# Опасное поручение. Глава 3

Виталий Васильевич Кулак

Глава третья


Когда Елена Старосельская ушла, я принялся читать письма её отца. Их было три. Написаны они были ровным, красивым почерком, поэтому прочел я их довольно быстро. Ничего особо интересного в них не оказалось: речь шла об обычных семейных делах. Правда, несколько раз упоминался Белевцов, жених Елены, но говорилось о нем во вполне благожелательном тоне. Если покончивший с собой действительный статский советник и испытывал неприязнь к жениху своей дочери, то по письмам это абсолютно не чувствовалось.

Отложив письма на край стола, я откинулся на стуле и стал размышлять о том, что теперь следует делать. Вскоре я составил план своих действий, после чего позвал Кондрата, чтобы отдать ему некоторые приказания. Слуга находился, как всегда, в передней моей трактирной квартиры, занимаясь какими-то своими делами. В одной половине передней он устроил небольшую мастерскую, отгородив её ширмой от остальной части своего помещения. В результате у него получилась крошечная мастерская, где он занимался починкой пистолетов, а иногда и ружей. Когда у Кондрата возникала необходимость в токарном станке, он ходил в мастерские, где у него появилось несколько приятелей. Я не возражал против таких отлучек.

После разорения и отставки я потерял источники дохода, и был вынужден влачить наибеднейшее существование. Время от времени мне получалось оказывать кое-какие услуги людям, попавшим в затруднительное положение. Обычно это были опасные поручения, но рисковать жизнью я привык в армии. За это неплохо платили, но почти все деньги мне приходилось отдавать по старым долгам. Вот и с тремя тысячами рублей ассигнациями, полученных от Староселской, мне предстояло расстаться.

- Кондрат! - крикнул я.

Он появился через минуту, вытирая руки тряпкой.

- Что случилось, Владимир Сергеевич? - Кондрат обращался ко мне уважительно, но и немного вольно. Впрочем, я был даже рад этому, ведь он уже давно был моим единственным помощником, который, к тому же несколько раз спас мне жизнь. Поэтому я прощал ему некоторую вольность. Ему шел тридцать шестой год, т.е. он был ненамного старше меня, зато житейской мудрости, у него хватало на нас двоих.

- Завтра мы едем в Кострому. Ненадолго, дня на два-три, может на неделю. Не думаю, что мы там пробудем дольше. Поедем на вольных, так что вели, братец, трактирщику подготовить карету на утро, а сам найми ямщика с лошадьми. Да хоть твоего знакомца Якова Беспалого найми. Когда вернешься - собери мои чемоданы.

Слуга поклонился, и хотел уже выйти из комнаты, но я его остановил.

- Постой, попроси внизу обед для меня. Пусть дадут свежих щей, кашу. И биток позажаристей. Да не забудь пирожки!

Меня вдруг охватил сильный голод. Трактирная квартира с одной комнатой и передней, со столом и стиркой белья стоила мне ежемесячно двадцать пять рублей. В принципе, вполне приемлемая сумма, но вот кормили в Дягтеревском трактире не очень хорошо. Заведение Дягтерева посещали для того, чтобы пить, а не есть. Его основные клиенты - мелкие чиновники, торговцы и купцы, имевшие привычку заключать сделки "под водку". Захаживали в него также разные "темные личности", как называл их Кондрат. Среди них были и те, кто имел проблемы с законом. Впрочем, они несли деньги в Дягтеревский трактир, поэтому хозяин их привечал.

Конечно, поесть у Дягтерева можно было вполне прилично, но мне приходилось экономить. Даже получив деньги от фрейлины Великой княгини, я не стал устраивать пирушку, хотя ещё пару лет назад поступил бы как раз наоборот. Поэтому я и попросил Кондрата взять стандартный обед. А ведь хотелось побаловать себя московской соляночкой с осетринкой, холодным поросенком под хреном с гречневой кашей, скобленкой с мясом и грибами на сковородочке, семгочкой, севрюгой, копченой бужениной с чесноком, отварной телятиной, расстегаями и всем тем, что ещё могут придумать хлебосольные московские повара. И всё это под маленький графинчик холодной водки и канапе с черной паюсной икрой.

Однако, решив ехать в Кострому на "вольных", а не на "почтовых", я не экономил. Кто-то скажет, что почтовые гораздо дешевле вольных, и я с этим спорить не буду, так как полностью согласен. Зато когда сам нанимаешь ямщика, то избегаешь нервотрепки и длительного ожидания на почтовых станциях, что характерно для государственных перевозок. Кроме того, мне

приходилось торопиться, ведь с каждым днем, как говорил когда-то давно мой друг немец Карл Георгиевич Кесслер, следов преступления, если оно имело место быть, остается всё меньше и меньше.

С доктором Карлом Кесслером я познакомился случайно несколько лет назад в Петербурге, где он помогал полиции, давая заключения о смерти того или иного человека, характере ран и так далее. Карл Георгиевич часто рассказывал мне случаи из своей практики, и даже давал наглядные уроки, которые, впрочем, я тогда воспринимал в шутку.

"Вам, молодой человек, - говорил Кесслер с ярко выраженным немецким акцентом, - нужно не саблей размахивать и не на коне скакать, а учиться. У вас есть определенный талант к этому. России нужны ученые люди, специалисты, а не солдаты. Понимаете меня, поручик?"

Тогда я этого не понимал. Только теперь, когда на дворе уже 1809 год, я понял, о чем говорил этот немец. К сожалению, он уже три года жил в Германии. Главное, чтобы с ним ничего не случилось, ведь немецкие земли, как и всю Европу, продолжают сотрясать кровопролитные войны. Ему следовало остаться в Петербурге, а не ехать к дочке во Франкфурт-на-Майне.


***


После обеда я открыл пошире окно, достал пеньковую трубку, набил её турецким табаком, раскурил, и присел за стол, коротая время в ожидании возвращения Кондрата. Я пытался обдумать поручение фрейлины Великой княгини, но это у меня не получалась. А виноваты были её очаровательное лицо, карие глаза и прекрасная фигура, надолго оставшиеся в моей памяти. Даже душистый турецкий табак не смог перебить запах её французских духов: в комнате чувствовался какой-то древесно-фруктовый аромат.

- Черт бы побрал всё это, - проворчал я. - Её духи кружат голову сильней, чем хорошая трубка с турецким табаком.

Не известно куда бы занесли меня мысли, но тут вернулся Кондрат, и я принялся вместе с ним готовиться к поездке. С собой я решил взять два чемодана, справедливо рассудив, что много вещей мне не понадобиться. Но слуга имел другое мнение на этот счет: он принялся набивать сундук очень нужными, по его мнению, в путешествии вещами и предметами.

На дно сундука он уложил лядунку, мой старый кавалерийский патронташ, маленький бочонок с порохом, какие-то инструменты и, представляете, пару новейших кремниевых пистолетов, которые только несколько месяцев назад начали делать сестрорецкие оружейники. Эти пистолеты ещё даже в российской армии не приняли на вооружение, а Кондрат, какими-то только ему известными путями, уже сумел их раздобыть. Как к нему в руки они попали - я знать совершенно не желал.

- Неплохие пистолетики, батюшка, неплохие, - сказал он, когда мы принялись их чистить после первой стрельбы. - Для офицеров сойдут. Вот только мне больше немецкие, ну или английские пистолеты нравятся. Но наши тоже вроде неплохие. Нужно пробовать. Верно говорю, Владимир Сергеевич?

Похоже, поездкой в Кострому Кондрат решил воспользоваться, чтобы провести, так сказать, полевые испытания этих пистолетов. Я возражать не стал, хотя слуга, видимо, ожидал обратное: он, когда укладывал пистолеты, несколько раз с беспокойством взглянул на меня. Но когда он принес откуда-то из своей передней старую кирасу и с невозмутимым видом положил её в сундук, я не выдержал.

- Это уже ни в какие ворота не лезет. Зачем ты её берешь? А ну ка вынимай эту железяку! Ещё чего вздумал!

Кондрат выпрямился и встал во весь свой гренадерский рост перед сундуком, защищая уложенное в него имущество. Можно было подумать, что он охранял царскую казну, а не сундук с железками.

- Пусть лежит, Владимир Сергеевич. Не помешает. Кираска то хорошая, французская. Её, поди, какой-нибудь офицерик из кирасир носил. Надежная вещь!

Эта кираса действительно была французской. Кондрат её раздобыл ещё в 1805 году во время отступления нашей армии из Австрии в Россию после неудачного сражения под Аустерлицем с войском Наполеона. Слуга мой с тех пор всегда таскал её с собой, уговаривая меня надевать её при малейшем намеке на опасность.

"Матушка ваша, Вера Павловна, велела беречь вас, в чем я ей обещал и крестился при том, - твердил он каждый раз в таких случаях. - Вот я и берегу вас, Владимир Сергеевич. Делайте что хотите, а не отстану от вас, пока не наденете кираску".

Но как я, тогда ещё гусарский офицер, мог носить эту кирасу? Совершенно невозможно. Меня просто не поняли бы товарищи-офицеры. Впрочем, иногда Кондрат был таким настойчивым, что в некоторых случаях, когда дело не касалось службы, но было опасным, мне приходилось соглашаться на его уговоры.

- Ладно. Делай что хочешь, - я устало махнул рукой. Спорить с ним иногда было просто бесполезно.

- Покорно благодарю, Владимир Сергеевич. Всё ж какая-никакая, а защита вам будет.

- Ты бы ещё ружье с собой взял.

Кондрат остановился. Похоже, эта идея раньше ему в голову не приходила, и он не мог понять почему. Через несколько секунд он объявил:

- Нет, ружье не возьмем. Слишком приметное оно. А вот ваш мушкетон гусарский нужно обязательно захватить. Пожалуйста, Владимир Сергеевич, Христом Богом прошу. Только мушкетон! Ну и сабельку ещё вашу.

В передней Кондрат хранил, как я уже говорил, много самых разных вещей. Были там у него спрятаны под кроватью русское драгунское ружье, к которому можно в случае особой нужды примкнуть штык, и кавалерийский тромблон, то есть короткий мушкетон, большого калибра, стреляющий картечью и производящий на коротких расстояниях разрушающее действие на всё живое. Не знаю, зачем он до сих пор хранил это железо, ведь оно подходит для армейской службы, но никак не для гражданской жизни. В отставку я ушел осенью 1807 года, и с тех пор ни разу не прикасался ко всему этому оружию. Исключение - сабля, моя любимая гусарская сабля в деревянных, обтянутых кожей ножнах с металлическими прорезными накладками. Она и в отставке несколько раз меня выручала.

- Ты что же, дурак, думаешь, мы в поход идем? - я встал перед Кондратом с намерением прекратить его безобразия. - Мы просто едем в Кострому. По делу! Понимаешь ты это или нет?

Однако, он опять проявил врожденное некоторым русским крестьянам упрямство:

- Знаем мы эти ваши дела, Владимир Сергеевич. Береженого, как говорится, Бог бережет. Вон сколько на дорогах лихих людей развелось. Яков сегодня сказывал, что под Ярославлем банда молодцов появилась - всех проезжих грабят, что купцов, что дворян. Никого не милуют. Никого в живых не оставляют. Всех, ироды, убивают. Поэтому не серчайте, а мушкетон и сабельку нужно захватить с собой.

- Ты бы меньше слушал сказки своего Якова! Нашел чему верить - россказням ямщика!

Кондрат начал говорить, о том, что, мол, ямщики, особенно Яков, зря чесать языками не будут, и что им можно верить. Тем более, если "дело касаемо дорог", но я уже перестал его слушать, отдавшись на волю судьбы. Горбатого могила исправит. Я лег на кровать и принялся читать старый номер "Вестника Европы".

Отставка и уединенная жизнь, которую я вел вот уже почти два года, имели свои преимущества. Например, начинаешь читать. Жизнь гусарского офицера абсолютно не способствует чтению. Приходится читать уставы и изредка - газеты, а вот для книг времени совершенно нет. С культурой в гвардейской кавалерии знакомишься разве что в театрах, да на балах. Теперь же у меня времени свободного много. Чем его занять? Только чтением. Вот и привык я в последнее время к книгам, журналам, русским и иностранным газетам. Благодаря этому чувствуешь себя не слишком одиноко, не слишком оторванным от жизни.

Кондрат тоже иногда читал газеты и журналы, так как обучен грамоте. Моя матушка в своем имении когда-то организовала школу для крепостных детей: вот почему мой слуга грамотен. Правда, грамотность не всегда ему на пользу. У него после прочтения газеты или журнала всегда появляется много вопросов, ответы на которые лучше не знать.

День оказался очень длинным. Время всегда тянется долго в преддверии какого-нибудь важного события. Весь день я думал о фрейлине Великой княгини и о поручении, которое она мне дала.