раздался непонятный звук. То ли смешок, то ли чихание. Я, не обращая внимания, продолжал:
  - Мы втроем разлюбили... девушек, с которым хотели быть, - запинаясь, продолжаю я. Я уже чувствую что-то неладное. Что-то идет не так.
  - Андрей, - ласково обращается она ко мне. - Ты всерьез думаешь, что эта побрякушка может заставить того, кто ее носит на шее, избавиться от всех любовных привязанностей? - она грустно усмехается.
  - Что же тогда она делает? - обессиленно спрашиваю я. Парни смотрят на меня удивленными и любопытными взглядами.
  - Повышает харизму и энергетику человека, надевшего его, а, значит, если его что-то не устраивало в отношениях с людьми: неважно, на работе это будет, в семье, с друзьями... он возьмет из него достаточно сил, чтобы измениться в лучшую сторону, так, как ему хочется. Если у человека есть какие-то страхи, то он найдет в себе силы заглянуть им в глаза и развеять их. Он ставит вопрос сердечной связи ребром - все или ничего, - Сабина умолкла. - Может быть, все вы втроем больше всего на свете боялись одиночества? Теперь вы перестали бояться. Теперь вы можете жить с этим.
  - Но когда мы надевали амулет... - я часто дышу. - Он начинал сильно щипать и морозить кожу на груди! - я был в замешательстве. Я отчаянно не хотел слышать.
  - Конечно, - легко соглашается Сабина. - При виде возлюбленной он отдавал еще больше силы, чтобы у вас была возможность переосмыслить все и показать им, как на самом деле вы их любите. Но если хозяин сопротивляется помощи, магия дает только холод. Свобода воли здесь тоже учитывается, - видимо, она хочет продолжить экзекуцию моего сознания, но внезапно до нее доходят вся абсурдность и драматизм положения.
  Мы, мальчишки, сопливые зеленые мальчишки, которые договорились быть взрослыми, видели только то, что хотели видеть. Мы слышали только то, что готовы были услышать. Лишь чувства мы не могли изменить, потому что они были именно тем, что было нам нужно. Абсурд. Этот амулет. На самом деле человек находил в нем то, что хотел найти. Все мы хотели одного - любить. Продолжать любить, ведь у нас уже была эта любовь. Оставалось всего лишь понять ее. И принять. Принять во всей красе. Не приняли. Мы не поняли. Не разлюбили. Восемнадцать лет, все же это слишком мало, чтобы любить. Вернее, делать это можно всегда, как и все остальное. Проникнуться этим - очень редко. Пойти дальше - почти никогда.
  Мы стоим на крыше. На нас безразлично смотрят парящие в небе птицы. Трое людей стоят на крыше. И этим людям кажется, что они больше не люди. Что они очень сильно ошиблись. Что эта ошибка будет с ними еще очень долго. Что сейчас, прямо сейчас она разорвет их на куски на радость глядящим на них сверху вниз птицам.
  Мы приходим сюда и что-то теряем со временем. Комфорт? Легкость? Единство с мирозданием? Я не знаю. Не мне об этом судить, я слишком стар для того, чтобы помнить. Одно я знаю точно - любить сердцем, но не суметь преодолеть иные преграды и барьеры на пути к тому, чтобы быть вместе, - это почти так же больно, как смерть. Умирать легче. Чего стоит бесконечность неосознаваемой пустоты по сравнению с месяцем любви, которую невозможно подарить. Внутри меня который день клокочет буря. Сила рвет на части тела. Хочется крушить стены и причинять себе вред, кричать, пока не порвется глотка, и держать ближе к сердцу вещи, напоминающие о прошлом, словно согреваясь от них. Потому что где-то на глубинном уровне я понимаю - нечто единственно ценное и настоящее в моей пластилиново-пластмассовой жизни пытается вырваться наружу. Но оно, как и все Божественное, до неузнаваемости пачкается о разум, мир и время.
  Я до хруста сжимаю трубку мобильного. Железобетонный кирпичик моей 'Нокии' скрипит, но не сдается, отсекая мне возможность бежать и давая повзрослеть. Магнит в моей груди с еще большей, невероятной силой старается притянуться к Яне. Сметая все барьеры, стерев все условия, создавая решимость, которая и не снилась поработителям миров.
  - Значит, - начинаю я, но в горле возникает предательски тяжелый влажный ком.
  - Прости, Андрей, - говорит Сабина упавшим голосом. - Прости за неудачный подарок. Ты не был к нему готов, - мне кажется, или ее голос полон надежды? - Значит, теперь ты порвал с прошлым. Я чем-то могу тебе помочь?
  Тянусь за бутылкой. Так много любви в груди. И так хочется сейчас отдать ее. Или уничтожить, как хоть что-то прекрасное, ради чего жил. Чтобы убедиться, что был не прав, что после останется лишь темнота и смерть. И так не хочется надежды на то, что любовь может вернуться. Ведь тогда придется жить и действовать ей навстречу. Ведь тогда окажется что то, что я испытываю сейчас, в сущности, не значимо и не так уж важно.
  А я отказываюсь так! Отвергаю возможность быть мудрым и сильным, светлым и ясным, потому что если повзрослеть и помудреть, если принять все как есть и растворить карму без остатка в каждой из клеточек этого худого пропитого тела, то что останется после меня? После того меня, который готов был идти ради любви на риск, на все был готов, отвергая себя, забывая страхи, дыша одной надеждой и верой в светлое будущее вместе, настолько непростительно близко, что эта близость становится священной.
  - Ничего, - отвечаю я Сабине. - Пока ничего. Спасибо за урок, красавица.
  - Я виновата перед тобой, Андрей, - Сабина тяжело-тяжело вздыхает. - Мы можем встретиться поскорее, мне нужно кое в чем признаться тебе.
  Я в трансе, прижимая трубку плечом, ошеломленно смотрю на свои уже заживающие порезанные о разбитое Яной фото ладони. Вот это перемены так перемены. Ни одна хиромантийная коррекция судьбы татуировкой линий не способна на такое.
  - Давай мы увидимся завтра вечером. Тут, на моей крыше.
  - Ты сейчас на высоте? Каково там?
  - Холодно, - вздыхаю я, до дна осушаю бутылку. - И некого любить.
  - Подожди до завтра. Я что-нибудь придумаю.
  - Я подожду, - киваю. - Света тебе в пути и открытия жизненных дорог, Волшебница! Ты же знаешь: все всегда получается наилучшим образом. Без твоего амулета я бы не понял цену жизни, чести и любви.
  - Я рада, мой хороший. До встречи, - бархатно шепчет ведьма.
  Я нажимаю отбой. Я прерываю связь. Я разрываю все, что мне дорого, и на этот раз разрываю до конца, потому что это уже неизбежно. Нужно ведь иметь хоть какой-то контроль перед неотвратимой, суровой и глупой реальностью. Собственной глупой реальностью.
  Я негнущимися пальцами набираю СМС.
  'Я люблю тебя. Да, я не достоин взаимности. Но это не повод. Будь рядом со мной!'
  Что я делаю? Я ведь пожалею...
  Отправить...
  'Проверить услуги оператора'. Как, кстати. Только что закончились деньги. Это судьба...
  - Андрей, не будь идиотом. Не пиши ей, - советует Беля, глядя в сторону. Он меня наизусть знает. Если я вдруг под пивом посылаю сообщение, значит, все совсем запущено.
  - Деньги на счету закончились.
  - Так тебе и надо, нейропарахиромант хренов.
  - И тебя туда же, брат.
  Потом я рассказываю все, что услышал. Я не имею права лишать друзей такого страшного и такого ценного урока по поводу нашей общей тупости. По поводу нашего убегания от себя, оправдания поступков таежной деревяшкой, нежелания видеть и давать хоть что-то кому-то, кроме себя. Амулет-то правда работает. Мы - уже нет. Никогда больше нет.
  Беля вспоминает, как этот дьявольский амулет кромсал его кожу с мыслями о Вике и Алене. Пух думает, как сильна была боль при мысли о Даше. А я думаю... О чем же думаю я? Об Ане или о Яне? Может быть, о Сабине? Или о том, кто виноват в том, что одновременно можно любить дважды, трижды и квартетом. Любить безумно, безрассудно, пошло и одинаково сильно, просто потому что хочется заботиться и ценить, восхищаться и греть этих замечательных, великолепных, полных рандома и сюрпризов в стиле Пандоры демонических созданий... и ухитриться упустить все. Чтобы охотиться больше чем за двумя зайцами, бегущими в разных направлениях от тебя, лучше подошел бы пояс шахида. Жаль, истекла охотничья лицензия.
  Анин номер удален из телефона, а Янины чувства не вернуть. Да и зачем? Зачем машине чувства? Машине эго, возомнившей себя венцом человеческой психологии и всезнания? Машине секса и исчезновения утром? Машине, которая так и не захотела стать прежней, теплой и наивной. Понимающей. Откровенной. Доверяющей. Решившей искать свой путь через поле, которое нужно перейти, чтобы понять, что жизнь - не игрушка.
  - Не может быть! - давится злостью Пух. В глазах его мечутся, бьются о хрупкие стены глазных яблок дьявольски бешеные огоньки. Как легко новый, неординарный выход из ситуации с помощью потустороннего мира, как говорил Карлсон, обходит скептицизм разума! Чтобы Пух с Белей при других обстоятельствах поверили в магию? Да никогда! Просто это было очень своевременное и удобное решение, чтобы все объяснить и ничего не решать.
  Беля молчит. Да. Все мы понимаем, что мы идиоты, слабаки, дети. Это правда. Суровая, гнусная, тошнотворная, но правда. Правда другой не бывает. И мужчины, похоже, тоже. А я так вообще молодец - подлил масла в огонь и выступил с этим амулетом катализатором всех процессов разом. Один только стабильный Пать, молча идущий к цели, глядел на нас со скепсисом и недоумением. Ну да так нам и надо!
  Мои бесконечные зеленые просторы в храме под ребрами горят в едком пламени страстей, небо в гари, и в центре этого радиоактивного костра сидит моя спокойная душа. В глазах ее, в моих глазах, всезнание и сочувствие. Я знаю, что никому нет дела до моей любви, потому что я создан, чтобы проводить чужую. Для того, чтобы творить миры своим сознанием. И на *** никому не упала моя любовь! Творцу самому некуда ее девать!
  - Господи, хоть бы она подняла! - Беля, наивный простак, дрожащими руками держит телефон у уха. Он в порыве нежелательных чувств хочет все вернуть. Он хочет быть прощенным за глупость. Он помнит, как амулет горел на его теле при мысли о Вике и избирательно позабыл, что то же самое происходило на озере с Аленой. Он не хочет ставить на себе пожизненное клеймо убийцы. Убийцы своей свободы. Ведь любовь - это свобода. А свобода - это смерть. Потому что наша смертная личность и есть не что иное, как набор иллюзий и границ, растворяя которые без остатка пропадает и тот, кто это наблюдал. Излишки любви Бели сейчас активно перерабатываются почками, чтобы потом вспениться, пролиться, унестись в трубопровод на поиски свободы проявления. Творец в Беле решил поразвлечься еще. Со следующей бутылки слетела пробка.
  - Что ты ей скажешь, Беля? - моя очередь делать больно. Кем Творец в тебе притворяется сегодня, Беля? А во мне?
  - Пожелаю счастья, - закрыв глаза, говорит Беля. - Ничего не вернуть, но, может быть, она простит меня. И мне станет легче. Простит за все. А я ее...
  Поезд трогается и едет. Заплаканная Яна остается на перроне. Вика с нескрываемой болью и ненавистью выкидывает фотографии в открытое окно. Их с Белей фотографии. Ей кажется, что это красиво - именно так вот прощаться с прошлым. Может быть, кто-то найдет эти снимки и увидит, как иногда люди бывают счастливы, как они улыбаются, как они любят друг друга и как больше не будет в ее жизни никогда. И начнут завидовать. Да, именно завидовать. Завидовать тому, чего больше нет. У нее нет. У него тоже. Может быть, чужая зависть хоть немного утешит пораненную гордость и ревность.
  Звонит телефон.
  Беля.
  Вика скидывает.
  Потом, поразмыслив, решается. Слайдер летит в окно. Он в дребезги разлетается от удара о землю и с грустью снизу вверх смотрит, как мимо него проносится поезд. Потом последний вагон убегает за поворот, оставляя разломанный, никому не нужный уже телефон наедине с лесом, ветром, наступающей ночью в ожидании скорой зимы.
  Вика все глубже и глубже мчится в надежду никогда больше сюда не возвращаться. Потом она просто плачет. Впереди у нее целый мир, мир, в котором все будет так, как захочет она. Но он ей не нужен. Она хочет назад, а назад уже никак.
  - Я люблю тебя, - шепчет она, стирая с последней фотографии соленую каплю. На нее глядит теперь уже мокрая от ее слез, но по-прежнему веселая физиономия Бели. Ее пальцы нежно и медленно сминают шершавую бумагу. Возле рельс становится немного больше мусора. На один помятый, забытый, утерянный мир...
  Время тянется к вечеру. На карнизе скопился десяток бутылок из-под пива и три бутылки водки. Две еще даже не открыты. Пустые стаканчики по крыше гоняет ветер, озорной и глупый.
  Мы сидим молча. Слова не лезут из горла, словно где-то внутри, на уровне груди, возникла всепоглощающая колючая черная дыра. Она медленно уходит, сжимается, и каждый из нас старается как можно дольше продержать ее в себе, потому что мы знаем: когда она уйдет, не останется больше ничего. Пьяный ум взрывается образами, картинками из прошлого, такими яркими, что они щиплют, царапают, выдавливают глаза. Глупо. Все это глупо.
  Где-то внизу на остановке из автобуса выходит Яна, кидает грустный взгляд на крышу, вздыхает, идет домой. Она пьяна. Она сидела и напивалась в одиночестве, а теперь она неуверенным шагом топает по улице, глядя перед собой, и отчетливо понимает, что ей сейчас нужен кто-то. Все равно кто. Главное, чтобы он был. На одну короткую ночь. Просто чтобы грязью невыносимой, ненавистной, целительной пошлости навсегда испачкать то, что не дает покоя.
  Город купается в запахах полнолуния. Люди задирают головы, чтобы насладиться огромным белым диском, угрюмо и нежно повисшим над миром. Сладкий, даже приторный запах цветения врывается в открытые окна домов. Там, внутри, иногда загорается и потухает свет. Синеватым свечением мерцают телевизоры, в которые кто-то зачем-то обязательно смотрит. Легким ненавязчивым шелестом звучит листва, и ей вторят шумы летящих по проспектам машин и веселые говоры радующихся теплу и луне людей.
  У перехода Яна спотыкается и падает. К ней тут же подбегает парень и помогает подняться.
  - Вас проводить? - Яна смотрит в его глаза. Они карие и встревоженные.
  Девушка кивнула и позволила ему придерживать ее за руку. А он ничего. Симпатичный. Сильный. Ласковый. Да, ласковый. Он держал ее так бережно, внимательно, нежно, что девушке кажется, будто она пьяна не алкоголем, а этой едва различимой, но прекрасной, необычной, приятной нежностью.
  - Вы здесь живете? - спрашивает он, указывая на дверь подъезда. Яна кивает и долго выискивает в сумочке ключи. - Тогда я пойду, - озвучивает он свое решение и пытается отпустить ее руку. Она хватается за него. Она хочет что-то сказать, но ей трудно говорить из-за сдавливающих горло, еще не родившихся слез.
  - Пойдем со мной, - выдавливает она. Он минуту смотрит в ее блестящие глаза. Потом кивает. Они поднялись. Яна прошла в комнату и попыталась включить музыку. С третей попытки у нее получилось.
  - Как тебя зовут? - парень уселся на диван. У него были плавные кошачьи движения и дышащие спокойствием глаза.
  - Яна.
  - А меня Бес. По паспорту - Женя. Что с тобой, Яна?
  - Мне нужен мужчина на одну ночь.
  - Тогда мне лучше уйти, - говорит он, поднимается с дивана, подходит к девушке. - Может, тебе лечь спать? - спрашивает он. - Я не могу оставить тебя в таком состоянии, - он отводит глаза в сторону и несколько секунд невидящим взглядом изучает пол.
  - Спать? - переспрашивает Яна.
  - Да, спать. Хочешь, я тебя уложу, а потом уйду?
  - Нет! Не уходи, пожалуйста! - говорит она умоляющим тоном. - Я не хочу быть одна! - на глаза наворачиваются слезы, но она ведь гордая, она ведь сильная, она ведь все может, и ей никогда не нужна помощь и поддержка. И даже этот красавчик сейчас ей не нужен. И Андрей не нужен. И вообще никто не нужен. Она стирает ненужные слезы тыльной стороной ненужной ладони и тоже смотрит на ненужный пол ненужным взглядом.
  - Я не хочу спать, - наконец отвечает она, по-детски выпятив губу.
  Парень явно не ожидал, что ему придется задержаться.
  - Тогда давай посмотрим что-нибудь, - предлагает он. Яна кивает...
  - Это безумие, - говорю я. - Этот амулет, эти игры в злодеев и святош. Эта жизнь.
  - Да, - Беля разлил водку. - Запивать больше нечем, - он испытующе посмотрел на нас.
  - Ну и хрен с ним! - взрывается Пух. - Какая разница? Нажираться так нажираться! Блевать так блевать! Что, выпьем за любовь?
  Я читаю в глазах Бели то же самое, что проснулось в моих. Это желание скинуть Пуха с крыши. Вот только зачем? Он прав. Выпьем за любовь, на которую мы так нехорошо и дружно наплевали. За любовь, которой на самом деле нет.
  - Похоже, мы весь день пьем за любовь, - вздохнул я. - Вернее, из-за любви.
  - А из-за чего еще пить? - спросил Пух. - Даже когда умирает родственник, пьют из-за того, что потеряли близкого и любимого человека. Могут пить еще потому, что боятся смерти. Но свои страхи они тоже любят, поэтому и пьют. Так что все в этом мире: и яд, и водка, и кровь - пьется за любовь.
  - В таком случае за этот мир, - кивнул Беля. - И за оргазм!
  Мы выпили.
  Сегодня под дождем
  Сбылась моя мечта.
  На нас с дождем вдвоем
  Свалилась пустота.
  Свой иллюзорный мир
  Протерли мы до дыр.
  Остыли мы к себе
  Во всхлипов полутьме.
  Забыли, чьими были
  И все, что говорили.
  И в трубке лишь гудки -
  Все скинуты звонки.
  Все письма сожжены,
  И песни будут неизвестны.
  С тобой кем стали мы,
  Когда признались честно,
  Что чувствами до дыр
  Прожгли надежды мир.
  Монетка завершает круг
  Оргазмов, гадостей, разлук...
  
  W
  - Кто по-маленькому хочет? - интересуется Беля.
  - Идем, - соглашается Пух.
  Я остался в одиночестве, захрустел сухариками, устремил взгляд на город внизу. Вытащил телефон и в свете дисплея начал внимательно изучать свои руки. И кто из хиромантов сказал, что линии не меняются? У них тогда просто не было интернета и сканеров! Даже основные линии с течением времени и внутренней работы могут претерпевать трансформации. Я изучал свои ладони, чего не делал уже полгода - с момента расставания с Яной. Какой прогноз? Разрушение старого и выстраивание новых стратегий, душевные метания как толчок к осознаванию и трансформации. И даже возможны новые отношения. Впрочем, они всегда возможны, лет до шестидесяти так точно. Физиологически по крайней мере.
  Линии ветвились и простирались за пределы моего 'сейчас', 'если' и 'может быть'. И все-таки одно я знал наверняка. Мой земной путь окончен вместе с тем, как разорвалась наша с Яной связь. Золотистые нити энергий, которые особенно хорошо видны спьяну, истончались и исчезали, оставляя нас обоих без опеки, тепла и защиты. Оставляя нас на съедение этой механистичной духовной человекофабрике по имени Земля. Знак Предназначения горел на ладони, исчезая. И все-таки в этом было что-то иное, может быть, даже более ценное, чем любовь. На каком-то уровне абстракции и это не имеет значения. Но когда болит сердце и хочется жить вопреки пропасти впереди, приходится сделать выбор. Дублирующая линия жизни, несмелая пока линия разума с отчетливым трезубцем на конце, звезда рядом с линией судьбы и исчезающий мистический знак, связывающий нас с Яной. Карма исчерпана, обиды забыты, идем дальше. Отчего же мне так хочется жить там, где справляют реквием по идеальной любви?
  Впереди был обрыв, а внизу - человеческий рай из асфальта и световых пятен ночного города, словно разбитая на много блестящих мигающих осколков радуга. Я смотрю на этот наигранный непознаваемый рай, в котором так опасно и приятно чувствовать. Хоть что-нибудь. Горечь на языке и расслабленность в теле. Скорость автомобиля и размеренность плавных шагов. Тревожность и вкус первого поцелуя. Грусть от печальной песни. Спокойствие от плавных приятных событий. Просто чувствовать. Отдаться этому до конца и быть одним из многих и странных, позволяющих себе это. Внизу пронеслась Мишина машина, но я ее не разглядел. Так славно бывает забраться повыше, чтобы видеть все в целом, но ничего в частности. Чтобы видеть прямую гладкую дорогу внизу, а не пыль и грязь на ней. Светлячки окон в доме напротив, а не бедную или безвыходно богатую обстановку квартиры внутри. Темную и спокойную гладь озера, а не вонючий пруд с гортанными воплями лягушек и комарами. Любопытную навязчивую луну в безоблачном небе, а не тысячи кратеров от болезненных ударов на поверхности. А большие кратеры - они как что-то незаметное, само собой разумеющееся. Как черты лица. Как чья-то смазливая счастливая мордашка. Как горечь и запах лета, тепло свободной руки и скорость сознания, несущегося навстречу рассвету, грусть по первому поцелую и сладость новых встреч.
  Нет, я не плачу. И не веселюсь. Странное чувство такое. Словно все это уже когда-то было. И еще будет, если я открою дверь, впущу, позволю ему в меня войти.
  Внизу по райскому небу из асфальта гуляют парочки. Смеются или идут спокойно, радуясь тому, что лучший человек на Земле рядом, близко, непростительно и бесконечно близко. В разные стороны летят стрелы машин, подмигивая фарами тем, кто на них смотрит. Идиллия. Без унылых мыслей. Без чужих слов. Без глупой памяти. Может быть, так оно и лучше? Наверное.
  Пух подошел. Стал рядом. Я не отрывал взгляда от города. Он так красив. Отсюда. Сверху. Миллионы огней, тысячи фигурок людей, сотни машин, десятки силуэтов зданий и, может быть, один единственный заблудившийся ребенок, с тихим восторгом сейчас наслаждающийся этим великолепием.
  Я достал сигарету, всунул ее в рот вместо теплой маминой груди. Один, такой же, как все. Как сотни безумно любящих неразделенной любовью, тысячи тех, кто не знает, чего хочет от этого странного седого мира, как миллионы богатых бедняков и бедных нищих, миллиарды таких же, как все. Чем я другой? Тем, что жизненный опыт немного отличается? Телом, худеющим от пьянства, нервов и желаний? Чувствами, которые якобы доступны только некоторым? Мыслями, отличными от мыслей большинства? Или все же мы едины? Голодающий африканский ребенок, убежденный в своей правоте и патриотизме американский учитель, по-настоящему живущий лишь в алкогольной отраве молодой белорусский психолог, йог, тренер, убийца, бомж, святой отец. Мающийся бездельем от вседозволенности богач, летающий в нарисованных собственной кистью облаках художник, спешащий домой с подарком ребенку трудяга, напряженный и подозрительный аферист, рано лысеющий от редких проявлений спонтанности ученый или ребенок, бьющийся в истерике от нежелания идти в детский садик. Жена, кормящая мужа и ходящая на сторону. Муж, ходящий туда же, но вовремя приносящий зарплату. Дети, не ходящие никуда, кроме сада и школы. И их дети, которые, может быть, не родятся, если все мы станем не так похожи и не так разнообразны в своих облачных грезах, которые рисуем сами.
  - С тобой все нормально? - тихо спросил Пух.
  - Вполне, - я глубоко затянулся. Горло запершило. На глаза уже давно наворачиваются слезы, которые я годами держу в себе. И, надеюсь, буду держать еще очень долго. Пока еще будут оставаться силы, надежда, любовь. - Ты-то сам как?
  - Нормально. Ты знаешь, в жизни разное бывает. Уже через месяц-другой мы посмеемся над этим.
  - Уже смеемся, - улыбаюсь я, продолжая глядеть на город впереди.
  - Смеемся, - подтверждает он, глядя на меня. - Сквозь слезы, - мои щеки щекочет теплая капля. Как крупинка дождя, сорвавшегося с неба. Как бусинка яда, которую страшно глотать. Как оттаявшая внутри льдинка. - Я тебя оставлю. Подходи.
  Подойду, ребята. Обязательно подойду. Вот только еще немножко потаю, стоя над городом в сгущающейся тьме. Тьма сгущается перед рассветом. Это правда. Ничего. Доживем. Продержимся под обстрелом слов, ветра, лунного света, памяти и тающих льдинок. Продержимся, отстоим эту высоту над небом из чужих жизней только ради нашей надежды, что не придется больше замерзать. Никому. Никогда. Такой крепкой, близкой и реальной сейчас надежды...
  Мое рождение - неизбежно,
  Как твое или этой Земли.
  Неизбежен приход зимы снежной,
  И красотки, что ждет до зари.
  Я нырнул, сознавая: забуду,
  Кто я есть, где я был и зачем.
  Променял бытие всем и всюду
  На болезненный ворох телесных проблем.
  Я ничто или Нечто в грудине.
  Я никто или Некто в челе.
  Если тело мое скоро сгинет,
  Что оставил в веках я на этой земле?
  
  X
  - Да. Выпускной на самом деле перевернул нас. После него все по-новому, - печально говорю я, вернувшись к ребятам. - Земля ушла из-под ног.
  - Одиннадцать лет жизни - это очень много, - соглашается Пух. - Но два года близости, как у Бели с Викой, - это еще больше.
  - Я потерял ее, - после долгого раздумья сказал Беля. - Навсегда потерял...
  Плавный перестук колес убаюкивал Вику. Она как можно дольше сопротивлялась сну, сама не зная зачем. Потом сдалась и выключила свет. Все, с чем она распрощалась сегодня, завтра уже не будет таким, как сейчас. Каким оно будет, она узнает, если захочет проснуться.
  Вика медленно вздохнула и погрузилась в глубокий сон без сновидений и мыслей. И это стало для нее спасением...
  Марта летит в самолете по направлению к Англии. Она в полудреме слушает плеер.
  Да ложись с кем попало!
  Ну что? Полегчало?
  Спермой рви свою грусть!
  Умирай. Спасут? Пусть.
  
  Изменой черти черту!
  Держи, что хочешь, во рту!
  Прости меня, что был первым.
  Любовь моя, не будь стервой.
  
  Побереги мои нервы.
  Во сне шепчи имена.
  Был для тебя самым первым.
  А для меня ты одна...
  Девушка вздохнула. Это лето свело с ума всех, кого она знала. Это лето разрушило все, что было ценного в душе, все, к чему месяцами, годами стремились чистые хаотичные души подростков. Как жаль, что так все вышло. Она закрыла глаза и, подобно Вике за тысячи километров, погрузилась в сон по дороге в новую, незнакомую и долгожданную надежду на тепло...
  - А вы чего сидите? - после затянувшегося молчания вдруг ожил Беля. - Мне-то с Викой уже поздно что-то менять, а вы еще можете все исправить!
  Я недовольно скашиваю на него глаза.
  - Шрамы на чужих сердцах исправить невозможно, - хватаясь за бутылку, убежденно шипит Пух. Делает несколько глотков с горла, кривится, со звоном ставит на место. Закусывает. Все стаканчики разлетелись по крыше, и стало слишком темно, чтобы их искать.
  - Так ты хочешь быть с Дашей или нет? - спрашивает Беля.
  - Хочу! - без раздумий отзывается Пух. Бухому всегда легче. Он не отвечает за свою правду.
  - Так чего ты сидишь? Позвони ей!
  Пух хмурится.
  - На фига?
  - Ты ж хочешь быть с ней! Так возьми и добейся!
  - И не ищи другого рая. Все равно не найдешь, - добиваю я. Приятно, когда друг все еще играет в твои игры, когда ты сам уже отошел от них. А друг с радостью. Другу нравится лечить других вместо себя. Как и мне.
  - Отключила телефон, - сетует ходячая аллергия.
  - Тогда СМС отправь!
  - Ладно. Нечего терять.
  Он отправляет.
  - Что ты там написал?
  - То же самое, как прошлый раз, когда мы шли из коттеджа.
  - А текст какой?
  - Хороший! - уверенно лыбится аллергия.
  - Впечатляющий ответ, - я выкидываю сигарету в бездну ночи.
  - Андрей, а ты что? - входит в раж Беля.
  - Не трогай меня. Не хочу, как ты говоришь, в очередной раз наступать на Янины грабли.
  - Так у нее ведь нет граблей, - вспомнив, серьезно так говорит Пух.
  - У нее есть вещи похуже!
  - Ладно. Тогда я ей позвоню!
  - Звони, - безразлично говорю я и пожимаю плечами. На самом деле я боюсь, чтобы Солнышко в очередной раз не наступила на мои грабли приторных слов, некритичных грез и гипнотического творчества. Она может быть счастливой. Она обязательно будет счастливой! Только без меня, потому что со мной, с моими песнями, с моей эгоистично-романтичной любовью она испытывает лишь боль. Хотя все это лишь оправдания собственных страхов и бессилия, и я знаю это. - Но учти, ты рискуешь своим носом.
  - Тогда говори ты, - он прикладывает трубку к моему уху.
  Яна смотрит на дисплей телефона.
  Беля.
  - Да? - удивленным голосом отвечает она. Ее ночной гость продолжает, не отвлекаясь, смотреть фильм.
  - Здравствуй, дорогая! - таким же пьяным голосом отвечает трубка.
  Помолчали.
  - Говори уж, раз позвонил.
  - Я хочу тебе кое в чем признаться, - шепчет трубка. - Ответить на твой вопрос. Ты помнишь вопрос?
  - Что такого ты увидел на моих руках, что решил уходить.
  Парень, на коленях которого лежит Яна, хмурит брови, но делает вид, что смотрит фильм.
  - Я увидел, что нам пора заводить семью, чтобы отношения двигались дальше. Что вот-вот у нас будет малыш. Что у нас с тобой все будет даже лучше, чем мы мечтали. Солнце, я увидел, что мы тесно связаны. Благодаря каким-то непостижимым кармическим перипетиям. Возможно, я убил тебя в прошлом, но люблю очень сильно сейчас. А может, мы так и крутимся в карусели бесконечности с начала времен в одной связке. Ты сама видела, что не только знак, наши линии идентичны. Я знаю, ты тоже пишешь стихи и книгу. Я увидел на твоих и своих руках, что, находясь рядом, мы можем вечно гореть страстью, понимать и принимать друг друга. У нас мог быть ребенок уже этим летом, и вся Вселенная бы благословила нас...
  - Так что же тогда не так? - срывается с шепота на крик Яна. - К чему драма и мистика? Чем я плоха для тебя? Почему ты перестал меня любить? Почему не остановил?
  Мне мучительно больно. Тяжесть в груди бетонной плитой тянет к шершавому покрытию крыши.
  - Потому что я знаю, что осталось бы на пепелище после нас, - вздыхает Андрей. - После идеальных отношений... Ты представляешь, что бы это было? Я ревновал бы тебя ко всему живому и боялся бы, что ты изменишь, равно как и отпустить. Мой страх обязательно бы создал ситуацию, как это уже случилось. Мне очень жаль, милая. Но я не перенесу быта с тобой. Ты - лучшее, что случилось со мной в моей молодости, а может быть, и во всей жизни. Ты права на счет того, что мы встретились слишком рано. Но в другое время мы не сошлись бы вовсе.
  - Значит, до следующей жизни, мой Близнец? - почему-то Яна стала спокойнее и даже рассмеялась. - Прощай, мой несостоявшийся муж. Было приятно познакомиться.
  - Прощай, моя Богиня.
  - Может быть, когда-нибудь мы с тобой встретимся, Андрей. Но лучше бы этому не бывать.
  Она прерывает связь, отключает телефон и только тогда понимает, что фильм уже заканчивается. Скоро будут титры. Бес уйдет, оставляя ее наедине с ее одинокой свободой и магической монеткой подруги в кармане. Яне так хочется растянуть этот фильм. Ей так хочется удержать парня подольше, чтобы не отпускать. Ей кажется, что ей придется поверить в любовь с первого взгляда. Ей кажется, что она уже верит. И сейчас ей не кажется, что это только кажется...
  - Позвоню Бесу, - говорю я. - Сабина и ему подарила такой же амулет. Посмотрим, жив ли он.
  - Позвони, - Пух отыскал-таки три стакана и отмеряет дозы. - Спроси, что с ним интересного произошло за последние дни.
  Я набираю номер...
  Женя сидит на диване. Яна жмется к нему, словно вокруг мороз минус тридцать, а он - единственное теплое место в этом мире. Фильм уже подходит к концу. Яна с каждой минутой прижимается к нему все сильнее, думая, что сможет его удержать. А может, и сможет? Она красивая. Она хорошая. Она нуждается в помощи. Вот только Женя никогда не принимал секс на бухую голову за помощь. Это скорее насмешка над человеком, пусть насмешка порой приятная. Побыть инструментом переключения с кого-то важного на одиночество в обмен на сомнительное удовольствие одноразового секса... Почему бы и да, нам заповедовали любить других, как себя самих, и помогать. Правда, любовь к себе нынче у людей изощренная, садомазохистическая. Что ж, в таком случае будем жить по заповедям. Достаю ремень с бляхой поувесистее из штанов. Где мой сабмиссив?
  В какой-то момент парень осознает, что амулет на его груди начинает покалывать кожу. Сейчас Бес с непонятной зарождающейся нежностью смотрит на Яну. Та в обреченной беззащитной позе прижалась к нему, не замечая его взгляда. И холод на груди усиливается, несмело переходит в тепло.
  В кармане завибрировал мобильный.
  - Привет, Андрей! - улыбается Женя. Яна вздрогнула, но не отвела взгляда от телевизора.
  - Привет, Бес! - здоровается Андрей. - Ну как ты там? Как амулет поживает? - спрашиваю. Я бы хотел услышать что-то интересное, например, историю наподобие нашей, чтобы перестать чувствовать себя единственным и неповторимым придурком в узком кругу себе подобных.
  - Отлично! Вот сейчас меня за грудь кусает, - говорит Бесенок. Яна нервно смеется. Голос в трубке кажется ей знакомым.
  - А ты знаешь, что это означает, когда он жжет кожу? Ты у Сабины спрашивал?
  - Даже знать не хочу. Все и так понятно.
  - Оки. Ты с кем? Или он тебя уже и в одиночестве беспокоит? - шучу я. Пух хмурится.
  - С девушкой сегодня познакомился, зашел к ней. Вот сидим фильм смотрим. Кстати, недалеко от тебя живет, - Женя-Бес гладит Яну по голове.
  - Где именно? - интересуется Андрей.
  - Какая разница? - в голосе Беса проскакивает сомнение по поводу того, стоило ли мне рассказывать, где он и с кем. Видно, он чувствует по моему тону, что сейчас мне не стоит напоминать о каких-либо отношениях с противоположным полом, особенно расцветающих вблизи моего дома.
  - А как зовут хоть твою одноразовую игрушку на этот раз, мастер пикапа и гипноза? - спрашивает Андрей без особого интереса.
  - Яна, - отзывается друг.
  - Ух уж мне эти Яны! - смеюсь, но смех до боли напряженный. - Все понятно. Ладно. Завтра вечерком созвонимся, если, конечно, доживу.
  - А что может случиться? - Женя все еще гладит ее.
  - Алкогольный токсикоз, Беся, - Пух с Белей еле заметно кивают, мол, да, возможно такое.
  - Хорошо, - все еще пронзительно, отвратительно нежно гладит. И гладит. И гладит. - Созвонимся, - он продолжает гладить ее.
  - Удачи вам, - я спрятал телефон. - Ну что, накатим?..
  - Мне пора, - вздыхает Женя.
  - Ну уж нет! - раздеваясь и хватая его губы, шипит Богиня...
  Даша решила включить мобильный и позвонить Яне. Позаимствованное из родительского бара вино не ушло даром, и сейчас ей хотелось разговора, общения, веселья. Телефон вздрогнул в ее руках. Сообщение. От Пуха. Она читает. Потом улыбается. Потом перезванивает.
  Пух не слышит. Его телефон в штанах в беззвучном режиме. Мы как раз поем какую-то песню. Время позднее. После десяти гудков вибрация стихает.
  Стихает и внезапный радостный порыв Даши. Она решает никому больше сегодня не звонить и снова наведывается в бар...
  К нашему удивлению, на крышу вваливаются Славик с Вовкой. Вслед за ними из тьмы вынырнул Ваня, обвив рукой талию счастливой Светы. Мы все вместе допили оставшийся алкоголь, потом попросили пришедших наведаться в ночник за очередной порцией, так как сами были чисто физически уже не готовы к таким подвигам.
  Всю ночь напролет мы дружно выпивали. Было тепло. Была луна. Был теплый ветер. Было хорошо. Ну не то чтобы очень хорошо. Часто протестовал желудок. Но, излив переработанное ядерное топливо души с высоты птичьего полета и немного отдохнув, бойцы вновь кидали себя навстречу алкогольному наркозу.
  - Ну что у тебя с Янкой? - спрашивает веселый и жизнерадостный такой Ваня. Глаза мои ласково улыбаются друг другу, но, к моему удивлению, я сохраняю кристальную ясность мышления, хотя куда-то сдвинуться с карниза, на который я так удобно и опасно облокотился, не решаюсь.
  - Ничего, Ваня, - отвечаю я. - Уже ничего.
  - А с Аней?
  - Я б тебя с крыши скинул, если б смог.
  - Ладно. Извини.
  - А ты, как я вижу, цветешь и пахнешь!
  - Да! - как раз подошла Света. Он смачно поцеловал ее.
  - Ребят, шоб у вас все хорошо было!
  - К черту! - одновременно выкрикивают оба.
  - Верно, - смеюсь я. - К черту...
  Дверь квартиры не успела захлопнуться, как Гена с Сашей жадно набросились друг на друга. Еще несколько часов назад она казалась такой неприступной, сидя в кафе, где они познакомились, и несмело прихлебывая пиво. Со страхом и подозрением глядя на Гену. А еще в том взгляде было много томительного зноя. Парень не знал, кого он ей напомнил. Старую мечту, парня с обложки журнала или очень качественный многофункциональный биовибратор. Саша была жаркой и раскованной. После трех кружек пива этого следовало ожидать. В ту ночь Гена поставил рекорд по скорости раздевания девушки, хоть и был пьян. Свет они не включали.
  За мгновение до того, как войти, он почувствовал ее ледяной, непреклонный, победный взгляд. Вот оно что. Она всего-навсего коллекционер красивых мужских тел. Как собиратель старых фотографий в альбомы с бесцветной обложкой. Как хищник, прикинувшийся жертвой. Как девушка, обиженная, втоптанная в грязь своими же воздушными замками. Такая же, как он.
  Саша нащупывает под подушкой опасную бритву. Гена наслаждается новой, возможно, последней страничкой своей жизни. Ночную тьму не тревожит ничего, кроме их страсти. Страсти без мыслей. Без бессмысленных слов. Только он. Только она. Они...
  - Говорят, ты книги пишешь, - сквозь опьянение выговорила Света. Ей мало было надо до неба в алкогольных алмазах.
  - Мда, - со вздохом соглашаюсь я. - Наверное.
  - А как называется последняя?
  Какая наивная и любознательная, блин! Будто я, весело шатаясь по щиколотку в снегу на ночном морозном ветру, не сжег большую их часть в паре метров отсюда накануне одной особенной пятницы!
  - 'После нас', - ответил я.
  - Дашь почитать, хорошо?
  - Да. О, Света! - потрясающая догадка пришла мне в голову. - Ты знаешь телефон Ани?
  - Той, что у Вовы была?
  - Да!
  - Конечно.
  - У меня деньги кончились. Можно я с твоего?
  - Звони...
  В дверь постучали. Аня уже разделась и собиралась забраться в ванну.
  - Аня! - послышался голос Марины. - Тебе Света звонит, - до слуха донеслась мелодия телефона.
  - Скажи, что я уже сплю.
  - Что ты там делаешь?
  - Моюсь! - разозлилась девушка.
  - Ок, - болтовня Марины осталась где-то там, за дверью, в другом мире. Аня плавно погрузилась в ванну. Оказалось горячо, но Аня подумала, что температура оптимальна для ее задумки.
  - Аня! Это Андрей!
  - Что?
  Сердце бешено заколотилось.
  - Открой, я передам телефон.
  Аня выскочила из ванны и открыла дверь.
  - С тобой точно все в порядке? - сдвинула брови Марина. Интуиции ей не занимать.
  - Теперь уже, наверное, да, - улыбнулась Аня. - Привет, Андрей!
  - Здраво, красавица.
  - А почему ты говоришь здраво, а не здорово или здравствуй?
  - Это загон такой, неважно, потом расскажу, - послышалось в ответ. - Прости меня за тот разговор, ладно?
  - Хорошо, Солнышко, - слезы сами покатились по ее щекам. Слезы счастья. - Может, мы как-нибудь встретимся?
  - Это можно.
  - Хорошо. Мне надо многое тебе рассказать. Выслушаешь?
  - С удовольствием, Аня.
  - Спасибо тебе.
  - И тебе. Спокойной ночи.
  Я отдал Свете телефон. Эти хитрецы все это время делали вид, что не слушали.
  - И тебе спасибо, - улыбаюсь я Свете. - За мою мечту.
  - А что с ней? - встревожилась девушка.
  - Может быть, только что она стала ближе.
  Так много всего внутри нас. И еще больше ложного, потерянного, неуверенного, веселого снаружи. Здесь всегда будет секс или счастье, боль или оргазм, разлука или финиш, раны и нитка с иголкой, чтобы их зашить, радость, лед, водка, консенсус, тишина. Горе. Мечты. Люди. Твари. Цветы. Спокойствие. Там, где тяжело и поэтому прекрасно. Там, где легко, и это надоедает. Там, где спокойно и тихо. Где память способна только греть и жалеть, где будущее непредсказуемо и прекрасно, где настоящее в наивных розовых очках с чашкой кофе и дымящейся сигаретой на балконе в поисках рассвета. Где все слова засыпают и на дне кружки остается одна пена. Где я погружаюсь в себя, в того себя, которому до последнего вдоха, до слез, до боли хочется жить и проживать. Там, где мой мир. И я его никому не отдам! Могу только показать.
  - Знаешь, аллергия, а ведь ты прав.
  - В чем это? - нетрезво шатаясь, мычит Пух.
  - Все в этом мире пьется из-за любви.
  - Тогда выпьем за яды! - лыбится Беля.
  - За яды. Свои и чужие. Без них жизнь была бы скучнее, - соглашаюсь я. Остальные поддерживают.
  Позвонил Бес. Тоже зашел. Мы по-братски обнялись, и я рассказал ему всю суровую правду жизни трех амбициозных неудачников. Женя только кивал и иногда смеялся. Он прав. Оставалось только посмеяться. Рассказать об Ане я просто забыл.
  Такой веселой и настолько пьяной толпы на этой крыше я, пожалуй, еще не видел. Всегда приятно узнавать что-то новое или видеть по-новому. Синонимы, в принципе.
  - Да, - говорит Женя. - Ночка та еще выдалась.
  - Рад за тебя, Бес, - улыбаюсь я.
  - Благодарю, - кивает тот. - Я подарил Яне свой амулет. Мне он больше не нужен. Как думаешь, Андрей, это можно делать?
  - Мне кажется, даже нужно, - я запускаю руку в карман, достаю ненавистную деревяшку. Секунду смотрю на нее, потом с размаху кидаю вниз. - И еще. Я решил сменить имя. Андрей навсегда остался с Яной. Его жизнь - это цена моей свободы.
  - Какое имя ты выбрал?
  - Светослав. На днях пойду в паспортный стол и поменяю.
  - Мне нравится! - Бес поворачивается к толпе гудящих собутыльников. - Эй, пьян моя дорогая! Внимание! Давайте выпьем за новое имя этого восхитительного молодого человека! За Светослава!
  Я выпиваю, принимаю поздравления. Потом задумчиво гляжу вниз, туда, где нашел свою смерть амулет, спасший или покалечивший три жизни. Хватит чужих чит-кодов, пора играть по правилам! Благодарю тебя за помощь, Сабина! За то, что помогла мне открыть глаза. И отрезвить сердце. Теперь я все сам. Ведь пока нет ответственности за свою жизнь, нет и осознания, кто я, куда я и зачем я вообще туда.
  Я отошел в сторону, в темноту ночной крыши, где вряд ли кто-то меня найдет. Уселся на покрытие и создал мысленно образ идеального себя. Это как подписать договор со Вселенной - я буду таким-то и таким-то, чтобы делать вот это и еще вот это вот во благо Господа и всех живых существ. А вы уж там, наверху, в Небесной Канцелярии, будьте добры, помогайте! Работа у нас у всех такая.
  Мысленно я поблагодарил Метельского за то, что научил этой практике еще на мастерском курсе. Она оказалась тем спасительным рычажком, который позволил мне не упасть в омут депрессии и сохранить себя.
  Нарисовав идеальный образ себя, я точно так же создал идеальные образы Яны, Ани, Сабины, Бели, Беса, Вики, Марты, Пуха и Патя. Каждому я пожелал чего-то специфического и был искренен в этом. Но одно было неизменно - всем и каждому я желал любви, самореализации и открытия жизненных дорог. Я очень четко понимал, что эти люди любили и ценили Андрея. Светослав будет обладать иными ценностями и характером, и у него, скорее всего, будут другие друзья, другой путь, другая жизнь. Контролируемая шизофрения показалась мне оптимальным выходом из безвыходной ситуации моей прежней жизни, в которой Андрей и Яна счастливы вместе просто потому, что не могло быть иначе. Но почему-то случилось.
  Алая правосторонняя свастика в день летнего солнцестояния и совершеннолетия после выпускного была для меня лишь началом глобальной трансформации, дальше все будет еще полнее и интереснее!
  Я размещаю последовательно каждый образ людей, с которыми провожу отсушку или, иначе говоря, практику разрыва энергетических связей, в левый верхний угол своего внимания. Мой собственный образ остается в правом, там, где у правшей будущее. Я представляю человека, с образом которого работаю, напротив себя и наблюдаю за пространством между нами. В каких-то местах на теле или рядом с ним я нахожу разноцветные нити энергетических связей.
  С каждым новым человеком я создаю новые мыслеобразы холодного оружия, с помощью которого я разрубаю эти энергетические связи, старательно перемещая их в момент разрыва из настоящего в пространство между идеальными образами. Все светящиеся волокна энергий после одновременного разрубания мысленным мечом были перенесены и подключены к идеальным образам в те же места, где они изначально существовали в реальности. Все образы засветились и стали излучали силу. Работало это на принципе переноса энергии отношений настоящего в идеальное будущее. Все те чувства, мысли, энергии, которыми был наполнен мой контакт с каждым из этих людей, перенаправлялись к идеальным образам, помогая им утвердиться и реализоваться в реальности. Ценой тому было то, что в настоящем контакт прекращался.
  Мой образ тоже загорелся приятным молочно-золотистым свечением. Я поблагодарил Господа, посвятил Ему результаты этой работы и, едва поднявшись, поплелся к собутыльникам. Уже завтра мое сознание забудет образы, которые я создал. Но подсознание получило четкую и понятную программу. Изменения в жизни, моей и этих людей, не заставят себя ждать. Каждый получит то, в чем нуждается, чего внутри себя отчаянно хочет, даже если не признается в этом. Даже самому себе. Ну а в моей жизни после этой практики останутся только те, кто по-настоящему нужен и захочет этого. Эти идеальные образы, мои тайные пожелания счастья - это все, что останется после нас. Мир меняется, мир никогда не остается таким, каким мы его видим в своем ежеминутном сейчас. Люди приходят и уходят, сильно меняемся мы сами. Андрей остается где-то далеко, в другом идеальном образе, в параллельной реальности, где у него есть Яна, где они решились создать семью и все еще любят и любимы. И в какой-то момент я ловлю себя на мысли, что нет ничего, кроме Вселенной идеальных образов, для каждого из вариантов Творца, для каждой его грани, которыми является любое живое существо. Все, что мне остается сейчас, это верить в то, что мой идеальный образ не успеет развеяться с рассветом, в котором будет очень много солнца, тепла и любви. Ведь на рассвете может больше не захотеться чего-то идеального. Ведь все совершенство всех миров будет прямо в этом мгновении нового дня, рождающегося неизменно чистым и светлым и еще способным изменить всю оставшуюся жизнь...
  Несколькими бутылками подряд мы обмывали мою книгу. Во второй раз я вспомнил название с трудом.
  - Дорогой, ты же обещал на мне жениться! - рассказывает Пух своим фирменным издевающимся голосом. - Мало ли что я на тебе обещал?!
  - Это мой анекдот, - по привычке встреваю я.
  - Уверен? - поднимает брови Беля.
  - Нет, - признаюсь я. - Уже не уверен.
  Рассвета дождались все, зато, как только начал ходить первый транспорт, мы снова остались втроем. Странно, но даже желудок болеть перестал. Только спать хотелось неимоверно. Свет кровавым маревом разлился по небу. Ветер был свежим и приятным. Мы о чем-то говорили. О чем-то отвлеченном, практически не имеющем смысла и значения для нас. Говорили и смеялись...
  - Всем бывает сложно, - Яна положила голову Жене на живот и закрыла глаза, слушая его. - Обычно так бывает из-за любви, - она поглубже зарыла голову в его тушку и вздохнула. Их обнаженные тела, изогнувшись пластичной затихшей фигурой, прижались к чужому теплу на раскачивающемся водяном матрасе.
  - Расскажи, когда тебе бывало сложно, - попросила она, не открывая глаз.
  - Совсем недавно. Сегодня, - Женя тоже зажмурился, откинул голову на подушку, предаваясь недавней памяти. - Знаешь, я глядел в окна Ани. Сидел на балконе, слушал музыку и глядел в окна. Пил пиво. Проклинал все на свете, - из открытого окна в темноту комнаты карабкалась ночь, освещенная бледным неразборчивым светом фонарей. Может быть, кто-то еще заглядывал сейчас в эти окна, гадая, чем занята Яна. - Я любил ее. По-настоящему. В мой день рождения я зашел к ней в гости. И у нас было немного времени наедине. И она сказала, что между нами не может быть ничего, кроме дружбы, предложила остаться друзьями. Как плевок. Я так много лет люблю ее. Любил...
  - Она подарила тебе надежду?
  - Да, - согласился он. - Какая разница, как называть? Друг или парень. Все равно остается надежда. Это самый страшный подарок в мире. Надежда, - Бес потянулся за сигаретами и пепельницей. Чиркнул зажигалкой. - А ты когда-нибудь дарила надежду?
  - Не знаю, - расслабленно пожала плечами Яна. Она уже засыпала в Женином тепле на слабо шевелящемся водяном матрасе. - Наверное, я дарила надежду. Когда сама нуждалась в ней.
  - А я не дарил, - грустно вздохнул Женя. - Мне некому было ее дарить. Она не была нужна никому, кроме меня.
  - Сегодня она нужна была мне... - Яна вздохнула, обрывая себя.
  - Прости меня за надежду.
  - Ничего. Я сама ее хотела. Ты ведь предупредил, что это лишь на ночь...
  Она убирает голову, садится на кровати, подтянув ноги под себя. Глядит в окно. Там частокол зеленых спящих деревьев парка. Она знает, что там, за деревьями, есть озеро. Вода. Много воды. В ней можно плавать. Смывать все плохое. Тонуть. Кататься на катамаранах. Барахтаться с кем-то и по-детски радостно смеяться. А там, за водой, есть дороги и улицы, киоски и заправки, заводы и стоянки, рестораны и переходы. А еще дальше, там, за горизонтом бесконечной городской лжи, там поля. Безграничные, зеленые, одинокие поля.
  Женя подползает к ней, обнимает, тянется вытереть слезы, но вовремя одергивает руку. Это не его слезы. Не его вода. Не его одинокие зеленые просторы.
  - С тобой все в порядке?
  - Все как обычно, Женя. Как обычно.
  - Что я могу для тебя сделать?
  - Ты уже сделал. Все, что мог.
  По ее шее скользит веревка. На грудь ложится неприметная деревяшка, согретая теплом его кожи.
  - Этот амулет помогает убить любовь, - шепотом на ушко Яне говорит Женя. - Сними, если уже нечего убивать, - кожу защипало.
  - Правда?
  - Правда.
  Эстафета продолжается. Яна убивает что-то в себе. Женю? Андрея? Гену? Себя?
  - Навсегда?
  - Навсегда, - она гладит амулет кончиками пальцев.
  - Мне пора. Отпусти меня.
  - Отпускаю, - целуя его ладонь и вытирая об нее слезы, кивает Яна.
  Он поднимается. Тишина. Что тут скажешь? Сказать больше нечего. Процесс согласован и заверен. Мост взорван. Пропасть изучена до последнего сантиметра.
  Бес одевается. Неуверенно останавливается возле двери.
  - Спасибо тебе.
  - За что, Женька? - грустно улыбается Яна.
  - За надежду, которую ты приняла.
  - Тебе спасибо.
  - Это было божественно.
  Яна молчит.
  - Счастливо, красавица.
  Входная дверь закрылась и щелкнула замком. Бес, оставшись по ту сторону, всунул в зубы сигарету и направился на крышу на встречу с Андреем.
  Яна накидывает халат и проходит сквозь опустевшую квартиру на балкон. Задумчиво глядит на тающую в воздухе ниточку сиротливых фонарей вдоль дороги. Она прикуривает, садится на стул, закидывает ногу на ногу, вытаскивает монетку Марты. И начинает вспоминать.
  Дождь. Размякшая от доверия неба, показывающего свои слезы людям, дорога. Она идет с Мартой. Смеется. Незаметно подходит Андрей. Несмело здоровается. Радуется встрече. Он грустный и плавный от дождя. Он любит дождь. Она тоже. Они втроем едут к Яне домой, сидят на кухне, пьют водку, разговаривают. Душевно, приятно говорят о разном. Сперва о них. Потом о ней. Она говорит. Ей нужно выговориться. Ей больно, но это привычная боль. Ей страшно, но это знакомый страх. Ей хочется тепла, но она уже начинает забывать, каково это - тепло. Настоящее. Искреннее. Хоть от кого-то.
  Яна сидит на балконе и курит, крутя в руке монетку, глядя на дорогу, тихо думая и вспоминая.
  Предновогоднее настроение. Она собирается идти на встречу с подругами. Звонок в дверь. На пороге мнется Андрей. Робко протягивает ей подарок. Книгу и аккуратно сложенный листик с песней. Первой песней, которую он решил ей подарить. Первой из сотен песен, посвященных ей. Он обескуражена. Ей приятно.
  Монетка блестит на ладони.
  Летний парк на скамейке с его головой у нее на коленях. По лицу Андрея скользят солнечные зайчики, мигающие сквозь трепещущую листву деревьев... Вечер наедине. Включенный телевизор и игра в карты. Не на раздевание. Просто так. Разговор ни о чем... Он обнимает ее, и ей становится так хорошо, так легко, так приятно. И все отходит на второй план...
  Она помнит, как он ухаживал за ней, когда она сильно болела ангиной, как это было трепетно и мило... Как они сливались в фейерверке чувств, и время, когда они были вместе, летело так неумолимо быстро. Она помнит, как они несмело строили общие планы на жизнь и было так тепло и спокойно оттого, что есть человек, который идет вместе с тобой и сможет помочь в любую минуту.
  Она помнит, как Андрей бегал по тренингам и зарывался в книги, а потом все пересказывал и показывал ей. Как горели его глаза, когда он вслух мечтал об общей для них тренерской карьере. Ей вспомнилось, как они сидят в ее подъезде с ноутбуком и смотрят фильмы. Выпивают. Слушают музыку. Танцуют. Обнимают друг друга. Так они встречают осень того странного, безбрежного и сладкого года...
  Все не то. Все не так, как должно быть. Андрей не был для нее первым. Она - для него. Но иногда так хочется, чтобы хоть кто-то стал первым. Хоть кто-то первым начал целовать и шептать долгожданные слова. Понимал и радовал раньше, чем этого успевало захотеться. Первым, без намеков, спасал, вытягивал из омутов пустоты, иногда ругал, иногда молчал рядом, у самого сердца, потому что не хотелось ничего говорить. Чтобы хоть кто-то впервые полюбил просто так и подарил это тоже просто так. У Яны было все это. И было много больше...
  Но это тоже не любовь. Не бывает случайностей, которые дарят что-то навсегда и просто так.
  'Вы мне теперь представляетесь на вершине огромной горы. Вы взбирались на нее. Вокруг есть еще горы. На вершинах некоторых даже кто-то есть. Одни горы выше, другие ниже. И теперь, Яна, вам с Андреем остается либо отрастить крылья, чтобы сдвинуться с этой мертвой точки и взлететь, либо кинуться вниз', - вспомнились слова Марты.
  - Скорее возвращайся, подружка, - попросила в тишину одинокой квартиры Яна, с силой сжимая в руке монетку. - И принеси мне про запас еще несколько монеток.
  Яна улыбнулась чему-то своему. Поклялась, что поступит так, как велит ей подарок подруги. Затушила сигарету. Глубоко вдохнула и подкинула. Монетка отчаянно завертелась в воздухе. Уже через секунду поворотная точка судьбы была пройдена.
  Так чему выпасть? Орел или решка?
  Над пропастью взрываются мосты,
  Которыми пришел я в никуда.
  Со мною остаешься только ты -
  Наивная далекая звезда.
  Когда-то ты ответила мне: 'Да'.
  Я глупостью пробил твой нежный свет.
  Зачем нам смерть? При жизни пустота
  На протяжении десятков тысяч лет.
  И в цепь ошибок превращается черта,
  Которую мы в прошлом провели.
  Противной гнилью обернулась та мечта
  Принятия друг друга и любви.
  Ты шепотом ответ свой повтори.
  Робко коснись губами и прижми.
  Тепло опять становится в груди,
  Но мы берем у прошлого взаймы.
  Над бездной не появятся мосты.
  Чего-то не хватило нам лишь малость.
  Так хороша, наивна была ты...
  И не жалей, ведь бесполезна жалость.
  Пути наши сошлись и разошлись.
  Пускай не будет время то потерей.
  Желаю, чтоб твои мечты сбылись.
  И помни, чудо, что в тебя я верю!
  Пускай все плачут, а мы отдохнем
  От глупых, подрывающих порывов.
  Порой полезно воспылать огнем,
  Но гореть вечно никому не хватит силы...
  
  Y
  - Это все, что останется после меня... - затянул Пух лучшую песню 'ДДТ'.
  Крыша плывет в пьяной утренней дымке. Внизу на виляющих бугрящихся дорожках появляются первые люди, встречающие в своих бесконечных делах новый, особенный для нас день. Беля улыбается Светославу. Той загадочной, естественной улыбкой, которая бывает, лишь когда человек видит, что позади, и через мгновенье узнает, что впереди. И удивится. И обрадуется. Обрадуется и удивится тому, что впереди не хорошо и не плохо. Там все по-другому. Иначе, чем было. Иначе, чем сейчас.
  - Это все, что возьму я с собой...
  Трое юных воинов стоят на крыше. Их ждут разные дороги, разные судьбы и мысли. Но здесь и сейчас они были вместе.
  Здесь и сейчас мы были такими, какие мы есть. Уже сегодня мы станем другими, но пока свежа память, свежа боль, мы еще такие. Мы такие, какими хотим быть после любви и после того, что было вчера и не случится сегодня. А что будет после нас через минуту, завтра, через вечность - об этом тоже пусть подумают после нас. Ведь теперь мы знаем, что можно дарить другим, а что стоит сохранить для себя. Теперь мы знаем, что в следующий раз оставить любимым после себя.
  - Не, брат. Это все, что останется после нас, - улыбнулся я, глядя на восходящее солнце.
  
  Z
  Лицо вошедшего было мне знакомо. Похоже, он тоже узнал меня. Я поднялся из кресла ему на встречу, вгляделся в черты.
  - Светослав? - брови Бели взлетают, губы растягиваются в улыбке.
  - Белецкий? - я протягиваю ему руку, он ее пожимает. Но люди не меняются. Этот непостижимый и уже давно чужой мне человек стискивает меня в объятиях. Я улыбаюсь, вспоминая эту его привычку на всех накидываться от избытка чувств. - Много воды утекло.
  - Так это ты здесь директор? - такое чувство, словно мы и не расставались на полжизни.
  - Хозяин я, а директоров много, - я приглашаю знакомого присесть. - Наш центр велик, одним лентяем в кресле не обойдешься.
  - Теперь все тебя называют Светославом Андреевичем небось! И боятся до ужаса! - веселится этот шутник, явно не ожидавший, как и я, встретить в лице потенциального делового партнера старого и потерянного где-то среди бесконечных развилок жизни двадцать лет назад друга.
  - Успокойся, - отмахиваюсь я. - Тебе чего налить?
  - Минералки.
  - Да, многое изменилось, - киваю я, улыбаясь своим воспоминаниям.
  - Это я за рулем, - подмигивает мне этот солидный мужчина в дорогом костюме, в котором внезапно проснулся давно дремавший, но так и не угомонившийся до конца юноша. - Но вот вечером я приглашаю тебя в баню с девочками! Я настаиваю! - дожимает Беля, увидев на моем лице сомнение. Я молча предъявляю ему кольцо. - О-о-о... Как все запущено!
  - Да, наверное, - соглашаюсь я. - Но я не жалуюсь.
  - С ума сойти! Нам было по восемнадцать, когда мы поступили и перестали видеться. Двадцать лет прошло, Свет.. Целая жизнь, - Беля заглядывает мне в глаза. - Ты помнишь, какими мы были тогда?
  - Смутно.
  - Помню, ты создавал вечно какие-то образы себя, строил планы, - Беля умолк, проглотил минералку. - Я вижу, ты получил все, чего желал - свою Академию.
  - Получил. И даже больше. Но пришлось поработать. Посмотри вон на мою седину!
  - Нет у тебя седины, дружище! - смеется Беля. - Предугадывая твой вопрос, скажу, что у меня тоже все нормально. У меня своя компания, и я рад, что когда-то не погубил свою жизнь поездкой в Питер с той девушкой. Как, кстати, ее звали?
  - Вика ее звали. И не придуривайся, будто сам не помнишь, - я поднимаюсь, подхожу к просторному окну, гляжу на сумеречный зимний город с высоты птичьего полета. Снежные хлопья падают медленно и мирно. Первый снег. Всегда любил высоту. Кажется, словно здесь есть что-то, что никогда не додумаешься искать, пока будешь твердо стоять на земле. И это что-то даже более ценное, чем время.
  - Так ты едешь в баню? Учти, я не приму отказа! В конце-то концов, не каждый день заключаешь бизнес-контракт с хорошим другом! - Беля тоже подходит к окну, становится рядом.
  Я не отрываю взгляда от города. Он так красив. Отсюда. Сверху. Миллионы огней, тысячи фигурок людей, сотни машин, десятки силуэтов зданий и, может быть, два последних романтика в этой части света. Прошло двадцать лет с последнего нашего пьяного рассвета на крыше. Пропасть между мирами, в одном из которых я бизнесмен и писатель, мастер-тренер НЛП и хороший боец, хиромант и целитель, священник, хозяин ряда центров, международной академии и ассоциации 'Всеобщее Образовательное Пространство', любящий муж и отец троих восхитительных и горячо обожаемых детей, давно бросивший пить, курить и взявший на себя ответственность за свою единственную и неповторимую жизнь.
  А в другом мире, том, двадцать лет назад, я все еще стою на крыше и ветер обдувает мое пьяное лицо, и рассвет приносит бездонную, абсолютную веру в будущее, и хочется жить и проживать, снова и снова, как можно глубже, громче и интенсивнее. Там я все еще люблю и все еще могу что-то изменить. И порой я не путаюсь, какая из этих моих жизней настоящая, предвкушая что, возможно, и это еще не конец трансформаций.
  Никто не знает, что бы было, если бы было иначе. Но так хочется верить, что я поступил тогда правильно или хотя бы хорошо для нас с Яной и что витиеватые линии ладоней не ввели меня в роковое заблуждение.
  Рядом со мной находится сейчас человек из прошлого, напоминающий мне о чем-то, что я давно забыл и убрал в древний пыльный ящик за ненадобностью. Напоминающий, что я все еще жив, что когда-то я умел чувствовать и умирать от боли, причиняемой мне миром и людьми. И эта боль давала мне надежду, что я буду жить вечно.
  Там я умел погружаться в себя, в того себя, которому до последнего вдоха, до слез, до боли хотелось жить и проживать.
  - Ты слышал что-нибудь о Пухе? - прерываю повисшую неловкую паузу.
  - Конечно! Он же был на встрече выпускников. Почему тебя не было, кстати? Мы не смогли тебя отыскать. Стыдно должно быть!
  - Так как он?
  - Он отличный юрист. Докажет все, что только можно доказать. Тоже хорошо у него все сложилось. Только на Даше он тогда так и не женился. Теперь катает студенток на своей спортивной навороченной тачке.
  - Ясно, - я отхлебнул минералки. - А Пать еще тогда хорошо устроился в США, теперь мой центр сотрудничает с ним в плане IT. А заодно он следит, чтобы все качественно было сделано. Курирует один из проектов центра по созданию обучающих видеоигр с фантастическим сюжетом. Женя-Бес тоже молодец - стал психотерапевтом, женился три или четыре раза, активно работает, помогает таким, как мы с тобой в молодости....
  Где-то далеко внизу по небу из асфальта растекается розой ветров бесконечная тревожно-прекрасная жизнь мегаполиса. Я думаю над тем, что мы с этим веселым и преданным человеком из прошлого когда-то были лучшими друзьями. Вернее, хорошим другом ему был Андрей. Светослав не пускает людей близко, он больше по части развития, по задачам, целям, по синтезу. Вокруг него теперь много полезных профессионалов и партнеров, мастеров своей жизни... И так мало душевного.
  - Кстати, как все закончилось у тебя с Аленой тогда? Я знаю, между вами еще долго что-то было.
  Настала очередь Бели промолчать. Я не стал допытываться.
  - Яну тоже видел, - сообщает Беля, с интересом изучая мою реакцию на свои слова. Мои глаза полны веселья и сарказма, но я все еще не отвожу взгляда от улицы. Там начинается метель.
  - И как она?
  - Знаешь, мне понравилось, как она смотрелась. Такая же красивая, но более утонченная и спокойная. Счастливая.
  - Вот и славно.
  Конечно, я наводил справки. Яна в тридцать лет, как и было написано на ладонях, вышла замуж за талантливого бизнесмена, которого я знал лично. Анатолий, конечно, не подозревал о том, что у меня с его женой когда-то была связь, пока я последовательно втирался к нему в доверие. Мы с ним ездили на рыбалку. Я задался целью изучить, что он за человек, потому что все еще чувствовал связь и ответственность за Яну. Анатолий мне нравился. Веселый и сильный, добрый и четкий, волевой, но мягкий. При упоминании о жене его глаза теплели и на губах блуждала улыбка. Он стал тем самым человеком, который сумел защитить и позаботиться об этой восхитительной женщине. После знакомства с ним у меня отлегло от сердца. Этот мужчина будет любить Яну, станет ее Ангелом-Хранителем, я был уверен в этом. И так было. Она осталась в хороших и надежных руках. Она это заслужила. Анатолий сделал для Яны то, чего не смог в свое время сделать для нее я.
  Я от всего сердца пожелал им счастья, взаимной поддержки, единых ценностей и хорошего секса. Всего того, что позволяет быть вместе с человеком близко, непростительно близко, но сохранить незамутненными любовь и тепло.
  Я не вспоминал о Яне очень и очень долго. Слишком много нужно было сделать, слишком часто приходилось решать, слишком мало нужно было чувствовать, чтобы выжить в этом бесконечно интересном и целенаправленном ритме. Человек из прошлого рядом со мной улыбнулся чему-то своему и направился к двери.
  - Уже уходишь? А как же дело? - очнулся я.
  - Дела подождут, - Беля останавливается в дверях. - Жаль, мы не замутили группу тогда. Могло бы неплохо получиться. Как думаешь, Андрей?
  - А вы замутили, - вслед ему киваю я. - Ты и Андрей. Где-то там, на лунной крыше между мирами, - дверь закрылась.
  Я остался наедине с метелью. Налил себе кофе, уселся в кресло.
  С неба летел пепел замерзших сердец. Кофе был вкусным и крепким, настроение - странным. В немудреном своем внутреннем диалоге я признавался себе в том, что дружба с Белей и Пухом, как и многие другие события и сферы жизни, пали жертвами моего желания забыть Яну. Никто не уцелел. Все и каждый, кто мог напомнить мне о той связи, равно как и о том, какой я был, быстро ушли. Я переехал, сменил номера, поступил, бросил, начал свое дело...
  Спускаясь в лифте на стоянку, я раздумывал над тем, что же на самом деле осталось после нас, когда мы выросли. Когда стали воспринимать серьезно игру, правил которой до сих пор не знаем и отказываемся их выучить. Я оглядываюсь на прошедшие годы и вижу там бесконечность. Так много событий, трансформаций, движения, любви и творчества. И на каком-то уровне абстракции так мало смысла. Как писала в своем письме мать Тереза, в конченом итоге все, что ты делаешь, нужно только Господу и тебе самому.
  Путь был долог и простирается далеко за горизонт в обе стороны. И Светослав уверенно идет вперед, потому что Андрей все еще живет где-то глубоко внутри и его надежды на тепло хватит на них обоих.
  Дороги были занесены первым снегом. В безбрежном потоке машин я лечу в известном и дорогом сердцу направлении. Город остается позади, возникает поселок. Вскоре проявляется мой просторный трехэтажный дом.
  Я не знаю, как правильно жить и думать, чувствовать и действовать. Но есть кое-что, что я знаю точно: я счастлив возвращаться домой, где ждет любимая женщина и самые лучшие на свете дети.
  Возвращаться домой, где даже после нас кто-то зажигает свет...
   Минск, 2006 год
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Рябиченко "Капитан "Ночной насмешницы""(Боевое фэнтези) С.Косак "Мой друг, который знает, что умрет"(Антиутопия) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) Т.Сергей "Эра подземелий 4"(Уся (Wuxia)) К.Корр "Бестия в академии Ангелов"(Любовное фэнтези) Д.Сугралинов "Кирка тысячи атрибутов"(ЛитРПГ) А.Куст "Поварёшка"(Боевик) Ю.Резник "Семь"(Киберпанк) А.Робский "Блогер неудачник: Адаптация "(Боевое фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"