# Тишина

Екатерина Игоревна Южик

Вторая история о небольшом, проходящем эпизоде, который меняет всё течение жизни. Перевод с португальского.

O Silêncio

Тишина


Было сложно. В мусорном ведре лежали пищевые отходы. Под струёй воды томились посуда и столовые приборы. Погрузив их в раковину с тёплой водой и мылом, хорошенько отмыла всё щёткой. После тёплой воды сложила их в мойку с двумя порциями 'фэйри' и снова мыла тарелки, вилки, ложки и ножи. Потом вынула блюдо и тарелки из чистой воды и оставила их сохнуть на каменной столешнице.

Руки загрубели, устала стоять и немного болит спина. Но появилось чувство необъятной чистоты, будто вместо посуды отмыла душу.

В кухне и без абажуров светло от блестящего белого кафеля. Снаружи в эту сладкую летнюю ночь слегка волнуется кипарис.

Хлеб в корзине, одежда в комоде, чашки в шкафу. Всё прошло, дневные волнения и суматоха отдыхают.

Только великая тишина. Всё приведено в порядок, день завершён.

И Жанна медленно прошла по своему дому, открывая и закрывая двери и включая и выключая свет. Комнаты проявлялись и снова исчезали в темноте.

Сладкая тишина парила, словно неутолимая жажда. Тишина вырисовывала стены, накрытые столы, обрамлённые портреты, вылепляла объёмы, вырезала линии, углубляла пространство.

Всё было пластичным и звенящим, плотным, как сама реальность. Тишина, как глубокая дрожь, пробежала по дому.

Знакомые вещи - стена, дверь, зеркало - показывали по очереди её красоту и спокойствие. И окна, открытые в тишину июньской ночи, проявили её лицо, сияющее и тревожное.

Жанна медленно вернулась в комнату. Прикоснулась к стеклу, извёстке, дереву. Уже давно каждая вещь нашла здесь своё место. И будто каждое место, каждое расстояние между столом, зеркалом, дверью, выражало некий порядок, выходящий за рамки дома.

Вещи казались внимательными. И женщина, моющая посуду, была в центре их внимания. Все ищут внимания, но кто его находит?

Тишина стала теперь больше. Она была похожа на распустившийся цветок, каждый лепесток которого полностью раскрылся.

В кругу этой тишины медленно вращались ночные звёзды, и это движение незаметно создавало сам порядок и тишину в доме.

Касаясь руками белых стен, Жанна сладко дышала. Здесь было её царство. Здесь, в мире ночного созерцания. Вселенский порядок и вселенская тишина вырастили бесконечную свободу. Она вдыхала эту свободу, которая была законом её жизни, питанием её существа.

Мир, который её окружал, был открытым и прозрачным.

Форма вещей была в орфографическом, письменном виде. В виде письма, которое она не понимала, но узнавала.

Она пересекла комнату и склонилась над открытым окном перед чистотой синей ночи.

Звёзды ярко сияли, близкие и далёкие. И ей казалось, что между ней, домом и звёздами всегда существовал некий альянс. Как если бы вес её совести был необходимым балансом для созвездий, будто этот главный закон пересекал целую Вселенную. Она была частью этого закона, присутствовала и жила в этих вещах и в самой реальности, с учётом защищённости её огромного и острого чувства присутствия. Её счастье и их счастье были су-тью этого закона.

Она склонилась над окном и положила руки на прохладный каменный парапет.

Небольшой ветерок шевелил кедровые ветви. Над рекой хрипло свистела русалка. В колокольне дважды пробил колокол.

Именно тогда она услышала крик.

Пронзительный, чрезмерно долгий крик. Крик, который летел сквозь стены, через двери, комнаты и ветви кедра.

Жанна обернулась к окну. Повисла пауза. Крохотный момент спокойного взвешенного раздумья. Но вскоре новые крики пронзили ночь. Кричали на улице, с другой стороны дома. Это был женский голос. Голос обнажённый, бездомный, одинокий. Голос переходил в крик и плач, разрушающий, уродующий, пока не превратился в вой. Вой хриплый и слепой. Затем голос ослаб, сбавил высоту, перешёл на ритм рыданий и тон плача. Но вскоре вновь звук усилился с яростью, гневом, отчаянием, надрывом.

Крики разорвали ночной мир сверху донизу, нанесли ему открытую рану. И, как вода начинает вторгаться в сухое пространство через пробоину в корпусе судна, теперь через щель, образовавшуюся от криков, ужас, страх, боль и паника проникли в дом, в мир, в ночь.

Жанна отошла от окна, выходящего в сад, пересекла комнату, коридор, комнату с другой стороны дома и склонилась над окном, выходящим на дорогу.

Женщину было плохо видно, она прижалась к стене в полутьме по другую сторону проезжей части. Её крики, открытые, близкие, бессвязные, заполняли темноту. В её голосе земля и жизнь сбросили свои вуали, свою скромность и показали всю глубокую, болезненную темноту. Из одного конца улицы в другой крики бежали, стуча в закрытые двери.

Это была узкая улица, зажатая между бесцветными, тяжёлыми, печальными зданиями. Здесь ночь была серой, воздух стоял неподвижный и липкий.

Бродячие собаки обнюхивали тротуары, выискивая контейнеры с мусорными отходами, чтобы выхватить из-под крышки остатки костей, ракушек и шейки обезглавленных цыплят.

Всю левую сторону улицы занимало огромное здание тюрьмы с высокими стенами и небольшими прорезями решётчатых окон. Женщина стояла, прислонившись к этой стене. Иногда она поднимала голову, и можно было увидеть её лицо, искажённое и обезображенное криком.

Рядом с ней вырисовывалась фигура мужчины.

Было уже поздно. Двери и окна были закрыты, люди спали, на улице больше никого не было. Только где-то вдалеке послышался визг колёс автомобиля, выходящего на вираж.

Мужчина пытался тащить женщину и, когда её крики стихали на мгновение, умолял её замолчать и просил:

- Пойдём.

Но она не слушала. Она кричала, словно была одна в этом мире, словно она преодолела все возможные препятствия, решила все задачи и нашла только чистое одиночество. Она взывала к стенам, скалам и темноте ночи.

Она повысила голос, будто вырванный из земли, будто его отчаяние и боль прорастают из самой земли, на которой всё стоит. Она повысила голос, будто хотела достичь края Вселенной и там прикоснуться к кому-то, разбудить кого-то, заставить его ответить. Плач в тишине.

Иногда она замолкала на какой-то момент и откидывала голову назад, будто ожидая услышать ответ.

Потом снова мужчина умолял её:

- Замолчи, замолчи. Пойдём отсюда.

Но она снова стала кричать и стучать кулаками по тюремной стене, будто хотела добиться от камня ответа. Она кричала так, словно хотела всё отменить, пробудиться ото сна, встряхнуть равнодушное сознание и тронуть мёртвое сердце.

Она кричала через стены, двери, улицы прочь из города к самому основанию Вселенной, к основанию космоса, к основанию тайны ночи, к основанию тишины.

Внезапно она замолчала, склонила голову и закрыла лицо руками. Затем мужчина накрыл её голову шалью, отвёл её от стены, обнял за плечи и медленно они пошли вниз по улице, а потом повернули за угол.

Некоторое время ещё плыло в тяжёлом воздухе эхо всхлипываний и шагов, которые удалялись и исчезали. Затем наступила тишина.

Тишина, плотная и зловещая, в которой можно услышать царапанье роющей яму собаки.

Жанна вернулась в комнату. Теперь всё, начиная от огня звезды до блеска полированного стола, стало незнакомым. Всё стало внезапно абсурдным, вне связей, вне закона. Всё было не её, не принадлежало ей, находилось не с ней. Всё стало чуждым, разрушенным и неузнаваемым.

И, касаясь, но не чувствуя, стекла, дерева, извёстки, Жанна прошла по своему дому, как по чужому.


1966