# Процесс

Виталий Кочетков

У каждого человека свой взгляд на жизнь: кто-то зрит в корень, кто-то - кому-то в рот.

Город, где проходили эти события, я называть не стану - сами догадаетесь.

Лежит на побережье Чёрного моря населённый пункт, жемчужина, которая на фиг никому не нужна. Жители, называющие этот город своим и сочиняющие о нём душещипательные песни и байки, всегда бежали из него - одно время в Москву и Ленинград, теперь в Нью-Йорк и окрестности, под которыми следует понимать весь обезумевший западный мир.

Таково мнение главного героя нашего повествования...


Нельзя сказать, что судебный процесс, проходивший в столице эмигрантского мировоззрения, не был тривиальным, тем не менее, он заслуживает уважения. Зять подал иск на своего тестя Льва Соломоновича и всех его родственников - оптом, обвиняя в невыполнении обязательств, данных ему при оформлении супружеских отношений с дочерью Льва Соломоновича Розочкой К.

Заседание проходило в зале, под завязку заполненному ответчиками и их многочисленными родственниками. Ударив молоточком по подставочке, словно отбивая роскошный кусок телятины, судья открыл заседание и тут же предоставил слово истцу. Всеволодом звали истца, Севой. Как Багрицкого, уроженца этих мест.

Всеволод с неизъяснимым презрением оглядел присутствующих и начал свою речь. И рассказал он, что познакомился с девушкой и вступил с нею в интимные отношения.

- Девочка была кошерная со всеми атрибутами вестибулярного состояния...

- Это как? - не понял судья. - Разъясните суду ваше определение.

- Воздушное создание - по замыслу, - разъяснил истец. - По исполнению... - Он махнул рукой. - Полная безнадёга... Подарил я ей кольцо. Теперь-то они говорят, что я обвёл её вокруг пальца...

- Какое кольцо? - спросил судья.

- Какое-какое - обручальное, какое ещё? Я так и сказал: имею серьёзные намерения 585 пробы. Очень серьёзные намерения, почти шо червонные...

Время от времени молодой человек начинал изъясняться на специфическом говорке, словно издеваясь над местными словесными выкрутасами.

- Девочка моя забеременела, и тесть, Лев Соломонович, долго уговаривал меня жениться на его дочери...

Уговорил.

Я, разумеется, не хотел расставаться со свободой. О ней, о свободе, столь много говорили в последние двадцать лет, шо связать себя рабскими узами с существом, даже таким обворожительным, как Розочка, мне было очень даже не просто. Тесть мой, Лев Соломонович, наобещал мне у три короба. Надо заметить, шо Лев Соломонович - человек предприимчивый. Он имеет в округе всех - и мужчин, и женщин, и чужих, и близких, и мужчин, включая родителей - такой вот радужный, вездесущий товарищ. И потому все его родственники тоже начали наперебой обещать мне разные разности. И обещали они манну небесную, землю обетованную, ветку Палестины, два полотна Марка Шагала, ключи от квартиры на Брайтон-Бич, престижную работу в инвестиционном фонде - в общем, всё то, шо составляет тихое еврейское щастье. И не только еврейское...

Розочка моя жила почему-то не у родителей, а у тёти в обыкновенной коммунальной квартире. Это было странно, очень странно, и несуразность эта поразила меня сразу же, как только я в первый раз побывал в гостях у тёти Сони. Временными казались обитатели дома. Впрочем, все жители этого города кажутся временными, непостоянными, как ветреная возлюбленная...

Неудобно как-то, когда все удобства во дворе, но это был тот самый случай.

Возле смрадного сооружения, спиной к дощатой стене, сидели три ветхозаветных старичка. Ум, честь и совесть они отдали когда-то на хранение родной коммунистической партии, которая в определённый период нашей и уже не нашей истории перестала быть таковой. Куда партия дела вышеуказанные ценности никому неизвестно. Самое интересное заключается в том, шо старички прекрасно доживали свой век и без этих утерянных компонентов тревожной молодости. А уж за внуков и правнуков говорить нечего - зачем им сии излишества? Я остановился и прислушался к разговору, который они вели.

- Я би сейчас покушал, - сказал один из старичков.

- А я би нет, - сказал второй.

- Я би - ни я би, - передразнил третий первых двух. - Жить надо, а не тужиться - поняли?..

Из открытого окна доносился недоумевающий голос: - Обрезать-то можно - зараз обрежу - да кому это нужно - вашей жене? тёще? любовнице? или просто соседке?

Впрочем, скоро окно захлопнули.

В затхлом подъезде было пусто.

И тихо.

Я поднялся на второй этаж, нашёл нужную квартиру. Судя по табличке на двери, здесь жили стукачи и стукачки: Аарон - три стука, Изя - пять, тётя Соня - восемь. Стучи - не хочу.

Электрический звонок был выдран с мясом. Сведения о нём, однако, сохранились на дверном косяке. В этом перечне фигурировали те же самые имена: Аарон - 1длинный и 1 короткий; Изя - 1 длинный и 2 коротких; тётя Соня - 3 коротких сигнала. Собрание звонков напоминало азбуку Морзе. В тридцать седьмом году обитателей этой квартиры, конечно бы, посадили - в лучшем случае, в худшем...

Вот в этой коммунальной квартире с выдранным до мясу звонком я и провёл целый год своей жизни.

Ребёночек мой - увы! - не родился: скинула его Розочка при невыясненных обстоятельствах, и мои многочисленные новоприобретённые родственники забыли о моём скорбном существовании. И даже Розочка потеряла ко мне всяческий интерес. Моих заработков не хватало даже на завтраки, не говоря уже за обеды и ужины. Жена моя оказалась скупердяйкой. Свет не видывал подобного жлобства. Говорила "Копейка рубль бережёт" - и дрожала над каждым центом.

- Как дрожала?

- Во так. - И показал довольно убедительно.

- Понятно, - улыбнулся судья, - врите дальше.

- И дошёл я до последней точки. А шо делать? Чувствую, что трещу по швам, как швед под Полтагой!.. Заблудился о трёх соснах, кричал: "Ау! ау!", но меня никто не слышал...

- Неужели никто? - удивился судья.

- Никто. Я из шкуры лез, да так и не вылез. Положил зубы на полку, а челюсть у буфет. Глубоко нырял, но мелко плавал...

- Какая у вас образная речь! - сказал судья. - Позавидовать можно!

- Мой тесть меня избегал, а когда я, исхитрившись, его настиг, сказал, что переживает не лучшие времена. "Войди в моё положение", - сказал Лев Соломонович.

Я вошёл, а потом ещё, и ещё раз.

Войти в положение и остаться в нём - могут только женщины. Войти в положение и тут же выйти наружу - мужчины. Сколько раз я входил в его положение не знает даже папа Римский с соседней улицы...

- Это что за папа такой? - удивился судья. - И что за улица такая?

- За улицу я вам сказать не могу - у нас так часто меняют названия, что у некоторых впечатлительных горожанок кружится голова. По-моему тогда она звались улицей батьки Махно, а теперь, мне сдаётся, носит гордое имя Маньки Облигации...

- Аблигации или Облигации? - хитро прищурившись, подыграл ему судья.

- Это хорошо, шо вы улыбаетесь, - сказал Всеволод. - Очень хорошо... А за папу Римского вам рассказывать?

- Не надо, - сказал судья. - За папу Римского мне расскажут другие.

- Жаль, - сказал Сева. - Папа Римский с улицы Маньки Облигации настоящий папаша, не то шо некоторые...

А ви знаете, ви знаете, шо у нашей коммунальной квартире туалетов больше, чем во всём праздничном Ватикане, если количество патеров пересчитать на одно посадочное место?

- Откуда бы интересно такие познания?

- Один знакомый выкрест из катакомбной церкви рассказал.

- Ну-ну, - сказал судья. - С Боингом сравнивать не пытались?

- Шо сравнивать?

- Количество пассажиров на один унитаз? Не пытались, нет? Сравните, и вы новым взглядом посмотрите на здешние коммунальные квартиры. Продолжайте ваши показания и, пожалуйста, я вас очень прошу, не отвлекайтесь за ради бога на никому ненужные детали.

- Постараюсь, хотя и не обещаю, - сказал Сева и продолжил: - И опять, гражданин судья...

- Ваша честь, - поправил его судья.

- Да кто же спорит? - удивился Сева. - Конечно, ваша. Я на вашу честь, гражданин судья, не покушаюсь.

- Продолжайте, - тихо сказал блюститель закона.

- И опять я пришёл к тестю и опять попросил исполнить свои обещания. Он разнервничался. Сказал, шо ничего не обещал. "Моя хата с краю, ничего не знаю". - Тю, сказал я ему, а где же моя хата?

И тогда у меня забрали Розочку и выгнали из коммунальной квартиры, как Адама из Раю.

В общем, жизнь началась - хоть в гроб ложись, хоть караул кричи...

- И что же вы выбрали? - полюбопытствовал судья.

- Не вы, а "ви", - сказал Сева.

- Что "ви"?

- Ви, как не родной, честное слово! Правильно "ви", а не "вы".

- Пусть будет "ви", - вздохнул судья. - Рассказывайте дальше.

- Я тоже, знаете ли, не лыком вышит, и у меня свои заморочки, и я честно признаю, шо ставил палки у колёса собственному тестю, но для чего я это делал? Только для того, шобы они, колёса, вертелись. А без палки, гражданин судья, ни одна блядь крутиться не будет. Это суровая проза жизни, и я...

Зал зашумел, забурлил - не весь, конечно, но женская его половина, а одна дамочка с явно выраженными эмансипированными намерениями и криками: "Шо ты сказал? шо ты сказал?" стала отчаянно пробиваться к Севе.

Всеволод попытался было заблаговременно приостановить её угрожающее перемещение. "К вам, мадам, это не относится, - сказал он. - Я исключительно за колёса... Люди, покупайте шины марки "Бриджстоун"! - закричал он, ещё на что-то надеясь...

Куда там! Дамочка приблизилась к нему и начала мутузить Севу увесистой сумкой.

Типа пращи была сумочка. Время от времени из неё вылетали метательные предметы, не предназначенные для этой цели, но летевшие прямо в цель: пудреница, айфон с посвятительной надписью "Симе от Сёмы", связка ключей... В продолговатом предмете, угодившем несчастному в лоб, злопыхатели усмотрели вибратор, изготовленный на местном заводе детских заводных игрушек...

- Мадам, ну зачем вы так... мадам... мадам... - говорил Всеволод, старательно уклоняясь от летящих предметов.

Наконец общими усилиями разбушевавшуюся гражданку утихомирили. Опять-таки общими усилиями собрали разлетевшиеся по залу вышеперечисленные и не учтенные в списке предметы, среди которых были обнаружены интереснейшие экземпляры, например, противозачаточный колпачок в прозрачной целлулоидной коробочке. Её Всеволод вытащил из бокового кармана своей замшевой куртки.

- Мадам, это ваше? - спросил он учтиво, не получив однако вразумительного ответа на свой вопрос. Колпачок, тем не менее, передавая из рук в руки и с любопытством рассматривая и его, и мадам, вернули хозяйке.

Судья продолжил заседание, пригрозив очистить зал, если что-нибудь подобное повториться вновь, и Всеволод продолжил свой рассказ:

- И пошёл я по родственникам моей бывшей жены, настаивая на том, шобы они исполнили свои преднамеренные обещания. Первый, к кому я пожаловал, был дядя Аарон, да-да-да - тот самый Аарон, который услышав на спектакле сакраментальный вопрос принца датского, закричал: "Таки быть!"

- Короче, - сказал судья. - "В смысле?" - Пропустите этот эпизод и продолжайте дальше. - "Э-э, нет, ничего не получится. Я и сам с удовольствием пропустил бы его в своей жизни, да разве ж можно?"

- Хорошо, - сказал судья примирительно. - Излагайте.

Как умный человек, он с большим удовольствием слушал истца, но опять-таки, как умный человек, вида не показывал.

- Так вот, на вопрос "Быть али не быть" дядя Аарон ответил пронзительным воплем, причём повторил его неоднократно. Его попытались было утихомирить - он начал кричать во всю мочь. Его попытались вывести из зала - он брыкался и плевал на окружающих. За день, вернее за вечер он стал знаменитым. Его называли Аароном Такибыть и, как на Дюка Ришелье, указывали пальцем...

- Ну и что? - спросила его милость.

- Как - шо? - удивился Сева. - Разве не интересно?

- Интересно, - сказал судья, - но какое это имеет отношение к нашему процессу?

- Прямое... Дядя Аарон опять предложил мне картины Шагала, и, когда я согласился их принять, принёс мне две репродукции.

Судья захохотал.

- Вырванные из журнала "Огонёк"?

- Если бы! Такие картинки на Привозе в кулёчки заворачивают и семечки продают...

Потом я встретился с дядей Мишей, когда он приехал из сумрачного Нью-Йорка. Теперь его зовут анкл Мозес. Так вот этот анкл заявил, шо квартира на Брайтон-Бич, которую он мне обещал, долгое время находилась в залоге, но теперь списана по долгам - по его долгам...

"Дядя Миша, анкл Мозес - охренеть можно! - думал судья, слушая Севу. - В какой стране я живу? И в какой стране будут жить мои дети? Бедный мужик! Уеду к Бениной матери!"

- Кстати о дяде Бене, - словно прочитав его мысли, сказал Сева. - Этот Беня не так прост, как кажется. Едва я с ним познакомился, как он тут же заявил мне, что он банкир. Я, говорит, "Ва-банк" держу...

- Какой банк? - не понял судья. - "Ва-банк". - А что есть такой банк? - "Ну, разумеется, есть, если он его держит". - Это Беня? - "Он". - А его мама? - "А причём здесь его мама?" - Ну вы же сами сказали - Беня и Бенина мать". - Ничего подобного я не говорил. Я, если вы заметили, не ругаюсь. Я вообще не прибегаю к этому приёму". - Какому приёму? - "Лексическому. Матерному то есть"...

Судья посмотрел на секретаря, спросил:

- Была мама?

- Не было, - ответила очаровательная Зоечка.

- Ну не было - так не было, - вздохнул судья. - Продолжайте, пожалуйста.

- А шо продолжать? Не был банкиром этот Беня. - "А кем был?" - Картёжником. - "Понятно", - сказал судья.

- Да ничего вам не понятно! - вскричал Всеволод. - Он был не только картёжником, он был прохвостом, по сравнению с которым Великий Комбинатор просто лох или лях - невелика разница. "Вот, говорит, напримьер, есть у тебя десять тысяч долларов..." - Но у меня нет десяти тысячи долларов! - "Так ведь когда-нибудь будут!" - Ви думаете? - "Это ты думай, говорит Беня, а мне незачем - я своё уже надумал. Ну, хорошо, а сто долларов у тебя есть?" - Сто долларов есть. - "Отлично. И нужно тебе перевести эти доллары в еврейский город Нью-Йорк..." - Зачем? - "Ну, к примьеру, говорит". - А на хрена мне сдался еврейский город Нью-Йорк, если я должен перевести туда свои последние гроши?! Да ещё и премьеру! Там, кстати, президент..."

Судья рассмеялся и заинтересованно спросил: "А дальше что?"

- А дальше ещё интереснее. Вот потому, говорит Беня, у тебя и денег нет. Делать деньги и делать им ноги - две большие разницы. Не каждая Соня это понимает. Слушай сюда и молчи - хоть раз в жизни выслушай умного человека. Звонишь ты Моне в еврейский город Нью-Йорк и спрашиваешь: "Моня, тебе нужны сто долларов в нашем городе из жемчуга?" Моня отвечает: нужны. А мне нужны эти деньги в Нью-Йорке, говоришь ты. Кому вручить твои деньги здесь? - "Тёте Розе, - отвечает Моня. - А кому передать твои сто долларов в еврейском городе Нью-Йорке?" Ты говоришь кому - и дело в шляпе. И никому ви ни цента не должны - ни банкам, ни государствам. Ни-ко-му. Деньги как были ваши, так и остались. Понял? А шо ты молчишь, как тазик, который уполномочен заявить?

- Вы же сами сказали - молчи и слушай. Вот я и слушаю вашу ахинею. - "Почему ахинею?" - обиделся Беня. - Да потому шо никакого Мони у меня в еврейском городе Нью-Йорке нету. И вообще никого и ничего - ни тама, ни здесь. - "Так у тебя и счёта нет в иностранном банке?" - Нету, говорю. - "Да зачем же ты живёшь на белом свете, если у тебя ни счёта, ни родственников в прекрасном еврейском городе Нью-Йорке?"

И я подумал: а ведь он прав! Зачем мне жить на белом свете, зря небо коптить, если мне наобещали у три короба - и кинули, как последнего лоха. Или ляха. Сел - и написал сначала претензию, а потом и исковое заявление.

- У вас всё?

Сева подумал и сказал:

- Могу ещё о тёте Розе рассказать - она тоже много чего наобещала. О дяде Изе - "Изя с маслом" называют его родственники... О Циле...

- Это о какой Циле? Мадам Циперович?

- Она уже в третьем поколении мадам Циперович. И ещё будет...

- Достаточно, - сказал судья. - Более чем достаточно!

- Об Абраме Яковлевиче могу рассказать, о Зосе Изяславской, о её брате Пине Гофмане, внуке короля подтяжек...

- Всё, всё, всё, - сказал судья. - Ваши претензии мне понятны. Вот если б у вас были документы - брачный договор, напримьер, или контракт. А так... Ладно, садитесь. Слово представляется ответчику К.

Лев Соломонович вскочил и закричал с места:

- Забудьте всё, шо сказал этот потц! Слухайте сюда...

После Льва Соломоновича выступили Борька Цыц и его мамаша Ша, Аарон Такибыть, Нёма, Беня...

Циля Циперович ждала своей очереди. Ей было что сказать. Говорить кратко она не умела - не учат этому в учебных заведениях и синагогах.

Судебный процесс обещался быть долгим...