# Сборник рассказов

Вячеслав Анатольевич Ледовский

Сборник рассказов, светлые силы

Силы светлые

1. Реставратор

2. Нереида из созвездия Рыб

3. Право выбора

4. Новогодняя сказка

5. Самое главное

6. Красное на черном

7. Последний довод

8. Волшебник

9. Один плюс...

10. Ведьма в большом городе

11. Сансара

12. Нас не оставят в беде

13. Вернуться и вернуть

14. Из тени в свет...

15. Мастер по дереву

16. Из тени в свет...

17. Колченогая птица удачи

18. Танцующие города


Реставратор

Вячеслав Ледовский


Фрагмент к фрагменту, кусочек к прорехе, заплатка к просвету....

В студии пахло летним курортным вечером. Той его порой, когда солнце уже скрылось за каменистыми кряжами, обнимающими льнущий к теплому заливу маленький городок. И соленый морской ветерок смешивается с запахом отходящей от дневного пекла листвы выстроившихся вдоль набережной кипарисов. Нацелившиеся на гостя с полок объективы раритетных, советских времен фотоаппаратов еще больше напоминали о той беззаботной эпохе: двух-трех неделях безмятежного отдыха на раскаленном песке, с мамой, сестрой и папой...

Который сейчас умирал от рака легких в маленькой комнате онкологической больницы, рядом с двумя столь же безнадежными стариками. И последний шанс его спасти, возможно, находился здесь, в этой комнате. Адрес которой сообщили по большому секрету люди, которым майор ОБЭП Олег Смирнов верил. Друзья его отца по его прежней службе в КГБ и ФСБ. Почему они сами не занялись этим делом, тоже понятно. Не их специфика...

- Вопрос в цене, - Олег пристально глянул в глаза хозяина комнаты. Несомненно, русского или по крайней мере европейца, но тем не менее внешне больше всего похожего на Конфуция со старых китайских гравюр. А если закрыть глаза, то казалось, что в комнате рядом с тобой находится огромное, заполняющее чуть ли не всю ее пушистое и бесконечно доброе существо. К которому хотелось прильнуть и забыться в баюкающем ощущении безопасности, неизбежности хороших окончаний всех и всяческих дел. Впрочем, умение производить приятное впечатление - это профессиональная черта всех мошенников.

- Знаете, Егор Петрович, мы уже очень много денег потратили. На лечение отца, - нужды в этом уточнении не было, но Смирнов все же не удержался. - Но если оплата по факту... выздоровления, то мы займем, сколько надо. А сколько надо?

"Как здесь хорошо и уютно", - подумал Олег. "Словно в другом мире находишься". Там, за дверью по шумному в любое время проспекту с оставшимся от СССР названием "Красноярский рабочий" грохотали трамваи, неслись по своим делам озабоченные горожане с вечно угрюмыми лицами, ждала опергруппа. А здесь ... словно убежище вне времен, тревог и стремлений. И запах курортного лета. То ли от ароматизатора в кондиционере, то ли еще по какой, но абсолютно неважной здесь и сейчас причине.

- Деньги только вперед, - разрушил идиллию Конфуций. Меланхолично добавил ,- причем я беру только за свою прямую работу. Реставрацию. Да и то, если фото подходящее. А повлияет это на чье-то здоровье или нет, это дело не мое...

- То есть, я отдаю вам деньги - и никакой гарантии? - срывающимся голосом переспросил Олег. Изнутри стал нарастать холодный ком отчаяния и безнадеги. Все понятно. Надо фиксировать ситуацию. Очередной обман, бессовестная "разводка" для семей, теряющих близких. Все же решил дать шанс хозяину, цепко глянул в карие глаза фотографа. - И вам что... совсем не стыдно за такое?

- А почему мне должно быть совестно? - удивился Конфуций, - вы платите за работу. Реставрацию фотографий. Я ее добросовестно делаю. Вот и все...

- А как же исцеления людей, про которые мне рассказывали? Я ведь и сам таких вроде видел. Общался с теми, кто здесь побывал. Если меня не обманывали.

- Вас не обманули. Но я не занимаюсь лечебной практикой, - развел руки фотограф, - это ведь дело такое. Без лицензии - подсудное. Я только реставрирую старые снимки. А если при этом изображенный на них человек выздоравливает - это абсолютно не мое дело. Сопутствующий и неожиданный эффект, так сказать. На всякий случай уточню - срабатывающий практически всегда. Приятный, конечно. Но при этом я беру на себя ответственность только за качество реставрации. Все остальное - это не ко мне.

- Хорошо устроились, - съязвил Олег. - деньги взяли, и в кусты. Кстати, сколько? Если бы я все - же согласился? Если что - у меня с собой полсотни...

Свернутые в трубку, стянутые резинкой и должным образом помеченные десяток "красненьких" лежали во внутреннем кармане. Рядом с удостоверением и записывающим разговор диктофоном. Вдобавок все фиксировала спрятанная в наплечной сумке видеокамера.

- Ну, - Конфуций придвинул кресло к компу, аккуратно присел, довернул к себе монитор. Щелкнул по клавишам, вгляделся в таблицу. - Вот, можете посмотреть, текущие цены. Пятьдесят тысяч - это только за ребенка до 15 лет. Дальше - каждый год добавляет десятку. То есть, для сорокалетнего стоимость - триста тысяч. За фотосессию в десять снимков.

- Моему папе шестьдесять... То есть мне нужно заплатить полмиллиона? - таких денег у семьи Олега не было. Разве что взять кредит под залог квартиры. Но он все же добавил, - Я готов заплатить эту сумму. Но только после того, как папа выздоровеет. А полсотни дам авансом сразу, прямо сейчас.

Грустно добавил, готовясь к неминуемой торговле, выжиманию своего кошелька насухо. - Могу написать расписку, что я вам должен деньги, если отец поправится... или гарантировать как-то иначе...

- Причем тут выздоровление вашего отца? - Конфуций, похоже, обиделся всерьез. - Это цена фотосессии. Новой, на которую он потом придет. Если захочет. А за первую реставрацию с нового клиента я беру только тысячу рублей. И все.

- И что,в результате мой папа поправится? - Смирнов искоса глянул на фотографа. Вытащил свернутые в трубку пятитысячные банкноты, вглядываясь в собеседника, повертел ими между пальцами,

- Я откуда знаю, молодой человек, - теперь Конфуций стал злиться. - Я беру деньги только за реставрацию старых фотографий. Причем исключительно нецифровых. И это - тысяча рублей за штуку. Потому уберите .. все остальное, потом пригодится. Потому как если вашему папе понадобиться вторая... реставрация, на нее нужно приходить только с моим фото. Сделать которое стоит полмиллиона. Но это уже ваше дело - платить или не платить. С чужим фото я второй раз не принимаю..

Олег шагнул к фотографу. С минуту, не отрываясь и почти не моргая, смотрел ему в глаза. Потом растянул губы в улыбке.

- Ну, тысяча рублей это вообще - не проблема... Ради бога.

Вытащил из наплечной сумки конверт с фото, вложил в него зеленую банкноту с изображением памятника Ярославу Мудрому. Аккуратно положил на стол. Прошагал к выходу. Глянул от порога. - Я очень надеюсь, что мы сюда вернемся. Вместе с отцом.

- А как же, - Конфуций вытащил снимок, на вытянутой руке, прищурившись, стал его рассматривать. Ответно улыбнулся. - Приходите. Ко мне всегда возвращаются. Чек держите, порядок есть порядок...

**

Коллеги Смирнова встретили его на крыльце.

- Ну что, берем этого жука? - хищно спросил Игорь Ким, перешедший в отдел по борьбе с экономическими преступлениями всего месяц назад и еще не пресытившийся работой.

- Скользкий, тут без вариантов, - отрешенно отмахнулся Олег. Диктофонную запись прослушали в автомобиле, тут же пришли к выводу, что судебной перспективы такое дело не имеет. Разработку "Студия "Фотоярск" можно было смело сдавать в архив. Ладно, хоть времени на нее немного потратили.

- А вообще, удачно устроился, - угрюмо резюмировал Ким. - ну, понятно, что кто-то из больных все равно выздоровеет. И тогда его родственники заплатят бешеные деньги за фотосессию, да еще и дополнительную рекламу ему устроят. Но привлечь за такое невозможно. Черт с ним, выскользнул на этом - попадется на чем другом. Бог шельму метит.

- Вообще говоря, видит, - меланхолично поправил Олег. - Поехали. Мне еще к отцу надо заглянуть. Не знаю, сколько ему еще осталось. Врачи говорят - каждая встреча может быть последней... Ладно, сюда все же не зря съездили. Отрицательный результат - тоже результат. Ну, и фото отца отреставрируют, тоже не лишнее. Может, как раз для памятника и сгодится.

**

Посетителя Егор Петрович проводил взглядом не очень доброжелательным. Какой-то он был... Не из тех, кто приходит за честной помощью, а с неким вторым дном. А может, и червоточиной. Но зато фото... Оно было ПРАВИЛЬНЫМ. Изображенный на ней человек явно нуждался в поддержке. Причем срочной. Такой, что все остальное, как говаривал дед фотографа, ведун из Нойдалы, последнего прибежища вепсских колдунов, "треба отложить".

- Потерпи, дорогой, сейчас все сделаем, - стал уговаривать изображение мужчины в белой рубашке и штанах рестарватор. Подумал "Здесь ему лет сорок. Фоном - набережная и кипарисы. Это где-то между Крымом и Адлером" .

Отсканировал фото. Вывел изображение на монитор. С полминуты подумал, кого взять донором.

- Ниночка, - решил фотограф. - абхазская серия. Почти те же места, потому оно лучше и сработает.

Двоюродная племянница погибла три года в автокатастрофе, но снимков ее было более чем достаточно. А жизнелюбием на них двадцатилетняя Ниночка лучилась так, что казалось, будто фотографии ее светятся даже в сумраке.

- Тебе, милая, уже все равно, а людям ты поможешь, - прошептал Егор Петрович, копируя участок блузки девушки и перенося его на рубашку мужчины, - вот у мужчины что-то явно с легкими, вот сейчас мы их и подлатаем. Как новенькие станут. Если что в следующий раз не выдержит и подведет, так это уже точно не они.

За монитором хозяин студии просидел до шести утра, и к рассвету вывел на печать отрестраврованную фотографию. А в двух десятках километрах от него больной впервые провел ночь без кашля. Проснулся, не удивив, а ошеломив медиков явной тенденцией к выздоровлению. Ободрил примером врачебного чуда своих соседей по палате, уже считавших его первым и очень скорым кандидатом в морг. Обрадовал заглянувшего на следующий день сына...

Впоследствие Олег так и не решился потратить полмиллиона рублей на фотографирование отца. Который умер во сне от инсульта через полтора десятка лет после этой весны. Хотя за отреставрированным фото Смирнов-младший зашел, и обещался обязательно появиться еще раз. Впрочем, Егор Петрович на неявку не обиделся. Ему было все равно, приходят ли к нему выздоровевшие пациенты на дорогущие сессии. Фотографировать Конфуций не любил. Потому и назначал за эти услуги запредельные цены. А вот реставрировать обожал и предпочитал тратить на это все свое время. Фрагмент к фрагменту, кусочек к прорехе, заплатка к просвету....


Нереида из созвездия Рыб

Вячеслав Ледовский


Вода в Серебрянке была ласковой и теплой. Словно молоко из подойника, когда оно еще не остыло и даже пахнет свежими травами и чуть-чуть сладковато, - мамиными руками, только что отдоившими Зорьку. Клочья тумана накрывали встречно парящую ленивую речную гладь рваным, в прорехах одеялом. Река дремала под ним. Течения почти не было. И в глубине тоже все спало. Рыбы, лягушки, головастики, водоросли. Даже русалки. Говорят, они в речушке водились. Из тех девушек, что топились в омутах Серебрянки от безысходной любви. Или собственной дурости. Таких хватало - особенно в буйную весеннюю или тоскливую осеннюю пору.

И одна из кандидаток в этот печальный ковен сейчас вглядывалась в окутавшую водную гладь белесую пелену. Ждала своей судьбы. Павел ее не видел. Он был словно самолет, попавший в огромное облако. Слева, справа, впереди - на расстоянии двух гребков матово-зеркальная гладь, а дальше - все белым-бело. И вверху - также, будто пловец находился под огромным стеклянным фужером, спасавшим его от равнодушного тумана. Сбивавшем все ориентиры. Где берега, куда плыть? Зато ласковая вода обнимала, как мамины руки в ту пору, когда нет ничего милее, приятнее, безопаснее, чем прижиматься к самому родному в мире человеку. И также как в детстве, не хотелось покидать эти объятия. И особенно противно - возвращаться к той, что ждала на берегу. Изменнице, предавшей его любовь и доверие. Два года армейской службы - разве это много? Другие дожидаются... А эта? И пусть призналась, повинилась, раскаялась в минутной слабости. Что это меняет? Брезгливость и неприязнь как появились, так никуда и не исчезли. Хотя и заглядывала она в глаза, как щенок, признававший право хозяина казнить, пусть даже лютой смертью, но всем своим видом моливший о милости и готовности принять любое наказание. Кроме самого справедливого и заслуженного. Изгнания.

- Вот пусть и остается с тем, что сама себе накопала, - ожесточился Павел. - Пресмыкается перед этим городским залеткой. Или кем другим. Не хочу ее больше видеть...

Ориентируясь на интуицию, доплыл до поворота, вдобавок к туману скрывшему его от девушки. Неслышно вышел на берег. В одних плавках дошел до дома. Собрался и через час на попутке уехал из родного поселка для того, чтобы никогда в него не возвращаться.

**

От Таллинна до Хельсинки девяносто километров. В одиночку даже такому умелому пловцу, как Мария, это расстояние не осилить. Особенно зимой, когда вода чуть теплее точки замерзания, а с неба валит крупными хлопьями вьюга. Плывешь, отгребая попадающие под руки льдинки да сдувая со лба прилипающие снежинки, и гадаешь - сколько бы смогла продержаться, если бы на все эту радость попала одна - да еще без поддержки и страховки. Час - если повезет, чуть больше - и пойдешь ко дну кормить местную рыбешку. Но вот целой бригадой "моржей", сменяя друг друга, - совсем другое дело. Лишь бы шторма не было. Тогда как раз в отведенные регламентом сутки эстафета и укладывается. Лучше бы, конечно, быстрее. Обогнать те команды, кто плыли год или два назад, поставить новый рекорд скорости - оно тоже не лишнее.

Но главное - все же не это. Основное - это преодоление себя. Как в далекой юности, на речке близ родного дома, что научила терпеть, превозмогать и полной мерой платить за все содеянное. Тогда, после ожидания длиною в вечность, за которое веру в любовь сменила надежда на прощение или хотя бы недолгое, "на подумать" прощание ... а те - отчаяние и глухая тоска, Маша на затекших, ставших каменными ногах добрела до деревни. Пряча взор от любопытных, жалеющих или равнодушных взглядов, узнала, что Павел Никин уехал. И больше не хочет ее видеть. Никогда. Тут же вернулась на их последний берег. И как была, в легком ситцевом платьишке и косынке, зашла в воду. Доплыла до омута под плакучей ивой на другом берегу. Расслабилась. Последний раз посмотрела на бесстрастное, затянутое предгрозовыми тучами небо. И стала погружаться в холодную безнадежную глубину.

Снизу ждала чернота, откуда тянуло ледяным холодом. А вверху осталось матовое белесое зеркало, за которым прошли все ее недолгие, ставшие бессмысленными семнадцать лет. Пустое зеркало, потому что если в жизни нет любви, то ему нечего отражать.

Тогда, четверть века назад, русалки ее не приняли. Не помогли утонуть. Не сковали ноги несущими смерть объятиями, что люди называют судорогами. Пальцы и ступни коснулись дна. Оттолкнулись от подавшегося, но все спружинившего ила. Выскользнули из обвивших лодыжки червеообразных водорослей. В нос хлынула затхлая придонная вода. И безумно захотелось жить. Вслед за любовью и русалками, тело тоже предало Марию. И вытолкнуло ее вверх. К выглянувшему сквозь прореху в облаках солнечному лучу.

На следующий день она повторила попытку. А потом еще раз. И еще. Ходила на речку до холодов, надеясь доплавать до поры, когда судорожная боль скует тело, лишив его возможности сопротивляться. Не получилось, даже когда до открытой воды приходилось добираться, ломая тонкую кромку льда у заберегов.

А затем Мария незаметно для себя втянулась в закаливание. Место, где раньше жили лишь любовь к Павлу да боль утраты, дополнила иная страсть. После холодных купаний тело было звонким, как в сказочном сне, в котором все сбывается, и если захочешь, то легко оторвешься от земли и вольной птицей взмоешь в небеса. Вслед за физическим здоровьем вернулся пусть не душевный покой, но осознание, что жизнь не кончилась. И, если так будет угодно Богу и судьбе, то Павлуша вернется к ней. Или она его вернет. Но для этого надо быть сильной. И жить, выстроив все так, чтобы добиться этого.

**

В моржевание Павла Семеновича втянула супруга. Ее высот - что в спорте, что в бизнесе Никину достичь так и не удалось. В их совместной фирме он остался "замом", причем не самым важным. Так, по хозяйственным и прочим не столь значимым делам. И в холодовом закаливании тоже не преуспел. Если жена ездила то на чемпионаты мира, то на преодоление очередного пролива - Кольского, Беринга или Ла-Манша, то Павел удовлетворялся недолгими заплывами. Зато такими, в которых восприятие происходящего находится на грани реального. Где-то близко к состоянию, когда, по замысловатым словам писавшего о моржах журналиста, "погружаешься в самые иррационально-метафизические аспекты собственного существования и его связи со Вселенной".

К примеру, по Енисею в сильные морозы, когда эта могучая сибирская река "парит". Туман стоит сплошной стеной, белесой мглой, скрывающей все и вся: высотные дома на другом берегу, закаменевшие от холода деревья на этом, огромный мост, нависающий над "моржовкой". Если даже просто отходишь на три шага в ледяную воду - теряешь все ориентиры. Любую связь с осточертевшей обыденностью. Кругом словно ватное одеяло, в котором глохнут звуки: и ворчание круглосуточно бодрствующего миллионного города, и звон курантов с находящейся в полукилометре ратуши, и даже рокот машин, проносящихся по близкому мосту. Причем в сорокаградусный мороз замерзает и само течение великой реки. Вода становится неподвижным стылым киселем. В котором невозможно понять, в какой стороне исток, где устье, куда плывешь. То ли уже на середину реки выгребаешь, то ли вдоль берега дрейфуешь.

В такую погоду "моржевать" не рекомендуется. В крайнем случае на берегу надо оставлять "страхующего", обладающего зычным голосом или милицейским свистком. А еще лучше, и парой спасжилетов. Но кто и когда у нас соблюдает установленные правила?

Никин, осторожно ступая по смерзшимся камням, по пояс зашел в Енисей. Прислушиваясь к себе, присел так, что вода коснулась губ. Привстал. Торс, руки и шея тут же стали покрываться корочкой льда. Но сердце не засбоило. А застучало ровнее и мощнее, разгоняя кровь по атакуемому холодом телу. Значит, можно и поплавать. По такой стуже и туману - лучше недолго и не теряя на реке ориентацию. Грузная фигура мужчины скрылась в опустившемся к поверхности облаке.

**

Тогда, четверть века назад, она пообещала Павлу, что никого другого в ее жизни больше не будет. Так оно и случилось. Долго Марьюшка ждала Павлушу. До полудня - на берегу. И потом еще долгие годы. Он за это время успел жениться и развестись. Разжиться небольшим бизнесом, квартирой и машиной. И пропить все, что имел. Опуститься до белой горячки, грозящей перейти в инвалидность. Тогда-то она к нему и приехала. Вроде бы для того, чтобы отдать забытые десяток лет назад у реки джинсы и рубашку. А на самом деле - чтобы спасти его. И самой спастись от гибельной тоски, что стала ее неизбывной спутницей на том дальнем берегу. Потому что они были созданы друг для друга, и для никого более. Несмотря ни на что. Собственные ошибки либо удары судьбы. Взаимное непонимание или обиды. Горести, болезни, богатство или нищету. Быть вместе, пока не разлучит смерть.

- А что дальше? Вот, если я умру первым? - как-то спросил Павел.

- Я в тот же день стану большой рыбой, - подумав, ответила Мария. - и уплыву в океан.

**

Эстафету начали утром при плюсовой температуре, синем небе и очень ярком солнце. Но к ночи над Балтикой закрутился снежный буран, накрывший последнюю часть пути к финскому берегу. Темную громаду базового судна скрывали огромные волны и круговерть падающих, словно умирающие звезды, и медленно тонущих белых хлопьев.

Мария махнула рукой врачу, вглядывающемуся в нее с сопровождающей шлюпки. Вытолкнулась, чтобы не захлебнуться соленой тяжелой невкусной водой, звонко крикнула: - Нормально, еще с четверть часа мои!

- А может, таки смену? А то даже мы тут что-то задубели... - даже не голос, а хрип с лодки.

И почти сразу: - Слушай, Мария Петровна, че то больше уже не можем, терпеть сил никаких нет... Давай мы быстренько до корабля, сменимся, а ты пока плыви!

- Вы с ума не сошли? Одну меня бросать?

- Да тут же рядом! Пара минут туда и назад! Тем более снегопад кончился, небо расчистилось, и тебя на воде хорошо видно! Мы быстренько!

Приняв ошеломленное молчание за согласие, запустили мотор и унеслись.

И осталась Мария одна-одинешенка в море, темном и холодном, как космос. Ни берегов не видно, ни корабля. Только метровые волны и огромные, сияющие запредельно ярким светом звезды. Да их отражения в антрацитово-черной, словно опрокинувшееся небо, воде...

**

Боль шарахнула, как электрический разряд, пронзила сердце ржавой арматуриной. В глаза полыхнуло молнией, руки стали непослушными, и тут же в ноги вцепилась глубина и потянула к себе. В рот и нос хлынула мерзлая вода. Мгновенно отрезвила. Никин вытолкнулся из ледяных объятий к поверхности, в спасительный ласковый туман, скрывавший близкий берег. Или это ему показалось, и на самом деле он терял сознание, погружаясь на дно? Все было не так, как минуту назад. Но подумать об этом не получалось. Туман скрывал склонившиеся к воде плакучие ивы, горестно поникшую под ними девичью фигурку. Но Павел знал - она там. Переживает, ждет его решения.

- Ладно, - определился Павел, - что произошло, того уже не изменить. Надо это забыть. И жить дальше.

Вразмашку, по-деревенски, заспешил к берегу, где его ждала Маша. Его Машенька, несмотря ни на что. Его судьба и любовь. Единственное, ради чего стоило жить на земле

**

- Да где же она?! Мария Петровна!! Никина!!!Только что вот была!! - с лодки заполошно вглядывались в наползающие один за другим морские валы, - да что же это такое? А .. вот! Нет... это что такое? Белуха??

- Да откуда в финском заливе дельфины? Ой, нет, точно... Голубовато-серое тело коснулось шлюпки. Тут же ушло на глубину и на запад. К проливу Зунда, где он обручил Балтийское море с огромной Атлантикой. Все дальше и дальше от опустевшего берега.


Право выбора

Вячеслав Ледовский


Для мужиков на рыбалке, службе или в отдыхе самое милое дело обсудить три главные темы. Причем, в отличие от работы и семьи, абсолютно от говорунов не зависящие. А именно: спорт, женщин и политику. Вот и в последнее, как для себя Сергей решил, дежурство без этого не обошлось.


- Какие они на хрен европейцы? - Петрович оскалил прокуренные до желтизны зубы. Коричневыми бульдожьими глазами вцепился в напарника. - Были бы настоящими "толерантами", давно бы тихо-мирно разошлись да разделились с теми, кто их на хрен посылает. Примерно как чехи со словаками в свое время. А остатком дружно бы вступили в еэс, нату и вообще куда хотят. А эти воюют, бузят. "Чужой земли не отдадим не пяди... железной дорогой", тьфу, "рукой загоним куда надо всех кого хотим". Вот именно потому для Европы оне и чужие. И никуда их не возьмут и не пустят. Потому как тест на евровменяемость не прошли.


- Ты сам-то когда где за Уралом-то хоть раз бывал? Не говоря уже о Донецке или Киеве... - подначил напарника Семенов, - судишь, о чем толком, может не знаешь...


Подначил не потому, что было интересно, какие родившийся в Чите и проживший всю сознательную жизнь на Сахалине старый чалдон будет приводить аргументы. А потому, что, когда человек горячится, да доказывает свою позицию, то энергия из него словно ключом бьет. Причем целенаправленно на того, кого требуется перетянуть на свою сторону. Заразить личной правотой обсуждаемого дела. А как можно заразить иначе, чем передать, а то и навязать собеседнику часть себя?


- Ты мне тут туда-сюда не пестри! Сам глянь, они и воюют-то по-русски! - охотно повелся на незамысловатую провокацию Петрович. Подпер морщинистую,


Новогодняя сказка

Вячеслав Ледовский


С моря на порт наползали айсберги, будто собираясь приступом взять берег и завалить его неумолимой, пахнущей мертвыми водорослями инертной массой, с треском орудийных залпов крошащейся на многотонные скалы.

Было так зябко, что очень хотелось заменить появляющееся на короткие светлые часы над самым горизонтом бледное солнышко на громадный, в десяток километров, раскаленный рефлектор. Повесить его над приполярным, притулившимся к Северному Ледовитому океану городом, чтобы спасти заиндевевшие бульвары и угрюмые, опаленные седой изморозью дома от вездесущего, пробирающего до сердца, желудка и позвоночника, мороза.

Самая пустяшная и недолгая прогулка, казалось, превращала кровь в лед, который грозил острыми краями изнутри порезать вены и артерии, а воздух обжигал горло и легкие арктическим холодом.

К ночи вне теплых квартир замирала всякая жизнь. Алчная стужа заглядывала в окна, скреблась когтистыми лапами в двери подъездов, скалясь вихревыми порывами, уносилась прочь, надеясь отловить заплутавшего путника или, хотя бы, выброшенных хозяевами на улицу и потому обреченных замерзнуть пса или кошку.

Даже привычный к космическому холоду лунный серп нервно кутался в обрывки скользящих по черному небу туч. Ознобливо морщился, когда вьюга отбирала и уносила прочь небесные покрывала. Ненадолго радовался новой возможности хоть на время спрятаться за очередную рваную накидку.

Снежинки в изрезанном полосами света сумраке не порхали, а строем тяжелых белых конфетти валились на промороженную, казалось, до самого центра планеты землю. Дрожали, прижимаясь плотнее к бледному сковывающему мир савану, успокаивались только после того, как их укрывал следующий слой воздушной стылой крупы.

Ноябрь был щедр на метели, и декабрь еще более завьюжил, ни в чем не уступая старшему календарному братцу. Деревья покряхтывали от морозца, уводили прану вглубь ствола, или вниз, в самые корни, но многих это не спасало, и они беззвучно умирали стоя. Их предсмертные стоны слышали только угомоненные лишь морозом да тьмой их наперсники и вечные спутники - городские пичуги, что сейчас стайками поплотнее сбивались на чердаках да жались к любым источникам тепла.

Кто не переживет зиму, станет понятно к весне, когда не завяжутся листья на старом тополе в скверике у памятника, и липа на бульваре, что тревожила острым дождевым запахом многие поколения влюбленных, впервые не набухнет почками, а проторчит сухим веником до середины лета, пока её не спилят городские службы...

- Как холодно на улице! - Маленькая кучерявая девочка прижалась носиком к окну, вздрогнула, передернула остренькими плечиками, рассматривая узорчатые ледяные заросли на дальнем, внешнем стекле. - А бабушка там не замёрзнет?

- Оленька, почему она должна мёрзнуть? - Встревожилась, выглядывая в гостиную из коридора, Маша.

- Она ведь под землёй. Там у неё ни домика, ни печки, ни теплых батарей нету.

- Скажем, в домик-то мы её положили, - постаралась успокоить дочурку мама. - А на самом деле, бабушка сейчас на небе. И смотрит оттуда на нас.

- Как она там может быть, если её дяденьки закопали? - На глазах девочки навернулись слезы. - Я же все видела. Вы меня на кладбище возили! Прощаться...

- Как тебе это объяснить? - Смутилась Маша. - Вот ты помнишь, на даче, мы цветы садили? Ты лопаточкой зарывала. Помогала нам. А потом семечко гладиолусом проросло. Здесь всё точно так же. Когда человек умирает, его хоронят. Грехи и все плохое уходит вниз. А освободившаяся от них душа взлетает вверх. И радуется вместе с нами.

- А что, баба Вера была грешницей? - Обиделась обожавшая покойную бабушку внучка.

- Положим, все мы иногда бываем плохие. Помнишь, как она лекарство пить не хотела? А надо было. Может быть, потому и ... покинула нас, что не слушала врачей. Вот ты часто просишь купить чипсы с колой. Вместо полезных фруктов и сока. У всех ведь когда-нибудь что-нибудь неправильное да есть. Только надо стремиться от него избавляться. А вот когда мы уйдем отсюда ... Окончательно, как бабушка с дедушкой, все плохое от нас в земле и останется. А хорошее, наша душа, взлетает ввысь. И видит оттуда всех, кто был ей дорог.

- И я тоже когда-нибудь туда улечу? - Обрадовалась Оля.

- И ты тоже. - Грустно улыбнулась мама. - Когда-нибудь. Чем позже, тем лучше. Только чур, давай договоримся, строго по очереди. Я первая. А ты потом. Как своих внучек-правнучек воспитаешь. Хорошо? А после всего там все вместе и встретимся. Бабушка, дедушка, папа, я. Ты. А теперь принимай ванну и спать, милая. Завтра Новый год. Надо хорошо выспаться, чтобы полночь дождаться. А то Деда Мороза с подарками не увидишь.

- Хорошо. - Засобиралась девочка. Что-то в том, что рассказала мама, было неправильное. Но Оля решила подумать об этом перед сном. Подняла на Машу блеснувшие надеждой глазёнки:

- А Дед Мороз мне ноутбук подарит? Я ведь его об этом очень хорошо попросила!

Мама смутилась:

- Ноутбук - слишком дорогой подарок. Может быть, для начала мобильный телефон?

"Что мобильный, в нем игрушки совсем простые-простые. И на сайты с феями и супергеройшами доступа нет", - рассудила девочка.

С волнением в голосе спросила:

- А ты ему мое письмо точно отправила? Я в нем написала, о чем мечтаю! Как папа сказал!

- Конечно, отправила, - успокоила Олю мама. - Только Дед Мороз, он все-таки каждому по возрасту игрушки выбирает. Компьютеры, это для более старших детей. Может, кукла лучше будет?

- Мама, я все же не детсадовская, а во второй класс хожу! - Обиделась девочка. - И отличница, между прочим!

Повернулась, гордо пошлепала в ванную, надеясь, что Дед Мороз окажется все же разумнее родителей.

Подумать о том, чего неправильного в смерти, Оля не успела. Едва её головка коснулась подушки, глаза сами, помимо воли ребёнка, закрылись, и девочку унесло в чудесный сон - летний день в далекой сказочной стране, где бабушка учила внучку летать. Они вместе неслись над громадным пахнущим сдобой и мёдом лесом, срывая на ходу огромные цветы с крон деревьев и рассыпая алые лепестки на хороводы белок, мышат, куниц, лисичек на изумрудных полянах...

- Ну, ты спать! - Удивился папа, заглядывая в комнату дочки. - Скоро полдень, я уже на работе с коллегами Новый год отметил! И нам неожиданно большую премию выдали, бывают же чудеса. Давай вставай, завтракай, да прогуляемся - начнем её тратить. На улице - просто чудо!

Последний день года был действительно хорош.

Антициклон разогнал облака. Яркое нарядное солнце, пусть от самого горизонта, но простреливало веселыми лучами бледно-голубой небосвод, и воспрянувшие духом птицы гомонили на ветвях деревьев, кучковались у магазинов, с надеждой разглядывая выходящих покупателей.

Оля потянула отца к тянущейся по тротуару ледяной дорожке, уцепившись за крепкий локоть, с удовольствием прокатилась до продуктового ларька.

Голуби сидели рядком на металлическом поручне перед его витриной, мечтательно созерцая разложенные на лотках застекольные фрукты и синхронно поворачивая клювы то налево, то направо. С козырька крыши их скептически разглядывал нахохлившийся воробей с выбивающимся, как у индейского вождя, перышком на макушке.

- А ну, пошли! Совсем обнаглели! - Прикрикнул папа на птиц, и те нехотя разлетелись в стороны, освобождая окошко. - Два килограмма яблок фуши, три лимона, килограмм груш конференция и, по столько же, винограда тайфун и дамские пальчики, пожалуйста.

- Па, - дернула его за пуховик Оля, - купи мне немного чего-нибудь птичек угостить.

- Пожалуйста, - сделала она умильное лицо, - праздник ведь, и у них тоже должен быть!

- Хорошо, еще триста грамм семечек, - сдался Игорь, - только, чур, из рук не кормить! Мало ли какая на них антисанитария!

- Па, но ведь грипп-то уже не птичий, а свиной! - Сделала большие непонимающие глаза девочка, принимая пластиковый кулек. Но сердить отца не стала. Отошла в сторону, высыпала угощение к себе под ноги, и мгновенно оказалась словно в центре живого шевелящегося ковра из сизых спинок, крыльев, клекотания.

Периодически в эту толпу лихим ныряльщиком с отважным чириканьем бросался вихрастый воробушек, выхватывал добычу, отлетал за ларек, где распатронивал семечко, тут же возвращался и ждал своего следующего шанса.

- Пойдем. Нам надо еще торт забрать, - потянул дочку за руку Игорь.

- Ага, па, - Оля осторожно, распихивая валеночками птиц и чувствуя прикосновения их теплых тел, вышагнула и зашагала к кондитерской, с сожалением оглядываясь на голубей. Спросила:

- А я их от голодной смерти спасла?

- Кому-то наверняка твое угощение пережить эту зиму или хотя бы ближайшую ночь поможет, - согласился Игорь.

- Па, - вспомнился вчерашний разговор, - а что с людьми происходит, когда они умирают?

Игорь хмыкнул. - Серьезные вопросы, однако, задаешь! Не рано ли?

Подумав, всё же продолжил:

- Ну, сначала их хоронят, и они сливаются с почвой. Потом прорастают травой, цветами, деревьями. Превращаются в росу, взлетают к небу. Плывут облаками над разными странами. Возвращаются оттуда дождем и снегом.

Увлекся:

- Мы соединяемся с природой, становимся её частью. Пока существует жизнь, мы, однажды появившись, бессмертны. Просто переходим из одного состояния в другое. Из предыдущего тела в следующее. Все мы состоим из тех, кем были до своего рождения на свет, плюс то, чего мы сами добавим.

Спохватился, не окажется ли его монолог слишком сложным для ребёнка, пояснил:

- К примеру, когда тебе мнится что-то, чего с тобой никогда не было, на самом деле это в тебе просыпается память человека, который пережил это. А когда тебе снится, что летаешь, это просто вспоминаешь, как была птицей. Или тучкой. Примерно так.

- Тогда, может, в этой снежинке есть бабушка? - Оля поймала в варежку летящую с крыши белую искорку.

- А что, вполне может быть. - Улыбнулся папа. - Это значит, бабушка таким макаром попросилась к нам в гости. Чтобы отпраздновать с нами Новый год.

- Тогда я возьму её с собой, - серьезно ответила девочка, и до самого дома бережно несла ладошку открытой, рассматривая крошечную звёздочку.

В коридоре показала маме:

- Смотри, какая красивая снежинка. И большая. Она мне прямо с неба упала. Это привет от бабушки. Как ты вчера рассказывала.

- Ладно, выдумщица. - Рассмеялась мама. - Хорошо, переодевайся, и быстро наряжаем елку. До полуночи всего лишь десять часов осталось.

Снежинку Оля положила на подоконник. Весь день прошел в хлопотах, и когда девочка вспомнила о небесном даре, за окном уже стемнело.

Белая искорка не растаяла.

- Так это не снег, наверное. - Предположила пахнущая мандаринами и немного свежим легким морозцем, потому что только выскакивала за холодцом на балкон, мама. - То есть, ненастоящий, просто украшение откуда-то ветром принесло.

Потрепала дочку по макушке и ушла накрывать стол.

"Конечно, это не простой снег", - согласилась Оля. - "А волшебный".

Села перед подоконником на стул. Положила подбородок на сложенные друг на дружку, как в школе за партой, руки. Внимательно посмотрела на снежинку.

Та стала расти. Превратилась в белый, изукрашенный драгоценными каменьями ковер, который развернулся под ноги девочке огромной поляной. Тут же на ней вымахали огромные деревья, на ветвях которых расселись приветливые весёлые человечки в красных кафтанах и отороченных светлым мехом синих атласных шапках-колпаках. Издалека послушался звон бубенцов. По радуге, протянувшейся от одного края сказочного мира до другого, пронеслась упряжка оленей. Только вместо Деда Мороза в ней сидела бабушка и махала внучке украшенной бисером рукавицей...

- Спит, - выдохнул папа. - Может, пока не будить?

- А снежинка все же растаяла, - грустно отметила мама и вытерла платком маленькую каплю.

- О! Идея! - Решил Игорь. - Ты пока Оленьку не тревожь!

Он ушел, быстро вернулся с плоской коричневой, под кожу, сумкой. Вытащил оттуда ноутбук, поставил на подоконник перед дочкой, открыл.

Пояснил шепотом:

- Скажем, что не знаем, откуда он появился. Может быть, в него снежинка превратилась? Пусть у ребёнка останется воспоминание о чуде!

Включил лэптоп. Вывел заставку в виде сверкающей гирляндами елочки на заснеженной вечерней опушке. Поставил таймер на без четверти полночь.

- Как диги-дон заиграет, так проснется, и к нам выбежит! А мы будто ничего не понимаем! Пошли!

Они тихонько, на цыпочках, выбрались из комнаты дочери.

Оля спала. И снилось ей, что она сидит за праздничным столом вместе с мамой, папой, дедушкой, бабушкой. А еще у них в гостях Дед Мороз со Снегурочкой, смешарики - розовая Нюша, коричневый Копатыч, синий Крош, и много разных лесных жителей, и они пьют вкусный пахнущий жасмином чай с малиновым вареньем и кушают огромный, в полстола, белый кремовый торт.

Ноутбук тихо зажужжал. Экран мигнул. Картинка сменилась на другую. Теперь на ней была бабушка. Она мчалась на запряженной оленями повозке по радуге и улыбалась внучке.

А потом зазвенели колокольчики, и разбудили Олю.

- Мама, папа, там у меня ноутбук, бабушка с него мне рукой машет! - Ворвалась в гостиную девочка. Её глаза светились радостью исполнения заветного желания, восторгом прикосновения к сказке, счастьем встречи с любимым человеком, который, как оказывается, все-таки ушел не навсегда, а рядом! Хотя бы в праздники.

- А ну пойдем, посмотрим! - Искренне удивился папа. Увидел лэптоп, почесал затылок, на этот раз недоумение оказалось чуть наигранным, все же он был стивидором, а не актером:

- Ой, что это, и откуда?

Ноутбук, к облегчению девочки, никуда не делся. Правда, на мониторе светилось изображение сверкающей гирляндами и золотистыми шарами елочки на синей заснеженной опушке.

Впрочем, кто, кроме Оли да бабушки, знает, что там было за минуту до этого?

Ведь под Новый год разные чудеса случаются...


Самое главное

Вячеслав Ледовский


Зуев служил в команде Ильи больше дюжины лет и все это время скептицизмом отличался необычайным. Подвергал сомнению что угодно, вплоть до банального предложения пообедать в служебной столовке. Причем предлоги порой были взаимоисключающими, от 'почему не пораньше - ведь пошире выбор, самое вкусное еще не разберут'? До: 'а что не получасом позже, - народ разбредется, хоть очереди не будет'!

В этот раз он тоже себе не изменил. Весь путь от метро до офиса фонтанировал неверием. Хотя, чем ближе к цели, тем более иссякал, сникая на нудный бубнеж.

- Даже если он правда таков, как считашь, сотня секунд, эт все равно не о чем, - майор почесал кривоватый, сломанный еще во времена службы в десанте нос, - Ну вот что, скажи, что можно за полторы минуты сделать? Сорвать джек-пот в казино, как Кейдж? Ну, здорово, чего уж. А что больше? А ежели ты, что по мне бред, прав со своей голливудщиной, в нашей работе оно реально как помочь можеть?

- Насчет моей правоты, так ведь Кац за полгода стал миллионером, - взгляд в глаза сослуживца , - причем долларовым. Заработать на бирже с нуля больше миллиарда рублей, так, как он это сделал... это по мне вполне доказательно. Да с такими темпами к зиме он станет богатейшим человеком России! И потому недоступным для нас. Тогда к нему только генералу идти. И то с еще более высоких санкций. Потому нам с тобой надо брать его за жабры именно сейчас. Да и то, может быть, уже поздно...

Припечатал нарочито назидательным тоном, - а насчет того, что важны даже не секунды, а доли, так ты и сам в курсе! Помнишь Моздок? Или тогда, у арабов. Мгновения ведь все решили!

- Ну так это, ежели о ситуациях три-два до три-девять, так его тогда все время придется рядом с главным держать, - ухмыльнулся Зуев, - Вряд-ли объект на такое согласится. Тем более с его миллионами. Не говоря уже о реакции главного на подобные новации. Ладно, ты начальник, тебе рулить.

Поднял руки, показывая что согласен со всем. Ну, или практически со всем, потому как продолжил, - но ток давай так, я молчу. А то себя знаю, такую тему точно не потяну. Или ржать начну, или че не то ляпну.

- Я те ляпну! - рявкнул Фетин. - Ладно. Молчишь, но с самым суровым видом!

- Ага... А куда мне деваться, с подводной лодки-то?

Добавил в сторону, вроде как бы самому себе, - да еще с больным на все голову командиром...

*

Офис был так себе. Стандартная мебель, компьютер со средним экраном, легкий запах лаванды и щупленькая секретарша ближе к бальзаковскому возрасту - родственница, а не из модельных, тех, что совмещают основную работу с одной из древнейших.

Объективка скользнула в памяти: 'двоюродная сестра, сорок два года, но до сих пор по-семейному 'Галчонок', детей и мужа нет, не была, не привлекалась, и т.д., и т.п.'.

- Здравствуйте, Галина Иосифовна. Я Жоров, - представился вымышленной фамилией Илья, - мы с вашим шефом,

Взгляд на висящий над столом кругляш часов, - на десять договаривались. Я вот с товарищем. Как раз время...

- Да, проходите, пожалуйста, - взмахнула тоненькой ручкой, - Олег Кимович сказал, как подойдете, так чтоб сразу...

- Спасибо, - дружелюбная улыбка. И за порог. К человеку, вербовка которого могла возвысить Фетина до высот необычайных. Или... Да что там или, рисков практически нет. Самое большее, - окажешься в дураках в глазах подчиненного. Про которого, впрочем, знаешь настолько много и разного, что не страшно. Зато потенциальный выигрыш так велик, что решиться в любом случае стоит. Приходилось участвовать в авантюрах и посерьезнее. А тут ... максимум потерь - время, затраченное на сбор и анализ данных. Да на вот этот самый визит.

Хозяин кабинета был полной противоположностью секретарши. Слоноподобный - под два метра ростом, весом центнера в полтора, глазами навыкат и похожим на хобот длинным мясистым носом с чуть вывороченными ноздрями.

- Прошу вас, - с трудом приподнял столь же фундаментальную, как все остальное, задницу, тут же плюхнулся на изрядно просевшее под его весом, жалобно взвизгнувшее кресло.

- Садитесь. - улыбнулся, - или с учетом специфики вашей работы, правильнее говорить присаживайтесь?

Обтер лицо уже порядочно замусоленным платком, - Жарко сегодня... извините. За неудачную шутку. Чай, кофе, минералку? Ну, как хотите... Чем обязан визиту гостей из столь авторитетной конторы?

- А как вы сами думаете? - инициативу, как и договаривались, взял на себя Фетин.

- Вот даже не знаю.... - поднял лопатообразные руки Кац, - антиправительственной деятельностью вроде не занимаюсь. Честно говоря, к политике даже равнодушен. Вся жизнь на бирже, знаете ли. Или вас моя удачливость как трейдера тоже привлекла? Многие в последнее время приходят. Интересуются, как это мне удается. Банки, серьезные очень, предлагают сотрудничать. За очень большие деньги. От олигархов, самых-самых, тоже приходили. Но мне, знаете ли, работать на постороннего дядю как-то... Не в том уже возрасте. Не хочу!

Очень веско он это сказал. Так что сразу стало понятно - действительно не хочет. И не будет. Да и не к чем ему. При таких-то доходах.

- Удачливость, это не совсем правильное слово, - мягко возразил Илья. Достал из коричневой папочки бумаги. Водрузил на нос очки, что придало ему вид интеллектуала-математика. Цифры он помнил наизусть. Да и очки в нулевых диоптриях были лишними. Однако все это придавало словам дополнительный вес, потому таким психологическим кунштюком воспользоваться стоило.

Хмыкнул, прочищая горло.

- Вот смотрите, за последние четыре месяца, как вышли из больницы... Инсульт, кажется?

- Да... С комой... Три недели без сознания провалялся...

- Так вот, за это время вы провели на фондовом рынке более двух тысяч покупок и продаж. На которых заработали более миллиарда рублей.

- А что в этом незаконного? - возразил Кац, - инсайдом я не пользуюсь. Можете мои контакты проверить. Налоги тоже все плачу.

- Да, не спорю. Но дело в том, что все операции, все до одной, оказались прибыльными. ВСЕ (выделил голосом) две тысячи сто сорок две, если на закрытие вчерашнего торгового дня. Это очень необычно. И вот вопрос, как вам это удается?

Трейдер исподлобья глянул на оперативников. Задумался, словно ожидая чего-то. Пауза затянулась на растянувшиеся в вечность минуты.

'Силен, бродяга', - оценил выдержку оппонента Илья.

Кац отбил барабанную дробь по столу пальцами-сардельками. И спокойно спросил.

- А я имею право не отвечать? По закону ежели?

- Конечно, имеете, - охотно согласился Фетин. - Но тогда этот занимательный вопрос все-таки у нас останется. И ответы мы будем искать самостоятельно. Уверяю вас, очень вдумчиво и тщательно. И найдем. У вас, ваших коллег, друзей, родственником. А оно вам надо? Может, сэкономите наше и свое время? И нервы...

Снова пауза. Словно трейдер ждал для ответа подходящее время. Недовольно хмыкнул. Снова вытер залоснившееся потом лицо.

- Умеете вы убеждать. Ладно, а сами какую версию рассматриваете? Уверен, раз пришли, то уже достаточно долго за мной 'смотрите'. И знаете, что никаких подсказок не от кого не получаю. И рынком тем более не манипулирую. Не те еще ресурсы у меня ... Пока что.

- Пока что, это очень важное дополнение, - криво ухмыльнулся Фетин. - Ладно, чтобы не затягивать время, послушайте, что по этому поводу думаю я.

*

Про суперудачливого трейдера Илья узнал от бывшего сослуживца, ныне подвизавшегося в управлении по борьбе с экономическими преступлениями.

Тот напросился на встречу под предлогом важного разговора, долго крутил вокруг да около, пока, раздраженный показавшимся ему напускным непониманием собеседника, спросил в лоб, - а этот новый чемпион 'моськи' под вами ходит?

После пары наводящих вопросов выяснилось, что под 'моськой' имеется в виду Мосбиржа, а под чемпионом - заработавший на ней за очень короткое время несколько сотен миллионов рублей игрок.

- Еврей, что как-то не удивляет. А вот что удивляет - торгует без проколов, все сделки в плюсе. Так не бывает. Я с ним поговорил насчет инсайда, так понял, что кто-то от вас ему инфу сливает. Не то, что он прямо так сказал. Но по разговору именно такие намеки.

- Не наш, - огорошил коллегу из параллельного ведомства Фетин. - Был. До этого момента. Но сейчас именно мы им и займемся. Так что за информацию спасибо, но под ногами чтобы у меня по этому делу не путался!

Последующее наблюдение за трейдером показало, что он работает без всякой поддержки, один. Но с разными приходящими к нему, иногда очень серьезными людьми выстраивает беседы таким образом, что гости уверяются в некой стоящей за Кацем и гораздо более мощной, чем они, силе.

- В общем, жене говорю, что иду к любовнице, любовнице, что к жене, а сам в библиотеку. И работать, работать, работать! - к месту вспомнил Зуев старый анекдот про Ильича, который Ленин. Добавил цитату из 'Золотого теленка', - странно, с таким счастьем, и еще на свободе...

*

- Странно, конечно, окажись он и вправду пророком, - подвел итоги беседы уже за порогом майор, - хотя так бы оно нам очень в жилу было. Предвидеть катастрофы, теракты, покушения. Ну а ежели он ток свои графики чует, то эт тоже удивительно. Но к нашим нуждам не подошьешь. И даже не криминал.

Добавил с сомнением,- а может, просто нас дурит. Но за жабры его никак не взять. Не на чем.

- Ну да, - мрачно согласился Илья, - а знаешь, что дальше? Сейчас он выходит на мировые фондовые площадки. И с таким счастьем там подымет даже не миллиарды рублей, как в России. А десятки миллиардов. Причем баксов! Быстро станет самым богатым на Земле. С соответствующими возможностями. И на что он их использует? Ты знаешь? И я не знаю. А самое хреновое - я не почувствовал, что он за человек. А с такими бабками он может стать очень большим злом. Всеобщей проблемой. Или великим филантропом. Спасителем для многих.

- Н-да... - хмыкнул Зуев, - а всего-то и знать, куда через полторы минуты дернется график котировок. И на тебе, чемпион мира. А может, все-таки найдем, за что его 'закрыть'? Профилактически. Хотя, что это нам даст... и сработает ли.

До перекрестка, за которым блестело витражными окнами метро, шли молча. Каждый думал о своем. А может быть, и об одном и том же - как бы они распорядились такими деньжищами, попади оно в их руки.

'Ушел бы в отставку нахрен... Домик с хорошим садом где-нибудь в приличной стране у вечно теплого моря, и доживали бы там с Натальей...', - несбыточные мечты прервала вибрация айфона в брючном кармане.

Фетин притормозил перед пешеходным переходом, глянул на экран. Вызов сбился, но номер абонента Андрей совсем недавно где-то видел.

- Так, да это же ... - додумать не успел. Слева, прямо перед носом, едва не выбив аппарат пронесся черный, похожий на катафалк седан. Наискосок пролетел перекресток и впечатался в газетный киоск. Под звон рушащегося водопадом стекла из автомобиля вывалился водитель. Затравленно оглянулся и поспешил пошатывающейся рысцой к входу в метро.

- Твою мать, - выдохнул за спиной Зуев. - Мля, еще пару шагов... И два наших трупа. Издец, как повезло.

- Это не повезло, - поправил Фетин. Протянул айфон. - Смотри, это номер Каца. Это он звонил. И получается, что он нас спас.

- Да? - не поверил майор. Глянул на экран. Неуверенно переспросил, - ни фига себе ..., случайность?

- С учетом того, что я встречу с ним согласовывал с городского из управления, и этого номера он знать не может, очень охренительная случайность. И потому я уверен, спалился наш пророк напрочь. И знаешь, что самое главное?

- Что мы его-таки на этом припрем к стенке? - быстро сообразил Зуев.

- Нет, - Андрей помолчал, формулируя мысль. - Смотри, он не мог не понимать, что на этом палится. Что мы поймем, что водит нас за нос. И потому очень быстро опять придем, что для него в любом случае геморрой. И тем не менее не позволил нам погибнуть. Двум для него посторонним, и даже сулящим неприятности людям. Он поступил как человек. Может быть, лучший, чем мы с тобой, каким дерьмом только не занимавшиеся. Он - Человек, Ваня. И вот важнее этого не может быть ничего на свете!


Красное на черном

Вячеслав Ледовский

"Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне,

Нарисуй мне портреты погибших на этом пути.

Покажи мне того, кто выжил один из полка,

Но кто-то должен стать дверью,

А кто-то замком, а кто-то ключом от замка"

(В. Цой, группа "Кино")


Ночь - наиболее опасное время для поездок, особенно если двигаешься в самую волчью пору по лишенным освещения трассам между глухими провинциальными городками. Безлунное небо наглухо закрыто завесой черных туч, фары выхватывают только набегающий фрагмент дороги, слева и справа декорациями проносятся обочины, а что происходит за ними и впереди, непонятно. Иногда кажется, что на самом деле невидимый демиург творит путь за секунду до того, как он предстает перед тобой, а на самом деле ты находишься на островке стабильности, оставляя позади себя сразу же разрушающийся мир. И личная судьба, да что там судьба, само существование зависит исключительно от сиюминутного благоволения или немилости высших сил.

Автомобиль вошел во внезапно выросшую перед радиатором плотную пелену дождя на сотне километров в час. Колеса тут же потеряли сцепление с асфальтом, заскользили по эмульсионной смеси первых капель и осевшей на шоссе гари, легковушку юзом понесло к кювету. Алекс Малев сбросил скорость, перешел на пониженную передачу, доработал тормозами, сохранил контроль над машиной. Под истошный визг шин прошел поворот впритирку к боковой линии разметки, вывернул на прямой участок.

Тут же, словно из засады, из-за кустов на дорогу выскочила темная четвероногая тень. Шоферу показалось - теленок. Но только больно прыткий и сильно лохматый. Лосенок? Выверт руля в сторону не спас, глухой удар подкинул животное, автомобиль болезненно завибрировал. Над капотом мелькнула открытая пасть с клыками, летящими брызгами то ли слюны, то ли уже крови - значит, не сохатый, а крупная собака или волк. Легковушку закружило, водитель бешено крутил руль то в одну, то в другую сторону, работал тормозами, почти погасил инерцию, но с траекторией все же не совладал. Машина ударилась левым боком о дорожный столб, застонала стальными сочленениями, перевалила обочину и медленно сползла в канаву. Встала там почти вертикально, разрезая устремленными в зенит колоннами света миллиарды летящих с неба капель.

Впрочем, ливень тут же, как по команде, закончился. Только внизу, там, где оказался багажник, продолжало журчать. То ли из разорванных шлангов выливалась тормозная жидкость, то ли кювет заполнялся потоками спешащей к недалекому морю воды.

Малев быстро выключил зажигание. Принюхался. Пахло горячим металлом, жженой  резиной, синтетикой. Чуть кисловатым потом - это от липкого, ставшего мгновенно мокрым тела. Руки вцепились в руль так, что пальцы разжимались неохотно, с трудом, будто отказываясь повиноваться едва не подведшему их хозяину. Алекс подавил неожиданное желание куснуть себя за кисть - чтобы наказать тело за непослушание и испытанный ужас, а может, таким образом сбросить напряжение.

Потом сразу и неотвратимо накатила неприятная дрожь. Ноги стали выбивать лихорадочную чечетку. Зато восстановился контроль над руками, водитель поймал танцующие колени и прижал их друг к другу.

- А-ах, - выдохнул Малев, - твою мать ... фак ю ... пся крев.

Добавил парочку еще более экспрессивных выражений. Не выдержал, заорал, обращаясь к небу - к недоработавшим как надо ангелам-хранителям, которые не подсказали вовремя сбросить скорость, не отвели с пути сумасбродное животное. А может, к запомнившимся из историй об античности Паркам, так затейливо сплетшим этот фрагмент его судьбы:

- Ну суки, почему именно мне? И именно сейчас? Твари, сволочи, ненавижу!!

Истеричный выкрик помог разрядиться и успокоиться. Алекс растянул губы в кривой  усмешке. Ладно, с уже случившимся ничего не поделаешь, как говорится, что выросло, то выросло. Сейчас надо отрешиться от неприятных эмоций и вытаскивать машину. Самому тут не справиться, значит, придется тратиться на техпомощь, благо, до рыбачьего городка осталось не более дюжины миль.

Кстати, где мобила? В карманах пиджака нет. В брюках - тоже. Бардачок? Вряд ли. Последний раз она лежала... Да, на панели перед передним стеклом. Видимо, куда-то улетела. Что же, будем искать.

Малев повернул ключ зажигания. Автомобиль сердито фыркнул, но завелся. Салон осветился, словно отгораживаясь от внешнего неуютного мира. Уже хорошо. Теперь взгляд под ноги... Надо же, сидишь, как космонавт на старте. Точнее, полулежишь на спине. Тут нет. И тут нет. А вот она, черная коробочка, сзади, как раз если руку вывернуть да дотянуться, то можно достать ... Тихо-тихо, чтобы не упустить, прихватить за край до сих пор вялыми, не отошедшими от напряжения  пальцами... Есть!

- Твою мать! - второй раз за минуту выругался Алекс. От телефона осталась только половинка. Батарея и крышка исчезли в неизвестном направлении. Кроме того, корпус пересекала трещина, из которой не преминули высыпаться мелкие детальки. Получается, оказался вообще без связи, ни аварийку вызвать, ни знакомым на горькую долю пожаловаться. Тогда остается одно, бросать место ДТП да идти пешком за помощью. Или куковать на шоссе, ждать, пока не проедет кто-нибудь, способный выдернуть из кювета. Притом, что за последние полчаса Малеву не попалось ни одной встречной или попутной машины, а ночь вошла в свою самую волчью пору, шансы на это представлялись минимальными...

Кстати, а куда девался четвероногий самоубийца, из-за которого всё и произошло? Алекс прищурился, вспоминая траекторию, по которой его несло. Так, скорее всего, зверюга улетела на другую сторону. Там, похоже, и кусты примяты. И хорошо, туда тебе и дорога, мстительно подумал Малев. Не хрен на людей набрасываться. А тем более на автомашины. Удар был весомый, наверняка хищнику переломало все кости. Значит, уже не опасен. И больше себя так вызывающе вести не будет.

Сидеть было неудобно, кровь от ног приливала к голове. Алекс открыл дверцу, придерживая её на весу, с трудом выбрался на дорогу. Вытащил пачку, достал сигарету, попробовал прикурить. Передернул плечами - зажигалка сыпала искрами, но гореть не хотела. Не везет - так во всем, даже куревом не согреться! А после дождя свежо, да леденящий кожу ветерок от побережья порывами пробрасывает. Пахло мокрой хвоей, багульником, брусничными полянами и еще чем-то опасным, от чего человек насторожился. По коже пробежал озноб, волосы на руках словно вздыбились. Малев сделал шаг назад, облокотился на торчащий к небу капот, защищая спину. Быстро огляделся. Показалось, или слева хрустнула ветка?

- Да идите вы все на хрен!

Вскинулся, сжал в одном кулаке зажигалку, в другом - связку ключей, на полусогнутых ногах двинулся в сторону шума. Еще не хватало невесть чего бояться! Сощурился, вглядываясь в темные кусты. Навстречу блеснул кровавым отсветом багровый зрачок, и человек отшатнулся. Пригнулся, готовясь к броску - навстречу или в сторону. Отпуская все наносное, давая волю инстинктам, зарычал, словно дикий зверь, предупреждая врага, что с ним шутить не стоит, и он будет биться насмерть, а не убегать.

Тут же понял, что светится за ветвями, смутился, выдохнул, виновато оглянулся. Огонек дрожал, переливался, и явно не был глазом. Где-то там, в сотне метров в глубине леса, горел костер или, возможно, мерцало окно. Нет, судя по всполохам, скорее, открытое пламя.

- И что теперь делать? - спросил сам себя Алекс.

Выбор расширился. Сейчас можно было не дожидаться попутки, тем более, что она неизвестно когда появится. А если сходить к неведомым обитателям леса - скорее всего, туристам или охотникам, договориться, чтобы помогли? В три-четыре пары рук при включенной первой передаче вытолкнуть и поставить на дорогу машину было нетрудно.

- Да ладно, - успокоил сам себя Малев, - не съедят же меня здесь. По-любому, не Новая Гинея. А с народом расплачусь, не откажут ведь, кому деньги лишние?

На полшага скатился вниз, прыгнул через кювет, шагнул в словно охотно расступившиеся кусты, тем самым навсегда меняя свою судьбу...

***

Алекс тонул в зеленой ряске. Пытался выкарабкаться, бил по густой, вязкой, как кисель, холодной воде непослушными, вялыми руками, но это не помогало. Его все больше затягивало в трясину, застывшие конечности отказывались повиноваться, вдобавок очень сильно болела голова. Затылок жгло встающее за спиной безжалостное солнце, плавящее кожу и кости будто лазером.

Малев застонал, открыл рот, глотая стылый лиственный воздух. Поперхнулся попавшим в горло сучком, закашлялся. Пришел в себя. Сосредоточился, фокусируя глаза на расплывающихся деталях. Он лежал на мокрой росной траве. Вокруг возвышались стволы старых берёз с отслаивающимися пластами бело-черной коры. Первые лучи света яркими полотнищами пересекали поляну с безобразной черной проплешиной погасшего костра в её центре.

А затылок раскалывала острая боль. Пекло так, будто туда втолкнули еще чадящую головню. Алекс вытянул из-под себя руку, притронулся к отозвавшейся нестерпимым жжением ране. Посмотрел на залитую кровью кисть.

Черт побери, да что же произошло ночью?

Урывками стала возвращаться память.

Поначалу все было хорошо. Рассевшаяся под брезентовым навесом недалеко у костра троица молодых людей встретила его радушно. Позвали к импровизированному столу из разложенных по листам глянцевых журналов пластмассовых блюдец с жареной рыбой, нарезанными грубыми кусками огурцами, помидорами, репчатым луком, рассыпанными клубнями печеной картошки. Охотно вызвались помочь, особенно после того, как определились с суммой вознаграждения за это дело. А потом - неожиданная тяжелая пауза за спиной. Алекс почувствовал неладное, стал разворачиваться. Но не успел.

Удар.

Боль.

Забытье.

Надо же, как легко он попался.

Малев, постанывая, подтянул под себя колени. Уткнулся ладонями в землю, оттолкнулся от неё, сел. Сунул руку во внутренний карман пиджака. Удивился, нащупав портмоне. Вытащил бумажник, открыл. Изумился еще больше. Надо же! Не тронуты не только банковские карточки, документы - паспорт, водительские права, но и толстенькая пачка наличных.

Угнали  машину, что ли? Неуверенный хлопок по левому карману. Вот это да! Ключи на месте! Тогда зачем? Просто, ни с того, ни с сего, напали, а потом ничего не взяли и ушли?

Но почему?

Скинхеды? Так он вполне арийской наружности. О политике тоже вроде как бы не говорили, не до того было. Тогда из-за чего такая агрессия? Наркоманы? Вряд ли...

Алекс сморщился, вспоминая, что произошло. Вот три молодых, похожих друг на друга, как братья, светловолосых парня доброжелательно улыбаются, встают. Он поворачивается к дороге, говорит об огромном, видимо, бешеном волке или псе, из-за которого попал в аварию. После этого угрюмая пауза.

Острое чувство опасности, незавершенный разворот, вскинутая рука, которая уже не успевает заблокировать удар.

Взрыв в голове.

Беспамятство.

Это что же, был их пес? Вполне возможно. Даже скорее всего. Бегал вокруг костра, выскочил за белкой или бурундуком на дорогу и попал под колеса. Если так, то все сходится. Но вот уродовать человека из-за собаки?

Малов задумался. Вспомнил своего ротвейлера. Ну да, если пса берешь щенком, растишь и воспитываешь, то относишься к нему, как к члену семьи.

Наверняка, вот этим всё и объясняется.

Ладно, надо выбираться. Будем надеяться, что на автомобиле негостеприимные ночные знакомые не стали срывать свое в чем-то оправданное зло.

Где тут дорога? Ага, туда. Боже, как болит голова...

Может быть, даже сотрясение мозга. Хорошо, что руки, ноги и пальцы ломать не стали. А кто бы помешал им куражиться над беззащитным телом? Опять же, раз со спины ударили, значит, от этих ребят всего можно ожидать. Алекс скрипнул зубами. Дай бог, удастся встретиться, тогда можно будет вернуть должок...

Серебристая крыша стоявшей в кювете торчком машины отблескивала на солнце, просвечивала ослепительными бликами сквозь листву и была видна издалека. А рядом с ней на шоссе абсолютно вовремя, вот всегда бы так, притулился патрульный автомобиль.

- Ребятишек сдавать не буду, - сразу решил Малев, - скажу, бомжи напали. А найду, так лучше сам рассчитаюсь...

Осторожно перебрался через канаву, шагнул навстречу насторожившимся служителям порядка.

- Эт-та, - заикаясь, обратился к нему долговязый сержант в нелепо сидящей на нем форме и непонятно как державшейся на голове маленькой фуражке, - Вы кто?

- А-а-а! - догадался, получив тычок в бок от пышноусого старшины, - это ваша машина?

- Да! - не стал спорить Алекс, протягивая права, - техпаспорт в бардачке. Сейчас достану.  - Понимаете, - заспешил, поглядывая на насупившихся стражей порядка, - собака на дорогу выскочила. Уворачивался от столкновения, и вот ... влетел. А потом пошел в лес, слеги искать и ветки ломать, чтобы под колеса положить. И заблудился.

- Ну-ну, - недоверчиво прищурился  старшина, - выпивали?

- Нет. Можете проверить.

- Обязательно проверим, - мрачно подтвердил пышноусый. - Ладно, с документами вроде порядок. Эвакуатор мы уже вызвали. А вам придется проехать с нами. Для выяснения. И медэкспертизы, куда же без неё...

Проворчал еле слышно:

- Надо же... Собаки, понимаешь, на него набрасываются...

... В милицейском автомобиле дурманяще пахло бензином, машинным маслом, разогретой кожей, было тепло, и Малева укачало на заднем сиденье. Он задремал под ровный шум двигателя, слегка смещаясь то влево, то вправо на плавных поворотах. В какой-то момент насторожился, выплыл из сна, потому как разговор патрульных показался подсознанию странным.

- Искать же точно будут, - предчувствующим неприятности тоном вполголоса, почти шепотом жаловался с места водителя долговязый, - машинка-то смотри какая богатая... И сам человек явно не из простых...

- А что ты предлагаешь? - огрызнулся усатый, - избрали-то ведь именно его. Если собираешься не подчиниться, тогда лучше побыстрее собирай манатки и вали отсюда. Пока полнолуние не настало. Только, если захотят найти, никуда не спрячешься, сам понимаешь. А по мне, и здесь хорошо...

- Да я что, я ничего... - пошел на попятную сержант, - но все равно не очень удачно. Замучаемся следы заметать. Из местных, что ли, никого подобрать нельзя было?

- Не нашего ума дело, кому выпало, с тем и работаем, - отрезал старшина. Ехидно добавил:

- А ты что, добровольцем хочешь вызваться, что ли? Так давай намекну, что вне очереди на следующий раз готов!

- Не надо! - явно испугался долговязый.

- Вот то-то и оно, - констатировал усатый. Глянул в зеркало заднего вида, заметил, что Алекс к ним прислушивается, скривился:

- Ах ты, подслушивает нас, паразит этакий!

Повернулся к задержанному, зажимая себе нос пальцами левой руки, прыснул Малеву в нос струей из баллончика, рявкнул партнеру:

- Притормози и не дыши, а то сам сейчас отключишься!

- Да что такое происходит? - успел изумиться Алекс, снова теряя сознание.

... Теперь он плыл по ночной реке. Теплая вода пружинила под телом, не давая утонуть. На антрацитово-темном беззвездном небе сиял серп месяца. Серебристый рог стал разворачиваться к Алексу, видоизменяться, вытягиваться, подернулся мерцающей дымкой, которая уплотнилась и превратилась в волчью морду с распахнутой словно в усмешке пастью. Было не страшно, но прекрасно, как в детстве, когда вдруг неожиданно настигает предчувствие чуда, и немного горестно, чуть щемило в груди, будто после хорошего бередящего душу фильма.

- Я не хочу... - пробормотал Малев, отказываясь от грозящей смертельной опасностью сказки, и проснулся.

Он полулежал на том же заднем сиденье. Запястья были скованы  наручниками, вывернутые назад руки побаливали в плечах и тех местах, где сталь натирала кожу. Над головой в такт движению машины покачивались два бритых затылка.

- И ты вот еще скажи, что мы не попали? - продолжал нудеть долговязый. - Вот захочет он отомстить, и кто нам поможет?

- На месяц откажемся от ночных дежурств, невелика потеря, - решил усатый, - как начнет вечерять, так сразу домой. На окна вытканные серебром шторы и окованные железом ставни, на дверь и стены прибить подковы и веточки волчьей ягоды. И ни за что не выходить, даже по нужде - в помойное ведро.

- Блин, ну словно старики или больные, - сплюнул сержант.

- Ну, если хочешь, то каждый раз, как после заката в сортир пойдешь, смерти жди, - сговорчиво предложил старшина, - или сам на него охоться. Только что это изменит, даже если удачно? А?

- То-то и оно, - проворчал длинный. - Если убить, так это значит месячишко самому побегать в волчьей шкуре... Да меньше, ведь не с самого начала получится. И все для того, чтобы к новолунию все равно сдохнуть. От тоски по ... Не хочу.

- Это я не хочу! - неожиданно повторил последнюю фразу Алекс.

- А кто же тебя, паря, спрашивает? - тут же повернулся к нему усатый. Глянул давящим взглядом сверху вниз, но как-то с почтением, словно на связанного, но все равно опасного тигра. - Ты уже попал.

Добавил раздумчиво:

- Ты только на нас зла не держи. Не было у нас другого выбора. Сам поймешь.

Автомобиль качало на рытвинах лесной дороги. Стекла царапали колючие хвойные ветви. Аккуратные шишки, похожие на новогодние украшения в обрамлении покрытых каплями иголок, проплывали перед глазами и оставались позади.

- Еще, ты сильно не сопротивляйся, - посоветовал старшина, - все равно не поможет. А если сам встречь пойдешь, слияние легче пройдет. И потом, знаешь, что я тебе скажу?

- Пошел на хрен! - буркнул Малев.

- Хорошая судьба тебе досталась! - продолжил, не обращая на него внимания, усатый, - Ну кем ты был? Бизнесменишкой каким, пусть и удачным? А теперь у тебя такая жизнь будет, какой мало кто жил. Правда, ненадолго. Но оно того стоит.

- Отпустили вы бы меня, ребята? - попробовал по хорошему договориться Алекс, - А я бы вам деньжат подбросил. Гораздо больше, чем за мой джип выручите. И жаловаться никуда не буду. Оно мне надо, без толку время терять?

- Нам твоя машина без нужды, - сурово ответил усатый, - бабки аргумент серьезный, но тут дело совсем не в них. Ладно. Хватит болтать. Приехали.

Автомобиль дернулся, попав в рытвину. Остановился.

"И как эпилог - все та же любовь,

А как пролог - все та же смерть.

Может быть, это только мой бред..."

Не допев песню Кинчева, отключился транзистор. Хлопнули дверцы. Открылась та, что была за головой Малева. Его вытащили, поставили на ноги. Вверх, докуда Алекс мог видеть, уходила отвесная гранитная стена, расколотая темной расщелиной входа в пещеру.

- Пошли, избранник, - толчок в плечо бросил пленника вперед. Малев сделал вид, что споткнулся. Тут же развернулся, крутанулся на одной ноге, вторую впечатал в брюхо усатого. Старшина охнул, согнулся, схватился руками за пах. Движение к долговязому запоздало, мелькнул летящий к лицу кулак. Руки скованы, не заблокировать. Увернуться не успел. Хруст ломаемых зубов, саднящая соленая боль во рту, забытье...

- За что же вы его так? - голос звучал ниоткуда. Он был спокойным и мягким. Обещал исцелить, спасти, помочь, и Алекс потянулся за ним из своей третьей менее чем за сутки отключки.

Затем появился свет. И страдание вернулось.

Малев лежал на холодной и очень жесткой лежанке. Скорее огромном камне, потому как гранитным вокруг было все. Уходящие вверх стены,  озаряемый сполохами факелов потолок. Руки и ноги были растянуты в стороны и привязаны. Сквозь туманящие глаза слезы Алекс разглядел нависающее над ним сталагмитом лицо старика. Длинная седая клочковатая борода, нечеловеческие, светящиеся зелёными дисками вертикальные зрачки.

- Странные у вас линзы, - выплюнул с сукровицей Малеев, чувствуя, как изнутри подкатывает волна отчаяния. К сатанистам его занесло, что ли? Вот не повезло так не повезло. Что называется, по крупному. Это только с нормальными людьми можно договориться. Пообещать выкуп. Прикинуться "нашенским" парнем, а своих обижать не принято. Наконец, запугать связями и местью. А этаких чем пронять?

Во рту щипало. Язык саднило порезами от сломанных зубов.

- Не бойтесь, - голос у деда был все же завораживающе величественен и красив. Отражался от стен, возвращался вибрирующим гулом, будто гора вторила словам вообразившего себя кудесником сумасброда.

- А я и не боюсь.

- Ну, это вряд ли. Но держитесь очень хорошо. Я рад. Очень удачный выбор.

- Что вам от меня надо?

- Это достаточно длинная история. Но вы вправе её услышать. Пока человек.

- Пока человек? - переспросил Малев. Натужно засмеялся:

- Надо думать, скоро я стану куском визжащего от боли мяса?

- Нет. Напротив. Вы станете высшим сакральным существом.

- Ну-ну, - "Точно психи", - решил Алекс. Напрягся. С усилием, шевеля разбитыми кровоточащими губами, прошепелявил длинную фразу, от которой сам устал:

- А деньгами нельзя ваши планы насчет меня компенсировать? Сами подумайте, кому и когда они были лишними? Скажем, на закупку всяких нужных вам причиндалов? Опять же, финансирование общины? Я даже готов сам в неё вступить. Если что, я человек очень не бедный. Да и скучновато мне в этой жизни, давно хочется чего-нибудь такого, необычного...

- Не болтайте лишнего и слушайте меня, - властно сказал старик, - или я буду вынужден заткнуть вам рот. Несмотря на то, что этого как раз мне делать не хочется. А самая необычная часть вашей жизни уже началась.

- Как-то это не очень радует. Но весь внимание, - послушно откликнулся Малев, осторожно напрягая и ослабляя руки и ноги. Нет, похоже, связали его крепко. С безнадегой оглядел мрачный свод вырубленного в каменном массиве зала. Тени от голов тюремщиков метались на стенах и потолке черными языками, вторя дрожащему пламени факелов. Пахло травами, непонятным варевом, сырым мясом и кровью. Издалека доносилась еле слышная капель, отзывающаяся расслаивающимся стеклянным эхом.

"Надо с ними говорить", - решил Алекс, - "Больше мне ничего не остается. Выигрывать время, забалтывать, вовлекать в свои проблемы, проникнуться их заморочками. А там посмотрим".

- Знаете, когда-то в небесах не было луны, - напевно начал старик, - и темные силы, духи умерших плохих людей, отвергнутые Богом, владели ночной землей. Держали все живое в ужасе и повиновении. Когда Солнце утром возвращало себе власть над миром, оно приходило в уныние, потому как все доброе, что делалось вчерашним днем, к следующему было порушено. И тогда из сумерек и рассветов, тишины и звериного рева, запахов и ветра, неба и земли, людей и волков Господь создал себе помощника. Клыкастого и хвостатого хищного ангела. Того, кто смог бы охотиться на черных демонов разрушения, изгоняя их туда, где те будут не в состоянии помешать божьему промыслу. Одновременно была создана Луна - место ссылки и окончательной гибели врагов господа и человеческих. Она в течение месяца постепенно собирает на себе темные силы, а потом на время умирает, унося с собой в преисподнюю все зло. Её воплощением, стражем, аватаром является ульвсерк, вервольф, оборотень, волкодлак. Есть много имен у разных народов, но во всякий раз это только одно существо. Оно живет сразу во всех местах Земли, где место его охоты, от одного полнолуния до другого - всего лишь четыре недели. Иногда, когда гибнет, меньше. Но тогда ульвсерком становится убийца стража. Точнее, тот, кому волкодлак позволит себя убить.

Старик замолчал, глядя на Малева сияющими зелёным светом вертикальными зрачками:

- Прежний вервольф умер в назначенный ему срок. Сегодня ночью, вместе с луной. Его погубила тоска по ушедшей подруге. Ульвсерк не может пережить свою любовь. Но он успел выбрать смерть от ваших рук. А это значит, что именно вы станете его преемником. Великая судьба, прекрасная доля.

- Бред, - сказал Алекс, - и что, вы всему этому верите?

Тут же раскаялся в своих словах. С сумасшедшими лучше не спорить. По крайней мере, пока находишься в их власти.

- Не важно. Это все уже не важно, - седобородый словно прислушивался к тому, что происходит очень далеко. - Сегодня должна возродиться луна. Но она не появится до тех пор, пока на Земле не будет её воплощения. Вас. Потому что небесная гостья приходит только тогда, когда её ждет возлюбленный. Потому начнем...

Взмахнул руками. Показалось, что на концах пальцев у него были не ногти, а огромный кривые коричневые когти, а рот словно состоял из одних заостренных клыков. На лицо, тело Малева, камень, на котором он лежал, посыпались жесткие зеленые, бархатные на ощупь стебли с маленькими пятилопастными цветками грязно-желтого цвета.

- Куриная слепота, - вспомнилось название знакомого с детства растения. Пахли они отвратительно, потому Алекс задержал дыхание. Тут же ему на рот упало пропитанное  неприятной на вкус жидкостью полотенце. Пленник замычал, крутанул головой, пытаясь сбросить удушающую ткань. Не помогло. Язык щипало противной горечью. Рот постоянно и быстро высыхал, выплюнуть яд не получилось, напротив, Малев рефлекторно сглотнул слюну, и от этого стало еще хуже. Свет факелов резал глаза, сердце то учащено билось, то замедлялось так, что казалось, вот-вот остановится.

Голос гремел уже везде, шел изнутри самого Алекса, взрывая и выворачивая тело:

- Упуата, открывающий дорогу и запирающий последнюю дверь ... Урвана, Син, Гери и Фреки ... БелЕна...

Малев ускользающим сознанием попытался зацепиться за знакомое слово:

- БелЕна. Нет, беленА, а не "куриная слепота". Вот чем его пытаются отравить! "Ты что, белены объелся"? "С чего взбеленился"? Бе-ле-на...Бе-ле ... Бель...

Дыхание перехватило. Судорога скрутила тело Алекса, выгнула, ударила о камень. Кожа на лице, кости рук и ног стали словно плавится, отекать, терять форму, и Малев понял, что снова проваливается в беспамятство. Успел подумать:

- Больше не хочу возвращаться... Пусть все наконец закончится... Хоть как, только бы все это прекратилось...

... Сначала вернулись запахи. Пахло страхом, смешанным с обожанием. Шесть человек были не так давно рядом. Старик, равнодушный к смерти. Три брата, завидующих охотнику и мечтающих стать таким же, как он. И еще - от двух очень неприятных типов воняло противным едким запахом бензина, пороховой гари, чесночных сухариков и пива. Менты, что обманом заманили его в ловушку!

Алекс вскочил. Выгнул спину, зарычал. Факелы погасли, но это не мешало Малеву (Малеву ли?) явственно видеть пещеру. Дальний выход из неё светился белесым пятном. Оттуда манило ароматами ночного леса. Именно по этому пути ушли те, кто осмелился напасть на Алекса. Когда он еще был человеком. А сейчас он кто? Впрочем, не важно, есть более неотложные дела. Слева темнела дверца, за которой схоронился дед. Старик с невкусным дряблым мясом, к тому же пахнущий, как волк. А своих трогать нельзя.

Алекс скользнул по коридору, выметнулся на поляну перед гранитной стеной. Тоскливо взвыл, когда увидел бесстыдно нагое черное небо. Где та, моя душа, моя подруга, часть моего сердца, та, без которой и жить не стоит? Шерсть на загривке вздыбилась, и ввысь полилась длинная тягучая песня, заставляющая черную пустоту промеж звезд наливаться плотностью, которая через пару суток обязательно прорежется узким серебристым серпом. Ночные тени, неприкаянные духи злобных, никчемных умертвий прошедшего дня  метнулись в разные стороны, прячась от вышедшего на охоту стража.

Алекс и его песня сейчас были одновременно в разных местах. В пригородах Москвы и саваннах Африки, канадской тундре и джунглях Амазонки, пустынях Австралии и парках Парижа. Везде он вынюхивал следы врагов, отовсюду гнал не сумевших стать людьми при жизни и потому отвергнутых Господом демонов в ночное небо, к рождающейся луне, где только они и могли на время попросить убежище, спрятаться от его преследования.

... На кухне, поглядывая на вышитые серебром занавески, сидели двое. К подоконнику был прислонен карабин, на столе рядом с посудой лежали пистолеты.

- Слышишь? - нервно спросил долговязый. Под синей рубашкой его мосластое тело подрагивало то ли от страха, то ли от нервного напряжения.

- А то... - согласился усатый. - Мы же с тобой потомственные жрецы. Нам положено ЕГО слышать.

- Еще по стопарику? За упокой души человека ... и новое воплощение стража?

- Давай!

О край стакана звякнуло бутылочное горло. Не чокаясь, выпили.

- Вот плюну сейчас на все и выйду во двор, - пьяно заявил долговязый. Взял в руки оружие. Снял с предохранителя, передернул затвор, досылая патрон в ствол.

- А зачем? - грустно спросил усатый. Жалобно добавил, - Ему то всего лишь четыре недели жить. Как луна на исход пойдет, усыхая от груза демонов, так и ему конец. Сам знаешь. А ежели хочешь стражем стать, так вообще смысла торопить такую любовь нету. Через месяц и так, и так доброволец нужен. Вот и вызывайся, если неймется. Ежели ЭТОТ сам кого не выберет.

- Кого он может выбрать? Чужак ... - отмахнулся долговязый. Выдохнул, - у меня отец по этому пути прошел. И два брата. А так получается, я что, этого боюсь?

И стыла в глазах обоих тоска и обреченность. Потому как у стража жизнь короткая, но смерть возносит его к богам. А человеком оставаться - это рисковать, что если еще не грешен, так еще можешь настолько себе и окружающим напакостить, что потом не примут на небеса, изгонят с Земли, и растаешь в ледяной пустоте вместе с умирающей  Луной. Только вот она возродится, а тебе куда деваться?

- Не могу я больше терпеть. Не согласен, - грустно сказал долговязый. - Устал бояться. Да и в ведро писать мне западло. Не ребёнок и не старик. Хотя не это главное. Пойду на двор. Будь что будет.

Усатый быстро глянул на партнера. Наткнулся на ответный жесткий взгляд. Потупил глаза. Выдохнул:

- Ну и правильно. Я с тобой. Два раза все равно не умирать... А такая смерть, ежели ОН  решит нас кончить, не из худших.

... Страж не трогает своих. Его добыча - черные демоны ада, которыми стали умертвия. Мчатся над укутанными тьмой равнинами, городами, лесами образы волка, ласкаемые матовым светом Луны. Гонят к сияющему серебром серпу уродливые тени тех, кто не смог стать человеком. Там те и сгинут, когда спутница планеты пойдет на убыль.

Потому как Земля создана для живых, а на небеса принимают лишь достойных...


Последний довод

Вячеслав Ледовский

Срединный мир Атлан, вчера

К полудню стало понятно - до вечера никак не продержаться. Каждый натиск врага выкашивал из рядов защитников ущелья четверть, а то и треть состава. Слава Создателю, безвозвратные потери были минимальными, маги-знахари успевали вернуть в строй большинство смертельно раненых и условно погибших воинов. Но запасы живой и мертвой воды заканчивались, и это было страшнее всего. Те, кто с утра успел погибнуть уже по три-четыре раза, мрачнели лицами, прятали глаза. Поди угадай, с какого оживления ты уже скорее зомби, чем человек.

Врагов пало неизмеримо больше. Черный Лорд своих поданных не берёг. Служить темной стороне - дело неблагодарное. Хотя бы потому, что она не знает признательности. Тело и остатки души своего холуя при необходимости, а то и по капризу зло сожрёт еще быстрее, чем невинную жертву. Трупы орков и троллей покрывали обагренную их коричневой кровью землю уже в несколько слоев. Шеренгам союзников приходилось понемногу отступать хотя бы для того, чтобы лишить врага преимуществ атаки с этого неожиданного возвышения. Вдобавок в лицо из распахнутого во всю ширь долины антрацитово-черного провала дул ветер, насыщенный сажей, пылью, а теперь и вонью быстро разлагающейся мертвечины. Ладно, нос и рот можно спрятать под накидками, а как же глаза? Если закапать в зрачки живую воду, боль, конечно, пройдет, ну так это ненадолго. Встретил очередную атаку противника, под порывами ядовитых смерчей покрошил его на куски, и снова резь в очах. С закрытыми-то глазами не много навоюешь.

- Ну что, бойцы?! Мы опять отбились! Когда-нибудь эти твари да кончатся! - подбодрил дружину Афаль. Воткнул перед собой в пожухлую, жженую вихрем и пузырящейся кровью врага траву двуручный меч и оперся на его рукоять.

- Больше здесь положим, меньше к стенам Альмарика доберётся! - подхватила предводительница лучниц Амэль, снимая с головы посеребренный рокантон. Солнечные лучики, отражаясь от шлема, пробежали по поредевшим рядам фаланги, утонули в серых разбитых доспехах поверженной нечисти, блеснули, погасли во взрыхленной сотней ног бурой почве, бельмах задравшей лапы, утыканной десятком стрел многоглазой гарпии.

Рядовые воины не спешили радоваться. Отворачиваясь от тянущего из провала вонючего сквозняка, подымали забрала, доставали склянки, омывали глаза, раны и даже царапины. Ядовиты не только лезвия мечей орков, острия топоров и пик троллей, но их кровь, брызги пота и слюны. Не говоря о проедающих даже эльфийские доспехи выделениях гарпий. Тихо поругиваясь, бойцы с тоской измеряли, сколько, у кого целебной жидкости осталось. Делились ею, отнимая у себя и даря друзьям дополнительные минуты жизнь. Теперь она измерялась не временем, а граммами да тем, сколько врагов еще успеешь положить. Даже предводитель союзников, Герцог-Барс, не поддержал наигранного оптимизма. Недовольно проворчал сквозь дециметровые клыки о чужой войне, устроенной потомками обезьян на беду его народцу. Одной лапой расстегнул  доспехи, обнажил пушистое полосатое брюхо, другой сдернул с хвоста тяжелый, в лезвиях и шипах, боевой чехол. С тоской глянул вверх, на покрытые искрящимся льдом вершины. Для огромных горных кошек предпочтительнее вести партизанскую войну, ускользать от противника на отвесных склонах, обрушивать сверху камнепады, в ночных рейдах снимать часовых да вырезать оплошавшие отряды. Но в том, что барсы будут рядом до тех пор, пока враги не прорвут фалангу атланцев, можно быть уверенным. Вот потом, когда бой разобьется на схватки отдельных групп, точнее, на заваливание трупами орков, троллей и гарпий остатков сопротивления, вот тогда полсотни свирепых кошек ускользнут, унося своих погибших, огрызаясь на преследователей, ставя заслоны и нанося удары из спонтанных засад. У людей и эльфов такого выбора не было. Или победить, защищая Портал, дождаться оттуда обещанной, но все так и не появляющейся помощи. Или умереть в этой долине, отдать последнюю каплю крови своей земле, последний вздох грустному осеннему, сдающемуся под натиском безжалостной зимы солнцу.

С утра настроение было куда более весёлое. Лучшие бойцы Атлана верили, что продержатся необходимые время от зарождения портала до возвращения из него посольства, и этих часов будет немного. Раненых подлечат, павших тут же поставят на ноги целители. Потом появится обещанный магами мощный резерв, который разгромит нахлынувшие на страну орды зла, опрокинет их в бездну, из которой они заявились.

Но солнце уже в зените, неисчислимые шеренги орко


Волшебник

Вячеслав Ледовский


"Это ты, сумасбродка весна!

Узнаю твои козни, плутовка!"

(Н. Заболоцкий)


На этот раз от работы отвлекла зимняя Олимпиада.

Хрос смотрел все соревнования подряд - лыжников и фигурное катание, керлинг и хоккей. Не потому, что был настолько заядлым болельщиком. Просто увлекла атмосфера в основном честной борьбы и неподдельно искренних переживаний. Тут всё эмоции сразу и настоящие:  обожание спортивных фанатов, горечь поражений со слезами на глазах, восторг победы - зачастую выраженный так же. Гнев из-за неправедного судейства, обида на собственное бессилие, отчаяние из-за предавшего в самый нужный момент снаряжения или давших слабину партнеров. На этот раз хватило всего.

За долгие тысячелетия Хрос смирился со стремлением гомо сапиенс к доминированию не только над природой, но и над окружающими.  Но очень хорошо, что люди перенесли свою неуемную тягу к соперничеству на спорт и бизнес.

Однако, все когда-нибудь заканчивается.

Насладившись церемонией закрытия олимпийских игр, Хорс наконец внимательно глянул за окно и обнаружил там продолжающуюся зиму. А ведь ей пора бы и заканчиваться!

Виновато цыкнул зубом: "Непорядок. Увлекся".

Протянул через подпространство ментальную нить, нашарил на музейной полке необходимую для волшбы вещь. В отличие от многих коллег, перешедших на новомодную технику - ноутбуки да айфоны, Хрос работал по старинке, с привычным оборудованием. Хотя, что значит для бессмертного существа даже век? А  именно столетний, изготовленный в 1910 году агрегат лучше всего подходил для проводов зимы. Впрочем, был он очень непрост. Некогда принадлежал Заболоцкому, а до этого драматургу Шварцу, из-за чего созидательная сила напечатанных на "Короне" заклинаний увеличивалась неимоверно. Ведь известно, сказочники и поэты - те же самые демиурги, их реализованные в образы и рифмы видения тоже сбываются. Пусть и не сразу.

Автор "Снежной королевы", "Зимней сказки", "Обыкновенного чуда" как никто знал, как нужно бороться со стужей не только природной, но и душевной. Они гораздо ближе друг к дружке, чем думают непосвященные.

Певец пробуждения природы Заболоцкий именно на этой машинке печатал знаменитую  "Поэму о весне", в которой признался:

"О весна, сумасбродка небес,-

И подружка моя, и поэма!"...

В общем, идеальный инструмент, до последнего винтика пропитанный энергетикой и вдохновением.

"Corona" материализовалась на привычной для себя кипарисовой столешнице, некогда украшавшей кабинет великого актера. Хрос вставил тонкий, почти просвечивающий насквозь лист рисовой бумаги, любовно коснулся желтых круглых клавиш.

Задумался. Усмехнулся.

Стал выстукивать на снежном полотне проталины букв:

"Ветер разогнал нависшие хмурые тучи. В голубом небе рассеялось весеннее улыбающееся солнышко. Ободрило пташек, отразилось миллионами ярких зайчиков от окон и витрин, автомобильных фар и стекол, городских фонарей, вычищенного ветром льда речек и прудов. Жаркими лучами протаяло сугробы на крышах и во дворах, пустило капельную кровь сосулькам. Даже старый кот Темка не выдержал, вылез из продавленного кресла, где продрых всю зиму, на подоконник, разлегся, подставляя косматую, битую годами да соперниками серую шкуру теплой ласке".

Такие мелочи при составлении заклинания очень важны. Вроде подумаешь, какое отношение имеет старый мурлыка к стихиям, власти над природой? Ан нет. Легкий штрих, и сила слов увеличивается неимоверно...

Столб золотистого света пробил завесу облаков, дотянулся до окна, выкрасил кабинет в сказочные цвета. Желто-коричневый паркет, стеллажи из орехового дерева, антрацитово-черная кожа дивана, красные, зеленые, синие корешки книг на полках. Запахло подтаявшим настом, с потоком воздуха из полуоткрытой балконной двери скользнул толкающий на сумасбродства привкус весенний сумасшедшинки, безрассудно защекотал ноздри.

Хорс с удовольствием чихнул. Выглянул в окно. С неба рассиялось солнышко, прохожие шлепали по мокрому снегу, под крышей наливались молочной свежестью сталактиты сосульки.

Вспомнил строчку, усиливая эффект магии, с чувством её продекламировал:

"Осветив черепицу на крыше

И согрев древесину сосны,

Поднимается выше и выше

Запоздалое солнце весны!"

Да уж, запоздал на этот раз. Внимательнее надо относиться к своему долгу. Телевизор, а теперь еще Интернет, неимоверно отвлекали от работы. Безответственнее к своим обязанностям стали относиться не только люди, но и повелители стихий. Смотришь, там потепление ни к месту, там похолодание не вовремя.

Но если каждый не будет делать того, что может и должен, кто сбережет, что сохранит наш и без того хрупкий мир!?


Один плюс...

Вячеслав Ледовский

"Пошли мне, Господь, второго,

Чтоб не был так одинок..."

(А. Вознесенский)

Когда из гипера вываливаешься в нормаль, первое время, пока не вспомнятся и не навалятся непосильным грузом житейские проблемы да невзгоды, радуешься как ребенок. Серый мутный кисель за иллюминаторами сменяется черной бездной со светящими в её глубине бело-голубыми искорками, складывающимися в шаровые скопления, спирали галактик, а то и знакомые рисунки созвездий. Уши перестает терзать противный скрежещущий звук, он словно рождается внутри тела и стремится прорваться наружу - это преследующая всех неминуемая плата за прорыв сквозь подпространство, от которой так и не нашлось панацеи. С запахами бороться научились - выяснилось, что плотный пихтовый аромат способен забивать все обонятельные иллюзии, а они у народа были разные. Хорошо, если это атмосфера шашлычной, морского пляжа или, бывало и такое, космопорта в секунды старта сразу нескольких звездолетов, когда различными и очень неприятными оттенками сжигаемого топлива пропитывается каждый атом воздуха. А то ведь случалось, что люди теряли сознание, а потом даже не могли объяснить, какой запах довел их до обморочного состояния.

Конечно, теперь любого гиперлетуна спустя и долгое время после приземления легко узнать по пропитавшему его волосы и кожу хвойному аромату. Но, с другой стороны, это вполне может оказаться и никогда не бывавший далее орбиты своей планеты домосед - поклонник серии спреев "Галактика" и дезодорантов "Вселенная".

Плотный коротыш, сидевший у высокой стойки и настойчиво надирающийся коньяком, благоухал пихтой так, что даже у привычного ко всему бармена Мака защипало в носу. Впрочем, едва не соскользнувший с губ совет сначала принять вакуумный душ, а только потом заявляться на публику Мак благоразумно успел проглотить - уж очень выгодным оказался этот клиент, в полчаса уполовинивший никем невостребованную с год литровую бутылку элитного и очень дорогущего "Гамзатова". В деньгах он явно не нуждался, в чем бармен убедился, успев бросить взгляд на состояние счета в секунду списания за очередные полсотни грамм. А значит - добро пожаловать!

Вот партнеры коротыша Мака разочаровали. Бюджетная парочка из тощего доходяги с мосластыми руками и такой же блеклой, вдобавок высохшей, как копченая селедка, хотя и молодой девахи. Подслушать, о чем они говорили с любителем коньяка, так и не удалось - тот прикрыл компанию плотной защитной сферой, даже артикуляции губ не было видно.

- Ну и не важно, - решил бармен. - Какие-то пешки на подхвате у разбрасывающегося бабками нувориша или вернувшегося из сверхдальнего похода капитана, вряд ли у них меж собой могут быть любопытные дела.

Мак ошибался. Обсуждаемая тема "светила" минимум по пять лет каторги каждому, вдобавок с конфискацией имущества, что зачастую гораздо больнее, чем простая отсидка...

***

К Денебу можно было лететь только после выхода на вахту находящейся в доле смены таможенников, потому "Сирена" пока болталась подальше от патрулей и просто любопытных - далеко за границами облака Оорта. Вторые сутки супруги не могли определиться, правильно ли они сделали, согласившись на предложение наркодельца.

- Две штуки! Это едва окупает полет сюда! А дальше что делать? - Ирина, мученически сморщив белесые, едва заметные брови и подбоченившись, наступала на мужа, - Оттуда как мы выберемся? И куда?

- Ну, по крайней мере, на неделю денег нам хватит, все равно ничего другого не оставалось. Даже стоянку сами оплатить не могли, - отбивался тот, - опять же, смотри, здесь транспортный узел на порядок крупнее, чем у Бетельгейзе. Больше шансов подобрать какой фрахт.

- Ты уж подберешь, - фыркнула жена, - надо было с этим барыгой хотя бы поторговаться, а ты как всегда ни бе, ни ме.

Хлестко пригвоздила:

- Неудачник! Предупреждала же меня мама!

- А ты сама чего с ним соглашалась? - пошел в контратаку и плачущим голосом вопросил Олег, - ну не нравится тебе, как я дела веду, чего сама молчишь? Пожалуйста, кто мешает! Так нет же, все на меня, а потом я и виноват! Я же спрашивал, чего везти надо, а ты сказала - ладно, не наше дело, если платят. А теперь думай, то ли в тюрьму попадешь, то ли с расплатой кинут.

- Это вряд ли, - нервный срыв мужа словно успокоил Ирину, - смотри, пока они не пробашляют, мы ведь ничего не отдадим. А жаловаться в портовую службу они точно не будут. Там ведь наверняка "винтаж", оно им надо, привлекать к такому грузу внимание? Скорее, наоборот. Нам эта таможня еще какой выгодный груз подкинет, лишь бы побыстрее улетели и не засветили канал.

- Контрабанду таскать? - с горечью спросил Олег. - Или опять наркоту?

- Вот это в первый и последний раз, - строго ответила Ира, и на секунду сама себе поверила. Сморщила носик, - Кстати, а контрабанда по надежным трассам, почему нет? Жить же нам на что-то надо, а это верный и постоянный доход. Сам смотри - до осени у нас техосмотр, это минимум три штуки. А скоро и капремонт нужен, это уже десять.

- А вообще, конечно, - мечтательно подняла блеснувшие на секунду глаза к потолку, - вот мне бы тысяч тридцать, и больше ничего не надо.

- Тогда уж лучше классически, миллион, - ухмыльнулся Олег, про себя отметив это "мне бы", а не "нам".

- Хорошо, миллион и тридцать тысяч, - охотно согласилась супруга.

- И еще шесть сотен, тогда я смогу угостить тебя королевским ужином в палаццо "Княжий двор". С первого нашего знакомства об этом мечтаю.

- Договорились, - грустно улыбнулась Ирина. Подошла к сидящему в пилотском ложементе мужу, обняла, жидкие пегие волосы закрыли обзор для Олега, стали щекотать щеки, нос. Он оглушительно чихнул, затем уставился на экран. Несколько раз моргнул, прищурился. Расплылся в улыбке:

- Смотри! Спасательный саркофаг! Подсвечен зелененьким, там человек! Триста световых секунд, летит в открытый космос... Надо вытаскивать!

Ирина недовольно глянула на дисплей. Действительно, тот сигнализировал о редкой находке. Но делать такой крюк - это полсотни килолитров, совсем ненужный расход топлива. Опять же, а куда деваться? Космос бесконечен, сейчас не вытащишь, и будет этот несчастный кувыркаться в своей криозаморозке еще миллиард лет, а может, и вечность - до конца Вселенной. Не стоит гневить Господа и поступать с людьми так, как не хочешь, чтобы они поступали с тобой.

- Вдобавок летит перпендикулярно к границам системы, - буркнула Ира. - Ладно, делать нечего. Заводи нашу старушку, пойдем выуживать этого бедолагу. Дай Бог, чтобы он оказался миллионером. Ну, или смог нас хоть чем-то отблагодарить.

- Полтысячи от правительства за спасение мы по любому получим, - успокоил жену Олег.

- И правда! - успокоилась она, - Похоже, нам начинает везти! Вперед, мой капитан!

***

Относительно везения они поторопились. Во-первых, судя по конструкции, саркофаг оказался очень древним. Таких не выпускали уже несколько веков. То есть, все родственники спасёныша уже, скорее всего, умерли естественной смертью, а праправнукам вряд ли будет интересен их пращур, наследство которого уже наверняка поделено. Во-вторых, на переднюю панель был вынесен стилизованный знак креста. Это означало, что обитатель неуязвимого для внешних воздействий пристанища выбрал вечный сон добровольно и уведомлял всех окружающих о том, что будить его не стоит.

- И что ты теперь будешь делать? - уныло спросила Ира, по привычке перекладывая вину за неудачу на мужа.

- А что тут сделаешь! - Тот с сердцем двинул ногой похожий на гроб ящик. Взвыл, схватившись за ступню. Со стоном выдавил из себя:

- За борт его выпнуть, и пусть летит куда хочет, сволочь такая!

- Куда пнуть? А деньги за спасение?

- Какие деньги? За таких ничего не дают! А если оживить, еще на иск от этого ублюдка нарвемся! За нарушение воли и права на уединение. И любой суд на его сторону станет. Надо же, семь веков по космосу болтается, и именно нам попался. Вдобавок когда мы на мели ... Мразь. Полсотни килолитров ради чего сожгли, а?

Олег взялся за гравиприхват, повернул кокон пространственно замкнутого на себя саркофага к шлюзу.

- Подожди, - прихватила его руку жена, - а вот скажи, если мы его здесь разбудим и поговорим, кто-нибудь об этом узнает?

- Ты думаешь, он в космопорту молчать будет? - удивился женской тупости Олег.

- Причем тут космопорт, - как ребенку, стала втолковывать Ирина, - если он дальше желает анабиоза, положим его обратно, пусть летает. Если передумал, и хочет жить, запротоколируем это признание, и полтысячи штук за спасение - наши. А то объясним нашу ситуацию, может, сам поможет чем. Вдруг у него какой тайный счет есть. За семь веков там столько процентов может набежать? Что ему нам не помочь, ему то деньги уже ни к чему, верно?

Олег присел на саркофаг. Почесал намечающуюся плешь. Криво улыбнулся:

- А вообще, все правильно. Ты у меня всё же умница, что я без тебя бы делал! Коли мы его уже вытащили, то это лучшее, что можно придумать...

... Олег провожал взглядом зеленоватую отметину на дисплее. Спросил словно сам себя:

- Хорошо мы его разогнали. Только вот зачем?

Сидящая в соседнем ложементе Ира накручивала локон на палец. Волосы стали будто гуще и пушистее. Это было приятно. Но зато в памяти образовалась солидная дыра. От момента, когда она активировала программу разгерметизации саркофага ... и до вот этой секунды. А за это время "Сирена" успела пролететь несколько миллионов миль, неизвестно для чего сжигая дефицитное топливо.

- Что ты помнишь? - спросила она непривычно спокойным тоном.

- Ну, открываем найденыша ... и сразу же здесь, рядом с тобой, смотрю, как он от нас уплывает.

- То же самое, - кивнула Ирина. Задумчиво добавила, - гипнотизер какой нам попался, что ли? Тогда хорошо, что хоть так разошлись.

На дисплее запульсировал сигнал вызова.

- А вот и наши таможенники. Ладно, тут уже ничего не исправишь. Поворачиваем к Денебу?

- А что еще делать?

Олег молча вывел "Сирену" к траектории возращения в звездную систему. Сквозь силу растянул губы в улыбке:

- Знаешь, конечно, попали мы с этой находкой. Но только почему-то меня это не сильно беспокоит. Ведь не пропали. Только все же интересно, кто там был? Или что?

- Догонять не будем, - быстро сказала Ира.

- Сам не хочу. Смотри-ка, а это откуда?

Пилот протянул руку, взял с пульта застрявший между угловыми тумблерами серебристый стерженек.

- Аккредитив Галактобанка? Ничего себе...

Приложил палец к кнопке идентификатора.

- Выписан на нас. А счет ... Мама!

Стерженек выпал из задрожавших пальцев Олега. Ирина метнулась, будто кошка за птицей, успела поймать аккредитив у самого пола, вгляделась в стереоизображение.

Выдохнула:

- О господи... Лишь бы не подделка...

- Нет, - глухо ответил пилот, - такое подделать невозможно. Чертовщина, не знаю, кто это был, но пусть он благословенен и счастлив в своих снах. Во веки веков, аминь...

О том, что "винтаж" оказался совсем не традиционным, не тем, который загружали на Бетельгейзе, супруги так и не узнали. В принципе, он соответствовал всем внешним признакам высококлассной наркоты, но только ею не являлся, а напротив, формировал у людей устойчивое неприятие к алкоидам. После долгих исследований все же удалось разобраться в нюансах химического строения псевдовинтажа, и Денеб на долгие годы стал галактическим центром по излечению наркоманов и алкоголиков.

Ира и Олег с толком потратили полученные миллион тридцать тысяч шестьсот галактов, в том числе и проведя изумительный вечер в "Княжьем дворе". Жили они долго и счастливо, родили трех детей, дождались внуков и правнуков и умерли во сне в одну и ту же ночь.

Древний же саркофаг продолжал лететь через пространства, пока через много-много лет у самого края освоенного космоса не был выловлен флагманским корветом "Здец всему" эскадры Мина Непобедимого...

К этому времени единая ветвь человечества разделилась на сотни разнообразных и совсем не схожих между собой отростков. Люди, одновременно мечтавшие и боявшиеся найти галактических братьев по разуму, со временем убедились в тщете своих поисков и потому будто решили восполнить все пробелы за счет самих себя. Случайные и направленные мутации, кибер и нанообработка, клонирование, мультиплицирование и биоформирование тел привели к тому, что вселенную заполонили существа, словно сошедшие со страниц и экранов сразу всех фантастических произведений. Исчезло то, что связывало древние расы Земли, будь то негры или азиаты, европейцы или полинезийцы - любовь, основанная на единстве плоти и возможности продолжения рода.

А затем начались безжалостные межклановые битвы за власть над Вселенной. Достаточно быстро определился фаворит этих свирепых соревнований. Непобедимым Мин стал не столько благодаря своему уму, бесстрашию, жестокости и бессмертию - как следствию постоянной смены тел, сколько из-за флагманского корвета. Его броня состояла из крайне редкого минерала вигтаниума, способного противостоять даже атакам антиматерии или аннигиляционному шторму. "Здец всему" без проблем проходил насквозь звезды и крушил оказавшиеся на его пути планеты. Только попадание за горизонт событий черной дыры могло избавить вселенную от рвущегося к власти над ней адмирала. Но Мин на всякий случай обходил сингулярности за парсек.

Единственным способом выжить при встрече с Непобедимым было бегство или немедленная капитуляция. Объединенный флот Республики пытался использовать последний шанс. Чтобы остановить властолюбивого мятежника, крейсеры атаковали "Здец" небольшими искусственными черными дырами. Но они испарились при контакте с вигтаниумом, а на месте смельчаков теперь догорало полдесятка искрящихся расплавляемыми переборками костров.

Корвет же начал сбор спасательных капсул. С пленниками у Мина разговор был короткий - или вступаешь в его армаду и делом доказываешь преданность и полезность, или тебя разбирают на биозапчасти для лазарета, а остальное идет на камбуз...

- Смотри, а это что за хрень? - передвигающийся на гусеничном ходу огромный скорпион почесал клешней затылок, - ни хрена себе хреновина! Ничего хреновее никогда не видел. Пусть начальство над этим хреновеет!

Так древний саркофаг попал на многофасеточные буркалы шефа трофейной команды. Порывшись во всенете, тот верно определил, что найден артефакт из тех библейских времен, когда человечество главным образом обитало на Земле, а с виду было непреодолимо и однообразно скучным.

- Как от бойца, от примитивной начинки мало толку, - пришел к выводу трофейщик, - но, может быть, найденыш на некоторое время развлечет нашего Мина. Или у этих консервов экологически чистое и вдобавок вкусное мясо и они послужат главным блюдом на торжественном обеде по случаю нашей победы. Или то и другое одновременно...

Вскрывали саркофаг на флагманском корвете. Понятное дело, в специальном зале, способном выдержать взрыв любой силы, а сам Мин с приближенными наблюдал за происходящим по визору.

Впрочем, ничего интересного камеры не запечатлели. То есть, все было скучно и понятно до того момента, когда робот активировал процесс открытия убежища. Потом картинка погасла, запись прервалась, и экипаж не только "Здеца", но всей эскадры из сотни кораблей на некоторое время отключился.

А затем все так же одновременно пришли в себя. Корвет по непонятной причине находился за краем освоенной вселенной, а саркофаг уже успел исчезнуть в пустынном далеке. Впрочем, даже если бы он и наблюдался на экранах, желания еще раз подбирать настолько сомнительную находку ни у кого не возникло.

Примечательно, что после этого происшествия и сам Мин, и его команда стали ярыми сторонниками гуманизма, доброго отношения не только ко всему разумному, но и живому, поборниками справедливости и равноправия, вегетарианцами и правдолюбцами.

"Здец всему" был переименован в "Обитель света", объявил себя летающим монастырем воинствующих пастырей и подвижников и стал так бороться за добро, что все зло предпочло немедленно перековаться или хотя бы скрыться с глаз бывшего адмирала. Собственного говоря, именно в этот период и во многом благодаря усилиям Непобедимого галактичество вновь стало единым целым и начало свой путь к слиянию со вселенной. А саркофаг исчез в глубинах космоса на долгие триллионы лет...

***

От былой фееричной мощи мироздания - спиральных, линзообразных, эллиптических галактик, квазаров и пульсаров, темной материи в виде струн, решеток и призм остались в основном массивные сингулярности, окруженные роем белых карликов и нейтронных звезд, черные дыры, разлагающиеся планетоиды и холодное излучение - словно искры, пепел и дым после яркого фейерверка. Тина перелетала от одного угасающего красного гиганта к другому, купалась в фотосферах, любовалась редкими жемчужинами последних планет, на которых иногда, для разнообразия, рассыпала искры примитивной жизни, и понемногу забралась в такую даль, где, возможно, еще не бывал никто и никогда. Удаляющийся объект непонятной природы Тина засекла за сотню парсеков. Выгнулась, захлестнула необычный предмет гравитационной петлей, подтянула к себе, попыталась проникнуть внутрь, но была отброшена свернутым на себя пространством. Подключилась к ментальному полю, накопленному человечеством и его потомками за триллионы триллионов лет, прошедших со времени первых наскальных рисунков, папирусов и берестяных грамот. Получила ответы на все вопросы про находку и возможную её начинку. Но открывать саркофаг не стала. Покоящийся там далекий предок - а Тина была потомком всех людей, - судя по стилизованному изображению креста на панели, не хотел возвращения в этот мир, и его волю стоило уважить. Потому последнее пристанище самого древнего из живых существ было дополнительно обернуто в несколько защитных слоев и отправлено в убежище для наиболее ценных артефактов. Там оно хранилось до того времени, когда во Вселенной стало так пустынно, что даже сингулярности начали испаряться, потому как температура фонового излучения стала значимо ниже, чем поверхностей черных дыр.

В компоте из редких, пронизывающих вакуум элементарных частиц находился абсолютный и охватывающий все мироздание сверхразум. Эоны лет, балансируя на грани существования, он решал наиважнейшую для себя задачу. Как остановить энтропию? Есть ли способ предотвратить тепловую смерть Вселенной, а, следовательно, и свою?

Ответа не было. А позитроны и электроны продолжали бессмысленно разлетаться в непрерывно разряжающейся пустоте или изредка сталкивались и аннигилировали, заполняя пространство опять же разлетающимися в разные стороны фотонами. В те минуты, когда плотность падала к критической, сверхинтеллект вскрывал неприкосновенный запас - сохраняемые с давних лет сгустки свернутого на себя пространства. Освобожденная материя взрывалась, даря единственному не находящемуся в анабиозе обитателю мира энергию на новые триллионы лет, а разумы существ, спасавшихся в капсулах, вливались в единую ноосферу.

Ресурсы постепенно и безвозвратно истощались, выигрывая время, но не приближали обретшую интеллект Вселенную к спасительному ответу.

Наконец, были открыты все саркофаги, кроме самого старого. Сверхразум, сконцентрировавший в себе все знания мироздания, догадывался об его содержимом, и потому оттягивал знакомство с древним обитателем мира до последнего момента. Но пришло время воспользоваться и этим шансом. В любом случае, при дальнейшем снижении температуры к абсолютному нулю произошли бы не только замерзание и гибель осознавшей самую себя Вселенной, но автоматическая разгерметизация свернутого пространства.

Были совершены все необходимые манипуляции, и саркофаг выпустил дремавшее в нем существо. Оно имело облик древнего обитателя планеты, выходцы с которой некогда заполонили и освоили созданный для них мир. В отличие от прежних анабиозников, прибывший не распался на составляющие, а словно сиял в окружающей светящееся тело пустоте, не сливаясь с ней, что было объяснимо.

Демиург всегда отличен от своего создания...

... Творец оглядел останки мироздания и загрустил.

Причина печали была незамысловата. Он снова потерпел неудачу. Его творение - в который уже раз - не смогло пройти предназначенный путь, не сумело выполнить свое предназначение. Не спасло слившуюся со своим обитателем Вселенную. Уставший Бог грустно улыбнулся погруженному в глубокое раскаяние сверхразуму и, конечно, простил его. Как мог, стал утешать не сумевшего повторить его путь смертного.

В пустоте звучали слова-мысли:

- И этот путь все же был не напрасен! Ты еще дальше раздвинул пространство, в которое я вдохну новую энергию. Снова и в еще большем масштабе закрутится колесо миров и времен. И я все же верю, что там, на исходе нового сущего, когда-нибудь появится некто, который сумеет обойтись без меня. Сам продолжит бесконечный путь возрождения и наконец-то даст мне отдохнуть. Наверное, как и я, наделает массу ошибок, устанет от себя и созданного мира. Со временем уединится, чтобы дать возможность вселенной развиваться самой, без надзора и вмешательства. И я знаю, о чем преемник когда-нибудь возмечтает ...

А пока - все излучения и элементарные частицы устремились к одной ярко вспыхнувшей и озарившей сиянием точке. И прозвучало - в который уже раз:

- ДА БУДЕТ СВЕТ!

"Прости ему - он до гроба

Одиночеством окружен.

Пошли ему, бог, второго -

Такого, как я и как он..."

* Стихи А. Вознесенского


Ведьма в большом городе

Вячеслав Ледовский

"Судя по опросам, среднее количество сексуальных партнерш мужчин

всегда кратно превышает среднее число партнеров женщин,

хотя, исходя из здравого смысла, эти показатели должны быть равны.

Данный факт имеет логичное, хотя и не очень приятное

для сильного пола, объяснение"

(Не только статистическое наблюдение)


Когда-то, не так давно...


- Папа, а ведьмы на свете есть?

- Есть, Галочка. Вот обе бабушки у тебя ими были. В смысле, мои, для тебя они, конечно, прабабушки.

-  А это как? Что они могли делать?

- Ну, погоду предсказывать. И даже менять. Людьми и животными управлять. Порчу наводить. Если кто их обижал, конечно.

-  А бабушка ведьма? Ну, твоя мама?

Мужчина задумался. Поскучнел. Неуверенно ответил. - Вряд ли. Она всегда этой силы сторонилась.

- А почему?

- Знаешь, есть вещи, которые на самом деле не так хороши, как кажутся. Вот ты, к примеру, любишь колу, а после неё у тебя всегда экзема. Кожа пятнами покрывается, портится. Разве это хорошо?

- Плохо, конечно. - Разочарованно ответила девочка. Она как раз очень хотела колы с чипсами. Но разве после такого ответа на что-то можно рассчитывать?

- Вот видишь.

- А другая моя бабушка? Та, что по маме, она тоже была ведьмой?

- Не думаю, - вздохнул мужчина, - она ведь детдомовская. Своих родителей не знала.

- А почему она умерла? - Тихо спросила девочка. Посмотрела в сторону. На её ресничках повисли, заблестели прозрачные росинки. - Тетя Маша мне сказала, что её бабушка со свету сжила. Потому что не любила.

- Больше слушай Марию Петровну, болтает она много. На свою голову. - Рассердился и испугался чего-то мужчина. Его лицо помрачнело. Но все же буркнул в сторону. - Мама, для тебя бабушка, другую невестку хотела. Считала, что Леночка у неё меня украла. А потом Лена просто простудилась. Реактивный процесс в легких пошел, воспаление. А сейчас она ангел, на небесах. И на нас с тобой смотрит.

Глянул вверх, на хмурившиеся тучи. Рассердился, то ли на свою откровенность, то ли на неосторожность, - вот ты тоже, осень, а без шарфа вышла гулять! Так что давай-ка, скорее домой!

Смягчился, подольстился к дочери. - А хочешь, колу купим? Только маленькую. И попкорн.

- Лучше чипсы! С сыром! - Решила девочка. Про себя, в сторону, тихо сказала. - А я поняла, почему ведьмы, это плохо.

Отец недоверчиво глянул на ребенка. Пожал плечами.

- Ну и молодец, - потрепал по вязаной шапочке. Небольно щипнул за раскрасневшуюся щечку. - Пойдем-ка быстро домой, ведунья ты моя маленькая, а то ветерок холодный, нехороший. И вроде дождь собирается...


Прошлым летом...


Было, было у Гали ощущение, что не стоит заниматься этим клиентом. Горчило чуть внутри, царапалось обеспокоенным птенцом нехорошее предчувствие.

Подумалось даже на мгновение, что ну её, эту сегодняшнюю охоту. Мелькнула, поманила мысль вернуться домой. Раздеться, сбросить с себя одежду (ну не любила Галина таскать на себе то, без чего вполне можно обойтись). Погулять голышом по квартире, устраняя мелкие надуманные несуразности, сметая метелкой несуществующую пыль.

Потом понежиться в ванной, вдыхая жасминный аромат и лениво разглядывая потолок.

Искупавшись, развалиться на широкой, с багровым балдахином, кровати, зажечь индийские свечи, почесывая за ушком черного, как положено у колдуньи, кота, лениво наблюдать за постановочными страданиями героев в любимой передаче всех ведьмочек "Дом-2".

Была секунда, когда таким заманчивым это показалось, что была готова Галя все бросить и повернуть домой.

Но не удержалась.

Уж больно беззащитной жертвой он гляделся. Типичный лысоватый пузан, кошелёк на ножках, успешный в бизнесе и неудачник в прочем, пустивший слюну при виде обнаженных коленок, осиной талии, роскошного бюста и откровенно развратного, привлекающего самцов и вызывающего похоть взгляда.

Раскрутить разомлевшего от чар мужчинку на интимную встречу и соответствующую спонсорскую помощь труда не составило. Вытрясла Галя из него денег ровно столько, чтобы он удивился собственной щедрости, но не загорелся ненужным стремлением найти случайную подругу и вернуть внеплановую финансовую недостачу.

И сил у него откачала в меру. Так, чтобы умаять, но не закончить инфарктом, с которым этому любителю сладенького все равно, рано или поздно, не разминуться.

Но пусть это случится позже, когда он окажется на безопасном расстоянии. Лучше в другом городе. Не стоит обращать на себя излишнее внимание, если ты обладаешь сверхъестественными способностями. Точнее, тем более, если ими обладаешь.

Все вроде, удачно прошло.

Пришла домой Галя с хорошими деньгами, сытая и счастливая. Но все же казалось, что прошло где-то, что не так. Не зря казалось. У ведьм напрасных предчувствий не бывает.

***

Телефон, как это зачастую случается, зазвенел в самый неподходящий момент.

Когда до конца матча оставались считанные минуты, а наша команда, зубами вцепившаяся в ничью, из последних сил отбивалась от наседавшего и крайне недовольного счетом противника.

Олег Кураков глянул на номер.

Звонок, к его огорчению, был из тех, на которые положено отвечать.

Не удержав тяжелый вздох, кося в экран телевизора, не выключая, но, слегка приглушив  звук, Кураков спросил, - добрый вечер, Михаил. Что-то случилось?

- Здравствуй, Олег Титыч. - Вежливо откликнулся координатор из антикоррупционного управления. - Извини, что отвлекаю, но сам понимаешь, инструкция, сразу по вашим клиентам оповещать.

Чувствуя нетерпенье собеседника, тут же перешел к делу. - Пасли тут одного товарища, случаем зацепили ваш контингент.

- Кто? - Напрягся Кураков.

- Да ничего особенного, - успокоил коллега, - лисичка. Классика. Причем гуманистка, нашего клиента даже особенно сильно и не высосала. И по деньгам, и по пране. Уже через полчаса очухался и помчался в ресторан подкрепляться. Хотя в этом случае, как я понимаю, бифштексы и коньяк не очень помогают. Лучше переливание крови или глюкоза с витаминным концентратом.

- Это да, - расслабился Олег Титыч. Добавил. - Ну, суккуб, это не срочно. Мог бы и завтра на работу позвонить. Направляй материалы, с утра ей сразу и займемся.

Поморщился, потому что в этот момент в наши ворота забили гол. Может, и потому, что именно усилия Куракова не хватило? Он-то как раз знал, что передача энергетики, это не сказки, и всегда надо с максимальным напряжением сил поддерживать свою команду. Конечно, за исключением ситуации, когда игру смотришь в записи, тогда, естественно, уже ничего не поможет.

С сарказмом, злясь на несвоевременный звонок, поблагодарил. -  Спасибо, что скучать не даешь!

- Кушай на здоровье, товарищ полковник. - Ехидно ответил коллега.

Лисичками, с легкой руки Пелевина после его "Книги оборотня", называли маскирующихся под проституток ментаток-суккубов. Или суккубок?

Не самый приятный контингент. Но все же, не зомби или вампиры, которых надо отстреливать как можно быстрее. И не только из-за того, что они тоже убивают, не раздумывая,  сразу и так, что это почти всегда  приводит  к нежелательному и очень широкому общественному резонансу. Но и потому, что вампиризм и "упыризм" заразны.

А лисички всего лишь гипнотизируют клиента, разводят его на бабки да на энергетику.

Правда, если такую ментатку вовремя не остановить, она может стать полноценной  ведьмой. А это уже серьезно.

***

Объектив был расположен в верхнем углу гостиничного номера, видимо, над дверью. А в центре его находилась огромная, застеленная роскошным красным атласным покрывалом кровать. Именно к ней просеменил коротыш с венчиком рыжих волос вокруг плеши. Развернулся к гостье, сделал нетерпеливый зовущий жест пухлой ручкой.

Но стройная брюнетка в мини-юбке, и очень коротком, как сверху, так и снизу, топике, с пупком, проколотым золотым, с красной каплей рубина, колечком, предпочла пройти к креслу перед телевизором. Уютно расположилась в нем. Забралась с ногами, свернулась, будто кошечка. Повернула голову к боком подкрадывающемуся и уже, словно собирающемуся без всяких прелюдий, наброситься хозяину. Вскинула вверх руки, развела их. Выбросила к лицу мужчины. Выкрикнул, простонала звенящим голосом, - Йеха. Еееех!

... Олега Титыча качнуло, повело набок. Голову заволок багровый туман. В ушах зазвенело, на секунду даже показалось, что оглушило, будто близким разрывом.

Его поддержали. Под нос сунули ватку с нашатырем. Резкий запах выбил дурь из головы.

- Надо же, - пробормотал он, стыдясь своей слабости, - даже через запись пробило.

Байсагов ободрительно улыбнулся. Зашел со спины, помассировал шею. Сразу стало легче. Петр был наследственным охотником на чёрных из древнего, занимающегося этим сотни лет бурятского шаманского рода. На него ведьмы никакого негативного влияния  оказать не могли. Более того, он питался их силой.

Точно так же, как ментатки паразитировали на энергетике обычных людей.

Таких  волкодавов в подчинении Куракова было очень немного.

На порядок меньше, чем количество выявляемых ежегодно тёмных.

Закон пищевой пирамиды действовал и здесь. Количество хищников, всегда многократно меньше численности жертв. Но на любого хищника в любом случае находится и свой охотник.

***

Внизу живота нехорошо тянуло. Краски мира казались смазанными, звуки глухими. Сердце кололо. Чуть подташнивало. Настроение было хреновым.

- Да что же это такое? - Возмутился Сергей Александрович.

Ведь нормально командировка сложилась, чего переживать, с чего болеть-то?

В прокуратуре договорился. Дело закроют, пообещали это люди надежные, самим губернатором рекомендованные. И стоило это меньше, чем опасался. Сто тысяч евро сразу, полмиллиона по факту прекращения расследования.

Вчерашняя шлюшка, конечно, вместо плановой для таких развлечений полутысячи вытянула в десять раз больше. Но, с другой стороны, почему бы не поделиться с одной проституткой тем, что сэкономил на других? Тех, что в погонах?

Секс с ней был сумасшедшим и того стоил.

Главное, безопасным, несмотря на реальный крышеснос. Правда, Сергей отчетливо помнил, только как натягивал на себя, один за другим, презервативы.

Все остальное было, как в тумане.

Обидно было еще, что на будущее телефонный номерок не взял, ну да ладно. Может, еще повезет пересечься в каком-нибудь злачном местечке.

С утра не побрезговал, чтобы убедиться и успокоиться, раскопал между простынями и под кроватью три использованные, завязанные узлом резинки. Все вроде нормально.

Чего плохо-то так, господи? Может, в церковь сходить?

В храм Сергей Александрович собирался зря. Там бы ему не помогли.

Чтобы идти к Богу, нужно искренне раскаяться.

А взяточник посещал церковь, как вчерашним днем прокуратуру. Чтобы откупиться.

***

- Это не просто лисичка. Это уже конкретная ведьма, - с удовольствием отметил Петр. - Причем не самая слабая. Смотри-ка, как его корежит!

Толстячок со спущенными трусами извивался на кровати и обеими руками терзал свой поросшим рыжим волосом пах.

- Как бы он там себе чего не оторвал, - обеспокоился Байсагов.

- Да вроде живой к утру был, коллеги говорят. - Отмахнулся Олег Титыч. - Даже потом в кабак выбрался. Подкрепиться. Правда, сомлел там быстро. Секьюрити помогали в номер вернуться.

- А этой, хоть бы что! - Неожиданно пробила мужская солидарность Куракова. Подумалось - ведь и он, по молодости, мог оказаться в таком положении.

А может, и оказывался. Как теперь разобраться, что из молодецких пикантных приключений на самом деле было, а что умело наведенный непростыми партнершами морок?

Брюнетка, будто услышав реплику, оскалилась. Повернулась к телевизору, включила его. Нашла повторяемый днем сериал. Поудобнее угнездилась в кресле. Вытащила мобильный телефон, отзвонила в автосервис, уточнила ситуацию с ремонтом своего автомобиля.

Недовольно покривилась, услышав про задержку. Ругнулась в адрес слесарей нехорошими словами. Потом достала из сумочки маникюрный набор. И стала приводить в порядок ногти, один глазом кося в экран, другим на самоудовлетворяющегося клиента.

- Ну, дальше прокрутите, чтобы время не терять. - Поморщился Олег Титыч. Мужской онанизм, это не самое приятное зрелище. По-крайней мере, для гетеросексуальных представителей сильного пола.

Но суккуб, казалось, временами получала искреннее удовольствие от происходящего. Улыбалась то язвительно, то насмешливо. После того, как толстяк натянул третий презерватив, засунул под себя подушку и стал на ней прыгать, ведьмочка, видимо, решила, что сеанс пора заканчивать.

Распотрошила портмоне, вытащила толстую пачку денег. Отслюнила несколько бумажек, остальные, сунула назад. Ладошкой шлепнула мгновенно успокоившегося и сразу отключившегося толстячка по лысине. И ушла, не забыв выключить телевизор.

- Слушайте, не беспредельщица, - изумился Петр. - Она мне даже нравиться начинает!

- Вот сам тогда ей и займешься. - Решил Кураков. - Кто такая, откуда, где живет. Степень силы и опасности. Ну, не мне тебя учить. Смежники в её отношении, чем могут, помогут. Но, как понимаешь, им она не по силам. Первый доклад жду завтра утром. Но, если что срочное, звони сегодня и сразу.

Автоматически уточнил и без того понятное. - По защищенному каналу.

- Есть, товарищ полковник, - обрадовался Байсагов.

Олег Титыч понимающе сощурился. Женились охотники всегда только на ведьмах. Иначе род волкодавов не продолжить, родятся либо обыкновенные дети, либо, того хуже, потенциальные "инферналы". А Петр был холостым, и последнее время ходил какой-то уж слишком задумчивый. Явно мужичку со свободной жизнью завязывать пора.

Так что ему и карты в руки. Слава Богу, жизнь рядом с охотником лишала ментаток темной силы.

***

Ночь не принесла успокоения.

Снилось Гале, что она рыжая белка в глухой сибирской тайге. Причем так явственно все виделось, что, несколько раз просыпаясь и испуганно рассматривая не сразу узнаваемую затёмненную комнату, Галя первые секунды не понимала, кто она такая.

Ведьма ли, которой снится, что она белочка. Или зверёк, возомнивший себя человеком.

Потом приходила в себя, шла на кухню, жадно припадала к холодной минералке.

Бессмысленно пялилась в темноту за окном. Прислушивалась к шелесту листьев, нарушаемому шумом дождя, шорохом проносящихся по мокрому асфальту машин. Задыхалась острым,  туманящим голову липовым запахом.

Не в силах удержать смыкающиеся глаза, снова шла спать.

И снова была белкой, спасающейся от преследующего её узкоглазого умелого охотника. Исчезала, пряталась в кронах. Успокаивалась. Но вновь выглядывал её из-за густой хвои настороженный взгляд, рассматривал через прицел, тянулся смуглой рукой.

И только просыпаясь в последнее мгновение, спасалась Галя от этого настойчивого преследования...

Утро было хмурым. Небо морщилось серыми тучами, огрызалось мелким сварливым дождиком.

Тело чуть ломило, словно перед простудой или месячными трудностями, не обходившими и ведьм.

Позавтракав стаканом собственноручно выжатого апельсинового сока и тостом с ломтиком сыра, Галя решила улучшить свое настроение классическим и наиболее действенным способом. Заняться шопингом. Заодно и потратить все полученные деньги. Может быть, тогда удастся избавиться и от, похоже, полученного вместе с ними непонятного заклятия?

С утра настроение успел испоганить еще и таксист. Почему-то решил вернуть положенный по счетчику четвертак с уплаченной  полутысячи, хотя Галя, понятно, на сдаче не настаивала. Успела все же выскользнуть из машины, брезгливо сморщить губки - типа, за кого вы меня принимаете?

Но цепануть шофера, привычно за чаевые откусить от него, как рассчитывала, чуть-чуть энергетики не вышло.

Получается это только с людьми, которым что-то надо, и потому они тянутся к ведьме, открываются перед ней. Или как возмещение за неправедно полученное, возврат за то, что у тебя забирают как бы даром. А если сама отказываешься от протянутых денег, у жертвы нет перед тобой обязательств, и значит, подкормиться не удастся.

Не видела пассажирка, как водитель достал из бардачка обтянутую серебреной фольгой шкатулку и аккуратно положил внутрь полутысячную купюру.

А то бы настроение у неё еще больше испортилось...

Но зато дальше все пошло нормально. Благо, в центре сплошным рядом друг за другом стояли не только бутики, но и обменные пункты. В каждом из которых, на всякий случай. Галина меняла не более тысячи евро из реквизированной вчера пятерки.

Береженного и случай бережет. Зачем светиться перед камерами видеонаблюдения с крупными суммами? Вдруг кто запомнит, в базы внесет, где светится не след, выяснять станет, откуда у  молоденькой девочки, вдобавок сироты, такие деньги?

Но от окружающих имеющиеся в сумочке деньги Галя не скрывала. Не мелкую же шпану, щипачей, ведьме опасаться?

Напротив, если обнаглевшие мыши атакуют кошку, это исключительно их проблемы. Стремящийся к дружной жизни с грызунами Леопольд - такое, бывает только в мультфильмах.

И в третьем по счету банке все же нарвалась. Вернее, это на неё нарвались. Как Титаник на айсберг. Углядел смуглый, не такой, как во сне, но теплого оттенка кожи, нерусь красные бумажки, что вышедшая из обменника стройная девушка небрежно засовывала в сумочку.

Двинулся за ней обманчиво расслабленной походкой. За порогом оглянулся, убедился в отсутствии рядом милиции или крупных, способных вступиться мужчин.

Догнал. Махнул рукой к плечу, пытаясь сорвать кожаную лямку. И застыл столбом. Быстро развернулась к нему показавшаяся на растянувшееся в вечность мгновение старше самой старой старухи женщина. Оскалилась ухмылкой,  будто состоящей из одних хищно загнутых клыков. Посмотрела страшными, словно у Горгоны, глазами, что заставили грабителя окаменеть. Не в силах оторваться от приковавшего, высасывающего душу взгляда, трясущимися руками расстегнул ставший жертвой незадачливый грабитель браслет, выронил на асфальт часы. Следом бросил бумажник. Вытащил из кармана несколько мелких, оставшихся после вчерашнего, банкнот, бросил их обрадовавшемуся знакомой игре ветерку.

Развернулся, двинулся прочь на негнущихся ногах. Пришел в себя через полчаса на скамейке в небольшом скверике, не помня, что произошло, что делал, где был последнее время. А сердце колотилось испуганной птицей, и сил оставалось только на то, чтобы добраться до снимаемой вместе с соплеменниками квартиры и там упасть в долгий сон, длившийся более суток. Перешедший позднее в серьезную болезнь. Повезло, что не смертельную.

Выпила кавказца Галя щедрой мерой. Так, что почувствовала грань, за которой человека настиг бы если не рак, то язва наверняка. Потому и остановилась.

Глупость и воровство, это не причина, чтобы лишать здоровья, а тем более жизни.

Кроме того, зачем выкашивать собственную кормовую базу? Ведьмы, они имеют власть лишь над теми, кто на них покушается. Пьют силы только у людей с червоточинами.

Над безгрешными они не властны. Только много ли в нашем мире, таких невинных?

***

Телефонный номер мобильника оказался оформлен на мужчину, причем жителя Владивостока. Но по звонку из гостиницы в автосервис, времени разговора и марке машины, установить автовладелицу труда не составило. К счастью, она оказалась местной, а не залетной гастролершей, вычислять адрес жительства которых, занятие, настолько утомительное, что только нашим врагам им и заниматься.

Правда, квартиру Галина Дедова купила недавно, года полтора назад. Что для нормальной, недавно приехавшей в большой город двадцатилетней девушки - достижение неординарное.

Но с нормальными Петр и не работал.

Его способности годились только против ведьм, вампиров, оборотней и прочих "темных" тварей.

Сейчас сидел он в дежурной машине вместе с напарником, рыжим конопатым хохмачом Васей Слоновым, и ждал, пока вызванное объектом такси увезет её на прогулку. Или на новую охоту. Мешать суккубу в первый день работы с ней не намеривались. Судя по поведению, не с убийцей дело имели. Потому решили для начала определиться со степенью силы и умениями ведьмы, её готовности к сопротивлению.

- Смотри-ка! - Удивился считывающий с экрана лэптопа данные Вася. - Мама умерла, когда Дедовой было пять лет. Бабушка с отцом погибли в авиакатастрофе три года назад. Полная сирота! Два года назад приехала сюда. И почти сразу купила и квартиру, и машину! Талантливая девочка!

- Ну, это-то не удивительно. А вот что нет родных, это очень плохо. - Цыкнул зубом Петр. - Если нет близких, то нет якорей. Больше вариантов, что снесёт крышу. Вплоть до клиники или беспредела. И тогда её ничто не удержит.

-  А ты? - Куражливо удивился Слонов.

-  Ну, разве что я. - Вполне серьезно согласился Байсагов. Напрягся. - Смотри, вон она, из подъезда выходит. Села к Мише. Уехали. Ну, я пошел.

Дежурно напомнил напарнику. - Если она неожиданно вернется, жми единичку. Если милиция или вневедомственная охрана, двойку.

***

Часа через три прогулки по магазинам вновь затомило Галю нехорошее предчувствие. Да и коробки с приобретенными вещами стали так оттягивать руки, что вызвала покупательница еще одно такси, теперь, слава случаю, с нормальным водителем, который теперь неспешно ехал вслед за ней.

Что шофер польстится на новые недешевые  вещички да умыкнет их, Галя не опасалась. И не только из-за того, что машина была из солидной фирмы, и номер её, как и лицо водилы, запомнила. Но и потому, что "поплыл" сразу молоденький сластолюбивый юноша. Истекал он теперь вполне ощущаемой похотью, воображая в нехитрых фантазиях, как он поможет соблазнительной, вдобавок богатенькой клиентке поднять коробки в квартиру, а там, чем черт не шутит?

Распаляла его Галя вполне сознательно. Не собиралась она казаться недоступной.

Иначе как манипулировать жертвами?

Вот быть такой - другое дело. И не допустила девушка пока еще до своего тела ни одного самца. Поскольку не встречала в жизни мужчину сильнее себя.

А прочих - чего бы не наказать, коли на чужой пирожок сами без спроса рот разевают?

Козлам, им ведь с курицами да козами дружить нужно. А не облизываться на рысей да росомах. А уж если ума не хватает, так слюнявый язык у таких выдирать, шерсть с них стричь, да так, чтобы клочьями летела, это только справедливость восстанавливать.

Тем более что частичную компенсацию ведьма им давала.

Ведь в воспоминаниях своих имели они Галинку как хотели.

А если подумать, разве жизнь зачастую, это не именно то, что мы о ней думаем? Вне зависимости от того, как наши представления соотносятся с действительностью?

Не липли бы эти свиньи к девушке с её пятнадцати лет, и особенно после смерти отца с бабушкой, может быть, она бы другой выросла.  А так, получайте, что сами заслужили...

На входе в бутик, где Галя прикупила несколько пар симпатичных туфелек, к ней прицепился цыганенок. Чумазый, но со щербатой улыбкой во весь рот. Годков шести, не больше. Залопотал по-своему, приманивая деньги, выпрашивая их, призывно замахал ладошками к себе. Развеселил своим нехитрым шаманством Галю так, что она, от всей души, протянула ему сотню.

Но мальчишка только банкноту ухватить успел, как налетела, неизвестно откуда, в цветастых одежках, взъерошенная, как защищающий от кошки курятник петух, женщина. Выхватила у ребенка денежку, бросила на заплеванный тротуар. Увела цыганенка, испуганно оглядываясь на ведьму, и разъярено выговаривая сыну нечто такое, от чего тот съежился, ссохся плечами, боялся оглянуться и похоже, даже описался.

И полетела сотенка, как гонимый ветром лепесток. Правда, не дальше автобусной остановки, на которой ловко выловил её студент. Обрадовался находке, переломил, сунул в карман. И даже не заметил, как убыло у него немало здоровья, настроения. Удачливости. Ровно столько, сколько перетекло к Галине. В мире ничего даром не бывает.

***

Квартира ведьмы Петра впечатлила.

Был у хозяйки вкус. Дизайнером, при необходимости да наличии клиентуры, она вполне успешно смогла прирабатывать. А может, еще и придется, решил Байсагов, уже имеющий на девушку вполне сформировавшиеся матримониальные планы.

Из окрашенной в багровые цвета прихожей, с обоями в алые, вырывающиеся из подземелий языки пламени, где показалось, даже попахивало серой, метнулся в комнату черной молнией кот, взлетел по настенному, с рисунком в звездную ночь, ковру к потолку. Зашипел оттуда, грозясь прыгнуть на голову.

- Не шали! - Строго сказал ему Петр. Зверь оскалил огромные, как у ротвейлера, клыки. Но атаковать, похоже, передумал. Хвостатый бестий сейчас наверняка изо всех сил старался установить связь с ведьмой. Жаловался на вторжение. И потому времени у Байсагова на всё, если не было желания встречаться с хозяйкой или вызванной по её звонку милицией, оставалось минут пятнадцать.

Обыскивать дамское жилье он не собирался. Недостойное, немужское это дело. А вот почувствовать через квартиру владелицу, её силы, эмоции, душу, это да, это было нужно. Ну, еще чтобы она поняла, что был здесь незваный гость, заволновалась, попробовала до него добраться.

Сила охотника, она ведь, как и у ведьм, зеркальная. Нужно, чтобы тебя ударили, направили в твою сторону потоком желание. И только потом выбираешь, принять ли эту энергетику, подкрепить ею свое здоровье, силы, удачу. Или кратно увеличив, ответно ударить агрессора. Так, чтобы его если не сломать, то показать, что нельзя руку на хозяина подымать. А охотник на ведьм, он их хозяином и является.

***

Потянуло домой.

Словно что случилось �


Сансара

Вячеслав Ледовский


Снежинки падали с распахнутых в бездну сумрачных небес и умирали на черной земле. Она еще не успела остыть после суматошной затянувшейся осени, и потому ажурные ледяные кристаллики почти сразу плавились, превращались в росинки на желто-красных листах и пожухлой траве, мутные капли, плывущие по камням и стволам уставших дерев, грязные разводы на почве. Но снег рушился с бездонной высоты неудержимым потоком, и тепло все же сдалось, ушло в глубь планеты, сдало поверхность белому безмолвию. По укутавшему землю снежному покрову изредка пробегали редкие ночные хищники, на время пятная его темными прогалинами, но щедрое небо врачевало седой саван, зашивая прорехи неостановимой метельной круговертью. Пурга прекратилась только к утру. Приветствуя приближающийся рассвет и распугивая уступающую дорогу мелочь, по зажатому багровыми горами тесному ставшему за ночь белым ущелью пронесся огромный красный зверь. Под его многотонной поступью дрожала почва, вибрация передалась скалам, добралась до жилища на вершине и тонкой острой болью кольнула сердце Иванова, вырывая его из темного омута похожих на кошмары снов. Пробуждение стало безрадостным.

Ночью фамилия потеряла сразу пятерых. Первый - редкий случай - скончался от старости. Третий номер был растерзан прокравшейся в убежище хищной тварью. На прежнего восьмого обрушилась подгнившая балка и размозжила голову. Одиннадцатый и Двенадцатый не выдержали бремени перераспределенного разума и отказался от имени, предпочтя стать "просто" номерами. Потому наш Иванов, уснув Тринадцатым, проснулся уже Восьмым. И последним в своей линии.

Потеря полудесятка родственников огорчительна, но не страшна, если в семье сотня и больше членов. Но когда всего дюжина, уход каждого - катастрофа. В том числе и потому, что обременительное бремя разума приходится делить на все более немногих.

Зашевелились соседи. Бывшие друзья, к рассвету ставшие чужаками. "Тринадцатые" привычно выпихивали из тесно сбившихся за морозную ночь рядов на утренний холод несчастных, потерявших за ночь родственников и потому продвинувшихся выше по линии. Иванов не стал реагировать на толчки, злые  удары по телу и даже голове. Ввяжешься в перепалку - прежние, еще вчерашние, соплеменники набросятся толпой и забьют. Если не повезет, то и до смерти. Надо искать новых соратников. Таких же "восьмых", каким на время стал и он. Дело знакомое. Чем выше номер, тем больше групп, потому поиск будет легким.

Уворачиваясь от болезненных тычков, он продрался к стынущей ледяным сквозняком прорехе окна. Ментальная связь с соседями все равно уже разрушилась, потому ждать ставших чужими соплеменников не стоило. Они теперь не помогут, не подскажут, не спасут. Далеко внизу, в засыпанной снегом долине мельтешили огромные и столь же шумные многочисленные и разнообразные представители "нижнего" зверья. Значит, еда уже появилась. Изгнанник выбрался на тянущийся вдоль скалы карниз. Следом за ним это сделали еще несколько отвергнутых племенем товарищей по несчастью. Мелькнула светлой птицей надежда - может, среди них тоже есть "восьмые"? Иванов закрыл глаза, попытался уловить желанную эмпатию. Почувствовал встречное неудачливое стремление, словно несмышленные разделенные стеклом щенки тянулись мордочками друг к другу, но натыкались на стену и обижались, отворачивались. Понимания со вчерашними соратниками не возникло, согрупников среди них не было. Новое племя придется искать одному. "Восьмой" передернулся от грызущего тело утреннего холода, спасти от которого могло только быстрое движение и еда. Спрыгнул с карниза и устремился к ближайшей к ночлежке кормушке. За ним, спохватившись, рванули остальные, но к раздаче Иванов успел первым. Огромный, в половину себя кусок углядел с полусотни метров, подскочил к нему, ухватил за аппетитный бок, выдрал сочную не успевшую промерзнуть мякоть, проглотил. Налетели опоздавшие, вцепились с разных сторон, стали растаскивать в разные стороны до дурноты вкусно пахнущую сводящую с ума жратву. А дальше оголодавший народец еще манила разноцветная гора фруктов и овощей, хлебные россыпи, огромные кости со свисающими с них лохмотьями сала и мяса, развалы иных яств. День продолжился удачнее, чем начался.

Утолив первый голод и согревшись, Иванов встрепенулся, разгоняя обогатившуюся энергией кровь в каждую клеточку насытившегося организма, затем благоразумно отошел в сторонку от жадно рвущей друг у друга куски нервной толпы. Присел, наслаждаясь приятной истомой ублаготворенного тела. Исполняя привычную фамильную обязанность, потянулся ментальным позывом к семье. Второй и Шестой еще спали. Нечетные находились слишком далеко, чтобы стоило направляться в столь неоправданно длинный рискованный путь. А вот Четвертый с благодарностью принял приглашение. И с увязавшимися следом своими соратниками уже через четверть часа набивал живот совместно с подоспевшим племенем тринадцатых и прочим народцем.

Сытой и довольный, Иванов взобрался на камень. Стал свысока благожелательно рассматривать пиршество, особо выглядывая "восьмых" для будущего товарищества. Вон брюнет точно восьмой, так явно чувствуется получаемое им от еды удовольствие. И та симпатичная влюбленная парочка... Иванов взгрустнул, вспомнив свою самую яркую страсть, шатенку Смит. Привязанность, она бывает разная. Иногда любят за что-то. Это уже хорошо, но гораздо лучше, когда любят не "за...", а "вопреки...". А больше всего повезло тем, кого любили "просто так", просто потому, что иначе никак невозможно... Со Смит так и было...

Они познакомились, будучи сорок шестыми. Так получилось, рядом прошли путь до тридцать девятых. Все время были вместе. В беде и радости, болезнях и довольстве. Родили нескольких детей. Естественно, по матери ставшими Смитами. А потом....  Потом Ивановы стали очень быстро погибать, и пути его с шатенкой разошлись. Ведь взаимопонимание возможно, если только совпадаешь по номеру или имени. Но члены одной семьи должны жить подальше друг от друга, чтобы избежать риска одновременной гибели всей фамилии...

Что будет с этой парочкой, когда они разойдутся "по номерам"? А это произойдет достаточно быстро. Любовь в этой жизни не надолго. А жаль, очень жаль, ведь так подходят друг другу. Настроение испортилось. В голове зашумело, изображение в глазах смазалось и поплыло, ноги ослабли. Живот скрутило судорогой. Но дело было не в еде и не в тревоге за влюбленных.

Именно в это момент одного из Ивановых убивали в нескольких долинах отсюда. Восьмой чувствовал, словно это его рвут на части клыки огромного лохматого хищника. Ему перегрызают шею, отрывают голову. Тела всех Ивановых, начиная с шестого и далее, сейчас било точно такой дрожью сопереживания смерти родственника. Уже четвертой с прошедшей ночи. И ничего нельзя было сделать. Проклятый мир, в котором ты принадлежишь к слабейшим из существ. Где каждые сутки является гонкой за едой и от смерти. В котором бессмыслен всякий из чередой проходящих похожих как горошины один на другой дней. Где даже ночью нельзя быть спокойным за наступающее утро, потому что оно может начаться с воспоминания о кошмаре недавней смерти родственника и неминуемым последующим отлучением от племени, к которому принадлежал еще вечером...

Иванов пятый наконец-то умер, потому слегка отпустило. Восьмой стал Седьмым. И почти сразу Шестым, потому что прежний шестой, не в силах нести перераспределенную и тем самым увеличенную ношу интеллекта, предпочел стал неразумным существом и отказался от фамилии. Тем самым, сделав каждого из прочих членов семьи умнее еще на одну седьмую.

Иванов шестой мрачно разглядывал колготящуюся перед ним толпу. Он не осуждал отщепенцев, не желающих осознавать абсурдность происходящего. Действительно, гораздо легче жить безмозглым.  В стаде, даже не понимающем, что еду на будущее можно запасать в безопасных, недоступных для хищников местах. Просыпающихся, чтобы жрать, спать и сношаться - и ничего более. Существующих ближайшим часом - и так всю свою недолгую и бессмысленную жизнь. Поймал унылый взгляд своего столь же поумневшего "четвертого" родственника. Тот качнул плечами. Еще раз взглянул исподлобья - и виновато. И через секунду отказался от фамилии, а вместе с ней от интеллекта, став просто "четвертым". Превратив Иванова шестого - в Иванова пятого. И сделав его на одну шестую часть умнее.

- Этак они скоро все дезертируют, - понял Иванов. - А я, как самый младший член фамилии, этого не могу. И тогда, значит, мне одному придется нести тяжкую ношу разума...  Пока не сломаюсь...

Через полтора часа он действительно стал Ивановым первым. И последним. Все остальные его покинули. Предпочли бездумное животное прозябание.

Смерти боятся по двум основаниям. Одни - потому, что считают - там, за порогом, больше ничего не будет. Это конец существования, полное и окончательное отрицание личности. Уход без возврата. Но других это не страшит. Чем плох глубокий сон без сновидений? А он подобен такой гибели. Опять же, если смерть такова, то, на самом деле, она становится просто освобождением от жизненных страданий. Последним получаемым на этом свете подарком. Кто из нас, просыпаясь в неудачливый для себя период, хоть раз не жалел о том, что опять и снова приходится возвращаться к обрыдшему повседневному прозябанию? Что нельзя просто уснуть навсегда - и тем самым уйти от всех проблем? Потому такая "окончательная" смерть становится поистине освобождением от сансары - неостановимого круговорота переживаний и мук.

Более мудрые боятся смерти потому, что опасаются - ТАМ будет хуже. Что, если земная жизнь на самом деле - рай? Ведь, по крайней мере, с ней хотя бы можно свыкнутся. Да, честно признаем, ведь каждый может вспомнить и массу приятных моментов!  А вот за её порогом как раз находится настоящий, истинный ад для всех! В христианском или еще каком столь же немилосердном варианте.

Иванов принадлежал ко вторым. Боящимся гибели потому, что после неё может стать гораздо хуже, чем ныне и теперь. Но жить он уже не хотел. Последний в семье. Без шансов продолжить род. Понимающий бессмысленность существования себя, своих соплеменников, всего нелепого, неизвестно зачем созданного мира.

Потому он взобрался на самую высокую скалу. Высмотрел неостановимый  бег огромного сотрясающего землю красного зверя. И бросился ему навстречу. Ударился грудью о стекло. Был отброшен сначала на рельсы, затем отлетел на проезжую часть. Где тело голубя было перемолото шинами сворачивающего в переулок джипа...

- Твою мать, - выругался сидящий за рулем главврач роддома, Петр Ильич. - Эти божьи пташки, что крысы, уже загадили город! Зачищать бы санэпидстанции давно надо...

Проезжая мимо мусорных баков, злобно даванул на сигнал. Стая птиц взметнулась в воздух.

- Сколько их здесь? С полсотни, что ли?

Впрочем, когда вошел в помещение, успокоился. Сегодня рожала его дочь. Воды уже отошли, и Петра Ильича вызвонили из дома полчаса назад. Потому как никому другому принимать своего внука главврач доверить не мог...

... Душа голубя Иванова отлетала к небу. И мнилось ему, что некто огромный словно держит в своих ладонях планету, а второй, подобный ему, укоряет:

- Ты жесток с ними, Яхве. Создать существ и одарить их подобным нашему разумом, но сделать смертными? Это очень страшно...

- Ты неправ... - засмеялся огромный. - Их смерть все равно что наше перерождение. Когда мы устаем от однообразия жизни, мы окунаемся в сингулярность. Но ведь возвращаемся оттуда, ничего не зная и ничего не помня!

- Когда ты вернулся, Яхве, ты был несмышленышем, но это все равно был ты. - Возразил второй. - Мы окунаемся в черные дыры ради забвения, потому что нам становится скучно жить, а умереть мы не можем. Приходится начинать сначала, другого выхода у нас просто нет.

- Единственное, чего я их лишил, так это того, чем и мы не обладаем. Возможности умереть окончательно, - назидательно сказал Яхве, - смотри, что будет дальше ...

... И душа голубя опрокинулась вновь на землю. Он почувствовал боль своего нового тела, нелепого, бескрылого, беспомощного, похожего на круг с торчащими из него вялыми конечностями. Потом Иванова ударили по попе, и он обиженно заорал.

- Ну вот, еще один человечек народился, - радостно  сказала медсестра. - С первым внуком вас, Петр Ильич! А что это он так недобро на вас смотрит? Будто что-то плохое ему уже успели сделать...


Нас не оставят в беде

Вячеслав Ледовский


Наши мертвые нас не оставят в беде..."

(В. Высоцкий)


Двигатель урчал на низких оборотах, через посеребренную решетку обогревателя нагнетал дурманящее бензиновыми парами и машинным маслом тепло в кабину. Только это мало помогало. Изо рта шел парок, а по низу так тянуло холодом, что ноги ощутимо мерзли. Шенбергер то постукивал ими друг о друга, то пытался спрятать ближе к центру автомобиля - украшенному цветастой варежкой рычагу коробки передач, подальше от стылой дверцы. Конечно, не стоило форсить - в дорогу лучше было бы надеть трофейные валенки, не озабочиваясь, насколько это гармонирует с кожаным офицерским пальто. Только сейчас об этом жалеть было поздно.

- Бросьте, гауптман, -  посоветовал расположившийся на заднем сидении обер-лейтенант Тренькеншу, глава местного гарнизончика. - До Заславля по нормальной дороге полчаса,  только где вы в этой варварской стране видели нормальные дороги? Добавьте буран, поздний вечер, риск встретиться с рыскающими по темноте бандитами. Поверьте, вам проще и безопаснее остаться у меня. Выдвинетесь с рассветом, как раз к утреннему пассажирскому на Варшаву успеете.

Вильям Шенбергер повел длинным хрящеватым носом. В принципе, хотелось заночевать в поезде, и с утра, не теряя время, заняться делами в столице генерал-губернаторства. Но безобразные, вдобавок перевьюженные метелью пути, да нерасторопность водителя Густава сорвали планы.

Россия - страшная страна. Её природа и погода заставляют вносить корректировки в самые грандиозные и точно рассчитанные проекты.

- Ладно, Карл, - вздохнул гауптман. - Воспользуюсь вашим гостеприимством. Спасибо. В русских деревнях я еще не ночевал.

- Точности ради, это белорусская деревня.

- А в чем разница?

- Не больше, чем между Баварией и Австрией, - усмехнулся Тренькеншу, - а, в общем, те же самые грязные славяне, как и везде восточнее Пруссии.

"Хорьх" поставили в огороженном высоким забором дворе, окружавшем выбранный для места жительства обер-лейтенанта бревенчатый пятистенный дом, во второй половине которого была размещена управа. Гостя Карл разместил к себе, в большую комнату, шоферу предоставили маленькую, одной из стенок которой служила печка. Охранник, здоровенный краснорожий парень - судя по выговору, голландец или фламандец - расположился в прихожей. Карабин в его огромных лапах казался детским ружьецом.

Ужинать расположились за накрытым рушниками столом на кухне, четверть которой занимала недавно побеленная чуть пахнущая известью печь.

- Это можно есть? - поинтересовался Шенбергер, с беспокойством рассматривая  малосольные огурцы, маринованные помидоры, квашенную с клюквой и морковкой капусту, нарезанное аккуратными ломтиками копченое сало, подозрительного вида грибочки.

- Да пока нас не травили. Все же мы освободили их от гнета большевиков и евреев, а это был совсем не сахар, - успокоил Карл. - Даже животом никто из моих еще не мучился. Разве что от злоупотребления деревенским самогоном. Кстати, лучшее средство от местных холодов и простудных заболеваний. Но у многих и он идет нормально. Впрочем, лично у меня хорошая наследственность. Деду под восемьдесят, но он до сих пор в любимой пивной король, кого угодно под стол уложит.

- Ну да, с такой фамилией-то.

- "Пьющий ботинок", - усмехнулся Тренькеншу, - триста лет как лучшие сапожники Бремена. И не только сапожники. У отца фабрика была. Пока в инфляцию жиды не разорили. Сейчас мастерская. На военных заказах перебивается помаленьку. А вот и картошечка!

Прислуживающая за столом испуганная девочка, бледненькая, скуластенькая, подвязанная платком под самые брови, настороженно посматривая на гостя, выставила на деревянную, расписанную аляповатыми петушками подставку чугунок с тающим желтым маслом поверх картошки, пересыпанной кольцами лука. Потом принесла сковородку с жареным мясом, залитым яичницей.

- С волками жить, по-волчьи выть, - блеснул знанием местных идиом лейтенант, - нам французских паштетов да норвежских лососей не возят. Перебиваемся самообеспечением.

- Все для фронта, все для победы, - кивнул гауптман, - вот через пару недель возьмем Москву, закончим эту войну, сразу полегче станет.

- Н-да, - помрачнел Карл. С фронта последнее время шли вести неутешительные, обсуждать их не хотелось. Поинтересовался:

- А дальше что?  Вы ближе к верхам, что там говорят?

- Индийский поход, наверное.

- Это неплохо. Там хоть тепло.

Офицеры замолчали, поглядывая в окно, за которым в зимней ночи бесновалась пурга. Крытая лаком рама поскрипывала под порывами швыряющегося снежной крупой ветра, но дребезжащие стекла держались. Буран свистел, шумел над крышей, молотил по ней яростными ударами, будто пытаясь добраться до спрятавшихся от его атак чужаков.

Девчушка убрала использованные тарелки, выставила чистые.

- Дрессирую помаленьку, - кивнул на неё Тренькеншу. - Ничего, привыкает.

- Если не родинка на лбу, вон, под краем платка, вырастет красавицей. Кстати, как у вас отношения с местными?

- Особо, судя по всему, не рады. Но и не злобятся. Под советами им не сладко было. Мы тут частный бизнес разрешили, торговлишка потихоньку развивается. Даже рынок есть. Иногда там зачистки устраиваем. А то и оружием торгуют.

- Бандиты не беспокоят? Коммуняки, что не успели сбежать или из окружения уйти?

- Этого в нашей округе нет. Вот ближе к Заславлю несколько нападений зафиксировано. У нас другая проблема. - Карл тяжело вздохнул.

- Гарнизон от безделья и безопасности спивается? - улыбнулся Вильям.

- Какая там безопасность? С осени пять человек погибло! Причем все потери не боевые. Зверюга какая-то в окрестностях бродит. То ли медведь, то ли огромный волк.  Рваные раны, переломанные шеи. Просто убивает, и все. Причем крови почти нет. Хотя из таких прокусов ручьем хлестать должна.  Пару раз облаву пытался устраивать,  по снегу-то незаметным далеко не уйдешь. Так следы до дороги или наста, и там теряются. Слепок гипсовый сделали, может, подскажите, что такое?

Тренькеншу со вздохом нагнулся к комоду-самоделке рядом со столом, выдвинул ящик, достал серую чушку с обломанными когтями.

Шенбергер брезгливо нахмурился. В руки след брать не стал. Вытащил чехол с пенсне, нацепил стекло на правый глаз, рассмотрел с расстояния:

- Скорее медведь. Таких здоровых волков не бывает. Я охотник, знаю. Только пальцы неправдобно длинные. Видимо, местная порода. Шатун наверняка. Или спать вовремя не залег, или война из берлоги подняла. А зачем ваши люди по лесам в одиночку бродят? Это не дело.

- Почему по лесам? - удивился Тренькеншу.

- А где он их вылавливает? На дорогах, что ли?

- Да. Или прямо в селении. Выходит человек ночью по нужде. А утром труп с порванной шеей обнаруживаем.

- Собаки пропадают? - Деловито спросил гауптман.

- Нет. Вроде на это деревенские не жалуются.

- Среди них сколько погибло?

Тренькеншу замолчал. Качнул головой:

- Знаете, даже об этом не задумывался. А сейчас прикидываю - похоже, туземцев зверь не трогает. Я бы знал, если бы что случилось. Тот же староста или  местные полицейские обязательно донесут.

- Так это не медведь шалит, - уверенно сказал Шенбергер. - Я их повадки знаю. Это, милый мой, кто-то под него косит. Вы Тиля Уленшпигеля  давно перечитывали?

- К моему стыду, ни разу, - признался лейтенант. - Мне из классики больше Нибелунги по душе.

- Тогда рассказываю. Позже у своего ординарца спросите, он как житель нижних земель эту легенду обязан хорошо знать, подтвердит. Есть сюжет, когда Тиль ловит маньяка. Который насаживал на огромные щипцы гвозди и терроризировал целый город. Именно нападал сзади и перекусывал щипцами шеи, маскируясь под вервольфа. Здесь, скорее всего, то же самое. Медведи так себя не ведут. Во-первых, они бы давили собак. Во-вторых, если голодны, объедали трупы. В-третьих, доставалось бы и местным. А пока, как я понял,  убивают только наших солдат. Кроме того, я так подумал, след явно не медвежий. Зверей с такими лапами не существует вообще. По-крайней мере, в наших широтах.

Тренькешу исподлобья глянул на гауптмана. Побледнел. Откинулся на спинку стула. Трясущимися руками расстегнул верхние пуговицы рубашки.

- Мы в чужой и враждебной стране, Карл, - жестко резюмировал Шенбергер. - Вы забыли это. И пять немецких матерей получили похоронки.

Откинулся, с удовлетворением рассматривая подавленного собеседника:

- Ладно, мой друг, завтра с этим внимательно разберитесь. Прошерстите всю эту выгребную яму. Особое внимание кузнецам. Пекарям, кондитерам, торговцам механическим хламом. А пока давайте спать. Чтобы успеть к утреннему поезду, мне завтра вставать до рассвета.

Себе Тренькеншу постелил на полу. Быстро захрапел. Хорошо хоть, это был не клинический случай, доводящий до желания убить соседа. Просто легкое ворчание с причмокиванием. Будто вампир сосет кровь жертвы.

Гауптман долго возился на теплых перинах. Вспомнился Гейдельберг, лекции по славянской мифологии в университете. Боже мой, как давно это было!

Из прихожей падал косой луч от керосиновой лампы. Охранник сопел, иногда сморкался, впрочем, пытаясь делать все как можно более деликатно.

Полумрак стал расплываться, веки тяжелили, глаза слипались. Вильям задремал...

Он сидел на жесткой скамье в студенческой аудитории, а на кафедре разглагольствовал профессор Бирхоф. Дядька был язвительный, но умный и не вредный. Жаль, что оказался евреем. Впрочем, вовремя эмигрировал за океан, что подтверждает его интеллект...

- Мистический, главным образом животный символизм свойственен почти всем народам, - разливался Бирхоф, - причем, тотемы врага естественным образом воспринимаются как негатив. К примеру, драконы - несомненно позитивные мифические существа в дальней Азии. Но для нас они зло, ибо их образы принесены агрессорами - теми же монголами и мобилизованными ими инженерами-китайцами. Вампиры - явно темная, подлежащая уничтожению сила. Но в Трансильвании Влад Цепеш, он же Дракула, национальный герой. Кстати, дракула синоним дракона, что косвенно подтверждает азиатское происхождение венгров-гуннов. И еще у многих восточно-европейских народов бытует представление о вампиризме как о вполне простительном уродстве. Вроде заячьей губы или шести пальцев на ногах. Хотя вурдалаки и вампиры у них не считаются живыми, но вполне доброе, родственное отношение к ним сохраняется. Еще пример. Для древнего германского мировоззрения нормальным являлось перекидывание человека в медведя. Собственно говоря, слово "берсерк" имеет именно это происхождение. Славянские мифы несколько шире, в них герой может обернуться кем угодно. Даже птицей, как в классических повествованиях "Финист - ясный сокол" и "Слово о полку Игореве". Но чаще волком. Для этого надо было особенным образом просто перепрыгнуть через пень. Поскольку вражда немцев с востоком имеет многовековую историю, для нас вервольфы - несомненное порождение тьмы. А для традиционного русского сознания - нет. Говорящий серый волк в русских сказках всегда положительный образ. У них черная сила - Змей Горыныч, то есть тот же дракон, что объясняется войной с азиатскими народами. А вот оборотни восточных славян исторически - союзники, друзья, зачастую даже главные герои.

Шенбергер посмотрел налево. Там постоянно сидел Отто Магат, "фольксдойче", чьи родители лишились во время большевистского переворота всего немалого имущества в Самаре. Отто торжественно поклялся вернуть наследие предков, даже если для этого ему придется объявить персональную войну Советам.

Вильям замер в переходящем в ступор изумлении. Чуть полегчало, когда Шенбергер вспомнил, что это не явь. А сон, который он смотрит в занесенной снегом белорусской деревне.

Место Магата заняла маленькая девчушка, которая прислуживала вечером за столом. Из-под надвинутой на брови косынки мрачно смотрели голубые глаза. На впалых щечках перекатывались бугорки. Под бледноватой кожей проявлялись и исчезали коричневые, размером с монету, пятна.

Неожиданно зрачки славянки сузились, полыхнули красным отблеском. Радужка налилась багровым светом, будто синюю воду интенсивно разбавляли марганцовкой.

Вильям попытался встать. Ноги ему не подчинились. Руки тоже не хотели слушаться. Не было сил даже отвести взгляд от соседки, с которой явно происходило неладное и нехорошее.

Скулы стали раздуваться, выпирать в звериные челюсти, мгновенно обрастающие короткой жесткой шерстью. Похожее на монашеское одеяние платьице побурело, разом превратилось в коричневую косматую шкуру. Силуэт рядом словно распирала изнутри неведомая сила. Фигура не девушки, уже зверя увеличилась раза в три. На столешницу легли лапы с длинными хищно изогнутыми когтями. Стали царапать дерево. От этого натужного, раздражающего скрипа Шенбергер и проснулся.

Скрежетала дверь в прихожей. Петли не смазаны. Вильям заметил это вчера, но замечаний делать не стал. Может, это сознательное решение. Чтобы никто не прошел не услышанным, не замеченным.

Хрипловатый голос охранника посоветовал:

- Да лучше на ведро сходи! Зачем яйца морозить? Опять же, мало ли что.

Ленивый ответ Густава:

- Что я, баба или старик, позориться? Не бойся, я хуторской.

Со смешком:

- У нас в Померании та же система, разберусь.

Вдогонку, булькающий ехидством баритон голландца:

- Сортир налево, смотри, в очко не провались!

Через покрытое на четверть изморозью окно в комнату сочился бледный рассвет. Шенбергер сунул руку под подушку, достал часы. Однако же. Разоспался неизвестно с чего! Пора вставать!

Спустил ноги с кровати, натянул кальсоны, галифе. К утру в доме стало прохладно. Еще явственнее от печки несло известью, и этот запах перебивал все прочие.

Гауптман накинул мундир, вышел в прихожую.

Охранник вскочил по стойке смирно, неуловимым движением закинув карабин на плечо.

- Ну, вольно, вольно, - успокоил его гауптман. - Говоришь, сортир налево?

- Так точно!

- Я тоже прогуляюсь. Заодно покурю.

Вытаскивая сигареты, прошагал через веранду на крыльцо.

Замер. Пачка выскользнула из ослабевших пальцев. У деревянного сортира на сбитом в ком теле Густава сидело непонятное страшное существо.

Похожее на горгулью с фронтона парижского собора. Небольшое косматое тело, кожистые крылья, распростертые над жертвой, по сбитому борьбой снегу. Вцепившись удлиненной волчьей пастью в шею водителя, когтистыми лапами в его грудь, тварь большими глотками, с присвистыванием, высасывала из человека кровь. На лбу у монстра багровым светом светился третий глаз. Словно на шарнирах, выпуклый зрачок повернулся к Шенбергеру. Уставился на него...

Вильям захрипел. Шагнул назад, споткнулся за порог, упал внутрь веранды, блокировал своим телом открывающуюся наружу дверь в избу. Попытался крикнуть, но из перехваченного ужасом горла не удалось выдавить ни звука. В проеме появился неуловимо похожий на вчерашнюю девчушку кошмарный силуэт, уставился лишающими воли хищными буркалами на гауптмана.

И тогда Шенбергер застонал и провалился в спасительное беспамятство, напрасно надеясь, что все это ему снится...


Вернуться и вернуть

Вячеслав Ледовский


На завтрак снова был кисель. На этот раз вишневый. Он был лучше прочих - смородинового, сливового и плодово-ягодного, потому что в нем было меньше похожих на огромные соплюхи уплотнений. Не только Анюта, почти все дети из младшего отряда вылавливали неразварившиеся, иногда с белыми сахарными прожилками, малиновые, лиловые или оранжевые комки и выкладывали их на донышки опустошенных от каши тарелок. Зачастую черенками ложек достраивая на стекле оплывающие холмы-скульптуры или рисуя картинки - стилизованные силуэты людей, животных, дома или сюрреалистические фигуры, что привели бы в восторг любого детского психиатра.

Вот с кашей в летнем лагере был порядок. Крикливая толстуха тетя Марта и её помощница и племянница Катя варить каши умели. Они получались на загляденье - хоть овсяная, хоть рисовая или гречневая, даже перловая и манная. Может быть, потому, что поварихи были женщинами добросовестными, для подопечных детишек молока, масла и сахара не жалели, клали сколько надо. А кисель готовили из купленных на продуктовой базе брикетов, чего же ждать от полуфабрикатов? Напиток даже пах неправильно, не живыми ягодами, фруктами и цветами, а крахмалом и немного химией, словно кола какая-то. Спрайт, пепси, фанту и прочие магазинные искусности Анюта не любила. Лучше развести минералку, или даже очищенную фильтром воду из-под крана с бабушкиным вареньем, хоть малиновым, хоть черничным, чуть охладить, и пей от пуза! С пряниками или хрустящим, посыпанным сахаром слоистым печеньем. Когда все это дома бывает, конечно.

Девочка собрала с разрисованных сиреневыми бутонами краев тарелки теплую вкусную размазню, облизала ложку. Подумав, отщипнула ароматный мякиш от выложенной горкой в центре стола каравайной поленницы, обтерла донышко, положила добычу на язычок, смакуя, пережевала вкусность, проглотила. До полдника еще очень много времени, а денег покупать перекусы в магазинчике, в отличие от родителей других детей, папа не оставил. Перехватывать же еду у сердобольных поварих, или, как это делали мальчишки, забирать с собой поджаристые хлебные корочки Аня стеснялась.

Кисель уже покрылся застывающей корочкой, но это было не страшно. Взболтать все большой стальной ложкой, и верх согреется, растворится в общей массе. Анюта тщательно выловила все комки, подавляя позывы к тошноте, выложила на тарелку. Напитка в стакане осталось на три четверти, это здорово! Взяла с общего блюда приглянувшуюся булочку с поджаристым до коричневого цвета бочком, стала по чуть-чуть откусывать мягкую, еще теплую сдобу, и запивать её негустым вишневым напитком. Пах хлеб так вкусно, что казалось, закрой глаза, и голова закружится от восхитительного аромата! Но кисель и булочка очень быстро закончились. Подобрав с ладони крошки, Аня грустно осмотрела стол. Есть было нечего. Конечно, можно было, как это делали наиболее нахальные старшие ребята, подкатить со стаканом к раздаче. Катя охотно зачерпнет со дна кастрюли остатки киселя, пока он есть. Но, во-первых, Анюта стеснялась. А, во-вторых, на дне как раз и было очень много нелюбимых ею загустений.

Периодически клюющая носом, постоянно вялая с утра веснушчатая Маша взяла с блюда последнюю булочку. Мальчишки развалили хлебную поленницу и разобрали корочки. Из-за одной тихо, чтобы не слышала воспитательница, сорились Игорь и Олег. Они выпучивали глаза, пытаясь запугать соперника, ругались междометиями:

- Ты...

- Сам ты...

- Отдай, я первый его взял!

- А я первый приметил, сразу, как сел!

- А я как вошел!

Тянули, вцепившись в кусок, каждый на себя огромный в детских ладонях ломоть, выкручивали его в разные стороны, отчего крошки сыпались на край простыни, на шортики, пока оба не сверзились со стульев и, обнявшись, как влюбленная пара, не укатились под стол.

- Это что такое? - наконец заметила непорядок Ира, - Слонов, Кольцов, а ну двое ко мне!

Багроволицые буяны одновременно выпустили предмет раздора, отчего взъерошенный ломоть упал на пол. Стали перепихивать его друг другу, затем дружно забыли про хлеб и бросились выкарабкиваться из-под стола, чтобы первым успеть пожаловаться. Причем Игорь, получивший от соперника не сильный, но обидный пинок, уже ревел, что было вполне нормальным для семилетнего ребенка.

Воспитательница разобралась в ситуации и приняла соломоново решение - лишить обоих сегодня купания, отчего захлюпал носом и Олег. Плескаться любили все, и это наказание было серьезнее, чем запрет на просмотр мультиков. Тем более что дисков было всего с полдесятка, и все фильмы были просмотрены уже раза по два.

Пока дети, окружив Иру, сопереживали каждый своему приятелю, Анюта убедилась, что никто на неё не смотрит. Быстро нагнулась. Подобрала хлеб и положила в полотняную сумочку, что постоянно носила с собой. Там у неё были самые Главные Ценности. Несколько пластмассовых браслетиков и колец, три принцессы Барби из шоколадных яиц, детский набор косметики, маленький фонарик, лазерная указка, еще кое-что по мелочи и самое важное - набор фломастеров и цветных карандашей. Были еще мелки, но они стерлись в первые дни смены.  Рисовать Аня любила больше всего. А больше всех она любила папу. И впервые рассталась с ним так надолго. Уже третьи сутки, и каждый из них казался девочке вечностью.

Конечно, кушать подобранную с пола корочку Анна не собиралась. Но она познакомилась с готовыми помочь ей друзьями. И хотела их угостить. Это были не люди, потому вопросы гигиены девочку совсем не интересовали.

- Так, звездочки, выходим, строимся! - скомандовала Ира.

Звездочками она назвала отряд в первый же день, как выяснила, что в группе тринадцать человек. Шесть мальчиков и семь девочек. Воспитательница была студенткой-астрофизиком и сказала, что все вместе они составляют созвездие Большой Медведицы. И теперь у каждой девочки будет еще одно, тайное, только для своих, прозвище. Как у звезды из небесного ковша. Мальчишки поначалу обиделись, но Ира их успокоила, разрешила взять клички любимых героев и пообещала среди своих называть их только так. Анюте досталось имя Алиот. Еще Ира пообещала показать каждой её звезду на небе, но первая ночь была дождливой, а ко второй воспитательница про свое обещание забыла. На третью ночь Аня оставаться в лагере не собиралась, и на то у неё были самые серьезные причины.

На полянке перед крыльцом группа чуть потолкалась, разбираясь, кому с кем идти. Как всегда, мальчики стали с мальчиками, девочки с девочками. Анюте никого не досталось, и она поплелась хвостиком в конце шумной колонны.

Спальня младшего отряда стояла в углу лагеря, сразу за ней возвышался высокий, вровень с крышей, забор, за которым рвался в небо сосновый бор. Дальше, всего в сотне шагов, шумела речка, облизывающая песчаный пляжик с огороженным сеткой лягушатником для самых маленьких.

От столовой до ставшего уже домом корпуса докатились быстро, по дороге шумно обсуждали, какой мультик смотреть до обеда, ссору Игоря с Олегом и кто прав, кто красивее, Ариэль или Белоснежка, лучше летает, Поттер или Питер Пен и массу столь же интересных и важных проблем.

Загнав детей с солнышка на еще прохладную с утра веранду, Ира закрыла её на защелку и отправилась на планерку обсуждать программу сегодняшнего дня. С одной стороны протянувшейся во всю длину корпуса застекленной террасы были двери - в мальчиковую и девичьи спальни, комнату воспитательницы, два совмещенных санузла. С другой нависали скрученными ветвями березы и торчали обрезанные до уродливых обрубков тополя. Березы были не такими страшными, как ночью, но тополя продолжали источать боль, и их души даже сквозь дневной тополиный сон грозили Анне.

Малышня рассыпалась по дощатому настилу. Вскрывали многочисленные шкафы у стенок и вываливали на пол игрушки. На стоящий на темной тумбе у торцевой стены большой телевизор с ДВД-плеером вожделенно косились, но запустить мультики никто не решался, хотя многие умели это делать. Если поставить сторожа, воспитательницу можно было углядеть издалека и вовремя аппарат отключить. Но, во-первых, кто согласится смотреть не на экран, а на кирпичную дорожку? И, во-вторых, среди семилетних ябед хватает. Для этого возраста мнение старших важнее, чем отношение группы.

Девчонки, как всегда, сгруппировались с куклами в левом углу, мальчишки заняли в центре и справа площадь раза в три поболее. Резво передвигались на карачках с машинками и танками, самолетами и вертолетами в высоко вытянутых руках пикировали сверху, выстраивали рядами солдат, монстров, инопланетян и тут же бомбили их ряды пластмассовыми битами или ладонями с зажатыми в кулачках любимыми героями. Даже раздорщики, похоже, помирились. Олег, немного подумав, одобрительно кивнул, когда Игорь стал пристраивать виадук к начатой им железной дороге.

Анюта осталась одна. В куклы она играть не любила. Больше всего девочке нравилось рисовать. Только когда она творила, на бумаге ли, на асфальте, вокруг неё собиралась вся группа, сопела через плечо, подсказывала, что еще добавить, восхищалась, завидовала. И еще минут пятнадцать, пока дети не переключались на новое событие - пролет возмущенно трещащей сороки, быстро вспыхивающую и гаснущую ссору, новую предложенную Ирой игру, Аня чувствовала себя принцессой.

Рисовать было нечем. Мелки кончились в первый день, заточить как надо карандаши девочка не смогла, а к Ире подойти с такой просьбой стеснялась. Фломастеры от чрезмерного употребления почти стерлись и их надо было беречь.

Кроме того, имелось очень неотложное дело. Анюта села в угол на маленький стульчик, привалилась к стенке, закрыла глаза. Со стороны казалось, что невыспавшийся ребенок задремал. Было не очень понятно, почему она это не сделала на мягкой кроватке в спальни, где уже умащивала под голову ладошки соня Маша? Аня же не спала. Она восприняла обретенным в последнюю ночь чувством пространство комнаты, где возились дети. Отодвинула их в своем сознании очень далеко. Отвлеклась от шума и бездумной плещущей из мальчишек энергетики. Скользнула новым для неё пониманием вниз. Почувствовала рассохшиеся половицы, сквозную щель между ними, легкую гниль внизу, ближе к земле. Затхлость подполья. Содрогнулась, снова "увидев" высохшее тельце птенца, обогнула трупик Злой Кошки. Расширила пространство восприятия и почувствовала коллективный разум своих новых друзей. Муравьев. Восприняла "нижний" мир их глазами - огромное пространство под корпусом, где прожили тысячи поколений муравейника. Попыталась передать им свою тоску, боль разъединения с родным существом, огромное желание увидеть папу. Шестиногие малыши её вспомнили и послушались. Боевая колонна из сотни муравьишек выстроилась и потекла останавливаемым только смертью потоком  к задней стене веранды, чтобы оттуда дойти до города, квартиры Анюты. И хотя бы через свои рецепторы дать возможность девочке почувствовать отца. Ей очень, очень нужна была связь с самым родным для неё человеком. Потому что без этой помощи девочка могла не дожить до следующего утра. Аня крошила хлебные крошки в щель, аккуратно ладошкой сгребая и отправляя вниз муравьям все, что попадало мимо. За оконным стеклом, совсем рядом, шумела береза. Такая красивая и милая днем, такая страшная ночью...

... Так повелось, что Аня до смерти бабушки спала вместе с ней в зале. Папа ночевал в маленькой комнате, а мамы у девочки не было. Она умерла во время родов. Иногда бабушка говорила, что мама сейчас живет на небе и оттуда смотрит на Анюту. Иногда ругалась, называла покойную дочь несостоявшейся ведьмой. И говорила, что её беспутная наследница могла бы остаться жить, если бы пожертвовала ребенком. Но несмышленая дурочка решила рожать. И умерла, оставив младенца на старенькую мать и мужа. Но хоть с папой тебе повезло, если что, он тебя не бросит, говорила бабушка и гладила трясущимися руками волосы девочки. Потом почему-то плакала, и тогда Аня начинала реветь вместе с бабушкой. Они славно рыдали, тесно обняв друг дружку. Потом вместе и одновременно успокаивались, и так нежно было сидеть на бабушкиных коленях, прижавшись к её огромному теплому родному животу. А затем гулять в парке. Бабушка тратила на Анюту свою небогатую пенсию, покупая аттракционы, детские журнальчики - "Принцессу", "Дисней", "Витс", или просто воздушные шары, настоящие, те самые, что рвались в небо, и мыльные пузыри, и вкусно пахнущий попкорн, и киндер-сюрпризы. А если не было денег, то тогда перебирались на кухню, и бабушка разводила морс из брусники или смородины. Пекла вкусные, рассыпающиеся во рту творожники, посыпанные сахарным песком печенюшки, или блины, которых можно съесть очень много, если брать чуть остывшими после сковородки и макать в сметану, малиновое и земляничное варенье, растопленное сливочное масло.

Бабушка умерла поздней весной, два месяца назад. Сначала она долго болела. Ночью иногда сильно стонала, и Анюта просыпалась, толкала  вялое тело, чтобы бабушка проснулась, и ей не снились кошмары. Потом за старушкой приехали врачи на белой машине, и девочку из детсада в этот вечер забирал папа.

А назавтра бабушку привезли в последний раз, но это была будто и не она. Словно манекен раскрасили под знакомого и родного человека и положили в обитый черным крепом ящик. Было очень много разных людей, знакомых, полузнакомых и незнакомых, потом гроб унесли, в зале накрыли стол, и Аню увели спать к соседям. Постелили на полу, вместе с приехавшими в это день детьми родственников. Двоюродные сестренки-погодки долго рассказывали про сельскую жизнь, шкодливую козу Нюрку, суматошных бестолковых куриц, корову Глафиру, дающую сладкое молоко, летние ночевки на сеновале, и все это было так интересно и вкусно, что девочке тоже захотелось немного пожить в далекой сибирской деревне.

А утром был семейный совет. Анюте сказали, что она может уехать вместе с теткой и кузинами. Папа приезжать к ней будет, но не очень часто, потому что у него работа в городе.  Девочка представила, что вслед за бабушкой потеряет и отца, и так зарыдала, что все бросились наперебой её успокаивать и объяснять, что без её согласия никаких решений приниматься не будет. Потом словно обрадованная отказом Алены тетка с детьми уехала, и они остались вдвоем в прибранной и без бабушки уже немного чужой квартире.

Папа постелил дочери в зале. Поставил ей мультфильм про Золушку, под который девочка задремала. Ночью Аня проснулась, потому что захотела в туалет. Она лежала одна на широкой кровати в огромном пустынном зловещем зале. Сквозь оконные вуали лился мертвенно-бледный свет уличных фонарей, и прямо в глаза девочке с темного неба скалилась хищной пастью испятнанная заразной болезнью Луна. Щупальца теней от ветвей деревьев ползли по стенам к постели, забирались на одеяло, тянулись к лицу, словно стремились прокрасться к горлу и вцепиться в него.

- Папа, - пискнула Анюта, чувствуя, как её окружают чудовища.

ОНИ пока не догадывались, где находится девочка, и на помощь надо было звать тихо-тихо, чтобы зло не услышало и не добралось до жертвы быстрее, чем придет отец. Еще ребенок знал, что нельзя показывать свой страх, потому что от этого ЗЛО становится только сильнее и приобретает власть над человеческой душой.

- Папа, - срывающимся голосом чуть громче позвала девочка. Отец не слышал. Возможно, его не было в квартире. Или даже в живых. Наверное, чудища уже добрались до него, и он теперь вместе с мамой и бабушкой смотрит на Аню сверху, с небес. И помочь ничем не может. А может быть, в мире совсем не осталось людей, и Анюта стала последней из человеческого племени. И если не суметь спрятаться, затаиться до солнечного  утра, то заберут и её.

За окном прошуршала шинами по мокрому шоссе запоздавшая машина, бибикнула, и страхи в ужасе рассыпались, на время разбежались по темным углам.

- Папа! - громко крикнула Аня, поставив все на этот зов. На этот раз отец услышал. Завозился за стеной, прошлепал голыми пятками по полу, щелкнул выключателем в прихожей, залил зал спасительным ярким светом, встал в проеме двери.

- Что случилось?

- Я в туалет хочу. - Со стыдом призналась Анюта. - По-маленькому.

- Ну, так иди!

- Я боюсь.

- Ну, так я здесь постою, пока не сбегаешь.

Аня соскочила с кровати, шмыгнула мимо отца к санузлу, затем в ванную, ополоснула руки. На обратном пути схватила папу за кисть, умоляюще заглядывая снизу в глаза, сказала:

- Не уходи. Мне страшно.

- Да я рядом, - сонно пробормотал отец, - Посижу с тобой, пока не уснешь.

- Если усну, ты тоже не уходи. Мне очень страшно.

Отец вздохнул. Пожал плечами.

- Хорошо, я только свое одеяло возьму.

- Я с тобой! - требовательно сказала Анюта. Держась обеими руками за запястье отца, потому что боялась - выпустишь папу, и он исчезнет, сопроводила в маленькую комнату. Когда вернулись в зал и улеглись, вцепилась ему в плечо. Проснулась утром, когда мужчина зашевелился от писка будильника. В комнате было уже светло, потому девочка выпустила отца, отвернулась и подремала еще чуть-чуть. Пока папа не включил мультики и не стал её тормошить. Девочке пора было идти в сад, а ему - на работу. После этого папа стелил спать себе вместе с дочерью, хотя, Анюта чувствовала, почему-то все это ему не очень нравится. Девочка не хотела даже чуть-чуть огорчать единственного оставшегося в её жизни родного человека, но спать одной было еще хуже. Просыпаясь ночью рядом с отцом, она все равно боялась. Было страшно по темноте идти до туалета, и потому приходилось будить папу. Тот включал настольную лампу, Аня быстро бежала к санузлу, по пути включая свет везде, где могла дотянуться. Больше всего её ужасал открытый темный зев кухни, откуда из-за угла или блестящего холодильника всегда готов был наброситься кто-то очень нехороший. Потому на обратном пути она ускорялась, подпрыгивая и шлепая по выключателям, спасалась от преследующей по пятам тьмы. Прыгала на кровать и зарывалась с головой под одеяло. Когда отец гасил лампу, замирающим от только что пережитого страха  голоса  просилась:

- Можно к тебе в гости?

Дождавшись разрешения, просовывала под соседнее одеяло руки, хваталась за поросшее мягкими волосиками предплечье и только после этого засыпала. Утром просыпалась одна в теплой постели под журчание речи Русалочки или Золушки, смотрела мультик, умывалась, завтракала шоколадными шариками с молоком, потом папа относил её на плечах в детсад, откуда забирал только к вечеру. Они ужинали, всегда в одно и тоже время и всегда за просмотром любимых передач, "Такси" или очередного семейного сериала. Потом папа читал или занимался иными своими делами, Анюта рисовала. За просмотром "Спокойной ночи, малыши" пила подогретое молоко с медом, потом купалась в ванной. Завернувшись с головой в одеяло, высунув из него только нос, чтобы дышать, и глаза, чтобы видеть экран, переживала неприятные полчаса, когда на улице было уже темно, а папа был еще в ванной. А с утра начиналось все сначала. Лучше всего было в выходные. Отцу не нужно было на работу, и они хорошо высыпались. Ходили в кино, когда там были мультики, в другие дни в развлекательный центр или парк, где папа покупал Ане столько аттракционов, насколько хватало денег. Иногда приобретал детские журнальчики, и тогда по вечерам Анюту учили читать. Осенью девочку ждал первый класс.

Ссорились они только из-за того, что девочка много и везде рисовала. Иногда забывалась и черкала в журналах, или на полях книг, что отца очень огорчало. Аня оправдывалась, что больше не будет, но потом под рукою не оказывалось бумаги, а на кровати валялась очередная папина книжка, и на длинных полосках обок текста  было столько места для украшения листов затейливой вязью иногда непонятных для самой девочки рисунков! Еще папе не очень нравилось, что они вместе спят, но Анюта надеялась, что он привыкнет. Или, может быть, со временем она перестанет трусить темноты и ночи. Взрослые же этого не боятся? По крайней мере, девочка думала так до тех пор, пока в их жизни не появилась Татьяна.

Первый раз она зашла к ним в субботу с огромным медовым тортом, и поначалу Ане очень понравилась улыбчивая светловолосая женщина. Но потом та стала появляться все чаще. Иногда забирать девочку из детсада. Даже ночевать в их квартире, в соседней, прежде папиной комнате. Отец все больше времени проводил с этой тетей, даже дома частенько разговаривал только с ней, не обращая внимания на дочь, что той совсем не нравилось. И, наконец, произошло это. Анюта увидела ЗАПРЕТНОЕ. То, чего она не должна была знать. Из-за чего папа и отправил её в летний лагерь. Будь Аня постарше, она бы употребила более точный глагол. Сослал.

Правда, он объяснил причину иначе:

- Чтобы ты почувствовала себя взрослой. Ты в этом году в школу идешь, пора уже приучаться спать одной! А там вместе с тобой будут еще семь девочек, твоих ровесниц, которые ничего не боятся.  Неужели только ты у меня такая трусишка?

Он обманул. В спальне было восемь коек, но девочек, кроме Ани, всего шесть.

... Муравьишки выбрались из-под дома и ручейком направились к забору. Анюта их глазами видела огромные травяные джунгли, поросшие белым колонны одуванчиков, бурелом упавших из-за забора желтых пахнущих смолой иголок. Насекомые спешили, как могли, но все же передвигались очень медленно. Аня засомневалась, что маленькие помощники до ночи поспеют к дому отца. У неё были еще друзья, гораздо крупнее. Но для общения с ними нужно было выйти из закрытого корпуса.

По крыльцу застучали босоножки. Щелкнула щеколда, и на веранду ворвалась Ирина.

- Ну что, мои маленькие, как дела? - Прощебетала она. - Радуйтесь, врач разрешила после сончаса купаться!

Переждала бурю восторга, косясь на помрачневших Игоря и Олега, добавила, - наказанные тоже могут присоединиться, но если помогут остальным убрать свои игрушки! А теперь всё по шкафчикам, сейчас по телевизору начнется хороший фильм про Буратино, но пока не будет убрано, телевизор не включу!

В веселой суматохе всеобщей уборки Аня выскользнула за дверь. Пригнувшись, чтобы её не было видно, стараясь не касаться стволов деревьев, пробежала вдоль стенки за дом. Души дерев спали, и они совсем не казались грозными. Ни изогнутые березы с содранной на высоту человеческого роста берестой, ни обрезанные со всех сторон обрубки тополей. Но девочка знала их истинную сущность и чувствовала голодные взгляды, которыми её провожали молчаливые великаны.

Это случилось в первую же ночь. Анюта проснулась ночью от позывов в животе. За ночь ей хотелось в туалет два-три раза, и переезд в лагерь ничего не изменил. За окнами было темно. Чуть дальше, за оградой, неспешно переговаривались между собой высокие мачтовые сосны. Дверь на веранду была из непрозрачного стекла, лампы снаружи на ночь не выключали, и белый изломанный четырехугольник света падал на пол между двумя рядами кроваток, разбрызгивался по спаленке, бликовал на никелированных спинках, отражался в зеркале на стене, бутылочках с водой и соком на тумбочках. Все девочки слева, справа и напротив сладко спали. Аня немного помучалась, затем поняла, что идти все равно придется, завернулась в сложенное в ногах покрывало, нашарила тапочки и поплелась к двери. Открылась та очень легко, но сразу девочка выйти не решилась. Высунула носик, внимательно рассмотрела пустынную застекленную террасу. Почти все шкафчики с игрушками были прикрыты. Лишь с правой стороны у одного чуть отошла створка, и потому девочка предпочла путь к дальнему, левому санузлу.  За окном из темноты выступали мертвенно бледные стволы, казалось, внимательно присматривающиеся к происходящему на ярко освещенной веранде. Анюта решилась, вышагнула наружу. Ничего не произошло, и, осмелев, она поспешила к туалету. Там вообще была покойно и тепло, желтая лампочка освещала унитаз с розовым стульчаком и странную, очень короткую и высокую ванную под душевой форсункой. Девочка быстро сделала свои дела, толкнула дверь. Та открылась, с натугой словно проскрипев непонятное слово "ини-циа-ция". Девочка замерла. За недолгое время снаружи произошло что-то очень нехорошее. Словно многие злые глаза сейчас заглядывали через стекло. Безжалостные взгляды обращались к Ане с упреками, обвинениями. Стремились проникнуть ледяными неосязаемыми взором щупальцами внутрь её маленького тельца, к панике зачастившему сердечку. Разорват


Из тени в свет...

Вячеслав Ледовский


Поэты - это волшебники, лишенные материальной магической силы. Иначе невозможно объяснить их рифмованные в музыку строк провидения.

Олеся бежала вниз, перепрыгивая ступеньки, перелетая целые марши - понятно, только когда за ней никто не мог подглядеть - через дверные глазки, распахнутые к соседним домам окна на лестничных площадках.

"Из тени в свет перелетая, она сама и тень и свет. Где родилась она такая, почти лишенная примет?".

- У того, кто легко меняет личину, приметы действительно всякий раз разные. Это же о таких, как я, Тарковский написал... Как и откуда узнал? Точно колдун! - думала Олеся.

Из-под облупившейся побелки по стене выступила надпись "Миша + Олеся = Любовь". Лет семь назад за неё парню досталось от всех. Родителей, ЖКХ. Потом закрасили, но всё равно до сих пор пробивается.

Из-за двери справа приветливо гавкнул сенбернар Дим, за порогом слева забилась обожающим визгом такса Джесси. Этажом вниз дружно замяукали, приветствуя повелительницу, греющиеся на подоконнике черно-рыже-белые кошки пенсионерок. Дружно кивнули сплетничающие на скамейке старушки, заворковали рассевшиеся на ветвях тополя голуби, бросились под ноги, радостно чирикая, воробьи.

- Золотце, а не девушка, - проводила взглядом стройную фигурку Петровна, - да все одна почему-то.

- Дык, привередливая больно, - сварливо ответила Олеговна, - вон, Миша за ней со школы год ухаживает. Хороший парень, положительный. Хоть бизнесом занимается, фирма компьютерная, но не такой, как нонешние. Скромный, непьющий. Чего ей не хватает, вот скажи?

"Она летает, приседая, здесь на нее похожих нет...".

Да и откуда взяться похожим? Ведуньями становятся немногие и ненадолго. В дюжину лет чувствуешь магию,  но только успеваешь обрести настоящую силу, привыкнуть к ней, сразу тяжелый выбор. Или выйти замуж, расстаться с невинностью и потому перестать быть колдуньей. Зная, что наверняка ею станет твоя старшая дочь. Или остаться старой девой, чтобы потом, в дряхлости, передать магию чужой  девчонке.

Вот и выбирай. Семейное счастье обыкновенной женщины, это после того, как научилась оборачиваться ветром, птицами, другими людьми, повелевать погодой и зверьем, слышать мысли окружающих. Или судьбина одинокой ведьмы...

"Она клянется: навсегда! - Не держит слова никогда"

- Олеся! - Парень мнется, отворачивается, - год назад ты говорила, весной поженимся. Потом всё перенесла на лето. Затем сентябрь. Потом Новый год. Уже май на дворе. И что, все снова? Ну скажи честно, что ты меня не любишь. Что я тебе не нужен. Так лучше. Чем измываться надо мной. Я просто отсюда уеду. Чтобы тебе глаза не мозолить и самому меньше мучаться.

Мишка человек изумительный. Лучшего парня Олеся не встречала. От армии и то косить не стал, честно отслужил в десанте. Многие ему вешаются на шею, готовы отдаться без всяких условий. Только потому, что высок и красив, чертяка. К тому же не беден и щедр. А он держится, хранит себя ради жены. Недоброжелательницы уже и слухи о Мише стали нехорошие распускать. Даже в глаза намекают, мол, докажи, что не гей или импотент, я вот, к примеру, на все готовая. Он кривит в улыбке губы. Перестает с такими общаться. Ждет Олесю. Хоть это не только на репутации, но на здоровье сказывается. Хотя бы психическом.

Идеальный муж и отец.

Но дело-то в другом.

Как отказаться от возможности шелестеть озорным вихрем по ночным улицам, распахнуть окно мэра-мздоимца и бросить в его постель охапку листьев, сбить с ног пристающих к одиноким прохожим хулиганов, взлететь к луне и помчаться над россыпью огней огромного города наперегонки с облаками?

От того, чтобы посекретничать с птицами и белками, посочувствовать переселившемуся в парк еноту, обернувшись русалкой, нырнуть в озеро и поплавать наперегонки с лягушками и пескарями?

- Ладно, Миша, - грустная улыбка. Не понимает он, каких жертв требует. И сказать об этом нельзя. Потому как откровение перед непосвященным - такая же верная дорога к лишению колдовской силы, как и потеря девственности.

- Давай на июль назначим свадьбу, хорошо? И это точно без всяких переносов. Ну, дай я тебя поцелую... Мммм. Да, милый, я тебя люблю, и всегда буду любить. Нет, вот этого не надо, а то рассержусь. Нет, что ты, я не обиделась. Но всё это после свадьбы, чтобы она у нас была настоящая ладно? Ладно, я пойду, а то ты что-то распалился. Да нет, все хорошо.

И рассыпчатый смех, который дружным гомоном подхватывает подглядывающая с веток птичья братия...

" А имя бабочки - рисунок, нельзя произнести его. И для чего ей быть в покое? Она как зеркальце простое. Пожалуйста, не улетай..."

Уйти надо. Потому что от прикосновений нежных рук томит грудь, жарко становится в животе, губы сами раскрываются навстречу поцелуям, тянутся ко рту любимого, еще немного, и не устоишь.

Но как отречься от дурманящей власти над природой, дива, которое тебе нежданно открылось? Хочется еще хотя бы чуть-чуть чуда перед тем, как от всего этого отказаться. Ради того, чтобы через дюжину или больше лет ловить отблески сказки в глазах дочери, грустно улыбаться и переживать вместе с ней, за неё...


Мастер по дереву

Вячеслав Ледовский

Срубленное дерево, если его использовать на доброе дело, не умирает, а обретает новую жизнь.

Дома или беседки, пустяшной поделки для утешения души, мебели, даже двери или половицы.

Погибает оно, только став никому не нужным, выброшенным на свалку или обочину, где сгнивает и становится гнездом для гнуса, личинок, зловредных микроорганизмов.

Лучше вывезти списанную или сломанную вещь на дачу, за город, где сжечь - в печи ли, камине, в весёлом, обдуваемом всеми ветерками костерке.

Аутодафе - самая достойная кончина для дерева. Тогда оно превращается в золу, удобряет землю, и через годы снова возродится - сначала травой, кустарниками, потом порослью, что со временем вновь станет могучими стволами.

Или дымом поднимется к небесам, чтобы начать путешествие по миру, которое может завершиться где угодно далеко - над пустынями Сахары или Австралии,  в тропических джунглях, даже над ледяной Антарктидой.

А пока дерево служит людям, оно и само не умирает. И сохраняет жизнь или, по крайней мере, её подобие, в продымленных, загазованных, переполненных синтетикой мегаполисах.

Это одна из ниточек, связывающих городских обитателей с природой.

Не только придавленные окислами азота, автомобильными выхлопами зеленые насаждения вдоль дорог, зажатые громадами домов скверики и парки, но цветы на подоконниках, и даже изделия из натуральной древесины, что находятся в квартирах и конторах, не позволяют Хомо сапиенс окончательно превратиться в Хомо техникус.

И умереть. Потому что растение, оторванное от своих корней, погибает.

А человек - плоть от плоти Земли. И земли. Эти слова одинаковы неспроста.

***

Шишок был плотником. Когда надо, столяром. Если требуется, краснодеревщиком. И даже мастером сельского домостроения. Есть такие специальности.

Кличка подходила ему, как черенок лопате, штакетина - забору, ножки - табурету.

Шишок был ростом мал, метра полтора, не кряжист, статью походил на подростка. Всегда носил разлапистую, словно у Льва Толстого, неухоженную и закрывающую лицо до самых глаз бороду с проблесками седины, кучерявую, словно мох в тундре. На голове у него тоже творилось чёрте что, но об этом можно было только догадываться, потому что зеленую бейсболку с надписью "Лесоэкспорт", из-под которой в разные стороны, словно у Незнайки, торчали рыжие, цветом в осеннюю листву патлы, он не снимал никогда. От ранней весны до поздней осени.

Зимой он не появлялся. Заказчикам объяснял, что уходит в тайгу, тропить соболя, лисицу да белку. Может, так оно и было.

Только заказов на шкурки животных охотник не принимал, сколько бы денег ему не сулили.

- А кто знает, как оно сложится? Прообещаюсь, а ничего не добуду... - Отнекивался, мямлил дождливо-снежным ноябрем.

- Ну, так неудачно сходил. Зверь словно вымер. Довели природу до всеобщего запустения! - Объяснялся снежно-дождливым мартом.

Зато специалистом по дереву был от Бога. Сделанные им вещи радовали не только глаз, но и душу, улучшали настроение и даже здоровье.

- Это настоящий фэншуй! - Поражали мастера незнакомым словечком заказчики.

Он не возражал. Фэн так фэн. Пусть даже шуй, и даже кое-что позабористее, лишь бы с ним по-честному расплачивались.

Тем более, что просил недорого, авансов не брал, письменных договоров не заключал, полагаясь на нерушимость данного обязательства, сказанного слова.

Потому его уже неоднократно бессовестные люди "бросали".

Но Шишок все равно, будто от  гнезда с разъяренными лесными пчелами, пятился, когда ему предлагали закрепить соглашение как положено, законным образом, на бумаге.

- Ну, если так не хотите, по-моему, тогда и вообще не надо, - бурчал в бороду, с отвращением и даже неким страхом смотрел на словно выеденные личинками короеда строчки на листах, пятился к порогу, поворачивался, собирался уходить. Мастера, имевшего блестящие рекомендации,  возвращали, шли на его условия, полагая, что человек просто не хочет оставлять следов, чтобы потом его налоговая инспекция не накрыла. Или, может, проблема с документами.

Что, скорее всего, и было, потому как ни имени, ни фамилии его никто не знал. Шишок и Шишок. Именно так он всегда представлялся. При этом, уставясь в пол, застенчиво рисовал носком ноги полукруги - мол, ну вот так как-то вышло, конечно, стыдно в его возрасте, но чего теперь менять, все равно уже смысла нет. Не стОит, да и не хочется.

***

Славно греться под мягким осенним солнышком. Это в июне да августе оно палит почти нестерпимым зноем, калит воздух, выжигает почву до мелкой сухой пыли. Если летом светило свирепо, как любовь ревнивой, боящейся измены да одиночества женщины, то в октябре солнце нежное, как забота много видевшей и уставшей от эмоций и житейских бурь бабушки.

Шишок устроился во дворе на скамеечке, что квадратом расположились вокруг песочницы с разрисованным в ромашки навесом-грибком. Напротив него угнездились две сухонькие старушки, из окрестных жительниц. Некоторое время жалостливо рассматривали Шишка, собираясь попенять, и как водится у русских женщин, одновременно пожалеть - мол, до чего себя довел мужчина, а ведь собственная судьба только в его руках, возьми себя в руки, брось пить, и все наладится.

Но потом пришли к выводу, что дедок одет хоть бедно, но опрятно, борода пусть клокаста да давно нечёсана, но зато волосы мыты и чисты. И под рукой аккуратный деревянный ящик, видимо, не с пожитками, а с каким нужным в деле инструментом. То есть, мужичок по нашим временам вполне справный. Жаль только, что ростом мелок да, видно, не местный, деревенский.

Потому не интересен.

Заговорили, зашушукали старушки друг с дружкой о своем, что больше всего заботило - повышении пенсий, которое и не повышение, а так, издевательство одно, всего полторы сотни рублей; ценах, что ТАМ снижаются, а у нас растут; болезнях детей и внуков, своих хворях.

- А Нина то Ивановна, - горестно выдохнула та из подружек, что была пощуплее и похожа на зловредную Шапокляк из мультфильма про Чебурашку, - совсем плоха стала. И падчерица бесстыжая её забросила. Раньше хоть раз в неделю приезжала, а теперь уже месяц носа не кажет. У меня там, в  деревне, у сватьи дом недалеко, вчерась приезжала, рассказывала. Она иногда к Ивановне заходит, и просто не знает, что делать. И помыть полы надо, и еды какой прикупить, а сватье самой под семьдесят, какая из неё помощница? И самое главное, дрова на зиму сейчас нужны, а на что купить, пенсия-то всего три тысячи? А их же еще пилить надо. Колоть.

- Приютила змеюку, - запричитала её соседка с бородавкой на носу. - Вот оно что значит, чужая кровь! Взяла соплюху из приюта, как к родной относилась, а та как выросла, так мужика в дом привела! Мать свою, что её из детдома вытащила, пусть не рожала, но выкормила, вырастила, взяла да и на выселки спровадила! В глушь, на смерть одинокую да неухоженную!

- Какая там глушь, что городишь-то, - обиделась за сватью Шапокляк. - Поселок как поселок. Пусть и далековато от нас. Только домик-то там, у Ивановны, совсем плохонький. Сватья говорит, замерзнет она. Если ей Верка дров не купит, то зиму точно не переживет.

Старушки замолчали, горестно качая головами. В добрые помыслы Верки они явно не верили.

- Может, пожаловаться куда? - Задумчиво сказала Шапокляк. - Письмо там написать. Чтобы их пристыдили. Или через суд алименты какие.

- Ты что!!! Ейный мужик тебе пожалуется! Фантомас лысый, что для него суд! Шрам во весь череп, не добили его вовремя где-то! Как знак эсэсовский. И сам фашист. Этот ... скинхед, и дружки такие же.

- Моя внучка говорит, что шрам на молнию похож. Как у этого ... Гарри Поттера.

- Вот и будет тебе Поттер. - увесисто сказала Бородавка. - Узнает Веркин бандит, что против него чего замышляешь, пристукнет, и никто тебя не найдет, даже похоронить будет некого. Так что в это дело лучше не суйся. Не советские времена, когда участковый во всем квартале порядок держал. Я вот, есть грех,  на своих иногда волоку, а как вспомню Нинкину Верку, так понимаю, насколько мне повезло.

- Да уж. - Согласилась Шапокляк. Подружки склонились, словно прислонились друг к другу. По-бабьи оперлись скулами на ладошки. Пригорюнились по своей никому не нужной, лишь мешающей родне да окружающим доле.

Сидели на скамеечке женщины, чье детство пришлось на великую и безжалостную отечественную войну, юность  на голодные пятидесятые, молодость на несущие надежду шестидесятые.

Успевшие пожить в относительном достатке последних лет СССР, а теперь оставшиеся с нищенской пенсией и в тесных квартирах, обуза для родных и ставшим чужым государства.

Потребные только друг дружке, а больше никому в этом мире...

***

- Антресоль сладили ничего, вполне, - одобрил Петр давно задуманную и вот теперь, наконец, завершенную модернизацию спальни. Денег на новую квартиру не было, и не предвиделось, кризис на дворе, а в ипотеку на нынешних условиях идти - совсем разум потерять. Но расшириться хотелось, кому же этого не хочется? А если потолки в три с половиной метра, то почему не пойти ввысь?

Вот и надстроил второй уровень на высоте двух с лишним метров, с удобной, пахнущей смолистым сосновым бором лесенкой наверх. Теперь осталось туда переместить диван, телевизор с причиндалами в виде ДВД, домашнего кинотеатра, музыкальный центр.

А внизу останется зона для посиделок с компаньонами и нужными людьми. Мягкие удобные диванчики вдоль стен, между ними невысокий, но обширный стол-дастархан для напитков и заедков. Ну, и работы с документами, конечно. Ведь где одно, там  и сразу другое, зачем к себе пустяшных людей зазывать, что только пить  да веселиться за твой счет умеют, а пользы да толку от них никакого?

Петр отхлебнул из фарфоровой кружки разбавленный на четверть коньяком кофе. Куснул шоколадку. Погладил бритую голову со шрамом, оставшимся как память от разборок лихих девяностых годов. Глянул через стол на супругу, осторожно причесывающую жженые до неестественно белого цвета волосы.

- Знаешь, Вера, что я думаю? Двадцать штук этому недомерку много будет. Десятку в зубы, и свободен. Если он от налоговой бегает, это его риски, его проблемы. В следующий раз умнее будет, договор, как надо, станет заключать. А десять штук нам останется, это по справедливости за науку ему. Она тоже кое-чего стоит. Мы его проучим, так в следующий раз он на бОльшую сумму не пролетит. Если по-честному, то так и надо сделать.

Ухмыльнулся. - К тому же ловкачей надо наказывать. Мы же теперь почти все налоги платим. А он что, бархатный, что ли?

- А люди что скажут? - Напряглась жена. Денег было жалко. Их всегда не хватает. Но плохая слава тоже ни к чему.

- А что люди? - Улыбнулся Петр. - Вышел я на него через Михалыча. Так тот теперь, по слухам, аж в Аргентине от суда да кредиторов скрывается. Если жив еще. Других знакомых у нас нет. Опять же, его слово против моего. Скажу, что все получил, деньги пропил, а теперь на меня валит. Кому поверят? А не поверят, так и фиг с ним.

Уверенно заключил, - да не будет никто из-за него со мной разбираться!

- Так, может, вообще ничего не давать? - Осторожно предложила Вера.

- Это вообще беспредел будет! - Наигранно удивился Петр. Не преминул укорить супругу. - Не ждал я от тебя такого. Всяко разно, пару дней он у нас копался. И быстро все поставил. Шустрый недомерок. Я у народа спрашивал, говорят, работы здесь на неделю было. А он один за пару суток справился.

Осторожно погладил зазудевший шрам. И все же частично согласился с супругой. - Конечно, десятки за два дня такому тоже много. Ну, от него зависит, не согласится, будет фордыбачить, ничего не получит. Я тут прокачал - путних заступников у него нет. Вот Рыжему Аре он, говорят, коттеджик отделал. Это фигура серьезная, да. Для него повод на кого наехать и по этому делу бабки срубить - в радость.  Но уже год как куда-то вместе с женой пропал. С концами.  Может, еще кто из бывших клиентов есть? Ну, так пускай выходят, поговорим. Заплатить-то мы всегда успеем. Если что.

На том и порешили.

***

Тоскливо просыпаться одной в выстывшей горнице чужого необустроенного, необжитого дома.

Пусть пока не серебрит к рассвету иней траву, и до первого снега еще с полмесяца, но ночи-то уже зябкие, холодные.

Заброшенная прежними хозяевами, рассохшаяся, построенная еще при Сталине давно не конопаченная изба со старой, заделанной в прорехах ржавыми листами крышей не держит тепло, и если дышать не под одеяло, понемногу грея тем самым себя, а в комнату, то видимый парок струится изо рта, тянется к потолку.

Это  означает, что температура упала уже градусов до десяти, а то и меньше.

В деревне жить - не то, что в городе. Климат прохладнее и подключенных к теплоцентралям батарей нет. С утра надо протапливать печку, и не только для того, чтобы согреть жилище.

Не то что холодильником или микроволновкой, но даже простенькой электроплиткой Вера свою приемную маму не обеспечила. Значит, если не разжечь огонь, то даже чайник не вскипятить.

Но как трудно вытащить из себя из теплой постели в стылую комнату! Даже просто выбраться из-под давящего, как кладбищенская земля на гроб, груза покрывал! К вечеру Нина не только куталась в две-три кофточки, но наваливала на старенькое одеяло все, чем можно было укрыться. И вещи, что дочка привезла за полдесятка визитов - купленные еще в советские времена осеннее пальтишко и шубу, болоньевый плащ, халаты, и даже оставшиеся от прежних хозяев драные простыни.

Чтобы не мерзнуть ночью, зарывала себя, словно в могилу. Если ночью хотелось в туалет, терпела до утра, спасая скаредно, каждым выдохом внутрь накопленное тепло.

Но с рассветом все равно вставать придется. Если в августе комната хотя бы к обеду от внешнего тепла прогревалась, то сейчас на такое даже не стоило рассчитывать.

Уже мечтала Нина Ивановна о том, чтобы однажды не проснуться. Перестать тянуть тягостное, бессмысленное, никому не нужное существование. Избавиться от бередящих сердце воспоминаний. Это только когда жить хорошо, то больше помнишь как раз лучшие моменты жизни. Теперь же каждое пробуждение приносило только телесные муки и душевную боль.

И никакого просвета впереди не было. Наоборот, с каждым днем становилось все хуже. Холоднее на дворе, смурнее в душе. Все больше крутил кости остеохондроз, вздувал вены на ногах варикоз, терзал горло ларингит - профессиональные болезни учителей. Всякое утро начиналось с боли. Не только телесной.

Потому смерти Нина Ивановна уже давно не боялась. Верила, что ТАМ должно быть лучше. Даже если за могильной гранью ничего нет, все равно это легче, чем неизбывное каждодневное страдание.

Еще в городе молила Бога, чтобы он дал успокоение и упокоение, освободил её и дочку от их тягостного совместного проживания. Не так, как оно случилось, а чтобы насовсем, окончательно.

Здесь же, в маленьком, разделенном тонкой перегородкой на две половины - кухня да спальня - домике, более ничего, как побыстрее умереть, Нине Ивановне и не оставалось.

***

Шишок на секунду замер, рассматривая стальную дверь. К железу он был равнодушен.

Вот дерево, это другое дело. Послушное, откликающиеся на умелые движения, отвечающее на заботу встречным теплом, на обиду холодным неповиновением. Даже обучаемое и воспитываемое, если с ним правильно работать. Находящееся на перепутье между миром живых и мертвых. Как сердца многих людей, которые вроде еще существуют, и в глазах иногда, пусть все реже и реже, мелькает бескорыстный интерес и участие, но души их уже понемногу деревенеют. Еще чуть, и схватятся стальной ржавой пленкой, после чего спасти человека уже невозможно.

Металл мертв изначально. Хотя, и без него кое-где и кое в чем не сладить.

У ног Шишка, на плитке, стремящейся прикинуться мраморной, увесисто стоял деревянный ящик.

С очень непростыми инструментами.

Мастер наизусть знал вид и характер каждой вещи.

Вреднючая стамеска с изогнутым профилем, что нужно учитывать, чтобы не скособочить работу. Молоток, уже вполне "правильный". Раньше старался попасть куда мимо, а то даже и по пальцам, теперь так не делает.

Зубило с выщерблиной на ударной части, которую постоянно приходилось рихтовать.

Топорик с норовящим выскользнуть и прислониться то к молотку, то к зубилу черным топорищем. Причем происходило это, только пока Шишок не видел, в "транспортном" положении. Сам топор был неожиданного цвета, с красными проблесками по, словно рыжему, металлу, и к нему претензий уже не имелось. Его взаимоотношения с топорищем мастеру не нравились, но данную проблему можно было считать их внутренним делом, благо в деле это уже не мешало.

Топору, в свою очередь, симпатизировала ручная дрель, норовящая "уйти" налево от рубанка. Этот плотницкий причиндал  Шишок теперь считал вполне благополучным, и потому раздумывал о замене его новым.

Много чего было в ящике мастера. На вид нормальных, но, по сути, очень необычных вещиц.

***

Прозрачная вода плескалась о сосновые бревна, отмачивала и уносила в сторону красно-коричневую кору, и теперь словно маленькие кораблики сопровождали плот. Много их плыло по большой сибирской реке на север, к тундре, вечной мерзлоте, каменистым гольцам от таежных заимок и отвоеванных у бескрайнего леса полей, где косить да собирать урожай уже пришлым людям.

Ссылали - целыми семьями - раскулаченных чалдонов. А в их крепкие пятистенки, ухоженные многими поколениями подворья, вселяли, в свою очередь, высланных из Прибалтики латышей, литву, эстонцев.

На сборы давали полчаса, взять разрешали не больше, чем можно унести в руках, охотничье, а у кого и боевое, оставшееся с гражданской оружие, изымали сразу же.

Отвозили к ближнему берегу, где сами же переселенцы ладили плоты, и отправляли вниз по течению, со строгим предупреждением - зазимуете раньше конечного пункта, расстреляют всех нарушителей.

Ранним летом в тайге без ружья добычу не взять. Разве что капканы ставить, но для этого надо остановиться на одном месте, а по реке туда-сюда ходит катер с нквдэшниками, вдоль берегов дозоры, от которых не укрыться. Контролируют сплав со всех сторон, два раза на одной стоянке приловят, побьют, а то и хуже, еще кого из взрослых заберут. Рисковать нельзя.

Некоторые из ерепенистых да жизнью не битых мужиков пытались возмутиться, так их сразу в приклады, в железо, в сторону увели, и как сгинули. И потому ряд семей без отцов да старших братьев тяжкую, неизвестно за что наложенную кару тянет.

Этим, что остались без крепких плеч да умелых рук, хуже всего.

Остается только редкую да осторожную рыбу ловить, по утру да вечером, на остановках, собирать головки подснежников, другую съедобную зелень, копать коренья.

Воздух в Сибири прозрачный, по воде стылый до того, что обжигает горло. И нависают  над рекой и людьми сопки с тайгой, величественной, могучей и равнодушной, как далекая власть...

Спряталась, исхудавшая за неделю сплава до того, что можно и на просвет смотреть, семилетняя Нина за спину матери. Рядом с ней дрожит Сашка, ему вообще четыре.

А перед ними кормильцы семьи. Пятнадцатилетний Паша и Виктор, на два года моложе. Средние, Лена и Настя, в стороне. Рады, что речь не о них пока идет.

- Не доберёмся мы все! - Орет на мать Паша. При бате бы он так попробовал. Но нет отца, и неизвестно, где он. Может, за решеткой. А может, и вообще уже в сырой земле лежит - за сопротивление властям.

- Жрать-то нечего! Рыбы в реке совсем нет. Чем дальше на север, тем лес нищее! А нам еще полмесяца плыть!

- Не кричи, сынок ...  - Держится за сердце мама. Уговаривает. - Надо всем вместе держаться. Мы же семья.

- Мама, так мы все умрем. Работаем-то только мы с Витей, - сквозь зубы цедит брат. Крутит головой, прячет глаза, видно, что ему не по себе. - Да ты. От других никакого толка. Давай на следующей стоянке хотя  бы младших, Нинку с Сашей оставим. Их конвой не обидит, они же маленькие. Куда в детдом определят, им так самим лучше, чем с нами там, на Севере. Тогда хоть остальные спасутся.

- Я никого не оставлю, - шепчет мама. Прибирает, как наседка цыплят, под себя младших. - Никого. Или все доплывем. Или умрем. Все вместе...

Ошиблась мама.  Саша от голода, холода, неустроенности заболел и сгорел простудой, изошелся кашлем за несколько дней. Как лечить ребенка на плоту, если от голода всех шатает, небогатую одежку не высушить, и отставать от других нельзя. Хоть своя деревня рядом, какая-никакая поддержка.

Но даже тело ребенка мама не бросила. Довезли до места ссылки, там и похоронили.

А старшие пошли горбатиться в артели золотодобывающие да рыбачьи. Замаливали ли свою вину, или ответственность так въелась в плоть малолетних сибирских мужичков, но подняли они сестренок, а Нину вообще, единственную в семье, выучили до высшего образования.

Сначала педучилище, потом институт. Десятилетия преподавала биологию. Вышла замуж за ссыльного украинца из-под Чернигова, родила и вырастили славного задиристого мальчишку.  Пережили, перегоревали  смерть сына в Афганистане. Через полгода не выдержало сердце у мужа.

Чтобы не остаться на старости лет одной, взяла из детдома девочку. Тянулась из последних жил, все ей отдавала. Но грянули измордовавшие страну девяностые, накопления, и свои, и те, что остались от мужа, сгорели.

Пенсию назначили не сравнимую с советскими временами, такую, что только нищенствовать.

А падчерице, которой хотелось обеспеченной жизни, со временем мачеха стала помехой.

И вот на старости лет, приходится умирать в чужом доме...

На деревню обрушился проливной осенний дождь, стучал в стекла, барабанил по гнилой разваливающейся крыше. По стенке потекла струйка воды. Еще одна.

Сосна под окнами багровела устремленным в хмурое небо стволом и пахла так же остро и больно, как плоты из детства...

***

Шишок протянул короткий, с темной и узловатой, как кора, кожей палец к кнопке звонка. Послушал доносящийся, словно издалека, проигрыш мелодии. Еще раз. И еще.

Открылась внутренняя, деревянная дверь. Гостя долгое время внимательно рассматривали, а он смирно и стойко терпел на коврике.

Наконец, скрежетнул засов. Туша хозяина выкатилась к порогу, нависла над мастером.

- Ну что! - Рыкнул лысый детина, будто не узнавая, - надо что-то, что ли?

- Ну, так работу посмотреть, - робко выдохнул Шишок, - там не провисло, не просело что. Поправить...

- Да там уже делать нечего, - хмыкнул хозяин, - после того, как ты мне все запорол, уже ничего не исправить. Одних материалов на две штуки баксов было! Кто мне их теперь вернет?

- Ты, что ли!? - Озлобясь, рявкнул на гостя.

- Быть того не может, - обмер Шишок, - давайте, гляну...

Шагнул вперед. Уперся в широкую, со штыковую лопату, ладонь.

- Э, нет. Теперь я тебя к себе не пущу. Хватит. Набедокурил.

Постояли, рассматривая друг друга. Петр насмешливо, мастер непонимающе.

- Ну дак, - помялся, переступая с ноги на ногу, Шишок. - И что теперь делать?

- Что делать? Я не знаю, что делать. На тяп-ляп, кое-как мне антресоль срубил, а теперь еще спрашиваешь?

- Ну, если что, я ведь поправлю, - успокоился и догадливо из-под кустистых бровей глянул на заказчика мастер. - Давай посмотрю, и разберемся.

- Уже не надо! - Помахал перед его носом указательным  пальцем Петр. - Теперь других звать придется, после тебя всё переделывать.

Резюмировал. - В общем, так, за испорченный материал я с тебя возьму...

Он окинул гостя взглядом от бейсболки до странной, похожей на лапти обутки. Разочарованно покачал головой. - Ну, пять тысяч рублей.

Добавил страшную для мастера угрозу. - А в залог пока возьму твои инструменты. Хоть они таких денег не стоят.

Впрочем, рук к ящику протягивать не стал. Стоял горой над Шишком. Ждал, то ли возмущения, то ли бегства. Но явно не того, что последовало...

***

Леха был хорошим ментом. "Правильным". Такие тоже встречаются. "Ещё" или "уже", трудно сказать, это только время покажет. Порученный участок он изучил пока не всесторонне, но про дважды судимого Петра Шашкова был в курсе, пока с расстояния, но внимательно к нему присматривался.

Про выселенную бывшую хозяйку тоже знал, собирался в это дело вмешаться, хотя не понимал, как к проблеме законным порядком подойти. Чтобы решить её на правовой основе, позитивно и без дальнейших серьезных проблем для Нины Ивановны.

Во дворик заходил постоянно. Общался с пенсионерками на скамеечках. Соседями. Собирал информацию. Обдумывал её.

Заодно гонял бомжей. Нечего им делать, справедливо считал участковый, на подведомственной территории. У них там вши, чесотка, туберкулез, неизвестно какие болезни. А тут дети играют.

В этот визит Алексей все же решился навестить Веру с супругом. Для начала просто поговорить с ними. Присмотреться. Может, удастся пристыдить, и все обойдется без излишних движений?

По-разному в жизни бывает.

Даже так, как оно в этот раз произошло.

Неожиданно для всех участников истории.

Кроме Шишка, конечно. Который в этот самый момент тоже вспомнил Нину Ивановну.

***

- Маму, значит, то есть тещу в ссылку умирать отправил? - Неожиданно и без всякой связи с прежним разговором обвинил Петра стоящий перед ним, а если учитывать разницу в росте, то под ним, недомерок.

- Чего? - Возмутился тот наглости плотника. - А я ведь тебе денег еще хотел дать! Ну, если так, то пошел на хрен!

Собираясь пихнуть нежеланного и вдобавок нахального гостя в лоб, спустить его по лестнице, протянул толстую лапищу.

Но осекся, замер, наткнувшись на прямой, туманящий голову и лишающий воли взгляд.

С кухни подлетела жена, подслушивающая переговоры.

- Да гони его! - Взвизгнула, по бабьей дурости попыталась закрыть внутреннюю, деревянную дверь. Но та не поддалась, словно схваченная сваркой в петлях.

Вера впилась красными от возмущения и злобы глазами на лезущего не в свои дела наглеца.

И тоже замерла, вцепившись в створку будто приклеившимися к ней ладонями.

- Пока мне были не должны, не было у меня над вами воли! - Торжественно и страшно провозгласил Шишок, и все деревянные вещи в доме словно зашевелились, заскрипели на разные голоса. - А теперь будете отрабатывать долг, пока не погасите. Или не изменитесь настолько, что решу я вас отпустить.

Засмеялся ухающим, словно филин в ночном лесу, смехом. Стал увеличиваться в размерах - вместе с проемом двери, в которой стоял.

Пол приблизился к потерявшим голос, волю, возможность говорить, возмущаться супругам. Встал на дабы. Ударил в лица Веру и Петра так, что вышиб из них сознание...

***

Греющегося на скамеечке мужичка участковый засек сразу, как вошел под арку.

Подозрительно волосат. Одет бедно, но опрятно. У ног деревянный ящик с ручкой. На бомжа, несмотря на очень несовременный вид, не похож. Шло от незнакомца впечатление такой чистоты, даже, показалось, запаха тайги, где дедок смотрелся бы гораздо органичнее, что Леха сразу понял - это не бродяга. Во всяком случае, не привычный, опустившийся, пропитый да вонючий "городской".

Внимательно рассматривал мужичок связку ключей, которых у такого человека быть просто не могло. Длинный желтый штырь, скорее всего от гаража. Блеснул солнечным зайчиком диск от магнитного замка. А вот  тот, с фирменным брелком, явно от "БМВ". Точно видел уже этот набор участковый.

В руках у Петра, когда он подходил к подъезду, а Алексей на той же скамейке общался "за жизнь" с местными пенсионерками.

Зыркнул тогда недобрым взглядом лысый громила на участкового. Но ничего говорить или делать не стал. Только прищурившись, так посмотрел на старушек, что те зашипели гусынями, впрочем, отворачиваясь, чтобы сосед их реакции не видел...

Продолжал идти Алексей вроде бы вдоль дома, но постепенно сокращая расстояние до непонятного гражданина. Намеривался потом резко, под прямым углом, свернуть, и пообщаться с незнакомцем. Проверить документы, а если их нет, или разговор вызовет подозрение, то вот он, хороший повод навестить "подопечную" семейку. Спросить - не ваши ли ключики? А там, слово за слово, и о прежней хозяйке, Нине Ивановне, справиться. Жива, где теперь, когда по месту прописки собирается вернуться.

Намекнуть, что нынче не девяностые, так просто люди пропадать не могут. Найдется в таких случаях кому и вопрос задать, и ответа потребовать.

Мужичок, словно почувствовал внимание участкового, быстро встал. Бросил ключи в карман, подхватил ящичек и мелкими шажками засеменил от скамейки. Почему-то не ко второму, дальнему выходу из двора, и даже не к распахнутым по случаю теплого осеннего денька подъездам, а в глухой угол, где колонной высился изувеченный, обрезанный со всех сторон экзекуторами из городских служб тополь.

- Ну, словно дети, ей-богу, - пробормотал Алексей. Уже не скрывая свои намерения, направился к дереву, за который пытался спрятаться, очевидно, имеющий основания скрываться от милиции дедок.

Из-за ствола высунулась нога, обутая в нечто непонятное. Похожее на стилизованную под лапти мокасину древесного цвета. Зацепила угол ящика, задвинула его за тополь.

- Так, я лейтенант Сенин, предъявите ваши документы ... - начал участковый, обходя дерево. И заткнулся.

В глухом углу было пусто. С двух сторон, катетами, стены. На гипотенузе - тополь и участковый.

Больше никого. Милиционер ошалело вскинул голову. Подумалось, что дедок непонятным образом по гладкому стволу взобрался наверх и теперь сидит на обрубке толстого сука.

Дерево насмешливо прошелестело немногими оставшимися ветвями. К участковому спланировал тополиный лист, нежно погладил его по щеке, будто прошептал "Забудь, ничего не было..."

Алексей тряхнул головой, приходя в себя.

А что он тут делает? Привиделось что-то. Или задумался, и забрел, куда не собирался?

Ладно, пора идти разбираться с выселенной неблагодарными детьми пенсионеркой.

... В квартире Шашковых никто не окликался. Участковый несколько раз прослушал доносящуюся изнутри мелодию из "Бригады". Подождал. Потянул на себя первую, железную дверь. Она подалась.

Но внутренняя, деревянная, была заперта. Алексей еще раз нажал на кнопку. На всякий случай постучал по черному, под кожу, утеплителю.

Из соседней квартиры высунулась старушка с бородавкой на носу.

- Дома они, - наябедничала она. - Только что тут с кем-то ругались. Трех минут не прошло.

- Так ведь не открывают? - Пожал плечами Алексей.

- Так вы же в форме, вот и боятся, - По-своему объяснила ситуацию соседка. С надеждой спросила. - А ордер у вас есть?

- Будет! - Пообещал то ли себе, то ли старушке, то ли двери участковый.

Решил заглянуть сюда вечером. А если придется, то завтра с утра.

Алексей был парнем упорным. Как говорят про таких людей англичане, с хваткой бульдога.

***

К полудню погода исправилась, разгулялась. Ветер прогнал тучи, просушил воздух и почву. Выглянуло и стало прогревать обрадовавшуюся землю солнышко.

Нина Ивановна позавтракала холодным чайком с дешевеньким печеньем и карамельками (они практичнее сахара). Выбралась на теплые ступеньки. Присела, рассматривая багрово-желтую рябинку с щедрыми гроздьями ягод, ярко-зеленую, не желающую признавать подступившую осень траву, голубое с редкими белыми облачками небо.

Скрипнула калитка. За ней стоял, не решаясь войти, невысокий мужичок с разлапистой бородой. Если бы не бейсболка с надписью "Лесоэкспорт", его можно было принять за выбравшегося из тайги лешего, решившего, по непонятной причине, стать домовым.

- Добрый день, - поздоровалась пенсионерка. - Если ко мне, так заходите, что у порога то стоять?

- Благодарствую, - воспользовался приглашением гость. - Я, Нина Ивановна, к вам из города. С посланием от дочки.

- Еще что случилось? - Подняла блеснувшие слезой глаза хозяйка. Ничего хорошего от жизни она не ждала. Неужели и отсюда её прогоняют? Запросто. Продала Верка этот дом, с которым Нина уже сжилась, как с гробом, что некогда покупали загодя, задолго до смерти. И теперь куда? Просто на улицу? Бомжевать в подступающую зиму?

- Дочка ваша с мужем отправились ... в санаторий, на пару лет. - Присел рядом дедок. Сказал такое, чего больше всего боялась, отчего измотанное сердечко сжалось в болезненный комок. - Отсюда вам уехать надо.

- Ой, вы что? - Испугался, разглядывая побледневшую соседку. Коснулся её лба мягкой морщинистой рукой, отчего сразу стало легче и покойнее.

- Вы не тревожьтесь! - Заспешил, затараторил. - Они хотят, чтобы вы домой вернулись.

- Вот ключи. - Достал из-за пазухи, протянул знакомую связку. Вытащил оттуда же завернутую в чистую тряпицу пачку. - Деньги на первое время, десять тысяч. Коли мало, там, в сервизе между большими тарелками, еще есть, берите, если не хватит.

- Что же ... такое? - Растерялась Нина Ивановна. Вскинула на гостя мокрые уже от признательности глаза. Встретилась с ним взглядом. Поверила, что так и есть. А она-то Веру кляла, обижалась на неё! Доченька. Милая, родная. Образумилась таки.

Старушка поднялась. Перед глазами пошли круги. Дедок вскочил, подхватил под руки, давая переждать слабость.

Спохватилась, - простите, а вас как величать?

- Шиш Мохович я. - Отчего-то смутился гость. - Есть такое старое имя

- Ну, я тогда домой, Шиш Мохович... Только с вещами как?

- Я привезу. - Успокоил дедок. - Вы так, самое необходимое собирайте, и пойдем потихоньку. Электричка  полвторого, я вас провожу.

- Да что у меня тут необходимого? - Горько улыбнулась Нина. - Только очки да лекарства.

- Ну, их забирайте. Я пока крылечко поправлю. - Шиш Мохович вытащил из-за бездонной пазухи топорик со светлым, как безжалостно выжженные химией волосы, топорищем. Смутно знакомый Нине Ивановне. Она оглянулась, прищурилась на инструмент. - Где-то я его уже видела?

- Ну, так у вас дома я его и взял. На время. - Уточнил мастер. Легким движение развернул топор к себе, спрятал от Нины Ивановны глубокую, в виде молнии, царапину по металлу. Шепнул. - Пора отрабатывать должок.

И стал обтесывать, вправлять разбухшую ступеньку.

Пока железная ржа не выела душу человека, превратив его в Хомо Техникус, или того хуже, в Хомо Бизнекус, его можно спасти.

Если за это дело взяться умеючи.


Колченогая птица удачи

Вячеслав Ледовский


Конец мая выдался необычайно пасмурным. Словно Господь Бог опять устал от людей и задумался, не стоит ли снова повторить старую "шутку" с всемирным потопом. Неделю назад разверз небесные хляби, но как-то не совсем решительно. Поигрывал с краником от туч, то, отпуская его и обрушивая на города и села целые водопады, то поджимая и умеряя падающую с небосклона влагу до мелкого моросящего дождика, но, не давая больше чем на несколько часов продыху земле внизу, места солнышка вверху. Речушки в городе и окрестностях вздулись, подмыли дороги и огороды, прихватывали, весело катили и тащили все плавучее да плохо пристроенное - штакетины, покрышки, пластиковые бутылки да пакеты, даже заборы и небольшие строения - от сортиров до дачных банек.

С утра в киоске, обезлюдевшем почти на два дня, с вечера субботы до утра понедельника, было неуютно. Как в старом затененном сарае или заброшенном подполе, попахивало древесной гнилью и плесенью, мнилось, что из углов выглядывают мокрицы с пауками.

Зоя Ивановна отряхнула на порог капельный шлейф с зонта. Подвесила расцветивший комнатку разрисованный семечками и лепестками желтый "подсолнух" на протянутые для этой цели под потолком капроновые нити. Сняла потяжелевший от воды болоньевый плащик, растянула его пошире на вешалке - сразу на три крючка. Ввернула в патрон уносимую домой на воскресенье, от греха подальше, дорогущую казенную энергосберегающую лампочку, включила настольный светильник.

В каморке стало не только светло, но как будто и теплее. Шафранный шелковый круг старого зонта, привезенного покойным отцом из маньчжурского похода, покачивался цирковым куполом, отражал блики и закрывал обитый некрашеной фанерой потолок. Рабочий столик был застелен старенькой, но аккуратной, с вышивкой по бордовой ткани, скатертью.

Монетки для сдачи киоскерша разложила по круглым железным коробочкам из-под конфет. Разноцветные - красные, зеленые, синие леденцы монпансье, как их любили дети в те стародавние времена! Купюры Зоя Ивановна хранила в двух кошельках. Государственные отдельно от своих. Хотя иногда приходилось тратить на себя и чужие деньги, без этого не обойтись, трудновато при нынешних ценах на лекарства уложиться расходами в скромную пенсию. Главное, при инкассации ничего не перепутать да полностью рассчитаться, а то позору не оберешься и доверие потеряешь. Затем пришло время разложить по местам самое главное и тщательное оберегаемое - билеты. За выходные они неоднократно пересчитаны, слава Богу, все сошлось, все нормально.

Сначала - наркотик для людей азартных и нетерпеливой молодежи - "моментальная" лотерея. Во втором и третьем ряду ячеек - броские блескучие "затирашки". Пониже те, что стоят до полтинника, выше - дорогие. Чего только на них не нарисовано: телевизоры, песчаные пляжи с пальмами, даже самолеты. Больше всего изображений разнообразных автомобилей.

На памяти Зои Ивановны, по "затирашкам" за три года её работы никто больше пяти тысяч рублей не получил. Это еще хорошо, максимальный выигрыш по скромным "отрывашкам" составил в десять раз меньше. Потому они и продаются хуже всего, лежат все вместе, навалом в картонной ламинированной коробке.

В нижнем ряду ячеек - самые популярные, "цифровые". Разные тиражи "Бинго", "Золотой ключ", прочие. Отдельной стопочкой "пустографки" Гослото, с которыми больше всего хлопот. Нужно проверять правильность заполнения, "прокатить" через аппарат, при необходимости уточняя и ярче обводя выбранные клиентами комбинации.

Но зато Гослото продается лучше всего. Потому как чем выше максимально возможный доход, по новомодному "Джек-пот", тем охотнее покупается лотерея. А значит, выше зарплата киоскера, она - в процентах от реализации и стоимости выданных по месту продаж небольших выигрышей. За месяц получается весомая добавка к пенсии. Размером с неё, а то и больше. А для кого в наше время денежки лишние?

Тем более, если одна воспитываешь внука, в то время как  непутевая дочь ищет непонятное шальное счастье в столице.

Зоя Ивановна цепким хозяйским взглядом оглядела рабочее место. Поуютнее устроилась в старом, принесенном из дома кресле. Пусть продавленном и драном, зато своем и уютном. Выложила на стол взятый у соседки детектив - иногда покупателей и по часу не бывает, чем в это время заниматься?

Все вроде в порядке.

Можно открывать.

*

Покупатели бывают разные.

Самые лучшие для кассы те, что денег не считают. Такие - в основном - предпочитают "затирашки". Входят в раж, покупают сразу же много билетов, выигрыши не берут, обменивают на новые порции обманчивого фарта, несутся на мутной волне азарта, словно лист в бурном потоке, пока их не закрутит, не затянет в глубину безденежья и разочарования. Тогда пощупает такой клиент карман, с горечью глянет на последнюю десятку или горсть мелочи, махнет рукой, мол, ну снова мне не везёт, что же тут поделаешь? Да и пойдет, приволакивая ноги, думая, где ошибся, взял не тот билет, а ведь поначалу хотел купить соседний! Или недоумевая, почему не вышел из игры, пока был в плюсе. Но все равно, пусть немного, но будет наслаждаться послевкусием близости чуда, когда стирал он серебристую защитную полосу да вглядывался в появляющиеся символы и цифры, всем сердцем предвкушая удачу, которая, надо же, поманила да опять ушла. Но всё же была совсем рядом, а значит, в следующий раз ну точно не обманет, придет! Потому как и невезение не может продолжаться вечно.

Наверное, стоит этот эмоциональный всплеск, несколько минут полноценной, расцветившей серые будни рисковой жизни потерянных сотен, а то и тысяч рублей.

Другие постоянные клиенты - упорные люди, приобретающие каждую неделю один-два билета с максимальным на этот момент "Джек-потом". Или постоянно играющие одну и ту же комбинацию в Гослото. Их логика проста и где-то совпадает с той, что исповедуют азартные покупатели: когда-нибудь счастье да повернется к настойчивым воздыхателям, а потому надо всегда давать фортуне и статистике в лице известного математикам "закона больших чисел" шанс облагодетельствовать своего неотступного поклонника. И каждый из таких игроков опасается пропустить хотя бы один тираж - вдруг именно в нем его ожидает "птица цвета ультрамарин"! Не сыграешь - нарвешься на другой закон, уже жизненный. Известный всем "закон подлости", если литературно - "падающего маслом вниз бутерброда". Будешь кусать локти, узнав, что твоя заветная комбинация чисел, которую повторял несколько лет, выпала именно в тот день, когда не смог принять участие в лотерее.

Хорошую песню написал Макаревич. Очень точную.

"Синей птицы не стало меньше.

Просто в свете последних дней

Слишком много мужчин и женщин

Стали сдуру гонять за ней... ".

Впрочем, иногда люди покупают билетики даже не столько ради призрачного выигрыша, сколько "на удачу" в загадываемом деле - словно бросают монетку, "повезет - не повезет", чтобы выбрать какой-то вариант из возможных.

Часто берут лотерейки в подарок, по принципу - вот тебе квиток, в нем, может, и миллион, а то и больше. Но, если что, это зависит не от меня, дарителя, а исключительно от твоего, приятель, счастья.

Много разных людей приходится видеть продавцам фарта - киоскерам. Тяжелее всего с теми, кому действительно позарез нужны деньги, и другого шанса, кроме как лотерея, они не видят.

Если такие приходят к Зое Ивановне, им везёт. Но только когда в продаже имеются выигрышные билеты и пенсионерка готова помочь. А то, по-разному бывает. И наркоманы попадаются, и алкаши, готовые рискнуть суммой, что хватит на пиво, для того, чтобы попытаться собрать денег на водку.

***

Первым покупателем в этот понедельник был парнишка лет пятнадцати. Молча топтался за стеклом, ожидая открытия киоска. Долго мял в руках синий полтинник, прежде чем решился, что брать.

Чуть ли не влез вихрастой рыжей головой в оконце, хрипловато попросил:

- Мне это ... "Улыбку фортуны".

Зоя Ивановна приняла купюру, коснувшись потной от волнения руки подростка. Её суховатые пальцы дрогнули, словно от электрического разряда.

Мальчишке действительно были нужны деньги. Сводить зазнобу в кино или кофейню, купить подарок, или где задолжал он по своим непростым пацанским делам, и надо было рассчитываться, чтобы хуже не было? Как узнать? Только спросить, а ведь не ответит.

"Тысячи ему хватит" - решила пенсионерка. Такие вещи она чувствовала не хуже, чем истинную стоимость лотерейных билетов. Но на имеющейся полудюжине "Улыбки фортуны" выигрышей не было вообще.

Потому Зоя Ивановна солгала:

- А они кончились. Тот, что на витрине, использованный. Возьмете лучше "Блиц"!

Парнишка недовольно засопел. Протянул ладонь, будто собираясь вернуть деньги. Потом болезненно, с отчаянием, отмахнулся. Буркнул с безнадёгой в голосе:

- Аа... давайте!

Принял зеленоватый квиток. Ребром ключа стер защитное поле. Долго, не веря в удачу, рассматривал цифры. Осторожно протянул билет назад:

- Я, это ... Похоже, тысячу выиграл, да?

- Точно так, - согласилась Зоя Ивановна, - только у меня крупных нет. Сотенными возьмешь?

- Да, да, конечно! - заторопился парнишка, опасаясь, что продавец передумает, спрячет билет и скажет, что ничего не было, и как потом докажешь?

Принял пачку желтеньких банкнот, тут же исчез, только шлёпанье кроссовок по лужам и слышно. Впрочем, через пять минут объявился, сунул в окошко шоколадку:

- Вот, спасибо, это вам!

- Да не надо ...

Как же. Исчез, будто никогда его не было.

"Ну, вот уже и не зря день прожит", - подумала Зоя Ивановна.

Потянулась  стандартная публика.

Сосед по подъезду, всегда играющий одну и ту же комбинацию в Гослото, протянул уже затертый от многократного использования билет. Киоскерша сунула его в аппарат, вернула вместе с квитком текущего розыгрыша. Почувствовала в пальцах легкое покалывание. Так примерно на сотенку.

Вытащила "заветную" табличку, косо перечеркнула выбранные соседом числа, половина из которых обязательно выпадет. К среде, после того, как будет обработано достаточно билетиков, победная комбинация станет понятна. Тех чисел, что выиграют на этот раз, просто будет не видно из-за многочисленных зачеркиваний.

Жаль только, что самой этот куш ни за что не получить.

Несколько раз соблазнилась Зоя Ивановна, вскрывая билетики с выигрышными комбинациями. За пятисотку наказали обмороком, за две тысячи болючим недельным приступом остеохондроза, за пять тысяч (хотела внука в летний лагерь отправить) инсультом. Еле из реанимации выкарабкалась, а ребенок все это время с соседями мыкался. Вот и перебивайся с каши на пакетики с супом, зная, что можешь стать богачкой.

Чтобы сразу же и умереть.

*

К вечеру вновь припустил ливень. Молотил почти сплошным потоком по зонту, отлетал холодными брызгами от стен домов, тротуара, бульварных деревьев.

- Мишку бы в спортлагерь на лето. И без компьютера ему плохо, - размышляла Зоя Ивановна, осторожно пробираясь вдоль лужи, - Чем старше становится, тем больше денег нужно. Еще и с платой за институт через пару лет придется решать. Ладно, пусть подрастет парень немного, хотя бы до шестнадцати, тогда рискну. А пока вроде не голодаем, опять же, людям хоть понемногу помогаю...

Внука бабушка очень любила. Но умирать тоже не хотелось. А думать о нелегком выборе между богатством и здоровьем, а то и жизнью, приходилось каждый день. И потому тоже чем дальше, тем чаще и больнее кололо в сердце, и страшила мысль, что когда-нибудь оно не выдержит, и умрешь на ходу, без толка, не успев из-за трусости помочь единственному родному человеку...


Танцующие города

Вячеслав Ледовский

Россия, век XVIII-ый


- Алексей, я слышал, вы изрядны в италийском. Соблаговолите спросить у полковника, насколько верны слухи, что его жена Лоренца на самом деле никто иная, как прославленная царица древнего Египта Клеопатра?

Молодой Уваров несмело улыбнулся, полагая, что барон шутит. Но Мельхиор Гримм смотрел на него с уверенной покойной силой, и противоречить лицу, приближенному к императрице, юный повеса не решился.

Пожал плечами, кивнул, пританцовая, раскланиваясь со знакомыми, отвешивая рискованные комплименты пресыщенным фрейлинам, покровительственно кивая юным дебютанткам, направился через залу к графу Фениксу, беседующему с хозяином бала, князем Гавриилом Гагариным.

После того, как Нормандец, посланник мадридского двора в России, заявил, что полковник Феникс на испанской службе не состоит, доверие к графу упало. Но покровительство обер-гофмейстера, действительного тайного советника и статс-секретаря Елагина, а тем паче светлейшего князя Потемкина открывало многие двери, не говоря уже о гостиных русских масонов. Гагарин же, годовалый сын которого был чудесным образом спасен иноземцем, просто боготворил прославленного мага и алхимика.

Алексей пространно извинился перед хозяином за вмешательство в разговор превосходящих его положением и годами лиц. Впрочем, князь Гавриил снисходительно относился к своему юному дальнему родственнику, потому спускал ему даже большие шалости.

Все же Уваров не преминул украдкой обернуться, выглядывая, далеко ли Гримм, и надеясь таким образом выгадать случай обратиться к Фениксу с любой иной безделицей, дабы избегнуть риска быть осмеянным. Но барон уже стоял тут же, рядом, и одобряюще сжимал локоть юноши.

Смирившись с неизбежным, тот наклонился к уху гостя, румяного, одутловатого, упитанного мужчины с упрямым подбородком и чувственными губами.

Прошептал фразу, в которой насторожившийся Гримм уловил: "... Клеопатра ... Египет...".

Пухлый рот Феникса выстрелил быстрой итальянской скороговоркой, после чего граф свысока победно оглядел собравшихся вокруг него людей.

Алексей вскинул домиком брови. Озадаченно посмотрел на барона.

- Он говорит, что не собирается объясняться по поводу личных дел своей семьи и жены. Но отрицать высказанное предположение не будет, чтобы ненароком не солгать.

- Вот даже как? - скептически усмехнулся Гримм. Скорчил лицо брезгливой гримасой.  - А вот еще прошу вас, скажите полковнику, что я сейчас очень беспокоюсь за Юсупова. Это сын моего друга, известный недоросль, жуир и бонвиван. Приходилось слышать, что царица Клеопатра требовала жизни за ночь своей любви. Так вот, если молодой Юсупов завтра не появится к заутрене, будут большие проблемы. Очень большие.

Князь Гавриил зашевелил толстыми выпяченными губами, осмысливая сказанное. Понял подтекст. С укоризной посмотрел на немца.

- Переводите, переводите! Да так, чтобы все, как надо, понял! - поторопил Гримм раскрасневшегося Уварова.

"Надо же ... как попал... принесла его сюда нечистая". - чертыхнулся тот, пряча неудовольствие и даже внезапно вспыхнувшую ненависть к барону. - "Ладно, авось пронесет. Рассказывали, что Феникс не ревнив".

Вновь наклонился к уху гостя, запинаясь, стремясь затуманить смысл, выдавил из себя длинное предложение.

Граф пристально посмотрел в лицо Алексея. Метнул быстрый разъяренный взгляд на барона. Осмотрел залу. Порывисто обернулся к Гавриилу Гагарину.

- Говорит, что неотложные дела ждут его дома, и он вынужден откланяться, - растерянно перевел Уваров, наблюдая, как широкая спина Феникса исчезает в проеме дверей. - Что же теперь будет?

- Ничего не будет, юноша. - Успокоил Гримм. - Юсупов известный бретер, никогда не расстается со шпагой, и с рогатым мужем вдвое себя старше справится без труда. А если нет ... что же, его проблемы. Прелюбодеяние должно быть наказано.

- Однако ж... как-то, все не очень хорошо получилось... - выдавил из себя, наконец, Гагарин. Вытер батистовым платочком лицо. С неудовольствием глянул на немца, собираясь выговорить ему, а заодно и Уварову.

- Повеление императрицы, ослушаться не осмелился! - Отрезал барон.

Тем дело и кончилось. Но только для тех, кто остался в этом давно прошедшем и почти всеми забытом Санкт-Петербургском вечере.


Австрия, XIX век


Многое можно поставить в вину Александру Благословленному. Смерть императора Павла - и  прощение сыном тех, кто убил отца и божьего помазанника на трон. Неразумный союз с коварным Альбионом, что еще не раз горько отзовется матушке-Руси. Поражение под Аустерлицем, позорную сдачу и сожжение Москвы. Нерешительность в проведении реформ и поспешное тайное Таганрогское отречение от трона, приведшее к гвардейскому бунту на Сенатской площади и в Малороссии.

Ладно, что было, того уж не изменить. Старец Федор Кузьмич замолит все грехи. Отстрадает перед Богом за себя и Россию.

Но вот за то, что император Александр I положил конец спору о том, прилично ли мужчине прилюдно обнимать рукой благородную даму за талию, самолично - первым из государей - исполнил тур вальса на балу, вот за это смелое решение - огромная ему благодарность от многих миллионов последователей и восторженных поклонников плясок германского простонародья.

Это очень сладко - перейти от котильонов и менуэтов к танцу, где пары плавно и легко скользят по паркету в залитом светом сотен свечей зале, где у девушек так кружится голова, что они стараются - сами! - крепче и теснее держаться к партнеру. Прикосновения сводят с ума танцующую пару, заставляют все быстрее и отчаяннее кружить, все плотнее льнуть друг к другу, так, что уже не понимаешь - это еще допустимое времяпровождение полузнакомых людей, или уже начало едва прикрытого рамками приличий флирта?

Слава элегантному и очаровательному венскому вальсу! Лучшему и наиболее изящному способу знакомств и сближения - во всех смыслах - молодых людей!

Да и не очень молодых, если честно...

Чуть надменный аристократ неопределенного, ближе к пятидесяти годам, возраста в этом сезоне был завсегдатаем балов, проводимых в столице Австро-венгерской империи.

Русский князь с неистощимым кошельком, и не обремененный семьей. Много таких разъезжает, борясь с меланхолией, по Европе, приходящей в себя после наполеоновских потрясений.

Танцевал он прелестно. Так, что перехватывало дух, и не хотелось ускользать из рук столь умелого и нежного мужчины. Мало того, при этом совсем не стремился очаровать партнершу, добиться свидания или хотя бы признания в симпатии к себе, не объяснялся в любви - что заставляло многих дам серьезно досадовать.

- Князь, кто будет вашей избранницей в этот вечер? - Баронесса Хелена Отстад прихватила гостя за локоток, прижалась к нему пышным бедром. Была она очень строгих правил, и в отношении кого другого бы так не поступила - но этот русский был неопасен, потому Хелена сочла возможным его - и наблюдающего за происходящим своего супруга - немного, безусловно, в рамках дозволенного, подразнить.

- Вы прелестны, баронесса. Ни в чем не могу вам отказать, потому ваше решение для меня - приказ! - улыбнулся русский.

- Пожалуй, попрошу обратить внимание на мою кузину. Она недавно приехала из Трансильвании. Совсем дичок, как тамошние гунны. Полагаю, ваше общество будет для неё очень полезно. Позвольте, я вас друг другу представлю!

Отстад подвела мужчину к высокой, не уступающей ему ростом блондинке с холодным взглядом голубых глаз и надменным прямым носиком.

- Это наш денди, князь Тимофеус, рекомендую. По части танцев, милая, лучшего не найти. Фройлян Диана, мой друг.

- Очень приятно. Вы знаете, вам очень подходит ваше имя. Диана - древнегреческая богиня охоты, равнодушная к мужчинам девственница, привлекающая и безжалостно разбивающая их сердца.

- Ну, князь, не пугайте мою юную неискушенную кузину, - заколыхала щеки и грудь смешком пухленькая баронесса. Обратилась к девушке. - Не бойся, милая, он совсем не Казанова. Хотя, был лично и с ним знаком, если тебе интересно, обязательно расскажет. Ну, а коли будет проказить, пожалуйся мне, и я его примерно накажу!

Удалилась, покачивая широкими бедрами под пышной, в оборках, юбкой.

- На самом деле, вам очень подошло бы ... принцесса Диана! Такая, ледяная неприступная сногсшибательная красота. Вот, объявляют вальс! Вы разрешите вас пригласить? Когда звучит музыка, я просто не могу устоять!

- А говорили, вы не соблазнитель, - холодно улыбнулась высокомерная прелестница. - Ну что же, надеюсь, танцуете вы не хуже, чем расточаете комплименты.

Стоящий за пюпитром музыкальный бог Вены Иоганн Штраус взмахнул руками, изменчивым ритмом и темпом запели скрипки, и пары заскользили по залу в метели разлетающихся подолов платьев, фалд сюртуков, чередовании правых и левых поворотов.

Диана чуть откинулась на уверенно поддерживающей её правой руке мужчины, поначалу заметно отстранялась от него, но спустя некоторое время удивленно глянула сквозь полуприкрытые веки, расслабилась и позволила себя вести.

Они словно летали по залу, кружились двумя прильнувшими друг к другу лепестками - черным и снежно-белым, и девушка уже не помнила себя, её сладко укачивало в ликующих волнах музыки, нежной привязанности партнера, восхищении окружающих. И когда тур закончился, она не выдержала, прижалась к мужчине, почти упала в его объятия. Только аплодисменты их мастерству со стороны почувствовавшей неладное Отстад заставили её отстраниться.

- Вы ... очень хороши ... - отметила Диана, удерживая, приводя в порядок сбивающееся дыхание. Её щеки пунцовели нежным алым цветом, а глаза блестели подступающей чувственностью. -  Мне хотелось бы взять у вас ... несколько уроков.

- Я странный человек, - повел плечами князь. - Днем я сплю. Словно вампиры, которых, как говорят полно в вашей Трансильвании. Но каждую ночь, я в вашем распоряжении.

Еще несколько вечеров они были непревзойденной парой всех балов. А потом Отстад, поговорив с русским и выяснив, что на брак с ним девушке рассчитывать не стоит, отослала кузину в Бремен. Спустя некоторое время и князь Тимофеус покинул Вену. Отправился ли он вслед Диане, или в какое иное место, кто знает? Во всяком случае, у баронессы этого русского больше никто никогда не видел.


Франция, XX век


- Эй,  морячок, пойдем на набережную, там сегодня пляски до утра! - смешливая  брюнеточка машет мне узкой ладошкой от кафешантана, освещаемого сверху разноцветными фонариками, снизу стоящими на брусчатке жаровнями, на которых в оливковом масле скворчат обваленные в сахаре оладьи.

Стройную фигурку сладострастно облизывает веющий от бухты Каталонцев бриз, стремясь, подобно скульптору, отделить все лишнее, обнажить прелестное юное тело.

- Обожаю это дело. Но не слишком ли стар для тебя? - девчонке лет двадцать. А мне ... об этом лучше даже не вспоминать.

- Главное, чтобы у тебя нашлась пара монет заплатить музыкантам! - улыбается чертовка. - Тогда, клянусь, первый танец по праву будет с тобой! А дальше, уж извини, как получится!

- Если ты начнешь со мной, с другими тебе уже не захочется. - Ответно смеюсь я.

-  Какой самоуверенный! - подставляю локоть, девушка кладет легкую кисть на мое предплечье. - Я Мирей. А ты, матросик? Хотя, по годам, скорее, боцман. Или даже шкипер?

- Я вообще не мареман. А даже целый русский князь.

- Иммигрант, что ли? - щебечет брюнетка, и неожиданно переключается на политику, - а, слышала, ваш Сталин подписал пакт о ненападении с Гитлером. Теперь войны не будет.

- Сталин, он не мой, - поправляю строго, - и с чего ты взяла, что войны не будет?

- Ну, как же, - искренне удивляется Мирей, - у Германии мирные договора со всеми в Европе - нами, Польшей, Италией, Британией, теперь с Россией. А кроме немцев, кому воевать?

Узкий мощенный булыжником проулок горной речкой вливается в набережную. На ней уже расположился квартет - аккордеон, гитара, скрипка и контрабас, негромко играют вразнобой, настраивают инструменты. Полукругом толпится неплатежеспособная молодежь - студенты, рыбаки, девицы разных возрастов и видов занятий.

- Андре, со мной русский князь, он заказывает, начинай! - провоцирует всех и обращает на меня внимание публики моя проказница.

Ничего не остается, как сунуть музыкантам десятифранковую банкноту. Шепчу на ухо пожилому седовласому Андре короткую фразу. Он уважительно смотрит на меня, пристраивает скрипку под подбородок, касается смычком струн ...

Звучат чарующие аккорды кумпарситы. Ровесницы моей проводницы.

Подхватываю Мирей и под рыдания старенького аккордеона уношу её в кружения. Под нами - ночное море с тянущейся от горизонта лунной дорожкой. Вверх, к серпу луны в бриллиантовой россыпи звёзд, подымаются каменные громады зданий спящего Марселя. А мы разыгрываем маленький спектакль для полусотни зрителей. Где я - автор каждого штриха, движения, подтекста.

Танго - это импровизация, в которой без импульса мужчины женщина и шагу не ступит. Сейчас, в этом танце, я очарую Мирей, а потом пренебрегу ей. Заставлю её сначала меня полюбить, затем возненавидеть.

Но для начала - мне нужно, чтобы девушка мне поверила. В таком танце, это очень важно. Женщина должна быть уверена в крепости мужских рук и точности его намерений. В том, что её не уронят или не наступят на ногу. Потому - не будем торопиться. Некуда - до рассвета еще далеко...

Девчонка талантлива. Хватило несколько минут, чтобы поняла все, без слов, только по прикосновениям, направляющим толчкам, взглядам и даже дыханию. Закрыла глаза, и теперь синхронно отвечает на мои движения. Словно мы - давно изучившие друг друга и умело делящиеся наслаждением любовники.

Кумпарсита - поистине вертикальное выражение горизонтального желания. Если вальс - эротика, то танго - это почти животная страсть, взрывающая неудержимым желанием пах, соски, губы. И если не исчерпать себя танцем до изнеможения, расплатою будет нервный срыв.

- Я ... сейчас... - хрипло шепчет девушка. С трудом отделяет себя от моего тела, исчезает в темноте.

- Эй, старик, - голос, полный ненависти. Мне в лицо оскаливает зубы высокий светловолосый юноша со шрамом на левой щеке. - Она моя! И уйдет отсюда только со мной! Понял?!

"Это не тебе решать", - думаю, но не говорю этого. Что толку спорить?

Ревнивец отшатывается. К нам направляется Мирей. Она в бешенстве, шипит: "Пошел отсюда, Жан! Или я скажу, чтобы мой отец тебя уволил!".

Парень исчезает, будто проваливается сквозь землю. Мы вновь сливаемся в объятиях. Девушка неутомима. Страстность и ненасытность в танце - отражение сексуальности. Тяжелые, но сладкие ночи ждут её мужа. Если она его будет хотеть. Иначе, всё достанется любовникам.

Музыкантам я заплатил вперед, и они стараются вовсю - уже не для танцующих, а изливают бурлящую и в них страсть, предчувствуя близкую развязку разворачивающейся на их глазах драмы. Потому что девушка очарована пришлым мужчиной, а её давний ухажер наливается граппой и сжимает в потной ладони рукоять раскладного ножа. Танго - это самый близкий к кровопролитию и смерти танец.

Но трагедии не будет. Молочным светом наливается восточный окаем моря.

Я перемещаюсь за спину Мирей. Первый луч солнца, мои руки соскальзывают с её осиной талии.

Из рук Жана вываливается бутылка. Вразнобой бросают играть музыканты, скрипач перестает последним. Его глаза были закрыты, потому он не увидел, как русский князь-тангольеро словно растаял в воздухе.

Спишите все это на переутомление и злоупотребления виноградной водкой и сидром, ребята.

И дай бог, Мирей, тебе судьбу лучшую, чем привязанность ревнивца...


Бразилия, XXI век


В феврале здесь - разгар лета. В знойные часы город отсыпается, а после заката с головой бросается в недельный праздник, когда отменяются строгие порядки, почти беспредельно раздвигаются рамки приличий, все любят почти всех, и под бдительным суровым оком гигантской статуи, вскинувшей в изумлении перед этой вакханалией руки над каменными джунглями, воцаряется безумное веселье.

На этот раз я одет в легкую просвечивающую водолазку и снежного цвета брюки. Ну что же, вместо Остапа Бендера исполню его мечту - пройдусь по Рио-де-Жанейро в белых штанах. Здесь, на этом самом великом карнавале, не менее великий комбинатор абсолютно к месту - ему тоже был свойственен разгул страстей, близкое к вседозволенности пиршество жаждущей обожания плоти.

Оглушительно бьют барабаны. Их рокот сливается в неумолкаемый гул, словно сам океан стремится слиться с пульсирующей в такт музыки землей в эротичной меренге или каримбо.

Главное шествие идет по авениде Маркиза Сапукаи. Но я его видел уже десятки раз, и здесь для того, чтобы танцевать. Я участник, а не зритель. Потому сливаюсь с толпой простых кариоки - жителей Рио, что лихо отплясывают самбу на небольшой треугольной площади, зажатой между двух кафешек с открытыми верандами и чопорным серым зданием в викторианском стиле.

Тон задают уже завершившие выступления на самбадроме пассистас, фактически обнаженные танцовщицы - ведь нельзя считать одеждой роскошную корону из страусиных перьев да туфли, в лучшем случае сапоги золотого цвета со стразами, на очень высокой платформе? Большинство из девушек топлесс, а бикини на выбритой промежности едва превосходит листок серебристого цвета, причем совсем непонятно, как и на чем оно там держится? Впрочем, пассистас ведут себя с грацией королев в окружении почтительных подданных. Они, скорее всего, местные, и после парада пришли домой порадоваться празднику вместе с земляками.

От выставленных прямо на асфальт столиков пряно пахнет жареным мясом и острыми специями, крепким алкоголем, кофе, копченой рыбой, табаком.

Близится пост, и потому католическое население страны стремится насладиться, всласть нагуляться перед длинным периодом аскезы. В основе слова "карнавал" два латинских корня - carno (мясо) и vale (прощай). Это - словно весёлые поминки по разгульной жизни. И главный принцип для участников - пусть я лучше пожалею о том, что сделал, чем о том, на что не решился, и упустил навсегда даже возможность вспомнить о сладком безумии, которое все-таки могло быть!

Мое тело трепещет под звуками самбы. Не могу с собой совладать, и вскоре уже ритмично двигаюсь в окружении черных и латинских лиц. Те одобрительно подмигивают, делают большие глаза, прищелкивают пальцами - надо же, белый, а плясать, как надо, умеет.

Постепенно меня окружают завороженные моим танцем профессионалки, а уставшие любители становятся в круг, тянут головы, чтобы получше разглядеть танцевальную схватку чужака с пассистас, подпевают, отбивают такт ладонями.

Девушки порхают вокруг, как ночные бабочки вокруг лампы. Танцуют в бешеном ритме, задаваемом невесть откуда появившимися барабанщиками. Флиртуют со мной мимикой, полуоткрытыми чувственными губами, откровенными  движениями таза, уже почти неприлично прикасаются грудью с торчащими сосками к спине, прижимаются промежностями к моему паху. Их глаза сверкают. Они заигрались,  стремясь распалить меня, сами попали в ловушку чувственной страсти, почти непреодолимого желания.

"Chorando se foi quem un dia so me fez chorar..." - перебивает все звуки над площадью песенка.

"Плакать будет тот, по кому я плакала тогда..." - ламбада Kaoma. "Плача будет он, вспоминать о любви, что тогда умудрился спугнуть ...". Это уже прямой намек. Сдайся, чужеземец, покорись, выбери одну из нас - или всю жизнь будешь жалеть о том, что упустил в Рио, когда страстная бразильянка была готова тебе - без всяких обязательств - отдаться. Подарить ночь своей сумасшедшей, искренней, откровенной любви - и утром расстаться навсегда. Но это будут несколько часов, достойных того, чтобы только ради них родиться на свет. Идти к ним половину жизни. А вторую половину - вспоминать.

Об меня, как о шест в стрипзале, всем телом трется, вьется вокруг рослая мулатка с расширенными почти во всю радужку зрачками. Мы сливаемся друг с другом во встречном, боковом, круговом движении бедер.  "...Только лишь начну я ламбаду плясать, обо всем будешь ты вспоминать...". Покачиваемся, словно плывем по площади, летим над ней.

- Знаешь, - шепчу я ей, - пока мы не ляжем, у нас все равно ничего не получится...

Девушка отстраняет от моей щеки лицо, смотрит горячими, словно стеклянными обессмысленными глазами, выталкивает страстный хрип, - если ты хочешь, у нас и в танце все получится. Прямо здесь, на глазах у всех. Хочешь?

Её рука скользит к моему паху, протискивается между телами, обхватывает фаллос.

"Мулатка тает, как шоколадка. Где надо - гладко, где надо - шерсть" - вспоминаются  строки, услышанные летней ночью треть века назад в Нью-Йорке. Бродский, да, так звали того поэта...

Тихо смеюсь. - А ты знаешь, кто я?

Её ладошка возвращается на мою талию.

- Да, - теперь глаза опущены. - Я догадалась. Ты не человек. Обычный мужчина бы не устоял. Ты Юсихтра, демон танцев. Появляешься там, где праздник, чтобы к утру исчезнуть. Я счастлива, что на эту ночь ты выбрал партнершей меня. Это значит, что в следующем году я стану королевой карнавала!

Во многом она права, потому не буду её разубеждать. Но теперь она танцует со мной, как покорная ученица с мастером. Ушел сексуальный драйв, а без него самбы не существует.

Потому целую девушку в ухо, покусываю за мочку, вжимаюсь напрягшимся пахом в её промежность, чувствую, как её начинает потряхивать в истоме желания.

- Милая, ты лучшая из всех. Давай им всем покажем настоящую ламбаду! Чтобы у них потекло по ногам, чтобы они все захотели - тебя, меня, нас обоих!

Глаза мулатки вспыхивают нежным блеском. Она прижимается ко мне, шепчет, - а ведь ты, ночной проказник, все-таки не против меня завалить, да?

- О-о-о! - почти честно признаюсь. Но до утра - только танцы, а с рассветом я исчезну...

И мы срываемся в пружинящее скольжение между восхищенными, завидующими, сладко ненавидящими ликами, прижимаясь друг к другу лбами, губами, телом, чреслами, сливаясь в одно диковинное бьющееся в экстазе существо...


***


Искусная машина, привезенная графом из Кёнигсберга, играла полонез. Повторяла одну и ту же мелодию каждые пять минут, но нам с Лоренцо этого хватало, чтобы протанцевать несколько па, склониться перед другом, вернуться  в исходную позицию, и вновь, словно актерам, повторить уже много раз отыгранную пьесу.

Мы были вдвоем в полумраке освещенного лишь парой свечей маленького зала, за прикрытыми багровыми портьерами окнами тяжелыми ленивыми хлопьями валился первый снег, в углу манила прикрытая бежевым пледом уютная кушетка, но я никак не мог сообразить, как увлечь на это ложе прелестную итальянку.

Она не давала мне ни одного шанса приблизиться, произнести комплимент, держала на расстоянии, уже полчаса заставляла повторять порядком надоевшие танцевальные фигуры. Таинственно и чуть насмешливо улыбалась, рассматривала настороженными маслиновыми глазами через прорези маски-домино.

Я словно превратился в истуканчика, бессильного вырваться из круговорота заученных движений, и уже не владел своим будто заколдованным телом.

Утешало одно - рано или поздно завод в чертовой музыкальной шкатулке все же закончится. И тогда я признаюсь в любви терзающей мою душу и плоть красотке, и добьюсь от неё  ответа. Не сомневаюсь, положительного, ибо молодой любовник всегда желаннее и удачливее стареющего мужа.

Лоренца отстранилась, повернула головку с рассыпавшимися по обнаженным в декольте плечам черными локонами, выдохнула, - Наконец-то, милый... Я уже устала танцевать.

В дверях стоял полковник Феникс, он же граф Калиостро, и мрачно нас разглядывал. Пистолей в руках у него не было, а шпагой я владею лучше многих, потому опасности для себя не видел. Но Лоренцу надо было спасать. Тем более, что она действительно не была в чем-либо виновна. Пусть мне не удалось её увлечь, но пусть хотя бы запомнит меня благородным кавалером.

- Полковник, мне захотелось показать графине несколько новых движений полонеза. Вы не будете на нас сердиться? - обратился я к нему, признаюсь, чуть дрожащим голосом. Впрочем, мое волнение было вызвано отнюдь не страхом дуэли, а тем, что Лоренца, похоже, надсмеялась и отвергла меня.

- На неё я просто не умею обижаться, - мягким глубоким голосом ответил Калиостро. - А вот вы, юноша... За попытку без моего позволения соблазнить мою жену я вам соответствующим образом отомщу. Пожалуй...

Он задумался. Вскинул руку, щелкнул пальцами:

- Вы будете томиться желанием и танцевать каждую ночь до тех пор, пока Бог, или я, не освободят вас от этого проклятия. Прощайте...

... Очнулся я, когда брел невесть куда по ночной петербургской улице. Холодная метельная крупа секла  лицо, на мне не было ни головного убора, ни шубы. Ладно, что оказался неподалеку от отцова особняка. После того, как добрался к нему, слег в простудной лихорадке. Выздоровел через месяц. К этому времени Калиостро и Лоренца покинули Россию.

Но я с тех пор после заката терял покой. Мне безумно хотелось танцевать. После того, как заканчивались балы, я устраивал пляски с дворней. Завел у себя в поместье цыган. Потом, после наполеоновских войн, перебрался в Европу, где постоянно менял города - ибо по достижении примерно полувекового возраста перестал стареть, и это начало вызывать нездоровое любопытство окружающих.

В середине девятнадцатого века первоначально данное мне природой тело, видимо, умерло. Потому что я стал терять сознание с рассветом - и приходить в себя с наступлением  сумерек и зачастую за тысячи верст от места, где был днем ранее. Единственное - всегда я оказывался рядом с местом, где танцевали, уместно месту и времени одетым и с приличной суммой денег в кармане.

Калиостро умер, так и не сняв своего заклятия. Впрочем, его могилы в природе не существует, потому, возможно, и он еще существует в каком-либо виде. Богу, видимо, до меня нет никакого дела. Потому я мотаюсь между городами и континентами, уже с четверть тысячелетия являясь завсегдатаем праздников, карнавалов и вечеринок.

И если вы где-нибудь увидите чуть полноватого мужчину лет пятидесяти, незнакомого никому из присутствующих, не упустите случая пригласить его на танец. Это вам ничем не грозит - кроме воспоминания о самом чудесном партнере в вашей жизни. И последующего сожаления о том, что подобного больше никогда с вами не повторится...