Цырин Юрий: другие произведения.

Как я учился на ошибках

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Память часто возвращает меня к тем ошибочным поступкам уже далеких лет, начиная с детства, которые сопровождали мое личностное становление, даря мне крупицы мудрости. Мне подумалось, что те мои воспоминания могут коснуться и души других людей. И решил я собрать некоторые из них в единую композицию. Позвольте, уважаемые читатели, предложить эти повествования вашему вниманию.

  КАК Я УЧИЛСЯ НА ОШИБКАХ
  
  ВОСПОМИНАНИЯ С ЛЕГКОЙ ПЕЧАЛЬЮ
  
  
   На девятом десятке лет мне преимущественно вспоминается первая половина прожитой жизни. Видимо, тогда каждый день обретал для меня значимость в большей мере, чем в последующие годы, особенно ныне.
   Да не только для меня. Один мой старый друг сказал мне:
   - Представляешь, я четко помню все события своей жизни до возраста 35 - 40 лет, а позже жизнь всё больше становилась каким-то монотонным потоком, из которого память извлекает для хранения всё меньше чего-то значительного.
   Не хочу утверждать, что это всеобщая закономерность, но я её постоянно ощущаю.
   И почему-то особенно часто память возвращает меня к тем ошибочным поступкам уже далеких лет, начиная с детства, которые сопровождали мое личностное становление, даря мне крупицы мудрости. Да, на ошибках учатся - с этой русской пословицей не поспоришь. К счастью, я обошелся без трагических оплошностей, поэтому сегодня вспоминаю их с легкой печалью, не более, при этом иногда и улыбаюсь.
   Мне подумалось, что те мои воспоминания могут коснуться и души других людей. И решил я собрать некоторые из них в единое эссе. Позвольте, уважаемые читатели, предложить это повествование вашему вниманию.
  
  _____________
  
  
  МОИ ПОДАРКИ К 8 МАРТА
  
   В том марте приближалась к окончанию моя учеба то ли во втором, то ли в третьем классе - точно не помню. Значит, шел 1946-й или 1947-й год. Наша семья жила в Москве, в так называемом доме нефтяников, расположенном возле Москвы-реки со стороны Киевского вокзала, между двумя красивыми мостами: Бородинским и тем, по которому ездили поезда метро между станциями "Смоленская" и "Киевская".
   Нет, официально наш недостроенный дом, точнее, его уже заселенное восьмиэтажное крыло, домом нефтяников не назывался, но в нашем окружении такое его название слышалось часто. И не случайно. В нем получили жилплощадь многие работники нефтяной отрасли, например видный геолог Михаил Федорович Мирчинк, изобретатель турбобура (гордости отечественной буровой техники) Ролен Арсеньевич Иоаннесян, крупный специалист по технологии бурения Николай Степанович Тимофеев, известный ученый в области разработки нефтяных месторождений Владимир Николаевич Щелкачев и другие специалисты.
   Получил жилье и мой отец - нефтяник-машиностроитель, назначенный директором завода экспериментальных машин.
   Однако я намерен коротко рассказать не о нашем доме и его обитателях, а о своей оплошности в праздничный день 8 марта. А то, что я изложил вначале - просто попутная информация, чтобы приблизить читателя к той обстановке, в которой я тогда находился. Добавлю ещё, что семья наша состояла из моих мамы и папы, бабушки, меня и маленькой сестренки.
   Я уже понимал, что 8 марта женщинам надо дарить сувениры. Конечно, можно было нарисовать для мамы и бабушки какие-то праздничные открытки (что я и делал впоследствии), но в тот раз у меня возникло желание попросить у папы немного денег и купить им подарочки в парфюмерно-галантерейном магазине, который находился рядом, возле Бородинского моста. Папа одобрил мое желание и дал мне денег, которых хватало, чтобы купить губную помаду для мамы и пудреницу для бабушки.
   Сунув деньги в карман курточки, я с воодушевлением побежал в магазин. Там начал рассматривать товары под стеклом прилавка. Протиснуться к прилавку было не очень просто, поскольку покупателей в магазинчике оказалось немало.
   Через несколько минут я показал продавщице, какие помада и пудреница мне нужны и вытащил из кармана деньги... И с ужасом понял, что от денег осталась лишь случайно уцелевшая их долька - остальное кто-то умело забрал из моего кармана.
   Продавщица поняла по моему лицу, какая неприятность со мной случилась, и предложила мне приобрести две пластмассовые расчески - одну поменьше, другую побольше. Но мне показалось, что я могу поступить более интересно: подарю маме пудреницу и маленькую расческу, а поскольку эта расческа её вряд ли заинтересует (у нее есть более хорошая), она не станет её искать среди своих вещей. Я потихоньку возьму эту расческу и подарю её бабушке. На пудреницу и маленькую расческу оставшихся денег хватило.
   Сначала и мама, и бабушка обрадовались полученным от меня подаркам. Но чуть позже моя затея обернулась печальной ситуацией. Передо мной предстали трое - папа, мама и бабушка - со строгими лицами. И папа спросил:
   - Куда ты дел часть денег?
   Я сразу осознал, как некрасиво поступил, осуществив свою дурацкую хитрость. Помню, заплакал и рассказал, как всё было. К счастью, шел праздничный вечер, и никто не хотел всерьез огорчаться. Я был прощен, и вскоре мы всей семьей пили чай с моим любимым бисквитным тортом.
   С того дня я стал бдительно следить за своими карманами в общественных местах...
  
  
  МОЙ ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ШКОЛЬНЫХ ЛЕТ
  
   С восьмого по десятый класс я учился в очень молодом городе Ангарске Иркутской области, куда направили на работу из Москвы моего отца. Там он был главным инженером, а через несколько лет и директором одного из заводов только что построенного крупного нефтехимического комбината.
   В Москве в те годы школы ещё оставались мужскими и женскими, а в Ангарске девчонки и мальчишки учились вместе. Мне это сразу понравилось: в смешанном классе было и уютнее, и веселее. При этом мы, оторванные от прежних друзей, невольно тянулись к дружбе в новом для всех нас классе. И класс стал таким дружным, что эта дружба не остыла до сих пор, когда я осваиваю девятый десяток лет. Конечно, многих уже нет в жизни, но кое с кем ещё переписываемся и перезваниваемся, несмотря на то, что разбросаны по городам и даже континентам.
   К сожалению, недавно мы потеряли нашего одноклассника, моего верного друга, закончившего свою жизнь профессором одного из военных учебных заведений. Назову его Виталий Чернышов. Он появился в Ангарске и вошел в наш коллектив, когда мы начали учиться в девятом классе. И сразу обрел твердый авторитет. В нем уже тогда чувствовался будущий офицер: был подтянут, говорил чеканно и очень четко выражал мысли, терпеть не мог демагогов и пустых болтунов - они побаивались его стреляющих словесных реакций. Мне и в школе и после неё грела душу дружба с ним, хотя многие годы она поддерживалась лишь телефонными контактами да перепиской. Живые встречи были очень редкими.
   К счастью, нашу дружбу не смогла поколебать одна моя оплошность в десятом классе, которая породила и его проступок. Но всё это несколько повредило репутации нашего класса в сознании любимой учительницы математики, нашего классного руководителя Надежды Ивановны.
   Когда мы стали десятиклассниками и отчетливо предчувствовали скорое расставание друг с другом, у нас появилась традиция отмечать с друзьями свои дни рождения. Такие вечеринки стали регулярными в наших квартирах. Конечно, пригласить к себе весь класс было невозможно - не в хоромах же мы жили. Это мы все понимали, и никто не обижался за отсутствие приглашения, все без всяких деклараций приняли единственно возможный принцип - приглашать не более 10 - 12 ближайших друзей. Иногда на таких встречах присутствовала и наша Надежда Ивановна. По какому принципу она выбирала встречи, где будет присутствовать, мне до сих пор неведомо, но никаких обид на неё я не замечал.
   В марте наступил и мой черед отметить своё семнадцатилетие. Я тоже пригласил человек двенадцать. Мама позаботилась об угощении гостей (помнится, это была еда штучного типа, соки и немного шампанского). А в прихожей происходили танцы под патефонную музыку: вальс и танго. Было шумно и весело. Через некоторое время мои родители, чтобы не смущать молодежь, закрылись в своей комнате.
   Присутствовала и любимая учительница. Надежда Ивановна подарила мне фарфоровую статуэтку, иллюстрирующую сказку, а по существу басню, "Лиса и журавль". Вручая мне подарок, она сказала торжественно:
   - Любителю басен подарок ясен!
   Все поняли смысл этих слов. Я тогда уже активно писал стихи, и, пожалуй, лучше всего мне удавались басни.
   Вечеринка получилась бы абсолютно успешной, если бы не моя оплошность, моя глупая затея, в которую я вовлек Виталика Чернышова. Помню об этом случае всю жизнь...
   Мы тогда дарили друг другу на дни рождения только художественные книжки, делая на них дружеские надписи. И Виталик меня спросил:
   - Какую книжку ты бы хотел получить в подарок от меня?
   И тут в моем еще полудетском мозгу родилась шальная идея, которая мне показалась и веселой, и вполне разумной. Я ответил так:
   - Если ты не против, не дари мне книжку. Давай организуем неожиданный для парней и оригинальный момент - ведь мы уже почти взрослые. Принеси не книжку, а чекушку водки (так называлась в обиходе 250-граммовая бутылочка этого напитка). Мы в ходе общей встречи таинственно позовем в кухню на пять минут только ребят и сделаем там мини-мальчишник. Предложим тост-клятву за нашу дружбу навек, независимо от любых обстоятельств жизни. Нас будет всего пятеро ребят, каждому достанется по 50 граммов - только развеселимся побольше...
   Виталик немного подумал и согласился:
   - Ты, конечно, забавный фантазер, но твоя идея, по-моему, заслуживает поддержки. Такой мини-мальчишник не забудется всю жизнь. Я согласен.
   Когда общее застолье преимущественно перешло в танцы, Виталик тихо переместился в кухню и занял там в одиночестве "боевую позицию" за маленьким столиком. Моей задачей было привести туда трех ребят. Но тут я несколько растерялся: задача оказалась не такой уж легкой. Ребята буквально не отрывались от девчонок, о чем-то увлеченно с ними говорили, дружно смеялись и азартно танцевали. Разбивать счастливые пары у меня не хватало духу.
   Я заглянул в кухню и сказал Виталику, что пока наш мальчишник не получается, подождем более благоприятного момента. Он заметно погрустнел и сказал:
   - Ну, пляшите, пляшите. Я пока подожду здесь.
   Я, естественно, вернулся в атмосферу веселья и вскоре был совершенно покорен ею. Время летело, я его не очень тщательно контролировал, мне было очень хорошо и без затеянного ранее мини-мальчишника. Вдруг я осознал, что Виталик уже слишком долго сидит в кухне и ждет у моря погоды. Я, разгоряченный, пошел к нему, чтобы предложить отмену нашего сепаратного мальчишника, который никак не вписывался в создавшуюся обстановку общего праздника.
   Вошел в кухню и был ошеломлен: Виталик опустошил бутылку наполовину и был заметно пьян.
   - Тоска меня взяла, - заявил он. - Понял я, что затеяли мы никому не нужную глупость... И этот подарок мой - бессмыслица полная... Книга бы осталась с тобой на годы, а это...
   Он с горечью махнул рукой и предложил:
   - Давай хоть с тобой... допьем эту жидкость... За дррружбу навек!..
   Он смотрел на меня пьяными глазами, и я понял, что этого делать не надо.
  А что надо делать, не понимал. И ответил так:
   - Не надо тебе больше пить, дружище. Тебе надо посидеть спокойно и поесть, чтобы ты пришел в норму. Я сейчас принесу тебе еды. А туда тебе сейчас нельзя - будет неприятность.
   - Понимаю - нельзя. Пропал для меня праздник... Тоска... А есть я не буду, не хочу... Просто вот посижу... один. Уходи, веселись...
   - Я спрячу бутылку?
   - Ни к чему это. Пусть стоит... напоминает, какие мы дураки...
   Я зашел в кухню еще через час, наверное. То, что я увидел, привело меня в смятение и глубокую печаль. Бутылка была уже пуста, а Виталик храпел во сне, распластавшись грудью и руками на столике. Я с огромным трудом доволок его в находящуюся рядом комнатку - свою спальню и уложил на свою кровать.
   Не буду больше рассказывать о нашей праздничной встрече одноклассников. Скажу только, что исчезновение Виталика практически не вызвало интереса, пьяным, как мне казалось, его никто не заметил, веселье продолжалось, пока Надежда Ивановна не предложила расходиться по домам. По моей доверительной просьбе, мой другой друг Володя Стручков зашел домой к Виталику и сказал его родителям, что он остался ночевать у меня, поскольку, дескать, надо помочь привести квартиру в порядок после веселья (телефона в их квартире не было).
   Праздник в целом, как говорится, получился и приятно запомнился приглашенным одноклассникам (конечно, кроме нас с Виталиком). Но проницательная Надежда Ивановна, конечно, как-то овладела реальной ситуацией, а потому буквально на следующий день, перед уроком математики, со строгостью в голосе предложила:
   - Поскольку до начала выпускных экзаменов остается лишь два месяца, давайте закончим веселиться в дни рождения и полностью сосредоточимся на учебе. А веселье продолжите летом, когда у вас в руках появятся аттестаты зрелости. Договорились?
   Класс не мог возражать своей любимой и мудрой Надежде Ивановне. И только мы с Виталиком с затаенным смущением осознали подтекст её предложения.
   ...С радостью вспоминаю, что случившийся эпизод с чекушкой водки не испортил моих отношений ни с Надеждой Ивановной, ни с Виталиком. С любимой учительницей мы сохраняли дружеские контакты многие годы, до её ухода из жизни, а с Виталиком ещё намного дольше, до его кончины от инсульта во втором десятилетии двадцать первого века. Никогда не забывал и не забуду проявленного ими великодушия.
  
  
  УРОКИ ВЕЖЛИВОСТИ
  
   Анатолий был моим другом по нашему московскому двору, по школе (учились в одном классе), а затем и по нефтяному институту имени академика И.М. Губкина (учились на родственных факультетах, он на геолога, а я на буровика). В учебные группы буровиков девушек не зачисляли - эта специальность считалась слишком некомфортной для них, а в группе Толика учились очаровательные студентки. Одной из них была озорная, веселая красавица Светлана.
   Толик и Светочка полюбили друг друга и решили пожениться. Отец Толика был известным геологом-нефтяником, лауреатом Сталинской премии за открытие стратегически важного нефтяного месторождения. Жилплощадь семьи позволяла выделить молодоженам небольшую комнату - это стимулировало Толю и Свету не откладывать свадьбу...
   Свадьба была организована в довольно просторной квартире семьи Толика в январе 1958 года, когда мы учились на четвертом курсе. Я тогда уже регулярно писал стихи и, конечно, решил дополнительно украсить праздник своим поэтическим приветствием. Оно было таким:
  
  Сел писать я для вас поэму -
  Только с темами ты поспорь-ка!
  Впрочем, есть ли сегодня тема
  Лучше сладкого слова
   "горько"?!
  Да, я буду кричать вам это
  В звоне рюмок, в порывах смеха.
  И мильон усилий поэта
  Не найдет в вас большего эха.
  Станут будни ваши уютней.
  Вот где тем -
   перечислишь разве?
  Только будни тому лишь - будни,
  Для кого те будни не праздник.
  Я смотрю на вас,
   Света с Толиком,
  И, друзья, навсегда хочу я,
  Чтоб меж вами
   любое горько
  Было горьким до поцелуя!
  
   За составным столом плотно уселись, помнится, не более пятнадцати человек, среди них несколько студентов - друзей молодоженов, а остальные - солидные дяди и тети. И вскоре я допустил оплошность, которая выбила меня из колеи, лишив всякого желания озвучить свое стихотворение и заставив до конца свадебного торжества смущенно хранить молчание (что, впрочем, ничуть не омрачило общего праздничного настроения).
   После первого, обстоятельного и очень теплого тоста, произнесенного отцом Толика, кто-то положил на диск патефона пластинку и торжественно воскликнул:
   - Вальс!
   О боже, если бы я тогда знал, что этот вальс должен быть ритуальным танцем молодоженов! Не ведал я этого, зато в душе моей всколыхнулось тщеславие. Ведь в школе я был победителем конкурса по исполнению вальса. Я, именно я, смогу твердо вести Светлану в танце - и получится незабываемое для всех представление.
   Движимый желанием всех покорить, я незамедлительно вскочил и, изумив гостей, выразительно пригласил Светлану на танец, оставив Толю в смущении. Она несколько растерянно встала, и я начал вдохновенно кружить её в танце...
   Я совершенно не заметил, как был воспринят мой поступок гостями, моя душа была поглощена стихией танца. Но музыка вдруг прекратилась, кто-то из солидных дядей взял меня под руку, отвел в угол комнаты и с явным упреком тихо сказал:
   - Молодой человек, надо бы тебе уже знать, что первый танец на свадьбе предназначен для молодоженов. Вернись, пожалуйста, за стол, на свое место и займись едой.
   К счастью, эта моя оплошность не охладила моей дружбы с Анатолием. А вот та нелепая "вежливость", что я проявил через шесть лет, разрушила нашу дружбу. Нет, мы не ругались, не ссорились - просто он безмолвно, но твердо прекратил общаться со мной.
   Вот что произошло.
   Эта очень печальная оплошность случилась, как я уже отметил, еще через шесть лет. За эти годы мы окончили институт, и я, по распределению, уехал работать в Казань, во вновь созданный филиал научно-исследовательского института по техническому оснащению нефтегазовой отрасли, а Толя со Светой были приняты в один из крупных московских НИИ в области геологии. В нашу жизнь вошли длительные командировки. Я в этих поездках испытывал новую технику, а у Толи и Светы это были геологические экспедиции. Мы почти не встречались, случились, если не ошибаюсь, только две встречи, когда дела приводили меня на несколько дней в Москву.
   Через три с половиной года работы в Казани я, вдохновившись рекламой одного из московских академических институтов, поступил туда в очную аспирантуру. Казалось бы, теперь нашим встречам следовало оживиться, но, увы, это не произошло. Моя аспирантская жизнь имела буквально каторжный характер. Огромное количество необходимых экспериментов, сложное осмысление их результатов поглотили меня полностью. Вечно усталый, я тогда потерял интерес к дружескому общению. Толик и Светочка смогли понять мою ситуацию и без упреков и какой-либо назойливости ждали лучших времен.
   Еще через три с половиной года я стал кандидатом технических наук, но это произошло после моей непоправимой оплошности.
   Несмотря на отсутствие наших контактов, я в годы аспирантуры всё же старался показывать друзьям, что не забываю их. Метод был простейшим: посылал им поздравительные открытки к праздникам и дням рождения. И мне в голову не приходила мысль, что этот метод, не будучи подкрепленным хотя бы редкими телефонными контактами, становится формальной, холодной, бездушной вежливостью...
   Однажды, после моей отправки очередной, на этот раз новогодней, открытки с бодрыми пожеланиями, мне позвонила бабушка Толика.
   - Юра, - сказала она грустным голосом, - пожалуйста, больше не посылай нам своих открыток... Светочки больше нет, она утонула в реке осенью, когда была в экспедиции... Лодка перевернулась и она не смогла доплыть до берега... Толя искал тебя, но ты тогда уехал в Краснодар на два месяца, работал там на стендовой базе - это ему сообщили в твоей лаборатории... Всего хорошего...
   И положила трубку.
   Не смогу описать своего состояния после её слов. Это было потрясение, смешанное с тяжким стыдом, осознание своего предательства и, пожалуй, своего ничтожества... Нет, не буду описывать тех своих чувств и мыслей, не смогу...
   Больше Толя ни разу не проявил желания общаться со мной. А я просто не посмел навязывать ему такое общение.
   Лет через 35 в очередной раз зазвонил мой рабочий телефон. Это был звонок от Анатолия, ему понадобилась короткая устная справка об одной из наших разработок. Я спросил:
   - Как ты поживаешь, Толя?
   - Нормально. Еще тружусь. Женат. Двое детей уже стали взрослыми...
   Мы попрощались. Думаю, навсегда...
  
  
  ВОЛОДЯ И ГЕОДЕЗИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА
  
   Скажите, дорогой читатель, есть или был ли в вашей жизни человек, которого вы уверенно называете своим лучшим другом? Если да, то вы, конечно, не раз рассказывали о нем другим людям. И, думаю, некоторые из них, а быть может, и все внимательно слушали вас. Потому что такой рассказ помогает по-новому - и поглубже, и поточнее - подумать о чем-то своем, важном...
   Моего лучшего друга звали Володя Стручков. Его имени нет в энциклопедиях. Но, думаю, если бы кто-то организовал музей геологов Красноярского края, то портрет Володи не затерялся бы там среди экспонатов. Он был очень молод, когда ему вручили орден за открытие Мессояхского газового месторождения. И, конечно же, красивый, загорелый, слегка тронутый сединой, был он намного ближе к молодости, чем к старости, в 1991 году, когда, не дойдя до своего 53-летнего рубежа, внезапно умер от инсульта. Умер в отпуске, в разгар жаркого подмосковного лета...
   Мы познакомились с Вовкой, когда учились в восьмом классе и оказались за одной партой в сибирском городе Ангарске, куда судьба привела наши семьи. Он был смуглым крепышом с густыми черными волосами и серыми выразительными глазами. Казалось, в его облике есть что-то цыганское. Вовкин отец погиб на фронте, а он в то время жил с мамой на оккупированной немцами белорусской земле. Теперь в его семье были мама, отчим и маленький брат Виталик, дошкольник. Иногда я спрашивал себя: что сделало нас друзьями? Ведь мы были такими разными! Я неисправимый лирик - он сдержанный, даже чуть суровый реалист, я высокий и неспортивный - он коренастый и увлечен классической борьбой, я любитель поговорить, а он - помолчать. Так и не нашел точного ответа. Просто хочется думать, что для единения душ нужны иные совпадения: искренность, добронравие, надежность, чуткость...
   Я решил учиться на буровика, потому что увлекся романтикой этого дела мужественных людей еще в детстве, наблюдая за работой отца и его коллег в Башкирии. Володе тогда еще не довелось видеть бурения скважин, только знал, что мне хочется туда... Однажды я при нем рассказывал о нефти его маленькому брату Виталику. Придумал романтическую сказку про то, как когда-то люди вырыли глубокую-преглубокую яму и в самом ее низу увидели вход в огромную пещеру, а в ней стояла большущая глиняная ваза. И была она не пустая, рассказывал я. В ней оказалась волшебная черная жидкость. Она помогла людям сотворить много чудес: по дорогам побежали красивые автомобили, в небо, как легкие птицы, поднялись быстрые самолеты, а на врагов стали наступать грозные танки... Думаю, продолжал я, под землей - немало таких пещер, где можно найти эту волшебную жидкость. И я хочу трудиться вместе с теми, кто находит ее и дарит всем людям, чтобы им лучше жилось на земле... Но Виталик через много лет пошел не в буровики, а в моряки. А мой друг Вовка вдруг сообщил мне в десятом классе радостную новость: "Поеду учиться с тобой". Так он и сделал...
   После первого курса у нас проходила геодезическая практика на холмистых просторах Подмосковья. Нас распределили по нескольким бригадам, каждая из которых делала "съемку местности" с помощью незаменимого полевого прибора-трудяги - теодолита. Естественно, было организовано соревнование бригад и по скорости, и по качеству работы. Показатели эти плохо совместимы, что и стало моей бедой. И случай этот был бы намного печальнее для меня, если бы не Вовка...
   Начиналось солнечное июльское утро последнего дня практики. Наша бригада поработала на славу, опередила все другие. Нам оставалось только обвести тушью карандашные линии подготовленной карты местности. Эта карта трудно и долго рождалась бригадой в дни практики. Я проснулся раньше других в радостном предвкушении победы и вышел на террасу нашего деревянного домика. Там на столе лежала эта карта. Мне захотелось приблизить нашу победу и обвести линии карты тушью, пока ребята высыпаются. Правда, святое дело этой обводки мы вчера решили доверить нашему бригадиру, опытному, основательному Грише, который был старше нас почти на 10 лет (война помешала учиться). Ничего, смелость города берет! И я начал трудиться. Но через несколько минут понял, что в торопливости своей допустил непоправимую ошибку: мои линии оказались раза в три толще, чем требовалось. До сих пор не пойму, как я мог сделать такое, но тогда я стоял и в ужасе смотрел на загубленную мной карту...
   Наш бригадир и Вовка почему-то вместе вышли на террасу. Увидев плоды моего труда, они ошеломленно помолчали, а затем Володя сказал: "Гриша, отведи ребят на речку, когда проснутся, порезвитесь, а мы все, что надо, сделаем вовремя"... Подавленный, я сидел в углу террасы, украдкой наблюдая, как Володя копирует карту на другой лист кальки, а затем работает тушью. Он молчал и иногда поднимал на меня спокойные, добрые, даже чуточку веселые глаза. Мне первому он продемонстрировал новую, безупречную карту. Мы стали победителями только по качеству работы, однако и по скорости последними не были. Выпили понемногу какого-то портвейна за окончание практики. Я видел, что всем ребятам радостно, кто-то даже похвалил за "заключительный аккорд" нас с Володей, обоих. Возможно, пошутил...
  
  
  КАК Я БЫЛ ОТМЕЧЕН
  ЗА ПЕРВЫЕ ПРОМЫШЛЕННЫЕ ИСПЫТАНИЯ
  
   Летом 1961 года я был еще молодым специалистом после окончания Московского нефтяного института, но уже успел кое-что создать с молодыми коллегами, трудясь в Казанском филиале ВНИИ комплексной автоматизации нефтяной и газовой промышленности. А создали мы полуавтоматический регистратор параметров глинистого раствора, получивший шифр РПГР. Эта комплексная аппаратура должна была значительно облегчить буровой бригаде регулярный контроль за основными параметрами циркулирующей в скважине промывочной жидкости. Её качество постоянно подвергается влиянию подземных геолого-физических условий и должно поддерживаться на заданном уровне для успешного бурения.
   Эту аппаратуру я с двумя молодыми коллегами повез на грузовике из Казани в город Елабугу, где бурились геологоразведочные скважины. Не знаю, как выглядит Елабуга сегодня, но тогда она практически в полной мере сохраняла черты старого купеческого городка России - и тем, по-моему, была очаровательна. И, конечно, её очарование дополнялось красавицей Камой, берега которой покрыты зеленым нарядом среднерусской природы.
   Кроме того, там душа наполнялась приятным волнением от сознания, что по этим улицам в разные времена ходили кавалерист-девица Надежда Дурова, великий живописец Иван Шишкин и неподражаемая поэтесса Марина Цветаева...
   Но наши эмоции скоро стали подчинены не встрече с Елабугой, а весьма прозаической и печальной проблеме: почему-то вышел из строя трансформатор нашей аппаратуры - надо было сменить его обмотку. На наше счастье, в городе работал учительский институт, и душевный молодой сотрудник его физической лаборатории буквально спас нас. Он пожертвовал нам необходимую проволоку и разрешил попользоваться устройством для её намотки.
   Трансформатор заработал именно к тому моменту, когда нас пригласили на буровую для проведения испытаний созданного нами контрольного комплекса. Мы в прекрасном настроении отправились туда на своей машине. Там один из моих коллег быстро установил трансформатор на его рабочее место, и вскоре вожделенные испытания начались.
   Не буду утомлять уважаемых читателей техническими деталями, достаточно сообщить, что испытания прошли весьма успешно, буровиками был подписан положительный акт. Приятно вспомнить, что вскоре наша аппаратура была освещена в новом издании "Справочника бурового мастера".
   Мы погрузили в свой грузовик всё наше имущество, разместились в нём сами (водитель - понятно, в кабинке, остальные двое - в кузове, чтобы веселее было там трястись) и поехали домой, в Казань.
   Обрадованный нашим успехом директор родного филиала ВНИИ немедленно объявил нам по благодарности, которые занесли в наши трудовые книжки.
   А через день мы решили провести ревизию нашей аппаратуры после дальней и совсем не первосортной дороги. Открыли крышку общего ящика и... пришли в ужас. В дороге трансформатор сорвался с места и буквально размолотил всё, что было в ящике и являлось нашим созданием.
   Дело в том, что в спешке трансформатор был закреплен лишь одним болтом из положенных четырех, а затем, в радостном возбуждении, никто не вспомнил об этом. Весил он не меньше, чем старомодный чугунный утюг - вот и потрудился, как говорится "от души".
   Только через полтора месяца мы смогли восстановить свой комплекс приборов, чтобы продолжить его испытания в новых условиях - при бурении сверхглубокой скважины в Западном Казахстане.
   А за те, первые испытания моя благодарность была дополнена выговором за халатное отношение к своим обязанностям. Ведь я был руководителем группы...
  
  
  И ВСЁ ЖЕ СТЕПЬ УСЛЫШАЛА МОЙ ВОКАЛ
  
   Накануне уже далекого, но тогда нового, 1968 года завершалась моя очередная командировка. Она оказалась незабываемой. Прежде всего, потому, что с участием нашей группы москвичей - сотрудников ВНИИ буровой техники был успешно выполнен очередной этап строительства сверхглубокой скважины на проектную глубину 7 километров.
   Скважина, которую я упомянул, бурилась при постоянной научно-технической помощи нашего института на северо-западном краю Казахстана, среди необъятных степных просторов Гурьевской (ныне Атырауской) области. Лето там очень жаркое, а зима довольно холодная и при этом надоедливо ветреная, так что в той, предновогодней командировке погода нас, честно говоря, не ласкала. Зато радовали успех дела и наша приятная команда представителей института, ставшая, по ощущению каждого из нас, уже почти родной семьей.
   Рано утром 30 декабря нас должен был увезти в аэропорт города Гурьева единственный, а потому бесценный, автобус экспедиции. Но тем же утром мы узнали, что автобус не вернулся из этого города, где водитель занимался каким-то делом, пока мы познавали щедрость казахстанского банкета. В Гурьеве водитель вдруг заболел, слёг с высокой температурой.
   Нас, конечно, посетила грусть за прекрасного парня, которого мы уже хорошо знали, но, честно говоря, ещё более грустно нам стало оттого, что последний в уходящем году гурьевский авиарейс на Москву состоится без нашего участия.
   Думали мы, думали - и ничего путного придумать не могли. А утром 31 декабря начальник экспедиции с несколько виноватым видом пришел в наш домик и сообщил, что водитель одного из грузовиков собирается поехать на новогодний праздник к семье в Гурьев. У него, дескать, открытая бортовая машина, в кузове которой легко размещаются накидные сидения - доски, прицепленные к бортам кузова. Впрочем, добавил он, мы можем весело отметить Новый год и в экспедиции...
   У всех нас, москвичей, было единое желание: как угодно, но продвигаться в сторону дома. Продвигаться по мере возможности - и будь что будет! И мы дружно заявили, что согласны на грузовик.
   Как и было обычным в той нашей неприхотливой жизни, грузовик почему-то долго не мог выехать. Он появился перед нашими окнами, когда уже стемнело. Правда, водитель оптимистично заверил, что к 12 часам ночи по местному времени мы будем в гурьевской гостинице. Нам на прощание подарили две бутылки шампанского - близится новогодняя ночь, как-никак. А ещё вручили пакеты с продуктовыми пайками. В общем, к празднику нас по возможности подготовили - и мы отправились в путь по плоской, как блюдце, казахстанской степи.
   Я удивлялся, как водитель в темноте умудряется держать правильный курс. Дороги как таковой в степи, по-моему, не было вообще. Ехать можно было куда угодно. И земля хранила следы множества произвольных траекторий движения автомобилей, что, как мне думалось, просто сбивало с толку, помогало заблудиться.
   Я оказался прав. Наш водитель сбился-таки с пути, остановил машину и, заглянув в кузов, деловито сообщил, что теперь мы неизбежно встретим Новый год по гурьевскому времени в степи. Мы, помнится, даже обрадовались, потому что, хотя шампанское - не водка, но с закуской оно всё же немного нас согреет - а разве это плохо?! Ведь, похоже, ещё трястись и трястись в кузове...
   И желанный момент наступил. Водитель забрался к нам, и короткий праздник начался. Правда, чокаться нам не пришлось. Отправляясь в дорогу, мы забыли, что целесообразно иметь с собой стаканы. Такая ёмкость под шампанское оказалась только у водителя, и мы использовали её по очереди. Но это обстоятельство ничуть не уменьшило радость встречи западноказахстанского Нового года. Нам было поистине хорошо!
   А когда поехали дальше, мы, несколько расслабленные и вполне счастливые, даже начали петь.
   Тут я должен кое-что пояснить. Мои вокальные способности были отмечены ещё тогда, когда я в пионерском возрасте попробовал стать участником школьного хора. Вскоре был удален на все четыре стороны из третьего, дальнего ряда. Мне доступно объяснили этот факт: то, что звучало моим голосом, дескать, если и было мелодией, то всё же не той, что исполнялась хором.
   Я ещё долго сомневался в справедливости этой оценки моего музыкального дара. Но случилось такое. В связи с окончанием мною нефтяного института, двое друзей подарили мне очень красивую немецкую губную гармошку. И захотелось отблагодарить их демонстрацией умелого владения этим инструментом. В течение месяца я репетировал игру на гармошке, выбрав очень простую и милую мелодию популярной тогда песни, начинающейся словами "Страна родная Индонезия...". Проще этой мелодии был, пожалуй, только "Чижик-пыжик". Ощутив, что вполне созрел как исполнитель, я пригласил тех друзей на ужин и продемонстрировал им свое мастерство. Один из них, проявляя искреннюю чуткость, прокомментировал моё выступление так:
   - А знаешь, неплохо... Ты это сам сочинил?
   И я наконец понял, что меня справедливо не оставили в школьном хоре.
   ...Всё же впоследствии, по признанию людей, одна песня почему-то мне удавалась вполне приемлемо. Это "Славное море, священный Байкал...". Единственная! У меня до сих пор не возникло даже предположения, какова тут причина. Но когда я впервые рискнул поучаствовать в застольном исполнении этой песни, никто не смотрел на меня недоуменно. И она стала в с е м моим ненавязчивым "репертуаром"...
   Конечно, я не мог не затянуть песню про Байкал и в ночной казахстанской степи. Её вдохновенно подхватили все. Привыкшие к тишине верблюды, населяющие эти просторы, смогли послушать мощное звучание гимна великому сибирскому озеру, которое им, к сожалению, не суждено было когда-либо увидеть...
   Ну, а к наступлению Нового года по московскому времени мы всё-таки оказались в гостинице возле аэропорта.
   Гостиницей являлся барак, истинным украшением которого была уже знакомая нам добрейшая хозяюшка - русская женщина средних лет, одиноко живущая здесь же. Водитель, высадив нас, поехал к семье. Мы, москвичи, ощутив уют жилья, были просто счастливыми. К тому же, хозяйка вдруг принесла нам бутылку водки и спечённый ею пирог с капустой... Что тут можно сказать о нашем настроении?! Нет таких слов!
   Мы справляли московский Новый год вместе с милой хозяйкой. Кроме нас, в гостинице, естественно, никого не было, и наш барак, думаю, содрогался от вдохновенного пения. Окрестные дома услышали, конечно, и непривычную в этих краях песню "Славное море..." Лучше я, пожалуй, не пел уже никогда.
   ...Проснувшись солнечным утром 1-го января, мы запаслись всем необходимым для продолжения застолья и разместились в полупустом купейном вагоне поезда на Москву... Ехал я и думал о том, как прав был Экзюпери, считавший, что единственная истинная роскошь в нашей жизни - это роскошь человеческого общения.
   А над красавицей Волгой, встретившей наш поезд, прозвучала величественная русская песня... про Байкал...
  
  
  НАУКА ТРЕБУЕТ ЖЕРТВ?
  
   Весь мой трудовой путь был посвящен работе в науке: исследованиям, разработкам, изобретательству. Мои многолетние дела были отмечены ученой степенью доктора технических наук, знаками "Заслуженный изобретатель Российской Федерации" и "Почетный нефтяник", медалями Выставки достижений народного хозяйства. Пожалуй, трудовая жизнь прошла не зря. Во всяком случае, было реализовано моё поэтическое благословение самому себе, написанное, когда я еще не достиг своего тридцатилетия, и всегда хранимое в душе:
  
  Меня спасало творчество всегда:
  И в нездоровье, и в ненастье буден.
  Оно мой воздух - мне нельзя туда,
  Где сладостного творчества не будет.
  
   И был в моем поклонении творчеству даже некий фанатизм, порожденный впечатлительностью, а также неподдельной и неувядающей молодостью души.
   Помню, в начале моей научной карьеры на меня произвел огромное впечатление фильм "Девять дней одного года" о самоотверженном рыцаре науки. И я понял, что должен жить подобно молодому физику-ядерщику Гусеву, блестяще сыгранному Алексеем Баталовым. Да, жить именно так! Это решение вполне гармонировало с характером моей научной деятельности: я был не теоретиком, а экспериментатором и изобретателем - чуть ли не половина моей научной карьеры осуществлялась на буровых предприятиях и заводах-изготовителях в бесчисленных испытаниях, опытно-промышленном использовании и оперативной доработке новых объектов техники.
   А еще меня надежно воспитывали, сами того не подозревая, уже немолодые научные сотрудники академического Института геологии и разработки горючих ископаемых (ИГиРГИ), где я стал на три года аспирантом-очником после того, как, окончив Московский нефтяной институт имени академика И.М. Губкина, три с половиной года поработал в Казанском филиале одного из ВНИИ.
   Сотрудники нашей лаборатории в ИГиРГИ имели шестичасовой рабочий день, поскольку использовали в исследованиях вредные для здоровья материалы. Рабочий день заканчивался в 16 часов, но редко кто-то из этих энтузиастов науки уходил домой вовремя. Работа в лаборатории обычно продолжалась до 20 - 21, а то и до 22 часов, что, конечно, никак не оплачивалось. Это происходило просто по велению души. И сформировало мою душу тоже...
   Думаю, в романтическом отношении к деятельности в науке нет ничего плохого. Но во мне такое отношение, помноженное на впечатлительность, подчас превращалось в фанатизм. И возникали ошибки поведения, которые, по счастью, не стали трагическими... В связи с этим кое-что хочется вспомнить.
   В первой половине 1971 года я с сотрудниками проводил стендовые испытания первого разработанного нами высокотехнологичного разобщителя пластов в скважине, так называемого пакера. Это устройство было создано, чтобы на крупнейших нефтяных месторождениях Западной Сибири радикально повысить качество изоляции нефтеносного пласта от ближайших водоносного или газоносного и тем самым обеспечить добычу нефти без ненужных добавок воды или газа. Пакер должен был стать элементом обсадной колонны труб, навсегда спускаемой в скважину, чтобы обеспечить её устойчивость как технического сооружения. Наше устройство состояло из трубного корпуса, включающего встроенную в его стенку клапанную систему, а на корпусе была установлена эластичная резинотканевая трубная оболочка. В зазор между корпусом и оболочкой через клапанную систему под высоким давлением должна подаваться жидкость из полости обсадной колонны. В результате оболочка, растягиваясь, увеличивается в диаметре и создает в стволе скважины долговременную герметичную перегородку.
   Простите меня, уважаемый читатель, за это изложение технических деталей, но, не зная их, вы, думаю, слишком смутно поймете информацию о моей оплошности.
   Итак, мы проводили стендовые испытания пакера. Он был установлен в стальном горизонтальном открытом кожухе, имитирующем ствол скважины. А в стенке кожуха имелась шеренга датчиков, показывающих, на какой длине оболочка контактирует с кожухом при том или ином внутреннем давлении в ней.
   Мы находились за защитной металлической перегородкой, на которой были смонтированы пульт управления, контрольные приборы и смотровая пластмассовая вставка. Ступенчато повышая давление в оболочке пакера, мы фиксировали соответствующее увеличение длины её контакта с кожухом.
   Эксперимент проходил нормально, пока мы не повысили давление в оболочке до 150 атмосфер. И тут случился отказ датчика с одного края оболочки: он почему-то не показал удлинение контакта. "Надо его заменить - ввернуть запасной", - решил я и сообщил это решение двум коллегам, работавшим на стенде со мной.
   - Сбрасываем давление? - спросил один из них.
   - Не надо, - предложил я. - Мы же больше не увеличиваем его, а при 150 атмосферах на стенде всё спокойно, ничего опасного не происходит.
   - А техника безопасности? - настаивал коллега.
   - Она имеет глобальный характер, не учитывает конкретные благоприятные ситуации. Не будем терять время. Я пошел к кожуху.
   Во мне жила и не желала угасать вдохновенная одержимость любимого киногероя, созданного Алексеем Баталовым.
   А через несколько секунд случилось вот что. Как только я вышел из-за защитной перегородки и оказался напротив торца кожуха, ближний ко мне край оболочки пакера порвался (значит, там был какой-то дефект изготовления) - и тонкая струя воды, вырвавшись из неё под давлением 150 атмосфер, ударила меня в левый пах. Я на короткое время потерял сознание и упал. Коллеги подняли меня и посадили на стул. Я был руководителем испытаний, и ребята молча и взволнованно ждали, что им скажу. А я был весь облит водой - как это получилось, до сих пор не понимаю.
   - Да, ребята, такого не мог ожидать, - произнес наконец. - Но, вроде бы, обошлось без травм. Давайте включим термостенд, я брошу туда всю одежду - пусть высыхает, а мне найдем какой-нибудь рабочий халат. В нём я и поработаю... Нет худа без добра: не задержал бы датчик нашей работы - проворонили бы дефект оболочки. Надо в программе испытаний предусмотреть выдержку максимального давления... Будем испытывать другой образец пакера, вставляйте его в кожух.
   ...И всё же без травмы не обошлось: через день-другой меня стала мучить боль в левом паху, и я нащупал там несомненную грыжу. Вероятно, у меня тогда был не только технический, но и медицинский эксперимент, который расширил научные представления о вероятных причинах паховой грыжи. Конечно, возможно и простое совпадение двух событий: полученного мною гидроудара и возникновения грыжи, но хочется думать, что между ними имеется причинно-следственная связь. А значит, грыжа может возникнуть не только из-за чрезмерных внутренних напряжений в теле человека от разного рода тяжестей, но и в результате каких-то внутренних разрывов под действием мощного ударного воздействия на тело снаружи. Не зафиксировать ли официально это медицинское открытие?
   Пришлось делать операцию. А вскоре было необходимо поехать в Волгоградскую область, на наш опытный завод, для контроля и помощи при изготовлении опытной партии пакеров. Я, конечно, сознавал, что надо себя беречь после операции. Сознавать-то - сознавал...
   На заводе узнал от главного инженера, что второй рабочий-сборщик внезапно заболел, а оставшийся в одиночку со сборкой пакера не управится - тяжело.
   - Отдохни, порыбачь недельку, - предложил он.
   Сейчас, дорогой читатель, вы подумаете (и, пожалуй, справедливо), что я неисправимый дурак. Не могу возражать и аргументировать, просто вспомню, что было, а вы уж размышляйте.
   - Не надо останавливаться - я помогу, - вырвалось у меня неожиданно для самого себя.
   А коль уж вырвалось, бесшабашно добавил с улыбкой:
   - Надо же как-то размяться, а то - письменный стол да кульман, словно старый хрыч...
   Естественно, я очень старался не напрягать мышцы живота при сборке и испытаниях пакеров, но обмануть сам себя не смог - грыжа возобновилась.
  К счастью, она выступала в меньшей мере, чем первая и почти не мешала. Поэтому я решил игнорировать её до поры до времени.
   Тогда мне было 34 года. И удалось игнорировать грыжу более двадцати лет. Только замечал, что она потихоньку увеличивается и боли в этой зоне увеличиваются тоже.
   В девяностые годы прошлого века, когда я, уже седой, руководил промышленными испытаниями на буровой нового комплекса оснастки обсадной колонны, вдруг произошло ущемление этой, вроде бы спокойной, грыжи. Если вы не испытывали этого ужаса, считайте, что являетесь поистине удачливым человеком. Нестерпимая боль и невозможность ходить. Я стал всерьез думать, что мне пришел конец. Но боролся за жизнь как мог. Лег на спину на кровати бурового мастера, поднял колени и, разминая низ живота, буквально умолял грыжу: "Ну, спрячься, пожалуйста! Спрячься, не губи меня!.."
   И в какой-то момент она вдруг нырнула куда-то вглубь живота. Сразу стало легко-легко... Буду жить!
   Во время последующих испытаний, и далее, до самой операции в Москве, я, по-моему, не отнимал ладонь левой руки от низа живота - придерживал коварную грыжу.
   Добавлю лишь, что, видимо, я слишком заигрался со своим героизмом: нарушение в паху стало настолько велико, что вторая операция оказалась безуспешной. Мне казалось, что я веду себя после неё осторожно, но отчего-то грыжа опять возобновилась. Третью операцию сделали по какой-то новой методике - и уже довольно много лет я никаких нарушений в левом паху, слава богу, не наблюдаю.
   Да и не предвижу таких нарушений. Ковыляю по девятому десятку лет жизни. Буровые и заводы еще снятся, но не более того. Вот сижу и пишу воспоминания. Это, думаю, безвредно...
  
  
  МОИ КОНФЛИКТЫ С СОБАКАМИ И ВЕРБЛЮДОМ
  
   Быть может, я не очень внимательно изучал в школе "Зоологию" - науку о жизни животных. Как бы там ни было, во мне какое-то время жило такое понимание: всё, что делают животные, общаясь с людьми, - результат только условных рефлексов. "Условный рефлекс" - это очень просто. Например, вы несколько раз перед накладыванием еды в мисочку собаки, включаете звонок. А затем собака, услышав звонок, немедленно бежит к своей мисочке. Звонок стал для неё сигналом близкой кормежки, а по-научному, у неё появился условный рефлекс, то есть такой вот ответ на звук звонка: надо бежать к еде...
   Но не обошли моей жизни случаи, когда животные явно показывали: они, как и люди, могут вести себя на основе самостоятельных размышлений и глубоких переживаний, а не просто откликаться на какие-то сигналы, например, звонок...
   Много лет назад мы с женой сняли на лето дачу в поселке Клязьма под Москвой и жили там с бабушкой и сыном-дошкольником. Хозяева этой дачи имели добрую, приветливую собаку, которая любила ходить с нами на речку и плавать в ней.
   Однажды, будучи в очень хорошем, веселом настроении, я решил пошутить. Схватил эту собаку и бросил её в реку с довольно высокого берега. Стыдно об этом вспоминать, но тогда я подумал, что эта "шутка" покажется веселой и ей.
   ...Когда собака вышла из воды на берег, она одиноко, медленно, с опущенной головой, даже не взглянув на меня, побрела к дому. И затем много дней не приближалась ко мне, а если я пытался к ней подойти, понуро отходила в сторону. Она явно показывала мне свою глубокую обиду.
   Я множество раз старался упросить её о прощении. В конце концов она простила меня и стала относиться ко мне по-дружески.
   И я больше не позволял себе бесцеремонного отношения к ней...
  
  * * *
   Мне было тогда лет тридцать. Мои друзья по работе, с которыми я оказался в командировке на знойных степных просторах Западного Казахстана, были не старше. Конечно, основное время мы отдавали, как говорится, "оказанию научно-технической помощи" экспедиции сверхглубокого разведочного бурения, но в свободные минуты проявляли неподдельный интерес к жизни окружающей нас желто-бурой степи. После московского асфальта здесь всё было в новинку: колючки - единственное растительное богатство вокруг нас, змеи, скорпионы, фаланги, время от времени приходящее на водопой стадо баранов и овец.
   Стадо подходило к очень большой луже, образовавшейся возле непрерывно фонтанирующей водяной скважины, которую пробурили геологи для нужд экспедиции. И нас впечатляла корректность, умение уважать старших, царящие в стаде. Никто не смел подходить к воде, пока не утолит жажду группа старейшин. Эта группа из пяти - шести баранов направлялась прямо к короткой Г-образной трубе, выходящей из скважины, и останавливалась вблизи неё. Из группы выходил старейший баран, подходил к отверстию трубы, прикладывал к нему губы и начинал пить вкусную прохладную воду. Он пил не спеша, с явным наслаждением.
   Напившись, он медленно отходил в сторону, а к трубе подходили остальные "аксакалы". Между ними ощущалась некоторая незлобная конкуренция: они слегка мешали друг другу наслаждаться потоком воды, выходящим из трубы. Но, тем не менее, воды, конечно, всем им хватало, и, утолив жажду, они тоже отходили от скважины.
   И только тогда остальные члены стада стремительно окружали лужу, а наиболее решительные подходили к самой трубе, и все с упоением пили и пили до полного утоления жажды. А после этого стадо неторопливо куда-то уходило.
   Но больше всего нас интересовали верблюды. Эти величественные и спокойные существа, не реагирующие на перемещение людей и машин, на лай живущих в экспедиции собак, на звуки, доносящиеся с работающей буровой, казались нам абсолютно невозмутимыми.
   Однажды наша лаборантка, двадцатипятилетняя Валечка, попросила меня и еще одного нашего сотрудника посадить её на верблюда и сфотографировать. Мы вдохновенно откликнулись на её просьбу, уверенные, что это не станет серьезной проблемой. Решили, что распределим наши роли следующим образом. Мой коллега будет подсаживать Валечку на верблюда, а я буду стоять перед этим "гордым кораблем пустыни" и отвлекать его внимание, чтобы он оставался совершенно спокойным в ходе нашей ответственной операции.
   И вот в какой-то момент мы приблизились в степи к одному из верблюдов и начали действовать. Мой коллега и Валечка очень медленно и тихо приближались к его правому боку, а я встал перед его мордой и начал с ним беседовать. Естественно, я уже не вспомню, что именно говорил ему, но это, конечно, был добрый, дружелюбный монолог, который, как мне думалось, радовал и даже несколько усыплял верблюда.
   Надо сказать, что он смотрел на меня с интересом и слушал со вниманием... но лишь до того момента, когда остальные двое участников операции подошли к нему
  вплотную. Когда же это случилось, он повернул голову и начал внимательно смотреть на них.
   Тогда я продолжил свое обращение к нему более громким голосом. Он вновь повернулся ко мне. Я подал взмахом руки сигнал: начинайте посадку. Коллега поднял Валечку, и она стала карабкаться на верблюда.
   Тут он всерьез заволновался, начал часто поворачивать голову то к ним, то ко мне. Возможно, я вообще перестал бы теперь привлекать его внимание, если бы, осознав, что он потерял всякий интерес к моему монологу, не изобразил нечто вроде танца папуасов.
   Вдруг, повернув голову в мою сторону очередной раз, верблюд низко опустил её, а затем резко вскинул. И - о, ужас! - в те секунды, когда его голова перемещалась из нижнего положения в верхнее, из пасти изверглась на меня какая-то зеленая, травянистая на вид масса. Я, конечно, отпрянул, пытаясь стряхнуть этот сюрприз с головы, лица и одежды. Мои друзья, естественно, прекратили свои действия и поспешили отойти от верблюда.
   Увидев, что мы от него отстали, верблюд невозмутимо стал лакомиться очередным кустиком колючки.
   ...Лицо и голову я отмыл без особого труда. А мои выходные рубаха и брюки, к сожалению, остались с несмываемыми пятнами...
  
  * * *
   Не знаю, как сейчас, но в годы моих бесчисленных командировок в нефтяные и газовые регионы Западной Сибири я видел там, в новых городках и рабочих поселках, множество бездомных собак. Иногда они бродили в одиночку, но, пожалуй, чаще целыми стаями. Я привык к мысли, что эти собаки неизменно миролюбивы и практически не мешают людям жить.
   Почему их было так много? Полагаю, что, прежде всего, в результате частого переселения людей на просторах Западно-Сибирской низменности. К примеру, приехал парень работать в Нижневартовск, поселился в бараке-общежитии, и случилось так, что появился у него четвероногий дружок, который мог и не претендовать на жизнь в доме, поскольку был по своему происхождению прекрасно приспособлен к северным зимам. Радовался, что хозяин, когда не на работе, не забывает его покормить. Но вдруг хозяина переводят работать на новое нефтяное месторождение, а жить ему теперь предстоит в поселке Радужный. Ему абсолютно неясны предстоящие жилищные условия, да и всё прочее. Он погладит на прощание своего временного дружка и улетит на вертолете. А дружок даже не сердится - знает жизнь. Лишь погрустит немного и прибивается к стае бездомных собак...
   Однажды я находился в командировке в северном городе Ноябрьске, расположенном в Ямало-Ненецком автономном округе. В то зимнее утро я шел по улице, и мою голову грела огромная меховая шапка с пушистым собачьим мехом, которую подарил мне сын специально для поездок на Север. Неожиданно одна большая бездомная собака обратила на меня внимание. Поняла, что моя шапка сделана из убитой "соплеменницы" - и, думаю, её переполнило возмущение. Она стала неотступно следовать за мной. Следовала очень близко и громким рычанием откровенно демонстрировала злобное отношение ко мне.
   Стало страшно. И, проходя мимо одной из автобусных остановок, я решил запрыгнуть в проходящий автобус перед самым его отходом. Так мне удалось спастись.
   После этого случая я носил в той командировке только вязаную шапку...
  
  
  О ДОБРЕ И ЗОЛОТОЙ РЫБКЕ
  
   Добро, подаренное людьми, окрыляет, прибавляет силы, растит в нас оптимизм, веру в свои возможности, делает нас счастливыми. Кому это неизвестно! Но если кто-то добро потребляет, значит, кому-то другому приятно и радостно дарить его. К сожалению, не каждый способен дарить добро людям. Не случайно великий философ Иммануил Кант заметил: "Только радостное сердце способно находить удовольствие в добре". Да, несет добро людям тот, чье сердце радуется этому деянию. Делая счастливым другого, такой человек становится счастлив сам.
   Но жизнь - это стихия диалектики, противоречивого многообразия, в котором можно увидеть бескорыстие и корысть, верность и предательство, чуткость и бездушие, cкромность и самодовольство, интеллигентность и хамство, удовлетворенность достатком и алчность. Поэтому нередко правдой становится и разочарование в содеянном добре, ощущение его бесполезности и даже вреда, тяжесть ноши ответного бездушия, неуважения, оскорбления.
   Мне понадобился немалый период взрослой жизни, чтобы по-настоящему осознать, что потребление добра - острая и сложная проблема, которую добронравный человек не может обойти, если желает соответствовать реальной диалектике человеческого общежития.
   Произошла в моей жизни история, длившаяся более двух десятков лет. В ней перепутались безоглядное добро и подпитанное им зло, а ответом на веру и беззаветное дружеское тепло стали расчетливость, затем и враждебность. Грустно вспоминать о своих ошибках...
   Я тогда перешагнул рубеж своего тридцатилетия и, будучи инженером-нефтяником и уже кандидатом наук, взялся за создание таких технических средств, которые должны резко улучшить качество разобщения пластов в нефтяных скважинах, а, следовательно, и главное качество скважин - их продуктивность.
   Мне на подмогу дали молодого парня, студента-вечерника. Валентин (назову его так) быстро увлекся нашей научно-технической проблемой и очень старательно относился к конструкторским и стендовым задачам. Его ответственность, оптимизм, воля, оперативность, неизменно уважительное отношение ко мне вызвали у меня желание щедро окружить его добром и заботой...
   ...Диссертация в те годы - это достаток, а значит, благополучие семьи, возможность спокойно сосредоточиться на деле. Меня, помню, лишь слегка и ненадолго насторожило то, что, отдав ему в диссертацию все, что было сделано нами вместе за 10 лет под моим руководством, я не увидел его стремления самостоятельно обработать и красиво представить этот материал на защиту. Теперь мне ясно, что он просто решил "прокатиться" на моей безотказности - это позволило ему и качественнее, и "без напряга" справиться с диссертацией.
   Он оставался для меня человеком, с кем меня связывает беззаветная дружба, я же постепенно превращался для него просто в "полезного человека"...
   Валентин попросил меня о помощи в подготовке диссертации. Я всё больше вдохновлялся этой помощью, поскольку она являлась дальнейшей работой над моими любимыми, волнующими творческими вопросами. В итоге его диссертация была написана почти под мою диктовку. Когда он защитил диссертацию, я был счастлив больше него - ведь по существу это была оценка моего труда.
   И продолжал верить в нравственность и надежность Валентина - чем еще можно ответить на мою неизменную бескорыстную помощь?!
   Но уже через несколько лет в моей душе стала нарастать настороженность, я стал ощущать что-то неладное в его поведении, уже появились и начали сгущаться тучки на безоблачном ранее небосклоне наших взаимоотношений. В это время я руководил лабораторией, а Валентин был моей "правой рукой". Капризность, обидчивость, увлеченное разжигание конфликтов с коллегами по работе, особенно в случаях, когда они проявляли волю к самостоятельности в решении текущих задач, - все это нарастало в его поведении.
   Я не мог объяснить причины такой ситуации, еще не осознал, что так поднималось его необузданное желание господствовать в делах. Но нужно было что-то менять. И я попросил дирекцию нашего института буровой техники разделить лабораторию. Отдал Валентину его любимчиков, а сам остался с отвергнутыми им людьми. А еще оставил в его безраздельное распоряжение все, что мы вместе сделали ранее. Себе же взял только одну трудную и далекую от завершения разработку, которой руководил уже несколько лет и в которой он участвовал лишь эпизодически. Радовался, что так удачно обеспечил гармонию интересов, исключил возможные причины напряженности в наших рядах.
   Но, увы, этого Валентину оказалось мало. Он решил использовать свою свободу для подавления моих стремлений, остановки дел моей лаборатории. Он направил усилия своего коллектива в фарватер той самой разработки, которую я оставил себе. Сотрудники Валентина начали откровенно дышать нам в затылок. Любая информация о наших идеях, успехах, промахах активно им анализировалась, чтобы лучшее взять, не расходуя на это собственное время, неудачное как-то заменить и таким образом создать свой победный объект. Не забывал он и про закулисную ориентацию общественного мнения на тот вожделенный объект. Такая победа грела бы душу Валентина по-настоящему, потому что она была бы не просто некоторым шагом в разработках, она спихнула бы в придорожную канаву мой коллектив, который мог стать помехой на будущем рынке изделий.
   Могу похвалиться: не удалась ему эта затея, наш объект выстоял. А моя исповедь написана, потому что полагаю небесполезным показать один из печальных примеров потребления добра, отнявший у меня заметную долю здоровья.
   Иногда люди говорят: не делай добра - не получишь зла. Это осуществить проще всего. Покопайся "во мраке своих неудач и обид" - и долой великодушие, бескорыстное стремление "сеять разумное, доброе, вечное", прочь попытки выращивать в душах людей все лучшее, что может дать там всходы! Нужно просто наполнять жизнь холодом и подозрительностью - так будешь более защищен.
   Что-то тут не так. Почему сказки всех народов во все времена зовут к добру? Почему мы искренне радуемся, когда ощущаем доброту души наших детей и внуков, наших искренних друзей?
   Но почему, с другой стороны, столь нередко добронравные люди, в том числе, и мамы, и бабушки, ощущают горечь плодов своего добра?
   Да, предлагает нам жизнь такие "почему". И от них тянется дорожка к непростому вопросу: когда потребление добра есть добро, а когда - зло? Любитель прямолинейной логики скажет: когда выращивается нравственность - это добро, а когда безнравственность - зло. И будет прав по большому счету. Но вот А.С. Пушкин попытался осмыслить этот вопрос в "Сказке о рыбаке и рыбке", однако не стал создавать четких формул. Лишь мудрыми намеками помог нам размышлять и поменьше ошибаться в многообразных и сложных конкретностях жизни.
   Добро в этой сказке проходит очень разные рубежи.
   Первый рубеж - это бесценное добронравие старика. Случайно оказавшись властелином золотой рыбки, он без всякого выкупа отпустил ее на свободу. Это, естественно, вызвало огромную признательность рыбки, ее готовность помогать по мере сил старику в решении его проблем. Следующий рубеж - это бытовая практичность старухи: пожелала, чтобы рыбка заменила ей расколотое корыто новым, а затем ветхую землянку избой.
   На дальнейших же рубежах доброта благодарной рыбки удовлетворяет уже не бытовые потребности, а проснувшуюся алчность старухи, взращивает ее бездушие. Рыбка, верная своей признательности старику, превращает старуху в дворянку, затем в царицу. Старик же тем временем изгоняется старухой сначала служить на конюшне, а затем вообще "с очей".
   Да, признательность, благородство, добронравие легко могут превратиться в объекты бесцеремонной эксплуатации, в колыбель всяческого паскудства... Но как же сложно, надеясь на хорошее, вовремя остановить поток добра! И рыбке бы остановиться, да вот не смогла, не решилась. Думаю, сохраняла надежду, что ее деяния обернутся каким-то благоразумием старухи, а значит, и добром старику.
   Но на последнем, наполненном цинизмом, рубеже, где старуха возжелала стать владычицей морскою, отнять у рыбки свободу и взять ее в служанки, золотая рыбка осознала, что ей не удастся отплатить добром старику, идя на поводу у старушечьей алчности. Старуха же сполна показала рыбке, что не достойна и крупицы добра, поэтому просто-напросто надо вернуть ее к разбитому корыту.
   ...К сожалению, мы, не сумев вовремя остановиться в своей добродетельной щедрости, чаще всего уже не имеем возможности вернуть безнравственного потребителя подаренного нами добра к "разбитому корыту"...
   Без добронравия жизнь стала бы неуютной и беспросветно серой. Мне, например, такая жизнь просто не нужна. Но надо бы нам прилежно учить уроки потребления добра, чтобы пореже выращивать добром зло. Истинное добро бескорыстно, но не бездумно...
   Плодотворных вам, читатель, раздумий для блага людей, которым вы дарите добро, а значит, как вы понимаете, и для блага каких-то других людей и, нередко, для вашего собственного блага!
   А еще - простой совет: перечитывайте иногда мудрую "Сказку о рыбаке и рыбке", не пожалеете.
  
  
  О "ТРУДНОМ ЧЕЛОВЕКЕ",
  ТЕХНОЛОГИЧЕСКОЙ ОШИБКЕ
  И ТЕХСОВЕТЕ
  
   Он встречал представителей науки в северном городе Сургуте с нескрываемой настороженностью, особенно, когда они намеревались осчастливить буровиков-производственников своими новейшими технологическими регламентами для проведения работ в нефтяных скважинах... на старой технической базе. "Всегда найдется хоть один эфиоп, который напишет инструкцию для эскимосов, как им переносить мороз", - так он однажды высказался, беседуя с группой представителей буровой науки в начале 70-х годов. В этой группе был и я. Нам, его гостям, естественно, стало несколько неуютно. "Трудный человек", - подумал я и, как узнал позже, не я один...
   Николай Леонтьевич в молодости сам поработал в науке и уже тогда узнал, что среди ее плодов есть не только принципиальные достижения, но и мелочи жизни, и настырное шарлатанство. А затем в течение десятков лет он управлял прогрессом в технологии бурения скважин на крупнейших предприятиях севера Тюменской области. И в этой деятельности был точен и смел, требователен и великодушен на уровне и стратегического, и тактического мастерства. Он - живая легенда в среде тюменских нефтяников и буровой науки России. Н.Л.Щавелев долго занимал свой высокий пост в компании "Сургутнефтегаз" и вышел на пенсию в 73 года - это редкий подарок судьбы для людей тюменского Севера...
   Хочется вспомнить случай 40-летней давности. Испытывалось наше принципиально новое устройство, которое должно было резко уменьшить поступление ненужной добавки - пластовых вод - в продукцию нефтяных скважин. Сразу отмечу, что это устройство затем многие годы успешно применялось на разных нефтяных месторождениях. Но пока еще проходили его испытания, по результатам которых приемочной комиссией будет решаться вопрос, ставить эту разработку нашего института на серийное производство или нет. Председателем комиссии был назначен Николай Леонтьевич.
   Испытания следовало провести в шести скважинах. Но уже в первой я допустил технологическую ошибку - и скважина попала в фонд бракованных. На ее исправление потребуется много денег и времени. Это было для нас бедой. Мы еще не накопили никакого положительного опыта для укрепления своих позиций, и наш большой труд уже, практически, с порога, мог быть отвергнут.
   Щавелев говорил со мной недолго: "Через три дня я собираю техсовет. Ты доложишь ситуацию. Я предложу прекратить испытания, пока институт не докажет, что к ним можно вернуться. Готовь сообщение. Всё!"
   Не знаю, как шахматные гроссмейстеры готовятся к решающим партиям, но, думаю, что мое напряжение в последующие три дня было не меньшим. Предстоял мой поединок со Щавелевым, а быть может, и со всем техсоветом. Мой выигрыш почти невероятен. Нужно в сложившейся ситуации доказать, что продолжение испытаний возможно уже сейчас. Мне следует при любом настроении техсовета вести себя с ювелирной точностью и убедить большинство в том, что на меня еще можно надеяться во имя пользы производства.
   Три дня я провел почти без сна и думал-думал - и в гостинице, и обходя по многу раз дальние уголки Сургута, где мне не могли встретиться и помешать какие-нибудь знакомые. Диалектика ситуации, все мои аргументы, мои ответы на десятки предполагаемых вопросов - все было тщательно продумано. Таблетки от головной боли помогали мне вперемежку с кофе. С грустью возвращался к одной и той же мысли: "Какой же трудный человек Николай Леонтьевич!"
   На техсовете Щавелев во вступительном слове почему-то воздержался от того страшного предложения, которое запланировал три дня назад. Мне, пожалуй, стало чуть-чуть спокойнее на душе. Я докладывал чеканно, чувствовал, что все слушают внимательно. Исчерпав аргументы, подытожил: "Не сомневаюсь, что следует продолжить испытания. Уверен, что больше не допущу ошибок. Но если вдруг возникнет еще какая-нибудь неприятность, значит, не место нашему изделию на нефтяных промыслах, и гоните меня отсюда насовсем".
   Испытания были продолжены с полным успехом. Николай Леонтьевич сказал мне: "Молодец, Юра, - выстоял ". И подписал акт комиссии. Затем я почти сутки отсыпался в гостинице...
   Сегодня мы с Николаем Леонтьевичем - друзья. Сколько переговорено о делах, о жизни! И сейчас звоним иногда друг другу, чтобы через океан поделиться теплом души.
  
  
  ДВА ПИРОЖКА С КАПУСТОЙ В ЧОПЕ
  
   В середине 80-х годов прошлого века я был направлен в необыкновенно приятную командировку - в Венгрию. С каким удовольствием я бы рассказал об эпизодах этой поездки, прежде всего связанных с красавцем Будапештом! Но, увы, тема этого эссе другая.
   Командировочных денег нам давалось немного: кроме текущих расходов, их хватало лишь на скромные сувениры членам семьи и самым близким друзьям. Тем не менее, мы проявляли нешуточный интерес к магазинам, заполненным промтоварами и продуктами. Посещение магазинов рождало в нас ощущение, что мы попадаем во впечатляющие музеи, посвященные жизни местного населения.
   Моим гидом в командировке постоянно был веселый, энергичный и дружелюбный ровесник Миклош Арпаши. Он ранее учился в нашем Московском нефтяном институте, отставая от меня на один курс, и прекрасно говорил по-русски, почти без акцента.
   Когда мы посетили с ним обувной отдел одного универмага, я завороженно остановился перед витриной с кроссовками.
   - О. вот бы сделать такие подарки сыну и племяннику - это было бы грандиозно! Но увы... - произнес я.
   - Нет проблем, - мгновенно и неожиданно среагировал Миклош. - Скоро будет моя командировка в Москву, и меня в твоей стране тоже интересуют кое-какие покупки. Я сейчас даю тебе деньги на кроссовки, а ты вернешь их мне рублями там - и нам обоим будет хорошо.
   Я был поистине счастлив: мне предстояло увидеть восторг любимых сына и племянника. От всей души поблагодарив Миклоша, я незамедлительно купил две пары кроссовок.
   Это был предпоследний день командировки. Завтра - на поезд и через пару дней я - в Москве!
   ...Когда наш поезд доехал до пограничного советского города Чоп, я находился в счастливо-расслабленном состоянии. И, конечно, не только в связи с покупкой лучших подарков сыну и племяннику из всего, о чем могли мечтать эти мальчишки. Очень успешной оказалась командировка и в деловом отношении, но об этом не буду даже начинать, чтобы не вдохновиться и не уйти от темы.
   Конечно, оказавшись на краешке родной страны, я захотел ступить на нашу, советскую землю, а не только смотреть на неё из окна вагона. Трое моих попутчиков по купе вышли погулять по платформе, и я последовал туда же. Прогуливаясь вдоль поезда, вдруг подошел к киоску, где продавались аппетитные пирожки с разной начинкой. Я выбрал пирожки с капустой, купил две штуки, сел на скамейку и неторопливо стал лакомиться ими. Наслаждался вкусными пирожками, а заодно и просто жизнью. Мне было хорошо!
   Поглотив пирожки и еще какое-то время посозерцав всё, что было вокруг, я решил вернуться в вагон: всё-таки наше купе уже довольно долго было пустым. Но, войдя в нашу обитель, тут же успокоился: всё оставалось на своих местах, в частности, мой большой баул, как и прежде, вставлен в багажную антресоль. А я практически и не сомневался, что здесь, где многие тысячи соотечественников день за днем несколько торжественно начинают путь по родной земле, их не могут ждать какие-то неприятности. Да, мне было хорошо!
   Когда в Москве я вытаскивал из антресоли свой баул, у меня промелькнула мысль, что он стал чуть менее плотно набит вещами, чем при моей посадке в поезд. "Утряслись мои вещички", - весело подумал я и пошел к выходу из вагона.
   Дома все знали, что я возвращаюсь, поэтому сын и приехавший погостить ленинградский племянник с нетерпением ожидали меня, предвкушая получение какого-нибудь сувенира. Я торжественно сел посреди комнаты на стул, перед которым предварительно поставил баул.
   - Ребятки, сейчас вы увидите то, что вам даже не снилось, - заявил я и начал выкладывать из баула всякую всячину: рубахи, папку с бумагами, свои тапочки и прочее.
   Не буду вас утомлять, дорогой читатель: кроссовок я не нашел. Стоит ли описывать настроение моих мальчишек, да и моё тоже? Вы же, несомненно, опытный человек - вам всё ясно.
   Позже сотрудник по работе, имевший большой опыт поездок через Чоп, рассказал мне, что там промышляет на вокзале группа мастеров своего дела: они незаметно вытаскивают из багажа пассажиров только кроссовки, ничего больше, а затем продают их. Тогда кроссовки были весьма дефицитны в Советском Союзе, то есть эти ювелирные воришки имели неплохой и надежный доход.
   Так моя наивная расслабленность привела к тому, что два пирожка с капустой обошлись мне по цене двух пар оставшихся в Чопе очаровательных венгерских кроссовок.
   ...Через месяц я вернул Миклошу рублями любезно спонсированную им сумму...
  
  ____________
  
  
   Спасибо, мой уважаемый читатель, за то, что вы одолели мою исповедь. Но не подумайте, что вся моя жизнь наполнена оплошностями. В ней было и множество совсем безоблачных, ничуть не омраченных моими ошибками событий.
   В своей долгой жизни я не обделен искренним уважением многих людей. Наверное, прожил до девятого десятка лет, по большому счету, не зря. Но вспомнить про россыпь моих оплошностей в жизни, думаю, небесполезно...
  
  
  ВМЕСТО ЭПИЛОГА
  
   В 1988 году, в разгар горбачевской перестройки, ведущий тюменской радиопрограммы "Современники" Александр Мищенко решил подготовить для эфира размышления энтузиастов технического прогресса. Пошел в эфир и мой монолог. Вот что думалось мне тогда:
   "Меня волнует вопрос о человеческом факторе в науке при тех новых условиях, в которых она должна сейчас работать. Это условия самофинансирования институтов, условия хозрасчета.
   Решение проблемы самофинансирования института должно быть воплощено в виде некой россыпи самофинансирующихся лабораторий-разработчиков, с которых регулярно взимается родным институтом заданный "оброк".
   Стремление зарабатывать деньги сегодня становится основным стимулом деятельности в нашей научной сфере. Причем, повторяю, деятельности не института как хорошо организованного единого комплекса, а каждой отдельной лаборатории. Оно стимулирует частную коммерческую предприимчивость завлабов и других ведущих сотрудников науки, заставляет их упорно "мышковать" по предприятиям. Мы все печёмся о том, чтобы институт имел необходимый ему прожиточный минимум, и эта суета уводит на второй план создание творческих заделов, самоотдачу человека в решении поисковых научно-технических задач.
   Новые условия коренным образом меняют характер планирования нашей работы, выбор тематики. Приходится приспосабливаться к уровню понимания проблем отдельными руководящими работниками производства, а то и просто к их капризам...
   И невольно думаешь, где же все-таки теперь место человека отраслевой науки и, соответственно, ценностей, которые в годы так называемого "застоя", на мой взгляд, были высочайшими. Это творческая смелость ученого, "зеленый свет" его борьбе за широкое признание своих идей, поисковый накал его повседневной деятельности... А в целом - достаточный уровень творческой свободы.
   Если мы не перенесем в сегодняшнюю жизнь то прекрасное, что существовало в науке ранее, то, соответственно, не обеспечим необходимого повышения технического уровня предлагаемых производству объектов техники и технологии..."
   К сожалению, горбачевско-ельцинские преобразования, насыщенные ошибками, привели к умиранию отраслевой науки, к развалу бесценных научных школ в России. Это, конечно, не обошло стороной и прекрасный НИИ, в котором состоялась моя судьба. Ошибки государственного масштаба, допущенные в отношении науки, страна старается мучительно компенсировать сегодня. И рассказывать о них с легкой печалью, увы, невозможно...
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"