# Биби - моя история

Беньямин Нетаниягу

◦


Нетаниягу Беньямин


Биби - моя история


Оглавление

Титульная страница

Карты

Примечание автора

Часть I: Предгорья

## Глава 1: Братья 1972


## Глава 2: Корни 1949–1957 гг.


## Глава 3: Америка 1957–1959 гг.


## Глава 4: Возвращение в Израиль: блаженные годы 1959–1963 гг.


## Глава 5: Снова Америка: ботаники и качки, 1963–1967 гг.


## Глава 6: Шестидневная война 1967 года


## Глава 7: Подразделение 1967–1968 гг.


## Глава 8: Боевые действия 1968–1969 гг.


## Глава 9: Командир 1969–1972 гг.


## Глава 10: Прощай, Ливан, 1972 г.


## Глава 11: Массачусетский технологический институт, 1972–1976 гг.


## Глава 12: Война Судного дня 1973 г.


## Глава 13: Хасбара 1973–1976 гг.


## Глава 14: Отец


## Глава 15: «Однажды это поможет вашей стране» 1976–1978 гг.


## Глава 16: Агония 1976


## Глава 17: Энтеббе 4 июля 1976 года


## Глава 18: Терроризм 1976–1980 гг.


## Глава 19: Бизнес 1980–1982 гг.


## Глава 20: Дипломат 1982–1984 гг.


## Глава 21: Посол 1984–1988 гг.


## Глава 22: Политика 1988–1993 гг.


## Глава 23: Натан


## Глава 24: Лидер оппозиции 1993–1996 гг.


Часть II: Хайлендс

## Глава 25: Премьер-министр 1996–1999 гг.


## Глава 26: Первые реформы 1996–1999 гг.


## Глава 27: Сара


## Глава 28: Король Хусейн


## Глава 29: Первая стычка 1996 года


## Глава 30: Уай-Ривер 1998


## Глава 31: Пустыня 1999–2002 гг.


## Глава 32: Гражданин против террора, 2001–2002 гг.


## Глава 33: Видение 2002


## Глава 34: Кризис 2003 г.


## Глава 35: Толстяк, Худой 2003–2005 гг.


## Глава 36: «Не читайте прессу» 2003–2005 гг.


## Глава 37: «Это социальная справедливость!» 2003–2005 гг.


## Глава 38: Столкновение ума и сердца 2 005


## Глава 39: «Это твоя жизнь!» 2005–2009 гг.


Часть III: Саммит

## Глава 40: «Ни одного кирпича!» 2009–2010 гг.


## Глава 41: «Много дневного света» 2009 г.


## Глава 42: Битва за Иерусалим 2010


## Глава 43: Пожарные 2010


## Глава 44: «Мармара» 2010


## Глава 45: Лекция 2011


## Глава 46: «Мы вытащим тебя оттуда, Йони» 2011


## Глава 47: Передача факела 2012


## Глава 48: Красная линия 2012


## Глава 49: «Ты следующий» 2012–2013 гг.


## Глава 50: «Никто не любит Голиафа» 2013 г.


## Глава 51: «Приезжайте с тайным визитом в Афганистан» 2013 г.


## Глава 52: «Биби, пожалуйста, помоги нам» 2013


## Глава 53: Туннельная война 2014


## Глава 54: Никогда больше 2015


## Глава 55: Победа в последнюю минуту 2015


## Глава 56: Растущая мощь, 2015–2020 гг.


## Глава 57: Прогулка среди гигантов 2016–2018 гг.


## Глава 58: Прощальный выстрел 2016


## Глава 59: Новый курс 2017


## Глава 60: Выполненные миссии 2017–2019 гг.


## Глава 61: «Принесите нам голову Биби» 2009–2022 гг.


## Глава 62: Новый путь к миру 2020


## Глава 63: Ковид 2019–2021


## Глава 64: Американские горки 2019–2022 гг.


## Глава 65: Моя история, наша история


ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Некоторые детали военных операций и операций Моссада, описанные в книге, вырезаны из соображений национальной безопасности Израиля. По той же причине полностью исключаются другие подобные операции, а также сведения о некоторых дипломатических миссиях.


ЧАСТЬ I

ПОДНОЖИЕ ГОРЫ


1

БРАТЬЯ

1972 г.

В 1972 году я служил офицером в Sayeret Matkal1, элитном подразделении спецназа израильской армии. Однажды поздно ночью мы с командой вернулись в часть с учений у Мертвого моря. База была практически пуста.

— Они все ушли в аэропорт, — сказал единственный оставшийся охранник. «Был угон самолета. Угонщики посадили самолет в Израиле и собираются убить всех пассажиров».

Мы быстро присоединились к остальной части подразделения в аэропорту Лод недалеко от Тель-Авива, в десяти минутах езды от нашей базы. Ранее в тот же день четверо палестинских террористов, двое мужчин и две женщины, угнали авиалайнер Sabena, направлявшийся в Израиль из Бельгии. Приземлившись в аэропорту, террористы потребовали от Израиля освободить 315 заключенных террористов, которые на угнанном самолете будут доставлены в одну из арабских стран. Если Израиль не подчинится, они взорвут самолет с девяносто четырьмя пассажирами и экипажем на борту.

Самолет загнали в угол аэродрома, где, незаметно для террористов, солдаты части прокололи ему шины.

Министр обороны Моше Даян начал переговоры об условиях. Это должно было дать Подразделению время импровизировать спасательную операцию. Но как штурмовать угнанный самолет? Несмотря на многочисленные попытки угона по всему миру в то время (326 за четырехлетний период между 1968 и 1972 гг.), до сих пор никто не предпринимал ничего подобного. В ангаре аэропорта мы тренировались штурмовать такой же самолет. Мы узнали, что в нем было удивительное количество входов и что аварийные двери на крыльях можно было открыть, ударив по ним снаружи.

Мы тренировались с мелкокалиберными пистолетами «Беретта», и нам сказали прятать их в ботинках. Оружие, которое мы обычно использовали, автоматы Калашникова и пистолеты-пулеметы «Узи», было слишком большим, чтобы его можно было спрятать, и его огневая мощь представляла опасность для пассажиров.

Даян сказал террористам, что Израиль уступил их требованиям. Он освободит заключенных террористов и отправит механиков для подготовки самолета к полету в арабскую страну по их выбору. План был прост и гениален: шестнадцать бойцов отряда должны были быть одеты в белые комбинезоны слесаря. Мы делали вид, что пришли подготовить самолет к взлету, занимая позиции у различных входов в самолет. Затем мы штурмовали входы, убивали террористов и освобождали заложников.

У каждого входа был командир группы, ответственный за проникновение в самолет. Как старшему командиру группы, мне было поручено штурмовать вход в крыло с двумя моими людьми.

Во время подготовки ко мне подошел мой старший брат Йони. Как и я, он был офицером в Сайерет Маткаль, но также участвовал в Шестидневной войне в качестве офицера-десантника и участвовал в других сражениях. На три года старше меня, он был проверенным воином под огнем и превосходил меня по званию.

— Я тоже иду, — сказал он. — У меня больше боевого опыта, чем у кого-либо в подразделении.

Верно, подумал я, но это не имеет значения. Постоянные приказы Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ) и здравый смысл подсказывали, что два брата не должны участвовать в одной и той же операции с высокой степенью риска, особенно когда в ней участвует такое небольшое количество бойцов в очень тесном контакте.

— Ты не можешь идти, — сказал я, — потому что я уже иду!

— Тогда я займу твое место, — сказал он.

«Вы не можете заменить меня. Это мои солдаты».

— Значит, мы оба пойдем, — настаивал он.

— Йони, — в отчаянии парировал я, — что ты говоришь? Что, если что-то случится с нами обоими? Думай об Отце и Матери».

Затем он сказал то, что я никогда не забуду.

«Биби, — сказал он, подчеркивая каждое слово, — моя жизнь принадлежит мне, и моя смерть принадлежит мне».

Я был ошеломлен. Девять лет назад, семнадцатилетняя Йони написала другу: «Смерть меня не пугает. Я не боюсь этого, потому что мало ценю жизнь без цели. И если мне придется пожертвовать своей жизнью, чтобы достичь ее цели, я сделаю это добровольно»3. Хотя я прочел это письмо только после смерти Йони, я чувствовал ту же железную решимость в те моменты в аэропорту.

Восстановив самообладание, я отодвинулась.

«Я не уйду, и ты не уйдешь!» Я сказал.

Зайдя в тупик, мы пошли к командиру отряда Эхуду Бараку. Он встал на мою сторону. Я присоединился к своим людям, чтобы подготовиться к штурму.

В кадре фильма ЦАХАЛа из плацдарма в аэропорту видно, как Йони расхаживает взад-вперед, хмурясь, как молодой лев в клетке. Пока он ждал в плацдарме вместе с Моше Даяном, министром транспорта Шимоном Пересом и другими, мы, шестнадцать «механиков», сели в багажный поезд и направились к угнанному самолету. Мы остановились примерно в ста метрах от контрольно-пропускного пункта с сотрудниками Красного Креста. Было решено, что Красный Крест проведет личные проверки, чтобы убедить террористов в том, что механики не вооружены. Это была уловка, которую подготовил Даян, вместе с несколькими автобусами, поставленными на виду у самолета и набитыми якобы освобожденными товарищами террористов.

Пока угонщики наблюдали из кабины и передней двери самолета, нас обыскал представитель Красного Креста. Почувствовав оружие у меня в сапоге, он прошептал «Mon Dieu» («Боже мой»), но террористов не насторожил. Вопреки более поздним описаниям, я не вытащил пистолет из ботинка, а просто ответил «Dieu est grand» («Бог велик») на своем элементарном французском.

Нас пропустили.

Мои люди и я забрались на наше крыло. Мы ждали, пока Барак, стоявший внизу на взлетной полосе, не дал свистка, нашего сигнала к штурму самолета. В состав моего крыла входили мой способный солдат Арик Герстель и ветеран подразделения, который был маршалом авиации.

Маршалы авиации прошли специальную подготовку по обращению с ручным огнестрельным оружием и самолетами, поэтому мы включили в штурмовой отряд столько из этих специально обученных ветеранов подразделения, сколько смогли найти в аэропорту. Одним из них был ветеран подразделения Мордехай Рахамим, мужественно предотвративший в 1969 году теракт против самолета «Эль-Аль» в международном аэропорту Цюриха.

Когда мы собирались ворваться в кабину, маршал авиации, прикомандированный к моей группе, хлопнул меня по плечу.

«Биби, — сказал он, — скажи Эхуду, чтобы прекратил операцию».

"Почему?" Я попросил. "В чем проблема?"

«Нет проблем, — объяснил он. «Я прилетел из Лондона. Самолет был переполнен, и я не мог добраться до туалета. Как только я приземлился в аэропорту, вы, ребята, подобрали меня, и у меня не было возможности лететь».

— Тебе нужно в туалет сейчас?

— Сейчас, — решительно ответил он.

"По большому или маленькому?"

— По большому, — сказал он.

Я спрыгнул с крыла и объяснил ситуацию Бараку. Он не стал дуть в свисток; ветеран прошел под фюзеляж, чтобы справить нужду, а затем вернулся на свое место на крыле.

Барак дал свисток. Мы ударили в дверь снаружи. Оно отскочило наружу. Террорист в проходе напротив нашего входа несколько раз выстрелил в нас и побежал к носу самолета. Его сбил один из наших людей, идущий с другого крыла. Еще один террорист в передней части самолета был убит Рахамимом, когда он штурмовал кабину.

Одна из выпущенных по нам пуль попала в лоб молодой женщины, сидевшей у двери. Она рухнула вперед замертво. Я пробежал мимо нее и стал искать двух террористок.

— Вот один из них! — крикнул пассажир, указывая на женщину, сидевшую на одном из сидений. Я дернул ее за волосы, но парик слетел с нее. Схватив ее за настоящие волосы, я поднял ее на ноги.

— Где обвинения? Я закричал, опасаясь, что они взорвутся и взорвут самолет. Увидев это, Марко Ашкенази, еще один ветеран подразделения и маршал авиации, побежал к нам с криком: «Биби, дай мне разобраться с ней!»

Прежде чем я успел его остановить, Марко ударил женщину по лицу своим пистолетом, сделав при этом единственный выстрел.

Пуля пронзила женщину и застряла в моей левой руке. Было ощущение, что меня ударили кувалдой.

Вся операция заняла менее двух минут. Двое мужчин-террористов были убиты, две женщины взяты в плен. Единственными жертвами среди гражданского населения стали убитая рядом со мной молодая женщина и пассажир, бросившийся навстречу моему сослуживцу Узи Даяну, племяннику министра обороны и командиру отряда, ворвавшемуся из другого подъезда. Приняв пассажира за террориста, Узи несколько раз выстрелил ему в живот. К счастью, он выжил. Единственной другой жертвой был я. Меня сняли с самолета и положили на взлетную полосу. Медик сделал мне укол морфия, чтобы облегчить боль. Я увидел, как Йони бежит ко мне издалека с выражением ужасной тревоги на лице. Подойдя, он увидел, что я жив и в полном сознании. Стоя надо мной, он увидел красные пятна крови на белом рукаве комбинезона моего механика.

На его лице расплылась широкая улыбка.

— Видишь, Биби, — сказал он. — Я сказал тебе не идти.

Мне повезло. Пуля не задела ни нерв, ни кость. После того, как врачи удалили его, остался только шрам. Я возобновил службу командиром группы в части и через год был уволен с военной службы.

Через четыре года после спасения Сабены, 4 июля 1976 года, в день двухсотлетия Америки мой брат Йони, к тому времени уже подполковник и командир подразделения, повел своих людей на спасение заложников из другого захваченного самолета. На этот раз палестинские и немецкие террористы захватили самолет Air France, следовавший из Тель-Авива в Париж, после того, как они сели на него во время остановки в Афинах. Они направили самолет в Энтеббе, Уганда, в сердце Африки. Получив урок от Сабены, террористы были уверены, что теперь они вне досягаемости Израиля.

Они были не правы.

Приземлившись глубокой ночью в аэропорту Энтеббе, отряд Йони уничтожил террористов и помогавшие им угандийские войска, уничтожил истребители МиГ, которые могли преследовать обратный рейс в Израиль, и освободил 102 заложника. Несколько штурмовиков отряда получили легкие ранения. Один храбрый солдат, Сурин Гершко, был ранен в шею, оставив его парализованным на всю жизнь. Двое израильских мирных жителей, Жан-Жак Маймони и Ида Борохович, были убиты в перестрелке. Третий, Паско Коэн, был тяжело ранен и позже скончался от полученных ран. Дора Блох, пожилая женщина, доставленная в больницу перед рейдом, была убита на следующий день по приказу диктатора Уганды Иди Амина. Единственным погибшим военным в миссии был Йони, который упал, ведя своих людей на штурм террористов. В его честь правительство Рабина официально переименовало исторический рейд в «Операцию Джонатан».

Рейд на Энтеббе станет, пожалуй, самой знаменитой спасательной операцией современности. Дрю Миддлтон, военный аналитик из «Нью-Йорк Таймс», назвал это «операцией, не имеющей прецедентов в военной истории». На следующий день после Энтеббе газета опубликовала редакционную статью под названием «Рождение легенды». И действительно, именно во что превратился рейд на Энтеббе. Йони тоже мгновенно перешла от анонимности к славе. В военных кругах он уже был известен как выдающийся полководец, человек исключительного ума и преданности Израилю, заслуженный солдат, который снова и снова оказывался на линии огня. Моше Даян написал в своей автобиографии за шесть месяцев до падения Йони: «Я не знаю, сколько таких молодых людей, как Йони. Но я убежден, что их достаточно, чтобы гарантировать, что Израиль сможет выдержать мрачные испытания, которые ожидают его в будущем»6.

Йони был моим необыкновенным старшим братом, а для моего младшего брата Иддо и меня он был нашей путеводной звездой, направляя нас по лабиринтам жизни и служив примером для подражания. На многих перекрестках в моей жизни я получал пользу от его совета и поддержки. Но его влияние на меня было еще глубже. Само существование Израиля постоянно подвергалось сомнению. Я чувствовал, что пока Йони жив, он поднимется на большие высоты и поможет обеспечить его будущее.

Когда до меня дошло известие о том, что Йони умерла в Энтеббе, я почувствовал, что моя жизнь закончилась. Я был уверен, что никогда не поправлюсь. Чтобы понять, почему я так себя чувствовал, я поделюсь с вами событиями в моей жизни, которые привели меня к этому моменту. Затем я расскажу вам, как жертва и пример Йони помогли мне преодолеть безутешное горе, подтолкнули меня к публичной борьбе с терроризмом и привели к тому, что я стал премьер-министром Израиля дольше всех.

На вопрос в телеинтервью 2011 года, каким я хотел бы, чтобы меня запомнили, я ответил просто: «Что я помог обеспечить жизнь еврейского государства и его будущее».


2

КОРНЕПЛОДЫ

1949–1957 гг.

Что я помню из своих ранних лет?

Наш дом на углу улицы Эйн-Геди в садовом районе Тальпиот в Южном Иерусалиме. Это был одноэтажный дом с высокими потолками, затененный кипарисами. Это были годы спартанского аскетизма, последовавшие за окончанием израильской войны за независимость в 1948 году, за год до моего рождения. Решив обеспечить нашу семью достаточным количеством еды, моя мать выращивала цыплят на нашем заднем дворе. Вскоре их сожрали ласки. Она нашла другие способы побаловать нас. В этом ей помогла ее подруга Тесси из Нью-Йорка, которая присылала нам продуктовые наборы. Каким чудом было для меня в детстве и моего брата Йони заглянуть в эти пакеты и обнаружить блестящие шоколадные батончики, завернутые в нейлоновые чулки, наряду с другими дарами, присланными нам из этой волшебной страны за морем, Америки.

Вскоре, когда мне было три года, приехал мой брат Иддо. Я отчетливо помню, как он сидел в своей кроватке и протестующе стонал, когда его старшие братья свободно играли вокруг него. Возможно, какие-то ограничения на нас с Йони должны были быть в порядке: в одном из своих набегов я исследовал ртом электрическую розетку, и электрический ток разорвал мне верхнюю губу, оставив неизгладимый шрам. Меня часто спрашивали об этом, но я никогда не утверждал, что это боевой шрам. Они придут позже.

Иерусалим в те дни больше напоминал сонный город, чем растянувшийся, оживленный мегаполис, которым он является сегодня. Тихий район Тальпиот, где мы жили, был домом для нескольких выдающихся интеллектуалов, писателей и ученых, одним из которых был мой отец, Бенцион Нетаньяху. Сколько себя помню, я знал, что мой отец работал над чем-то под названием «Силлопедия».

Историк по профессии, отец был редактором Encyclopedia Hebraica, созданной по образцу Британской энциклопедии.

Мы вели комфортную жизнь по израильским меркам, потому что ему щедро платили за выпуск нового тома каждый год. К 1959 году энциклопедию приобрели 60 000 семей из примерно 450 000 семей Израиля1, что составляет впечатляющие 14 процентов, что заслужило нашу репутацию Людей Книги. Мой отец расширил ориентацию энциклопедии с узкой еврейской на общеобразовательную с упором на еврейскую тематику. Семьи ждали выхода следующего тома, просматривая записи для собственной эрудиции. Отец сказал, что секрет большого успеха энциклопедии — в ясности. По его словам, восьмиклассники и аспиранты должны с одинаковой легкостью читать и понимать сложные записи, сделанные простыми благодаря его тщательному редактированию. И они сделали.

У отца был решительно эмпирический подход к поиску истины и близкое знакомство с еврейской историей. Однажды он попросил своего научного редактора, профессора Йешайаху Лейбовица, просмотреть статью о происхождении Вселенной, представленную в энциклопедии британским ученым. Лейбовиц, впоследствии икона израильских левых, был другом моего отца. Чудак, часто посещавший наш дом, он сочетал набожную религиозность с научными знаниями.

Через некоторое время после того, как мой отец запросил запись, Лейбовиц представил свою отредактированную версию эссе британского ученого о различных теориях сотворения Вселенной. Отец прочитал ее с большим интересом.

«Лейбовиц, — сказал он, — вы вычеркнули теорию о том, что вселенная была создана всемогущей силой. Для меня это имеет такой же смысл, как и другие теории. Вы, в конце концов, религиозный человек. Вы не верите в такую возможность?

«Дорогой Нетаньяху, — сказал Лейбовиц, — с религиозной точки зрения я, конечно, в это верю. Но научно? Это не держит».

Как и его плодовитый брат-математик, профессор Элиша Нетаньяху, который был одним из основателей математического факультета Техниона (израильский Массачусетский технологический институт), отец до конца жизни сохранял неутолимое интеллектуальное любопытство. Когда ему было за девяносто, он дал мне две только что прочитанные книги: первая описывает разработку атомной бомбы, а вторая — биографию Ричарда Фейнмана, лауреата Нобелевской премии по физике.

Во многом он был интеллектуальным потомком нашего дальнего родственника, Виленского Гаона, великого еврейского мудреца, который двести лет назад поручил учащимся ешив добавить к изучению Священного Писания математику и физику.

Как историк, отец искал неприкрашенную правду и шел туда, куда его вели факты. Он изучал исторические события с большой глубиной, сопоставляя противоречивые теории и данные, и только потом принимал решение. Но как только он это сделал, он бесстрашно отстаивал свои взгляды.

Наставник моего отца, профессор Йозеф Клаузнер, жил на холме за углом от нашего дома в Тальпиоте. Клаузнер был всемирно известным историком еврейской истории Второго Храма. Он написал две основополагающие работы о происхождении христианства: «Иисус из Назарета» и «От Иисуса к Павлу». Он также был большим знатоком современной литературы на иврите. Лингвист, он изобрел современные еврейские слова, обозначающие «рубашку», «карандаш» и многие другие термины. Возрождение еврейского государства потребовало возрождения и модернизации древнего иврита, и эту задачу взяли на себя несколько изобретательных ученых, в том числе Клаузнер.

Будучи маленькими детьми, Йони и я, конечно, ничего этого не знали, поскольку каждую субботу мы направлялись в дом Клаузнера, на каминной полке которого он написал слова «Иудаизм и гуманизм» — название одной из своих книг.

Пересекая поле, мы собирали по пути цветы, которые подносили профессору в рамках установленного ритуала. Клаузнер встречал нас у дверей, любезный мужчина в очках лет семидесяти с небольшим, с седой козлиной бородкой. Вдовец, бездетный, живущий один, он всегда радушно встречал нас.

«Добро пожаловать, дети, — говорил Клаузнер.

«Шалом, профессор Клаузнер», — отвечала Йони за нас обоих.

Затем Клаузнер задавал обязательный вопрос: «Скажи мне, Джонатан, ты пришел ко мне или за шоколадками?»

«О нет, профессор Клаузнер, — безошибочно отвечала Йони, — я пришла повидаться с вами».

Затем Клаузнер провожал нас в гостиную, где доставал коробку конфет из тяжелого среднеевропейского шкафа. Мы бы выбрали наш выбор.

Раз за разом эта процедура гарантировала успех. Потом случилось несчастье. В одну из суббот, после того как Йони заверил профессора в цели нашего визита, Клаузнер вдруг повернулся ко мне и спросил: «А как насчет тебя, Бенджамин? Зачем ты пришел?

В три года я никогда не сталкивался с таким вопросом. Полностью дезориентированный, я прикрыл глаза предплечьем, чтобы скрыть свое замешательство. За неимением лучшего ответа я промолчал, сунул другую руку в карман и сунул следователю букет смятых цветов.

Клаузнер улыбнулся. Получили шоколадки.

Это была не единственная наша встреча с великими умами того времени. Рядом с нашим домом стояла зеленая деревянная лачуга, служившая районной синагогой. Глядя снаружи через решетку, я увидел, как Йони присоединился к другим верующим, среди которых были Клаузнер, писатель Шай Агнон, который позже получит Нобелевскую премию по литературе, и другие.

— Почему ты здесь один, Джонатан? — спрашивали они Йони.

«Я Адук», — ответила Йони, используя загадочное еврейское слово для обозначения ультраортодоксов.

— А где твой отец? они давили.

— Он не Адук.

Это было, безусловно, так, но, несмотря на то, что мы были светской семьей, на протяжении большей части нашего детства мои родители готовили кидуш, соблюдали Шаббат и отмечали все основные еврейские праздники.

Любовь, которую Йони получал от взрослых, отражала уважение, которое он получал от детей по соседству. Перед лицом уникального дети часто отвечают либо необычайной жестокостью, либо необычайным уважением. В случае Йони это было последнее.

Я помню его маленьким мальчиком в окружении детей почти вдвое старше его. Спокойному и серьезному, ему совершенно не хватало бравады. Он никогда не позировал. Тем не менее, старшие дети странно смотрели на него с уважением, которое будет сопровождать его на протяжении всей его жизни, вплоть до его трагической смерти.

Без сопровождения мой шестилетний брат каждый день садился в городской автобус до школы в другой части Иерусалима. Спустя годы, будучи подростком, я регулярно ездил на автобусе № 15, которым управлял Ицхакоф, водитель, который ранее возил Йони на № 7. Ицхакоф, на руке которого был отмечен номер концентрационного лагеря, узнавал меня, когда я садился в его автобусе и спросите меня: «Как твой брат? Я никогда не встречал такого мальчика, как он».

После Войны за независимость в 1948 году в Израиле было мало покоя. Он пострадал от террористических атак федаинов (партизан) с Синайского полуострова, который тогда контролировался Египтом, и от снайперского огня с арабской стороны разделенного Иерусалима, который тогда контролировался Иорданией. 23 сентября 1956 года иорданские снайперы убили четырех и ранили шестнадцать израильтян на археологических раскопках в Рамат-Рахель, кибуце, примыкавшем к Тальпиоту. Но наши годы в Тальпиоте в начале 1950-х были спокойными.

Прогуливаясь с мамой по улице Эйн-Геди, я видел солдат, тренирующихся в лагере Алленби, военном объекте, оставленном нам британцами.

Солдаты перепрыгивали через колючую проволоку.

«Имма, — с тревогой сказал я матери, — я бы никогда не смог этого сделать».

Вместо того, чтобы сказать что-то успокаивающее вроде: «К тому времени, как ты вырастешь, у нас будет мир, так что тебе это не понадобится», моя мать сказала: «О, у тебя все будет хорошо, Биби. Ты вырастешь и у тебя все получится».

Тем не менее, я сомневаюсь, что она могла представить, что восемнадцать лет спустя трое ее сыновей будут одновременно служить в одном и том же элитном подразделении израильского спецназа и преодолевать препятствия, намного большие, чем колючая проволока.

Мой старший двоюродный брат Биньямин Ронн, названный, как и я, и несколько кузенов в честь моего дедушки Бенджамина, в детстве играл в полях возле дома моей тети Ципоры у моря. Его младшая сестра Дафна звала его вслед: «Би, Би, где ты?» С этого момента его стали звать Биби. Это имя прижилось в семье, даже когда мой двоюродный брат стал одним из первых пилотов молодых ВВС Израиля. Его прозвище передалось мне.

Когда мне было три года, мы уехали из Тальпиота в более просторный дом в иерусалимском районе Катамон. Пулевые отверстия времен Войны за независимость испещрили фасад дома и дверную ручку. Один из немногих домов на одну семью в районе многоквартирных домов, он был построен в 1930-х годах и служил клубом британских офицеров.

Пока мы, дети, играли в задних комнатах, мои родители принимали гостей в передней части дома, в том числе ведущих ученых, которые писали статьи для Еврейской энциклопедии. Когда мы становились слишком шумными, мама подходила к нам сзади и шептала: «Дети, у нас гости», как будто это убеждало нас замолчать. Это не так. Мы часто собирали соседских детей в одной из комнат, закрывали жалюзи, чтобы создать полную темноту, разбивали подушками все, что двигалось, а затем включали свет, чтобы посмотреть, кто остался стоять. Наш дом был полем битвы, где детские игры столкнулись с наукой. Мы были в восторге от этого.

Моих родителей часто изображали строгими приверженцами дисциплины. Нет ничего более далекого от правды. Они не только не дисциплинируют нас, но позволяют нам обладать такой степенью независимости, которую сегодня практически невозможно себе представить. Если дисциплина была в порядке, ее обычно обеспечивала Йони, которая вмешивалась, чтобы сохранить мир между Иддо и мной.

Будучи средним ребенком, я иногда чувствовал себя зажатым между двумя моими братьями. Однажды я пожаловался Йони, что он несправедливо делит поднос с домашним мороженым, приготовленным для нас мамой.

«Вы с Иддо всегда получаете большие порции», — возразил я.

«Хорошо, Биби, — сказал он, десятилетний Соломон. «Вы делите его. Но мы с Иддо выбираем первыми!»

Постепенно Йони установила постоянный мир между Иддо и мной, и наши детские склоки испарились.

Мне посчастливилось быть в окружении любящей семьи: отец непомерного ума, мать непомерного прагматизма и ума, брат непомерного характера. А теперь я даже ладил со своим младшим братом, который с каждым месяцем становился все более вдумчивым и взрослевшим.

Жизнь стала еще счастливее, когда наш дядя-ветеринар подарил нам Бонни, собаку-боксера, названную в честь Бонни Принца Чарльза. Мой отец, у которого никогда не было собаки, настоял, чтобы мы мыли руки после каждой игры с Бонни. Моей матери, выросшей среди апельсиновых рощ и в детстве ходившей босиком, было наплевать.

С большим мастерством моя мать преодолела полосу препятствий, воспитав трех активных мальчиков и позволив моему отцу продолжать свою научную и редакторскую работу, которой он часто занимался дома. Она обладала прекрасным приземленным чувством юмора и устанавливала легкий и теплый контакт со всеми, от горничной до самых наглых посетителей. У нее также было безошибочное чутье на практике. Ее друзья всегда говорили: «Спроси Селу. Села знает, что делать.

Мой отец был очарован красивой и жизнерадостной Селой Сегал, когда в 1930 году они учились в недавно созданном Еврейском университете, расположенном на горе Скопус в Иерусалиме. Поглощенный интеллектуальными и политическими устремлениями сионизма, движением за создание еврейского государства на нашей древней родине, он вряд ли мог конкурировать с очаровательным сокурсником Ноахом Бен Товимом, который ухаживал за ней более успешно.

Она вышла замуж за Ноаха и присоединилась к нему в качестве сионистских эмиссаров в Финляндии. Много лет спустя, во время визита в Хельсинки, я встретил там членов еврейской общины, которые рассказали мне, что выучили иврит от моей матери. Позже пара отправилась в Лондон, где она начала изучать право в Gray's Inn.

Ноах был убит горем, когда она позже развелась с ним.

Несколько лет спустя, в Соединенных Штатах во время Второй мировой войны, она снова встретила моего отца, когда он был там с сионистской миссией. Он не был женат и никогда не переставал тосковать по ней. Она решила дать ему еще один шанс.

Моя мать сказала мне, что всегда знала, что хочет иметь от него детей.

Сама по себе гениальная женщина, добавляла она со вздохом: «Я вышла замуж за гения, но даже гению нужно стирать носки». И это даже хорошо, потому что, пока он не женился на моей матери, мой отец часто носил носки разного цвета на каждой ноге.

Когда в 1995 году была опубликована великая историческая работа отца «Истоки инквизиции в Испании пятнадцатого века», она получила исключительную похвалу и теперь считается стандартной работой по этому вопросу.

Отец закончил книгу благодарностью Селе. «Она была моим первым научным сотрудником, — писал он, — моим первым читателем и моим первым критиком, чьи проницательные суждения я всегда ценил… Судя по огромному объему ее работы, это заняло немалую часть ее жизни. И кто найдет слова, достаточно адекватные, чтобы выразить должную благодарность за такое усилие? Я также не могу должным образом признать ее поддержку во времена страданий и трагедий. Но вот моя благодарность, какой бы невыразимой она ни была».

Он нежно любил ее.

Отец сочетал невероятно проницательный ум с повадками рассеянного профессора. Иногда он набирал номер на нашем телефоне, одном из немногих в округе. Когда звонка не было, он звал маму на помощь.

Моя мама часто говорила, что ее настоящее имя Села Где. Например: «Села, где мои очки? Села, где я оставил свою книгу? и так далее. Она была удивительно внимательна к его потребностям, и все же она не была пустяком. Она высказывала свое мнение и твердо стояла на своем, когда это было необходимо. Она была стержнем нашей семьи и последней инстанцией в нашем доме.

«Мама, — пожаловался я однажды дождливым зимним днем, — ты заставляешь меня носить резиновые подошвы, чтобы покрыть мои туфли. Но все остальные дети не носят обуви. Они просто носят резиновые сапоги поверх носков».

— Биби, — твердо сказала она, — ты не такая, как другие дети.

Временами, когда мы с братьями становились слишком шумными даже для нее, она тщетно пыталась использовать отцовский авторитет моего отца. Я часто был источником проблем, будучи известным в детстве как акшан, или «упрямый». В одном неприятном случае, после того как моя мать отчаялась в своих попытках успокоить меня, она сказала моему отцу: «Бензе, ты разберись с ним».

Отец послушно встал с дивана, чтобы наказать меня. Встревоженный, я побежал в другой конец комнаты и вдруг повернулся и столкнулся с ним, пятилетним ребенком с подбоченившимися руками.

«То, что ты больше меня, не означает, что ты имеешь право меня бить», — отчитал я его, моя первая попытка сказать правду власти. Мой отец остановился как вкопанный и задумался над этим.

— Села, — сказал он, — мальчик прав, — и извинился перед задачей, которую в любом случае не собирался выполнять.

Несмотря на тяжелую работу, он был любящим отцом. Любитель вестернов, он стремился соблазнить Йони и меня в нашем раннем детстве позавтракать, развлекая нас историями о том, как мы скакали по прериям Дикого Запада на наших двух лошадях, Лоло и Пико, а он играл роль Гэри Купер. Как мы ни старались, мы не могли вспомнить, что принимали участие в этих приключениях, но отец уверял нас, что они действительно происходили, пока мы продолжали есть. У него явно была скрытая авантюристическая жилка.

Рядом с офисом Еврейской энциклопедии был магазин велосипедов, куда он привез велосипед Йони на ремонт. Соседские дети были потрясены, увидев однажды выдающегося профессора Нетаньяху, мчащегося по улице Пальмах на велосипеде с развевающимся на ветру галстуком.

Спустя годы я нашел свои тетради для начальной школы с домашними заданиями на уроке истории. Они были набиты безукоризненными композициями об исторических эпизодах, которые я изучал в школе. Хотя они были написаны детским почерком, они явно были продиктованы мне им самим. Естественно, оценки по истории у меня были отличные.

Когда я стал старше, мой отец постепенно отучил меня от привычки полагаться на него в сочинении. «Сначала напиши сам, потом отредактирую», — говорил он. Затем последовало: «Теперь редактируй сам».

С самого раннего возраста он спрашивал меня: «Что ты пытаешься сказать?» Когда я говорил ему, он говорил: «Так напиши именно это». Он обрезал жир, удаляя ненужные слова, чтобы усилить основную идею. Он также вдохновил меня уникальным пониманием истории нашего народа. Я не мог бы желать лучшего учителя.

Потребовались годы, чтобы вся тяжесть влияния моего отца осознала моих братьев и меня. Спустя годы в одном из своих писем ко мне из Гарвардского университета Йони писал: «Чем больше я разговариваю с отцом, тем больше я ценю его как мыслителя и педагога. Он великий человек с огромными способностями во многих, многих областях».

Ведомый Отцом, я постепенно осознал беспрецедентное историческое время, которое переживало мое поколение. Изначально это было не очевидно. Мы были «нормальными» детьми, живущими в «нормальной» стране, хорошо приспособленными, общительными, уверенными в своем наследии, ничем не отличающимися от детей, выросших в Америке, Франции или Швеции.

Постепенно до меня дошло, что Израиль не похож ни на одну другую страну. Во-первых, ему приходилось постоянно защищаться от неоднократных попыток арабских соседей уничтожить его. Во-вторых, еврейский народ имел совершенно уникальную историю. Снова и снова мы возвращались из мертвых, в последний раз из ужаса, когда-либо причиняемого людям. Я был частью нового поколения еврейских детей, обретших самостоятельную жизнь в еврейском государстве всего через несколько лет после убийства полутора миллионов еврейских детей во время Холокоста. Это было совсем не нормально. Это было чудесно.

Моим братьям и мне нравилась жизнь на открытом воздухе, характерная для детского общества Иерусалима в 1950-х и начале 1960-х годов. Мы разжигали костры на полях Катамона и в Долине Креста, рядом с монастырем пятого века, который по традиции отмечен как место, откуда было взято дерево, использовавшееся для распятия. Мы играли в солдатиков на холме, усеянном оливковыми деревьями, где сейчас находится Музей Израиля, и представляли, что мы Маккавеи, сражающиеся с греками с самодельными луками и стрелами в маленьком лесу рядом с нашим домом.

Что характерно, в нашей школьной постановке «Солон в Лидии» Теодора Герцля Йони был одет как стойкий военачальник. Даже в одиннадцать лет он выглядел соответствующе.

Мой отец периодически посещал крупные библиотеки Испании в рамках своего исследования истории евреев в средневековой Испании. Его интерес к этой теме был вызван его предыдущей работой о доне Исааке Абраванеле, лидере испанского еврейства во время изгнания евреев из Испании в 1492 году.

Когда моя мать присоединялась к нему во время его визитов, они присылали нам открытки с богато украшенными изображениями садов испанских дворцов, которые я позже увидел своими глазами на Мадридской мирной конференции в 1991 году.

Во время одного из их визитов в 1956 году разразился Суэцкий кризис. Через семь лет после обретения Израилем независимости египетский диктатор Гамаль Абдель Насер национализировал Суэцкий канал, построенный и принадлежащий французам и британцам, и перекрыл Тиранский пролив, перекрыв важные морские ворота Израиля в Азию. За прошедшие годы он начал атаки федаинов с Синая на южные общины Израиля. Он поклялся объединить новые независимые страны арабского мира и уничтожить Израиль.

Израиль тайно вступил в сговор с Францией и Великобританией, чтобы вырваться из мертвой хватки. Великобритания и Франция отправят десантников для захвата зоны Суэцкого канала, а израильские десантники захватят стратегический перевал Митла в 32 км к востоку от канала. Другие силы ЦАХАЛа уничтожат египетскую армию и базы террористов на Синае.

Англичане и французы захватили канал. Армия обороны Израиля захватила перевал Митла, разгромила египетскую армию и за несколько дней завоевала Синай. Хотя план сработал, военные успехи вскоре были сведены на нет совместным американо-советским ультиматумом Великобритании, Франции и Израилю с требованием уйти из зоны канала и Синайского полуострова. В обмен на его уход США дали Израилю гарантию, что Тиранский пролив всегда будет оставаться открытым.

В Мадриде мои родители слышали депеши из Каира, в которых описывалось «унизительное поражение» израильской армии от египетской армии и грядущее завоевание Израиля. Они не купили его, но тем не менее отправились домой к своим детям. Это заняло несколько дней. Тем временем мы, дети, помогали поддерживать обязательное затемнение, заклеивая окна в соседнем доме, где мы остановились. Многие отцы моих друзей были мобилизованы на военную службу в резерв во время Синайской операции. Один из них подъехал к окрестностям на пыльном джипе и вручил нам конфеты, которые он привез из захваченного египетского городка Эль-Ариш.

«Я заплатил за них», — многозначительно сказал он нам.

Даже если бы мой отец присутствовал в Израиле во время Суэцкой операции, маловероятно, что его призвали бы в запас. Его единственный опыт работы в армии был недолгим. Как и все израильтяне, которым за сорок, его призвали в запас.

Проведя ночь в одном из иерусалимских аванпостов с видом на иорданские позиции на другой стороне разделенного города, он сильно простудился. Во время боевых учений, прежде чем встать на вахту, он направил пистолет, который ему дали, во всех возможных направлениях, кроме цели. Его начальство больше никогда не вызывало его.

Помимо отключений электроэнергии, мои воспоминания о короткой войне состояли из радиосообщений о последних достижениях наших войск, экспонатов трофейной военной техники на праздновании Дня независимости после Суэца и игральных карт, которыми мы, дети, обменивались друг с другом. другие с изображением танков, боевых самолетов и т.п. Это были наши бейсбольные карточки.


3

АМЕРИКА

1957–1959 гг.

В 1957 году мои родители сказали нам, что мы уезжаем в Америку на несколько лет. Мой отец взял продолжительный отпуск от редактирования энциклопедии, чтобы продолжить свои исторические исследования в больших библиотеках Нью-Йорка. Он также ездил два раза в неделю в Филадельфию, где преподавал в колледже Дропси.

Вспоминая посылки, присланные маминой подругой Тесси из Нью-Йорка, мы были полны предвкушения. Первой частью одиссеи стало увлекательное морское путешествие на океанском лайнере «Теодор Герцль». Мы проплыли мимо Мессинского пролива и вулкана Стромболи и приветствовали дельфинов, мчащихся рядом с кораблем.

Через десять дней мы проплывали мимо Статуи Свободы и смотрели на небоскребы Нью-Йорка. Таких построек в зачаточном Израиле почти не существовало. Неудивительно, что я всегда отождествлял себя с историями о новых иммигрантах, прибывающих в Америку через этот мифический порт, среди которых, как я позже узнал, были и мои предки по материнской линии.

Мои родители сняли квартиру в отеле «Кимберли» на Манхэттене. Его заплесневелый вестибюль украшал лифт с ручным управлением, сопровождаемый посыльным в униформе, а также автомат с кока-колой. Помню, как я изумленно держал в руках темно-зеленоватую бутылку, покрытую глазурью, когда она доставалась из дозатора. Пока нас не поместили в школы Манхэттена, мы с братьями прекрасно проводили время. Ночью мы могли видеть из окна гостиницы машины для уборки улиц; днем мы поднимались и спускались по эскалаторам в «Мейси» или посещали террасу на крыше Эмпайр Стейт Билдинг, построенного двадцать шесть лет назад. Какие чудеса приготовил для нас Нью-Йорк!

Было больше. В Израиле у нас не было недостатка в дядях, тетях и двоюродных братьях. Неудивительно, что многих со стороны отца звали Натан в честь моего деда по отцовской линии. Но в Америке нас познакомили с дядями, тетями и двоюродными братьями, которых мы никогда раньше не встречали. Это были семьи четырех из восьми братьев и сестер моего отца, которые разбогатели на сталелитейном бизнесе в Америке. Будучи ориентированными на бизнес, им было трудно преуспеть в социалистической экономике раннего Израиля.

Приехав в США, эти четыре дяди нашли свою нишу в мировой торговле сталью и преуспели. Они жили в богатых пригородах Нью-Йорка, Нью-Хейвена и Хартфорда в Коннектикуте. Мы бродили по их просторным домам и играли с нашими кузенами на безукоризненно зеленых лужайках. Самым старшим из них был пятнадцатилетний Натан Милейковский, с которым я позже связался на всю жизнь.

Йони, Иддо и я мчались на моторной лодке моего дяди Ховава по проливу Лонг-Айленд и впервые наблюдали за чудесным устройством под названием телевидение. Но парад чудес прекратился, когда я поступил в манхэттенскую государственную школу 166 в третий класс.

Попав в чужое племя с незнакомыми обычаями, я почти не знал ни слова по-английски. Мне не нравилось обязательное выпивание пакета молока в 10 утра и странная игра в бейсбол, в которую играли в огороженном бетонным дворе, так резко контрастирующем с открытыми пространствами Иерусалима.

Мои учителя посадили меня рядом с маленькой еврейской девочкой по имени Джуди. Ее работа заключалась в том, чтобы каждый день учить меня нескольким английским словам. Она делала это усердно, используя книжки с картинками с пояснительными словами, напечатанными крупными буквами, — основу моего раннего английского образования.

«Смотри Спот. Спот — собака. Беги, Спот, беги.

Таким образом, в восемь лет я начал одновременно говорить и читать на языке. Моя мать обеспечила быстрый прогресс, научив меня произносить английские слова, особенно как произносить the, а не zee, как произносится большинством израильтян.

«Прижмите язык к нёбу за верхними зубами», — сказала она вместе с другими коммерческими секретами.

Она была избавлена от этого опыта обучения, потому что дома ее мать говорила с ней по-английски. В конце Первой мировой войны, когда ей было шесть лет, собственные родители увезли ее из Петах-Тиквы в Миннесоту, где она совершенствовала свой безупречный английский. Я вырос с «яблоком в день, чтобы не ходить к врачу» и тому подобным, думая, что это часть нашего еврейского наследия. Позже я узнал, что она впитывала такие содержательные высказывания от своих скандинавских соседей.

В конце девятнадцатого века и в первые десятилетия двадцатого семья моей матери поэтапно мигрировала из Америки в Сион. Дед моей матери по материнской линии, Авраам Маркус, эмигрировал в Америку из Литвы в 1870-х годах. Торгуя мехами с коренными американцами в Миннесоте, он накопил достаточно денег, чтобы наконец осуществить свою мечту поселиться на Земле Израиля.

В 1896 году, когда Теодор Герцль написал «Еврейское государство», основополагающий текст сионизма, Авраам прибыл в Святую Землю и стал фермером в ранней протосионистской общине Ришон-ле-Циона («Первый Сиона»). Один из немногих евреев, эмигрировавших на Святую Землю из Америки, другие еврейские поселенцы называли его «американером», приехавшим в основном из Восточной Европы и России без американского объезда.

Авраам был добродушным, и его любили. Он развлекал детей Ришона, позволяя им по очереди кататься на своем дрессированном муле, которому он отдавал команды на английском языке, вызывая визг восторга.

Но Аврааму пришлось столкнуться со старшими жителями. В отличие от других еврейских фермеров, нанимавших дешевую арабскую рабочую силу, он нанимал вновь прибывших йеменских евреев. Более того, он планировал пожертвовать часть своей усадьбы на строительство новой синагоги для йеменских евреев. Это вызвало яростное сопротивление со стороны его соседей.

Председатель общественного совета Аарон Мордехай Фримен созвал специальное собрание 7 ноября 1910 года.

«До нас дошел слух, что почтенный джентльмен Авраам Маркус строит на своем участке на Иерусалимской улице особый молитвенный дом для йеменских олимов [иммигрантов]», — начал Фриман.

«Соседи г-н Мордехай Браницкий и г-н Менаше Меирович жаловались, что молитвы и обычаи йеменских евреев шумны и отличаются от таковых у евреев-ашкенази. Говорят, это будет мешать их отдыху и раздражать их. Они попросили нас созвать это специальное собрание, чтобы этого не произошло».

Вмешался член Совета Меирович: «Я говорю уважаемым коллегам, что это неслыханно. На нашей земле никогда не было построено молитвенного дома с чуждыми обычаями».

Председатель Фримен не согласился: «Почтенный джентльмен неправ. Я построил на своей земле синагогу для евреев из Испании, чтобы почтить память моей покойной жены».

Другой член совета, Яаков Медалиа, возразил: «Это другое. Наши испанские братья цивилизованны».

Весь комитет решил против председателя «запретить почетному поселенцу мистеру Маркусу возводить на своем участке дома синагогу для йеменцев».

Авраам Маркус не был человеком, который легко сдавался. Он мобилизовал Управляющий комитет еврейских общин в Эрец Исраэль (Земля Израиля) и даже обратился за помощью к Управляющему комитету Ховеви Цион (Любители Сиона) в Одессе. На следующем заседании Ришонского совета, на этот раз в присутствии общественности, Авраам поднялся на ноги и потребовал отменить предыдущее решение. Началась большая суматоха, которая едва не переросла в потасовку.

Опытный председатель Фримен предложил компромисс: «Почтенный жертвователь продаст намеченный участок одному из своих соседей. На выручку, полученную от продажи, он купит еще больше земли на окраине общины, где сможет со всеми почестями построить синагогу для наших йеменских братьев».

Это решение было принято единогласно. Сосед Барницкий тут же заплатил требуемую сумму.

Авраам быстро отправился сообщить об этом своим йеменским друзьям, но получил жесткий отказ. Гордым йеменцам было достаточно. Они сказали Аврааму, что соберут между собой средства и построят синагогу на собственные средства.

На этом все не закончилось. Авраам получил деньги на строительство новой синагоги для своих братьев и был полон решимости сделать это. Однажды он заметил в синагоге, где молился, члена семьи Сулейманов, евреев-урфалимов, прибывших из Алеппо в Сирии после бегства из города Урфа на юге Турции в 1896 году2.

Будучи членом одной из немногих еврейских семей урфалим в Ришоне в то время, Иосиф Сулейман сидел на корточках в углу ашкеназской синагоги, молча читая свои молитвы в одиночестве. Он не мог присоединиться к остальным прихожанам, потому что следовал молитвенному порядку урфалимов, который отличался от ашкеназского.

Авраам решил проблему. Он пожертвовал деньги семье Сулеймана на покупку участка в Ришоне при условии, что «они построят на этом участке молитвенный дом, в котором они могли бы молиться по обычаю своей общины, урфалим».

На Пасху 1912 года Авраам был приглашен в качестве почетного гостя в только что построенную синагогу. На этом самом участке, на улице Молчо № 3 в Ришон-ле-Ционе, сегодня стоит синагога, обслуживающая евреев-сефардов.

Очевидно, мой прадед, как и я, отождествлял себя со всеми «двенадцатью коленами» Израиля и противостоял снисходительности одной группы по отношению к другой. Я встречал в своей жизни много подобных ситуаций.

Когда некоторые люди покровительствуют мне и спрашивают: «Как это возможно, что такой высокообразованный еврей-ашкеназ, как вы, выходец из зажиточной семьи, сын известного историка, офицер элитного подразделения и выпускник лучшие школы в мире, мог ли он быть лидером партии, которую поддерживает так много представителей низших классов?» Я отвечаю двумя словами: «Авраам Маркус».

Затем я добавляю: «О, и они не низшие классы».

Приехав в Святую Землю, Авраам оставил свою дочь Молли (Малку) в Миннеаполисе. В возрасте семнадцати лет она вышла замуж за моего двадцатилетнего деда Бенджамина «Саймона» Сигала (не имеющего никакого отношения к печально известному Бенджамину «Багси» Сигелу). Бездетная в течение тринадцати лет, пара быстро родила семерых детей. Моя мама была самой младшей.

Родившийся в Ковно, Литва, в 1867 году, Бенджамин Сегал избежал призыва в возрасте шестнадцати лет в царскую армию, где множество молодых евреев часто сталкивались с насильственным обращением, болезнями и смертью. Приехав без гроша в карман на острове Эллис в Нью-Йорке, он оказался в Миннеаполисе и вел успешный бизнес по продаже металлолома и недвижимости. Через несколько лет руководство города признало его одним из немногих бизнесменов, изменивших экономический ландшафт города. Мой дедушка стал особенно новаторским в развитии торговли, соединении железнодорожных путей и развитии проектов в сфере недвижимости.

Набожный еврей, как и его тесть, и активный сионист, Вениамин под влиянием примера Авраама переселился в Святую Землю. Он продал свой бизнес и отвез Молли и их шестерых детей в Петах-Тикву (Ворота Надежды), еще одну раннюю сионистскую общину. Моя мама родилась там в 1912 году.

Перед отъездом семьи из Миннеаполиса местная газета опубликовала большую статью, посвященную этому выдающемуся члену общины, который решил следовать своей «мечте жизни» и отправился в Святую Землю, чтобы прожить там «до конца своих дней».

Сотни людей собрались на вокзале в Северном Миннеаполисе, чтобы проводить их. Некоторые были братьями, сестрами и родственниками. Большинство из них были доброжелательными друзьями.

Раввин Шломо Мордехай Сильвер приветствовал карету, когда сорокапятилетний Вениамин выскочил из нее. Раввин помог Малке и шестерым детям сойти, провел толпу на переполненную станцию и произнес страстную речь. Его прервал гудок локомотива, когда он медленно въезжал на станцию. Толпа сломала ряды и побежала, чтобы обнять семью Сигал с объятиями, поцелуями и слезами. Семья трогательно помахала рукой на прощание, когда поезд медленно отошел от станции в долгий путь в Сион4.

Эти необычные и эмоциональные проводы можно понять только ввиду редкости случая. В начале двадцатого века евреи иммигрировали в Америку, а не эмигрировали из Америки.

Условия в Петах-Тикве были суровыми. Вскоре деньги закончились и Вениамин решил пополнить семейное состояние. Он вернется в Миннеаполис, накопит денег, а затем воссоединится со своей семьей.

Но затем разразилась Первая мировая война, и все проходы в контролируемую Турцией Палестину были заблокированы. Турецкие солдаты рубили деревья в апельсиновых рощах семьи на дрова. Они насильно переселили евреев Яффо в Петах-Тикву.

Поскольку турецкие власти подозревали местное еврейское население в симпатиях к Британии, заговорили о возможной турецкой резне против евреев, подобной геноциду армян 1915 года. Страха было много, еды не хватало. Одним из первых слов, которое моя мама выучила в детстве, было «экмек», что по-турецки означает «хлеб».

Бенджамин потерял связь со своей семьей во время войны и заболел тревогой. Когда война закончилась, он одним из первых мирных жителей пересек Атлантику из Америки, воспользовавшись находчивыми связями. Воссоединившись с Молли, они вернулись в Миннеаполис, где мама провела несколько лет.

После того, как Бенджамин умер от рака в 1923 году, Молли забрала своих семерых детей и вернулась в их дом в апельсиновых рощах Петах-Тиквы. Общительная девушка, моя мама воссоединилась со своими друзьями детства, которые до конца жизни остались преданными друг другу.

Говоря без акцента на иврите и английском и совершенно непринужденно и в Америке, и в Израиле, моя мать теперь, в 1957 году, была моим незаменимым проводником по Америке.

Она часто водила нас с братьями в Центральный парк, чтобы наверстать упущенное на Манхэттене. Мы гонялись за белками, гребли на лодках и играли в футбол с моим отцом, в котором проявлялись проблески упущенного атлетизма. Он был широкоплечим, и большую часть жизни у него был пульс спортсмена, но он редко тренировался.

Когда ему было тринадцать, он сломал ногу на футбольном матче в городе Цфат в Верхней Галилее. Его младшие братья, присутствовавшие при этом, позже рассказали мне, что они парили над ним, когда он лежал на земле. Корчась от боли, он закричал: «О дети, дети! Как велика агония!» Квинтэссенция Benzion, посмеивались они.

За все годы, что я знал своего отца, я время от времени слышал, как он ругает несправедливость и глупость, но я никогда не слышал, чтобы он произносил непристойности, что я бы сделал, если бы сломал ногу на футбольном поле.

Склонность отца к поэзии и безупречный иврит, когда он был студентом университета, позволили ему занять первое место на поэтическом конкурсе 1931 года, спонсируемом недавно созданным Еврейским университетом. Когда он отправился за призом, который должен был составить астрономические десять британских фунтов, клерк дал ему всего пять фунтов.

— Почему пять? — спросил мой отец.

— Это короткое стихотворение, — ответил клерк.

Протестуя против этой несправедливости, отец пошел к своему учителю Клаузнеру, который был одним из судей поэтического конкурса. Клаузнер терпеливо выслушал протест отца по поводу того, что его обсчитали.

«Молодой человек, — сказал он, — за всю долгую историю еврейской поэзии никто никогда не получал пять фунтов за стихотворение. Я советую вам взять приз».

Он сделал.

Почти сто лет спустя мне подарили копию стихотворения моего отца из Национального архива Израиля. Вместе с ним было письмо Иуды Магнеса, президента университета, лорду Ротшильду, получателю исторической Декларации Бальфура четырнадцатью годами ранее и потомку семьи Ротшильдов, которая на протяжении десятилетий почти единолично финансировала возрождающиеся еврейские общины. в Израиле. Магнес сообщил Ротшильду, что «победителем поэтического конкурса стал 21-летний Бенцион Нетаньяху, изучающий историю и философию».

В Нью-Йорке мы переехали в менее заплесневелый отель «Камерон», но неловкость часами взаперти осталась.

Однажды вечером мои родители ушли, оставив Йони главной. Всегда самый большой едок среди моих братьев, я направился прямо к пачке зефира, американской закуски, к которой у меня возникла сильная тяга. Зная об этом, моя мать спрятала зефир в верхнем шкафчике маленькой кухоньки в квартире, куда мне было не дотянуться. Чтобы преодолеть это препятствие, требовалась изобретательность. Я открыл металлическую дверцу нижнего шкафа и наступил на нее, чтобы увеличить свой рост. Внезапно я поскользнулся и скользнул по острому углу металлической двери. На моем бедре образовалась глубокая рана. Кровь брызнула алым фонтаном. Я закричала от боли и паники.

Затем последовала сцена, которую я никогда не забуду. Йони, двенадцати лет, немедленно взяла на себя ответственность. Он говорил с такой спокойной властностью, что я сразу перестала плакать. Он расстелил на кровати большое полотенце и заставил меня лечь на него. Он приказал Иддо принести еще полотенец и велел помочь ему прижать рану, чтобы остановить кровотечение. После этого он промыл рану и перевязал ее. Когда мои родители вернулись, они были поражены тем, что сделала Йони.

И я заработал еще один небоевой шрам на всю жизнь.

После шести месяцев на Манхэттене мои родители решили переехать на год в Лонг-Бич, Лонг-Айленд. Здесь Йони, Иддо и я могли посидеть на маленьком пирсе и попробовать свои силы в рыбалке или покататься на коньках на открытом катке, и все это добросовестно снимала домашняя кинокамера моей матери. Как и на Манхэттене, мои родители настояли на том, чтобы отправить нас в обычную американскую школу, а не в еврейскую. Иврит, решили они, мы уже знали. Они хотели, чтобы мы усовершенствовали свой английский и узнали об Америке.


4

СНОВА В ИЗРАИЛЕ: БЛАГОПОЛУЧНЫЕ ГОДЫ

1959–1963 гг.

В 1959 году у отца закончился отпуск из энциклопедии. Мы совершили морское путешествие обратно в Израиль на океанском лайнере «Израиль», сделав остановку в Гибралтаре, чтобы покормить обезьян, и в Афинах, чтобы совершить экскурсию по Акрополю. Дети из района Катамон встретили нас как вернувшихся героев. К сожалению для меня, языковая проблема всплыла снова, на этот раз наоборот. В Америке мне пришлось выучить английский; в Израиле мне пришлось восстанавливать мой отставший иврит. Когда в моем табеле успеваемости показывались средние оценки, мама смотрела на него и говорила: «Знаешь, Биби, ты можешь лучше». Это был единственный раз в моей жизни, когда я могу припомнить хоть малейшее давление со стороны матери.

Мои биографии часто содержат описания моих родителей, якобы подталкивающих Йони, Иддо и меня к успеху. Это было просто неправдой. Нашим родителям не нужно было подталкивать нас. Мы были конкурентоспособны по своей природе.

Йони установил стандарт. К раннему подростковому возрасту он был каштановым и красивым, среднего роста и спортивного телосложения, с высокими скулами, обворожительной улыбкой и проницательными карими глазами. Он был звездным учеником, которым восхищались как учителя, так и сверстники.

Следуя его примеру, я быстро улучшил свои оценки. При посещении моей начальной школы около пятидесяти лет спустя мне представили оценку миссис Рут Рубинштейн, моей учительницы в шестом классе. Она характеризовала меня (как, должно быть, характеризовала и многих других) как человека, который «быстро схватывает вещи, активен, вежлив и ответственен, читает, выполняет свои обязанности точно и своевременно, социально интегрирован, счастлив, смел».

Откуда у нее взялась «смелость», я понятия не имею, потому что не помню в те годы ничего, что требовало бы смелости. Но я был достаточно «социально интегрирован», чтобы попытаться в первый раз и в течение следующих двадцати шести лет заняться политикой. Меня избрали президентом класса в возрасте двенадцати лет. Помню, было удивительно легко быть избранным. Все, что вам нужно было сделать, это быть добрым ко всем.

Хотя меня приняли в обществе, некоторые качества отличали меня от сверстников. Я был крупнее и повзрослел раньше, чем большинство моих одноклассников (пробел, который со временем исправился сам собой), и почти никто из них не жил и даже не ездил за границу.

Я ненадолго присоединился, но так и не погрузился в израильскую ветвь международного скаутского движения, в отличие от Йони, который стал преданным скаутским лидером, которого обожала молодежь, находившаяся под его опекой. Когда мне было двенадцать, Йони, полагаясь на мои навыки рисования, попросил меня нарисовать вымпел для его отряда. Он был в восторге от того, что я произвел, и когда ребята из скаутского отряда Йони увидели вымпел, они спросили меня, почему я не присоединился к ним. Я в шутку ответил, что боюсь провалить испытание по завязыванию веревок. Они не поняли шутки. — Нет, Биби, тебе не о чем беспокоиться. Вы обязательно его пройдете».

У некоторых моих друзей были родители с вытатуированными на предплечьях номерами концлагерей. Об этом редко говорили открыто, до поимки нацистского военного преступника Адольфа Эйхмана. Схваченный агентами Моссад в Аргентине в 1960 году, Эйхман был доставлен в Израиль, чтобы предстать перед судом.

— Как вы думаете, какое наказание для него будет лучшим? — спросила миссис Рубенштейн наш класс.

Она нас выслушала, а потом сама ответила на свой вопрос: «Лучшая месть — прокатить его по стране и показать, что мы здесь сделали».

Суд считал иначе. Эйхман был приговорен к смертной казни, став единственным казненным человеком в истории Израиля.

Спустя годы я предложил бы другой ответ на вопрос миссис Рубинштейн. Самым важным ответом Эйхману и его боссу Гитлеру было обеспечение того, чтобы подобный ужас никогда больше не постигал еврейский народ.

Мое отношение к одноклассникам пострадало, когда некоторые из них получили письма о зачислении в элитную среднюю школу, куда мы все подали документы. Я такого письма не получал. Заметив мое мрачное настроение, мама спросила меня, в чем проблема.

— Ничего, — сказал я.

Она настаивала. Наконец-то я раскрыл источник своих страданий.

«Боже мой, — сказала она. — Ты имеешь в виду этот конверт? Он лежит здесь уже несколько недель.

Так я поступил в престижную школу Лейада.1 В те дни большинство израильских детей изучали одну и ту же основную программу, состоящую из изучения Библии (скорее исторического и литературного, чем религиозного), иврита, математики, истории, географии, естественных наук, некоторых отрывков из еврейской устной речи. Юриспруденция и английский (для меня халява).

Хотя большинство моих друзей были выходцами из семей, которые поддерживали Лейбористскую партию в политике, между нами, детьми, не было ощутимого разделения. Кроме того, хотя мой отец и был решительно настроен консервативно, он не принадлежал ни к одной партии, и мы никогда не обсуждали партийную политику дома. Он, конечно, не унижал правительство Израиля перед своими детьми.

Я отчетливо помню одно красноречивое исключение, которое произошло вскоре после того, как мы переехали в наш новый дом на улице Хапортзим в 1953 году. Наш дом примыкал к красивой резиденции в арабском стиле, которую правительство реквизировало для проживания министра финансов Леви Эшкола, который позже сменил Давид Бен-Гурион в качестве премьер-министра. Однажды караван правительственных автомобилей ворвался в район и остановился перед резиденцией. Все соседские дети стекались посмотреть на то, как высокопоставленные лица выходят из этих лимузинов. Мы с отцом вышли на крыльцо, чтобы осмотреть сцену.

Через мгновение отец пренебрежительно произнес одно слово «пкидим» (бюрократы) и вернулся в дом.

Это, несомненно, было зародышем скептицизма по отношению к бюрократии, который я не покидал с тех пор.

И все же я помню этот случай именно потому, что он был таким редким. Если идеологические убеждения моих родителей и проявлялись, то только во время семейных праздников, таких как моя вечеринка в честь бар-мицвы, которая проходила в нашем доме на улице Хапорцим. Среди гостей было много выдающихся правоцентристских писателей и интеллектуалов, некоторые из которых, как великий поэт Ури Цви Гринберг, с тех пор приобрели легендарную славу и чьи записи я лелею в книгах, которые они мне подарили.

Моя бар-мицва была омрачена острым аппендицитом моего отца. Его преданные братья заняли его место и сопровождали меня в президентскую синагогу в районе Рехавия, чтобы прочитать обычную часть Библии, где мне пришлось столкнуться с еще одним испытанием. Чтение на той неделе было из [Книги] Царств 1, где описывалось, как стареющий царь Давид взял Авишаг, сунамитянку, чтобы согреть свою постель. Каким-то образом я разобрался с неловким текстом. В этом и во многих других событиях моих ранних лет Йони всегда была рядом со мной.

Он продолжал вызывать всеобщее восхищение. В спортивных соревнованиях между старшими школами Иерусалима он выиграл для своей школы прыжки в длину и подвернул лодыжку при приземлении. Одноклассники, воодушевленные победой, которую он им подарил, всю дорогу домой несли его на плечах.

Об этом случае я вспомнил годы спустя, когда Йони была еще жива, когда прочитал стихотворение А. Э. Хаусмана «Умирающему молодым спортсмену»:

Когда вы выиграли гонку в своем городе

Мы провели вас по рыночной площади;

Мужчина и мальчик стояли, аплодируя,

И домой мы привезли тебя по плечу.

После Энтеббе, когда горюющие солдаты унесли Йони домой, это стихотворение отозвалось в моей памяти со всей своей трагической силой.

В то время как Йони и я были настолько близки, насколько могут быть два брата, он с равной преданностью заботился об Иддо. Однажды, когда семилетний Иддо возвращался домой из школы, он увидел согбенную пожилую женщину, одетую в черное, идущую к нему с чем-то вроде печи на спине и тростью в руке. Напомнив сказку братьев Гримм, он решил, что она ведьма, которая охотится на маленьких мальчиков.

Увидев Йони с группой его друзей недалеко, Иддо побежал к ним.

— В чем дело, Иддо? — спросил его Йони. "Что с тобой случилось?"

— Ведьма, — выдохнул Иддо, задыхаясь, указывая на ближайшее поле. — Я вижу ведьму!

Друзья Йони разразились хохотом.

«Ведьма, он видит ведьму», — издевались они. Иддо становился все более подавленным из-за того, что ему не верили.

Йони молчала. Увидев это, его друзья перестали смеяться. Йони обнял Иддо за плечи и повел его младшего брата домой.

Вскоре друг подарил Иддо воробья, которого он нашел в лесу. Иддо был в восторге от своего новообретенного питомца. Положил в картонную коробку с сеткой, засыпал клетку сухой травой, насыпал в нее панировочных сухарей и поставил в мисочку с водой.

«Вы знаете, что означает дрор [воробей на иврите, также слово, обозначающее свободу]?» Йони мягко спросила Иддо. «Это означает свободу. Вот почему эту птицу называют «свободой». Потому что он не может жить без него».

Иддо освободил птицу.

На следующий год мы втроем сидели в длинной прихожей нашего дома.

«Вы в пустыне с другим человеком, и у вас есть только одна фляга с водой», — сказал я, ставя перед Йони классическую талмудическую дилемму. — Любому из вас придется выпить всю воду в столовой, чтобы спастись. Вы не можете разделить его. Что бы вы сделали, взяли бы его себе или отдали другому человеку?»

Йони задумался на мгновение, прежде чем ответить. Затем он сказал: «Это будет зависеть от того, кем был другой человек. Если бы это был, скажем, Иддо, я бы дал ему воды.

Мы с Иддо смотрели на нашего пятнадцатилетнего брата и знали: он это сделает.

Однажды днем в 1962 году мои родители объявили, что наши блаженные годы в Израиле подходят к концу. Они привели нас всех троих в нашу столовую, чтобы сообщить новость о том, что мы снова поедем в Америку на несколько лет, чтобы отец мог снова продолжить свои исторические исследования, обучая аспирантов и докторантов в колледже Дропси в Филадельфии (позже он стал частью Пенсильванского университета)3.

Мы расплакались. Наш мир рухнул. Йони был ярым лидером скаутов и президентом класса. Нам с Иддо снова пришлось расстаться с одноклассниками. В нашем втором путешествии в Америку не было такого волнения, как в первый раз. Мы знали Америку, нам многое нравилось в Америке, но Америка не была нашим домом. Йони подумывал остаться в Израиле на оставшиеся полтора года в старшей школе, но передумал. Он стиснул зубы и подошел.

Йони знал, что в восемнадцать он уйдет из дома и пойдет в армию. «Это, — объяснил он, — последний раз, когда я живу с Отцом и Матерью».


5

СНОВА АМЕРИКА: БОТАНЫ И КАЧКИ

1963–1967 гг.

Наше второе пребывание в Америке еще больше сблизило нас с тремя братьями. Моя мама говорила, что мы были обществом взаимного восхищения. Теперь мы были братьями по несчастью.

Мои родители построили дом в зажиточном пригороде Элкинс-Парк в округе Челтнем к северу от Филадельфии. Они решили жить там, потому что там были хорошие школы. Самой примечательной достопримечательностью Элкинс-парка была протекающая синагога в стиле пагоды, построенная великим Фрэнком Ллойдом Райтом, не один из лучших его проектов, которыми я позже научился восхищаться.

Я учился в средней школе Огонца, где мог общаться, но не мог общаться. Каждое утро, когда студенты произносили Клятву верности, я почтительно молчал. Это был ни в коем случае не протест, а тихое подтверждение моей израильской идентичности, которое было понято и принято как учениками, так и учителями. Я был аутсайдером.

Каждый ученик должен был заниматься спортом. Я играл в футбольной команде, что было для меня халявой, так как в то время футбол был относительно неизвестен в Соединенных Штатах. Приехав из Израиля, где мы играли в футбол на улицах, добиться успеха было несложно. Но одного вида спорта было недостаточно.

— Почему бы тебе не заняться борьбой? — убеждал меня учитель физкультуры. — Ты большой парень.

К сожалению, моя первая попытка борьбы столкнула меня с чемпионом трех штатов Альбертом Бетешем, который был в моей весовой категории. Прижатый к мату и лишенный какой-либо борцовской подготовки, я слишком старался силой разблокировать его хватку и сломал лодыжку. Меня отправили сидеть дома в гипсе три месяца. Это не было благом для моей общественной жизни, но сотворило чудеса с моей учебой. Школа отправила моих учителей к нам домой, чтобы убедиться, что я не отстану, и, получая индивидуальные инструкции, я в конечном итоге вырвалась вперед.

Изучение иностранного языка было обязательным, и я выбрал французский. Моя учительница, миссис Левенталь, была из Парижа. Моя мать немного говорила по-французски и купила мне аудиокассеты, которые, вкупе с визитами миссис Левенталь на дом, дали мне элементарный французский, который я буду выучивать в более поздние годы во время визитов в Париж и франкофильские страны Африки, а также во время моих встреч с с представителем Красного Креста во время спасения Сабены.

Через полтора года после нашего приезда в Америку Йони окончила среднюю школу в Челтнеме и вернулась в Израиль, чтобы поступить на военную службу. Наш единственный контакт с ним был через необычные письма, которые он написал во время его начальной подготовки и его последующей службы в качестве офицера парашютно-десантных войск. Даже посреди военных невзгод он никогда не пренебрегал двумя братьями, которых оставил в Америке, часто призывая нас сосредоточиться на учебе.

1 августа 1964 года, за день до призыва в армию, он написал записку Иддо.

«Поздравляю Иддо с двенадцатым днем рождения, — начал он. «Успевайте и преуспевайте во всем, что вы делаете. Точно так же, как отец дает мне совет, позвольте мне кое-что предложить вам — обучение важнее всего остального. Желание учиться и приобретать знания, решать проблемы, читать и понимать — вот что делает человека великим. В то же время вы должны ладить с обществом, в котором живете, — со своими друзьями и, прежде всего, с Отцом и Матерью. Будь хорошим сыном и не расстраивай их. На самом деле, ты всегда был хорошим, и кажется, что я единственный, кто больше, чем кто-либо из нас, иногда раздражал их. Учись на моем опыте, Иддо».

Последние строки были неправдой. Мои родители очень гордились и утешались Йони и тем, как он относился к Иддо и ко мне. Месяц спустя он написал моим родителям, Иддо и мне после прочтения сочинения, которое я написал для школы: «Биби написал действительно необычайно хорошее сочинение. По моему мнению, ее можно публиковать где угодно». Просто чтобы убедиться, что я понял суть, он добавил во втором письме ко мне: «У вас необыкновенный дар письменного самовыражения. Хотел бы я знать хотя бы половину того английского, что знаешь ты. Вы, кажется, в состоянии использовать весь английский в вашем распоряжении. Если вы продолжите в том же духе, вы будете производить чудесные вещи. Если ты способен сочинить такое сочинение в десятом классе, кто знает, что ты напишешь в двенадцатом и потом».

Иногда он выражал связь между нами другим. «Сегодня я получил письмо от Биби, — писал Йони своей девушке Тутти, которая впоследствии стала его женой. «Это было совершенно неожиданно, и вы не представляете, как я был рад его получить! Я думаю, что люблю его больше, чем кого-либо еще в мире. Я не воспринимал мою переписку с ним как что-то особенно важное. Биби существует, и мне этого было достаточно. Он знает меня лучше, чем кто-либо другой. Когда Биби пишет о доме, наших родителях и Иддо, я ему верю. У меня такое чувство, как будто я действительно был там и видел все, что происходило, и сам себе докладывал».

После того, как Мать, Иддо и я посетили его в Израиле летом 1965 года, он написал моим родителям нас троих: «Никто не мог пожелать себе лучшего, более полного триумвирата».

Вся наша семья с большим нетерпением ждала каждого нового письма от Йони. Мы с Иддо были заинтригованы каждой военной деталью, включая упоминание о его первом сражении в иорданской деревне Эс-Саму, откуда террористы атаковали Израиль. Это была крупнейшая израильская военная операция со времен Суэцкого кризиса 1956 года.

Выйдя из боя, Йони заметил, что «есть люди, которые под огнем теряют всякое чувство реальности и не понимают, что творят, а другие вообще не чувствуют никаких изменений. Я чувствовал ту же степень концентрации и суждения, ту же хватку за реальность и тот же уровень напряжения, который я обычно ощущаю».

Хотя мы с Иддо не могли насытиться этими письмами, иногда они нас угнетали. Пока Йони проделывал эти чудеса в армии, мы застряли в американских школах. Йони попыталась утешить меня.

«Послушай, — писал он, — я не могу вернуться в школу, а ты можешь прыгнуть с самолета, если так решишь. Возможно, вы действительно не понимаете, как важно делать все возможное в том, чем вы занимаетесь в настоящее время. А если вы это понимаете, о чем свидетельствуют ваши успехи, то как же вы можете принижать свою деятельность? Я не думаю, что узнал половину того, что вы изучаете. Если бы мы оба были учениками в одном классе прямо сейчас, я думаю, вы превзошли бы меня во многих областях».

Меня это вряд ли утешило. Подобные ободрения он писал Иддо, но и они его не утешили. Одноклассники Иддо убеждали его: «Почему ты не играешь в бейсбол, Иддо? Разве ты не хочешь быть популярным?»

— Нет, не знаю, — сухо ответил он. Еще один аутсайдер.

Хотя я так и не избавился полностью от чувства отчуждения, мои собственные обстоятельства постепенно улучшились. Средняя школа Челтнема, которую я посещал после Огонца, была государственной школой с высокими стандартами (хотя в конечном итоге она стала наиболее известна как альма-матер звезды бейсбола Реджи Джексона). Из 550 учеников моего класса примерно по дюжине были выбраны для каждого из классов с отличием по математике, общественным наукам, естественным наукам и английскому языку. Я был среди пятерки счастливчиков, которых выбрали для занятий с отличием по всем четырем предметам.

Подростки в средней школе Челтнема в то время резко делились на ботаников и качков. По учебе я определенно относился к ботаникам, но по спортивным наклонностям меня тоже считали если не качком, то, по крайней мере, полукачком. Я заслужил уважение другой стороны социальной пропасти.

Это было подкреплено моим решением зарабатывать деньги на обед, убирая посуду из посудомоечной машины в школьной столовой. Мне не нужны были деньги, но я думал, что процесс их заработка был важен. Мои коллеги в основном были студентами из рабочих семей и нуждались в деньгах. Они были поражены, увидев, что рядом с ними работает ботаник.

За исключением студента-нееврея, который бегал марафоны в старшей школе, а позже стал нейрохирургом, очаровательной католической девушки польского происхождения и американца японского происхождения, который рассказал мне о тревожном опыте своей семьи-квакера в лагерях для интернированных во время Второй мировой войны, большинство из моих друзей были евреями. Они были очень интеллектуальны и начитаны, увлечены современными интеллектуальными течениями, идеализируя Боба Дилана, анализируя Жан-Поля Сартра и других интеллектуальных икон, модных в то время.

Они сформировали неформальное дискуссионное сообщество, в котором я стал довольно опытным. Я присоединился к официальной школьной дебатной команде и ни разу не проиграл ни одного матча.

Я жадно читал, пожирая Макиавелли, Хемингуэя и американского историка Уилла Дюранта, чью объемистую «Историю цивилизации» я открыл для себя благодаря моему отцу. Каждый день я добавляла новые слова в свой словарный запас. Мне очень понравились мои занятия. Мои учителя были исключительными. Я многим им обязан.

Миссис Джейн Бэлшем, моя учительница английского языка, спросила меня о Йони, которую она тоже учила. «Он всегда был любознательным, всегда любопытным», — сказала она. Йони написал короткий рассказ, свою первую попытку литературного письма на английском языке. Миссис Бэлшем была так впечатлена, что остановила прессу, чтобы школьный журнал включил сочинение Йони.

Почти полвека спустя, в 2011 году, Элизабет Жентье, еще одна учительница английского языка, которая преподавала Йони, описала, как мальчик в классе, «смуглый, красивый, вдумчивый и сдержанный», прочитал ей еврейский перевод Зеэва Жаботинского книги Эдгара Аллана По « Ворон» и «Аннабель Ли». «Он был из Израиля, — писала она, — в США, чтобы завершить свое образование, но он очень хотел вернуться в Израиль. — Но ведь в жизни здесь должны быть какие-то преимущества, — сказал я. Он махнул рукой, как будто преимущества были комаром, а затем произнес фразу, которая запомнилась мне: «Здесь, в Америке, мои одноклассники не знают, для чего они живут, а в Израиле мы знаем». 8

На протяжении всех лет, проведенных в Америке, я стремился увидеть своих друзей в Израиле, к которым присоединялся только на летних каникулах. Когда в конце каждого лета я возвращался в школу в Филадельфии, в моей жизни возникала четкая дихотомия. Америка стала областью ума, Израиль — областью сердца.

Это чувство усилилось, когда мне было пятнадцать. У меня была подруга в Иерусалиме, Мики (Мириам) Вайсман, которая присоединилась к моему близкому кругу друзей детства. Я провел все лето с ней и с ними. Восемь лет спустя, в 1972 году, мы поженились.

Каждое лето я присоединялся к Мики и моим друзьям, чтобы поработать несколько недель в кибуцах. После работы на банановых плантациях или обрезки виноградников нам давали бесплатную поездку на автобусе в пункт назначения по нашему выбору. Это был летний лагерь без вожатых, наполненный юношеским духом товарищества и увлечением.

В один из таких визитов, когда мне было семнадцать, я присоединился к своей матери в городе Арад в Негеве. Она оправилась от болезни и любила сухой пустынный воздух Арада. Случайно Йони, к тому времени уже офицер, находился в нескольких километрах отсюда. Я пошел к вади (долине), где он тренировал свой взвод. Он попросил меня посидеть в стороне, пока он не закончит упражнение.

Один за другим Йони просил своих солдат провести учения с боевой стрельбой. Он шел за ними, отдавая приказы. Внезапно один из них направил свое оружие не в ту сторону, подвергая опасности других солдат. Йони резко упрекнула его, слишком резко для моих ушей. Солдат растаял под его критикой.

— Тебе действительно пришлось так сильно на него наброситься? — спросил я его после упражнения.

Он подмигнул мне и ответил: «Это было несложно. Это было необходимо. И он больше никогда не совершит эту ошибку».

Я понял тогда, что он полностью контролировал себя, полностью осознавая эффект, который его слова и поведение произвели на его подчиненных. Он стремился дать им навыки, чтобы стать лучшими солдатами и, возможно, спасти свою жизнь.

Потом он вручил мне пистолет-пулемет «Узи» и сказал: «Давай, я научу тебя стрелять из этой штуки».

Я выстрелил из своего первого оружия, скажем так, со смешанными результатами. Это был не последний раз, когда мы, братья, нарушали воинские уставы.

Вернувшись в США на последний год обучения в старшей школе, я подал документы во все колледжи Лиги плюща. Планируя изучать архитектуру, я объяснил, что смогу начать учебу только после трех лет службы в израильской армии.

Хотя я закончил школу в числе лучших 1% учащихся, все колледжи отказались рассматривать эту необычную просьбу, за исключением Йельского университета, который пошел на необычный шаг, приняв меня на три года раньше срока.

Позже, после того, как я пошел в армию, я попросил еще один год продления из-за моей службы в качестве офицера в спецподразделении. Удивительно, но Йель согласился. Затем я попросил еще одно продление на один год. Они снова согласились. Я написал в ответ с благодарностью.

Тем не менее, после пяти лет службы в армии, где я познакомился с передовыми технологиями, я понял, что хочу поступить в университет с четкой технологической ориентацией. С большим трепетом я написал Йельскому университету глубоко извиняющееся письмо, в котором объяснял, что решил поступить в Массачусетский технологический институт в Массачусетском технологическом институте. Я по-прежнему благодарен Йельскому университету.

По мере приближения окончания средней школы и приближения службы в армии я ввел ежедневный режим физических упражнений — бег, плавание и поднятие тяжестей. Это помогло мне подготовиться к тому, что грядет, но только до определенного момента. Как я вскоре обнаружил, моя военная служба в отряде специального назначения требовала гораздо больших физических нагрузок. Иногда это физическое напряжение может сочетаться с чрезмерным психологическим напряжением, и никакие тренировки не подготовят вас к этому.

Когда мой выпускной год подошел к концу, над Израилем начали сгущаться тучи войны. Как и во время Суэцкого кризиса 1956 года, в 1967 году египетский диктатор Гамаль Абдель Насер снова задушил Израиль с юга, перекрыв Тиранский пролив. Он потребовал, чтобы ООН убрала своих миротворцев с Синайского полуострова, затопил полуостров 100 000 солдат и пригрозил уничтожить Израиль.

Премьер-министр Израиля Леви Эшколь направил в Вашингтон министра иностранных дел Аббу Эбана. Эбан попросил Америку выполнить свое обещание оставить пролив открытым, гарантию, которую она дала Израилю в 1956 году, когда тот вынудил Бен-Гуриона вывести израильские войска с Синая.

«Какая гарантия?» фактически был ответом администрации Джонсона на запрос Эбана. Президент Линдон Джонсон был отягощен войной во Вьетнаме. Он не был заинтересован в противостоянии ни арабским государствам, ни Советскому Союзу, который их поддерживал.

Израиль остался один.

Поняв, что происходит, я попросил школу освободить меня от последних недель учебы, чтобы как можно скорее вернуться в Израиль. Ранее в том же году я отправил через одного из своих дядей его знакомому, бывшему заместителю министра обороны Шимону Пересу, просьбу перенести дату моего призыва с ноября на август 1967 года. более.

Мое желание ускорить свое возвращение в Израиль было мотивировано не только нарастающим военным кризисом. У меня было предчувствие, что с Йони случится что-то плохое.

Мои родители не пытались меня остановить. Они просто спросили: «Вы уверены, что будет война?»

— Положительно, — ответил я. «Арабы с этим справятся. Кроме того, я хочу увидеть Йони до начала войны. Это замкнуло дело.

Мои американские друзья устроили для меня скромную прощальную вечеринку, которая меня искренне растрогала.


6

ШЕСТИДНЕВНАЯ ВОЙНА

1967 г.

Я приземлился в Израиле 1 июня 1967 года. Как и вся страна, аэропорт был окутан тьмой. Затемнение было необходимо, так как предполагалось, что бой может начаться в любой момент. Египет и Сирия присоединились к Иордании в военном пакте. Все трое обязались уничтожить еврейское государство.

Многие граждане Израиля были охвачены страхом. На случай бедствия были подготовлены кладбища для массовых захоронений. Столкнемся ли мы с новым истреблением через двадцать два года после Холокоста?

Это настроение не проникло в армию. Йони, который был уволен с военной службы шестью месяцами ранее, теперь был мобилизован в запас. За несколько дней до войны он выразил уверенность армии в письме моим родителям: «Здесь нет суеты и нет паники…. Если что-то случится, мы не можем проиграть. Наши мужчины слишком хороши... В конце концов мы победим решительно»1.

Армия ждала, пока правительство решит, что делать перед лицом постоянно затягивающейся петли на шее Израиля. Кто выстрелит первым?

В письме своей девушке за несколько дней до войны Йони пошутил по этому поводу. «Мы сидим и ждем. Что мы ждем? Ну это так: Англичанин, американец и израильтянин попали в плен к племени каннибалов в Африке. Когда они уже были в горшке, каждому из них было позволено загадать последнее желание. Англичанин попросил виски и трубку и получил их. Американец попросил стейк и получил его.

«Израильтянин попросил начальника дать ему хороший пинок под зад. Начальник сначала отказывался, но после долгих споров наконец согласился. Тут же израильтянин выхватил пистолет и расстрелял всех каннибалов.

«Американец и англичанин спросили его: «Если у тебя все время был пистолет, почему ты не убил их раньше?»

«Вы с ума сошли, — ответил израильтянин, — и ООН называет меня агрессором?» 2

Проспав ночь в темном Иерусалиме, я отправился на поиски Йони.

В военное время израильская армия состоит практически из всех трудоспособных мужчин страны, призванных в запас. Проблема заключалась в том, где среди них найти моего брата.

«Посмотрите в садах вокруг Рамле», — сказали мне через неофициальную виноградную лозу, которая мгновенно и таинственным образом распространяет секретную информацию среди людей, которым нужно знать в Израиле, и только им. «Вот где вы найдете Бригаду 80».

Беда была в том, что вокруг Рамлеха было ужасно много фруктовых садов. Запасная десантно-штурмовая бригада разместилась в тени листвы, чтобы скрыться от возможной воздушной разведки. Я вошел в одну из их рощ вдоль дороги, ведущей из Рамлеха в Гедеру. Несколько резервистов готовили кофе на самодельной плите. Им было самое большее около тридцати, но для меня они выглядели слишком старыми для этого. Они должны были быть дома со своими семьями, подумал я.

— Йони? — сказал один из них, почесывая затылок. — О да, молодой парень. Посмотри в соседней роще.

Я бродил по следующей группе цитрусовых деревьев, но не нашел его. Затем, на другом конце длинного ряда деревьев, я увидел, как он смотрит на меня с полным недоверием. — Биби, что ты здесь делаешь? — спросил он и расплылся в широкой улыбке, когда мы побежали друг к другу.

За кофе я спросил его, что, по его мнению, должно произойти.

— Мы победим, — просто сказал он. — У нас нет другого выбора.

В предвоенные дни я вместе с друзьями набивал мешки с песком для защиты входов и окон зданий. Это оказалось необходимым.

Утром 5 июня меня разбудил оглушительный шум возле квартиры, которую я снимал в Иерусалиме. Я выбежал на крышу и зачарованно наблюдал, как иорданские снаряды рвались в нескольких метрах от моего дома в самом центре города. Иордания не прислушалась к предупреждению Израиля держаться подальше от драки. Большинство снарядов упало на открытых пространствах, но некоторые из них попали в жилые дома, в результате чего двадцать мирных жителей погибли и сотни получили ранения. Здание Кнессета (парламента) и Музей Израиля, в котором хранятся древние свитки Мертвого моря, также подверглись обстрелу, но не пострадали.

Разразилась Шестидневная война. Внезапным превентивным авиаударом в первое утро войны ВВС Израиля (IAF) уничтожили ВВС Египта, Сирии и Иордании. Армия обороны Израиля прорвала оборону Египта на Синае и прорвалась к Суэцкому каналу. На фоне иорданского обстрела Иерусалима Израиль разгромил иорданскую армию и захватил территории вплоть до реки Иордан на востоке.

В течение последних двух дней войны израильская армия выполнила, пожалуй, самую сложную задачу из всех — покорение грозных Голанских высот, которые в течение девятнадцати лет использовались сирийцами для обстрелов и беспокойства израильских деревень внизу. К 11 июня война закончилась ошеломляющей победой Израиля. За шесть дней ЦАХАЛ завоевал Синай, Иудею и Самарию, Газу и Голаны. Самое увлекательное, что он освободил Старый город Иерусалима.

Восточная часть Иерусалима, включая Старый город, была завоевана иорданской армией во время израильской войны за независимость 1948 года. Иорданцы разрушили еврейский квартал и изгнали всех его еврейских жителей, в том числе семьи, жившие там веками. Теперь, после девятнадцати лет иорданской оккупации, эти люди могут вернуться в свои дома, фактически весь народ Израиля может вернуться домой.

Израильтяне посетили Храмовую гору, где три тысячи лет назад царь Соломон построил первый еврейский храм, а также близлежащий город Давида, который отец Соломона, царь Давид, построил и назвал столицей Израиля. человек на протяжении трех тысячелетий. Разделенный стенами и колючей проволокой в течение девятнадцати лет, Иерусалим теперь стал воссоединенным городом.

Войну я провел в подземном убежище. Сообщения об удивительной победе Израиля обрушились на Иерусалим вместе с артиллерийскими снарядами. Некоторые молодые люди играли в русскую рулетку с вражеской артиллерией и бегали по улицам Иерусалима. Несколько человек были убиты. Хотя в то время я был предприимчивым восемнадцатилетним подростком, я думал, что рисковать жизнью по пустякам было верхом глупости.

Теперь, когда война подошла к концу, я наконец-то смог выйти из убежища. Стоя под сияющим летним солнцем, я осознал масштабы того, что произошло. Мы прорвали осаду, мы обеспечили себе выживание, мы победили. Израиль одержал победу библейского масштаба. Вещи никогда не будут прежними.

Но у меня было мало времени, чтобы радоваться. Я получил известие, что Йони был ранен в бою на Голанских высотах за четыре часа до окончания войны.

В качестве офицера-десантника запаса он принял участие в нескольких решающих сражениях, в том числе в битве при Ум-Катефе, прорвавшей оборону египтян на Синае. Приземлившись с вертолетов в тылу египтян, десантники, к которым принадлежал Йони, атаковали египетские укрепления с тыла, расчищая путь для остальной части израильской армии.

7 июня, через два дня после начала войны, Йони написал открытку своей девушке Тутти: «Все. Битва закончилась. Я здоров и весь в целости. Мы покинули просторы песка, усеянные телами погибших, наполненные огнем и дымом…. Сейчас немного тяжело [улыбается]. Когда ты улыбаешься, что-то внутри болит. Сегодня вечером, а может быть, завтра или послезавтра мы снова будем стрелять, и снова будут убитые и раненые. Я буду в порядке, но мне жаль других…. Я долго и люблю. Попробуй найти Биби и скажи ему, что все в порядке».

Позже Йони вместе с другими десантниками переправили на северный фронт для штурма Голанских высот. В последнем ударе по укрепленному сирийскому форпосту Джелебина он протянул руку помощи раненому сослуживцу. Сирийский огонь попал ему в локоть.

Сильно истекая кровью, он собрал все свои силы и с мучительной болью пополз под перекрестным огнем к израильским позициям. Достигнув безопасного места, он рухнул и потерял сознание. Он был госпитализирован в Цфате. Подробностей о серьезности его состояния не поступало.

Полный трепета, я вошел в ортопедическое отделение больницы Зив Цфата. Йони лежала на последней кровати слева в окружении солдат с ампутированными конечностями. Его конечности были целы, но локоть был сломан. Ему сказали, что он будет инвалидом на всю жизнь и освобожден от военной службы в запасе. Я вздохнул с облегчением. Йони теперь будет навсегда вне опасности, никогда больше не столкнется с адом войны и риском ранней смерти. Мое страшное предчувствие так и не оправдалось.

Но я был не так далек. Через четыре дня после войны Йони написал моим родителям с больничной койки. «Для меня достаточно быть живым. И я не говорю это с иронией. Когда ты видишь смерть лицом к лицу; когда ты знаешь, что есть все шансы, что ты тоже можешь умереть; когда ты ранен и один посреди выжженного поля, окруженный грибами дыма от рвущихся снарядов, с разбитой и горящей от ужасной боли рукой; когда вы истекаете кровью и хотите воды больше всего на свете, тогда жизнь становится более ценной и желанной, чем когда-либо. Вы хотите обнять его и идти с ним дальше, убежать от всей крови и смерти, жить, жить, даже без рук и ног, но дыша, думая, чувствуя, видя и впитывая ощущения».

Я остался у постели Йони в больнице в Цфате и ухаживал за моим раненым братом. Когда я вернулся в Иерусалим, я присоединился к толпе, стекавшейся к Западной стене, тогда еще окруженной ветхими жилищами. Стоя рядом с массивными фундаментными камнями Ирода — валами Второго еврейского храма — я чувствовал пульс истории. Скала Нашего Существования, как я позже назвал это священное место.

Теперь я мог посетить могилу моего деда по отцовской линии на древнем кладбище на Елеонской горе. Во время иорданской оккупации многие могилы были осквернены, а надгробия использовались в качестве строительного материала. Моей семье повезло. Могила моего деда не пострадала.

В течение двух месяцев после войны и до моего призыва в Армию обороны Израиля я путешествовал по только что освобожденным землям, касался вод Иордана, купался в соленых водах Кальи на северном берегу Мертвого моря, ел финики в Иерихоне. , посещение Вифлеема, Хеврона, Сихема. Здесь была воплощена Библия, прошлое слилось с будущим. Мы вернулись в самое сердце нашей Родины!

После нашей громкой победы было много разговоров о том, что «теперь арабы будут просить мира». Для меня это прозвучало наивно. Я не верил, что их прямое неприятие еврейского государства будет сметено так быстро. Потребовалось бы, думал я, еще много побед и еще много лет.

Разговоры об уступках только отбили у арабов охоту идти на компромисс. Йони высказал эту точку зрения шестью годами позже, в 1973 году: «Я очень хочу мира, — писал он. «Мне не нравится жить мечом, жизнью убийства и попытки не быть убитым».

Но он также написал: «Я с горечью вижу, как часть нашего народа все еще цепляется за нереалистичные надежды на мир. Здравый смысл подсказывает им, что арабы не отказались от своей основной цели — уничтожения государства. Но самообман, который всегда преследовал евреев, снова в действии. Они хотят верить, поэтому они верят. Они хотят не видеть, поэтому искажают [действительность]. Это было бы комично, если бы не было так трагично».

Спустя десятилетия я часто разделял разочарование Йони. Мы народ надежды. Наш национальный гимн «Атиква» означает «надежда». Без надежды мы никогда не смогли бы восстать из пепла Холокоста и восстановить еврейское государство. Но, как я снова и снова говорил своим согражданам, нельзя построить мир на одной надежде и уж точно нельзя построить его на ложной надежде.

Рано или поздно ложный мир рухнет о скалы ближневосточных реалий. Настоящим фундаментом мира в нашем районе является надежда, проистекающая из силы, и последующее осознание нашими соседями того, что Израиль останется здесь.

За несколько недель до призыва я посетил Йони в Хайфе, где его перевели в госпиталь Рамбам и должны были снова оперировать. Его поместили в ортопедическое отделение.

«Давай, — сказал он мне вдруг, — пойдем отсюда и поедим хорошего хумуса в порту».

— А персонал? Я попросил.

— Это просто, — сказал он и потянулся за белой врачебной туникой, висевшей на стене. Он быстро надел его, прикрыв перевязанный локоть. Мы вдвоем, «Доктор. Нетаньяху» и его младший брат уверенно вышли из больницы через два контрольно-пропускных пункта. Съев две тарелки хумуса с полужареной питой, нашей любимой, мы направились обратно в комнату Йони. Когда он возвращал врачебную гимнастерку на место, его увидела молодая медсестра. Одна улыбка ей, и она отпустила его.

2 августа 1967 года я поступил на военную службу в призывном пункте на базе Тель-Ха-Шомер, недалеко от Тель-Авива. Планируя пойти по стопам Йони, я пошел добровольцем в десантники. Но было время убивать, пока не был завершен процесс отбора в армию.

Убирая уборные и подметая кухонные полы, мы, новобранцы, терзались ефрейторскими (небоевыми) капралами. Однажды Йони пришла ко мне в гости в джинсах и военной гимнастерке с лейтенантскими знаками отличия. Его раненый локоть был на перевязи. Когда он услышал, как капрал набросился на нас без всякой причины, он отвел его в сторону и сказал ему что-то, от чего капрал ретировался.

— Что ты ему сказал? Я спросил его.

— Это звание не дает права на злоупотребления, — ответил он.

Но звание требовало дисциплины. Ожидая размещения в различных армейских частях, мы, новобранцы, собрались в больших палатках. Когда старший сержант крикнул: «Все на плац через шестьдесят секунд!» один из новобранцев, лежа на раскладушке и неторопливо куря сигарету, небрежно выпалил: «А если нет?» Вскоре его увезла военная полиция. Годы спустя, когда я уже был премьер-министром, мне вспоминали об этом случае каждый раз, когда кто-то предлагал план действий, не учитывающий естественные ограничения.

«Это гарантированно сработает, премьер-министр».

— А если нет? — спросил я. Но, в отличие от того солдата на койке, меня не собирались уводить. Вместо этого я настаивал: «Дайте мне другое предложение».

После еще нескольких дней проверки в армейском призывном центре меня приняли в парашютно-десантные войска. Я был готов упаковать свое снаряжение, когда увидел приближающегося ко мне школьного друга Йони в сержантской форме.

— Привет, Катцер, — сказал я. "Что ты здесь делаешь?"

«Я вербую», — ответил он.

"Зачем?"

"Единица. Пойдем со мной."

— Какая единица? Я попросил.

— Неважно, просто пойдем со мной.

— Но я уже пошел добровольцем в парашютисты, — сказал я.

— Не беспокойся об этом, мы позаботимся об этом.

Я посоветовался с Йони по этому поводу. Несмотря на то, что он был гордым ветераном парашютно-десантных войск, которые сами по себе были элитными силами, он недвусмысленно отнесся к предложению присоединиться к подразделению.

— Давай, — сказал он.

Так меня привели в Сайерет Маткаль, подразделение специального назначения израильской армии.

Основателем Сайерет Маткал был легендарный Авраам Арнан, который в 1957 году, невзирая на сопротивление высшего армейского командования, создал Подразделение, которое он постепенно превратил в специализированную, почти научную силу. Он призывал командиров подразделений придумывать творческие, а иногда и совершенно нетрадиционные решения оперативных задач. Важны были результаты, а не способ их достижения.

Арнан создал устройство на основе двух моделей. Первым был Отряд 101, группа коммандос ЦАХАЛа в начале 1950-х годов под командованием Ариэля Шарона, в которую входили такие выдающиеся воины, как Меир Хар-Цион. Хотя в 1953 году подразделение 101 действовало всего пять месяцев, оно усовершенствовало ночную навигацию и специализировалось на ночных рейдах в тылу врага.

Арнан также сознательно копировал Дэвида Стерлинга, знаменитого командира Британской специальной воздушной службы (SAS), с которым он встречался. линии в Северной Африке, в которых он и его люди уничтожили сотни немецких самолетов.

Много лет спустя, после смерти Йони в 1976 году, я был в Лондоне в поисках поддержки для международной конференции по терроризму, которую я организовал в его память. Шимон Перес, министр обороны, познакомил меня с Николасом Эллиоттом, бывшим директором британской разведывательной службы МИ-6. Эллиот привел меня в «Уайтс», клуб в районе Сент-Джеймс. Вошел очень высокий джентльмен.

«Это Дэвид Стирлинг, — сказал мне Эллиот.

«Сэр, — сказал я, вставая, — мы в Израиле читали книгу о вас. Мы многому у вас научились».

Стирлинг кивнул. Из более ранней встречи с Арнаном он, вероятно, знал об Отряде, одном из нескольких подразделений по всему миру, созданных по образцу SAS. Столовая отряда была украшена большим транспарантом с девизом Стерлинга «Кто осмеливается побеждать», еще более сокращенным до двух слов в кратком переводе на иврит. Спустя годы, когда я был премьер-министром, офицеры Сайерет Маткал подарили мне небольшой настольный сувенир после того, как они завершили дерзкую операцию, которую я санкционировал. «Кто смеет побеждать», — говорится в нем, с подчеркнутым добавлением: «Когда босс осмеливается дать разрешение».

После нескольких тестов и допросов для подразделения я присоединился к дюжине других новобранцев. Большинство прибыли из кибуцев и мошавов (кооперативных фермерских деревень). Несколько таких, как я, приехали из городов.

Хотя мы были горсткой избранных из очень большого пула, наше членство в Подразделении было далеко не гарантированным. Нам предстояло пройти один из самых длинных и изнурительных курсов военной подготовки, прежде чем нам доверили секретные миссии Подразделения. Примерно половине из нас это удалось бы, и это после процесса отбора, в результате которого было исключено гораздо большее количество первоначальных кандидатов.

В то время новобранцы подразделения проходили базовую подготовку в парашютно-десантных войсках, прежде чем присоединиться к самому подразделению. От летней жары до зимнего холода базовая подготовка состояла из тренировок с оружием, марш-бросков, огневых упражнений и промокших щенячьих палаток. Тренировки были настолько требовательными, что каждые несколько недель наши ботинки нужно было ставить на новую креповую подошву.

Вскоре меня госпитализировали с пневмонией. После госпиталя меня отправили в военный реабилитационный дом в Хайфе, но я сбежал обратно на начальную подготовку. Солдат, выздоравливающий вместе со мной, назвал это «самой глупой вещью, которую вы можете сделать», добавив: «Наслаждайтесь этим, пока можете».

За базовой подготовкой последовал курс парашютного спорта. Прыжки с парашютом к тому времени уже устарели и в основном служили проверкой характера. Вертолеты были более эффективным способом перевозки войск и припасов. Но дух и престиж требовали, чтобы мы прыгали с самолетов, что мы и сделали.

Не могу сказать, что мне понравились прыжки. Выйдя из старых французских самолетов Nord, мы были брошены в ветреную турбулентность, после чего последовал тихий спуск, пока мы вдруг не увидели, что на нас несется земля. В общей сложности в прыжковой школе, а затем в части я прыгал с парашютом всего пятнадцать раз.

На пятнадцатом прыжке, во время учения, имитирующего налет десанта на артиллерийскую батарею противника, я приземлился на каменистой местности в Негеве. Мое правое колено, которое прооперировали в США, когда мне было шестнадцать, распухло до размеров футбольного мяча. Меня положили на носилки, и мои товарищи по команде понесли меня в плацдарм возле цели.

Боль в колене усугублялась бесконечным раскачиванием носилок из стороны в сторону, когда мои однополчане несли меня на плечах по неровной местности к плацдарму. Я был уверен, что упаду с носилок и ударюсь об землю дюжину раз. Всегда лучше нести носилки, чем лежать на них. Мы выполнили миссию, но я больше никогда не прыгал.

В те дни после Шестидневной войны мы жаждали действий. Один из наших командиров, проходивших начальную подготовку, светловолосый сержант с румынским акцентом, побывавший в бою несколькими месяцами ранее, тихо сказал: «Не желайте этого. Ты скоро получишь свой шанс».

После нескольких месяцев базовой подготовки и школы прыжков нам дали пропуск на выходные перед обязательным маршем в часть.

«Хорошо отдохните», — сказали нам. — И приезжай в воскресенье. Первый мост к югу от Хайфы».


7

ЕДИНИЦА

1967–1968 гг.

Зимним днем 1967 года я отправился в Хайфу домой к Илану Шапире, с которым я подружился во время начальной подготовки. Илан происходил из южноафриканской семьи, и мы часто разговаривали на английском языке. На протяжении многих лет я периодически поддерживал связь с его семьей после того, как он был убит в войне Судного дня.

Мы с Иланом направились к месту сбора. Нам выдали «Узи», и мы начали 120-километровый марш к части. Вскоре нас настиг один из самых сильных зимних штормов за последние десятилетия. Мы шли вдоль моря, а затем по дорожному полотну, по которому позднее была заасфальтирована израильская прибрежная дорога.

Ближе к концу марша я помог вытащить двух своих товарищей по команде вперед, которые ухватились за задние лямки моего снаряжения. Менее чем через сутки мы пересекли импровизированный мост Бейли через приток реки Яркон и вошли в часть на авиабазе Кфар-Сиркин.

На этом наши мучения не закончились. Нас встретили невероятно грубые офицеры, которые оскорбляли нас и толкали нас. Где была знаменитая неформальность и дух товарищества Подразделения, о которых мы так много слышали? Примерно через час наши мучители вдруг перестали кричать на нас и завыли от смеха. Они были членами команды на год раньше нас, притворяясь офицерами на освященном веками приеме подразделения.

На следующий день, с больными мышцами, но бодрым духом, нас попросили прийти в большой ангар. Мы предполагали, что нам выдадут личное оружие, но оружия не было видно. Вместо этого нам дали карманный блокнот и ручку со шнурком, чтобы прикрепить его к карману рубашки.

— Это, — сказал командир, — одно из ваших самых важных орудий. Записывайте каждую задачу, которую вам поручили выполнить, и не отрывайте страницу, пока каждая задача не будет выполнена».

Полвека спустя я не избавился от этой привычки. Каждый день я до сих пор записываю завтрашние задачи и вычеркиваю сделанное из вчерашнего списка. Следование деталям не является педантичным принуждением. Я не знаю другого способа добиться цели. Большинство людей, которых я знаю и которые достигают больших целей, следуют мелким деталям.

Следующей остановкой в то утро был класс. Вошел командир части подполковник Узи Яири. Несколько лет спустя он был убит во время операции по освобождению заложников в отеле «Савой» в Тель-Авиве. Яири подошла к доске и нарисовала точку.

— Это каждый из вас, — сказал он.

Затем он нарисовал круг вокруг точки. «Круг — это твоя команда. Все, что вы говорите за пределами своей команды, принадлежит всему миру. Так что научитесь хранить секреты, которые вам будут доверены. Не делитесь ими с другими. Не с другими командами. Не со своими подругами. Не со своей семьей. Ни с кем».

Дальше были веревки. Они свисали с металлического каркаса высотой шесть метров. «Начинайте лезть, только руками. Ноги под углом девяносто градусов», — приказали нам.

В течение нескольких месяцев мы могли лазить много раз без отдыха. Схватившись за жесткую веревку, кожа наших рук утолщалась, как апельсиновая корка, и приобретала тот же цвет. В те дни можно было отличить кого-то от подразделения, просто взглянув на его руки.

Подготовка Подразделения была безжалостно жесткой, но целенаправленной. Он сочетал выносливость с интеллектом. Мозг ценился больше, чем мускулы, хотя мускулам также уделялось немало внимания на тренировках, а отстающих не терпели.

Большую часть первого года мы провели в полевых условиях, но по возвращении на базу условия проживания были комфортными. Или, по крайней мере, я так думал. Мы постепенно перебрались из палаток в комнаты и кормили сносно. Полевая подготовка, в основном по наземной навигации, в которой подразделение было непревзойденным, перемежалась ускоренными курсами по сносу зданий, связи, парамедицинской подготовке, вооружению, маскировке, вождению в пустыне, арабскому языку, обучению в плену и многим другим навыкам.

Что меня сразу поразило в подразделении, так это его бескомпромиссный подход к достижению результатов. Командиры поощряли своих солдат вносить предложения о том, как лучше выполнять наши задачи. Поставьте цель, а затем выясните, как лучше всего ее выполнить.

Я мог справляться с марш-бросками и физическими трудностями тренировок лучше, чем большинство моих коллег. В одном случае это включало в себя марш, в котором мы несли шестидесятикилограммовые рюкзаки, «чтобы проверить нашу способность нести грузы».

Это была нехарактерная ошибка Подразделения. Многие из его солдат, в том числе и я, в последующие годы дорого заплатят за такое излишество. С тридцати двух лет я страдал от хронических болей в спине.

Через несколько лет после того, как меня демобилизовали, Отдел обязал всех новобранцев снова делать рентгеновские снимки, облегчил грузы и разработал гладкие алюминиевые рюкзаки, чтобы их было удобнее носить. Но в восемнадцатилетнем возрасте я чувствовал себя совершенно непринужденно с любыми физическими испытаниями, которые требовала Группа, а потом и с некоторыми.

Однако когда дело дошло до наземной навигации, я столкнулся с явным недостатком. Большинство моих сослуживцев были выходцами из кибуцев и уже умели пользоваться картами. Я погрузился в эту новую дисциплину. Вы никогда не могли чрезмерно изучить навигационный маршрут и окружающую его местность. Я посвятил себя этой задаче благодаря перфекционизму, которому меня научил мой отец, и благодаря совету, который я получил от Йони, который теперь был студентом Гарвардского университета и женат на своей девушке Тутти. Он написал мне подробную инструкцию по плаванию с решительным выводом:

«Помните… Солдат, не умеющий ориентироваться в поле, должен полагаться на других. Он не самостоятельный! То, что я вам сейчас говорю — исходя из опыта, — вы никогда не должны забывать».

Сначала прошли три месяца дневной навигации. Красота страны завораживала меня. Начав с невысоких холмов Рамот Менаше, мы поднялись на горы Верхней Галилеи, пересекли плоские равнины Негева и бродили по холмам Иудеи и Самарии, часто останавливаясь в местах, знакомых мне из Библии.

Одна такая неделя навигации началась возле Кадеш-Варни, источника в Синайской пустыне, который, согласно Библии, посетили Моисей и дети Израиля. Нам предстояло идти на восток и пересечь весь Негев. К сожалению, мы выбрали самую жаркую неделю за последние десятилетия. В полдень температура подскочила почти до 45 градусов по Цельсию (113 градусов по Фаренгейту). Наши инструкции были четкими: начать марш после рассвета, к 10 утра укрыться от жары, ждать в тени до 4 часов дня, а затем продолжить марш до наступления темноты.

К 10 утра первого дня мы с напарником по плаванию вышли на грунтовую дорогу, по которой проходила старая граница между Египтом и Израилем до Шестидневной войны. На бесплодном пространстве не было тени. Нас палило палящее солнце. У нас заканчивалась вода и заканчивалось время.

Где спрятаться от солнца?

На дороге валялись металлические корпуса автомобилей. Вероятно, они были уничтожены во время войны. Бедуины лишили их всего ценного, но под металлическими рамами было достаточно тени, чтобы мы могли пролезть под нее.

Тем не менее, когда мы с напарником залезли под него, мы чуть не сгорели заживо. Жар, излучаемый раскаленным металлом, был даже горячее открытого солнца. Теперь я действительно забеспокоился. Ни деревьев, ни тени, ни торчащих скал — ничего, что могло бы дать нам хоть какое-то укрытие.

Что делать? Мы были на хребте. Крутой вади спускался по спирали от старой пограничной дороги к низине. Спускаясь, я увидел отверстие в стороне вади диаметром полметра.

Какая удача! Он вел к большой подземной цистерне, которую бедуины высекли в скале, чтобы собирать воду из внезапных ливней, которые выпадают в горах зимой и заканчиваются опасными потоками, омывающими пустыню.

Эти пустынные потоки могут убить вас, и на протяжении многих лет они трагически уносили жизни ничего не подозревающих детей, оказавшихся в ловушке на пути стремительной воды. Путешествуя по пустыне в отряде, мы быстро поняли, что как только увидим облака на горизонте, надо подняться на возвышенность. Но сейчас у нас было самое засушливое лето за многие годы, и такой опасности не было.

Мы с напарником залезли в цистерну. Нас окутала приятная прохлада. В пещере не было воды, только легкая сырость. Мы лежали на выступе, который использовали для сбора воды, довольные своим неожиданным спасением.

Но тут мы услышали странный шипящий звук. Под нами что-то двигалось. На самом деле, все место двигалось. Как только наши глаза привыкли к темноте, мы увидели, что каменный пол под нами полностью покрыт гигантскими тараканами.

Насекомые вскоре покрывали наши тела и ползали по нашим лицам. Мы с отвращением оттолкнули их, но безжалостные твари снова прикрыли нас. Но необходимость победила отвращение. Влажная прохлада того стоила.

Как только мы помирились с этим ползучим ковром, мы столкнулись с другой проблемой. Примерно через двадцать минут нам стало… холодно! Леденящий холод! Единственным способом преодолеть это было выползти обратно, погреться на солнышке минут двадцать, а потом вернуться обратно.

Так мы коротали время, пока сходящее послеполуденное солнце не позволило нам продолжить марш. Через несколько часов мы прибыли в конечную точку, где у нас наконец-то будет неограниченная вода.

Для нас там оставили небольшой двухколесный трейлер с двадцатилитровыми металлическими емкостями для воды. К сожалению, они были намертво привязаны к прицепу металлическими цепями с висячим замком, и не было никакой возможности поднять их, чтобы мы могли пить воду. Мы могли бы сломать замки, но я придумал другое решение. Я открутил ствол своего автомата «Узи» и использовал ствол как металлическую соломинку, которой мы всосали воду вволю.

Это было типично для того, чего Группа ожидала от нас. Непредвиденные проблемы требуют непредвиденных решений. Не поддавайтесь проблеме и не жалуйтесь. Реши. Думайте нестандартно и используйте все, что есть в вашем распоряжении, чтобы завершить миссию.

В дневную летнюю навигацию в пустыне нам иногда так хотелось пить и загорать, что мы начинали мечтать о чем-нибудь холодном или мокром.

«Биби, я мечтаю о ведерках мороженого разных вкусов. О чем ты мечтаешь?» — сказал мне однажды мой напарник, когда мы, тяжело дыша, поднимались по пустынному утесу высотой в сотни метров.

"Мне?" — ответил я, переводя дыхание. «Я мечтаю о бассейне, наполненном ледяным лимонадом. Я пью во время плавания».

Но бассейнов с лимонадом не было. Единственная вода, с которой мы столкнулись, была прогорклой лужей в затененной расщелине с зеленым грибком и мертвыми лягушками. Мы погружались в него обнаженными и охлаждали свои разгоряченные тела. Исчерпав воду в наших флягах, мы поддались искушению и напились из солоноватой воды, ошибка, которая привела к году перемежающейся диареи.

После завершения обучения дневному плаванию мы перешли на ночное плавание. Когда я впервые увидел, как командир демонстрировал ночную навигацию в подразделении, это казалось волшебством. Он вел нас в полной темноте через десятки километров по пересеченной местности, ни разу не пользуясь картой или компасом, изредка поглядывая на звезды. (Это были дни, когда еще не было GPS-навигации и компьютерного моделирования.) Вскоре я овладел искусством фокусника.

Изучай Тору день и ночь, говорили наши мудрецы. Топографические карты теперь стали моей Торой. Ночью я маршировал по тридцатикилометровому маршруту, который запомнил в тот же день, с пятидесятиметровыми интервалами. Днем мы должны были поспать, а затем наметить и запомнить маршрут следующей ночи. В поле мне было трудно спать при дневном свете. Проснувшись от солнца на несколько часов раньше моих товарищей по команде, я посвящал себя изучению карты, как преданный ученик ешивы, оживший в поэме Хаима Нахмана Бялика «Ха-матмид».

Во время тренировок я понял, что сильная усталость может быть фатальной. Однажды, после недели ночного плавания на вершине крутой горы Ариф в Негеве, мы с товарищем по команде так устали, что испытали галлюцинации, пока шли вперед во сне.

"Смотри смотри!" Я в бреду закричал своему товарищу по команде. «Вы видите этих маленьких осликов с обезьянами на спине? Давай поймаем их и проедем остаток маршрута».

— Да, я их вижу, — ответил он. — Но я слишком слаб, чтобы преследовать их.

Не было ни ослов, ни обезьян. Вокруг нас не было ничего, кроме крутых скал, с которых мы бы рухнули на верную смерть, если бы гнались за своими фантазиями. Что было удивительно, так это то, что у нас были одинаковые галлюцинации. Я отбросил это как часть своего бреда, но много лет спустя я прочитал в биографии Дэвида Стирлинга, как он и двое его солдат SAS также испытали необъяснимые идентичные галлюцинации под действием сильной усталости. Тайна остается.

Иногда галлюцинации оказывались реальными. Очередное из этих недельных ночных плаваний я закончил на вилле Мелчетт, на берегу Галилейского моря. Вилла была построена британско-еврейским лордом в 1930-х годах. Измученные переходом через крутые горы Галилеи, мы с двумя моими партнерами растянулись на лужайках виллы и моментально заснули.

Через несколько часов нас разбудила странная суета вокруг нас. Мы инстинктивно потянулись к оружию. Но когда мы посмотрели вверх, то увидели чудесную картину. Вокруг нас прогуливались красивые женщины в платьях восемнадцатого века, напудренные и причесанные. Официанты в белых париках и старинной одежде несли подносы с восхитительными фруктами.

Мы недоверчиво посмотрели друг на друга. Мы мечтали?

Затем мы увидели человека с мегафоном, который отдавал приказы съемочной группе. Мы заснули посреди съемочной площадки, где в качестве фона использовалась Вилла Мелчетт. Массовка и актеры просто обошли трех небритых, немытых солдат, лежащих и храпящих на траве. Зачем будить спящих собак?

Одной из задач, которую нам поставили как новобранцам подразделения, было наблюдение за пограничным переходом через Суэцкий канал от имени старших членов группы, которым требовался безопасный переход через водный путь для выполнения секретных миссий на вражеской территории. Ночью мы построили замаскированную позицию на израильском берегу канала; днем мы могли наблюдать за противоположным египетским берегом с этой позиции.

Запертые днем, мы справляли нужду в пустые банки из-под боевого пайка. Ночью мы по очереди пользовались ночными прицелами и спали на открытой местности. Несмотря на лютый мороз, я никогда не укрывался полностью спальным мешком. Мои руки должны были быть свободны, чтобы дотянуться до лежащего рядом со мной оружия на случай, если нас атакуют вражеские солдаты, переходящие на нашу сторону.

Старые привычки умирают с трудом. На самом деле, этот вообще никогда не умирал. До сих пор мне трудно спать с одеялами, укрывающими руки и плечи.

Во время одного плавания в Галилее мы усвоили другой урок. Разделившись на отряды по два человека, мы промчались по тридцатикилометровой трассе. Мы с напарником завершили последний отрезок навигационного маршрута, пересекли лес на горе Кармель.

Мы финишировали первыми, значительно опередив другие отряды. Никого из остальных не было видно. Мы наслаждались нашим триумфом, когда приветствовали их в конечной точке.

Внезапно мой напарник обнаружил, что одна из наших топографических карт отсутствует. Это нарушало главный принцип ничего не оставлять в поле. В конце концов, эти навигационные учения были всего лишь тренировочными пробежками в тот день, когда мы тайно проникнем на вражескую территорию. У нас не было другого выбора, кроме как вернуться назад в поисках карты.

Его нигде не было видно. Как бы мы его нашли? Стоя там, где я думал, что это наша точка выхода из густого леса, я взял обратный азимут по компасу и начал маршировать в лес. Это было максимально похоже на поиск иголки в гигантском стоге сена. Но тут невероятная удача! Там, на тенистой лесной подстилке, была пропавшая карта! Мы были последним отрядом, прибывшим к конечной точке, но ничего не оставили.

На протяжении всего периода обучения в нас снова и снова укоренялся один посыл: не подтасовывайте свои задачи и не идите на компромисс с результатами. Став офицером, я, в свою очередь, привил этот же принцип своим солдатам. От этого будут зависеть их жизни и судьба наших миссий.


8

БОЙ

1968–1969 гг.

Через несколько месяцев после моего пребывания в подразделении нас неожиданно мобилизовали для рейда через Иордан на деревню Караме, из которой Организация освобождения Палестины (ООП) совершала рейды в Израиль. Задача состояла в том, чтобы демонтировать эту террористическую базу, изгнав террористов из деревни. Наш командир Амирам Левин выдал автоматы Калашникова нескольким моим товарищам по команде.

Опасаясь, что меня оставят в стороне, я спросил его: «Почему я не получаю автомат Калашникова?»

«Потому что вы принимаете MAG», — сказал он.

Это имело смысл. Пулемет МАГ был тяжелым, а я был одним из крупных солдат.

Мы пересекли реку Иордан по мосту Алленби в длинной веренице бронетранспортеров и танков и направились к югу от Карамеха. После первоначальной перестрелки большая часть ООП бежала. Их лидер Ясир Арафат скрылся с северной окраины села на мотоцикле. Много лет спустя, когда я встретился с королем Иордании Хусейном, я рассказал ему о своем первом посещении его страны. Было много других посещений, о которых я не упомянул.

ООП была основана Арафатом, Ахмадом Шукейри и их палестинскими соратниками для завоевания и уничтожения Израиля в 1964 году, за три года до Шестидневной войны, в ходе которой Израиль взял под свой контроль Иудею и Самарию (Западный берег) и Газу. Их целью никогда не было «освобождение» этих территорий, потому что эти земли были в руках арабов, когда была создана ООП. Целью было и остается уничтожение Израиля.

Возглавляемая Арафатом ООП полностью отвергла право Израиля на существование, прививая своим последователям жгучую ненависть к Израилю и распространяя диковинную ложь об Израиле и сионизме.

После поражения арабских армий в 1967 году ООП и связанные с ней террористические группы, такие как Народный фронт освобождения Палестины (НФОП), начали действовать. Они переправили террористов через реку Иордан, угнали израильский самолет в Алжир и обстреляли израильский самолет, припаркованный в аэропорту Цюриха в Швейцарии. Когда война с терроризмом набирала обороты, наше обучение в подразделении постоянно прерывалось, поскольку нас снова и снова призывали в бой. Многие из наших действий в тот период были направлены на то, чтобы отомстить за террористические акты или помешать надвигающимся.

Иногда это приводило к странным встречам. Однажды ночью, возвращаясь с операции в Иордании, мы с товарищами по команде столкнулись с двумя террористами ООП, возвращавшимися с операции на нашей стороне границы. На берегу Иордана завязалась быстрая перестрелка, в которой мы убили одного из террористов. Другому удалось бежать на иорданскую сторону.

Затем силы прикрытия ООП начали обстреливать нас с высоты за рекой, в то время как наши силы прикрытия ответили минометными снарядами, которые сначала не попали в цель и упали рядом с нами. К счастью, никто не пострадал. На рассвете мне приказали отнести мертвого террориста к месту захоронения, что потребовало преодоления сильной тошноты, учитывая, что ему оторвало половину головы.

Через несколько месяцев после налета на Караме террористы ООП, базирующиеся в Бейруте, Ливан, атаковали израильский самолет, совершавший посадку в Афинах. В отместку нас отправили в аэропорт Бейрута взрывать ливанские самолеты. Нашим командиром в этой миссии был легендарный Рафуль, полковник Рафаэль Эйтан, сильный, молчаливый тип, который позже стал начальником штаба армии и служил министром сельского хозяйства в моем кабинете. Рафуль приказал нам носить красные береты. Это был первый и единственный раз, когда я шел в бой в берете, который мне показался абсурдно театральным.

Когда наши вертолеты зависли над аэропортом Бейрута, наше волнение росло. Мы могли видеть более дюжины ливанских самолетов на взлетно-посадочной полосе. Мы приземлились на аэродроме и направились к нашим целям. Я заложил заряд взрывчатки между колесами и фюзеляжем одного из самолетов. Мои однополчане сделали то же самое с другими самолетами.

Убедившись, что самолеты свободны, мы активировали заряды. Возвращаясь в Израиль, мы могли видеть аэропорт под нами, освещенный огромным пламенем. Это было похоже на что-то из кино.

Налет на аэропорт Бейрута вселил в нас ложную уверенность. Мы освоили ночную навигацию и свое оружие. Мы усовершенствовали способность быстро и точно маршировать в любую точку. Мы чувствовали, что можем сделать что угодно, провести любую операцию без человеческих жертв. Тем не менее, в более ясные моменты я знал лучше. Я уже знал, что расстояние от триумфа до трагедии часто составляет всего несколько сантиметров.


ТРАГЕДИЯ ПРИШЛА РАНО.

В начале своего пребывания в подразделении я подружился с моим товарищем по команде Дэвидом Бен Хамо. В отличие от большинства других товарищей по команде, приехавших из кибуцев, Давид был городским парнем из марокканской семьи в Беэр-Шеве. Он был блестящим учеником, исключительно скромным и чутким.

После того, как он вернулся из Караме, его мать спросила его, почему он решил пойти добровольцем в такое опасное подразделение. Он ответил: «Если так говорит каждая мать, кто будет сражаться за нас?»

Через несколько дней после Караме, во время учений, Давид и еще один одаренный солдат из соседней группы, Зоар Линик, были смертельно ранены в результате разрыва снаряда в миномете, из которого они стреляли. Дэвид умер у меня на руках по дороге в госпиталь Тель ха-Шомер. Это момент, который живет со мной всегда. Около тридцати лет спустя я посетил его семью в Беэр-Шеве. Его мать, вечно убитая горем, оставила его комнату такой же, какой она была в день его смерти. Когда я, будучи премьер-министром, отправлял людей в бой, я всегда думал о матери Давида и других матерях Израиля, оплакивающих своих павших сыновей.

В начале 1968 года Египет развязал войну на истощение против Израиля вдоль Суэцкого канала. Египетские силы совершили смертоносные диверсионные рейды на израильской стороне канала. Армейское командование приказало подразделению провести контррейд на египетской стороне. Вскоре после наступления темноты мы переплыли канал на трех резиновых лодках «Зодиак».

Морские коммандос ранее протянули веревку с израильской стороны канала на египетскую. С помощью ролика на веревке спецназовцы быстро и бесшумно катили вперед наши «Зодиаки», напоминая мне, как когда-то рабочие вручную катали тележки по железнодорожным путям.

Незаметно мы добрались до другой стороны и устроили засаду на египетский военный грузовик. Не было радости видеть вблизи агонию вражеских солдат, которых мы рубили. Но наши войска, давно жаждавшие ответа на атаки египтян, ликовали. Так было с армейским южным командованием. Сделайте это снова, они приказали на следующий день. Хотя я думал, что оставшиеся сорок восемь часов могут дать египтянам время предвидеть наш следующий шаг, я не был готов к тому, что за этим последовало.

Когда мы бесшумно подошли к египетской стороне канала во время нашего второго ночного перехода, нас встретила интенсивная артиллерийская стрельба. Египетские солдаты вырыли окопы через каждые пятьдесят метров вдоль берега. В лодке впереди меня Хаим Бен Йона, первый из нас, ставший офицером, был ранен и упал в воду. Наши силы прикрытия открыли огонь по египтянам с израильской стороны канала.

Мы были пойманы посередине. Когда вокруг нас пронесся перекрестный огонь, я сказал своим однополчанам, что находиться в воде безопаснее, чем оставаться в лодке сидящими утками. В полунадутом спасательном жилете я прыгнул в теплые воды Суэца. Я думал, что буду держаться за веревку, идущую вдоль лодки, пока военно-морской коммандос на лодке будет катить Зодиак обратно на израильскую сторону канала.

Я забыл двадцать килограмм артиллерийских патронов за спиной. Боевая подгонка, боеукладка была затянута так туго, что я не мог от нее освободиться. Я сразу начал тонуть.

Каким-то образом мне удалось выбраться обратно на поверхность, глотнуть воздуха и снова начать погружаться на еще большую глубину. Мои легкие были готовы взорваться. Собрав последние силы воли, прежде чем поддаться панике удушья, я сделал последнюю отчаянную попытку выбраться на поверхность и протянул руку вверх.

Кто-то схватил его и поднял меня.

Измученного, под яростным перекрестным огнем меня отбуксировали на нашу сторону канала. Когда я вынырнул из воды, в нескольких метрах рядом со мной разорвалась реактивная граната. На меня это не произвело абсолютно никакого впечатления. Я пережил ужасную судьбу, смерть от утопления.

На протяжении многих лет разгорались споры о том, кто на той лодке протянул руку, спасшую мне жизнь. Я никогда не мог знать, потому что моя голова была под водой, когда произошел этот роковой поступок. Не желая быть придирчивым, я поблагодарил всех, кто назвал себя единственным.

Пятьдесят лет спустя я получил сообщение, отправленное одному из членов моей команды, Михаэлю Маймону, из Исраэля Нира, еще одного члена команды из кибуца Элон, которого я не видел почти полвека. (Он уехал в США строить атомные электростанции.)

Нир написал: «Я сидел рядом с Биби на второй лодке, когда раздались выстрелы. Мы все сразу прыгнули в Канал. К сожалению, у Биби на спине были боеприпасы MAG. Он утонул, как камень. Заметив, что он был под водой и не мог всплыть обратно, я схватил его и вытащил, дав ему возможность дышать. Затем другие помогли мне затащить его в лодку».

Спустя много десятилетий я также выражаю запоздалую и вполне заслуженную благодарность моему однополчанину Исраэлю Ниру.

Хаим Бен Йона, павший в этой операции, стал большой потерей. Буквально на голову выше всех нас, он был старше и опытнее, прирожденный лидер мужчин. Неудивительно, что его выбрали первым среди нас для поступления в Офицерскую школу.

В кибуце Йехиам, где похоронен Хаим, я встретил его мать, пережившую Холокост. Она сказала мне, что если бы Хаим родился на два года раньше, его бы бросили в печи нацистских лагерей смерти, как полтора миллиона других еврейских детей. По крайней мере, сказала она, мой сын погиб в форме еврейского солдата, защищавшего свой народ.


ПЕРЕД СМЕРТЬЮ ХАИМА и после того, как я пробыл в отряде немногим больше года, Узи Яири, командир отряда, вызвал меня в свой скромный кабинет.

— Биби, ты идешь в Офицерскую школу. Он не спрашивал.

Я объяснил, что, поскольку я планирую поступать в Йельский университет, я не могу записаться на дополнительные два года, необходимые для того, чтобы стать офицером подразделения.

"Вы идете." Узи был непреклонен.

— Нет, — сказал я столь же непреклонно. Лицо Узи покраснело.

«У вас есть пропуск на выходные. Если ты не вернешься сюда в воскресенье с положительным ответом, я вышвырну тебя из отделения».

Это была судьба хуже смерти. У меня не было выхода. На выходных в Иерусалиме я решил посоветоваться с Йони.

Теперь женат, он закончил свой первый год в Гарварде. Его локоть дважды оперировали в Израиле после войны и в третий раз в армейском медицинском центре Уолтера Рида с лишь частичным успехом. Он знал, что маловероятно, что он когда-нибудь снова сможет служить в резерве в армии.

Но по мере разрастания войны с терроризмом он решил, что просто не может оставаться в Америке, пока его друзья воюют в Израиле. Он поступил в Еврейский университет в Иерусалиме, где изучал математику и философию.

Он писал моему отцу, который тогда преподавал в Денверском университете: «Мы должны цепляться за нашу страну ногтями и всеми силами. Только в этом случае Израиль останется государством евреев. Только тогда не напишут в учебниках истории, что когда-то евреи действительно поднялись на борьбу и держались за свою землю два десятка лет, но потом были разбиты и снова стали бездомными скитальцами. Вот почему я должен быть здесь сейчас».

В отпуске из армии я часто проводил время с Йони и Иддо. Иддо не хотел оставаться в США. Он вернулся в Израиль для учебы в средней школе, живя с семьей в Иерусалиме. Вырастая телом и разумом, наш младший брат вскоре стал возвышаться над нами, худощавый, шесть футов два дюйма.

Несмотря на военное ранение, из-за которого он не мог полностью выпрямить руку, Йони обладал замечательной выносливостью. Хотя я был в отличной форме, мне было трудно угнаться за ним, когда мы вдвоем бегали по стадиону Еврейского университета и вверх и вниз по холмам Иерусалима.

В Америке я перенял армейские рассказы Йони. Теперь он принял мою. Он хотел знать все об учениях в отряде, операциях, в которых я участвовал, и как у меня дела. В допустимых пределах я поделился этим с ним.

Мы также обсудили историю, философию, мировую политику и ситуацию в Израиле. Я бесстыдно извергал свои мнения, еще не смягчившиеся ни опытом, ни зрелостью. Поскольку я почти никогда не обсуждал такие темы с товарищами по команде в Подразделении, Йони был моей отдушиной и рупором. Он терпеливо слушал, часто говоря мало.

Каким потрясением для меня было узнать, о чем он думал столько лет спустя.

В 2018 году во время ежегодного празднования падения Йони в Энтеббе один из его университетских друзей упомянул то, что Йони сказал ему обо мне.

Позже этот друг написал об этом: «Осенью 1968 года Йони вернулся в Израиль после учебы в Гарварде. Он поселился рядом со мной в районе Кирьят-Йовель в Иерусалиме. Мы часто встречались, почти каждый день. Он много говорил о вас с восхищением и любовью. Я никогда не видел такой любви брата к младшему брату, и это впечатление сохраняется и через пятьдесят лет.

«Йони также несколько раз сказал, рассмеявшись, чтобы подчеркнуть свои слова, что вы будете премьер-министром. Он не объяснил свое заявление, и я не попросил объяснений. Йони увидел в тебе то, чего не видел никто другой, чего ты тоже не мог тогда представить».

Размышляя об этом сегодня, я не могу объяснить, как Йони мог подумать, что однажды я возглавлю Израиль. Я был молод и несформирован, наполнен юношеской уверенностью, которая не всегда является лучшим рецептом лидерства.

Конечно, не партийная политика заставила Йони сделать такое далеко идущее заявление. Мы с Йони совершенно не интересовались этим. Хотя он решительно принадлежал к правым политическим партиям, Йони сочувственно писал о премьер-министрах лейбористской партии Леви Эшколе, который решил привезти останки Зеева Жаботинского, основателя ревизионистского сионизма и политического оппонента, для захоронения в Израиле, и о Голде Меир. .4 Йони был, как сказал после его смерти один из его левых друзей, прагматичным националистом.

Возможно, на него произвело впечатление мое упорство, когда я обсуждал мировые события, и он признал, что большая часть силы моих аргументов была обусловлена влиянием идей Отца. Я никогда не узнаю, как не узнаю, были ли какие-либо из этих мыслей обо мне в глубине его сознания в тот роковой день, когда я пошел к нему после ультиматума Узи ко мне. В моей их точно не было. Мне потребовалось бы еще около двадцати лет, чтобы хотя бы подумать о том, чтобы баллотироваться на пост премьер-министра.


СЕЙЧАС В Иерусалиме с Йони и Иддо я рассказал о своей дилемме старшему брату.

- Что мне делать? - спросил я его, огорченный. — Что мне сказать Узи?

Он долго думал.

— Скажи ему, что я пойду вместо тебя, — наконец сказал он. Я был ошеломлен.

"Ты?" Я был ошеломлен. — Ты стар (ему было всего двадцать три), ты женат, да к тому же — ты инвалид. У меня также были свои тихие оговорки по поводу клановости солдат кибуца Подразделения. Мне как-то удалось туда вписаться, но сможет ли Йони?

Йони отмахнулась от всех возражений. В течение нескольких месяцев он следил за растущим напряжением вокруг Израиля и моим собственным участием в разворачивающихся событиях: рейде на Караме, налете на аэропорт Бейрута, действиях вдоль Суэцкого канала и многом другом.

Моше Даян, министр обороны, призвал офицеров запаса вернуться в армию в качестве регулярных войск перед лицом войны на истощение, которую мы сейчас вели.

Прислушавшись к этому призыву, Йони приняла решение. Он не только завербовался: он присоединился к Сайерет Маткаль, водовороту действия.

«Но как вы можете ожидать, что Узи Яири возьмет такого инвалида-ветерана, как вы, в командир боевой группы?» Я отодвинулся.

«Просто скажи ему, чтобы вытащил мой файл», — ответила Йони.

Преодолев свое первоначальное беспокойство, я, наконец, смягчился.

В воскресенье утром я вошел в офис Яири.

— Итак, вы решили? Узи нажал.

— Да, — сказал я. «Я не пойду, но мой старший брат готов занять мое место».

— Кто твой брат?

«Йони. Спросите о нем. Ты увидишь сам».

Досье Йони показало, что он первым в своем классе окончил Школу подготовки офицеров, наряду с превосходными степенями, осыпанными его начальством. Узи принял мое предложение.

Я был сорвался с крючка, но теперь проблема заключалась в том, как заставить Йони пройти медицинский осмотр в армии. Врач, который был недавним иммигрантом, осмотрел его. Не до конца зная иврит, он, видимо, перепутал слово марпек (локоть) со словом перек (сустав) и почему-то решил проверить правое колено Йони. Затем он кивнул в знак одобрения.

Вот оно. Йони теперь была в отделении. Он стал командиром группы, а затем служил командиром роты в Сайерет Харув, подразделении, в котором он провел несколько боев против террористов ООП, проникших в долину реки Иордан. Позже он вернулся в подразделение в качестве мафлага, командира, ответственного за обучение всех младших групп. Круглосуточные требования к нему сказались на его браке. Он и его жена расстались.

Вступление Йони в качестве офицера в подразделение позволило мне закончить военную службу в обычное время в три года и продолжить обучение в университете. Но это не то, что произошло. Вызовы безопасности Израиля постоянно росли, и с каждым месяцем росла моя уверенность в том, что я могу успешно руководить людьми в секретных операциях и в бою.

У подразделения теперь был новый командир, подполковник Менахем Дигли. Он был высоким и стройным, как Узи, но, в отличие от энергичного Яири, был обаятельным и покладистым. Он тоже предложил мне поступить в Офицерскую школу. На этот раз я согласился. Я отложил поступление в Йельский университет и сдал вступительные экзамены в Офицерскую школу с высшим баллом.


9

КОМАНДИР

1969–1972 гг.

Прежде чем я отправился в школу подготовки офицеров, Йони решил дать мне несколько советов. Он предложил нам отправиться на холмы возле Мигдаль-Цедека, в нескольких милях от Подразделения.

Многовековая усадьба, построенная на руинах замка крестоносцев, Мигдаль-Цедек была местом битвы Первой мировой войны, в которой турецкие и немецкие войска столкнулись с британским экспедиционным корпусом, пришедшим из Египта. Сидя на выступе скалы, Йони симулировал гораздо меньшее сражение.

«Видишь вон тот холм? Вражеские силы только что открыли по вам огонь. Что вы делаете?" — спросила меня Йони.

— Это легко, — сказал я. «Я оставляю прикрытие здесь, чтобы держать их в узде, отвожу остальных своих людей в вади, затем выхожу незамеченным и атакую врага сбоку».

— Все в порядке, — сказал Йони. — Но ты кое-что забыл.

"Какая?" Я попросил.

«Что враг тоже движется», — ответил он. «Не думайте, что он статичен. Пока вы будете в вади, он может устроить вам ловушку. Так что вам нужно время от времени поднимать голову, чтобы посмотреть, что делает ваш противник».

Это был здравый совет, одинаково полезный и в армии, и позже в политике.

Поскольку я прошел тяжелую подготовку в подразделении, физические испытания в Школе подготовки офицеров были разочаровывающе легкими, хотя был один момент, который едва не закончился трагедией. Нас повезли на реку Кишон под Хайфой для ознакомления с морскими делами. Сидя в лодках того же типа, что и при переходе через Суэц, нас попросили прыгнуть в воду с полной экипировкой. Один из моих товарищей-кадетов, Руби Пелед, сказал, что не умеет плавать. Курсант военно-морских коммандос сказал ему: «Не волнуйся. Были здесь!"

Как только он прыгнул в воду, вес снаряжения начал затягивать его под воду. Руби вспоминает, как я прыгнул в воду и вытащил его в безопасное место, несмотря на то, что несколько месяцев назад я чуть не утонул во время перестрелки в Суэце1.

В остальном мне нравились занятия по стратегии и тактике в Офицерской школе, и я ценил военный анализ местности, транспортных путей и топографии, на этот раз не для диверсионных рейдов или тайных операций, с которыми я был знаком, а для бронетанковых колонн и крупных механизированные соединения. Окончив ее с отличием, я еще три месяца учился в Школе офицеров разведки (формально Сайерет Маткал принадлежит к разведывательному корпусу).

Теперь я был готов принять дюжину членов моей команды. Маршрут, который я выбрал для их 120-километрового марша в часть, отличался от того, который я выбрал двумя годами ранее, будучи новобранцем. Встретившись с ними в Афуле, в Изреельской долине, мы двинулись на юг, в долину Дотан, где братья Иосифа были проданы в рабство в Египет.

Оттуда мы свернули на запад к Средиземному морю, а затем направились на юг, пока не достигли подразделения. Этот долгий переход был не таким трудным, как предыдущий, и не только потому, что погода была лучше. Когда вы ведете, идти всегда легче.

Мои солдаты хорошо справились с маршем. Теперь они официально принадлежали к «Команде Биби», поскольку команды в Отряде были названы в честь их командира. Они приехали из городов, деревень и кибуцев и создали прочную и длительную связь друг с другом. Они до сих пор встречаются раз в полвека с того дня в Афуле, иногда со своими внуками. Я присоединяюсь к ним, когда могу.

Но при их получении у меня возник один вопрос: смогут ли они нести те грузы, которые часто требуются для работы отряда? Одновременно в отряд были набраны две бригады. Одним командовал я, другим — мой товарищ по имени Йосси Кальмар.

Случайно большинство более крупных солдат отправились к Йосси. Обеспокоенный тем, что это может быть недостатком, я поднял этот вопрос с Йони.

Он посмотрел на меня от книги, которую читал.

— Биби, — сказал он, — это ничего не изменит. Они понесут груз. Но что более важно, помните, что нет хороших солдат и плохих солдат, есть только хорошие офицеры и плохие офицеры. Убедитесь, что вы хороший человек, и ваши солдаты сделают все, о чем вы их попросите».

Он был прав. Я был строгим и серьезным офицером, требовавшим от своих людей строгих стандартов, временами, может быть, даже слишком строгих. Каждые три месяца я сокращал их число, отпуская членов команды, которые, по моему мнению, не соответствовали моим требованиям. Большинство из них преуспели в других родах войск.

Я был убит горем, когда двое из них были позже убиты во время Войны Судного дня 1973 года, один пилот вертолета был изуродован сирийской мафией после того, как он упал. На протяжении многих лет я часто задавался вопросом: если бы я держал их при себе, были бы они все еще живы?

Но после смерти Йони я научился отбрасывать «что, если». Зацикливаться на гипотетических действиях, которые позволили бы избежать трагедии, просто слишком болезненно и ни к чему не приводит. Что, если бы я принял первоначальную просьбу Узи Яири поступить в Школу подготовки офицеров? Что, если бы я сопротивлялся давлению Йони с требованием заменить меня в Отряде? Будет ли Йони жива?

Этому не было конца. Я решил перестать копаться в этом и больше не заниматься тем, что американцы называют «переосмыслением» прошлого. Вместо этого я принял суровый принцип: в жизни нет повторов.


Я СДЕЛАЛ ВСЕ, что было в моих силах, чтобы не подвергать своих солдат ненужному риску, но однажды случайно нарушил это правило. Я взял своих солдат на прогулку по открытому водному каналу, по которому родниковая вода Вади-Кельт попадает в Иерихон. Водный канал обнимает край скалы. Пока мы шли внутри канала, мы были в безопасности.

В какой-то момент канал вошел в расщелину и вышел на другой стороне через отверстие, слишком маленькое, чтобы через него пролезть. Нам пришлось карабкаться вокруг него, подвешенного над крутым оврагом внизу. Если кто-нибудь поскользнется, он упадет и умрет. Я пошел первым. Мои солдаты послушно последовали за ними. Чудом в тот день никто не упал.

Тем не менее, я никогда не мог простить себя за это. Я поклялся никогда не повторять такой ошибки и придерживаться старой поговорки: хороший командир достигает цели с минимальными жертвами или вообще без них, плохой командир жертвует многим. К чему я добавил, не рискуйте никем в ненужных миссиях или ненужных войнах. Как премьер-министр Израиля, я всегда помнил об этом.

Хотя я обычно тщательно следил за безопасностью своих солдат, я был менее осторожен в отношении своей собственной. Мне дали личный транспорт, джип времен Второй мировой войны. Я бы участвовал в гонках на этом самом нестабильном автомобиле по тогдашним шатким дорогам Израиля.

Йони неоднократно предупреждал меня, что я безрассудно веду машину. Но безрезультатно. Однажды, выезжая из Иерусалима, я перевернул джип. Я потерял сознание и очнулся на асфальте. Джип шатался по насыпи и чуть не упал в пропасть внизу. Я получил легкие, но болезненные травмы. Йони был в восторге, когда посетил меня в больнице Хадасса. «Теперь ты точно будешь водить машину осторожнее», — сказал он.

Команда, которой я командовал, вскоре добилась хороших результатов. Ави Дихтер, член более молодой команды, который позже стал главой службы безопасности ШАБАК и министром внутренней безопасности в правительстве Ариэля Шарона, описал различия в том, как наши две команды проводили регулярные утренние упражнения в подразделении.

«В 6:30 мы начинали день с пробежки на 1500 метров, за которой следовали три лазания по канатам только руками. Но команда Биби? Они пробежали 3000 метров и пять раз поднялись по канату», — сказал он. Моя команда выиграла спортивные соревнования подразделения.

После того, как отряды отряда были испытаны военно-морским флотом, мой был выбран для специальной совместной миссии с отрядом морских коммандос, известным как Шайетет 13. Несмотря на острое соперничество между двумя специальными отрядами, я стал ценить коммандос как доблестных и высокопрофессиональных воины.

Наша совместная миссия требовала, чтобы мы прошли курс военного дайвинга в Атлите, военно-морской базе коммандос на Средиземном море. В нем доминировали руины последнего замка, эвакуированного крестоносцами, когда они навсегда покинули Святую землю в 1291 году. В Израиле, на земле, за которую велись тысячелетия, современные военные базы часто соседствуют со вчерашними, а современные сражения часто происходят на древние поля сражений.

Когда я каждый день нырял в бухте, над которой возвышался этот когда-то великолепный замок, мне в голову пришел вопрос: не постигнет ли и нас участь крестоносцев, которые через два столетия уступили Святую землю мусульманам?

Это была общая надежда арабских врагов Израиля, но я был убежден, что мы добьемся большего. В отличие от крестоносцев, мы были привязаны к своей земле более трех тысячелетий и преодолели невероятные трудности, чтобы вернуть ее. Тем не менее, вопрос об обеспечении могущества и устойчивости Израиля не давал мне покоя.

После нескольких недель подводных тренировок мы ошибочно полагали, что сможем сравниться с нашими инструкторами по морской пехоте, но обнаружили, что нам еще многое предстоит узнать о море. Во время подводной охоты в бухте Атлит нас внезапно унесло мощное течение, которое унесло нас далеко в Средиземное море. Сопротивляться было бесполезно. Поднявшись на поверхность, мы надули спасательные жилеты и легли на спину. «Может, и удовольствие от поездки», — подумал я. Течение понесло нас по длинной дуге в море, а затем отбросило к северу от замка.

В другой раз, ныряя в порту Кишон недалеко от Хайфы, мы погрузились в воду, загрязненную химикатами и моторным маслом. Но вскоре мы столкнулись с более насущной проблемой — отсутствием магнитного поля. Нас поместили под огромную плавучую металлическую платформу, которая сделала наши компасы бесполезными.

Ныряя парами в полной темноте и связанные друг с другом короткой веревкой, мы с напарником вскоре пошли кругами.

Мы начали истощать наши запасы кислорода, пока не нашли решение. Держась за металлические балки, поддерживающие платформу снизу, мы выбрались из этого темного простора. Хотя совместная миссия с морскими коммандос так и не состоялась, я усвоил ценный урок: как можно скорее выбирайтесь из опасных ловушек.

Первая миссия, которую я возглавил в качестве офицера, закрепила этот урок. Мы с командой приземлились ночью на вертолете в арабской стране. Я убедился, что все мои солдаты пригнулись позади меня, и дал сигнал пилоту вертолета взлетать. В последовавшей тишине я посмотрел в бинокль, чтобы убедиться, что на первом этапе маршрута, который я наметил для нашей миссии, все ясно.

Мое внимание привлек отрезок низко висящей колючей проволоки в двух метрах передо мной. К нему была прикреплена металлическая пластина. Я подошла ближе. С обеих сторон был нарисован зловещий треугольник — универсальный знак «Остерегайтесь минного поля». Я сказал своим людям замереть.

Это был момент «Хьюстон, у нас проблема».

Я связался с центром управления полетами.

«Кажется, — сказал я шифром, — есть пятидесятипроцентная вероятность того, что мы приземлились на минном поле».

Это был шок. Разведчики должны были обнаружить минное поле, просматривая временные ряды аэрофотоснимков зоны приземления. Как они могли это пропустить?

— Вы уверены, что там есть минное поле? — спросил центр управления полетами.

— Уверен, — ответил я. «Но я не знаю, внутри я или снаружи».

Последовало долгое молчание. Позже я узнал, что между полковником Авраамом Арнаном, легендарным основателем подразделения, который теперь возглавлял отдел военной разведки, и генерал-майором Дэвидом «Дадо» Элазаром, который в то время был начальником оперативного отдела, разгорелся жаркий спор. Дадо возражал, Арнан настоял на немедленной отмене миссии. Вертолет нужно отправить обратно, чтобы он завис над нами и вытаскивал нас в безопасное место одного за другим.

Дадо спросил меня, что я думаю.

«Ну, я вижу вади с валунами метрах в ста пятидесяти», — сказал я. «Мы будем ползать по земле, чтобы распределить свой вес, чтобы не взорвать мины». Я объяснил, что как только мы доберемся до валунов, все будет в порядке. Либо мы покинем поле на валунах, либо обнаружим, что вообще не были внутри поля.

Дадо согласился.

Я лежал плашмя и через равные промежутки времени осторожно тыкал в землю перед собой своим коммандос-ножом. Это был единственный раз за мою военную службу, когда я использовал этот нож, кроме как для прокалывания банок с армейскими консервами. Мои люди послушно ползли сзади, образуя человеческую гусеницу.

Дойдя до вади, мы встали на ноги. Мы перескакивали с валуна на валун, пока не достигли ближайшей дороги и не увидели, что ограждение минного поля изгибается от нас. Так что мы не были внутри него в конце концов! Ускорив темп, мы наверстали упущенное и выполнили свою миссию. Мы вернулись в Израиль незадолго до рассвета.

Как премьер-министр, я санкционировал многие смелые миссии, но не все. Перспектива меняется, когда диспетчер становится диспетчером. Впервые я усвоил это на собственном горьком опыте, будучи молодым командиром группы, которому было поручено выполнить одну из самых сложных физических задач, которые когда-либо выполняла израильская армия.

Эхуд Барак, в то время командир подразделения, сказал Йосси Кальмару и мне подготовиться к особенно сложной операции, в ходе которой мы пробудем на сирийской территории более одной ночи. Эта операция потребует года обучения, и нам придется объединить две наши команды в одну силу.

— Кто будет командиром? Я попросил.

Барак ответил, что он решит это, когда мы будем близки к дате миссии.

Я не мог этого принять. Йосси Кальмар, командир другой группы, был действительно хорошим офицером. Он был моим соседом по комнате и моим другом. Но если бы я возглавил эти объединенные силы, мне нужно было бы тренировать их как одну команду по-своему и в соответствии со своими собственными стандартами. Kalmar, вероятно, хотел бы сделать то же самое.

Барак отказался от этого требования. Я сказал, что принимаю его решение, но и он должен принять мое. Он должен отдать команду Кальмару. Я уйду из подразделения, чтобы начать учебу в университете.

В выходные Барак передумал. В воскресенье он сказал мне, что решил, что я все-таки возглавлю обе команды. Я был у Кальмара перед тем, как он ушел из отряда. Ему было нелегко, но он был идеальным джентльменом и принял решение Барака.

Я начал интенсивно готовить свою расширенную команду к большой операции в Сирии. Чтобы пастухи не обнаружили наше дневное местоположение, мы изучили поведение овечьих стад в Галилее и усовершенствовали методы дневной маскировки, сначала в тренировочном заезде на горе Хермон, а затем в Ливане. Моими проводниками в этих задачах были две израильские легенды.

Первым был Салим Шуфи, друз из деревни Мадждал-Шамс на Голанах, захваченной Израилем у Сирии в ходе Шестидневной войны. Друзы были ближневосточной сектой с особой религией, члены которой жили в основном в горах Сирии, Ливана и Галилеи. Перед войной Салим регулярно пересекал израильско-сирийскую границу и передавал Израилю ценные разведданные о сирийской армии.

Моим вторым проводником был самый известный воин Израиля Меир Хар-Цион. Меир прославился в 1950-х годах в составе 101-го отряда Ариэля Шарона, который осуществил первые ответные рейды Израиля на арабскую территорию.

Когда в 1950-х годах его сестра Шошана была убита членами арабского племени, пришедшими с территории Иордании, Меир с тремя друзьями пересек границу и отомстил соплеменникам. Позже он жил уединенной фермерской жизнью на краю утеса, рядом с замком крестоносцев Бельвуар (Прекрасный вид), который возвышается над долиной реки Иордан. Он назвал свою ферму Ахузат Шошана, Поместье Шошаны.

Когда я встретил его, Меиру было далеко за тридцать, он был изможденным и тихим. Он страдал от боевых ранений, которые ограничивали его движения. Салим, которому тогда было за сорок, был таким же тихим, но грузным. Я предложил им обоим не присоединяться к нам на крутом ночном подъеме по склонам Хермона и встретиться с нами в конечной точке упражнения. Они настаивали на том, чтобы прийти вместе. И они сделали это хорошо, потому что я получил ценные советы от этих мастеров ночной навигации и дневной маскировки.

«Я вижу овечью нору, — шептал мне Салим в темноте.

"Где?" — спрашивал я, не найдя его в бинокль темной ночью.

— Вот здесь, — сказал он, указывая.

Конечно же, мы скоро пройдем мимо овечьего логова.

Перед рассветом мы расчистили землю, построили дневную позицию из камней и замаскировали ее кустами.

«Это нехорошо», — сказал Меир, указывая на одинокую скалу, которую мы оставили в нескольких метрах от нас с обнаженной грязной стороной. «Пастух, проходящий здесь, увидит, что кто-то сдвинул этот камень с его первоначального положения. Это немедленно вызовет у него подозрение и выдаст вашу позицию.

Вблизи я стал еще больше восхищаться этими двумя мужчинами. В гражданской жизни Салим владел рестораном с видом на Биркет-Рам, живописное вулканическое озеро на Голанах, где я впоследствии часто останавливался и посещал его.

— Как Йони? — спрашивал он, установив тесную связь с нами двумя за эти годы.

Хотя у меня было меньше контактов с затворником Меиром, три десятилетия спустя он поддержал меня, когда я подал в отставку в знак протеста против одностороннего ухода из Газы в 2005 году правительства его бывшего командующего Ариэля Шарона.

Идти против своего командира, которого он глубоко уважал, должно быть, было для Меира мучительно тяжело. Мне тоже было трудно. Шарон был одним из величайших полководцев Израиля и руководил решающим форсированием Суэцкого канала во время Войны Судного дня. Но как премьер-министр он уступил давлению левых, когда принял решение в одностороннем порядке уйти из сектора Газа, выкорчевать восемь тысяч евреев и уничтожить в процессе двадцать одну израильскую общину. Его попытки убедить своих последователей в том, что эти действия послужат безопасности Израиля, не убедили Меира. Меир был так же бескомпромиссен в своих убеждениях, как и в своих стандартах во время нашего обучения на Хермоне.

Самым глубоким впечатлением, которое он произвел на меня, были не только его непревзойденный военный перфекционизм, но и глубина его приверженности Израилю и непритязательная манера, в которой он делился своим ценным опытом с нами, молодыми солдатами. Он понимал, что для возрождения Израиля нужны поколения борцов, которые будут безоговорочно защищать наше государство и готовы пожертвовать собой, если это необходимо.

«Не возвращайся, если не завершишь миссию», — сказал он мне однажды.


В 1971 году прошли МЕСЯЦЫ ТРЕНИРОВОК, и наступила зима. Наконец мы были готовы начать операцию. Именно тогда министр обороны Моше Даян решил отложить миссию на неопределенный срок. Мои солдаты были в ярости.

«Почему этот старый туман колеблется? Разве он не знает, что мы хороши для этого? они придирались.

Даян, исключительно храбрый в бою, который в возрасте моих солдат отличился во многих опасных операциях, хорошо знал разницу между ответственностью отправителя и рвением посланного. Я уверен, что подобные разглагольствования были адресованы мне в тех случаях, когда я как премьер-министр отказывался санкционировать миссии, к которым преданные солдаты долго и упорно готовились.

Два месяца спустя Даян передумал и дал нам зеленый свет на миссию. Стремясь уйти, мы столкнулись с новой проблемой. В разгар зимы, когда на Хермоне и Голанах бывает очень холодно, нам придется таскать тяжелые грузы. Если бы мы надели дополнительную одежду и она намокла, она еще больше утяжелила бы нас.

Пока мы будем двигаться, нам будет тепло. Когда мы отдыхали, нам в любом случае было бы холодно, потому что наша одежда промокла бы от пота от физических нагрузок. Мы решили, что можем обойтись без зимнего обмундирования, и отправились в поход в обычной армейской форме.

Начав ночью с укрепленной позиции армии на горе Хермон, мы спустились вниз, что позже моя команда назвала Эмек Биби («Долина Биби»). Мы направились к нашему дневному убежищу в Сирии, нише в скалах с видом на сирийские Голанские высоты, которую я выбрал по аэрофотоснимкам. Это оказалось идеальным укрытием, удобно защищающим нас как от ветра, так и от пастухов поблизости.

Проведя без происшествий день в скалах, мы приступили к выполнению нашей миссии. Погода из сырой превратилась в сырую, а затем в настоящий потоп. Мои люди работали под своими рюкзаками, которые становились все тяжелее с каждым последующим ливнем.

Как командир я имел при себе только Узи, бинокль и маленькую рацию. Моя работа заключалась в том, чтобы направиться к намеченной цели сквозь бурю, что я и делал с точностью, хотя мне постоянно приходилось вытирать лицо от дождевой воды, стекающей по глазам.

Когда мы покинули плоскогорье сирийских Голан и начали подниматься обратно в Израиль по склонам горы Хермон, температура резко упала. Ливень превратился в сильную метель. Глубокий снег покрыл склоны, что сделало наш подъем обратно на территорию Израиля более трудным, чем мы предполагали. Наша форма промокла от пота, дождя и снега. Они начали замерзать. Холод вызывал сильную боль в руках и ногах. Если бы кто-то был достаточно глуп, чтобы помочиться во время восхождения, эта конечность тоже замерзла бы!

Начали наступать мучительная усталость и тупость ума, типичные для надвигающегося переохлаждения.

Поскольку вертолеты не могли ни летать, ни приземляться в слепящую метель, эвакуация с воздуха была невозможна. С нами объединились наземные эвакуационные силы под командованием Узи Даяна, который позже присоединился ко мне в спасении Сабены. Но Узи тоже не мог помочь. Как и все мы, его команда по эвакуации тоже начала замерзать.

В оцепенении от пронизывающего холода искушение сесть было почти непреодолимым. Я вспомнил слова опытного Салима: «В снегу, если сядешь, не встанешь».

Именно тогда, прямо на моих глазах, один из солдат сделал именно это. Он был членом более старшей команды, которая была добавлена к миссии, чтобы помочь нести сверхтяжелые грузы. Мощно сложенный, он был самым большим человеком в отряде. Я освободил его от рюкзака, который он нес. Он был слишком тяжел, чтобы подняться на гору, а мы были слишком слабы. Мы еле держались.

— Вставай, — сказал я слабым голосом, скорее бормотанием, чем командой.

Он посмотрел на меня остекленевшими глазами и ничего не ответил. — Вставай, — повторил я и ударил его по лицу.

Опять нет ответа.

Я понял, что если я не поставлю его на ноги, он умрет там через несколько часов.

Внезапно я придумал решение. У каждого из нас в снаряжении была «доза выживания» — алюминиевый тюбик с вареным молоком. Я давал свою солдату, и глюкоза поддерживала его. В ужасный мороз даже самые простые движения становились сложными, но каким-то образом мне удалось вытащить трубку из своего снаряжения и открутить ее пластиковую крышку. Теперь все, что мне нужно было сделать, это перевернуть крышку вверх дном и ее заостренным концом проткнуть алюминиевое покрытие в верхней части трубки.

Это было больше, чем я мог сделать. Мои замерзшие пальцы раздулись до размеров огурцов и были совершенно бесполезны. Пластиковая крышка упала и исчезла в снегу. Теперь не было возможности достать глюкозу из пробирки.

Я ругал себя. Вы позволите этому человеку умереть здесь, потому что не можете придумать, как проткнуть эту дурацкую трубку? Думай, черт возьми, думай! У меня была еще одна вспышка. Пистолет-пулемет «Узи», который я нес, имел передний прицел с острым концом для точного наведения на цель. Я попросил солдата рядом со мной подержать мой Узи, пока я яростно стучал верхом алюминиевой трубки по наконечнику Узи. Алюминий поддался.

К счастью, карамелизированное молоко не замерзло. Я выдавил глюкозу солдату в рот. Он вскочил на ноги, как разморозившийся Папай. Чудом мы все добрались до израильского бункера-крепости на вершине горы.

В тот день никто не умер. Никто не потерял пальцы рук или ног из-за обморожения. Генерал Мордехай «Мотта» Гур, командующий Северным фронтом, наградил меня и Узи за выдающееся командование и выразил признательность нашим солдатам за успешное выполнение нашей миссии. Я до сих пор помню суп, который мне дали в бункере Хермон, как лучший суп, который я когда-либо ел (и с тех пор я был в нескольких прекрасных ресторанах). Но я несколько дней не чувствовал подошв своих ног.


ЭТО БЫЛА НЕ ПОСЛЕДНЯЯ встреча с горой Хермон. Год спустя, в 1972 году, моя команда была выбрана для секретной миссии на позицию, которую сирийцы занимали на вершине хребта Хермон, в нескольких километрах от нее и на целую тысячу метров выше израильской позиции. Сирийцы покинули свой участок из-за сильного снегопада.

Я усмехнулся над иронией судьбы. Чуть не утонув в Суэцком канале, я позже был выбран для водолазной миссии с военно-морскими коммандос. Почти замерзнув на горе Хермон, я был выбран для восхождения на самую высокую вершину хребта по глубокому снегу.

Но на этот раз мы были гораздо лучше подготовлены. Подразделение отправило людей в Швейцарию. Они вернулись с новейшим снаряжением и одеждой, чтобы обеспечить тепло и мобильность. Как обычно, наше техническое подразделение разработало алюминиевые снегоступы, которые, как они утверждали, были лучше и долговечнее, чем швейцарские.

«Какая наглость!» Я усмехнулся. «Швейцарцы делали это веками». Но удивительно, когда мы попробовали оба комплекта снегоступов, наши оказались лучше, по крайней мере, для стоящей перед нами задачи. В очередной раз мы поднялись на Хермон посреди зимы, но на этот раз я почувствовал, что мы не на Титанике, а на Королеве Елизавете 2.

Наши носки и перчатки были согреты химическими пакетами, наша одежда - электрическими батареями. Мы были связаны друг с другом веревкой, чтобы никто не заблудился и не упал с обрыва. Наши глаза были закрыты специальными очками. Тем не менее слепящий снег ограничивал наше зрение. Я решил эту проблему, изучив топографию так подробно, что мог определить, где мы находимся, по меняющемуся углу моих снегоступов.

Моим партнером и заместителем в руководстве этой операцией был Гиора Зоря, заместитель командира отряда из кибуца Мааган-Майкл. Сын уважаемого бывшего генерала, он потерял брата Джонатана, летчика, сбитого в Шестидневной войне. Вскоре он потерял еще одного брата, Йоханана, офицера-танкиста, павшего в Войне Судного дня.

Гиора и я подружились, и я часто навещал его в его кибуце. Высокий и спортивный, он был метким стрелком. Редко для операции подразделения, мы болтали всю дорогу до сирийской вершины и обратно. В этих клубящихся сугробах никто не мог нас услышать или увидеть. Тем не менее, мы говорили вполголоса.

Вернувшись на израильскую территорию, Гиора предложил нам поехать в его ближайший кибуц, чтобы переночевать, вместо того, чтобы ехать всю дорогу до подразделения.

— Ты уверен, что все в порядке? Я попросил.

— Конечно, — сказала Гиора. «Я поведу. Это не так далеко».

Я задремал и проснулся в воздухе. Фургон врезался в бордюр и вылетел с дороги. Он приземлился глубоко в грязи насыпи.

— Черт возьми, — выпалила Гиора. «Мы разбили фургон. Что скажет Шломо Исраэль?» Шломо Исраэли был знаменитым сержантом тылового обеспечения подразделения.

— Гиора, — сказал я, — просто радуйся, что мы живы.


Вернувшись в часть после инцидента с Гиорой, я продолжал готовить своих солдат к новым операциям. Однажды, после имитации пятидневной миссии на вражеской территории, мы ждали эвакуации вертолетом на пшеничном поле к северу от Беэр-Шевы. Мы были измотаны, проведя неделю в рейдах по ночам и спя днем на замаскированных позициях. Легкие самолеты имитировали сброс наших припасов на вражескую территорию.

Лежа на земле и тайно наблюдая за военной базой АОИ, которую я планировал проникнуть позже той же ночью в рамках учений, я внезапно почувствовал острую боль в шее. Меня укусил желтый скорпион. Мой пульс подскочил до 200, когда парализующий яд распространился по моему лицу и груди.

Покинув учения, я помчался на машине в больницу Сорока в Беэр-Шеве. Отряхнув свою форму и сделав мужественное лицо, как и подобает офицеру Сайерет Маткал, я подошел к хорошенькой молодой медсестре в отделении неотложной помощи.

— Да, в чем твоя проблема? она спросила.

«Меня укусил желтый скорпион».

"В том, что все?" она сказала. «Просто садись. Это пройдет через несколько часов».

Оказалось, что желтые скорпионы могут убить маленького ребенка, но восьмидесятикилограммовому взрослому ничего, кроме сильной боли, не делают. Наказанный, я присоединился к своей команде.

Рейд следующей ночи оказался более успешным. Нашей задачей было проникнуть в полицейский форт Дахарии к югу от Хеврона, а затем «ликвидировать» силы внутри него. Главное было пробраться незаметно.

Чтобы избежать реальных жертв, защитники были заранее предупреждены о нашем приближении, что значительно усложняло успех. Но с помощью ряда уловок и приманок нам удалось совершить проникновение незамеченными.

К концу этой недели непрерывной выносливости моя усталость затвердела и побелела от высохшего пота. Тем не менее, когда мы подошли к концу этих огромных усилий, симуляция извлечения не материализовалась. Молодой пилот вертолета, посланный за нами, не смог приземлиться, потому что винты поднимали слишком много пыли.

Йони, как старший командир подразделения, присоединился ко мне, чтобы наблюдать за учениями по эвакуации.

Я посмотрел на него с недоверием.

— Вы хотите сказать, — спросил я, — что в настоящей операции нас оставят на вражеской территории?

— Подожди, — сказал он.

Через полчаса мы снова услышали знакомое биение винтов. Опытный командир эскадрильи Нехемия Даган посадил вертолет с одной попытки. Йони и я пошли, чтобы увидеть его в кабине.

— Ты же не думал, что мы оставим тебя на вражеской территории, не так ли? — сказал он, ухмыляясь.

К тому времени Иддо присоединился к Отряду. Хотя он был менее подготовлен физически, чем Йони и я, он продемонстрировал большую силу воли, чтобы справиться с физическими требованиями Отряда. Позже его тоже попросили стать офицером подразделения, но он отказался.

Йони написал моим родителям в 1971 году о своем впечатлении о нашем младшем брате. «Иддо — очень хороший солдат. У него хорошая психологическая устойчивость, которая ему очень помогает. Я знал, что у него отличные качества, но все всегда говорили: «Иддо не такой, как Йони и Биби». В некотором смысле это правда. Мне кажется, он более зрелый и более критичный, чем мы были в его возрасте. Во всем остальном он ни в чем не уступает своим братьям».

Теперь нас было трое братьев в отряде не более сотни бойцов, явное нарушение воинских норм. Командиры отряда всячески старались развести нас в опасных заданиях. Это не всегда было простой задачей, что вскоре доказала попытка разлучить Йони и меня во время спасения Сабены в 1972 году.

Это спасение праздновали в Израиле. Нас, шестнадцать солдат, отвели на встречу с президентом Залманом Шазаром и удостоили других почестей. Из-за секретности Подразделения наши личности держались в неведении. Но это не касалось Эхуда Барака, который позаботился о том, чтобы о нем восторженно писали ведущие журналисты.

На протяжении многих лет Барак делал много политического сена из спасения Сабены, неоднократно публикуя фотографию, на которой он высаживается из самолета в белом комбинезоне, не удосужившись дать людям понять, что он лично не штурмовал самолет. Он был сторонним наблюдателем. Его единственная роль в штурме самолета заключалась в том, чтобы стоять на летном поле и давать свисток.

В течение многих лет Барак считался самым титулованным солдатом Израиля, но никогда не удосужился подчеркнуть еще один в значительной степени скрытый факт: четыре его награды были вручены не за лидерство под огнем, а за операции по сбору разведывательных данных. Роман в его время, они были обычным делом, когда я стал командиром группы в части. Пятый предназначался для общего командования подразделением.

Другой офицер подразделения, Нехемия Коэн, павший в Шестидневной войне, получил такое же количество наград, в том числе одну посмертно за мужество под огнем в бою, в котором он погиб. из многих разведывательных миссий, за которые Барак был награжден.

Но было одно заметное изменение. Наградой за успешное выполнение разведывательных операций, за которые так хвалили Барака, была не награда, а ужин в одном из йеменских ресторанов тель-авивского района Керем Хатейманим. С течением времени, когда такие операции стали настолько рутинными, даже от этих наград отказались.

После спасения Сабены я несколько недель носил раненую руку на перевязи. Увидев это, один из моих родственников, сбитый с толку многочисленными операциями, в которых я принимал участие, сказал: «Я не понимаю. Разве в этой армии нет других солдат? Были, и многие вскоре заплатят трагическую цену, потеряв жизни во время Войны Судного дня. Но между Шестидневной войной 1967 года и Войной Судного дня 1973 года израильская армия провела беспрецедентное количество специальных операций, в которых Сайерет Маткал и несколько других избранных подразделений приняли ведущее участие.

Это были ровно пять лет моей военной службы. В 1972 году моя военная карьера подходила к концу. В те годы я чуть не утонул в перестрелке в Суэцком канале и чуть не замерз на сирийских склонах горы Хермон. Я был укушен скорпионом к югу от Хеврона и пронзен пулей при спасении Сабены. Я участвовал в качестве солдата и командира в тайных операциях через линии врага во всех странах, окружавших Израиль, иногда далеко за пределами наших границ.

Но я вышел живым, что не менее важно, как и мои люди.


10

ПРОЩАЙ, ЛИВАН

1972 г.

Перед тем, как вернуться к гражданской жизни, мне предстояла последняя миссия, и она состоялась в Ливане в тот самый день, когда меня уволили из армии.

Двумя годами ранее над Сирией были сбиты пилоты АОИ. Сирийское правительство отказалось их освободить, и они томились в тюрьме. Нужен был обмен. Военная разведка узнала, что офицеры сирийской разведки, служившие в сирийском Генеральном штабе, будут проводить наблюдательные поездки вдоль израильско-ливанской границы. Как и Сирия, Ливан находился в состоянии войны с Израилем и сделал свою границу с Израилем доступной для высокопоставленных сирийских офицеров. В случае захвата они станут отличным залогом, тем более что высокопоставленные офицеры сирийской армии происходили из благосклонных к режиму семей с хорошими связями.

Мы устроили засаду в восточной части их маршрута, но сирийские офицеры не появились. Вторую засаду мы устроили с западной стороны тура на хребте недалеко от Средиземного моря.

Въехав в Ливан ночью, я повел свою команду к выбранной мною позиции, изгибу дороги под хребтом, где сирийские офицеры могли наблюдать за Израилем. Нашей задачей было перекрыть путь отхода сирийцам и не допустить прибытия ливанского подкрепления.

Главные силы во главе с Эхудом Бараком должны были устроить засаду выше по склону. Еще выше в гору другая группа, в которую входил Иддо, должна была создать еще один блокирующий отряд, чтобы предотвратить побег сирийцев. Я занял замаскированную позицию в пятидесяти метрах от дороги и лег спать. В 7 утра меня разбудил часовой.

«Биби, к нам приближается танк!» он сказал.

На крутой дороге, поднимающейся к нам, появился ствол орудия. Вскоре мы увидели, что он прикреплен не к танку, а к бронетранспортеру. За ним последовал джип с несколькими вооруженными ливанскими жандармами. Очевидно, это были передовые силы Ливана. Его командир остановился именно на повороте дороги, за которым мы прятались.

Жандармы припарковались на обочине, выдвинули несколько складных стульев и заварили кофе. Орудийная башня теперь уже беспилотной машины была направлена прямо на нас, но нас не заметили на нашей замаскированной позиции. В пятидесяти метрах друг от друга мы оба ждали, когда на дорогу выйдут одни и те же сирийские офицеры.

Пока мы молча лежали, ливанский пастух прошел мимо нас, ничего не заметив, и направился в направлении основных сил. Я предупредил Эхуда по рации, но пастух обнаружил провод, ведущий к заряду взрывчатки, который отряд Эхуда приготовил для засады. Ближайший к пастуху офицер отряда набросился на него с двумя другими солдатами, одним из которых был Иддо. Они затащили пастуха в поджидающую засаду и велели ему спокойно лежать рядом с ними. Испугавшись, он сделал то, что ему сказали.

Когда подошло время прибытия сирийских офицеров, двое жандармов направились к моей позиции. Я снял предохранитель с автомата Калашникова.

«Никто не стреляет, пока я не выстрелю», — прошептал я своим людям.

Ливанские жандармы подошли ближе, болтая друг с другом. Им было около тридцати лет, и почему-то в жаркий летний день они были одеты в военные шинели. Я мог видеть небритые бакенбарды на их лицах.

Я молча молился: «Пожалуйста, не смотрите по сторонам».

Я предполагал, что они женаты и имеют детей, и я знал, что если они взглянут на нас, у меня не будет выбора, кроме как расстрелять их и остальных их солдат. Это сорвало бы миссию.

К счастью, они тоже прошли мимо и не заметили нас. Я еще раз молча поблагодарил Салима Шуфи и Меира Хар-Циона. Их подготовка только что спасла жизни ливанцев и позволила нам продолжить миссию.

Но теперь я столкнулся с новой проблемой. Мои люди и я были зажаты между основными ливанскими силами с орудийной башней, направленной прямо на нас, и двумя ливанскими жандармами, которые теперь взгромоздились на склоне позади нас. Когда войска Эхуда устроят засаду на офицеров сирийского генерального штаба, ливанские жандармы впереди и позади нас обязательно пойдут на помощь сирийцам. Я и мои люди должны были помешать им сделать это.

Дадо Элазар, теперь начальник штаба ЦАХАЛа, спросил меня, что я думаю. Я сказал, что справлюсь. Один из моих солдат сковывал двух жандармов позади меня, другой открывал пулеметный огонь по основным ливанским силам, а я и два других солдата бежали по дуге и добивали их. В отличие от смоделированных учений Йони в Мигдаль-Цедек тремя годами ранее, когда он учил меня обращать внимание на изменения в позициях противника, я мог видеть вражеских солдат и знал, что они будут застигнуты врасплох. После пяти лет службы в одной из лучших боевых частей мира я чувствовал себя в высшей степени уверенным в себе и своих людях.

Но Дадо не хотел проливать слишком много крови или рисковать слишком большими жертвами в этой операции. Он велел нам с Эхудом оставаться в тени и ничего не делать. Когда проехал лимузин с сирийскими офицерами, мы позволили ему посетить наблюдательный пункт на хребте и вернуться в Бейрут. Жандармы позади нас присоединились к своим товарищам, опять не заметив нас, и все мирно ушли с места происшествия.

Мы остались на месте и планировали покинуть Ливан ночью. Но так как войско Эхуда оставило пастуха с собой, его овцы вернулись в деревню без него. Его односельчане отправились на поиски пропавшего пастуха и наткнулись на отряд Эхуда.

Скрываться больше не было смысла. Поднялись основные силы, отпустили пастуха и даже поболтали с мужиками из его деревни. Затем они вернулись в Израиль без происшествий. Я и моя команда сделали то же самое. Вернувшись на базу Тель ха-Шомер, куда меня призвали пять лет назад, я был освобожден от военной службы.

На рассвете я устроил засаду в Ливане. В сумерках я был штатским.

Постскриптум к этому эпизоду пришел скоро. Освобожденный пастух и его товарищи проболтались и подробно описали, что произошло. История появилась во французской газете. Удивительно, но сирийская разведка не смогла его обнаружить, и сирийские офицеры продолжили свои поездки.

Несколько недель спустя другой контингент Подразделения, на этот раз во главе с Йони и Узи Даяном в качестве его заместителя, в который снова вошел Иддо, переправился в Ливан и устроил еще одну засаду. В этой третьей попытке Йони должен был войти в деревню, и он выполнил свою работу. В короткой перестрелке он и его команда захватили пятерых высокопоставленных сирийских офицеров. Через несколько месяцев их обменяли на наших заключенных летчиков. Йони и его команда были среди тех, кто приветствовал возвращающихся пилотов на авиабазе на севере Израиля.

Но к тому времени, как я это услышал, я уже был в Соединенных Штатах.


11

Массачусетский технологический институт

1972–1976 гг.

В июле 1972 года я приехал в Бостон и готовился к поступлению в Школу архитектуры Массачусетского технологического института. Отслужив пять лет в армии, я был намного старше большинства своих одноклассников. Вскоре я обнаружил, что могу наверстать упущенное. Я взял на себя непомерную нагрузку, втиснув четыре года бакалавриата в два. Подняв математику и физику, я отказался от посещения занятий на некоторых курсах и просто сдал выпускной экзамен за семестр.

Это требовало концентрации. Я поставил цель, мало спал и много учился.

Моя подруга Мики и я расстались в последний год моей военной службы, но воссоединились в Бостоне летом 1972 года. Она закончила бакалавриат по химии в Еврейском университете и была принята в докторантуру по химии в Университет Брандейса. Вскоре мы поженились и жили вместе рядом с кампусом Брандейса в Уолтеме, штат Массачусетс. Я ездил в Массачусетский технологический институт в Кембридже в школу.

Год спустя, летом 1973 года, в краткосрочном отпуске из армии Йони присоединился ко мне в Бостоне. Мы оба поступили в летнюю школу Гарвардского университета, посещая семинар профессора Карла Дойча по национализму. Я также прошел летний курс политологии в Массачусетском технологическом институте, который вел профессор Итиэль де Сола Пул, потомок испанских евреев, которых изучал и о которых писал мой отец.

Йони и я бегали по стадиону Гарварда в греческом стиле, встречались с другими израильскими студентами и наслаждались обществом друг друга. Мы посетили наших родителей в Итаке, штат Нью-Йорк, где мой отец стал главой факультета семитских языков и литературы в Корнельском университете. Он был преданным учителем, почти никогда не пропускал лекции.

За эти годы я получил много благодарственных писем от его американских учеников и глубоко сожалел о том, что он никогда не преподавал в Израиле. Иддо, к тому времени освобожденный после трех лет службы в подразделении, находился в Корнелле, собираясь начать там учебу в университете, когда Йони и я навестили наших родителей. Это был последний раз, когда мы все пятеро были вместе.

Каким-то образом я почувствовал это и попросил кого-то сфотографировать нас. Много лет я искал эту последнюю фотографию всей нашей семьи и до сих пор не нашел.

Вернувшись в Массачусетский технологический институт, я продолжил учебу в полную силу. По специальности я изучал архитектурный дизайн, но, как и все студенты университета, я также получил базовые знания по математике, статистике, физике, элементарной инженерии и компьютерам (затем с перфокартами).

Три вещи запечатлелись в моей памяти в тот период и позже сыграют свою роль в годы моего пребывания на посту премьер-министра.

Во-первых, ускорение темпов технологических изменений. Когда я пошел сдавать контрольную по математике, студенты столпились у входа в класс, пытаясь не допустить одного из студентов, потому что у него был «карманный» калькулятор (размером с обувную коробку), в то время как мы все еще использовали логарифмические линейки! Студента впустили.

Это простое событие убедило меня больше, чем все лекции, которые я прослушал, и все книги, которые я прочитал, в том, что технологический прогресс имеет решающее значение для достижения конкурентного преимущества. В Бостоне 1970-х можно было ясно увидеть начало цифровой революции. Массачусетский технологический институт породил компании на кольцевых дорогах, окружающих город, модель, похожая на Стэнфордскую Силиконовую долину, и я думал, что ее можно воспроизвести в Израиле. Компании, производящие компьютеры и «текстовые процессоры», появлялись повсюду, а сотовые телефоны находились на ранних стадиях развития.

Я также слышал слухи о том, что в одном здании на территории кампуса Массачусетского технологического института жили люди, работающие на ЦРУ или что-то под названием АНБ. До меня начало доходить, что то, что я видел в районе Бостона, было выигрышной комбинацией, которая могла бы запустить тысячу технологических кораблей: военная разведка, научные круги и бизнес, сгруппированные вместе и работающие в тандеме.

Конечно, для работы этой модели был необходим один критический компонент: свободные рынки. Это тоже начало кристаллизоваться в моем сознании. Технологии и свободные рынки были предпосылками экономического роста. Это стало одним из фундаментальных принципов, которыми я руководствовался спустя десятилетия, когда я решил реформировать экономику Израиля.

Второе событие, которое произвело на меня неизгладимое впечатление, произошло на курсе статистики. Одна из лекций была посвящена математике эпидемий. Самое важное, что я понял из этого курса, заключалось не только в том, что эпидемии начинаются медленно и внезапно начинаются. Дело в том, что экспоненциальный рост совершенно нелогичен. Пока кривая не взлетит, большинство людей считает, что эпидемия будет продолжать расти постепенно.

Это понимание оказалось бесценным для меня пятьдесят лет спустя, когда я понял, что должен сделать все, что в моих силах, чтобы быстро заключить сделку с Pfizer по вакцинам, задолго до того, как это сделали другие правительства. Это позволило Израилю выйти из кризиса Covid в начале 2021 года быстрее, чем любой другой стране.

Третий вывод, который я почерпнул в Массачусетском технологическом институте, пришел из того же курса статистики. Лектор задал нам сбивающий с толку вопрос: «Сколько шариков для пинг-понга может поместиться в вестибюле Массачусетского технологического института? У вас есть две минуты, чтобы ответить.

Зал представлял собой помещение, похожее на собор, со множеством закоулков и закоулков. Как мы могли найти ответ за 120 секунд? Оказывается, мы могли. Быстро прикинув объем зала и разделив его на гипотетический куб, составленный из нескольких шариков для пинг-понга, большинство из нас угадали с разумным приближением и за 120 секунд!

Спустя годы я приводил этот пример на многих заседаниях правительства. Когда я просил правительственных чиновников оценить, сколько времени или денег потребуется для определенного проекта, ответ неизменно был таким: «Нам нужно X недель или Y месяцев, чтобы дать такой ответ». И так же неизменно я бросал пример с шариками для пинг-понга обратно в бюрократов.

«Нет, дайте мне свою лучшую оценку сейчас», — говорил я.

Но я был бы достаточно любезен, чтобы дать им больше двух минут. Чаще всего я просил ответ к концу встречи или к началу следующей. В большинстве случаев умные люди могут давать разумные оценки, и намного быстрее, чем они думают.

Кто знает, сколько денег и времени сэкономил для государства Израиль гипотетический вопрос лектора Массачусетского технологического института о пинг-понге?


12

ВОЙНА СУТОМ КИПУРА

1973 г.

Я не слышал новости до позднего вечера 6 октября 1973 года. Египет и Сирия совершили неожиданное нападение на Израиль в самый священный день еврейского года, День Искупления. Началась Война Судного дня.

Война была направлена на то, чтобы обратить вспять унизительное поражение 1967 года шестью годами ранее и, если повезет, добиться сокрушительного поражения Израиля.

Была большая суматоха, когда израильтяне со всей Северной Америки пытались попасть на первые самолеты, направлявшиеся в Израиль. Вместе с несколькими израильскими студентами Массачусетского технологического института, которые все были офицерами запаса, я помчался в международный аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди в Нью-Йорке. Пользуясь связями с Моттой Гуром, тогдашним военным атташе нашего посольства в Вашингтоне, мне удалось попасть на второй самолет. Идя из Корнелла, Иддо был третьим.

Но сначала мне нужно было добраться до JFK. Водителем был Шимон Ульман, который изучал искусственный интеллект в Массачусетском технологическом институте, а позже стал успешным предпринимателем в области ИИ. Ударившись о бордюр за несколько километров до аэропорта, машина взлетела в воздух.

Не снова! Я думал.

Шимон, бывший летчик ВВС, каким-то образом вывел машину обратно на дорогу. Ошеломленные, мы пошутили, что самое трудное позади; теперь нам оставалось только пережить войну. Самолет в Израиль был битком набит возвращающимися резервистами. К концу месяца многих из них уже не будет в живых.

Первоначально правительство было в растерянности, поскольку война бушевала на двух фронтах, к северу от Сирии и к югу от Египта. Приземлившись в Израиле, я присоединился к импровизированному подразделению, которое отправилось на Синай, чтобы охранять наши танковые экипажи от нападений египетских коммандос. Экипажи израильских танков все еще были ошеломлены тысячами египетских противотанковых ракет, унесших страшные потери жизней и техники.

С Синая меня отправили на сирийский фронт, где я руководил тайной миссией на сирийской территории. Наш навигационный маршрут был сфотографирован с воздуха днем ранее, на нем были видны мертвые сирийские солдаты, которые ночью служили мне ориентирами на пути к нашей миссии.

Позже выяснилось, что за день до войны агент египетского Моссада предупредил Израиль о неизбежности внезапного нападения. Премьер-министр Голда Меир и министр обороны Даян не отреагировали на это и другие тревожные предупреждения разведки.

Не прислушиваясь к призыву начальника штаба Элазара, они отказались одобрить упреждающий удар даже после того, как стало ясно, что нападение на Израиль грядет. Возможно, они боялись обвинений в развязывании новой ближневосточной войны, полагая, что упреждающие действия помешают поддержке со стороны Соединенных Штатов.

Голда Меир должна была знать лучше. Я всегда восхищался ею и до сих пор считаю, что ее неоценили в полной мере за ее разнообразный вклад в развитие Израиля, в том числе за ее теплые объятия с советскими евреями, когда она была первым послом Израиля в Москве в самые мрачные дни холодной войны. Но при решающем решении об упреждении Голда промахнулась.

Упреждающие действия всегда являются трудным решением для политических лидеров, потому что они никогда не смогут доказать, что произошло бы, если бы они не упреждающие действия. Тем не менее, сталкиваясь с опасной для жизни проблемой, Израиль всегда должен ставить свою безопасность на первое место, а при необходимости — наносить удары в первую очередь. Союз с США сам о себе позаботится. Большинство американцев, включая их президентов, понимают, что, когда дело доходит до драки, Израиль должен сделать все необходимое, чтобы защитить себя. Кроме того, всем нравятся победители, и первый удар обычно дает большое преимущество.

Вот почему, несмотря на возражения администрации США, большинство американцев в конечном итоге поддержали решение Леви Эшколя нанести упреждающий удар по арабским ВВС в начале Шестидневной войны и решение премьер-министра Менахема Бегина уничтожить атомную электростанцию Саддама Хусейна в Ираке в 1981 году. Точно так же многие американцы поддержали мое решение противостоять ядерной программе Ирана и санкционировать неоднократные действия против нее. Без такой напористой политики и действий у Ирана уже давно был бы ядерный арсенал2.

Из всех людей Голда была в идеальном положении, чтобы снизить политическую цену упреждающего удара. Со своим идеальным американским английским и бабушкиными манерами она могла бы легко защитить действия Израиля там, где это важнее всего, — в американском общественном мнении.

Однако по необъяснимым причинам Голда, у которой были прекрасные отношения с американским народом и с президентом Ричардом Никсоном, бездействовала. Без упреждающего удара Израиля Сирия и Египет имели непрерывную фору. После первоначальных успехов арабских армий вдоль Суэцкого канала и на Голанах израильским рядовым и резервным солдатам было предоставлено право переломить ход битвы. И они повернули его с большим мужеством и самопожертвованием.

В течение трех недель Совет Безопасности ООН потребовал прекращения огня. В конце войны израильская армия стояла у ворот Дамаска и Каира. Учитывая многочисленные внезапные нападения, которые Израиль выдержал, это был беспрецедентный военный поворот, достигнутый прежде всего благодаря героическим действиям рядовых израильских солдат. Регулярные солдаты и резервисты рискуют своими жизнями, сражаясь с подавляющим натиском египтян и сирийцев.

Вдоль Суэца израильские солдаты сражались насмерть с египетскими войсками, перешедшими канал. В Долине Слез, на Голанских высотах, командиры танков, такие как награжденный Авигдор Кахалани, противостояли значительно превосходящим сирийским силам из 1200 танков и 50 000 человек в, возможно, величайшем танковом сражении в истории Израиля.

Положение спасли такие командиры, как Кахалани и Янош Бен Гал, и рядовые, такие как лейтенант Цвика Грингольд, получивший медаль за доблесть за то, что в одиночку уничтожил множество сирийских танков.

Йони также был среди тех бойцов на сирийском фронте. Он бросился туда с отрядом и предложил свою помощь Рафулю, тогдашнему командиру дивизии на Северном фронте. Рафуль попросил его охранять военный штаб Израиля на Голанах в Нафахе, который был почти захвачен сирийскими войсками.

На второй день войны силы Йони видели, как два сирийских вертолета приземлились в двух километрах к северу от Нафаха, а затем снова взлетели. Шай Авиталь, молодой солдат из отряда Йони, а позже командир отряда, описала, что произошло.

«Мы заметили высадку сирийских коммандос недалеко от Нафаха, и нам сказали, что мы последние силы, защищающие это место. Мы быстро двинулись к этому месту. Мы стояли на дороге, высматривая противника, как вдруг по нам открыли шквальный огонь, убив одного из наших офицеров.

«Сирийцы поймали нас на очень удобной для них позиции. Они были в укрытии, пока нас разоблачали. Кто-то должен был начать отдавать четкие приказы, иначе ситуация была бы мрачной. После первого обстрела стрельбы было немного. Мы ждали, что кто-то что-то сделает. Я начал бояться, очень бояться.

«Тогда я увидел зрелище, которое запомню на всю жизнь. Внезапно Йони спокойно встала, как ни в чем не бывало. Движениями рук он дал сигнал мужчинам вставать. Мы все лежали в укрытии, а он начал идти вперед, как на огневых учениях. Он шел прямо, отдавая приказы направо и налево. Я помню свои мысли, как его солдат: Черт, если он смог, то и я смогу! Я встал и начал драться».

Офицер этого боя, который позже был с Йони в Энтеббе, вспоминал:

«Как только по нам открыли огонь, Йони устроил бой, подобного которому я не встречал даже в книгах. Я помню, мы штурмовали двумя группами, Йони с одной стороны и моя с другой. Когда я добрался до вершины холма, то увидел расщелину впереди, где один или два сирийца стреляли по нам.

«Прежде чем я успел пошевелиться, Йони уже взял своих людей и за считанные секунды штурмовал их позицию. Я навсегда запомнил картину, когда Йони бежит впереди восьми человек и уничтожает вражеские силы. Дойдя до расщелины, я увидел десять убитых сирийских спецназовцев. Это был классический пример лидерства под огнем с относительно небольшими потерями».

Битва закончилась уничтожением всего отряда сирийских коммандос, насчитывавшего около сорока человек. Отряд Йони численностью около тридцати человек потерял двоих человек.

Йони никогда не рассказывала ни мне, ни Иддо подробностей этой битвы, и мы не спрашивали. Лишь однажды Иддо услышал, как он небрежно заметил: «Бедные сирийцы. Какая гнилая удача столкнуться с лучшим боевым подразделением в мире». Не сказав ему об этом, Иддо подумал, что им повезло еще меньше. Они столкнулись с Йони.

Заблокировав сирийское наступление на Голаны, израильская армия перешла в наступление. Силы Йони были приданы атакующим танковым батальонам для разведки и защиты. Когда усталые танкисты, сражавшиеся весь день, находились в ночных лагерях, отряд Йони защищал их, уничтожая вражеских охотников за танками. В другие ночи Йони проводил разведку в тылу сирийских позиций и устраивал засады на сирийские линии снабжения.

После того, как израильский танковый штурм доминирующей сирийской позиции Тель-Шамс потерпел неудачу, Йони услышал по военному радио, что его друг Йоси Бен-Ханан был тяжело ранен на вражеской территории. Бен Ханан был прославленным командиром танка, а затем армейским генералом. Знаменитая фотография, на которой он улыбается в Суэцком канале с высоко поднятым автоматом Калашникова, появилась на обложке журнала Life после победы Израиля в 1967 году.

Если Йосси не спасти быстро, сирийцы вскоре либо убьют, либо захватят его и его верного танкиста, который остался с ним. Район был прикрыт сирийским пулеметным огнем. Предыдущие попытки спасения не увенчались успехом.

Йони пошел к Яношу Бен Галу, командиру дивизии, и вызвался вызволить Йосси. Янош дал ему добро. По пути на помощь Йони и его люди встретили отступающих израильских солдат, которые сказали им: «Не ходите туда. Это самоубийство».

Они напирали. Когда в темноте они подошли к Тель-Шамсу, Йосси крикнул Йони, чтобы он не шел дальше, опасаясь, что он и его отряд будут уничтожены сирийским огнем.

— Заткнись, Йосси, — сказала Йони. — Теперь я командую.

Он отвез раненого командира танка и его водителя обратно к израильским позициям. За это и другие действия на войне Йони был награжден израильской медалью за доблесть в 1974 году. Когда годы спустя у Йосси родилась дочь, он назвал ее Йони.

В конце войны гора Хермон, досаждавшая мне, теперь досаждала двум моим братьям.

Израильские резервисты на вершине сирийского саммита послали сигналы бедствия о том, что им грозит замерзание и их нужно направить вниз с горы. Йони и группа эвакуации из Отряда, в которую входил Иддо, вылетели в Хермон на вертолете. Из-за тумана и сложных погодных условий вертолет не смог достичь вершины. Йони устроил импровизированную штаб-квартиру в ближайшем месте, которое смог найти. Он отправил эвакуационную группу, чтобы сбить их.

Команда выдержала суровую погоду и крутые склоны. После нескольких часов ухудшения условий руководитель группы сообщил, что один из солдат, Шай Шахам из кибуца Кабри, отстает. Из-за переохлаждения его состояние неуклонно ухудшалось.

Йони сказал резервистам на вершине прислать отряд, чтобы помочь поднять солдата на вершину. Пока Шай дрожал на земле всего в километре от вершины, его однополчане пытались согреть его своими телами. Ничего не помогло. Резервисты пришли слишком поздно. Командир группы сообщил Йони, что Шай умер.

Они оставили тело своего павшего товарища и устало поднялись на вершину. Достигнув вершины, они обнаружили, что остальные резервисты сгрудились в ближайшей пещере. Вскоре погода прояснилась, и вертолет сбил их всех. Позже тело Шаи было извлечено.

Эта трагедия убедила меня в том, какой ужасной ценой мы с командой были спасены в нашем замерзающем восхождении на Хермон во время той ужасной метели. В испытаниях на выживание удача часто является важным спутником силы духа.

Всю войну я с тревогой расспрашивал о Йони и Иддо. Почти ничего не слыша о них, я предположил, что они живы, и, к счастью, это оказалось правдой. Но этого нельзя было сказать о многих моих друзьях детства, однополчанах и других знакомых. Одно за другим просачивались имена погибших, сначала в туманном облаке слухов, а затем в потоке уверенности. Израиль потерял 2656 лучших молодых людей, тысячи получили ранения, некоторые из которых остались с ранами на всю жизнь.

Война закончилась с израильской армией на окраине Дамаска на севере и в 101 километре от Каира на юге. Всего за три недели до этого министр обороны Даян предупредил, что мы находимся «на грани разрушения Третьего Храма». Замечательный поворот был достигнут благодаря храбрости и самопожертвованию рядовых и резервистов, сражавшихся за спасение еврейского государства и будущего еврейского народа. Идя в бой, многие чувствовали, что библейская мечта веков и судьба Избранного народа зависят исключительно от их веры и мужества.


ЛЕТОМ 1974 ГОДА я снова вернулся в Израиль из Бостона, на этот раз для добровольной службы в резерве. Будучи студентом за границей, я был освобожден от этой службы, но чувствовал необходимость внести свой вклад в национальные усилия. В один из выходных дней в отпуске после службы в запасе я встретил Йони в заставленной книгами квартире Иддо в очаровательном районе Ба'ка в Иерусалиме. После войны Иддо решил остаться в Израиле, чтобы изучать медицину. Теперь он был женат на Дафне, студентке юридического факультета Еврейского университета, которая разделяла наши страстные сионистские ценности.

В тот вечер мы втроем и жена Иддо, Дафна, решили пойти в кино. Йони и я подошли к кассе за несколько часов до этого, чтобы убедиться, что у нас есть билеты.

В штатском мы терпеливо стояли в очереди, ожидая своей очереди. Внезапно двое молодых людей выскочили вперед очереди. Толпа кричала нецензурно, но, поскольку двое хулиганов были большими и сильными, никто ничего не предпринимал. Мы с Йони переглянулись. Мы подошли к стойке. Йони, всегда приверженная справедливости, сказала им отступить.

«Я инвалид войны», — солгал один из них (инвалидам не нужно стоять в очереди).

Йони закатал рукав, показывая шрам от боевого ранения. "Ты серьезно?" — сказал он, отталкивая хулигана в сторону.

Между нами вчетвером последовала короткая потасовка. Хулиганы ушли, не получив билетов.

«Мы вернемся со всей нашей бандой и поймаем вас, ребята!» они предупреждали нас.

Вернувшись в квартиру Иддо перед фильмом, Йони, Иддо и я подготовили непредвиденные обстоятельства. Что, если они вернутся с подкреплением? Мы использовали нашу подготовку спецназа, команду из трех человек, и разработали быстрый план. Йони и я носили наши армейские ботинки (чтобы лучше бить ногами). Иддо будет служить тайным резервом в тылу. Дафна и Офир, немецкая овчарка, которую вырастила Дафна, останутся на стоянке на случай, если головорезы решат напасть на машину.

В назначенное время мы пошли в кинотеатр. Плохие парни не появлялись.

Какой бы юмористической ни была эта история, я помню те выходные в квартире Иддо по гораздо более серьезной причине. Именно тогда у меня состоялся один из самых запоминающихся разговоров в моей жизни. Йони и я говорили о войне Судного дня. Он ни слова не сказал о своих подвигах, битвах, которые он вел, или наградах, которые он получил за спасение Йосси Бен-Ханана.

То, что он сказал, было тихим перефразированием того, что он заметил восемью годами ранее в одном из своих незабываемых писем семье в Филадельфию после своего первого сражения в Эс-Саму: «В бою львы становятся кроликами».

«На войне, — сказал он мне, — репутация испаряется, остается только характер».

Он отметил, что знал, что он был в числе немногих, кто сохранил рассудок, кто знал, что делать перед лицом смертельной опасности и кто это делал.

Он сказал это не для самовозвеличивания, а с тоном печали, окрашенной искренней заботой о будущем Израиля. Я должен был заверить его, что люди, создающие таких героев, как он, преодолеют любые испытания, которые бросит нам будущее. Но, ошеломленный его мрачным настроением, я ничего не сказал. Это был последний раз, когда я видел его.


13

ХАСБАРА

1973–1976 гг.

Война Судного дня оказала глубокое влияние на всех израильтян. Трагедия потери друзей, а также понимание того, что Израиль никогда больше не должен позволять себе быть уязвимым, давили на меня, как это было на многих других.

Травма потери такого большого количества солдат и бесхозяйственность правительства на ранних этапах войны также разрушили то, что до сих пор было политической непобедимостью Лейбористской партии. Хотя лейбористы все же выиграли выборы в 1974 году, последствия войны ознаменовали их поражение в опросах от партии «Ликуд» в 1977 году под руководством Менахема Бегина.

Когда я вернулся в Бостон после войны, я почти неделю не спал. Холодным ноябрьским днем я поднялся по ступенькам, ведущим к главному зданию Массачусетского технологического института на Массачусетс-авеню в Кембридже, чтобы вернуться к учебе. Арабские студенты громко раздавали антиизраильские листовки. Я заметил небольшую группу израильских студентов, раздающих произраильские материалы.

Я подошел и предложил свою помощь одному из них, докторанту технических наук по имени Узи Ландау. Позже он стал депутатом Кнессета от «Ликуда» и занимал пост министра транспорта в одном из моих правительств.

В тот день на ступенях Массачусетского технологического института Узи провел меня в окопы войны Хасбара1, нескончаемой борьбы Израиля с общественностью против клеветы и диффамации. В Бостоне в этой битве участвовали добровольцы из Израильской студенческой организации, работавшие в тесном сотрудничестве с заместителем генерального консула Израиля в Бостоне Колетт Авиталь. Колетт, будущий депутат Кнессета от труда, часто говорит, что она несет ответственность за начало моей общественной карьеры.

Теперь студенческая организация послала меня читать лекции в защиту Израиля всем, кто готов был слушать. Поскольку я был новичком в этом районе, я путешествовал по менее привлекательным местам. Мое первое выступление состоялось в клубе «Шаббатный завтрак» в синагоге города Халл, в тридцати милях от Бостона. Клуб состоял из десяти пожилых мужчин-евреев, которые завтракали в субботу в задней части синагоги. Самому младшему было под семьдесят. Я постучал в дверь и вошел. Мемберы были заняты едой и шумно разговаривали.

— Эйб, передай масло.

— Я уже сделал это, ты, alte kaker. Передай мне локса.

Я прочистил горло, но это не вызвало никакой реакции.

— А как насчет картофельного салата?

— Картофельного салата сегодня нет.

— Так что передай рогалики.

Я снова прочистил горло.

"Это кто? Это парень из Бостона? — спросил кто-то.

Я использовал это как входной сигнал. Представившись, я начал подробно излагать подготовленную мною презентацию об арабском нефтяном бойкоте, который душил Америку. Мой разговор постоянно прерывался: «Эй, Мо, лох еще остался?» или «Где сливочный сыр, кто-нибудь видел сливочный сыр?» но также иногда «Пусть мальчик говорит!»

Таково было мое знакомство с публичными выступлениями. У меня никогда не было более жесткой аудитории.

Мне потребовалось время, чтобы усвоить простое правило: начинать нужно с рогаликов.

Как и все банальные высказывания, одно из них о контакте со своей аудиторией было правдой.

Страстный и дидактичный, я изначально строил свои выступления логически, но это была моя логика и моя структура. Со временем я научился соотносить их с опытом моей аудитории.

Чем больше я изучал Ближний Восток, тем лучше у меня получалось представлять свои идеи. Мы с моим однокурсником-израильским студентом Массачусетского технологического института Йосси Римером заняли должности ассистентов-исследователей в местной Еврейской федерации. Вместе мы провели исследование, показывающее, что Ближний Восток изобилует междоусобными арабскими конфликтами и глубокой ненавистью к Западу.

Ясно было то, что арабские радикалы ненавидели Запад не из-за Израиля, они ненавидели Израиль из-за Запада. Израиль представлял открытое и либеральное западное общество, которое они ненавидели.

В те времена эти выводы были откровенно еретическими. Многие западные интеллектуалы и дипломаты считали, что враждебность арабского и мусульманского мира к США и Европе коренится исключительно в американской поддержке Израиля. Как только эта поддержка прекратится или Израиль перестанет существовать, антизападная враждебность исчезнет.

Мы с Йосси внесли свой скромный вклад в развенчание этого ложного предположения, составив простую диаграмму. Мы перечислили многочисленные насильственные нападения, о которых сообщалось в ходе различных конфликтов в арабском мире за один месяц2. Ни одно из них не имело никакого отношения к Израилю. Как же тогда Израиль мог быть причиной? И вообще, почему ближневосточный «конфликт» всегда был в единственном, а не во множественном числе?

Регион страдал от множества конфликтов: арабы против арабов, арабы против неарабов, шииты против суннитов, исламские радикалы против умеренных и почти все против Запада.

В этих конфликтах было потеряно гораздо больше жизней, чем во всех арабо-израильских войнах вместе взятых. Израиль, как мы с Йосси сказали, был единственной прочной скалой в этих зыбучих и жестоких песках и единственным надежным союзником Соединенных Штатов на Ближнем Востоке.

Довольно скоро в районе Бостона разнеслись слухи, что мы хотим сказать что-то новое и по-новому. Посыпались приглашения к выступлению.

Три года спустя это завершилось теледебатами в бостонском Faneuil Hall, организованными WGBH, бостонским телеканалом PBS. Тема была «Должны ли США поддерживать создание палестинского государства?» На стороне «за» были американский дипломат-ветеран Джордж Болл и арабский академик Фуад Аджами, который позже смело писал о бедах арабского экстремизма и стал защитником Израиля, а также поклонником моего отца. Но в этих дебатах он и Болл выступили против меня и Майкла Дукакиса, члена Палаты представителей Массачусетса, а затем губернатора Массачусетса и кандидата в президенты. В те дни, когда я был в Америке, я использовал фамилию Нитай — псевдоним, которым мой отец в 1930-х годах подписывал свои многочисленные влиятельные статьи в поддержку сионизма, — потому что американцам было легче произносить его.

К настоящему времени опыт закалил мои манеры. Это помогло, потому что телевидение предпочитает прохладное горячему. Дукакис и я выиграли дебаты с большим отрывом в аудитории, опрошенной в либеральном Бостоне.

В то время я этого не знал, но мой рост в израильских битвах за Хасбару произошел вопреки желанию высшего представителя Израиля в Бостоне. В 2021 году Колетт Авиталь показала степень политизации израильской бюрократии, когда она работала в консульстве в Бостоне. Она вспомнила инструкции, которые получила от своего начальника, генерального консула. Однажды, по ее словам, он показал ей «два ящика с двумя наборами карточек и сказал: «На белых карточках перечислены люди, с которыми мы контактируем, на синих карточках перечислены люди, с которыми нам не разрешалось контактировать. Одно имя на синих карточках было студентом-архитектором по имени Бенджамин Нитай. К чести Колетт, она проигнорировала это указание.

Эта невероятная политизация, ставящая партию выше страны во все времена, была не в моем вкусе. Даже в школе, хотя я и был правым, я посвящал много времени помощи лейбористскому правительству Ицхака Рабина, защищая его политику во многих выступлениях. Я сделал это, потому что считал, что это важно для моей страны.


ПОСЛЕ ТРАВМЫ Войны Судного дня госсекретарь Генри Киссинджер настаивал на том, чтобы Израиль вышел из Суэцкого канала без каких-либо существенных уступок со стороны Египта. Сопротивление этому давлению требовало применения противодавления. Именно в этом вопросе я, наконец, понял великую политическую проницательность моего отца, и именно здесь он научил меня принципам государственного управления, которыми я буду руководствоваться в последующие годы.

Отец по-прежнему преподавал в Корнельском университете. Раньше, когда он был профессором Денверского университета, они с матерью пригласили на ужин своих ближайших соседей, преподобного Джона Уэсли Райса и его жену Анджелину. Их сопровождала их юная дочь-подросток Кондолиза, уже одаренная пианистка. Ни одна группа родителей не могла представить, что однажды их дети встретятся на мировой арене: Кондолиза станет советником США по национальной безопасности, а затем госсекретарем, а я — премьер-министром Израиля.

Часто приезжая в Бостон в 1974 году, отец время от времени встречался с нашей сплоченной группой израильских студентов в Массачусетском технологическом институте. Помимо Узи Ландау и Йосси Римера, в него в конечном итоге войдут братья Левентер, Йоав и Одед; Шломо Калиш, летчик-истребитель, который позже стал последователем Любавич и венчурным капиталистом; и два других брата, Цвика и Ханан Ливне, которые оба служили вместе с Йони, Иддо и мной в подразделении. Цвика и Йони были в той же команде, которая совершила набег на Бейрут в 1972 году и ликвидировала лидеров ООП, замышлявших нападения на Израиль. Обоим братьям Ливне предстояло трагически умереть от рака в возрасте пятидесяти лет.

Члены нашей небольшой израильской общины в Массачусетском технологическом институте поддерживали друг друга. Мы время от времени вместе катались на лыжах по обледенелым склонам Нью-Гэмпшира и регулярно обсуждали текущие дела, в том числе с отцом, когда он приезжал в гости.

Мои разговоры с отцом открыли мне глаза. Он выдвинул жесткое положение: в современном мире нельзя защищать военную победу без политической победы; нельзя защищать политическую победу без победы в общественном мнении; и вы не можете завоевать общественное мнение без обращения к справедливости. Если вашим противникам удастся изобразить ваше дело несправедливым, они постепенно подорвут ваше положение. Не имело значения, было ли ваше дело действительно моральным, если вы не представляли его таковым. Некоторые из величайших агрессоров в истории изображали себя справедливыми, а своих жертв — несправедливыми. Это случалось с Израилем снова и снова. Израиль продолжал побеждать на полях военных сражений и проигрывать в политических. Явно справедливая война Израиля в целях самообороны в 1967 году была представлена арабской пропагандой как агрессивная захватническая война. Они удачно скрыли тот факт, что обложили крошечное еврейское государство смертельной осадой, перекрыли его торговый путь в Азию и заключили военный пакт трех государств, который открыто призывал к уничтожению Израиля.

Арабская пропаганда систематически скрывала истинную причину израильско-арабского конфликта — настойчивый отказ арабов признать еврейское государство, какими бы ни были его границы. Он скрывал тот факт, что ООП, Организация освобождения Палестины, была создана в 1964 году, за три года до победы Израиля в Шестидневной войне, в ходе которой Израиль захватил контроль над Иудеей, Самарией и Газой5. Где именно находилась Палестина, которая ООП стремилась освободить до Шестидневной войны 1967 года? Когда началась война, Иудея, Самария, Голаны и Синай оказались в руках арабов. Когда была создана ООП, не было «оккупированных территорий», которые нужно было освобождать. Его целью было уничтожить Израиль в чистом виде.

Стирание задним числом этого простого исторического факта в сознании многих на Западе было огромной победой арабской пропаганды. Это была поистине оруэлловская инверсия, достигнутая благодаря тому, что я позже назвал обращением причинно-следственной связи, превратив результаты арабской агрессии против Израиля в 1967 году в ее причину.

Это перекликается с аналогичной уловкой, использованной после израильской войны за независимость в 1948 году, когда арабские государства превратили один из результатов войны, арабских беженцев, в ее причину. Но не было ни одного арабского беженца, когда шесть арабских армий отправились уничтожать молодой Израиль в момент его рождения. На самом деле война с Израилем, инициированная арабами, привела к двум проблемам с беженцами, а не к одной: большое количество еврейских беженцев было изгнано из арабских стран после войны. После Войны за независимость арабская пропаганда перевернула историю с ног на голову.

Эти и другие вымыслы использовались арабским миром для мобилизации международного давления на Израиль с целью его ухода с территорий Иудеи, Самарии, Голанских высот и Синайского полуострова, которые он захватил в ходе законных войн в целях самообороны.

Арабская пропаганда не ограничивалась фальсификацией современной истории. Он также стремился фальсифицировать древнюю историю, начиная с присвоения им термина Палестина, термина, сложная история которого была намеренно запутана в политических целях.

Название Палестина происходит от филистимлян, народа мореплавателей с Крита, которые вторглись на побережье современного Израиля около 1200 г. до н.э., вскоре после израильского завоевания. Основные владения филистимлян никогда не выходили далеко за пределы прибрежной полосы между Газой и современным Тель-Авивом, и филистимляне как народ исчезли под вавилонским завоеванием в шестом веке до нашей эры. Именно Римская империя, стремящаяся уничтожить все остатки еврейской привязанности к своей земле после двух последовательных еврейских восстаний, изобрела название Палестина, чтобы заменить Иудею, первоначальное название страны, с намерением стереть ее историческую еврейскую идентичность.

В то время как римское название исчезло на самой земле вскоре после мусульманского завоевания в седьмом веке нашей эры, христианские картографы сохранили его на своих землях и завещали его участникам переговоров союзников на Версальской мирной конференции 1917 года, а затем его жителям, которые приняли это когда-то британцы взяли под свой контроль после Первой мировой войны.

До двадцатого века название Палестина относилось исключительно к древней земле евреев, как и названия Иудея, Иуда, Сион и Израиль. Арабов, живших там, называли арабами, так же как армян, турок, друзов и черкесов, переселившихся в Палестину, до сих пор называли армянами, турками, друзами и черкесами. За исключением евреев, которые называли эту землю «Эрец Исраэль» (Земля Израиля) и считали ее своим национальным домом, все эти группы считали себя живущими в «Южной Сирии» и никогда не называли эту землю уникальную национальную родину для себя.

Парадоксально, но под британским мандатом7 между двумя мировыми войнами именно евреи часто называли себя палестинцами. Как однажды сказала Голда Меир: «Я палестинка. С 1921 по 1948 год у меня был палестинский паспорт [выданный британским мандатом]. В этой области не было таких вещей, как евреи, арабы и палестинцы. Там были евреи и арабы»8. Ранее она также сказала: «Не было палестинского народа, считающего себя палестинцами»9.

Таким образом, до того, как термин «Палестина» был политизирован, он был просто синонимом географической области, охватывающей Землю Израиля или Эрец-Исраэль, и использовался как таковой в период между двумя мировыми войнами. Хотя палестинцы могут утверждать, что их национальная идентичность возникла в первой половине двадцатого века, исторические факты просто не подтверждают ложное утверждение о том, что арабское палестинское национальное сознание восходит к более ранним временам. Это не так.

В Бостоне после войны Судного дня отец подчеркнул, что кампания за общественное мнение и борьба с арабской пропагандой должны сочетаться с систематическим и прямым обращением к лидерам. В то время как общественная кампания должна быть сосредоточена в основном на вопросах справедливости, обращение к лидерам должно быть сосредоточено в основном на интересах: Почему позиция, которую мы отстаиваем, отвечает интересам вашей страны? Какую выгоду получат США от поддержки нашей позиции и какова будет цена противодействия ей? Принеси аргумент лидерам, сказал мой отец. Если вы не можете добраться до них, доберитесь до тех, кто может на них повлиять, и, что не менее важно, до тех, кто будет им противодействовать.

После Войны Судного дня Израиль находился под сильным давлением США, чтобы те ушли из частей Синайского полуострова и Голанских высот. Отец предложил обратиться к Юджину Ростоу, бывшему заместителю президента Джонсона по политическим вопросам. После Шестидневной войны Ростоу помог разработать резолюцию 242 Совета Безопасности Организации Объединенных Наций, в которой говорилось, что в случае мирного урегулирования Израиль уйдет «с территорий» к безопасным и признанным границам. Ростоу и его коллеги намеренно использовали фразу «с территорий», а не «территории», чтобы прояснить, что Израиль не просят отказаться от всей земли, которую он получил в целях самообороны, и вернуться в свою чрезвычайно уязвимую прежнюю страну. – Границы Шестидневной войны. Более того, настаивая на «безопасных и признанных границах», они обусловили такой уход безопасностью и мирными договоренностями с соседями Израиля.10 Ростоу явно был большим сторонником Израиля. Мы попытаемся убедить его, что нынешняя американская политика ставит под угрозу не только интересы Израиля, но и интересы Америки.

В 1974 году мы ездили в Вашингтон, чтобы встретиться с Ростоу. Отец утверждал, что нынешняя политика США ослабляет единственного надежного союзника Америки на Ближнем Востоке и, следовательно, ослабляет Америку перед лицом советских попыток доминировать в регионе. Ростоу согласился и организовал для нас встречи с Полом Нитце и адмиралом Элмо «Бад» Зумвалтом, двумя весьма уважаемыми фигурами в американском оборонном истеблишменте.

Я в основном слушал во время этих встреч, впечатленный убедительным изложением отца. Он сочетал вежливость и твердость, быстро рисуя кистью художника ту стратегическую картину, которую хотел передать. Он терпеливо выслушивал вопросы и противоположные точки зрения, отвечая на них честно и по делу.

Именно тогда я понял, что нахожусь в компании мастера. Только тогда я узнал, чем занимался мой отец в Соединенных Штатах в 1940-е годы, и о деятельности, которую он никогда не афишировал. Они были настолько поразительны, что требовали некоторого уточнения, тем более, что позже я воспроизвел некоторые из них во время битвы Израиля против ядерной программы Ирана.


14

ОТЕЦ

Кто сформировал взгляды отца на сионизм?

Прежде всего, Теодор Герцль.

Основатель политического сионизма писал о грядущем уничтожении европейского еврейства за сорок лет до того, как это произошло. Как писал отец, «Герцлю было ясно, что еврейский народ ждет вымирание».

Что удивительно в анализе отца, так это то, что он был написан за три года до начала Второй мировой войны и Холокоста молодым человеком двадцати семи лет. После Холокоста часто говорили, что немногие, если вообще кто-либо, предвидели его ужасы. Это явно не так.

Даже в возрасте двадцати трех лет, в 1933 году, мой отец был одним из тех удивительно проницательных людей, которые предчувствовали, что грядет. В том же году он написал то, что задним числом кажется удивительным пророчеством.

Расовый антисемитизм разжигает глобальную войну против существования евреев как расы, «отравляющей» человеческое общество. Если расовый антисемитизм будет распространяться, это поставит под угрозу не только права евреев, но и существование еврейского народа повсюду.

Перед лицом Холокоста, с которым столкнулся еврейский народ, наша роль состоит в том, чтобы неоднократно напоминать всему миру о том, что Германия прививает своим сыновьям. Мы сможем сокрушить расовый антисемитизм только в том случае, если докажем, что немецкий расизм направлен не только против евреев. Мы должны убедить других, что нападение гитлеризма на евреев Германии — это нападение на человеческое общество в целом.

Возможно, история двадцатого века и судьба множества людей, в том числе шести миллионов евреев, были бы иными, если бы больше людей вовремя прислушались к таким предупреждениям.

Помимо Герцля, основное влияние на признание моим отцом происходящего в то время, когда практически все другие еврейские лидеры отвергали такие предостережения как «паникерские» и «паникёрские», оказал российский еврейский активист и основатель ревизионистского сионизма Зеев. Жаботинский. В Варшаве в 1938 году, в день еврейского поста Тиша-Бав (ознаменовавший разрушение Второго Храма в Иерусалиме римлянами), он сказал трем миллионам польских евреев, почти никому из которых не суждено было пережить войну:

Вот уже три года я умоляю вас, евреи Польши, венец мирового еврейства, обращаясь к вам, непрестанно предупреждая вас о близости катастрофы. Мои волосы поседели, и я состарился за эти годы, потому что мое сердце обливается кровью из-за того, что вы, дорогие братья и сестры, не видите вулкана, который вскоре начнет извергать свое разрушительное пламя. Я вижу ужасное видение. Времени остается мало, чтобы вас пощадили. Я знаю, что ты не можешь этого видеть, ибо ты смущен и смущен житейскими заботами... Послушайте мои слова в этот, двенадцатый час. Ради бога: пусть каждый спасается сам, пока есть на это время, ибо времени мало.

Но Жаботинский, как и Герцль, также видел проблеск света во тьме: создание еврейского государства. Сегодня в Израиле больше улиц названо в честь Жаботинского, чем в честь любого другого человека, и это в честь человека, который так и не пришел к власти, который умер до создания государства и который при жизни и десятилетиями позже подвергался критике, как немногие другие до него. .

Помимо Герцля и Жаботинского, на отца также повлиял Макс Нордау, европейский писатель конца девятнадцатого века, чья основополагающая книга «Вырождение» предсказала грядущий упадок Европы. Обращение Нордау в сионизм произошло однажды осенью 1895 года, когда его посетил его молодой друг Герцль. Призывы Герцля к немедленному созданию еврейского государства и исходу евреев в него большинство восприняли как полнейшую глупость. Один из его друзей, Джейкоб Шифф, предложил ему представить свой проект Нордау, поскольку Нордау помимо того, что был писателем, оказался еще и психиатром.

«Шифф говорит, что я сумасшедший, — сказал Герцль.

Нордау повернулся к своему другу и сказал: «Если ты сумасшедший, то и я сумасшедший. Я за тобой, и ты можешь на меня рассчитывать».

Так началось уникальное партнерство между двумя ведущими еврейскими интеллектуалами Европы, сочетающее пророческий гений с прагматической целью. Вместе они породили политический сионизм, движение, которое произвело революцию в современной еврейской истории. Гора Сион в сердце Иерусалима и само название Сион, которое было синонимом нашей вечной столицы, символизировали восстановление еврейского государства, в котором рассеянный еврейский народ вновь соберется и начнет свою национальную жизнь заново.

После ужасов Холокоста отец был охвачен неотложной необходимостью создания еврейского государства. Как и Герцль, он видел в нем незаменимый инструмент для обеспечения выживания евреев. Тем не менее, он также был озабочен вопросом о том, как еврейское государство, однажды созданное, могло продолжать выживать. В этом на него большое влияние оказало эссе Жаботинского 1923 года «Железная стена», в котором утверждалось, что примирение арабов с сионизмом произойдет только тогда, когда еврейское государство станет настолько сильным, что арабы откажутся от всякой надежды на его уничтожение.

Для этого, конечно, потребовалась бы сильная еврейская армия. При этом отец высоко ценил усилия еврейского командира Джозефа Трумпельдора и офицера-нееврея Джона Генри Паттерсона, которые вместе с Жаботинским формировали Еврейский легион в Первой мировой войне. Отец также очень восхищался Аароном Ааронсоном.

Ааронсон был блестящим ученым, который в 1906 году, будучи молодым человеком тридцати трех лет, открыл «мать пшеницы», эммер, считающийся предком всех современных растений пшеницы. Это открытие в конечном итоге помогло накормить миллионы людей. Во многих отношениях Ааронсон был пионером израильских сельскохозяйственных инноваций, которые позже сделали его известным во всем мире.

Но Ааронсон также был пионером в другом. Во время Первой мировой войны он создал первую в наше время еврейскую разведывательную сеть, восходящую к шпионам Джошуа 3500 лет назад. Кто мог представить, что база по сбору разведывательных данных, расположенная на его экспериментальной сельскохозяйственной ферме, послужит источником вдохновения для Моссада и израильской военной разведки, учреждений, которые по-прежнему имеют решающее значение для безопасности Израиля?

До войны Османская империя правила Святой Землей четыре века. Ааронсон был убежден, что турки-османы никогда добровольно не уступят земли для создания независимого еврейского государства. Их пришлось бы выгнать. Когда разразилась Великая война (Первая мировая война), в которой союзные державы, включая Великобританию, столкнулись с центральными державами, включая Турцию, Ааронсон тайно отправился в Каир, чтобы встретиться с превосходным офицером разведки британского командующего генерала Эдмунда Алленби, полковником Ричардом Майнерцхагеном. С благословения Мейнерцхагена Ааронсон организовал шпионскую сеть на берегах Средиземного моря под кодовым названием НИЛИ, аббревиатурой библейской фразы, указывающей на вечность судьбы Израиля. британцам, включая секретный код связи, используемый между немцами и турками. Информация, предоставленная Ааронсоном, помогла изменить ход войны.

Усилия Ааронсона были высоко оценены британцами. После войны сотрудник британской разведки барон Уильям Ормсби-Гор сказал, что НИЛИ был «по общему признанию самым ценным ядром нашей разведки в Палестине во время войны». В секретном письме с благодарностью сети НИЛИ признавалось, что Великобритания не смогла бы выиграть войну против Турции без помощи шпионов НИЛИ5.

Ааронсон также оказал решающее влияние на британского офицера и дипломата сэра Марка Сайкса, одного из влиятельных чиновников, принимавших участие в разработке Декларации Бальфура в 1917 году. В декларации провозглашалась поддержка «создания в Палестине национального очага для еврейского народа». 6 По окончании Сайкс ворвался в соседнюю комнату и радостно провозгласил: «Это мальчик!» Многие знают, что Хаим Вейцман, эффективно лоббировавший декларацию, в тот знаменательный день находился в этой комнате. Мало кто знает, что таким же был и друг Марка Сайкса, Аарон Ааронсон.7,8

Одарённому и эксцентричному Сайксу суждено было погибнуть во время эпидемии испанского гриппа в 1919 году. В том же году Ааронсон трагически погиб в авиакатастрофе над Ла-Маншем.

Я часто думал о необыкновенном духе героев НИЛИ, и особенно об Аароне Ааронсоне. Выдающийся американский дипломат Уильям Буллит, познакомившийся с Ааронсоном во время Первой мировой войны, написал о нем следующее: «У еврейской расы было много блестящих лидеров, но когда умер Аарон, я думаю, она потеряла человека, который раньше всех мог зажечь сердца и умы людей других наций к активной симпатии. И не только Сион пострадает из-за его утраты».

«Он был величайшим человеком, которого я когда-либо знал»,9 подытожил Буллит. Это слова светского государственного деятеля, который был старшим доверенным советником президентов Вудро Вильсона и Франклина Рузвельта и тесно сотрудничал с Ллойд Джорджем, Уинстоном Черчиллем и Шарлем де Голлем.

Была бы наша история другой, если бы этот дальновидный человек действия не умер молодым? Добился бы он политической известности, несмотря на свою полную неспособность терпеть дураков? Смог бы он использовать свой высокий интеллект, свое большое влияние на британских и американских чиновников и долговые расписки, которые он собрал у британских военных во время Первой мировой войны, чтобы прорвать блокаду еврейской иммиграции в Палестину из Европы, введенную Великобританией, которая отступила? о Декларации Бальфура между войнами?

Я не могу отвергнуть эту возможность. Некоторые люди незаменимы.


К двадцати годам отец уже заработал себе имя выдающегося интеллектуала, написав огромное количество произведений, которые произвели глубокое впечатление на его читателей. Эта репутация подготовила почву для его судьбоносной встречи с Жаботинским в Лондоне в 1939 году.

Как лидер ревизионистского сионизма Жаботинский выступал за права евреев на всю нашу древнюю родину и за либеральную экономику. Против этого выступил социалистический сионизм во главе с Давидом Бен-Гурионом, который был более склонен к территориальному компромиссу и предпочитал социалистическую экономику.

Отец находился под сильным влиянием Жаботинского с тех пор, как он был студентом Еврейского университета, когда он читал статьи Жаботинского и видел, как тот протестует против отказа Великобритании от Декларации Бальфура. В возрасте двадцати четырех лет отец основал и редактировал ежедневную газету «Ха-Ярден» («Джордан»). Вдохновленный Жаботинским, отец продвигал через свои газеты цели создания еврейского национального дома, обеспечения неограниченной еврейской иммиграции и создания независимого еврейского государства. Это потребовало неоднократных нападок на британскую политику, которая к тому времени активно выступала против этих целей. В ответ правительство британского мандата несколько раз закрывало Ха-Ярден.

Жаботинский разработал «Теорию общественного давления» в статье, написанной им весной 1929 года10. Он утверждал, что наиболее сильное влияние на демократические правительства оказывает давление общественного мнения. Он утверждал, что не имеет значения, если правительство возглавляет самый дружелюбный из лидеров. Если ваши оппоненты окажут достаточное давление на это правительство, оно, в конечном счете, повернется против вас. Чтобы сбалансировать это, вы должны склонить общественное мнение на свою сторону с помощью непрекращающейся публичной кампании, «подобной постоянному дождю на зеленой английской лужайке», — сказал он11.

Жаботинский хотел напрямую обратиться к британскому общественному мнению, чтобы заставить британское правительство изменить свою политику в отношении сионизма. Из-за арабского давления и желания придерживаться своей колониальной политики Великобритания стала решительно выступать против неограниченной иммиграции евреев в Эрец-Исраэль и создания еврейского государства. Необходимо было просионистское противодействие. И где его лучше применить, как не в Лондоне? Жаботинский обосновался там.

В 1939 году отец думал, что это ошибка. Он отправился в Лондон, чтобы увидеть Жаботинского.

«Я считаю, что вам следует перенести свою деятельность в Соединенные Штаты, — сказал отец.

"Почему?" — спросил Жаботинский, заинтригованный этим лобовым вызовом со стороны мужчины вдвое моложе его.

— Потому что ты должен быть в Америке, — ответил отец. «Соединенные Штаты — восходящая держава в мире, и их политика в отношении сионизма будет иметь решающее значение. Там большая еврейская община. Убедите Америку, и это заставит Британию изменить свою политику».

Соглашаясь с анализом отца, Жаботинский собрал делегацию сионистов-ревизионистов из нескольких стран. Отец приехал как представитель Эрец-Исраэль и собрал значительные суммы денег от богатых сторонников ревизионистского сионизма для финансирования деятельности делегации.

Группа прибыла в Нью-Йорк. Сначала они не продвигались вперед. Лидеры американской еврейской общины были в основном против сионизма, как и президент Рузвельт, который считал, что поддержка сионизма возложит чрезмерное бремя на отношения Великобритании с арабским миром.

Столкнувшись с застойной реакцией на их усилия, отец предложил Жаботинскому сместить свой первоначальный акцент на создание еврейской армии, чтобы помочь союзникам бороться с нацистами, идею, которую Жаботинский отстаивал с самого начала войны. Предоставление еврейскому народу собственной военной силы после столетий в значительной степени беззащитного было важным само по себе, а также помогло бы проложить путь к возможной еврейской государственности. Жаботинский согласился. Делегация созвала митинг, продвигающий эту идею, в Мэдисон-Сквер-Гарден. Он собрал тысячи и имел оглушительный успех. Путь вперед был открыт.

Затем, 3 августа 1940 года, в летнем лагере движения «Бейтар» недалеко от Нью-Йорка Жаботинский умер от сердечного приступа в возрасте шестидесяти лет. Мой отец был одним из его носителей гроб. Шок и уныние его многочисленных последователей по всему еврейскому миру трудно описать. Оно уступало только тому, которое испытали массы евреев после ранней смерти Герцля в 1904 году. Пастух ушел, овцы разбежались.

Отец был так же несчастен, но оправился и продолжил. Через полтора года после смерти Жаботинского Новая сионистская организация Америки попросила отца сменить Жаботинского на посту ее главы. С этой позиции он пытался воздействовать как на общественное мнение, так и на американских лидеров.

Публичная кампания включала рекламу в ведущих газетах с нападками на британский антисионизм. Отец запросил средства для финансирования этой рекламы. Они были резкими, резкими и мощными13. В дотелевизионную эпоху эта форма политической рекламы помогала настроить американское общественное мнение на поддержку сионизма.

Отец сопровождал эту кампанию многочисленными встречами с журналистами и редакторами газет, многочисленными митингами и общественными собраниями. На некоторых из этих публичных собраний присутствовал полковник Джон Генри Паттерсон, британский командир Еврейского легиона во время Первой мировой войны, первой еврейской боевой силы почти за два тысячелетия. Во время той войны Жаботинский лоббировал британские власти с целью создания таких сил. Паттерсон был выбран его командиром.

Еврейские солдаты Паттерсона превосходно проявили себя в Галлиполи, а затем и в Палестине. Его заместителем был Иосиф Трумпельдор, доблестный офицер-еврей в русской армии, потерявший руку в русско-японской войне 1905 года.

«Трумпельдор, — сказал позже Паттерсон, — был самым храбрым человеком, которого я когда-либо видел».

После того, как его продвижение в британской армии было заблокировано его просионистскими настроениями, Паттерсон оказался в Соединенных Штатах, где подружился с моими родителями. Отец и Паттерсон очень восхищались друг другом. Когда в 1946 году в Нью-Йорке у моих родителей родился первенец, они назвали его Джонатаном, «Джоном» в честь Паттерсона и «Натаном» в честь моего дедушки.

Я вырос с серебряной чашей, которую Паттерсон подарил Йони на его брит (обрезание). Там написано: «Моему дорогому крестнику Джонатану от твоего крестного отца Дж. Х. Паттерсона». Во время важных семейных торжеств, включая мою свадьбу и британские церемонии двух моих сыновей, мы пили из этой чаши.

Таким образом, командир первой еврейской боевой силы со времен восстания Бар-Кохбы двумя тысячелетиями ранее передал кубок одному из будущих командующих армией еврейского государства. Паттерсон умер в Америке в 1947 году и в своем завещании попросил, чтобы его похоронили рядом с его храбрыми солдатами-евреями. В 2016 году мы выполнили его волю. В качестве премьер-министра я участвовал в церемонии, на которой останки Паттерсона были захоронены рядом с его людьми в мошаве Авичайл, недалеко от города Нетания. На церемонии присутствовали его внук и потомки его солдат-евреев.


ВО ВРЕМЯ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ неустанная общественная кампания отца в Америке за создание еврейского государства набирала обороты. Но это все равно не нарушило баланс американской политики. Рузвельт оставался категорически против создания еврейского государства. Однако с самого начала Отец сделал что-то практически беспрецедентное в сионистских и еврейских кругах того времени.

Он ушел к республиканцам.

Он сделал это не из-за врожденной идентификации с той или иной партией, а потому, что считал, что влияние на политику республиканцев — лучший способ повлиять на политику демократов. Трудно описать, насколько новым был этот подход в то время. Тогда почти все американские евреи были демократами и избегали республиканцев, на что республиканцы отвечали взаимностью.

Вхождению моего отца в республиканские круги способствовала красивая и интеллигентная женщина-конгрессмен Клэр Бут Люс, жена издателя журнала Time Генри Люса. Сама по себе блестящий редактор и писатель, она была впечатлена нетрадиционными аргументами отца и тем, как они учитывали интересы Америки.

Она представила его целому ряду республиканских лидеров, в первую очередь лидеру меньшинства в Сенате Роберту Тафту. Мой отец представил Тафту аргументы, почему в интересах Америки поддержать создание еврейского государства. В июне 1944 года Республиканская партия на своем национальном съезде приняла платформу, призывающую к неограниченной эмиграции евреев в Землю Израиля и к созданию там еврейского государства. Рузвельт был в ярости, но, как и предсказывал отец, был загнан в угол. Через несколько месяцев национальный съезд Демократической партии принял ту же резолюцию в поддержку создания еврейского государства.

Многие считают, что двухпартийная американская поддержка создания Израиля появилась только после того, как президент Гарри Трумэн признал Израиль. На самом деле двойные резолюции республиканцев и демократов предшествовали этому признанию на четыре года и во многом ему способствовали. И главным двигателем этой двухпартийной поддержки еврейского государства был отец и его группа в Новой сионистской организации Америки. Благодаря неустанной и целенаправленной деятельности они достигли этого замечательного прорыва, не замалчиваясь перед антисионизмом, а противостоя ему и апеллируя к просионистским настроениям, культивируемым ранее американскими евангелистами.

Таким образом, мой отец был одним из де-факто инициаторов двухпартийной поддержки Америкой государства Израиль и первым, кто претворил ее в жизнь. По иронии судьбы, десятилетия спустя меня ложно обвинили в том, что я не оценил важность двухпартийной поддержки Израиля со стороны Америки, хотя на самом деле ее инициировал мой собственный отец.

Но он был не один. В усилиях участвовали и другие люди, в первую очередь активист «Иргун» (вооруженная сионистская организация) Питер Бергсон и журналист и драматург Бен Хехт. В отличие от отца, который с самого начала сосредоточился на требовании создания еврейского государства, Бергсон первоначально сосредоточился исключительно на том, чтобы убедить Америку спасти европейских евреев. Поэтому он старательно избегал критики антисионистской политики Великобритании. Лишь позже он и его группа присоединились к требованию создания еврейского государства.

Большая часть деятельности Отца, Бергсона и его группы «Иргун» описана историком Рафаэлем Медоффом в его книге «Воинствующий сионизм в Америке»15. приписывает им три политических достижения: 1) согласие Англии, которая нуждалась в американской поддержке, на то, чтобы еврейские боевые силы присоединились к борьбе союзников против Гитлера; 2) создание Рузвельтом Совета по делам военных беженцев, его единственный значимый ответ на уничтожение евреев Гитлером; 3) Принятие республиканцами в 1944 году съезда, одобряющего палестинскую иммиграцию и государственность, шаг, которому демократы чувствовали себя обязанными подражать, тем самым создавая важный прецедент в американской политике».

Отец никогда не ставил себе в заслугу его чрезвычайно важный исторический вклад в борьбу за создание еврейского государства. Истинный идеалист, он был доволен результатами своих усилий и не афишировал свою роль в их достижении. Это поместило его в число редких людей в общественной жизни, которые действительно добиваются устойчивых перемен, и отличало его от многих заурядных политиков, которые приписывают себе то, к чему они не имеют никакого отношения. В результате до недавнего времени в исторических записях сионизма не было многих вкладов отца.

Согласованные усилия десятилетий лейбористских правительств еще больше свели к минимуму осведомленность о влиянии Отца, а также о влиянии почти всех, кто не разделял идеологических взглядов лейбористов. Особенно это касалось роли подпольных организаций сопротивления. Хагана, связанная с Лейбористской партией, восхвалялась в школьных программах и на официальных церемониях. Иргун и Лехи, связанные с партией Херут (позже Ликуд), почти никогда не получали признания за их решающую роль в прекращении британского подмандатного правления, которое проложило путь к независимости Израиля.


ЗА ГОДЫ меня часто ложно обвиняли во вмешательстве в американские выборы от имени республиканцев, чего я тщательно избегал. Это обвинение также было выдвинуто против Ицхака Рабина, когда он был послом Израиля в Вашингтоне в годы правления Никсона. Обвинителем Рабина был не кто иной, как историк Артур Шлезингер-младший, спичрайтер президента Джона Ф. Кеннеди и советник Демократической партии.

В статье для New York Times перед президентскими выборами 1972 года Шлезингер обрушился на Рабина с дикой критикой: «Ни один иностранный посланник со времен злосчастного Саквилл-Уэста в 1888 году не вмешивался так бездумно во внутреннюю политику Америки». необоснованный.

Как и Рабин, мной двигала не партийная принадлежность, а вопросы о том, какая политика лучше всего будет служить интересам Израиля в любой момент времени. Будучи студентом, активно участвовавшим в усилиях Израиля по связям с общественностью в Америке, а затем израильским дипломатом в США, люди, к которым я впервые обратился, чтобы противостоять американскому давлению на Израиль или противостоять международному терроризму, были не республиканцами, а традиционными демократами, такими как Юджин Ростоу, сенаторы Генри Джексон , Даниэль Иноуэ, Дэниел Патрик Мойнихан и конгрессмен Том Лантос. Мой подход всегда основывался на политике, а не на партии. Я подошел к американской администрации не как республиканец или демократ, а как израильтянин. Таким образом, позже я выступил против политического давления президента Джорджа Буша-старшего на премьер-министра Израиля Ицхака Шамира (настолько сильно, что госсекретарь Джеймс Бейкер попытался временно отстранить меня от работы в Государственном департаменте), давления президента Джорджа Буша-младшего на правительство премьер-министра Ариэля Шарона во время Операция «Оборонительный щит» и политика президента Барака Обамы в отношении ядерного соглашения с Ираном. По вопросам, которые я считал ключевыми для безопасности и будущего Израиля, я пытался заручиться поддержкой лидеров обеих партий и в равной степени оспаривал президентов обеих партий, когда считал, что их политика угрожает Израилю.

В моем официальном качестве заместителя главы миссии посольства Израиля в Вашингтоне я сопровождал Шимона Переса, тогдашнего лидера оппозиции в израильском Кнессете, на его встречу в 1982 году с президентом Рональдом Рейганом, когда наш посол Моше Аренс находился с визитом в Израиле. Перес, активист Лейбористской партии с самого раннего возраста, был министром обороны во время спасения Энтеббе, а теперь, как лидер Лейбористской партии, баллотировался на пост премьер-министра. Год спустя, в качестве исполняющего обязанности посла, я встретился с кандидатом в президенты от Демократической партии Уолтером Мондейлом по его просьбе, наряду с моими встречами с высшими должностными лицами президента Рейгана. Вопреки более поздним фальсификациям, я придерживался этой беспристрастной политики, когда сам стал лидером оппозиции, а затем премьер-министром, снова и снова встречаясь с оппозиционными кандидатами в президенты Биллом Клинтоном и Бобом Доулом, а также с оппозиционными кандидатами Миттом Ромни и Бараком Обамой. Я также встречался с сотнями американских законодателей. Половина были демократами, половина республиканцами.

В этом я подражал моему отцу, который пробовал свои силы с членами обеих партий. Но отец не остановился на этом. Он хотел, чтобы не только политики, но и профессионалы в Государственном департаменте, Пентагоне и Белом доме поддержали еврейское государство или, по крайней мере, не препятствовали его созданию. После Второй мировой войны он считал необходимым напрямую влиять на внешнеполитическую бюрократию. Государственный департамент был категорически против создания еврейского государства и заблокировал доступ сионистских делегаций ко многим ключевым лицам, принимающим решения. Воспользовавшись связями, которые он построил, отец поднимался по служебной лестнице от одного чиновника к другому, начиная с Лоя Хендерсона, главы Бюро по делам Ближнего Востока в Государственном департаменте.

Хендерсон был известным арабистом и стойким антисионистом. Тем не менее, услышав презентацию отца и убедительные аргументы о том, почему поддержка сионизма служит жизненно важным интересам Америки, в данном случае стремлению Америки заблокировать советское господство на Ближнем Востоке, он почувствовал, что важно, чтобы их услышали и другие сотрудники Государственного департамента. Он привел отца вплоть до исполняющего обязанности госсекретаря Дина Ачесона, а оттуда — до главнокомандующего армией Дуайта Д. Эйзенхауэра, руководившего исторической победой над нацистской Германией.

Встреча отца с генералом Эйзенхауэром состоялась в 1947 году. Эйзенхауэр внимательно слушал отца, когда он объяснял, как еврейское государство послужит американским оплотом против советских попыток захватить Ближний Восток. Отец утверждал, что у еврейского государства будет самая мощная армия в регионе.

Эйзенхауэр был недоверчив.

— Как это возможно? он спросил. — У вас всего шестьсот тысяч человек.

«Генерал, — ответил отец, — вы видели в двух мировых войнах, как мы, евреи, сражаемся за других. Представьте, что будет, когда мы будем бороться за себя»18.

Эйзенхауэр был настолько впечатлен, что отец повторил всю свою презентацию перед полным собранием генерального штаба армии.

Все это осуществлял молодой человек лет тридцати, который десятилетием ранее почти не знал английского языка, у которого не было сколько-нибудь существенной организации или средств, и которому приходилось преодолевать постоянные препятствия со стороны противников сионизма. Мой отец преуспел, потому что он понял, как создать политическое влияние в Америке. Он был типичным практиком формулы Жаботинского: влияйте на правительства через общественное мнение, влияйте на общественное мнение, апеллируя к справедливости, влияйте на лидеров, апеллируя к интересам.

В 1948 году его работа на сионизм была завершена. было создано еврейское государство. Проработав почти двадцать лет писателем, редактором газеты и посланником сионистов, теперь он мог уйти в частную жизнь и продолжить свои исторические исследования. Каким-то образом во время своей сионистской деятельности в Америке ему удалось написать докторскую диссертацию по философии дона Исаака Абраванеля, великого средневекового вождя евреев Испании, позже переросшую в книгу «Дон Исаак Абраванель», которая была тепло рецензирована «Комментарием». 19 Отец и мать забрали своего сына Джонатана обратно в Израиль, где отец посвятил свои усилия изучению истории, одновременно зарабатывая на достойную жизнь своей семье. Это были счастливые годы моего иерусалимского детства. Мой отец, за плечами которого участие в политических делах, редактировал энциклопедию и проводил свои исторические исследования.

Единственное исключение имело место в 1956 году. После неоднократных террористических атак с контролируемого Египтом Синайского полуострова Израиль завоевал Синай 5 ноября 1956 года. Премьер-министр Бен-Гурион намеревался, чтобы Израиль оставался там на неопределенный срок. Ему сразу же бросила вызов резолюция ООН от 7 ноября, возглавляемая Соединенными Штатами и Советским Союзом, требующая ухода Израиля. На следующий день Бен-Гурион получил срочную телеграмму от президента Эйзенхауэра, в которой повторялось это требование. На следующий день, 8 ноября, Бен-Гурион объявил, что Израиль будет поэтапно уходить с Синая.

Отец попросил встречи с премьер-министром. Зная о своей репутации, Бен-Гурион согласился20. Встреча состоялась 16 ноября.

«Вы столкнетесь с дополнительным американским давлением», — сказал мой отец премьер-министру, зная, что Бен-Гурион намеревается изменить границы вокруг сектора Газа.

Отец объяснил, что единственный способ заблокировать это американское давление — это послать израильскую делегацию в Америку, чтобы начать энергичную кампанию общественного мнения, чтобы повлиять на Конгресс и оказать встречное давление на администрацию. Премьер-министр не последовал совету отца и в конце концов капитулировал перед всеми требованиями Эйзенхауэра, включая воздержание от каких-либо корректировок границ. Взамен он мало что получил, кроме миротворцев ООН на Синае и американского обещания держать Тиранский пролив открытым. Как мы видели, это обещание будет нарушено.

Бен-Гурион был решительным лидером, сыгравшим историческую роль в основании государства и в управлении им в первые годы его существования. Он смело принял решение о создании независимого государства в 1948 году, проголосовав в исполнительном комитете с небольшим числом голосов: 6 против 4. Голоса «против» исходили от тех, кто опасался как арабского нападения, так и оппозиции в Соединенных Штатах. Решимость Бен-Гуриона в конечном итоге была подтверждена тяжелой военной победой Израиля в Войне за независимость. Однако восемь лет спустя Бен-Гурион не видел, что грядет, и не вполне понимал, что с этим делать.

Отец рассказал мне обо всем этом в Бостоне, когда мы обсуждали давление, которое Киссинджер теперь оказывал на премьер-министра Рабина, чтобы тот ушел с Синайского полуострова, который снова был захвачен во время Шестидневной войны.

«Почему бы нам не пойти к Рабину?» Я предложил.

— Я его не знаю, — сказал отец.

Я думал, что смогу организовать встречу. Дочь Рабина, Далия, служила в отделе секретарем и знала нас с Йони. Йони был хорошо известен в военных кругах. Я был ранен при спасении Сабены. Я был уверен, что Рабин получит положительную рекомендацию за встречу с отцом и мной, и он это сделал.

Встреча состоялась в Иерусалиме, в резиденции премьер-министра на улице Бальфур, летом 1974 года.

Рабин сидел в гостиной со стаканом виски в руке. Он был прямолинеен и избегал светских бесед, но в нем была очаровательная застенчивость. Он выслушал рассказ моего отца о том, к чему должно было привести американское давление. Мы рассказали ему о нашей деятельности в Соединенных Штатах, в том числе о встречах с Ростоу и руководителями оборонных ведомств Нитце и Цумвальтом. Это привлекло его внимание. По своей службе послом Израиля в Вашингтоне он знал, что это были выдающиеся и влиятельные люди.

— Вы все это делаете по собственной инициативе и за свой счет? он изумился.

Мы кивнули.

Заинтересованный противодействием американскому давлению на свое правительство, Рабин попросил меня связаться с Эхудом Авриэлем, тогдашним генеральным консулом Израиля в Чикаго, доверенным лицом Рабина. Мы расстались.

Я встретил Авриэль в чикагском аэропорту О'Хара. Он открыл нам некоторые двери в Вашингтоне, но опять же не было целенаправленной правительственной кампании, чтобы повлиять на американскую политику. Как и Бен-Гурион, Рабин вскоре под американским давлением ушел с перевалов Митла и Гиди на Синае и с Кунейтры на Голанах, заплатив за это очень немногое.

Я понял, что без полномасштабных правительственных усилий во главе с премьер-министром общественная кампания в Америке обречена на провал. Мой отец мог преуспеть в продвижении сионистских идей в догосударственные годы, потому что в то время не было израильского правительства. Он мог утверждать, что представлял интересы еврейского национального движения не меньше, чем кто-либо другой. Но после появления государства общение с американской администрацией требовало личного участия премьер-министра и его высокопоставленных представителей. И если бы они не хотели и не могли напрямую и эффективно общаться с американским народом, они могли бы столкнуться с невыносимым давлением со стороны любой американской администрации. Эти идеи впоследствии будут служить мне ориентиром в моих отношениях с администрациями США, сменявшими друг друга.

Летом 1974 года, когда я познакомился с Рабином и служил в запасе, я также познакомился с Авраамом Арнаном, основателем Подразделения. Они с Йони сблизились, и одно время Арнан жил в нашем пустующем доме на улице Хапортзим. Моя встреча с Арнаном произошла в живописной деревне Эйн-Керем, предположительно родине Иоанна Крестителя, рядом с древним источником.

«Биби, — сказал он, — у меня есть к тебе предложение. Я собираюсь создать новое специальное подразделение, не похожее ни на что из того, что у нас было раньше, и я хочу, чтобы ты создал его и стал его первым командиром».

Если бы он подошел ко мне двумя годами раньше, после моего освобождения из армии, я бы, наверное, сказал «да». Но за два года моего пребывания в Бостоне, во время встреч с отцом и моей деятельности в Хасбаре от имени Израиля, я открыл для себя некоторые основные истины. Израиль мог выигрывать войны на поле военных сражений, но проигрывать их на политическом поле.

Хотя в то время у меня не было намерения вступать в политическую жизнь, я потерял невинный энтузиазм, который был характерен для моей пятилетней военной службы. Я знал, что, служа в подразделении и принимая участие в его специальных операциях, я внес значительный вклад в обеспечение безопасности Израиля. Я ценил мужество, самоотверженность и самоотверженность наших солдат и командиров постоянной армии Израиля. Но даже на пике своей военной службы, когда я был полностью погружен в руководство своими людьми в сложных миссиях, я никогда не думал, что буду строить военную карьеру.

Я почтительно отклонил предложение Арнана, сожалея о том, что мне пришлось разочаровать этого наиболее идеалистического патриота, посвятившего всю свою жизнь выдающемуся вкладу в нашу безопасность.


15

«ОДНАЖДЫ ЭТО ПОМОЖЕТ ВАШЕЙ СТРАНЕ»

1976–1978 гг.

Хотя у меня не было четкого представления, куда меня приведет это новообретенное понимание, я знал, что должен завершить свое образование. Вернувшись в Бостон после летних каникул в Израиле, я начал свой второй и последний год обучения в Массачусетском технологическом институте. Моя мать, которая раньше предлагала мне изучать архитектуру, теперь предложила мне поступить в бизнес-школу Массачусетского технологического института.

«Если вы собираетесь стать архитектором, вы можете знать, как вести свой бизнес», — сказала она.

Как обычно, ее прагматизм имел смысл. В детстве Мать предсказала, что Йони будет писателем, Иддо — пианистом, а я — художником. Вышло не совсем так, хотя благодаря своим посмертно опубликованным письмам Йони стал собственным биографом. Иддо стал врачом, писателем и отмеченным наградами драматургом, его пьесы показывали в Нью-Йорке за пределами Бродвея и в других странах Америки, Израиля, Италии, России и других стран. Хотя я довольно хорошо рисую, я не оправдал прогноза моей матери. Но я последовал ее совету и подал заявление в Школу менеджмента Слоана при Массачусетском технологическом институте. Меня приняли.

Именно там я подружился с некоторыми другими израильскими студентами, в том числе с братьями Левентер. Желая расширить наше образование за пределы основных концепций бизнеса, мы лоббировали в Sloan School два курса, разработанных специально для нас, один по философии, а другой по предпринимательству. Удивительно, но школа согласилась. Философия не была одним из основных продуктов в меню Массачусетского технологического института, и хотя курс предпринимательства сегодня является обычным явлением, в те дни он был весьма необычным. Йоав и Одед Левентер были сыновьями отца-промышленника-предпринимателя. Они знали, что без предпринимательства и инноваций бизнес никуда не денется. Я бы очень выиграл от этого понимания.

Профессор Уильям Боттилья учил нас философии, а бизнесмен Арни Амстутц учил нас предпринимательству. Каждую неделю Амштутц приводил разных предпринимателей, которые описывали развитие новой бизнес-идеи. Самым запоминающимся был двадцатишестилетний Рэймонд Курцвейл. Работая в пресловутом гараже, он показал нам свою читающую машину Kurzweil для слепых. Это было раннее применение искусственного интеллекта, которое анализировало структуру печатных букв, собирало их в слова, а затем читало их монотонным роботом. Курцвейл правильно предсказал, что произойдет и обратное преобразование голоса в текст. Позже он стал пророком синергии человеческого и машинного интеллекта.1

Информационная революция происходила на наших глазах, и значительная ее часть быстро развивалась технологическими компаниями Бостона. Получив степень магистра в школе Слоана в 1976 году и имея еще два года до того, как Мики защитит докторскую диссертацию по химии и мы вернемся в Израиль, я подумал о том, чтобы подать заявку на работу в одну из этих высокотехнологичных фирм. Наконец, по предложению Йоава Левентера, я решил вместо этого обратиться в престижную Boston Consulting Group.

До сих пор не понимаю, почему меня приняли. Поскольку у меня не было опыта работы в бизнесе, возможно, решающую роль сыграло собеседование при приеме на работу.

«У вашего клиента есть фабрика виджетов. У его конкурента тоже есть фабрика виджетов. Поскольку конкурент не торгуется на бирже, данные о его производстве отсутствуют. Как получить эту информацию?»

Выйдя из подразделения, это было прямо в моем переулке.

«Ну, — сказал я, — я бы измерил мощность дымовых труб конкурента и сравнил ее с мощностью дымовых труб нашего клиента». Это продолжалось около часа. Меня приняли. Это был удачный поворот событий.

BCG собрала выпускников Гарварда, Массачусетского технологического института, Стэнфорда и других элитных учебных заведений. Одним из них был Митт Ромни, хотя, поскольку я был новичком, а он уже был менеджером и восходящей звездой, наши пути пересеклись только годы спустя, когда я стал премьер-министром, а он — губернатором Массачусетса.

BCG щедро платила своим консультантам и отправляла их на миссии (так называемые «кейсы»). Типичный случай включает систематическое изучение позиции фирмы по трем параметрам (затраты, конкуренты, клиенты), затем требуется месяц для анализа данных и представления их в соответствующих графиках, а еще месяц — для формулирования рекомендаций и их краткого представления в виде серии. последовательных слайдов.

В последующие годы, вспоминая краткость и лаконичность этих презентаций, я напрасно протестовал против изобилия не относящихся к делу данных и нечетких рекомендаций, громоздящихся на правительственных слайд-презентациях. В явном раздражении я часто останавливал ведущего и выключал слайды.

"Что ты пытаешься сказать? Скажи мне одним предложением, — я выстрелил под тройным влиянием Отца, Подразделения и Бостонской консалтинговой группы.

«Премьер-министр, — последовал обычный ответ, — все гораздо сложнее».

«Я знаю, что это сложнее. Но все же попробуй, — настаивал я.

Для многих государственных чиновников и военнослужащих, привыкших прикрываться многочисленными и противоречивыми рекомендациями, это было жестоким и необычным наказанием. Но это была ценная привычка, которой я научился в BCG. В отличие от правительств, частные компании не будут платить за нечеткие презентации, которые не продвигают определенные цели и не добавляют ценности.

Обеспечение ясности и простоты — сложная интеллектуальная задача, которую я редко делегировал другим. Будь то представление экономических фактов в качестве министра финансов или разоблачение секретной ядерной программы Ирана в качестве премьер-министра2, я лично готовил презентации и вникал в суть дела. Я, за редким исключением, следовал простому правилу: сказать что-нибудь внятное или вообще промолчать.

Зная мою склонность к ясности и краткости, представители профсоюза учителей однажды лоббировали меня за увеличение финансирования, пока я был в должности. Они показали слайд, содержащий слово «вход» со стрелкой, указывающей на слово «выход».

— На самом деле, — сказал я, — все наоборот. Выход определяет вход».

Сначала определите желаемые результаты, а затем решите, сколько вы готовы потратить на их получение. Это, конечно, было анафемой в государственном секторе, где практически все обсуждения сосредоточены на том, сколько дается конкретному проекту, а не на его результатах.

В мой первый день в BCG ее основатель и председатель, гениальный Брюс Хендерсон, вызвал меня к себе в офис. В свои семьдесят Хендерсон был высоким и эксцентричным южанином, который своими новыми идеями произвел революцию в мире стратегического консалтинга. Он работал в области производства самолетов во время Второй мировой войны и был свидетелем того, как работает кривая опыта. Чем больше деталей самолета произвела фирма, тем ниже стоимость производства следующей детали.

Но Хендерсон пошел дальше. По его словам, конкурентное преимущество достигается за счет увеличения доли фирмы на рынке. Доля рынка отражала совокупный опыт, накопленный фирмами в снижении себестоимости производства и продажи своей продукции и услуг. Если фирмы постоянно снижают цены на свои продукты и услуги, одновременно снижая их стоимость, они вытесняют конкурентов с рынка. По мере стабилизации рынков оставшаяся доминирующая фирма становится тем, что Брюс назвал «дойной коровой», производя средства для разработки многообещающих новых продуктов на растущих рынках. Этот так называемый матричный анализ БКГ и другие гениальные концепции, изначально отвергнутые многими, оказались чрезвычайно мощными и сделали БКГ «элитным подразделением» в мире консалтинга.

Когда я вошел в его кабинет, Хендерсон попросил меня закрыть дверь.

«Я знаю, что ты вернешься в свою страну, — сказал он, — так что учись здесь всему, чему можешь. Однажды это поможет вашей стране».

Я понятия не имел, о чем он говорил, но он оказался абсолютно прав. В BCG я получил предварительное представление о том, как фирмы достигают конкурентного преимущества. Это помогло бы мне направить экономическую политику Израиля в сторону свободных рынков, что позволило бы не только израильским компаниям делать это, но и дало бы нашей стране конкурентное преимущество перед другими. По какой-то причине Хендерсон проявил ко мне интерес, потому что на другой встрече он подарил мне книгу Энтони Кейва Брауна «Телохранитель лжи». В книге описываются усилия Черчилля по охране секретов разведки во время Второй мировой войны, главным из которых является взлом кода Enigma. Эти уроки оказались актуальными и в последующие годы, когда я стал премьер-министром.

Я проработал в BCG достаточно долго, чтобы усвоить эти ценные идеи. Но моя работа там была прервана событием, навсегда изменившим мою жизнь.


16

АГОНИЯ

1976 г.

Дни, предшествовавшие 4 июля 1976 года, были наполнены ожиданием. Для меня и многих других двухсотлетие Америки знаменовало рождение свободы в современном мире. Высокие корабли приплыли в Бостонскую гавань. Семьи планировали длинные выходные. Пикников было предостаточно.

Это был бы славный день и для нас, израильских студентов Массачусетского технологического института, но он был омрачен новостями, полученными ранее на этой неделе, об угоне самолета Air France. Самолет вылетел из Тель-Авива, направляясь в Париж, пока угонщики не направили его в Энтеббе, главный аэропорт Уганды. В новостях сообщалось, что между правительством Израиля и диктатором Уганды Иди Амином начались переговоры об освобождении заложников.

Затем, утром 4 июля, весь мир облетела срочная новость. Израильские силы провели смелую спасательную операцию в Уганде, освободили заложников и отправили их обратно в Израиль. В сообщении добавлено, что «один офицер был убит».

Мой восторг по поводу спасения внезапно оборвался. Почему они сказали «офицер»? Обычно они говорили «солдат».

Я взял с книжной полки атлас и вычислил расстояние от Израиля до Уганды: 3550 километров. Для спасения на таком расстоянии потребуется от трех до пяти самолетов «Геркулес» с 150–200 солдатами на борту. По крайней мере, четверть будет офицерами, которые потребуют участия в такой миссии. Каковы были шансы? 1:50. Раньше были шансы и похуже, сказал я себе. Но я не мог расслабиться. Я был уверен, что это Йони и отряд под его командованием осуществили спасение. Вопрос продолжал грызть меня. Почему они сказали «офицер»? Был ли этот «офицер» в особой роли?

Я позвонил Иддо в Иерусалим.

— Йони вернулся? Я попросил.

— Еще нет, — ответил Иддо. — Они дадут мне знать, когда приземлятся.

Иддо сказал мне, что чувствует, что что-то не так. Шли часы, моя тревога росла.

Я снова позвонил Иддо. Опять тот же ответ. Я пытался успокоить себя, но не мог.

Наконец, через несколько часов раздался звонок.

— Это Иддо, — сказал я Мики, — чтобы сказать мне, что Йони мертва.

Я поднял трубку. Иддо был на связи.

— Биби, — сказал он тихо, — Йони убили.

Последовавшая тишина была неописуемой в своей агонии по обе стороны линии. В тот момент полного шока я мог думать только о своих родителях.

— Я пойду к Аббе и Имме, — сказал я Иддо срывающимся голосом. «Они не должны слышать об этом в новостях».

Иддо согласился.

Семь мучительных часов Цвика и Рути Ливне везли меня и Мики из Бостона в Итаку, по Виа Долороза невыразимой боли. Когда мы добрались до Итаки, я шел один по тропинке, ведущей к скромному дому моих родителей недалеко от Корнелла.

Подойдя поближе, я увидел своего отца через большое переднее окно. Он ходил взад и вперед, глубоко задумавшись, сложив руки за спиной.

Внезапно он обернулся и увидел меня.

«Биби». Он удивленно улыбнулся, но, увидев мое лицо, сразу все понял. Он издал ужасный крик, как раненый зверь.

Я услышал крик матери.

Если в моей жизни и был момент хуже, чем услышать о смерти Йони, так это рассказать об этом моим родителям. Я чувствовал себя человеком на дыбе, у которого одну за другой отрывают конечности.

Как я мог продолжать жить?

Каким-то образом мы нашли в себе силы добраться до JFK и сесть на самолет в Израиль. Во время долгого перелета домой мы молча плакали на своих местах, и наши сердца разрывались.

Я пытался черпать силы из мужества родителей, которые переносили свое горе с невероятным достоинством. Я чувствовал, что обязан им и Йони не сломаться. Поддерживая себя, я поддерживал их.

Похороны на горе Герцля были заполнены лидерами Израиля и многими сослуживцами Йони. Шимон Перес, министр обороны, произнес незабываемую хвалебную речь:

Джонатан был образцовым командиром. Своей смелостью духа он победил своих врагов. Своей мудростью он покорил сердца своих товарищей. Опасности не остановили его, и триумфы не переполнили его сердце. От себя он требовал многого, а армии отдавал остроту своего ума, умение действовать и боевое мастерство.

В университете он изучал философию. В армии он учил самопожертвованию. Своим солдатам он отдавал свое человеческое тепло. В бою он наделил их хладнокровием суждений.

Этот молодой человек был среди тех, кто руководил операцией, которая прошла безупречно. Но, к нашему глубокому огорчению, эта операция повлекла за собой несравненную боль — первый среди штурмующих, первый павший. Благодаря немногим многие были спасены, а благодаря тому, кто пал, народ, согбенный под тяжелым бременем, снова поднялся во весь свой рост.

И о нем, о них можно сказать словами Давида:

Они были быстрее орлов,

Они были сильнее львов...

О Ионафан, ты был убит на высотах твоих.

Я тоскую о тебе, брат мой Ионафан…

Расстояние в пространстве между Энтеббе и Иерусалимом сократило расстояние во времени между Ионатаном, сыном Саула, и Ионафаном, сыном Бенциона.

Такой же героизм в человеке. Тот же плач в сердце народа.

8 июля 1976 года, через два дня после этой замечательной хвалебной речи, в самом глубоком горе отец послал Пересу письмо.

Хотя глубина боли, в которую я погружен в этот час, все еще не позволяет мне найти подходящие слова для выражения своих чувств и мыслей, я не мог отсрочить ни на один день выражение моей признательности и глубокой благодарности за ваш необычайный панегирик Йони.

В ваших словах был вдохновенный дух, который всегда руководил лучшими из наших лидеров. Вы захватили чувства всей нации и свободолюбивых людей повсюду. Вы призвали слова, чтобы выразить непревзойденную храбрость нашей армии, и вы запечатлели смелыми и сильными штрихами незабываемый и чудесный характер нашей любимой Йони, которую теперь любит весь наш народ. В своей речи вы воздвигли ему памятник. Он навсегда останется частью гимна нашей страны, вдохновляя будущие поколения героев.2

Даже когда спустя десятилетия Перес и я столкнулись друг с другом по разные стороны политического разделения, я никогда не мог забыть ту признательность, которую мой отец выразил в том письме. Политические разногласия никогда не могли избавить меня от глубокого чувства симпатии и тепла, которые я всегда испытывал к Шимону.

Мы усадили Шиву в доме Иддо и Дафны в иерусалимском районе Ба'ка. Премьер-министр Рабин, лидер оппозиции Менахем Бегин, начальник штаба Мотта Гур и тысячи других пришли выразить свои соболезнования.

Пока толпа прибывала и убывала, мои родители, Иддо и я сохраняли приличия. Ночи были беспокойными и бессонными. Я потерял чувство вкуса. Я не знал, буду ли жить и как буду жить. Я утонул в печали.

Но во время Шивы произошло нечто похожее на руку, которая много лет назад спасла меня от того другого утопления.

Появилась молодая женщина лет тридцати. Она вышла замуж за друга Йони, который скончался много лет назад. Она познакомилась с Йони, когда им обоим было по семнадцать. Он никогда не был ее парнем или любовником, а Йони еще не была известна. Однако тринадцать лет спустя она принесла нам письма, которые Йони писала ее мужу еще подростком.

По просьбе журналиста Ури Дана мы привели несколько цитат из писем, которые Йони присылал нашей семье, которые он включил в статью о Йони, опубликованную в газете «Маарив». Конкурирующая газета попросила опубликовать полностью все письма, которые мы им дадим. Те немногие, что мы дали, были приняты с огромным энтузиазмом. Редактор «Маарив», старый знакомый моего отца, спросил тогда, есть ли еще письма. Когда он услышал, что мы подумываем издать их в виде книги, он предложил сделать это через издательство газеты.

Мы согласились. За несколько месяцев Мать, Отец и Иддо с моей помощью собрали сотни писем Йони. Они составили летопись его жизни с семнадцати лет, когда он был тоскующим по дому израильским юношей в Америке, до нескольких дней до его падения в Энтеббе.

Когда «Письма Йони» появились на иврите, первый тираж был распродан за несколько дней. С тех пор он стал источником вдохновения для поколений израильской молодежи и израильских солдат. Уже более сорока лет он никогда не выходит из печати.

Известный писатель Герман Вук, друг Йосси Бен Ханана, застрявшего командира танка, которого Йони спас в Тель-Шамсе, написал предисловие к английскому изданию.

«Читатель держит в руках замечательное литературное произведение, возможно, один из величайших документов нашего времени», — писал Вук. «Как и дневник Анны Франк, это случайное, а не преднамеренное произведение искусства. Все это случайные заметки, поспешные бессознательные каракули. Они составляют правдивый и блестящий портрет героя, единственный полностью убедительный портрет, который я знаю в современной литературе антигероев. Земли свободных будут нуждаться в таких людях до того дня, когда последние тирании, породившие террористов, не будут повержены. Йони вдохновляет и облагораживает нас, и он дает нам надежду. Это лучшее, что может сделать искусство».

Йони выражал свою душу в своих письмах и описывал свою жизнь и мысли скупой прозой естественного и сильного писателя, временами возвышающейся до поэтической. Учитывая, что многие из этих писем были написаны при свечах в кукольных палатках или в поле после изнурительного дня, это было тем более примечательно.

Книга вышла на английском языке под названием «Автопортрет героя: письма Джонатана Нетаньяху». The New York Times писала, что книга была «убедительным изображением талантливого, чувствительного человека, который знал, что добро не может сравниться со злом без способности физически защитить себя». просто написанное и, следовательно, более величественное, делает его убедительным героем, которым он был, и заставляет нас желать, чтобы среди нас было больше таких, как он». качество»6. Я рассказываю об этом не только для того, чтобы побудить других прочитать письма Йони и открыть для себя, кто такая Йони; Я говорю об этом, потому что эти письма во многом спасли меня.

Публикация писем Йони на иврите и английском была больше, чем просто терапией. Мы воздвигали Йони непреходящий памятник, высеченный из его собственных слов. Как писал американский писатель Джордж Уилл, «Джонатан был не только Ахиллесом, теперь он, благодаря своим письмам, сам себе Гомер».

Но письма Йони не могли охватить Энтеббе. В Шиве мы узнали кое-что из того, что произошло. Спустя годы Иддо заполнил пробелы. Он тщательно опросил многих людей, в том числе большинство солдат штурмовой группы Йони. Затем он приступил к написанию окончательной работы о роли Подразделения в Энтеббе под названием «Последняя битва Йони», а позже опубликовал еще одну книгу с подробными выдержками из интервью с участниками миссии под названием «Сайерет Маткал в Энтеббе»8.

В своей строгости и безжалостной честности Иддо привнес не только свой опыт солдата, писательское мастерство и диагностическую дисциплину, которая сопровождала его практику в качестве врача-радиолога. Было что-то еще.

Он напомнил мне отца.


17

ЭНТЭББЕ

4 июля 1976 г.

27 июня 1976 года самолет авиакомпании Air France, следовавший из Израиля в Париж с 248 пассажирами на борту, был захвачен арабскими террористами после посадки в Афинах. Помня о спасении Сабены, угонщики держались подальше от Израиля, а вместо этого направились в Африку. Они приземлились в аэропорту Энтеббе в Уганде в понедельник, 28 июня.

Четверых угонщиков, двух немцев и двух арабов, встретили там несколько палестинских террористов. Заложников доставили в выведенное из эксплуатации здание Старого терминала аэропорта. Там они были взяты в плен террористами при поддержке угандийской армии. В то время Угандой правил жестокий диктатор Иди Амин, находившийся в сговоре с террористами.

Из безопасного Энтеббе угонщики потребовали освобождения более пятидесяти террористов, большинство из которых были заключены в тюрьму в Израиле, а некоторые - в других странах. Крайний срок их освобождения был назначен на полдень четверга, 1 июля. Если Израиль откажется выполнить их требования, пригрозили террористы, они начнут казнить заложников. Они отделили владельцев израильских паспортов и неизраильтян, которых они считали евреями, от тех, кого они считали неевреями. В среду они начали освобождать заложников-неевреев, которых отправили самолетом в Париж, оставив всех израильских и других еврейских пассажиров в Энтеббе. Отважный пилот самолета нееврейского происхождения Мишель Бакос и его команда отказались покинуть самолет и остались со своими пассажирами, оставив в заложниках в общей сложности 106 пассажиров и членов экипажа.

Этот отбор евреев для убийства в Энтеббе пробудил ужасные воспоминания об отборе евреев для убийства в нацистских лагерях смерти всего тридцатью годами ранее. Один из заложников, доктор Ицхак Хирш, выжил в концентрационном лагере Биркенау, примыкавшем к Освенциму. Там была убита вся его семья. «Похититель кричал на немецком, типичном языке, который я слышал в лагере. Это вернуло меня на 30 лет назад. Ужасные крики», — вспоминал позже Хирш.

Утром в четверг, когда крайний срок быстро приближался, Израиль официально согласился удовлетворить требования террористов. В ответ террористы продлили срок до полудня воскресенья, 4 июля.

В конце вторника и в среду стратеги израильской армии обсуждали возможность спасения заложников. Сначала эти обсуждения ни к чему не привели. Однако с освобождением заложников-неевреев Израиль получил возможность получить важную информацию о старом терминале в Энтеббе, что увеличило шансы на подготовку оперативного плана. Так, в среду вечером, когда Йони руководил операцией на Синае, его попросили как можно скорее прибыть на север, в главный штаб ЦАХАЛа в Тель-Авиве, на случай, если новые разведданные позволят провести спасательную операцию.

В то время основной предлагаемый план заключался в десантировании солдат и резиновых лодок на озеро Виктория. Во время пробного запуска лодки перевернулись. Это, наряду с опасениями, что озеро Виктория кишит крокодилами, сорвало план.

К вечеру четверга в Тель-Авиве Йони получил официальный приказ подготовить подразделение к возможному налету на аэропорт.

Командовать общей миссией должен был начальник пехоты и парашютистов бригадный генерал Дэн Шомрон. Под его командованием будут десантники, которые присоединятся к силам Подразделения на первом самолете, осветят взлетно-посадочные полосы для других самолетов и захватят Новый Терминал. Также на другом самолете должны были находиться силы Бригады Голани, которые помогли бы доставить освобожденных заложников на борт ожидающего самолета, а также медицинская бригада. Перед подразделением под непосредственным командованием Йони была поставлена задача: штурмовать Старый терминал, убивать террористов и помогающих им угандийских солдат, освобождать заложников и уничтожать ближайшие МиГи, чтобы они не могли преследовать их во время возвращения сил. полет. Шомрон и его командная группа изначально располагались в Новом Терминале. Йони поведет отряд к старому терминалу.

Около 22:00 Йони собрал нескольких офицеров подразделения в своем кабинете. После нескольких часов мозгового штурма они сформировали основной план действий для штурма Подразделения.

Общий план ЦАХАЛа предусматривал переброску в Энтеббе отряда численностью около шестидесяти человек плюс парашютно-десантный отряд численностью около восьмидесяти человек на трех транспортных самолетах C-130 Hercules. Четвертый самолет должен был доставить силы Голани и медицинские бригады. Второй самолет должен был приземлиться через семь минут после первого, чтобы дать Йони и его людям время штурмовать Старый Терминал. Затем в быстрой последовательности должны были приземлиться другие самолеты.

Йони подробно рассказал о роли подразделения. Как только первый самолет приземлился, тридцать три бойца подразделения должны были проследовать на «Мерседесе» и двух джипах «Лэнд Ровер» к Старому терминалу. Они будут носить форму и береты угандийских солдат. «Мерседес» будет выглядеть как президентский автомобиль Иди Амина, а джипы — как те, что используются в угандийской армии.

Была надежда, что угандийские охранники, окружающие здание, сочтут, что это угандийские силы, возможно, те самые, которые сопровождали Амина во время его случайных визитов к заложникам, таким образом, не вызывая подозрений. В идеале охранники могли бы даже махать транспортным средствам. Но если охранники попытаются проверить автомобили и их пассажиров, израильские силы выведут их.

Пройдя мимо охранников, отряд продолжит движение к Старому терминалу, выйдет из машин и быстро доберется до назначенных входов. Несколько отрядов были размещены в двух главных залах на первом этаже, где предположительно содержались заложники. Это будет самая опасная часть миссии. В залах были большие стеклянные окна, через которые террористы могли видеть штурмующую группу и стрелять по ней до того, как у них будет шанс войти в здание и уничтожить террористов.

Другим отрядам было поручено очистить оставшиеся части первого этажа от террористов и угандийских солдат и верхний этаж от дополнительных угандийских войск. Небольшая группа будет прикрывать огнем любую стрельбу с крыши и диспетчерской вышки. Йони и его командная группа располагались у главного входа, чтобы направить поток солдат в разные места. Если что-то пойдет не так, они тоже штурмуют здание. Все это будет выполнено тридцатью тремя бойцами Отряда во главе с Йони.

Второе подразделение численностью около тридцати человек во главе с бывшим заместителем Йони Шаулем Мофазом должно было приземлиться на втором и третьем самолетах. На четырех бронетранспортерах они быстро оцепили бы Старый терминал от возможного нападения угандийской армии. Помимо крупных угандийских сил, которые, как полагают, были размещены в Старом терминале, примерно в двухстах метрах от него находилась авиабаза полка Уганды, а на соседней вершине холма находилась президентская гвардия. Войска Мофаза должны были уничтожить истребители МиГ, припаркованные возле Старого терминала, чтобы не дать угандийцам сбить транспортные самолеты С-130, когда они захватят заложников и отправятся обратно в Израиль.

После полуночи Йони прервал совещание по планированию в небольшой группе и проинформировал других офицеров о рейде, сказав им подготовиться соответствующим образом.

«Йони очень устала», — вспоминал позже Муки Бетсер, который во время операции был заместителем Йони. «Вы могли видеть это, глядя на него. На самом деле мы все устали. В какой-то момент я предложил остановиться и немного поспать. Йони согласилась, и небольшая группа планирования отправилась спать. Позже выяснилось, что Йони остался один в своем кабинете и продолжил работу над планом. Когда он представил его нам в 7 часов утра следующего дня после сна не более часа или двух, я увидел, насколько дальше он развил его. Было много моментов, которые мы не учли, которые Йони продумала до конца. Теперь он представил план полный, совершенный, вплоть до мельчайших деталей».

По мере поступления новых сведений Йони изменил несколько деталей. В пятницу он проинформировал солдат и офицеров о полном плане, руководил некоторыми репетициями, провел совещание с командиром транспортной эскадрильи С-130 и его офицерами и несколько раз выезжал на встречи и брифинги в штаб ЦАХАЛа в г. Тель-Авив.

Его самая важная встреча там была с министром обороны Шимоном Пересом. Перед Пересом стоял решающий вопрос: следует ли рекомендовать премьер-министру Рабину начать спасательную операцию? Он консультировался с легендарным израильским героем войны, бывшим начальником штаба Моше Даяном, ныне гражданским лицом.

Даян посоветовал Пересу доверять командующему ВВС Бенни Пеледу и командиру подразделения Йони.3

Но Перес хотел получить известие от Йони напрямую. «Он подробно представил мне план, — вспоминал Перес, — и он мне очень понравился. Мы вдвоем сидели одни…. Моим впечатлением были точность и воображение… и полная уверенность в себе… что, несомненно, повлияло на меня. У нас была проблема с недостатком информации, но Йони сказал: «Вы знаете какую-нибудь операцию, которая не проводилась наполовину вслепую?» 4

Той ночью под наблюдением начальника штаба Мотты Гура подразделение и различные вспомогательные силы провели учения на макете в натуральную величину. «Мы тренировались по плану, — говорит Муки. «Мы разместили двух солдат, которые выполняли роль охранников на взлетно-посадочной полосе. Они приказали нам остановиться. Мы так и сделали, и Йони «выстрелил» в них из глушителя. Затем мы продолжили путь к терминалу». Позже Муки уточнил: «Во время подготовки к рейду Йони предвидел ситуацию, в которой мы столкнемся с двумя угандийскими охранниками… и в таком случае наша реакция заключалась в том, чтобы убрать двух охранников с глушителями».

После того, как вы устраните охрану, скорость будет иметь важное значение. Цель состояла в том, чтобы добраться до входов до того, как террористы сообразили, что происходит, и начали обстреливать заложников из автоматического огня.

После учений Гур встретился с различными командирами и спросил их мнение о шансах на успех. Больше всего времени он провел с Йони.

«Все мы понимали, что от слов одного человека будет зависеть, получим ли мы добро», — сказал Мофаз, который сам однажды станет начальником штаба ЦАХАЛа и министром обороны Израиля. «Мы все ждали, что скажет Йони. Ответственность на его плечах была огромной».

«Йони сказал Мотте, что у него есть все основания полагать, что, если заложники все еще там, Подразделение справится», — вспоминает Муки. «Суть заключалась в том, что это можно сделать». Я видел реакцию Мотты и убежден, что слова Йони придали ему необходимую уверенность, чтобы получить добро от кабинета».

После обсуждения с Йони, Дэном Шомроном и другими офицерами Мотта сказал, что принял решение в пользу операции. Он рекомендовал бы премьер-министру Рабину и министру обороны Пересу санкционировать миссию.

Через несколько часов Йони пошла домой немного вздремнуть. Рано утром следующего дня, в субботу, 3 июля, он попрощался со своей девушкой Брурией (Йони и Тутти развелись четырьмя годами ранее). Вернувшись в подразделение, он провел последнюю инспекцию людей и провел часовой тактический инструктаж с офицерами, после чего последовали еще брифинги в аэропорту Бен-Гурион.

Перед отъездом из отряда во время короткого перерыва Йони сказал своему водителю: «Слушай, Исраэль, я собираюсь отдать честь флагу. Один раз в жизни парень должен отдать честь флагу». Стоя в одиночестве перед флагом перед своим кабинетом, без церемонии и протокола, принятых в израильской армии, Йони долго салютовал флагу.

В полдень четыре самолета (и пятый запасной) вылетели в Шарм-эль-Шейх, на южную оконечность Синайского полуострова. Там они будут ждать известий о том, дало ли им правительство добро на продолжение пути в Энтеббе.

После приземления в Шарме мужчины собрались, чтобы послушать последний брифинг Йони. «Помни», — подчеркнула Йони. «Мы будем лучшими истребителями на этом аэродроме». Он сказал им, что это миссия, которую они могут и должны выполнить.

«Этот последний брифинг Йони был превосходным. Оно было сфокусированным, кратким и точно предвидело события такими, какими они должны были произойти», — писал сорок лет спустя Амир Офер, первым вошедший в зал с заложниками во время боя. «Меня особенно впечатлила его способность не обращать внимания на личную опасность и информировать нас, как если бы он был штабным офицером, оставшимся позади, а не кем-то, кто поведет в бой такой небольшой разрозненный отряд, выполняя чрезвычайно сложную миссию в отдаленной местности. -прочь враждебную землю».5 «Это была речь, которую я никогда не забуду, — сказал Алекс Давиди, член Подразделения. «Он вселил в нас уверенность, что мы сможем это сделать. Его лидерство и его способность влиять на нас были просто превыше всего».

Солдаты нуждались в этом ободрении. Они собирались сделать что-то поистине экстраординарное. На случай, если они потерпят неудачу и им придется рассеяться по Уганде, им дали «карты побега», скопированные из атласа. На этих картах Уганда была изображена в центре, а Кения — на востоке. Все понимали, что это значит, если им придется их использовать.

Заседание кабинета затягивалось и продолжалось. Премьер-министр Рабин и министры мучительно принимали решение о начале операции. Однако для того, чтобы налет был совершен, самолеты должны были немедленно вылететь из Шарма. Заложники должны были быть казнены на следующий день в полдень. Самолетам потребуется восемь часов, чтобы добраться до Энтеббе, пролетев низко над Красным морем, чтобы избежать обнаружения радаров Египтом или Саудовской Аравией, прежде чем совершить крутой поворот на юго-запад в сторону Уганды. Оптимальным временем для посадки считалась полночь. Это означало, что окончательное решение правительства должно было быть принято и доставлено во время полета в Энтеббе. Если кабинет не одобрит операцию, самолеты развернутся на полпути и полетят обратно в Израиль.

Головной самолет был переполнен. На нем находился штурмовой отряд Йони с тремя машинами, а также парашютисты, основной задачей которых был захват Нового терминала аэропорта.

Йони и Муки сели с Амосом Гореном, солдатом отряда, которого в последний момент добавили в штурмовую группу, заменив солдата, который заболел во время полета в Шарм. На обратной стороне мешка от воздушной болезни Йони набросал очертания терминала, маршруты штурма, различные входы и задачи каждого отделения, включая отделение, к которому присоединился Амос.

«Пока Йони объяснял мне все это, — сказал Амос, — нам сообщили, что правительство дало нам зеленый свет для продолжения пути в Энтеббе, что мы собираемся это сделать… Он объяснил мне мою роль, как будто мы собирались выполнить упражнение».

До Энтеббе оставалось около пяти часов, и Йони сидел в «Мерседесе» и читал книгу. Через некоторое время, не выспавшись несколько ночей, он лег на койку в кабине пилота «Геркулеса» капитана Джошуа «Шики» Шани и провалился в глубокий сон. Шани был поражен. «Откуда такое его спокойствие? Скоро в бой идет, а спит как ни в чем не бывало!» Шани позже сказал. «Я видел красивое лицо Йони во сне…. Еще до этого он казался мне Иудой Маккавеем»6.

За полчаса до приземления его разбудили. Как только его люди собрались и сели на свои места, Йони двинулся между ними, разговаривая с каждым по очереди.

«Был этот красноватый свет, и я помню, что мы видели его лицо», — рассказал Шломо Рейсман, один из солдат. «На нем не было ни берета, ни жилета с боеприпасами, и он не носил с собой оружия…. Он поговорил с мужчинами, улыбнулся нам, сказал каждому несколько слов ободрения. Он как будто покидал нас, как будто знал, что с ним будет. Он не отдавал никаких приказов, а просто пытался внушить нам доверие. Я помню, что он пожал руку [Пинхасу] Бухрису, самому молодому солдату в отряде…. Он вел себя скорее как друг... Я чувствовал, он чувствовал, что с этого момента все или, по крайней мере, почти все зависит от нас. Йони повидал много боев, а многие солдаты вообще не видели ни одного, или намного меньше, чем он. И я помню, как он проходил мимо, немного пошутил, перекинулся парой слов, разрядил солдатское напряжение перед боем».


С выключенным светом самолет приземлился в Энтеббе. Задняя дверь открылась, и лимузин «Мерседес» выкатился наружу. Йони и водитель сидели впереди, трое солдат сидели посередине, а еще четверо солдат сидели сзади. За «Мерседесом» с президентским флагом Иди Амина следовали два «Ленд Ровера», набитые вооруженными солдатами.

Когда они приблизились к Старому Терминалу, из темноты появились двое угандийских охранников и крикнули: «Стой!» Один направил на них винтовку и взвел курок. Это была стандартная процедура в Уганде; мужчины были готовы.

Машина медленно приближалась к охраннику. Когда охранник оказался в пределах досягаемости, Йони и офицер позади него, Гиора Зуссман, выстрелили в него из пистолетов с глушителями. Охранник отшатнулся, раненый, но не упал.

Тут-то и послышались громкие выстрелы. Некоторые говорят, что выстрелы могли быть сделаны одним из этих двух угандийских охранников. Другие в «Мерседесе» думали, что выстрелы были сделаны из джипов, в то время как некоторые из тех, кто был в джипах, думали, что это были выстрелы из «Мерседеса». Каким бы ни был источник, как только раздались громкие выстрелы, люди в «Лэнд Роверах» открыли огонь по двум угандийским охранникам, убив обоих.

Опасаясь, что элемент неожиданности будет утерян, Йони приказал водителям как можно быстрее добраться до диспетчерской вышки. К счастью, террористы не поняли значения выстрелов, прозвучавших в двухстах метрах. Силовики вышли из своих машин и молча направились к углу здания Старого терминала, где держали заложников. Как только они завернут за угол, их обнажат перед стеклянными окнами.

Муки, который, как и планировалось, лидировал, нарушил тишину, открыв огонь. Затем он внезапно остановился, когда достиг угла здания, и продолжил стрелять оттуда. Штурмовой отряд остановился позади него. «Мужчины не понимали, что происходит, почему Муки остановился», — сказал Амос. «Мужчины остановились позади него. Йони крикнула, чтобы бежала вперед.

«Он кричал «Вперед, Бетсер», называя Муки по фамилии, — вспоминал Алекс Давиди.

Йони знал, что через несколько секунд террористы, поняв, что идет штурм, начнут убивать заложников. Пока Муки стоял у стены и стрелял из своего оружия, остальные силы не могли пройти мимо него; иначе они были бы срублены его пулями. Йони увидела, что Муки не отвечает на его команды. В тот момент, когда Муки перестал стрелять, Йони взяла на себя инициативу. — Я вспомнил, как он бежал вперед, — сказал Амос. «Он прошел мимо Муки, который остановился. Он был первым, кто вышел из угла здания».

Миновав угол, Йони потянул за собой остальных мужчин. Теперь они бежали перед стеклянными входами, незащищенными от террористов внутри. Раздались орудийные очереди. Кто-то крикнул, что в Йони попали. Мужчины продолжали наступление, следуя приказу Йони оказать помощь раненым только после того, как заложники будут освобождены.

Амир Офер пробежал мимо Йони ко второму входу. Один из немецких террористов выстрелил в него через стеклянную дверь и промахнулся. Амир открыл ответный огонь и убил его на месте. Войдя в терминал, он обнаружил, что он был первым солдатом внутри. Его командир Амнон Пелед следовал за ним. Войдя в комнату, Амнон увидел двух террористов, мужчину и женщину, которые присели и нацелили автоматы Калашникова на Амира. Он выстрелил и убил их обоих. Следующими вошли Муки и Амос. Амос просканировал комнату в поисках новых террористов. «Сначала я увидел Амнона, — сказал он. «Затем я посмотрел налево и увидел двух расстрелянных террористов. Я увидел полностью освещенную комнату, где все заложники лежали на полу. Слева внезапно выскочил террорист с оружием в руках. Я выстрелил в него. Первая пуля прошла через автомат Калашникова и вошла в грудь. Я выпустил еще три пули и прикончил его».

При этом четверо террористов, которые находились в главном зале и представляли наибольшую угрозу для заложников, были ликвидированы. Другие солдаты подразделения ворвались в другие части терминала, убив трех других террористов и несколько угандийских солдат. Остальные угандийские солдаты бежали.

Ошеломленные заложники были освобождены. Солдаты отряда доставили их к транспортным самолетам для обратного полета в Израиль.

Йони лежала на асфальте. Он был еще жив, но быстро терял кровь. Он был ранен в руку и в грудь.

«В конце боя, — сказал врач отряда, — кто-то пришел помочь мне положить его на носилки. Тут-то к нему и вернулось сознание... Возможно, его разбудил солдатский инстинкт. Было много стрельбы в сторону диспетчерской вышки, от которой было много шума, и он попытался встать».

Йони на джипе пересадили в эвакуационный самолет, который подрулил к Старому терминалу. Бригада врачей отчаянно пыталась его реанимировать, но безрезультатно. Командир, руководивший одной из самых смелых и успешных спасательных операций в истории, пал. Йони не было.

Сорок лет спустя Амир Офер резюмировал роль Йони в спасательной операции в Энтеббе: «Йони выполнил эту миссию на самом высоком уровне. На протяжении всей подготовки он руководил процессом, инструктировал людей, брал на себя ответственность говорить начальству (а также нижестоящим офицерам): «Мы можем это сделать», когда вокруг него не было ни одного человека. ни два, кто не был уверен в этом. Брифинг, который он дал нам в Шарме, был шедевром — лучшим предоперационным инструктажем, который я когда-либо слышал. Его инструкции позже помогли мне, когда я потерял связь с моим командиром.

«Его поведение во время наземной операции было превосходным. Он принял правильное решение застрелить угандийского охранника; правильное решение по ускорению транспортных средств; правильное решение сойти чуть раньше запланированной точки; и он понял [серьезный смысл] остановки Муки и отдал правильные приказы, чтобы решить проблему. По своим последствиям это был, пожалуй, самый важный и драматический момент в истории ЦАХАЛа. На кону стояли жизни заложников, а в песочных часах оставалось всего несколько секунд… Последствия неудач там были намного больше, чем потери заложников и солдат…. Невозможно оценить политический ущерб Израилю и ущерб сдерживанию ЦАХАЛа, если бы мы потерпели неудачу. Противостоять этому была лишь небольшая сила, которая намного уступала численно [находящейся поблизости угандийской армии], которая должна была решить проблему за счет элемента внезапности и качественного превосходства; а Йони, на чьих и только на его плечах лежала эта ужасная ответственность в условиях самого сильного стресса, который только можно себе представить, был в этот самый момент сосредоточен, целеустремлен, ясно читал ситуацию и реагировал именно так, как нужно. Настоящий полководец»7.


Эвакуационный самолет с заложниками и телом Йони вылетел из Энтеббе. Из 106 заложников трое пострадали от перестрелки и скончались от ран. Остальные остались невредимы. Однако уже через день была безжалостно казнена семидесятипятилетняя заложница Дора Блох, ранее доставленная в больницу в Кампале из-за тяжелой болезни.

Среди десантников, отправленных для охраны Нового терминала, один храбрый солдат, Сурин Хершко, был застрелен угандийским полицейским, когда поднимался по внешней лестнице. Он был парализован на всю жизнь.

Вернувшиеся самолеты приземлились в Найроби, столице Кении. Эта страна ранее согласилась позволить израильским самолетам дозаправиться на обратном пути в Израиль.

«В нашем самолете была бесконечная болтовня, — вспоминал Шломо Райзман. «Все рассказывали, что с ними случилось. Казалось, что все идет отлично, что у нас все получилось. Потом кто-то вошел и сказал, что Йони умерла. Вдруг все замолчали... Нас сильно ударили, и каждый из нас замкнулся в себе».

«Я видел тело Йони, лежащее в самолете, завернутое в одно из тех ужасных алюминиевых одеял, которые используют врачи», — сказал Матан Вилнаи, глава парашютно-десантного контингента, участвовавшего в рейде. «Я видел заложников совершенно ошеломленными, тени людей. То, что поразило меня тогда, было каким-то чувством, совершенно нелогичным для военного человека. Я подумал про себя, что если Йони мертва, то все это того не стоит».

Когда вскоре самолеты покинули Кению, в Израиль еще не поступило никаких сообщений о погибших среди военнослужащих. «Когда из Найроби вылетел последний самолет, — сказал секретарь Мотта Гура, — в штаб-квартире в Кирье поднялась волна ликования. Водитель начальника штаба привез несколько бутылок шампанского, и все праздновали. После того, как они ушли, Мотта Гур и его помощник Хагай Регев остались одни. Я пошла на кухню сварить кофе. Внезапно ворвались другие секретари. Они схватили меня и сказали: «Йони убили». Я бросил все и пошел в кабинет начальника штаба. Я открыл дверь комнаты, которую покинул две минуты назад и которая была полна радости по поводу нашего успеха. Я увидел начальника штаба, сидящего с опущенным лицом, ужасно грустного. Хагай был раздавлен. В одну минуту вся радость была стерта... Как будто все остальное не имело значения. Все приобрело другой смысл».

Гур пошел в кабинет Переса, где прилег отдохнуть министр обороны. Перес описал этот момент в своем дневнике. «В четыре утра ко мне в кабинет вошел Мотта Гур, и я мог сказать, что он очень расстроен. — Шимон, Йони больше нет. Пуля попала ему в сердце…». Впервые за всю эту сумасшедшую неделю я не смогла сдержать слез»8.

Самолеты с солдатами утром приземлились в Израиле на авиабазе Тель-Ноф. Рабин и Перес были там, чтобы поприветствовать их. То же самое было с командиром Йони на Голанских высотах во время войны Судного дня, бригадным генералом Яношем Бен Галом. Герой той войны и один из самых мужественных и уважаемых командиров в израильской армии, Янош сказал, что Йони, который был на десять лет моложе его и был младшим по званию, был первым встреченным офицером, на которого он равнялся. Он был опустошен известием о смерти Йони.

— Как ты мог допустить это! — с тоской сказал он офицерам отряда.

Когда Муки вышел из самолета, Перес повернулся к нему и спросил: «Как Йони убили?»

«Он пошел первым, он упал первым», — ответил Муки9.


18

ТЕРРОРИЗМ

1976–1980 гг.

Многие семьи погибших находят утешение в поминовении павшего сына. Наша семья ничем не отличалась. Но помимо того, что мы погрузились в сбор и публикацию писем Йони, нас вскоре поглотило другое занятие. Хотя Йони погиб в войне с терроризмом, он никогда не думал, что эта битва была просто военным конфликтом. Он видел в этом также политическую и моральную борьбу между цивилизацией и варварством. Теперь я посвятил себя этой битве.

1970-е годы ознаменовали начало волны международного терроризма, захлестнувшей западный мир и продолжающейся по сей день. Террористы отбросили все цивилизованные нормы, установившиеся после Второй мировой войны. Некомбатанты были честной добычей, и никто не был застрахован от их убийственных нападений. Подобно диким зверям, рыскающим по городам, воздушным и водным путям мира, террористы бомбили ни в чем не повинных прохожих в западных столицах, угоняли самолеты, конфисковывали корабли и даже пытались убить папу.

Многие из этих нападений были совершены палестинскими террористами. Они взорвали три самолета в иорданской пустыне в 1970 году, атаковали израильские самолеты в Швейцарии и на Кипре и угнали самолет Sabena в Тель-Авив и самолет Air France в Энтеббе. Они угнали круизный лайнер Achille Lauro и выбросили за борт пассажира в инвалидной коляске Леона Клингхоффера. Мои родители чуть не забрали тот самый круизный лайнер годом ранее.

Террористы высадились на побережье Тель-Авива и захватили заложников в отеле «Савой» (где Узи Яири был убит, спасая их). Они убили израильских школьников в городе Маалот в Верхней Галилее и убили одиннадцать членов израильской олимпийской сборной в Мюнхене в 1972 году.

Хотя после Сабены и Энтеббе террористы во всем мире поняли, что правительства могут действовать решительно против захвата заложников в угнанных самолетах, они подражали другим формам палестинского терроризма и изобретали новые виды терактов. Немецкие террористы взорвали ночной клуб в Берлине, итальянские террористы похитили и убили премьер-министра Италии Альдо Моро, японские террористы применили отравляющий газ зарин в токийском метро, французские террористы взорвали бомбы в Париже, баскские террористы похитили и убили невинных людей в Мадриде, а ирландские террористы взорвали бомбы. Конференция Консервативной партии Лондона и Маргарет Тэтчер в Брайтоне, Англия.

Хотя реальная физическая бойня в результате этих насильственных нападений была ограниченной по сравнению с полномасштабными военными конфликтами, страх, который они вызывали, часто был больше. Казалось, что никто не был в безопасности. Автобусы с детьми могли быть взорваны — и были. Целые самолеты могли быть сброшены с неба — так и произошло, как в случае со сбитым самолетом Pan Am над Локерби, Шотландия. Что произойдет, если террористы получат в свои руки гораздо более смертоносное оружие, чем то, к которому у них есть доступ в настоящее время?

Апологеты оправдывали акты бессмысленного убийства террористов, утверждая, что «террорист для одного человека — борец за свободу для другого». Они утверждали, что если дело террористов справедливо, то и средства, которые они избрали для своего продвижения, также были справедливы. В конце концов, разве терроризм не был неизбежной реакцией угнетенных на своих более могущественных угнетателей? Разве эти отчаявшиеся молодые люди в Милане, Бейруте и Бонне не были просто реакцией на массу социальных и политических недугов? Эти беды были «коренными причинами» терроризма, утверждалось. Устраните недостатки, обратившись к жалобам террористов, и проблема исчезнет. Если вместо этого правительства попытаются ответить силой, они только доведут террористов до отчаяния и усугубят положение. Бесконечно повторяемые западными интеллектуалами и средствами массовой информации, эти заявления приобрели клеймо самоочевидной истины.

Возможно, неудивительно, что перед лицом такого отношения реакция западных демократий на растущую международную террористическую угрозу была слабой и растерянной. Некоторые страны стремились заключить отдельные сделки с террористами. Некоторые давали отпор, как, например, во время штурма немцами угнанного немецкого самолета в Могадишо, Сомали, в 1977 году, следуя примеру Энтеббе. Но большинство ответов были вялыми и малодушными. В результате терроризм продолжал расти.

Поскольку терроризм стал международным, с ним нужно бороться на международном уровне. Что было совершенно необходимо, так это последовательный и единый ответ — моральный, политический и военный — для победы над бедствием. Однако у Запада не было общей политики защиты или наступления против силы, которая безжалостно нападала на него. Первое место, где можно произвести изменения, было на самом решающем поле битвы, на поле идей. Можно ли дать определение терроризму или он просто зависит от взгляда наблюдателя? Было ли это реакцией на социальные и политические недуги или же, как мне казалось, выражением тоталитарного мировоззрения, которое просто принимало новую форму? Что и кто стоял за этими разнообразными нападениями? Были ли общие нити, связывающие их друг с другом? Каковы были слабые места террористов? Можно ли с ними эффективно бороться?

Эти вопросы мы с отцом обсуждали после падения Йони в Энтеббе. Энтеббе стал поворотным пунктом в борьбе с международным терроризмом. Израиль одолел немецких и палестинских террористов, приютившихся у безжалостного диктатора африканской страны. Это было сделано с помощью другой африканской страны, Кении, которая позволила израильским самолетам «Геркулес» дозаправиться на своей территории на обратном пути из Энтеббе в Израиль.

Можем ли мы использовать славу спасения Энтеббе, чтобы запустить глобальное концептуальное изменение в битве демократий против терроризма?

Именно это мы и решили сделать. Это не было журавлем в небе. Я уже воочию убедился в силе ясновидения и ясновидения моего отца. Я знал, что его мощные идеи могут послужить точкой опоры для изменения мира.

Но это было еще далеко. Нам нужно было создать организацию для распространения нового подхода к борьбе с терроризмом в общественном мнении Запада и среди ключевых лидеров демократий. Мой отец предложил созвать международную конференцию по терроризму в Иерусалиме 4 июля 1979 года, в третью годовщину спасения Энтеббе. Мы будем оспаривать аргументы в пользу легитимации терроризма один за другим и предлагать совершенно новый подход к борьбе с международным терроризмом.

Хотя, а может быть, потому, что я знал, что практическая задача выполнения такого плана ляжет на меня, я соблазнился этой миссией. Это было бы достойным продолжением наследия Йони и перенесло бы битву, в которой он сражался и погиб, на более крупные и решающие поля сражений.

Хотя я сам сражался с террористами в армии и глубоко ценил военную изобретательность и мужество Израиля в этой войне, я знал, что то, что мы намеревались сделать, еще не сделано — использовать волю и решимость свободного мира для объединиться политически против международного терроризма. Можем ли мы действительно достичь этого? Моему отцу было двадцать девять лет, когда он отправился к Жаботинскому в Лондон. Мне сейчас было примерно столько же лет. Он полагался в основном на остроту своего ума и смелость своего видения. У меня была его мудрость, чтобы вести меня и наследие Йони, которое было значительно больше. Даже если я не добьюсь успеха, по крайней мере, я потерплю неудачу на службе великому и благородному делу. Я решил попробовать.

Посоветовавшись с моей семьей, в 1977 году мы учредили Институт Джонатана для защиты новой политики Запада в отношении международного терроризма. Мой отец организовал сильный и выдающийся совет директоров. В него входили судья Меир Шамгар (впоследствии главный судья Израиля) и Элияху Ланкин, уважаемый иерусалимский юрист, который был командиром «Альталены», корабля, перевозившего столь необходимые боеприпасы и оружие из Европы для осажденной и маловооруженной еврейской армии во время израильской войны. Независимости. У берегов Тель-Авива Бен-Гурион приказал солдатам под командованием Ицхака Рабина открыть огонь по кораблю, который вскоре затонул, унеся с собой ценный груз. Шестнадцать были убиты пулями и в воде; многие другие были ранены. Защитники Бен-Гуриона утверждали, что он опасался, что это оружие будет использовано независимым ополчением в восстании против недавно сформированного правительства, но факты говорят об обратном.

Авраам Ставский, один из ложно обвиненных по делу Арлосорова, был срублен градом пуль и скончался. На корабле находился Менахем Бегин, командир «Иргуна», у которого было сильное чувство истории, сформированное недавним Холокостом, которого он избежал. Он остановил «Иргун» от мести своим еврейским братьям, произнеся бессмертные слова «Гражданской войны не будет»1.

Ланкин был одним из самых мягких людей, которых я когда-либо встречал. Он говорил о трагедии в Альталене с глубокой болью, все еще не веря, что евреи могут так поступать по отношению к другим евреям.

Другим членом правления был профессор Эзра Зохар, который несколькими годами ранее в качестве главного врача Армии обороны Израиля добился известности, отменив нормирование воды на тренировках, спасая жизни многих солдат, которые в противном случае умерли бы от обезвоживания. Позже он написал резкую критику израильской социалистической бюрократии под названием «В тисках режима», которая оказала на меня большое влияние2.

Правление предложило мне стать исполнительным директором института. Я попросил и получил от BCG отпуск на несколько месяцев для создания организации. Брюс Хендерсон любезно согласился продолжать платить мне жалованье, пока я был в отпуске, а сам я жалованья от института не брал. Затем я возобновил свою работу в BCG еще на год, хотя мое настоящее внимание было теперь сосредоточено на другом. В целом я работал в BCG с 1976 по 1978 год.


МОЕЙ ПЕРВОЙ ЗАДАЧЕЙ для Института Джонатана был сбор средств, что я делал в основном в Соединенных Штатах. История Йони приобрела всемирную известность, и слава открыла двери. Открытие карманов было другим делом. Но за несколько месяцев, с некоторой помощью отца, я собрал достаточно, чтобы запустить первый проект института — Иерусалимскую конференцию по международному терроризму.

Мне не всегда удавалось собрать средства. Сначала я был глубоко разочарован, когда потерпел неудачу. Разве люди, к которым я обращался, не могли понять, что мы полны решимости изменить политику западного мира в отношении терроризма, а не просто пытаемся почтить память павших брата и сына? Ну, нет, большинство из них не знали. И почему они должны? Я был молод и явно движим чувством миссии, но кто мог серьезно отнестись к такой амбициозной цели? Из уважения к Йони некоторые помогли. И как я обнаружил, если бы у меня было достаточно терпения, чтобы серьезно обсудить эти вопросы, многие бы открыли не только свои кошельки, но и свои сердца и умы.

Первым это сделал добрый и заботливый Джейк Фельдман, богатый промышленник-еврей из Техаса, которому меня представил министр обороны Шимон Перес. Фельдман немедленно подписал чек на 100 000 долларов, огромную сумму для 1970-х годов. Затем, когда Фельдману было за семьдесят, он рассказал мне, как его дед, обедневший еврейский иммигрант, приехал в Техас в девятнадцатом веке. Начав с центра приграничного города, он шел к его окраинам, пока не переставал видеть последний дом. Затем он заявлял права на участки в этом районе, и эти владения естественным образом росли в цене по мере расширения города.

Эта история была у меня на уме, когда в качестве министра финансов в 2003 году и снова в качестве премьер-министра в 2009 году я санкционировал масштабные инвестиции в автомобильные и железные дороги Израиля, чтобы позволить израильским семьям вырваться за пределы «последних домов» центра страны. Как только люди смогут выбраться из перегруженного центра Тель-Авива, они будут жить и инвестировать в сообщества вдоль быстрых дорог, которые мы построим.

Я считал, что железные дороги и скоростные автомагистрали помогут совершить социальную и экономическую революцию, превратив, наконец, до сих пор бездействующие и отсталые «города развития» в процветающие сообщества. Именно это произошло в Кирьят-Гате, Ор-Акиве и десятках других городов Израиля после того, как мое правительство произвело революцию в транспортной инфраструктуре Израиля в период между 2010 и 2020 годами. И генезисом этой революции для меня стали воспоминания Джейка Фельдмана в Далласе за четверть век раньше. Вооружившись щедрыми пожертвованиями Фельдмана и других, я почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы приступить к организации Иерусалимской конференции. Первая задача состояла в том, чтобы отточить сообщение конференции.

Совершенно случайно я встретил в Бостоне Питера Любина, блестящего студента Гарварда. Исключительно талантливый писатель, отмеченный как таковой великим Владимиром Набоковым, Петр прожил жизнь интеллектуального эмигранта в самом сердце Кембриджа. Его тесть, Роберт Фицджеральд, написал один из классических переводов Гомера, и вся его семья была погружена в литературу и утонченную культуру. Самое главное, у нас с Петром был общий подход к борьбе с терроризмом, видя в ней не только военную, но и цивилизационную битву.

Террористы нарушили основные основы законов войны, стирая различие между комбатантами и мирными жителями. Приучая людей к мысли, что их якобы правое дело оправдывает массовые убийства, террористы кастрировали в человеке чувство греховности. Мой отец пошел еще дальше. По его словам, дело было не только в том, что цели террористов не оправдывали выбранные ими смертоносные средства. Дело в том, что их выбор средств показал, каковы были их истинные цели, и это, конечно, не были свобода и права человека. Те, кто втаптывает в пыль права человека, преднамеренно взрывая автобусы, полные детей, или раздавливая череп младенца, не создают демократии. У них тоталитарное мышление, не признающее границ власти. Когда они действительно получают власть, они неизбежно создают не демократии, а страшные диктатуры, которые продолжают терроризировать своих подданных. Выбор средств показывает, каковы истинные цели. Эта фундаментальная истина раскрывается снова и снова, от красных кхмеров в Камбодже до талибов в Афганистане и ХАМАСа в Газе.

По моей просьбе Питер изложил эти идеи в небольшой брошюре, которую мы разослали тем, кого пригласили на конференцию. Его письмо было мощным и оригинальным. Чтобы отточить мой, он дал мне бессмертную книгу Странка и Уайта «Элементы стиля» и сказал: «Когда вы станете лучше следовать этим правилам стиля, вы сможете время от времени нарушать их». Более здравого совета по этому поводу дать нельзя.

Но с чего начать? Кого мы должны пригласить в первую очередь? Петр был непреклонен. «Прежде чем идти к политикам, идите к интеллектуалам». Первым человеком, которого он предложил нам увидеть, был известный английский писатель и историк Пол Джонсон. В течение многих лет он был редактором New Statesman, одного из самых влиятельных британских политических и культурных журналов. Я навестил его в его очаровательном лондонском доме семнадцатого века. Его огненно-рыжие волосы отражали его вспыльчивый нрав. Да, он с удовольствием приехал бы на конференцию. Он считал, что с терроризмом можно бороться и победить, но для такой победы потребуется острая, как лазер, интеллектуальная ясность. Я знал, что они с отцом сразу же поладят на конференции.

Как и другие, начавшие свою интеллектуальную карьеру слева, Джонсон в 1970-х тяготел к консервативным позициям. Он был близко знаком с иконами левых интеллектуалов, такими как Франц Фанон, который придавал интеллектуальную легитимность смехотворным философским аргументам, выдвигаемым террористами. Такие апологеты и сочувствующие поддерживали террористов, потому что они неизменно нападали на либеральные западные общества, которые сами ненавидели. После Джонсона я отправился к Норману Подгорецу, влиятельному редактору журнала Commentary, прошедшему подобный интеллектуальный путь в Америке, и Баярду Растину, знаменитому борцу за права чернокожих, который раскритиковал аргумент о том, что террористы борются за права человека.

Следующим был обозреватель Джордж Уилл, лауреат Пулитцеровской премии. Он сразу сказал, что придет. Известный исследователь советской России Ричард Пайпс также согласился принять участие. Он представит философские корни поддержки и практики терроризма в Советском Союзе, тему, подхваченную Владимиром Буковским, великим русским диссидентом, разоблачившим использование Советским Союзом психиатрических клиник против политических диссидентов. Буковский, которого недавно обменяли на российского шпиона, станет мощным голосом, чтобы отличить настоящих борцов за свободу от фиктивных.

Не все писатели и ученые, к которым я обращался, смогли приехать, но тем не менее мне было приятно с ними встречаться. В Риме я встретил знаменитого итальянского писателя Луиджи Барзини, который описал мне тактику террора, использовавшуюся итальянскими фашистами и их предшественниками, которую он подробно изложил в своей книге «Итальянцы». В Лондоне я встретил великого ученого арабского мира Эли Кедури. Большинство из тех, к кому я обращался, например, британский ученый Брайан Крозье, обещали присутствовать, как и профессор Энни Кригель из Парижа, которая говорила о призыве терроризма к западноевропейским интеллектуалам. Для борьбы с призраком ядерного терроризма мой отец пригласил профессора Эдварда Теллера, отца водородной бомбы. Страдая от слабого здоровья, Теллер согласился прислать нам свои замечания.

Мы также пригласили профессора Томаса Шеллинга из Гарварда, выдающегося политэконома и лауреата Нобелевской премии, написавшего книгу «Стратегии конфликта», которую мы с Йони читали. Израильский докторант Шеллинга из Гарварда Майкл Гендель, который подружился с Йони, когда тот учился в летней школе Гарварда, предложил Йони взять Шеллинга на Голаны, когда Шеллинг посетил Израиль в июне 1976 года. За три недели до Энтеббе Йони дал Шеллингу частную тур по Голанам, который длился целых шестнадцать часов.

Аргументы Йони явно повлияли на Шеллинга. Несколько дней спустя в лекции в Иерусалиме на тему «Прекращение войн» Шеллинг сказал: «Если бы я был сирийцем, я бы понял, что нет никаких шансов стабилизировать ситуацию на Ближнем Востоке без территориальных уступок, как бы я ни колебался. отдать Голаны Израилю. Никто не может гарантировать, что такая уступка приведет к политическому урегулированию, но жизненно необходимо, чтобы появился сирийский голубь, способный подняться на такой акт мужества и самопожертвования, без которого войны не могут быть прекращены».

Другими словами, Шеллинг перевернул уравнение. Не Израиль должен был пойти на территориальные уступки ради мира. Это была Сирия. Йони убедил его, что если Израиль не удержит Голаны, мир будет неустойчивым. Шеллинг согласился немедленно приехать на конференцию.

Разобраться с реакцией европейских государств на терроризм мне помогал Шимон Перес, тогдашний лидер оппозиции в Кнессете. Перес познакомил меня со многими нынешними и бывшими европейскими политическими лидерами, начиная от Жака Сустеля из Франции и заканчивая бывшим главой Организации Североатлантического договора (НАТО), социалистическими и консервативными политическими лидерами из Германии, Нидерландов, Италии, Ирландии и других стран. Британия. Для нас было крайне важно представить как можно более широкий политический спектр. Следуя этому принципу, мы пригласили премьер-министра Менахема Бегина и самого Шимона Переса открыть конференцию. Мы также пригласили бывших глав израильской разведки и ведущих ученых арабского мира описать роль арабских государств в поддержке терроризма и роль ООП в качестве их доверенных лиц.

Но каких политических лидеров пригласить из США и как с ними связаться? Моим первым выбором был уважаемый сенатор-демократ Генри «Совок» Джексон из Вашингтона, стойкий борец за права человека, чья поправка Джексона-Вэника настаивала на еврейской эмиграции из Советского Союза. Вторым моим приглашенным был Джордж Буш-старший, служивший главой ЦРУ, о котором много говорили как о кандидате на предстоящих президентских выборах. Также были приглашены сенатор Джон Дэнфорт от Миссури и конгрессмен Джек Кемп от Нью-Йорка.

Но как нам добраться до этих людей? Здесь у отца была мозговая волна. Он пошел к Акселю Шпрингеру, влиятельному и яростно произраильскому немецкому издателю. Стоя рядом с моим отцом в его кабинете в Западном Берлине, Спрингер указал на Берлинскую стену внизу и сказал: «Здесь кончается свобода. Ваш сын погиб за свободу. Вы боретесь за свободу. Я тебе помогу." Благодаря связям Спрингера мы открыли многие двери, в том числе многие из тех, о которых я уже упоминал. Всего мы получили обещания от пятидесяти выдающихся участников из восьми стран. Они составили бы необычайно мощное собрание. Если они пришли. По мере приближения даты открытия конференции, 2 июля 1979 года, мой отец забеспокоился.

«Вы уверены, что все эти люди придут в Иерусалим?» он спросил меня. «Приедет ли международная пресса? Будет ли достаточно публики?»

Я успокоил его.

«Отец, — сказал я, — когда вы были немногим старше меня, вы встречались с лидерами Америки, вы встречались с Эйзенхауэром. Я просто иду по твоим стопам. Вам не о чем беспокоиться. Они приедут, и конференция пройдет с большим успехом».


ЭТО БЫЛО.

В течение трех дней заседания сопровождались красноречивыми выступлениями пятидесяти известных спикеров. Конференция представляла собой политическое, интеллектуальное и моральное нападение на международный терроризм, подобного которому еще не было.

Он продвинул три фундаментальных идеи. Первый заключался в том, чтобы определить терроризм как «преднамеренное нападение на невиновных с целью внушения страха для достижения политических целей». Можно было заменить «политическим» «идеологическим» и «невинным» «некомбатантами» или «гражданскими», но идея была ясна. Терроризм — это не непреднамеренные убийства и ранения гражданских лиц, сопровождающие каждую войну, а преднамеренные, систематические и политически мотивированные нападения на мирных жителей. Терроризм является формой ведения войны, но представляет собой явное военное преступление. Его определяли не цели, которые якобы преследовали террористы, а используемые ими средства.

Второе понимание заключалось в понимании того, что международный терроризм осуществляется не разочарованными людьми или разношерстными группами, а организованными государствами. Перед конференцией мы с Питером Лубином попросили участников конференции остановиться на «государственном терроризме» — термине, который яростно оспаривали некоторые журналисты, присутствовавшие на конференции. Оглядываясь назад, становится очевидным, что арабские государства, такие как Ливия и Сирия, спонсировали арабский терроризм, а страны советского блока спонсировали европейские террористические группы. Но тогда это было не очевидно. На самом деле, эта идея сильно оспаривалась многими журналистами, настолько сильно, что корреспондент Wall Street Journal, сообщавший о конференции, написал, что «значительная часть прессы, освещавшей конференцию, была очень раздражена».4 Нам пришлось бороться долго и упорно. чтобы посеять эту ключевую идею государственного терроризма и получить признание.

Участники конференции предоставили убедительные доказательства поддержки, оказываемой арабскими государствами и Советским Союзом множеству террористических организаций, атакующих западные демократии. Они предлагали им убежище, оружие, деньги, обучение и очень часто инструкции. Советы сосредоточились на дестабилизации Западной Европы, арабские государства — на дестабилизации почти всех остальных. Мы не утверждали, что Советы и арабские государства координировали свои действия друг с другом. Иногда они были, а иногда их не было. Наш аргумент был прост: без поддержки суверенных государств рухнет вся структура международного терроризма. Таким образом, терроризм был удобно отрицаемой и преступной опосредованной войной, которую арабские и советские государственные спонсоры использовали для ведения войны против своих врагов.

Третье понимание конференции вытекает из второго. Поскольку международный терроризм был оружием тоталитарных и диктаторских режимов против демократий, демократии должны объединиться в применении военных, политических и экономических санкций против этих государств, а не только против обслуживающих их террористических организаций.

Эффект конференции был глубоким. Журналисты из Америки, Европы, Южной Америки и Азии широко освещали его. Выдвинутые нами идеи начали просачиваться в политику и общественный дискурс многих стран.

Но, пожалуй, самым мощным эффектом Иерусалимской конференции было то, как она последовательно атаковала моральные притязания террористов и их сторонников. Это великолепно выразил Пол Джонсон в своей громкой речи «Семь смертных грехов терроризма».

Среди этих грехов Джонсон перечислил продвижение тоталитаризма («Терроризм активно, систематически и обязательно способствует распространению тоталитарного государства»); Эксплуатация свободы («Терроризм эксплуатирует аппарат свободы в либеральных обществах и тем самым подвергает его опасности»); и ослабление демократии («Самый смертный грех терроризма заключается в том, что он подрывает волю цивилизованного общества к самозащите»).

Практикующий католик, тем не менее, он резко критиковал Папу Иоанна Павла II за встречу с Ясиром Арафатом, осуждая встречу между «Его Святейшеством и Его порочностью».

Я не принимал публичного участия в этих заседаниях, но за кулисами следил за тем, чтобы конференция прошла гладко. Через несколько месяцев я отредактировал и опубликовал материалы в книге под названием «Международный терроризм: вызов и ответ». Я добавил свое краткое резюме:

Недавний фантастический рост международного террора, возросший престиж террористов и даже появление призрака террористических государств, спонсируемых международным сообществом, являются прямым результатом государственной поддержки, оказываемой террористическим движениям. Нынешняя угроза обещает стать невыносимой, когда террористы получат доступ к оружию массового уничтожения или когда они получат контроль над целыми народами и правительствами, превратившимися в де-факто террористические государства7.

На данный момент моя работа с Институтом Джонатана завершена. Конференция положила начало глобальной антитеррористической кампании и посеяла концептуальные семена как определения международного терроризма, так и борьбы с ним.

Я сожалел только о том, что не последовал совету отца и не пригласил Рональда Рейгана, в то время далекого кандидата в президенты.

«Рейган, — сказал я, — он актер».

— Он убежденный человек, — ответил отец. "Пригласи его."

Как обычно, отец знал лучше. Но уже пригласив Буша, я подумал, что приглашать двух кандидатов в президенты - это уже слишком, полностью оправдывая клише о победе молодежи над мудростью. Потребовалась еще одна конференция Института Джонатана и еще пять лет, чтобы вся сила наших идей дошла до Рейгана. Если бы я послушался отца, мы могли бы сократить этот процесс на несколько лет.

Во всяком случае, теперь я мог вернуться к своей личной жизни.


19

БИЗНЕС

1980–1982 гг.

В 1978 году, до проведения конференции, я закончил свою работу в BCG, Мики защитила докторскую диссертацию, и у нас родилась дочь Ноа. Затем, в 1979 году, мы с Мики развелись. Мики была прекрасной матерью для Ноа, и мы обе искренне заботились о ней. Мики стал генеральным директором Министерства окружающей среды Израиля и членом Консультативного совета Израиля по атомной энергии. Развод всегда травмирует детей, но Ноа продолжала наслаждаться полноценной семейной жизнью со своим мужем Дэниелом и их пятью очаровательными детьми. Они ведут соблюдающий еврейский образ жизни и живут в православном районе Иерусалима. Ноа несколько лет работала в Объединенном распределительном комитете, помогая акклиматизироваться африканским беженцам и другим людям в Израиле.

После нашего развода Мики и Ноа переехали в Иерусалим, и мне нужна была работа, желательно в Иерусалиме, чтобы быть рядом с Ноа. Я не хотел зарабатывать на жизнь организацией, созданной в память о Йони, и искал новую возможность.

Но в то время город был почти исключительно правительственным городом, в котором практически не было промышленности и высокотехнологичных фирм. Оба тогда находились в зачаточном состоянии в Израиле и были сосредоточены в основном в Тель-Авиве. Одним из немногих значительных частных предприятий в Иерусалиме был ведущий израильский промышленный производитель и продавец мебели RIM Industries. Его основала семья Эйзен, приехавшая из Панамы. Я подал заявку на роль директора по маркетингу в RIM и получил ее.

Я полностью посвятил себя работе. Чтобы сэкономить деньги, я жил в гараже, переделанном в спартанскую однокомнатную квартиру в сельской общине Моца, примыкающей к Иерусалиму. Помимо мотивации торгового персонала и направления рекламы, мой основной вклад в компанию заключался в применении некоторых концепций, которым я научился в BCG. Я использовал существующее преимущество масштаба компании в производстве, чтобы снизить расходы на маркетинг и увеличить долю рынка. В то время в Израиле была высокая инфляция, но я все равно пытался снизить цены, что в условиях инфляции обычно означает их более медленный рост, чем у конкурентов. Мое единственное знакомство с технологиями состояло в том, чтобы настоять на том, что в 1980 году было странной идеей в израильской розничной торговле: каждый из двухсот продавцов компании должен иметь план продаж и ежедневные компьютеризированные отчеты о производительности с разбивкой по данным о продажах продукции (которые я тесно соотносил с рекламными данными). ). Рыночная доля компании резко возросла, как и ее прибыль.

Во время работы в RIM я женился на Флер Кейтс, с которой познакомился в Бостоне. Еврейская семья ее отца бежала из нацистской Германии и поселилась в Лондоне. Урожденная британка, выпускница Кембриджского университета и Гарвардской школы бизнеса, она тоже работала в BCG. Флер приехала в Израиль, работала в Scitex, одной из первых израильских высокотехнологичных компаний, но вскоре вернулась в Соединенные Штаты, чтобы работать в Bain & Company, конкуренте BCG.

После первого года работы в RIM я сказал ее исполнительному директору Роландо Эйзену, что тоже еду в Бостон. Флер провела год в Израиле, а теперь мне предстояло провести год в Бостоне. Роландо удивил меня неожиданным предложением.

«Почему бы тебе не проводить половину каждого месяца здесь и половину каждого месяца в Бостоне?» он предложил.

— Но я бы не смог там у вас работать, — ответил я.

Роландо сказал, что если я буду проводить две недели в месяц в Израиле, для него этого достаточно. Он даже увеличил бы мою зарплату. Я принял. В Бостоне я ходил в библиотеку Гарвардской школы бизнеса и прочитал десятки книг по маркетингу, прямой почтовой рассылке, рекламе, управлению бизнесом и тому подобному. Вернувшись в Израиль, я проверял самые новаторские идеи, перенимал те, которые работали, и отбрасывал неэффективные.

Затем, в начале 1982 года, мне позвонил Моше Аренс, в то время председатель комитета Кнессета по обороне и международным отношениям. Аренс был семнадцатилетним членом движения «Бейтар» Жаботинского в Нью-Йорке, когда мой отец был в сионистской миссии в Америке во время Второй мировой войны. Аренс вспоминал, как сопровождал отца на его митинги и даже купил ему в свое время рубашку. Позже, после окончания Калифорнийского технологического института по специальности авиационная инженерия, Аренс иммигрировал в Израиль. В день женитьбы на своей жене Мюриэль он столкнулся с моим отцом в Иерусалиме и пригласил его на свою свадьбу.

Я впервые встретился с Аренсом в 1974 году, когда мы с отцом пришли поговорить с Рабином о помощи в борьбе Израиля с общественностью в США. В то время Аренс уже был депутатом Кнессета и сразу понял, что мы пытаемся сделать, чтобы противостоять американскому давлению.

Уходя, я спросил его: «Ты знаешь моего брата Йони?» Он сказал, что нет.

Выйдя за дверь, я сказал: «Вы должны. Однажды он станет важным.

Теперь, восемь лет спустя, премьер-министр Бегин выбрал Аренса послом Израиля в США. В своей строгой гостиной в одном из немногих скромных домов в богатой общине Савьон он сказал мне, что ожидает, что вскоре нам придется действовать против террористического анклава ООП в Ливане.

Аренс знал, о чем говорил. Он получил подробные разведывательные отчеты не только о многочисленных нападениях ООП на Израиль из Ливана, но и о многих нападениях, которые они планировали совершить. Рано или поздно нам пришлось бы действовать против организации. Это обязательно вызвало бы негативную реакцию в Америке, и он искал кого-то, кто помог бы ему вести битву за американское общественное мнение, когда разразился настоящий ад.

Аренс присутствовал на иерусалимской конференции по международному терроризму и говорил о его всемирном влиянии. Узнав, что я его организовал, он решил позвонить мне. Соглашусь ли я стать его заместителем в посольстве Израиля в Вашингтоне, округ Колумбия?

Я быстро подумал. Аренс уважал отца и в юности сопровождал его в его общественной деятельности в Америке. Он был учеником Жаботинского. Впервые у Государства Израиль будет посол в Вашингтоне, который понимает, как следует вести борьбу за американское общественное мнение. Аренс мне понравился. Он был метким стрелком. То, что он сказал мне о надвигающейся конфронтации в Ливане, имело смысл. Я мог бы принести пользу стране, и я бы работал под началом человека, которого уважал и которому доверял.

"Почему бы и нет?" Я ответил. "Давай сделаем это."


20

ДИПЛОМАТ

1982–1984 гг.

6 июня 1982 года, как и предсказывал Аренс, разразилась полномасштабная война с Ливаном. Несколькими днями ранее палестинские террористы пытались убить посла Израиля в Соединенном Королевстве Шломо Аргова. Парализованный на всю жизнь, Аргов выжил, но Израилю было достаточно.

После нескольких лет непрекращающихся террористических атак из Ливана Израиль направил свою армию в Южный Ливан — территорию, которую ООП захватила и превратила в антиизраильское террористическое мини-государство. ЦАХАЛ дошел до Бейрута и осадил там руководство ООП. Ясир Арафат и все командование ООП были вынуждены уйти в Тунис. Основные боевые действия утихли через три месяца, и основная часть израильских сил вернулась домой, но периодически происходили нападения палестинцев на израильских солдат, оставшихся в стране.

За несколько недель до начала войны я побывал в Министерстве иностранных дел, а затем поселился в похожих на кибуц лачугах на въезде в Иерусалим. Его профессиональные дипломаты проинформировали меня о лицах, с которыми мне предстоит встретиться в Государственном департаменте США. Поскольку я уже освещал большую часть этой темы в своей предыдущей деятельности от имени правительства Рабина и Института Джонатана, я знал, что брифинги были точными. Но всегда не хватало одного. Было много разговоров о той или иной личности, но не было разговоров — ноль — о том, как воздействовать на общественное мнение, об истинной силе, которая могла бы повлиять, в лучшую или в худшую сторону, на американскую политику в отношении Израиля.

Теперь, зная план Аренса, я держал все это при себе. Как только разразилась война, негативное освещение в прессе начало сеять хаос в позиции Израиля. Это заставило даже сочувствующего президента, такого как Рейган, прекратить продажу истребителей F-16 Израилю, чтобы обуздать наши силы.

Мое вступление на дипломатическую службу было встречено общественным осуждением. Высокопоставленный обозреватель написал против возмущения назначением «начинающего политического назначенца» на столь чувствительную должность, как заместитель главы миссии в Вашингтоне, да еще «продавец мебели»! Это была первая атака прессы, направленная против меня. Он был немного больше почтовой марки, но ненамного. Это занимало меня несколько дней. Это изменится.

Аренс остался при своем мнении и протолкнул мою встречу. Перед отъездом в Вашингтон я хотел воочию увидеть наши войска под Бейрутом. Пересекая границу с Ливаном, я вспомнил свой последний день в армии десять лет назад, когда я пересек границу в другом направлении.

Я объехал на машине горы с видом на Бейрут, увидел впечатляющие ливанские кедры, упомянутые в Библии (царь Соломон импортировал их для строительства своего храма), и встретил некоторых ливанских христианских лидеров, союзников Израиля. Затем я направился в Вашингтон. Когда я добрался туда, я обнаружил полномасштабную огненную бурю. Это было даже хуже, чем я ожидал.

Израиль подвергся массированной критике в американской прессе, его вторжение в Ливан подверглось резкой критике. Террористические атаки, которые спровоцировали вторжение, в первую очередь были проигнорированы международными СМИ в пользу освещения физического ущерба, причиненного ЦАХАЛом. По телевидению каждую ночь инсценировали жертвы среди ливанского гражданского населения.

Аренс выполнял героическую работу, часто появляясь на американских каналах, чтобы объяснить действия Израиля. Он был точен и логичен, и он вызывал уважение. У него сложились тесные отношения с президентом Рейганом и особенно с госсекретарем Джорджем Шульцем.

Это несколько смягчило давление, но многое еще предстояло сделать. Однако, прежде чем я смог присоединиться к драке, мне пришлось столкнуться с забастовкой заработной платы. В один из первых дней моей работы профсоюз министерства иностранных дел приказал всем сотрудникам дипломатической службы не появляться на работе ни в одном из посольств Израиля по всему миру. Аренс был освобожден от этого, а я нет. Я не мог в это поверить. Израиль был вовлечен в полномасштабную дипломатическую и медийную войну, а мне сказали сидеть в стороне! Я бы ни за что не стал этого терпеть. Сказав, что я пришел служить своей стране, а не профсоюзу, я был единственным сотрудником дипломатической службы в мире, который нарушил директиву профсоюза и пришел на работу. В ответ профсоюз приказал отозвать мою машину и водителя на время забастовки. Я гулял.

Аренс собрал первоклассную команду посольства для работы с администрацией Рейгана, Конгрессом, Министерством финансов и Пентагоном. Официальным представителем посольства был способный Нахман Шай, который позже работал представителем ЦАХАЛа во время войны в Персидском заливе.

Вскоре возникла своеобразная проблема. Премьер-министр Менахем Бегин приезжал в Вашингтон, и только ограниченное число сотрудников посольства могло сопровождать его и Аренса в Овальный кабинет. Как заместитель Аренса я превосходил остальных по званию. Меня позабавило, когда каждый в свою очередь объяснил, почему для Израиля важно его присутствие. Чтобы решить проблему нехватки дополнительного места, я вызвался не вмешиваться. Наступило ошеломленное молчание.

Позже, возле офиса Аренса, один из сотрудников отвел меня в сторону и сказал: «Биби, если ты будешь продолжать в том же духе, ты далеко не уедешь». Я не пошел. Аренс оценил это.

Я брался за все, о чем он меня просил, от организации того, кто в какой лимузин сядет, до составления писем. Но основные усилия заключались в том, чтобы проинформировать журналистов, убедить еврейские группы поддержать позицию Израиля, встретиться с сенаторами и членами Конгресса и вступить в конфликт с чиновниками Государственного департамента.

Давление на Израиль росло. Министр обороны Каспар Вайнбергер резко критиковал Израиль, вероятно, отождествляя себя с арабистскими наклонностями внешнеполитического истеблишмента, который рассматривал Израиль как бремя для США.

В августе президент Рейган был возмущен, увидев фотографию маленькой ливанской девочки с оторванными руками в результате предполагаемого израильского удара. Я посмотрел на фото. Что-то пошло не так. Не было ясно, что она потеряла руки. Я попросил министерство иностранных дел Израиля попросить военную разведку проверить это.

Они вернулись с поразительным ответом. Девушка была в порядке. Она не потеряла руки, и ее ранило не израильское нападение, а нападение ООП. Мы разместили это в прессе, чтобы смягчить ущерб, и представили его Белому дому.

Тем не менее, поскольку кризис в Ливане продолжал тлеть даже после того, как ООП была изгнана из Бейрута и основные боевые действия стихли, традиционные арабисты в Государственном департаменте убедили Рейгана, который был произраильским по своей природе, выдвинуть свой собственный план мира. на Ближнем Востоке. Он сделал это в своей речи 1 сентября 1982 года. Заместитель госсекретаря Лоуренс Иглбергер вызвал меня к себе в кабинет и сказал: «Вам лучше пристегнуть ремень безопасности».

План Рейгана был не чем иным, как переработкой плана Роджерса 1969 года и других подобных рецептов, направленных на устранение «первопричины» конфликта. По сути, все говорили одно и то же. Израиль должен был на долгие годы заморозить поселения, принять принцип «территория в обмен на мир» и позволить палестинцам сформировать самоуправляемую власть, которая впоследствии разовьется в полноценное суверенное государство в ассоциации с Иорданией. Никакая часть Иудеи и Самарии (Западный берег) не должна была быть обозначена как часть суверенного Израиля, оставляя Израиль с незащищенными границами.

Я сказал Иглбергеру, что премьер-министр Бегин никогда не согласится на это. Я сказал, что неотъемлемая проблема нашего конфликта с арабами заключалась не в отсутствии палестинского государства, а в наличии еврейского. Настойчивый отказ арабов признать право еврейского народа на собственное государство — вот что двигало этим конфликтом с начала двадцатого века. План Рейгана не только не касался этой критической проблемы. Возлагая ответственность за продолжение конфликта на Израиль, оно побуждало палестинцев и других арабов продолжать отвергать саму идею еврейского государства, тем самым еще больше отодвигая возможность прочного мира.

Бегин действительно отверг план Рейгана, назвав его «самым печальным днем» в своей жизни «с тех пор, как он стал премьер-министром».

Бегин, первый премьер-министр справа, сломал шаблон. Своим исключительным ораторским искусством, которое напоминало еврейскую историю, верность Земле Израиля и защиту еврейских прав, он покорил воображение миллионов людей в Израиле, которые, как и он, считались изгоями в правящем левым истеблишменте. Достойный, одетый в костюмы, он был кем угодно, только не типичным израильским сабра (коренным израильтянином). Как лидер «Иргун» он руководил подпольным восстанием против британского правления на территории, ставшей Израилем, а в 1981 году он приказал взорвать ядерный реактор Саддама Хусейна, чтобы защитить свою страну. Однако именно Бегин заключил первое историческое мирное соглашение между Израилем и арабской нацией, подписав договор в 1979 году, за который он и президент Египта Анвар Садат были совместно удостоены Нобелевской премии.

План Рейгана завянет на корню, заняв свое место среди аналогичных американских и европейских усилий, которые снова и снова безуспешно пытались выйти из тупика арабо-израильского конфликта.


САМЫЙ СЛОЖНЫЙ момент в войне в Ливане наступил 16 сентября 1982 года, когда члены фалангистов, ливанского христианского ополчения, убили, возможно, сотни палестинцев в лагерях беженцев Сабра и Шатила недалеко от Бейрута. Израиль и его министра обороны Ариэля Шарона обвинили в организации этой дикости. Шарон поддерживал и вооружал фалангистов, которые были на стороне Израиля, но он, конечно же, не давал им указаний устраивать эту или любую другую резню.

Но эта клевета о предполагаемых злодеяниях, совершенных Израилем, распространилась по всему миру со скоростью лесного пожара, разозлив премьер-министра Бегина.

В разгар нападок прессы на Израиль через несколько дней после резни в Сабре и Шатиле Бегин позвонил мне в посольство.

"Г-н. Нетаньяху, — сказал он, — пожалуйста, возьмите ручку и бумагу и запишите то, что я говорю».

Затем он начал диктовать объявление, которое попросил меня разместить в «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост» и в других местах. Названный «Кровавый навет», он стремился противостоять лжи, обвинявшей Израиль в резне. Солдаты ЦАХАЛа фактически никоим образом не были причастны к этой трагедии.

Я сделал, как он просил, меняя слово тут и там.

Но буря продолжала бушевать, в том числе и в Израиле. Огромные толпы демонстрировали в Тель-Авиве, обвиняя Шарона в том, что он «убийца» и «бейрутский мясник». Протестующие призвали Израиль, который поддерживает пояс безопасности в Южном Ливане, полностью уйти из страны. Под давлением Бегин создал комиссию по расследованию во главе с судьей Верховного суда, чтобы выяснить, причастен ли Израиль к резне в Сабре и Шатиле.

Пока комиссия занималась расследованием, нам в посольстве пришлось сражаться на нескольких фронтах: отражая последующие попытки администрации Рейгана и других навязать Израилю неприемлемые условия, и одновременно защищая наши действия в Ливане. В этих усилиях существовало четкое разделение труда. Аренс занимался национальным телевидением и крупными газетами, а я занимался второстепенными СМИ за пределами Вашингтонской кольцевой дороги.

Газеты того времени все еще имели сильное влияние на общественное мнение, особенно их редакционные и публицистические страницы. Я просмотрел пятьдесят лучших газет в Соединенных Штатах. Наши десять консульств охватывали районы, в которых они публиковались и распространялись. Если бы каждое консульство каждые несколько месяцев представляло статью в свои местные газеты, мы могли бы создать критическую массу статей, чтобы повлиять на сенаторов, членов Конгресса и других лиц, принимающих решения, которые читают эти страницы.

Я организовал в посольстве небольшую кустарную мастерскую по подготовке и распространению статей. Искусно составленные нанятыми мной писателями, они были подписаны израильскими консулами. Я разрешил консулам вносить изменения в соответствии с их конкретной аудиторией. Если они сами представляли хорошие статьи, я поощрял и это. Вскоре мы заполонили ключевые рынки общественного мнения в Соединенных Штатах постоянным потоком произраильских статей, разоблачающих клевету, направленную против нас. Ничего подобного в Америке не делалось с тех пор, как мой отец публиковал свои объявления во время Второй мировой войны.

Мы начали слышать аргументы и идеи, которые мы сеяли в печати по телевидению. Когда другие повторяют ваши идеи как свои собственные, вы получаете поддержку.

В феврале 1983 года комиссия представила свой отчет, который сразу же был обнародован. Было установлено, что Израиль не имел никакого отношения к резне в Сабре и Шатиле. Но комиссия добавила шутку: хотя Ариэль Шарон не принимал непосредственного участия и не предвидел резни, он должен был ее предвидеть. За это упущение, по мнению комиссии, он должен быть отстранен от должности.

Я думал, что это нелепо и опасно. Вы не можете ожидать, что лидеры предусмотрят каждую возможность и накажут их за то, что они этого не сделали. Это мешает принятию решений, мешает идти на риск и порождает «протокольный» менталитет, когда лица, принимающие решения, прикрывают свои задницы бесконечными объяснениями, почему они не должны ничего делать. Иддо написал в израильской газете обличительную статью против выводов и рекомендаций комиссии3. Он был одним из немногих, кто встал на защиту Шарона.

Слева оказывалось массовое общественное давление с требованием отстранить Шэрон, в то время защитника правых, от должности. В конце концов Бегин капитулировал и назначил Аренса заменой Шарона на посту министра обороны. Примерно через год после моего приезда в Вашингтон, в мае 1983 года, Аренс уехал в Израиль. Я должен был исполнять обязанности посла в течение шести месяцев, пока в Вашингтон не приехал новый посол Меир Розенн, уважаемый специалист в области международного права.

До назначения Розенна Аренс безуспешно пытался назначить меня послом. Он сказал министру иностранных дел Ицхаку Шамиру, что я продолжу вести борьбу за общественное мнение в США, и что сегодня это самая важная работа посла.

Шамир был крепок как гвоздь. Он стал премьер-министром в 1986 году и был предан Земле Израиля с той же железной силой, которая руководила им в дни его работы в догосударственном подполье Лехи, а затем в Моссаде. Короче говоря, он не руководил лично международными войнами Хасбара в защиту Израиля, а предпочитал делегировать эту задачу другим, прежде всего Аренсу, а затем мне.

Но в те дни Шамира мало интересовало то, о чем говорил Аренс. Он сказал Аренсу, что в свои тридцать три года я слишком молод и неопытен и что все специалисты Министерства иностранных дел согласны с тем, что в Вашингтоне нужен «профессиональный дипломат». Ирония в том, что они сказали это Аренсу, защитнику частного сектора и совершенно независимому мыслителю, который был квинтэссенцией антитезиса самой этой рекомендации.


ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ до прибытия Меира Розенна в качестве посла были долгими, но они положили начало моей общественной карьере.

За это время посольство получило запрос на то, чтобы исполняющий обязанности посла Израиля выступил напротив арабского посла в программе Nightline на канале ABC, ночной программе новостей в 23:00, которую вел журналист-ветеран Тед Коппел. Это было за несколько дней до появления круглосуточных телевизионных новостей, и Nightline, созданная после захвата посольства США в Тегеране в 1979 году, создала платформу нового типа для охвата широкой аудитории и углубленного обсуждения глобальных проблем.

Я пошел в студию ABC на Кей-Стрит в Вашингтоне, чувствуя, что это может быть важной возможностью в моих усилиях повлиять на общественное мнение в пользу Израиля. Это будет мое первое появление на значимом телевизионном форуме после моих дебатов на местной бостонской радиостанции PBS шестью годами ранее. За это время я приобрел большой опыт.

Nightline был телевизионной ареной политического бокса, Koppel был честным и профессиональным судьей. Мы с арабским послом боролись пятнадцать или двадцать минут. Я не помню точную тему, возможно, «Терроризм», «Агрессия Израиля», «Американская политика на Ближнем Востоке», «Палестинцы» или любые другие обычные подозреваемые.

В конце программы я почувствовал, что немного закостенел, жестко придерживаясь заготовленных строк, но когда я вышел из студии, американские съемочные группы улыбнулись мне, подняв большие пальцы вверх. Это был хороший знак.

Вскоре Коппел пригласил меня на новые ночные матчи. Я позволил себе быть свободнее в своих ответах, часто в импровизированных отпорах, хотя я всегда осознавал, что представляю государство Израиль, и мои слова должны были быть взвешены, чтобы соответствовать политике правительства.

Поскольку я обычно соглашался с такой политикой, это не представляло особых трудностей. Я обнаружил, что если я верил в то, что говорил, и представлял свои аргументы убедительно и вдумчиво, то мог эффективно донести свою мысль.

Очевидно, публика Коппеля думала так же. Как бывает с каждым, кто часто появляется на телевидении, меня стали узнавать на улице, в магазинах и ресторанах. Теперь меня просили появляться во всех других сетях — в утренних шоу, вечерних новостях, шоу выходного дня. Хотя Израиль был интересной темой, я перевел дискуссию на тему, представляющую гораздо больший интерес для американской общественности: как Америка должна бороться с терроризмом, который теперь угрожает американцам и убивает их.

Я старался высказывать свое мнение, говорить свое сердце и, главное, говорить прямо. Я старательно избегал жаргона. Вдобавок к «Элементам стиля» Питер Любин подарил мне забавную книгу Станислава Андрески «Социальная наука как колдовство», и после того, как я прочитал его обвинение в «претенциозной туманной многословности», я уже никогда не мог смотреть «парадигме» в глаза или искажать ее. опять предложение с "параметрами" и прочая неточная скороговорка.

Если я случайно употребил одно из этих выражений, то приношу запоздалые извинения. На протяжении всей своей общественной карьеры я вел решительную войну против жаргона, используемого государственными чиновниками, но с частичным успехом. Обычно я мог контролировать то, что исходило из моего рта и из моего офиса, но обычно не более того.

Я стал известен внутри и за пределами Кольцевой дороги. С момента моего прибытия в город я ходил по городу и подружился со многими влиятельными людьми. За обедом Лен Гармент, бывший советник Никсона, дал мне мудрый совет: «Не торопись, слушай внимательно, и все будет в порядке». Я должен был встретиться с Лейном Киркландом, уважаемым председателем АФТ-КПП, с которым я ранее встречался на Иерусалимской конференции. Он пользовался большим влиянием как среди демократов, так и среди республиканцев. Дружили также с различными вашингтонскими интеллектуалами и журналистами, в том числе с лауреатом Пулитцеровской премии писателем Чарльзом Краутхаммером, обозревателем New York Times Уильямом Сафиром и знаменитым телеведущим Дэвидом Бринкли.

Бринкли пригласил меня на обед, чтобы встретиться со своим другом Фрэнком Синатрой, который всю жизнь поддерживал Израиль. Я нашел его приземленным, без какого-либо завышенного чувства собственной важности. Бринкли попросил меня объяснить Синатре ситуацию на Ближнем Востоке, что я и сделал. Он инстинктивно понимал потребность Израиля в защите от террористической агрессии из Ливана, что напомнило ему о борьбе с хулиганами в его ранние годы в Хобокене, штат Нью-Джерси. Меня очень поразили его непритязательные манеры, широкая улыбка и знаменитые голубые глаза. Эта схема повторялась время от времени, когда другие просили меня проинструктировать их друзей и знакомых.

Более того, после моего появления в «Ночной линии» нас с Флер стали приглашать в гости к ведущим деятелям вашингтонских СМИ, в том числе к издателю «Вашингтон пост» Кэтрин Грэм и ее дочери Лалли Веймут, политическим лидерам обеих партий и видным чиновникам в администрации. Но как только я почувствовал, что свернул за угол и был готов рвануть вперед, прибыл новый израильский посол, чтобы занять место Моше Аренса.

Теперь я был в безвыходном положении. Меир Розенн, специалист по международному праву, был одним из лучших представителей традиционного дипломатического ядра. Он мог хорошо говорить со своими коллегами в Государственном департаменте, но, как и у большинства его коллег на израильской дипломатической службе, его стиль не соответствовал эпохе телевидения. В американских СМИ вам дается один шанс произвести первое впечатление. Если вы плохо работаете, вас редко будут приглашать снова.

Должно быть, Розенне пришлось нелегко. Заняв первое место на дипломатической службе Израиля, он теперь нашел своим заместителем кого-то, кто публично затмевал его. Я шел осторожно, из уважения к этому человеку. Кроме того, кому нужна была очная драка? Розен и я понимали это и держались на почтительном расстоянии друг от друга.

По мере приближения восьмой годовщины Энтеббе я попросил и получил разрешение министерства иностранных дел на созыв второй конференции Института Джонатана по международному терроризму 4 июля 1984 года. Она должна была состояться в Вашингтоне, а не в Иерусалиме. Институт оплатит расходы на конференцию, но мне будет позволено использовать сотрудников посольства для помощи в этих усилиях по связям с общественностью от имени Израиля.

На этот раз идти было бесконечно легче. Когда я начал организовывать первую конференцию, я был неизвестным двадцативосьмилетним парнем, во многом благодаря славе Йони и под руководством отца. Теперь я был известен сам по себе, и я установил связи с ведущими представителями американской политической, интеллектуальной и медийной элиты. Идеи, первоначально представленные в 1979 году в Иерусалиме, о спонсируемом государством терроризме и моральном банкротстве террористического дела укоренились. Я думал, что теперь можно не только расширить эти идеи, но и сосредоточиться на вопросе о том, как победить в войне с террором.

Давид Бар Илан, израильский пианист мирового уровня и одаренный писатель, с которым я подружился в Нью-Йорке, присоединился к Питеру Лубину, чтобы помочь мне организовать конференцию. Позже он редактировал «Джерузалем пост» и писал резкие и остроумные колонки, разоблачающие ложь и искажения израильской прессы.

Помимо Пола Джонсона, Нормана Подгореца и Джорджа Уилла, я пригласил репортера и писателя Боба Вудворда, известного по Уотергейту. Я также пригласил сенатора-республиканца Пола Лаксальта и сенатора-демократа Дэниела Патрика Мойнихана, бывшего посла США в ООН. Два всемирно известных ученых арабского мира, Бернард Льюис и Эли Кедури, которые не смогли присутствовать на первой конференции, но согласились приехать на вторую, обсудили корни арабского террора. Джин Киркпатрик и ведущие исследователи коммунизма обсудили его советские и тоталитарные корни. Глава ФБР Уильям Вебстер рассказал о борьбе с терроризмом в США. Моше Аренс и Ицхак Рабин говорили о необходимости противостоять терроризму на международном уровне. Но самое важное заявление прозвучало от госсекретаря Джорджа Шульца, с которым я уже встречался несколько раз.

После неоднократных призывов по телевидению к активной политике, которая включала бы дипломатические, экономические и военные санкции против террористических государств, я был воодушевлен, когда Шульц сказал мне, что его глубоко интересуют идеи, которые я отстаиваю. Он был особенно потрясен 23 октября 1983 г. взрывами смертников в казармах морской пехоты США в Бейруте, в результате которых погиб 241 морской пехотинец. Это нападение побудило меня систематически смещать фокус публичных дебатов о терроризме на угрозы, с которыми сталкиваются не только израильтяне, но и американцы. Это также переместило симпатии американцев с Ливана на Израиль, ослабив политическое давление на ЦАХАЛ с целью свернуть свою деятельность в Ливане.

В какой-то момент того ужасного года, когда произошли взрывы в Бейруте, Шульц вызвал меня в свой кабинет и сказал, что крайне обеспокоен распространением терроризма.

«Эти террористы не люди, — сказал он. «Это животные».

Он ясно дал понять, что полон решимости изменить антитеррористическую политику Америки с пассивной обороны на более активную. Он хотел перенести борьбу с террористами на их базы за границей и в страны, поддерживающие их, «даже если есть те, кто против этого». (Он имел в виду в первую очередь министра обороны Каспара Вайнбергера, который не решался использовать вооруженные силы Америки против целей террористов.)

Шульц предложил провести серию встреч, на которых мы могли бы определить, что Соединенные Штаты могут сделать вместе с другими странами свободного мира, чтобы искоренить бедствие терроризма. Он с готовностью согласился выступить на второй конференции Института Джонатана.

Там, 4 июля 1984 года, через восемь лет после спасения Энтеббе, Шульц сделал следующее заявление собравшимся дипломатам и журналистам:

Многие страны присоединились к тому, что мы могли бы назвать «Лигой террора», в качестве полноправных спонсоров и сторонников неизбирательных и не столь неизбирательных убийств.

Террористы и те, кто их поддерживает, преследуют определенные цели. Террористическое насилие является средством достижения этих целей.

Можем ли мы как страна, можем ли сообщество свободных наций занимать чисто оборонительную позицию и поглощать удары, наносимые террористами? Думаю, нет. С практической точки зрения чисто пассивная оборона не обеспечивает достаточного сдерживания терроризма и государств, которые его спонсируют. Настало время долго, упорно и серьезно подумать о более активных средствах защиты — обороне за счет соответствующих превентивных или превентивных действий против террористических групп до того, как они нанесут удар5.

Все понимали, что Рубикон перейден. Это был архитектор политики США, заявивший, что США должны не просто реагировать на конкретные террористические атаки, но перейти к упреждающим действиям. И свои комментарии он адресовал государственным спонсорам терроризма.

Как и предшествующая Иерусалимская конференция, Вашингтонская конференция имела огромные последствия. Но в то время как Иерусалимская конференция была в первую очередь атакой на интеллектуальные основы терроризма, Вашингтонская конференция была призвана непосредственно повлиять на американскую политику в отношении борьбы с терроризмом конкретными способами.

Как и прежде, я отредактировал материалы конференции в книге под названием «Терроризм: как Запад может победить». На это меня вдохновил Роджер Штраус из престижного издательства Farrar, Straus & Giroux. В отличие от предыдущей книги, в которой я написал краткие предисловия к каждой главе и отредактировал эссе других, на этот раз я сам написал длинное эссе о том, как, по моему мнению, демократии мира могут победить международный террор. Я закончил книгу следующими словами:

Терроризм — это явление, которое пытается вызвать одно чувство: страх. Единственная добродетель, наиболее необходимая для победы над терроризмом, — это антитеза страху — мужество. Мужество, говорили римляне, не единственная добродетель, но единственная добродетель, без которой все остальные добродетели бессмысленны. Растерянность и колебания способствовали возникновению терроризма, ясность и мужество обеспечат его поражение6.

Публикация этой книги имела два важных последствия. Во-первых, она распространила идеи конференции повсюду, отчасти благодаря длинной статье в журнале «Тайм», в то время, возможно, самом влиятельном еженедельнике в мире7.

Вторым последствием стало прямое влияние на ключевого человека, принимающего решения: Рональда Рейгана.

Примерно через два года после конференции, 2 мая 1986 года, Шульц написал мне: «Сегодня утром во время долгого перелета из Вашингтона на Бали [по пути на саммит G7] я заметил, что президент читает вашу книгу. Несколько раз во время полета он подходил к тому месту, где я сидел, и комментировал разные места в книге, которую читал нам вслух… Он дал мне свою копию, сказав, что я должен прочитать книгу, добавив: «Я хочу ее обратно». 8

То, что началось как идея моего отца после падения Йони в Энтеббе, менее чем через десять лет достигло кульминации в новом и гораздо более агрессивном подходе Америки к борьбе с глобальным терроризмом.

Под руководством Рейгана и Шульца Соединенные Штаты ввели дипломатические и экономические санкции против террористических государств, включая Ливию, Сирию и Иран. США боролись с решимостью, чтобы задержать боевика ООП, который убил американца в инвалидной коляске Леона Клингхоффера на круизном лайнере Achille Lauro в октябре 1985 года, перехватил спасательный самолет террористов в воздухе над Средиземным морем и заставил его приземлиться на базе НАТО на Сицилии. где угонщики были арестованы итальянской полицией.

Прежде всего, Рейган и Шульц направили мощный сигнал террористам всего мира, когда в апреле 1986 года вместе с Великобританией Маргарет Тэтчер они бомбили Ливию в ходе рейда, в ходе которого чуть не погиб сам диктатор Муаммар Каддафи. После ливийских бомбардировок одна кувейтская газета обвинила в переменах в американской политике мое влияние. Я не мог быть более горд, чтобы взять на себя вину.

Эти успехи побудили администрацию Рейгана работать над общим изменением отношения Запада к терроризму. 7 мая 1986 года Соединенные Штаты созвали в Токио саммит западных лидеров, на котором были приняты радикальные резолюции, призывающие к агрессивной защите Запада от международного терроризма. В 1987 году Конгресс принял самое жесткое антитеррористическое законодательство, приказав закрыть все офисы ООП в Соединенных Штатах.

После двадцати лет, в течение которых международный терроризм под руководством ООП пользовался практически неограниченной свободой действий, Запад, наконец, начал понимать принцип, согласно которому террористические организации и их государственные спонсоры больше не должны уклоняться от наказания за свои деяния.


КОНЕЧНО, борьба Запада с терроризмом не обошлась без неудач. Ближе к концу своего срока администрация Рейгана стремилась к «диалогу» с ООП и рассматривала вопрос о признании ее в качестве легитимного политического органа. Теория «первопричины» иногда поднимает голову даже среди самых трезвых лидеров и мыслителей. Еще одна неудача пришла с разоблачением в ноябре 1986 года.

В то время как Соединенные Штаты усиливали свою войну с терроризмом, некоторые в Белом доме Рейгана одновременно вели переговоры с контролируемыми Ираном террористами в Ливане об освобождении американских заложников, находящихся под стражей в Иране. Согласованной ценой были поставки американского оружия иранскому режиму. – возмутился Шульц. В своих мемуарах он писал: «Каждому принципу, который президент восхвалял в книге Нетаньяху о терроризме, был нанесен страшный удар тем, что было сделано». выключенный. В течение нескольких недель он смог восстановить контроль над ближневосточной политикой, и американское правительство вернулось к курсу, который он установил с президентом Рейганом.

Но, несмотря на эти и другие неудачи, антитеррористическая политика Рейгана-Шультца в 1980-х годах увенчалась общим успехом. Международному терроризму был нанесен сокрушительный удар. Его сторонники со стороны государства были разоблачены, его преступники разоблачены. Были предприняты резкие политические, экономические и военные действия Запада против главных спонсоров терроризма, которые заставили их отказаться от своей поддержки и обуздать террористов. А уничтожение базы ООП в Ливане во время ливанской войны лишило террористов из многих стран их самый полезный плацдарм для террористических операций против демократий. Советско-арабская террористическая ось оказалась на грани исчезновения, как и сам Советский Союз. Авиакомпании, города и граждане Запада снова оказались в безопасности. После почти двадцати лет непрекращающейся жестокости международный терроризм и угроза, исходящая от террористических государств, похоже, обратились в прах.


НО ДЕЛАЛ ЭТО? За годы до 11 сентября я видел тучи на горизонте с появлением радикального ислама. Я считал тогда, как и сейчас, что наибольшую опасность, которую представляет терроризм, заключается в появлении исламских террористических государств, которые могут отправлять фанатиков на Запад. Хуже того, они могли приобрести ядерное оружие и средства его доставки. Имея такое оружие массовой смерти, они могли бы перейти от террора своих граждан и соседей к террору всего мира.

«Безусловно, самой обескураживающей перспективой, — писал я в 1985 году, — будет приобретение оружия массового уничтожения главными террористическими государствами Ближнего Востока — Ираном, Ливией и Сирией».

Спустя годы все три террористических режима попытаются разработать ядерное оружие. Под угрозой американского военного вмешательства Ливия сдалась. После авиаудара Израиля по его ядерному реактору в Дейр-эз-Зоре при политической поддержке США Сирия остановилась. Иран продолжил.


21

ПОСОЛ

1984–1988 гг.

Ко времени Вашингтонской конференции я сменил место работы. По рекомендации Аренса Шамир выдвинул мою кандидатуру на пост посла Израиля в Организации Объединенных Наций после формирования правительства национального единства в сентябре 1984 года. Перес был премьер-министром, Шамир — министром иностранных дел, Рабин — министром обороны, а Аренс — министром без портфеля. заседания кабинета министров без надзора за конкретным правительственным ведомством. Через два года Перес и Шамир поменялись местами работы. В поляризованном мире израильской парламентской политики ни лейбористы, ни «Ликуд» не могли самостоятельно сформировать правительство. Решение заключалось в том, чтобы объединить усилия и через два года сменить роль премьер-министра. Но одобрит ли это двуглавое правительство мое назначение в ООН?

В отличие от предыдущей попытки назначить меня послом в США, возражений против моего назначения послом в ООН практически не было. Единственная оговорка исходила от министра, который спросил: «Но кто может занять место Биби в Вашингтоне?»1 Это от лейбористского министра!

Перес одобрил меня, хотя, конечно, знал, что я принадлежу к правой стороне политического спектра. Хотя позже мы стали политическими соперниками, мы всегда поддерживали между собой открытые каналы.

Под всем этим я всегда с глубокой благодарностью вспоминал, как он относился ко мне и моей семье после смерти Йони. Шимон всегда был добр и щедр к нам словом и делом.

Окончание моей службы в посольстве и начало моего пребывания в ООН завершило череду двухлетних стажировок. После пяти лет службы в армии я провел два года, получая степень бакалавра в Массачусетском технологическом институте, два года, получая степень в области бизнеса в школе Слоана, два года в BCG (с перерывом на создание Джонатановского института), два года в качестве директора института. исполнительным директором и два года в качестве заместителя главы миссии посольства Израиля в Вашингтоне.

Каждое из этих изменений в жизни и карьере было вызвано рекомендациями других: служба в отряде - активная вербовка друга Йони; изучение архитектуры в Массачусетском технологическом институте и посещение его бизнес-школы по совету моей матери; подача заявки на работу в BCG по рекомендации Йоава Левентера; по его просьбе работал заместителем Аренса в Вашингтоне. Я принимал все эти решения с позицией «Что за черт, давайте попробуем и посмотрим, что получится». Но это было что-то новое. Я хотел эту должность. Я считал, что Организация Объединенных Наций может обеспечить глобальную сцену для продвижения позиции Израиля в мире.

Я вспомнил незабываемую речь 1975 года Хаима Герцога, посла Израиля в ООН, когда он разорвал резолюцию, приравнивающую сионизм к расизму. Я вспомнил сильные речи другого израильского посла, Джозефа Текоа, и сильные слова Дэниела Патрика Мойнихана и Джин Киркпатрик, которые в качестве американских послов в Организации Объединенных Наций неизменно защищали не только Соединенные Штаты, но и Израиль. Такое оскорбительное и непримиримое отношение было тем, что мне нужно было воспроизвести. Он не только хорошо подходил мне; это было, я знал, единственное, что сработает.


Мы с Флер поселились на Пятой авеню, 1010, в официальной резиденции посла Израиля в ООН. Несколькими этажами ниже жил Артур Окс «Панч» Сульцбергер, издатель «Нью-Йорк Таймс», с которым я подружился. Но нашими ближайшими друзьями были не журналисты и не политики, а братья Зизес, Джей и Сиг, два предприимчивых нью-йоркца, занимавшихся финансовым бизнесом и жившие в соседнем квартале. Были и другие хорошие друзья, в том числе семья Замира, приехавшая из Ирана.

Для тренировки я проходил сорок кварталов от израильского консульства, в котором размещалась миссия ООН на Сорок второй улице, до резиденции на Восемьдесят второй улице и Пятой авеню. Люди часто останавливали меня на улице — узнав меня по телевидению — почти всегда, чтобы выразить свою поддержку. Американская секретная служба приставила ко мне телохранителей, но из-за этих быстрых прогулок вынуждена была сменить агентов на более молодых. Я разработал способы быстро идти без остановок, направляясь на запад по перекресткам, когда встречаю красный свет. В типичной для Подразделения манере я стремился сократить время каждого марша.

Одна из первых встреч, которые у меня были, когда я пришел служить в ООН, была с Генри Киссинджером. Он пригласил меня на ленч в шикарном нью-йоркском отеле Four Seasons. Зная об обвинениях в том, что он сдерживает поставки оружия Израилю во время войны Судного дня, Генри сказал мне, что он привержен безопасности и будущему Израиля. Мы встречались несколько раз во время моего пребывания в Нью-Йорке и в последующие годы. Я нашел его совет практичным, а его исторические наблюдения поучительными.

Я никогда не рассказывал Генри шутку, которую он мог услышать от других. Итак, вот оно. В один из своих визитов в Иерусалим Киссинджер посещает городской библейский зоопарк. Он совершает чудо: в одной клетке сожительствуют лев и ягненок. Мировая пресса поражена.

«Доктор. Киссинджер, — возмущаются журналисты, — как вы добились такого удивительного результата?»

«Это очень просто, — говорит Генри. «Вы берете клетку, берете льва и каждый день сажаете нового ягненка».

За много лет до того, как я встретил его, Киссинджер сказал: «В общественной жизни вы черпаете интеллектуальный капитал, который вы накопили, прежде чем войти в него». Я старался постоянно пополнять свой капитал. Находясь в офисе, я продолжал читать — много.

Несмотря на пристрастие к книгам по истории и политическим биографиям (к настоящему моменту я прочитал так много книг о Черчилле, которым я очень восхищаюсь, что немедленно отбрасываю те, которые не написаны по-новому и захватывающим образом), я также часто исследовал другие предметы в зависимости от того, что работа, которой я занимался в то время. Таким образом, когда я работал в BCG и RIM Industries, а потом еще раз, когда я стал министром финансов, я читал книги по экономике и технологиям; когда я стремился превратить Израиль в кибердержаву, я читал книги по кибернетике и так далее. Книги должны говорить что-то существенное — и говорить это хорошо. Хорошие книги помогают мне избавиться от рутины; хорошие работы по истории освещают настоящее так же, как и прошлое.

Моя самая запоминающаяся встреча в первые месяцы моей работы в Организации Объединенных Наций была не с коллегой-дипломатом, а с замечательным раввином. Вскоре после того, как я приехал в ООН, мой секретарь сказал мне, что Шмария Харел, мой бывший солдат, находится возле офиса и просит меня о встрече. Он был родом из кибуца в Негеве. Когда он вошел в мой кабинет, я его не узнал. Полностью бородатый, он носил черное платье хасида, ультраортодоксального еврея.

— Биби, — сказал он, — это я, Шмарья.

Я узнал, что он путешествовал по миру, подрабатывал случайными заработками и, наконец, обрел душевный покой в любавичском движении. Он пригласил меня прийти на празднование Симхат Торы, отмечающее завершение годового цикла чтения Торы и начало нового цикла. Он будет проходить рядом с резиденцией раввина по адресу 770 Eastern Parkway в Бруклине.

Любавичский Ребе, раввин Менахем-Мендл Шнеерсон, блестяще изучал математику, физику и философию в Берлинском университете, механику и электротехнику в ESTP (Школа крупных проектов) в Париже, а до этого проходил аудит математики в Сорбонне. стал ведущим раввинским авторитетом. Его Любавичское движение было всемирной попыткой охватить всех евреев и возродить в них любовь к иудаизму и еврейскому народу.

Когда Шмария и я прибыли, зал собраний Ребе был битком набит тысячами хасидов. С песнями и танцами на трибунах и на полу они образовывали холмы и долины верующих. Ребе стоял на небольшой сцене в конце зала, спиной к ним. Он раскачивался взад-вперед, читая Тору.

«Теперь иди к Ребе, — сказал Шмария.

— Но он читает, — сказал я.

«Иди сейчас же!»

Не зная обычаев, я сделал так, как он просил. Я поднялся на сцену и осторожно подошел к мудрецу сзади.

Он не обратил на меня внимания.

Я осторожно похлопал его по плечу.

«Ребе, — сказал я по-английски, — я пришел повидаться с вами».

— Просто посмотреть? — ответил он, глядя на меня через плечо своими лазерно-голубыми глазами. — Не говорить?

Мы начали говорить на иврите, у него был сильный ашкеназский акцент. Какофония песен и веселья вокруг нас была оглушительной. Тем не менее, послание Ребе прозвучало ясно и ясно.

«Вы идете в Дом лжи», — сказал он, имея в виду Организацию Объединенных Наций.

«Помните, — продолжал он, — что даже в зале полной тьмы, если вы зажжете всего одну свечу, ее драгоценный свет будет виден повсюду. Ты зажжешь эту свечу истины для народа Израиля!»

Мы говорили десять минут, потом двадцать, потом тридцать. Ребе говорил о еврейском народе, Земле Израиля и Торе. Минута за минутой хасиды становились все более и более нетерпеливыми, и я начал слышать рычание, доносившееся из толпы. Я скрывал от них их любимого Ребе.

Наконец, спустя целых сорок минут, наш разговор закончился. Ребе повернулся к хасидам и возглавил их песню, которая превратилась в рев. Затем он спустился с подиума в центр зала, где он и его зять, которым за восемьдесят, танцевали со свитками Торы. Когда я увидел этих двух пожилых раввинов, держащих Тору и кружащих друг вокруг друга, я почувствовал, что это наше древнее еврейское наследие танцует в этом бледном свете. Я был тронут без слов.

В последующие годы моей службы в ООН Ребе регулярно присылал мне послания ободрения и поддержки через нескольких своих последователей, которые стали близкими друзьями. После моей первой речи в ООН в 1984 году он прислал мне сообщение, в котором говорилось: «Вы доставили нам много начас [удовлетворения] своим первым выступлением. Дай Бог, чтобы вы продолжали идти по этому пути!»2


ЭТА ПЕРВАЯ моя речь в ООН была обращена к Генеральной Ассамблее. Каждый год полномочия Израиля подвергались сомнению резолюцией, направленной на исключение его из Организации Объединенных Наций, обычно инициируемой арабскими государствами или Ираном. Мое выступление было бы посвящено отпору этой попытке.

В то время я читал книгу по истории Греции. Меня поразил пример остракона, с которым я уже был немного знаком. Это был метод, с помощью которого фракции в афинском собрании изгоняли нежелательного противника. Я сосредоточил свое выступление на этом, и оказалось, что это отражает то, что я пытался сделать во многих других своих выступлениях в Организации Объединенных Наций. Будьте кратки, избегайте профессионального жаргона, забудьте о дипломатических тонкостях, обратитесь к более широким интересам, сделайте одно важное замечание:

Я ожидал, что, впервые выступая перед этим органом, я буду делать это в защиту своей страны. Я не ожидал, что мне придется защищать саму Организацию Объединенных Наций.

Попытка, свидетелями которой мы только что стали свидетелями, лишить Израиль его полномочий, была не просто еще одним нападением на Израиль. Это было покушением на саму жизнь этого тела.

Каковы бы ни были ее недостатки, по крайней мере, Организация Объединенных Наций предлагала место встречи для всех народов мира. Разрушьте принцип универсальности, и вы нанесете смертельный удар Организации Объединенных Наций.

Этим же принципом руководствовались предок и образец всех современных парламентов, древняя афинская демократия. Но первые семена его последующего падения были посеяны, когда одна фракция афинян, решившая изгнать безупречного противника, ввела остракон, избирательный бюллетень об изгнании. С годами метод оказался непреодолимо заманчивым. Сначала исключили одного члена, потом другого, потом еще. Широкое распространение остракона настолько подорвало престиж и народную поддержку афинского собрания, что фатально подорвало его моральный, а значит, и политический авторитет.

Уберите столп универсальности, и эта стеклянная башня [тоже] может рухнуть.

У каждого из нас здесь есть выбор. Мы можем и дальше терпеть попытки превратить этот орган в пародию на самого себя, вырождающуюся в нечто вроде фарсовых «парламентов», которые торжественно собираются в Дамаске, Триполи и Тегеране, чьи представители здесь были движущей силой сегодняшних учений.

Или мы можем сказать им: господа, остановите свой фанатизм у дверей! Те, кто входит в этот дом, должны быть готовы жить по его правилам и, прежде всего, по фундаментальному принципу универсальности.

С этого момента многие обычно каменные делегаты стали часто приходить послушать мои выступления, изредка позволяя себе быструю улыбку или морщась, в зависимости от страны, которую они представляли.

Я подружился со многими делегатами в ООН, некоторые из стран, с которыми у Израиля не было отношений. В 1988 году я присоединился к Шамиру, когда он встретился с советским министром иностранных дел Андреем Громыко, и в ходе первых усилий Китая по развитию дипломатических отношений с Израилем я также встретился с китайским послом.

Но больше всего откликнулись мои выступления в СМИ. В медиа-столице мира я регулярно встречался с редакциями крупных газет и крупных телевизионных сетей, в программах которых появлялся бесчисленное количество раз. Я писал статьи для New York Times, Wall Street Journal и Washington Post.

В 1985 году я прилетел в штаб-квартиру CNN в Атланте. Как новостной телевизионный канал, Cable News Network спустя пять лет после своего основания все еще оставался новинкой. «Штаб-квартира» немного натягивается. CNN тогда базировался в скромной структуре, подобной Говарду Джонсону. Я увидел, что у него есть потенциал, и начал регулярно появляться в его программах.

Несколько лет спустя я сопровождал дальновидного основателя CNN Теда Тернера в его поездке в Израиль, пролетая над страной на вертолете. Как и многие другие во время их первого визита, он был удивлен, насколько она мала, и долго говорил о необходимости постоянно расширять ее водоснабжение (то, что мои правительства позже сделали с масштабным опреснением).

В середине 1990-х, когда Fox News начал вещание, я тоже часто там появлялся, признавая его влияние на общественное мнение. Его новаторский владелец, Руперт Мердок, стал близким другом как для меня, так и для Израиля. Он всегда был стойким и непоколебимым сторонником Израиля и считал его, как и я, краеугольным камнем свободного мира на Ближнем Востоке. У Израиля не было лучшего друга.

Во всех своих выступлениях в СМИ я подчеркивал необходимость решительно бороться с терроризмом и не поддаваться требованиям террористов. В мае 1985 года израильская пресса сообщила, что правительство во главе с премьер-министром Пересом планировало крупный обмен пленными с Народным фронтом освобождения Палестины (НФОП). Израиль освободит более тысячи террористов в обмен на нескольких израильских граждан, взятых в заложники лидером террористов Ахмедом Джибрилем.

Это противоречило всему, что я отстаивал в Америке, и всем позициям, выдвинутым на двух международных конференциях Института Джонатана.

Рискнув со слабой надеждой изменить мнение Шамира, я заказал себе интервью в программе утренних новостей на израильском радио. Я знал, что министры правительства будут слушать меня по пути на заседание кабинета, где будет принято окончательное решение. Перед тем, как приступить к программе, я позвал своих ключевых сотрудников в ООН в свой офис.

«Я собираюсь критиковать готовящееся решение правительства, — сказал я, — и готов уйти с работы. Все вы, назначенные мной, тоже должны приготовиться к отъезду.

Перес был в ярости из-за интервью и сказал, что мне следует сделать выговор. Шамир ничего не сказал. Но Перес был прав. Вы не можете представлять правительство и одновременно занимать публичную позицию, противостоящую этому правительству. За свои сорок лет в правительстве и в парламенте я сделал подобное только один раз, годы спустя, когда проголосовал против своей партии, зная, что меня могут исключить из списка «Ликуда».

Хотя Перес сделал мне выговор, мне разрешили сохранить свой пост в ООН. Тем не менее, я был готов стиснуть зубы. Я упоминаю об этом, потому что, как я обнаружил, некоторые депутаты и министры Кнессета не только любят иметь свой пирог и есть его, но и требуют иметь и то, и другое. Я этого не сделал. Я был готов заплатить политическую цену за свои убеждения, если так решили избиратели «Ликуда» или мое начальство в правительстве.

В следующем месяце возник еще один случай, в отношении которого у меня были твердые убеждения и который показал силу растущего сотрудничества между Израилем и Соединенными Штатами в борьбе с терроризмом.

В июне 1985 года авиалайнер TWA, следовавший из Каира в Сан-Диего, был захвачен арабскими боевиками и направлен в Бейрут. Пассажиры были взяты в заложники. Чтобы усилить свое требование об освобождении террористов, заключенных в тюрьму в Кувейте, и ливанских шиитов, удерживаемых Израилем, боевики хладнокровно убили американского пассажира и бросили его тело на взлетно-посадочную полосу. Опасаясь штурма самолета американскими войсками, террористы рассеяли заложников по конспиративным квартирам в разных частях Бейрута, фактически исключив вариант спасения в стиле Энтеббе.

В начале кризиса между Шульцем, премьер-министром Пересом и министром иностранных дел Шамиром был установлен специальный канал связи.

Как посол Израиля в Организации Объединенных Наций, через мой офис часто передавались деликатные сообщения, касающиеся кризиса. Помощник Шульца Чарли Хилл ежедневно звонил мне, чтобы информировать израильское правительство о развитии событий и консультироваться с нами относительно дальнейших действий Соединенных Штатов.

Рейган и Шульц вели американскую политику в правильном направлении. С самого начала я настаивал на том, что ключом к побегу из ловушки будет однозначный отказ американцев подчиниться требованиям террористов. Но когда заложников рассредоточили по всему Бейруту, террористы пригрозили немедленно начать их расстрел, если их требования не будут выполнены. В день, когда был выдвинут этот ультиматум, Хилл позвонил мне, чтобы спросить, каким, по моему мнению, должен быть ответ американцев.

«Выдайте контругрозу, — сказал я ему. «Объясните террористам, что если они хотя бы коснутся волоса на голове любого из заложников, вы не успокоитесь, пока каждый из них не будет выслежен и уничтожен».

Хилл сказал, что передаст сообщение Шульцу. Через несколько дней он перезвонил и сказал, что они выполнили эту рекомендацию и что результаты оказались положительными.

В последующие дни американцы были неумолимы. В конце концов террористы смягчили свои требования, и напряжение стало спадать. В конце концов, ради спасения репутации был достигнут компромисс, в соответствии с которым заложники были освобождены3.


В НАЧАЛЕ 1986 ГОДА до меня дошли слухи о том, что Курт Вальдхайм, бывший генеральный секретарь Организации Объединенных Наций и кандидат в президенты Австрии, имеет досье нацистского военного преступника — не меньше в Организации Объединенных Наций! О прошлом Вальдхайма всегда ходили слухи, но досье ООН было чем-то новым.

— У вас есть такой файл? Я обратился в Секретариат Организации Объединенных Наций.

«Мы не знаем», — последовал ответ.

"Почему бы и нет?" Я попросил.

— Потому что нам не разрешено открывать архивы.

Во время Второй мировой войны Черчилль учредил трибунал шестнадцати союзных правительств (некоторые в изгнании) для документирования военных преступлений нацистов для будущего судебного преследования. Выводы трибунала были переданы Организации Объединенных Наций, когда она была создана. Файлы хранились в одном из зданий ООН в Нью-Йорке.

Я попросил еще раз увидеть их.

«Вы не можете», — объяснил представитель ООН. «Когда архивы были сданы на хранение в ООН, было решено, что они будут открыты только с единодушного согласия всех шестнадцати стран».

— Что за… — возмущенно пробормотал я.

Перед лицом такого упрямства я начал годовую публичную и дипломатическую кампанию, чтобы убедить эти шестнадцать правительств дать свое согласие. В этом мне очень помогли Эдгар Бронфман-старший и Исраэль Зингер из Всемирного еврейского конгресса.

Это было похоже на чистку дипломатической луковицы. Один слой вел к другому, а затем к другому, пока, наконец, все страны не пришли к соглашению. Мы открыли замок.

Когда я вошел в незапертую кладовую, я увидел ряды и ряды картонных коробок с пожелтевшими папками. Взяв коробку с буквой W, я стал листать файл за файлом. Конечно, там был файл с пометкой WALDHEIM KURT. В нем подробно описаны акты бессмысленного убийства, совершенные этим австрийским нацистским офицерским подразделением во время войны.

Рассекреченные документы позже показали, что ЦРУ было известно о некоторых подробностях военного прошлого Вальдхайма с 1945 года. Они не публиковали информацию, и Вальдхайм смог занять августейший пост генерального секретаря Организации Объединенных Наций, на котором он был тепло встречен окружающими. мир.

На пресс-конференции ООН я выставил на всеобщее обозрение его военные преступления, и все изменилось. Хотя Вальдхайм все же победил на президентских выборах в Австрии, его имя было навсегда запятнано, и он стал персоной нон грата, которого избегали США и почти все другие страны за пределами арабского мира.

Не менее важно и то, что архивы содержали множество ранее недокументированных сведений о многих других преступлениях.


Из года в год во время моего пребывания в Организации Объединенных Наций вопрос о советском еврействе приобретал все большее значение. Еврейские диссиденты открыто бросали вызов советскому режиму. Они выступали против советского запрета еврейских религиозных учений, изучения иврита и сионизма и, прежде всего, против отказа евреям в праве на эмиграцию в Израиль.

Выступая в Комитете ООН по правам человека, я отметил, что в большинстве стран пограничные заборы ставятся для того, чтобы не въезжали нелегальные мигранты, а в Советском Союзе их ставили, чтобы не выпускали советских граждан. Для советских евреев Советский Союз был одной огромной тюрьмой. Самым важным инструментом давления на сегодняшний день была поправка Джексона-Вэника, принятая в США в 1974 году, которая обусловливала продажу зерна в Россию разрешением евреям свободы эмиграции. Однако к 1984 году количество освобожденных советских евреев было все еще ничтожно мало — менее тысячи. Как взломать советские ворота и освободить миллионы?

На начальных этапах борьбы основную тяжесть политического давления на Советский Союз несли различные американские еврейские организации, в том числе Коалиция за освобождение советских евреев и Национальная конференция советского еврейства при Всемирном еврейском конгрессе. Мобилизуя добровольцев для опроса Конгресса, администрации и прессы, они проделали героическую работу по информированию общественности о бедственном положении своих еврейских братьев и сестер за железным занавесом. Я участвовал в организованных ими митингах, в том числе в одном из первых в 1985 году перед посольством СССР в ООН, когда я присоединился к послу Джин Киркпатрик, сенатору Дэниелу Патрику Мойнихану, мэру Нью-Йорка Эду Коху и еврейским лидерам, требуя освобождения советские евреи. Это было до того, как Израиль полностью присоединился к битве, и мое участие было вызвано скорее моей собственной инициативой, чем директивами из Израиля.

Я искал дополнительные формы давления, которые можно было бы применить к Советскому Союзу. В ООН я наблюдал вблизи советских представителей и заметил нечто странное. Каждый раз, когда упоминалась Стратегическая оборонная инициатива президента Рейгана (СОИ), или «Звездные войны», они впадали в припадок. Они постоянно без промедления поднимали эту тему, называя ее «дестабилизирующей» и «угрожающей миру во всем мире». Очевидно, их очень беспокоила возможность того, что американские оборонительные ракеты перехватят приближающиеся советские ядерные ракеты. Понятно, поскольку такое американское преимущество свело бы на нет советский паритет с США.

Позднее Израиль с поразительным успехом развернул отечественную версию этой технологии. Его защита Железного купола перехватила тысячи приближающихся ракет, пуля попала в пулю в небе!

Но до этой технологии, как и до технологии, необходимой для «Звездных войн», оставалось еще много лет: еще со времен работы в посольстве в Вашингтоне я знал, что американский проект далек от жизнеспособности. Так почему же Советы так паникуют? Я поинтересовался. Вероятно, они предполагали, что США более развиты, чем они были на самом деле. Я также считаю, что они считали, что больше не могут конкурировать с американскими технологиями ни в одной сфере.

Я мог видеть, что советские представители в Организации Объединенных Наций прекрасно знали о неблагополучном состоянии советской экономики. Если «Звездные войны» осуществятся, обнаружится их технологическая и финансовая неполноценность. Психологический и военный щит непобедимости советской системы окажется под угрозой. Президент Рейган казался решительным. Он назвал Советский Союз «империей зла», и хотя американская пресса пренебрежительно отозвалась об этой характеристике, она нашла отклик у американской общественности.

Я думал, что это было невероятное открытие. Если бы мы усилили антисоветскую кампанию по защите прав человека в Америке, Советы стали бы искать способы смягчить свой имидж Империи Зла, тем самым ослабив стремление Америки инвестировать в фантастически дорогую программу «Звездных войн». И есть ли для Советского Союза более дешевый способ добиться такого смягчения, чем позволить сотням тысяч советских евреев эмигрировать в Израиль? Эти евреи в любом случае были заклеймены как «нелояльные» Советскому Союзу, как по своей сути «иностранный» элемент. Я полагал, что принцип Жаботинского о применении давления общественного мнения на демократические правительства теперь может быть в равной степени применен к советскому режиму для изменения его политики.

Чтобы подбодрить Советы, я окольными путями удостоверился, что советское представительство в Организации Объединенных Наций знает об этом расчете. При каждом возможном контакте с американскими лидерами и лицами, формирующими общественное мнение, я стремился связать советско-американские стратегические переговоры с советскими жестами доброй воли по отношению к советским евреям. Затем я начал засеивать число 400 000 при каждой возможности, давая понять, что это должно быть минимальное количество евреев, освобожденных в короткие сроки.

Я завербовал еврейские организации, борющиеся за советское еврейство, чтобы донести до них это требование. Мы также выдвинули требование немедленно освободить ведущих диссидентов. Я полагал, что это была самая дешевая из всех уступок, на которые Советы могли пойти. Я был уверен, что при чуть большем давлении они сломаются.

Когда ко мне в сопровождении Ави Маоза пришла Авиталь Щаранский, жена заключенного активиста Натана Щаранского, я сказал ей, что уверен, что это сработает. Я предложил ей продолжать свои неутомимые встречи с американскими лидерами, пока мы будем вести борьбу с широкой публикой. Авиталь согласилась, но не все.

Когда Елена Боннэр, еврейская жена легендарного диссидента Андрея Сахарова, приехала в Нью-Йорк, она сказала мне: «Советы никогда не отпустят Сахарова. Он умрет заключенным».

— Я так не думаю, — сказал я. «На самом деле, я думаю, что они скоро освободят его».

Я рассказал ей о своей стратегии.

«Вы не знаете Советского Союза, — сказала она.

Щаранский был освобожден в феврале 1986 года, Сахаров - из-под домашнего ареста в декабре 1986 года. Хотя Сахаров и не был евреем, он был вдохновителем еврейского диссидентского движения в Советском Союзе. После него были освобождены и многие видные еврейские диссиденты. Двери советской тюрьмы трещали. Вскоре они будут распахнуты настежь.

Тем не менее, были и те, кто не понимал действующих сил. Многие израильские лидеры опасались попыток оказать американское давление на Советский Союз (зачем влезать в самую гущу схватки? думали они). Они не понимали возможностей, предоставляемых «Звездными войнами». На выборах в Кнессет 1988 года, когда я баллотировался по списку «Ликуда», я дебатировал с министром труда и моим бывшим командиром Моттой Гуром. Он утверждал, что мог бы рассмотреть возможность сохранения Иудеи и Самарии, если бы у нас была массовая иммиграция евреев из Советского Союза. Предположительно он думал, что это повлияет на демографический баланс в пользу Израиля. Я возразил, что такая миграция не за горами и описал причины этого.

— Вы, ревизионисты, всегда предаетесь несбыточным мечтам, — сказал Гур, отвергая мою оценку.

Но это была вовсе не несбыточная мечта.

Советские евреи будут освобождены, потому что советская империя была в руинах. Это, безусловно, была моя точка зрения, которую я развил за предыдущее десятилетие в ходе убедительных бесед.

В 1979 году на первой конференции Института Джонатана в Иерусалиме я беседовал с великим советским диссидентом Владимиром Буковским. «Вениамин, — сказал он, — пожалуйста, поймите, советский режим в отчаянии. Внутри все гнилое. Ничего не работает. Это одно большое гнилое ядро, скрепленное фасадом непобедимости, создаваемым ядерными межконтинентальными баллистическими ракетами, марширующими по Красной площади». Он предсказал, что в течение десятилетия Советский Союз, каким мы его знали, рухнет. Он попал прямо в цель.

В 1984 году у меня был еще один разговор, который подчеркнул для меня этот момент. Херб Окун, заместитель посла США в ООН, пришел на свой пост после того, как работал послом США в коммунистической Восточной Германии.

— Как там, Херб? Я спросил его.

— О, ничего особенного, — ответил Херб. «Они живут в ветхом жилье, ездят на забавных маленьких «Трабантах», пьют водку целыми днями и смотрят восемь часов западногерманского телевидения».

"Какая!" — недоверчиво спросил я. "Что вы только что сказали?"

«Они каждый день по восемь часов смотрят западногерманское телевидение, а потом напиваются, чтобы уснуть», — повторил он.

— Вы хотите сказать, что восьмичасовой просмотр западногерманского телевидения никак на них не влияет? — недоверчиво спросил я.

«Ничего из того, что я вижу», — ответил Окунь.

— Херб, — сказал я, — этого не может быть. Это всего лишь вопрос времени, когда появятся трещины».

Разговор заставил меня вспомнить инженерный курс, который я проходил в Массачусетском технологическом институте. Мы нагружали небольшую модель моста постепенно увеличивающимися нагрузками и фотографировали процесс. Мост держался нормально, пока внезапно не рухнул. Тем не менее, при ближайшем рассмотрении пленки мы могли видеть крошечные трещины, распространяющиеся по конструкции задолго до падения.

Пять лет спустя, в 1989 году, когда я ушел из ООН и стал заместителем министра иностранных дел, я участвовал в семинаре по Восточной Германии, организованном сотрудниками МИД. Они объяснили, что в новой Восточной Германии зарождается «молодое реформистское руководство». Известный университетский профессор, специализирующийся на Германии, авторитетным экспертным тоном объяснил, что Восточная и Западная Германия будут сосуществовать как два отдельных образования в ближайшие десятилетия5.

Многие мои коллеги согласно кивнули. Я попросил не согласиться. Вспоминая свои разговоры с Хербом, я верил, что Восточная Германия скоро рухнет. Так и случилось, несколько месяцев спустя.

Это был не единственный раз, когда я комментировал, что происходит с людьми, которыми манипулируют государственные СМИ, когда они постоянно подвергаются воздействию информации, предоставляемой свободными СМИ. 4 сентября 2010 года во время интервью с Анат Берко для ее докторской диссертации о террористах-смертниках я говорил о влиянии социальных сетей на арабский мир.

«Арабское общество, — сказал я, — вступает в контакт с информационными сетями, которые неуклонно открываются. Это явление будет иметь эффект снежного кома, а его сила перерастет не под силу мечетям и режимам. Информационная революция — это глобальный тайфун, который дестабилизирует общества, правительства и культуры. Он каскадируется сам по себе. Израиль вполне готов к этому, но это будет угрожать арабским режимам»6.

Три месяца спустя, 17 декабря 2010 года, тунисский уличный торговец по имени Мохамед Буазизи поджег себя и развязал пожар в арабских социальных сетях, который привел к так называемой «арабской весне», конвульсии которой до сих пор с нами. На всем Ближнем Востоке все еще бушует битва между силами средневековья и современности. На данный момент лучшее, на что мы можем надеяться, это то, что последними будут руководить просвещенные правители. Либеральная демократия, которой пользуются на Западе, все еще остается далекой мечтой.


В 1988 ГОДУ ГЛАВНЫЙ крах Советского Союза ускорил историческое освобождение советских евреев. Начиная с 1989–1990 годов Советы освободили сотни тысяч, а в конечном итоге более миллиона советских евреев, чье прибытие в Израиль изменило ход истории Израиля. Все началось с усилий добиться свободы ведущих еврейских диссидентов, в том числе Натана Щаранского.

Позже Щаранский описал, как в плену он черпал вдохновение в спасении Энтеббе. Он вырезал фотографию Йони из газеты и повесил на стену над своей кроватью. «В течение девяти лет в тюрьме каждый раз, когда я видел в небе самолет, я думал об Энтеббе, — сказал Щаранский. «Каждый раз я знал, что за мной домой прилетит израильский самолет»7.

Он был прав насчет нашего непоколебимого стремления добиться его освобождения и освобождения советских евреев. Позже Щаранский признал важный вклад кампании «Звездных войн» в достижение этой цели. Но после достижения возникла новая проблема. Куда им идти?

Когда советских евреев стали освобождать в значительном количестве, Шамир, ныне премьер-министр, решительно настоял на том, чтобы они сначала приехали в Израиль. В конце концов, репатриация их на историческую родину была обоснованием, представленным Советам для их освобождения.

Оказавшись в Израиле, они могли по своему выбору либо остаться в стране, либо эмигрировать в Соединенные Штаты. Но доставка их сначала в Израиль дала бы нам, по крайней мере, возможность выполнить одну из основополагающих миссий еврейского государства — собрать изгнанников в Земле Обетованной.

Мнения евреев по этому вопросу разделились. Мнение Джорджа Шульца было другим. Борец за права человека, он настаивал на том, чтобы советские евреи сделали выбор своей конечной цели еще в России.

Шамир попросил Аренса и меня помочь убедить еврейских лидеров, и особенно Шульца, который высоко ценил меня, изменить свое мнение. Шульц, наконец, сделал. Шамир, защитник еврейской родины, победил. Ему редко отдают должное за его настойчивость, которая привела к массовому притоку иммигрантов в Израиль.

Многие советские евреи, решившие остаться в Израиле, вскоре участвовали во всех сферах израильской жизни, став ведущими академиками, учеными, технологами, спортсменами, музыкантами, писателями и художниками, и помогли обеспечить демографическое и экономическое будущее Израиля. И Ариэль Шарон, тогдашний министр жилищного строительства, заслуживает похвалы за масштабную логистическую операцию, которую он провел по строительству жилья для сотен тысяч иммигрантов, что было огромным числом по сравнению с населением того времени.


ПО мере того как слухи о моей деятельности в Организации Объединенных Наций распространялись, приглашения выступить перед еврейской и нееврейской аудиторией посыпались потоком со всех концов Соединенных Штатов и из-за рубежа. Я побывал в Австралии, Бразилии и Аргентине, Колумбии и Перу, а также во многих странах Европы. Я получил приглашения на частные обеды от таких знаменитостей, как принцесса Маргарет, Жаклин Кеннеди Онассис и других известных личностей.

Я постарался удовлетворить как можно больше приглашений с одной оговоркой. Я бы не стал одеваться в смокинг.

«Я не пингвин», — возразил я своему персоналу.

Смена костюма просто требовала слишком много времени. И я обычно говорил спонтанно, готовя записи только тогда, когда позволяло время.

О моих «секретах» эффективного общения написано несколько книг и статей. Я не брал интервью ни для одного из них. Ходили слухи, что я прошел несколько месяцев интенсивных тренировок в США, которые подготовили меня к выступлениям на телевидении. На самом деле единственное «обучение», которое я получил, было два сорокапятиминутных занятия в конце моей службы в ООН с Лилиан Уайлдер, опытным тренером по коммуникациям, по ее инициативе. Она позвонила и попросила меня о встрече спустя годы после того, как моя репутация эффективного коммуникатора уже зарекомендовала себя.

— Я просматривала записи ваших выступлений, — сказала Лилиан. «В отличие от других моих клиентов, мне нечему вас учить».

— Так почему ты попросил меня о встрече? Я попросил.

— Просто чтобы закрепить то, что ты уже знаешь, — сказала Лилиан. «Ваша сила исходит из того, что вы говорите убежденно. Сформулируйте свою точку зрения кратко и заранее и придерживайтесь ее. Все остальное менее важно».

Она показала мне несколько кассет: на некоторых я так делала; в других я этого не делал. Это было то. Ни слова о жестах рук, ракурсах камеры, освещении или о чем-то из предполагаемого ключа ко всему этому — языке тела.

Единственная подсказка, которую я когда-либо получил на эту тему, пришла много лет спустя, когда во время визита во Францию я встретил знаменитого актера Шона Коннери, который мне сразу понравился за его приземленные манеры.

— Просто сядь прямо, — сказал Коннери.

Учитывая, что у меня есть склонность наклоняться вперед и вбок во время интервью сидя, это было ценное предложение, хотя я иногда до сих пор не следую ему.


Когда мой срок закончился, мы с Флер решили расстаться. Она останется в США, а я вернусь в Израиль. Я скупо говорю о распаде моих первых двух браков. Любой, кто прошел через такие вещи, знает, что они никогда не бывают легкими.

Флер стала успешным бизнес-консультантом и продолжала искренне поддерживать Израиль. Тот факт, что мы расстались мирно и что она и Мики обе отбивались от неоднократных попыток израильских журналистов очернить наши отношения, многое говорит об их характере и честности.

После четырех лет работы в Организации Объединенных Наций мне нужно было решить, что делать дальше.

Вступление в политическую жизнь теперь было явно жизнеспособным вариантом. Израильские политики и политические активисты часто посещали ООН. Члены партии «Ликуд» среди них спрашивали меня, не планирую ли я вступить в партию, баллотируясь в ее список Кнессета в 1988 году. Большинство спрашивали об этом, надеясь, что я скажу «да», некоторые надеялись, что не соглашусь. Конечно же, последний вскоре предложил мне возглавить Еврейское агентство, орган, который помогает правительству Израиля в общении с еврейскими общинами по всему миру.

«Подумай об этом», — сказали они. «Ты можешь занять место Герцля в качестве лидера еврейского народа».

Я вежливо ответил, что Еврейское агентство было создано за несколько десятилетий до того, как появилось еврейское государство в качестве временного правительства еврейского народа. Но как только был создан Израиль, значение Агентства сильно уменьшилось. При всем моем уважении к Агентству, судьба еврейского народа будет решаться в государстве Израиль, а не в диаспоре.

Я решил вернуться в Израиль и попытать счастья в качестве кандидата по списку Ликуда в израильский законодательный орган и высший руководящий орган Израиля, Кнессет.


ПРЕЖДЕ ЧЕМ я это сделал, у меня была еще одна остановка. Я пошел к Любавичскому Ребе. Прошло более четырех лет с момента нашей первой встречи, и я пришел попрощаться. Он был недоволен моим решением и пытался отговорить меня, сетуя на ситуацию в Израиле.

«Нет хороших вестей из Израиля, — сказал Ребе. «Действие имеет ключевое значение, а действий нет, но, может быть, вы сможете влиять отсюда на руководство там».

«Я намерен вернуться в Израиль и попытаться там повлиять», — ответил я.

Ребе настаивал: «Здесь, в Организации Объединенных Наций, еще есть на что повлиять… Вы знаете, что есть еврейская мицва [предписание] влиять на неевреев. Это твоя работа».

Я уклонился от этого дипломатично.

«Я не забыл нашу первую встречу, — сказал я, — и я поступил так, как сказал Ребе, стоя гордо и твердо. И все же я здесь уже много лет».

Очевидно, такая продолжительность службы не произвела на Ребе впечатления. «Вы можете оставаться здесь до прихода Мессии», — сказал он.

Но я стоял на своем. Поблагодарив Ребе за его поддержку, я сказал, что надеюсь скоро его увидеть.

«Я все еще в начале своего пути, и вы тоже в начале своего», — сказал он.

И тогда Ребе сказал мне кое-что, что осталось со мной навсегда.

«Вам придется бороться со 119 [всего 120 депутатов Кнессета]», — сказал он, а затем добавил: «Конечно, вас это не впечатлит, потому что Бог на вашей стороне».

Сто девятнадцать?! Я думал. У меня не было бы ни единого союзника? Наверняка он преувеличивает.

Несколько недель спустя, в ответ на мою прощальную записку, он прислал мне теплое письмо, адресованное «хваленому государственному служащему, особо занятому защитой Земли и народа Израиля в Организации Объединенных Наций».

Ребе выразил желание, чтобы «ваше восхождение [алия] в Израиль было восхождением во всех смыслах этого слова, и пусть вы продолжаете использовать свои таланты и возможности для достижения этой благородной цели».

Это дало мне надежду. В конце концов, я мог бы найти союзников.


22

ПОЛИТИКА

1988–1993 гг.

Вернувшись в Израиль, я заказал телеинтервью влиятельной политической программе. Я объявил о своих планах войти в политическую жизнь, добиваясь места в списке Ликуд Кнессет. Израилю нужно было быть сильным внутри страны и сильным на мировой арене, и я чувствовал, что могу внести свой вклад в обе цели.

На следующий день я понял, что взорвал глубинную бомбу. Ведущая газета опубликовала большую карикатуру под названием «Звезда родилась». На нем были изображены три маленьких птенца в птичьем гнезде и гигантский птенец, который только что вылупился. На трех маленьких цыпочках были нанесены имена трех восходящих политиков Ликуда: Дэна Меридора, Эхуда Ольмерта и Рони Мило, известных как Принцы. Все они прислушивались к Шамиру и соперничали друг с другом, кто однажды возглавит «Ликуд». Мое имя было прикреплено к гигантскому цыпленку.

Принцы были не единственными, кто чувствовал угрозу. Йосси Сарид, лидер левых, писал, что вскоре я обнаружу, что Израиль — это не Америка, и что я буду кратким и преходящим явлением. Сарид солидаризировался с моими оппонентами из «Ликуда», объясняя, что я «поверхностный», «резкий человек», «все показное — ничего существенного», «скоро испарюсь».

Они полагались на подавляющую концентрацию левых журналистов в израильской прессе, которая по прошествии тридцати лет практически не изменилась, чтобы донести это сообщение до общественности.

В первые десятилетия существования Израиля пресса страны была довольно уравновешенной. Хотя правящая Лейбористская партия контролировала монопольное государственное радио (говорят, что премьер-министр Бен-Гурион фактически диктовал заголовки новостей), три основных ежедневных газеты представляли широкий спектр новостей и мнений справа налево.

Ситуация начала меняться с введением одноканального государственного телевидения в 1966 году. Телевидение постепенно обогнало газеты в качестве основного источника информации и развлечения для населения.

Государственное телевидение было в основном закрытым магазином, в котором доминировали левые. Это была главная питательная среда для сотрудников СМИ, которые просачивались на два регулируемых государством коммерческих канала, которые были запущены позже. Законодательство сделало исключительно трудным введение каких-либо дополнительных вещательных компаний и практически невозможным запуск конкурирующих новостных каналов.

Хотя в большинстве западных демократий в основных СМИ доминируют левые, в этих странах также есть альтернативные СМИ, такие как кабельные новости и разговорное радио, которые охватывают широкие слои населения. Ничего этого в Израиле нет. Большинство израильтян получают новости только из двух левых ночных новостных каналов. Эта монополистическая мертвая хватка информации и мнений только недавно начала ослабевать с распространением социальных сетей, которые позволяют услышать другие голоса.

Хотя всегда было немного правых журналистов, большинство ведущих новостей, редакторов и продюсеров программ родом из левых. Особенно после исторических выборов 1977 года, когда «Ликуд» назначил Бегина премьер-министром, доминирующая медиа-олигархия стремилась сохранить свою власть через законодательные барьеры для входа на телевидение и радио. Они видят свою миссию в том, чтобы повернуть общественное мнение влево.

Таким образом, когда левое правительство побеждает на выборах, они празднуют. Когда побеждает правительство «Ликуда», они едва ли могут скрыть свое огорчение.

Многие представители левой медийной элиты категорически отвергают демократический выбор израильских избирателей. Спустя почти полвека после первой победы «Ликуда» они все еще рассматривали ее как узурпацию своей естественной и привилегированной монополии на власть.

Ничто не выражает это лучше, чем интервью 2022 года с Хаимом Явином, посвященное сорокапятилетию победы «Ликуда» на выборах 1977 года. Явин, который с 1968 по 2008 год был ведущим новостей в прайм-тайм на государственном телеканале Израиля и которого часто называют израильским Уолтером Кронкайтом, сказал следующее:

ЯВИН: Мапаи [лейбористы] правили много лет, пришел Ликуд, перевернул все с ног на голову, устроил революцию и захватил власть. Для него нет лучшего термина. Они захватили власть.

ВОПРОС: Они не захватили власть. Они пришли к власти на демократических выборах.

ЯВИН: Верно, но я называю это схваченным. Почему? Потому что Лейбористская партия и ее многочисленные сторонники не приняли и до сих пор не принимают переворот 1977 года — революцию2.

Снова и снова побеждая на выборах, я становился объектом навязчивой кампании, которая обострялась по мере того, как прессе не удавалось заблокировать мои многочисленные победы на демократических выборах и последовательное пребывание на посту премьер-министра. Антипатия медиа-монополии в конечном счете стала бы моим самым сильным противником, действующим как основная оппозиционная партия.


В МИНУТУ, когда я вернулся в Израиль и баллотировался в список Ликуд Кнессет 1988 года, положительное освещение, которое я получил от израильских СМИ во время работы в ООН, изменилось. СМИ повторили нападки моих политических оппонентов, в том числе обвинения в том, что я «поверхностный» — пустой костюм.

Мои частые и содержательные публичные выступления вскоре сделали это конкретное обвинение неэффективным, и была выдвинута новая линия атаки. Теперь я был не настоящим израильтянином, а «американским импортером», поскольку я провел «более половины своей жизни» в Америке3. Технически это было почти точно. Мне было тридцать восемь лет, и всего я провел в Соединенных Штатах восемнадцать лет.

Конечно, мои недоброжелатели забыли упомянуть, что эти годы состояли из шести лет, когда я был несовершеннолетним, когда я сопровождал своих родителей, четырех лет учебы в университете, обычных для многих израильтян, двух лет в BCG и еще шести лет, посвященных дипломатической службе, в которой я защищал Израиль на мировой арене.

Какая ирония! Мой прадед был одним из немногих евреев, иммигрировавших в Святую Землю в девятнадцатом веке из Америки, моя мать родилась в Петах-Тикве в 1912 году, мой отец приехал в Яффо в 1920 году, два моих брата и я служили в Сайерет Маткал, в боях с которым Йони погиб, а я был ранен, и я, возможно, был первым и, возможно, единственным человеком в истории, дважды отказавшимся от американского гражданства. Впервые я отказался от него, когда поступил на службу в Армию обороны Израиля в 1967 году. Последующее решение Верховного суда США постановило, что американское гражданство не может быть аннулировано из-за призыва в иностранную армию. Таким образом, мое американское гражданство было восстановлено, но я снова вызвался отказаться от него накануне моего отъезда, чтобы служить израильским дипломатом в Вашингтоне. Тем не менее, израильская пресса поддержала мнение моих политических противников о том, что я «недостаточно израильтянин».

«Американская» утка наконец рухнула восемь лет спустя в инциденте, который произошел после того, как я был избран премьер-министром. Иерусалимское отделение газеты «Гаарец» опубликовало шокирующее разоблачение. Я был не просто американцем.

На самом деле я был агентом ЦРУ по имени Джон Салливан.

Это выросло из специального расследования моего «тайного прошлого», проведенного Лейбористской партией во время выборов. Найдя мой номер социального страхования в США, они обнаружили, что он принадлежит американцу по имени Джон Салливан. Поскольку его нигде не было, он, должно быть, был выдумкой ЦРУ, рассуждали они. Разоблачение было написано «известными редакторами и репортерами-расследователями» (израильские левые журналисты часто щедро хвалят друг друга). Избрал ли Израиль завод ЦРУ своим премьер-министром?

Политик-лейборист поднялся на трибуну Кнессета и задал мне вопрос: «Кто ты, Джон Салливан?»5

Фарс затянулся еще на несколько месяцев, пока предприимчивый израильский журналист, один из немногих, кто не принадлежал к левому хору, не разыскал Джона Салливана. Он был почтальоном на пенсии в Вермонте. Выяснилось, что по несчастному случаю, который случается редко, Администрация социального обеспечения США «припарковала» наши два имени под одним и тем же номером.

Излишне говорить, что израильская пресса почти не освещала это разоблачение. Моя карьера в ЦРУ закончилась внезапно и незаметно.

Всякая политика жестока; Израильская политика более жестока, чем большинство других. Это естественно. Ни один политик не должен быть свободен от проверки и критики, но то, что постепенно было направлено против меня, было систематической кампанией лжи. Тема атаки постоянно менялась. «Поверхностный» уступил место «американцу», который уступил место «агенту ЦРУ», который уступил место «лжецу».

Техника всегда была одна. Сначала взорвите статью в прессе сомнительным утверждением, а затем, когда обвинение будет опровергнуто, проигнорируйте факты. В конце концов что-то обязательно прилипнет.

Кампания «лжецов» имела две основополагающие вехи, которые использовались для укрепления достоверности многих меньших утверждений. Первый произошел сразу после фиаско Джона Салливана. В сентябре 1996 года, через три месяца после того, как я стал премьер-министром, я отдал приказ открыть выход в туннеле Стены Плача, чтобы облегчить передвижение туристов, посещающих это место.

Я сделал это только после того, как меня подбодрил глава Шин Бет (Агентство безопасности Израиля) Ами Аялон, который заверил меня, что никакого серьезного риска нет. События немедленно доказали, что он ошибался. Ясир Арафат ложно утверждал, что я рыл туннель, чтобы подорвать священную мечеть Аль-Акса, и призывал своих последователей «спасти» это святое место. Между его войсками и нашими солдатами вспыхнули ожесточенные бои, унесшие жизни с обеих сторон. После этой жестокой вспышки меня спросили, консультировался ли я с начальником Шин Бет, прежде чем открывать туннели. Я сказал, что да, и что Аялон подтолкнул меня к этому. Но затем Аялон, который позже стремился возглавить Лейбористскую партию, отрицал, что подстрекал меня к открытию туннеля.

У прессы был полевой день. Меня представили лжецом. Двадцать лет спустя в интервью в 2016 году Исраэль Хассон, который возглавлял Центральное командование ШАБАК, отвечавшее за Иерусалим во время инцидента с туннелем, сказал о своем бывшем начальнике: «Аялон не сказал правды об открытии туннеля. Он рекомендовал Нетаньяху открыть туннель»6.

Стенограммы разговора Аялона со мной за две недели до открытия, опубликованные за двадцать лет, подтверждают это.

«Нет проблем, — сказал Аялон. «Нам нужно спешить. Я давно говорю, что нам нужно сделать это [открытие]»7.

Еще одна выдуманная история о моем мнимом недоверии произошла в 2006 году после того, как я дал интервью газете «Едиот Ахронот». Я вспомнил, как прогуливался с мамой по улице Эйн-Геди и видел солдат, тренирующихся в лагере Алленби, военном объекте, оставленном нам уходящей британской армией.

Газета неточно процитировала меня, сказав, что я видел «британских» солдат в лагере Алленби, и, поскольку я родился после того, как они покинули страну, это явно было невозможно.

По моему настоянию газета позже опубликовала чрезвычайно краткую поправку, в которой были представлены факты: «Повторное изучение стенограммы интервью показывает, что Нетаньяху действительно говорил о «солдатах», прошедших обучение на британских объектах. Он не сказал «британские солдаты» или «британские полицейские». 8

У них все это время была запись интервью, но прошедшее время позволило распространить слух о том, что я «снова солгал».

Даже сегодня, спустя много времени после того, как факты стали известны, эти две затянувшиеся ложь обо мне предлагаются как «окончательное» доказательство того, что я не говорю правду.


КОГДА ПРИБЛИЗАЛОСЬ ГОЛОСОВАНИЕ за список Ликуда в Кнессете 1988 года, я встретился со всеми из 2500 членов ЦК Ликуда, с которыми смог встретиться. Именно они выберут список Кнессета на предстоящих выборах. Особое место в ЦК отводилось группе учредителей, старшим государственным деятелям партии, многие из которых были доблестными бойцами подполья «Иргун» и «Лехи». Все были последователями Бегина и Жаботинского. Один из их лидеров, Авраам Аппель, взял меня под свое крыло.

Мне очень понравилось встречаться с этими старожилами на их еженедельных пятничных встречах в «Кафе Авивит», кофейне на заправочной станции в Тель-Авиве. Это было чистое золото, почти полностью лишенное обычных интриг соперничества и ревности, которые обычно сопровождают политику.

Я обратился и к другим группам. Они тоже ценили мою службу в Организации Объединенных Наций, но многие из их членов были глубоко замешаны во внутренних битвах «Ликуда». Затем партия разделилась на политические лагеря: лагерь Шамира-Аренса, лагерь Давида Леви, лагерь Ариэля Шарона и лагерь Моше Кацава. Все хотели возглавить партию.

Хотя я принадлежал к господствующему лагерю Шамира-Аренса, я поддерживал теплые отношения с Шароном, Леви, Кацав и их сторонниками. Баллотируясь в Кнессет в возрасте тридцати восьми лет, я вспомнил принцип победы, который открыл для себя, когда баллотировался на пост президента класса в возрасте двенадцати лет: быть добрым ко всем. Я собрал преданную группу активистов «Ликуда» со всей страны, которые вызвались помочь мне избраться. Помог и тот факт, что Основатели яростно поддерживали меня. Хотя их тоже отождествляли с блоком Шамир-Аренс, их очень уважали за искреннюю приверженность идеалам партии.

Голосование за список Ликуда в Кнессете состоялось в июне 1988 года в загородном клубе Герцлии. Я агитировал до последней минуты, часто меняя рубашки в палящую жару. Члены ЦК ранжировали 104 кандидата, претендующих на места в Кнессет, от одного до пятидесяти. Не все пятьдесят в конечном итоге попадут в Кнессет: если «Ликуд» получит сорок мест на всеобщих выборах (из 120 мест в Кнессете), например, первые сорок в списке попадут в Кнессет, и если выборы результат был ниже, точка отсечки сместилась бы соответственно. Ожидалось, что «Ликуд» получит тридцать пять мест.

Я финишировал первым, Моше Кацав - вторым, а Бенни Бегин, сын бывшего премьер-министра, - третьим. Учитывая острую конкуренцию между ними, Аренс, Леви и Шэрон оказались ниже.

Однако это был только первый тур — «конкурс красоты». Второй и более решающий тур голосования состоится через неделю, и снова проголосуют те же члены ЦК. На этот раз кандидаты, вошедшие в первую сорокку в первом туре, должны были представить свою кандидатуру на конкретное место в списке.

Пренебрегая советами более опытных политических сторонников, я нацелился на пятое место в списке «Ликуда» из ожидаемого списка из тридцати пяти, после Аренса, Шарона, Леви и Кацава, но раньше других высокопоставленных членов «Ликуда». Стратегия голосования для этого второго рейтинга была настолько сложной, что почти требовала знания теории игр. Я избавлю читателя от загадочных подробностей. Достаточно сказать, что я с небольшим перевесом в шесть голосов занял пятое место, но значительно опередил молодых принцев, претендующих на будущее лидерство в партии.

Несомненно, подстрекаемый князьями, которые рассматривали меня как человека, пытающегося обойти их в борьбе за места в кабинете министров, Шамир тут же объявил, что, несмотря на наше высокое положение, мы с Бегином не будем занимать посты главных министров, если он сформирует следующее правительство. мы могли бы быть депутатами. Оглядываясь назад, я могу оценить его чувствительность к тому, как я нарушаю традиционную иерархию партии.

Ликуд получил наибольшее количество мест среди всех партий на всеобщих выборах в Кнессет в 1988 году, что позволило Шамиру сформировать правительство с другими правыми партиями. Аренс был назначен министром иностранных дел. Он попросил меня присоединиться к нему в качестве заместителя министра. Я с радостью согласился работать со своим старым боссом из Вашингтона. Теперь я снова был в полуразрушенных лачугах министерства иностранных дел, подрабатывая у Аренса и играя на политических полях «Ликуда».


КАК Я УЗНАЛ на собственном опыте в течение следующих четырех лет, быть заместителем министра никогда не бывает легкой работой. В политической системе Израиля главные министры по закону обязаны лично подписывать почти все, что делают их заместители, и почти все заместители министров жалуются на отсутствие четких обязанностей и инструкций. Тем не менее, я нашел способы заполнить свое время. Вот один из примеров моего расписания в сентябре 1990 года:

Обед в Лондоне (с заместителем министра иностранных дел Великобритании)

Ужин в Париже (с заместителем министра иностранных дел Франции)

Завтрак в Бостоне (в Массачусетском технологическом институте)

Обед в Нью-Йорке (с еврейскими организациями)

И это было в сорок восемь часов!

Очевидно, заместители министров, с которыми я встречался, были в таком же затруднительном положении, потому что все они охотно соглашались встретиться со мной.

Так что, по большей части, мое время на посту заместителя министра иностранных дел было ничем не примечательным, «должен пройти» обряд посвящения на будущую министерскую должность.

Однако произошли два примечательных события: одно во время войны в Персидском заливе, другое во время Мадридской мирной конференции.

В августе 1990 года президент Ирака Саддам Хусейн вторгся в Кувейт. Когда США направили свои силы, чтобы изгнать его, Саддам выпустил по Израилю сорок одну ракету. Опасаясь химической атаки, правительство приказало израильтянам оставаться в комнатах, запечатанных пластиковыми листами, и носить противогазы.

Во время войны я десятки раз появлялся на американских и западных телеканалах. В одном из таких случаев сработала сирена, предупреждающая нас о том, что нужно идти в убежище. Вместо того, чтобы останавливать интервью, я предложил репортеру CNN продолжить его в противогазах.

«Это самый дерзкий способ провести интервью», — сказал я9.

Этот необычный телевизионный момент привлек большое международное внимание, как и другое интервью CNN, в котором я показал большую карту Ближнего Востока. Я «прошёлся» по арабским странам от Марокко до Индийского океана с раскрытыми ладонями. Затем я накрыл Израиль большим пальцем10.

Для многих, привыкших видеть только карту Израиля на полном экране, великого израильского Голиафа, «угнетающего» маленького палестинского Давида, эта демонстрация стала шоком. Именно Израиль был Давидом. Это был лучший способ, который я мог придумать, чтобы показать, что арабский мир в сотни раз больше Израиля.

Эти интервью, возможно, видели некоторые неожиданные зрители. Во время визита в Японию в том же году правительство Японии спросило певца Перри Комо, как улучшить имидж Японии в Соединенных Штатах. Он предложил воспользоваться моими услугами.11

Перед войной в Персидском заливе, когда американские и коалиционные силы готовились выбить войска Саддама из Кувейта, Аренс вновь занял пост министра обороны, а Дэвид Леви занял пост министра иностранных дел. Теперь Аренс призвал Шамира направить наши войска в Ирак, чтобы уничтожить ракетные установки Саддама, которые запускали ракеты «Скад» по Израилю. Как мы могли сидеть сложа руки, когда Саддам бомбил наши города?

Шамир сопротивлялся. Он решил прислушаться к просьбе американцев прекратить наш огонь, потому что американцы уже были заняты. Они были обеспокоены тем, что израильская атака может разрушить созданную ими международную коалицию. Я полагал, что этот страх был преувеличен, и я думал, что если мы не ответим на ракетные обстрелы, то ослабим нашу способность сдерживания будущих атак. Несмотря на это, в конце концов я пришел к выводу, что Шамир сделал правильный выбор.

В отличие от того, что позже произошло с ядерной программой Ирана, США в данном случае не сидели в стороне в надежде, что дипломатия или добрая воля каким-то образом остановят Саддама. Он вторгся в Ирак в январе 1991 года и систематически уничтожал иракские вооруженные силы. Я был уверен, что они скоро нейтрализуют иракские элементы в западном Ираке, которые запускали ракеты по Израилю.

Не то чтобы Израиль не был готов к бою. Мы были более чем готовы внести свою лепту. Но зачем посылать наши силы, когда другие хотят и могут выполнить эту работу в соответствии со своими национальными интересами, особенно когда они просят нас не присоединяться к этим усилиям?


С ПОБЕЖДЕНИЕМ САДДАМА и ощущением силы США благодаря тому, что они считали своим новообретенным престижем и силой на Ближнем Востоке, американский дипломатический корпус был настроен на то, чтобы свести Израиль, Сирию, Иорданию и палестинцев за стол переговоров. США стремились создать Новый Ближний Восток путем разрешения израильско-палестинского конфликта, а также урегулирования нашего конфликта с Сирией.

Поскольку Израиль отказывался от прямых переговоров с ООП до тех пор, пока выступал за уничтожение Израиля, авторы Мадридской конференции придумали окольную формулу, по которой палестинцы, не являвшиеся официальными членами ООП, должны были быть включены в совместную иорданско-палестинскую делегацию (хотя все знали, что ООП руководила этой делегацией). Шамир попросил меня присоединиться к израильской делегации в качестве координатора нашей работы по связям с общественностью на конференции. Хотя формально я работал заместителем министра иностранных дел Дэвида Леви, в основном я подчинялся непосредственно Шамиру. Леви, чувствуя себя отстраненным от Шамира, не поехал в Мадрид.

Как любят говорить дипломаты, когда им нечего сказать, значение Мадридской конференции заключалось в том, что она была созвана. Если кто-то ожидал, что сидение за общим столом на глазах у всего мира смягчит ход событий, то вскоре оказался неправ. Как и положено, все играли на галерею, свою галерею. Речи были в основном деревянными и плоскими. Конференция завершилась решением продолжить двусторонние переговоры между делегациями в Вашингтоне, в некоторых из которых я позднее участвовал. Они тоже не очень далеко продвинулись.

Во время Мадридской конференции я сидел с бесстрастным лицом в ряду позади израильской делегации, а по конференц-залу пронесся град жаргона. В антракте премьер-министр Шамир подошел ко мне сзади и положил руку мне на плечо. Фотография этого произвела еще одну политическую глубинную бомбу. Опубликованная в израильской прессе, эта картина была широко истолкована знатоками как верный признак того, что Шамир выбрал меня в качестве своего преемника. На самом деле он ничего подобного не делал.

В Мадриде пресс-секретарь Палестины Ханан Ашрави и я также устраивали бесконечные выступления на телевидении, которые транслировались по всему миру. Она была достойным соперником.

Тридцать лет спустя она подала в отставку со своего поста в Палестинской автономии, объяснив это тем, что «это не вопрос мира. Это вопрос демократизации. Это вопрос хорошего управления». Жалуясь на то, что в Палестине не было выборов более пятнадцати лет, она поклялась: «Я больше не буду в них участвовать»12. желание продвигать мир, в отличие от Израиля, представленного мной, который препятствовал миру.

Выйдя из этих предсказуемых телевизионных рыцарских матчей, я подумал, что могу сделать что-то другое. Я организовал израильскую пресс-конференцию для всех арабских журналистов, освещавших конференцию. Это было совершенно нетрадиционно в то время. Пришло большинство журналистов, и я позволил им засыпать меня вопросами. Одно за другим они нивелировали обычные поношения, и одно за другим я отбивал их фактическими контраргументами. Но я пытался сделать это не боевым способом.

Встретив нескольких арабских дипломатов в Организации Объединенных Наций, я был потрясен, обнаружив простую истину: они не знали даже самых элементарных фактов об истории нашего конфликта или нашей исторической привязанности к оспариваемой земле. На протяжении десятилетий они впитывали ложь арабской пропаганды и верили, что это правда.

Тот факт, что эта пропаганда принималась за правду, обычно объяснялся американскими дипломатами как вытекающий из разных нарративов, еще один жаргон, используемый для обозначения того, что аргументы каждой стороны относительны и не поддаются объективному изучению фактов.

Конкурирующие «нарративы» также широко представлены в Кнессете. Во время ночных дебатов в 2013 году член арабского Кнессета спорил с членом Ликуда о том, кто предшествовал кому на территории нынешнего Израиля. Исторические факты установить не так уж сложно, поскольку евреи появились на территории, ставшей Землей Израиля, примерно 3500 лет назад, а арабское завоевание этой земли произошло две тысячи лет спустя, в седьмом веке нашей эры.

Арабский депутат Кнессета резюмировал свою речь резкой обоюдоострой фразой: «Мы были здесь до вас, и мы будем здесь после вас».

В два часа ночи мне было достаточно. Я попросил воспользоваться прерогативой премьер-министра и произнес свою самую короткую речь в Кнессете:

«Тому члену Кнессета, который только что говорил, я говорю следующее: первое, о чем вы сказали, не произошло, а второе никогда не произойдет». 13

Дом разразился смехом.


Я мог бы напомнить члену Кнессета-арабу и другие исторические факты, когда-то известные многим школьникам, но с тех пор забытые или искаженные антиизраильской пропагандой.

История еврейского народа насчитывает почти четыре тысячелетия. Первая тысяча лет или около того описана в Библии и подтверждена археологией и историческими записями других современных народов.

По прошествии столетий туман времени и мифы постепенно рассеиваются, и разворачивающиеся события приобретают острый исторический фокус.

Читая Библию со второго класса, я легко мог представить Авраама и Сарру в их долгом путешествии из Ура Халдейского в землю Ханаанскую почти четыре тысячи лет назад. Авраам представляет единого Бога, невидимого, но присутствующего повсюду. Он покупает погребальную пещеру в Хевроне и завещает новую землю своему потомству.

Потомки внука Авраама Иакова веками находятся в рабстве в Египте, пока Моисей не выводит их из рабства. Он ведет их сорок лет по пустыне в Землю Обетованную, давая Детям Израиля Десять Заповедей и моральный кодекс, которые изменят мир.

Неукротимый Иисус Навин завоевывает землю, коварный Давид основывает свое царство в Иерусалиме, а мудрый Соломон строит там свой Храм, только для того, чтобы его сыновья разделили царство на две части.

Северное царство, Израиль, разрушено, десять его колен потеряны для истории. Южное царство, Иудея, завоевано, а Храм Соломона разрушен вавилонянами, у рек которых изгнанные иудеи плачут, вспоминая Сион. Они радуются, когда в 537 г. до н. э. их восстанавливает на родине Кир Персидский, который позволяет им восстановить разрушенный Храм.

Персидских правителей сменяет Александр Македонский, один из наследников которого стремится искоренить еврейскую религию. Это вызывает восстание под предводительством храбрых Маккавеев, и созданное ими независимое еврейское государство просуществует восемьдесят лет.

Его настигает восходящая власть Рима, который первоначально правил через доверенных лиц, самым известным из которых является Ирод Великий. Ирод перестраивает Иерусалимский храм как одно из величайших чудес древнего мира.

В его оживленном дворе еврейский раввин из Галилеи, Иисус из Назарета, переворачивает столы менял, запуская цепь событий, кульминацией которых является его окончательное распятие и начало иудео-христианской традиции.

Когда евреи восстают против римского правления, Рим разрушает Иерусалим и храм Ирода в 70 г. н.э. Масада, последний оплот повстанцев, падает три года спустя. Несмотря на опустошение, шестьдесят два года спустя евреи снова восстали под предводительством бесстрашного Бар-Кохбы, но были подавлены еще более жестоко. Римский император Адриан запрещает евреям въезд в Иерусалим и переименовывает страну в Палестину в честь давно исчезнувших греческих филистимлян.

В отличие от них, евреи не исчезают. Под властью римлян они процветали на прибрежной равнине и в Галилее в таких городах, как Явне, Бней-Брак, Цфат, Тверия и Ципори. Лишенные центрального храма, они строят сотни небольших храмов, называемых синагогами. Они общаются с крупными еврейскими учебными центрами в Вавилоне, Йемене и других странах, которые вскоре распространились по восточному Средиземноморью и другим частям мира.

Вопреки распространенному мнению, что римляне положили конец еврейскому присутствию на Земле Израиля, страна остается преимущественно еврейской. В 212 году римский император Каракалла дарует евреям римское гражданство, потому что они считаются «народом со своей страной»14.

Евреи Палестины получили значительную автономию от Рима, а затем от его преемника, Византии. В течение следующих трех столетий в Земле Израиля великие раввины составляют Мишну, Гемару и Иерусалимский Талмуд, толкования Торы, которые определяют социальное поведение и религиозное поклонение. Несмотря на столетия римского и византийского господства, евреи продолжают стремиться к независимости, снова безуспешно восставая против Рима в 351 году.

Невероятно, но в 614 году евреи Израиля все еще борются за свою свободу. Они собирают армию, которая вместе с персами захватывает Иерусалим и вытесняет византийцев из Палестины. Только при осаде Тира евреи выставили более двадцати тысяч бойцов15.

Но в 636 году происходит исторический перелом, который трагически сказывается на пребывании еврейского народа на своей родине. Арабы ворвались в земли с Аравийского полуострова, предварительно уничтожив там еврейские общины. Византийское правление было суровым для евреев, но именно при арабах они окончательно превратились в ничтожное меньшинство.

Хотя небольшое количество евреев продолжает жить на Земле Израиля на протяжении столетий, именно в течение первых двух столетий арабского правления еврейский народ перестает быть национальной силой, имеющей какое-либо значение на своей собственной земле.

Еврейская эмиграция из Земли Израиля вызвана несколькими факторами, включая экономическую привлекательность еврейских общин в восточном Средиземноморье. Но его окончательно завершает еще одно явление, никогда ранее не случавшееся в еврейской истории. В отличие от предыдущих завоевателей, арабы хлынули непрерывным потоком колонистов, часто военных батальонов и членов их семей, чтобы арабизировать землю. Экспроприировав еврейскую собственность, дома и рабочую силу, арабам в течение следующих двух столетий удалось добиться того, чего не удавалось могуществу Рима: окончательного изгнания еврейского земледельца с его земли16.

Таким образом, не евреи узурпируют землю у арабов, а арабы узурпируют землю у евреев.

Антиизраильская пропаганда изображает это наоборот. Истина проста:

Евреи — коренные аборигены, арабы — колонизаторы.

Арабское колониальное правление оставляет страну в руинах. В течение следующей тысячи лет арабских правителей сменяют крестоносцы, которых, в свою очередь, вытесняют мусульмане во главе с Саладином. Их вытесняют мамлюки, которых выгоняют османы, пока четыре века спустя они тоже не будут изгнаны британцами во время Первой мировой войны.

На протяжении этих долгих столетий ни один народ не претендовал на эту землю как на свою особую родину, кроме евреев. В одиночку они лелеют Иерусалим как свою вечную столицу, провозглашая каждый еврейский Новый год «следующий год в Иерусалиме». Рассеянные веками, терпя неслыханные гонения в своем безродном пребывании среди народов, евреи никогда не теряют надежды вернуться в Землю Обетованную. Отдельные евреи продолжают возвращаться на протяжении веков, присоединяясь к крошечным еврейским общинам, которые никогда не исчезали.

Но земля бесплодна, малонаселенна и неосвоена. Посетив Святую Землю в 1867 году, Марк Твен вторит многим современным путешественникам, когда говорит: «Здесь царит запустение, которое даже воображение не может украсить помпезностью жизни и действия… пустынная и некрасивая земля безнадежна, тосклива и разбита горем».

Столетие спустя арабская пропаганда изображает вещи по-другому. Он описывает Палестину девятнадцатого века как пышную землю, изобилующую процветающим арабским населением.

«Еврейское вторжение началось в 1881 году, — говорит Арафат в печально известной речи в ООН в 1974 году. — Тогда Палестина была зеленой территорией».18

Это не так.

Посетив Святую Землю в 1881 году, знаменитый британский посетитель Артур Пенрин Стэнли подтверждает наблюдение Твена четырнадцатью годами ранее: «Вряд ли будет преувеличением сказать, что в Иудее на мили и мили не было признаков жизни или жилья».

Во второй половине девятнадцатого века еврейская иммиграция возвращает к жизни залежь. Евреи строят фермы, сажают апельсиновые рощи, возводят фабрики. Это вызывает иммиграцию арабов из соседних стран, которые присоединяются к коренному арабскому населению. С 1860 года большинство жителей Иерусалима составляют евреи.

Тем не менее, на рубеже двадцатого века общая численность населения Святой Земли не превышает четырехсот тысяч, что составляет менее 4 процентов от нынешнего населения. Как заметил в 1898 году приехавший с визитом немецкий кайзер, «здесь найдется место для всех»20.

С появлением сионизма, еврейского национального движения, раздается призыв к созданию полноценного современного еврейского государства на исконной родине евреев. Этот призыв приобретает дополнительный моральный вес после того, как евреи помогли британцам изгнать османов в 1917 году, что отражено в Декларации Бальфура, в которой говорится, что Великобритания поддерживает «создание в Палестине национального очага для еврейского народа».

Под давлением арабов в период между двумя мировыми войнами британцы отказываются от своего обещания и блокируют землю обетованную для еврейской эмиграции, запирая миллионы евреев в Европе, обреченных на гибель во время Холокоста.

В 1947 году ООН принимает решение о разделе земли на еврейское государство и арабское государство. Евреи соглашаются, арабы отказываются. Пять арабских армий отправились уничтожать только что провозглашенное еврейское государство. Превзойденные численностью, вооружением и огромными жертвами евреи побеждают. Еврейское государство Израиль восстанавливается на исконной родине евреев.

Не сумев раз за разом уничтожить его, враги Израиля теперь стремятся делегитимировать его существование возмутительной попыткой стереть историю с лица земли. Нет, арабов здесь не было до нас. Нет, филистимляне не были палестинцами. Нет, римляне не положили конец еврейскому присутствию на Святой Земле. Арабы завоевали землю и внесли большой вклад в лишение евреев собственности после тысяч лет еврейского проживания.

Теперь с беспримерной наглостью антиизраильские пропагандисты заявляют, что единственный народ, который цеплялся за эту землю более трех тысяч лет, не имеет права жить там в своем суверенном государстве. Поэтому в 2 часа ночи в Кнессете я просто сказал: «Хватит».


НЕЗАВИСИМО ОТ ПРАВДЫ ДРЕВНЕЙ И НОВОЙ ИСТОРИИ, откровенные искажения продолжали изобиловать как в арабском мире, так и на Западе.

В инверсии реальности евреев обвиняли в нападении на арабов, тогда как происходило обратное. На Мадридской мирной конференции я столкнулся с журналистами, которые, по сути, были сверхраспространителями этих мифов.

Говоря с ними, я вспомнил урок рогаликов из моего первого выступления. Хотя я отвечал на все обвинения, моей настоящей целью было завоевать уважение арабских журналистов и посеять сомнения в их демонической характеристике Израиля. Я ответил на каждый из их вопросов лично и так уважительно, как только мог. Я старался не прибегать к избитым формулировкам и время от времени удивлял их новой информацией.

Я рассказываю это не потому, что в тот день земля тряслась. Это не так. Но кое-где появилась небольшая трещинка. Спустя годы, во время событий, которые привели к Авраамовым соглашениям, один из моих собеседников-арабов заметил, что он хорошо запомнил эту пресс-конференцию в Мадриде.

Хотя конференция мало что дала, моя работа в Мадриде была хорошо принята в Израиле. Пресса освещала большую часть этого. Когда Шамир и другие министры высоко оценили мою деятельность на заседании правительства, я понял, что не смогу долго оставаться в МИД при Дэвиде Леви. Схема была явно неустойчивой. С помощью Аренса меня перевели на должность заместителя министра в канцелярию премьер-министра, чтобы избежать политических трений.


Хотя мое время в качестве заместителя министра иностранных дел не было примечательным, если не считать войны в Персидском заливе и Мадридской мирной конференции, были и другие памятные эпизоды. На конференции Организации Объединенных Наций в Женеве, Швейцария, я оценил Ясира Арафата и развенчал его заговорщическую ложь.

Один из основателей ООП Арафат, который на самом деле родился в Каире, приобрел известность благодаря своему унизительному отказу признать существование Израиля. Он руководил борьбой против Израиля с соседними государствами и был изгнан сначала из Иордании в 1970 году, а затем из Ливана в 1982 году. Организация Объединенных Наций от прославления его. Он якобы был вырезан из героического антиколониального полотна, а на самом деле он навязал своему народу темную и отсталую тиранию в своем стремлении истребить еврейское государство.

Великий шоумен и отъявленный лжец, Арафат не пытался скрыть свою воинственность. Стоя на трибуне ООН, он был одет в военную форму и размахивал пистолетом, извергая антисемитский яд.

В Женеве Арафат показал недавно отчеканенную израильскую памятную монету, на которой, по его словам, была изображена «секретная карта», раскрывающая истинные «планы экспансии» Израиля, которые включали аннексию Турции, Ирака и значительной части Ближнего Востока. На следующий день я возразил, что «секретная карта», представленная Арафатом, была очертанием фрагмента глиняной посуды, которую мы недавно раскопали. Ей было несколько тысяч лет, и это была не карта, а часть археологической реликвии.

Так много для этого fib.22

Был также один опыт, который я пережил в первые годы работы заместителем министра иностранных дел, и это меня глубоко тронуло. В 1989 году я попросился в Энтеббе. Поскольку в то время у нас не было официальных дипломатических отношений с Угандой, визит организовал Моссад. Я попросил свою двенадцатилетнюю дочь Ноа и Иддо присоединиться ко мне.

Когда мы летели из Найроби в Энтеббе, наше волнение и трепет росли. Волнение, потому что мы с Иддо годами изучали план аэродрома и знали его наизусть. Тревога, потому что мы, наконец, посетим место, где мы потеряли нашего брата. Пролетая над аэродромом в Энтеббе, мы смогли четко определить взлетно-посадочную полосу, Новый Терминал и Старый Терминал, где упал Йони.

Когда мы высадились рядом с Новым терминалом, нас встретил угандийский солдат, который держал лист бумаги, на котором было написано от руки одно слово: «Йони».

Мы попросили отвезти нас к Старому Терминалу. Водитель совершенно не знал, как туда добраться. Мы направили его через соединение между двумя взлетно-посадочными полосами. Проходя мимо Нового терминала аэропорта, мы увидели наружную лестницу.

«Здесь был ранен Сурин», — отметили мы. Необычайно храбрый Сурин, человек вдохновляющего мужества и благородства, стал другом на всю жизнь и регулярно приходил почтить память Йони на его могиле.

Когда мы подошли к Старому Терминалу, я был удивлен размерами диспетчерской вышки. Вблизи он был намного больше и властнее, чем на фотографиях. Он все еще был изрешечен пулями после последней битвы Йони.

Иддо и я повторили шаги Йони. Вот где он и его люди застрелили охранника, вот где сила остановилась, вот где Йони вывел их из этого угла и спас положение, и вот где Йони пал. Мы долго молчали на этом месте.

С тех пор я посетил Энтеббе еще дважды. Мой второй визит состоялся в 2001 году, когда президент Йовери Мусевени пригласил мою жену Сару, меня и наших сыновей Яира и Авнера на церемонию, посвященную двадцать пятой годовщине спасения. Иддо не смог приехать, но к нам присоединились его жена Дафна и сын Йоав.

Угандийские войска провели трогательную церемонию в честь павших товарищей. Металлическая табличка также была прикреплена к диспетчерской вышке в память о спасении. В нем перечислены имена израильтян, погибших в ходе рейда.

После церемонии я сказал президенту Мусевени, насколько это было необычно. В конце концов, сила Йони была иностранными солдатами, которые напали на Уганду и убили угандийских солдат.

— Бенджамин, — сказал он, — ты должен понять. Рейд на Энтеббе стал ударом не только по международному терроризму. Это был удар и для Амина. Это был первый раз, когда его образ был разрушен. Он убил сотни тысяч наших людей. Мы дрались с ним и прятались в джунглях. Когда мы услышали об этом рейде, мы впервые поняли, что можем победить его».

Мои родители никогда не сопровождали меня во время моих поездок в Энтеббе. Я не жалею об этом и понимаю их решение. Сколько боли они вынесли бы?

После того, как я занялся политикой, я старался как можно чаще навещать их в нашем семейном доме на улице Хапортзим. Моя мать была активной женщиной до конца своих дней, занималась домом, встречалась с друзьями и семьей, помогала отцу в его научной работе. Иногда она делала перерыв и садилась на большой диван в гостиной с видом на прихожую. У нее был бы далекий взгляд в ее глазах.

— Имма, о чем ты думаешь? — спросил я ее однажды.

«Я думаю о своем Йони'ле», — ответила она, используя уменьшительную форму имени Йони, которым она называла его в детстве.

Она сделала паузу, а затем добавила: «У меня только хорошие воспоминания».


К ПРИБЛИЖЕНИЮ 1992 ГОДА партия «Ликуд» казалась непобедимой, и казалось, что ей суждено победить на следующих выборах в Израиле. Но, как и погода, политическая судьба может быстро меняться.

Произошли три вещи, которые сорвали ожидаемый результат. Первой была повсеместная борьба между соперничающими фракциями «Ликуда». Вторым был инцидент с поножовщиной, когда палестинский террорист убил молодую израильтянку на побережье Бат-Яма, недалеко от Тель-Авива. Третьим было появление сильного лидера лейбористов Ицхака Рабина.

Перес снял свою кандидатуру на пост премьер-министра, уступив место более популярному Рабину, своему заклятому сопернику в Лейбористской партии. Таким образом, в то время как Ликуд раскололся, лейбористы демонстрировали видимость единства. Рабин пообещал, что не поведет страну влево и сокрушит «волну терроризма, захлестнувшую страну»23. Ничто из этого не подтвердилось в последующие годы.

Наши предупреждения о том, что программа лейбористов, даже при уважаемом Рабине, вызовет настоящие волны террора, были насмешливо отвергнуты лейбористскими политиками и большей частью поддерживавшей их прессы. «Ликуд» устал и коррумпирован, говорили они, и он должен освободить место для новой крови.

Кампания лейбористов включала в себя успешный лозунг «Долой коррупцию!» Несмотря на то, что Шамир был настолько прямолинеен, насколько это вообще возможно, из-за постоянного повторения эта ложная характеристика коррупции прижилась. Годы спустя мне снова пришлось столкнуться с силой ложных характеристик.

По мере приближения предвыборной кампании я столкнулся с очередной кадровой дилеммой. Я пришел к выводу, что политическая система Израиля нефункциональна, особенно в том, что касается экономики. Это не позволило бы даже настроенному на реформы премьер-министру провести необходимые рыночные улучшения, поскольку различные заинтересованные группы всегда могли собрать несколько членов Кнессета, чтобы свергнуть такого премьер-министра в любое время. Я считал, что решение состоит в том, чтобы граждане Израиля напрямую избирали премьер-министра и освобождали его от риска вотума недоверия в Кнессете.

Рабин разделял эту точку зрения. Я встречался с ним несколько раз, чтобы продвигать законопроект о прямых выборах, который будет отложен на будущее. Девять других членов «Ликуда» заявили, что присоединятся. Но тут мы попали в ловушку. Шамир и все высокопоставленные члены «Ликуда» были против прямых выборов премьер-министра, вероятно, опасаясь популярности Рабина. Другие члены Кнессета опасались, что реформа лишит их права свергнуть премьер-министра.

Всемогущий ЦК «Ликуда» собрался за несколько недель до запланированного голосования по законопроекту. Они предупредили, что любой депутат Кнессета, проголосовавший за законопроект, будет вычеркнут из списка «Ликуда». Девятка быстро испарилась.

Все взгляды были прикованы ко мне.

Я искренне верил, что без этой политической реформы экономика Израиля будет страдать от стагнации на десятилетия. Депутаты Кнессета от лейбористской партии дразнили меня, говоря, что они съедят свои шляпы, если я проголосую за законопроект. Но я сделал. Что еще хуже, мой голос был решающим. Это был один из немногих случаев, когда я голосовал против своей партии. В парламентской системе с узким большинством это крайний поступок.

Моя политическая жизнь была поставлена на кон. У меня было три недели, чтобы сохранить его до того, как Центральный комитет проголосовал за список Кнессета. Я выбрал простую сортировку: сконцентрироваться на неопределившихся. Оставалось около тысячи человек, которых нужно было увидеть и охватить за двадцать дней. Я встречал столько, сколько мог, индивидуально и в группах. Когда подсчитали голоса, я оказался вторым после Моше Кацава. Я более чем выжил.


ОДНАКО, В то время как у меня все было хорошо, моя вечеринка была плохой. Мы проиграли выборы 1992 года с громким поражением. Рабин быстро сформировал правительство под руководством лейбористов. Мои коллеги-члены Кнессета и министры из Ликуда были подавлены. Я был меньше. Поражение на выборах, личное или коллективное, тяжело, но не так уж тяжело. Помогает, если вы помните, что несколько раз избегали смерти и сталкивались с неизмеримо большими личными трагедиями.

Я ожидал, что Аренс объявит, что будет конкурировать с Рабином за лидерство в стране и баллотироваться на пост премьер-министра от Ликуда на следующих выборах. Естественно, я намеревался всецело поддержать его. Но Аренс нас удивил. Он объявил, что уходит из Кнессета. Шамир также подал в отставку.

Только после того, как стало ясно, что ни Шамир, ни Аренс больше не будут руководить партией, я бросил свою шляпу на ринг. В 1993 году я объявил, что буду баллотироваться на пост лидера партии и главы оппозиции. Если бы я выиграл, я бы встретился с Рабином на выборах 1996 года в качестве кандидата от «Ликуда» на пост премьер-министра.


23

НАТАН

Только оглядываясь назад, я могу понять, что мое вступление в политическую жизнь во многом было предопределено наследием, которое я унаследовал от своего деда по отцовской линии, раввина Натана Милейковского, который сменил имя на Нетаньяху после прибытия на Святую Землю.

Натан родился в селе Крево в Белоруссии в 1879 году, моя бабушка Сара в деревне Шадова в соседней Литве в 1885 году. Еврейская община в Вильнюсе, столице Литвы, была известна как Иерусалим д'Лита, чтобы подчеркнуть ее концентрацию выдающихся раввинов, ученых и интеллектуалов. Позже он был почти полностью разрушен фашистами. Моя семья избежала этой участи благодаря решению моего дедушки Натана.

Сын фермера, он с детства отличался не по годам развитыми способностями. Отправленный в возрасте десяти лет в иешиву, а в восемнадцать — в знаменитую иешиву Воложина, среди выпускников которой был великий поэт Бялик, он стал одним из первых последователей сионизма. В двадцать лет он начал произносить страстные речи перед еврейскими общинами по всей Европе, призывая евреев собрать свои вещи и отправиться на родину своих предков, в Землю Израиля.

Влияние Натана было настолько велико, что он стал одним из самых востребованных ораторов в еврейском мире, распространяя послание сионизма в сотнях еврейских общин в Польше, Восточной Европе, Великобритании и США. Он даже добрался до Сибири.

Когда он преждевременно умер от тифа в 1935 году в возрасте пятидесяти пяти лет, газета «Гаарец» опубликовала восторженный некролог под названием «Мечтатель и боец». Он включал описание американского еврейского журналиста Б. Гитлина, который сопровождал Натана в его выступлениях в Польше.

«Невозможно представить силу его влияния, — писал Гитлин. «Было трудно найти достаточно большой зал, чтобы вместить огромные толпы людей, пришедших послушать его выступление. Люди ломали двери и окна и дрались с привратниками, чтобы услышать знаменитого оратора. В конце концов, чтобы остановить эти вспышки, необходимо было прекратить эти собрания»1.

Haaretz отмечает, что эти выступления часто были приправлены приключениями:

В одном из собраний кто-то наставил на него винтовку. Толпа пришла в бешенство. Он успокоил их и спокойно продолжил свою речь. Затем Натана арестовали. В Галиции его обвинили в разжигании мятежа против правительства, и он пересек границу в зимней повозке во время ночной грозы. Он работал в самых опасных условиях, но когда он покинул Польшу 12 лет спустя в 1920 году, он знал, что сионизм в Польше был внедрен в сердца еврейских масс и что он сыграл большую роль в достижении этого. Его имя было известно в самых дальних уголках польского еврейства.

«Гаарец» приводит аналогичную восторженную реакцию американской еврейской аудитории во время выступлений Натана в Соединенных Штатах в 1920-х и начале 30-х годов, когда «он произнес 700 речей за 270 дней» от имени сионизма3 перед десятками, а возможно, и сотнями тысяч людей. Вплоть до конца 1960-х годов ко мне все еще обращались люди, которые, узнав, что я внук Натана, говорили мне, что иммигрировали в Израиль после того, как услышали, как говорит мой дедушка.

Страсть Натана к сионизму пробудил современный Моисей нашего народа Теодор Герцль. Императив национального спасения евреев дошел до Натана в 1905 году в результате инцидента, который едва не стоил ему жизни. Стоя на вокзале в городе Гомеле в Беларуси со своим младшим братом Иегудой, банда антисемитских хулиганов легко опознала их по одежде как евреев.

«Жиды!» они взревели и побежали к ним.

«Беги, Иегуда, беги!» Натан заплакал.

Стремясь спасти своего младшего брата, дав ему время на побег, он столкнулся с натиском хулиганов. Они избили его металлическими прутьями и бросили умирать. Позже он описал свои мысли, когда лежал в снегу и грязи у железнодорожных путей, прежде чем потерять сознание: «Какой позор! Это то, что стало с потомками Маккавеев? Если я выживу, я возьму свою семью и отправлюсь в Землю Израиля, где мы восстановим нашу жизнь как свободная и гордая нация».

На это у него ушло бы пятнадцать лет. Тем временем он выступал с речами от имени сионизма по всему миру и занял пост директора иудаики в престижной еврейской гимназии (средней школе) в Варшаве, Польша. Там в 1910 году родился его старший сын Бенцион, мой отец. За ним последовали еще восемь братьев и сестер, семь братьев и одна сестра.

Моя бабушка спокойно восприняла как раннее отсутствие детей, так и более позднее обилие потомства. Она была очень умной и набожной женщиной, которая каждый день читала Библию. В последние годы она жила в семье своей единственной дочери, моей тети Мири. На больших семейных собраниях вокруг нее собирались мои многочисленные двоюродные братья и сестры, ее обожающие внуки.

«Ешьте, дети едят», — подбадривала она нас.

— А как же ты, бабушка? мы спросили бы.

«Не беспокойтесь обо мне, дети, — неизменно отвечала она. «Я ел в детстве».

Когда она умерла в 1970 году, я был убит горем из-за того, что не смог присутствовать на ее похоронах, потому что был занят миссией Отряда. Она была похоронена рядом с Натаном на древнем кладбище на склонах Елеонской горы, с видом на Храмовую гору в Иерусалиме. Йони и Иддо приехали из армии и лично засыпали ее могилу. К ним присоединились другие кузены, оставив смотрителей, которые обычно выполняют эту задачу, спокойно стоять в стороне.

Дома в Варшаве Натан и Сара взяли за правило говорить со своими детьми только на возрождающемся иврите, который вернулся к повседневному употреблению всего несколько десятилетий назад после того, как на протяжении столетий использовался почти исключительно в литургических целях. Это лингвистическое возрождение не имеет себе равных в анналах народов. Его возглавляли такие люди, как профессор Клаузнер, и, что наиболее заметно, новаторский лингвист Элиэзер Бен-Йехуда, чей правнук был одним из моих одноклассников в Иерусалиме.

Возрождение еврейского народа было совершено одновременными политическими, культурными и языковыми революциями, которые произошли за удивительно короткое время.

Но чего больше всего не хватало еврейскому народу и в чем он больше всего нуждался, так это собственного государства, и это было заблокировано отказом Османской империи в начале двадцатого века даже разрешить бесплатную иммиграцию евреев на территорию нынешнего Израиля. С помощью своих речей и других средств Натан искал пути для достижения целей сионизма.

Немецкий посол в Варшаве во время Первой мировой войны, должно быть, почувствовал это. Впечатленные необычайным влиянием Натана на еврейскую аудиторию, немецкие власти сделали Натану предложение в самом начале войны. Германия тайно выведет Натана на подводной лодке в Соединенные Штаты (точно так же, как они контрабандой переправили Ленина в Россию в железнодорожном вагоне в 1917 году). Оказавшись в Америке, Натан должен был склонить американскую еврейскую общину не только в сторону сионизма, но и против царской России, с которой Германия вела войну. При этом немцы надеялись, что у США будет больше причин не вступать с ними в борьбу, чтобы не помогать России.

Взамен, пообещали немцы, Германия воспользуется своим влиянием, чтобы изменить политику своего союзника Турции в отношении создания еврейского государства. В качестве дополнительного стимула предложение включало огромную сумму денег для Натана. Натан не ответил на предложение денег. Вместо этого он настаивал на железных гарантиях того, что его сионистские требования будут выполнены. В ответ немцы увеличили предложение наличными.

«Кайзер сказал, что пытался повлиять на турецкого султана, — писала «Гаарец», — но султан отказался».

Так же поступил и Натан.

Я подозреваю, что даже если бы немцы согласились на его условия, неверие Натана в определенность сделки и его элементарное нежелание помогать Германии против союзников помешали бы этому предложению.

15 августа 1915 года немецкая армия вошла в Варшаву. Семья Натана жила в большом европейском многоквартирном доме полукруглой формы. Пока пятилетний Бенцион и его младший брат наблюдали из окна над двором, немецкие войска грабили магазины на улице. Бенцион увидел, как его отец подошел к немецкому командиру.

«Вы принадлежите к нации, которая произвела на свет Гёте и Шиллера. Как вы можете позволить этому варварству продолжаться?! он упрекнул его.

Немецкий офицер, судя по всему, весьма образованный человек, вздрогнул. Вот еврейский раввин, ругающий офицера всемогущей армии. Невероятно, но он извинился перед моим дедом и обуздал его войска.

Натан не отождествлял себя ни с одной из политических партий еврейского мира того времени. Он был учеником Герцля, а не одним из политических ответвлений, стремившихся реализовать его великое видение.

Тем не менее, к его огорчению, однажды Натану пришлось вступить в политическую драку и бросить вызов самому своему кумиру Герцлю! Когда в 1903 году Герцль увидел, что он не может сломить турецкую мертвую хватку в создании еврейского государства, он был готов рассмотреть британское предложение о еврейской автономии в удерживаемой британцами Уганде. Герцль раньше всех предвидел неминуемую гибель европейского еврейства. Он видел в Уганде временное безопасное убежище, «ночную станцию», как он ее называл, где еврейский народ мог спастись от истребления и откуда он мог позже перебраться в Палестину.

Ясновидение Герцля о Холокосте почти за сорок лет до его возникновения было не чем иным, как пророчеством. Но он не смог организовать достаточную поддержку реализации угандийского плана.

Возможно, оглядываясь назад, можно оценить рационалистический взгляд Герцля на то, что убежище, любое убежище было необходимо для спасения миллионов европейских евреев. Но привязанность еврейского народа к Земле Израиля была более сильной, и только ее сила могла в конечном счете вовлечь еврейские массы в согласованные политические действия.

Когда Зеэв Жаботинский голосовал против Уганды, он признал, что не знает почему. Это была «одна из тех «простых» вещей, которые уравновешивают тысячи аргументов».

Натан более подробно объяснил, почему в молодости он решительно выступал против плана Уганды и, в конце концов, помог разгромить его на Сионистском конгрессе 1905 года. Двадцать пять лет спустя, после того как отношения между Британией и сионистами испортились, мой отец спросил Натана, не на оппозицию Уганде повлияла вера в то, что проект нецелесообразен и что британцы не доведут его до конца. Он ясно помнил ответ отца.

— Наоборот, — сказал Натан. «Мы верили, что англичане будут верны своему слову. В те дни Англия пользовалась большой репутацией среди евреев. Но именно потому, что мы верили в возможность осуществления проекта, мы были тем более против него. За столько веков еврейский народ принес столько жертв за эту землю, пролил за нее свою кровь, тысячу лет молился о возвращении к ней, связывал свои самые сокровенные надежды с ее возрождением, — мы считали немыслимым, чтобы мы теперь предаст поколения евреев, которые сражались и умирали ради этой цели. Это сделало бы всю еврейскую историю бессмысленной. Мы должны были противостоять этому»7.

Еще до того, как план Уганды был официально отложен, Герцль вновь поклялся в верности Иерусалиму, поклявшись Сионистскому конгрессу в древней еврейской молитве: «Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть моя правая рука потеряет свою хитрость».

Я часто думал о дилемме Герцля. Больше, чем кто-либо другой, и почти кто-либо другой, он видел приближающуюся катастрофу уничтожения. Он понял это, когда, будучи молодым журналистом венской газеты Neue Freie Presse, находившейся в Париже, освещал печально известный процесс Дрейфуса. Альфред Дрейфус, французский офицер-еврей, был ложно обвинен в государственной измене и приговорен к суровому заключению на Острове Дьявола. Хотя позже Дрейфус был реабилитирован после смерти Герцля, Герцль пришел к неизбежному выводу: если такой вопиющий антисемитизм может случиться в Париже, вершине западной цивилизации, он может случиться где угодно с невообразимо трагическими последствиями.

Как писал двадцатисемилетний Отец о Герцле в 1937 году:

Герцль знал, что даже если бы можно было придумать спасательные операции, осуществление которых требует сотен лет, мировое еврейство не располагало бы этими сотнями лет. Он слышал грохот грома от надвигающейся бури ненависти к евреям, которая приближалась все ближе и ближе. Ему было ясно, что Средневековье вновь вернется к евреям во всех государствах Европы, и он повторял это наблюдение снова и снова.

Герцль писал, что «камень катится по склону горы», и он знал, где он остановится, «на дне, абсолютном дне! Будет ли разруха? Будет ли конфискация? Нас выгонят? Нас убьют? Я предвосхищаю все это и многое другое»8.

Это бросало вызов ведущим голосам еврейского мира, которые утверждали, что евреи в конечном итоге будут приняты в европейское общество или что установление глобального социализма или коммунизма — систем, в которых религиозная и национальная идентичность теоретически исчезнет, — решит проблему « Еврейская проблема».

Герцль считал, что антисемитизм слишком укоренился, чтобы любой курс работал. Вместо этого он предложил еврейскому народу создать свое собственное независимое государство, в которое могли бы прийти все евреи, если бы они захотели.

Он был первым, кто предложил конкретный план такого государства, который включал в себя политические и финансовые институты, такие как Банк Леуми, который и по сей день служит еврейскому народу. В своей книге «Альтнеуланд» («Старая новая земля») он представил подробное видение современной технологической и научной еврейской нации.

«Маккавеи снова восстанут», — писал он в 1896 году, в начале своей кампании за сионизм. «Евреи, которые хотят иметь государство, получат его. Мы будем жить, наконец, как свободные люди на нашей собственной земле. Мир будет освобожден нашей свободой, обогащен нашим богатством, возвеличен нашим величием. И все, что мы сделаем там для нашего собственного блага, принесет огромную пользу всему человечеству»9.

В августе 1897 года, после Первого сионистского конгресса, созванного им в Базеле, Швейцария, Герцль записал в своем дневнике: «В Базеле я основал еврейское государство. Если я скажу это сегодня вслух, меня встретят всеобщим смехом. Но, может быть, через пять лет, уж точно через пятьдесят, это все узнают»10.

Он был первым еврейским государственным деятелем современности, работавшим исключительно на благо еврейского народа. Среди еврейских и нееврейских масс он провел мощную кампанию общественного мнения. К главам государств он обращался исходя из их национальных интересов.

Первоначально Герцль нашел большую восприимчивость среди неевреев, чем среди многих своих соплеменников. Ему удалось добиться аудиенции у немецкого кайзера Вильгельма II. Кайзеру он описал сионизм как план, который не только отвлечет энергию некоторых молодых радикалов Германии, в избавлении от которых, как он знал, кайзер был заинтересован, но и создаст еврейский протекторат в союзе с Германией на перекрестке Среднего Востока. Восток. К октябрю 1898 года, всего через год после того, как сионизм дебютировал на Первом сионистском конгрессе, он трижды встречался с кайзером.

Снова апеллируя к личным интересам, Герцль смог добиться аудиенции у османского султана в Константинополе в мае 1901 года. Ссылаясь на историю Андрокла, вытащившего из лапы льва выводящий из строя шип, Герцль сказал обанкротившемуся султану: «Его Величество это лев, возможно, я Андрокл, а возможно, есть шип, который нужно вырвать. Колючка, как я понимаю, — это ваш государственный долг»11.

Герцль предложил удалить занозу с помощью великих еврейских финансистов. Вскоре он разочаруется. В отличие от евреев России и Восточной Европы, большинство крупных еврейских финансистов на Западе не приняли сионизм. Они придерживались ассимиляционистского мировоззрения и верили в превосходство европейского либерализма. Не испугавшись, Герцль продолжил.

Потерпев неудачу в своих попытках открыть ворота Святой Земли для сионизма и опасаясь судьбы европейского еврейства перед лицом растущего антисемитизма, Герцль предложил создать временное еврейское убежище в Уганде.

Если бы я был рядом, когда такой пророк предложил план Уганды, что бы я сделал? С одной стороны, возможный побег из пекла Европы мог бы спасти миллионы еврейских жизней. С другой стороны, Уганда могла оказаться тупиком, где еврейский народ застрял бы на чужой земле.

Герцль сказал, что после освобождения евреев он обратится к освобождению чернокожего населения Африки.

«Подумайте о ужасах работорговли, от которых волосы встают дыбом», — говорит один из его персонажей в «Альтнойланде». «Людей, потому что их кожа черная, воруют, уносят и продают… Теперь, когда я дожил до восстановления евреев, я хотел бы проложить путь к восстановлению негров».

Почти столетие спустя спасение Израилем эфиопских евреев показало, что сионизм был единственным движением в истории, которое вывозило чернокожих из Африки не для порабощения, а для их освобождения. Это, конечно, не помешало ООН сюрреалистично и возмутительно заклеймить сионистское движение дальтоников как «расистское».

Несмотря на то, что план Уганды должен был предоставить только временное безопасное убежище, он, вероятно, также противопоставил бы еврейский народ местному населению в стране, к которой у нас не было исторических претензий или привязанностей. Земля Израиля была единственной страной, к которой мы были привязаны на протяжении тысячелетий и в которую евреи возвращались на протяжении столетий.

Я бы встал на сторону Натана.

В 1904 году Герцль умер в возрасте сорока четырех лет, гигант истории. За восемь коротких лет между 1896 и 1904 годами он изменил ход еврейской судьбы, дав своему народу практический план и практические организации для достижения национального спасения после двух тысячелетий неумолимой резни, изгнания и погромов. Его последователи продолжили его видение, и через пятьдесят лет после того, как он сделал свой прогноз о том, что именно столько времени может понадобиться для создания еврейского государства, Организация Объединенных Наций проголосовала за его создание. Через несколько месяцев был основан Израиль.


ЧЕТЫРЕ ГОДА ПОСЛЕ смерти Герцля двадцатидевятилетний Натан был одним из пятидесяти делегатов Восьмого сионистского конгресса, собравшегося в Гааге, Нидерланды.

На фотографии делегатов он изображен сидящим среди великих лидеров современного еврейского возрождения, включая Хаима Вейцмана, впоследствии первого президента Израиля, Жаботинского и многих других, чьи имена сегодня украшают улицы и бульвары Израиля. На этой фотографии запечатлено событие, максимально близкое к израильскому эквиваленту Mayflower.

В 1920 году, в возрасте сорока лет, Натан сдержал свое обещание и привез свою растущую семью в Израиль. После четырех лет в Цфате в Галилее они переехали в Иерусалим, где мой отец поступил в университет, познакомился с моей матерью и стал политическим участником движения Жаботинского. Но не Натан. Он сохранил теплые отношения с Жаботинским и его коллегами по непреклонному националистическому ревизионистскому сионизму справа, но к нему также благосклонно относились Бен-Гурион и другие лидеры социалистического сионизма слева.

Так называемое дело Арлосорова вынудило его отказаться от нейтралитета. 16 июня 1933 года лидер социалистов Хаим Арлосоров был убит ночью на пляже в Тель-Авиве. На следующий день представители лейбористов ложно обвинили ревизионистов в совершении убийства. Ранее в тот же день отец встретился с двумя обвиняемыми на площади Сиона в Иерусалиме. Он знал, что его друг Абба Ахимейр, один из обвиняемых, был человеком безупречным, и он также знал, что для него и других обвиняемых было физически невозможно совершить преступление.

Он пошел к отцу, чтобы убедить его, что это обвинение было политически мотивированным «кровавым наветом» левых против правых.

По настоянию Бенциона Натан изучил факты дела. Убежденный, что обвинения были сфабрикованы, он отправился к главному раввину Аврааму Исааку Куку, которого уважали как светские, так и ортодоксальные евреи. Он умолял великого раввина выступить против «суда по охоте на ведьм». Когда главный раввин выступил против «великой несправедливости», жребий был брошен. Общественное мнение изменилось в пользу подсудимых. Первоначально признанные виновными, позже они были оправданы вышестоящим британским судом.

Чуть больше года спустя, в 1935 году, Натан умер от тифа. Многие в еврейской общине оплакивали его. Главный раввин Кук восхвалял его в речи, в которой описывалось его внутреннее смятение, косвенно ссылаясь на суд над Арлоссоровым.

«Я видел страдания его души перед лицом событий, которые он считал чуждыми и попирающими святость нашего народа», — писал почтенный раввин. Сердце Натана разрывалось, когда он видел несправедливость братьев, порочащих своих невинных родственников.

Когда премьер-министр Бегин поручил мне разобраться с тем, что он назвал «кровавым наветом» против Израиля в связи с инцидентом в Сабре и Шатиле, когда я работал в израильском посольстве в Вашингтоне, он знал, что как сын Бенциона Нетаньяху я буду знаком с делом Арлосорова. , на что он явно намекал.

Позже он создал специальную комиссию по делу Арлосорова для дальнейшего прояснения фальшивых обвинений против правых сионистов, несмотря на то, что прошло полвека и что британский суд оправдал ложно обвиненных.

Бегин понимал долговременный эффект ложных обвинений, используемых для очернения всего политического лагеря. К сожалению, с годами партизанский яд использовался для того, чтобы очернить других справа. В 1990-х годах это разрослось до скандальных масштабов, когда меня ложно обвинили в подстрекательстве к убийству Рабина.


24

ЛИДЕР ОППОЗИЦИИ

1993–1996 гг.

Вступив в израильскую политику, я столкнулся с партизанским ядом, навязчиво похожим на то, с чем мой дед боролся более полувека назад.

Когда отец узнал, что я намерен вступить в борьбу и баллотироваться на пост премьер-министра в качестве лидера оппозиции, он был далек от энтузиазма.

— Как ты думаешь, ты действительно можешь победить? он спросил.

— Я верю, что смогу, отец, — сказал я.

«Возможно, вы будете», — ответил он. — Но если ты это сделаешь, левые не позволят тебе остаться. Они сделают все и вся, чтобы сбить вас с толку».

Я знал, что он возвращается к делу Арлосорова. Но наверняка времена изменились, подумал я.

Отбросив мрачное предостережение отца, я бросился вперед. Источники моей мотивации были глубоки. Опираясь на ценности, которые я получил от своих бабушек и дедушек, моих родителей и моего брата, и на их абсолютную приверженность идеалам еврейского государства, я рассматривал свое вступление в общественное руководство как продолжение наследия моей семьи.

Это также совпало с расширением круга моих ближайших родственников. В 1988 году в качестве заместителя министра иностранных дел я вылетел из США обратно в Израиль. Во время остановки в амстердамском аэропорту Схипхол я пошел купить немного сыра гауда. Как и моя будущая жена Сара. Чтобы финансировать учебу в университете по психологии, она работала стюардессой на «Эль-Аль», национальной авиакомпании Израиля, но на этом рейсе она была «тяжелым грузом» экипажа, а не при исполнении служебных обязанностей.

Встретившись в магазине аэропорта, оказалось, что мы оба любим один и тот же сорт сыра и, как оказалось, еще многое другое. Взяв ее номер телефона, я позвонил ей через день после того, как мы приземлились в Израиле. Мой первый вопрос был: «Сколько тебе лет?»

— Тридцать, — ответила она.

Я вздохнул с облегчением. Она выглядела как минимум на десять лет моложе своего реального возраста.

Я узнал, что во время службы в армии ей поручили проводить психологические тесты для элитных частей, в том числе и для моей.

«К счастью для меня, вы приехали через девять лет после меня. Не знаю, какую оценку вы бы мне поставили, — сказал я.

Она смеялась. Я также был рад услышать, что ее политические взгляды совпадают с моими. Она всегда привносила в них дополнительную чувствительность и глубокое сострадание. Одаренный студент-магистр психологии в Еврейском университете в Иерусалиме, она получила выговор от своего преподавателя, когда возражала в классе против его описания политического климата Израиля в 1980-х годах как изобилующего фашизмом. Профессор вызвал ее и сказал: «У вас впереди блестящее будущее психолога. Не разрушайте его, высказывая эти мнения».

Она осталась верна своим убеждениям и окончила школу с отличием.

Я попросил своего друга Давида Бар Илана, который в то время жил в Иерусалиме, пригласить нас обоих на обед, чтобы он мог составить мне впечатление о Саре. Сара вежливо отклонила приглашение, сказав, что должна сопровождать отца на осмотры в больницу.

— Это хороший знак, — сказал Дэвид. «Она правильно расставила приоритеты».


НА ОДНОМ ИЗ наших первых свиданий мы посетили руины Гамлы на Голанах. День был особенно жарким, и Сара без труда взбиралась по крутым склонам. Мы купались в Галилейском море, чтобы остыть. Я спросил Сару, все ли с ней в порядке, и она сказала, что да. Конечно, это я получил солнечный удар. Так много мачо бравады.

Я посетил скромный дом ее родителей в Кирьят-Тивоне, недалеко от Хайфы, который напомнил мне дом, в котором я вырос. технический предприниматель и философ).

Меня заинтриговал тот факт, что из комнаты Сары я мог видеть руины суда синедриона, знаменитого еврейского судебного совета, обнаруженного спустя два тысячелетия. Мы подошли к ней, а затем подошли к конной статуе Александра Зейда, мифического борца, который восемьюдесятью годами ранее создал на этих холмах первую еврейскую организацию самообороны. Именно там, два года спустя, я сделал Саре предложение.

Наш сын Яир родился в 1991 году, наш сын Авнер родился тремя годами позже. Таким образом, имея молодую семью и часто помогая менять подгузники, я решил бросить вызов правительству Рабина.

Но перед этим я подготовился. Я спросил отца, что, по его мнению, является обязательным условием для того, кто берется за эту работу.

"Что вы думаете?" он сказал.

«Четкое видение того, куда вы хотите вести страну, твердая приверженность этому видению и достаточная гибкость в движении к его достижению», — уверенно ответил я.

К моему удивлению, отец отмахнулся от всего этого.

«Это необходимо для любой руководящей должности. Ректор университета, глава компании или военачальник дали бы один и тот же ответ».

Теперь я был заинтригован.

«Итак, Абба, как вы думаете, что именно требуется для того, чтобы стать премьер-министром?» Я нажал.

Он сделал паузу, а затем произнес одно слово, которое меня поразило.

«Образование», — сказал он. «Широкое и глубокое образование. В противном случае вы окажетесь во власти ваших клерков.

Четверть века спустя я посмотрел эпизод «Короны», любимого шоу Сары. Чувствуя себя недостаточно информированной о мировых делах в беседах с опытными государственными служащими перед предстоящим визитом президента Эйзенхауэра, юная королева Елизавета решает расширить свое образование, наняв уважаемого наставника из Кембриджского университета.

«Они намного умнее меня. В любой конфронтации они бы переспорили меня, перехитрили меня и перехитрили меня», — говорит персонаж Элизабет в драматизированном эпизоде.

«Вас годами учили тонкостям нашей Конституции. Ты знаешь это лучше меня, лучше всех нас. У вас есть единственное образование, которое имеет значение», — отвечает вымышленный профессор Хогг1.

Несмотря на его литературную лицензию, я был поражен этим отрывком. Это указывает на то, что сделал мой отец. Но была одна большая разница. Конституционному монарху может сойти с рук хорошее образование только в области конституционного права, но премьер-министр Израиля не может. Человеку, занимающему этот пост, нужно больше.

На протяжении многих лет я много раз пересказывал историю реакции моего отца. Он был прав, конечно. Без базового понимания экономики, военного дела, технологий и науки премьер-министр становится беспомощным перед «экспертами».

Но была одна дисциплина, которая заменяет их все. Когда в 2018 году меня посетил американский журналист-ветеран Дэн Ратер, он привел с собой своего внука, молодого студента Дартмутского колледжа. Молодой человек прямо спросил меня, что я считаю самым важным предметом для политической карьеры.

— На самом деле их три, — сказал я. «История, история и еще раз история».

По сей день поглощение исторических трудов дает мне как приятное убежище, так и необходимую карту и компас, чтобы наметить курс Израиля среди народов. Как вы можете знать, куда идти, если вы даже не знаете, как вы сюда попали?


ИСТОРИЯ НАУЧИЛА МЕНЯ, что политическая судьба часто может быстро измениться благодаря сочетанию внешних событий и целенаправленных усилий. Но как я мог добиться значимых изменений после громкого поражения моей партии на выборах 1992 года? Наше поражение оставило «Ликуд» в руинах. Как это часто бывает в таких обстоятельствах, к взаимным обвинениям присоединилось отчаяние.

Труд считался непобедимым. Рабин был популярным лидером с солидной репутацией в области безопасности. Его обещание не отклоняться слишком далеко влево с территориальными уступками успокоило многих. Он пообещал, что он, и только он, будет «проводить» курс правительства.

Он не знал, что, когда он произносил эти слова, Шимон Перес и некоторые из его молодых соратников начали тайные контакты с ООП. Эти тайные контакты вскоре привели к соглашениям в Осло, согласно которым Ясир Арафат и его соратники поселились в окрестностях Иерусалима и на холмах над Тель-Авивом.

Я тоже этого не знал. Моей первой задачей было завоевать лидерство «Ликуда». Чтобы сделать это, мне нужно было сломить смертельную конкуренцию между различными лагерями и, как я полагал, провести общенациональные праймериз, открытые для всех зарегистрированных избирателей «Ликуда». Я представлял себе 250 000 избирателей, которые выберут руководство партии и список Кнессета вместо 2 500 членов ЦК — увеличение в 100 раз! Как правило, чем больше голосующий орган, тем лучше результаты.

Здесь я наткнулся на кирпичную стену. Старшие партийные лидеры — Леви, Шарон и Кацав — выступили против праймериз. Как и многие в Центральном комитете, которые знали, что их власть будет ослаблена, если будут проведены праймериз. Как заставить кошку отказаться от сливок?

Под давлением общественного мнения, разумеется.

Справедливости ради надо сказать, что значительное число членов ЦК к тому времени было открыто для этого изменения. Они поняли, что это необходимо, если «Ликуд» хочет вернуть себе власть. Праймериз, на которых проголосовали сотни тысяч зарегистрированных членов «Ликуда», были единственным способом открыть «Ликуд» для новой крови, поддерживаемой низовыми слоями.

Помимо обычных митингов и встреч с членами партии, я приступил к проекту, который в конечном итоге склонил чашу весов в сторону проведения праймериз. Вместе с растущей группой преданных сторонников «Ликуда», которых я приветствовал и которыми восхищался, я набрал добровольцев по всей стране и попросил их укомплектовать сотни стендов, на которых люди могли зарегистрироваться, чтобы стать членами «Ликуда» с правом голоса. Волонтеры с энтузиазмом укомплектовали эти посты «Реестра Ликуда» в торговых центрах, спортивных аренах и других местах массового скопления людей. На трибунах висела моя фотография, чтобы те, кого собирали, знали, что я стою за этой кампанией.

За несколько месяцев число зарегистрированных избирателей «Ликуда» увеличилось на 100 процентов, до четверти миллиона, как я и надеялся. Публичный энтузиазм правых при виде такого вливания стольких новых избирателей помог мне преодолеть оппозицию внутри партии к праймериз. ЦК проголосовал за них и назначил выборы на 24 марта 1993 года. Леви, Кацав и Бенни Бегин записались на гонку. Я выиграл с комфортным отрывом. Моя просьба о проведении праймериз для членов Кнессета также была одобрена.

Моя прямая связь с избирателями «Ликуда» стала прочной основой моей политической власти. Если бы моя судьба была отдана на откуп политикам, я бы никогда не стал премьер-министром и не остался у власти.

Тем не менее, став лидером партии, я мог быть более великодушным в победе. Хотя я не притеснял таких ветеранов, как Шэрон и Леви, я не оказывал им особого почтения, которого они заслуживали как высокопоставленные члены партии. Я также недостаточно часто советовался со старейшинами племен Шамиром и Аренсом. Удалившись от политической жизни, они могли бы дать мудрый совет. Это не было хладнокровием с моей стороны. Я был просто молодым человеком в спешке.


ПОКА Я ЗАНИМАЛСЯ ПОЛИТИКОЙ, Я не пренебрегал политикой. Во время моей кампании за руководство «Ликуда» я начал писать книгу «Место среди народов», изложение подъема сионизма с подробными опровержениями различных нападок на Израиль. Я также изложил свое видение «прочного мира» — так издатели дали книге название в последующих изданиях. Хотя я в немалой степени полагался на свои выступления в ООН и в других местах, чтобы написать его, работа также включала в себя значительные исследования, проведенные Йорамом Хазони.

Написание книги поглотило меня. В хороший день письмо заставляет вас перерабатывать идеи, упорядочивать их логически и вдохнуть в них жизнь неожиданным языком. Для меня нет более удовлетворительного интеллектуального упражнения.

Но это также требует времени. Вот почему я никогда не мог написать ни одной из своих книг, когда был на руководящих должностях, таких как премьер-министр или министр финансов. Книга «Место среди наций»2 вышла в 1993 году, вскоре после того, как стало известно о грядущих соглашениях Осло. В те дни, когда ведущие международные СМИ полностью отказались от всего, что связано с «Ликудом» или со мной, книга получила множество комплиментарных отзывов за границей.

Обычно полемические книги, подобные той, которую я написал, подвергаются жесткой проверке и безжалостной критике со стороны политических оппонентов. Целый ряд специалистов по проверке фактов бродит по его страницам в поисках легкой мишени для пожирания. Грубая фактическая ошибка здесь, корявая формулировка там. Такой критики со стороны англоязычных рецензентов книги не было и ни один факт не оспаривался.

Но когда книга вышла на иврите, реакция израильской прессы была… никакой! Они просто игнорировали это, редко оспаривая мои аргументы, прямо развенчивавшие их позиции.

Это одновременно радовало и разочаровывало. Обнадеживающим, потому что это показало, что я и те, кто помогал мне исследовать книгу, усердно выполняли свою работу, и разочаровывающим, потому что интеллектуальная и идеологическая борьба помогает распространять идеи. Какова была моральная основа сионизма? Мы захватили чужую землю или вернули землю, которую у нас отняли? Как можно достичь мира с нашими соседями? Будет ли это реализовано с далеко идущими уступками или с минимальными уступками или без них? И какие меры безопасности сохранят нашу силу сдерживания?

Эта идеологическая битва не была теоретической. Это было настолько конкретно, насколько это возможно. Вскоре после вступления Рабина в должность оно сосредоточилось на Голанских высотах. Администрация Клинтона поощряла правительство Рабина заключить сделку с Хафезом Асадом, сирийским диктатором, по которой Израиль уступит все Голаны Сирии.

Американские администрации, десятилетиями питавшиеся теорией территориальных уступок, вряд ли могли думать иначе. Только уход с «оккупированных территорий» мог привести к миру. Но они могли быть гибкими в выборе территорий, с которых Израиль должен был уйти в первую очередь.

Поскольку Рабин осознавал стратегическую важность Иудеи и Самарии, он подумал: почему бы не начать с ухода с Голанских высот? В конце концов, считалось, что Сирия является крупным игроком на Ближнем Востоке. Если бы Израиль заключил мир с Дамаском, это, несомненно, открыло бы путь к миру с палестинцами. Ценой мира был полный израильский спуск со стратегических высот Голан.

Тем, кто отстаивал эту позицию, никогда не приходило в голову, что, как объяснил Йони профессору Томасу Шеллингу, если Израиль спустится с высот, он станет настолько уязвимым, что вызовет сирийское нападение, и мир рухнет.

Им и в голову не приходило, что в арабских государствах могут произойти политические перемены, которые сделают положение Израиля еще более опасным. На самом деле это произошло, когда некоторые части Сирии были захвачены исламистами во время гражданской войны, в Египте — после захвата власти «Братьями-мусульманами», а в Газе — после захвата власти Хамасом.

Сторонники полного вывода войск, по сути, говорили, что для «заключения мира» необходимо создать условия, которые могли бы сделать войну гораздо более вероятной. В отличие от мира 1979 года с Египтом, по которому обширный Синайский полуостров (в два раза больше Израиля) оставался демилитаризованной буферной зоной между Египтом и Израилем, Голанские высоты не имели стратегической глубины. Его ширина составляла в среднем двенадцать километров.

Но возвышаясь на триста метров над израильским Галилейским морем, он имел стратегическую высоту. Если бы Израиль отказался от этого преимущества в высоте, сирийская армия могла бы просто двинуться к берегам Галилеи внизу, одновременно угрожая ключевому водному резервуару Израиля и имея возможность вторгнуться в северную часть Израиля, не встречая никаких топографических препятствий на своем пути.

Мало кто интересовался характером жестокого сирийского режима и возможностью того, что он воспользуется этим стратегическим преимуществом, чтобы улучшить свои исходные позиции для будущей войны. Преобладающее мнение заключалось в том, что простой акт подписания мирного соглашения обеспечит долговечность этого мира, что было своеобразной концепцией, учитывая, что многие войны часто начинаются с нарушения существующих мирных договоров.

Мюнхенское мирное соглашение 1938 года, пожалуй, самый известный пример. Чтобы достичь мира с Гитлером, премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен уступил требованию Гитлера передать ему Судетские горы в Чехословакии. Как только Гитлер овладел этими стратегическими высотами, он разорвал мирный договор и без единого выстрела вошел в Прагу.

В «Месте среди народов» я провел различие между двумя видами мира: миром между демократиями и миром между демократиями и диктатурами. За немногими исключениями, демократии стремятся к миру. Вас не переизберут, если вы постоянно начинаете войны и отправляете своих сыновей и дочерей умирать на чужие поля сражений. С другой стороны, диктатуры приходят к власти, практикуя агрессию против собственного народа. Так что же помешает им практиковать агрессию против соседей?

Ответ… ничего, кроме силы сдерживания. Мир с диктатурой или по крайней мере невраждебность к ней достигается не изнурительными уступками, а могучим устрашением, не слабостью, а силой.

Диктатура, которая меня больше всего беспокоила, на самом деле была не в Сирии, а в Иране. 19 февраля 1993 года я опубликовал статью под названием «Великая опасность».

«Самая большая опасность для существования Израиля находится не в арабских странах, а в Иране», — писал я.

Я последовательно утверждал, что мы должны принять меры, чтобы помешать Ирану реализовать свои ядерные амбиции.

Все эти аргументы, основанные на истории и здравом смысле, были отвергнуты внешнеполитическими элитами как в Израиле, так и в Вашингтоне. Избрание Рабина рассматривалось как возможность выйти из тупика и заключить исторический мир, начиная с Сирии.

Но сначала нужно было устранить одно препятствие. Администрация Форда дала Израилю обязательство, что Голанские высоты фактически останутся в руках Израиля. Госсекретарь президента Клинтона Уоррен Кристофер был направлен в Израиль, чтобы изменить это.

Кристофер разработал новое секретное соглашение, по которому США получат от Израиля «депозит» — предварительное обещание уступить Голанские высоты в обмен на будущее мирное соглашение. Это было необходимо, потому что Хафез Асад, сирийский диктатор, настаивал на том, чтобы сначала получить такое обязательство Израиля, прежде чем он даже рассмотрит возможность продвижения каких-либо политических переговоров с Израилем. Как позже стало очевидно, Асад на самом деле не собирался заключать формальный мир, но правительство Рабина, тем не менее, согласилось на полный уход с высот в обмен на мирное соглашение.

Я подумал, что это серьезная ошибка. Я считал, что Израиль должен сохранить высоту Голанских высот в любой будущей сделке. С этой позиции мы могли бы легко добраться до Дамаска, который находился всего в двадцати километрах, если бы Сирия нарушила мир.

Новости о каких-то переговорах относительно Голан просочились в общественность. Хотя никаких подробностей о «залежах» не было известно, люди понимали, что Голаны готовы к захвату. Это прямо противоречило предвыборным обещаниям Рабина. 10 июня 1992 г., за тринадцать дней до предстоящих выборов, на митинге, посвященном 25-летию израильского поселения на Голанах, он сказал: «Немыслимо, чтобы даже в мирное время мы спускались с Голанских высот».

Теперь, после выборов, он тайно вел переговоры именно об этом.

Я занимал ту же позицию до и после выборов. В сентябре 1992 года я подчеркнул в интервью для прессы: «Первое условие мира между Израилем и любой арабской страной — отказ арабской стороне в возможности войны. Для подлинного и прочного мира премьер-министр должен потребовать от сирийцев отказаться от Голанских высот».

Правительство Рабина продолжало отрицать, что вынашивались какие-либо практические планы ухода с Голан, не говоря уже о переговорах, хотя на самом деле они вели переговоры об этом. Популярное движение протеста, в том числе бывшие сторонники лейбористов, начали оспаривать идею сдачи Голан.

Однажды в 1995 году мне позвонил правительственный чиновник, который хотел тайно встретиться со мной. Мы тайно встречались у меня на квартире. Мой собеседник был уважаемым профессионалом и членом правительственной переговорной группы с Сирией.

«Я знаю, что иду на большой личный риск, — сказал он мне, — но я чувствую, что больше не могу участвовать в этом обмане. Я даю вам этот документ. Делай с ним, что хочешь».

— Знаешь, — сказал я ему, — будет расследование, как только об этом станет известно. Готовы ли вы пойти на такой риск?»

— Да, я, — сказал он тихо. «Я думал об этом долго и упорно. Моя совесть говорит мне, что это то, что я должен сделать. Я не могу протянуть руку этому обману».

Он передал мне текст брифинга начальнику штаба ЦАХАЛа в рамках подготовки к встрече со своим сирийским коллегой. Это показало, что Израиль уступил трем условиям безопасности, на которых, по словам Рабина, он будет настаивать: стратегическая гора Хермон больше не будет в руках Израиля; Армия Сирии не будет сокращена; и будут созданы буферные зоны, симметричные по обе стороны будущей границы. Это означало, что ЦАХАЛ будет отброшен от сирийской границы в крошечный Израиль на такое же расстояние, на какое сирийская армия будет отброшена в гораздо большую Сирию.

В ходе дебатов в Кнессете я обнародовал этот документ6.

Разверзся весь ад. Реакция правительства была противоречивой. Он и отрицал содержание документа, и обвинял меня в том, что я поставил под угрозу безопасность Израиля, раскрыв его. Я ответил, что безопасности Израиля угрожают запланированные правительством уступки, а не их разоблачение, которое на самом деле служит безопасности Израиля.

Ранее я руководил другими мероприятиями по активизации протестов на Голанах. Я созвал съезд партии «Ликуд» по Голанам, чтобы подчеркнуть наш отказ покинуть высоты. Я регулярно встречался с Региональным советом Голанских высот и координировал общественную деятельность с его членами. Все это, наряду с упорством Сирии не идти даже на самые мягкие уступки, в конечном итоге остановило сделку. К 1996 году Голаны были спасены, по крайней мере, на данный момент.


К ТОМУ ВРЕМЯ правительства было сосредоточено в другом месте.

За несколько лет до этого Рабин узнал, что вскоре после приведения его правительства к присяге в 1992 году помощник Шимона Переса Йосси Бейлин вел тайные переговоры с представителями ООП в столице Норвегии Осло. Когда Рабин узнал об этом через несколько недель после встречи в Осло, он написал Пересу гневное письмо. Он жаловался, что эти переговоры лишат возможности добиться прогресса с палестинской делегацией, которая присутствовала на Мадридской мирной конференции и все еще периодически встречалась со своим израильским коллегой в Вашингтоне.

Он утверждал, что Перес подменял переговоры с относительно умеренными палестинцами, приехавшими в Мадрид, на тех, кто принадлежал к наиболее радикальным элементам палестинского общества, лидерам ООП, живущим в изгнании в Тунисе после того, как их выгнали из Бейрута во время Первой ливанской войны в 1982 году. .

Тем не менее Рабин согласился подписать мирное соглашение Осло с Арафатом. Церемония подписания состоялась 13 сентября 1993 года в рамках грандиозного мероприятия, устроенного президентом Клинтоном на лужайке Белого дома. Это позволило создать Палестинскую администрацию в Иудее и Самарии, эффективно укрепив руководство ООП на возвышенностях, прилегающих к крупным израильским населенным пунктам.

Соглашение Осло было одобрено Кнессетом с небольшим перевесом в один голос, голосом депутата Кнессета, который впоследствии добился прочной известности, продав свой голос за Mitsubishi заместителя министра.

Соглашение Осло, на самом деле серия соглашений, взаимозаменяемо именуемых Соглашениями Осло, предназначалось для предоставления палестинцам постепенно расширяющейся автономии. Было широко распространено мнение, что это соглашение в конечном итоге превратится в полноценное государство. Приведет ли это к миру?

10 мая 1994 года, через несколько месяцев после подписания соглашений Осло, Арафат откровенно выступил в Йоханнесбурге, Южная Африка.

«В моих глазах, — сказал он, — это соглашение имеет не большую ценность, чем соглашение, подписанное Пророком Мухаммедом с племенем Курейш».

Мусульманская аудитория сразу поняла, что он имел в виду. Курейши были грозным еврейским племенем в Аравии. Не сумев победить их, Мухаммед подписал с ними мирное соглашение. Как только его силы стали достаточно сильными, он отказался от сделки и уничтожил еврейское племя.

Большую часть времени палестинские официальные лица более тщательно следовали совету высокопоставленного палестинского лидера Фейсала Хусейни, который сказал в Бирзейтском университете 22 ноября 1995 г.: «Все, что вы слышите и видите сегодня, служит тактическим и стратегическим причинам». время от времени палестинские официальные лица нарушали камуфляж, делая заявления, которые ясно указывали на их намерения заявить права на весь Израиль и уничтожить его народ, например: «Огни, сияющие над Газой и Иерихоном, также достигнут Негева и Галилеи». Мы должны помнить, что главным врагом палестинского народа отныне и навсегда является Израиль»10. Или «Мы возвращаемся в Палестину и переходим от малого джихада к великому джихаду»11.

Сам Арафат иногда говорил еще более откровенно. 30 января 1996 года на закрытой встрече с сорока арабскими дипломатами в Стокгольмском Гранд-отеле он сказал: «Мы намерены уничтожить Израиль и создать чисто палестинское государство…. Мы сделаем жизнь евреев несчастной и отнимем у них все… Мне не нужны никакие евреи»12.

В радиообращении к «Голосу Палестины» 11 ноября 1995 года он сказал: «Борьба будет продолжаться до тех пор, пока вся Палестина не будет освобождена».

Чтобы ни у кого не возникло сомнений, что под «всей Палестиной» он имел в виду не только Иудею, Самарию и Газу, но и весь Израиль, двумя месяцами ранее, 7 сентября 1995 года, он провозгласил: «О Газа, твои сыновья возвращаются. О Лод, о Хайфа, о Иерусалим, ты возвращаешься, ты возвращаешься» на арабском языке для палестинской аудитории.

Верный своему обманчивому характеру, он старался не упоминать такие места, как Хайфа и Лод, которые находились в пределах Израиля до 1967 года и якобы не входили в план ООП по созданию государства, когда он выступал перед западной аудиторией.

13 сентября 1993 года, в день, когда он подписал соглашения Осло, Арафат использовал более косвенные выражения, объясняя палестинской аудитории, что соглашение было не чем иным, как «Поэтапным планом» ООП. Этот план, предусматривавший поэтапное уничтожение Израиля, был принят ООП в 1964 г. и был хорошо знаком палестинцам.

Неизменная и плохо замаскированная стратегия ООП по поэтапному уничтожению Израиля полностью противоречила мнимому посланию Осло о мире и примирении. То же самое произошло с потоком официальных палестинских призывов после Осло, в которых евреев дегуманизируют как свиней и учат школьников прославлять палестинских террористов-смертников.

Как обычно, мало что из этого вошло в международную дискуссию или заставило правительства переосмыслить столь хваленые соглашения Осло. Предположительно был медовый месяц между ООП и Израилем при премьер-министре Рабине; Арафат и Рабин были совместно удостоены Нобелевской премии мира в 1994 году «за их усилия по установлению мира на Ближнем Востоке». Было немыслимо, чтобы лауреат премии Арафат мог обманывать весь мир.

Конечно, любой, кто трезво смотрел на факты, мог видеть, что именно это и происходило. Но то, что Йони написал несколько лет назад о некоторых в Израиле, теперь верно и для многих в международном сообществе: «Они хотят верить, поэтому они верят. Они хотят не видеть, поэтому искажают»13.

Международное сообщество во главе с Соединенными Штатами и правительством Рабина с энтузиазмом настаивало на выполнении Осло, несмотря на нарушения ООП духа и буквы Осло и ее продолжающееся подстрекательство к уничтожению Израиля.

Осло должен был действовать поэтапно. Сначала Иерихон и Газа были переданы под контроль палестинцев, а оружие было передано палестинским силам безопасности, что снова категорически противоречило предвыборному обещанию Рабина «убрать Газу из Тель-Авива».

На дебатах в Кнессете 11 мая 1994 года я обратился к Рабину.

«Вы просто поместите Газу в каждую часть Израиля», — сказал я. «И не говорите жителям [близлежащих] Кирьят-Гата и Ашкелона, что Фатх ООП [их правящая партия] защитит их от ракет «Катюша» Хамаса»14.

Восемь дней спустя в комитете Кнессета Рабин отклонил мои предупреждения.

«Это знакомые страшилки, — сказал он. «Нам обещали «катюши» из Газы… Катюш не было и не будет. Вы слышите все эти разговоры, потому что «Ликуд» смертельно боится мира».

Эксперты Ближнего Востока, как и большинство экспертов, редко удосуживаются пересмотреть свои прошлые политические прогнозы. Но в данном случае ясно, кто был прав, а кто ошибался. Как я и предсказывал, ФАТХ ООП не противостоял Хамасу и действительно часто присоединялся к нему в террористических атаках. В 1994 году, вскоре после того, как Арафата привезли в Газу из Туниса, началась беспрецедентная волна терактов палестинских смертников против Израиля.

После ухода Израиля из Газы ФАТХ уступил ХАМАСу, который с тех пор использовал территорию для запуска более десяти тысяч ракет по Кирьят-Гату, Ашкелону, Беэр-Шеве, Тель-Авиву, Иерусалиму и многим другим частям Израиля.

Ситуация в контролируемых палестинцами районах Иудеи и Самарии была немногим лучше. Арафат обосновался там в 1995 году. Его силы ООП систематически нарушали его обязательства по Осло по борьбе с террористами и заключению их в тюрьму. Иногда они демонстративно сажали их в тюрьму только для того, чтобы вскоре освободить в рамках так называемой политики «вращающихся дверей». Часто они просто вступали с ними в сговор. В результате множились теракты, особенно взрывы смертников.

В ходе последовательных волн палестинских террористических атак в 1995–1996 годах, а затем в 1999–2002 годах в результате террористических атак погибло более тысячи израильтян. Рабин и левые называли израильтян, убитых после подписания соглашений в Осло, «жертвами ради мира» — омерзительная фраза, свидетельствующая о моральной и политической тупости.

Правление ООП не сотворило чудес и с палестинским народом. Противников и критиков запугивали, заставляли замолчать, бросали в тюрьмы, а в некоторых случаях убивали. Арафат руководил клептократией, которая перекачивала значительные суммы из иностранной помощи в частные карманы. Коррупция помешала многим предприимчивым палестинцам преобразовать палестинскую экономику в свободный рынок.

Несмотря на наши разногласия по Голанам и Осло, я всецело поддерживал Рабина в мирном договоре, который он заключил с Иорданией в 1995 году. Он предусматривал скромные территориальные уступки и формализовал фактический мир, который уже десятилетиями существовал между Израилем и Хашимитским королевством.

Тем не менее, чтобы получить одобрение Ликуда на мир с Иорданией, мне пришлось созвать официальную встречу, на которой я объяснил, что, хотя наша историческая привязанность к восточному берегу Иордана навсегда останется в наших сердцах, мы должны отказаться от практических претензий на эту землю. Это было немаловажно для старейшин Ликуда, моих самых стойких сторонников, которые боролись за лозунг Жаботинского: «Оба берега Иордана наши». На самом деле это было обещание, данное сионистскому движению международным сообществом на конференции в Сан-Ремо в 1920 году. Я объяснил, что, поскольку восточная сторона реки Иордан населена четырьмя миллионами арабов, реализация этого стремления поколений не осуществится. «Ликуд» поддержал меня.

Исключением было национальное согласие по поводу мира с Иорданией. Как и в случае с Голанами, движение протеста против соглашений Осло набирало обороты. Она проявлялась в сотнях митингов, на некоторые из которых собирались сотни тысяч человек. Как и на всех публичных митингах правых, пресса минимизировала количество участников, так же как и раздувала его, когда митинги шли слева.

Однако, когда на одном митинге протеста я услышал слово «предатель» в адрес Рабина, я был поражен и резко выступил против него.

«Нет, он не предатель», — сказал я толпе.

«Он ошибается, и мы исправим его ошибки, когда будем формировать правительство. Но помните: все мы братья, и всех нас разделяет одна судьба.

«Мы имеем дело с политическими противниками, а не врагами»16.

Рабин был израильским патриотом. Хотя мы расходились по Осло, мы разделяли многие позиции, например, в отношении зарождающейся опасности ядерного Ирана и в отношении необходимости обороноспособных границ перед потенциальным восточным фронтом.

Но его решение внедрить Арафата и ООП, которые никогда по-настоящему не соглашались с еврейским государством, рядом с крупными населенными пунктами Израиля было обречено на провал. Вместо мира оно принесло ужас.

Каскадные террористические атаки, исходящие из районов, контролируемых ООП, не прекращались ни на мгновение. Это притупило влияние на общественное мнение церемонии подписания Белым домом соглашений в Осло, на которой было ясно видно, как Рабин неловко пожимает Арафату руку. Точно так же палестинский терроризм бросил тень на августовскую церемонию в Швеции, где Рабину, Арафату и Пересу была вручена Нобелевская премия мира.

Премия мира была сильно обесценена, когда после Осло архиджихадист, лауреат премии Арафат, неуклонно продолжал поощрять терроризм. За время моего долгого пребывания на посту премьер-министра я ни разу не поддался искушению получить Нобелевскую премию за действия, которые, как я думал, могут поставить под угрозу Израиль.

Потомки лучше разбираются в исторических достижениях, чем политически корректные комитеты, собравшиеся в Скандинавии.

В годы после Осло очевидный крах безопасности после фиктивного мирного соглашения дал мне явное преимущество перед Рабином в опросах общественного мнения. Опрос, проведенный 2 февраля 1995 года на израильском канале 2, в котором я противостоял Рабину в прямом голосовании на пост премьер-министра, дал мне 52 процента против 39,17 у Рабина. Опрос, проведенный шестью неделями позже в Тель-Авивском университете, увеличил эту разницу до 60 процентов против 40,18.

Двумя месяцами ранее, в январе 1995 г., газета «Вашингтон пост» сообщила, что администрация Клинтона мобилизует силы, чтобы помочь Рабину победить на предстоящих выборах19. Рабин, как объясняла газета, был большой надеждой администрации на достижение «мира на Ближнем Востоке».

С помощью Клинтона разрыв между Рабином и мной сократился, но ему все еще предстояла тяжелая битва. Учитывая растущий общественный вызов его политике и популярности, Рабин и Перес решили сплотить своих сторонников на собственном массовом собрании.

Собрав впечатляющую толпу на центральной площади Тель-Авива 4 ноября 1995 года, Рабин вместе с Пересом исполнил гимн левых «Песнь за мир». Уходя с митинга, в него дважды выстрелил Игаль Амир, двадцатипятилетний религиозный фанатик. Вскоре после этого Рабин скончался в соседней больнице Ихилов.


ВСЯ СТРАНА, весь мир в шоке.

Я сделал также.

Получив известие в маленькой квартирке, которую мы с Сарой сняли в Иерусалиме, я испытал неподдельный трепет ужаса и горя.

Как кто-то мог совершить это безумие?

Рабин был героем Израиля. Будучи молодым офицером, участвовавшим в Войне за независимость Израиля, он возглавил отряд, открывший дорогу в осажденный Иерусалим. В качестве начальника штаба он готовил и вел армию к великой победе в Шестидневной войне. Как премьер-министр, он нес главную ответственность за смелое спасение в Энтеббе.

Каковы бы ни были наши политические разногласия, я никогда не забывал всего этого. Я вспомнил свою первую встречу с ним и отцом около двадцати лет назад и его визит к нашему Шиве после смерти Йони. Многие другие наши встречи пронеслись в моей памяти.

Это была трагедия исторических масштабов. Это было не потому, что это «убило мир». Этого не произошло, как ясно показали взрывы бомб вокруг нас после подписания соглашений в Осло.

Это было ужасно, потому что лидер Израиля был убит одним из наших. Такого не случалось в течение двух тысячелетий, со времен междоусобных сражений между еврейскими сектами, сражавшимися друг с другом на стенах Иерусалима, когда римляне осадили город в 70 г. н.э.

Сам Бегин понимал это, как он продемонстрировал в 1948 году, когда остановил вооруженный ответ «Иргун» на гибель их корабля «Альталена», в результате которого было убито шестнадцать их членов. Решение Бегина предотвратило потенциально катастрофическую гражданскую войну.

Дни после убийства Рабина были наполнены эмоциями. На его похороны пришли многие мировые лидеры. Президент Клинтон произнес трогательную речь. В память о Рабине были проведены официальные и неофициальные церемонии. На всех этих собраниях религиозные правые и я прямо или косвенно обвинялись в убийстве Рабина.

Мои неоднократные призывы к моим сторонникам перед роковым убийством рассматривать Рабина как заблуждающегося политического противника, который будет заменен на выборах, были отброшены в сторону.

Мои оппоненты в прессе и среди левых политических сил постоянно обвиняли меня в том, что я «враг мира» и «подстрекатель к политическому насилию». Эти возмутительные и ложные утверждения бесконечно повторялись и принимались как неоспоримая истина элитой в Израиле и за рубежом.

Дополнительный импульс им придала ночная демонстрация против соглашений Осло на площади Сиона в Иерусалиме. Вместе с несколькими лидерами протеста я встал на крыльцо и обратился к толпе перед нами. По крайней мере, в пятидесяти метрах от него, в глубине толпы, стоял молодой человек, держа в руках обычный лист бумаги для принтера размером 8 ½ на 11 дюймов. На нем был изображен Рабин в нацистской форме. Израильские телекамеры в прямом эфире сфокусировались на странице, создавая впечатление, что все участники митинга могли видеть это предосудительное изображение Рабина.

Конечно, я этого не сделал. Нарисуйте что-нибудь на листе размером 8 ½ на 11 дюймов и посмотрите, сможете ли вы увидеть что-нибудь на расстоянии пяти метров. Вы не можете.

Это не имело значения для моих недоброжелателей, как и тот факт, что позже выяснилось, что плакат был распространен агентом Шин Бет по имени Авишай Равив, которому было поручено спровоцировать религиозное право на политический экстремизм именно такими выходками, чтобы чтобы служба безопасности могла выявить потенциальных нарушителей спокойствия.

В совершенно бессвязной инверсии меня обвинили в подстрекательстве к премьер-министру с помощью мини-плаката, который я даже не мог видеть и который был изготовлен подразделением канцелярии премьер-министра. На ночных дебатах в Кнессете вскоре после митинга я осудил использование нацистской формы и снова объяснил, что мы имеем дело с политическими противниками, а не с врагами или предателями.

Большинство книг обо мне написано левыми журналистами, которые повторяли слухи о том, что я руководил «крайне правым подстрекательством против Рабина» или ничего не предпринимали для этого.

Но есть некоторые заметные исключения. Один типично враждебно настроенный биограф нетипично написал: «Обвинение в том, что [Нетаньягу] руководил подстрекательством, стало признанной истиной. Но Нетаньяху ни разу не использовал терминологию крайне правых против Рабина и его министров. Он не присоединился к хору, призывающему предать суду «преступников из Осло» за государственную измену. Он противостоял тем, кто скандировал «Рабин-предатель», увещевая их: «Он не предатель, [но] он совершает большую ошибку». 20

После трагического убийства Рабина Джозеф «Томми» Лапид, уважаемый журналист, впоследствии министр юстиции и отец левоцентристского политика Яира Лапида, пошел дальше. Дебатируя с левым министром, он сказал: «Слева есть те, кто ради политической выгоды цинично использует убийство Рабина, осуждая «Ликуд» ради политической выгоды.

«Нетаньяху последовательно осуждал насилие и подстрекательство. Почему вы наживаете на убийстве политический капитал?»21

В течение нескольких месяцев после убийства любая критика Осло отныне считалась «подстрекательством» и попыткой убить «наследие Рабина». Неважно, что это «наследие» превратилось в фантастику. Несмотря на все мое несогласие с Рабином, он был не таким, каким его представляли левые. В своей последней речи в Кнессете, произнесенной за месяц до его убийства, Рабин выступил против полноценного палестинского государства. Он особо сказал, что при окончательном мирном урегулировании «палестинское образование», как он его назвал, будет «меньше, чем государство». Он настаивал на том, чтобы Израиль сохранил крупные блоки поселений в Иудее и Самарии, а также в Гуш-Катифе в районе Газы. Он заявил, что Израиль сохранит контроль над долиной реки Иордан «в самом широком смысле этого слова» как границей безопасности Израиля на востоке. Все это означало, что по плану Рабина Израиль должен был сохранить полный контроль над значительной частью Иудеи и Самарии. Рабин также ясно дал понять, что весь Иерусалим и его заселенные окрестности останутся под суверенитетом Израиля.

«Прежде всего, — сказал он в своем последнем выступлении в Кнессете, — его план предусматривал создание «единого Иерусалима, в который войдут как Маале-Адумим, так и Гиват-Зеев, как столицы Израиля под суверенитетом Израиля».

Это далеко от истории, которую пытаются рассказать сторонники Осло. Они утверждают, что если бы Рабин был жив, он способствовал бы созданию полноценного палестинского государства с неограниченным суверенитетом, охватывающего почти всю Иудею и Самарию со столицей в половине Иерусалима. Это просто неправда. Во многих отношениях видение Рабина не соответствовало левым принципам. Хотя прославители Осло никогда этого не признают, на момент его смерти позиции Рабина были ближе к моим, чем к ним.

Они также удобно забывают, что радужная реальность мира, которую они себе представляли, не рухнула после убийства Рабина. Он взорвался перед ним, когда волны палестинских террористов-смертников исходили из районов, переданных Израилем.

Предоставление террористической организации, стремящейся к уничтожению Израилем, контроля над районами, окружающими израильские города, не могло привести ни к чему другому.

Фантазия Осло о том, что мир был близок, но в зародыше его задушила национальная трагедия, — это всего лишь фантазия. Осло в его первоначальном замысле рухнул задолго до убийства.

Четверть века спустя большинство израильтян это понимают. Но после убийства все честные оценки Осло были отброшены в сторону, и яростное обвинение было направлено на любого, кто осмеливался его критиковать.

То, что произошло тогда, было инверсией демократических норм. Действия одного преступника-убийцы были использованы для делегитимации целого сектора общества. В условиях демократии вы можете сколько угодно спорить и спорить, но вы не можете перейти черту, ведущую к насилию или угрозе насилия. Если вы это сделаете, ваши действия будут нелегитимными и подорвут саму демократию. Столь же очевидно, что попытка заставить замолчать все население из-за действий одного убийцы не соответствует тому, как функционирует здоровая демократия.

Траур по Рабину, который изначально выходил за рамки политических границ, теперь использовался как политическое оружие против его противников. Многие противники Осло считали, что их обвиняют в соучастии в убийстве Рабина. Это огульное осуждение оттолкнуло значительную часть израильской общественности и вскоре должно было иметь колоссальные последствия.

Естественно, Шимон Перес был выбран Лейбористской партией и Кнессетом вместо Рабина. Противоестественным образом Перес решил не проводить досрочные выборы сразу, а подождать полгода. Шимон всегда считал, что проиграл выборы 1981 года Менахему Бегину, потому что Бегин незадолго до выборов разбомбил иракский ядерный реактор.

Невероятно, но до конца своих дней Шимон говорил мне и другим, что это действие было ошибкой, продиктованной чисто политическими соображениями. Своеобразно это было. Позже Бегин сказал, что отдал приказ о бомбардировке, потому что был убежден, что, если Перес станет премьер-министром, он никогда не отдаст приказ разрушить реактор, хотя Саддам быстро развивал способность совершить еще один геноцид против миллионов евреев.

Теперь Шимон совершил еще одну эффектную ошибку, на этот раз в политической области. Некоторые предполагали, что он отложил выборы против меня, потому что не хотел быть избранным на «фалде Рабина». Кроме того, опросы давали ему огромное преимущество передо мной процентов в 35. Что может произойти через несколько месяцев?

На самом деле много.

Во-первых, непрекращающаяся кампания по обвинению правых в убийстве Рабина создала эффект бумеранга и побудила людей голосовать против тех, кто выдвигает эти ложные обвинения. Во-вторых, я пришел в себя и начал организовывать нашу предвыборную кампанию. Реальный вопрос, стоящий перед избирателями, заключался в том, кто устоит перед давлением, направленным на отказ от безопасности Израиля и предотвращение создания вооруженного палестинского государства на окраине Тель-Авива. Я пригласил Артура Финкельштейна, остроумного американского консультанта по избирательным кампаниям. Он был полон надежд с самого начала. Мы впервые встретились в ресторане в Яффо.

«Мне нравится то, что я вижу», — сказал он.

"Что ты видишь?" Я попросил.

— Ты, — сказал он. «Вы вошли в ресторан, и никто не остался равнодушным. Я работаю на политиков, на которых всем наплевать. Они заходили в такую комнату, и никто даже не поворачивал головы, чтобы их увидеть».

«Хорошо, Артур, — сказал я, — это хороший выход. А теперь скажите мне, как мы выиграем эти выборы».

У Артура была серьезная уличная смекалка Бронкса. Он сочетал умение читать опросы с острой безжалостностью. Он изложил несколько правил кампании, которые были новыми для меня и для всех остальных в Израиле. Во-первых, разбавьте свои положительные и отрицательные сообщения несколькими простыми лозунгами. В нашем случае это было «Нетаньяху за прочный мир», в отличие от «Перес разделит Иерусалим».

Второе правило Артура заключалось в том, чтобы не допускать политиков к профессиональной работе, такой как опросы, обмен сообщениями и реклама.

Его третье правило заключалось в том, чтобы ваши профессионалы подготовили телевизионную рекламную кампанию, которая повторяла бы ваши сообщения до отвращения, «пока они не вылетят из их ушей».

Эти и другие артизмы позже были приняты большинством политических кампаний в Израиле. Сам Артур позже был нанят другими политиками. Но наша первая совместная работа была полна новизны и свежести.

По мере того, как в месяцы, предшествовавшие выборам, число опросов начало сужаться, администрация Клинтона все больше беспокоилась о том, что я выиграю.

У нас с Биллом Клинтоном были гражданские отношения. Впервые я встретился с ним, как и с Хиллари, перед выборами 1992 года во время визита в Вашингтон в отеле «Мэдисон». Они просили, чтобы я «проинформировал их обоих» о ситуации на Ближнем Востоке. Я мысленно отметил «оба». (Я не думаю, что умалю их интерес к региону, сказав, что им, вероятно, было любопытно услышать мой брифинг из-за моего отношения к евреям и неевреям в Америке.)

Я снова видел Клинтона во время подписания мирного договора с Иорданией в израильской долине Арава в 1995 году. В том же году я отправил ему свою третью книгу о терроризме «Борьба с терроризмом», и он прислал мне сердечное письмо. Несмотря на его вежливость, я знал, что его администрация сделает все, чтобы победить меня.

На самом деле они сделали. Полностью приверженные идее полностью независимой Палестины, они не знали, что сам Рабин был против такого государства.

Клинтон отправил своего главного стратега кампании Джеймса Карвилля, своего социолога Стэна Гринберга и свою лучшую команду экспертов в Израиль, чтобы помочь склонить чашу весов в пользу Переса.

Позже специальный посланник Деннис Росс сказал: «Мы сделали все, что могли, чтобы помочь Пересу», а советник Клинтона по национальной безопасности Сэнди Бергер также позже признала: «Если когда-либо мы пытались повлиять на выборы в Израиле, это был Перес против Нетаньяху»23.

Обычно такое возмутительное и систематическое вмешательство в выборы в другой демократической стране вызвало бы протесты прессы как в Америке, так и в Израиле. Таких протестов не было слышно. Полностью поддерживая Переса, пресса как в Израиле, так и в США хранила молчание.

Хотя шансы были против нас, нас это не смутило.

— Что касается Карвилля, — сказал Артур, — мы можем его победить.

Клинтон и Перес организовали международную мирную конференцию в Шарм-эль-Шейхе за несколько недель до выборов. Перес, Клинтон, президент Египта Хосни Мубарак, король Иордании Хусейн и Арафат пришли и станцевали танец. Тем не менее, несколькими месяцами ранее, вскоре после того, как Перес без выборов был назначен новым премьер-министром после убийства Рабина, король Хусейн прислал мне сообщение через своего брата, наследного принца Хасана, с вопросом: не встречусь ли я с Хасаном тайно в Лондоне?

В лондонской квартире мы с кронпринцем сразу нашли общий язык. Хасан мне понравился. Прямолинейный, с ноткой юмора, он даже не пытался скрыть своего беспокойства по поводу победы Переса. Хотя они не признавали этого публично, он и многие иорданские чиновники, с которыми я встречался на протяжении многих лет, были обеспокоены тем, что вооруженное палестинское государство может уничтожить хашимитский режим и захватить власть в Иордании.

Поскольку террористы-смертники продолжали взрывать себя среди них, мало кто из израильских избирателей был поколеблен великим призывом к миру в Шарм-эль-Шейхе. Тем не менее, хотя разрыв между Пересом и мной сократился, он по-прежнему составлял существенную разницу в 10 процентов. Все решалось теледебатами, запланированными за несколько дней до выборов. Артур скрестил пальцы, говоря, что Перес согласится это сделать. Он сделал.

Мы попробовали провести быструю симуляцию с некоторыми членами Кнессета от Ликуда, играющими Переса, но мне показалось, что это не сработало. Я снял номер в отеле «Кинг Давид» в Иерусалиме и провел три дня до дебатов, запершись в нем с Артуром и Сарой. Мы пробежались по всем возможным вопросам, а затем и по некоторым. Дебаты будут проходить, когда два кандидата не будут стоять за трибунами, а будут сидеть за двумя противоположными столами. Я подготовил заметки, которые разложил перед собой на столе. Когда час приблизился, я поцеловал Сару на прощание и пожал руку Артуру.

Я знал, что это было решающим фактором.

Зайдя в телестудию, я не обратил внимания на враждебность собравшихся там журналистов. Перес был опытным и весьма уважаемым политическим лидером. Я был новичком. Они были там, чтобы увидеть убийство, а я был добычей.

Дебаты начались.

Я был сосредоточен и повиновался одиннадцатой заповеди: «Оставайся на вести». Перес был не в лучшей форме. Я подозреваю, что он был недоволен тем, что ему пришлось столкнуться с телевизионным вызовом от такого выскочки, как я. Наверное, он помнил нашу первую встречу лет двадцать назад, когда мне было двадцать семь, а он уже был министром обороны.

На вопрос модератора, есть ли у него какие-либо вопросы ко мне, он пренебрежительно ответил: «Мне нечего ему сказать».

Тогда я понял, что выиграл дебаты. Артур был доволен. До выборов оставалось два дня, и исход дебатов мог решить исход гонки.

«Если бы у нас было еще два дня, эффект развертывания дебатов дал бы нам чистую победу. Это будет близко», — сказал он.

В ночь выборов мы сняли несколько номеров в отеле «Хилтон» в Тель-Авиве. Напряженность была высокой, когда приближались 22:00, когда закрывалось голосование и объявлялись результаты экзитполов.

Ровно в 22:00 были объявлены экзитполы. Все они указывали на победу Переса. У моих сторонников раздался громкий стон разочарования. Так что мы все-таки не справились.

Я позвонил Артуру.

"Что вы думаете?" Я попросил.

«Я смотрю на цифры. Я полагаю, что это может обернуться, но на десять центов, — ответил он.

Я не спал несколько ночей и вздремнул. В два часа ночи я услышал крики из соседней комнаты. Я взял на себя инициативу. Так оно и оставалось до конца подсчета. Я победил Переса с 50,5% против 49,5%.

В сорок шесть лет, почти через двадцать лет после падения Йони в Энтеббе, я стал премьер-министром Израиля.


ЧАСТЬ II

НАГОРЬЕ


25

ПРЕМЬЕР-МИНИСТР

1996–1999 гг.

Среди первых, кто позвонил и поздравил меня с победой на выборах, был президент Клинтон.

«Биби, я должен передать это тебе». Он усмехнулся. «Мы сделали все, что могли, чтобы победить вас, но вы победили нас честно».

Типичный Билл, подумал я. Он не сказал мне чего-то, чего я не знал, но вот президент Соединенных Штатов, не моргнув глазом, признался в наглом вмешательстве в выборы в другой стране. Откровенность Клинтон была освежающе неполиткорректной. Вы могли видеть, как знаменитое обаяние Клинтона пронесло его через мириады минных полей. Я отпустил это и сказал, что с нетерпением жду возможности поработать с ним.

Когда известие о моей победе просочилось в американские СМИ, Белый дом сообщил репортерам, что Клинтон разочарован, но продолжит борьбу за мир. В конце концов, разве историческое мирное соглашение между Египтом и Израилем не было заключено премьер-министром Ликуда?

Практичный, как всегда, Клинтон пригласил меня в Белый дом всего через три недели после выборов. Во время предвыборной кампании я, конечно, резко критиковал соглашения Осло. Это создало для меня очевидную дилемму. С одной стороны, правительства руководствуются преемственностью международных соглашений. С другой стороны, это соглашение имело серьезные недостатки и ставило под угрозу безопасность Израиля.

Я решил проблему, сказав, что, несмотря на мои серьезные оговорки, я буду соблюдать соглашения при двух условиях: взаимность палестинцев и безопасность Израиля.

Поскольку Осло должно было осуществляться поэтапно, я бы перешел к следующему этапу, известному как Хевронское соглашение, только в том случае, если палестинцы выполнят свою часть сделки, прежде всего в вопросах, касающихся безопасности. Я настаивал на том, чтобы палестинцы выполнили свое обещание обуздать терроризм и посадить в тюрьму террористов ХАМАС. Если бы они сделали свою часть, я бы сделал свою.

«Если они дадут, они получат», — так я выразился вместе с выводом: «Если они не дадут, они не получат».

За исключением крайне правых, которые хотели, чтобы я сразу разорвал соглашение Осло, большинство правоцентристских и центристских мнений согласились с моей политикой. Израильтяне устали добровольно уступать палестинцам и получать взамен террор.

Я объяснил все это Клинтону, когда мы встретились в Белом доме. Он спросил меня, буду ли я соблюдать Хевронское соглашение. Я сказал, что в соответствии с двойными принципами взаимности и безопасности я бы сделал это.

Шимон Перес подписал Хевронское соглашение, в котором обещалось, что Израиль выведет наши войска из арабских кварталов города Хеврон. Израиль сохранит свои войска в древнем еврейском квартале Хеврона и в Пещере Патриархов, где похоронены отцы и матери еврейского народа — Авраам, Исаак и Иаков, рядом с Саррой, Ревеккой и Лией.

Мне предстояло выполнить это соглашение, и это был очень эмоциональный вызов, учитывая, что Хеврон был старейшим еврейским поселением, насчитывающим около 3500 лет. Более того, почти все его еврейские жители были убиты или изгнаны во время резни в 1929 году. Их потомки были среди тех, кто обновил еврейский квартал Хеврона после того, как Израиль получил контроль над городом в ходе Шестидневной войны 1967 года.

В Вашингтоне Клинтон принял меня радушно. Мы с Сарой взяли с собой пятилетнего Яира и полуторагодовалого Авнера. Мы не хотели оставлять их на целую неделю без родителей.

Клинтон любезно разместил нас в резиденции президента Блэр-Хаус, первой из одиннадцати таких резиденций за пятнадцать лет моего пребывания на посту премьер-министра. К моменту моего последнего визита туда в 2020 году наши дети повзрослели, как и некоторые из первых сотрудников, которые вместе с нами вспоминали о нашем первом посещении двадцать четыре года назад.

Клинтон всегда был добр к моей семье. Мы взяли с собой Яира и Авнера в Вашингтон еще раз во время президентства Клинтона. Во время этого визита Сара направлялась на мероприятие в еврейскую школу в Вашингтоне.

— Сударыня, — внезапно сказал прикрепленный к ней агент американской секретной службы, — президент приглашает вас и мальчиков в Овальный кабинет.

— Но у меня запланировано мероприятие в школе, — сказала Сара.

«Мэм, когда вас пригласит президент Соединенных Штатов, я думаю, вам следует пойти», — посоветовал ей агент.

Сара быстро развернулась, подхватила мальчиков и пошла к Белому дому. Клинтон был очень любезным хозяином. Когда Яир увидел на столе президента разноцветную дубинку, он спросил Клинтон: «Что это за палка?»

«Это жезл африканского вождя», — ответил президент.

— Что такое вождь? — спросил Яир.

«Это похоже на твоего отца, — объяснил Клинтон.

Почти двухлетний Авнер не остался без дела. Он бросал диванные подушки Овального кабинета на пол и прыгал на них.

«Как и мой двухлетний племянник, — рассмеялся Клинтон.

Еще во время нашего первого визита в Вашингтон вице-президент Эл Гор устроил для нас большой прием, на котором присутствовали в основном лидеры американской еврейской общины.

«Биби, — объявил Гор гостям, — я провел кое-какие исследования о вас. Я обнаружил, что в школьной футбольной команде ты играл левым нападающим, — сказал он, вызвав взрыв смеха.

«Правильно, Эл, — возразил я, — но я всегда бил вправо!»

Больше смеха.

Пока я проводил брифинг для лидеров Конгресса, Клинтон пригласил Сару на экскурсию по Овальному кабинету. Во время встреч со мной он казался сердечным и дружелюбным. Позже я узнал, что он обижался на некоторые вещи, которые я говорил, или на то, как я говорил их на наших совместных публичных выступлениях. Он чувствовал, что я недостаточно почтителен.

«Кто, черт возьми, лидер свободного мира?» говорят, что он пожаловался своим помощникам.

Я, конечно, не хотел обидеть президента и, оглядываясь назад, не стал бы менять сути того, что сказал. Но, возможно, я слишком остро отреагировал в своем тоне на кампанию политического давления Белого дома, которая предшествовала визиту и сопровождала его.

Клинтон хотел, чтобы я продолжал идти по двум политическим направлениям, палестинскому и сирийскому, и пошел на далеко идущие уступки в обоих. Его сотрудники проинформировали израильскую прессу, заявив: «Мы не будем замораживать переговоры с Сирией».

Я возразил, что Сирии сначала придется демонтировать штаб-квартиры бесчисленных террористических организаций, размещенных в Дамаске, точно так же, как ООП придется бороться и заключать в тюрьму террористов ХАМАС, отменить свой Пакт, который призывал к уничтожению Израиля, и прекратить их ужасную антисемитскую идеологическую обработку. Палестинских школьников, которых сегодня все еще учат стремиться к нашему уничтожению.

Этот последний пункт, раскрывающий главную причину затягивания палестино-израильского конфликта, редко освещается в СМИ или обсуждается западными элитами.

Мои политические требования и требования безопасности к палестинской стороне соответствовали духу соглашений Осло, но не соответствовали тому, что хотели услышать мои американские хозяева, поэтому они просто предпочли не обращаться к ним. Вместо этого они предпочли сосредоточиться на том, что я должен как можно скорее встретиться с Арафатом, «чтобы все уладить».

Я покинул Белый дом, зная, что имею дело с администрацией США, полностью во власти палестинской теории центральности. В нем говорилось, что недовольство палестинцев было сердцем «ближневосточного конфликта», игнорируя конфликты на Ближнем Востоке, которые не имели никакого отношения к Израилю. Должностные лица Белого дома просто отказывались верить, что палестинские нарушения Осло коренятся в отказе искренне признать Израиль, вместо этого утверждая, что недовольство палестинцев коренится в расширении израильских поселений, точно так же, как они считали, что сирийский антагонизм по отношению к Израилю коренится в нашем присутствии. на Голанах.

Главной аксиомой было то, что палестинцы не заключат мира, если мы не уйдем из Иудеи, Самарии и Газы, и что Сирия не заключит мира, если мы не уйдем с Голан. Вывод из этого образа мыслей был несложным: заставьте Израиль уйти со всех этих территорий, и у вас будет мир.

Но все это шло вразрез с фактами. Недовольство палестинцев и сирийцев против Израиля не коренится в том, что Израиль удерживает ту или иную территорию. Вот почему они атаковали нас с Голанских высот, Иудеи и Самарии и Газы, когда эти районы были в их руках. Их недовольство было направлено против самого существования Израиля на любой территории.

Неспособность американских дипломатов увидеть эту простую истину остается поразительной. Но чтобы столкнуться с этим, им пришлось бы отказаться от священного уравнения «территория для мира».

Эта формула могла работать с Египтом, потому что президент Анвар Садат не стремился к нашему уничтожению, но она не могла работать с палестинцами, потому что они этого добивались. То, что палестинцы смогли так легко пустить пыль в глаза американским официальным лицам, было немалым достижением для палестинских представителей, таких как Ханан Ашрави и Саиб Эрекат. Они придали человеческое лицо палестинской цели уничтожения и убедили мир в том, что все, что необходимо для достижения мира, — это уход Израиля с территории.

В этом им оказали огромную помощь израильские левые и израильские СМИ. Если израильтяне согласились с этим утверждением, то почему остальной мир не должен?

Не нужно было быть гением, чтобы понять, что пока палестинцы и другие цепляются за идеологию, одержимую идеей уничтожения Израиля, вывод израильских войск не продвинет мир. Скорее, они продвигали террор и войну, потому что территории, которые мы освободили, были захвачены силами, приверженными нашему уничтожению, которые использовали это для нападения на Израиль.

Ни один из этих простых фактов не был отмечен поколениями специалистов дипломатической службы. Теперь настала очередь нового списка помощников клинтонистов, в основном евреев, взять на себя то, что американский посланник Аарон Миллер назвал «миссией» по установлению исторического мира4. Они не позволили фактам встать у них на пути.

Они утверждали, что причина, по которой вывод войск не привел к миру, заключалась не в том, что основная цель палестинцев состояла в том, чтобы уничтожить Израиль, а в том, что вывод войск был недостаточным. Это привело их ко второму неизбежному выводу. Чтобы получить больше изъятий, им нужно было преодолеть настоящее «препятствие на пути к миру», а именно меня.

Поэтому американская политика была направлена на то, чтобы оказать на меня максимальное давление, чтобы заставить меня уйти с территории или отстранить от должности, чего им не удалось сделать на недавних выборах, но они попытаются сделать это в следующий раз.

Удивительно, но этот ход мыслей не изменился даже после того, как я покинул свой пост. Череда израильских лидеров, пришедших после меня, — Эхуд Барак, Ариэль Шарон и Эхуд Ольмерт — предлагали палестинцам и Сирии невообразимые и опасные уступки, даже большие, чем Рабин и Перес предлагали до меня. Все они не смогли добиться мира.

Даже тогда мессианские дипломаты в Вашингтоне так и не поняли этого. Они не понимали, что ООП, так называемая умеренная фракция в палестинском лагере, не откажется от своей цели уничтожить Израиль. Сначала он стремился свести Израиль к неприступным границам, используя американское и международное давление. Как только это будет достигнуто, конечная цель — полное уничтожение еврейского государства — станет намного ближе.

Этим «умеренным» бросили вызов «экстремисты» во главе с Хамасом, которые считали, что этот двухэтапный подход и сопровождающая его дипломатия совершенно не нужны. Один только террор сделал бы свое дело. Их воодушевила эта точка зрения, когда они увидели, что Израиль продолжает выполнять соглашения Осло, не требуя полного прекращения террористических атак. Спустя годы после подписания соглашений Осло они пришли к выводу, что терроризм окупился.

Одной из ключевых целей моего первого срока на посту премьер-министра было изменить представление палестинцев о том, что «терроризм окупается», на «терроризм не окупается». Я сделал это, настаивая на безопасности и взаимности. Я был открыт для взвешенных уступок, не ставящих под угрозу безопасность Израиля, но я настаивал на том, чтобы они не стали результатом терроризма.

Самым фундаментальным заблуждением американских переговорщиков по поводу региона было то, что Израиль был проблемой на Ближнем Востоке. Это было решением. Его передовое технологическое общество могло бы помочь модернизировать весь арабский мир, если бы только арабские лидеры соизволили признать его право на существование и условия безопасности, гарантирующие это существование.

Слишком много лет эти арабские лидеры ждали, пока палестинцы заключат мир с Израилем. Это было напрасным ожиданием. Отвергающий палестинский хвост вилял арабский мир в политический паралич.

Палестинцы не были заинтересованы в том, чтобы рядом с Израилем было собственное государство. Они были заинтересованы в том, чтобы вместо Израиля было собственное государство. Вот почему, когда резолюция ООН о разделе 1947 года предлагала создать еврейское государство и палестинское государство, палестинцы отвергли предложенное им государство, а мы приняли то, что было предложено нам.

Снова и снова палестинцы побуждали арабский мир попытаться уничтожить еврейское государство, и их руководство никогда не отказывалось от этой цели. Но в последовательных войнах, когда Израиль побеждал одно арабское государство за другим, некоторые арабские правительства начали заключать отдельные мирные соглашения с Израилем. Сначала Египет в 1979 году, а затем Иордания в 1994 году заключили официальные мирные соглашения с Израилем, в то время как другие арабские страны установили с ним неформальные связи.

Это привело меня к далеко идущему выводу. Путь к более широкому ближневосточному миру между Израилем и арабским миром не проходил через резиденцию палестинского правительства в Рамаллахе. Оно обошло его.

Еще в 1990-е годы я понял, что если мы хотим более широкого мира, нам придется идти прямо в арабские столицы. Пока мы продолжаем спускаться по кроличьей норе, пытаясь сначала снять палестинское вето на мир, мы никогда не достигнем этого. Палестинские политики безнадежно погрязли в своих экстремистских фантазиях об уничтожении. И всегда есть палестинская фракция, которая превосходит ХАМАС.

Для Клинтона и его соратников это было ересью, просто отговорками и препятствиями, которые я громоздил на пути к миру. Невероятно, но, как мы увидим, эта точка зрения сохранялась в некоторых кругах даже после того, как мое правительство, работая с администрацией Трампа, заключило четыре исторических мирных соглашения с четырьмя арабскими странами — Объединенными Арабскими Эмиратами, Бахрейном, Марокко и Суданом.

Для меня остается загадкой, как вполне разумные люди могли попасть в ловушку, купившись на фальшивую палестинскую историю. Они упорно отказывались признать, что настоящей причиной «палестинской проблемы» были… сами палестинцы! Их отказ принять еврейское государство был сердцевиной конфликта.

Я подробно останавливаюсь на этом здесь, потому что с момента моего первого визита в Вашингтон совместные усилия сменявших друг друга американских администраций и моих оппонентов из израильских левых заклеймили меня, премьер-министра, который позже заключит мир с четырьмя арабскими государствами, как заклятого врага мир.

В последний день моего первого официального визита в Вашингтон я поздно вечером просидел в одиночестве в изысканной библиотеке Blair House. Я посмотрел на бюсты Франклина, Вашингтона, Гамильтона, Джефферсона и Линкольна на постаментах. Кто бы ни выбрал эти бюсты, он поступил правильно. Я долго и упорно думал о своей собственной стратегии обеспечения будущего Израиля перед лицом стоящих передо мной проблем.

Я должен был наметить курс с американской администрацией, которая расходилась с моими убеждениями, соглашаясь с американскими предложениями, которые не ставили под угрозу безопасность Израиля, и сопротивляясь им, когда я думал, что они будут. При этом я хотел бы подчеркнуть, что наше историческое право, а не только наша мощь, оправдывало наши претензии на Землю Израиля.

Я стремился бы укрепить экономическую, военную и дипломатическую мощь Израиля, чтобы обеспечить его будущее и добиться подлинного мира с теми в арабском мире, кто действительно хотел мира. Учитывая непостоянство ближневосточной политики, это всегда должен быть мир, основанный на силе и сдерживании Израиля.


МОЙ КРИТИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД на американскую политику на Ближнем Востоке не должен затмевать моего более широкого и огромного понимания роли Америки в мире.

Огромным несчастьем еврейского народа и всего человечества было то, что Соединенные Штаты не были ведущей мировой державой в первой половине двадцатого века. И наоборот, нам очень повезло, что во второй половине двадцатого века Соединенные Штаты стали величайшей державой на земле.

Не случайно первая половина века была отмечена слабостью Запада, кульминацией которой стали трагедии, включая невообразимый Холокост, а вторая половина была отмечена силой Америки в защите свободы, включая триумфальное возвышение еврейского государства.

Америка была хранительницей свободы во всем мире. Как нация, основанная на идее новой земли обетованной, она имела естественную склонность к возрождению еврейского народа в первоначальной земле обетованной. Израиль представлялся большинству американцев смелой и доблестной демократией в самом сердце Ближнего Востока, разделяющей те же ценности, что и американцы, и готовой сражаться за них.

Постепенно, особенно после ошеломляющей победы Израиля в Шестидневной войне, Америка осыпала Израиль жизненно важной военной помощью и оказала ему политическую поддержку на международных форумах. Американские предприниматели первыми признали огромный технологический потенциал Израиля и инвестировали в него.

В ответ израильтяне по всем направлениям были беззастенчиво благодарны и беззастенчиво проамерикански настроены, даже когда волна модного международного мнения повернулась против Соединенных Штатов во время войны во Вьетнаме.

Подобно премьер-министру Израиля Голде Меир, которая также провела годы становления в Соединенных Штатах, я никогда не терял своего восхищения и глубокой привязанности к Америке и ее народу. Разногласия во мнениях, которые у меня были с американскими президентами по ближневосточной политике, были подобны семейным спорам, а семья незаменима.

Вот почему я всегда считал Америку незаменимым союзником Израиля и почему я гордился тем, что по мере роста могущества Израиля он все больше становился бесценным союзником Соединенных Штатов.

Свою первую речь перед Конгрессом я посвятил распространению этого сообщения. Палата представителей, контролируемая республиканцами, пригласила меня выступить на совместном заседании Конгресса 10 июля 1996 года, и меня тепло приняли по обе стороны прохода.

В моей речи под названием «Три столпа мира» подчеркивалась важность безопасности и взаимности в укреплении мира и противодействии терроризму, необходимость укрепления демократических ценностей для противодействия распространению ближневосточного радикализма и безотлагательная необходимость остановить Иран от разработка ядерного оружия.5

Чтобы перекрыть поток смертоносных технологий в Иран, я вскоре должен был встретиться с президентом Китая Цзян Цзэминем и президентом России Борисом Ельциным. Я повторил им то, что сказал в тот день перед Конгрессом США: «Самый опасный режим — это Иран, сочетающий жестокий деспотизм с фанатичной воинственностью. Если бы этот режим обзавелся ядерным оружием, это могло бы предвещать катастрофические последствия не только для моей страны и Ближнего Востока, но и для всего человечества».

Я сказал, что международное сообщество должно изолировать такие режимы и не допустить, чтобы они приобрели оружие массового уничтожения.

В своем выступлении перед Конгрессом я также затронул еще одну тему, которую, по моему мнению, имел решающее значение для будущего Израиля, — реформирование его экономики. Израиль не мог построить свою военную мощь, не став экономически независимым. Это потребовало бы полного пересмотра полусоциалистической экономической политики, которая управляла страной на протяжении десятилетий. Пройдет еще одно десятилетие, прежде чем это видение истинной рыночной экономики будет полностью реализовано.

Достижение экономической независимости Израиля также потребует постепенного освобождения Израиля от зависимости от американской экономической помощи, которая в моих глазах стала формой благосостояния.

«Израиль достиг конца детства и достаточно повзрослел, чтобы начать приближаться к состоянию уверенности в себе», — сказал я.

Вопреки совету большинства моих экономических советников, в своем выступлении перед Конгрессом я обязался отменить в течение десяти лет ежегодную американскую гражданскую финансовую помощь Израилю в размере 1,2 миллиарда долларов. Израиль сохранит ежегодную военную помощь в размере 2,2 миллиарда долларов, которая служит стратегическим интересам Израиля и США на Ближнем Востоке.

Поскольку 76 процентов средств, предоставленных Израилю, были предназначены для покупки товаров американского производства, инвестиции США в безопасность Израиля также были косвенными инвестициями в американскую промышленность.

Критики ворчали, что я «выкинул целое состояние на связи с общественностью». Не так. В отличие от военной помощи, я считал финансовую помощь США политически неустойчивой и экономически необоснованной.

Израиль больше не был бедным родственником Америки, и многие в Конгрессе начали сомневаться в выделении такой огромной суммы союзнику, который явно не обеднел. Может ли это «социальное пособие» помешать Израилю провести давно необходимые реформы по сокращению государственного жира?

Так думали многие в Конгрессе, и я согласился. Мое публичное обязательство прекратить эту помощь решило вопрос. К 2007 году поэтапное десятилетнее сокращение финансовой помощи США было завершено без ущерба для израильской экономики. Напротив, многие экономисты позже увидели, что этот шаг способствовал экономическому развитию страны.

По возвращении в Израиль меня по праву называли «волшебником». Я попал в логово льва в Вашингтоне и каким-то образом остался невредимым. Я не отклонялся ни от своих предвыборных обещаний, ни от политики взаимности.

Но это были первые дни. А пока я должен был сосредоточиться на том, чтобы заставить правительство, которое я только что сформировал, управлять. Тем не менее, я нашел время для одной памятной и вдохновляющей встречи. За этим сразу же последовала большая трагедия.


3 ФЕВРАЛЯ 1997 ГОДА мы с Сарой посетили Ватикан. Пройдя мимо внушительных швейцарских гвардейцев, мы оказались в длинном коридоре. Там, в дальнем конце, ждал, чтобы поприветствовать нас, Папа Иоанн Павел II. Когда мы подошли к понтифику, я увидел, как загорелись его глаза, когда он увидел Сару.

— Польша, — сказал он ей. — Ты похожа на польку.

«Мой отец родился в Польше», — с улыбкой ответила Сара.

Папа проявлял к нам неподдельный интерес. Взяв нас за руки, он трогательно сказал: «Вы так молоды, но вы лидеры еврейского народа».

Говоря о глубокой близости христианства и иудаизма, он тепло сказал: «Вы наши старшие братья».

Хотя он уже был сгорблен с ранними признаками возраста, Папа Иоанн Павел стоял прямо. Меня не могли не поразить его харизма и убежденность, его страсть к свободе и человеческому достоинству, блеск в глазах.

С ним, как позднее с Папой Бенедиктом XVI, с которым я познакомился во время визита в Израиль, и с Папой Франциском, с которым я познакомился в Ватикане, я обсуждал иудео-христианские отношения. Все три понтифика были решительными сторонниками сближения между евреями и христианами, наметившегося в прошлом столетии. Все трое также были знакомы с книгой отца об испанской инквизиции, в которой был представлен свежий и тонкий исторический взгляд на роль церкви во время этого бурного исторического эпизода.

Я пригласил Папу Иоанна Павла II посетить Израиль. В Иерусалиме в 2000 году он оставил эту записку в Стене Плача: «Мы глубоко опечалены поведением тех, кто в ходе истории причинил страдания этим вашим детям, и, прося у вас прощения, мы хотим взять на себя обязательство подлинное братство с людьми Завета».

Вернувшись в Израиль из Ватикана, на следующий день я возобновил свои обычные дела. Когда я проводил заседание кабинета министров, ворвался мой военный секретарь и прервал заседание.

«Премьер-министр, — сказал он, — произошла ужасная авария. Два наших вертолета столкнулись в воздухе недалеко от ливанской границы. Они рухнули на землю с десятками солдат внутри».

Я был ошеломлен. В комнате стало совершенно тихо.

«На какой высоте они были?» — спросил я, надеясь сверх всякой надежды.

— Высоко, сэр.

В тот день в результате крупнейшей в Израиле авиакатастрофы погибли 73 солдата и летчика. Я объявил трехдневный национальный траур и приспустил флаги. Я попросила министров и членов Кнессета из моей собственной партии и через проход принять участие в похоронах. Мое сердце, сердце всей нации было обращено к семьям, чья жизнь уже никогда не будет прежней.


26

ПЕРВЫЕ РЕФОРМЫ

1996–1999 гг.

Моя самая первая реформа на посту премьер-министра была буквально связана с вопросом хлеба с маслом.

Когда я вошел в комнату кабинета на первое заседание нового правительства, я был поражен, увидев, что стол кабинета был завален роскошным завтраком: омлеты, сыр, различные виды хлеба, помидоры, огурцы, джемы, масло, пирожные и печенье в изобилии.

Министры кабинета уже были заняты жеванием, передавая друг другу блюда. Это напомнило мне о Клубе Шаббатского Завтрака в синагоге в Халле, штат Массачусетс.

— Что это? — недоверчиво спросил я у секретаря кабинета министров.

«Премьер-министр, так уже несколько лет», — ответил он.

— Больше нет, — сказал я.

На следующей неделе, когда министры прибыли на еженедельное заседание правительства, они обнаружили в фойе более скромный стол. Любой, кто хотел есть, мог это сделать — там.

Спустя четверть века ту кулинарную реформу не свернули.

Конечно, вскоре у меня появились более серьезные проблемы. Когда я вступил в должность, экономика Израиля все еще была в значительной степени полусоциалистической и контролировалась государством, в ней доминировало небольшое количество могущественных монополий. Иностранная валюта регулировалась, и Израиль уступал почти всем странам Западной Европы по валовому внутреннему продукту (ВВП) на душу населения.

Я был настроен изменить это.

Одна из моих первоначальных реформ заключалась в том, чтобы сдержать предвыборное обещание сократить число министров, сродни правительственным секретарям США, до восемнадцати.

Я считал, что восемнадцать министров — это уже преувеличенное число для управления небольшой страной — по сути, любой страной, — и я придерживался этого числа на протяжении всех трех лет своего пребывания в должности.

Это решение оказалось умным и глупым. В крошечном израильском парламенте, состоящем всего из 120 членов, один или два недовольных члена Кнессета часто могут свергнуть правительство. Я понял, что ограничение числа министров, даже если оно соответствовало моему посту о бережливости и здравом смысле, было совершенно несостоятельной позицией и не могло быть поддержано будущими правительствами, включая мое собственное. Необходимо предоставить места в кабинете как можно большему числу членов Кнессета, чтобы обеспечить стабильность коалиции в политической системе Израиля. В моих более поздних правительствах дополнительные министры стоили миллионы, но экономили миллиарды на переговорах по бюджету. Солидное большинство, которое они принесли со своим назначением, помогло провести структурные экономические реформы, которые в противном случае были бы невозможны.

Второй реформой, которую я проводил, была приватизация. Правительство Израиля владело или контролировало огромное количество экономических активов, часто в рамках расточительных монопольных соглашений, которые наказывали потребителей высокими ценами и плохим обслуживанием. Хотя почти все были согласны с тем, что многие государственные компании должны быть приватизированы, никто ничего не сделал по этому поводу. Как правило, министр соглашался с тем, что компании другого министра должны быть проданы, если только компании, находящиеся под его собственной юрисдикцией, не были проданы.

С точки зрения министров, это имело большой смысл. Государственные компании — это спелые сливы, готовые к грабежу. Они предлагают зарезервированные места в совете директоров для политических друзей, которые затем будут работать над продвижением политического будущего министров. Чтобы вырвать эти компании из-под государственного контроля, потребовалось бы огромное упорство, которого у меня было предостаточно.

К концу моего первого срока на посту премьер-министра общая сумма приватизированных нами активов достигла 4,5 миллиардов долларов, что значительно превышает стоимость всех приватизированных активов за предыдущие сорок восемь лет существования Израиля. Это включало приватизацию Bank Hapoalim, флагмана Лейбористской партии и символа старой государственной политики. Это стало переломным моментом в переходе Израиля к рыночной экономике.

«Приватизация банка Hapoalim в Израиле — это то же самое, что открыть McDonald’s на Красной площади», — пошутил один из моих коллег.

Пытаясь объяснить свою экономическую политику, я часто ссылался на многих успешных израильтян, добившихся успеха за границей.

«Почему, — сказал я, — у нас удивительно успешные евреи за пределами страны и очень мало внутри страны? Может быть, мы в Израиле получили все лимоны еврейского народа, а диаспора – все способные? Ну, нет, мы знаем, что это неправда. Потому что, когда «лимоны» покидают Израиль, они очень хорошо себя чувствуют за границей. Так что дело не в людях, а в системе, которая у нас здесь есть, и мы должны ее изменить».

Безусловно, самая важная реформа, которую я провел в свой первый срок на посту премьер-министра, состояла в том, чтобы освободить Израиль от жесткого валютного контроля. В 1998 году Израиль все еще напоминал многие страны третьего мира в отношении валюты. Израильтяне не могли вывозить из страны более 7000 долларов без специального разрешения центрального банка Израиля, Банка Израиля. Вернувшись из-за границы, они должны были заново депонировать и зарегистрировать всю иностранную валюту, которая была у них внутри страны.

Это превратило даже самую простую международную экономическую операцию в бюрократический ад. Друг рассказал, как ему пришлось получить специальное разрешение от Банка Израиля, чтобы заплатить долларами за подписку на Newsweek.

Сейчас многие забывают, что эти нелепости сохранялись вплоть до 1990-х годов, когда мировая экономика быстро превращалась в глобально связанное сообщество. Поскольку товары, средства и услуги перемещались по всему миру одним нажатием кнопки, Израиль оказался в стороне из-за своих устаревших валютных ограничений.

Многие израильские фирмы сами разрабатывали новейшие интернет-технологии для передачи и защиты этих финансовых транзакций для граждан других стран, но не своих собственных.

Будучи сторонником рынков, я естественным образом склонялся к тому, чтобы покончить с этими устаревшими ограничениями. До меня были предприняты некоторые шаги по либерализации валюты, но требовалось гораздо больше. Они включали в себя сначала ослабление пояса безопасности, удерживаемого правительством вокруг обменных курсов иностранной валюты, которые должны были удерживать шекель в пределах установленного диапазона других валют. Если шекель станет слишком высоким, Банк Израиля продаст долларовые резервы; если он станет слишком низким, он купит их.

Профессор Джейкоб Френкель, в то время управляющий Банком Израиля, неоднократно призывал к отказу от этой договоренности, но против него решительно выступал назначенный мною министр финансов Дэн Меридор. Он и многие другие представители финансовой бюрократии утверждали, что без государственной поддержки шекель сильно обесценится.

Эти опасения нельзя было полностью исключить. Но я перешел на сторону Френкеля в качестве первого шага в моем более широком плане полной отмены валютных ограничений. Это решение стало одним из факторов, приведших к отставке Меридора.

Я назначил профессора Яакова Неемана, одного из ведущих израильских бизнес-юристов, вместо него на посту министра финансов. Это был первый случай в истории Израиля, когда неполитик возглавил крупный правительственный департамент.

Теперь Нееман и Френкель объединили усилия, чтобы убедить меня завершить отмену всех валютных ограничений одним драматическим актом. Нескольких премьер-министров с момента основания Израиля призывали сделать это, но никто не осмелился из-за связанного с этим риска.

«Это может привести к обвалу валюты, подобному тому, который обрушил мексиканский песо», — предупредили меня экономические эксперты, имея в виду решение мексиканского правительства в декабре 1994 года отменить валютный контроль.

«Гора валютных резервов уйдет из страны, и шекель обесценится», — добавили они.

Я внимательно выслушал эти предупреждения, но был убежден, что Израиль просто не сможет двигаться к 2000 году, не освободив свою валюту.

Вы верите в свободный рынок или нет? — спросил я себя. Ну, если да, то продолжай.

Я решил рискнуть.

В феврале 1997 года я начал либерализацию иностранной валюты. 14 мая 1998 года, в пятидесятый день независимости Израиля, я снял почти все ограничения.

Сначала ничего не произошло. Я вздохнул с облегчением. Но затем деньги действительно начали двигаться в больших количествах. За исключением того, что он переехал в страну, а не из нее. Когда зарубежные рынки оценили начатую нами политику либерализации, стоимость шекеля стабилизировалась.

Таким образом, одним историческим решением мое правительство положило конец пяти десятилетиям страданий миллионов израильтян. Им больше не нужно было бы прятать доллары под матрасы или быть ограниченными в проведении международных банковских операций. Они жили в свободной стране, и теперь им было позволено делать со своими деньгами все, что они считали нужным.

Шекель теперь был свободно плавающей валютой, и его можно было продать в любой точке мира. Впервые с момента основания государства израильтяне получили возможность вывозить свои деньги из страны по своему усмотрению.

Как оказалось, этот шаг помог Израилю пережить будущие экономические бури. Многие израильские компании теперь вышли на зарубежные рынки, нарастив тем самым достаточную рыночную и финансовую мощь, чтобы противостоять спадам, таким как интифада с 2000 по 2003 год и падение NASDAQ в 2002 году.

В 2004 году я удалил последний незначительный остаток этих элементов управления. Израиль полностью интегрировался в экономику первого мира.

Я следовал простому правилу: по возможности устранять торговые барьеры. Деньги, торговля и инвестиции обычно утекают в более свободную экономику, а не в более контролируемую.

Как и клиенты, поскольку конкуренция снижает стоимость.

Это стало очевидным, когда вскоре после того, как я вступил в должность, мы ввели конкуренцию в международных телефонных звонках по стационарным линиям. За одну неделю стоимость звонков за границу снизилась на 80 процентов и с тех пор остается такой. Затем последовало широкое использование, и оно было более справедливым. Теперь люди из более бедных районов или городов развития могли легко позвонить своим израильским родственникам и друзьям в Лос-Анджелес или Нью-Йорк. Каждый раз, когда профсоюзы или их академические апологеты выдвигали возражения против приватизации, я приводил полезные примеры приватизированных сотовых телефонов и международных звонков, чтобы парировать их аргументы.

Мы добились аналогичных результатов, введя конкуренцию в общественном транспорте, позволив частным автобусным линиям конкурировать с Эгедом, гигантским субсидируемым государством автобусным кооперативом, который правил на протяжении полувека. Пассажиры платили значительно меньше на приватизированных линиях и пользовались лучшим обслуживанием.

Теперь я сосредоточился на быстром увеличении числа инженеров и техников, получивших образование в области высоких технологий, в израильских колледжах и университетах. Потенциал роста сектора высоких технологий в Израиле будет сдерживаться не финансовым капиталом, а человеческим капиталом по той простой причине, что контролируемые государством университеты Израиля не выпускают достаточное количество ученых, математиков и инженеров. В отсутствие всеобщей рыночной реформы в сфере высшего образования ситуацию могло изменить только вмешательство государства.

Все израильские университеты получали значительные государственные субсидии и управлялись руководящим комитетом, состоящим из руководителей университетов и министра образования. Я созвал руководящий комитет и попросил Элишу Янаи, председателя Motorola Israel, представить программу быстрого увеличения числа выпускников инженерных специальностей в Израиле. Затем я заговорил.

«Господа, — сказал я, — у меня нет никакого желания вмешиваться в академическую свободу. Я родом из академической семьи, и я очень уважаю изучение гуманитарных наук. Но если при нынешнем состоянии мировой экономики государственные деньги можно использовать либо для финансирования изучения тибетской поэзии семнадцатого века, либо для микроэлектроники, то мы должны вложить их в микроэлектронику».

Президенты университетов согласились. Мы инициировали программу, в результате которой за шесть лет число выпускников естественных и математических наук увеличилось на 50 процентов, включая выпускников частных колледжей, аккредитацию которых мое правительство ускорило.

Многие из этих выпускников служили в разведывательных и технологических подразделениях Армии обороны Израиля. Они привыкли решать проблемы быстро, их часто поощряли избегать бюрократических проволочек, импровизируя и изобретая новшества.

Пока конкуренты Израиля играли в технологические шахматы, израильские предприниматели играли в технологические скоростные шахматы. С таким отношением они смогли успешно занять специализированные ниши на мировом технологическом рынке. Все это означало, что Израиль потенциально мог создать большое экономическое богатство.

Сливками этого технологического корпуса была военная программа Тальпиот (на вершине холма), которая отбирала несколько десятков лучших и способнейших новобранцев из ежегодного набора, обучала их и отправляла на «мыслительные миссии» в военную разведку, Моссад и другие подразделения израильских спецслужб и научных агентств. Мой двоюродный брат Бенджи Махнес (еще один Бенджамин), бывший пилот IAF, был одним из основателей Talpiot.

Я понял предпринимательский потенциал программы и поддержал ее расширение. Но я также знал, что полная реализация израильского технологического потенциала будет зависеть от гораздо более широких экономических преобразований, которые еще предстоят в будущем. Как и в случае с автобусными линиями, реформы должны были бы проводиться снова и снова во всей экономике в рамках полномасштабной экономической революции.

На первый взгляд, экономические показатели начали выглядеть хорошо. За время моего пребывания на посту иностранные инвестиции достигли примерно 25 миллиардов долларов, количество новых высокотехнологичных стартапов достигло почти тысячи в год, а дефицит резко сократился с 6,6 миллиардов долларов в 1996 году, когда я вступил в должность. офисе, до 2,3 миллиарда долларов в 1998 году. Валютные резервы выросли до беспрецедентного уровня: с 8,8 миллиарда долларов в середине 1996 года до 22,7 миллиарда долларов в конце 1998 года.

Но, несмотря на цифры, экономика еще не пережила структурную революцию, которую я имел в виду. Это потребовало бы моего полного внимания, а я не мог его уделить, потому что до конца своего срока я был бы занят отражением политического давления со стороны администрации Клинтона.

Я понял, что революция свободного рынка потребует чего-то еще: страсти — тотальной непоколебимой страсти министра финансов, поддерживаемой премьер-министром, чтобы осуществить радикальные изменения. Я понял тогда, что если меня переизберут премьер-министром, мне, возможно, придется лично взять на себя роль министра финансов. Я держал эти мысли при себе.


НАЧАЛО ДРАМАТИЧЕСКОГО Освобождения Израиля от контролируемой экономики к экономике свободного рынка было одним из двух больших изменений в глобальном положении Израиля, которые я инициировал в свой первый срок. Второй заключался в том, чтобы начать расширять наши международные контакты за пределы традиционной сферы Соединенных Штатов и Западной Европы, революция, которая завершится в последующие сроки моего пребывания на посту премьер-министра.

Ничто не могло заменить наш незаменимый союз с Соединенными Штатами, партнерство, основанное на общих цивилизационных ценностях. Но это не означало, что США должны быть нашим единственным союзником. Таким образом, в свой первый срок я стремился наладить отношения между Израилем и двумя другими мировыми державами, Китаем и Россией.

Получив одобрение США, Израиль согласился предоставить авионику российскому самолету ДРЛО (самолет с улучшенным радаром), который будет продан Китаю и Индии. Впоследствии США изменили свое мнение, и у нас не было другого выбора, кроме как прекратить проект. Я посетил президента России Бориса Ельцина в Москве в 1998 году. Первая часть моей встречи с ним была посвящена этой теме. Второй был посвящен в основном необходимости того, чтобы Россия не поставляла Ирану ядерные или ракетные технологии.

Ельцин был дружелюбен и в тот день трезв. Но он был без энергии. Я видел, что он уже рассматривал Россию как слабеющую державу.

Ничто так ярко не демонстрировало этот упадок, как правительственный гостевой дом, где разместилась наша делегация. Реликвия коммунистической эпохи, в ней был огромный старый холодильник 1950-х годов, совершенно пустой, если не считать банки с икрой и бутылки водки (которую я не пью).

Поскольку у меня болит спина, благодаря моей военной службе в подразделении моя передовая группа запросила жесткий матрац. Если ничего не было в наличии, моей команде велели попросить доску, чтобы положить ее под матрац. Матрас — это первое и чаще всего единственное, что я проверяю, когда мне дают номер в отеле.

Я сел на матрас. Это было твердо, как скала.

Лежу на кровати.

«Это самая жесткая кровать, на которую я когда-либо ложился», — сказал я Саре.

На самом деле слишком тяжело. Подняв простыни, я понял почему. Русские горничные положили доску над матрацем и накрыли простыней.

Я отношу это не к насмешке над Россией. Это подчеркивает широко распространенное чувство унижения, которое я ощутил в Москве. Открытие России от Михаила Горбачева до Ельцина показало, что Россия безнадежно отстала от Запада. Это было мнение, что следующий лидер России Владимир Путин будет полон решимости изменить.

Мой визит в Пекин был дружественным. Лидер Китая Цзян Цзэминь тепло принял меня. Он искренне интересовался еврейским народом и Израилем, которые уже пользовались большим уважением в Китае благодаря нашему вкладу в китайское сельское хозяйство. Цзян Цзэминь выразил мне свое огромное восхищение наследием еврейского народа, породившего таких гениев, как Альберт Эйнштейн.

«Еврейский народ и китайский народ — две древнейшие цивилизации на земле, — сказал он, — насчитывающие четыре тысячи и пять тысяч лет соответственно».

Я согласился, добавив в список Индию.

— Но между нами есть одно или два различия, — сказал я. «Например, сколько там китайцев?»

«Одна целых две десятых миллиарда», — ответил Цзян Цзэминь.

«Сколько здесь индейцев?» Я настаивал.

«Около миллиарда».

«Сколько там евреев?» — спросил я.

Нет ответа.

— В мире около двенадцати миллионов евреев, — сказал я.

В комнату упало несколько китайских челюстей. Такое количество людей можно было бы содержать в большом пригороде Пекина.

"Г-н. Президент, — сказал я, — поскольку евреи существуют уже тысячи лет, это удивительно мало. Две тысячи лет назад евреи составляли десять процентов населения Римской империи. Сегодня должно было быть двести миллионов евреев».

"Что случилось?" — спросил председатель КНР.

— Много чего случилось, — ответил я. «Но все они сводятся к одной большой вещи. Вы, китайцы, сохранили Китай; индийцы сохранили Индию; но мы, евреи, потеряли свою землю и рассеялись по четырем углам земли. Отсюда произошли все наши бедствия, кульминацией которых стала наша величайшая катастрофа — нацистский холокост в двадцатом веке. Вот почему последние две тысячи лет мы пытаемся вернуть нашу родину и воссоздать там наше независимое государство».

Я пытался внушить китайскому руководству важность воздержания от поставок Ирану ядерно-оружейных технологий. Это поставило бы под угрозу не только современное государство Израиль, но и древнюю и вызывающую восхищение цивилизацию.

Цзян Цзэминь заверил меня, что Китай не продает такие технологии Ирану, что я и проверил на всякий случай1.

Это были первые дни наших отношений как с Китаем, так и с Россией. Эти правительства еще не осознали всей силы технологических возможностей Израиля, потому что они еще не были реализованы в самом Израиле. Она будет полностью разблокирована только после десятков далеко идущих рыночных реформ, которые я проведу через пять лет в качестве министра финансов и возымеют эффект. Тем не менее, некоторые проблески можно было увидеть уже в конце 1990-х годов.

Я подчеркивал эти возможности во время визитов в две другие азиатские страны, Японию и Южную Корею. Там тоже, и особенно в Японии, манил технологический потенциал Израиля.

На обратном пути из одного из моих визитов в Азию лидер Азербайджана Гейдар Алиев пригласил меня остановиться в Баку. Я отправил ответ, что мы можем сделать это только в час ночи.

«Я не возражаю, — ответил Алиев. «У нас будет ранний завтрак, и вы увидите восход солнца над Каспийским морем».

В пансионе советских времен на берегу Каспия Алиев накормил нас завтраком из двенадцати блюд, приветствуя «Сара ханум» (Мадам Сара) перед каждым новым блюдом. Когда над морем взошло солнце, мы завершили застолье, выйдя на террасу. Для израильтян, привыкших видеть, как солнце садится над Средиземным морем на западе, видеть восход солнца над водоемом на востоке было необычным зрелищем.

И долгожданный, после самого длинного завтрака в нашей жизни.

Спустя двадцать пять лет я снова посетил Азербайджан. Я стоял с сыном и наследником Гейдара Ильхамом Алиевым на террасе блестящего современного гостевого дома, построенного рядом со старым. К тому времени отношения между нашими странами, как и между Израилем и многими другими, претерпели полную трансформацию. Азербайджан граничит с Ираном. Иметь Израиль в качестве друга не повредит. Крошечный Израиль теперь входит в десятку самых могущественных стран мира. Формула была проста. Сила притягивает, слабость отталкивает.

Как мы добились этой трансформации, не всегда понятно. Это было частью продуманной стратегии, которая с первого дня занимала центральное место в моей повестке дня.


ХОТЯ ПОЛНЫЙ подъем Израиля на мировой арене можно было увидеть только после моего пребывания на посту министра финансов и последующих сроков на посту премьер-министра, мы получили раннее сообщение о признательности за силу Израиля из неожиданного источника.

В начале января 1998 года Саддам Хусейн наложил ограничения на инспекторов ООН, которым было поручено следить за возможным возрождением ядерной программы Ирака. Напряженность в отношениях между США и Ираком вспыхнула, что вызвало опасения, что Саддам снова нанесет удар по Израилю в отместку за американскую военную акцию. Я приказал военным подготовиться к обороне и наступлению на такой случай.

В конце января ко мне приехал заместитель министра иностранных дел России с посланием от иракского диктатора.

«Саддам попросил меня передать вам, что у него нет планов нападать на Израиль», — сказал он.

Я вернул резкий ответ:

— Скажи ему, что это очень мудро с его стороны.


НЕЗАВИСИМО ОТ САДДАМА, ВО ВРЕМЯ моего первого срока два важных вопроса конкурировали за мое внимание: американское давление с целью заставить Израиль пойти на опасные уступки и подъем Ирана. К этому добавилась череда бесконечных кризисов, некоторые из которых были реальными, а некоторые были сфабрикованы в значительной степени враждебной израильской прессой.


27

САРА

С того момента, как я вступил в должность, израильская пресса безжалостно критиковала меня. Ситуация ухудшилась, когда они поняли, что я не собираюсь подчиняться их неверному толкованию наследия Рабина и создавать Палестинскую Страну Чудес, которая, по их мнению, принесет мгновенный мир. Я продолжал настаивать на взаимности и безопасности и сопротивлялся давлению со стороны американцев с целью вывода войск, которое могло поставить под угрозу Израиль.

Меня ошибочно обвинили в разрушении наследия Рабина и надежды на мир, и я был признан виновным в том, что усугубил отчаяние стойких сторонников Осло и усугубил страдания семьи Рабина. Это оправдывало любое нападение на меня, в том числе нападение на мою семью.

Хотя мы были молодой парой с двумя прекрасными маленькими мальчиками, и я был первым премьер-министром, у которого была такая молодая семья, и хотя Сара в свои тридцать шесть лет была самой молодой женой любого израильского премьер-министра, пресса начала разрывать нас на части. частей.

Предвзятое отношение израильских журналистов к нам стало настолько сильным, что над этим начали шутить даже за границей. Христиане-евангелисты, убежденные сторонники Израиля и меня, язвительно заметили, что, если я пройдусь по воде Галилейского моря, израильская пресса на следующий день выпустит громкие заголовки, гласящие: «Нетаньяху не умеет плавать!»

Как жена премьер-министра Сара, защитившая магистерскую диссертацию по детской психологии в 1996 году, приостановила свою карьеру. Она усердно объезжала различные благотворительные организации, практически не получая внимания или одобрения в прессе ни за свою благотворительную деятельность, ни за многочисленные посещения семей погибших, с которыми у нее сложилась подлинная связь. Ее сочувствие к страданиям других и ее роль любящей матери и дочери, полностью преданной своим родителям, никогда не упоминались и не ценились.

Вместо этого пресса ухватится за некоторых недовольных бывших сотрудников, которые покинули резиденцию или были уволены. Добрые дела Сары были просто не новостью, хорошо скрытой от публики. Она выдержала бесконечную кампанию по уничтожению репутации.

Со временем это превратилось в растущую индустрию клеветы и лжи, организованную ведущими израильскими СМИ и несколькими юридическими фирмами, специализирующимися на подготовке судебных исков против Сары.

Бывшим сотрудникам давали подхалимские интервью и похлопывали по спине, пока они были полезны. Левые юристы часто предоставляли им бесплатное юридическое представительство. Некоторые члены нашего домашнего персонала были преднамеренно завербованы, еще работая в резиденции премьер-министра.

Поношения и ложь не утихли даже годы спустя, когда Сара устроилась на постоянную работу в качестве эксперта детского психолога в муниципалитете Иерусалима. Единственная жена премьер-министра, занимавшая какую-либо дневную работу, а не церемониальную должность, часто предназначенную для жен многих премьер-министров, она три дня в неделю ходила в православные школы, чтобы помогать детям и их семьям решать проблемы, часто имея дело с неполные семьи и дети с эмоциональными трудностями. В этом замкнутом сообществе родителей и детей ее обожали и искали, «Сара-психолог», ангел утешения и здравого смысла. Она носила обязательное длинное платье и закрывала локти, приносила бутерброды из дома и стояла в очереди за кулером с водой и кофе.

«Она была, — писал один из ее руководителей, почитаемый старший психолог, — очень эффективным, профессиональным и преданным своему делу психологом. Она была почтительна и скромна. Я был потрясен, прочитав неточные и незаслуженные нападки на нее в прессе».

Этот жестокий натиск продолжался более двадцати лет!

Возвращаясь домой с работы, благотворительного мероприятия или работы с детьми, Сара включала телевизор, чтобы узнать о последнем «скандале» с Сарой, в то время как новое сфабрикованное «дело» обрушивалось на наши головы.

В конце концов, с появлением социальных сетей, многие люди уловили фарс обмана и сокрытия в прессе и начали ценить ее истинный характер, ее сострадание, ее невероятное мужество и ее стойкость перед лицом десятилетий унижения и лжи, чего мало. если так долго подвергались публичным супругам.

Люди начали говорить, что восхищаются Сарой за ее силу. Они ценили ее преданность семье, школьникам, солдатам-одиночкам, пережившим Холокост и семьям погибших. Многие отзывы о ее искренней заботе о людях начали появляться в социальных сетях.

Достаточно одного примера именно потому, что пресса годами избегала его. Если бы Сара выступила слева, она получила бы за это бесконечное признание. Посетив больницу, Сара подружилась с Микой, одаренной десятилетней девочкой, больной раком. Следующие десять лет она праздновала дни рождения с Микой, знакомилась с ее родителями, утешала их и давала советы. Мика часто приезжал в резиденцию премьер-министра и на празднование Дня независимости в качестве специального гостя Сары.

В 2018 году Владимир Путин пригласил меня в Москву. Поскольку это совпало с полуфиналом чемпионата мира по футболу, который тогда проходил там, Сару и меня пригласили на матч и сказали, что мы можем привести двух гостей. Возник вопрос: брать ли нам наших ребят (Авнер большой любитель футбола) или, может быть, наших сотрудников, которые жаждали столь желанных мест?

— Ни то, ни другое, — сказала Сара. «Мы берем Мику и еще одного ребенка, больного раком, который любит футбол».

Мика был невероятно взволнован. Как и Алон, тринадцатилетний мальчик, перенесший операцию по пересадке сердца в Хорватии, поскольку мы должны были присутствовать на полуфинальном матче между Хорватией и Англией. Он также прошел химиотерапию и трансплантацию в Израиле и был прикован к инвалидному креслу с кислородной поддержкой. Я закатил его по пандусу на стадион, и вместе с Сарой и Микой мы направились к VIP-ложе.

Когда Хорватия выиграла, Алон был в таком восторге, что выпрыгнул из инвалидной коляски, подняв руки вверх, и радостно кричал. Сара привела Алона и Мику на встречу с президентом Хорватии, который сидел в одной ложе с нами. Им вручили шарфы сборной Хорватии.

Алон поблагодарил Сару и меня. Он написал, что мы сделали ему подарок, благодаря которому он почувствовал себя даже лучше, чем его замечательная команда врачей. «Когда я был с ними на стадионе, я чувствовал, что они заботятся обо мне, как мама и папа. Я должен был летать на самолете премьер-министра и ездить на его машине, встречаться с мировыми лидерами и видеть один из величайших матчей в истории. Это были самые счастливые моменты моей жизни»2.

Алон умер через несколько месяцев. Сара и я плакали вместе с его семьей.

Журналисты почти не написали ни слова, когда позже Сара возглавила делегацию израильского министерства иностранных дел, чтобы доставить помощь в пострадавший от землетрясения регион в Гватемале, что стало первым подобным визитом жены израильского премьер-министра. Сара и делегация привезли жизненно важные лекарства для детей, которые пили зараженную воду, а также израильский вклад в новую деревню, названную в благодарность «Новый Иерусалим». Ее сопровождал президент Гватемалы, она получила широкое освещение в прямом эфире по телевидению и была встречена с самой теплой любовью и уважением. Она вернулась в Израиль для постоянно растущей кампании клеветы.

Тем не менее, неуклонно растущее признание человечности и мужества Сары не могло не проявиться. Шли годы, и одним из качеств Сары, которое стали замечать люди, была ее способность судить о характере. Она могла учуять фальшивку за милю. Общественное признание этой способности возросло, когда, как она и предсказывала, некоторые политики оказались грубыми оппортунистами, а не идеалистами, как они притворялись, и предали доверие избирателей.

«Сара была права все это время» — таков был общий рефрен, который в последующие годы стал вирусным в Интернете.

Моя молодая жена, которая в начале подверглась безжалостному нападению, позже превратилась в фигуру, которой многие израильтяне восхищались, уважали и любили. Они увидели прозрачные клеветнические кампании, фальшивые полицейские расследования, ложные обвинения, которые будут расти в последующие годы, и двойные стандарты, применяемые к другим политическим супругам. Многим было достаточно. Каждая новая атака бумерангом подтверждала мнение, что Сара стала жертвой бесконечной охоты на ведьм, направленной против меня.

Эта линия атаки была направлена не только против моей жены, но и против нашего старшего сына Яира.

В начале моего первого срока на посту премьер-министра Сара наняла голландскую няню, чтобы она помогала нашим двум маленьким мальчикам. Вскоре няня и Яир были высмеяны в известном телевизионном кукольном спектакле, что нарушило давние правила против жестокого обращения с детьми в средствах массовой информации. Яир неделю прятался под партой в детском саду. Когда к неправительственной «Ассоциации защиты детей» обратились с просьбой вмешаться, ее директор лаконично заявил: «Ребенок Нетаньяху не заслуживает защиты»3.

Такое нарушение основных норм было гротескным. Что еще хуже, Яир подвергался бесконечному потоку оскорблений со стороны других детей. «Ваш отец убил Рабина», — говорили они.

Неудивительно, что, когда нас травила пресса и преследовали враждебно настроенные папарацци, Яир прятался и кричал им: «Уходите!»

Я поморщился, когда моя служба в качестве премьер-министра ложилась на мою жену и сына. Беспощадные атаки на них были и остаются кинжальными ударами в мое сердце. Я решил вступить в бой, чтобы стать премьер-министром, и они были невинными жертвами этого решения.

Но были некоторые исключения. Однажды воскресным утром на заседании кабинета министров в 1998 году мне вручили записку. Четырехлетний Авнер пропал из детского сада. Его нигде не было видно. Я остановил собрание. Полиция была немедленно проинформирована и начала масштабные поиски. Сара была вне себя. Я тоже. Быстрая проверка установила известные факты. Воспитательница Авнера в детском саду сказала детям, чтобы они заходили в класс и ели фрукты.

— Но я не люблю фрукты, — ответил упрямый Авнер.

Оставаясь во дворе, он увидел, как открываются ворота, когда мать ведет своего ребенка домой. Охранник Авнера был в другом месте, патрулируя периметр детского сада. Авнер вышел через открытые ворота со своим рюкзаком в поисках Якова, водителя, который через несколько часов должен был отвезти его домой.

Не найдя Якова, Авнер продолжил поиски. Он направился по извилистой дороге, которая обслуживала ближайшую парковку. К счастью, на нем не было машин, потому что они, вероятно, не увидели бы малыша, когда совершали крутые повороты по пандусу. Когда Авнер добрался до дна, он уже собирался выехать на главную дорогу, соединяющую Иерусалим и Тель-Авив.

Но на его пути встала будка с парковщиками.

— Куда ты идешь, маленький мальчик? спросили его.

— Я ищу Якова, — сказал он.

— Кто такой Яков?

— Яков есть Яков, — ответил он.

"Кто твоя мать?" они спросили.

— Имма, — ответил Авнер.

— А кто твой отец?

«Биби».

Парковщики впали в кратковременный шок. Отбросив сиюминутную боязнь, что их могут обвинить в похищении сына премьер-министра, они немедленно сообщили об этом властям.

Мы с Сарой вздохнули с облегчением, когда обнимали нашего сына. На этот раз так поступила большая часть израильской прессы.


28

КОРОЛЬ ХУСЕЙН

Король Хусейн пригласил Сару и меня на тайное свидание на выходных в его поместье под Лондоном. Когда мы летели в Лондон, нам сообщили, что король госпитализирован. Мы вернулись в Израиль.

Вскоре после этого Хусейн выздоровел, и поездка была перенесена. Снова летя инкогнито в Лондон на зафрахтованном Моссадом самолете, мы с Сарой были доставлены в стильный дом Хусейна за городом. Его сотрудники приготовили кошерный ужин в пятницу вечером, и на следующее утро мы с Хусейном впервые встретились.

Мы поладили. Я заверил его, что рассматриваю выживание Иорданского Хашимитского Королевства как жизненно важный интерес Израиля и что в случае необходимости мы вмешаемся военным путем, чтобы предотвратить его падение.

Израиль угрожал сделать это уже однажды, в сентябре 1970 года, когда казалось, что Иордания вот-вот будет захвачена ООП и захвачена Сирией. Ранее ООП наводнила страну и начала организовывать террористические атаки против Израиля с территории Иордании через реку Иордан, что спровоцировало рейд на Караме, в котором я участвовал, и многие другие сражения. Когда Сирия затем пригрозила вмешаться от имени ООП, Израиль усилил свои силы на Голанах, предупредив Сирию, чтобы она оставалась на месте. Так и было.

Но Хусейну было достаточно. Последней каплей стал подрыв трех международных самолетов НФОП в пустыне Иордан. Объявив военное положение 16 сентября 1970 года, он обрушил свою армию на ООП и убил тысячи палестинцев. С 17 по 27 сентября его силы были развернуты в районах, контролируемых палестинцами, во время так называемого «черного сентября», что едва не спровоцировало региональную войну с участием Сирии, Ирака и Израиля.

Под безжалостными атаками Хусейна многие палестинцы стремились пересечь реку Иордан в целях безопасности, голосуя ногами за то, как они на самом деле относятся к «жестоким и бесчеловечным» израильтянам, с которыми они сталкиваются. Террористы ООП и их лидеры бежали в Бейрут, где создали новую базу для террористических операций против Израиля, пока ЦАХАЛ не изгнал их в ходе Первой ливанской войны.

Несмотря на то, что планы ООП на Иорданию были сорваны, они сохранялись. Около 70 процентов населения Иордании составляют палестинцы, однако правящие хашимиты, происходящие из Саудовской Аравии, полагались на иорданские бедуинские племена в управлении страной. Я считал, что в случае свержения Хусейна Иордания с ее протяженной границей с Израилем станет базой для создания враждебного палестинского государства, которое затем можно будет использовать в качестве плацдарма для начала полномасштабной войны с целью уничтожения Израиля.

Я высказался об этой общей угрозе прямо с Хусейном, а также попытался рассеять любые подозрения, которые у него могли возникнуть относительно того, что я вынашиваю какие-либо идеи о «решении палестинской проблемы» путем превращения Иордании в палестинское государство. Я прямо сказал Хусейну, что исключил это, когда в качестве лидера оппозиции «Ликуд» поддержал мирный договор, который Рабин подписал с Иорданией.

После обеда Хусейн привел к нам принца Хамзу, своего четвертого сына и первого сына от четвертой жены американского происхождения, королевы Нур. У меня сложилось четкое впечатление, что он готовил мальчика к будущей преемственности. Но, как и брат Хусейна, наследный принц Хасан, Хамза позже будет оттеснен в пользу короны в пользу старшего сына Хусейна, Абдуллы. В любом случае, те приятные выходные в Лондоне с королем стали началом комфортных отношений, которые служили интересам обеих наших стран.

Затем 13 марта 1997 года на так называемом Острове Мира, полосе территории на берегу реки Иордан, произошла непредвиденная трагедия. По мирному договору между Израилем и Иорданией израильские фермеры продолжали обрабатывать этот участок земли, который охраняли иорданские солдаты. Израильские школьники совершали экскурсии, чтобы увидеть, как строится мир. Во время одной из таких поездок невменяемый иорданский солдат застрелил семерых израильских школьниц из израильского города Бет-Шемеш.

Хусейн позвонил мне и попросил пойти со мной, чтобы увидеть их семьи. 16 марта король публично извинился за ужас. Мы пошли вместе, чтобы отдать дань уважения каждой из скорбящих семей, которые сидят в своих домах с Шивой.

Явно тронутый, Хусейн встал рядом со мной и сказал их родителям: «Ваша дочь похожа на мою дочь. Твоя потеря — моя потеря». Король преклонил колени перед ними, его глаза были мокры от слез.

Он тронул мое сердце и сердца всех израильтян. Это резко контрастировало с палестинскими празднованиями после каждого жестокого террористического акта и рефлекторной реакцией палестинских лидеров, которые либо хвалили действия, либо, самое большее, делали бессмысленное заявление, «осуждающее насилие со всех сторон». Гуманная реакция Хусейна на трагедию еще больше укрепила отношения между Израилем и Иорданией.

В 1997 году, столкнувшись с терактами ХАМАС, в результате которых погибло двадцать израильтян1, я решил нанести ответный удар руководству террористической организации, которое организовало эти нападения из-за границы. Преследование лидеров террористов было одним из наиболее эффективных средств сдерживания и предотвращения будущих нападений2. Этот метод борьбы с терроризмом был принят правительствами, сменявшими друг друга до меня.

По моей просьбе Моссад составил список нескольких главарей террористов ХАМАС. Самым значительным среди них оказался Халед Машаль, восходящая фигура в ХАМАСе, который настаивал на усилении террористической кампании против Израиля. По оперативным причинам он был недоступен ни в одной из «легких» стран, мест, куда наши агенты имели бы относительно легкий доступ, а также где было бы меньше осложнений, если бы что-то пошло не так. В конце концов Моссад рекомендовал Иорданию, которая пользовалась первым преимуществом, но не вторым. Это сделало важность эффективного плана «вход-выход» первостепенной важностью.

Метод, выбранный для нападения на Машала, представлял собой быстродействующее химическое вещество. Если его небрежно постучать по затылку, через несколько часов он будет смертельно болен. Источник болезни не будет сразу, если вообще когда-либо, понят, тем самым будет достигнуто устранение опасного лидера террористов, не вызывая призывов к мстительному возмездию. Нападение на Машал будет совершено в столице Иордании Аммане. Я спросил о плане побега, и меня заверили, что он сработает.

Потом все пошло не так.

Агенты Моссада перехватили Машала, когда он приближался к офисному зданию в Аммане, и нанесли химическое вещество ему на затылок. Но это было что угодно, только не беспечность. Охранники Машала поняли, что что-то не так, и бросились в погоню за агентами, которых иорданская полиция задержала в двух кварталах от дома. Поскольку Машал был доставлен в больницу с быстро ухудшающимся здоровьем, иорданским властям до сих пор неясно, что именно произошло.

Мне сообщил об этом бедствии в штаб-квартире Моссада глава разведки Дэнни Ятом. Назначенный Пересом, Дэнни был офицером подразделения и военным секретарем Рабина. Хотя мы были по разные стороны политического раскола, а Дэнни позднее стал депутатом Кнессета от лейбористской партии, мы придерживались кодекса чести ветеранов подразделения, в те дни еще не сломленного политической поляризацией.

— У нас произошел операционный сбой, — прямо сказал он.

Кратко обсудив наши варианты, я приказал ему немедленно лететь в Амман, что в получасе езды на вертолете, чтобы проинструктировать короля Хусейна. Без сомнения, я знал, что Хусейн будет ужасно расстроен. Когда Дэнни уже собирался уходить, я остановил его возле лифта.

— Дэнни, ты ничего не забыл?

"Какая?" он сказал.

«Противоядие».

Хотя израильские ученые разработали противоядие от этого химического вещества, его еще не опробовали. Но позволить иорданцам управлять им было моим единственным способом начать разбираться в безвыходной ситуации. Если Машал умрет в Аммане, кризис выйдет из-под контроля. Мне нужно было добиться трех целей — вернуть агентов Моссад в Израиль, спасти Машала и разрешить кризис с иорданским монархом.


КОРОЛЬ ХУСЕЙН ПРОСТО чувствовал себя брошенным и преданным. Разве мы не могли выбрать для этой операции другое место, чем Иордания? — возмутился он. А если бы он выпустил агентов Моссада, разве его не обвинили бы в сотрудничестве с Израилем?

Чтобы выбраться из этой царственной неразберихи, потребуются тщательные маневры, но это было бы неизмеримо сложнее, если бы Машал умер. Дэнни Ятом попросил израильского специалиста помочь иорданским врачам в применении противоядия.

Затем последовала долгая и странная ночь, в течение которой премьер-министр Израиля, глава Моссада и руководители других израильских спецслужб получали ежечасные отчеты о действиях главаря террористов Машала. Он колебался от смерти к жизни, и, наконец, к утру нам сказали, что противоядие подействовало.

Шаг первый завершен.

Несмотря на лихорадку и грипп, я сохранял хладнокровие и сосредоточенность в течение долгих часов, пока Машал доставлял противоядие3. Тем не менее, я должен был с самого начала понять, что Иордания — неподходящее место для такой операции. Лучше быть мудрым, избегая ловушек, чем ловко выпутываться из них.

Переходим ко второму шагу. Чтобы успокоить разочарованного короля Хусейна, я попросил Эфраима Галеви, сотрудника Моссада, имевшего исключительно тесные отношения с монархом, помочь в переговорах. В ближайшие дни Халеви предложил обмен. Мы выпустим больного духовного лидера ХАМАС шейха Ясина из израильской тюрьмы в Газу, а взамен Иордания освободит агентов Моссада.

Это освобождение было дополнительно оправдано, как мне сказали, потому что Шейх Ясин был в таком плохом состоянии здоровья, что, если бы он умер в израильской тюрьме, нас бы обвинили в его убийстве, возможно, спровоцировав ответную реакцию. Большинство руководителей израильских силовых структур рекомендовали его освободить. Мы бы избавились от Ясина, вернули бы людей из Моссада и позволили бы Хусейну взять на себя ответственность перед палестинцами за переговоры об этом исходе.

Я разрешил сделку. Обмен был произведен 7 октября 1997 года, наши агенты были освобождены, а Ясин был отпущен домой в Газу. Отношения с Иорданией со временем нормализовались. Яссин не умер от болезни, но умер семь лет спустя, в 2004 году, во время израильского авиаудара по лидерам ХАМАСа по приказу Ариэля Шарона в ответ на вспышку террора ХАМАСа.

Я знал, что столкнусь с критикой за эту сделку, но я помнил урок своей первой секретной операции: когда ты на минном поле, убирайся как можно скорее. Примите необходимые решения, покончите с кризисом и столкнитесь с музыкой. Он обязательно исчезнет.

Но так быстро оно не исчезло. Статья обо мне на обложке журнала Economist называлась «Израильский серийный растяпа». Там описывалось дело Машала и меня за это критиковали. Хотя Машаль был подходящей целью и хотя Моссад рекомендовал Иорданию в качестве места проведения операции, я должен был отказаться от такой операции в дружественной стране.

The Economist, обычно дальновидный журнал, предсказал, что я потерплю полный провал. Журнал был настолько настроен против моего лидерства, что, когда я позже возглавил революцию свободного рынка в Израиле, которая послужила ориентиром для многих мировых экономик, они почти не упоминали об этом великом израильском успехе. В тех немногих случаях, когда они это делали, они вырезали меня из кадра. Как и многие другие представители британской интеллигенции, они тоже купились на крючок, леску и грузило палестинской теории центральности.


ХОТЯ ОТНОШЕНИЯ С Иорданом неуклонно улучшались, я заметил, что после очередной встречи с королем они снова начали портиться по, казалось бы, необъяснимой причине. Вскоре я узнал, почему.

Моя хроническая боль в пояснице, вызванная моими юношескими излишествами в Подразделении, часто заставляет меня сидеть со скрещенными ногами во время долгих совещаний, чтобы снять напряжение. Такого просто не делают в арабском обществе. Вы не указываете подошвой на собеседника. Не помня об этом, я так и поступил при встрече с Хусейном, который почувствовал себя оскорбленным. Я отправил извинения. Мы решили все исправить на еще одной секретной встрече.

В 1998 году мы снова встретились в Великобритании, на этот раз по дороге домой из США. Встреча состоялась в другом доме, принадлежавшем королю Хусейну в Лондоне, где в то время останавливались он и королева Нур.

Почему-то Нур не знала, что Сара тоже будет там. Королева спустилась вниз после душа с мокрыми волосами, в джинсах и футболке. Дела пошли плохо, когда Нур сказал Саре:

«Вы, израильтяне, пришли в Палестину после Холокоста и захватили землю палестинцев».

— Это не их земля, — ответила Сара. «Это была наша земля более трех тысяч лет».

Я никогда так не гордился своей женой.

Мы с королем Хусейном обошли это минное поле и двинулись дальше. Отношения между Иорданией и Израилем развивались комфортно.


29

ПЕРВАЯ СТЫЧКА

1996 г.

В мой первый срок пребывания в должности не обошлось без других кризисов, которые начались почти сразу после моего вступления в должность.

23 сентября 1996 года, примерно через два месяца после моего первого визита в Вашингтон, я решил открыть тоннель Стены Плача. К этому меня подтолкнули новый мэр Иерусалима Эхуд Ольмерт и Ами Аялон, глава службы безопасности ШАБАКа.

Туннель был построен Маккавеями 2200 лет назад и проходил вдоль крепостного вала, позже построенного царем Иродом для поддержки Храмовой горы. Поскольку он был достаточно широким, чтобы за раз мог пройти только один человек, туристы подходили к его концу и оборачивались, чтобы вернуться ко входу, прежде чем могла войти другая группа посетителей. Если бы я открыл выход в конце туннеля, это обеспечило бы непрерывный поток в одном направлении и вдвое увеличило бы поток туристов. Этот увеличенный поток также дал бы толчок новому бизнесу для палестинских магазинов вдоль Виа Долороза, где должен был открыться туннель.

Благодаря этому усовершенствованию большое количество паломников сможет легче посетить Стену Плача, пройти по следам Иисуса через крестные стоянки на Виа Долороза и посетить Храм Гроба Господня. Одним махом они могли совершить путешествие по колыбели иудео-христианского наследия.

Все, что требовалось, это создать отверстие размером с дверь в северном конце туннеля, что я и разрешил.

Сначала ничего не произошло. Рано утром после того, как я утвердил план, я отправился на встречу с президентом Франции Жаком Шираком в Париж и на вечернюю встречу с канцлером Германии Гельмутом Колем в Бонне. В отличие от Ширака, который был воинственным и недружелюбным, Коль был чрезвычайно дружелюбен. Годом раньше, когда я еще был лидером оппозиции, он предпринял необычный шаг, пригласив меня в Бонн. Он также пригласил Сару и пятилетнего Яира. В истинно прусском стиле у его штаба было расписание на Яир.

«Сара, ты должна это увидеть», — сказала я, увидев расписание Яира. «Девять часов пять на шоколадной фабрике. Девять-ноль-девять дегустация образца шоколада!»

К слову о столкновении культур. Но Коль был кем угодно, только не конфронтацией. Высокая фигура, он положил руку мне на плечо и сказал: «Молодой человек, когда вы станете премьер-министром, не беспокойтесь о Европе. Я позабочусь о Европе для тебя». И он сделал.

Но этот нынешний визит, после открытия туннеля, будет прерван. Когда я приземлился в Париже, я получил первые сообщения о волнениях и беспорядках в Палестине. Арафат ложно утверждал, что я рыл туннель под мечетью Аль-Акса, чтобы попытаться ее разрушить, и прочую подобную чепуху.

Это был не первый и далеко не последний случай, когда палестинцы пытались разжечь священную войну ложью о Храмовой горе. Они не только лгут о самом святом месте в иудаизме; они пытаются стереть исторические факты, уничтожая археологические артефакты, доказывающие существование еврейских храмов.

В 1999 году в ходе строительства в районе на горе, называемом конюшнями Соломона, хранители исламского вакуфа были пойманы с поличным при попытке избавиться от артефактов эпохи Храма, найденных в грузовиках с землей, которые они безответственно вывезли из, пожалуй, самого чувствительный археологический памятник в мире.

Мое правительство положило этому конец с помощью частных фондов, которые кропотливо разобрали завалы и сохранили многие ценные находки.

К тому времени, как я добрался до Бонна, возмутительная ложь о том, что мы копаем под мечетью Аль-Акса, разожгла мини-войну. Палестинская полиция открыла огонь по израильским солдатам, с которыми они несколько часов назад отправились в совместное патрулирование.

Я извинился перед Колем и сказал, что должен немедленно вернуться в Израиль. Вертолет, который доставил меня, все еще крутил винты, когда я возвращался обратно.

Я приземлился в аэропорту Бен-Гурион и попросил своих сотрудников организовать телефонный разговор с Арафатом. На обратном пути в Иерусалим я уже дал указание военным выдвинуть наши танки вперед, чтобы противостоять позициям палестинцев.

В своем кабинете я поднял трубку и поговорил с Арафатом.

"Г-н. Председатель, — сказал я, всегда почтительно используя этот официальный титул, — мы переживаем кризис, поэтому я буду краток и по существу. У вас есть тридцать минут, чтобы отозвать свои силы и добиться полного прекращения огня. Если вы этого не сделаете, я пришлю наши танки и уничтожу ваш режим».

Тишина.

Через мгновение Арафат ответил: «Я понимаю».

Разговор закончился.

Ровно через тридцать минут все бои прекратились.

В ходе туннельной мини-войны погибли семнадцать израильских солдат и около восьмидесяти палестинских полицейских. После этого палестинские террористические атаки на Израиль в основном прекратились. Арафат понял, что моя политика взаимности не ограничивается политическими делами, но распространяется и на терроризм и насилие. Перед лицом насилия мы ответим в полную силу.

Тишина была восстановлена.

Президент Клинтон быстро возобновил настаивание на встрече между Арафатом и мной. Поскольку на выборах я обязался соблюдать существующие международные соглашения при условии взаимности палестинцев, я согласился на встречу. Мы встретились 7 октября 1997 года на контрольно-пропускном пункте Эрез между Газой и Израилем. Как я и ожидал, Арафат оказался проницательным и расчетливым, хотя меня удивила его склонность впадать в непоследовательность, пока его сотрудники не вернули его на землю.

Чаще всего его стиль переговоров был тактическим. Это включало его приступы ярости. Хотя они были неэффективны для меня и моего главного переговорщика Ицхака «Ицика» Молчо, он, тем не менее, попробовал их. В какой-то момент Арафат, по-видимому, оскорбленный словами Шауля Мофаза, ныне командующего операциями ЦАХАЛа, резко встал.

«Вы говорите с Арафатом!» — воскликнул он и пригрозил уйти. Но по нашему настоянию он снова быстро сел.

Вскоре я ответил на это собственной угрозой забастовки, когда Арафат хотел обсудить Иерусалим. Теперь пришла очередь палестинцев меня успокаивать. Это была предсказуемая игра, и, как и ожидалось, мы делегировали дальнейшее обсуждение нашим главным переговорщикам, Молчо с израильской стороны и Набилю Абу Рудейне и Саибу Эрекату с палестинской стороны.

Знаток переговоров, Ицик Молчо был опытным и очень уважаемым иерусалимским юристом. За его способностью ладить с людьми скрывалась внутренняя жесткость. Я знала его с подросткового возраста, когда он встречался с моей троюродной сестрой Шломит, а затем женился на ней. Я доверял его суждениям, его профессионализму и его благоразумию. Семья Молчо происходила из знатного рода евреев-сефардов, изгнанных из Испании в 1492 году. Я часто подшучивал над Ициком, говоря ему, что он «Идальго», один из аристократических придворных испанских королей, о которых писал мой отец.

Он оказал огромную помощь в моих переговорах с палестинцами, иорданцами, американцами, а позже и с эмиратцами и саудовцами. У Молчо даже сложились теплые отношения с Арафатом. Через несколько месяцев после того, как туннельная война утихла, Молчо обратился к палестинскому лидеру.

"Г-н. Председатель, — сказал он, — почему вы сказали, что мы подрывали мечеть Аль-Акса?

«Разве ты не знаешь, что это место, где Аль-Бурак [мифический конь пророка Мухаммеда] вознесся на небеса?» — ответил Арафат.

«Но, господин председатель, — запротестовал Молчо, — дверь была открыта в туннеле в сотнях метров от мечети Аль-Акса. Аль-Бурак не мог подняться на небеса из туннеля».

«Ну, может быть, он отошел на несколько метров в сторону», — сказал Арафат, буквально обогнув его.

В моих продолжающихся переговорах с палестинцами я подчеркивал свое четкое требование, чтобы палестинская сторона сделала все необходимое для предотвращения террористических атак против Израиля. Если бы это было не так, я бы подумал об использовании не только военной силы, но и экономических мер, которые могли бы вывести из строя режим ООП.

Арафат, по-видимому, понял это, потому что число палестинских террористов-смертников резко сократилось. Моя политика довела террор до самого низкого уровня за десятилетие после подписания соглашений Осло, три взрыва террориста-смертника со смертельным исходом за три года с 1996 по 1999 год по сравнению с десятью такими взрывами за три года, предшествовавших моему пребыванию в должности, и 103 взрывами в эквивалентный период, который последовал за ним.1

Другой способ проиллюстрировать тот же результат дал обычно недружелюбный, но честный журналист в сентябре 2001 года: «Второй срок Ицхака Рабина на посту премьер-министра продлился 39,5 месяцев, и за это время в Израиле и на территориях было убито 178 израильтян, в среднем 178 израильтян. 4–5 в месяц. Перес был премьер-министром 7,5 месяцев, а его средний месячный срок составлял примерно 9. Эхуд Барак прослужил около 20 месяцев, и в течение его срока каждый месяц убивали 3 израильтян. Биньямин Нетаньяху был в этом плане самым щадящим. Он занимал пост премьер-министра более 36 месяцев, в течение которых в среднем в месяц убивали одного израильтянина».

Начав стабилизировать ситуацию в области безопасности, я теперь обратил свое внимание на Хевронское соглашение. Выполнение этого требования было единственным конкретным обязательством, которое я взял на себя во время избирательной кампании. Правые были расстроены тем, что я не нарушил своих предвыборных обещаний, но это был мандат, который я получил от избирателей.

Улучшив положения о безопасности в соглашении, в январе 1997 года я выполнил израильскую часть сделки. Кое-кто из поселенцев обвинил меня в том, что я покинул одно из самых дорогих нам исторических мест. Я этого не сделал. Четверть века спустя Еврейский квартал Хеврона и Пещера Патриархов по-прежнему прочно находятся в руках Израиля. Близлежащая община Кирьят-Арба увеличилась вдвое.

Я мысленно отметил договоренность, которую мы заключили в Хевроне. Никто не был изгнан из своих домов, и для израильтян и палестинцев были созданы отдельные условия доступа и безопасности, которые выдержат испытание временем. Этот пример поможет сформулировать мирный план Трампа, над которым я буду работать более двадцати лет спустя.

После Хевронского соглашения был самый короткий медовый месяц с администрацией Клинтона. Клинтон прислал мне письмо, в котором похвалил меня за «мужество» в принятии трудного решения. Аналогичное письмо он отправил Арафату. Я подумал, что это странно, поскольку единственное мужество, которое проявил Арафат, — это мужество принять палестинские кварталы, которые мы передали под его контроль. Но это было явно настолько хорошо, насколько это должно было получиться.

«И Нетаниягу, и Арафат — союзники Соединенных Штатов», — сообщил Белый дом израильским журналистам3.

Это было невероятно. Демократически избранный лидер самого верного союзника США и лидер террористической организации, убившей сотни американцев, были поставлены в равные условия. Но таков был дипломатический склад ума Вашингтона в те дни.

Администрация страдала двуствольной близорукостью. Во-первых, оно отказывалось видеть, что сердцевиной нашего конфликта с палестинцами был настойчивый отказ палестинцев признать еврейское государство в любых границах. Во-вторых, оно отказывалось по-настоящему усвоить, что правительство Израиля зависит от парламентской системы, в которой премьер-министр может быть свергнут в любой момент самым ничтожным большинством.

Администрация США постоянно стремилась продвигать свои неуместные мессианские поиски волшебного мира с помощью «мужественных» действий со стороны израильских лидеров, даже если эти действия означали политическое самоубийство. Подумали бы американские президенты о «смелых действиях», например, если использовать исторический пример, о далеко идущих уступках Советскому Союзу, если бы Конгресс мог отстранить их от должности на следующий день? Конечно нет.

Тем не менее это не помешало американским президентам и их посланникам научить израильских премьер-министров, особенно меня, необходимости проявления «мужества» и «лидерства». Мне читали лекции о мужестве люди, которые не рисковали ни своей жизнью на войне, ни своей политической жизнью. Когда такого «лидерства» от меня не последовало, это было доказательством явной несостоятельности политика, руководствующегося исключительно циничными и личными интересами.

Конфликт между национальной необходимостью и политическим выживанием так же стар, как и сама демократия, но здесь он неприменим. Что стояло на пути уступок, на которые меня вынуждали пойти, так это просто моя вера в то, что они подвергли бы большую опасность Израилю. Так зачем их делать? Это тоже ускользнуло от внимания многих американских экспертов. Они могли бы заметить, что, когда я считал, что определенные меры жизненно важны для будущего Израиля, я без колебаний их принимал.

Так было с моим решающим голосованием за прямые выборы премьер-министра и с политически самоубийственными экономическими реформами, которые я позже провел в качестве министра финансов. Столкнувшись с решениями, жизненно важными для будущего Израиля, я не позволил никаким соображениям личной целесообразности встать на моем пути.

Сразу после выполнения Хевронского соглашения Клинтон пригласил меня в Белый дом, чтобы отпраздновать сделку. Его помощники считали, что меня приручили и теперь можно привести в загон замораживания поселений и значительного вывода войск как на палестинском, так и на сирийском фронтах.

Наш медовый месяц был прерван моим решением построить район Хар-Хома в Иерусалиме. Я принял это решение из-за планов палестинцев в отношении нашей столицы. Из близлежащего Вифлеема постоянно вторгались нелегальные палестинские жилые дома, стремившиеся проникнуть в Иерусалим с юга и соединиться с палестинскими кварталами города на севере.

Я решил положить этому конец, санкционировав строительные работы на голом холме напротив Вифлеема. Рабин также изложил планы строительства Хар Хомы, но не дал окончательного решения.

Я сделал.

Хар-Хома находился в муниципальных границах Иерусалима, проведенных сразу после Шестидневной войны. Израиль никогда не принимал каких-либо формальных ограничений на строительство кварталов в этих границах, в том числе в соответствии с соглашениями Осло. Тем не менее, решение о строительстве Хар-Хомы было встречено суровым палестинским и международным осуждением. Арафат потребовал, чтобы я отозвал разрешение. Я не.

Как обычно, последовали громкие протесты. Министр иностранных дел Великобритании Джек Стро, посетивший Израиль, буквально взялся за руки с палестинским лидером Фейсалом Хусейни в палестинском марше, осуждающем проект Хар-Хома. Он должен был поужинать со мной в тот вечер. Я немедленно отменил его.

Я сказал, что для меня это было последней каплей.

В конце концов протесты утихли; удар палестинцев с юга в Иерусалим был остановлен. Сегодня в Хар-Хоме сорок тысяч жителей, маленький город в городе.

Для администрации Клинтона тот факт, что премьер-министр Ликуда выполнил чрезвычайно сложное и рискованное Хевронское соглашение, был если не мелкой картошкой, то не более чем гарниром. В том, что я осмелился построить новый еврейский квартал в нашей столице? Вот это было настоящее возмущение.

Клинтон был в ярости. По правде говоря, надо сказать, что Хар Хома также сорвал с крючка Арафата. Ему редко бросали вызов за то, что он не прекратил подстрекательства и различные другие нарушения палестинцами соглашения Осло. Теперь он мог сказать, что отсутствие прогресса в переговорах было связано с этим проектом и израильской «агрессией», которую он якобы представлял. Администрация США постоянно информировала прессу против меня, пытаясь заставить меня пойти на уступки Арафату. Это будет главной темой моего следующего визита в Соединенные Штаты.

Приземлившись в конце января 1998 года в Вашингтоне, я приготовился к следующему раунду переговоров с президентом. Моя первая встреча была с преподобным Джерри Фалуэллом, евангельским лидером и одним из самых стойких сторонников Израиля. Вместе с другими христианскими организациями он собрал переполненный зал в отеле Mayflower в округе Колумбия, который встретил меня воодушевленно.

Евангелическая поддержка восстановления евреев на Святой Земле имеет глубокие корни, восходящие к христианским паломникам, которые посещали ее в течение последних двух тысячелетий.

В девятнадцатом веке британские, американские и европейские священнослужители начали агитировать за возвращение евреев в Землю Израиля4. Христианские сионисты даже опередили еврейских сионистов и быстро поддержали их дело. В 1904 году один из ближайших соратников Герцля, англиканский священник Уильям Гехлер, был единственным человеком, которому разрешили присоединиться к семье Герцля на его смертном одре. Именно ему Герцль шепнул напутствие своим последователям: «Передайте всем им мой привет и скажите, что я отдал кровь своего сердца моему народу».

Евангелическая агитация за сбор изгнанников и еврейское восстановление на Святой Земле приобрела политический вес в Америке в последние десятилетия девятнадцатого века. Уильям Блэкстоун, самопровозглашенный евангельский служитель и близкий соратник Дуайта Муди, лидера евангелистов того времени, составил мемориал Блэкстоуна — петицию с просьбой к президенту Бенджамину Харрисону использовать свое влияние на благо еврейского народа. Он призвал президента убедить европейских лидеров убедить османского султана открыть провинцию Палестина для заселения евреями и создания еврейского национального очага6.

«Почему бы снова не вернуть им [евреям] Палестину? По Божьему распределению народов это их дом, неотъемлемое владение, из которого они были изгнаны силой…

«Почему державы, которые по Берлинскому договору 1878 года передали Болгарию болгарам и Сербию сербам [sic], теперь не вернут евреям Палестину? Эти провинции, а также Румыния, Черногория и Греция были отвоеваны у турок и отданы их естественным владельцам. Разве Палестина по праву не принадлежит евреям?»7

Среди 431 видного американца, подписавших петицию, были Джон Д. Рокфеллер, Дж. П. Морган, будущий президент Уильям МакКинли, главный судья Мелвилл Фуллер и многие конгрессмены.

Хотя Мемориал Блэкстоуна не оказал непосредственного влияния на президента Харрисона, он считается первым проектом предложенного Америки ответа на активные дебаты того времени, широко известные как еврейский вопрос, о том, какой гражданский и национальный статус должны иметь евреи. Много лет спустя, в 1916 году, Блэкстоун представил пересмотренную версию своей петиции президенту Вудро Вильсону и увидел, что принципы, за которые он выступал, закреплены в американском законодательстве в 1922 году в соответствии с резолюцией Лоджа-Фиша, которая призывала к «учреждению в Палестине национальной дом для еврейского народа»8.

В последние десятилетия двадцатого века евангелисты упрочили свой статус самых ярых сторонников Израиля. Для евангелистов создание еврейского государства было чудесным исполнением библейского пророчества.

В таких далеких местах, как Скандинавия, Африка, Полинезия, Бразилия и Корея, они создали бастионы поддержки Израиля. Но наибольшее влияние оказала мощная американская евангелическая община.

Они верили в единство Иерусалима, поддерживали еврейские общины в Иудее и Самарии и собирали средства для помощи нуждающимся в Израиле. Постепенно традиционное недоверие израильтян к христианскому прозелитизму уступило место теплому и признательному отношению. Евангелисты не стремились обратить израильских евреев в христианство, но они беззастенчиво стремились склонить многие правительства к более благосклонному отношению к Израилю.

Рабин был первым премьер-министром, признавшим зарождающееся влияние евангелистов; Бегин и Шамир назначили специальных связных с евангелической общиной; Я принял евангелистов открыто и всем сердцем. Я ценил неизменную поддержку евангельских лидеров, таких как Пэт Робертсон, Джерри Фалуэлл, Роберт Джеффресс и Майк Эванс. Мой голландский друг Ян Виллем ван дер Хувен основал Международное христианское посольство в Иерусалиме. Пастор Джон Хейги основал организацию «Объединенные христиане за Израиль», мощную и чрезвычайно влиятельную организацию, которая неустанно работала над продвижением дела Израиля в Америке и других странах.

Когда евангелисты посетили Израиль, меня впечатлило их знание Священного Писания и древних библейских мест. Они, в свою очередь, были удивлены моим знакомством с Евангелиями и христианской историей, которую я почерпнул из чтения Клаузнера и других писателей. Меня тронула их духовная приверженность иудео-христианским принципам и глубина чувств, которые они испытали, когда шли по стопам Иисуса от Галилейского моря до Храмовой горы в Иерусалиме.

Я посещал христианские церкви всех конфессий по всему Израилю, участвуя в исторических и богословских дискуссиях с их преданным и обычно вдумчивым духовенством.

Однажды в 2001 году, идя со своей семьей в Долину Креста, рядом с моим домом в Иерусалиме, я постучал в дверь греко-православного монастыря пятого века. Молодой греческий священник любезно показал нам, как я впервые вошел во внушительное сооружение с тех пор, как в детстве играл на полях за его массивными стенами. Несколько месяцев спустя мы были глубоко опечалены, узнав, что этот молодой священник был убит террористами на окраине Иерусалима.

Таким образом, мой союз с верующими христианами был и эмоциональным, и концептуальным. Первоначальная оппозиция этому союзу со стороны ортодоксальных евреев рассеялась и сменилась антирелигиозными левыми, которые иногда парадоксальным образом приводили религиозные аргументы. Разве я не знал, что евангелисты планируют обратить всех евреев в христианство в конце дней?

Столкнувшись с этим утверждением, я прибег к ответу Рабина: «Мы поспорим об этом, когда доберемся туда».

Теперь, в 1998 году, столкнувшись с кампанией давления Клинтона, я обратился за помощью к евангелическим союзникам Израиля.

Дали щедро.

Клинтон был явно недоволен моей способностью заручиться их поддержкой, особенно когда я встречался с евангельскими лидерами до того, как встретился с ним в Вашингтоне в 1998 году, и он сказал мне об этом. Он, несомненно, понял заявление Фолвелла, обращенное ко мне: «Мы стоим на стороне Израиля!» как залог противостоять давлению президента на меня. Но как раз в этот момент стали появляться новости о том, что у президента якобы был роман с одной из его стажерок. Некоторые злые языки болтали о том, что еврейка Моника Левински была агентом Моссада, которого я подсадил, чтобы поставить президента в неловкое положение. Это была даже не плохая шутка.

Моя официальная встреча с Клинтоном касалась в основном палестинцев, но я поднял вопрос об Иране и усилиях, предпринимаемых в Конгрессе для введения санкций в отношении российских компаний, поставляющих Ирану технологии баллистических ракет.

Клинтон предложила более интимную вечернюю встречу в резиденции Белого дома.

Пытаясь отразить мою озабоченность по поводу безопасности Израиля в любом будущем мирном соглашении, мы обсудили возможность израильско-американского договора об обороне. Я был готов рассмотреть это при условии, что Израиль сохранит за собой полную свободу действий для защиты от любой угрозы. Возможность такого договора создавала множество проблем, в том числе вопрос о том, потребуются ли израильские солдаты для борьбы за американские интересы в других частях мира, будут ли у США военные базы в Израиле и многие другие сложные вопросы.

Мы не очень далеко продвинулись в их изучении. Клинтон периодически выходил из комнаты и возвращался через несколько минут. Я предположил, что он имеет дело с кризисом Левински. Я не сказал ни слова об этом, но сделал свои комментарии краткими, чтобы дать ему возможность закрыть собрание, как только он захочет. Я очень ценил тот факт, что он держался храбро, сохраняя сосредоточенность в наших дискуссиях. Мы назвали это ранней ночью.

На следующий день взорвалось дело Левински. Вашингтон не мог говорить ни о чем другом. На этом наш визит в значительной степени завершился.

Я попросил своих сотрудников подготовить материал о возможном оборонном договоре между США и Израилем, но мы так и не вернулись к этому. В ближайшие месяцы Клинтон, естественно, был поглощен попытками выпутаться из дела Левински.


30

УАЙ РИВЕР

1998 г.

Фурор, вызванный делом Левински, никоим образом не уменьшил разочарования администрации Клинтона отсутствием прогресса в их заветном стремлении к миру. На самом деле это разочарование, возможно, даже усилилось.

В конце 1998 года я снова посетил Соединенные Штаты на ежегодном собрании Еврейских федераций Северной Америки, которое должно было состояться в Индианаполисе. Президент отказался меня видеть, поэтому я пропустил Вашингтон и отправился прямо в Индианаполис. Оттуда я вылетел в Лос-Анджелес, где мой друг, голливудский продюсер Мерв Адельсон, собрал таких звезд, как Кирк Дуглас, чтобы поддержать Израиль и выразить свою поддержку различными способами.

Во время предыдущего визита в Лос-Анджелес, когда я был заместителем министра иностранных дел, Мерв организовал произраильский банкет и посадил актера Грегори Пека рядом с Сарой. Пек сказал ей, что его мать всегда хотела, чтобы он стал врачом или юристом. Позже он сказал матери: «Видишь ли, я такой, каким ты хотела, чтобы я был. Как актер я могу быть врачом, юристом и многими другими вещами».

Это были дни, когда Голливуд все еще беззастенчиво симпатизировал Израилю. Но мой визит был омрачен «встречей, которой никогда не было», поскольку мы с Клинтоном находились в Лос-Анджелесе в одно и то же время. Израильские репортеры радостно отмечали, что ближе всего я подобрался к Клинтону, когда наши самолеты стояли рядом друг с другом в международном аэропорту Лос-Анджелеса.

Примерно во время моего визита в США я получил сообщение от Рональда Лаудера, сына Эсте Лаудер, который впоследствии стал главой Всемирного еврейского конгресса. Я подружился с ним в Нью-Йорке, когда был послом Израиля в ООН. Лаудер рассказал мне, что ливанский посредник от имени сирийского диктатора Хафеза Асада обратился к нему с просьбой начать тайные переговоры с Сирией. Готов ли я незаметно послать его в Дамаск в качестве неофициального посланника?

Я сказал да, при условии, что он будет держать США в стороне.

Лаудер несколько раз ездил туда и обратно между моим офисом в Иерусалиме и офисом Асада в Дамаске. Он позабавил Асада своим нью-йоркским еврейским юмором. В свою очередь Асад сообщил, что готов заключить мир с Израилем в обмен на полный уход с Голан.

Когда Лаудер вернулся с моим требованием оставаться на вершине Хайтс, Асад отмахнулся.

«Сирия имеет дряхлую армию, а Израиль — сверхдержава. О чем им беспокоиться?» он сказал.

Меня это вряд ли убедило. После нескольких поездок и визитов Лаудера я, наконец, убедил Асада согласиться на возможную договоренность, согласно которой Израиль останется на Голанских высотах. Граница между Израилем и Сирией будет проходить на Голанах, а не ниже их на берегу Галилейского моря. Израиль сохранит высоту и будет в пределах легкой досягаемости от Дамаска, если мир будет нарушен.

До сих пор я не уверен, почему Асад тайно вел со мной переговоры. Он тоже находился под сильным американским давлением, чтобы заключить сделку с Израилем. Возможно, он пронюхал об одном из моих первых действий после избрания премьер-министром, когда я настоял на том, чтобы госсекретарь Уоррен Кристофер отменил «депозит» Рабина за полный уход Израиля с Голан и признал важность этой территории для Израиля.

Я попросил секретаря Кристофера написать мне письмо, подтверждающее, что Голаны имеют решающее значение для безопасности Израиля, и он это сделал. Хотя по просьбе администрации я сохранил письмо Кристофера в секрете, это было большое дипломатическое достижение, о котором Асад, возможно, узнал по своим собственным каналам.

Я подозреваю, что он не хотел вести переговоры через США, которым он не доверял. Возможно, он думал, что если я смогу противостоять американцам на Голанах, то незачем вести переговоры через них. Возможно, он подумал: «Давайте посмотрим, что я смогу получить от Израиля самостоятельно. Они все равно принимают решения». Но, как он вскоре узнал, получить что-либо будет непросто.

Мой собственный интерес в проведении этих переговоров заключался в том, чтобы найти приемлемую альтернативу неустанному давлению Америки с целью далеко идущих уступок на палестинском фронте, уступок, которые фактически уменьшили бы Израиль до полосы шириной в двенадцать километров вдоль Средиземного моря, с нашей спиной к востоку. море. Если бы я смог заключить ответственную сделку с Сирией с минимальным выводом израильских войск и максимальной безопасностью, я мог бы заработать достаточно политического капитала, чтобы противостоять американскому давлению по поводу безответственного и опасного вывода войск из Иудеи, Самарии и Газы.

Вот почему я держал США в неведении относительно этих переговоров. Хотя я предполагал, что американской разведке было известно об их существовании, я ничего не делился с эмиссарами Клинтона.

Сделка с Сирией так и не состоялась. Асад представил ее наброски новому начальнику штаба сирийской армии. Высокопоставленный друз в Сирии, он чувствовал, что должен быть больше сирийцем, чем сами сирийцы.

«Как мы можем принять такую капитуляцию?» он злился на своего босса.

Поскольку начальник штаба Сирии отказался принять мое предварительное условие о том, что Израиль останется на Голанах, Асад отменил сделку. Я прекратил все дальнейшие переговоры.

Сделка с Сирией была сорвана, и теперь мне снова пришлось столкнуться с американским давлением на палестинском фронте. Белый дом, Госдеп и сам президент периодически делали заявления о том, что израильские поселения являются «препятствием на пути к миру». Несмотря на мои неоднократные протесты, они почти не сказали ни слова о постоянных нарушениях палестинцами соглашений Осло и непрекращающемся подстрекательстве со стороны официальных палестинских агентств, которые регулярно призывали палестинцев уничтожить Израиль и убить евреев везде, где это возможно.

Такие заявления заполонили прессу, школы и практически все другие учреждения, контролируемые Палестинской администрацией. Правительство Арафата назвало общественные площади и правительственные здания в честь террористов-убийц, убивавших евреев, и чем больше число еврейских жертв, тем выше честь.

По-видимому, с американской точки зрения, это не было препятствием для мира. Не была и политика вращающихся дверей, которую Арафат принял, заключая в тюрьму ХАМАС и других террористов, а затем быстро освобождая их.

Все это прошло мимо администрации Клинтона едва слышно. Заставить его сказать что-то негативное о Палестинской автономии было все равно, что вырвать упрямый зуб из несговорчивого рта. Подавляющий баланс заявлений США возлагает вину за отсутствие прогресса на пути к миру на пороге Израиля и на меня лично. Арафату почти всегда давали свободный проход.

От меня ожидали, что я отдам территорию лидеру террористической организации, которая открыто призывала к уничтожению Израиля, которая серийно выпускала из тюрем ХАМАС и других террористов, и которая внушала палестинским детям «славу» бомбить евреев вдребезги!

Большинство израильтян разделяли со мной совершенно иное представление о мире и искреннее стремление положить конец нашему конфликту с палестинцами. Но шоры на глазах у американских политиков не давали им этого увидеть.

Справедливости ради американцы, как я мог ожидать, что они будут более израильтянами, чем некоторые ведущие израильтяне? Израильская пресса постоянно обвиняла меня в соучастии в убийстве Рабина и в срыве мирного соглашения, которое было не за горами. Лия Рабин, вдова премьер-министра, приветствовала Арафата у себя дома и назвала его героем мира.

Клинтон отправила на Ближний Восток множество посланников, в том числе Филипа Хабиба, Джорджа Митчелла, Денниса Росса, Мартина Индика и Аарона Миллера, а также Эдварда Джереджяна по Сирии. Менее воинственный Уоррен Кристофер вскоре был заменен на посту госсекретаря Мадлен Олбрайт, которая должна была занять более жесткую позицию по отношению ко мне. В течение этого долгого и трудного 1998 года и после него мы несколько раз встречались в Иерусалиме, Вашингтоне и Лондоне.

Позже Олбрайт сказала в своих мемуарах, что переговоры со мной были формой «пытки». Я воспринимаю это как комплимент. Я защищал еврейское государство. Я знал, что у еврейского народа больше никогда не будет шанса на национальное возрождение. Есть предел количеству чудес, которые судьба может уготовить народу, и еврейский народ получил больше чудес, чем большинство других.

Если жесткая позиция по обеспечению выживания моей страны означала, что я стану объектом бесконечных политических и репутационных клевет со стороны израильской прессы, левых политических сил и сменявших друг друга администраций США, то так тому и быть, я чувствовал.

Однако иногда я терял терпение перед лицом этих нападок ad hominem. Перед одной из лондонских встреч с Олбрайт британская пресса, явно проинформированная американскими официальными лицами, опубликовала такие драматические заголовки, как «Обратный отсчет до мира», заявив, что будущее «мира на Ближнем Востоке» зависит от результатов моей беседы с госсекретарь США. Как обычно, подтекст заключался в том, что я, и только я, должен был пойти на необходимые уступки, чтобы мир материализовался.

Когда встреча началась в лондонском отеле, Олбрайт поставила мне ультиматум, чтобы я принял какой-то неприемлемый аспект переговоров с палестинцами.

«У вас есть два часа, чтобы дать мне ответ», — сказала она мне. «Если вы этого не сделаете, я спущусь к представителям прессы в вестибюле и скажу им, кто несет ответственность за блокирование мира».

Я был в ярости.

— Госпожа госсекретарь, — сказал я, — мне не нужно два часа. Мне не нужно и двух минут. Давайте закончим эту встречу прямо сейчас, и мы оба спустимся к мировой прессе. Вы говорите им все, что хотите. Я скажу им, что как премьер-министр Израиля я не буду подвергать опасности трехтысячелетнюю борьбу еврейского народа за место среди наций, капитулируя перед условиями, которые поставят под угрозу единственное еврейское государство».

Мы не спускались в вестибюль.

Эта встреча в Лондоне была частью моей бесконечной борьбы с администрацией Клинтона. Получение «прорыва к миру» и связанной с ним Нобелевской премии было одной из самых высоких целей американских чиновников. Они пытались заключить мир с Сирией и потерпели неудачу. Они пытались заключить мир с палестинцами и потерпели неудачу. Им нужно было совершить прорыв. Если это означало растоптать меня, для них это не было проблемой.

США усилили давление. Я обратился к еврейским и евангелическим группам, чтобы изложить свою позицию, зная, что их поддержка Израиля вызовет противодействие. Я встретился с лидерами Конгресса по обе стороны прохода и объяснил свою позицию. Но давление все равно было. Тот факт, что моя политика взаимности почти полностью остановил волну палестинских смертников, парадоксальным образом позволил команде Клинтона возобновить свои усилия по возобновлению переговоров, начатых в Осло.

В Осло была предусмотрена дорожная карта, по которой Израиль переименует некоторые территории в Иудее и Самарии из категории C (полностью контролируемые Израилем) в категорию B (частично контролируемые палестинцами). Часть территории также должна была быть переведена в категорию А (полностью контролируемая палестинцами). Прежде чем произойдет это переназначение, я потребовал, чтобы Палестинская администрация сначала официально отказалась от Палестинского пакта, призывающего к уничтожению Израиля, и чтобы переназначенные территории были сокращены до минимума. Изменение назначения произойдет в несколько этапов, но только в том случае, если палестинцы сначала выполнят определенные условия безопасности.

Все это должно было быть обсуждено на саммите на плантации Уай-Ривер в Мэриленде 23 октября 1998 года, где Клинтон, Арафат и я должны были встретиться, чтобы попытаться заключить сделку. Перед этой встречей между Ициком Молчо, Деннисом Россом и палестинским официальным лицом Абу Аллахом велась тайная подготовка в течение нескольких месяцев. Клинтон привезла туда больного короля Хусейна из американской больницы, где он лечился от рака. Хусейн обратился ко мне со страстным призывом к миру. Хотя я не согласился с его анализом, меня искренне тронул тот факт, что он проделал путь от постели больного, чтобы оказаться там.

Я рассказал ему о том, что мой сын Яир беспокоится о своем здоровье. Во время одной из наших встреч двумя годами ранее Хусейн пересек залив в Эйлат из соседней Акабы и посетил меня в отеле «Орхидея», где остановились Сара, Яир и я. Семилетний Яир открыл дверь и был поражен, увидев, что король одет неформально.

— Ты настоящий король? — спросил он на иврите.

«Да, да», — ответил Хусейн после того, как мы перевели вопрос.

— Так где твоя корона и королевская палочка? Яир настаивал.

— Он король, даже если не носит короны, — сказал я.

Эта встреча произвела на Яира глубокое впечатление. Узнав о болезни Хусейна, он заплакал и спросил:

«Добрый король очень болен? Он выздоровеет?»

Яир решил нарисовать царю внеземное существо, пришедшее на землю с волшебным лекарством. Он посвятил его королю Хусейну со словами «выздоравливай скорее».

Я отправил картину по дипломатическим каналам Хусейну, но она попала в Амман, а не в клинику Майо, где лечился король. В Уайе он попросил Сару, сопровождавшую меня, прислать ему копию. К счастью, у нас была копия, которую мы оформили и отправили в клинику.

Король прислал Яиру благодарственную открытку, в которой рассказал, как глубоко он был тронут картиной, которую, как мне сказали, он держит у своей постели.


Я ПРИВёЗ С СОБОЙ в Уай Ариэля Шарона, тогдашнего министра инфраструктуры, стремясь обеспечить как можно более широкий консенсус в правительстве по любому решению, которое я мог бы принять. Совет поселенцев Иудеи, Самарии и Газы направил делегацию в Уай, чтобы усилить мое сопротивление американскому давлению. Поскольку им было запрещено входить на территорию комплекса, я вышел на улицу, чтобы увидеть их.

«Я делаю все возможное, — сказал я им.

Их это вряд ли удовлетворило.

У Уая были обычные кризисы, связанные с такими саммитами. В какой-то момент, когда американская команда не смогла предоставить некоторые обещанные нам гарантии, я приказал своей делегации собирать чемоданы. Хотя позже американская сторона высмеивала эту «тактику», в то время они отнеслись к ней достаточно серьезно, чтобы восстановить гарантии. Это был не блеф — я бы пошел пешком.

Одно из требований Арафата заключалось в том, чтобы я освободил палестинских заключенных, заключенных в тюрьму за соучастие в террористических атаках и деятельности. Я сказал, что могу рассмотреть вопрос об освобождении некоторых из них, если президент Египта Хосни Мубарак одновременно освободит некоторых израильских граждан, несправедливо заключенных в тюрьму в Египте по ложным обвинениям в шпионаже. Когда я позвонил Мубараку прямо из Уая, он отказался. Я объяснил Клинтону, что, учитывая отказ Мубарака, я не могу удовлетворить это требование палестинцев. Кроме того, я сказал Арафату, что у него есть опасные убийцы, бродящие по Палестинской автономии, и что он должен разобраться с ними любыми средствами. Клинтон перегорела и ушла в бурю, обвинив меня в том, что я не дотянул до исторического события.

В последовавшей напряженной тишине секретарь Олбрайт отругала меня, как будто я был школьником.

«Теперь посмотри, что ты сделал! Вы расстроили президента Соединенных Штатов!»

Это снова был Лондон.

На этот раз лучше контролируя свои эмоции, я объяснил, что не хотел обидеть. Вопрос был не в чьих-либо личных чувствах: для меня это была безопасность Израиля и его будущее, и в этом я не пошел бы на компромисс.

Видя тупик, я предложил встретиться с Арафатом наедине. Я попросил его записать три самых важных для него вопроса, и я сделал бы то же самое для себя. Его проблемой номер один было переименование территории. Моим вопросом номер один была безопасность, за которой следовал контроль Израиля над стратегической долиной реки Иордан. В конце концов мы договорились о траншах и сопутствующих им условиях безопасности. В общей сложности они составляли 13 процентов территории Иудеи и Самарии, но только 3 процента перешли под полный контроль палестинцев.

Клинтон был в восторге. Ранее он пообещал, что, если сделка состоится, освободит сидящего в тюрьме израильского шпиона Джонатана Полларда, который к тому времени отсидел пятнадцать лет в американской тюрьме. Израиль прекратил всю шпионскую деятельность в США после его поимки в 1985 году.

В день ареста Полларда я сопровождал Рабина в нью-йоркский ресторан. Он тогда был министром обороны с визитом в США; Я был послом ООН. Пришло известие, что американский гражданин пытался получить убежище в нашем посольстве в Вашингтоне. Посольство отказало ему в просьбе, и он был задержан полицией. Я впервые услышал о Полларде и его истории. Я не мог понять, догадывался ли Рабин об этом раньше.

Я думал, что шпионить в Америке, даже если не против Америки, было верхом глупости. Ответственность за эту ошибку полностью лежала на правительстве Израиля. Предыдущие правительства не решались открыто взять на себя эту ответственность. Когда я позже стал премьер-министром, я этого не сделал. Я сказал, что Поллард работал от имени заблудшего подразделения израильской разведки. Его тридцатилетний тюремный срок был намного длиннее тех, которые были вынесены советским шпионам, которые действительно шпионили против Америки и нанесли ущерб безопасности США. Я сказал Клинтону, что его освобождение положит конец этому прискорбному делу и станет гуманитарным актом, который принесет ему расположение израильской общественности.

Клинтон согласился освободить Полларда за несколько дней до Уая. Это было задумано как дополнительный стимул для меня заключить сделку. Теперь, в последние часы конференции, когда готовилось окончательное коммюнике, он попросил меня о встрече.

— Биби, — сказал он, — мне жаль, что я уронил это на тебя. Но я не могу освободить Полларда. Я получаю огромное сопротивление от Пентагона и ЦРУ. Джордж Тенет [директор ЦРУ] пригрозил уйти в отставку. Я просто не могу этого сделать».

Я был ошеломлен.

Это был президент Соединенных Штатов, официальные лица которого постоянно ругали меня за то, что у меня не хватило смелости принять трудные решения, связанные с безопасностью моей страны и могущие свергнуть мое правительство, отступив от торжественного обязательства из-за бюрократического препятствия, которое в никоим образом не угрожал его президентству.

Я удалился в свою комнату. Должен ли я разорвать сделку? Я поинтересовался. Я серьезно обдумывал это, главным образом потому, что добросовестность американской стороны, как мне казалось, вызывала серьезные сомнения.

Но в итоге я решил этого не делать. Уай был минималистской сделкой. Израиль не отказался от каких-либо значительных территорий или районов, имеющих стратегическое или историческое значение. Я сомневался, что смогу получить более выгодные условия, и последует давление на Израиль с целью добиться гораздо больших уступок, если здесь не будет заключена сделка.

Я стиснул зубы и прошел через это. 23 октября 1998 г. я подписал соглашение1.

Поллард останется в тюрьме в течение следующих двух десятилетий. На протяжении всего моего пребывания на посту премьер-министра я неустанно работал над его освобождением и доставкой в Израиль. Несмотря на мои усилия, нам пришлось ждать отбытия его длительного срока. Рон Дермер, которого я позже назначил послом в Вашингтоне, поддерживал с ним регулярные контакты.

29 декабря 2020 года я приветствовал Полларда в Израиле, когда он выходил из самолета со своей больной раком женой Эстер, которая умерла менее чем через год. Они целовали землю. Мы обнялись.

Вернувшись в Израиль из Уая, я столкнулся с политической бурей. Хотя соглашение было принято Кнессетом 17 ноября 75 голосами против 19, религиозные партии справа от Ликуда пригрозили вотумом недоверия сместить меня с поста главы государства. Лейбористы, которые пообещали парламентскую «страховочную сетку» от вотума недоверия, если я подпишу Уайское соглашение, немедленно отказались от своего предложения. Они поддержали Уайское соглашение, а затем продолжали работать над свержением моего правительства. Видя, что правительство вот-вот падет, я 21 декабря распустил Кнессет и призвал к досрочным выборам. Эхуд Барак из лейбористской партии был бы моим оппонентом на посту премьер-министра.

В ходе предвыборной кампании я посетил раввина Авраама Шапира, главу ешивы Мерказ арав, которая продолжает традиции уважаемого раввина Кука, восхвалявшего моего деда Натана. Я пошел к раввину Шапире, потому что это была флагманская ешива правых религий, которые разрушали мою коалицию.

Раввин принял меня с вопросом. «Когда я был ребенком в Иерусалиме, я слышал, как твой дед, раввин Натан, с такой страстью говорил о святости Земли Израиля. Что бы сказал твой дед о Уай? он спросил.

— Не знаю, — ответил я. «Он умер в 1935 году, задолго до моего рождения».

Это его не смутило.

«Итак, спроси своего отца, что сказал бы рабби Натан», — ответил он. Мат.

Я пошел к отцу и рассказал ему об этом разговоре.

«Что мне сказать ему, что сказал бы дедушка?» Я попросил.

Отец на мгновение задумался. Хотя он был против Уайского соглашения, отец понимал последствия краха правительства.

«Скажи раввину, что твой дедушка был очень умным человеком, — ответил он, — и он бы сказал, что лучше пожертвовать тремя процентами земли, чем потерять сто процентов, что и произойдет, если Барак побеждает на выборах».

Но разумность совета отца ускользала от истины.

У нас тоже была проблема с центром электората. Все было слишком хорошо. Терроризм был остановлен, поэтому вопрос безопасности, который обычно благоприятствует «Ликуду», в данный момент не актуален. В 1996 году 67% избирателей поставили вопрос безопасности на первое место. К 1999 году этот показатель упал до 40 процентов. Я стал жертвой своего успеха.

Но главной проблемой была потеря сплоченности справа. Это открыло избирателям возможность для эффективной кампании партии Барака, название которой он изменил с «Авода» на «Единый Израиль».

В один неосторожный момент во время предвыборной кампании Барак сказал, что если бы он родился палестинцем, то тоже присоединился бы к террористической организации. Когда я продолжил это заявление, Барак ответил яростной личной атакой.

— Биби, — произнес он, — Йони было бы стыдно за тебя.

Это, я думал, было так низко, как вы могли получить. Но нет, Барак позже опустится еще ниже.

Барак представился еще одним Рабином, бывшим генералом, заботящимся о безопасности, который будет эффективно добиваться мира, но не слишком отклоняться влево. Он сказал, что соглашение Осло «было продырявлено большим количеством дыр, чем швейцарский сыр». Чего он не сказал, так это того, что он избавится от большей части оставшегося сыра и оставит Израилю еще более продырявленное соглашение.

Барак создал ряд сомнительных НПО, которые вложили десятки миллионов долларов в кампанию «Единый Израиль». Они были только номинально исследованы. Активно финансируемая партия рекламная кампания, проводимая под руководством ближайших советников Клинтона Джеймса Карвилла, Стэна Гринберга и Дэвида Шрама, нападала на Ликуд за расточительные расходы на поселения, в результате которых пожилая женщина осталась без присмотра в больничном коридоре в Нагарии. Новое правительство Единого Израиля, как обещала их ловкая кампания, исправит это.

В очередной раз президент США поставил большой палец на чашу весов израильских выборов.

Мое правительство подавило террор, восстановило безопасность, ввело сдержки и противовесы взаимности в безудержных политических переговорах с палестинцами и провело несколько беспрецедентных экономических реформ.

Тем не менее значительная часть населения восприняла улучшение ситуации с безопасностью как должное. Желание быстро решить вопрос об окончательном мирном соглашении с палестинцами все еще было на пике, что противоречило моему постепенному подходу к поэтапным соглашениям, подчеркивающим безопасность и взаимность. Это склонило чашу весов. Я знал это и сказал своему консультанту Артуру Финкельштейну за три месяца до выборов, что мне суждено проиграть.

«Это просто вопрос изящного выхода», — сказал я.

Эхуд Барак победил меня со счетом 56% против 44%, с преимуществом, обеспечиваемым израильскими арабскими избирателями, которые предпочли его мне с 95% против 5%. Голоса евреев разделились почти поровну. Барак немедленно отказался от своего предвыборного обещания, сдвинувшись влево.

Вскоре после того, как были объявлены экзитполы, я объявил о своем уходе из руководства партии «Ликуд» и из Кнессета. Вскоре Ариэль Шарон был избран председателем партии «Ликуд» и лидером оппозиции.

В своей обычной радостной манере Клинтон позвонил мне вскоре после моего объявления об отставке.

— Ты вернешься, — сказал он.

Сара согласилась. Я сомневался.

Мне было пятьдесят лет. Что касается меня, то моя политическая жизнь осталась позади.


НЕСМОТРЯ НА ЕГО ПРОДОЛЖАЮЩИЕСЯ Попытки убрать меня с поста, не любить Билла Клинтона лично было невозможно. Даже в самых трудных схватках он сохранял ровный киль и блеск в глазах, который обезоруживал. Природный и одаренный политик, он руководствовался не столько идеологией, сколько стремлением решать проблемы, находя золотую середину.

Именно этот поиск центра руководил его экономической и социальной политикой, когда он подписал Североамериканское соглашение о свободной торговле (НАФТА) в декабре 1993 года, а радикальные реформы системы социального обеспечения привели его к разногласиям с левым крылом Демократической партии. В беседах с ним я был поражен его мастерством в этих и других экономических вопросах.

Он также естественно симпатизировал Израилю. В своей речи в Кнессете в 1994 году он вспомнил слова своего больного пастора, сопровождавшего его в его первой поездке в Израиль. «Если ты покинешь Израиль, Бог никогда тебя не простит».

Однако в его глазах и глазах его сотрудников это часто означало «спасение Израиля от самого себя», поскольку снова и снова израильские избиратели явно не знали, что для них хорошо. (Это побудило одного из моих коллег иронично прокомментировать: «В конце концов, что мы знаем? Мы просто живем здесь».) И если для спасения Израиля требовалось вмешательство в израильскую избирательную кампанию, пусть будет так.

Клинтон дважды посылал своих личных политических советников, чтобы помочь Пересу и Бараку на израильских выборах против меня, открыто признаваясь мне в первой попытке, когда она потерпела неудачу, и открыто празднуя вторую, когда она увенчалась успехом. Ирония судьбы заключалась в том, что меня ложно обвинили во вмешательстве в выборы в США те самые люди, которые вмешивались в мои.

Клинтон был искренне влюблен в Рабина, на которого равнялся. Его речь на похоронах Рабина и его слова «Шалом, чавер» («Прощай, друг») были по-настоящему трогательны.

Он, несомненно, впитал в себя клеветнический яд, направленный на меня как на ответственного за срыв хваленых соглашений Осло, которые он праздновал на лужайке Белого дома с Арафатом, Рабином и Пересом. То, что эти соглашения фактически рухнули задолго до убийства Рабина и моего премьерства, когда Арафат спровоцировал кампанию убийственных взрывов террористов-смертников против Израиля, для него не было известно.

Клинтон считал, что если бы Израиль пошел на новые уступки, палестинцы заключили бы с нами мир. Он посетил Израиль после конференции в Уай-Ривер в декабре 1998 года, отправился в Газу и страстно выступил перед Палестинским национальным советом, веря, что его эмоциональный призыв покорит их сердца. Когда мне не удалось пойти на далеко идущие уступки, которые, по его мнению, были необходимы для окончательного мирного урегулирования, он поставил все свои фишки на Барака и помог ему победить меня.

Вскоре после победы Барака Клинтон пригласила его на гала-ужин в Белый дом. Они восторженно обнялись перед камерами. Гость клянется, что слышал, как они сказали: «Мы сделали это». Все присутствующие разделили ликование. Они верили, что мир близок.

Вскоре после этого они встретились в Кэмп-Дэвиде и договорились о своем следующем шаге. Клинтон оставался у власти немногим больше года. Он был полон решимости войти в историю. Сцена была подготовлена для грандиозного зрелища на саммите в Кэмп-Дэвиде, посвященном историческому израильско-палестинскому миру.

В июне 2000 года высокий Клинтон обнял Арафата и Барака за плечи, проводя их в деревенские хижины Кэмп-Дэвида.

За этим последовало фиаско, которое увидел весь мир. Барак предложил широкие уступки, включая 92 процента Иудеи и Самарии и палестинское государство со столицей в части Иерусалима.

Арафат отказал ему.

Заключить окончательное мирное соглашение с Израилем он мог не больше, чем полететь на Луну. В конце концов, все палестинское национальное движение, которым он руководил десятилетиями, было направлено на то, чтобы Израиль исчез.

То, как этот очевидный факт мог ускользнуть от внимания Клинтон и Барака, просто невероятно. Ослепленные стремлением к политической славе и, возможно, к Нобелевской премии мира, Клинтон и Барак глубоко погрузились в кроличью нору палестинского мирного повествования и обнаружили, что там ничего нет. Позже Барак лицемерно объяснил, что его настоящая цель состояла в том, чтобы «выкурить» Арафата и разоблачить его настоящую политику.

Да правильно.

Клинтон, по крайней мере, откровенно признал свое разочарование. Поскольку пресловутое препятствие на пути к миру (я) исчезло, он искренне рассчитывал на достижение исторического соглашения, а когда этого не произошло, он косвенно возложил вину на Арафата.

Но даже тогда его объяснение неудачи было тактическим. Президент и его миротворческая команда просто не могли заставить себя признать, что их поиски Святого Грааля Мира были основаны на ложной предпосылке. Не израильское неприятие и отсутствие палестинского государства помешали израильско-палестинскому миру. Это было палестинское неприятие и существование еврейского государства.

После неудачи в Кэмп-Дэвиде Арафат усилил террористическую кампанию против Израиля. Крестный отец современного терроризма считал, что Израиль уступит давлению. Тем не менее, даже в разгар кровавых палестинских террористических атак Барак и Клинтон не позволили бы фактам встать у них на пути.

Перед тем, как Клинтон покинул свой пост, он и Барак сделали последний пас «Радуйся, Мария». На встрече 19 декабря 2000 г., во время переходного периода президентства, представители Барака договорились с Клинтон организовать еще одну встречу между палестинской и израильской делегациями в Табе, Египет, 21 января. На инаугурации нового президента не присутствовали американские представители.

В Табе Барак повысил свою кэмп-дэвидскую ставку, предложив еще 4 процента территориальных уступок, увеличив территорию, которую Израиль уступит палестинскому государству с 92 процентов Иудеи и Самарии до 96 процентов. Он даже был готов предоставить палестинцам плацдарм на Храмовой горе3.

Арафат по-прежнему отказывался.

Он еще больше усилил свою террористическую кампанию. Коалиция Барака распалась, и 7 марта 2001 года он был выгнан с поста, что принесло ему звание самого короткого премьер-министра в истории Израиля в то время.

Клинтон действовал из лучших побуждений, но не был злым. Знаменитое внешнеполитическое достижение, к которому он стремился, было ему недоступно, и он так и не понял истинной причины своей неудачи. Предположение, что палестинцы заключат мир с Израилем за правильную цену, не принимало во внимание неизбежное столкновение между их национальным движением и существованием еврейского государства в целом.


31

ДИКАЯ ЧАСТЬ

1999–2002 гг.

В ночь перед выборами в тель-авивском отеле «Хилтон» я заранее подготовил свою уступочную речь вместе с абзацем об отставке, которым я поделился только с Сарой. Когда я произнес это, многие в толпе начали стонать. Некоторые плакали. Я поблагодарил их за поддержку и ушел в закат.

У нас с Сарой была квартира на улице Газа в Иерусалиме и крошечная квартирка Сары в Гиватаиме, и больше ничего. Один журналист радостно заметил, что «когда Арафат покидает Газу, туда входит Нетаньяху».

В 11 часов утра 20 октября 1999 года полиция постучала в дверь нашей квартиры на улице Газа. Пресса была предупреждена заранее. Съемочные группы выстроились рядами перед входом. Позже было сказано, что ответственная женщина-полицейский сделала прическу рано утром по этому случаю.

«Это постановление суда о проведении обыска в вашей квартире», — сказала она нам.

«Можете ли вы вернуться позже и закончить до того, как дети вернутся из школы?» Сара ответила.

— Нет, это нужно сделать прямо сейчас. Пожалуйста, отойдите в сторону».

Сара сдерживала их, пока не прибыл наш адвокат.

Полицейские приступили к обыску квартиры, заваленной еще не распакованными коробками, оставшимися после нашего трехлетнего пребывания в резиденции премьер-министра.

Несколькими днями ранее ведущая газета опубликовала фальшивую историю о том, что мы взяли ценные официальные подарки, подаренные премьер-министру, которые принадлежали государству. Из-за этой наихудшей из уток полиция теперь подвергала нас унизительному публичному обыску. Они прочесали все уголки квартиры, опустошив шкафы и книжные полки. Ничего не пощадили.

Ничего не нашли, кроме эмалированной шкатулки в моем кабинете.

"Это что?" они спросили.

— Это коробка, — сказал я.

— Я знаю, что это коробка, — сказал офицер, — но что в ней? Ювелирные изделия?"

Я сказал: «Если вы действительно хотите знать, в нем есть рахат-лукум [рахат-лукум], который мне привез посланник во время одного из его визитов в Дамаск».

— Так где лукум?

"Я съел это."

Сейчас это может показаться смешным, но тогда это было не так. Чувство оскорбления и унижения нахлынуло внутри нас. Каким-то образом я сохранял хладнокровие, как и Сара, хотя я мог сказать, что она кипела.

В надежде найти наличные деньги, полиция открыла сейф в одной из комнат и обнаружила сувенирный револьвер, подаренный мне королем Хусейном. Они взяли несколько рукописных заметок и писем, которые написала Сара. Ничего другого они не нашли. И это было так.

Они оставили после себя шквал эффектных заголовков об обнаруженных в квартире «полчищах драгоценных даров», которые теперь послужат основанием для полноценного уголовного расследования. Это расследование продлится целый год, и все наши приезды на допросы в полицейский участок будут транслироваться по телевидению.

Казалось, что пресса и их сотрудники из юридической бюрократии были заинтересованы в том, чтобы мой уход из политики был не временным, а постоянным. Для меня это был ранний урок нечестности следователей и их симбиотических отношений с прессой.

«Дело о подарках», как его стали называть, было побочным продуктом «дела грузчика». Грузчик, который ранее работал на нас с Сарой в частном порядке, также вывез наши вещи из резиденции премьер-министра. Он представил правительству завышенный счет, который я якобы поддержал. Пресса взбесилась обвинениями в том, что этот завышенный счет был уловкой, с помощью которой я покрыл свои предыдущие расходы на частный переезд. Это не так. Я заплатил ему причитающееся, но отказался от того, чтобы канцелярия премьер-министра оплачивала его завышенный счет.

Это обвинение не состоялось, поскольку несколько человек присутствовали в кабинете премьер-министра, когда мне показали представленный им завышенный счет и сказали: «Не платите ему ни одного шекеля». Позже мы узнали, что ранее он представил такой же завышенный счет в ведущий банк, который также отказался платить ему.

Допрошенный полицией по поводу его завышенного счета, грузчик сказал им, что, вывозя наши вещи из дома, он видел, что в некоторых коробках были официальные правительственные подарки. Это обвинение просочилось в прессу в ходе прозрачно скоординированных уголовных и обыскных расследований, которые сразу же последовали и сформировали продолжающееся Дело о подарках.

В течение сотен часов полицейских допросов в ближайшие месяцы мы с Сарой допрашивали каждую зацепку, каждый видеоклип, каждый клочок бумаги, который мог доказать, что мы сбежали с ценной государственной добычей.

Сокровища не нашли по той простой причине, что мы их не взяли. Почти все официальные подарки были перечислены, классифицированы и хранились в подвале канцелярии премьер-министра. Другие хранились на правительственном складе и не были в нашем распоряжении. Те немногие, что были в нашем распоряжении, были разрешены правилами, потому что они стоили меньше ста долларов и включали такие вещи, как соломенные шляпы из Панамы и деревянные щиты, подаренные нам приехавшими африканскими лидерами.

Все это скрывалось от общественности как прессой, так и полицией. Вместо этого пресса постоянно объясняла, что полиция занята раскопками и ожидаются новые разоблачения.

Отправляясь на свой первый допрос в полиции, я вспомнил обучение военнопленных, которое я проходил в подразделении. Истребители Sayeret Matkal, пилоты IAF и военно-морские коммандос проходят специальный недельный курс подготовки на случай захвата.

Главное правило номер один: Остаться в живых! Это правило было закреплено после того, как израильский солдат Ури Илан, захваченный сирийцами во время разведывательной операции 1956 года, покончил жизнь самоубийством, но не раскрыл тайную миссию, на которой он был. Нас обучали различным приемам, как перехитрить наших похитителей. Главное правило номер два: если вас пытают, продержитесь как можно дольше, чтобы ваши товарищи-солдаты бежали обратно к израильским позициям. Но опять же, не жертвуйте своей жизнью.

Во время учений военнопленных моя группа попала в плен во время изнурительного марша на носилках, в ходе которого мы несли на носилках «раненого» солдата много миль подряд. С завязанными глазами и скованными руками нас бросили в темницу и заставили спать на полу рядом с ведрами с мочой. Одного за другим нас вызывали на бесконечные допросы.

Я подумал, это просто упражнение, что они могут мне сделать? Убей меня?

Но все было не так просто.

— Думаешь, ты умный, не так ли? мой следователь заорал на меня. «Наденьте повязку на глаза. Теперь, я спрашиваю вас снова, какова ваша единица?»

«Биньямин Нетаньяху, серийный номер 2030233», — снова ответил я, разглашая минимально допустимую информацию. Внезапно я почувствовал резкий удар остроконечным ботинком выше колена. Боль была мучительной.

— Я спрашиваю тебя еще раз, — услышал я его слова. «Какая у вас единица?»

Тот же ответ.

Еще один удар. Потом еще и еще. Почти теряя сознание, я стоял на своем. После десяти ударов следователь остановился.

— Теперь можешь идти.

Я лежал в своей камере, массируя бедро в тщетных попытках избавиться от боли. В конце концов я придерживался своего сценария и прошел тест.

Двадцать пять лет спустя, будучи премьер-министром, я присутствовал на митинге сторонников «Ликуда» в городе Пардес-Хана. Комната была переполнена, и гости требовали подойти и пожать мне руку. Я заметил одного гостя, который вместо того, чтобы приблизиться ко мне, удалился в тень. Но я мельком увидел его лицо.

— Эй, я тебя знаю, — сказал я.

Он появился в полный рост. Конечно же, это был мой остроногий следователь.

— Все в порядке, — сказал я. — Ты сделал то, что должен был.

Мы не поделились нашим секретом с собравшейся толпой.

Теперь, когда меня допрашивали в полиции, я вспомнил свою подготовку для военнопленных. Мои следователи могут и не убить меня, но они могут убить мою репутацию в обществе. Они сделают все, что в их силах, чтобы подорвать меня.

Мог ли я что-нибудь сделать перед лицом этой кафкианской нелепости?

Это психологическая игра, сказал я себе. Считать! Мне сказали сесть за небольшой стол, и передо мной стояли четыре напряженных следователя. Они начали стрелять в меня вопросами.

Внезапно я встал на ноги. Я отвечал на их вопросы стоя, прогуливаясь, глядя на них сверху вниз.

«Вы не можете этого сделать, сэр», — сказали они.

"Почему бы и нет? Где сказано, что я не могу? Я ответил.

Так оно и пошло.

На одном из одновременных допросов Сары и меня (как если бы мы были преступным кланом) каждому из нас показали фильм о церемонии, которую мы посетили в Центре торговцев бриллиантами. Сара получает булавку, подаренную ей дочерью главы Ассоциации торговцев бриллиантами.

— Где эта булавка? — спросили они.

«Понятия не имею», — ответила Сара. — Но это была всего лишь церемониальная булавка.

— Вы хотите сказать нам, что дочь Ассоциации торговцев бриллиантами подарила жене израильского премьер-министра бесполезную булавку?

— Именно это я и говорю тебе, — сказала Сара.

«Вы знаете, это было золото и бриллианты. Признай это!" — настаивал следователь.

Вернувшись в нашу квартиру, мне в голову пришла мысль.

— Сара, — сказал я, — ты можешь найти эту чертову булавку?

"Я не знаю. Я поищу, — сказала она.

Удивительно, но она нашла ассоциативную булавку среди всех коробок в захламленной квартире.

Он был сделан из алюминия.

Я немедленно попросил своего адвоката привести эксперта-оценщика, ортодоксального еврея из алмазного района Тель-Авива. Он осмотрел булавку с помощью ювелирной лупы.

— Так сколько это стоит? Я попросил.

«О, я бы сказал около 5,95 шекеля [чуть больше доллара]», — сказал он. — Я дам вам официальную оценку.

Во время моего следующего допроса я сказал: «Прежде чем вы начнете, я должен вам кое-что. Вы хотели знать о булавке. Вот значок, а вот официальная оценка его ценности».

Следователи пытались сохранить бесстрастное выражение лица.

Еще один предмет, по поводу которого нас допрашивала полиция, была рукописная записка, которую Сара написала своему секретарю после нашего официального визита в Пекин.

«Пожалуйста, поблагодарите наше посольство в Пекине за банановую птицу», — говорилось в записке.

«Где банановая птица?» они спросили. "Из чего это сделано? Золото? Драгоценности? Бриллианты? Где ты его спрятал?

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — сказала Сара.

— Но у нас есть записка, написанная вашим почерком, — сказал старший следователь.

— Могу я посмотреть записку? — спросила Сара.

"Вот!" — торжествующе сказал следователь.

Сара взглянула на записку и расхохоталась.

Полиция неверно истолковала почерк Сары, прочитав «Банановую птицу» вместо «Банановый хлеб». Когда мы были в официальном гостевом доме в Пекине, нам очень понравились жареные бананы, посыпанные панировочными сухарями. Увидев это, один из сотрудников посольства дал Саре два пакета банановых панировочных сухарей, чтобы она взяла их домой. Сара сделала записку своему секретарю, чтобы поблагодарить сотрудников посольства за добрый жест.

Вернувшись домой, Сара нашла две упаковки китайских начинок «Банановый хлеб» в оригинальной упаковке. Еще одна пара челюстей у полицейских отвисла, когда я показал следователям пакеты на нашем следующем допросе.

Подозреваю, что рядовые следователи начинали чувствовать себя неловко, но их подстрекало начальство. Фарс с подарками развязывался, но для его завершения потребовалось еще несколько месяцев.

Когда это произошло, пресса, конечно же, не сообщила ни одной детали комического краха. Дело о подарках, может быть, и было закрыто, но «над сомнительными действиями бывшего премьер-министра и его стяжательной жены нависло облако неприличия», — так выдвинули свою версию журналисты.

На самом деле все было как раз наоборот. Четкий государственный контролер, бывший судья Верховного суда Элиэзер Гольдберг, написал в своем отчете за 2001 год, что первым премьер-министром, который в упорядоченном порядке полностью перечислил, зарегистрировал и передал подарки правительству, был… я.


КО ВРЕМЕНИ «Дела о подарках» я был знаком с такой охотой на ведьм. В мой первый срок на посту премьер-министра меня допрашивали в моем кабинете по так называемому делу Барона-Хеврона.

Утверждалось, что я намеревался назначить генеральным прокурором Ронни Барона, юриста из Иерусалима, чтобы угодить его другу Арье Дери, лидеру религиозной партии ШАС, в отношении которого ведется расследование. Взамен Дери проголосовал за сделку по Хеврону.

Это было диковинно. Я не собирался назначать барона. Моим кандидатом был выдающийся консервативный юрист Дэн Ави-Ицхак. За несколько дней до заседания кабинета министров, на котором я объявлю о его назначении, я попросил Цахи Ханегби, министра юстиции, сообщить государственному прокурору о моем выборе. Ханегби вернулся и сказал, что Ави-Ицхак сам находится под следствием за какие-то сделки с польским банком (позднее с него сняли все обвинения). Поскольку это расследование продолжалось, я не мог сообщить Ави-Ицхаку об обстоятельствах, приведших к его отстранению от должности кандидата в генеральные прокуроры.

Тогда и только тогда я позвонил Барону, чтобы тот взялся за работу. Я был готов сделать это после того, как получил теплую рекомендацию от министра юстиции, который работал клерком в офисе барона. Однако я совершил серьезную ошибку, не сказав Ави-Ицхаку, что увольняю его с работы. Всего за три дня до запланированного заседания кабинета министров он узнал об этом из просочившихся новостей. Не зная своих собственных обстоятельств, он, должно быть, был озадачен.

Выдумка «Хеврон-барон» была основной, хотя и не единственной, витающей в воздухе ложной теорией относительно того, почему я решил назначить барона. И это было передано авторитетной журналистке Аяле Хассон, которая «сломала» эту историю.

Пресса взбесилась. «Нетаньягу вмешивается в израильскую демократию», «Нетаньягу разрушает нашу систему правосудия», — кричали заголовки, завершающиеся словами «Самый серьезный скандал в истории израильской демократии». Всемогущий редактор новостей одного из двух израильских телеканалов сказал, что это «дело, залитое бетоном», которое положит конец моей политической карьере.

Я взял Амнона Гольденберга в качестве своего адвоката. Очень уважаемый и опытный, он выслушал меня и сказал: «Это пустяки».

«Дело закроют, потому что вашим первым свидетелем защиты будет государственный обвинитель», — пояснил он. — Ей придется засвидетельствовать, что вы намеревались назначить Ави-Ицхака, а не барона, и что именно она отклонила ваш первый выбор. Как вы могли заключить сделку по Хеврону в обмен на назначение барона, если вы явно не собирались его назначать? Так что оставь это в покое, это пройдет».

Я вздохнул с облегчением.

— О, за исключением одного, — сказал он.

Что теперь? Я думал.

«Не встречайтесь наедине ни с кем из фигурантов дела, а то вас посадят за фальсификацию свидетелей».

В течение следующих трех месяцев на моих встречах с министром юстиции и другими лицами всегда присутствовала третья сторона. Как и ожидалось, дело было закрыто, но левая пресса оказала давление на генерального прокурора, который закрыл дело, чтобы тот включил сопроводительный «публичный отчет», который по необъяснимым причинам содержал некоторые расплывчатые ссылки на «сомнительные действия» премьер-министра. Многие считали, что это была попытка умиротворить левых. Что представляли собой эти «сомнительные практики», не уточнялось, но это было первое фальшивое облако, появившееся на моем юридическом горизонте, за которым последовали многие, многие другие.

Пережив ранее «Хеврон-Барон», теперь я пережил «Дело о дарах». Я отмахнулся от абсурдности всего этого.


В ЭТОТ УЖАСНЫЙ год полицейских расследований мои родители держались молодцом. Хотя они сказали, что с самого начала ожидали подобных нелепостей, я знал, что они несут в себе внутреннюю боль. Тем не менее, когда я периодически видел их, они всегда были сильными и поддерживающими.

Во время отпуска с Сарой и мальчиками на берегу Галилейского моря в 1999 году мне срочно позвонила Дафна, жена Иддо.

— Биби, — сказала она, — у Селы случился инсульт. Приходите быстрей."

С бьющимся сердцем я помчался в больницу Хадасса в Иерусалиме. Мать выздоравливала. У нее не было никаких когнитивных нарушений, и она была обычной яркой личностью. Но у нее была недееспособна правая нога, и ей пришлось пройти курс физиотерапии. Я посещал ее почти ежедневно. В течение недели весь персонал терапевтического отделения, медсестры и врачи, были очарованы ею.

«Ваша мать просто невероятна», — сказала мне старшая медсестра. «Она как одна из нас. Она всегда улыбается, и она такой теплый человек».

Это была винтажная Села. Трудно было найти человека, которому бы она не нравилась. Неделя за неделей ее состояние улучшалось. Но через пять недель после инсульта у нее случился еще один, из-за которого она потеряла сознание. Она так и не проснулась.

Отец, Иддо и я, а также Сара и Дафна по очереди сидели у ее постели. Врачи объяснили, что надежды нет. Когда ей надели респиратор, некоторые врачи сказали, что продолжать нет смысла. Но мы не могли этого принять. Мы бы сделали все, чтобы мама осталась в живых. Мы все окружили ее. Она медленно угасала, пока на мониторах не появилась ужасная ровная линия. Мы все плакали.

— Имма, моя Имма, — плакала я сквозь слезы. Я так многим обязан этой необыкновенной женщине, которая дала мне жизнь и воспитала меня во времена потрясений и счастья.

Когда умерла Йони и всякий раз, когда я присутствовал на похоронах однополчан, я думал, что это извращение природы. Родители не должны хоронить своих детей. Я был уверен, что когда мои родители умрут, я приму это как неизбежную реальность. Все было бы в порядке. Но Мать умерла, и все было не так.

Скорблю о ней по сей день.

Отец был глубоко опечален. Он так на нее полагался. Как бы он жил без нее? На своем надгробии девяностолетняя Бенцион написала дань любви на навязчивом иврите, не поддающемся переводу. Не отдавая должного мощным ритмическим словам, вот суть его эпитафии. Он описал Мать как:

Венец ее семьи и скала ее достижений.

Ее грация и красота, мудрость и искренность пленяли сердца всех, кто ее знал.

Ее мужество и любовь к стране вдохновляли ее сыновей.

С благородством духа она перенесла скорбь о гибели своего сына Ионафана, героя Израиля.

Добродетельной и дивной была она до конца дней своих.

Похороны, состоявшиеся 2 февраля 2000 года на кладбище у входа в Иерусалим, собрали тысячи людей. Кладбище было переполнено людьми из всех слоев общества, в том числе толпами студентов ешивы. Одни знали мою мать, многие другие только слышали о ней, а еще больше слышали о моем отце.

Но было еще одно объяснение такой массовой явке. Бесчисленное количество людей отождествляли себя с моей семьей и со мной и хотели выразить свою поддержку в разгар того, что они считали политической охотой на ведьм. Многие из тех, кто пришел утешить нас, сказали то же самое, когда посетили переполненного Шиву в нашем доме на улице Ха-Поцим.


ПОДНИМАЯСЬ ИЗ ШИВЫ, я должен был привести в порядок свой финансовый дом. Вот я, израильский премьер-министр, обвиненный в нарушении правил и коррупции, когда, по правде говоря, я едва мог заработать на жизнь, чтобы прокормить свою молодую семью. После почти двадцати лет общественной жизни я получал ежемесячную пенсию после уплаты налогов в размере восьмисот долларов. Мне нужно было найти способ заработать деньги.

Мой друг, голливудский продюсер Мерв Адельсон, связал меня с Вашингтонским бюро ораторов Гарри Роудса. Выступления перед политическими лидерами вне офиса были практически неслыханным явлением в Израиле в то время, но в Америке это был бурно развивающийся бизнес.

Мое первое выступление состоялось на марафоне выступлений, проходившем на хоккейной площадке в Тампе, штат Флорида. Тысячи людей заплатили за то, чтобы послушать длинную очередь ораторов, идущих один за другим. Они выражали свое одобрение или неодобрение своими аплодисментами, и таким образом у организаторов было указание, кого пригласить в следующий раз. Спикер, не получивший одобрения публики, был закончен.

Это был клуб Hull Shabbat Breakfast Club на стероидах!

Я редко готовился к выступлению лучше, чем к выступлению в Тампе. От этого зависело благосостояние моей семьи.

«Вот оно», — сказал я Саре, которая шла со мной. — Ровно через двадцать минут мы узнаем, утонем мы или выплывем.

«Ты будешь великолепна», — подбодрила она меня.

— Мы узнаем это, если я поставлю их на ноги.

Через полчаса зал рухнул продолжительными овациями. Сара стояла рядом со мной со слезами на глазах. Я поцеловал ее и улыбнулся.

— Все будет хорошо, — сказал я.

В эпоху, когда еще не было смартфонов, люди выстраивались в очередь, чтобы пожать мне руку и взять автографы. Я охотно согласился. В конце концов, это были их с трудом заработанные деньги, которые оплачивали мой гонорар, и я должен был к ним относиться с полным уважением.

Вскоре посыпались приглашения выступить. Я путешествовал по Соединенным Штатам и посетил континент между двумя побережьями. Во время выступления в Нэшвилле, штат Теннесси, Сара сказала, что мы должны пойти в Grand Ole Opry.

— Но я не очень люблю кантри, — возразил я.

«Мы не можем посетить Нэшвилл, не посетив Grand Ole Opry», — настаивала она.

В конце мы были последними, кто покинул спектакль. Я был полностью очарован артистизмом, эмоциями и музыкой. Это повторилось много лет спустя, когда нас с Сарой пригласили на русский балет во время визита в Москву, когда я был министром иностранных дел. Когда я сказал: «Я ненавижу балет», Сара ответила тем же аргументом.

«Нельзя быть в Москве и не пойти на балет».

«Хорошо, — сказал я, — но помнишь Шайю Глейзера?»

Глейзер был известным израильским футболистом 1950-х годов. Перед тем, как израильская команда проиграла с солидным счетом 2: 1 могучим россиянам в домашней игре, они сыграли свою первую игру в Москве, где посетили обязательный спектакль Большого театра. Через несколько минут ослепительных пируэтов и воздушных спиралей Глейзер вышел.

— Почему ты уходишь, Шия? — спросили его товарищи по команде.

— Я понял, — ответил он.

Я нашел это забавным. Сара не была впечатлена.

«Биби, ты не уйдешь с этого балета! Ни за что! Вы не можете сделать это с нашими русскими хозяевами».

— Ладно, Сара, — смиренно сказал я. «Я отступлю в тень ящика и буду спать, пока ты развлекаешься».

Оказавшись в боксе, я поставил свой стул так, чтобы меня никто не видел, и начал засыпать. Но через несколько минут я проснулся. Прежде чем я это осознал, я был совершенно очарован исполнением «Лебединого озера», полностью потерявшись в его красоте. Мы встретились с танцорами за кулисами и сделали им комплименты.

И в Нэшвилле, и в Москве, как это случилось ранее в Вашингтоне, где я, как фанат футбола, неохотно посетил свой первый матч по американскому футболу между «Вашингтон Редскинз» и «Майами Долфинз», я был на ногах и дико аплодировал в конце.

Хотя я также выступал в таких отдаленных местах, как Европа, Мексика и Австралия, большинство моих выступлений приходилось на США. Во многих визитах меня сопровождал Спенсер Партрич, американец, с которым я познакомился в 1999 году на ужине, устроенном нашим общим другом, профессором Элиэзером Рахмилевичем.

Спенсер происходил из бедной еврейской семьи в Детройте, изучал право и стал очень успешным бизнесменом сборных домов. Мы мгновенно стали близкими друзьями. Я полностью доверял его суждениям и мудрости. Спенсер сочетал уличный ум с мирской утонченностью. И еще у него было задорное чувство юмора. Иногда мы ломали голову от смеха над какой-нибудь нелепостью, которую оба обнаруживали. Я был в восторге от его компании.

В то время как поток выступлений рос, мне также сделал предложение Цви Маром, основатель израильской компании, которая производила коммутаторы-маршрутизаторы для интернет-инфраструктуры, работать в качестве открывателя дверей для компаний за границей.

Маром мне сразу понравился. Он был непочтителен и независим. Мы легко подружились, и это хорошо, потому что мы вместе ездили на цифровые торговые выставки в Хельсинки и Женеву, а также на такие объекты, как гигантский ускоритель частиц CERN в Швейцарии, где британский ученый Тим Бернерс-Ли работал, когда он подключил несколько компьютеров в одном из новаторских проектов, разработавших Интернет.

В этих и других вылазках я из первых рук узнал о зарождающейся цифровой экономике. Я мог видеть бесконечные возможности для улучшения жизни людей, предлагаемые цифровой революцией, и лучше понимать, как различные правительства, отрасли и компании захватывают будущее.

В начале 2000 года рынки технологий достигли заоблачных высот. Люди верили, что появляется новая физика, интернет-экономика, якобы свободная от сил экономической гравитации, лишенная фундаментальной потребности зарабатывать больше, чем тратишь. На одном собрании группы венчурного капитала, которое я посетил в Сан-Вэлли, штат Айдахо, приглашенный спикер назвал свое выступление «На пути к NASDAQ 30 000». 10 марта 2000 г. индекс NASDAQ достиг 5 048 пунктов. Но вместо 30 000 9 октября 2002 г. он упал до 1 114 пунктов.

Лихорадка инвестиций и слияний охватила мир. Обладая неограниченным аппетитом, платя огромные деньги и практически не заботясь о будущих доходах, технологические компании пожирали друг друга.

В Израиле это означало огромное вливание иностранных инвестиций. Одна израильская компания Chromatis была куплена Lucent за 4,8 миллиарда долларов. Инвесторы лихорадочно взвинчивали американский NASDAQ, британский AIM и другие фондовые рынки технологических компаний. Темпы экономического роста Израиля подскочили до 6,4 процента в 2000 году. Наступил новый мир сказочного процветания.

Я держал свой скептицизм в основном при себе, отказываясь от того, что казалось мне диковинным деловым предложением, и полагая, что рынки не смогут долго поддерживать свои нынешние высоты. Многие компании были сильно переоценены и никогда не могли оправдать свою текущую цену будущей прибылью.

«Это снова пузырь тюльпанов», — сказал я другу во время визита в Бельгию в феврале 2000 года, имея в виду печально известный бум и спад на рынке луковиц тюльпанов около четырехсот лет назад в соседнем Амстердаме.

К счастью, я избежал ловушек рынка, продолжал увеличивать свой доход и хорошо заботился о своей семье в финансовом отношении.

Когда мировая и израильская экономика рухнула, мы с Сарой смогли купить дом на выходные в Кесарии, который теперь мы могли себе позволить. Рядом с великолепным историческим портом на Средиземном море, построенным царем Иродом, он служил убежищем для нашей семьи, местом, где мы могли бы расслабиться, поплавать в бассейне или искупаться в море. Ирод, один из великих строителей древности, определенно умел расслабляться, хотя делал это редко.

Жизнь вне политики была хороша. Во время моего первого пребывания на посту премьер-министра я ходил с Сарой на родительские собрания мальчиков. Но теперь, когда у меня появилось больше времени для семьи, я иногда принимал участие в качестве сопровождающего родителя в поездках с классом. Однажды я сопровождал восьмилетнего Авнера в его поездке с классом на песчаные дюны недалеко от средиземноморского города Ашдод.

Как маленькие газели, дети поднялись на вершину особенно крутой дюны. Я последовал его примеру. Когда я добрался до вершины, одна девушка сказала Авнеру: «Твой отец действительно хорошо лазает для своего возраста».

— Как ты думаешь, сколько мне лет? — спросил я девушку.

— Не знаю, старина, — сказала она. — Может быть, тридцать.

Я должен делать это чаще, подумал я.


ПОСЛЕ того, как я ушел из офиса, я счастливо держался подальше от политики. Единственными тучами на нашем горизонте были непрекращающиеся полицейские расследования, но мы научились с ними жить.

Вскоре над Израилем сгустились другие тучи. При Бараке у власти Арафат усилил свою террористическую кампанию. В ответ Барак предложил больше уступок, что, в свою очередь, привело лишь к еще большему террору. Рестораны Кесарии опустели. Туризм в стране сошел на нет. «Пожалуйста, вернитесь», — умоляли меня израильтяне на улице.

Я не собирался этого делать. В одном из своих редких публичных интервью я сказал, что говорю как «заинтересованный гражданин» перед лицом слабости, которую проявляет израильское правительство. Но призывы к моему возвращению становились все сильнее. Я уклонился от этих просьб, сказав, что не могу этого сделать. Израильский закон требовал, чтобы премьер-министр был членом Кнессета, и я подал в отставку из Кнессета.

«Не обращайте на это внимания», — сказали мои сторонники в Кнессете. «Мы примем специальный закон о Биби, позволяющий нечлену Кнессета быть премьер-министром».

Несмотря на мои протесты, они приняли законопроект. «Теперь, когда мы приняли закон Биби, вы должны вернуться», — настаивали мои коллеги из Кнессета.

Число опросов Барака упало до рекордно низкого уровня; мои взлетели. Опросы общественного мнения показали, что я побеждаю его на 70-30 процентов. Загнанный в угол, я сказал, что рассмотрю вопрос о возвращении в политическую жизнь только в том случае, если Кнессет самораспустится.

Кнессет был избран вместе с Бараком в 1999 году и был значительно левее того, что было бы после новых выборов сейчас. Я не мог проводить политику, которую хотел, с такой слабой коалицией. Какой смысл возвращаться в канцелярию премьер-министра, если я ничего не могу сделать?

Я знал, что шансы на то, что депутаты Кнессета согласятся выставить свою кандидатуру на выборах, были близки к нулю, но все равно настаивал. На случай, если они согласятся с моим требованием, у меня не будет иного выбора, кроме как вернуться в офис, но тогда, по крайней мере, я смогу добиться своей цели.

Но была и другая причина, по которой я настаивал на этих невыполнимых условиях. На самом деле я не хотел возвращаться.

Впервые в своей взрослой жизни я наслаждался свободой. Сара и я могли бы быть с нашими мальчиками. Мы могли бы совершить кругосветное путешествие. Мы могли бы жить. Я не был готов прыгнуть обратно в болото.

Конечно, мне никто не поверил. Политический класс и пресса были уверены, что я просто скромничаю. Они предполагали, что с принятием «Закона Биби» я брошу свою шляпу перед рингом и буду участвовать в прямых выборах на пост премьер-министра в ту минуту, когда правительство Барака падет.

И он упал с поразительной скоростью. Не сумев заключить сделку с Арафатом после невероятных уступок Израиля, потерпев аналогичную неудачу с Сирией и остановив страну перед лицом многочисленных террористических атак, Барак потерял свое большинство, и его пост премьер-министра рухнул в результате громкой отставки. 9 декабря 2000 г.

Ажиотаж в прессе был диким.

Сдержал бы я свое обещание баллотироваться на пост премьер-министра только в том случае, если бы Кнессет распустил себя? Депутаты Кнессета от лейбористской партии заявили, что съедят свои шляпы, если я не буду баллотироваться.

Я никогда не удосужился проверить их диету, но в лагере Шэрон прозвучал вздох облегчения, когда я объявил, что не буду баллотироваться. Хотя номинально он был главой партии, Шарону пришлось бы отойти в сторону, если бы я принял иное решение, потому что все опросы общественного мнения показывали, что я с легкостью обыграю его на праймериз «Ликуда». Его сторонники не могли поверить, что я так легко отпустил бразды правления.

Тем не менее, хотя вы, возможно, можете вернуться в политическую жизнь в любое время, это не означает, что вы снова придете к власти. Когда менее чем через два года я, наконец, решил вернуться в политику, мне потребовалось еще восемь лет, чтобы вернуть себе пост премьер-министра.

Шарон легко победил Барака и 7 марта 2001 года стал премьер-министром Израиля.


В СКОЛЬКО времени до окончания выборов и формирования нового правительства мы с Сарой посетили московское отделение Хабада, международной организации последователей Любавичского Ребе. На мероприятии присутствовал новый президент России Владимир Путин, избранный в 2000 году. Путин особенно дружелюбно относился к еврейской общине России. Говорили, что в подростковом возрасте он подружился в Санкт-Петербурге с еврейской семьей, и один из ее членов обучал дзюдо. Когда религиозная церемония закончилась, Путин подошел к Саре.

— Могу я одолжить вашего мужа на пятнадцать минут? он спросил.

«Конечно, — сказала она, а потом спросила меня, — как я могла отказаться?»

Мы пошли в боковую комнату и проговорили четыре часа. Когда мы вышли со встречи, все уже ушли, кроме посла Израиля в Москве, который составил Саре компанию. Она восприняла это спокойно.

Очевидно, произошло что-то необычное. Я уже потерял возможность вернуться к власти. Было поздно ночью. Небрежной пятнадцатиминутной встречи с бывшим израильским премьер-министром было бы достаточно.

И все же Путин потратил часы на нашу встречу. Он не мог знать, что восемь лет спустя я вернусь к власти и что мы будем встречаться каждые несколько месяцев и разговаривать по телефону каждые несколько недель.

О чем мы говорили эти четыре часа? Россия, Израиль, Америка, мир и позитивное отношение Путина к российской еврейской общине. Но это было не то, что мы говорили; это было, как мы сказали их. С первого момента я оценил мужчину. Путин был умен и проницателен и полностью посвятил себя восстановлению статуса России как великой державы. Не то чтобы у меня были какие-то иллюзии относительно российского лидера, зная, как накапливается и удерживается власть в России. Но именно из-за того, что я имел дело с кем-то, с кем нельзя играть, я решил быть с ним откровенным.

В то время я не мог этого знать, но эта встреча в московской синагоге впоследствии окажется важной для безопасности Израиля в его борьбе с попытками Ирана военным путем внедриться в Сирии.


32

ГРАЖДАНИН ПРОТИВ ТЕРРОРА

2001–2002 гг.

Я вернулся из Москвы в страну, осажденную непрерывными терактами. Перед лицом нарастающей волны палестинских смертников популярность Шарона быстро падала.

Террористическая кампания Арафата, так называемая Вторая интифада, началась накануне неудачной израильско-палестинской встречи на высшем уровне в Кэмп-Дэвиде в сентябре 2000 года. После опасного предложения Барака о дальнейших уступках оно ускорилось, и насилие продолжилось при Шароне. Почему-то поначалу он почти не реагировал на насилие.

«Сдержанность — это составляющая власти», — сказал он.

Нет, не было, не перед лицом взрывающихся автобусов, ресторанов, дискотек и отелей. Требование моего возвращения возобновилось.

Шарон, наконец, начал действовать в 2002 году, после особо жестокого террористического нападения палестинцев в ночь на Пасху в отеле Нетании, в результате которого было убито 30 израильтян и 140 ранено. террористы.

Шарон направил армию в лагеря беженцев в Шхеме (Наблус) и Дженине, двух контролируемых палестинцами городах, где базировались палестинские террористы, а затем в другие города.

Армия мудро не двигалась по улицам, где их можно было скосить, а вместо этого сломалась и прошла сквозь стены соседних домов - метод, усовершенствованный Иргун более полувека назад в битве за Яффо.

Международный шум был оглушительным. 6 апреля, через несколько дней после начала операции, Джордж Буш-младший, нынешний президент Америки, жестко предупредил Шарона «немедленно» прекратить боевые действия.

Два дня спустя он повторил свое предупреждение: «Я имел в виду то, что сказал премьер-министру Израиля. Я ожидаю, что вывод будет произведен без промедления. Повторяю: я имел в виду то, что сказал»1. Представитель Белого дома сообщил, что «немедленно» означает «прямо сейчас, сегодня».

Из Вашингтона не могло прийти более сильного сообщения. Я позвонил Шэрон.

— Арик, думаю, я могу тебе помочь, — сказал я.

"Как?" он спросил. Я услышал подозрение в его голосе. Он так и не смог меня раскусить.

«Я поеду в Вашингтон и поговорю с Конгрессом и прессой. Но я сделаю это только с вашего согласия, — ответил я.

Шарон согласилась. Что ему было терять в его ужасной ситуации?

Я взял с собой Рона Дермера. Недавно иммигрировавший в Израиль из Америки, он несколько лет был стратегом русской иммигрантской партии Натана Щаранского «Исраэль Баалия». Щаранский прислал его мне перед выборами 1999 года с данными опросов русских иммигрантов в Израиле. Он сказал мне, что я проиграю.

— Я это знаю, — сказал я.

"Так что ты будешь делать?" он спросил.

— Проиграешь, — сказал я.

После этой краткой первой встречи мы снова встретились через год и начали формировать самые тесные рабочие и личные связи. Рон был выпускником Уортонской школы и Оксфордского университета. У него было глубокое и разностороннее образование. Он понимал Америку и американскую политику так, как мало кто. И хотя он читал Жаботинского, ему это было не нужно. Он уже понял теорию общественного давления.

Высокий темноволосый бывший квотербек и разыгрывающий, Рон был самым проницательным метким стрелком. Такое сочетание встречается редко. Часто те, кто очень проницателен, не самые прямолинейные и честные, но я всегда мог положиться на слово Рона и довериться честности его совета.

Движимый неразбавленным сионизмом, Рон — еврейский патриот. Однако, при всей его проницательности, у него была то, что я иногда находил невинной наивностью, которая не могла понять некоторые макиавеллиевские махинации израильской политики. Хотя я, как правило, очень сосредоточен на текущих задачах, я позволил себе участвовать в философских и исторических дискуссиях с Роном, которые всегда были приятным развлечением.

Прибыв в Вашингтон, мы организовали встречу в Конгрессе с десятками сенаторов от обеих партий. 10 апреля 2002 года, через два дня после того, как президент Буш вновь заявил о своем недвусмысленном требовании к Израилю немедленно прекратить антитеррористическую операцию, я обратился к собравшимся сенаторам.

«Меня беспокоит, — сказал я, — что, когда речь идет о терроре, направленном против Израиля, моральная и стратегическая ясность, которая так важна для победы над террором, искажается до неузнаваемости.

«Я обеспокоен тем, что императив повсеместной победы над террором игнорируется, когда основной двигатель палестинского террора остается нетронутым.

«Я обеспокоен тем, что государство Израиль, которое десятилетиями храбро стояло на передовой борьбы с терроризмом, вынуждено отступить как раз тогда, когда оно находится на грани искоренения палестинского террора».

Теперь я сделал прямой выстрел в администрацию США.

«Мое беспокойство усилилось, когда, что невероятно, Израиль попросили прекратить борьбу с террором и вернуться за стол переговоров с режимом, который привержен разрушению еврейского государства и открыто поддерживает террор».

В ходе вопросов и ответов с сенаторами я призвал к немедленному изменению политики США и прекращению давления, направленного на Израиль.

Затем последовало около двух десятков теле- и радиоинтервью, данных в течение суток. Поскольку некоторые из этих интервью были записаны заранее, я появлялся в четырех или пяти программах одновременно.

Сообщение попало в цель.

На следующий день администрация Буша уже информировала репортеров о том, что Израиль имеет право защищать себя и завершить зачистку опорных пунктов террористов в районах, контролируемых палестинцами.

Я счел необходимым подкрепить этот момент более широкой аудиторией. В Вашингтоне и Лондоне были организованы массовые митинги, на которых я должен был выступить с основным докладом.

15 апреля 2002 года, всего через неделю после моего выступления перед сенаторами, в Вашингтоне прошел митинг в знак солидарности с Израилем. Выдерживая палящую жару в столице Америки, более 150 000 человек собрались, чтобы сделать это мероприятие крупнейшим произраильским митингом в истории Соединенных Штатов.

Я сосредоточил свое выступление прямо на вопросе, который я лишь кратко коснулся в предыдущих выступлениях, — на первопричине терроризма. Я намеренно сослался на Мартина Лютера Кинга-младшего, великого сторонника сионизма.

Не верьте апологетам террора. Они говорят нам, что способ положить конец террору — это умиротворить его, уступить его требованиям, потому что, говорят они нам, первопричиной терроризма является лишение национальных и гражданских прав.

Если бы это было так, то среди тысяч конфликтов и борьбы за национальные и гражданские права в наше время мы увидели бы бесчисленное количество случаев терроризма. Но мы этого не сделали.

Махатма Ганди не использовал терроризм в борьбе за независимость Индии. Народы Восточной Европы не прибегали к терроризму, чтобы разрушить Берлинскую стену. И Мартин Лютер Кинг не прибегал к терроризму в борьбе за равные права для всех американцев. Выступая в этом городе, в этом самом месте четыре десятилетия назад, он проповедовал вероучение, прямо противоположное терроризму.

Почему все эти люди преследовали свое дело, не прибегая к террору?

Потому что они верили в святость каждой человеческой жизни. Потому что они были привержены идеалам свободы. Потому что они отстаивали ценности демократии. Потому что они были демократами, а не тоталитаристами.

Коренной причиной терроризма является тоталитаризм, тирания, которая систематически промывает мозги своим подданным, чтобы снять все моральные ограничения ради извращенной цели. Те, кто сражается как террористы, правят как террористы, устанавливая самые мрачные диктатуры, будь то Ирак, Иран, Афганистан или Арафатистан.

Мы посылаем антисемитам всего мира послание неповиновения: еврейский народ не боится. Отразим яростные набеги на нас и мужественно противостоим нашим врагам.

Друзья Израиля, стойте прямо и гордитесь. Мы выиграем эту войну, защитим наше государство и сохраним нашу свободу. Защищая еврейское государство, все вы здесь сегодня, как евреи, так и неевреи, защищаете дело свободы, дело, которое снова сделало Америку, Израиль и всех защитников свободы последней и лучшей надеждой на земле.

6 мая, через три недели после митинга в Вашингтоне, около пятидесяти тысяч членов англо-еврейского движения собрались на Трафальгарской площади в Лондоне, чтобы выразить свою солидарность с Израилем. Как и в случае с Америкой, это событие станет крупнейшим произраильским митингом в британской истории.

В Лондоне я почувствовал себя обязанным противопоставить действия палестинских террористов против Израиля методам, использовавшимся еврейскими подпольщиками в борьбе Израиля за независимость от британского правления полвека назад, методам, которые сегодня многие в Британии ложно называют терроризмом.

В сотнях акций еврейских подпольных движений до израильской войны за независимость лишь немногие повлекли за собой жертвы среди гражданского населения. В тысячах акций палестинских организаций горстка не включала мирных жителей. В отличие от еврейского подполья, палестинские террористические организации систематически преследовали мирных жителей и упивались гибелью мирных жителей, которые они вызывали.

«Вопрос сейчас не в том, будет ли Израиль сражаться — у нас нет другого выбора, кроме как сражаться, — а в том, придется ли Израилю сражаться в одиночку. Поддержат ли свободные нации мира осажденную демократию или поддадутся софистике апологетов террора?

«Британский народ, — сказал я в Лондоне, — знал, что путь к миру с Германией лежит не через Гитлера и не вокруг Гитлера, а через Гитлера. Его нацистский режим должен был быть демонтирован, если была хоть какая-то надежда на мир. Точно так же народ Израиля знает, что путь к миру с палестинцами лежит не через Арафат и не вокруг него, а через Арафат. Ясир Арафат был, есть и всегда будет террористом. Его режим должен быть демонтирован, если наступит настоящий мир».

Это не было теоретически. Во время израильской военной операции израильская разведка обнаружила разоблачающие документы, свидетельствующие о том, что Арафат лично организовал многие террористические атаки и взрывы террористов-смертников, которые предшествовали действиям Израиля.

«С таким кровожадным и мошенническим режимом, как у Арафата, — сказал я, — невозможно заключить мир. Только с новым палестинским руководством, которое откажется от террора и намерено уничтожить Израиль, мы сможем вести переговоры об установлении подлинного мира, о котором мы все тоскуем, молимся и мечтаем»3.

Через три месяца после призыва к Израилю немедленно уйти из палестинских городов президент Буш призвал «палестинский народ избрать новых лидеров, лидеров, не скомпрометированных террором».

Моя общественная деятельность в сочетании с активностью многих других помогла переломить ситуацию. Теория общественного давления еще раз доказала свою состоятельность. Я вернулся в Израиль и к частной жизни.


Разгромив опорные пункты боевиков ХАМАС в Сихеме, Дженине, Вифлееме и других палестинских городах, а также задержав там киллеров ООП, израильская армия вновь взяла на себя общую военную ответственность за предотвращение террора в палестинских анклавах. Эта политика успешно уменьшала террор вплоть до одностороннего и катастрофического ухода Шарона из Газы три года спустя.

Но после операции «Оборонительный щит», как называлась военная операция против ХАМАСа, террор утих, а популярность Шарона резко возросла. Он укрепил свою власть во власти и в Ликуде. Хотя я помогал ему, он всегда смотрел на меня, как на дыхание через его плечо.

Периодически я навещал его в резиденции премьер-министра на Бальфур-стрит.

Во время одного из таких визитов я сказал: «Арик, для Израиля существует гораздо большая угроза, чем палестинцы, и это Иран. Вы должны сосредоточить национальные усилия на предотвращении получения Ираном ядерного оружия».

Он согласился, что это достойная цель, но когда я наметил необходимые военные и политические шаги для ее достижения, я понял, что он не собирался делать то, что я рекомендовал. Его просто не было.

В отчаянии я разыграл последнюю карту, которую ранее обсуждал с Роном Дермером.

«Если вы сделаете это, — сказал я, — я дам вам письменное обещание, что я не буду выходить на политическую арену, и я буду поддерживать вас на посту премьер-министра до тех пор, пока вы решите остаться».

Это тоже не помогло. Старый воин был непреклонен. Я действительно волновался. По правительственным каналам я получал отчеты о том, как Иран продвигает свою ядерную программу, а здесь правительство было полностью занято палестинцами.

Справедливости ради следует отметить, что администрация Буша тоже столкнулась с нападками на администрацию Буша, которая в свою очередь «принесла мир на Ближний Восток», снова купившись на кажущуюся бессмертной палестинскую теорию центральности, хотя и несколько менее активно, чем их предшественники.


КОНЕЧНО РАНЬШЕ президент Джордж Буш и весь мир были охвачены трагедией 11 сентября. Когда появились новости, на видео были показаны палестинцы, танцующие от радости на крышах домов в Газе и Рамаллахе. Израиль опечалился. В тот день, 11 сентября 2001 года, я сидел в своем кабинете с временным поверенным в делах Египта. Президент Египта Мубарак, с которым у меня были дружеские отношения, направил поверенного с личным посланием ко мне, чтобы я сделал все возможное для продвижения мира с палестинцами, включая ХАМАС.

Пока мы разговаривали, моя секретарша ворвалась в комнату с известием о том, что первый самолет врезался во Всемирный торговый центр.

«Мне кажется, что это теракт», — сказал я.

"Вы действительно так думаете?" — спросил египетский дипломат.

Через несколько минут прилетел второй самолет, и на этом дело было закрыто.

«Пожалуйста, скажите вашему президенту, — сказал я, — что мир только что изменился и что он и остальные арабские лидеры должны решительно выступать против терроризма повсюду. Вы не можете заключать отдельные сделки с этими животными, включая ХАМАС. Если они добьются своего, они убьют вас всех».

Поверенный побледнел. Он записал каждое слово и ушел. Несколько лет спустя, будучи египетским посланником в Ираке, он был убит исламскими террористами. Мне сказали, что он обезглавлен.

После 11 сентября я впервые пожалел, что не занял пост премьер-министра. С этой позиции у меня был бы шанс повлиять на Соединенные Штаты, чтобы они занялись иранской ядерной программой.

В сложившихся обстоятельствах мне пришлось бы обходиться другими средствами. Через девять дней после теракта, 20 сентября, меня пригласили в комитет Конгресса США, чтобы рассказать о разворачивающихся событиях.

Я вспомнил свое предупреждение 1995 года, которое было сделано в ответ на террористическую атаку 1993 года на парковке Всемирного торгового центра, о том, что исламские террористы в конечном итоге попытаются полностью разрушить башни. «Ну, они не использовали ядерную бомбу», — сказал я теперь. «Они использовали два 150-тонных полностью заправленных реактивных лайнера, чтобы уничтожить башни-близнецы. Но разве кто-то сомневается, что при случае они бросят атомные бомбы в Америку и ее союзников?

«11 сентября мы получили тревожный звонок из ада. Теперь вопрос простой: сплотимся ли мы, чтобы победить это зло, пока еще есть время, или мы нажмем коллективную кнопку отсрочки и вернемся к обычным делам?

«Время действовать сейчас.

«Сегодня у террористов есть желание уничтожить нас, но у них нет силы. Нет сомнений, что у нас есть сила, чтобы сокрушить их. Теперь мы также должны показать, что у нас есть желание сделать именно это. Как только какая-либо часть террористической сети получит ядерное оружие, это уравнение коренным образом изменится, а вместе с ним и ход человеческих дел. Это исторический императив, который сейчас стоит перед всеми нами»5.

Через несколько недель после 11 сентября я наедине встретился с министром обороны США Дональдом Рамсфелдом. Было ясно, что США пойдут на войну с Ираком. К тому времени я узнал, что Израиль не может ни подтвердить, ни исключить возможность того, что Саддам занимается разработкой ядерного оружия. Но основное мое внимание было сосредоточено на другом. Я спросил Рамсфелда об Иране. Когда он говорил о сложности формирования широкой коалиции против таких террористических государств, как Иран, я сказал, что миссия должна определять коалицию, а не наоборот. Рамсфелд согласился.6

В других неформальных беседах с друзьями в администрации я был более прямолинеен, призывая их использовать предстоящую победу над Саддамом, чтобы поставить Ирану ультиматум: сверните свою ядерную программу или вас постигнет та же участь. Я думал, что это будет самым разумным преимуществом войны. Нокаутировать Саддама было достойной целью, но не использовать его поражение для достижения этой более крупной цели было упущенной стратегической возможностью.

Во враждебной статье New Yorker, опубликованной много лет спустя, о неоконсерваторах, руководивших американской политикой в отношении Ирака, меня критиковали за то, что я «хуже их всех», потому что я выступал за то, чтобы иметь дело не только с Ираком, но и с Ираном. но, к сожалению, мой совет не был принят. Администрация Буша была довольна своей молниеносной победой над Саддамом. Блокирование ядерных амбиций Ирана было последним, о чем думали американские политики в то время.

Иранский режим, опасаясь, что США по-прежнему будут вести с ним борьбу, на короткое время приостановил свою ядерную программу. Но примерно через год, когда иранцы осознали, что прямой американской военной угрозы нет, они возобновили ядерную программу в рамках плохо замаскированной программы «гражданских исследований». Мы получили вещественные и компрометирующие доказательства этой уловки в 2017 году, когда я санкционировал операцию Моссад по захвату секретного ядерного архива Ирана и доставке его в Израиль.

За последние тридцать лет единственный раз, когда Иран полностью остановил свою ядерную программу, был год после войны в Персидском заливе, когда режим был обеспокоен тем, что США будут действовать против него военными действиями. В отсутствие реальной угрозы военных действий Иран продолжил свою ядерную программу.

Мне становилось все более очевидным, что для того, чтобы остановить марш Ирана к созданию бомбы, потребуются сила и решимость Израиля.


33

ВИДЕНИЕ

2002 г.

Когда я решил вернуться в политику?

Хотя я совсем не был уверен, что вернусь после поражения на выборах 1999 года, даже в своей речи об отставке я оставил дверь открытой.

«Я беру отпуск», — сказал я, вырезав фразу, которую позже использовали несколько политиков, оказавшихся в подобных ситуациях.

То, что возвращение возможно, сомнений не вызывало. Мое видное положение в израильской политике не уменьшилось. Даже после того, как Шарон, которому тогда было около семидесяти, взял на себя управление правительством и партией, я был очевидным наследником.

Но зачем возвращаться? Сила сама по себе меня не интересовала. Без четкой цели это в конечном счете бесполезно. Мое вступление в общественную жизнь и служба в коридорах власти всегда были направлены на четко определенные цели: мобилизовать свободный мир на борьбу с международным терроризмом, защитить Израиль от политических и военных угроз, начать реформирование его экономики и поддержать понимание справедливости нашего дела и наших прав на нашей прародине.

Но теперь, как частное лицо, у меня было время подумать. Все эти различные направления мысли и действия имели общую нить. Они должны были обеспечить будущее Израиля. В жизни наций нет гарантии долголетия. Еврейский народ преодолел невероятные трудности в восстановлении еврейского государства, но это государство все еще было осаждено силами, стремившимися к его разрушению. Главной силой, стремящейся к нашему уничтожению, был уже не арабский мир, а Исламская Республика Иран. Его стремление вооружиться ядерным оружием будет угрожать не только Израилю, но и всему миру.

Как могла маленькая нация выдержать такое нападение и продолжать процветать?

Я считал, что ему нужно стать сильнее, намного сильнее. Сила позволила бы нам создавать альянсы, которые, в свою очередь, умножали бы силу. Союзы нужны всем нациям, включая сверхдержавы. Тем более, что маленькая страна столкнулась с бесчисленными проблемами.

Пока я размышлял над этими вопросами, в моей голове кристаллизовался четкий план. Ключом к обеспечению будущего Израиля в двадцать первом веке был качественный скачок в могуществе Израиля.

Я верил, что существует четкий путь к достижению этого умножения силы, путь, который выведет Израиль на передовую среди государств мира.

На моей второй встрече с Роном Дермером в мае 2000 года я изложил это видение.

«Какова первая предпосылка национальной мощи?» Я попросил.

— Военная сила, — ответил он.

— Верно, — сказал я. «Но истребители, танки, беспилотники, подводные лодки и разведка стоят больших денег. Мы не можем создать военную мощь, не нарастив сначала экономическую мощь, и ключом к этому являются свободные рынки и передовые технологии. Сочетание военной и экономической мощи даст нам дипломатическую мощь. Многие страны мира, в том числе арабские страны, будут заинтересованы в установлении с нами связей, когда мы станем мировыми лидерами в области гражданских технологий и военной разведки. Если мы объединим все это с нашей способностью влиять на политику США через общественное мнение, мы быстро поднимемся по лестнице наций. Мы будем ходить среди великанов».

Это, в двух словах, было моим видением. В то время как каждый источник власти дополнял другой, у этого видения была одна четкая основа — экономическая власть.

Это было полным переворотом общепринятого мнения об обеспечении будущего Израиля, распространенного среди элиты в Израиле и на Западе. Они верили, что сила придет из мира. Я верил, что мир придет от силы.

Чем больше я думал об императиве укрепления власти Израиля среди народов, тем больше я верил, что это необходимо и осуществимо. Я также знал, что мне придется вернуться в политику, чтобы возглавить эти изменения.

Никто другой не поддерживал это учение с таким рвением и не имел возможности проводить его в жизнь. Мне придется пробираться обратно к тому, что британский государственный деятель девятнадцатого века Бенджамин Дизраэли классно назвал «сальным полюсом» политики. Успех был далеко не гарантирован.

«Сколько времени потребовалось Рабину, чтобы вернуться в канцелярию премьер-министра?» — спросил я Рона.

— Пятнадцать лет, — сказал он.

— Верно, — ответил я. «Это может быть долгая возня, и ничего не гарантировано».

Но, по крайней мере, теперь у меня была четкая цель, которая могла оправдать бесконечную борьбу и жертвы, которых требует политическая жизнь.

Был ли я готов к этому? Не сразу, что ясно доказал мой отказ просто зайти в кабинет премьер-министра после падения Барака. Но после двух лет наслаждения свободой в качестве частного лица я все больше и больше думал об этом. Политика должна приносить смысл жизни, и у меня была цель — на самом деле две: поднять мощь Израиля и тем самым внести свой вклад в обеспечение его будущего, а также противодействовать ядерной угрозе Ирана, которая поставит под угрозу мою страну и весь мир.

Я отдыхал и путешествовал, обогнув земной шар с Сарой и двумя нашими мальчиками. В Париже мы водили их в Euro Disney, в Нью-Йорке — в бродвейский «Король Лев», в Лос-Анджелесе — в Диснейленд.

В Сиднее мы поднялись на Сиднейский мост Харбор-Бридж, а затем поднялись на необыкновенную Улуру, или Айерс-Рок, удивительную скалу из песчаника в самом сердце австралийского континента. Десятилетний Яир проявил замечательную выдержку, когда присоединился ко мне в восхождении на его единственный доступный гребень, держась изо всех сил за металлические цепи вдоль крутого склона. Его спас сопровождающий израильский охранник от того, что его снесло с откоса сильным ветром. Я мог убить себя. Неужели я забыла — с моим собственным ребенком — свою клятву никогда не рисковать жизнью и здоровьем без необходимости?

Возможно, именно это чувство вины привело меня к разговору с пассажиром, летевшим домой через Бангкок, Таиланд.

Авнер плакал после того, как ложка, которую он держал, попала ему в глаз, когда самолет попал в турбулентность.

— Мадам, — бросил разгневанный пассажир на Сару, — вы не могли бы его заткнуть?

— Он всего лишь маленький мальчик, — запротестовала она. — Разве у тебя нет собственных детей?

«У меня тоже есть мальчики, и они так себя не ведут. Просто заткни его!»

Это было то.

Я подошел к пассажиру и сжал его за лацканы модной куртки.

«Послушайте, это мой сын, и он ранен. Теперь ты заткнись… заткнись.

Пассажир впал в шок. Он узнал меня раньше и даже прислал благодарственное письмо в начале полета. Не так должны поступать политические лидеры, должно быть, подумал он. Но я так поступил.

За оставшуюся часть полета мы больше не слышали жалоб.

Когда дело доходило до физической защиты моей семьи, я всегда был свирепо непреклонен, словно одержим каким-то первобытным инстинктом. На самом деле я окружил бассейн в нашем доме в Кесарии самым уродливым металлическим забором, какой только можно вообразить, чтобы наши мальчики были в безопасности, пока они не научились плавать.

В других поездках мы ездили в Позитано в Италии и в Монте-Карло на Французской Ривьере с моим хорошим другом Меиром Хабибом. Родившийся во Франции в еврейской семье сионистов, родом из Туниса, Меир получил образование в израильском Технионе и стал успешным бизнесменом. Позже он стал членом французского парламента и был доблестным борцом за интересы евреев и Израиля. Но в те беззаботные дни, не обремененные общественной ответственностью, мы наслаждались отдыхом с женами и маленькими детьми.

Это были восхитительные развлечения, но это были только развлечения. Был ли я действительно создан для праздной жизни в возрасте пятидесяти двух лет? Вероятно, нет, и уж точно не после того, как я разработал свое видение Израиля.

Я решил снова погрузиться в политику. 6 ноября 2002 года Шарон назначил меня министром иностранных дел при том понимании, что я буду баллотироваться в лидеры «Ликуда» на партийных праймериз, предшествовавших выборам 2003 года. Мы оба знали, что я, скорее всего, проиграю, поскольку опросы ясно показали, что это произойдет, и я пообещал преданно поддерживать его и вести кампанию за него, если это будет результатом.

Я бежал не потому, что думал, что выиграю, а из долгосрочного расчета укрепить свою базу. Назначая себя единственным соперником Шарона, я также устанавливал тот факт, что являюсь его естественным преемником, так же как он был моим. Получив солидные 40 процентов голосов и заняв второе место в списке «Ликуда», я был удовлетворен тем, что цель достигнута.

Как я и обещал, теперь я поддерживал Шарона и агитировал за него на выборах. На предвыборных митингах, которые он посещал, Шарон говорил о большой команде молодых и опытных политических лидеров, которую он возглавлял вместе с ним.

«Биби тоже, Биби тоже!» — кричала толпа. Шэрон сначала сделал вид, что не слышит их, а когда припев стал слишком громким, пренебрежительно фыркнул: «Ага, Биби тоже, Биби тоже».

«Что посеешь, то и пожнешь» и сотни других клише пронеслись у меня в голове, когда я услышал это. Я преподнес Шарону власть на блюдечке с голубой каемочкой, а взамен получил наглую неблагодарность.

Но, как обычно, в моем мозгу один голос доминировал над всеми остальными. Ухмыляйся, терпи и просто продолжай, сказала я себе.

Что я и сделал.


34

КРИЗИС

2003 г.

Ариэль Шарон легко выиграл выборы. Потом он предложил мне должность министра финансов.

Это было шоком.

Никто не хотел приближаться к Министерству финансов, потому что в 2003 году Израиль переживал самый глубокий финансовый кризис за последние десятилетия. Учитывая вызов, связанный с ужасным беспорядком, мне нужно было серьезно подумать, прежде чем дать ответ.

Террористические атаки второй палестинской интифады и крах доткомов сделали свое дело. Два года подряд рост был отрицательным, безработица резко возросла, а средняя заработная плата упала на ошеломляющие 6 процентов в 2002 году. Иностранные инвестиции быстро иссякали.

Управляющий центральным банком Израиля д-р Дэвид Кляйн предупредил о надвигающемся крахе крупного банка, который может обрушить всю банковскую систему. Сбережения миллионов граждан оказались под угрозой. Израильтяне быстро теряли работу, средства к существованию и уровень жизни.

Предыдущее правительство испробовало различные средства, чтобы остановить кровотечение, но ни одно из средств не сработало. Он провел налоговую реформу, но ее основные положения были рассчитаны далеко на будущее и не привели к желаемому росту, чтобы сократить раздувающийся дефицит.

В результате высокого бюджетного дефицита центральный банк Израиля также поднял базовую процентную ставку выше 11 процентов, тем самым задушив малый и средний бизнес, которые массово терпели крах. Кафе, рестораны и торговые центры опустели, а многие старые учреждения закрылись.

Знаменитый иерусалимский ресторан Fink's, постоянно работавший с 1932 года, наконец закрыл свои двери. Его владелец, зять основателя, сокрушался: «Мы пережили Войну за независимость, программу жесткой экономии 1950-х годов, рецессию 1966 года, даже ужасный спад войны Судного дня и нефтяное эмбарго. Но это уже слишком. Мы просто не можем больше держаться».

Менее срочными, чем крах малого бизнеса, но не менее хлопотными в долгосрочной перспективе были пенсии сотен тысяч рабочих, возлагавших свои надежды на обеспеченную пенсию в Гистадрут, или Всеобщую федерацию труда.

Старые пенсионные фонды Гистадрута находились в состоянии актуарного банкротства. Это означало, что, хотя у пенсионеров были бумажные обязательства по своевременной выплате пенсий, не было финансовой основы для этих обязательств. Пенсии были фактически разбавлены, если не бесполезны.

Некоторые из этих фондов фактически уже обанкротились и поддерживались на плаву за счет периодических денежных вливаний со стороны правительства.

Но в то время как эти финансовые обязательства могли подорвать экономику Израиля в будущем, были и другие, более неотложные бремена, которые правительству уже было трудно нести. Главным среди них была роскошная система социального обеспечения Израиля, которую нельзя было поддерживать долго, поскольку третий год подряд Израиль не мог привлечь деньги на международных финансовых рынках.

«Не просите у нас кредит», — позже я узнал, что некоторые международные банкиры мудро советовали чиновникам Минфина. — Таким образом, никто не узнает, что мы отказались от вашей просьбы.

Единственным выходом правительства Шарона была попытка собрать деньги у израильской общественности. Для этого ему приходилось предлагать все более высокие ставки по своим долгосрочным облигациям, выплачивая астрономические 11% по десятилетней ноте (по сравнению с 4,5% в США в то время).

В коридорах правительства чиновники начали шептаться о закрытии государственных и муниципальных учреждений на несколько дней в неделю и о возможном коллапсе социальных выплат в Израиле. Эти выплаты, составляющие основу жизни многих израильтян, должны быть сокращены еще более радикально, а возможно, и вовсе упразднены.

Нир Гилад, глава Главного бухгалтерского управления Министерства финансов в этот период, позже раскрыл в интервью для прессы масштабы кризиса, охватившего страну, когда Шарон сделал мне предложение взять на себя руководство экономикой.

«В июне 2002 года Государству Израиль грозило банкротство. Мы все понимали, что ситуация напоминает то, что произошло в Южной Корее и на Филиппинах — резкое падение стоимости местной валюты», — сказал он. «Общественность не знала об этом, потому что это было секретным делом. Переговоры между премьер-министром, министром финансов и управляющим Центрального банка держались в секрете. Мы не хотели, чтобы кто-нибудь знал об этом».

Хотя я тоже не знал об этих тайных дискуссиях, я мог ясно видеть, что правительство прилагает большие усилия для ограничения расходов. Но хотя это и необходимо для предотвращения коллапса экономики, сокращение расходов само по себе не приведет к экономическому росту. А без такого роста экономика продолжала бы деградировать.

В разгар этого экономического коллапса неожиданное предложение Шарона занять пост в Министерстве финансов было немедленно расценено всеми как политический мастерский ход. Если бы я был достаточно безрассуден, чтобы взяться за эту работу, говорили эксперты, я, скорее всего, потерпел бы неудачу, тем самым убрав со сцены главного соперника Шарона за будущее руководство страной. И если по какой-то иронии судьбы мне это удастся, я спасу правительство Шарона и позволю ему присвоить себе заслуги.

Шэрон был проницателен и остроумен, с острым чувством юмора, которое он часто использовал, чтобы принизить своих соперников. Давно подвергшийся остракизму со стороны левых, он позже наслаждался своей политической реабилитацией в модных кругах после своего решения уйти из Газы в 2005 году. Я подозреваю, что в глубине души он никогда не чувствовал себя по-настоящему комфортно в их объятиях и постоянно нуждался в том, чтобы поддерживать с ними свою добросовестность.

Проницательный знаток характера, он полагал, что как его министр финансов я буду искренне поглощен реформированием израильской экономики и не буду заниматься политическими уловками против него. Вероятно, предполагая, что я либо спасу экономику, либо повешусь политически, он позволил бы мне осуществить самые антипопулистские экономические меры в истории Израиля, если бы я захотел это сделать. Политически это могло быть самоубийством для меня.

«Боритесь за то, чтобы остаться на посту министра иностранных дел, или возьмите другое министерство, любое министерство», — говорили друзья и советники. «Но не берите Финансы. Так вы не поставите под угрозу свои шансы когда-нибудь вернуться на пост премьер-министра».

Мудрый политик, рассчитывающий шансы, не согласился бы на эту работу. Скорее всего, его владелец пойдет ко дну вместе с экономикой. Любая попытка остановить сползание вниз потребует еще более жестких мер, чем уже принятые, и это может серьезно подорвать мою популярность среди избирателей.

Многие судьбоносные решения в моей жизни были решены короткими импульсами самоанализа. Это ничем не отличалось, тем более, что у меня было всего несколько часов, чтобы принять решение. Если бы я стал министром финансов, то сильно бы поставил под угрозу свои шансы вернуться на пост премьер-министра. Но почему я вообще хотел вернуться на пост премьер-министра? Преобразовать и модернизировать израильскую экономику и бороться с усилиями Ирана по разработке ядерного оружия. Если бы я мог попытаться достичь первой цели, не стоила ли эта попытка?

Израильская политика хоть и жестче большинства, но и более непостоянна. Неожиданных потрясений предостаточно. Кто может сказать, что готовит будущее? Почему бы не воспользоваться этой возможностью перестроить экономику, возможностью, которая стала возможной именно благодаря глубине кризиса, в котором мы находились?

Я решил принять предложение Шэрон.


35

ЖИРНЫЙ ЧЕЛОВЕК, ХУДЫЙ ЧЕЛОВЕК

2003–2005 гг.

В 2005 году лауреат Нобелевской премии Милтон Фридман писал об экономических проблемах Израиля:

Израиль — страна с большим экономическим потенциалом, но это явный пример задержки экономического развития. Человеческий капитал Израиля и его географическое положение в центре Ближнего Востока должны были естественным образом обеспечить процветающую и процветающую экономику.

Израиль может быть Гонконгом на Ближнем Востоке, но этот потенциал блокируется на протяжении десятилетий.

Что сдерживало его? Далеко идущее и жесткое государственное вмешательство в экономику, социалистическая политика, проводимая правительством, и ненужная государственная собственность на важнейшие средства производства.

Израиль может изменить все это, приняв широкую политику свободного рынка.

К счастью, министр финансов Биньямин Нетаньяху, специализирующийся на экономических вопросах, понимает проблему и готов использовать свой политический капитал для ее решения.

Это было легче сказать, чем сделать. В 2003 году нужно было убедить не только моих коллег из правительства, но и общественность в целом, что нам нужен радикальный переход к свободным рынкам.

Будучи министром финансов, я часто начинал встречи с представителями общественности с вопроса: «Кто самый богатый человек в мире?»

«Билл Гейтс» был немедленным ответом. В 2003 году основатель Microsoft возглавлял все основные списки личного богатства.

«Хорошо, а кто был самым богатым человеком в мире двадцать лет назад?»

Кто-то из старших в зале обычно понимал это правильно.

«Султан Брунея».

«Правильно, — отвечал я. «Султан Брунея сидит на небольшом море нефти. Двадцать лет назад он был постоянным номером один в списке самых богатых людей мира. Билл Гейтс обогнал его, потому что концептуальные продукты более ценны, чем сырье. Продукты разума могут сделать вас намного богаче, чем нефть».

Зрители согласно кивали.

«Теперь какая страна производит самые концептуальные продукты по отношению к численности населения?»

"Израиль!" публика ответила бы в унисон.

— Итак, последний вопрос.

Теперь публика была напряжена в ожидании.

«Если мы такие умные, то почему мы не богатые!?»

Как могло случиться, что в 2003 году Израиль, одна из самых технологически одаренных стран мира, застрял на средних ступенях глобальной экономической лестницы как «развивающаяся экономика» с ВВП на душу населения всего в 17 000 долларов? Израиль был благословлен творческими, талантливыми гражданами, обладающими природным духом предпринимательства. Израильская военная разведка воспитала поколения одаренных работников умственного труда. Израиль тратит на НИОКР больше ВВП, чем любая другая страна в мире.

Так почему же мы не были богаты?

Для меня ответ был ясен.

Израиль стал богатым, но неправильным путем: богатым бюрократией, богатым благосостоянием, богатым налогами, богатым профсоюзами и богатым монополиями. И все же он был беден самым ценным из товаров: свободой, свободой инициировать и получать прибыль от экономического предприятия и плодов своего труда.

В библейской стране экономическая гонка досталась не самым быстрым, а тем, у кого были лучшие политические связи. Тяжелая работа не вознаграждалась; забастовки были. Профсоюзы, занимавшие экономические узкие места страны в морских портах и аэропортах, в банках и в монополиях на электроэнергию и воду, устраивали забастовки с поразительной частотой, парализуя экономику и добиваясь огромных повышений заработной платы.

Стремясь помочь бедным, сменявшие друг друга правительства без разбора раздавали пособия. В период с 1990 по 2002 год число людей, получающих гарантированный доход от социальных пособий, резко увеличилось, увеличившись в пятнадцать раз быстрее, чем население. Чтобы оплатить эти расходы, с рабочих и предприятий взимались высокие налоги, что еще больше подавляло экономическую активность.

Большая часть израильской экономики безнадежно увязла в этом устаревшем полусоциалистическом болоте, останавливая поток рыночных сил и блокируя предпринимательство.

Технологические достижения Израиля не были лекарством от этих болезней. Технологии, наука и образование сами по себе не сделают вас богатым. В противном случае Советская Россия была бы одной из самых богатых стран мира. Свободные рынки являются незаменимым компонентом для создания богатства.

Иными словами: технологии без свободного рынка не приносят богатства. Свободные рынки без технологий делают. Но технология и свободный рынок — непревзойденная комбинация.

Вот где я намеревался взять Израиль.

В демократических странах серьезные экономические реформы никогда не увенчаются успехом без лидеров, готовых пролить собственную политическую кровь. Это так, потому что экономические реформы почти всегда связаны с сильными противниками: профсоюзами, социальными лобби, крупным бизнесом, сопротивляющимися бюрократами и соперничающими политиками. Большинство политических лидеров предпочитают не погружаться в эти кишащие акулами воды.

Даже если они решаются начать реформы, они редко доводят их до конца, потому что быстро сталкиваются с забастовками, демонстрациями, насильственными протестами, негативными рекламными кампаниями и критикой в прессе. Хуже того, их могли вышвырнуть из офиса, их карьера закончилась.

Достижение революции свободного рынка в израильской экономике потребует огромного вклада видения, силы и воли. При отсутствии хотя бы одного из этих компонентов никакие существенные реформы невозможны.

Но в Израиле в 2003 году присутствовали все три необходимых условия для перемен.

Во-первых, у меня было четкое экономическое видение того, куда я хочу направить страну. Тридцать лет обучения, опыта и размышлений, включая время, проведенное в BCG, превратили это видение в подробный план, основанный на рыночных принципах.

Во-вторых, у меня было достаточно политической власти, чтобы реализовать свое видение. Абсолютное большинство из 61 места в Кнессете поддерживало мою политику, включая Ликуд с 40 местами, прорыночную партию Шинуи Томми Лапида с 15 местами и партию русских иммигрантов Авигдора Либермана «Исраэль Бейтейну» с 6 местами.

Либерман, иммигрант из Молдовы, начал свою политическую карьеру в качестве моего личного помощника, а затем был назначен мною руководителем партии «Ликуд», а затем генеральным директором канцелярии премьер-министра. Впоследствии он сформировал «Исраэль Бейтейну», собственную правую партию, ориентированную в основном на старшее поколение русских иммигрантов.

Я был уверен, что смогу справиться с любыми непокорными популистами в коалиции Кнессета благодаря своей сильной позиции в «Ликуде» и молчаливому соглашению с Шароном. Он будет проводить внешнюю и оборонную политику на принципах Ликуда; Я бы управлял экономикой на рыночных принципах.

В-третьих, у меня была большая политическая воля. Полностью решив осуществить революцию свободного рынка в Израиле, я был готов рискнуть ради этого своим политическим будущим.

Я изучал опыт других народов. Я видел, как глобальные изменения в экономической мощи меняют историю. Советский Союз потерял свое превосходство в качестве мировой сверхдержавы, потому что не смог приспособиться к рыночным принципам. Китай быстро занял свое место, потому что он это сделал. Та же динамика была очевидна в Сингапуре и Ирландии, небольших странах, которые пятнадцатью годами ранее имели доход на душу населения ниже, чем в Израиле, но, осуществив далеко идущие рыночные реформы, вырвались вперед нас и даже обогнали Великобританию и Японию, став важными участниками рынка. мировая экономическая сфера.

Ли Куан Ю, отец современного Сингапура, выразился лучше всего, когда объяснил, почему его страна выбрала путь к рыночной экономике: «Коммунизм рухнул, и смешанная экономика потерпела неудачу. Что еще осталось?»1

Я подумал, что нет никаких причин, по которым Израиль с его превосходным человеческим капиталом не мог бы пополнить ряды таких богатых стран.

Ключевым моментом было осуществление реформ свободного рынка, которые позволили бы раскрыть их огромные способности и энергию. Я считал, что через пятнадцать лет Израиль может войти в список двадцати стран с самым высоким доходом на душу населения и уровнем жизни. В конечном счете, при моем последующем пребывании на посту премьер-министра эта цель будет достигнута.

Но, будучи новым министром финансов Израиля в 2003 году, я знал, что должен действовать очень быстро, чтобы начать революцию. Противники реформ очень быстро перегруппировываются, и реформаторы должны использовать любое окно возможностей, которое у них есть, прежде чем это произойдет. Рыночные реформы, которые я начал в качестве премьер-министра, были полностью остановлены при последующих правительствах во главе с двумя бывшими генералами, Бараком и Шароном. Ни одна из них не провела каких-либо значительных экономических реформ. Я знал, что для достижения поставленных целей мне необходимо как минимум два года непрерывного проведения нескольких очередей концентрированных рыночных реформ. Иначе экономика лопнет, и самолет не взлетит.

Переехав в полуразрушенные помещения министерства финансов, я вспомнил мудрые слова британского консультанта по вопросам управления. Посетив Израиль в 1980 году, он прочитал лекцию перед аудиторией, состоящей в основном из молодых руководителей, многие из которых, как и я, служили в армии офицерами.

«Вам дали команду новобранцев, и ваша миссия — захватить командный пункт противника», — начал он. — Что ты делаешь в первую очередь?

Ответы пришли быстро: «Разведать и собрать разведданные»; «Разработать план атаки»; «Оставить достаточное прикрытие огнем и подойти с фланга»; «Дождитесь наступления темноты, чтобы начать движение».

Лектор позволил своим слушателям исчерпать себя, а затем просто сказал: «Вы все неправы. Первое, что вы должны сделать, это разбить палатку, выбрать своих офицеров, а затем приказать сержанту по артиллерийскому оружию снабдить ваших людей снаряжением и оружием. Второе, что вы должны сделать, это обучить своих солдат. Вы говорите «маршировать налево», они маршируют налево. «Марш вправо», они маршируют вправо. Только после того, как вы укомплектуете, экипируете и обучите свои силы, вы сможете выйти навстречу врагу».

Спустя каких-то двадцать лет я мог только пока принять этот разумный совет. Чтобы разбить палатку, я пригласил в свой офис Рэйчел Барнун, подругу семьи и известного декоратора интерьеров.

— Это все твое, — сказал я. «Делайте с этим местом все, что хотите. Но есть одна вещь: вы не можете потратить ни одного шекеля».

Раздраженная, она передвинула несколько картин на стену и умоляла: «По крайней мере, позволь мне заделать эту уродливую дыру в ковре».

— Абсолютно нет, — ответил я.

Эта дыра в ковре окажется бесценной против других министров правительства на переговорах по бюджету. Как могли эти министры, недавно обосновавшиеся в шикарных новых кабинетах, предъявлять непомерные требования к кошельку страны? Ведь мы в Министерстве финансов не ходили по рваным коврам? Скрипучие и древние кресла в моем кабинете служили той же цели. Диванов фактически хватило на три бюджета, пока они буквально не рухнули под старческим напряжением.

Теперь о персонале. Конечно, я бы предпочел потратить время на тщательный выбор ключевых сотрудников для предстоящей битвы. Но в то же время я знал, что безотлагательность экономического кризиса в Израиле просто не позволит мне сначала укомплектовать штат, а действовать потом. Поэтому я решил создать свою команду по ходу дела.

В Министерстве финансов уже работали многие из лучших и блестящих умов в правительстве, и я позаботился о том, чтобы ключевые доступные должности были заполнены людьми, разделяющими мое реформаторское рвение. Я оставил Ори Йогева директором по бюджету, нанял Йосси Бачара из банковского сектора — сорокавосьмилетнего, самого старшего в группе, помимо меня, — на должность генерального директора, а Ярона Заличу назначил генеральным контролером. Помимо того, что они были молоды, преданы своему делу и опытны, почти у всех была одна общая черта в их резюме: они работали в частном секторе и, следовательно, знали, что влечет за собой ведение бизнеса.

Профессор Стэнли Фишер, занимавший пост вице-председателя Международного валютного фонда и которого я позже убедил Шарона назначить управляющим центрального банка Израиля, сказал об этой группе, что это была лучшая команда, которую он когда-либо видел.

Я и мои сотрудники лихорадочно принялись за работу, работая по восемнадцать-двадцать часов в день и почти не высыпаясь. В течение трех недель мы представили правительству экономический план. Три месяца спустя мы приняли ее в Кнессете, самую революционную программу свободного рынка в истории Израиля. Это включало резкое сокращение государственного бюджета; беспрецедентное снижение заработной платы, социального обеспечения и налогов; инвестиции в инфраструктуру; повышение пенсионного возраста и приватизация государственных компаний.

Чтобы помочь провести эту программу через Кнессет, я беззастенчиво использовал пряник в виде кредитных гарантий США Израилю, которые американское правительство обсуждало с Шароном в его предыдущий срок на посту премьер-министра. Он удерживал эти кредиты до тех пор, пока Израиль не принял план экономических реформ для спасения своей экономики.

Чиновники США здраво рассуждали, что не хотят выбрасывать хорошие деньги за плохими. Предоставление кредитных гарантий зависело от достижения Израилем экономических успехов, с чем я был только рад согласиться.

Мой интерес к этим кредитам был больше политическим, чем экономическим. Я считал, что они нам не понадобятся, если мы реализуем мою программу, но в этом я был практически одинок. С другой стороны, поскольку все остальные считали, что они нам нужны, я мог использовать условия получения займов в качестве рычага для моих реформ. Кроме того, дешевый кредит никогда не вызывает насмешек.

Таким образом, эти американские кредитные гарантии нанесли двойной удар. Они наложили ограничения на расточительность Кнессета, обеспечив при этом дополнительный кислород для израильской экономики в виде более дешевого и легкодоступного американского кредита. Сначала группа из США во главе с Джоном Тейлором, заместителем министра финансов, внимательно изучила наши полугодовые показатели, но со временем их внимание ослабло. Почти все без исключения мы регулярно перевыполняли поставленные задачи и добавляли амбициозные реформы в наш список дел.

Из-за кризиса большинство иностранных инвесторов ушли из нашей страны и не видели смысла возвращаться. Горстка потенциальных европейских инвесторов — вот все, что я мог собрать для аудиенции в первые месяцы своего пребывания на посту министра финансов. Я сказал им, что, несмотря на крах доткомов и насилие во время интифады, израильская экономика восстановится благодаря масштабным экономическим реформам, которые я планировал провести.

Через пятнадцать минут после презентации я увидел, как изменилось выражение их глаз, когда они начали верить, что я говорю серьезно.

«Итак, министр финансов, скажите нам, во что, по вашему мнению, мы должны инвестировать», — сказали они.

«Я не инвестиционный брокер, но дам вам один совет», — ответил я.

Теперь они внимательно слушали.

«Инвестируй в парковку в Тель-Авиве», — сказал я. «Инвестируйте во что угодно! Потому что все в Израиле пойдет вверх».

Я не уверен, что они последовали моему совету, но если бы кто-то из них сделал, они не пожалели бы об этом.

Готовя свой экономический план, я знал, что фактическое восстановление начнется не тогда, когда рынки поверят моим намерениям, а когда у них будет достаточно доказательств моей способности осуществить их. Поэтому было жизненно важно получить что-то быстро принятое.

Я продолжал искать один основной образ, одну определяющую историю или виньетку, которая разъясняла бы публике, что мы собирались сделать. Но как кратко объяснить, что цель плана восстановления заключалась не только в том, чтобы спасти Израиль от нынешнего кризиса, но и в том, чтобы решить проблему присущей стране неконкурентоспособности, которая мешала нам идти в ногу с другими странами?

Израильтяне не выросли в культуре конкурирующих лимонадных лавок. Единственным нашим общим опытом была служба в армии.

На национальной телевизионной пресс-конференции в прямом эфире, на которой я представил свою политику, я описал экономическую болезнь Израиля с помощью истории из моего первого дня базовой подготовки. Командир роты приказал нам выстроиться в ровный ряд на плацу для того, что называлось гонкой на слонах. Я был первым в очереди.

«Нетаньягу, — сказал он, — посадил мужчину справа себе на плечи. Все остальные солдаты делают то же самое».

Пришлось взвалить на плечи среднего солдата. Справа от меня у маленького солдата на плечах сидел один из самых больших людей в отряде, а большой солдат нес одного из меньших мужчин на своей спине.

Когда командир дал свисток, я еле двинулся вперед. Маленький солдат справа от меня рухнул через два шага. Большой человек выстрелил из пушки и выиграл гонку.

Я сказал, что все экономики участвуют в подобной гонке. В каждом государственном секторе «Толстяк» восседает на плечах частного сектора, «Тонкого человека». Частный сектор создает большую часть добавленной стоимости в экономике и является двигателем создания рабочих мест и экономического роста. Она носит государственный сектор на своей спине и платит за него.

Однажды в Лондоне я услышал, как гид выражал эту истину в неприукрашенном кокни. Он указал на лондонский Сити, резиденцию бизнеса, а затем на Вестминстер, резиденцию правительства.

«Вот где они их зарабатывают, там они их и тратят», — сказал он.

Если государственный сектор станет слишком большим, частный сектор замедлится или рухнет под его избыточным весом. Раздутый государственный сектор, Большое правительство, будет требовать более высоких налогов и более высоких процентных ставок, чтобы поддерживать его, и это также ляжет дополнительным бременем на частный сектор.

В 2003 году государственный сектор Израиля превысил 50 процентов ВВП, что является одним из самых высоких показателей в развитом мире, что является невыносимым бременем на плечах сокращающегося частного сектора. Налоги были заоблачными, а государственные и профсоюзные монополии душили конкуренцию. Израильской экономике грозил неизбежный крах.

Путь к восстановлению экономики был ясен: сократить государственный сектор, укрепить частный сектор и устранить барьеры для конкуренции.

Образ «Толстяка и худого человека» вскоре стал предметом жарких споров. Таксисты обсуждали его с пассажирами, стендап-комики использовали его в своих выступлениях, а правительственные профсоюзы отвергли его.

Профсоюзы направили большую часть своих усилий на срыв первой части моего плана, который заключался в том, чтобы посадить государственный сектор на строгую диету. Неудивительно, что государственный сектор не был заинтересован в сокращении их заработной платы. В конце концов, протестовали они, государственным служащим платили меньше, чем работникам частного сектора.

На самом деле их не было.

В Израиле работникам частного и государственного секторов в течение многих лет платили примерно одинаково, что является зловещим признаком. Но в то время как заработная плата в государственном секторе фактически сохранила свою стоимость в предыдущие два года, заработная плата в частном секторе упала на 8 процентов, поскольку предприятия сократились или рухнули, что привело к увольнению десятков тысяч рабочих. Хуже того, во время одной из величайших экономических катастроф Израиля государственный сектор фактически увеличил штат сотрудников.

По отдельности работники государственного сектора не получали огромных заработков. На самом деле большинству из них платили скромную заработную плату, и многие из них прекрасно работали в таких важных областях, как здравоохранение, образование и национальная безопасность. Но со временем общественные списки расширились за пределы возможностей Израиля, добавив слишком много рабочих в правительство. Это расширение наказало лучших работников, которые не могли получить заслуженную заработную плату из-за необходимости платить раздутой рабочей силе.

Мое решение этой проблемы состояло в том, чтобы не проводить массовые увольнения в государственном секторе. Я считал, что ежегодная убыль при приеме на работу была лучшим способом. Это означало не нанимать людей на многие рабочие места, освобождаемые каждый год уходящим на пенсию государственным служащим. Я также принял закон, ограничивающий государственные расходы, что фактически гарантировало, что списки ежегодно уходящих пенсионеров не будут пополняться.

Я обратился напрямую к профсоюзам, потребовав от них существенного сокращения заработной платы примерно на 1 миллиард долларов. Это была большая жертва, но я обещал восстановить нынешний уровень заработной платы к 2005 году, по истечении двух лет, так как правильно рассчитал, что к тому времени экономика восстановится. Я также принял в правительстве решение о сокращении заработной платы министров и депутатов Кнессета на 17 процентов.

Несмотря на это руководство личным примером, профсоюзы не хотели этого. По их словам, никогда прежде общественные союзы не снижали заработную плату.

Замораживание заработной платы, да; сокращения заработной платы, никогда!

Пригрозили всеобщей забастовкой.

Я знал, что без такого сокращения государственной заработной платы я не смогу снизить налоги, без снижения налогов не будет роста, а без роста не будет подъема. Битва с федерацией труда Гистадрут казалась неизбежной. Мы приближались к продолжительной всеобщей забастовке, которая могла парализовать экономику на недели, а то и месяцы.

Но здесь Ори Йогев, тихий, но упрямый директор Управления управления и бюджета, выступил с блестящим, но простым предложением: если всеобщая забастовка была неизбежной платой за одну реформу, почему бы не рассмотреть возможность проведения нескольких реформ? одновременно? Таким образом, мы максимизируем количество реформ за одну забастовку!

Йогев неустанно отстаивал стратегию одновременных, а не последовательных рыночных реформ. Я часто дразнил его на наших собраниях сотрудников.

«Итак, Ори, — говорил я, — есть поля, которые ты еще не сжег?»

Мне понравилось его решительное отношение, которое идеально соответствовало революционному духу, который я хотел привнести в наши реформы.

Из опыта других стран, такого как экономическая трансформация Новой Зеландии при министре финансов Роджере Дугласе, я узнал еще один важный принцип: если вы проводите несколько рыночных реформ одновременно, совокупный эффект роста больше, чем сумма их отдельных частей.

Каждая реформа поддерживает другую, устраняя барьеры для конкуренции, повышая производительность и посылая на рынки мощный сигнал о необходимости увеличения инвестиций.

Я решил рискнуть продолжительной всеобщей забастовкой и провести сразу несколько больших реформ.

Крупнейшая реформа, против которой выступили профсоюзы, касалась пенсионных фондов Гистадрута. В течение многих лет эти фонды служили игровой площадкой для политиков Гистадрута и лейбористов. Были разговоры о сомнительной практике и бесхозяйственности, которые нанесли ущерб пенсионным сбережениям.

Пенсионная система Израиля, как и всех развитых стран, постепенно теряла свою финансовую основу из-за резкого увеличения продолжительности жизни. Это был положительный результат резкого улучшения медицины и одно из истинных благословений современности. Но это разрушило статистические основы, на которых базируются пенсионные системы.

Первоначальная идея заключалась в том, что многие молодые работающие люди будут содержать меньше пожилых людей в их неработающем старости. Когда в 1935 году в Америке запустили программу социального обеспечения, большинство пенсионеров начали получать пособие в шестьдесят пять лет, а ожидаемая продолжительность жизни составляла всего шестьдесят три года. Но сейчас, почти столетие спустя, средняя продолжительность жизни и в США, и в Израиле составляет около семидесяти пяти лет.

В то время как продолжительность жизни неуклонно увеличивалась, возраст выхода на пенсию практически не изменился. В Израиле это было шестьдесят пять для мужчин и шестьдесят для женщин. Вместо аккуратной возрастной пирамиды (придуманной Отто фон Бисмарком, канцлером Германии, который ввел пенсионные схемы в конце девятнадцатого века), многие правительства теперь столкнулись с перевернутой пирамидой, с большим количеством пожилых людей на вершине и все меньшим и меньшим числом молодых людей на вершине. нижний. В результате на пенсионное обеспечение откладывалось все меньше и меньше денег.

Все правительства знают об этой бомбе замедленного действия, готовой взорваться. Но мало у кого хватает смелости что-то с этим делать, предпочитая отодвигать проблему на будущее.

Увы, у будущего есть одно досадное качество. Раньше, чем вы думаете, оно становится настоящим.

В Израиле, как и везде, актуарный дисбаланс в пенсионной системе означал в конечном итоге финансовую катастрофу. Средства, переданные пенсионерам, составили несколько сотен миллиардов шекелей. Без масштабной пенсионной реформы это невозможно было бы выплатить. Этот кризис был далек и не требовал срочных действий. Именно поэтому я решил заняться этим.

Я знал, что, взявшись за пенсионную реформу, долгосрочную проблему, я покажу опытным рынкам, что я привержен фундаментальным структурным изменениям в экономике Израиля.

Я сосредоточился на двух усилиях: постепенном повышении пенсионного возраста с шестидесяти пяти до шестидесяти семи лет для мужчин и с шестидесяти до шестидесяти четырех лет для женщин, а также на спасении и восстановлении огромных пенсионных фондов профсоюзов.

Я сказал профсоюзам, что они больше не будут управлять своими обанкротившимися пенсионными фондами. Министерство финансов назначит профессиональных менеджеров для управления этими старыми фондами и приватизирует управление новыми фондами в ходе открытых торгов на рынке.

Правительство выделит 20 миллиардов долларов на сорок пять лет, чтобы сохранить пенсии. Мы бы резко сократили количество специальных облигаций с фиксированной процентной ставкой, которые пенсионные фонды получали от правительства, которое до сих пор избавляло их от необходимости инвестировать в страну. Теперь им придется инвестировать в инфраструктурные проекты, такие как дороги, железные дороги и водопроводные сооружения, а также в фондовый рынок и корпоративные облигации.

В развитых странах на пенсионные фонды приходится значительная часть рынков облигаций и акций, в США — до 50 процентов. В Израиле же, напротив, почти не было рынка облигаций, кроме государственных облигаций, и очень скудного фондового рынка. На мой взгляд, пенсионная реформа была не столько частью насущной проблемы Израиля, сколько частью ближайшего решения. Одним махом эта реформа спасет будущие пенсии, создаст рынок облигаций и укрепит фондовый рынок.

Но прежде чем все это могло произойти, нам предстояла огромная битва.

Масштабная реформа пенсионного фонда вызвала вопли протестов со стороны профсоюзов. Им было достаточно тяжело пережить огромное сокращение заработной платы государственных служащих, но они просто не могли переварить пенсионную реформу. Они настаивали на том, чтобы такая реформа была согласована с ними.

Не достигнув согласия с профсоюзами, я решил форсировать вопрос, приняв закон о реформе. Сразу после того, как я представил пенсионное законодательство в Кнессет, профсоюзы объявили всеобщую забастовку 29 апреля 2003 года. Страна была парализована на несколько месяцев, но я не отступил.

К его чести, премьер-министр Шарон полностью поддержал меня и не дрогнул. Столкнувшись с кирпичной стеной решимости правительства, законопроект о реформе был принят, и 18 мая профсоюзы прекратили забастовку. Таким образом, Израиль стал одной из немногих стран в мире, которые начали успешно решать свою пенсионную проблему.

Пенсионная реформа принесла три огромных преимущества. Во-первых, лишившись своих государственных облигаций с гарантированным доходом, пенсионные фонды начали инвестировать в инфраструктуру Израиля, обеспечивая столь необходимый источник капитала для физического развития страны.

Во-вторых, появление рынка частных корпоративных облигаций, до сих пор неслыханного в Израиле, создало дополнительный капитал.

В-третьих, стремясь воспользоваться дореформенными пенсионными выплатами, которые вот-вот должны были исчезнуть, многие государственные служащие выбрали досрочный выход на пенсию. В результате в 2004 году фонд заработной платы сократился на поразительные 6 процентов, что стало самым большим сокращением государственных служащих в истории Израиля. На самом деле до сих пор не было никакого сокращения государственной заработной платы.


МОЯ ЦЕЛЬ БЫЛА амбициозной — ограничить ежегодный рост государственных расходов 1 процентом.

Поскольку население Израиля ежегодно росло примерно на 2 процента, через несколько лет это бюджетное ограничение резко уменьшило бы нагрузку на плечи Тонкого Человека, способствуя росту. Это также резко снизит гигантский долг Израиля, числитель отношения долга к ВВП, который инвесторы используют для измерения долга страны.

В рамках этой реформы мы перестали привязывать огромные расходы на социальные пособия к повышению заработной платы, а вместо этого привязали их к инфляции, нарушив давний автоматический эскалатор государственных расходов.

Другим эскалатором неконтролируемых расходов стало безудержное законодательство членов Кнессета. В израильской парламентской системе отдельные члены Кнессета могли вносить свои собственные личные законы для домашних проектов в интересах своих избирателей, что могло потребовать огромных сумм денег общества. Мы положили этому конец, законодательно ограничив стоимость частных счетов. Эта реформа была одним из многих инструментов, успешно используемых кнутом коалиции Гидеоном Сааром для введения железной дисциплины в коалицию, которая помогла принять правительственные бюджеты и реформы.

Я разыграл дополнительное движение «ножницы»: сократить расходы и снизить налоги. Сделав первое, я теперь сосредоточился на втором.

Предыдущее правительство приняло программу налоговой реформы, которая должна была осуществляться постепенно до 2009 года. Хотя у меня было много оговорок по поводу отдельных положений программы, я решил не вмешиваться в нее, опасаясь завязнуть в затянувшемся законодательстве. Вместо этого я сократил время завершения программы на три года, до 2006 года, послав рынку четкий сигнал о том, что налоги снизятся, и быстро.

Однако мы также отменили чрезмерную предельную ставку личного налога в размере 65 процентов, введенную предыдущим правительством, исправив монументальную ошибку, которая вынуждала многих высокооплачиваемых лиц либо обманывать, либо покидать страну, либо превращаться в корпорации.

Я пошел еще дальше и объявил, что если налоговые поступления превысят ожидания, мы снова снизим налоговые ставки.

Этот последний шаг был встречен с недоверием.

Я объяснил, что снижение высоких налоговых ставок в Израиле фактически увеличит налоговые поступления.

Как снижение налогов может привести к увеличению налоговых поступлений? Мои критики высмеяли мое заявление. Они утверждали, что снижение налогов приведет к сокращению налоговых поступлений и увеличению дефицита, что приведет к дальнейшему сокращению жизненно важных государственных услуг. «Разве вы не слышали о кривой Лаффера?» — спросил я у своих недоброжелателей в финансовом комитете Кнессета.

— Лауффер? — насмешливо спросили они. — Кто этот Лауффер?

«Это Лаффер, и, к вашему сведению, есть экономисты-неевреи», — парировал я.

Хотя в некоторых ситуациях велись споры о применимости кривой, популяризированной экономистом Артуром Лаффером, чтобы показать, что снижение налоговых ставок может привести к увеличению общего дохода, я не сомневался, что она сработает в чрезмерно перегруженном налогами Израиле.

Я считал, что передача большего количества денег в руки потребителей и предприятий станет мощным двигателем роста экономики.

Тем не менее, многих израильтян учили верить, что двигателями роста в первую очередь являются проекты, финансируемые государством, особенно в области инфраструктуры. Я объяснил, что автомобильные и железные дороги важны и что они также могут финансироваться за счет частного капитала, но основными движущими силами роста являются усиление конкуренции, производительность и инвестиции, вызванные рыночными реформами.

«А что будет способствовать дальнейшему экономическому росту?» — раздраженно спросил я. «Ниже налоги, ниже налоги и еще ниже налоги!»

Сегодня трудно воссоздать пренебрежительную реакцию, с которой столкнулось мое стремление снизить налоги. Как будто не было множества примеров, показывающих, что страны с более низкими налоговыми ставками переживали более быстрый рост. Это особенно верно в отношении глобальной экономики, где инвесторы, потребители и работники могут относительно легко перейти к экономике с более низкими налогами. У такой страны, как Израиль, находящейся на более высоком уровне налогового спектра, действительно не было иного выбора, кроме как снизить налоговые ставки.

Моя кампания по снижению налогов также встретила жесткое противодействие из неожиданного источника: юридического подразделения Министерства финансов.

«Министр финансов, вы не можете снизить налоги, потому что мы не сможем вас защитить», — заявили правительственные юристы.

«Защищать меня где?» Я попросил.

«В судах».

— А на меня кто-нибудь подал в суд?

«Пока нет, но будут. Социальное лобби будет утверждать, что снижение налогов идет на пользу богатым и дискриминирует бедных».

— Это чушь, — сказал я. «Снижение налогов будет способствовать росту экономики, увеличению налоговых поступлений и позволит предоставлять больше льгот действительно нуждающимся».

Я мог видеть, что не справляюсь. В своем разочаровании я сказал: «Хорошо. Не защищай меня, я сделаю это сам. И я возьму с собой нескольких экономистов, лауреатов Нобелевской премии, чтобы аргументировать свою позицию».

Это сделало это. Больше ничего в этом ключе не было сказано, и в суд меня не повели.

В первый год моего пребывания на посту министра финансов мы снизили максимальную ставку налога на доходы физических лиц с колоссальных 60 до 49 процентов и снизили корпоративный налог с 36 до 30 процентов, а затем до 24 процентов. Мы снизили НДС (налог на добавленную стоимость) и упразднили таможенные сборы и налоги с продаж.

Мы также ввели специальные меры по снижению подоходного налога для нижних слоев налогоплательщиков, чтобы уравнять распределение доходов и стимулировать потребление. Наконец, мы ввели более низкие и упрощенные налоги на инвестиции для привлечения израильских и иностранных инвесторов.

При более низких налоговых ставках экономика Израиля начала быстро расти, и большая часть критики по поводу снижения налогов утихла. Чем больше мы снижали налоговые ставки, тем меньше падало отношение долга к ВВП — со 102 процентов в 2003 году до 89 процентов в первой половине 2006 года. упал до 60 процентов.

К 2008 году впервые на чьей-либо памяти Толстяк и Тонкий человек весили одинаково.


36

«НЕ ЧИТАЙТЕ ПРЕССУ»

2003–2005 гг.

Большинство политических дискуссий об экономической политике сосредоточено на предмете второстепенной важности — бюджете. Бюджеты делят пирог; они не увеличивают его. При правильном управлении они обеспечивают соответствие государственных расходов его доходам.

Это необходимо, но недостаточно для обеспечения роста национального дохода, так же как балансирование чековой книжки не гарантирует роста личного дохода. Вы не можете жить на раздувающихся банковских овердрафтах очень долго, независимо от того, являетесь ли вы частным лицом или государством. Как сказал Авраам Линкольн: «Вы не можете избежать неприятностей, тратя больше, чем зарабатываете». Рано или поздно кто-то должен заплатить.

Балансировка ваших счетов не сделает вас богатым. Это просто удерживает вас от того, чтобы еще больше залезть в долги или дойти до банкротства. Чтобы получить больше денег, человек должен работать больше или получать более высокую оплату за свою работу.

То же самое и с экономикой. Чтобы расти, она должна привлечь больше людей к работе и заставить их заниматься более продуктивной работой.

Но для этого предприятия должны быть в состоянии конкурировать и расширяться. Поэтому усиление конкуренции в экономике было основным направлением моего экономического плана. Я еще раз использовал аналогию с толстяком и худым человеком, чтобы акцентировать внимание на этом моменте.

Наполнив легкие Тонкого человека кислородом, снизив его налоги и предоставив ему кредит, и посадив Толстяка на свои плечи на строгой диете, ничто не могло помешать подтянутому Тонкому человеку мчаться вперед. Верно? Неправильный.

В Израиле, когда компании пытались бежать вперед, они попадали в канаву чрезмерного регулирования. Когда они пересекли канаву, они врезались в забор. Когда они пересекли забор, они врезались в стену. Это были бюрократические барьеры для конкуренции, и нам нужно было устранить многие из них, чтобы израильские компании могли двигаться вперед и эффективно конкурировать.

Самым непосредственным препятствием для эффективной конкуренции были морские порты. Израиль оставался одной из немногих стран, морские порты которых были закрыты для конкуренции. Номинально контролируемые государством, в действительности они управлялись и плохо управлялись могущественными профсоюзами. Через них проходила львиная доля ВВП Израиля, что давало профсоюзам огромную власть парализовать экономику каждый раз, когда их требования не выполнялись.

Результатом стали бесконечные забастовки в 1990-х годах, десятилетие, когда Израиль стал мировым рекордсменом по количеству забастовочных дней на одного рабочего, что в четыре раза больше, чем Италия, занявшая второе место1.

Эти сбои вынудили многих производителей покинуть страну и оттолкнули инвесторов. Неэффективность морских портов обходится каждой семье в Израиле в сотни долларов в год из-за повышения цен на самые разные продукты.

Реформа порта, которую мы продвигали, была направлена на то, чтобы изменить это. В 2004 году, после года переговоров, принятия законов и забастовок, мы достигли исторического соглашения с федерацией труда Гистадрут. Устаревшее Управление портов было распущено, и были созданы отдельные конкурирующие государственные портовые компании. Они должны были быть постепенно приватизированы: Эйлатский порт - в течение пяти лет, Ашдодский и Хайфский - в течение пятнадцати лет.

Хотя в конечном итоге на ее реализацию ушло двадцать лет и не всегда она была реализована полностью, портовая реформа, тем не менее, положила конец почти шестидесятилетнему застою, спустив на воду тысячи судов и миллионы контейнеров.

Но прежде чем он прошел в Кнессет, он встретил жесткое сопротивление со стороны профсоюзов. Порты были закрыты на несколько месяцев в результате забастовок, что нанесло большой ущерб экономике.

Ахиллесовой пятой профсоюзов была непомерная заработная плата. Я был неумолим в нацеливании на него. Некоторые грузчики получали в три раза больше средней зарплаты, квалифицированные рабочие получали больше. Когда профсоюз напал на меня за то, что я отменил «права рабочих», я возразил, что именно они душили миллионы граждан, выгоняли своих коллег с работы и вдобавок получали огромные деньги.

Информация о бесчинствах профсоюзов вскоре начала поступать в мой офис от разгневанных граждан. Я узнал, что докеру с особенно хорошими связями в Ашдоде платили приличную месячную зарплату за управление несуществующим морским музеем. Другой ездил на Ягуаре и БМВ, и все на зарплату докера.

В суматошном мире израильской политики мне дали шанс нанести нокаутирующий удар. Битву за реформирование портов я назвал «Битвой Ягуара».

Этот образ прижился, сдвинув общественное мнение еще дальше в наш угол. Как только общественность решительно поддержала нас, профсоюзы не могли долго поддерживать забастовку. Члены профсоюза столкнулись с критикой со стороны членов семьи, соседей и всех остальных, и их боевой дух начал падать.

Тем не менее, прошел целый год с момента его представления правительству до принятия портовой реформы в Кнессете. В течение этого долгого года я и мои сотрудники периодически встречались с главой Гистадрута Амиром Перецем и его сотрудниками для длительных переговоров. Как правило, Перец начинал с обличительной речи против меня, которая длилась десять-пятнадцать минут. Я сохранил самообладание и продолжал заниматься вопросами, хотя некоторые члены моего персонала кипели от гнева и передавали мне инструкции, чтобы открыть ответный огонь.

Я не видел в этом смысла. Меня интересовали результаты.

Как я позже обнаружил, кампания Гистадрута против меня начала проливать кровь только тогда, когда она сместила акцент с профсоюзных выплат на социальные пособия. Представители самых высокооплачиваемых рабочих в Израиле, чьи частые забастовки привели к безработице тысяч людей, представили себя защитниками угнетенных, понося лидеров, чья политика помогла создать сотни тысяч новых рабочих мест, как врагов рабочего человека.

Одна из таких продолжительных ночных встреч с профсоюзами закончилась в 2 часа ночи в отеле «Кфар Маккабиа» недалеко от Тель-Авива. Все были истощены.

Я посмотрел через стол на дюжину руководителей профсоюзов, сидевших напротив меня.

«Вы все здесь, потому что вы лидеры. Я уважаю ваши способности и ваш рост до руководящих должностей. Но я должен сказать вам кое-что в духе откровенности, которая должна существовать между людьми, которые уважают друг друга».

Все посмотрели на меня.

— Все кончено, — сказал я. «Дни, когда этот стол может выключить страну, прошли. Вещи никогда не вернутся к тому, что было раньше».

Наступило каменное молчание.

На самом деле, они несколько раз после этого закрывали страну, но даже в этом случае я был прав. Эпоха больших забастовок подходила к концу, потому что проведение портовой реформы прежде всего свидетельствовало о вновь обретенной решимости противостоять монополистической власти профсоюзов.

Порты были одним из самых важных винтиков в профсоюзной забастовочной машине, и теперь этот винтик был в значительной степени подорван. В рамках соглашения о портовой реформе профсоюзы пообещали не бастовать в течение следующих пяти лет. Создание конкурирующих компаний создало новые стимулы для каждого порта, чтобы конкурировать за большее количество работы, а не объединять усилия, чтобы задушить экономику для большей оплаты. Действительно, после портовой реформы число рабочих фактически увеличилось, чтобы справиться с возросшим трафиком через порты.

Оглядываясь назад, трудно понять, как так долго можно было мириться с монополистическими соглашениями. Реформы имеют характер храповика. Как только начинается реформа, например либерализация иностранной валюты и портов, люди быстро забывают, какой была жизнь раньше.

Для лидера, который рискует своей карьерой, чтобы провести такие реформы, это может быть плохой новостью, потому что люди не обязательно ценят последующие выгоды. Но в глубоком смысле эта забывчивость хороша, потому что, привыкнув к свободе, люди редко хотят возвращаться назад. Правительство не всегда может идти вперед с новыми реформами, но они редко отступают назад и отменяют уже проведенные реформы.

Иногда то, что я считал обычными мерами по прекращению забастовок, другим казалось странным и неуместным. В ходе забастовки против пенсионной реформы профсоюз закрыл многие государственные службы, от выдачи паспортов до вывоза мусора.

«Хорошо, — сказал я, — вычеркни дни забастовки из их зарплаты».

Мои сотрудники сделали двойное взятие.

«Мы должны будем вернуть удаленную сумму, когда забастовка закончится», — сказали они.

"Почему?" Я попросил.

«Потому что всегда так было», — последовал ответ.

— Больше нет, — сказал я. «У забастовок есть цена, и они ее заплатят».

К моему удивлению, я узнал, что все предыдущие дни забастовки оплачивались государством. Но я был полон решимости больше не играть по старым правилам.

В другой раз забастовали таможенники в национальных аэропортах, угрожая остановить воздушное движение. Пассажиры забили аэровокзалы, не имея возможности попасть в страну.

Я сказал Эйтану Роббу, начальнику таможни и налогов, открыть ворота прибытия. Он так и сделал, и на несколько часов пассажиры въехали в Израиль без таможенного контроля. Забастовка закончилась почти так же быстро, как и началась.

Некоторым это может напомнить реакцию президента Рейгана на забастовку авиадиспетчеров в 1981 году. Но из-за широты профсоюзного контроля над экономикой Израиля и продолжительности наших столкновений это больше напоминало ожесточенные сражения Маргарет Тэтчер со всеми... влиятельный профсоюз шахтеров.

Во время визита в Лондон один журналист спросил меня: «Кто произвел большее впечатление на экономическую реформу, Тэтчер или Рейган?»

— Тэтчер, — сказал я.

"Почему?" он спросил.

«Потому что с самого начала Америка была построена правильно».

Журналист сказал, что если это критерий, то у меня гораздо более тяжелая работа, чем у Тэтчер. В отличие от Израиля, Великобритания никогда не была по-настоящему социалистической.


8 АПРЕЛЯ 2013 ГОДА скончалась Маргарет Тэтчер. Королева Елизавета решила почтить ее государственными похоронами в соборе Святого Павла. Уинстон Черчилль был единственным премьер-министром, удостоенным такой чести. Учитывая якобы натянутые отношения королевы с Тэтчер, это было любезным признанием важности Тэтчер в послевоенной Британии.

Я присутствовал вместе с другими главами государств и премьер-министрами.

Сара и я были удостоены чести сидеть в первом ряду лицом к гробу. Как обычно, британцы были непревзойденны в церемониях.

— Слушай гимны, — прошептал я Саре. «Темы Иерусалима и иврита появляются снова и снова».

Позже, на семейном приеме, ко мне подошла дочь Тэтчер, Кэрол.

«Моя мать действительно восхищалась тем, что вы сделали для Израиля, несмотря на огромную оппозицию», — сказала она.

«У меня был хороший пример, чтобы учиться», — ответил я.

Я рассказал о своей последней встрече с Тэтчер. В 2005 году, когда я был министром финансов, мы с Сарой путешествовали по Великобритании, и бывший премьер-министр пригласил нас на обед в отель «Геринг».

Я встречал ее раньше, сидя рядом с ней за ужином, когда она посетила Кнессет в 1998 году после того, как покинула свой пост. Я всегда восхищался ее упорством и убежденностью.

После длинного списка выступающих, в который входил сенатор Джо Байден, она встала.

«Я никогда не проигрывал выборы, и это потому, что я умею читать толпу. Эта толпа голодна. Как женщина и мать я говорю: «Подавайте ужин!» ”

Все обрадовались.

Когда я потерял пост премьер-министра в 1999 году, она написала мне письмо из одной фразы: «Мне жаль, что ты проиграл».

Когда я увидел ее в Лондоне в 2005 году, она была ужасно слаба, ее здоровье и концентрация явно ухудшались. Тем не менее, она старалась изо всех сил следить за тем, чтобы Сара, я и члены моего персонала были должным образом обслужены.

Еще она дала мне полезный совет: «Не читайте прессу. Я никогда не делал."

Затем она подробно рассказала о своем опыте работы с профсоюзами шахтеров.

До прихода к власти «железной леди» считалось, что демократические правительства в послевоенное время не могут противостоять самым могущественным профсоюзам. Готовность Тэтчер противостоять британским шахтерам и их пламенному лидеру Артуру Скаргиллу сломала эту форму. Это вызвало у многих продолжительную антипатию, но также доказало многим правительствам и мне, что могущественные профсоюзы не были непобедимы.

«Видите ли, — сказала она, — они должны были знать, что мы настроены серьезно. Перед забастовками мы запасли уголь на электростанциях и объяснили британской общественности, что профсоюзы преследуют их».

Понимала ли она глобальные последствия этой конфронтации?

"О, да. Мы были первыми, кто это сделал. Я имею в виду, что ссора Ронни с авиадиспетчерами была незначительной по сравнению с ней», — сказала она, имея в виду решение Рейгана уволить бастующих авиадиспетчеров в 1981 году.

Затем она сделала паузу, чтобы подумать о Рейгане, на трогательных похоронах которого она присутствовала несколькими месяцами ранее.

«Ронни был хорошим человеком. У него были все правильные идеи», — сказала она.

Ее глаза затуманились, а затем она быстро добавила: — Хотя и не очень хороша в числах.

Мы с женой попрощались с этой замечательной женщиной, которая спасла Британию от экономического упадка и которую до сих пор очерняют те, кто не может простить ей то, что она разрушила несбыточную мечту об объединенном в профсоюзы государстве всеобщего благосостояния.


В ИЗРАИЛЕ МОЯ готовность рискнуть своей карьерой ради того, что я считал правильным, и поддержка, которую я получил от Шэрон, явились мощным сигналом сопротивления профсоюзам. В своем расстройстве они усилили свою кампанию против меня, назвав меня врагом рабочих.

Я не был. Я был врагом монополий и другом рабочих, и если бы монополии были профсоюзными комитетами, которые душит конкуренцию, парализуют страну и оставляют тысячи людей без работы, я бы боролся с ними без колебаний.

Я рассматривал отсутствие конкуренции в израильской экономике не только как хроническую проблему, но и как возможность для роста. Приватизация государственных компаний и ликвидация монополий — вот некоторые из реформ, которые при быстром проведении создают неудержимый двигатель роста. Поскольку государственные компании часто были монополистами, нам нужно было не только продать их, но и разрушить их привилегированное положение на рынке, дав их конкурентам равные шансы.

За немногими исключениями, государственные компании истощали экономику, требуя регулярных вливаний денег налогоплательщиков, чтобы поддерживать их на плаву. Как правило, у них был раздутый штат сотрудников, раздутый менеджмент и завышенные зарплаты. Почти всегда их производительность была низкой, и они блокировали рост производительности в других секторах экономики частыми забастовками и плохим обслуживанием.

Во время моего первого пребывания на посту премьер-министра мое правительство приватизировало больше государственных активов, чем все предыдущие правительства вместе взятые. Теперь мы вывели на рынок сотовых телефонов дополнительного конкурента, чтобы конкурировать с государственной телекоммуникационной монополией Bezeq. До того, как мы это сделали, лишь небольшая часть израильтян пользовалась сотовыми телефонами, платя много и получая взамен плохое обслуживание.

С усилением конкуренции количество пользователей сотовых телефонов увеличилось до более чем 7 миллионов человек, в среднем по одному на гражданина. При этом стоимость пользователей снизилась, а качество обслуживания повысилось.

Почти в одночасье телефонная связь, которая в условиях государственной монополии была доступна лишь немногим состоятельным людям, стала основным продуктом каждого израильтянина, включая малообеспеченных. И хотя Bezeq сократил свою рабочую силу, количество людей, занятых в телекоммуникационном секторе, резко возросло.

Как министр финансов я был полон решимости сделать еще больше в приватизации. Мне повезло, что приватизацией руководил Эяль Габбай, молодой, но опытный специалист, который работал в моем офисе, когда я был премьер-министром, а затем в частном секторе. Сейчас в Министерстве финансов я решил, что прежде чем браться за китов, как за банки, начнем с мелкой рыбы.

«Нам нужен быстрый успех», — сказал я Габбаю и Ори Йогеву. "Что ты предлагаешь?"

— Как насчет Эль-Аль? пришел ответ.

El Al, национальная авиакомпания Израиля, была всемирно известным брендом, но ее финансовые показатели были изменчивыми, что отражало все беды государственных компаний. Его продажа пошлет позитивный сигнал рынкам. Предыдущие попытки приватизировать авиакомпанию потерпели неудачу перед лицом профсоюзной оппозиции, религиозных партий, которые возражали против полетов авиакомпании в еврейскую субботу, и министерства обороны, которое возражало по соображениям национальной безопасности.

Я дал понять профсоюзам, что забастовки меня не остановят. Мы получили согласие религиозных партий и нашли удовлетворительные способы обеспечения гражданских полетов в военное время.

El Al был продан через несколько месяцев после того, как я стал министром финансов. За несколько недель цена ее акций удвоилась. Израиль все еще находился в глубоком экономическом кризисе, но инвесторы всего мира обратили на это внимание. Были и те, кто достаточно верил в экономическое будущее Израиля, чтобы купить его национальную авиакомпанию.

Как только профсоюзы усвоили мою абсолютную решимость, приватизация пошла более гладко. Профсоюзам оставалось торговаться только из-за денег, обычно из-за финансовых условий для увольняемых рабочих. Моя политика заключалась в том, чтобы быть щедрым с этими рабочими. Это было и гуманно, и в долгосрочной перспективе сэкономило налогоплательщикам миллиарды.

После того, как мы выдержали первоначальные общенациональные забастовки и политические конфликты с профсоюзами, мои отношения с ними постоянно улучшались. Профсоюзные лидеры постепенно поняли, что Израиль вступил в новую эру рыночной экономики и что это требует от них более ответственного отношения и сотрудничества, что я приветствовал и ценил. В более поздние годы, когда я возвращался на пост премьер-министра, мы обычно решали проблемы в продуктивном диалоге за круглым столом, иногда буквально, во внутреннем дворике резиденции Бальфур. Ожесточенная вражда ушла и часто заменялась дружбой.

Я руководил приватизацией других государственных компаний, включая судоходную компанию «ЗИМ» и «Безек» — ранее мы представили конкурентов на рынке сотовых телефонов, но теперь приватизировали саму компанию. В период с 2003 по 2005 год мы приватизировали государственные активы на сумму 3,9 миллиарда долларов, что почти в три раза превышает сумму, приватизированную за предыдущие пятьдесят пять лет.

Возможно, наиболее значительными государственными активами, подлежащими распродаже, были три банка, которые доминировали почти во всех банковских операциях в Израиле. Как премьер-министр я приватизировал Bank Hapoalim. Теперь, будучи министром финансов, я продал «Израильский дисконтный банк» и создал механизм для продажи «Банка Леуми».

Все три банка были национализированы после скандала с банковскими акциями в 1983 году, когда правительство вмешалось, чтобы спасти банки от краха. Сменявшие друг друга комитеты настаивали на том, чтобы банки были возвращены в частную собственность.

Эта распродажа была решающим компонентом в реформировании израильских рынков капитала. До реформ Bank Hapoalim и Bank Leumi фактически контролировали более двух третей всех сбережений, предлагая низкие процентные ставки для вкладчиков и лишая многих израильтян надежного финансового будущего. Эти банки направляли сбережения на финансирование расходов правительства, профсоюзов и приспешников, предотвращая продуктивные инвестиции, которые могли бы обеспечить экономический рост.

Концентрация банковской власти и широко распространенное совместное владение израильской промышленностью небольшим числом богатых семей привели к необычайному искажению: примерно две трети кредитов достались всего 1 проценту заемщиков! владельцы и предприниматели были фактически лишены кредита и возможности роста.

Я был полон решимости изменить это.

Как только я возглавил Министерство финансов в 2003 году, я попросил д-ра Йосси Бачара, генерального директора Министерства финансов, провести эту реформу. Мне потребовался целый год, чтобы завербовать его из частного банковского сектора.

«Если вы делаете в своей жизни только одно дело, — добавил я, — то это должно быть так — крупная реформа рынка капитала. Я поставлю на нем твое имя».

— Оставь все в стороне, — сказал я ему. «Назначить трех заместителей для оперативного управления Министерством финансов. Но провести эту реформу. Без этого в Израиле не будет функционирующих рынков капитала и значительного роста. С ним мы станем победителями».

Обладая настойчивостью и значительными дипломатическими способностями, Бачар сделал именно то, о чем я его просил. Я тоже. К тому времени, когда пятнадцать лет спустя он трагически умер от рака, реформа, которую он возглавлял, была широко известна как реформа Башара. Заключительные этапы приватизации банка «Леуми» прошли под моим руководством в качестве премьер-министра в 2018 году.

Неудивительно, что наш подход к банковской реформе поначалу встретил жесткое сопротивление со стороны банковской триополии, которая боролась за защиту своего могущественного и привилегированного положения. К счастью, несколько преданных союзников помогли мне вести публичную битву, включая Дэниела Дорона, неутомимого рыночного интеллектуала, и профессора Маршалла Сарната, главного банковского эксперта страны. Они мобилизовали студентов и нескольких настроенных на реформы журналистов для усиления поддержки реформы рынка капитала, которая включала приватизацию банков и фондов Гистадрут, а также принятие новых правил пенсионного управления.

Реформа рынка капитала, возможно, самая важная из моих реформ наряду с либерализацией иностранной валюты, быстро принесла три преимущества.

Во-первых, лишив пенсионные фонды привилегированных облигаций, реформа вынудила фонды предоставить столь необходимый капитал частному бизнесу, создав конкуренцию двум крупным банкам, которые до сих пор контролировали рынок.

Во-вторых, реформа удалила из банков сберегательные и взаимные фонды, которые доминировали в частных сбережениях, предоставив домохозяйствам более дешевое финансирование и более высокую отдачу от своих сбережений.

В-третьих, иностранные банки могли также выпускать государственные облигации, что еще больше разрушало банковскую монополию.

Из-за сложности законопроекта Башара потребовалось больше времени, чем для принятия любой другой экономической реформы, которую я проводил. Чтобы завершить его, мне пришлось оставаться в правительстве дольше, чем я собирался, выслушивая критику за то, что не ушел в отставку в преддверии вывода войск из Газы в 2005 году. Но оно того стоило.

Товары не могут двигаться без открытых портов, автомобили не могут путешествовать без быстрых дорог, а большинство предприятий не могут расти без доступного кредита. Теперь мы проложили кредитную супермагистраль для роста.

Это соответствовало моему Евангелию: Уменьшите Толстяка, усильте Тонкого и уберите канавы и заборы на его пути.


37

«ЭТО СОЦИАЛЬНАЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ!»

2003–2005 гг.

Все мои рыночные реформы были анафемой для самопровозглашенного лобби «социальной справедливости», которое обвиняло меня в «свином капитализме», обогащающем богатых и разоряющем бедных.

Я утверждал обратное: именно рыночные реформы вытащили из бедности миллиард человек в Азии, а политика социального лобби, руководствуясь искаженной интерпретацией социальной справедливости, держала в нищете сотни миллионов людей в нереформированных странах.

Ведь что такое социальная справедливость?

Еврейские пророки Исаия и Амос говорили, что социальная справедливость означает благотворительную помощь самым слабым членам общества: бедным, престарелым, больным, инвалидам, сиротам, вдовам.

Около двух тысяч лет спустя у величайшего еврейского мыслителя Средневековья Маймонида был несколько более сложный подход.

Социальная справедливость, по его мнению, представляет собой ряд действий, направленных на помощь другим. Он расположил их по ступеням лестницы, зарезервировав самую нижнюю ступеньку для раздачи подачек, среднюю ступеньку для предоставления ссуд и верхнюю ступеньку для помощи людям в трудоустройстве. Маймонид считал, что величайшая помощь, которую человек может оказать другим, — это помочь им встать на ноги.

Так кто же был прав, пророки или Маймонид? Как в известном анекдоте о реакции раввина на просьбу вынести решение между двумя потенциально конфликтующими претендентами, ответ таков: они оба правы.

Ключом к устранению возможных противоречий между этими двумя концепциями социальной справедливости является понимание того, что они имеют дело с двумя разными группами людей: теми, кто может работать, и теми, кто не может. Те, кто может работать, должны идти работать. Тем, кто не может, нужно помочь. Это не только хорошая мораль; это хорошая экономика.

На самом деле, единственный способ помочь тем, кто не может помочь себе сам, — это заставить трудоспособных работать, а затем облагать их скромными налогами. Я подчеркиваю это слово скромно, потому что, как мы видели, если вы перегружаете налогами, у вас часто остается меньше, а не больше денег, чтобы помочь нуждающимся.

В Израиле это различие между двумя народами постепенно стиралось. На протяжении десятилетий доля людей, живущих на пособие и гарантированный государством доход, неуклонно росла. К 2002 году только 54 процента взрослого населения участвовали в рабочей силе, что является самым низким уровнем участия в развитом мире (средний показатель для тридцати восьми стран-членов Организации экономического сотрудничества и развития [ОЭСР], которым был Израиль). не входила в состав, составляла 70 процентов)1.

Целые слои населения, особенно ультраортодоксальные и арабские мусульмане, были крайне недопредставлены на рынке труда. Их и других поддерживала тщательно продуманная система социальных выплат, которая росла из года в год, удерживая трудоспособных взрослых от участия в рынке труда и создавая огромную нагрузку на тех, кто работал.

К 2002 году неизбирательные расходы на социальное обеспечение выросли до 10 миллиардов долларов в год, что сделало их второй по величине статьей в государственном бюджете, уступая только процентным платежам. Различные благотворительные организации и НПО лоббировали дальнейшее увеличение этих расходов на социальное обеспечение. Я знал, что эти организации будут мстить мне, но я также знал, что без реформы системы социального обеспечения я не смогу вернуть страну в нужное русло.

Первой серьезной проблемой социального обеспечения, которой я занялся, были детские пособия. Они есть почти во всех странах, но в Израиле правительство распределяло их особым образом. Чем больше детей было в семье, тем больше становилось пособие на каждого дополнительного ребенка. Пособие на каждого из первых двух детей составляло 35 долларов, на следующего ребенка оно увеличивалось до 75 долларов, а после пятого ребенка оно составляло примерно 200 долларов на каждого последующего ребенка.

Это создало неотъемлемый стимул для больших семей, особенно среди ультраортодоксальных и мусульманских граждан Израиля. Имея все больше и больше детей, они могли жить за счет детских пособий. Недостаточно представленные на рынке труда, они были чрезмерно представлены в списках социального обеспечения и бедных. Искаженная схема детских пособий грозила в конечном итоге крахом экономики Израиля.

Мы должны были действовать.

Реформа, которую я провел в 2003 году, понизила детские пособия до уровня первого ребенка и дала семьям несколько лет, чтобы приспособиться и выйти на рынок труда. Я получил за это огромную критику, но это помогло обеспечить экономическое будущее Израиля.

Смена была быстрой. Многие харедим (ультраортодоксы) и арабские граждане присоединились к рабочей силе, вырвались из бедности и стали частью истории успеха Израиля. После проведения реформ общий уровень участия в рынке труда резко вырос с 54 процентов в 2003 году до 64 процентов в 2018 году2. Отставая в течение многих лет от среднего показателя по ОЭСР по уровню занятости, Израиль быстро догнал остальные развитые страны. .

Реформа также имела непреднамеренные демографические последствия. В 1996 году рождаемость арабов в Израиле превышала рождаемость среди евреев в 2 раза к 1. К 2018 году рождаемость среди евреев впервые превысила рождаемость среди арабов.

Как и ожидалось, неравенство сначала росло и достигло своего пика в 2006 году. Но как только начался переход к рабочим местам, неравенство неуклонно снижалось и в 2018 году достигло второго самого низкого уровня за двадцать лет.

На самом деле не было конфликта между свободным рынком и социальной справедливостью. Первое сделало возможным второе.

Налоговые поступления растущей капиталистической экономики сыпались, как манна небесная. Теперь Израиль может финансировать социальные услуги, которыми многие годы пренебрегали. Это позволило увеличить пособия по старости, помощь инвалидам и многие другие социальные выплаты.

Возможно, наиболее драматическая конфронтация по поводу сокращения социальных пособий была связана с матерями-одиночками (на самом деле это были родители-одиночки, хотя отцы-одиночки, ухаживающие за детьми, были редкостью). Социальное учреждение Израиля справедливо хотело помочь одиноким родителям, которые заботились о своих детях без помощи супруга. Но со временем предоставляемые им социальные пособия расширились до такой степени, что родитель-одиночка двоих детей, работая неполный рабочий день по двенадцать часов в неделю, приносил больше, чем средний израильтянин.

Это было неправильно. Я подумал, что мы должны помочь одиноким родителям, предоставив им более скромную надбавку к зарплате и субсидируя дневной уход за детьми и транспортные расходы на работу. Но я не давал родителям стимула не работать. Поэтому мы предложили предоставить родителям-одиночкам субсидируемую сумму, которую они зарабатывали за первые двенадцать часов, при условии, что они работали еще двенадцать часов. Мы бы создали специальный фонд для помощи особо нуждающимся.

Это может показаться легким на бумаге, но просить людей, привыкших к правительственным подачкам, устроиться на работу, чрезвычайно сложно. Реформа родителей-одиночек вызвала общенациональный протест.

Все началось с того, что в июле 2003 года мать-одиночка двоих детей по имени Вики Кнафо отправилась в четырехдневный марш из своего дома в Негеве к Министерству финансов в Иерусалиме. Она поклялась разбить лагерь возле моего офиса, пока я не отменю реформу.

У прессы был полевой день. Каждый день они сообщали о продвижении Вики и рассказывали истории других матерей-одиночек, которые присоединились к ней, отправившись в Иерусалим из других частей Израиля. Одна женщина была сфотографирована, толкая своего взрослого сына в инвалидной коляске, утверждая, что она проделает путь пешком до Иерусалима. Трехдневный переход из Галилеи в Иерусалим она совершила за три часа, но пресса не удосужилась рассмотреть такие чудеса.

К тому времени, когда Вики добралась до Иерусалима, она размахивала большим израильским флагом в стиле Жанны д’Арк. Она разбила палатку возле Министерства финансов с помощью и с очевидным удовольствием со стороны Гистадрута и лоббистских организаций социального обеспечения.

Вскоре к ней присоединились другие, и был возведен палаточный комплекс, куда мог прийти и выразить протест любой, кто не согласен с политикой правительства. Иногда громкоговорители снаружи Минфина так мешали, что мы не могли проводить встречи внутри.

В тихий момент пятничного дня, когда прессы не было, я подошел к Вики. Сидя на обочине тротуара, мы договорились встретиться еще раз и официально обсудить реформу социального обеспечения матерей-одиночек. Я нашел ее приятной, умной и удивительно спокойной для человека, на которого внезапно обрушилась слава.

Однако, когда мы встретились несколько дней спустя, она выдвинула четкое требование. Чтобы обсудить с ней реформу, я должен сначала отменить ее.

Она утверждала, что я не могу просить родителей-одиночек работать больше, потому что свободных вакансий нет. Я знал, что это неправильно. В период с 2001 по 2003 год правительство выслало из страны около семидесяти тысяч нелегальных иностранных рабочих; на рынке были вакансии.

«Но в таких развивающихся городах, как Мицпе-Рамон, нет рабочих мест, — возражала она.

«Хорошо, — сказал я, — мы оплатим транспортные расходы до Беэр-Шевы».

«Но там только черная работа», — сказала она.

«Что такое прислуга?» Я попросил.

Разве русские иммигранты-профессора, приехавшие в Израиль в начале 1990-х, не подметали полы какое-то время? Разве физики и геологи не брали на себя все виды работ, связанных с ручным трудом? Любая добросовестно выполненная работа вызывает уважение к тому, кто ее выполняет.

Эта ценность, столь сильно укоренившаяся в израильском обществе в 1950-х и 1960-х годах, была почти полностью подорвана. Для многих израильтян рабочие места должны были быть предоставлены правительством, и лучше бы они были хорошими.

Во время нашей второй встречи Вики потребовала, чтобы я отложил реформу системы одиночного родителя на один год, пока экономическая ситуация не улучшится. Я знал, что если я сдамся на этой ранней стадии, вся моя экономическая программа рухнет.

Все в Израиле ждали, не отступлю ли я. Бороться с могущественными докерами — это одно. Еще одним было решение проблемы беспомощных матерей-одиночек. Но мне на помощь пришел импровизированный комментарий.

Журналист спросил меня, что я думаю о четырехдневном марше Вики.

«Тот, кто может пройти двести километров, может получить работу», — выпалил я.

Это попало в цель и сильно сбило паруса протеста. Я бы внес некоторые изменения в реформу для родителей-одиночек, но я бы не стал ее отменять или откладывать.

Спрос на рабочие места, предоставляемые государством, не ограничивался рабочими. Вскоре после того, как я стал министром финансов, я посетил встречу на крыше с пятьюдесятью людьми в зажиточном пригороде Тель-Авива.

Мужчина средних лет многозначительно спросил меня: «Что ты можешь сказать моему сыну? Он уволенный высокотехнологичный инженер. Он не работает уже несколько месяцев».

«Я могу сказать ему, что наша политика вернет рост, и первым сектором, который восстановится, будет сектор высоких технологий, чтобы ваш сын мог восстановить свою работу», — сказал я.

— Это вздор, — выпалил отец. — Что ты можешь сказать ему сейчас?

Я посмотрел на его сына, крепкого молодого человека лет тридцати.

— Хочешь знать, что я скажу твоему сыну? Я повторил его вопрос.

"Да."

— Хорошо, вот оно, — сказал я, глядя на молодого человека. "Получить работу! Подметать полы, обслуживать столы, открыть службу доставки. Получить работу! Любая работа! Но не подходи ко мне!

Это было встречено молчанием. Аудитория была в шоке. Тогда одни разразились аплодисментами, другие протестовали.

— Но работы нет. (Да там были.)

«Но вы не можете ожидать, что высокотехнологичный инженер возьмет на себя черную работу». (Да, я могу.)

Поговорка «бесплатных обедов не бывает» всегда была для меня буквально резонирующей. В старших классах я мыл посуду в школьной столовой в обмен на обед. В университетские годы я подрабатывала случайными заработками, как и Сара, которая три года убирала офисы, а позже стала стюардессой, чтобы финансировать свое университетское обучение психологии.


ЗАСТАВИТЬ ЛЮДЕЙ ПРИступить к работе было достаточно сложно; доставить их к месту работы или приблизить работу к ним было тем более. В разгар большого экономического кризиса я решил вложить значительные средства в транспортную инфраструктуру Израиля, чтобы соединить периферию страны с ее центром.

В течение многих лет Израилю не хватало адекватной транспортной системы. Изношенные дороги и малое количество железных дорог превратили одну из самых маленьких стран мира в одну из самых перегруженных. Экономический план, который мы представили в 2003 году и впоследствии расширили, значительно развил национальную инфраструктуру, сначала в области транспорта, а также в таких областях, как энергетика и водоснабжение.

Мы подали заявки на строительство автомагистралей, подписали соглашения о финансировании легкорельсового транспорта в Иерусалиме, запустили туннели Кармель для создания кольцевой дороги вокруг Хайфы и продления Трансизраильского шоссе на север, опубликовали тендеры на строительство легкорельсового транспорта в Тель-Авиве и запустила многолетний план развития сети национальных железных дорог, чтобы соединить каждый город с населением более пятидесяти тысяч человек, утроив инвестиции в железнодорожные перевозки.

Мы запустили два новых опреснительных завода на побережье Средиземного моря. Это был важный шаг в революции опреснения, которую я завершу, когда вернусь на пост премьер-министра, впервые в истории предоставив засушливой стране Израиля водную независимость.

Мы также выступили с инициативой предоставить Израилю жизненно необходимую энергетическую независимость. В течение одного года мы почти завершили строительство морского газопровода и начали работу над наземным газопроводом.

Поскольку на реализацию этих проектов уходили годы, не было необходимости перерезать ленточки и получать немедленную политическую выгоду.

Все было рассчитано на долгосрочную перспективу.

Эти проекты изменят облик страны физически, экономически и социально. Соединение такой маленькой страны, как Израиль, скоростным транспортом было революционной экономической и социальной реформой. Он побуждал людей и предприятия переезжать на периферию и позволял жителям периферии работать в центре страны, сокращая разрыв между тель-авивским мегаполисом и остальной частью страны.

Это был единственный способ превратить города развития в Негеве и Галилее в развитые города.


НЕ ВСЕ ОЦЕНИЛИ мою политику. В 2006 году мне противостоял делегат из Венесуэлы на Сионистском конгрессе в Иерусалиме.

— У тебя нет сердца? — запротестовал он. «Была ли ваша экономическая политика более важной, чем выплата пособий пожилым людям или добавление жизненно важных лекарств в аптечку?»

Я бы ни за что не принял это лежа.

«Я стал министром финансов в середине 2003 года, — сказал я. «Бюджет уже был утвержден предыдущим правительством. Сколько денег они выделили на увеличение аптечки?»

Тишина.

"Нуль. Сколько еще мы добавили через несколько месяцев в бюджет 2004 года?»

Тишина.

«Десять миллионов долларов». Начался рост.

— А через год?

Тишина.

«Девяносто миллионов». Больше роста.

«К 2006 году сумма достигла ста пятидесяти миллионов. Таким образом, вы можете говорить о сострадании отсюда и до вечности, но вы не можете финансировать его на пустой сундук. Мы заставили экономику расти и наполнили казну. Это сострадание! Это социальная справедливость!»

Аплодисменты.

— Подожди, я еще не закончил. Кто урезал четыре процента с пособий по старости?»

Шум в зале. «Предыдущее правительство».

— Верно, — ответил я. «Но с ростом мы восстановили две трети урезанного в 2005 году, а к 2006 году восстановили все. Плюс мы помогли по-настоящему бедным, чьи пособия вообще не урезали».

Обвиняемые в «свином капитализме», на самом деле именно наша политика помогла людям выбраться из бедности, стимулируя экономический рост, создавая рабочие места и собирая налоговые поступления, чтобы помочь тем, кто не мог помочь себе сам. Это позволило нам предоставлять больше лекарств, больше дотаций по уходу за детьми, увеличивать пособия по старости и другие социальные выплаты.

Несомненно, более постепенное введение жестких сокращений социальных пособий имело бы для меня политический смысл, но это серьезно поставило бы под угрозу наши усилия по спасению экономики за то короткое время, которое нам нужно было сделать. Это было болезненное лекарство для многих израильтян, но необходимое для спасения пациента.

Тем не менее, силу часто повторяющихся ложных ярлыков не следует недооценивать. Вынужденный признать социальные и экономические преимущества свободного рынка, участник социального лобби на одной из израильских экономических конференций провел различие между сострадательными и бессердечными лидерами.

«Есть такие капиталисты, как Рональд Рейган, Маргарет Тэтчер и Нетаньяху, и есть сострадательные капиталисты, такие как Билл Клинтон и Тони Блэр», — заявил он3.

Действительно?

Президент Клинтон смело пошел против своих сторонников в профсоюзах, когда подписал Североамериканское соглашение о свободной торговле, и против своей демократической базы, когда вдвое сократил списки американских пособий, на что даже Рейган никогда не осмелился пойти.

Со своей стороны, Блэр пришел к власти в качестве британского премьер-министра в 1997 году только после того, как исключил из конституции Лейбористской партии печально известный четвертый пункт, призывавший к национализации всех основных отраслей промышленности. Придя к власти, Блэр не отменил ни одну из новаторских трудовых реформ Тэтчер, тем самым настроив себя против профсоюзного электората своей собственной партии.

Вот некоторые из причин, по которым Соединенные Штаты создали миллионы рабочих мест в 1990-х годах, а Европа — нет, и почему Великобритания после Тэтчер в течение многих лет продолжала стоять на голову выше других крупных европейских экономик.

Настоящая разница была не между лидерами, которые были сострадательными, и теми, кто не был сострадательным, а между теми, кто произносил пустые лозунги о заботе о бедных, и теми, кто был готов воплотить свое сострадание в продуктивные, создающие рабочие места рыночные реформы, дающие возможность лучшей жизни для всех.


ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ четырех лет с 2005 по 2009 год я руководил экономикой в течение двух десятилетий, сначала в качестве министра финансов, а затем в качестве премьер-министра, что позволило мне обеспечить преемственность моей политики свободного рынка.

До того, как мы провели экономические реформы в 2003 году, в Израиле было 56 многонациональных корпораций с центрами исследований и разработок. Менее чем через двадцать лет, в 2021 году, это число достигло 400. Для многих из этих компаний их центр в Израиле является основным научно-исследовательским центром за пределами их базирования. Для кого-то он самый большой.

В то время как ВВП Израиля сократился на 1,3 процента в 2002 году, три года спустя он рос более чем на 5 процентов в год. В 2002 году Израиль занимал последнее место среди стран ОЭСР по темпам роста. В течение трех лет Израиль стал одной из самых быстрорастущих стран промышленно развитого мира. Это продолжалось в течение следующих двух десятилетий.

В 1999 году ВВП Израиля занимал 50-е место в мире. К 2020 году он поднялся на двадцать позиций и занял 30-е место. ВВП на душу населения совершил столь же невероятный скачок: с 34-го места в 2009 г. на 19-е место в мире в 2019 г., опередив Великобританию, Францию, Японию, Италию и Испанию4.

Самое главное, этот рост был распределен между всеми уровнями доходов. Неравенство резко сократилось, главным образом из-за массового выхода на рынок труда ранее безработных людей.

В 2012 году, чтобы усилить конкуренцию и снизить цены, я запустил новаторскую реформу, направленную на снижение концентрации доминирующих фирм в экономике путем выравнивания «пирамидальных структур». Мажоритарные акционеры холдингов больше не могли косвенно контролировать фирмы, в которых они владели миноритарными акциями, и были вынуждены их продавать. Требовались еще дополнительные реформы, чтобы еще больше сократить монополии и усилить конкуренцию. Некоторые из этих реформ были проведены в последующие годы, но последняя часть, которую я включил в проект бюджета на 2021 год, не была реализована полностью, потому что в том году мое правительство пало.

Как и многие другие демократии, Израиль страдал от хронического невыполнения решений правительства. В то время как основные реформы свободного рынка были проведены, многие другие более мелкие решения не были приняты. Это типично для правительств и крупных организаций — они принимают тысячи решений, которые не всегда выполняются.

Чтобы изменить это, в 2015 году я принял механизм, предложенный Эли Грюнером, в то время генеральным директором канцелярии премьер-министра, для контроля за статусом всех решений правительства. За пять лет процент исполняемых решений увеличился более чем в два раза5.

Этот подъем израильской экономики был важнейшим компонентом моего видения обеспечения власти Израиля перед лицом единственной страны, стремящейся к нашему уничтожению, Ирана. Мощная экономика дала нам средства для разработки и приобретения самого современного оружия на земле, компенсируя наш небольшой размер. Напротив, у тоталитарного Ирана была закрытая экономика, рост которой еще больше сдерживался экономическими санкциями под руководством США, которые мы настаивали с 2010 года.

К 2020 году ВВП Израиля с населением менее 10 миллионов человек превысил ВВП Ирана с 80 миллионами6. Хотя вскоре ВВП Ирана должен был увеличиться за счет снятия санкций и резкого роста цен на нефть, экономика Ирана, в отличие от экономики Израиля, не претерпела никаких изменений. структурных изменений, которые обеспечат стабильный и долгосрочный рост. Это окажется незаменимым компонентом в предоставлении Израилю средств для борьбы с ядерной программой Ирана.

Сегодня все эти результаты воспринимаются как должное. Однако с самого начала план капитального ремонта израильской экономики был встречен широкой критикой и скептицизмом. Различные атаки на этот план появлялись каждые несколько недель, но почти так же быстро исчезали, когда данные, опубликованные центральным банком Израиля и Центральным статистическим бюро, опровергли их. Затем эти атаки будут заменены новыми диковинными утверждениями, которые также будут опровергнуты новыми данными.


Сначала критики заявили, что план не принесет роста. Когда наступил рост, они назвали его «безработным». Когда рабочие места были созданы бушелем, критики утверждали, что это была работа неполный рабочий день. Когда восстановление превратило работу с неполным рабочим днем в работу на полный рабочий день, они заявили, что заработная плата падает. Когда стало ясно, что заработная плата быстро растет, они неохотно признали, что экономический план удался, но заявили, что впечатляющий рост ВВП Израиля на самом деле был обусловлен ростом наших экспортных рынков. Но и этот аргумент отпал, когда выяснилось, что наши основные экспортные рынки в Западной Европе практически не растут.

Большая часть роста обусловлена не столько завоеванием доли рынка за границей, сколько оживлением внутреннего потребления, вызванным снижением налогов и экономической реформой.

Через год после того, как мы приняли окончательные реформы в 2005 году, экономическое приложение к в целом враждебной газете «Гаарец» опубликовало этот отчет о моем пребывании на посту министра финансов.

Израильская экономика сегодня наслаждается результатами шагов, предпринятых Биньямином Нетаньяху в 2003 году в разгар израильской рецессии.

Для страны, охваченной войной, ударившей по ее городам, подорвавшей личную безопасность и повлекшей за собой миллиардные компенсации, эта стабильность является практически чудом. Хорошо это или плохо, Нетаньяху принял статус лидера, уверенного в своей стратегии и готового бороться за нее изо всех сил, вплоть до того, что пришлось заплатить высокую цену потерей популярности7.

Когда я согласился занять пост министра финансов, десятилетний Яир заволновался. Он думал, что в этом нет смысла.

«Абба, — с тревогой сказал он, — посмотри на горизонт Нью-Йорка и посмотри на Тель-Авив. У них есть небоскребы. У нас ничего нет. Мы никогда не будем такими, как они».

— Не волнуйся, Яир, — сказал я. — Твой отец станет министром финансов, и скоро ты увидишь и здесь небоскребы.

— Ты просто так говоришь. Этого никогда не будет», — настаивал он.

— Посмотрим, не так ли, — сказал я.

Двадцать лет спустя лес высотных офисных и жилых зданий Тель-Авива является наглядным доказательством силы революции свободного рынка, которую мы совершили.

Тем не менее, эта переломная трансформация Израиля была почти прервана непредвиденными политическими событиями во время моего пребывания на посту министра финансов. К счастью, это событие произошло после того, как я уже провел множество структурных изменений в израильской экономике. Но, заставив меня вступить в лобовую конфронтацию с Ариэлем Шароном, он чуть не сорвал необходимую реформу рынков капитала.

Я сделал все, что было в моих силах, чтобы этого не произошло.


38

Столкновение ГОЛОВЫ И СЕРДЦА

2005 г.

Как министр финансов, я был полон решимости сосредоточиться на экономической революции, которую я себе представлял. Насколько мне известно, эта революция была не «приятным», а «необходимым» компонентом трансформации глобального положения Израиля. Историческая возможность радикально изменить экономику Израиля и тем самым значительно повысить его положение в мире появилась сейчас, и мне нужно было постоянно уделять ей внимание. Но целеустремленность моего внимания к экономическим вопросам постоянно подвергалась осаде. Я вечно ходил по минному полю, где политические вопросы заставляли меня уйти в отставку с поста министра финансов.

Первый вызов исходил от администрации Буша, которая в июне 2003 г. настояла на том, чтобы Израиль принял «Дорожную карту мира», включая уход Израиля с ключевых территорий.

Я составил список из четырнадцати «оговорок» к мирному плану, который снизит большую часть рисков для Израиля, и, стремясь поддерживать работу экономических двигателей, сказал Шарону, что, если кабинет одобрит все четырнадцать, я воздержусь от участия в нем. голосовать за «дорожную карту», а не голосовать против нее. Я пошутил, что надеюсь, что мои «Четырнадцать пунктов» окажутся более успешными, чем программа Вудро Вильсона о мире во всем мире под тем же названием.

Я правильно полагал, что из этого нового раунда переговоров с палестинцами ничего не выйдет, поэтому не было смысла создавать кризис, который мог бы сорвать мои экономические реформы, выступая решительно против них.

Но потом случилось то, что я не мог не заметить.

18 декабря 2003 года, через шесть месяцев после того, как я провел свой план восстановления экономики в Кнессете, Шарон удивил всю нацию, объявив о своем плане одностороннего ухода из сектора Газа. Его заявленное обоснование заключалось в том, что Израиль должен избавиться от контроля над этим значительным палестинским населением и сделает это, уступив при этом минимальную территорию. Он утверждал, что безопасность Израиля на самом деле укрепится и что, если по нам будет выпущена хоть одна ракета, Израиль нанесет массированный ответный удар при полной международной поддержке.

Газа не имела особого влияния на общественное воображение. Многие израильтяне были бы рады избавиться от него. Шаг Шарона был связан с этим мнением, хотя он полностью противоречил его предвыборному обещанию, сделанному несколькими месяцами ранее, никогда не выкорчевывать ни одну из еврейских общин, построенных в секторе Газа в течение предыдущих четырех десятилетий.

Поскольку Шэрон поклялся никогда не проверять это предположение, его поразительный разворот за столь короткое время немедленно вызвал спекуляции. Поскольку Шарон находился под уголовным расследованием за получение незаконных пожертвований от дружественных благотворителей, это привело к тому, что некоторые правые придумали фразу: «Чем глубже расследование, тем глубже изъятие». Они предположили, что шаг Шарона соответствовал тому, что оказалось шаблоном: премьер-министр расследуется на предмет предполагаемых правонарушений, реальных или сфабрикованных, премьер-министр отклоняется влево и предлагает территориальные отступления, премьер-министр получает защиту от левой прессы и бюрократических элит.

Это произошло с Эхудом Бараком, который во время расследования незаконного финансирования кампании предложил Арафату и Асаду магазин, что полностью противоречило его предвыборным обещаниям. Такая же картина будет и с премьер-министром Эхудом Ольмертом.

Если заявление Шарона об уходе было основано на плане выпутаться из юридических проблем путем резкого поворота влево, то это сработало. Его превозносили как израильтянина Шарля де Голля, который вывел Францию из Алжира. Они удобно забыли, что Алжир, в отличие от Газы, находился в сотнях миль от Франции, а не в сотнях метров. (Алжирцы тоже не стремились к уничтожению Франции.)

Левые рассматривали уход Шарона из Газы как первый шаг к полному уходу из Иудеи и Самарии, особенно после того, как он сообщил, что также рассматривает возможность ухода из четырех поселений в Северной Самарии в рамках Плана разъединения Газы.

Когда я услышал о его намерениях, моей первой мыслью было: «Кто захватит Газу, если мы уйдем?» Что получает от этого Израиль?

«За каждый наш шаг, — сказал я в ответ на этот шаг, — мы должны получить что-то взамен», повторяя политику взаимности, которую я поддерживал как премьер-министр.

Это не произвело абсолютно ни на кого впечатления. Мы были в политическом землетрясении. Почва сдвинулась, и здесь я говорил об устаревших концепциях взаимности и безопасности, когда нас вел к радужному будущему решительный лидер.

Две недели спустя Шарон официально объявил о своем плане освободить в общей сложности двадцать пять общин — двадцать одну израильскую общину в секторе Газа и четыре в Северной Самарии. Через две недели после этого он пригласил меня на встречу, чтобы попытаться успокоить мне.

«Когда Израиль уходит в одностороннем порядке, — сказал я, — мы знаем, что дает Израиль, но что Израиль получает?»

В частности, я поднял тревожную вероятность того, что ХАМАС захватит территории, которые мы освободили, и использует их для нападения на Израиль.

Шэрон отмахнулась. «Мы решительно ответим на первую же ракету», — сказал он.

«Как только вы установите принцип, согласно которому вы уходите, чтобы избежать терроризма, терроризм будет преследовать вас», — возразил я.

Я был в ужасном затруднении. С одной стороны, я был убежден, что односторонний уход приведет к созданию террористического анклава ХАМАС, который в конечном итоге подвергнет опасности весь Израиль. С другой стороны, я знал, что, учитывая общественное настроение и невероятную мобилизацию прессы, Шарону были гарантированы голоса для осуществления его плана, даже если я уйду из правительства и выступлю против него.

Из чисто личных соображений следовало уйти в отставку. Я не мог быть частью правительства, которое так безответственно ставит под угрозу безопасность Израиля.

Однако была и другая сторона этого. Если бы я преждевременно покинул пост министра финансов, экономическая революция в Израиле остановилась бы как вкопанная и, возможно, никогда не возобновилась бы.

Я решил придерживаться стратегии оставаться на посту министра финансов как можно дольше, откладывая свою отставку до последнего момента. В то же время я попытался бы отсрочить План размежевания из Газы изнутри правительства, возглавив усилия по минимизации его масштабов и максимизации мер безопасности, которые мы получили бы взамен. Одновременно я бы изо всех сил добивался проведения десятков структурных экономических реформ, чтобы изменить экономику Израиля с полусоциалистической на капиталистическую.

Я знал, что мое пребывание в правительстве было недолгим, и что окно возможностей для преобразования экономики Израиля быстро закрывалось.

«Я приму решение о своей позиции после того, как увижу окончательные элементы плана, включая то, что мы получим взамен», — сказал я Шэрон.

Хотя я не сказал этого тогда, я думал, что Израиль может получить такие вещи, как сопротивление Америки так называемому «Праву на возвращение» палестинцев и признание Америкой наших стратегических интересов в Иудее и Самарии, землях, которые были основой безопасности Израиля. и в центре нашей истории.

Встречаясь с американской дипломатической делегацией в составе Николаса Бернса, Стивена Хэдли и Эллиотта Абрамса 14 марта 2004 г., через две недели после моего разговора с Шароном, я высказал свои опасения и подчеркнул необходимость взаимности. Меня хотели видеть из-за моей известности в «Ликуде» и моего явного несогласия с планом размежевания.

— План разъединения проблематичен, — сказал я. «Я до сих пор не вижу в этом ответа на вопросы безопасности Израиля. Мохаммед Дейф, главный террорист ХАМАСа, сказал несколько дней назад: «Если Израиль уйдет из Газы, не получив ничего взамен, это будет победой палестинского сопротивления». Поэтому мы должны сделать так, чтобы Израиль вышел из Газы победителем, а не проигравшим».

К тому времени я уже знал, что шансы, что это произойдет, были невелики. Но я продолжал использовать тактику проволочек, полагая, что если Израиль что-то получит в процессе, тем лучше. Через неделю после встречи с американской делегацией в речи перед Федерацией израильских торговых палат в Тель-Авиве я сказал: «Движение началось, но разъединения не должно быть без соответствующих взаимных договоренностей».

Я указал три минимальных условия. Во-первых, Израиль должен контролировать границы Газы, включая все наземные, воздушные и морские проходы, чтобы предотвратить наводнение этого места террористами из других уголков мира.

Во-вторых, забор безопасности вокруг Иудеи и Самарии должен был быть завершен до любого вывода войск.

В-третьих, Израиль должен получить международную и американскую поддержку для неограниченных действий против террора из Газы.

Моя настойчивость в завершении защитного ограждения была основана на двух причинах. Во-первых, я искренне верил, что забор имеет решающее значение для безопасности всех израильтян, поскольку он блокирует доступ террористов в израильские города и поселки. Даже частично построенный, он уже зарекомендовал себя как чрезвычайно эффективная мера безопасности, позволяющая снизить количество взрывов террористов-смертников. Во-вторых, для возведения забора потребуется время, а кто знал, что со временем произойдет?

Затем я добавил четвертое условие: «Официальная и публичная оппозиция Америки так называемому праву палестинцев на возвращение, что равносильно уничтожению Израиля».

Принятие Израилем требования палестинцев о том, чтобы Израиль был наводнен потомками палестинских беженцев во втором и третьем поколении, было широко воспринято большинством израильтян как самоубийство. Это тоже было несправедливо. Первоначальная проблема палестинских беженцев возникла в результате попытки арабов уничтожить Израиль в момент его рождения. Не сумев победить Израиль в военном отношении, арабские государства и палестинцы стремились победить Израиль демографически.

Более того, нападение арабов на зарождающееся еврейское государство создало две проблемы с беженцами, а не одну. Арабские государства немедленно изгнали такое же количество еврейских беженцев, примерно 800 000 человек, которые жили на арабских землях.

Имея менее 1 процента арабской территории, Израиль успешно поглотил большинство этих еврейских беженцев из арабских земель и интегрировал их в качестве полноправных и равноправных граждан, хотя в то время они почти удвоили еврейское население Израиля.

В противоположность этому, несмотря на свои обширные территории и изобилие нефтяных богатств, арабские государства поглотили немногих из своих палестинских братьев, отказав им и их потомкам в гражданстве и, таким образом, на десятилетия оставив их в постоянном статусе беженцев, чтобы использовать их в качестве политических таранов против Израиль.

Я публично заявил, что изложенные мною различные условия составляют единый пакет, и без него я не поддержал бы размежевание. Как я выразился, израильская общественность не хотела, чтобы мы «вышли из размежевания монахами [лохами, худшим грехом в израильском фольклоре], получившими ужас в обмен на уход».

Эти доводы нашли отклик у общественности. Соответственно, Шарон изменил курс, и через месяц, 15 апреля 2004 г., президент Буш направил ему официальное письмо против требований палестинцев о праве на возвращение и любое переселение беженцев в Израиль. Он также заявил, что окончательные границы Израиля не будут соответствовать уязвимым границам до 1967 года. Буш добавил, что США выступают против политических переговоров с палестинцами и создания палестинского государства до тех пор, пока террористические организации в районах, контролируемых палестинцами, не будут ликвидированы, а автократическая Палестинская администрация не сможет провести значимые внутренние реформы для демократизации.

Это был прогресс, и я так сказал. Но одного мне было бы недостаточно, чтобы оправдать отсрочку моей отставки еще на одиннадцать месяцев, а именно столько времени осталось до принятия следующего бюджета, моей единственной возможности протолкнуть последнюю решающую часть моих экономических реформ. .

Как я мог остаться на посту министра финансов, чтобы завершить эти важные реформы и предотвратить уход из кабинета, который заставил бы меня уйти из кабинета?

Во многом Шэрон и я шли по одному и тому же канату. Он стремился искоренить еврейские общины рядом с Газой медленно и постепенно, а я стремился оставаться в правительстве как можно дольше, чтобы завершить реализацию моего экономического плана.

Затем последовал бурный год, когда мы играли в кошки-мышки. Шарон согласился на мое требование провести референдум Ликуда об одностороннем выходе. Когда он это сделал, внутренние опросы «Ликуда» показали, что он выиграет с комфортным большинством голосов. Но я и другие вскоре изменили это. Мы проводили митинг за митингом с зарегистрированными избирателями «Ликуда» и неуклонно меняли мнение, выступая против плана.

Потеряв 60,5 процента против 39,5 процента, Шарон сразу же заявил, что результаты не обязывают правительство. Я сказал, что у него нет общественного мандата, и когда он потребовал мандата от нашей партии, он решительно проиграл.

Шарону плевать на эти демократические придирки, как и прессе. Большинство журналистов молчали перед лицом этого явного попрания демократических норм.

Отказ от референдума Ликуда вызвал бунт в партии. В кнессете появилась повстанческая фракция «Ликуд». Я не верил, что моя отставка остановит размежевание, но я знал, что это определенно остановит экономическую революцию, имеющую решающее значение для будущего Израиля. Если бы я верил, что моя отставка остановит размежевание, я, вероятно, подал бы в отставку. Поскольку фактическое голосование по размежеванию было отложено, у меня было время обдумать свои варианты.

Это было классическое столкновение головы и сердца. Мое сердце было с противниками ухода. Голова сказала мне, что моя отставка не остановит уход, но остановит мои реформы.

Я сопротивлялся призыву противников размежевания подать в отставку. Тем временем Шарон внес в Кнессет 20 октября 2004 г. промежуточный законопроект о подготовке к выплате компенсации израильтянам, подлежащим выселению. Для этого потребуется специальное законодательство и несколько месяцев подготовки. В резолюции Кнессета особо говорилось, что «это не резолюция о выселении израильских общин».

Ципи Ливни, член Кнессета от Ликуда, а теперь полноправный партнер Шарона, объяснила этот момент Кнессету.

«Мы вернемся и созовем правительство до того, как произойдет какое-либо фактическое выселение», — сказала она, явно намереваясь развеять мои опасения. Фактическое решение начать выселение заставит меня уйти в отставку, что Шэрон также хотела предотвратить как можно дольше.

Временный законопроект явно предназначался для того, чтобы предоставить мне лестницу, по которой я мог бы спуститься после немедленной отставки. Поскольку окончательные решения о выселении и разъединении оставались нерешенными, я мог подождать и попытаться добраться до марта 2005 года, когда я приму бюджет, а оттуда продержаться еще несколько месяцев, чтобы принять важнейшие реформы рынка капитала. Тем не менее общественное давление заставило меня проголосовать против этого необязательного законопроекта.

Согласно обычаю Кнессета, если министр голосует против правительственного законопроекта, премьер-министр может и часто увольняет министра. Было ясно, что у Шэрон не было иного выбора, кроме как сделать это в моем случае.

Под вопли насмешек я проголосовал за временный законопроект. Газеты заполнили такие заголовки, как «Нетаньяху складывается», «Как пали могучие» и так далее. Мои противники обрадовались; мои сторонники были подавлены. Я объяснил им, что, когда окончательное решение о выселении и размежевании будет принято правительством, я буду голосовать против.

Хотя это именно то, что я в конечном итоге сделал, ложное утверждение, бесконечно повторяемое оппонентами слева и справа, что я голосовал за размежевание, сохраняется и по сей день.

Опять же, я сохранял молодость и сосредоточился на прохождении моей экономической программы.

13 января, сумев убедить повстанческую фракцию в Ликуде поддержать мой экономический план, я провел в Кнессете начальные этапы принятия моего бюджета. Три недели спустя перед правительством было проведено необязывающее голосование по вопросу о выселении из поселения, что позволило начать материально-техническую подготовку к возможному возможному выселению. (Само выселение потребует еще одного отдельного голосования.)

В кабинете министров, в отличие от Кнессета, расхождения во мнениях являются нормой, и министры не рискуют быть уволенными премьер-министром за голосование против правительства по законопроектам.

Я голосовал вместе с оппозицией против законопроекта о выселении в кабинете министров. До окончательного принятия законопроекта о бюджете оставался месяц. Он был принят вместе с существенным снижением налогов 29 марта. Но до моей самой амбициозной цели — широкомасштабной реформы рынка капитала, известной как законопроект Башара, — оставалось еще несколько месяцев.

Йосси Бачару нужно было больше времени, чтобы закончить работу. Как я ни старался, Кнессет не позволил мне включить его реформу в законопроект о комплексной реформе, принятый одновременно с бюджетом, как я сделал со многими другими реформами. Это было слишком важно, и Кнессет хотел обсудить это отдельно.

«Мне нужно больше времени, — сказал мне Йосси.

"На сколько больше?" — спросил я, зная, что мое время в правительстве истекает.

«Думаю, к июлю он будет готов», — ответил он.

Июль! Как, черт возьми, я продержусь до июля? Но если я уйду в отставку до того, как она будет принята, реформа не пройдет.

«Хорошо, Йосси, наступай», — вот и все, что я мог сказать.

Сроки означали, что я не мог избежать одного последнего унижения. 20 июля Кнессет по просьбе противников размежевания «Ликуд» проголосовал за отсрочку размежевания. Хотя у Шарона было твердое большинство против отсрочки, он предупредил, что любой министр, который проголосует за этот законопроект в Кнессете, будет немедленно уволен.

«Любой министр» имел в виду меня. Он знал о моем стремлении принять законопроект Башара и играл мускулами.

Я уклонился от этого, не явившись на голосование. Снова раздались насмешки со стороны прессы; опять стиснул зубы от меня.

Хотя ни пресса, ни многие из моих сторонников не оценили принципиальной важности моего пребывания на посту министра финансов для проведения реформы рынков капитала, было одно заметное исключение.

Милтон Фридман, лауреат Нобелевской премии по экономике и один из самых важных экономических мыслителей двадцатого века, прекрасно понимал ее важность. 16 июля, за полторы недели до того, как финансовый комитет Кнессета проголосовал за законопроект Башара, он написал председателю комитета Яакову Лицману письмо, в котором настоятельно призвал принять этот законопроект и похвалил мои экономические реформы2.

Общественный интеллектуал Даниэль Дорон, пожизненный сторонник свободного рынка и соратник Фридмана, писал о поддержке последним моей политики: «Фридман написал тогдашнему министру финансов Биньямину Нетаньяху, горячо поддерживая его несколько планов реформ и поздравляя его с мужеством. Особенно он поддерживал реформы финансового рынка, в которых участвовал ICSEP [институт Дорона]. «Предложенные вами реформы превосходны. Если вы сможете усыновить их, вы совершите чудо», — писал он».

Мы достигли чуда.

Законопроект Башара либерализовал рынки капитала, разрушив банковскую дуополию и создав новые источники кредита в экономике. 25 июля Кнессет одобрил реформы рынков капитала, которые сами по себе могут многое сделать для оживления израильской экономики столь необходимым капиталом.

Двенадцать дней спустя Шарон созвал правительство для окончательного голосования по размежеванию. После одобрения пути назад уже не было. Восемь тысяч человек будут выселены из своих домов, а Газа будет передана палестинцам и, в конечном итоге, под контроль ХАМАСа.

Время истекло.

Проголосовав против разъединения, я вручил Шэрон заявление об отставке.

Это было фактологически и твердо. Я напомнил Шэрон:

Мы решили, что будем принимать окончательное решение о выселении на основании событий на местах. К моему сожалению, правительство игнорирует реальность. Как я и предупреждал, ХАМАС становится еще сильнее. Продолжается террор, продолжаются минометные и ракетные обстрелы населенных пунктов, граничащих с Газой, и террористы заявляют, что будут запускать ракеты, изгнавшие нас из Газы, до «окончательного освобождения всей Палестины».

Точно так же, как я предупреждал в 1993 году, что соглашения Осло приведут к террористическим атакам из Иудеи и Самарии и ракетным обстрелам из Газы, сегодня я также убежден, что размежевание приведет к росту терроризма, а не к его упадку.

Что мы получаем за выкорчевывание семей и детей, домов и могил? Мы получим базу исламистских террористов4.

Далее я объяснил, что остался в правительстве, несмотря на растущую озабоченность по поводу размежевания, чтобы завершить экономическую революцию в Израиле. Если бы я ушел в отставку раньше, меняющие правила игры реформы рынка капитала и снижения налогов не были бы приняты, и мой протест не остановил бы уход.

Я закончил прямым призывом к Шарону сохранить жизненно важные экономические успехи, достигнутые нами для страны. «Когда я занял пост министра финансов два с половиной года назад, экономика Израиля была на грани краха. Сегодня это здоровая экономика, растущая и процветающая. Если проводимая мной экономическая политика не изменится, этот рост продолжится и коснется всех слоев нашего народа».

Я знал, что никаких новых реформ не будет, но надеялся, что хотя бы те, что были проведены, не будут отброшены.

Затем я объявил о своей отставке с поста министра финансов и правительства.

На пресс-конференции в тот вечер я пошел еще дальше, сказав: «Как только вы создадите базу исламистов в Газе, ракеты из Газы достигнут Ашкелона и Ашдода».

На самом деле, мои так называемые предупреждения о конце света были занижены. Вскоре ХАМАС выпустит тысячи ракет по многим израильским городам за пределами Ашкелона и Ашдода, включая Тель-Авив и Иерусалим.

Через восемь дней после моей отставки, 15 августа, началось выселение восьми тысяч израильтян из общин Гуш-Катиф и Северной Самарии.

Шарон разрушил все еврейские общины, построенные здесь за последние сорок лет. Дома, общественные центры, синагоги, предприятия, фермы — все было снесено бульдозерами. Были разграблены даже кладбища.

Душераздирающие сцены поселенцев, цепляющихся за уцелевшую стену или крышу, были обойдены вниманием израильского телевидения. Эти поселенцы «стояли на пути истории». Пресса, юридический истеблишмент и академические круги объединились для того, чтобы продвигать «историю».

Юридические и гражданские препятствия в отношении прав личности, которые обычно стояли бы на пути таких масштабных действий, каким-то волшебным образом исчезли. Автобусы с демонстрантами на границе с Газой были остановлены, а протестующие, в том числе дети, были арестованы по самым надуманным обвинениям. Все это было частью решающего первого шага в осуществлении великого замысла «территории для мира».

Сторонники плана были в восторге, говоря: «Сегодня Газа, завтра Западный берег, а завтра мир!»

Шэрон летела высоко.

Восхваляемый израильской прессой, он решил извлечь выгоду из своей популярности. Выйдя из «Ликуда» 21 ноября, он сформировал собственную партию «Кадима».

В то время как демократически управляемый «Ликуд» отверг его политику на референдуме, который он пообещал уважать, прежде чем провести его и проиграть, теперь у него будет своя партия и члены Кнессета, которые будут ему полностью обязаны и послушны.

В тот день, когда он объявил о создании «Кадимы», Кнессет был распущен и были назначены новые выборы. Кадима получила колоссальные сорок два места в опросах. Усеченный «Ликуд» танковал. Я созвал предварительные выборы для руководства Ликуда перед выборами.

Хотя я победил, я получил только 44 процента голосов, что свидетельствует о недовольстве рядовых членов перед лицом жестких экономических мер, которые я принял в качестве министра финансов, и того факта, что я оставался в правительстве до тех пор, пока я делал.

Шэрон по-прежнему беспокоили юридические проблемы, связанные с сомнительными взносами в предвыборную кампанию. По мере того как эти проблемы нарастали, ведущие телекомментаторы встали на его защиту. Одно дело начать расследование, чтобы заставить его отказаться от участия. И совсем другое было сбить его с ног, когда в поле зрения было больше изъятий. У левых был «правый» бульдозер, продвигающий их повестку дня. Они защитят его любой ценой.

Невероятно, но один комментатор разъяснил это. Шэрон был слишком ценен, чтобы его можно было принизить, даже если он совершил юридические правонарушения. «Его следует оберегать, как этрог» — драгоценный цитрусовый церемониальный фрукт, который тщательно заворачивают во время Суккота, праздника скинии. «Он единственный, кто может сделать это изъятие».

Вмешались и другие представители прессы, преуменьшив обвинения против Шарона и обрушившись на нескольких ренегатов в Министерстве юстиции, которые настаивали на продолжении его расследования.

Эта необычайная щедрость прессы перед лицом незаконных пожертвований резко контрастировала с позицией ведущих журналистов и бюрократов, которые позже попытались обвинить меня во всех мыслимых сфабрикованных обвинениях, как только они поняли, что я не сделаю для них «Шарон».

Более десяти лет спустя, когда я снова подвергся сфабрикованному расследованию, ведущий левый комментатор, который изобрел политику этрога, ясно разъяснил мне суть вещей. Если бы я вместе с левыми сформировал правительство национального единства, якобы для того, чтобы пойти на территориальные уступки, «этрогизация Шарона была бы ничем по сравнению с защитой, которая была бы предложена Нетаньяху».

Тем не менее, несмотря на защиту, Шэрон не была застрахована от ухудшения здоровья. 4 января 2006 г., через шесть недель после начала избирательной кампании, он перенес инсульт, в результате которого он впал в коматозное состояние, в котором он оставался до своей смерти восемь лет спустя.

Эхуд Ольмерт, тогдашний министр промышленности, торговли и труда, немедленно занял его место в качестве исполняющего обязанности премьер-министра. Он сделал это благодаря тому, что был назначен заместителем премьер-министра, должность, которую я попросил Шэрон дать мне, когда я взял на себя роль министра финансов. Ольмерт получил его в качестве компенсации за то, что не получил портфель министра финансов (чего он, возможно, и не хотел изначально).

Это было больше, чем титул. Заместитель премьер-министра автоматически становился премьер-министром, если премьер-министр становился недееспособным. Ольмерт был одним из принцев Ликуда и бывшим мэром Иерусалима. Несмотря на то, что он был способным, острым на язык политиком и весельчаком, ему так и не удалось завоевать сердце сторонников «Ликуда». Они считали его слишком политическим и расчетливым, и что он действительно не поддерживал то, за что отстаивали они. В 2003 году он был переведен на тридцать второе место в списке «Ликуда». Теперь ударом… ну, ударом он катапультировался на пост премьер-министра.

Ольмерт быстро взял на себя управление правительством и партией «Кадима», которую он возглавит на следующих выборах. Поскольку полный эффект ухода из Газы еще не проявился полностью, Кадима выиграла следующие выборы 28 марта 2006 г. на фалдах пораженного Шарона, хотя и потеряла значительное количество мест в Кнессете.

Партия «Ликуд» под моим руководством была разбита.


39

"ЭТО ТВОЯ ЖИЗНЬ!"

2005–2009 гг.

Поражение на выборах 2006 года было сокрушительным, худшим в моей карьере. «Ликуд» сократился до двенадцати мест, что составляет всего 10 процентов от Кнессета. Даже это было достигнуто на волосок.

Во время фактического подсчета двенадцатое место висело на волоске между партией Авигдора Либермана «Исраэль Бейтейну» и «Ликудом». Либерман соревновался со мной справа. И у Либермана, и у меня было по одиннадцать подтвержденных мест. Если бы ему досталось двенадцатое место, он стал бы лидером оппозиции, а я был бы почти полностью отстранен. Наконец голосование опоздавших солдат принесло мне этот скудный, но решающий приз.

Считай свои благословения, сказал я себе. Я направился к предвыборному штабу Ликуда. Он был практически пуст. Я произнес высокопарную речь, но что касается всех — публики, политического класса и, прежде всего, прессы, — мне конец.

Возвращаясь из предвыборного штаба, я сказал Саре: «На этот раз похоже, что это действительно конец. Может, мне просто уйти в отставку, и мы продолжим жить дальше».

Именно в этот решающий момент она стояла как скала.

«Биби, это твоя жизнь. Вы нужны стране», — сказала она. «И если вы думаете об уходе, последнее, что вы должны сделать, это уйти с таким унизительным поражением. Начните накапливать маленькие победы. Когда вы станете сильнее, вы сможете решить, что делать».

Я последовал ее совету.

Ликуд, возможно, сократился до двенадцати мест, но это были мои места, полученные избирателями, которые продолжали верить в меня, несмотря на партийный раскол, ужасную прессу и национальный дух времени, который говорил: «Мы вышли из Газы, и все обошлось». ». Это широко распространенное мнение со временем изменится.

А пока я стремился к маленьким победам. Каждую неделю я собирал усохшую фракцию «Ликуда» и начинал парламентскую партизанскую войну. Правящая коалиция была разношерстной, и в ней было много уязвимых мест. Несмотря на нашу малочисленность, мы начали ловко маневрировать в Кнессете и фактически получили значительное количество голосов по законопроектам, которые мы внесли, и заблокировали многие законопроекты правительством. Мы были живы и здоровы.

Другое дело, что я слушал. Фракция была крошечной. Каждый человек насчитывал еще больше. На наших еженедельных встречах, проводимых в одном из небольших залов Кнессета, я позволяю каждому члену Кнессета от Ликуда высказывать свое мнение. Я не делал вид, что слушаю. Я слушал. Я следил за каждым словом, задавая вопросы, когда хотел получить разъяснения, ища и обычно получая решения на основе консенсуса.

Какой бы маленькой ни была политическая партия и какой бы единой она ни была, у нее, как и у любой человеческой группы, были свои зависть и амбиции.

— Разве ты не знаешь, почему он это сказал? Член Кнессета часто указывал мне после нашего еженедельного заседания фракции, ссылаясь на комментарий одного из своих коллег. «Он говорит с позиции».

— Разве не все мы? Я бы ответил. «Но если вы слышите дюжину людей, говорящих с разных позиций, вы обязательно все поймете».

Я действительно верил в это. Опыт научил меня, что в большинстве случаев можно определиться с оптимальным выбором среди представленных вариантов. Вам подойдет тот вариант, который вы вообще не рассматривали. Выслушивание всех членов фракции снижает этот риск. Это также свидетельствует об уважении, которого жаждут все политики.

У меня были подобные регулярные встречи с мэрами Ликуда. Из шестидесяти или около того мэров, идентифицировавших себя с «Ликудом» до выборов, лишь около дюжины остались лояльными после. Мои встречи с ними укрепили их и дали мне ценные сведения об общественном пульсе.

Постепенно «Ликуд» начал собирать общественную поддержку. Но было бы нелегко бросить вызов Ольмерту, который пользовался подавляющей поддержкой левых и прессы.

Их поддержка Ольмерта и противодействие мне оставались непоколебимыми даже после того, как ХАМАС захватил Газу в 2007 году. Приспешники ХАМАСа били коленями полицейских ФАТХа, бросали их насмерть с шестиэтажных зданий и основали Хамастан. За этим последовали ракетные и другие террористические обстрелы из Газы, которая, очищенная от израильских сил, быстро превращалась в независимый террористический анклав.

Тем временем Ольмерт подружился с президентом Джорджем Бушем-младшим и вместе со своей администрацией начал добиваться волшебного израильско-палестинского мира, который ускользал от всех его предшественников.

Ясир Арафат умер в конце 2004 года, и его место занял его верный заместитель в костюме Махмуд Аббас, также известный как Абу Мазен. Умный и расчетливый, Аббас не обладал харизмой Арафата. Но выходец из старшего поколения лидеров ООП, его господство сохранило мир внутри организации и предотвратило кровавую войну за престолонаследие между более молодыми претендентами на руководство ООП. Ольмерт изо всех сил старался ухаживать за Аббасом. Он несколько раз приглашал его в резиденцию премьер-министра в Иерусалиме, стараясь сфотографироваться, обняв Аббаса за плечо.

Как и Эхуд Барак до него, Ольмерт был полон решимости высечь свое имя на историческом мраморе, заключив, казалось бы, невозможный мир. В конце концов, разве не единственное, что стояло на пути к такому миру, — это робость израильских лидеров?

Поскольку он тоже поддался палестинской теории центральности и не смог понять, что палестинское национальное движение заинтересовано не в политическом урегулировании территорий, а скорее в полициде, Ольмерт и его команда продолжали завышать территориальную цену, которую они были готовы заплатить. Увидев это, Палестинская администрация продолжала просить еще.

Если бы мы дали еще немного, думали Ольмерт и его коллеги, палестинцы, наконец, согласились бы подписать мирное соглашение. Что будет с этой сделкой и как усеченный Израиль сможет защитить себя после нее, не слишком беспокоило израильских переговорщиков и их американских собеседников.

Ольмерт получил восторженные отзывы из Вашингтона и израильской прессы. Вот, наконец, и премьер-министр, который поведет нас в Землю Обетованную, смело отдав кусочки Земли Обетованной.

Пока Ольмерт вел переговоры с палестинцами и американцами, мы с ним проводили ежемесячные брифинги по безопасности между премьер-министром и лидером оппозиции. В одном из них я выдвинул предложение по Ирану.

«Эхуд, — сказал я, — у нас нет разногласий по поводу палестинцев, но у нас не должно быть разногласий по поводу Ирана».

Это было правдой, но только до определенного момента. Как и в случае с Шароном до него, мы не согласились с важностью пресечения ядерных амбиций Ирана. Для меня это было нашим наивысшим приоритетом.

Но у меня была конкретная идея, поэтому я не стал заострять внимание на этой разнице. Вместо этого я сказал: «Ирану нужны инвестиции. Я считаю, что мы можем начать кампанию по отчуждению инвестиций против Ирана».

"Как?" он спросил.

— Обратившись в инвестиционные фонды каждого из пятидесяти штатов Америки, — сказал я. Повторяя то, что я сказал Шарону перед выступлением в Конгрессе в 2002 году от имени Израиля, я добавил: «Я бы сделал это только с вашего одобрения».

Ольмерт согласился. В этом нет ничего плохого, вероятно, подумал он, и тем лучше, если это заставит лидера оппозиции заниматься своей излюбленной навязчивой идеей Ираном.

Я продолжал встречаться с губернаторами штатов, начиная с Митта Ромни в Массачусетсе, и законодателями штатов повсюду. В течение нескольких месяцев из Ирана было выведено двадцать государственных фондов. Это было началом экономических санкций, которые в конечном итоге набрали силу и нанесли ущерб экономике Ирана. Эти санкции, наряду с опасением, что я как премьер-министр позже санкционирую военные действия против их ядерных установок, привели к решению Ирана начать переговоры с США об ограничении своей ядерной программы.

К сожалению, позже США отказались от своего явного преимущества в этих переговорах и согласились на сделку, которая позволила Ирану продолжить реализацию своей ядерной программы под прикрытием международного соглашения.

Добившись успеха на уровне штата, в начале 2007 года я попытался перейти к федеральному законопроекту о сокращении инвестиций в Вашингтоне. Чтобы придать инициативе дополнительный моральный вес, я выступил автором законопроекта в Кнессете, обязывающего израильские компании не вести прямые или косвенные отношения с Ираном1. Он был принят в 2008 году, и это был единственный законопроект, автором которого я являлся лично за все годы моего пребывания в Кнессете.

Хотя обвинения против Ольмерта в получении конвертов с деньгами и длинная череда других обвинений, связанных с коррупцией, начали всплывать в 2008 году, его власть казалась непоколебимой. Пресса продолжала прикрывать его. Пока он будет предлагать палестинцам щедрые территориальные уступки, он будет под защитой.

Позиция Ольмерта была подкреплена важным событием. На одном из наших брифингов по вопросам безопасности он поделился со мной разведданными, которые показали, что Сирия строит атомный реактор в Дейр-эз-Зоре на востоке Сирии с помощью северокорейцев. Ольмерт просил США уничтожить его. США отказались, но заявили, что поддержат израильский удар. Ольмерт сказал мне, что планировал это сделать. Я сказал, что всецело поддержу такую забастовку.

Вскоре я узнал, что внутри правительства разгорелся спор о том, бомбить ли реактор с воздуха или послать блок для его уничтожения с земли. Я сказал Ольмерту, что поддерживаю воздушный удар, не видя смысла в том, чтобы рисковать солдатами Подразделения, когда несколько самолетов могут выполнить эту работу с относительно небольшим риском.

7 сентября 2007 года появилась новость о том, что израильский самолет уничтожил сирийский ядерный реактор. Официально Израиль молчал, но правду знали все. В телеинтервью через несколько дней после рейда меня спросили, знаю ли я об этом, и я небрежно выпалил, что знаю. За пятьдесят лет общественной жизни я не сделал много таких ошибок в своей общественной карьере. Это был один из них.

Пресса тут же взбесилась. «Нетаньягу выдал национальную тайну», «Он должен был показать, что он был частью успеха Ольмерта» и так далее.

По правде говоря, это была честная оговорка, призванная выразить мою признательность за одну важную положительную вещь, которую премьер-министр сделал во время своего срока и которую я всем сердцем поддержал.


«ВСЕГДА ОЖИДАЙТЕ неожиданное», — посоветовала мне Маргрет Тэтчер во время нашей встречи в Лондоне в 2003 г. Неожиданностью в 2006 г. стало жестокое и ничем не спровоцированное убийство 12 июля трех израильских солдат и похищение двух других боевиками «Хизбаллы» на ливанском побережье. -Израильская граница.

Ни один израильский лидер, как и лидеры любой демократии, не хочет казаться слабым. Ольмерт гордился своей решительностью. Теперь он проявит себя решительным военачальником. Возможно, слишком решительно.

Не имея реального военного опыта (его краткая военная служба была корреспондентом армейского журнала), он действовал до завершения продуманного плана с четкими целями. Возможно, он полагал, что его действия купят ему политический капитал для реализации его планов в отношении палестинцев.

Как бы то ни было, в течение сорока восьми часов он начал военную операцию против «Хизбаллы» в Ливане, провозгласив своей первой целью «возвращение наших солдат», что было явно недостижимой задачей за несколько дней боев.

Несколько дней превратились в полноценную Вторую ливанскую войну, которая длилась пять недель. «Хизбалла» обстреляла север Израиля почти четырьмя тысячами ракет, убив сорок четыре мирных жителя и разрушив множество домов. Также на войне погиб сто двадцать один солдат. Не имея четко определенной миссии со стороны политических лидеров и четких достижимых целей, кампания армии была извилистой и нерешительной.

Правительству нужно было что-то, что угодно, чтобы оправдать прекращение боевых действий. Была составлена резолюция ООН 1701, в которой говорилось, что «Хезболла» не должна размещаться в Южном Ливане или размещать там какое-либо вооружение. Эта договоренность будет контролироваться и обеспечиваться Временными силами Организации Объединенных Наций в Ливане или ВСООНЛ.

Хотя эта резолюция ООН была бесполезна с самого начала и так и не была реализована ни на йоту, в то время она спасла лицо правительству, когда оно согласилось на прекращение огня. Израильская пресса назвала это «огромным достижением». Тем не менее пропавшие без вести солдаты по-прежнему пропали без вести, израильские города были разрушены, и многие молодые люди были потеряны.

Одним из них был двадцатидвухлетний Михаил Левин. Я говорил с его горюющими родителями в Филадельфии. Вдохновленный письмами Йони, Майкл совершил алию, присоединился к десантникам и пал в Ливане. Позже его семья учредила Фонд одинокого солдата, чтобы помочь тысячам солдат-иммигрантов, оставшихся без семьи в Израиле. Их истории — это волнующие квинтэссенции сионистского духа.

Во время войны я воздерживался от критики правительства и оказывал ему безоговорочную поддержку. После войны я высказал свою критику того, как она велась. Моя критика была мягкой по сравнению с оппозицией, охватившей многие слои населения, включая солдат запаса, которые чувствовали себя брошенными некомпетентными политическими лидерами.

В отсутствие политической директивы военные ходили по Ливану кругами, неся при этом ненужные потери. Война явно плохо управлялась, и гражданская оборона была в упадке. Цифры Ольмерта рухнули. Его общественная поддержка упала до 6 процентов.

Его юридические проблемы начали всплывать на поверхность, и теперь, когда он стал политическим убийцей, его защита прессы была снята. Ему придется уйти в отставку, и его заменит новый поборник мира, способный возглавить повестку дня левых.

Это Ципи Ливни, его министр иностранных дел, которая с энтузиазмом восприняла переговоры с палестинцами. Чувствуя, что время его пребывания у власти и его политический капитал истекают, Ольмерт предложил Махмуду Аббасу самые смелые уступки, включая контроль палестинцев над Храмовой горой. Аббас был непреклонен, требуя еще большего. Никакой сделки заключено не было, и его товарищи по коалиции, в частности Эхуд Барак, в то время его министр обороны, вынудили Ольмерта объявить, что он уйдет в отставку после предстоящих выборов.

Он останется временно исполняющим обязанности премьер-министра, пока не будет сформировано новое правительство. Ливни была предоставлена возможность сформировать новое правительство, но она потерпела неудачу. Были назначены новые выборы.

Я пошел на эти выборы с потенциальной коалицией наготове. К настоящему времени «Ликуд» значительно оправился. Но мне все еще нужно было обеспечить, чтобы потенциальная коалиция во главе с «Ликудом» получила как минимум 61 место, т. е. большинство из 120 членов.

Моя стратегия заключалась не в агрессивной кампании против потенциальных партнеров по коалиции, чтобы сохранить «блок» поддержки, который обеспечил бы победу. По результатам выборов «Ликуд» получил 27 мест против 28 «Кадимы». Но возглавляемый «Ликудом» «блок» получил 65 мест, явную и решительную победу. В течение нескольких недель я сформировал правительство. Через девять лет после того, как я покинул кабинет премьер-министра, я снова взял бразды правления в свои руки.

Эти девять лет не прошли даром. В течение первых трех я обеспечивал средства к существованию своей семьи. В течение следующих трех лет я руководил рыночной революцией в израильской экономике. В последних трех я начал кампанию по выводу инвестиций из Ирана.

Мне было шестьдесят лет, закаленный опытом. Я вернулся из политического забвения. Хотя у меня не было невинного энтузиазма первого вступления в должность, я был вооружен гораздо более ясной миссией: теперь я мог попытаться полностью реализовать свой план по превращению Израиля в державу среди народов.

Но, как и во время моего первого пребывания на посту премьер-министра, мне также пришлось бы иметь дело с новой американской администрацией, противоречащей моему видению, во главе с молодым и энергичным новым президентом Бараком Обамой.


ЧАСТЬ III

САММИТ


40

«НИ ОДНОГО КИРПИЧА!»

2009–2010 гг.

Вступив в кабинет премьер-министра во второй раз в 2009 году после десятилетнего перерыва, я заметил заметные изменения в своем поведении. Хотя темп был все еще лихорадочным, я был значительно менее безумен.

Я использую слово «бешеный», потому что бесспорное безумие деятельности сопровождало меня во всех моих постах. Я неизлечимый трудоголик, ненасытный читатель, снисходительный едок. Все было хорошо, пока я не попал в топ-офис.

График премьер-министра разбит на ровные куски. В мой первый срок они были чрезвычайно тонкими. Помимо еженедельных заседаний кабинета министров, заседаний Кнессета и рутинных встреч с начальниками службы безопасности, мой график был занят постоянными требованиями встреч с бюрократами, политиками, журналистами и другими людьми.

Десять лет спустя я лучше распределил свое время, исключив множество встреч с «нудниками». Я дал себе больше возможностей встречаться с министрами и членами Кнессета. С годами я стал более терпимым к человеческим слабостям. Я проводил больше «времени на обдумывание» с ключевыми сотрудниками и другими людьми, которые могли бросить вызов традиционному мышлению, и со мной.

Я также проводил больше времени со своей семьей по выходным в нашем новом доме в Цесарии. Мы гуляли по берегу Средиземного моря. В другие моменты я наслаждался одиночеством. Ну, с небольшой армией спецагентов на буксире.

Другое, несколько менее резкое изменение произошло в моем отношении к враждебной мне прессе. В мой первый срок на посту премьер-министра мое внимание к жизненно важным задачам часто отвлекалось от необходимости реагировать на нападки и постоянные запросы СМИ. Я обращал внимание на каждое неуважение и отрицал всякую ложь. Моего пресс-атташе вскоре прозвали «отрицательным».

Моя чувствительность развилась. Когда я вступил в политическую жизнь в качестве заместителя главы миссии в Вашингтоне, первая атака прессы на меня была не больше почтовой марки. Это беспокоило меня в течение нескольких дней.

В шестьдесят лет, на десять лет старше, чем когда я закончил свой первый срок на посту премьер-министра, я был значительно спокойнее и меньше лично поглощен тем, что СМИ писали или говорили обо мне. Постепенно мое внимание сместилось с личного оскорбления на утилитарный подход. Какой политический ущерб нанесла та или иная политическая атака? Смиритесь с этим, но не зацикливайтесь на этом. Двигаться дальше. Хотя нападки теперь достигли размера двойного разворота в газете, я смог отмахнуться от них в течение нескольких часов.

Подозреваю, что на самом деле все ухудшилось. Многие журналисты левого толка почувствовали, что, в отличие от многих политиков правого толка, я не чувствовал ни запугивания, ни раболепства в ответ на их критику. И это мягко сказано.

Тем не менее, потребовалось еще несколько лет, чтобы полностью разработать «биби хайд», который впоследствии позволил мне выдерживать пресс-атаки беспрецедентной интенсивности и продолжительности. Толстая кожа, которую я приобрел, ничем не отличалась от мозолистых рук, которые у меня появились из-за веревок для лазания в подразделении. Если вы достаточно взберетесь по политическим веревкам, вы сможете развить такую устойчивость, которую большинству людей трудно понять.

Но было одно исключение. Нападения на Сару и мальчиков всегда проливались кровью и причиняли адскую боль. Я никогда не мог по-настоящему смириться со страданиями, которые они пережили из-за нападок прессы, в отличие от любой другой семьи в Израиле, которую когда-либо приходилось терпеть. Тем не менее, именно Сара и мальчики не обращали внимания на нападения и всегда поддерживали меня в решении самой серьезной проблемы, с которой я столкнулся, когда вернулся в канцелярию премьер-министра, — уменьшить угрозу безопасности Израиля со стороны палестинского террора и угрозу самому его существованию со стороны Иран.

Решение этой задачи потребует работы с новой администрацией в Вашингтоне.


Я впервые встретил Барака Обаму в марте 2007 года. Он был сенатором от штата Иллинойс, баллотировавшимся на пост президента Соединенных Штатов. Я был лидером оппозиции, баллотировавшимся на пост премьер-министра Израиля.

Я уезжал из Вашингтона, где выступал на ежегодной конференции Американо-израильского комитета по связям с общественностью (AIPAC), а он возвращался в Вашингтон после предвыборной кампании. Единственным местом, где наши графики совпадали, был Национальный аэропорт Рейгана. Мы встретились в офисе суперинтенданта. Я пришел с Сарой и тремя помощниками, а он только с одним. Через пять минут встречи, впечатленный интеллектом и харизмой Обамы, я подумал, что скоро все может измениться. Обама показался мне очень сосредоточенным, любезным и внимательным слушателем.

Сара согласилась. «Он выиграет кандидатуру от Демократической партии, — сказала она мне вскоре после этого. В то время в это мало кто верил.

Во время встречи, после того как я привел свои доводы в пользу поддержки отдельных штатов в Иране в соответствии с федеральным законодательством, он сказал мне, что рассмотрит возможность внесения такого федерального законопроекта в Сенат, что он и сделал несколько дней спустя.

Мы взяли меру друг друга. Каждый из нас был глубоко укоренен по разные стороны политического разделения. Экономическая и внешняя политика Обамы напоминала политику типичного социал-демократа. Я был экономическим консерватором и ястребом внешней политики. Мы оба были теми, кого ученые мужи называют убежденными политиками. Он верил в примат мягкой силы. Я верил в примат жесткой силы, особенно на Ближнем Востоке.

Я, конечно, предполагал, что мы не сойдемся во взглядах по палестинскому вопросу, как не сошлись во взглядах с его предшественниками. Но все это было, на мой взгляд, второстепенным по сравнению с готовностью Обамы усилить давление на Иран, что является самым важным для меня вопросом.

В большинстве демократических стран лидеры редко приходят к власти без ярко выраженного прагматизма. Был ли Обама прагматиком? Я, конечно, на это надеялся. Несмотря на явные идеологические разногласия, он столкнулся с этим настолько, что после встречи в аэропорту я сказал Рону Дермеру с полужеланием: «Я могу работать с этим парнем».

Я сказал это, несмотря на доведенные до меня факты о мировоззрении Обамы, особенно о его склонности смотреть на мир через антиколониальную призму. Я был уверен, что Обама не был знаком с историческими записями, показывающими, что если в случае с Израилем и имел место какой-либо «колониализм», то это был колониализм, который практиковался веками ранее, когда арабы вторгались против аборигенов земли, которую они вытеснили, — евреев.

Еще одним тревожным признаком стал выбор Обамой сотрудников, которых он нанял в ходе своей кампании, многие из которых были ветеранами администрации Клинтона и враждебно относились ко мне и к моей политике.

Помощником, на которого Обама больше всего полагался в своих советах по Израилю, был его начальник штаба Рам Эмануэль, который был главным политическим советником Клинтона. Он был ярым противником правых в Израиле, несмотря на, а может быть, и благодаря тому факту, что его отец был членом «Иргун» в 1948 году. Как и многие другие, он тоже рассматривал суть конфликта на Ближнем Востоке как отсутствие палестинского государства, и ядром этой проблемы были поселения.

Неважно, что некоторые «поселенцы» вернулись после Шестидневной войны в общины, из которых они и их отцы были изгнаны арабами много лет назад, как, например, в Гуш-Эционе, где еврейские жители были либо убиты, либо изгнаны во время израильской войны. Независимости в 1948 году, или в Хевроне, где многовековая еврейская община была уничтожена в результате безжалостной бойни в 1929 году.

Еще одним тревожным признаком были оговорки Обамы, высказанные во время его кампании в Сенат в 2004 году, относительно забора безопасности, который правительство Шарона построило в начале 2000-х годов. Построенный более или менее на границе 1967 года, он предназначался для защиты Израиля от волны палестинских террористов-смертников, которые, не имея никакого физического барьера, проникли в страну из палестинских центров в Иудее и Самарии. Эти террористы унесли жизни более тысячи израильских гражданских лиц во время Второй интифады с 2000 по 2005 год1.

Хотя некоторые правые изначально выступали против строительства защитного ограждения, опасаясь, что оно обозначит будущую политическую границу, я с самого начала безоговорочно поддержал его строительство. Спасение невинных жизней было высшим приоритетом.

В десятилетнем возрасте Яир подружился в школе с красивой девочкой по имени Галлила, иммигранткой из Эфиопии. Однажды Галлила не пришла на занятия. Палестинский террорист-смертник взорвал автобус, на котором она ехала в школу, и разнес ее и других невинных пассажиров вдребезги. Как и его одноклассники, Яир был глубоко потрясен этим. Я пытался его утешить и знал, что возведение забора поможет предотвратить еще много подобных трагедий. Так и было. На самом деле защитное ограждение и сопутствующие меры безопасности сработали, резко сократив количество терактов.

Барьер безопасности был представлен Палестинской администрацией и ее хором ненавистников Израиля как «стена апартеида».

Это совершенно неверно.

Во-первых, барьер — это не стена. На девяносто пять процентов это забор, который можно легко убрать, когда исчезнет угроза террора.

Во-вторых, это не отпугивает мирных палестинцев. Около пятидесяти переходов позволяют более 150 000 палестинских рабочих ежедневно пересекать израильские города, чтобы зарабатывать на жизнь и помогать палестинской экономике.


ТЕ, КТО ЛОЖНО ОБВИНЯЕТ Израиль в апартеиде, особенно радикалы в кампусах американских колледжей, намеренно игнорируют тот факт, что Палестинская администрация открыто и беззастенчиво практикует апартеид.

Он не позволит ни одному еврею жить в будущем «Judenfrei» (свободном от евреев) палестинском государстве. Скандально, но Палестинская администрация объявила преступлением, наказуемым смертной казнью, продажу собственности евреям и провела множество внесудебных казней палестинцев, обвиняемых в этом.

Напротив, арабские граждане Израиля могут идти куда угодно, жить где угодно, покупать любую собственность, которую они хотят, и жить своей жизнью с теми же свободами, которыми пользуются все остальное население.

Израиль — единственная страна на Ближнем Востоке, где все граждане имеют равные права, будь то евреи, мусульмане, христиане или друзы. Как и все жители Израиля, арабские граждане могут достичь вершин в выбранной ими профессии.

У арабов есть такие же возможности, как и у остального населения во всех сферах: стать врачами, юристами, судьями, титанами высокотехнологичной промышленности Израиля, министрами правительства и судьями Верховного суда.

Единственное право, которое предоставляется только евреям, — это право на автоматическую иммиграцию. После столетий преследований и изгнаний единственное и неповторимое еврейское государство было основано как убежище для евреев в любой точке мира и как таковое дарует гражданство иммигрантам еврейского происхождения. Тем не менее, существует процедура для неевреев, желающих стать гражданами Израиля.

В то время как Израиль уважает права геев, женщин и меньшинств, Палестинская администрация в Иудее и Самарии и ХАМАС в Газе яростно выступают против геев, угнетают женщин и угнетают меньшинства.

Ни слова об этом нет в возмутительных заявлениях против демократического Израиля, выдвинутых апологетами расистских палестинских режимов и других подобных режимов в регионе, таких как Иран и Сирия.

Вопреки антиизраильской лжи, палестинцы управляются не Израилем, а сами по себе. В 2005 году еврейское государство полностью эвакуировало территорию из сектора Газа, передав эту территорию палестинскому управлению. В Газе нет израильского присутствия. Палестинцами в этом прибрежном анклаве правит исключительно ХАМАС, кровожадная группировка, посвятившая себя уничтожению Израиля. Палестинская администрация управляет палестинцами, проживающими в Иудее и Самарии.

Как в секторе Газа, контролируемом ХАМАСом, так и в районах Иудеи и Самарии, контролируемых палестинцами, многие палестинцы желают иметь гражданские права, которыми пользуются арабские граждане Израиля. Районы, не контролируемые Палестинской автономией, считаются «спорными территориями», которые должны быть предметом переговоров в рамках окончательного мирного урегулирования между палестинцами и Израилем. Однако палестинцы отвергли все предложения Израиля о постоянном мирном соглашении, поскольку это означало бы признание еврейского государства, а в последнее время они даже не садятся за стол переговоров.

Критики Израиля также игнорируют то, как Палестинская администрация оскверняет еврейские и христианские святыни и пытается помешать евреям молиться в религиозных местах, расположенных на территории, контролируемой палестинцами. Палестинцы неоднократно грабили и оскверняли гробницу Иосифа, а также нападали на евреев, поклоняющихся у Западной стены.

Во время израильского антитеррористического рейда в 2002 году, в разгар Второй интифады, ополченцы ФАТХ печально известны тем, что скрывались внутри церкви Рождества Христова в Вифлееме, которая, как считается, была местом рождения Иисуса. Они оставили одно из самых священных мест христианства в руинах.

В Вифлееме Палестинская администрация позволяет исламским бандам запугивать жителей-христиан и конфисковывать христианскую собственность. После того, как Палестинская администрация захватила Вифлеем в рамках соглашений Осло, христиане были вынуждены бежать толпами, а христианское население города, где когда-то было христианское большинство, резко сократилось примерно до 13 процентов.

Попытка оклеветать дальтоников Израиля как расистов смехотворна. Израильтяне — это люди, приехавшие из сотен стран, в том числе черные евреи из Эфиопии и черные евреи из Америки. Все пользуются равными правами.

Израиль также лидирует в большинстве стран мира по отправке экстренной помощи странам, пострадавшим от кризиса, независимо от расы, этнической принадлежности или религии. Он развернул аварийно-спасательные группы, построил полевые госпитали или предложил гуманитарную помощь в Армении, Турции, Руанде, Судане, Малави, Демократической Республике Конго, Чаде, Гаити, Непале, Мексике, Филиппинах, Японии, Украине. , Сьерра-Леоне, Либерия, Гвинея, Шри-Ланка, Индия, Сальвадор и Гватемала. Израиль даже предложил отправить команду в Иран после сильного землетрясения. Немногие страны могут сравниться с этим гуманитарным послужным списком.

Ничего из этого никогда не упоминается антисионистами, которые порочат Израиль в американских и европейских кампусах.

Клевета апартеида против Израиля — это извращение реальности, преднамеренная попытка очернить еврейское государство злобной ложью, реабилитируя и даже прославляя его врагов-расистов и террористов.

Утка о «стене апартеида», таким образом, была частью более широкой клеветнической кампании нелепой лжи, направленной на делегитимацию еврейского государства.

Тем не менее, когда Обама баллотировался в Сенат США в 2004 году, он критиковал барьер безопасности Израиля, что побудило прогрессивную еврейскую организацию J Street, которая часто вставала на сторону злейших критиков Израиля даже в таких вопросах, как ХАМАС и Иран, восхвалять его оппозицию как не что иное, как « замечательно»2. Так и было.

Сомнения в отношении Обамы к Израилю усугублялись еще двумя инцидентами. В феврале 2008 года во время праймериз Демократической партии Обама обратился к лидерам еврейской общины Кливленда, которые, как известно, были стойкими сионистами в своих политических взглядах.

«Я думаю, — сказал он, — внутри произраильского сообщества существует напряжение, которое говорит, что если вы не примете непоколебимый проликудовский подход к Израилю, вы настроены против Израиля, и это не может быть мерилом нашей дружба с Израилем».

Это был явный тревожный звоночек.

В течение почти тридцати лет общественной жизни я старательно избегал любых упоминаний о двух политических партиях Америки, кроме как в контексте подчеркивания двухпартийной поддержки израильско-американского альянса. Я, конечно, избегал ударов по любому из них.

Этого не было сделано, и тем не менее Обама только что сделал это.

Возможно, четыре месяца спустя он попытался сбалансировать это впечатление в своем обращении к AIPAC. Он поклялся, что «Иерусалим останется столицей Израиля, и он должен остаться неделимым»3, и получил восторженный отклик аудитории. Это немедленно было встречено яростными протестами палестинцев. Днем позже Обама начал отказываться от своего заявления, а четыре недели спустя, 10 июля 2008 года, в интервью CNN он сказал: «Правда в том, что это был пример того, как в нашей речи была плохая формулировка. И мы тут же попытались исправить данную интерпретацию»4.

В ответ его соперник на пост президента сенатор Джон Маккейн пообещал, что в случае избрания он перенесет посольство США в Иерусалим5.

Я все это учитывал. Несмотря на тревожные сигналы, которые продолжали появляться после нашей позитивной встречи в аэропорту Рейгана, наши политические разногласия и антипатию ко мне со стороны большей части его сотрудников, я задавался вопросом: не является ли представление о том, что Обама и я можем работать вместе, безнадежной фантазией? Не обязательно, подумал я.

Во время моего первого срока на посту премьер-министра у меня сложились продуктивные и дружеские отношения с лидерами социал-демократов в Европе, такими как премьер-министр Италии Романо Проди и премьер-министр Великобритании от лейбористской партии Тони Блэр, а позже у меня сложились отношения с другими социал-демократическими лидерами, такими как президент Франсуа Олланд из Франции и премьер-министр Греции Алексис Ципрас, назвавший одного из своих сыновей Эрнесто в честь марксистского революционера Эрнесто «Че» Гевары.

Я мог завязать эти дружеские отношения, потому что у нас были общие интересы и по доброй воле мы могли сконцентрироваться на общих вещах, а не на идеологических различиях. Я надеялся наладить такое же прагматичное партнерство и с Обамой.

По мере приближения выборов в США Обама совершил вторую поездку в Израиль, возможно, чтобы развеять опасения по поводу своего отношения к еврейскому государству. В июле 2008 года, посещая город Сдерот, который недавно подвергся массированному обстрелу со стороны ХАМАС, он сказал: «Я чувствую к этим девочкам, как если бы они были моими собственными дочерьми».

Пока я готовился с Роном Дермером к встрече с Обамой в отеле King David, мы обсуждали наилучший подход. Я все еще был лидером оппозиции, но надеялся, что мое возвращение на пост премьер-министра неминуемо.

— Вот что я планирую сделать, — сказал я. «Я скажу: «Мы с противоположных сторон политического спектра, но мы оба прагматики. Если нас обоих изберут, я уверен, мы найдем практические пути для совместной работы». ”

Сначала мы с Обамой встретились в присутствии наших сотрудников, потом он попросил остаться со мной наедине.

Прежде чем я успел что-то сказать, он буквально вырвал слова из моего рта.

«Смотри, Биби, — начал он, — ты справа, а я слева. Но я прагматик, как и ты, поэтому нет причин, по которым мы не можем работать вместе».

— Я и сам не мог бы сказать лучше, — сказал я с большим облегчением.

Конечно, эту гипотезу можно было бы проверить только в том случае, если бы мы оба действительно были избраны.

Ночь выборов в США совпала с одной из наших частых поездок в Галилею, которую мы с Сарой совершали. Я влюбился в этот заколдованный край, когда, будучи солдатом, ходил вверх и вниз по его красивым горам и холмам, израильской Тоскане, усеянной достопримечательностями библейской и римской эпохи.

В тот день мы остановились в гостинице «Скотс» в Тверии, бывшем переоборудованном шотландском миссионерском госпитале. Полвека назад здесь родились два старших брата Сары. К счастью, они были избавлены от крыс, которые рыскали по палатам в те ранние годы государства и трагически пожирали конечности новорожденного ребенка. Ни одно из этих ужасающих воспоминаний не осталось в отремонтированном помещении отеля с видом на Галилейское море.

У нас был славный день. Мы посетили римские бани в соседнем Хамат-Гадере. Мы поужинали в нашем любимом ресторане Decks, расположенном на берегу исторического озера. Перед сном я сказал Саре: «К тому времени, как мы проснемся, Обама будет избран президентом».

Это был не совсем трудный звонок. Он обладал энергией, импульсом и огромным энтузиазмом значительной части американской общественности, жаждущей перемен, которые он обещал. Всегда можно было почувствовать верную победу так же ясно, как и верное поражение.

Конечно же, мы проснулись рано, чтобы отпраздновать победу демократов в США.

21 января 2009 года, в первый день пребывания Обамы у власти, он позвонил четырем ближневосточным лидерам: президенту Египта Мубараку, королю Иордании Абдалле, премьер-министру Израиля Ольмерту и председателю Палестинской автономии Махмуду Аббасу.

Пресс-секретарь Аббаса Набиль Абу Рудейне процитировал слова Обамы: «Это мой первый телефонный звонок иностранному лидеру, и я позвоню ему всего через несколько часов после вступления в должность».

Это было четким указанием на намерение Обамы сосредоточить свою внешнюю политику на Ближнем Востоке, и, если Рудейне был прав, Обама рано отдавал важное символическое предпочтение палестинцам.

— Это будет нелегко, — сказал я Саре.

— Ты справишься, — сказала она. — Но сначала тебя должны избрать.

«Ликуд», оправившись от своих катастрофических двенадцати мест на выборах 2006 года, набрал значительно больше тридцати мест во время кампании 2009 года, и я полагал, что смогу сравниться с «Кадимой», которой руководила Ципи Ливни.

Ливни была юристом, которую я назначил в свой первый срок для надзора за приватизацией. Позже она стала членом Кнессета от Ликуда, а затем присоединилась к Шарон, когда они разделились, чтобы основать Кадиму. Хотя ее родители были видными членами Иргун, она резко отклонилась влево, выступая за создание палестинского государства. Коалиция, которую я создал, чтобы помешать Ливни сформировать правительство до выборов, была ключом к тому, чтобы позволить мне сформировать правительство после выборов. Но сначала мне нужно было поддержать цифры «Ликуда» в опросах.

Здесь я столкнулся со смертельным парадоксом, который мне приходилось преодолевать на каждых из следующих четырех выборов. Чем больше мои сторонники верили, что я выиграю, тем меньше голосов я получу. Уверенные в моей победе, сторонники «Ликуда» либо остались бы дома, либо разделили бы свой голос среди других правых партий.

По мере приближения дня выборов «Ликуд» терял позиции в опросах. В последние дни кампании, когда гонка между мной и Ливни обострилась, а правые избиратели поняли, что я могу проиграть, мое число увеличилось.

Окончательный подсчет голосов: «Кадима» — 28, «Ликуд» — 27. Но поскольку в моем блоке было 65 депутатов из 120 депутатов Кнессета, у Шимона Переса, недавно ставшего президентом Израиля, не было иного выбора, кроме как дать мне мандат на формирование следующего правительства. .

В Израиле, как и в большинстве парламентских демократий, президент играет в основном символическую роль. Их главная политическая обязанность состоит в том, чтобы решить, кому они дают мандат на формирование правительства, и в этом они также имеют ограниченную свободу действий.

Я решил дать Кадиме шанс присоединиться к моему правительству. За ужином в доме Ливни с ее мужем и Сарой я обсудил возможность создания правительства национального единства и предложил Кадиме щедрые условия и портфели. Я сделал это, потому что думал, что мне потребуется самая широкая поддержка, чтобы противостоять ядерной программе Ирана.

Прекратив светскую беседу, мы с Ливни сели обсудить возможную общую политику. Она ясно дала понять, что считает предотвращение получения Ираном ядерного оружия второстепенным по отношению к палестинскому вопросу.

Сначала я подумал, что не расслышал ее. Она повторила свою позицию. Я был ошеломлен. Моя позиция заключалась в том, что палестинский вопрос существует уже почти столетие, и его решение может занять еще много десятилетий. Но может не быть Израиля, который мог бы решить эту проблему, если Иран получит в свои руки атомные бомбы.

По крайней мере, она честна, подумал я. Но продолжать переговоры не было смысла.

Затем я обратился к лейбористам во главе с Эхудом Бараком. Барак сказал, что разделяет мою озабоченность по поводу Ирана и согласен со мной в том, что прекращение его ядерных амбиций является нашим главным приоритетом. Я продолжил включать лейбористов и их тринадцать мест в свое правительство и назначил Барака министром обороны.

Как и обещал во время предвыборной кампании, я включил в состав правительства Бенни Бегина, Дэна Меридора и Моше «Буги» Яалона, бывшего начальника штаба АОИ, и сформировал кухонный кабинет из восьми человек, в который они вошли. Этому органу придется столкнуться с двойным вызовом Ирана и давлением, которое я ожидал от Обамы по палестинскому вопросу.

В конце февраля, когда я формировал правительство, я принял делегацию членов Сената и Палаты представителей во главе со старым другом, вдумчивым сенатором от Коннектикута Джо Либерманом. Мы с ним впервые встретились двадцать пять лет назад, когда он был генеральным прокурором Коннектикута, а я послом в ООН.

«Впервые в жизни, — сказал я своим американским гостям, — арабские лидеры мыслят стратегически».

Я употребил это слово с осторожностью. Как и философия, термин «стратегия» стал настолько лишенным смысла, что может включать что угодно, например, «моя стратегия выбора чизкейков» или «моя философия стрижки». Тем не менее, я использовал здесь этот термин в его первоначальном значении: арабские лидеры, насколько я помню, впервые отдавали приоритет угрозам и ставили Иран на первое место в своем списке.

Такой тип мышления никогда не был нормой. Во время Второй мировой войны многие арабские лидеры поддерживали Гитлера, который, если бы он выиграл войну, поработил бы арабов или того хуже. После войны большинство присоединились к Советам, которые испытывали к ним равное пренебрежение и презрение.

Но теперь арабские лидеры все больше понимали, что столкнулись с всеобъемлющей иранской угрозой, и это заставило их пересмотреть свои отношения с Израилем. Эти меняющиеся взгляды арабов еще не были полностью очевидны для общественности, и потребовалось еще несколько лет, чтобы они стали достоянием общественности.

Готовясь к своей первой встрече с Обамой в качестве президента, я, естественно, хотел сосредоточиться на иранской угрозе и возможности, которую она создала для более широкого арабо-израильского мира. Я был уверен, что он захочет сосредоточиться на палестинцах. Мало ли я знаю, в какой степени.


19 МАЯ 2009 ГОДА я встретился с Обамой в Овальном кабинете. Мы начали в маленьком форуме, перешли в расширенный и в итоге остались один на один. На встречах обсуждались две темы: Иран и палестинцы.

Обама заявил о своей приверженности предотвращению разработки Ираном ядерного оружия. Я ответил, что надеюсь, что эти усилия увенчаются успехом, но что Израиль оставляет за собой право «защищать себя сам». Эта формулировка подразумевала, что Израиль должен иметь возможность действовать в военном отношении против Ирана самостоятельно и не будет искать для этого одобрения Америки. Обама, к моему приятному удивлению, сказал, что согласен с этим принципом.

Но когда мы перешли к палестинскому вопросу, Обама снял перчатки. В присутствии сотрудников он ясно дал понять, что США не потерпят дальнейшего промедления или препятствий мирному процессу, не оставив сомнений в том, какая сторона, по его мнению, несет ответственность за такие вещи.

Когда мы тогда были одни на встрече в четыре глаза в Овальном кабинете, он был еще резче.

«Биби, — сказал он, — я имел в виду то, что сказал. Я ожидаю, что вы немедленно заморозите все строительство в районах за пределами границ 1967 года. Ни одного кирпича!»

«Барак, — сказал я, — половина жителей Иерусалима живет за этими линиями. Только это включает в себя почти двести тысяч человек. Вы ожидаете, что мы перестанем строить в таких районах, как Гило? Это неотъемлемая часть Иерусалима, как Джорджтаун — часть Вашингтона».

— Именно это я и имею в виду, — сказал он. «Ни одного кирпича, нигде. Гило тоже.

Это был явно преднамеренный шок и трепет.

Гило был процветающим районом Иерусалима с населением в тридцать тысяч человек в нескольких сотнях метров от давно ушедшей до 1967 года границы. После почти полувекового роста городов Гило образовал непрерывный континуум с остальной частью Иерусалима и находился в пяти минутах езды от Кнессета. Обама фактически пытался повернуть историю вспять.

Очевидно, Обама и его штаб хотели заставить меня подчиниться, дав понять, что правила изменились. Какое бы давление американские президенты ни оказывали на израильских премьер-министров, оно меркнет по сравнению с тем, которое будет оказано на меня. Мистер Хороший Парень больше не нужен.

Я сказал Обаме, что не буду строить новых поселений, что я уже решил в Израиле, и что я буду сносить незаконные аванпосты, не санкционированные правительством, что мы периодически делали. Но я отказался взять на себя обязательства по замораживанию строительства в поселениях или в Иерусалиме.

— Вы не можете заморозить жизнь, — сказал я. «Люди женятся, заводят детей, создают семьи. Им нужна крыша над головой».

Я не только не верил, что замораживание продвинет мир, я верил, что оно произведет прямо противоположный эффект. Когда палестинцы увидели это давление с целью односторонних уступок Израиля, в то время как их просили ничего не давать, они ужесточили свои позиции. Это было противоположностью политике взаимности, которую я ввел в свой первый срок на посту премьер-министра. Вместо «отдавать и получать» Обама выступал за «отдавать и отдавать больше».

Я старался сосредоточиться на хорошем.

«Израиль, — сказал я президенту, — готов немедленно начать безоговорочные мирные переговоры с палестинцами».

Это тоже не удовлетворило Обаму. Он хотел, чтобы конкретные израильские уступки по поселениям положили себе в карман и передали палестинцам, полагая, что это заманит их за стол переговоров.

Как и остальная часть его администрации, он также считал, что это предотвратит предполагаемый захват Израилем Иудеи и Самарии, даже несмотря на то, что застроенная площадь существующих еврейских общин — «поселений» — составляла менее 2% территории. в основном сосредоточены в трех городских кварталах вокруг Тель-Авива и Иерусалима, которые, как открыто предполагали президенты Клинтон и Буш, всегда останутся частью Израиля. Год строительства во всех еврейских поселениях, вместе взятых, добавил ничтожную сумму к общей площади.

Иудея и Самария были в значительной степени бесплодной территорией, оспариваемой между израильтянами и палестинцами. Если бы Обама был так озабочен несколькими крошечными отдаленными еврейскими общинами за пределами кварталов, он мог бы предложить множество творческих способов справиться с ними, не стремясь эффективно сделать жизнь их жителей невозможной или подрывая естественный рост в районах, которые при любом окончательном мире соглашение останется под суверенитетом Израиля.

Географически Обама делал из муравейника Эверест.

Позже мне сказали, что Обама дал Махмуду Аббасу секретное обязательство создать полноценное палестинское государство до того, как он покинет свой пост. Его начальник штаба, настойчивый Рам Эмануэль, возможно, намекнул на такую возможность, когда в 2009 году сказал, что через четыре года будет палестинское государство, добавив, в частности, что «тогда не имело значения, кто будет премьер-министром».

Я мог только надеяться, что Эмануэль не давал здесь понять, что Обама продолжит клинтоновскую практику вмешательства в избирательный процесс в Израиле.

Мой ответ Обаме в Овальном кабинете о том, что его драконовские требования морально неправильны и контрпродуктивны, что палестино-израильский конфликт коренится в отказе палестинцев принять еврейское государство, а не в поселениях, что удушение четверти миллиона людей было ни справедливо, ни осуществимо — все это оставалось без внимания.

Обама повторил свое требование. Чтобы довести мысль до конца, он сказал еще одну вещь, когда мы стояли в дверях, чтобы покинуть Овальный кабинет.

«Вы знаете, люди часто недооценивают меня. Но я родом из Чикаго, где мне приходилось иметь дело с сильными соперниками». Затем он сказал что-то нехарактерное, что меня глубоко потрясло.

Сообщение было безошибочным. Это должно было запугать меня. Тот факт, что американский президент выступил с таким оскорбительным заявлением на нашей первой официальной встрече, очень настораживал. С премьер-министром Израиля в округе обращались как с мелким головорезом. Именно это ощущение того, что избранный лидер гордой четырехтысячелетней нации подвергается жестокому обращению и неуважению, заставило меня снова встать на ноги.

"Г-н. Господин президент, — медленно сказал я, — я уверен, что вы говорите серьезно. Но я премьер-министр Израиля, и я сделаю все, что мне нужно, чтобы защитить свою страну».

Я чувствовал себя подавленным, и это должно было отразиться на моем лице. Когда мы вышли из Овального кабинета, ко мне подошел Рон Дермер и спросил: «Что пошло не так?»

— Я скажу тебе позже, — сказал я.

Только во время обратного полета в Израиль я позвал его на кухню в передней части кабины, которая была освобождена от экипажа, и рассказал ему о резком обмене мнениями. Он тоже был поражен.

— Никому не говори, — сказал я. «Единственные, с кем я поделился этим, кроме тебя, — это Сара и Исаак Молчо, когда мы были возле дома Блэр. Пусть так и останется».


НА НАШЕЙ ВСТРЕЧЕ в Белом доме Обама настаивал на решении проблемы двух государств. Я сказал, что терминология менее важна, чем суть, и самым важным для меня существенным вопросом в любом политическом урегулировании было то, что ответственность за безопасность остается в руках Израиля. Это означало, что силы безопасности Израиля будут иметь свободный доступ для преследования террористов на этих территориях и демилитаризации территории от иностранных сил и смертоносного оружия.

Без таких полномочий было бы лишь вопросом времени, когда Иудея и Самария станут стартовой площадкой для смертоносных нападений, которые могут парализовать страну и нанести ущерб ее гражданам. Израильский международный аэропорт Бен-Гурион, например, находится на расстоянии вытянутой руки от палестинских деревень, возвышающихся над ним.

Это было явным предметом разногласий, потому что палестинцы утверждали, что передача безопасности в руки Израиля умалит их суверенитет. Да, так оно и было, и я не пытался это отрицать.

Я считал, что палестинцы должны иметь все полномочия, необходимые для управления собой, но не власть угрожать Израилю. Если это означало, что они получили «государство-минус», «автономию-плюс» или как-то еще, как они хотели назвать свою политическую единицу, пусть будет так. Я не собирался подвергать опасности существование моей страны. Но на той первой встрече в Белом доме Обама не стал останавливаться на этом вопросе. Замораживание поселений было единственным, что его по-настоящему интересовало.

Жесткая линия продолжилась позже тем же вечером на суровом ужине в Госдепартаменте с госсекретарем Хиллари Клинтон. В соответствии со сценарием, она повторила требование «Ни одного кирпича» и изложила его прессе со всеми анти-Биби украшениями.

Был ли в этот негостеприимный день светлый миг? На самом деле был. В перерыве между словесными перепалками я спросил Обаму, как его дочери поживают в Белом доме. Я сказал, что Яир и Авнер с трудом приспосабливаются к общественному вниманию теперь, когда они стали старше.

Глаза Обамы загорелись искренней теплотой. «На самом деле с моими девочками все в порядке, — сказал он.

«Я рад это слышать», — ответил я, не добавив, что уверен, что американская пресса относилась к его дочерям добрее, чем израильская пресса к моим мальчикам.

Я закончил день лобовым столкновением с президентом Соединенных Штатов. Я уехал из Вашингтона, как сообщала часть прессы, «согласившись не соглашаться» по палестинскому вопросу.


41

«МНОГО ДНЕВНОГО СВЕТА»

2009 г.

Президент Обама и я также не согласны с Ираном.

Обама сделал нормализацию отношений с Ираном своим главным приоритетом еще до того, как стал президентом.1 В ходе дебатов демократов 2007 года он заявил, что, по его мнению, США должны вести переговоры с Ираном, что вызвало резкую критику со стороны тогдашнего кандидата Хиллари Клинтон.2

Вскоре после своей инаугурации, 20 марта 2009 года, он направил руководству и народу Ирана беспрецедентное примирительное видеообращение по случаю персидского Нового года. Год спустя он добавил к этому ежегодному посланию: «Вместе с международным сообществом США признают ваше право на мирное использование ядерной энергии».

Он не задавался вопросом, зачем энергонасыщенному Ирану вообще нужно развивать атомную энергетику или почему он спрятал ключевые ядерные объекты в подземных бункерах.

Тем не менее, в 2009 году широкой публике еще не были очевидны полные масштабы изменений в американской политике. Когда я уезжал из Вашингтона, все понимали, что новая администрация гораздо жестче относится к поселениям, чем предыдущая, но еще не осознавали, что она гораздо мягче к Ирану.

Постепенно все это станет ясно. Две недели спустя, 4 июня в Каире, Обама заявил, что хочет открыть новую главу в отношениях между Америкой и мусульманским миром. Его новые приоритеты ясно прояснились в выборе направлений для его первой зарубежной поездки в качестве президента. Он отправился на Ближний Восток, но не посетил Израиль. Однако он посвятил значительную часть своей каирской речи Израилю и палестинцам, каждому из которых уделялось равное количество времени. Он намекнул, что истеблишмент Израиля был продуктом Холокоста, пренебрегая тысячелетней привязанностью еврейского народа к своей родине.

В особенно резкой симметрии Обама сопоставил страдания еврейского народа во время Холокоста со страданиями палестинцев. Эта попытка создать симметрию страдания была диковинной. За столетие конфликта двадцать пять тысяч палестинцев погибли в боях и террористических атаках против евреев, по сравнению с шестью миллионами евреев, убитых в ходе нацистского геноцида за четыре года.

Излишне говорить, что палестинско-израильский сегмент речи завершился лозунгом Обамы: «Строительство поселений должно быть остановлено».

Ирана едва хлопнули по запястью, язык, использованный в его адрес, был почти нежным. Он, похоже, сочувствовал обвинениям Ирана в адрес предполагаемого ядерного потенциала Израиля и предположил, что присоединение к Договору о нераспространении ядерного оружия 1963 года защитит мир от распространения ядерного оружия.

«Я понимаю, — сказал он, — тех, кто протестует против того, что у некоторых стран есть оружие, которого нет у других. Ни одна нация не должна выбирать, какая нация обладает ядерным оружием», — заявил он, по-видимому, подразумевая, что ядерные Нидерланды представляют такую же угрозу, как и аятоллы с ядерным оружием.

«И именно поэтому я решительно подтвердил приверженность Америки делу создания мира, в котором ни одна страна не обладает ядерным оружием, — продолжил Обама. «И любая страна, включая Иран, должна иметь право на доступ к мирной ядерной энергии, если она соблюдает свои обязательства по Договору о нераспространении ядерного оружия [1963 года]».

Неважно, что Ирак, Сирия, Ливия и Иран разработали свои ядерно-оружейные программы, несмотря на то, что они подписали ДНЯО, как и Северная Корея в течение семнадцати лет, пока не решила выйти из договора.

Ирак и Сирия были остановлены израильскими военными действиями, Ливия — угрозой американских военных действий. Северная Корея, не подвергаясь угрозе, разработала атомный арсенал. Если бы мир полагался на подписание Ираном ДНЯО, у всех нас были бы большие проблемы.

Несомненно, арабские лидеры все это приняли к сведению. То, что американский президент мягко относится к Ирану и жестко относится к союзнику Америки Израилю, также не сулило им ничего хорошего. Иран тоже был их врагом, и если Америка так относится к Израилю, своему ближайшему союзнику на Ближнем Востоке, они, должно быть, задавались вопросом, что их ждет.

Я был глубоко обеспокоен. Правда, у меня были политические разногласия с другими президентами, но здесь был тот, кому явно не хватало той интенсивности чувств и сочувствия к Израилю, которая была у большинства его предшественников.

Хотя все они критиковали израильскую политику создания поселений, я чувствовал, что Обама идеологически и лично более заинтересован в своей критике. Он был полностью привержен палестинскому государству, сводя к минимуму последствия для безопасности Израиля. Он был решительно настроен добиться замораживания нового строительства в поселках. Его мягкая линия в отношении Ирана также расходилась с политикой его предшественников и предвещала любое потенциальное давление на Исламскую Республику.

Через пять недель после речи в Каире, в июле 2009 года, Обама встретился с группой обеспокоенных американских еврейских лидеров в Овальном кабинете.

Малькольм Хенляйн, исполнительный вице-председатель Конференции президентов крупных американских еврейских организаций и старый друг, выступил с речью.

«Если вы хотите, чтобы Израиль пошел на риск, то его лидеры должны знать, что Соединенные Штаты находятся рядом с ними», — сказал он президенту.

Обама попросил не согласиться.

«Посмотрите на последние восемь лет, — сказал он. «В течение этих восьми лет между нами и Израилем не было пространства, и что мы получили от этого? Когда нет дневного света, Израиль просто сидит в стороне, и это подрывает доверие к нам со стороны арабских государств».

Это категорически противоречило многим формальным американским заявлениям о тесноте американо-израильского союза. «Похоже, Обама хочет, чтобы между нами было много света», — сказал я Рону Дермеру.

Обмен мнениями, подобный тому, что был у Обамы с еврейскими лидерами в Белом доме, дал мне понять, что я иду к неизбежной конфронтации с самым важным союзником Израиля. Как Израиль будет преодолевать эти бурные пороги в течение четырех лет, задавался я вопросом, избегая при этом погружения на дно водопада?

Я выбрал подход, который поможет нам избежать этого как можно дольше. Моей первой целью было бы убедить Обаму занять более жесткую позицию в отношении Ирана. Второй — продемонстрировать готовность Израиля достичь политического решения с палестинцами. Если бы они проявили добрую волю, мы бы начали переговоры. Если бы они этого не сделали, я бы сделал все возможное, чтобы разоблачить их неуступчивость перед американской общественностью и остальным миром.

У меня не было иллюзий, что это будет легко. Что бы я ни говорил, какие бы примирительные жесты я ни делал, безжалостная сила Обамы будет пытаться вкатить меня в палестинское государство более или менее по образцу 1967 года.

Но я хотел достучаться до публики в Израиле и Америке. Я бы сосредоточил свое видение мира на простом требовании: чтобы палестинцы признали еврейское государство. Это была суть конфликта, и я намеревался углубиться в нее.

Вместо того, чтобы «уйти от мира», в чем меня постоянно обвиняли докладчики администрации, я бы пошел прямо в него. Я бы выступил с большой речью о своем видении израильско-палестинского мира.


ЗА ДНИ до выступления я консультировался со своими коллегами по Ликуду и коалиции. Я объяснил, что, учитывая новую администрацию в Вашингтоне, нам пришлось идти по двойному пути: вести политические переговоры с палестинцами и одновременно добиваться более жесткой американской политики в отношении Ирана. Большинство согласилось, хотя и неохотно.

Я использовал заработанный мною политический капитал, но я знал, что этот ресурс иссякает. Я только что выиграл выборы, и у меня было широкое правительство, но время грызло и это.

Я позвонил вице-президенту Джо Байдену и сообщил ему о своем выступлении. Во время одного из моих визитов в Вашингтон он пригласил меня в официальную резиденцию вице-президента в Военно-морской обсерватории США.

«У тебя здесь не так много друзей, приятель, — сказал Байден. — Я единственный друг, который у тебя есть. Так что звони мне, когда понадобится».

Я знал, что это было искреннее предложение, и я полагал, что оно было согласовано с Белым домом в качестве полезного обратного канала в трудную минуту, хотя сотрудники Обамы, вероятно, сформулировали бы это по-другому.

Я выбрал университет Бар-Илан, религиозную школу, в качестве места для своего выступления. В кратком вступительном слове я заявил, что наибольшую опасность для мира представляет сочетание ядерного оружия с радикальной исламской идеологией. Я выразил признательность за замечательное предприимчивость стран Персидского залива и желание Израиля добиться повсеместного мира в регионе.

Тогда я выразил готовность начать переговоры с палестинцами без предварительных условий. Я сказал, что для успешного завершения этих переговоров потребуются два элемента. Первым было «публичное, подлинное и обязывающее признание палестинцами Израиля как национального государства еврейского народа». Второй была безопасность. Палестинские районы должны быть демилитаризованы с надежными мерами безопасности для Израиля.

«Нам не нужны ни ракеты «Кассам» в Петах-Тикве, ни ракеты «Град» в Тель-Авиве и аэропорту Бен-Гурион, — сказал я. «Палестинцы не смогут импортировать такое оружие, собрать армию, закрыть воздушное пространство или заключить договоры с враждебными государствами или организациями».

Затем наступил решающий момент. В обмен на согласие палестинцев с этими двумя основными требованиями, признанием и безопасностью, Израиль согласится на «рамки будущего мирного соглашения по решению проблемы демилитаризованного палестинского государства наряду с еврейским государством».

Неоднократно на протяжении многих лет, до и после выступления, я ясно давал понять, что Израиль сохранит контроль над безопасностью на земле и в воздухе над всей территорией к западу от реки Иордан, включая районы, контролируемые палестинцами, что заставило некоторых утверждать, что Я не предлагал палестинцам неограниченный суверенитет над их владениями. Это было правдой, но я не уточнил этот момент в своем выступлении, чтобы не давать палестинцам легкого выхода.

Тем не менее, ХАМАС и ООП категорически отвергли эту речь. Администрация Обамы изначально заявила, что это «важный шаг». Реакция в Израиле как слева, так и справа была более приглушенной, чем я ожидал. Левые не хотели избавляться от моего имиджа врага мира, тогда как правые считали, что палестинцы все равно никогда не признают еврейское государство.

Верил ли я, что речь Бар-Илана остановит давление Обамы? Ни на мгновение. Тем не менее, эта речь, однажды произнесенная, дала мне возможность дать отпор палестинскому катку Вашингтона. Он также предоставил концептуальную основу для гораздо более подробного и действенного видения израильско-палестинского мира, которое я буду продвигать десятилетие спустя вместе с администрацией президента Трампа.

Всего через несколько дней после выступления Бар-Илана представители администрации изменили свой позитивный тон. Столкнувшись с неприятием палестинцами этой структуры, администрация снова пришла к неверному выводу: если палестинцы не примут инициативу Израиля, давайте окажем еще большее давление на Израиль. Они начали поносить меня как малодушного врага мира, приветствуя при этом палестинское руководство как поборников мира.

Обама мудро оставил эту неприятную задачу своим подчиненным. Его публичное поведение со мной почти всегда было корректным. Он будет постоянно подтверждать свою приверженность безопасности Израиля и непоколебимому союзу между Израилем и Соединенными Штатами. Однако Обама и его штаб выдвинули две концепции, которые прямо противоречили безопасности Израиля.

Первое, что безопасности Израиля будет способствовать создание палестинского государства, разделялось предыдущими администрациями США, хотя Обама преследовал его с большим рвением. И, как обычно, тот факт, что такое палестинское государство станет плацдармом для сил, открыто поклявшихся уничтожить Израиль, и сведет еврейское государство к неприступным границам, не считался проблемой.

Вторая концепция Обамы была новой и во многом революционной. Его видение нового Ближнего Востока основывалось на Pax Americana-Irana. По его мнению, Исламская Республика Иран была восходящей державой в регионе. Это был местный хулиган, посылавший своих головорезов-террористов во все уголки Ближнего Востока и угрожавший всем. Верный своему опыту общественного организатора в чикагских кварталах, Обама выискивал хулигана, заключал с ним сделку и тем самым успокаивал соседей.

Тот факт, что этот хулиган был властным исламистским режимом, возможно, добавил привлекательности этому видению. В конце концов, Обама стремился не только реструктурировать Ближний Восток, но и установить новые отношения со всем мусульманским миром. Два больших зайца одним выстрелом.6

Проблема с этим видением заключалась в том, что Иран не играл в мяч. Он не хотел умиротворять Ближний Восток, он хотел его завоевать, как это позже продемонстрирует отправка своих командиров и доверенных лиц в Ирак, Йемен, Ливан и Сирию, включая временами штатные части своих вооруженных сил. Он также не хотел примирения с Соединенными Штатами.

Иран хотел разработать ядерное оружие, с помощью которого он мог бы уничтожить «малого сатаны» Израиль, угрожать «великому сатане» Америке и экспортировать шиитскую исламскую революцию в остальной мир. Умиротворение Ирана означало усиление Ирана.

Обама неоднократно клялся не допустить, чтобы Иран получил ядерное оружие, но, как я узнал позже, его реальная политика заключалась в сдерживании, а не предотвращении иранского ядерного арсенала.

Такое уступчивое отношение проявилось во время «зеленой революции» в Иране, всего через несколько дней после выступления Обамы в Каире.

Иран только что провел выборы 12 июня. Режим предварительно отобрал кандидатов, допущенных к участию, и дисквалифицировал многих. Но даже этого было недостаточно. Это все еще фальсифицировало результаты. Действующий президент Махмуд Ахмадинежад был объявлен победителем с большим отрывом. Оппозиция во главе с Мир-Хосейном Мусави возмутилась и обвинила режим в вопиющем мошенничестве на выборах. Наша собственная разведка показала, что миллионы голосов были украдены. 13 июня сторонники Мусави массово вышли на улицы в знак протеста.

Протесты оппозиции были крупнейшими в Иране со времен революции 1979 года.7 Они явно носили массовый характер, поскольку протесты вспыхнули одновременно во многих частях страны, несмотря на то, что лидеры протеста были быстро схвачены режимом и заключены в тюрьму или «исчезли». ».

Иранские штурмовики «Басидж» избивали и расстреливали мирных демонстрантов на улицах города. Некоторые сцены были особенно душераздирающими.

Фотография Неды, молодой иранской женщины, которая истекла кровью на тротуаре, разнеслась по всему миру так же, как два года спустя фотографии тунисского торговца едой, который сжег себя заживо, разнеслись по всему миру. Но в отличие от его реакции на изображения в Тунисе, а затем и в Каире, которые спровоцировали «арабскую весну» и привели к мощным и неоднократным осуждениям арабских правительств из Вашингтона, реакция Белого дома здесь была прохладной.

15 июня Обама сказал: «Иранцы должны принимать решения о том, кто будет лидерами Ирана», добавив, что «мы уважаем суверенитет Ирана и хотим, чтобы Соединенные Штаты не были проблемой внутри Ирана».

На пресс-конференции 23 июня он «осудил» несправедливые действия9, но, как отмечалось в одном новостном сообщении, «он преуменьшил перспективу реальных перемен, заявив, что кандидаты, ради поддержки которых сотни тысяч иранцев рисковали своими жизнями, не представляли фундаментальные перемены»10. «Мир наблюдает и вдохновляется их участием, независимо от окончательного исхода выборов»11 — вот все, что он мог сказать.

Позднее администрация пыталась оправдать отсутствие решительной реакции мудрым управлением государством, но никто в регионе на это не поверил. Это сигнализировало о желании заключить сделку с Ираном любой ценой.

Хотя я тогда этого не знал, тайные контакты между Тегераном и Вашингтоном уже начались. Позже они переросли в полномасштабные тайные переговоры в Омане, о которых мы узнали из наших собственных разведывательных источников.

Тот факт, что Обама избегал занимать жесткую позицию против массовых убийств на улицах Ирана и скрывал переговоры с Ираном от близкого союзника Америки, Израиля, красноречиво говорит о том, куда он склоняется.

Я понял, что реальной военной угрозы ядерной программе Ирана со стороны США не будет. Это должно исходить от нас. В интервью The Atlantic я сказал так: «Если Америка не остановит ядерную программу Ирана, нам придется сделать это самим».

Как только я вступил в должность в 2009 году, я дал указание ЦАХАЛу и Моссаду усилить нашу подготовку к таким непредвиденным обстоятельствам.

9 июля, встречаясь с министром обороны США Робертом Гейтсом, находившимся с визитом в Израиле, я поднял два вопроса. Прежде чем попасть в Иран, я обнаружил необходимость начать процесс нормализации отношений с арабскими государствами с помощью, казалось бы, небольшого шага.

«Можете ли вы убедить саудовцев разрешить гражданским самолетам из Израиля и в Израиль летать над саудовским воздушным пространством?» — спросил я Гейтса. «Это сократит наше время в пути до Индии на целых три часа».

Мой толчок к этому «переходу в Индию» проистекал из моей веры в то, что Индия станет одним из самых важных экономических и политических партнеров Израиля в ближайшие годы. Точно так же я думал, что если я посею идею полетов над арабскими государствами в качестве промежуточного шага к нормализации, она в конечном итоге укоренится.

Гейтс не думал, что саудовцы сделают что-то для нормализации отношений, пока мы не достигли соглашения с палестинцами.

«В любом случае, — сказал он, — саудовцы не пойдут первыми. Они будут следовать только за другими».

Мне потребовалось еще восемь лет, чтобы взломать облеты, но саудовцы в конечном итоге первыми разрешили полеты в Израиль и из Израиля над своей территорией. Это было достигнуто в 2018 году, задолго до того, как были подписаны мирные соглашения Авраама с другими арабскими странами, и потребовало много тайной дипломатии, которой я лично руководил. Это также заложило основу для объявления о том, что Саудовская Аравия откроет свое воздушное пространство для еще большего количества рейсов в 2022 году.

Второй вопрос, который я поднял, переходя к Ирану, заключался в необходимости не допустить, чтобы Иран перешагнул критический порог обогащения урана, предоставив ему заслуживающий доверия военный вариант в сочетании с разрушительными санкциями.

Гейтс ответил, что США зарезервировали свой военный ответ на возможные ракетные удары Ирана по американским базам и силам в регионе.

«Кроме того, — сказал он, — все эксперты говорят нам, что американский удар по ядерным объектам Ирана объединит иранскую общественность в поддержку режима. Неужели все эксперты ошибаются?»

«Да, — сказал я, — все эксперты могут ошибаться. Они часто бывают. Большинство иранцев ненавидят эту тиранию. Они просто пытались восстать против этого. Они будут аплодировать, когда ты нанесешь режиму нокаутирующий удар. Это был бы колоссальный психологический удар по образу непобедимости мулл!»

Я рассказал Гейтсу, что президент Уганды Мусевени сказал мне о психологическом эффекте рейда в Энтеббе: до рейда угандийцы «верили, что Иди Амин непобедим», а после него они знали, что могут «сбить его с ног».

«У вас есть возможность добиться того же результата с иранским режимом», — сказал я Гейтсу. — Ты Гулливер.

«Может быть и так», — сказал один из генералов, сопровождавших Гейтса. — Но на Капитолийском холме много лилипутов.

Гейтс утверждал, что отсроченный эффект любой военной акции Израиля против ядерных сил Ирана будет недолгим. Я отметил, что то же самое было сказано об израильском ударе по реактору Саддама Хусейна Осирак, имея в виду нашу успешную операцию 1981 года против ядерной установки, которая так и не возобновила свою работу. Гейтс возразил, что израильский удар приведет к полномасштабной войне. Так это или нет, но я был готов вести войну с Ираном с применением обычных вооружений, чтобы избежать войны с Ираном, обладающим ядерным оружием.

Политика использования американской военной дубинки против иранских ядерных объектов при одновременном применении калечащих санкций получит поддержку в Вашингтоне в последующие годы. Больший импульс этому придаст американское беспокойство по поводу того, что Израиль под моим руководством нанесет удар по ядерным объектам Ирана. Разработка американского военного варианта должна была успокоить меня, пока Иран садился за стол переговоров.

Администрация наводнила Израиль посланниками и посетителями. Некоторые, например министр обороны Гейтс, обсуждали со мной Иран. Другие, как специальный посланник по Ближнему Востоку Джордж Митчелл, обсуждали палестинцев. В одном из наших многочисленных обсуждений Митчелл сказал, что Восточный Иерусалим является самой большой проблемой для палестинцев.

«Иерусалим, — ответил я не в последний раз, — не поселение. Это наша древняя столица, храмовая гора, самое святое место для нашего народа».

Я решительно выступил против требования заморозить строительство в любой части нашей столицы.

«Кто-нибудь примет это в Вашингтоне, Лондоне или Париже?»

Эти два взаимосвязанных вопроса, Иран и палестинцы, были в центре внимания моего предстоящего ежегодного визита в Нью-Йорк в сентябре 2009 года, где я должен был встретиться с Обамой и выступить перед Генеральной Ассамблеей ООН. Как обычно, Обама настаивал на замораживании урегулирования. Как обычно, я нажал на Иран. Мы договорились работать вместе, чтобы посмотреть, сможем ли мы продвинуться в переговорах с палестинцами. Обама провел торжественную встречу со мной и Махмудом Аббасом в ООН, на которой мы все заявили о своем намерении возобновить переговоры.

В Генеральной Ассамблее я выступил прямо против президента Ирана Ахмадинежада, системного отрицателя Холокоста, который за несколько дней до этого сказал с трибуны ООН, что «Холокост был ложью, сфабрикованной сионистами». Мало кто за пределами Ирана знал, что режим каждый год проводил в Тегеране официальную конференцию по отрицанию Холокоста.

Я держал в руках протоколы пресловутой Ванзейской конференции, на которой нацистские чиновники планировали окончательное решение.

— Это ложь? Я попросил.

Затем я предъявил первоначальные планы строительства концентрационного лагеря Освенцим, подписанные заместителем Гитлера Генрихом Гиммлером, которые были переданы мне во время моего недавнего визита в Берлин медиа-группой Акселя Шпрингера, которая гордо и беззастенчиво выступала за Израиль.

— Это тоже ложь? Я попросил.

Я похвалил делегатов, которые ушли с выступления Ахмадинежада, и напал на делегатов, которые остались. Как они могли не уличить его в его чудовищной лжи, призванной способствовать новому Холокосту, на этот раз для уничтожения шести миллионов евреев Израиля?

«У тебя нет стыда? У тебя нет приличия? Я ругал их.

Редко для консервативного израильского лидера в ООН, я получил продолжительные аплодисменты в конце речи. Но ежегодный фестиваль отрицания Холокоста продолжается в Иране и по сей день.


ОБАМА ВЕСТИ беспощадную кампанию против возможности независимого нападения Израиля на иранский ядерный объект. «Израильское нападение поставит под угрозу военную помощь США Израилю», — заявил представитель администрации информационному агентству УПА 24 апреля 2009 г.12

Как бы трудно ни было заставить Соединенные Штаты в какой-либо мере принять мой подход двойного военного и экономического давления на Иран, я должен был попытаться. Эти усилия постоянно тормозились из-за того, что администрация Обамы уделяла особое внимание поселениям. После десятилетий кондиционирования американское и мировое общественное мнение было на его стороне. Рам Эмануэль увязал способность Америки заблокировать ядерный прогресс Ирана с прогрессом на палестинском направлении. Было ясно: у Соединенных Штатов не было возможности добиться какого-либо прогресса в иранском вопросе без решения палестинского вопроса.

Обама утверждал, что замораживание поселений на год посадит палестинцев за стол переговоров. Я сомневался. Если бы я был прав, это частично выкурило бы их. В любом случае я знал, что мне нужно выиграть время для дальнейшего развития наших военных возможностей для возможных действий против Ирана. Это означало поглощение ударов на палестинском фронте.

Настало время трудных решений. Я посовещался с коллегами в кухонном шкафу. — Придется подумать о заморозке, — просто сказал я.

Некоторые восприняли это. Другие были недовольны этим, но понимали необходимость. У нас были бесконечные дискуссии о возможных масштабах замораживания.

Будет ли он включать все поселения или только те, которые находятся за пределами крупных городских кварталов? Какова будет продолжительность заморозки? Как мы могли юридически принять такое решение? Какова будет компенсация подрядчикам и семьям, которые уже финансово привержены строительным проектам?

Я бы объяснил все эти сложности Обаме во время моего следующего визита в Белый дом 9 ноября 2009 года.

В моих предыдущих беседах с Обамой в Белом доме я подчеркивал, что замораживание не будет распространяться на Иерусалим. Но это было замаскировано. Обама оставил неясным, согласен ли он с моей четко сформулированной позицией. Сделал он это или нет, строительство в нашей столице будет продолжаться в обычном режиме.

Как бы то ни было, замораживание было бы ужасно сложным с политической точки зрения. Я обсудил с администрацией возможные компенсационные меры нормализации со стороны арабских государств, чтобы смягчить удар. Ни одного не ожидалось. Я сказал Обаме, что мне потребуется несколько недель, чтобы принять решение. Заморозка на целый год была невозможна, но я думал, что выдержу десять месяцев.

Мы завершили визит совместным заявлением о том, что у нас была «позитивная встреча». Однако всего через несколько дней, 19 ноября, Обама выступил с заявлением по итогам своего визита в Китай о том, что девятьсот единиц, которые мы санкционировали в иерусалимском районе Гило, «осложняют наши усилия по достижению мира». Я стиснул зубы, но стоял на своем.

25 ноября, через две недели после заседания Овального кабинета, я принял решение в правительстве о десятимесячной заморозке. Уже начатое строительство будет продолжено. Все остальное было бы остановлено.

Это решение было встречено резкой критикой со стороны членов «Ликуда» и общины поселенцев. «Нетаньяху открыл шлюзы для изгнания евреев с их родины», — кричали они. «За заморозкой последует еще одна заморозка, потом еще одна», — беспокоились они.

Не в последний раз я принял на себя удар на внутреннем фронте ради того, что я считал более важными целями на другом, а именно, чтобы уменьшить международное сопротивление возможным действиям против Ирана с прицелом на защиту будущего Израиля.


В ЭТО ТЯЖЕЛОЕ ВРЕМЯ у меня были моменты радости. В пятнадцать лет Авнер решил принять участие в Национальном библейском конкурсе, который похож на американскую Национальную орфографическую пчелу Скриппса на стероидах. Конкурс проводится каждый День независимости Израиля и транслируется по национальному телевидению. Конкуренты должны знать всю Библию вдоль и поперек. Подростки обычно готовятся годами и обычно соревнуются, когда им исполняется семнадцать или восемнадцать.

Дедушка Авнера, Шмуэль, отец Сары, которому тогда было девяносто четыре года, был уважаемым исследователем Библии. Первый премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион пригласил его в свою группу по изучению Библии. Старший брат Сары, Матанья, в десятилетнем возрасте занял первое место на национальном молодежном библейском конкурсе, что стало невероятным достижением, и сам Бен-Гурион наградил его премией. Ее второй брат Хаги занял четвертое место в национальном конкурсе. Ее третий брат Амация занял третье место на международном конкурсе.

Большинство победивших участников пришли из религиозных школ, но Авнер был из светской школы, и у него было всего три месяца на подготовку. Когда началось соревнование, мы с Сарой сидели в зале вместе с другими встревоженными родителями. Нашему восторгу не было предела, когда Авнер выиграл национальный чемпионат. Затем он занял третье место в международном конкурсе, шестнадцать финалистов которого были отобраны из двенадцати тысяч кандидатов со всего мира. Авнер занял третье место после двух старших участников, потому что он не знал ответа на вопрос, подготовленный для премьер-министра, чтобы задать участникам, что является ежегодной традицией.

Сара и я вздрогнули. Как и многие в зале и дома, которые болели за Авнера. Он принял это спокойно. По крайней мере, думал я, такого не могло быть в тесте Корана в Сирии или Иране, потому что там детям вождей заранее скармливали правильный вопрос.

После конкурса модератор доктор Авшалом Кор спросил Авнера, почему он принял участие в конкурсе в раннем пятнадцатилетнем возрасте.

«Я знал, что мне нужно еще несколько лет, чтобы подготовиться к тому, чтобы стать международным чемпионом, но я хотел, чтобы дедушка Шмуэль все еще был с нами, чтобы увидеть, как я соревнуюсь», — сказал он.

Игра Авнера и привлекательная личность подняли рейтинг телевизионного конкурса примерно с 2 до 15 процентов. Люди обожали его.

Сара и я, Шмуэль и мой столетний отец не могли бы быть более гордыми.


42

БИТВА ЗА Иерусалим

2010

По мере замораживания палестинцы не вели переговоров. Аббас находил бесконечные предлоги, чтобы не садиться за стол переговоров. Почему он должен? Он заставил США продолжать давить на Израиль, в то время как в ходе прямых переговоров ему пришлось бы отвечать на мои требования признать еврейское государство и пойти на компромиссы по центральным вопросам, таким как безопасность и беженцы.

Более того, он всегда мог рассчитывать на периодические конфликты между Израилем и Соединенными Штатами.

Ему не пришлось долго ждать.

Кризис возник во время визита вице-президента Байдена в марте 2010 года. Левый член партии «Мерец», который в качестве члена муниципального совета Иерусалима входил в местный комитет по зонированию, намеренно протолкнул решение о продвижении планирования строительства 1600 квартир в Иерусалимский район Рамат-Шломо как раз в тот день, когда мы с Байденом встретились.

Рамат Шломо был неотъемлемой частью Иерусалима, в нескольких метрах от старых границ до 1967 года, которые были полностью стерты городской застройкой Иерусалима за последние полвека. Тем не менее, учитывая чувствительность американцев к любому крику палестинцев о строительстве где-либо в Иерусалиме за пределами границ 1967 года, левый муниципальный чиновник знал, что объявление о таком разрешении во время визита вице-президента будет воспринято как преднамеренная провокация.

Прежде чем разрешение попало в новости, мы с Байденом пообедали. Он дал мне совет, который дал ему его отец.

«Сын, — сказал Байден-старший, — не распинайся на маленьком кресте».

Проблема была в том, я думал, что там было много кроссов среднего размера. И один был возведен в тот же день.

Объявление о жилье стало для меня полной неожиданностью, и я полагал, что единственная причина такой акции — посеять раздор между Обамой и мной. Это сработало. Это вызвало общественный резонанс со стороны палестинцев, левых, международного сообщества и, что наиболее важно, Соединенных Штатов. Сам Байден выступил с заявлением, в котором говорится, что это заявление «подрывает доверие, в котором мы нуждаемся прямо сейчас, и противоречит конструктивным дискуссиям, которые я провел здесь, в Израиле».

По телефону мы с Байденом собрали оперативную группу для тушения пожара, в которую вошли Рон Дермер, представитель США на Ближнем Востоке Дэн Шапиро и посол Израиля в США Майкл Орен. После нескольких часов работы они договорились о заявлении, которое я опубликую позже тем же вечером, выражая сожаление по поводу времени объявления и объясняя, что это был просто этап в процессе планирования. Разрешенные здания не будут достроены в течение как минимум двух лет.

Пока это заявление прорабатывалось, Байден пришел с женой Джилл на поздний ужин. Мы обсудили его жизнь, трагедию, которую ему пришлось пережить из-за потери первой жены и дочери, трудности, с которыми он столкнулся, воспитывая двух сыновей, поддержку, которую он получил от Джилл. Это был замечательный вечер и хорошее завершение наших встреч.

На следующее утро Байден выступил с речью в Тель-Авивском университете, подчеркнув важность израильско-американского союза. По пути в аэропорт, чтобы вылететь обратно в США, он позвонил мне и сказал, что из Вашингтона было много возражений против этого объявления, но он рад, что мы смогли уладить этот вопрос.

«Спасибо, что вытащили мои каштаны из огня», — сказал он.

Буря осталась позади.

Или я так думал.

В Белом доме думали иначе. На следующий день инцидент в Рамат-Шломо перерос в полномасштабный международный кризис. Неужели они действительно верили, что я намеренно решил поставить в неловкое положение вице-президента Соединенных Штатов? Разве они не знали, что премьер-министр Израиля занимался зонированием в Иерусалиме не больше, чем президент США участвовал в зонировании в Вашингтоне, округ Колумбия?

Скорее всего, они ухватились за преднамеренную провокацию в местном комитете по планированию в Иерусалиме, чтобы оказать на меня беспрецедентное давление, чтобы я заморозил строительство в Иерусалиме.

На следующий день Хиллари Клинтон болтала со мной по телефону сорок две минуты, в основном читая написанный текст. «Это объявление было личным оскорблением президента», — предупредила она меня. За этим последовало интервью CNN, в котором она сказала, что «решение премьер-министра ставит под сомнение его приверженность американо-израильским отношениям».

Это было нелепо. Администрация Обамы заявила, что из-за нескольких квартир в столице Израиля я ставлю под сомнение весь исторический израильско-американский союз. Если это и было искренним возмущением, то оно отражало склонность администрации оценивать любой спорный момент со мной в самом худшем свете.

В интервью сразу после инцидента с жильем в Рамат-Шломо ведущий журналист CNN спросил Дэвида Аксельрода, старшего советника президента, является ли Израиль активом или пассивом для США на Ближнем Востоке. Он уклонился от вопроса.

Я отправил Хиллари письмо с извинениями за сроки анонса и сказал, что создам механизм для отслеживания сроков будущих. Но я решительно отказался от заморозки в Иерусалиме. На самом деле, как я указал, я просто следовал политике всех израильских правительств, которые с 1967 года санкционировали строительство в пределах муниципальных границ города.

На ежегодной конференции AIPAC в Вашингтоне 22 марта 2010 года я резко выступил против любых уступок в Иерусалиме.

— Иерусалим — не поселение, — сказал я. «Иерусалим — наша столица!» Толпа сошла с ума.

Через день я встретился с Обамой в Овальном кабинете. «Биби, — сказал он мне, — это была красноречивая речь».

Так оно и было, но я чувствовал, что это необходимо. Обама, который несколькими днями ранее провел свою реформу здравоохранения, несмотря на сильное сопротивление, по-прежнему полон решимости добиться заморозки в Иерусалиме. Палестинская администрация продолжала двигать штанги ворот, объясняя, почему они не придут на переговоры, и Обама продолжал двигать свои цели вместе с ними.

Сначала они заявили, что не придут без приверженности решению о двух государствах. Они получили речь Бар-Илана, но раскритиковали ее. Потом сказали, что без заморозки поселений не приедут. Заморозили, но так и не пришли. Теперь они сказали, что им нужна заморозка и в Иерусалиме.

Я не пошевелился. Обама попросил меня присоединиться к нему в зале Рузвельта Белого дома, где его ждали наши сотрудники. Со мной были Ицик Молчо, Рон Дермер и Майкл Орен. Я был поражен, услышав, как президент сказал: «У меня есть для вас задание», как будто мы были его сотрудниками или учениками в классе, а не представителями суверенной нации. «Задание» заключалось в том, чтобы в течение нескольких часов найти выход из иерусалимского тупика, который облегчил бы возобновление переговоров.

Как объяснили Дермеру его помощники, крайний срок был необходим для того, чтобы представить положительный результат до того, как пресса сообщит о серьезном кризисе между Израилем и Америкой. Обама вышел из комнаты.

Я остался с Молчо, Дермером и Ореном в последней попытке найти выход из кризиса. Нас кормили бутербродами и печеньем. Денис МакДонаф, помощник президента, продолжал вдалбливать Дермеру, что новостные передачи манят, а новых идей у нас пока нет.

Наконец, мне было достаточно. Я оставил команду в Белом доме и вернулся в свой отель. Я приказал Молчо и Дермеру оставаться на месте.

Многое было сделано из того факта, что меня вывели из боковой двери. В своих мемуарах «Земля обетованная» Обама обвинил меня в утечке подробностей наших встреч и разговоров в тот день. Я этого не сделал. Он также назвал «выдумкой» объяснение того, что объявление о жилье во время визита Байдена было продуктом «недоразумения», подразумевая, что причиной был я. На самом деле это не было недоразумением. Быстрая проверка фактов Белым домом легко установила бы, что это была провокация иерусалимских левых, призванная посеять раздор между Обамой и мной.

Вернувшись в Израиль, я попросил Дермера, который проводил Песах с женой и тремя мальчиками в Майами, вернуться в Израиль. Выйдя из самолета, он подошел прямо ко мне.

«Нас достаточно долго избивали. Пришло время дать отпор, — сказал я.

"Что у тебя на уме?" он спросил.

«Первое, что нужно сделать, это получить рекламу на всю полосу в ведущих американских газетах, поддерживающую нашу политику в отношении Иерусалима. Это запустит игру».

"Что ты хочешь чтобы я сделал?" — спросил Рон.

«Соберите все произраильские силы, какие сможете, в еврейской общине, евангелистах и обществе в целом».

Рон вернулся в аэропорт, пробыв в Израиле все шесть часов, чтобы воссоединиться со своей семьей и связаться с произраильским сообществом в США.

Я позвонил Эли Визелю, уважаемому писателю, лауреату Нобелевской премии и пережившему Холокост. Я впервые познакомился с ним, когда работал в Hasbara в Массачусетском технологическом институте, а он преподавал в Бостонском университете.

Он был мощным голосом в защиту еврейской памяти и в борьбе с антисемитизмом.

«Эли, — сказал я, — ты нужен Израилю и Иерусалиму».

Визель оказался между молотом и наковальней. Он и Обама были близкими друзьями. Президент тепло принял его в Белом доме. Эли пользовался всеобщим уважением в еврейской общине и за ее пределами, и он тщательно избегал партийной политики в США или Израиле.

Я открыто говорил о его дилемме.

— Я знаю, как это должно быть тяжело для тебя, — сказал я. — Я бы не обратился к вам, если бы ставки не были так высоки. Наша власть над Иерусалимом, нашей древней столицей, подвергается сомнению. Ваш голос может изменить ситуацию».

"Ты уверен?" он возражал.

— Я абсолютно уверен, — ответил я.

Несколько дней спустя в Wall Street Journal, Washington Post, International Herald Tribune и New York Times появилось полностраничное объявление под названием «За Иерусалим». Это был прямой призыв к Обаме прекратить давление на Иерусалим. Его подписал Эли Визель.

Затем последовали заявления многих сторонников Израиля в Америке, в том числе в Конгрессе. В отличие от поселений, вопрос об объединении Иерусалима получил широкую поддержку американской общественности. Я знал, что Обама это понимает, и предположил, что он не захочет полномасштабной публичной борьбы по вопросу, в котором у меня было преимущество. Это предположение оказалось верным. Давление спало. Мы все меньше и меньше слышали об Иерусалиме. Призывы заморозить там строительство со временем испарились.


43

ПОЖАРНЫЕ

2010

В то время как десятимесячная заморозка урегулирования проверяла предложение о том, что Махмуд Аббас сядет за стол переговоров, мне все еще нужно было управлять страной.

Моей основной внутренней задачей было вытащить Израиль из экономического хаоса, охватившего весь мир, начиная с 2008 года. Американцы брали кредиты как сумасшедшие, не имея денег, чтобы вернуть их, что привело к жилищному кризису 2008 года. Законы экономической гравитации диктовали, что это неустойчиво. Пузырь лопнул для всех, но некоторые экономики оказались лучше других.

Более консервативные банки Израиля занимали меньше, так что мы были в лучшем состоянии, чем многие другие страны, присоединившиеся к росту расходов. Вместе с министром финансов Ювалем Штайницем я углубился в это. Мы пришли к выводу, что лучше всего проводить консервативную и взвешенную политику. Это было прямой противоположностью тому, что делали почти все западные страны. Пока они тратили триллионы на спасение обанкротившихся компаний, мы ничего подобного не делали. Мы не будем спасать неудачи. Мы приняли двухлетний бюджет, свидетельствующий о стабильности и отсутствии паники. Мы предоставили скромные гарантии по кредитам, фактически говоря компаниям, чтобы они не использовали кризис для безответственного заимствования. Мы увеличили дефицит на скромный процент. В отличие от кризиса доткомов 2002 года, который сильно ударил по многим израильским высокотехнологичным компаниям, этот экономический спад был краткосрочным и в основном не затронул нашу экономику.

Наша политика сделала свое дело и не позволила израильской экономике утонуть в океане ненужных долгов.

Израиль вышел из кризиса быстрее, чем большинство других стран. Параллельно я продвигал вместе с Анхелем Гурриа, сочувствующим генеральным директором ОЭСР, вступление Израиля в эту ассоциацию стран с развитой экономикой. 28 мая 2010 года я поехал на ежегодное собрание ОЭСР в Париж.

Я начал речь вариацией шутки Граучо Маркса: «Я не стал бы вступать в клуб, который примет меня в члены, если бы это не была ОЭСР».

После того, как смех утих, я представил экономические показатели Израиля и наши достижения в области высоких технологий.

«Может ли Израиль по-прежнему считаться развивающимся рынком?» Я попросил. «Мы уже вышли!»

Я утверждал, что в интересах ОЭСР иметь в своем составе одну из самых передовых технологических экономик мира.

Мое желание присоединиться к ОЭСР было двояким. Во-первых, я хотел, чтобы мир признал, что Израиль является страной с развитой экономикой. Это повысило бы наш кредитный рейтинг и увеличило бы иностранные инвестиции. Во-вторых, я хотел использовать многострановую базу данных ОЭСР в качестве зеркала, которое я мог бы держать перед своими министрами, демонстрируя передовой опыт, который им следует применять в таких областях, как регулирование, образование и цифровая информация.

Я поставил вступление в ОЭСР и принятие двухлетнего бюджета в качестве основных целей Юваля Штайница после назначения его министром финансов, когда я вступил в должность в 2009 году. Он достиг обеих целей в течение года. Мы быстро приняли двухлетний бюджет, став первой развитой экономикой, сделавшей это. У министров теперь будет горизонт планирования и работы в полтора года между одним бюджетом и другим вместо нескольких месяцев. Затем, 7 сентября 2010 года, Израиль был принят в качестве полноправного члена ОЭСР. Три дня спустя S&P повысило кредитный рейтинг Израиля.


САМОЙ БОЛЬШОЙ УГРОЗОЙ, которая беспокоила меня, по-прежнему был Иран. Выдвигая свой собственный военный вариант против ядерной мощи Ирана, я был хорошо осведомлен о планах Ирана закупить у России грозные зенитно-ракетные батареи С-300, которые значительно усложнили бы миссию израильских ВВС в случае, если мы решим нанести удар. .

7 сентября 2009 года я прилетел в Москву на тайную встречу с Владимиром Путиным. Он принял меня в своем особняке в пригороде Москвы, первый из многих подобных визитов. На этих встречах мы обсудим, как расширить наше двустороннее сотрудничество в области торговли, технологий, сельского хозяйства и туризма. Я не раз выражал искреннюю признательность за несравненные жертвы, принесенные русским народом и Красной Армией в разгроме гитлеровцев.

Но, за редким исключением, главной темой наших встреч был Иран.

«Я знаю, что вы намерены поставить Ирану С-300», — сказал я на этой первой встрече. — Вы можете задержать поставку?

Путин сказал, что Россия связана контрактом и что Иран уже внес первоначальный взнос.

Пока меня не было, израильские журналисты поинтересовались моим местонахождением. Пресс-секретарь премьер-министра сказал, что я просматриваю военные учения. Когда просочилось известие, что я в Москве, поднялся большой фурор, представив еще одно «доказательство» того, что я прирожденный лжец, как будто премьер-министр был обязан поделиться с прессой такой секретной информацией.

Я пожал плечами.

Все последующие мои приезды в Москву были публичными. 16 февраля 2010 года я снова встретился с Путиным, на этот раз в Кремле. И снова в центре внимания был Иран и С-300, к чему я возвращался при каждом последующем визите.

В итоге поставка была задержана на целых семь лет.

В конце моего второго визита в Москву мы с Сарой посетили кафе «Пушкин», следуя нашей проверенной временем практике выделять несколько часов для себя в конце зарубежных поездок перед возвращением в Израиль.

Была поздняя ночь, и мы были последними посетителями на втором этаже ресторана.

Помощник подошел к моему столу.

«Сэр, премьер-министр Греции Джордж Папандреу находится внизу. Он спрашивает, может ли он вас видеть.

— Конечно, — сказал я.

Папандреу, который также был в гостях у Путина, приехал со своим министром иностранных дел. Греция переживала ужасный экономический кризис, и он хотел знать, что я сделал для достижения израильского «экономического чуда», как он это называл. Мы долго обсуждали это, и я согласился свести его с бывшими чиновниками из Министерства финансов, которые работали со мной над нашими реформами.

Я воспользовался случаем, чтобы поднять другую тему.

«Премьер-министр, — спросил я, — как это возможно, что мы впервые встречаемся здесь, в ресторане в Москве? Израиль и Греция являются западными демократиями в Восточном Средиземноморье. На протяжении десятилетий нас разделяла односторонняя поддержка палестинцев Грецией. Что вы из этого получили? Ничего такого."

Не говоря уже о враждебном отношении Турции к обеим нашим странам, я сказал: «У нас много общих интересов. Пришло время создать настоящий союз между нами».

Папандреу с энтузиазмом согласился. Через несколько месяцев он посетил Израиль, а вскоре после этого я посетил Грецию.

Мой визит помог побудить сотни тысяч израильских туристов предпочесть Грецию Турции, тенденция, которая стала настоящим цунами после столкновения в мае 2010 года с турецкими боевиками на турецком корабле Mavi Marmara, которые стремились преодолеть военную блокаду вокруг ХАМАСа. контролировал Газу. Последовавшая за этим кровавая конфронтация с израильскими военно-морскими коммандос испортила наши отношения с Турцией более чем на десятилетие. Тем временем мы развили оборонные и торговые связи с Грецией, а позже расширили наше сотрудничество, включив в него Кипр. Мы выдвинули планы строительства подводного трубопровода из Израиля и Кипра через Грецию, который будет поставлять израильский и кипрский газ в Европу.

Во время моего первого официального визита в Грецию Папандреу отвез меня на остров Порос. Во время обеда в ресторане с видом на красивую бухту я заметил массивное пламя, которое начало пожирать лес на другой стороне. Папандреу мельком взглянул на пламя и продолжил есть.

Я был ошеломлен. Если бы это зависело от меня, я бы перевернул страну с ног на голову, пытаясь потушить пожар.

— Джордж, — как можно вежливее спросил я, — ты не хочешь что-нибудь сделать с этим пожаром?

«О, не волнуйтесь, самолеты скоро потушят», — ответил он.

Через несколько минут прилетела эскадрилья желтых самолетов Bombardier. Опустившись в залив, они залили пламя морской водой. В течение получаса пожар был потушен.

Я попросил своего военного секретаря разместить заказ на несколько таких самолетов. Прежде чем они смогли прибыть, несколько месяцев спустя, 2 декабря 2010 года, в лесу Маунт-Кармель вспыхнул сильный пожар. Поднятый сильным сухим ветром, пламя было невозможно остановить. Двадцатиметровое пламя перескакивало с верхушки дерева на верхушку дерева. Огонь уничтожил большую часть живописных поселений Эйн-Ход и Бет-Орен и достиг внешних домов Хайфы, Тират-ха-Кармель и друзской деревни Далият-эль-Кармель.

К несчастью, автобус с тюремным персоналом свернул не туда и попал в ад. Все его пассажиры сгорели заживо, как и несколько отважных пожарных, в том числе шестнадцатилетний доброволец Элад Риббен.

Увидев по телевизору пожар в своей иерусалимской резиденции, я быстро вылетел на вертолете в Кармель. Пожарные были безнадежно проиграны. Ничто в их арсенале не имело шансов против этой силы природы. Пожар произошел после долгой засухи, и дождя не было видно. Тушить огонь можно было только с помощью специально оборудованных самолетов и вертолетов, а их у нас не было.

Вспомнив Пороса, я поручил Совету национальной безопасности организовать телефонный марафон с главами тридцати государств в радиусе полета. Мне пришлось направить пожарные самолеты в Израиль, прежде чем огонь смог сжечь весь лес на горе Кармель, а затем распространился на другие части страны.

Президент Кипра, которого я посетил несколькими месяцами ранее, прислал единственный на Кипр самолет. Папандреу отправил четыре своих желтых бомбардировщика; к утру они достигли Израиля. Другие самолеты и вертолеты прибыли из России, Италии, Испании, Швейцарии, Нидерландов и многих других стран, даже один из Турции. Египет и Палестинская администрация направили пожарных. Я оценил символическое усилие и сказал об этом.

В течение суток у нас было около тридцати самолетов, круживших в небе над северным Израилем, — настоящая летающая Вавилонская башня. IAF создала специальную наземную команду и разместила израильского пилота рядом с каждым иностранным пилотом, чтобы обеспечить связь и избежать столкновений в полете. Сцена напомнила мне кадры воздушных боев времен Первой мировой войны, где отважные пилоты ныряли над облаками дыма, чтобы сбросить свои грузы.

Но была загвоздка. Самолеты не могли летать ночью. Сильные ветры разносили еще горящие угли и зажигали новые костры в сухих бревнах. Чтобы быть в безопасности, нам нужно было больше мощности пожаротушения.

Ко мне подошел мой военный секретарь Йоханан Локер, бригадный генерал ВВС и штурман F-16.

«Премьер-министр, я нашел самолет-монстр. Это называется супертанкер.

— Покажи мне, — сказал я.

«Это прямо здесь, в Интернете», — сказал Локер. «Компания из Колорадо заявляет, что может доставить его в любую точку мира в течение двадцати четырех часов. Это стоит два миллиона долларов».

— Так что бери, — сказал я.

— Я не могу, — ответил Локер. «Министерство финансов говорит, что я должен сделать ставку».

Я сошел с ума. Мой крик, должно быть, был настолько громким, что его услышали в соседнем Министерстве финансов.

Не прошло и суток, как супертанкер пролетал над небом Израиля, покрывая оставшееся пламя красным ковром из огнетушащих химикатов.

Спустя несколько дней пожар наконец удалось потушить. Я поблагодарил иностранные экипажи, наших пилотов и наших пожарных. Мы посетили раненых в госпитале. Одним из них был отважный пожарный по имени Дэнни Хаят, сын Мотти и Батшевой Хаят. Батшева была одной из преданных учениц моего тестя Шмуэля Бен Арци. Как и многие другие, она сказала, что годы, которые она провела со Шмуэлем в юности, изменили ее жизнь и наполнили ее смыслом.

Сара ухаживала за кроватью Дэнни с Батшевой и организовала пожертвование на имплантаты искусственной кожи. Ужасно обгоревший Дэнни не выжил. Объединенные горем, наши семьи по сей день остаются тесно связанными друг с другом.

Мы также пытались утешить семью Риббен. Элад, погибший пожарный-доброволец, был долгожданным единственным ребенком своих пожилых родителей. Подающий надежды студент, мечтавший стать летчиком, он вызвался помогать тушить пожары. Я не мог облегчить их горе, но я мог сделать одну вещь.

Я позвонил в Йоханан Локер. «Йоханан, — сказал я, — у тебя есть одна миссия. Построить пожарную эскадрилью за три месяца. Мы назовем ее эскадрильей «Элад».

Чрезвычайно способный, дисциплинированный, ориентированный на результат и с серьезным подходом Локер приступил к работе. Три месяца спустя, как раз в тот момент, в присутствии Риббенов, мы торжественно открыли эскадрилью «Элад» из двенадцати пожарных самолетов. Позднее к ним добавились еще два самолета. В течение следующих нескольких лет эскадрилья потушила сотни лесных пожаров, в том числе один, который едва не сжег Яд Вашем, знаменитый израильский мемориальный музей Холокоста, расположенный в Иерусалимском лесу.

В то время как многие хвалили меня за быстрые действия во время пожара в Кармеле, другие требовали официального расследования трагической гибели сорока четырех человек в первые часы пожара. Поскольку автобус, в котором было так много людей, свернул в огонь не туда, расследовать было особо нечего. Но шум продолжался, подстрекаемый вечно враждебной прессой.

Это совпало с отчетом государственного контролера о плачевном состоянии израильской противопожарной техники, которая якобы способствовала трагедии. Автором этого доклада был государственный контролер, любивший рекламу. В его широко разрекламированном отчете объяснялось, что пожарной части нужна лучшая подготовка, новая униформа, новые пожарные машины и так далее.

Ни одна из этих рекомендаций не помогла бы потушить лесной пожар на горе Кармель или любой другой пожар в густом лесу или на обширных немощеных участках земли. Регулярные мегапожары в Калифорнии, Австралии, России и Канаде убедительно доказали это.

С освященной веками бюрократической слепотой двухсотстраничный отчет не упомянул два слова, которые имели единственное значение.

Пожарные самолеты.


ПОСЛЕ СВОЕГО ВЕЛИКОЛЕПНОГО создания пожарной эскадрильи всего за девяносто дней Локер взялся за другую миссию.

«Премьер-министр, — сказал он, — кофе в вашем кабинете воняет. Я собираюсь попросить канцелярию премьер-министра оплатить кофемашину Nespresso».

Ему потребовалось полных шесть месяцев, чтобы получить одобрение через абсурдную бюрократию. Но упорная решимость Локера, наконец, прорвалась наружу.

Мы подняли две чашки прекрасного эспрессо, чтобы отпраздновать его успех.


44

МАРМАРА

2010

В сентябре 1998 года меня посетил Месут Йылмаз, премьер-министр Турции, с которой у Израиля в то время были тесные отношения. После ужина в резиденции премьер-министра мы пили кофе в гостиной.

— У меня есть просьба, — сказал я. «В дворцовом музее Топкапы в Стамбуле есть древняя каменная табличка, на которой записано событие, описанное в Библии. Я хотел бы, чтобы государство Израиль купило его у вас».

Две тысячи семьсот лет назад иудейский царь Езекия, предвидя ассирийскую осаду Иерусалима, прорыл подземный канал под городом Давида, в непосредственной близости от Храмовой горы. Две группы землекопов, разделенные расстоянием в пятьсот метров, выкапывали скалу с противоположных сторон горы. В девятнадцатом веке несколько археологических работ, исследующих туннель поэтапно, обнаружили табличку, помещенную двумя командами в том месте, где они встретились. В нем, написанном на библейском иврите, говорится: «Когда оставалось отрезать три локтя… голос человека… воззвал к своему двойнику… И в день, когда туннель [окончен], каменотесы ударили каждого человека в свою сторону, топор против топора, и вода потекла из источника в пруд…».

Это было бесценно, Библия говорила с нами в реальном времени. Поскольку в то время Иерусалимом правили османы, табличка оказалась в Стамбуле.

«В наших музеях есть тысячи экспонатов османского периода, — сказал я. «Выбирай любой, какой хочешь, и мы обменяемся».

— Прости, мой друг. Я не могу этого сделать», — сказал он.

«Тогда возьмите все османские артефакты», — предложил я.

— Я тоже не могу этого сделать, — сказал он.

— Тогда назови свою цену, — настаивал я.

Он снова отказался от моего предложения.

Йылмаз объяснил, что в Турции растет число исламистских избирателей, конкурирующих за власть с прозападными избирателями. Он не мог быть премьер-министром Турции, которого обвиняют в том, что он передал Израилю каменную табличку с надписью на иврите, которая будет выставлена на видном месте в Иерусалиме, недвусмысленно доказывая, что тысячи лет назад это был еврейский, а не мусульманский город.

«У нас будут проблемы с Турцией», — сказал я Саре после ухода Йылмаза и его жены. Большая проблема, как потом выяснилось, когда 14 марта 2003 года к власти пришел исламист Реджеп Тайип Эрдоган.

Тем не менее, я поставил перед собой цель вернуть эту драгоценную надпись. Хотя это еще не сделано, я уверен, что в конечном итоге это будет достигнуто.


ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ, в конце мая 2010 года, я посетил Канаду. Ранее я встречался с ее новым премьер-министром от консерваторов Стивеном Харпером в Нью-Йорке на Генеральной Ассамблее ООН. Харпер был беззастенчивым сторонником Израиля. Когда я с ним познакомилась, он мне сразу понравился. Он был умен, высокообразован и ясно мыслил. И он отказался подчиниться ветру политической моды.

— Могу я задать вам личный вопрос, Стивен? Я сказал, когда мы встретились в Нью-Йорке.

"Конечно."

«Обычно, когда кто-то так упорно поддерживает Израиль, в его личном опыте есть что-то помимо идеологии и политики».

— Ты прав, — сказал Харпер. Он рассказал мне о своем отце, который после прохождения военной службы стал бухгалтером в одной из ведущих коммерческих фирм в Торонто.

«Харпер, — сказали его отцу его могущественные начальники, — тебя ждет блестящее будущее с нами. Просто следуйте правилам и держитесь подальше от этих людей».

Когда отец Харпера понял, что под «этими людьми» подразумеваются канадские евреи, он ушел из фирмы. Разделяя те же экономические и политические взгляды, я, естественно, надеялся провести некоторое время с Харпером во время моего официального визита в Канаду.

Но этому не суждено было случиться.

В мой первый вечер в Оттаве я получил известие о кризисе. Израильские солдаты, садившиеся на турецкое гражданское пассажирское судно Mavi Marmara, подверглись нападению турецких боевиков с железными прутьями и дубинками. Защищаясь, они убили девять бунтовщиков.

«Мармара» направлялась в Газу, чтобы прорвать нашу военно-морскую блокаду, введенную в 2007 году для предотвращения контрабанды тяжелых вооружений и ракет, которые ХАМАС периодически запускал по израильским городам. Это оружие можно было доставить только с моря, учитывая, что сухопутные проходы в Газу проверялись Израилем и Египтом. Нашим обоснованием для этих инспекций была безопасность и ничего больше.

Когда я снова пришел в кабинет премьер-министра в 2009 году, я обнаружил головокружительный набор ограничений на импорт в Газу, включая макаронные изделия. Задолго до дела Мармара я нашел эти ограничения смешными и устранил их. Палестинцы могли ввозить по суше все, что хотели, за исключением оружия и некоторых материалов двойного назначения, которые можно было использовать для производства оружия или укрепления. Все остальное, например, еда, игрушки и одежда, доставалось им по их просьбе.

Я сделал то же самое в палестинских районах Иудеи и Самарии. Вскоре после вступления в должность в 2009 году я убрал почти половину дорожных заграждений и контрольно-пропускных пунктов, чтобы способствовать развитию торговли и палестинского экономического роста, что, как я считал, способствовало стабильности и миру.

Всемирная пропагандистская кампания, описывающая Газу как «голодную» из-за Израиля, игнорировала эти неудобные факты. Он пустил поток флотилий небольших лодок, на борту которых находились в основном европейские левые и отдельные анархисты, которые поддерживали требования ХАМАСа о снятии блокады во имя «прав человека».

Излишне говорить, что эти антиизраильские активисты никогда не мечтали потребовать от ХАМАС соблюдения прав человека, остановив казни политических соперников, преследование геев и подчинение палестинских женщин, не говоря уже о преднамеренных нападениях на израильских гражданских лиц.

До моего визита в Канаду мы успешно перехватывали все эти суда в море и мирно возвращали их пассажиров на родину. Но Mavi Marmara была другой. Он был больше, намного больше, и его организовала исламистская турецкая группа IHH, которая называла себя «гуманитарной группой», но на самом деле была чем угодно, но только не этим. Он был тесно связан с правителем Турции Реджепом Эрдоганом.

Перед тем, как я покинул Израиль, мы подготовили предварительные планы по перехвату корабля с помощью вертолетных коммандос, которые должны были приземлиться, вооруженные резиновыми пулями и баллончиками с краской. Я поручил нашим силам взять с собой видеоаппаратуру для записи реальных событий.

Сейчас в Канаде, 30 мая 2010 года, меня разбудили посреди ночи.

«Премьер-министр, — сказал звонивший, — произошла ошибка. Наши силы встретили сопротивление турецких боевиков, вооруженных железными прутьями и ножами. Один из них выхватил оружие у одного из спецназовцев. Наши ребята еле выбрались и убили при этом девять турок».

Я позвонил своим сотрудникам.

"Собираться. Мы возвращаемся в Израиль». Я извинился перед Харпером и попросил наше посольство в Вашингтоне извиниться перед президентом Обамой, которого я надеялся ненадолго увидеть после визита в Канаду. Я звонил ему из самолета.

Это оказалось невыполнимой миссией. Самолет, на котором я летел, был ветхим, и в нем не было надлежащих средств связи. Настолько, что во время одного из наших неоднократно прерываемых звонков Обама пошутил: «Биби, почему бы вам, ребята, не купить новый самолет, а я заплачу за оборудование связи».

Когда мы, наконец, смогли поговорить, это было далеко не забавно. Разговор произошел во время защищенного разговора в ангаре во время остановки для дозаправки в Торонто. Я попросил Рона Дермера присоединиться ко мне.

Совет Безопасности ООН спешил с приговором. Они собирались опубликовать заявление президента, направленное против Израиля и призывающее к расследованию инцидента, всего через несколько часов после того, как он произошел, и задолго до того, как до них дошла какая-либо достоверная информация. Видео ЦАХАЛа, показывающее нападение IHH на наши силы, не произвело на них впечатления.

Я призвал Обаму попросить членов Совета Безопасности подождать, пока не будут установлены факты. Если они не соглашались, я просил его наложить вето на резолюцию.

Обама сказал, что не может применять право вето.

«Если я это сделаю, Америка окажется в изоляции», — сказал президент.

Я посмотрел на Рона. Мы оба думали об одном и том же. Когда над Ла-Маншем опустился густой туман, отрезав Британию от Европы, Черчилль заявил: «Континент изолирован».

Теперь мы услышали, как лидер величайшей сверхдержавы, которую когда-либо знал мир, выразил обратное мнение. США традиционно накладывали вето на возмутительные резолюции ООН против Израиля и редко беспокоились о том, что в результате он окажется в «изоляции». Она защищала Израиль от эксцессов ООН не только потому, что они были явно абсурдными, но и потому, что считала, что те, кто стреляет в Израиль, также нападают на Америку.

Теперь этот американский щит был снят в результате беспокойства Обамы по поводу международной легитимности Америки. Он не считал, что США занимают лидирующие позиции и за ними следуют другие страны. Скорее, он считал, что Америка должна «вести сзади».

Я выбрал два варианта действий. Первый заключался в проведении нашего собственного независимого расследования под руководством бывшего судьи Верховного суда Джейкоба Туркеля, в котором работали уважаемые израильские ученые-правоведы и известные деятели из-за рубежа, в том числе лауреат Нобелевской премии мира в Ирландии Дэвид Тримбл и бывший канадский военный судья генерал-адвокат Кен Уоткин. .

Отчет комитета на трехстах страницах реабилитировал Израиль и помог развеять часть клеветы. Он установил, что действия ВМС Израиля в ходе рейда и израильская морская блокада Газы были законными в соответствии с международным правом1, и обвинил «активистов IHH» в том, что они вооружились и вели боевые действия «организованным образом».2

Второй мой план действий состоял в том, чтобы конфиденциально поговорить с Пан Ги Муном, генеральным секретарем Организации Объединенных Наций. Встречаясь в своем кабинете в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке, он пытался меня успокоить.

«Премьер-министр, — сказал он, — прошу вас поверить мне. Я назначу беспристрастного и честного человека, который возглавит наше расследование».

«Когда дело дойдет до Израиля в ООН, это будет в первую очередь освежающим», — ответил я.

Я упомянул недавно опубликованный отчет Голдстоуна, продукт крайне предвзятого и неправильно названного Совета ООН по правам человека, 70 процентов резолюций которого были направлены против Израиля. В этом отчете Израиль обвинялся в военных преступлениях за то, что он защищался от нападений ХАМАС на мирных жителей. ракет из Газы.

«Это не Совет по правам человека, — сказал Пан Ги Мун. «Я лично выберу главу комиссии, и вы не будете разочарованы моим выбором».

Он был верен своему слову. Он назначил бывшего премьер-министра Новой Зеландии Джеффри Палмера, который также занимал пост министра юстиции, возглавить комиссию.

Доклад Палмера удивил многих. По большей части справедливый и точный, он также поддерживал законность права Израиля на блокаду Газы и утверждал, что он применил силу для самообороны. Но он также добавил, что эта сила была чрезмерной и что потерянные жизни были «неприемлемыми».

Для комиссии ООН это было самое лучшее, что мы могли получить. Отчет Палмера прошел долгий путь, чтобы похоронить дело Мави Мармара. Но мы еще не вышли из леса. Международное право позволило турецкому правительству и турецким гражданам получить ордера на арест наших солдат и командиров во многих странах.

Чтобы решить эту проблему, мне пришлось заключить с Эрдоганом соглашение о финансовом вознаграждении. Это было достигнуто несколько лет спустя с помощью президента Обамы, в то время близкого друга президента Турции.


45

ЛЕКЦИЯ

2011

На протяжении 2010 года я продолжал разрабатывать заслуживающий доверия израильский военный вариант действий против ядерных объектов Ирана и заручаться его политической поддержкой во внутреннем кабинете.

Я знал, что для выполнения такой миссии мне также нужно будет улучшить политический климат для Израиля на международном уровне. В частности, мне придется облегчить мои натянутые отношения с Обамой. Лучший способ сделать это — показать американцам, что я готов продвигаться вперед по политическому пути либо с палестинцами, либо с сирийцами.

Я решил предложить Обаме отказаться от «замораживания» — два месяца оставалось из десяти месяцев — и других различных предварительных условий для переговоров. Я был готов приехать по его приглашению на саммит в Кэмп-Дэвиде с палестинским руководством или, альтернативно, с сирийским руководством, и посмотреть, сможем ли мы перейти непосредственно к окончательному соглашению с одним из них. Если бы Махмуд Аббас отказался, мы могли бы судить Башара Асада.

Эти предложения не были вызваны поллианской верой в то, что на этот раз либо палестинцы, либо сирийцы готовы заключить с нами настоящий мир. Шансы на то, что такой напряженный саммит сломит их присущую им оппозицию праву еврейского государства на существование, были невелики.

Но если бы это чудо действительно произошло и какая-либо из сторон покончила с вековой враждебностью к сионизму, я был бы готов ответить взаимностью. А если бы они этого не сделали, возможно, даже Обама увидел бы истинное препятствие на пути к миру, которого он так жаждал. Я думал, что в любом случае у меня будет достаточно дипломатического капитала и оперативного времени для подготовки стратегического удара по ядерным объектам Ирана. Опасаясь утечек, я поделился своим предложением только с двумя людьми из моей команды: Роном Дермером и моим военным секретарем Йохананом Локером.

6 июля 2010 года я встретился с Обамой в Белом доме и попросил провести время один на один.

«В течение двух месяцев, оставшихся до замораживания, — сказал я президенту, — я сомневаюсь, что Абу Мазен [Аббас] сядет за стол переговоров. Я предлагаю разовый мирный саммит без предварительных условий по вашему приглашению, с сирийским саммитом в качестве запасного плана».

Обаме понравилась эта идея. Он предложил провести предварительную встречу в Вашингтоне, чтобы «растопить лед» между мной и Аббасом. Я согласился. В публичном заявлении в конце нашей встречи я сказал: «Г-н. Президент, расстояние между Иерусалимом и Рамаллахом составляет пятнадцать минут езды, и если мы хотим двигаться к миру, нам нужно перейти к прямым переговорам».

Обама сказал, что у нас состоялась «отличная дискуссия», и добавил: «Я считаю, что премьер-министр Нетаньяху хочет мира. Я думаю, он готов пойти на риск ради мира».

Это был первый и единственный раз, когда Обама выпустил меня из штрафной.

Малозаметным, но чрезвычайно впечатляющим было то, как в конце этого визита Обама процитировал тщательно сформулированный согласованный текст, полностью по памяти. Поскольку мы придавали большое значение каждому слову, мы попросили Обаму зачитать заявление с трибуны. Его сотрудники отказались, но заверили нас, что Обама выступит с заявлением точно в том виде, в каком оно было составлено.

Сидя в Овальном кабинете, он делал это идеально. Вот что он сказал:

Наконец, мы обсудили вопросы, возникшие в результате конференции по нераспространению ядерного оружия. Я повторил премьер-министру, что в отношении этих вопросов политика США не меняется. Мы твердо верим, что, учитывая его размер, его историю, регион, в котором он находится, и угрозы, которые ему угрожают, Израиль предъявляет уникальные требования к безопасности. Он должен быть в состоянии реагировать на угрозы или любую комбинацию угроз в регионе. Вот почему мы остаемся непоколебимыми в нашей приверженности безопасности Израиля. Соединенные Штаты никогда не будут просить Израиль предпринять какие-либо шаги, которые подорвут интересы их безопасности.

Это была лучшая встреча, которая у меня была с Обамой.

Два месяца спустя Обама пригласил Аббаса, президента Мубарака, короля Абдаллу и меня в Вашингтон на торжественную встречу, призванную начать прямые переговоры между нами. За этим последовала встреча на высшем уровне через несколько дней в Шарм-эль-Шейхе и вскоре после этого прямые переговоры в Иерусалиме.

США подготовили пресс-конференцию с участием Хиллари Клинтон, Аббаса и меня. Я планировал говорить по подготовленному тексту на иврите, но сидя там, я понял, что мне нужно говорить по-английски, чтобы донести свое послание до всего мира. По какой-то причине моим сотрудникам не было ясно, что это событие потребует от меня подробного заявления на английском языке. Придя на собрание, я сел рядом с Хиллари, которая зачитала подготовленное ею заявление. Я видел свой текст на иврите, подготовленный для более поздней встречи с израильской прессой. Не имея выбора, я попутно перевел его на английский язык. Я не знаю, мог ли кто-нибудь сказать, что я читаю, но я уверен, что никто не мог сказать, что я перевожу.

Сидя рядом со мной, Хиллари то и дело смотрела на текст на иврите, а потом на меня. Госсекретарь мог подумать, что при работе с текстом у нас с Обамой есть общие черты.

Вашингтон должен был растопить лед, но это удалось лишь частично. Аббас был сердечен, но очень осмотрителен. Через несколько дней в Шарм-эш-Шейхе на глазах у Хиллари, короля Абдаллы и президента Мубарака караван саммита продолжился, но опять без конкретных результатов.

Я не был в Шарме много десятилетий и сказал президенту Мубараку, что рад видеть развитие его отелей и курортов. Сорок лет назад Йони и я вместе с остальной частью Отряда добрались до тогда еще девственных пляжей из Эйлата, проехав на захваченных российских грузовиках ЗИЛ по грунтовому побережью и внутренним вади. Мы погрузились в очаровательные подводные скалы Рас-Мохамеда, любуясь изысканными цветами рыб, кружащихся вокруг нас.

«Черт возьми, — сказал я своему персоналу, указывая на море, — я бы предпочел нырять туда, чем сидеть здесь взаперти».

Через несколько дней после переговоров в Шарме я встретился с Аббасом и Хиллари в резиденции премьер-министра в Иерусалиме. Разгорелись большие общественные дебаты о том, должен ли я вывешивать флаг Палестинской автономии, как это принято у всех иностранных гостей. Несмотря на критику, я решил сделать это. Самым важным для меня в этой встрече было содержание, а не символизм.

Я уже ясно дал понять, что в любом окончательном урегулировании Израиль будет контролировать безопасность. Но если палестинцы пожелали назвать свое политическое образование с урезанными суверенными полномочиями государством, с флагом и всем остальным, пусть будет так.

Аббас уже несколько раз бывал в доме на Бальфур-стрит для дружеских встреч с Ольмертом. Несмотря на то, что Ольмерт щедро предлагал безответственные и далеко идущие уступки, Аббас никогда не кусался. Радушно приняв его, я пригласил его и Хиллари к себе в кабинет.

Я сказал: «У нас спор о территории, полномочиях и правах. В любом случае, я хочу с самого начала четко заявить, что об уходе к границам 1967 года не может быть и речи и что при любом мыслимом мирном урегулировании Израиль должен будет сохранить контроль над долиной реки Иордан».

«Почему вы настаиваете на Иорданской долине?» — спросил Аббас.

«Потому что на Ближнем Востоке может случиться что угодно, и это защищает Израиль с востока», — сказал я.

Я избегал говорить, что он и Палестинская автономия могут быть свергнуты в одночасье, а любая территория, которую мы освободим, будет захвачена радикальными исламистами, связанными с Ираном.

— Что могло случиться? — спросил Аббас, не обращая внимания на мое беспокойство.

— Много, — сказал я.

Через три месяца разразится «арабская весна».

После саммитов в Вашингтоне, Шарме и Иерусалиме Обама и Хиллари, должно быть, пришли к выводу, что мое предложение о саммите в Кэмп-Дэвиде нереалистично. Теперь Аббас настаивал на том, что ему нужно продлить мораторий, чтобы «убедиться, что мне можно доверять как подлинному переговорщику о мире», прежде чем он сможет вернуться к переговорам.

Десятимесячная заморозка должна была закончиться 26 сентября. США переключили передачу и теперь требовали от Израиля шестидесятидневного продления1. Несколько дней спустя в Кнессете я сказал, что рассмотрю такое продление, если Палестинская администрация признает Израиль как родина еврейского народа. Палестинцы сразу отвергли это предложение, поэтому я не согласился на продление моратория.

Тем не менее за кулисами я обсуждал с американцами другую возможную компенсацию за расширение в виде дополнительной эскадрильи истребителей F-35. Это может укрепить наши возможности против Ирана. На ежегодной конференции Еврейских федераций Северной Америки, состоявшейся 8 ноября в Новом Орлеане, я вновь заявил, что «ядерная программа Ирана должна быть остановлена».

Вскоре после этого в отеле Regency в Нью-Йорке мы с моими сотрудниками провели тайные переговоры с Хиллари и ее сотрудниками о возможной сделке с F-35. В конце концов Обама решил, что оно того не стоит. США обвинили бы в «подкупе» Израиля, и к тому времени он, возможно, понял, что даже при продлении Аббас не сдвинется с места.

Палестинский вопрос остался в стороне.

Протесты «арабской весны» вспыхнули в декабре 2010 года сначала в Тунисе, затем в Алжире, Иордании, Йемене, Омане, Ливии и, что наиболее мощно, в Египте и Сирии. Вспышка в Сирии положила конец любой возможности сделки с этой страной, поскольку нельзя вести переговоры с режимом, потерявшим контроль над собственной территорией. Вспышка на площади Тахрир в Египте произошла, когда я обедал с канцлером Германии Ангелой Меркель, которая находилась с визитом в Иерусалиме.

— Думаешь, это серьезно? она спросила меня.

— Я думаю, это очень серьезно, — ответил я. «Я думаю, что это может предшествовать захвату власти исламистами».

Помогая снабжать Израиль столь необходимыми подводными лодками, Меркель никогда не отступала от европейской ортодоксальности относительно центральной роли палестинского вопроса и поселений.

Я надеялся, что мощное политическое землетрясение Арабской весны откроет ей и другим европейским лидерам глаза на присущую Ближнему Востоку нестабильность и положит конец их одержимости созданием палестинского государства любой ценой. Израиль не имел никакого отношения к этой исторической конвульсии. На самом деле теперь это был единственный кусок твердой земли на вулканическом Ближнем Востоке. Конечно, больше, чем Меркель, я надеялся, что к такому же выводу пришел и Обама.

Это не так.

Воодушевленный бурной арабской весной, Обама быстро выдвинул требования об отставке Мубарака, чего он никогда не требовал от иранского режима во время массовых протестов в Иране. Я предупредил Вашингтон, что кончина Мубарака может исламизировать Египет.

Несколько недель спустя Мубарак действительно ушел в отставку, оставив Египет во главе с временным правительством. Позже его заменил Мохамед Мурси, исламист, связанный с «Братьями-мусульманами», что я рассматривал как катастрофическое развитие событий для Израиля.

Я несколько раз встречался с Мубараком в Каире и Шарм-эль-Шейхе, и он мне нравился. Он был далек от чудовищного диктатора, изображенного в мировой прессе, когда его свергли. Хотя он ни в коем случае не был доброжелательным правителем, ему не хватало безжалостности и тиранической дисциплины иранского режима, которые позволяли ему оставаться у власти. Он был дружелюбен и откровенен со мной, выразив неизменную приверженность израильско-египетскому миру.

Ему не хватало реформаторского рвения, которое могло бы поднять скудный ВВП Египта на душу населения до устойчивого процветания его народа. Я много раз говорил с ним об огромных обещаниях превратить холодный мир между Израилем и Египтом в теплый экономический мир, который мы позже установили с Эмиратами и Бахрейном.

«Но мы растем на четыре процента в год, — возразил Мубарак.

"Г-н. Президент, — ответил я, — с рыночными реформами вы могли бы расти в два раза быстрее в течение десятилетия. И мы можем помочь вам в этом».

Я нарисовал пробел.

В отличие от динамичных и новаторских экономик стран Персидского залива, экономика Египта страдала от бюрократии и коррупции.

Когда я проиграл выборы в 1999 году, Мубарак пригласил меня и Сару в круиз по Нилу и посещение легендарного вырубленного в скале храма фараона Рамсеса II в Абу-Симбеле. Это единственное приглашение, о котором я сожалею, что не принял.

После падения Мубарака Обама возобновил давление с целью ухода Израиля и создания палестинского государства. К настоящему времени многие в Израиле поняли, что такое государство будет захвачено исламистским цунами, захлестнувшим большую часть арабского мира.

Этот страх усугублялся внезапным обращением Аббаса к ХАМАСу, с которым он подписал соглашение о примирении в мае 2011 года, вероятно, из-за страха потерять контроль над растущей исламистской волной. Я отправил сообщение в США: как вы ожидаете, что мы будем вести переговоры о мире с кем-то, кто объединился с движением, открыто приверженным нашему уничтожению?

Затем Аббас опубликовал статью в New York Times 16 мая, которая была захватывающей дух своей исторической редакцией. Вместо того, чтобы сказать правду о том, что палестинцы отвергли резолюцию о разделе 1948 года и начали войну против Израиля пятью арабскими армиями, он солгал, что это Израиль напал на арабов в 1948 году, а не наоборот. Это встретило почти всеобщее осуждение в Израиле, но не произвело особого впечатления на администрацию Обамы.

Тем не менее, я не терял надежды, что с помощью «арабской весны» мне удастся убедить Обаму хотя бы на время отложить в сторону свою одержимость Палестиной.

В конце мая 2011 года у меня была запланирована поездка в Вашингтон. Все начнется с запланированной встречи с Обамой. Через несколько дней я должен был выступить с речью в AIPAC, а еще через день — с речью на совместном заседании Конгресса. Я запланировал изящную речь в Овальном кабинете, которая оставила бы дверь открытой для политического процесса с палестинцами. Но накануне моего отъезда в США Белый дом сообщил Дермеру, что Обама выступит на следующий день с речью в Госдепартаменте с призывом к палестинскому государству по «67-м строкам с обменами», что является отходом от позиции США. предыдущих сорока четырех лет.

Я немедленно позвонил Хиллари.

— Почему вы вынуждаете нас вступать в конфронтацию? Я попросил.

Я не получил четкого ответа. В разгар исламистских революций на Ближнем Востоке и объятий Аббаса ХАМАСу после неоднократного отказа вступить в мирные переговоры, несмотря на десятимесячную заморозку урегулирования, США не только не отступили от своей неудавшейся палестинской политики, но и углубились в нее. !

Я был в ярости. Это была не просто плохая политика; это было недобросовестно. В самолете, летевшем в США, я подготовил четырехминутное заявление, которое произнесу в Овальном кабинете перед телекамерами.

Рон Дермер и представитель канцелярии премьер-министра Марк Регев помогли мне составить заявление. Регев был прекрасным профессиональным дипломатом, которого я стащил из МИДа. Родившийся в Австралии, он выглядел и говорил как идеальный английский джентльмен, каким он и был. У него был способ со словами, и у него был способ со мной. Всякий раз, когда я собирался перейти черту наглого неприличия, он исподтишка пытался подтолкнуть меня в ответ.

«Премьер-министр, — говорил он, — я знаю, что вы хотите сказать, но не могли бы мы сформулировать это несколько иначе?»

Я часто шутил с ним, что он похож на главного коварного государственного служащего в британском телешоу «Да, премьер-министр», но без злого умысла.

Когда мы прибыли в Блэр Хаус, посол Майкл Орен предложил еще несколько изменений, чтобы смягчить мое заявление. Дермер, Орен и Регев беспокоились, что я не запомню текст, и предложили подготовить карточки с несколькими пунктами.

«Ни открыток, ни бумаги, ничего. Это то, что я запомню слово в слово, — сказал я.

Я репетировал заявление несколько раз, но единственный раз, когда я понял его правильно, был в Овальном кабинете.

После первоначальных слов Обамы я в сдержанном тоне, но недвусмысленно заявил о прямом отказе от «палестинских требований» о возвращении к линиям 1967 года. Я не упомянул, что Обама поддержал каждое из этих требований.

«Этого не произойдет», — сказал я президенту и всему миру. «Мир, основанный на иллюзии, рухнет о скалы ближневосточной реальности. Чтобы был мир, палестинцам придется признать некоторые основные реалии».

Во-первых, сказал я, мы не можем вернуться к границам 1967 года. Во-вторых, Израиль не может вести переговоры с правительством, поддерживаемым ХАМАС. В-третьих, проблему палестинских беженцев придется решать в палестинском государстве, а не в еврейском.

«Древний народ Израиль существует уже почти четыре тысячи лет, — продолжил я. «Мы испытали борьбу и страдания, как никто другой. Мы прошли через изгнания, погромы, массовые убийства и убийства миллионов. Но могу сказать, что даже в самом низу долины смерти мы не теряли надежды и мечты о восстановлении суверенного государства на нашей древней родине, Земле Израиля.

«И теперь на мои плечи как на премьер-министра Израиля во времена чрезвычайной нестабильности и неопределенности на Ближнем Востоке ложится работа с вами над установлением мира, который обеспечит безопасность Израиля и не поставит под угрозу его выживание. Господин президент, история не даст еврейскому народу еще одного шанса».

Обама остался в стороне, но его сотрудники были в ярости. Рам Эмануэль больше не был начальником штаба, но Вильям Дейли, который занял его место, стоял позади Дермера и сжимал его плечо.

«Ваш босс всегда читает лекции людям в своем офисе?» — сердито прошептал он Рону.

«Только когда они лягут его стране по зубам», — ответил Рон.

Мои замечания в Овальном кабинете были сделаны в пятницу, 20 мая, а в следующий понедельник я встретился с вице-президентом Байденом в комнате Рузвельта Белого дома.

«Мы гордая страна, — строго сказал он. «И никто, но никто не имеет права унижать президента США».

Я объяснил, что никакого унижения не было. Я просто прояснил элементы, имеющие решающее значение для выживания Израиля.

— Для тебя, Джо, это важное дело, — сказал я. «Для нас это вопрос жизни и смерти».

Байден посветлел.

«Это напоминает мне историю о курице и свинье», — сказал он. «Курица предложила свиньям порадовать фермера, приготовив для него завтрак из бекона и яиц. Свинья возражает, говоря курице: «Для тебя это вклад, для меня это обязательство на всю жизнь». ”

Наша делегация расхохоталась.

Несмотря на свое разочарование по поводу моей «лекции», Обама несколько отказался от своей формулы границ 1967 года после моего выступления, заявив, что любое окончательное мирное урегулирование между Израилем и палестинцами должно будет учитывать «события на местах». блоки еврейских поселений останутся на месте в его задуманном плане.

Когда я говорил с AIPAC, я сказал: «Израиль — это не то, что неправильно на Ближнем Востоке, Израиль — это то, что правильно на Ближнем Востоке».

Я повторил эту тему на следующий день в своем втором выступлении на совместном заседании Конгресса.

"Г-н. Вице-президент, — начал я, обращаясь к Байдену, сидевшему позади меня, — вы помните, когда мы вдвоем были новенькими в квартале? имея в виду наши первые дни в Вашингтоне.

«В Иудее и Самарии, — сказал я, — еврейский народ не является иностранным оккупантом. Мы не британцы в Индии. Мы не бельгийцы в Конго. Это земля наших предков».

Я объяснил, что Израиль готов вести мирные переговоры, «но он не пойдет на переговоры с палестинским правительством, поддерживаемым палестинской версией Аль-Каиды. Я говорю президенту Аббасу: разорвите свой договор с Хамасом. Если Аббас скажет: «Я приму еврейское государство», эти шесть слов изменят историю».

В середине выступления протестующий против Израиля Code Pink начал кричать с галереи.

«Вы не можете сделать это в Газе, не так ли?» — сказал я под бурные аплодисменты с обеих сторон прохода. В целом речь вызвала двадцать оваций.3

Это хорошо отразилось и в Израиле. Мои выступления в Конгрессе, а также в ООН транслировались в прямом эфире по трем израильским телеканалам без перерыва. Это были единственные моменты, когда израильская публика могла слышать меня без перерывов комментаторов и репортеров; это было особенно верно для интервью, где я часто едва мог закончить предложение.

Возможно, это была еще одна причина, по которой мои выступления на крупных международных форумах вызывали такую большую гордость у моих сторонников. Возвращаясь в Израиль из Вашингтона, меня снова встретили как героя, «волшебника». Но как только один фронт стихал, вспыхивал другой.


46

«МЫ ВЫБЕРИ ТЕБЯ ОТТУДА, ЙОНИ»

2011

В 2011 году стоимость жилья в Израиле быстро росла. Несколькими годами ранее правительство Ольмерта ограничило строительство в центре страны с высоким спросом, надеясь расселить молодые пары на менее густонаселенной периферии. Это было безумием первого порядка. Как правило, правительства должны как можно меньше вмешиваться в рынки.

В центре страны по-прежнему были рабочие места. Как правительство ожидало, что люди будут перемещаться туда и обратно на периферию, когда для этого не было быстрой транспортной сети?

За пять лет после моего ухода из Минфина инвестиции в скоростной транспорт на периферию были полностью остановлены. В результате молодые семьи не переехали на периферию, а стоимость жилья в районе Большого Тель-Авива резко возросла. Летом 2011 года это вызвало то, что стало известно как «протесты Ротшильдов», названные в честь шикарного бульвара Ротшильда в Тель-Авиве, где протестующие установили импровизированные палатки.

Некоторые комментаторы отметили, что это похоже на протест детей элиты Манхэттена против отсутствия доступного жилья на Пятой авеню. Это было правдой, хотя географически жилищный кризис распространился далеко за пределы Тель-Авива.

Движение протеста начало расти, вскоре сопровождаемое другими демонстрациями против стоимости детских садов и цен на продукты. Хотя протесты коснулись реальных проблем, с самого начала ими руководили левые.

Почти все его лидеры и представители были левыми. Двое позже стали депутатами Кнессета от Лейбористской партии. Служба отслеживания мобильных телефонов Channel 12 обнаружила, что почти 80 процентов протестующих были выходцами из 20 процентов населения с самым высоким доходом.

Так называемый социальный протест был чем угодно, только не протестом бесправных. Скорее, это был протест состоятельных людей, которые хотели, чтобы их дети могли жить рядом с ними в самых богатых частях страны, и которые сочетали это требование с законными жалобами на другие взлеты цен.

Но их объединяло и другое. Они протестовали против… меня. Как могло случиться, что Нетаньяху воскрес из мертвых, что он снова управляет страной последние три года, и конца этому не видно?

Сотни тысяч людей вышли на улицы Тель-Авива. Протесты Ротшильдов стали делом умных кругов. Подслушано было слышно, как две модные молодые женщины разговаривали:

«Рина, ты придешь на акцию протеста в субботу вечером?»

«Нет, я не могу. Мы в Лондоне на этих выходных, но поедем в следующие».

СМИ отчаянно пытались найти «Ликуд» и религиозных избирателей, чтобы поставить их перед камерами, но по мере того, как протест становился все более и более откровенно политизированным, это оказалось практически невозможным. Но даже в этом случае от этой задачи было нелегко отказаться. Богатые левые были мобилизованы против меня, и на этот раз они были вооружены реальными проблемами.

Как долго продержится правительство в этих условиях? Партия лейбористов уже распалась несколькими месяцами ранее, Барак остался в моей коалиции с четырьмя другими депутатами Кнессета. Мобилизация СМИ была абсолютной. Со временем комбинированный натиск массовых протестов, поддерживаемых СМИ, может подорвать мою способность управлять.

Я мало что мог сделать, чтобы повлиять на стоимость жилья в краткосрочной перспективе. В 2010 году я отменил ограничение Ольмерта на строительство в центре страны. Годом ранее, в 2009 году, я утвердил колоссальный план инфраструктуры стоимостью 10 миллиардов долларов для строительства быстрых дорог и железной дороги на периферию.

Я также начал освоение земли, увеличив частную собственность на землю на 50 процентов, с 8 до 13 процентов территории Израиля. В Израиле 92 процента земли находилось в государственной собственности из-за его социалистического идеала и небольшого размера страны, которая стала еще меньше из-за больших участков земли, выделенных военным.

Но для того, чтобы эти меры возымели действие, потребуются годы.

Что делать сейчас?

В речи Бар-Илана я решил двигаться в бурю, а не от нее. Я сделал то же самое сейчас. Я позвал профессора Мануэля Трайтенберга, экономиста, назначенного Ольмертом в Совет экономических консультантов. Я хорошо с ним поработал, хотя он явно был левым. У него была заслуженная репутация солидного профессионала, и никто бы не подумал, что он мой лакей.

Он не был.

«Мануэль, — сказал я, — я хочу, чтобы вы возглавили комитет, который выслушивает общественность и дает правительству рекомендации для практических действий».

"Почему я?" — спросил Трайтенберг.

«Тебя уважают, и никто не подумает, что ты выполняешь мои приказы. Даю вам слово, что выполню не менее девяноста процентов ваших рекомендаций, а может быть, и сто процентов. Я могу так говорить, потому что знаю, что вы серьезный экономист, а не популист. Я доверяю твоему суждению».

Потребовалось еще несколько встреч, прежде чем Трайтенберг согласился. Он сформировал комитет в виде рабочих групп, которые занимались различными областями, заслушивали представителей общественности, подрядчиков и организаций потребителей и подготовили вдумчивый отчет. Я выполнил почти все его рекомендации, в том числе увеличил количество детских садов для молодых пар и расширил субсидируемое жилье для студентов.

Протесты постепенно утихли.

Некоторые комментаторы смехотворно сравнивали экономические протесты в Израиле с протестами «арабской весны», охватившими Северную Африку и Ближний Восток. Поскольку тысячи людей были убиты в Сирии и других местах, это прозвучало пустым звуком.

Тем не менее, «арабская весна» ударила по нашим заборам. Буквально. Гражданская война в соседней Сирии, в которую входили повстанцы ИГИЛ, бросавшие вызов режиму Асада, угрожала перекинуться через пограничный забор на территорию Израиля. Миллионы были изгнаны из своих домов. В отличие от Европы крошечный Израиль не мог принять сотни тысяч беженцев и продолжать существовать как еврейское государство. В январе 2010 года я дал строгий приказ АОИ не допускать проникновения на нашу территорию.

В то же время я поручил военным построить полевой госпиталь на нашей стороне сирийско-израильской границы. Израильские врачи, многие из которых были арабами и друзами, лечили гражданских жертв сирийской резни, некоторые из которых ужасно мутировали с утраченными конечностями.

Я посетил их. Они не могли поверить, что за ними ухаживают премьер-министр Израиля и израильские медицинские бригады.

«Они лгали нам все эти годы, — сказал мне один отец покалеченного ребенка. «Они сказали, что вы, израильтяне, дьяволы. Но вы единственные ангелы в этом аду.

Мы отвезли многих раненых в израильские госпитали с одной большой оговоркой: мы не могли их фотографировать. Если их фотографии увидят в Сирии, их казнят, когда они вернутся домой.

Когда джихадисты и боевики «Хизбаллы» попытались открыть новый фронт через нашу границу с Сирией на Голанах, возросла угроза террористических атак и проникновения в Израиль. Мы противостояли этому, неоднократно нанося удары по их базам и их командирам. Мы также построили надежный пограничный забор вдоль всей границы с Голанскими высотами, аналогичный тому, который мы построили на Синае в 2013 году.

Арабская весна ударила по нам и с юга. По мере того как протесты в Каире набирали силу, мы освободили там наше посольство, за исключением небольшого штата сотрудников. 9 сентября 2011 года меня разбудил срочный телефонный звонок.

Тысячи протестующих собрались вокруг здания, где на десятом этаже располагалось наше посольство. Вооруженные ножами, дубинками и железными прутьями, они угрожали войти в здание, штурмовать посольство и убить израильтян внутри.

Я бросился в ситуационную комнату министерства иностранных дел, присоединившись к главе Шин Бет, Йораму Коэну и Йоханану Локеру. Протестующие сломали внешнее ограждение и собирались проникнуть в здание. Это был всего лишь вопрос времени, когда они доберутся до посольства. Я связался с израильтянами в посольстве и поговорил с ответственным лицом.

"Как вас зовут?" Я попросил.

— Йони, — ответил он.

Я был ошеломлен.

Шквал мыслей пронесся в моем мозгу. И снова в Африке израильтян нужно было спасать от смерти. Но теперь не Йони спасет их, а Йони нужно спасать. Я должен был найти способ вытащить его и его коллег вовремя.

— Премьер-министр, — сказала Йони, — мы во внутренней комнате. Если они прорвутся через наружную дверь, мы расставим мебель в качестве баррикад, чтобы задержать их. Узи есть, будем драться до конца.

— Йони, — сказал я, — держись. Мы вытащим тебя оттуда».

Я понятия не имел, как я это сделаю.

Я позвонил Обаме и попросил его помочь с египетским правительством, но правящая иерархия, похоже, рухнула. Опасаясь повторения судьбы Мубарака, генерал Мохамед Тантави, ставший теперь номинальным главой правительства, отступил и на самом деле не руководил ситуацией.

Через камеры видеонаблюдения мы могли видеть, как бунтовщики входят в здание.

Йорам Коэн разговаривал по телефону с местным командиром египетских сил безопасности, безуспешно пытаясь заставить его действовать и разогнать бунтовщиков из здания.

«Скажите ему, — сказал я, — что израильские вертолеты прямо сейчас направляются в Каир».

Это была уловка. Я отправил два вертолета в аэропорт Каира, чтобы забрать семьи израильского персонала. Но я хотел, чтобы египетские силы безопасности поверили, что отряд израильских коммандос приземлится на крышу здания и проведет спасательную операцию в самом центре Каира, что было для них неприемлемым позором.

По настоянию и указанию Коэна в бой вступили египетские силы безопасности. Они вошли в здание. Мятежники собирались выломать наружные двери офиса посольства. Они были остановлены в самый последний момент.

Йони и его коллеги были спасены.


47

ПЕРЕДАЧА ФАКЕЛ

2012

Я черпал вдохновение из истоков нашего наследия. Если это звучит слишком драматично, это не так. В течение многих лет я изучал еженедельную часть Торы каждое субботнее утро с Авнером. До двенадцати лет я учил его. С тех пор он учил меня, снова и снова удивляя меня своим знанием Священного Писания, географии и истории.

Если не разразится война, Сара не позволит ничему помешать этим сеансам. Она охраняла мои личные моменты с нашими мальчиками, как львица охраняет своих детенышей.

Когда меня переизбрали премьер-министром в 2009 году, Сара сказала мне: «Давайте не будем повторять ошибку первого срока. Мы отдали все работе и пренебрегли нашими мальчиками. В конце концов, это все, что у нас останется. Мы не можем вернуть те ранние годы, но давайте не будем тратить грядущие годы, пока мальчики еще маленькие».

Мы последовали этому здравому совету. Ужин в пятницу вечером и субботний обед с семьей стали неприкосновенными, и эту традицию мы соблюдали все годы моего пребывания в должности.

Продолжая традицию премьер-министров Бен-Гуриона и Бегина, я создал группу по изучению Библии, которая собиралась в резиденции премьер-министра каждые несколько месяцев. Позже я назвал его в честь моего покойного тестя Шмуэля Бен Арци, посвятившего свою жизнь изучению Библии.

В 2003 году я подружился с великим знатоком Талмуда раввином Адином Штейнзальцем, который перевел Талмуд на современный иврит и написал к нему блестящий комментарий. Несколько раз я имел удовольствие изучать с ним отрывки из этого древнего текста, наедине в его очаровательном доме на улице Агрон в Иерусалиме.

Это были тайные встречи между старыми соседями. Старше меня на несколько лет, оказалось, что мы со Штейнзальцем выросли в одном светском районе Иерусалима в сотне метров друг от друга. Наши дискуссии были веселыми и обширными. Тот, кто нашел религию, приправлял свои исследования юмором и наукой, углубляясь в историю, теологию, археологию и филологию.

Однажды, когда мы спорили о деталях исторического происшествия, Штейнзальц сказал: «Спроси своего отца».

Великие ученые обычно признают опыт друг друга. Что характеризует эту уникальную группу людей, так это их непрекращающееся чувство любопытства и удивления.

Во время одного праздника Пурим я сидел с отцом и Авнером в кафе рядом с моим иерусалимским домом на улице Газа.

"Представить!" — сказал Отец, с изумлением обращаясь к Книге Эстер. «Правитель Персии, величайшая держава своего времени, назначает еврея Мордехая своим заместителем».

— Что в этом особенного? — сказал десятилетний Авнер. «Это случилось как минимум еще два раза».

"Когда?" Я попросил.

— Когда фараон назначил Иосифа своим вторым номером, — сказал Авнер.

— А когда еще? Я нажал.

— Когда Ленин назначил Троцкого, — ответил Авнер.

Мы с отцом переглянулись. Могли бы и Иосифа придумать, но Троцкий! Это было поразительно оригинально.

Я гордился двумя своими мальчиками. Как и два его деда, Авнер мог бы стать великим библеистом или историком, если бы захотел. В конце концов он обратился к изучению археологии.

Яир с юных лет был не по годам развитым остроумным наблюдателем политической сцены. Он умел замечать абсурдность и слабости в противоположных аргументах, как немногие. Завершив бакалавриат в области международных отношений и аспирантуру в области государственного управления, он начал писать страстные политические колонки и комментарии в защиту сионизма и в защиту своего отца, а также вел собственное радиошоу.

Это принесло ему немало врагов, а также сотни тысяч интернет-последователей, которые восхищались его воинственной прямотой и его отказом подчиняться политической моде.

Я был рад, что мои сыновья в ранние годы могли проводить время с родителями Сары, которые окружали их большой любовью и нежностью. Обе их бабушки умерли, когда мальчики были совсем маленькими, но им удалось провести несколько лет со своими дедушками, особенно со Шмуэлем, чья чуткая душа давала им утешение и утешение в преодолении проблем, связанных с тем, что дети родителей находятся под постоянным наблюдением общественности и критика.

Шмуэль и отец часто присоединялись к нам за субботним ужином. Между обоими дедами было почти два века еврейской мудрости за столом. Однажды вечером после ужина мальчики захотели показать своим дедушкам чудеса цифровой эпохи.

«Посмотри, дедушка, — сказал Яир Шмуэлю, указывая на Google Earth, — вот твой родной город Билгорай в Польше».

— Саба Бен Цион, скажи что-нибудь на иврите, — сказал Авнер.

Отец сделал.

«Вот как это звучит по-корейски».

Два дедушки кивнули в знак признательности, но они не были слишком впечатлены.

«Это все хорошо, — мягко сказали они, — но помни, что в жизни есть вещи поважнее».

Им не нужно было говорить больше. Мальчики поняли, что это за «более важные вещи», исходящие от этих двух мудрецов, посвятивших свою жизнь сохранению наследия нашего народа и тем самым обеспечению его будущего.

Шмуэль скончался в 2011 году в возрасте девяноста семи лет. В последний год его жизни Сара привела его в резиденцию премьер-министра. Настороженный до последнего момента, Шмуэль попросил книгу и помолился вместе с ним. Сара ухаживала за ним, как прежде за своей матерью Хавой, лежащей на больничной койке. Она никогда не отходила от их постели и в течение многих лет после их кончины зажигала поминальные свечи в их честь.

«Я никогда не видел такой преданности дочери своим родителям», — сказал доктор Элиезер Рахмильевич, возглавлявший онкологическое отделение больницы «Хадасса». Это поддержали другие врачи и медсестры, которые лечили родителей Сары.

Отец оставался чутким и бдительным до нескольких месяцев до своей смерти в 2012 году в возрасте 102 лет. Когда я вернулся с одного из выступлений в ООН, он вдруг сказал мне: «Жаботинский не мог произнести такую речь». Это был высший комплимент, исходивший от человека, который всегда был точен и взвешен в своих оценках и лично слышал выступления Жаботинского.

В марте 2010 года, в день сотого дня рождения отца, Мемориальный центр Бегина в Иерусалиме созвал собрание в его честь. Ученые и писатели часами говорили о его новаторских исследованиях в области еврейской истории и его политической деятельности в Америке от имени сионизма во время Второй мировой войны.

В конце вечера отец поднялся, чтобы говорить. Дойдя без посторонней помощи до трибуны, он говорил четыре минуты. Вот что он должен был сказать:

Я очень тронут тем, что вы собрались, чтобы поздравить меня с моим сотым днем рождения. Вы сказали много прекрасных вещей, которые тронули мое сердце и смысл которых можно было бы расширить, но, поскольку времени мало, я ограничу свои замечания одним общим замечанием.

Существование еврейского народа [ставится под сомнение] угрозами уничтожить нас, которые открыто заявляют наши враги. С одной стороны, Иран клянется, что вскоре сионизм будет уничтожен, когда Иран будет обладать ядерным оружием.

С другой стороны, народ Израиля показывает миру, как должна вести себя нация, столкнувшись с экзистенциальной угрозой: неотрывно смотреть на опасность, спокойно обдумывать, что нужно делать и что можно сделать, и быть готовым вступить в бой. когда шансы на успех разумны.

Мощная стойка требует огромной внутренней силы. Народ Израиля показывает сегодня, что он обладает такой силой, и это дает мне уверенность в том, что наш народ отбросит эту опасность к своему существованию. Выражением этого убеждения я заканчиваю свои замечания.

Когда через два года отца не стало, я почувствовал неописуемую грусть и пустоту. Он оставил мир подавленным? Верил ли он, что дело его жизни, за которое его старший сын отдал свою жизнь, будет продолжаться? Неужели он действительно верил, что мне удастся возглавить Израиль в борьбе с иранской угрозой нашему существованию?

Человек с его поразительной ученостью и интеллектуальной строгостью, несомненно, видел ловушки, ожидающие наш народ, и все же он никогда не поддавался ни ложным надеждам, ни тщетному отчаянию. Он казался мне скалой веков, и он был моей скалой, всегда возвращая меня к основным ценностям, за которые мы боролись. А теперь он ушел.

На его похороны пришла огромная толпа. Президент Шимон Перес, восхвалявший Йони, теперь восхвалял Отца. Повернувшись ко мне, он сказал: «Биби, твой отец написал историю. Вы творите историю».

В своих напутственных словах я описал его нежность как отца и его любовь к Матери. Но я также говорил о его прочном наследии и его уверенности в нашей способности защитить еврейское государство:

Ты научил меня, Отец, смотреть на действительность во всеоружии, понимать, что она таит в себе, и делать необходимые выводы.

Вы были наделены не только способностью заглядывать в будущее, но и раскрывать секреты прошлого, и, конечно же, они связаны между собой. Много раз ты говорил мне, что те, кто не может понять прошлое, не могут понять настоящего, а те, кто не может понять настоящего, как они могут предсказывать, что будет в будущем?

Всегда находились те, кто не видел того, что видели вы, и отмахивался от ваших достижений. И в этом ты научил меня придерживаться главного, отделять зерна от плевел.

Прощаясь, я использую те же слова, которые Йони написала тебе сорок шесть лет назад: «Я никогда не говорила тебе, как горжусь тем человеком, которым ты являешься, и тем, что я твой сын».

Спустя годы мне показали график интернет-трафика в Израиле в последний год жизни отца. Он достиг невероятных высот в день его похорон. Каким-то образом этот человек, чья ученость и деятельность на благо еврейского народа никогда не афишировались, вызывал необычайное восхищение у множества людей.

Не зная всех подробностей его жизни и творчества, люди чувствовали, в чем дело.

На холме, возвышающемся над входом в Иерусалим, Отец был упокоен рядом с Матерью, в десяти метрах от Шмуэля и Хавы. Наши мальчики были благословлены иметь таких бабушек и дедушек в жизни, теперь собранных вместе для вечности.


48

КРАСНАЯ ЛИНИЯ

2012

21 сентября 2011 года я встретился с Обамой на Генеральной Ассамблее ООН. В приливах и отливах наших непрекращающихся конфликтов и кризисов это было бы одно из наших лучших собраний.

Обама вступал в год своего переизбрания. Он вложил большой политический капитал во время своего первого президентского срока, пытаясь сдвинуть палестино-израильские переговоры с мертвой точки. Мороз, битва за Иерусалим, встречи на высшем уровне в Нью-Йорке, Вашингтоне, Шарм-эль-Шейхе и Иерусалиме — все это не смогло усадить Махмуда Аббаса за стол переговоров.

Обама решил пока ослабить давление на меня и сосредоточиться на переизбрании. Его речь в Генеральной Ассамблее отразила этот очевидный сдвиг. Это была бы самая произраильская речь, которую он мог бы произнести. Он сказал, что «коротких путей к миру не будет» и что стороны должны вести прямые переговоры о мире. Ни ООН, ни США не могли его навязать. В своем заявлении он подтвердил свою приверженность решению о создании двух государств, но подчеркнул, что оно должно обеспечить безопасность Израиля.

«Израиль, небольшая страна с населением менее восьми миллионов человек, смотрит на мир, где лидеры гораздо более крупных наций угрожают стереть его с лица земли», — сказал он, прежде чем перейти к темам изгнания, преследований и Холокоста. . «Израиль заслуживает признания», — резюмировал Обама. «Он заслуживает нормальных отношений со своими соседями».

В преддверии Генеральной Ассамблеи ООН я ответил на это заявление положительной ссылкой на призыв Обамы к прямым переговорам. Теперь в своем выступлении в ООН я направил прямое сообщение Аббасу.

«Давайте поговорим о дугри», — обратился я к Аббасу, используя разговорное слово, используемое как израильтянами, так и арабами для обозначения прямой речи. «Арабская пословица гласит, что нельзя хлопать одной рукой. То же самое касается мира. Я не могу помириться с палестинцами без тебя. Разорвите договор с Хамасом. Ты в этом здании, я в этом здании. Давай встретимся прямо сейчас».

И снова Аббас не пришел.

Вернувшись в Израиль, я, наконец, готовился к реальной и неминуемой возможности военной операции против ядерных объектов Ирана. Главный объект обогащения в Натанзе был хорошо известен и находился под наблюдением Международного агентства по атомной энергии, но теперь иностранная разведка предупредила нас о новом секретном подземном объекте обогащения под горой недалеко от священного города Кум.

Многие в высших эшелонах израильского аппарата безопасности выступили против наступательного удара. Это было предсказуемо. Принимая многие важные решения о безопасности за время моего долгого пребывания в должности, я сталкивался с их противодействием. Высшее начальство позже выступило против меня на Синайском пограничном заборе, который полностью остановил проникновение из Африки.

Они также будут противодействовать мне на подземном барьере, который полностью остановил террористические туннели из Газы. А до меня они выступали против проекта «Железный купол», который впоследствии защитит Израиль от смертоносных ракет и снарядов. Их мудро отверг Амир Перец, который в то время был министром обороны. Это были оборонительные меры, поэтому неудивительно, что во многих наступательных действиях высшие генералы и офицеры безопасности страны часто проявляли такую же или большую нерешительность.

Это не уникально для Израиля. Во многих демократиях военачальники от природы осторожны и не любят непредсказуемых действий, которые могут нарушить их тщательно продуманные и предусмотренные бюджетом планы. В Израиле, где политическая карьера может манить после службы в армии и службе безопасности, есть дополнительные причины не раскачивать лодку. Смелые действия могут привести к неудаче, а неудача может привести к увольнению с позором и срыву многообещающей политической карьеры.

После Комиссии по расследованию, которая последовала за неудачами во время войны Судного дня 1973 года и стоила старшим офицерам карьеры, было много других расследований, и они оказали парализующее воздействие на смелое и изобретательное военное руководство.

Таким образом, было чрезвычайно трудно провести какую-либо драматическую военную операцию, когда главы ЦАХАЛа, Моссада и Шин Бет объединились, чтобы противостоять ей.

Я пытался принять такое решение о нападении на ядерные объекты Ирана годом ранее, в 2010 году, и наткнулся на кирпичную стену. Категорически против акции выступили руководители спецслужб.

В этом случае они утверждали, что задержка иранской ядерной программы в результате удара составит всего несколько лет и что в любом случае мы не можем действовать без предварительного согласия Соединенных Штатов.

Я не согласился.

«Они сказали то же самое о нашей атаке на реактор в Осираке», — сказал я, повторяя аргумент, который я привел Роберту Гейтсу. «И все же тридцать лет спустя он не был восстановлен. Никто не может учесть психологические и политические последствия мощного удара. Представьте себе иранскую атаку на одну из наших ключевых установок. Даже если бы мы могли быстро восстановить его, мы снова и снова думали бы о том, как защитить новую установку от врага, решившего ее уничтожить. Это может добавить много лет задержки».

Я также утверждал, что сам факт того, что мы готовы рискнуть возмездием за нападение, сообщит иранскому режиму, насколько опасно продолжать угрожать нам ядерным оружием. В их сознании укоренится мысль, что такое нападение будет означать разрушение Ирана и их собственную смерть. Без нападения на их объекты это было совсем не очевидно.

В-третьих, сказал я, просить о предварительном согласии и координации со стороны Америки равносильно срыву удара. Большая часть американской общественности подавляющим большинством поддерживала Израиль и подавляющим большинством выступала против Ирана. Если бы Израиль действовал в одиночку, чтобы защитить свое существование, я полагал, что мы могли бы мобилизовать американское общественное мнение и мнение Конгресса, чтобы поддержать нас, и это, по всей вероятности, побудило бы администрацию поддержать нас постфактум или, по крайней мере, не выступать против нас.

В любом случае, подытожил я, выжидая, мы даем Ирану время укрепить свои цели, что значительно усложнит любое нападение в будущем. Лучше действовать сейчас против экзистенциальной угрозы, чем столкнуться с ней позже в худших условиях, когда мы мало что можем с этим поделать.

Барак и Авигдор Либерман, ставший теперь министром иностранных дел, согласились со мной. Ознакомившись с этими аргументами, начальники службы безопасности выдвинули новую точку зрения. Глава Моссад утверждал, что нам потребуется голосование в кабинете безопасности, чтобы такое решение было законным. Решения премьер-министра, министра обороны и министра иностранных дел было недостаточно. Не хватало даже небольшого «кухонного шкафа» нескольких избранных министров. Но доведение такого решения до гораздо более крупного кабинета безопасности может привести к утечкам информации, которые сорвут миссию.

Я понял, что по крайней мере мне не избежать голосования в кухонном шкафу и, возможно, если я найду способ преодолеть утечки, в шкафу полной безопасности. Чтобы преодолеть оппозицию со стороны начальников служб безопасности и обеспечить себе большинство на будущих выборах, мне придется укрепить свои позиции в глазах израильской общественности.


В 2011 году я столкнулся с одним из самых трудных решений в своей карьере. В июне 2006 года ХАМАС похитил израильского солдата по имени Гилад Шалит. Силы ХАМАС проникли в Израиль под забором безопасности Газы через подземный туннель, убили двух солдат ЦАХАЛа и забрали Шалита обратно в Газу через туннель, прежде чем ЦАХАЛ успела отреагировать. С тех пор ХАМАС требовал непомерной цены в виде обмена пленными за свое освобождение сначала от правительства Ольмерта, а затем от моего.

Шалит был жив, мы это знали. Я конечно же хотела вернуть его домой к родителям. Возвращение людей в плен является основным принципом иудаизма и сильным духом ЦАХАЛа. Но в то же время освобождение опасных убийц за его свободу может унести жизни более невинных израильтян и создать стимул для дополнительных похищений.

Не имея разведывательных данных, которые могли бы провести спасательную операцию, наша единственная надежда вернуть Шалита домой заключалась в том, чтобы снизить цену Хамаса до приемлемого уровня. Это означало освобождение меньшего количества и менее опасных заключенных ХАМАС в Израиле, чем требовал ХАМАС.

Организованная публичная кампания за освобождение Шалита лишь подтолкнула ХАМАС к сохранению высокой цены. Большая часть кабинета выступала за закрытие сделки, зная, что вина за любые негативные последствия все равно ляжет на меня. Я долго стоял в проломе почти один и отказывался это делать.

Но неожиданно ХАМАС смягчил некоторые из своих требований. Все равно будет больно, но я могу пойти на сделку.

Я обсуждал это с Дермером.

«Это может быть наша последняя возможность вызволить Шалита. Мне нужно больше политического капитала для Ирана. Единственный способ получить его быстро — вернуть Шалита домой. Я подумываю об этом, — сказал я.

«Премьер-министр, вы пойдете против собственных убеждений», — сказал Рон, зная о моем давнем неприятии заключения сделок с террористами по заложникам.

— Я знаю, — сказал я, — но есть и противоположная ценность возвращения пленного солдата. Кроме того, вы не видите другого способа быстро заручиться общественной поддержкой, которая понадобится нам для операции против Ирана?

«Что, если общественная поддержка релиза быстро испарится?» — спросил Рон. «Вы потерпите неудачу с обеих сторон — уступите террору и политически ослабнете».

— Это риск, на который я просто обязан пойти, — ответил я.

Я приказал нашим переговорщикам сообщить немецким посредникам, что, учитывая недавнюю гибкость Хамаса, я также готов смягчить наши условия. Это привело к немедленному ускорению переговоров и быстрому разрешению свопа.

18 октября 2011 года я принял Шалита на израильской авиабазе. Он был тихим и слабым, но, казалось, был в хорошей форме, учитывая ужасные мучения, через которые он прошел. В отцовском порыве я положил руку ему на плечи. Он мог бы быть моим собственным сыном. Меня утешало то, что я спас его из его адского подземелья. Его неуверенные шаги к свободе глубоко тронули меня.

Возвращение Шалита приветствовала большая часть публики. Когда число моих опросов резко возросло, Дермер заметил: «Я ошибался в отношении политического влияния сделки. Общественность рассматривала это не как проблему левых или правых, а как проблему лидерства. И ты показал лидерство.

Несмотря на кратковременный подъем общественного мнения, я прекрасно понимал долгосрочные последствия обмена Шалита. Они были несколько смягчены, когда организатор похищения и исполнитель многих ракетных обстрелов израильских гражданских лиц, Ахмед Джабри, позже стал целью ЦАХАЛа по моему приказу и был ликвидирован до того, как он смог начать новые запланированные атаки.

Вооружившись дополнительным политическим капиталом, я снова попытался принять решение о нападении на ядерные объекты Ирана. Барак и Либерман снова были твердо на моей стороне, но начальники вооруженных сил и безопасности оставались против любой операции.

Я снова возразил, что чем дольше мы будем ждать, тем труднее будет провести операцию. Когда я попытался поставить его на голосование в кухонном кабинете, два члена, которые, как я надеялся, поддержат это решение, отказались. У меня не было большинства даже на этом маленьком форуме. Я должен был бы попробовать еще раз.


5 МАРТА 2012 ГОДА я встретился с Обамой в Овальном кабинете. Говоря об ухудшении ситуации в Сирии при ее диктаторе Башаре Асаде, сыне предыдущего диктатора Хафеза Асада, Хиллари сказала: «Очевидно, мать Башара говорит ему: «Твой отец сделал бы то, а твой отец сделал бы то». ”

«Я не знал, что у Башара еврейская мать», — сказал я, а затем, глядя на министра обороны Леона Панетту, поправился: «Извините, итальянская мать». (На самом деле, кроме моего образования, моя мать никогда меня ни в чем не подталкивала.)

Все смеялись, Леон громче всех. Бывший конгрессмен, он был сообразителен и практичен, ему не хватало каких-либо идеологических антипатий, которые воодушевляли многих его коллег. Ему нравился Израиль, а мне он нравился.

Атмосфера смягчилась, но лишь немного. Наш разговор в основном касался Ирана. Мое намерение состояло в том, чтобы заставить США занять более жесткую позицию, сохранив при этом наше право атаковать ядерные объекты Ирана. Обама заверил меня, что он наращивает военный потенциал, и сказал, что ему нужно дать шанс работать.

«Я твердо верю, что превентивный удар был бы ошибкой», — сказал он. «Иран слаб. Мы потеряем легитимность, и цены на нефть подскочат. Израильская атака ничего не даст. Через шесть-девять месяцев, возможно, мир осознает необходимость действий».

Он явно пытался заставить меня двинуться вперед и отложить любые действия до президентских выборов в ноябре 2012 года.

«Я премьер-министр, вы президент», — сказал я. «Если бы я был на вашем месте, я бы, наверное, думал так же, как вы. Но ты большой, а мы маленькие. Для меня действовать рано — это не вопрос доверия к вам; это вопрос моей ответственности как лидера Израиля. В вопросах выживания и безопасности израильские премьер-министры часто расходятся с американскими президентами».

Я описал, как Бен-Гурион не соглашался с госсекретарем Джорджем Маршаллом по поводу провозглашения независимости Израиля, Эшколь не соглашался с Линдоном Джонсоном по поводу Шестидневной войны, а Бегин не соглашался с Рональдом Рейганом по поводу необходимости уничтожить ядерный реактор Саддама.

«Недавно я был на вилле Ванзее недалеко от Берлина, где нацисты проводили конференцию для согласования «окончательного решения», — сказал я. «Мы не вернемся на грань уничтожения. Иран говорит, что Израиль — страна с одной бомбой. Они верят, что с помощью ядерного оружия смогут нас стереть с лица земли. Мы будем действовать, если не будет выбора, с вашей поддержкой или без нее. Тем временем я считаю важным, чтобы вы выдвинули четкие требования к Ирану прекратить обогащение урана и демонтировать объект в Куме».

Обама ответил, что, если мы нападем, введенные им санкции рухнут. Он объяснил, что причина, по которой так много стран согласились с ними, заключалась в том, что США сказали им, что альтернативой являются военные действия Израиля. Если бы Израиль начал действовать, эти страны немедленно сняли бы все санкции.

Я уже слышал это раньше в деле Мави Мармара. В очередной раз Обама преуменьшил силу Америки и решил «вести сзади». Мне было ясно, что если странам придется выбирать между ведением бизнеса с небольшой иранской экономикой или американской экономикой с оборотом в 20 триллионов долларов, они выберут последнее. Если Соединенные Штаты сохранят санкции после нападения Израиля, другие страны также сохранят их.

«Я еще не решил действовать военными средствами, — сказал я Обаме. «Но я хочу, чтобы вы знали, что я оставляю за собой полное право сделать это».

— Я не могу решить это за вас, — ответил он. «Я могу сказать вам только то, что думаю: это было бы ошибкой».

— Я слышу вас, — сказал я. — Но я пришел сюда не за зеленым светом.

Посоветовавшись с министром обороны Бараком, мы отложили решение о возможном ударе на несколько месяцев.

Несомненно, однако, я полагал, что разведка США получила достаточно сигналов, чтобы показать, что подготовка идет. Беспокойство американцев по поводу того, что Израиль будет действовать против Ирана, доминировало до конца года, предшествовавшего президентским выборам.

Перед выборами в Израиле побывал кандидат в президенты от Республиканской партии Митт Ромни. Как и в случае с Обамой, когда он посетил Израиль в качестве кандидата в президенты, я встретился с Ромни, чтобы обсудить Иран, палестинцев и американо-израильский альянс.

Я легко мог представить себе Ромни, красивого и подтянутого, с лишь немного седыми волосами, в BCG тридцать пять лет назад. На самом деле мы никогда не общались во время нашего пребывания там, потому что Митт был старшим менеджером, а я был младшим консультантом, и мы также никогда не работали над одним и тем же делом. Тем не менее, как и все, кто работал в BCG в те дни, мы вспомнили о Брюсе Хендерсоне. Все выпускники BCG говорили в общих чертах, когда дело доходило до экономических вопросов. Об экономике Ромни говорил страстно и авторитетно.

Он также хорошо разбирался в вопросах политики и обороны, но говорил о них с меньшим энтузиазмом. Страсть и убежденность — основа силы, а это то, что большинство людей ищут в лидере. У Обамы их было предостаточно, даже несмотря на то, что его убеждения и его понимание реальности часто прямо противоречили моим собственным.

По прошествии нескольких месяцев в 2012 году Обама направил ряд посланников, чтобы попытаться убедить меня не действовать в военном отношении. Среди них были Леон Панетта и директор Совета национальной безопасности Том Донилон, прямолинейный профессионал. Оба подробно описали мне ход военных приготовлений Америки, надеясь обуздать действия Израиля.

Я был уклончив. Израильские приготовления были реальными, и если они подтолкнули к аналогичным приготовлениям американцев, тем лучше.

Тем не менее, баланс американской политики заключался в том, чтобы избежать конкретных действий и, более того, убедиться, что я избегаю их. Представители администрации постоянно информировали о целесообразности и эффективности такой атаки. 30 августа 2012 г. генерал Мартин Демпси, председатель Объединенного комитета начальников штабов, пошел еще дальше, заявив: «США не будут участвовать ни в каких действиях Израиля».

Его выбор слов возмутил меня. Это одновременно приписало незаконный, даже преступный характер потенциальным действиям Израиля и дало понять Ирану, что Соединенные Штаты не поддерживают Израиль.

Это пролило свет между США и Израилем. Какой лучший способ убедить Иран в том, что ему ничего не угрожает, если он продолжит свою ядерную программу?

Вскоре последуют худшие сигналы пассивности Америки. Накануне одиннадцатой годовщины 11 сентября я сказал по телевидению Bloomberg: «Иран не остановится, пока не увидит четкую решимость демократических стран и четкую красную линию. Они не видят четкой красной линии, и я думаю, что чем раньше мы ее установим, тем больше шансов, что не возникнет необходимости в других действиях».

Не прошло и нескольких часов, как госсекретарь Клинтон в интервью канадскому телевидению решительно и четко сказала в ответ мне: «США не устанавливают сроки для Ирана».

Ошеломленные скоростью, с которой американская администрация поспешила дистанцироваться от Израиля и успокоить опасения Ирана, мы проинформировали прессу: «Без четкой красной линии Иран не прекратит свою гонку к ядерному оружию».

На следующий день, 11 сентября, я использовал пресс-конференцию во время визита болгарского премьер-министра Бойко Борисова, чтобы дать отпор своими словами.

«Мир говорит Израилю: «Подожди, еще есть время», — сказал я. «А я говорю: «Подождать чего? Подождать, когда? Те в международном сообществе, которые отказываются проводить красные линии перед Ираном, не имеют морального права ставить красный свет перед Израилем.

«Если Иран узнает, что нет ни красной черты, ни крайнего срока, что он будет делать? Именно то, что он делает. Идет беспрепятственно к получению ядерных бомб»1.

У меня был непростой телефонный разговор с Обамой после моего выступления. Моя повестка дня была ясна: жестко по отношению к Ирану. Повестка дня Обамы была сосредоточена на другом — на том, чтобы я не встретился с Ромни, когда через несколько дней приеду в ООН.

Месяцем ранее Рон Дермер, которого я назначил послом Израиля в Вашингтоне в 2013 году, сказал Дэну Шапиро, назначенному послом США в Израиле, что во время моего предстоящего визита в ООН я хотел бы видеть Обаму. Обама не хотел проводить эту встречу, полагая, что это повлечет за собой параллельную встречу с Ромни, который попросил о встрече со мной, когда я приехал в США. В то же время Обама не хотел, чтобы это выглядело так, будто он оскорбляет меня так близко к выборам.

Он утверждал, что встреча оппозиционных кандидатов в президенты так близко к выборам приведет к политизации дискуссий. Я думал иначе. Меня интересовала не политика, а выживание Израиля. Четыре года спустя я встречался и с кандидатом Дональдом Трампом, и с кандидатом Хиллари Клинтон накануне выборов 2016 года. Я говорил с обоими об Иране.

Но теперь я чувствовал себя загнанным в угол прямой мольбой президента Соединенных Штатов.

«Давай, чувак, поработай со мной над этим», — сказал он.

Его мольба была настолько прямой и настолько искренней, что у меня не осталось выбора. Стал бы я навязывать президенту Соединенных Штатов встречу, которой он не хотел?

Я поручил советнику по национальной безопасности Яакову Амидрору сообщить прессе, что мы не просили о встрече с Обамой, хотя это сделал Дермер. Амидрор сказал, что это был единственный раз, когда он солгал за все годы своей государственной службы. Я предложил Митту Ромни неубедительную отговорку, почему мы не можем встретиться. Он принял это любезно.

В телефонном разговоре с Обамой 11 сентября я оценил заявления Хиллари и генерала Демпси.

«Эти заявления показывают, что у США нет крайнего срока, и подрывают право Израиля на самооборону. Террористический режим номер один в мире призывает к уничтожению моей страны и моего народа, и большая часть критики направлена на то, должен ли Израиль действовать или бездействовать».

Обама возражал против этого: «Мы ввели самые жесткие санкции против Ирана. Идея о том, что мы тратим больше времени на то, чтобы убедить Израиль не действовать, чем на Иран, не соответствует действительности. Некоторые из вопросов, о которых мы говорили, были подняты и вашими военными».

Ой! Я задавался вопросом, когда он доберется до этого.

«Нам не нужно вникать в обсуждения наших военных, но они более тонкие, чем это», — сказал я. «По крайней мере, они не высказываются публично, а глава вашей армии высказался против нас, что экстраординарно».

Но моя главная мысль была зарезервирована для чего-то другого.

«Я считаю, что если Иран увидит четкую красную линию, он ее не перейдет», — сказал я президенту.

«Я не могу выделить красную черту, — ответил он, — которая говорит о том, что если у них будет Х количество центрифуг на дату Y, то я взорвусь через неделю. Красная черта, которую я дал, — никакого ядерного оружия».

Это, я думал, будет слишком поздно.

Когда разговор закончился, я положил трубку и посмотрел на своих сотрудников. Как и во всех подобных беседах с иностранными лидерами, они сидели за столом и слушали обмен мнениями, время от времени передавая мне записки с предложениями.

— Думаю, у нас нет выбора, — сказал я. «Мы должны быть теми, кто проведет красную линию. Мы сделаем это, когда я в следующий раз буду выступать в ООН».

У нас было две недели на подготовку. Самый главный вопрос был: где провести черту? У Ирана было двести килограммов низкообогащенного урана на уровне 3 процентов. Если бы он преодолел 20-процентный уровень обогащения, мы оказались бы в опасной зоне. Время, необходимое для обогащения урана до качества бомбы, быстро сокращается после 20 процентов. Оказавшись там, Иран на 90 процентов будет иметь достаточно обогащенного урана для создания бомбы. Вот где я бы провел красную линию.

Следующий вопрос заключался в том, как представить эту красную линию визуально.

Ответ: фактически нарисовав красную линию.

Это предложение исходило от Гэри Гинзберга, американца, с которым я познакомился несколькими годами ранее через общего друга. Мы сразу подружились. Юрист по образованию, Гэри работал и с Биллом Клинтоном, и с Рупертом Мердоком.

Он знал политику, и он знал средства массовой информации. Будучи политически умеренным, он иногда смягчал мои слова, а иногда мог ужесточить их. У него был незаурядный слух к языку и незаурядная способность отсеивать неточности.

Он, Рон Дермер, мой друг Спенсер Партрич и мой двоюродный брат Натан Милейковски стали моим рупором перед выступлениями в ООН и в Конгрессе. Между нами возникло прекрасное товарищество. На наших подготовительных встречах я наслаждался вкладом этих четырех невероятно проницательных умов, которые помогли мне отточить текст моих выступлений в Америке. Но эти занятия были больше, чем интеллектуальные упражнения. Было весело. Мы часто разражались приступом смеха, пробуя переделки текста в духе Джеки Мейсона, включая вульгарные или комичные выражения.

«Биби, если подумать, убери это! Ты и в самом деле можешь это сказать, — предупреждали они меня, весело подвывая.

Я редко развлекался так, как с этими четырьмя, которых объединяла любовь к Израилю и поддержка меня. Я не мог надеяться на лучших или более способных друзей.

Теперь, перед выступлением в ООН, только Гэри мог приехать из Штатов в Израиль на подготовительную встречу. Спенсер и Натан встречали нас в Нью-Йорке перед выступлением. Первым предложением Гэри было физически нарисовать бомбу, стоя на подиуме. После нескольких быстрых проб я отказался от этой идеи. Я бы подготовил схему бомбы заранее.

С тех пор, как почти пятьдесят лет назад я разработал вымпел отряда разведчиков Йони, мои навыки рисования не пригодились так кстати. Я набросал несколько схем и остановился на рисунке бомбы старого образца, увенчанной карикатурным взрывателем наверху. Дермер, Гэри и мой представитель Марк Регев расхохотались.

— Похоже на бомбу, которую Хитрый Койот использовал бы против Дорожного Бегуна, — сказал Рон.

«Бип-бип», — ответил я.

Посох дал мне самый толстый красный маркер, который я когда-либо видел. Я тренировался рисовать линию под предохранителем, держа схему по направлению к зрителям. Он сложился пополам, чтобы я мог незаметно пронести его на Генеральную Ассамблею, где реквизит был запрещен.

Что за черт, подумал я. Кто меня остановит?

Выступление в ООН транслировалось по телеканалам всего мира. На первых страницах большинства ведущих газет мира была размещена моя фотография с диаграммой в руках на трибуне ООН. Миллионы мемов расцвели, высмеивая презентацию бомбы. Меня это устраивало. Пока они правильно поняли мою красную линию.

Особенно теплый отклик пришел от страстного слушателя моих выступлений в ООН, высокого офицера службы безопасности ООН Мэтью Салливана. После каждого выступления он высказывал свое откровенное мнение. Несколько лет спустя, комментируя еще одно мое выступление в ООН, он сказал: «Все было хорошо, но мне больше понравилась твоя речь о красной линии».

Хотя я ценил обратную связь, моей самой важной аудиторией были тираны Тегерана. Красная линия держалась семь лет.


49

"ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ"

2012–2013 гг.

Обама позвонил мне после речи о красной линии. Он был доволен вдвойне: я не встречался с его противником Ромни, а поскольку Иран вряд ли перейдет красную черту за шестьдесят дней до выборов, угроза неминуемого израильского удара отодвинулась на ноябрь.

Через несколько недель после моего возвращения из ООН моя коалиция в Кнессете распалась. Несколькими месяцами ранее к моей коалиции присоединилась пошатнувшаяся партия «Кадима» под новым руководством Шауля Мофаза. Мофаз был заместителем Йони в подразделении, а позже занимал должность начальника штаба ЦАХАЛа. Теперь СМИ заставили его и его коллег покинуть коалицию из-за разногласий по непонятному закону.

До роспуска Кнессета я тщетно пытался убедить семерых членов «Кадимы» (по закону требуемый минимум членов Кнессета от партии) отделиться, создать новую партию и остаться в правительстве. Это предотвратит новые выборы. Я уговорил шесть членов Kadima согласиться, но не смог добиться согласия седьмого.

«Вы идете на верную политическую смерть», — сказал я потенциальным кандидатам на седьмое место. «Если ты не присоединишься к нам, Кадима исчезнет. Яир Лапид создаст новую партию и вытеснит многих из вас». Лапид был левоцентристским телеведущим, который в кулуарах готовился к политической карьере.

Даже если некоторые члены «Кадимы» поверили мне, они не выдержали бы нескольких дней осуждения в СМИ. Они тихо ушли в свои политические могилы.

Готовясь к выборам, я сформировал совместный список Кнессета между Ликудом и партией Авигдора Либермана «Исраэль Бейтейну», надеясь укрепить следующую коалицию. Это было огромной ошибкой. Я воевал на предыдущей войне. Совместный список снизил наши общие цифры. Некоторые избиратели «Ликуда» и россиян так не любили друг друга, что предпочли не голосовать за список, в который вошли те, кто им не нравился.

Эта политическая ошибка вскоре снова стала преследовать меня. Я победил на выборах 22 января 2013 года, но с трудом, с правом получения 61 места. Но, казалось бы, правая партия «Еврейский дом» Нафтали Беннета заключила союз с Лапидом, и они оба заявили, что присоединятся к моему правительству только при условии, что я исключим православные религиозные партии.

Беннет работал на меня с конца 2006 года по февраль 2008 года в качестве начальника моего штаба, когда я был лидером оппозиции. Через год я его отпустил. Хотя он позировал как правый, я постепенно понял, что это пустая поза. Он жаждал славы и власти, и его готовность исключить важную часть правых ради оппортунистического союза с Лапидом подчеркивала это.

Либерман, который тоже работал на меня, в конце концов тоже отвернулся от меня. Хотя он якобы занимал позиции правее «Ликуда», позже он присоединился к коалиции Беннета, в которую входили крайне левая партия и исламистская партия «Братья-мусульмане», противостоящая Израилю как еврейскому государству.

В 2012 году, не имея другого выбора, я согласился позволить Беннету и Лапиду присоединиться к моей коалиции. Мое третье правительство было приведено к присяге 18 марта 2013 года с Лапидом в качестве министра финансов и Беннетом в качестве министра экономики. Этот «Братский союз» между якобы ультраправой партией Беннета и левоцентристской партией Лапида был своеобразным. У их платформ мало общих целей, если таковые имеются. Единственным, что их объединяло, было стремление к власти и готовность отказаться от своих обязательств перед своими избирателями ради ее достижения.


В течение нескольких месяцев, предшествовавших выборам 2013 года, мое внимание привлекли два КРУПНЫХ ВОЕННЫХ события: одно скрытое и одно явное.

Секретная операция была направлена на то, чтобы остановить массовую контрабанду передового иранского оружия ХАМАСу из Судана. Часть оружия будет доставлена по морю в Порт-Судан, часть — по воздуху в международный аэропорт Хартума. Из обоих пунктов назначения оружие будет транспортироваться на грузовиках вверх по долине Нила и в египетский Синай, а оттуда через подземные туннели в Газу.

Военная разведка и Моссад предупредили нас об особо крупной партии смертоносных ракет, предназначенных для ХАМАС, которые должны были приземлиться в Хартуме. Если бы мы действовали быстро, мы могли бы уничтожить его с воздуха, тем самым послав убедительный сигнал суданскому диктатору Омару аль-Баширу, что мы настроены серьезно.

Я созвал встречу министра обороны, высшего командования армий и Моссад, чтобы санкционировать операцию. Израильские истребители-бомбардировщики пролетели вдоль Красного моря, повернули в сторону Судана и уничтожили контейнеры в аэропорту Хартума. Расстояние было значительным — пять тысяч километров туда и обратно, — но израильская авиация могла с этим справиться.

В то время как ВВС и офицеры разведки поддержали забастовку, начальник штаба Бенни Ганц выразил серьезные сомнения. Он утверждал, что акция такого масштаба может привести к войне и поэтому требует полного одобрения кабинета министров.

— Какая война? — спросил я Йоханана Локера, все еще моего военного секретаря. "В чем проблема? Что суданцы пошлют вверх по Нилу резиновые лодки?

Меня не беспокоил несуществующий военный потенциал Судана. Я также не думал, что удар вызовет какую-либо реакцию со стороны Ирана или его марионеток. Я попросил генерального прокурора Иегуду Вайнштейна высказать мнение о том, что, поскольку нет реального риска войны, общее заседание кабинета министров не требуется. Но чтобы избежать этих ловушек в будущем, я также попросил его подготовить законопроект, который позволил бы Израилю принимать решение о действиях, которые могут привести к войне, только в кабинете безопасности, без необходимости заседания всего кабинета, из которого просачивается были более вероятны.

В отличие от полного кабинета, в котором было около тридцати министров и такое же количество помощников, заседания кабинета безопасности были меньше и более осторожными, и их заседания никогда не предавались огласке. (Что касается Ирана, я смог принять закон в качестве одного из моих первых действий в следующем правительстве, который позволит принимать там важные решения о войне.)

Вооружившись юридическим заключением генерального прокурора Вайнштейна, я приказал нанести авиаудар по Хартуму. Реализованный посреди ночи 23 октября 2012 г., он был точным и блестяще выполнен пилотами израильских ВВС. Оружие и боеприпасы в аэропорту взорвались в огромном пожаре в центре столицы Судана, взметнув в небо огромные шлейфы огня и дыма. Уничтожено 40 контейнеров с оружием и взрывчаткой. Два суданца погибли, но с военной точки зрения это было настолько хирургическим, насколько мог быть нанесен массированный авиаудар.

Просто чтобы убедиться, что правитель Судана получил сообщение, я отправил ему краткое дополнение по скрытым каналам:

"Ты следующий."

Маршрут контрабанды через Судан был быстро закрыт.

Хотя пресса сообщила о взрывах в аэропорту Хартума, мы помалкивали, как это часто бывает в Израиле.

Это было решительно не так в гораздо более крупной операции против ХАМАС месяц спустя. Военным крылом ХАМАСа руководил непостоянный и драчливый Ахмед Джабри, ранее организовавший похищение Гилада Шалита. Джабри регулярно отдавал приказы о неспровоцированных ракетных обстрелах израильских мирных жителей в городах и населенных пунктах, граничащих с Газой, превращая жизнь их жителей в ад.

Как только будут выпущены ракеты, он и его товарищи из ХАМАСа отправятся в свои подземные бункеры, невосприимчивые к нашему возмездию. Когда все успокоится, они выйдут из своих бункеров, и цикл начнется заново. Единственным способом положить этому конец было застать его врасплох во время одного из таких перерывов затишья. Через месяц после Хартума наши спецслужбы нашли Джабри. Мы могли бы атаковать машину, в которой он находился, не причинив вреда его семье и с минимальными жертвами среди гражданского населения.

Я знал, что такой удар приведет к еще одному обстрелу ракет ХАМАСом наших городов, а затем к нашим ответным ударам. Теперь мы были оснащены недавно введенными в строй противоракетными батареями «Железный купол». В небоевых учениях их эффективность была многообещающей. Его впервые использовали семь месяцев назад, но сработает ли эта чудодейственная система под сильным ракетным обстрелом? Никто не знал наверняка.

Я отдал приказ нанести удар. 14 ноября 2012 г. в центре Газы был нанесен удар по Джабри. Это стало началом и основной целью операции, получившей название «Операция «Столп обороны». Сообщение главарям террористов было ясным: бежать можно, но не спрятаться. Рано или поздно Израиль вас достанет. Это сообщение необходимо будет периодически подкреплять.

Как и предполагалось, за ударом по Джабри последовали тысячи ракет, выпущенных по израильским городам. В ответ мы обстреляли ракетные установки, террористическую инфраструктуру ХАМАС и персонал ХАМАС, когда они вышли из своих бункеров. «Железный купол» оказался эффективным против примерно 90 процентов вражеских снарядов, что является выдающимся достижением. Тем не менее, миллиону израильтян, живущих внутри дуги от Ашдода до Беэр-Шевы и Ашкелона, приходилось постоянно прятаться в убежищах, чтобы защитить себя от ракет, которые все же прошли.

По ходу битвы наш запас перехватчиков «Железный купол» истощался.

«Без этого щита мы вступим в перепалку с Хамасом», — сказали мне старшие офицеры.

Поскольку мы достигли нашей главной цели, нокаутировав главного командира Хамаса Джабри в самом начале кампании, не было смысла продолжать. Но завершить такие операции гораздо сложнее, чем начать их. Общественность неизменно ожидает, что правительство продолжит борьбу и «сравняет Газу», полагая, что при достаточном наказании режим ХАМАС рухнет.

Однако это произойдет только в том случае, если мы пошлем армию. Потери будут расти: многие сотни с израильской стороны и многие тысячи с палестинской стороны. Действительно ли я хотел связать ЦАХАЛ в Газе на долгие годы, когда нам приходилось иметь дело с Ираном и возможным сирийским фронтом? Ответ был категорически нет. Мне нужно было поджарить рыбу покрупнее.

Когда эмоции накалялись, прекращение такой битвы было чрезвычайно дорого с политической точки зрения. Лидеры Хамаса выйдут из своих нор и объявят о победе среди руин. Хотя это зрелище пустое, оно повлечет за собой большие политические издержки в Израиле. Политические оппоненты бичевали меня за то, что я «не довел дело до конца», как четыре года назад они поступили с правительством Ольмерта в ходе тогдашней кампании в Газе. Хотя я как лидер оппозиции яростно поддерживал Ольмерта во время этой операции, часто защищая его по международному телевидению, я также критиковал правительство после окончания операции. Вряд ли я мог ожидать чего-то другого в моем случае.

Это было в конце 2012 года, когда выборы 2013 года были на горизонте, и я знал, что эта критика будет адресована и мне, но тем не менее я решил прекратить боевые действия после недели битвы. Мы потеряли двух солдат и четырех мирных жителей; палестинцы потеряли 233 человека, из которых 155 были идентифицированы как террористы, в том числе несколько ведущих командиров.

Большинство жертв среди гражданского населения было вызвано тем, что ХАМАС использовал их в качестве живого щита, совершив тем самым двойное военное преступление, ведя неизбирательный огонь по израильским гражданам, прикрываясь палестинскими гражданами.

ХАМАС тоже хотел прекратить боевые действия, но ему нужно было сохранить лицо. Учитывая, что к настоящему времени Египтом руководило исламистское правительство, связанное с Хамасом, я подумал, что новое правительство в Каире могло бы обеспечить Хамасу необходимое общественное прикрытие.

Я позвонил Обаме из канцелярии премьер-министра и спросил, может ли он направить в регион госсекретаря Клинтон. Он согласился. Вернувшись из поездки в Индонезию, она быстро курсировала между Иерусалимом и Каиром и добилась прекращения огня. Я был ей благодарен. Через девять дней после удара по Джабри было объявлено о прекращении огня.

Правительство президента Египта Мохамеда Мурси было готово сыграть роль посредника, потому что оно хотело приобрести американскую добрую волю. И не зря. Несколькими месяцами ранее, в июне 2012 г., она захватила Египет после непростых выборов.

Одним из первых действий Мурси было нарушение мирного договора между Израилем и Египтом, отправив на Синай десятки танков и бронетранспортеров без нашего разрешения. Я послал Мурси строгое сообщение. Я предупредил, что если вы не уберете эти силы в течение семи дней, я обращусь к американскому Конгрессу с призывом остановить ежегодную помощь США Египту в размере 2 миллиардов долларов.

Египет находился в тяжелом экономическом положении. Поскольку я не предал гласности угрозу, Мурси не потерял лицо. Ровно через неделю он вывел танки и БТР из Синая. Теперь он мог использовать возможность помочь с прекращением огня, чтобы укрепить свою репутацию в администрации Обамы, которая симпатизировала новому режиму.

Хотя наша разведка установила, что Мурси, придя к власти, планировал распустить формирующиеся демократические институты в Египте и установить авторитарный исламский режим, администрация Обамы не высказала в его адрес никакой критики. Они приберегли это для нового министра обороны Абдель Фаттаха ас-Сиси, когда он сверг Мурси летом 2013 года и спас Египет от радикального исламистского правления1.

Операция «Столп обороны» дала Израилю два года тишины. У меня не было иллюзий, что нам не придется снова драться, но пока было затишье.


50

«НИКТО НЕ НРАВИТСЯ ГОЛИАФА»

2013

Как я и предсказывал, заключенное при посредничестве Америки соглашение о прекращении огня обошлось «Ликуду» в политическом плане. Партия Нафтали Беннета получила двенадцать мест на выборах 2013 года, причем многие из его голосов были получены от недовольных избирателей «Ликуда», которые были разочарованы быстрым завершением операции «Столп обороны».

Лапид увеличил количество мест до девятнадцати и заменил Кадиму. Партия «Кадима» распалась, и Ципи Ливни сформировала собственную партию, получившую шесть мест.

Пока Беннетт и Лапид торговались со мной, я сказал Ливни, что отдам ей портфель министерства юстиции, если она присоединится к моей коалиции, и в итоге я сформирую правительство. Это решение имело важные последствия позже из-за ее выбора назначения в Министерстве юстиции.

В израильской парламентской системе с ограниченным временем, отведенным для формирования правительства, те, кто первым вступает в коалицию, обычно получают лучшие условия, независимо от размера их партий. Часто за начало процесса создания коалиции выплачивается премия. Ливни присоединилась и действительно заняла должность министра юстиции, но ее основной интерес лежал в другом. Она хотела занять первое место в переговорах с палестинцами.

В прошлом году Ицик Молчо, мой способный и осторожный переговорщик, установил секретный канал с доктором Хусейном Ага, видным ливанским шиитом, который был близок к движению ФАТХ в Ливане и особенно к Махмуду Аббасу. Они вдвоем регулярно встречались, в основном в Лондоне, чтобы выдвинуть реалистичную основу для мирных переговоров.

Ага несколько раз тайно приходил ко мне в резиденцию Бальфуров, и такие встречи были известны Аббасу. Я открыто обсудил с ним свое видение мирного урегулирования, и он, казалось, указал, что есть основа для продвижения переговоров с Махмудом Аббасом.

Я поделился этой информацией с Ливни. Она скептически относилась к «лондонскому пути», как мы его называли, и хотела сосредоточиться на переговорах через США. Поскольку она была обеспокоена тем, что Молчо будет оттеснен на второй план, я согласился с ней, что они вдвоем будут работать над палестинскими делами и что Молчо будет делиться с ней всей информацией из Лондона.

Они проинструктируют друг друга и отчитаются передо мной, окончательным арбитром политики. Поначалу недоверчивые, Ливни и Молчо установили менее чем комфортные, но рабочие отношения.

Информация была передана, как и было обещано, но между Ливни, которая то и дело хотела предложить палестинцам щедрые территориальные и другие уступки, и более осторожным Молчо, который настаивал на жесткой взаимности, существовала постоянная напряженность. Он был обеспокоен тем, что Ливни подорвет его переговорную стратегию, предложив эти уступки закулисно или даже прямо на переговорах с США.

Теперь появилась новая американская переговорная группа во главе с Джоном Керри, сменившим Хиллари Клинтон на посту госсекретаря. Я знал Керри несколько лет назад, когда служил в Вашингтоне заместителем главы миссии, а он был сенатором от Массачусетса. Он очень интересовался международными делами, веря после неоднократных визитов в Дамаск, что сможет склонить таких, как Башар Асад, к миру. Его уверенность не подтверждалась реальностью на местах.

Несколько лет назад во время визита в Израиль с его другом, сенатором Джо Байденом, я пригласил их обоих в иерусалимский ресторан. Они сосредоточились на палестинском вопросе.

— Да ладно, Биби, — раздраженно сказал Керри. «Все знают, в чем заключается решение. Ты знаешь что это. Вам просто нужно признать это и продолжить программу».

Они взяли на себя роль друзей, рассказывающих факты жизни младшему коллеге, который упрямо отказывался принимать эти факты и следовать им. Я посмотрел на двух своих американских друзей. Они не стремились навредить Израилю. Они были абсолютно убеждены, что препятствием на пути к миру является Израиль и такие люди, как я. Я чувствовал, что мои контраргументы о продолжающемся неприятии палестинцами существования еврейского государства в основном остались без внимания.

Но и у Керри, и у Байдена было одно качество, которое я ценил. В моменты разочарования они ослабляли бдительность и говорили то, что на самом деле думали. Я бы ответил взаимностью с такой же откровенностью. Открытая словесная перепалка между друзьями лучше деликатного притворства между врагами. Как позже сказал Байден: «Биби, я люблю тебя, но я не согласен ни с одним твоим словом». Во многих случаях это чувство было взаимным.

Вскоре Керри назначил Мартина Индика своим посланником на Ближнем Востоке. Перед этим он попросил моего согласия. Предыдущее пребывание Индика на посту посла США в Израиле с 1995 по 1997 год и с 2000 по 2001 год не предвещало ничего хорошего. Преданный сторонник общепринятого повествования о палестинцах и Израиле, он был исключительно враждебен ко мне. Но я полагал, что любой, кого прислал Керри, будет разделять такое же отношение, поэтому я не делал из этого проблемы.

Новая переговорная группа состояла из тех же людей, что и старая: Индик с американской стороны, Молчо и Ливни с нашей стороны и Саиб Эрекат с палестинской стороны.

Все это привело бы к тому же старому безрезультатному результату. Участие американцев сорвало бы потенциальное продвижение лондонского трека. Теперь Аббас мог вернуться к тому, чтобы полагаться на американское давление, чтобы добиться израильских уступок без просьб о соответствующих палестинских уступках.

Оглядываясь назад, становится ясно, что настоящая политика «без дневного света» при Обаме была не между США и Израилем, а между США и палестинцами.

Несмотря на это или из-за этого, Обама решил начать свой второй срок с обаяния меня и израильской общественности.


СКОРО ПОСЛЕ СВОЕГО переизбрания президент объявил, что приедет в Израиль с первым официальным президентским визитом.

Я приветствовал эту возможность пересмотреть наши личные отношения. Мы сделали все возможное, чтобы подготовиться к визиту. Я сходился во взглядах с аппаратом Обамы на необходимость избежать выступления Обамы в Кнессете. В напряженной и свободной политической атмосфере Израиля он мог столкнуться с критиками как справа, так и слева.

Обама приземлился в Израиле 20 марта 2013 года, и его визит имел большой успех. Президент Перес и я вместе с высшим списком израильских VIP-персон приняли Обаму на красной ковровой дорожке в аэропорту Бен-Гурион. После официальных выступлений мы с Обамой пошли к ближайшей батарее «Железный купол», специально расположенной для президентской инспекции. Пока мы шли по асфальту, Обама снял куртку и небрежно перекинул ее через плечо. Инстинктивно я сделал то же самое.

Если кто-то снимает галстук в вашем присутствии, вы делаете то же самое. Почему бы и не с курткой?

В мировой прессе появилась фотография президента Соединенных Штатов и премьер-министра Израиля, дружно прогуливающихся на солнышке.

Это было хорошее начало.

В тот вечер Обама пришел на частный ужин в резиденцию премьер-министра. Сара, Яир и я тепло встретили его у входа. Стоя перед фотографией с Сарой посередине, он пошутил: «Роза среди шипов».

Когда чуть позже пришел Авнер и сказал, что посетил музыкальный фестиваль Lollapalooza в Чикаго, родном городе Обамы, Обама был искренне доволен.

На короткой пресс-конференции снаружи он выразил благодарность за оказанное ему гостеприимство и особенно поблагодарил Сару, отметив о мальчиках: «Я сообщил премьер-министру, что это очень красивые молодые люди, которые явно унаследовали свою внешность от своей матери».

Мы все рассмеялись. Обама был на высоте.

Это благоприятное настроение продолжалось во время ужина. Мы обсуждали Иран и палестинцев, смешивая личные истории из нашей жизни, и все это без конфронтации. Сара присоединилась к нам на десерт, который сопровождался особым концертом ведущего израильского автора песен.

Но визит был не только розами. На следующий день Обама выступил с речью в Тель-Авивском университете перед тщательно подобранной молодежью. Превознося достоинства израильско-палестинского мира, он в той или иной степени призывал аудиторию подняться над своими лидерами. Мои сотрудники хотели выступить с заявлением об отказе, но я пропустил это.

«Он сказал подниматься выше, а не восставать против», — пошутил я, не желая ввязываться в ненужную драку.

Вечером, за большим обедом в резиденции президента Переса, Обама вернулся к более умеренному тону, даже подмигнув Саре и мне, когда некоторые из речей, произнесенных присутствовавшими израильтянами, стали особенно многословными.

Для меня визит ознаменовался двумя важными заявлениями Обамы, одним публичным, другим частным.

В это время бушевала гражданская война в Сирии. Когда мы встретились с прессой в резиденции премьер-министра, Обаму прямо спросили о сообщениях о возможном применении сирийским правительством химического оружия против противников режима Асада днем ранее.

— Это красная черта для тебя? — спросил журналист.

«Я ясно дал понять, что использование химического оружия меняет правила игры», — сказал он, вновь подтвердив угрозу, слышимую во всем мире.

Он впервые провел красную черту по этому вопросу несколькими месяцами ранее в заявлении Белого дома. Получится ли у него хорошо, если будет доказано, что химическое оружие действительно применялось в Сирии? Время покажет.

Так оно и было. Пять месяцев спустя силы Асада осуществили ужасающую химическую атаку, в результате которой погибли 1500 мирных жителей. Обама назвал это «самой страшной химической атакой двадцать первого века»2. Весь мир был потрясен кадрами, на которых маленькие дети задохнулись. Все взгляды были прикованы к Обаме. Он должен был сделать громкое заявление.

За несколько минут до выхода в эфир он позвонил мне.

«Биби, — сказал он, — я решил действовать, но сначала мне нужно пойти в Конгресс».

Я был поражен. Американский закон не требовал такой апелляции. Сирия не собиралась вступать в войну с Соединенными Штатами, но вряд ли Конгресс одобрит военные действия в любом случае. Я скрыл свое разочарование и вернулся к идее, которую министр энергетики Юваль Штайниц выдвинул ранее с Роном Дермером и мной на случай, если Обама не нападет.

Российские военные находились в Сирии, чтобы поддержать режим Асада и защитить российские активы в Сирии, такие как стратегическая российская военно-морская база в Латакии. Это был факт, который мы мало что могли изменить. Но Путин разделял с нами и США стремление не допустить попадания химического оружия в руки исламских террористов, которые представляют угрозу и для России.

«Почему бы вам не попросить русских с вашего согласия вывезти химические запасы из Сирии?» Я предложил президенту. «Мы бы поддержали это решение».

Что, собственно, и произошло в ближайшие месяцы, хотя некоторые материалы для химоружия все же остались в Сирии. Тем не менее, несмотря на эти положительные результаты, устойчивый эффект обращения Обамы в Конгресс в последнюю минуту заключался в том, что сложилось впечатление, что красные линии могут быть безнаказанно пересечены и что Обама не будет использовать мощную авиацию Америки, даже когда этого требует ситуация.

Я должен был ожидать этого. Второй важный и красноречивый разговор между Обамой и мной во время его визита в Израиль произошел наедине и дал мне возможность узнать, как он относится к использованию американской силы. На следующий день после интимного ужина в резиденции премьер-министра мы встретились в номере отеля King David с видом на Старый город Иерусалима.

Я снова выступал за американский удар по ядерным объектам Ирана. Америка все еще может помешать Ирану разработать атомную бомбу, которая поставит под угрозу Америку, Израиль и мир во всем мире. Американские действия сейчас придали бы огромный импульс репутации США и их президента.

Ответ Обамы сразил меня и Ицика Молчо, сидевшего рядом со мной.

«Биби, — сказал он, — никто не любит Голиафа. Я не хочу быть восьмисотфунтовой гориллой, расхаживающей по мировой арене. Слишком долго мы действовали таким образом. Нам нужно вести себя по-другому».

Я был ошеломлен. На Ближнем Востоке, каким я его знал, с Ираном, стремящимся к ядерному оружию, и со смещением геополитического баланса в сторону Азии, я хотел бы быть гориллой весом 1200 фунтов, а не 800 фунтов.

Часто, когда я встречался с официальными лицами администрации Обамы, они лирично восхваляли чудеса мягкой силы. Культура, ценности, даже Голливуд могут творить чудеса, чтобы изменить мир, говорили они.

«Мягкая сила — это хорошо, — признал я, — но жесткая сила еще лучше».

Под жесткой силой я подразумевал разумное использование огромной военной или экономической силы, или того и другого.

Ценности индивидуальной свободы и национальной свободы придают смысл и силу свободным обществам. Но их недостаточно.

Власть имеет досадное качество, заключающееся в том, что она не ограничивается морально превосходящими и имеющими благие намерения. Если злые силы накопит его достаточно и будут иметь волю использовать его, они одолеют менее хорошо вооруженные силы добра, особенно если добру не хватает стойкости для борьбы. Быть нравственным народом не спасет вас от завоеваний и резни, которые были историей еврейского народа на протяжении двух тысяч лет.

Будучи идеальными жертвами, которые никому не причинили вреда, мы были совершенно нравственны. Будучи совершенно бессильными, нас снова и снова вели на бойню. Возникновение сионизма должно было исправить этот недостаток, дав еврейскому народу возможность защищать себя. Расширение этого потенциала было главной задачей за годы моего пребывания в должности.

Великие империи на протяжении всей истории, включая римлян и монголов, могли возвышаться и править веками, потому что они понимали необходимость подавляющей силы. Соединенные Штаты, самая мощная сила современности, могли бы обеспечить постоянство собственного превосходства и главенство своих ценностей только в том случае, если бы они постоянно взращивали свою мощь и желание использовать ее в случае необходимости.

Неординарное заявление Обамы подтвердило для меня две вещи. Во-первых, он хотел отойти от послевоенной американской политики мира посредством силы. Он хотел мира через понимание.

Это не было результатом личной слабости. Это проистекало из его убеждения, что демонстрация американской мощи принесла больше вреда, чем пользы. Он действительно считал себя «гражданином мира». Таким образом, он хотел достичь широкого международного консенсуса по ключевым вопросам, которые, по его мнению, разделяли бы все или большинство крупных держав. Это неизбежно умаляло традиционное глобальное влияние Америки и было истолковано как слабость Ираном и другими державами, которые не разделяли его точку зрения.

Мой второй вывод из этого разговора заключался в том, что шансы американских военных действий против ядерных объектов Ирана при Обаме были практически нулевыми. Даже если бы он построил американский военный вариант, он вряд ли использовал бы его упреждающе. И иранцы это знали бы. Это означало, что он будет вести с ними переговоры об их ядерном потенциале без самой важной карты в рукаве.

Скрывая свое уныние, я сопровождал Обаму в аэропорт Бен-Гурион. Перед тем, как он сел на борт Air Force One, у нас была еще одна остановка.

Американцы убеждали нас закончить дело Мави Мармара. Мы уже достигли договоренности с Турцией о компенсации семьям турок, погибших в ходе операции. Теперь нужен был тщательно сформулированный сценарий заключительного разговора между мной и Эрдоганом. В качестве дополнительной страховки от будущего отказа Эрдогана от соглашения я попросил Обаму принять участие в телефонной конференции. Он сделал это из специальной передвижной кабины в аэропорту.

— Реджеп, как дела, мой друг? — сказал президент Эрдогану. — Как жена, как семья?

Подлинный дух товарищества в его голосе соответствовал тому, что я слышал: одним из самых близких друзей Обамы среди иностранных лидеров был президент Турции, возможно, потому, что в глазах Обамы Турция была примером современного, успешного и демократического исламского государства. Предположительно, эта дружба позже ослабла, когда после попытки государственного переворота против него 15 июля 2016 года Эрдоган превратил Турцию в режим жестко авторитарного режима, посадил в тюрьму всех своих политических противников и бросил в тюрьму больше журналистов, чем почти любой другой правитель на земле.

Мы с Эрдоганом каждый читаем свои строки. Я поблагодарил Обаму. Дело Мармара было окончательно урегулировано.

Несмотря на это и несмотря на то, что Моссад предоставил Турции разведданные, предотвратившие как минимум полдюжины терактов на турецкой земле, наши отношения с Турцией полностью не восстановились. Хотя торговля оставалась на относительно высоком уровне, израильский туризм, когда-то процветавший, пошел на убыль. Эрдоган продолжал регулярно нападать на Израиль и на меня как на врагов ислама. Это была хорошая политика в Турции, и он, вероятно, верил в это. Примерно десять лет спустя, когда экономика Турции начала шататься, он начал менять свой тон и несколько смягчить свое отношение к Израилю.


51

«ПОЕЗЖАЙТЕ С ТАЙНЫМ ВИЗИТОМ В АФГАНИСТАН»

2013

Обама позволил Керри вести переговоры как с Ираном, так и с палестинцами. В конце июня 2013 года Керри приехал в Израиль. Теперь была его очередь искать Святой Грааль.

Мы вспомнили одну из наших первых встреч во время визита в Гарвард, когда я был послом Израиля в ООН, а он сенатором от Массачусетса. С тех пор мы периодически встречались, связанные общим опытом учебы в Бостоне и большим интересом к международным делам. Эта страсть естественным образом привела Керри на пост председателя сенатского комитета по международным отношениям. Именно в этом качестве, примерно за год до того, как он стал государственным секретарем, я пригласил его на обед, когда он посетил Иерусалим.

Поверив в готовность Башара Асада к миру, он убеждал меня изменить мои скептические взгляды на Сирию и «проявить немного воображения». Это предложение быстро рассеялось с началом ужасной гражданской войны в Сирии.

Быстро оправившись от своего разочарования по поводу Сирии, Керри теперь был в восторге от возможности прорыва с палестинцами. Он был уверен, что этого можно добиться с помощью щедрых жестов с моей стороны, и жест, который он имел в виду, заключался в освобождении палестинских террористов до Осло из израильских тюрем.

— Поверь мне, Биби, — сказал он. «Абу Мазен [Аббас] хочет прийти. Но ты должен ему помочь.

Где я это раньше слышал? Сначала замораживание поселений, затем замораживание Иерусалима, теперь освобождение заключенных. Все это продолжается и продолжается, подумал я. Каждое палестинское оправдание и задержка принимались американцами за чистую монету. Они никогда не просили палестинцев ни о чем, будь то существенное или даже тривиальное.

При такой автоматической американской поддержке мои требования к Палестинской администрации прекратить систематическое подстрекательство к террору и ликвидировать террористические ячейки не могли далеко зайти. Но я мог попросить кое-что у американцев в обмен на уступки, которые они просили у Израиля.

Заморозка закончилась. Каждый раз, когда Израиль строил даже самый скромный жилой комплекс в Иудее и Самарии, в израильско-американских отношениях возникал небольшой кризис.

«Джон, — сказал я, — освобождение палестинских заключенных для меня чрезвычайно сложно. Он вознаграждает терроризм и угнетает моральный дух Израиля. Так что Израиль должен получить что-то взамен. Вот мое предложение. Мы выпустим некоторых заключенных, а не Хамас и все до Осло. Мы сделаем это в четыре транша. Одновременно с каждым траншем мы будем объявлять о начале строительства жилья в Иудее и Самарии. Мы заранее сообщим вам точное количество единиц жилья и их расположение, и вы не согласитесь или не согласитесь».

Керри подчеркнул, что США никогда не смогут официально согласиться на строительство жилья, но согласился с этим предложением. После некоторых компромиссов мы договорились об освобождении девяноста заключенных в течение следующих нескольких месяцев четырьмя траншами. С каждым выпуском мы объявляли о соответствующем начале строительства, что встречало сдержанную американскую критику.

Однако четвертый транш не прошел из-за разногласий. Несмотря на то, что я прямо сказал Керри обратное, американцы сказали, что мы согласились освободить некоторых заключенных, которые были гражданами Израиля. Мы отрицали это, заявив с самого начала, что, поскольку это может повлечь за собой нарушение израильского законодательства, мы не можем этого гарантировать.

Аббас использовал это как предлог, чтобы нарушить давнее обязательство. По соглашениям Осло он был обязан не просить формального членства палестинцев в международных организациях без нашего согласия, тем самым сводя на нет возможность односторонних попыток создания палестинской государственности.

Теперь он сделал именно это. Это спровоцировало кризис в трехсторонних переговорах между израильской, американской и палестинской командами, что фактически остановило переговоры.

Керри полностью принял обвинение палестинцев. 9 апреля 2014 года он сказал сенатскому комитету по международным отношениям: «К сожалению, [палестинские] заключенные не были освобождены в ту субботу, когда они должны были быть освобождены, и — и так прошел день [один], прошел день второй. Прошел третий день, а потом днем, когда они, может быть, уже собирались туда добраться, в Иерусалиме было объявлено о семистах единицах поселения, и пуф!»

— Он ничему не научился? — возмутился я своим сотрудникам.

Один из них был особенно возмущен. «Мы освободили множество палестинских заключенных, построили жилье с его молчаливого согласия, Иерусалим — это не поселение, и Аббас нарушает свои обязательства, в одностороннем порядке присоединившись к пятнадцати международным организациям».

— А кого винит Керри? Я пожаловался своим сотрудникам. «Конечно, Израиль!»

Керри действительно был непреклонен. Мы постоянно встречались в Израиле, США и Риме, и это была золотая середина для нас обоих. Мы без конца разговаривали по телефону и проводили неоднократные видеоконференции. С Молчо и Ливни, стоявшими по обе стороны от меня, мы погрузились в суть и разобрали язык с помощью тонко отточенных словесных скальпелей.

Керри разработал основу для мира, с которой, как он хотел, Израиль и Палестинская администрация согласились «в принципе». Представленный в декабре 2013 года, он охватывал многие из центральных тем, но не всегда удовлетворял нас. Мы разошлись во мнениях по нескольким его основным положениям, в первую очередь по безопасности.

Я попросил отдел планирования ЦАХАЛа составить всеобъемлющий план, учитывающий требования безопасности Израиля при окончательном мирном урегулировании. Они проделали прекрасную работу по устранению возможных угроз с земли и воздуха, занимаясь всем, от защиты Израиля от террористических туннелей до защиты нашего важнейшего воздушного пространства.

Хотя Керри не принял наши оценки угроз и наши решения, позже я использовал эту важную работу в своих обсуждениях с командой Трампа нового мирного плана.

В моих беседах с госсекретарем я неоднократно акцентировал внимание на необходимости того, чтобы Израиль контролировал нашу восточную границу вдоль Иордана. Я также настаивал на том, чтобы мы сохранили за ЦАХАЛом и ШАБАКом право искоренять террористические ячейки и производство оружия на территориях, контролируемых палестинцами.

«Палестинцы, — сказал я, — просто не делают и не будут делать эту работу».

Керри пригласил генерала США Джона Аллена, чтобы тот предложил альтернативу.

Я вызвал Буги Яалона, которого я недавно назначил министром обороны, чтобы вместе со мной выслушать американское предложение. Аллен представил презентацию американских технологических мониторов, которые будут размещены вдоль границы. Он сказал, что это устранит необходимость в постоянном размещении израильских сил вдоль Иордана. Что касается внутренней борьбы с терроризмом в палестинских районах, то США обучат палестинские силы безопасности выполнению этой работы.

Я ответил, что вскоре после того, как Израиль покинул Газу, те же силы безопасности Палестинской автономии уступили террористам ХАМАС.

«Это другое», — сказал Керри. «Эти силы будут обучены нами».

Затем он сделал экстраординарное предложение.

«Биби, я хочу устроить тебе тайную поездку в Афганистан. Вы своими глазами увидите, какую большую работу мы проделали, чтобы подготовить афганскую армию к захвату страны после нашего ухода».

Яалон и я посмотрели друг на друга. Наши взгляды сказали все.

«Джон, — сказал я, — как только ты покинешь Афганистан, Талибан моментально уничтожит подготовленные тобой силы». Буги полностью согласился.

В 2021 году именно так и произошло. Как только США вывели свои последние силы, афганские военные, прошедшие подготовку в США, рассыпались в прах за считанные дни.

Я вспомнил похожую дискуссию с другим госсекретарем, Джорджем Шульцем, который привел тот же аргумент, чтобы поощрить наш уход из Ливана. США обучали ливанскую армию захвату страны. Я утверждал, что как только мы покинем Ливан, власть захватят радикальные силы. Если бы не сплоченный фанатизм радикалов, обученные американцами силы развалились бы или стали бы бесполезными. Именно это и произошло, когда мы ушли из Ливана в мае 2000 года. «Хизбалла» мгновенно захватила страну.

США могли позволить себе уйти из Афганистана, хотя и с трагическими последствиями для афганского народа, который снова оказался бы в подчинении у талибов, ведь эта страна находилась за тысячи миль от Америки. Но вывод израильских войск с больших территорий в Иудее и Самарии приведет к тому, что исламисты будут находиться в нескольких тысячах метров от всех наших крупных городов.

Мы отдадим ХАМАСу холмы вокруг Иерусалима и Тель-Авива. Террористическая организация, поддерживаемая Ираном и стремящаяся к нашему уничтожению, захватит сердце нашей родины и будет угрожать нашему выживанию.

Официальные лица США неоднократно недооценивали силу исламистов и переоценивали силу своих неисламистских союзников. Если у вас нет сил с равной готовностью сражаться и умирать, защищая свою страну, исламисты в конечном итоге побеждают.

Пока израильские силы будут удерживать территории, прилегающие к Израилю, исламистов будут держать в страхе. Как только мы освободим эти территории, власть захватят исламисты, как это сделали «Хизбалла» в Ливане и ХАМАС в Газе.

Керри и я закончили наш разговор разногласиями, которые так и не разрешились. Что делать, чтобы не зайти в тупик?

Молчо и Дермер предложили выход, который был задуман в ходе более ранних дискуссий с Тони Блэром, когда он был представителем «четверки» — объединения США, России, ООН и Евросоюза, стремившегося продвинуть вперед мирные переговоры в Средний Восток.

Мы бы сказали, что готовы вступить в переговоры на основе схемы Керри, добавив при этом, что у нас есть некоторые оговорки в отношении некоторых ее конкретных положений. Палестинцы поступили бы так же. Это приведет нас обоих к столу, и мы возьмем его оттуда.

На встрече с Обамой в сентябре 2013 года я обсуждал эту идею, а также текущие переговоры с Ираном.

Обама подтвердил свою «абсолютную приверженность предотвращению приобретения Ираном ядерного оружия».

«Мы вступили в переговоры с открытыми глазами и будем консультироваться с Израилем во время переговоров», — сказал он.

На моей следующей встрече с Обамой 31 марта 2014 года я передал ему официальное согласие Израиля начать переговоры с палестинцами на основе схемы Керри с пунктом об оговорках.

Две недели спустя Обама пригласил Аббаса в Овальный кабинет.

«Нетаньяху согласился подписать контракт», — сказал он, как сообщается, Аббасу. «Какова ваша позиция?»

Аббас отказался отвечать. Теперь он потребовал новых условий для начала переговоров: окончательного и формального признания Америкой палестинского государства по образцу 1967 года со столицей в Восточном Иерусалиме и освобождения 1200 заключенных, среди которых было много массовых убийц.

Под давлением Обамы, требуя ответа о возвращении к переговорам с Израилем, Аббас, по общему мнению, сказал: «Я подумаю об этом».

Он так и не вернулся с ответом.

Вместо этого он приказал Палестинской администрации потребовать членства палестинцев в пятнадцати других организациях ООН, что еще больше углубило пропасть между нами.

Ципи Ливни, которая вложила много надежд и сил в переговоры с палестинцами в рамках Керри, назвала этот день для нее «травмирующим».

«Абу Мазен отказался отвечать Обаме по поводу мирных рамок», — сказала она. «Я продвигал его с премьер-министром Нетаньяху, но Абу Мазен положил конец этому вопросу, отказавшись вести переговоры и начав преследовать Израиль на международном уровне».

Я был удивлен, она была удивлена.

Несколько дней спустя Аббас подписал соглашение с ХАМАСом, что побудило нас официально приостановить переговоры.


1 ЯНВАРЯ 2014 ГОДА Ариэль Шарон скончался после восьмилетнего пребывания в коме. Его тело лежало в Кнессете, где президент Перес, вице-президент Байден и я восхваляли его. Позже он был похоронен на вершине холма на своей ферме, в нескольких милях от сектора Газа, на скромной церемонии, на которой также присутствовал Байден. В конце Сара подошла к вице-президенту.

— Джо, у тебя есть планы на вечер? она спросила.

— Нет, я просто пришел засвидетельствовать наше почтение. У меня нет особых планов», — ответил Байден.

«Почему бы тебе не прийти к нам на тихий ужин?» – предложила Сара.

«Радуйся».

Сара организовала столик на двоих во внутреннем дворике резиденции премьер-министра. Прежде чем она ушла от нас, Джо запротестовал, его чувство юмора никогда не угасало:

«Не оставляй меня наедине с этим парнем», — пошутил он.

"Почему?" — сказала Сара. — Он не так уж страшен.

У нас был еще один дружеский ужин. Байден, всегда джентльмен, на следующий день отправил Саре букет цветов и содержательную записку.


52

«БИБИ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИТЕ НАМ»

2013

В течение 2013 года Израиль столкнулся с растущим потоком нелегальных мигрантов из Африки. В основном это были трудоспособные молодые люди, покидавшие Эритрею, Судан и другие страны в поисках лучшего заработка.

В отличие от своих собратьев, преодолевших Средиземное море, чтобы добраться до Европы, часто с трагическими результатами, у этих мигрантов обычно была более легкая работа. Израиль был единственной страной первого мира, до которой они могли дойти пешком из Африки. Как только они пересекли Синай, все, что им нужно было сделать, это пересечь египетско-израильскую границу и сесть.

Суды сказали нам, что по международному праву, как только они оказались в метре от территории Израиля, мы были обязаны заботиться о них. Число нелегальных иммигрантов росло из месяца в месяц, заполняя сначала общины израильского Негева, а затем и другие города, с наибольшей концентрацией на юге Тель-Авива.

Хотя многие мигранты были трудолюбивыми и законопослушными, некоторые — нет. Преступность и насилие изобиловали районами, в которые они въезжали. Во время визита в Эйлат я посетил один такой район.

«Премьер-министр», — плакала передо мной одна мать. "Помоги мне. Я не могу выйти на улицу. Еще год назад у нас была счастливая жизнь. Теперь мы живем в аду. Пожалуйста, Биби, пожалуйста. Помогите!" — всхлипнула она.

Помимо этого широко распространенного несчастья, была еще более серьезная проблема. Существование Израиля как еврейского и демократического государства было основано на поддержании прочного еврейского большинства. К 2013 году в страну въехало около сорока тысяч нелегальных мигрантов. Если бы этот поток продолжал расти, а он показывал все признаки того, что он это делает, вся основа государства была бы подорвана.

Этот вызов пришел не только из Африки. С 2014 года из Восточной Европы прибыло около двадцати тысяч нелегальных рабочих-мигрантов, также не имеющих никакого отношения к Израилю или иудаизму, и мы приложили все усилия, чтобы вернуть их на родину.

Если бы темпы миграции продолжали расти, в скором времени у нас было бы от 100 000 до 200 000 мигрантов в год. В течение десяти лет Израиль может быть переполнен общим количеством более миллиона нелегальных мигрантов, что эквивалентно примерно 40 миллионам в Соединенных Штатах в пересчете на относительную численность населения. Еврейское большинство Израиля может исчезнуть, а вместе с ним и будущее Израиля как демократического еврейского государства.

Израиль был крошечной страной с небольшим населением. Это была не Западная Европа с населением в полмиллиарда человек. Мы были бы демографически переполнены. Международное право, которое мы уважали, требовало, чтобы мы принимали беженцев, спасающихся бегством. Это не обязывало нас принимать трудовых мигрантов, приехавших на заработки, и подавляющее число этих мигрантов попало в эту категорию.

Это, конечно, не было вопросом расы. Как премьер-министр я лично приказал перебросить по воздуху несколько тысяч эфиопских евреев в Израиль. Ранее это делали и другие премьер-министры, включая Бегина, Рабина и Шамира. Каждый из нас внес свой вклад в возвращение членов одного из потерянных колен Израиля на их родину.

Одни из самых эмоциональных моментов в моей жизни произошли, когда я встречал эфиопских евреев, прибывающих в Израиль. Я был глубоко тронут, увидев, как наши эфиопские братья и сестры выходят из самолета, неся на руках младенцев по имени Сион и Иерусалим, целующих землю Святой Земли. Это забытое племя нашего народа в самом сердце Африки сохранило веру сквозь века гонений. Тысячи из них погибли в опасных переходах через Судан, были ограблены, изнасилованы и убиты жестокими бандами на пути к Сиону.

Некоторые нееврейские африканские мигранты, которые теперь пешком устремлялись в Израиль, также претерпели невзгоды в пути, но к тому времени уже существовала процветающая и прибыльная индустрия контрабанды, которая облегчала их путь. В любом случае, в отличие от наших эфиопских братьев и сестер, у них не было культурной близости к еврейскому государству или еврейскому народу. И в отличие от нелегальных рабочих-мигрантов из Восточной Европы, которых мы депортировали тысячами, они были защищены от депортации, утверждая, что возвращение на родину будет угрожать их жизни.

В подавляющем большинстве случаев это было неправдой. Настоящая причина, по которой они хотели остаться, заключалась в другом: за один день работы в Тель-Авиве они могли заработать эквивалент трехсот дней работы в своих странах.

Я полностью осознавал тот факт, что блокирование или депортация этой нелегальной иммиграции повлечет за собой человеческие жертвы. У некоторых из нелегальных мигрантов были семьи с детьми, родившимися в Израиле, говорящими на иврите и не знающими другой страны. По настоянию Сары я встретил некоторых из этих детей в резиденции премьер-министра. Мое сердце было обращено к ним.

В конечном итоге многие из этих семей остались в Израиле. Моей основной задачей и обязанностью в качестве премьер-министра было предотвращение нарушения наших границ будущими нелегальными мигрантами.

Я вспомнил посещение Великой Китайской стены.

Созвав специальное заседание кабинета министров с участием армейского руководства и различных экспертов, я объявил о своем намерении построить барьер вдоль израильско-египетской границы для предотвращения нелегальной миграции из Африки. Я хотел, чтобы инженерный корпус ЦАХАЛа сделал это.

Военные возражали. Начальник Генштаба Габи Ашкенази и его заместитель Бени Ганц объяснили, что ограждение не сработает.

"Почему бы и нет?" Я попросил. «Это сработало очень хорошо для китайцев».

«Это другое», — пояснил штабной офицер. «Они могли проложить туннель под барьером, как в Газе».

— Сомневаюсь, — сказал я. Вам нужны здания, чтобы скрыть точки входа и выхода. Это была бесплодная пустыня, на многие километры которой не было видно ни одной постройки.

«Значит, они перелезут через него», — последовал ответ.

— Тогда мы придумаем, как сделать так, чтобы они не смогли, — раздраженно сказал я. Этот барьер не будет просто забором. Мы могли бы использовать дроны, мобильные силы, пожарные шланги.

— Просто выполняй работу, — сказал я.

«Премьер-министр, — сказал Ашкенази в последней попытке, — мы должны построить виртуальный забор».

"Это что?" Я попросил.

«У нас будет физический барьер на юге и на севере границы, но между ними будут силы, использующие визуальные средства для перехвата лазутчиков».

— Ага, — сказал я, — тебе понадобится половина армии, чтобы контролировать и опечатывать двести километров. Я хочу настоящий забор, а не виртуальный».

Следующим препятствием, которое поставила передо мной армия, была стоимость. Показывая схемы чрезвычайно сложного многослойного барьера, они сказали, что стоимость будет исчисляться многими миллиардами шекелей.

«Я думаю, что это может быть намного дешевле», — сказал я.

Я поручил секретарю кабинета представить на следующее заседание кабинета конкурирующую заявку Департамента общественных работ Министерства транспорта.

Столкнувшись с конкуренцией, армия сократила смету расходов на забор примерно вдвое. Я подготовил предложение построить барьер. Кабинет министров одобрил резолюцию в марте 2010 года.

Как только приказ был отдан, начальник штаба, надо отдать ему должное, включился в работу. Он назначил полковника Эрана Офира, выдающегося руководителя проекта, которого я позже назвал «Иродом», потому что он строил в масштабах, достойных этого знаменитого короля-строителя. Каждые три месяца я летал на египетско-израильскую границу, чтобы следить за ходом работ. Результаты работы Эрана неизменно выполнялись с опережением графика и в рамках бюджета.

Во время строительства в августе 2011 года произошел инцидент, который стал дополнительным поводом для возведения барьера. Несколько террористов с Синая пересекли границу недалеко от Эйлата и убили шестерых израильских мирных жителей и двух солдат.

Это было напоминанием о том, что строительство забора было жизненно важно не только для остановки нелегальных трудовых мигрантов. Это также заблокировало бы растущее число террористов, прибывающих с Синая.

Менее чем через два года после начала строительства забор был завершен.

Подобно Великой Китайской стене, которая его вдохновила, она шла вверх и вниз по оврагам и пропастям и закрывала границу.

Скорость нелегального проникновения в Израиль упала до нуля!

Таким образом, Израиль стал первой западной страной, которая эффективно закрыла свои границы.


53

Туннельная война

2014

Тишина, которую мы приобрели в Газе в ходе операции «Столп обороны», вот-вот должна была быть нарушена цепью событий, начавшихся с жестокой расправы над тремя невинными мальчиками и переросших в полномасштабную войну.

12 июня 2014 г. трое израильских подростков: Нафтали Френкель, шестнадцать лет; Гилад Шаер, шестнадцать лет; и Эяль Ифра, девятнадцати лет, путешествовали автостопом недалеко от своей ешивы в районе Гуш-Эцион в Иудее. Сидя на заднем сиденье автомобиля, они с опозданием поняли, что их похитили палестинские террористы, маскирующиеся под израильтян. Одному удалось прошептать родителям сигнал бедствия по мобильному телефону, прежде чем его внезапно замолчали. Позже мы узнали, что их убили на месте, а тела спрятали в колодце в палестинской деревне. ХАМАС взял на себя «кредит» за похищение.

ШАБАК и армия приступили к массовым поискам мальчиков и их похитителей. Они закрыли целые части территорий, контролируемых палестинцами, провели обыски в домах и закрыли подставные организации ХАМАСа.

Восемнадцать дней спустя были найдены тела трех подростков. Вся страна оплакивала. Как и многие другие, Сара и я пытались утешить их родителей. Они переносили свое горе с невероятным достоинством, вызывая восхищение нации.

Шин Бет выследил убийц в окрестностях Хеврона. Посетив штаб слежения, я был впечатлен системным и непреклонным профессионализмом работающих там юношей и девушек. Они нацелились на конспиративную квартиру, где прятались террористы. Пограничная полиция и специальный антитеррористический отряд «Ямам» окружили здание. Когда на призыв сдаться ответили стрельбой, ямам ворвались в помещение и убили террористов.

Это было только начало.

В ходе розыска ХАМАС обстрелял Израиль ракетами. Они реагировали на демонтаж инфраструктуры ХАМАС в палестинских районах, который сопровождал поисковую операцию. Хотя мы надеялись, что они прекратят свои атаки с завершением операции АОИ, они этого не сделали.

Я несколько раз собирал кабинет безопасности.

— Наша цель — не вступать в войну, — сказал я. «Но мы не контролируем ХАМАС. Если они продолжат эскалацию, у нас не будет другого выбора, кроме как очень сильно ударить по ним, чтобы восстановить сдерживание и спокойствие».

Мы приказали ЦАХАЛу готовиться к полномасштабному бою.

ХАМАС проигнорировал наши призывы к спокойствию, которые были отправлены по скрытым каналам, и продолжал обстреливать Израиль с постоянно нарастающей скоростью.

Хуже того, наша разведка ранее обнаружила, что ХАМАС прорыл десятки террористических туннелей, которые должны были пройти под пограничным забором. Их специально обученные силы могут появляться из-под земли и незаметно проникать в самое сердце израильских общин, чтобы убивать и похищать как мирных жителей, так и солдат. Хотя в прошлом мы сталкивались с изолированными туннелями, такими как тот, который использовался для похищения Гилада Шалита, это была угроза другого масштаба. Это была туннельная война большого масштаба. ХАМАС намеревался удивить Израиль, инициировав одновременное проникновение в страну сотен террористов. Они планировали проникнуть в детские сады и школы, убить израильтян и переправить через туннели десятки заложников в Газу.

Это может означать катастрофу.

За два года до этого я несколько раз собирал технологические подразделения Израиля.

«Мы должны найти способ идентифицировать рытье туннелей и их точное местоположение», — проинструктировал я их.

Я лично звонил главам государств и главам многонациональных компаний, в том числе спутниковых операторов, в поисках решения.

Ни один не был найден.

«Черт возьми», — сказал я группе экспертов, стоявших перед доской в моем военном штабе в Тель-Авиве. «Мы не более продвинуты, чем вавилоняне, римляне и османы».

Просто чтобы убедиться, что мы ничего не упустили, мы также подробно изучили их методы.

«Что есть у американцев?» Я попросил. «Чему они научились во Вьетнаме?»

«Премьер-министр, — последовал унылый ответ главного технолога, — предлагают прислать крыс и тому подобное. Но это не помогает выявить неизвестные туннели и определить их точное местоположение. Для этого нам понадобится еще несколько лет исследований и разработок».

Суровая реальность поразила меня. Израиль должен был бы стать мировым пионером в этой области. На данный момент единственным способом выполнить работу было отправить наземные войска.

4 июля 2014 года, вскоре после похищения трех подростков, нам удалось разобраться с одним тоннелем с воздуха. Другими способами наша разведка определила точное местонахождение еще одного террористического туннеля, который приближался к границе Газы с Израилем. Нам нужно было остановить хамасовских землекопов до того, как они проникнут в Израиль.

На специальном заседании кабинета безопасности я утвердил рекомендацию АОИ о нанесении авиаудара по туннелю. 7 июля ВВС заложили в него несколько бомб. В туннеле были убиты семь террористов ХАМАС, и он пришел в негодность1.

На следующий день ХАМАС усилил массированный ракетный обстрел израильских мирных жителей. Кабинет санкционировал мобилизацию сорока тысяч резервистов. Мы фактически находились в состоянии войны. Операция Protective Edge, как стало известно, шла полным ходом.

Я вызвал министра обороны Яалона и начальника военного штаба Ганца в свой кабинет в штаб-квартире ЦАХАЛа в Тель-Авиве.

«Мы втроем — это железный треугольник», — сказал я. «Будет много проблем, много критики и много взаимных обвинений. Я ожидаю этого не только извне, но и изнутри. Пока все идет хорошо, все будут с нами. Когда что-то не так, что обязательно произойдет, они пойдут против нас. Но пока мы втроем стоим вместе, нас не сломить, и мы выиграем эту войну».

Буги и Бенни согласились. Бенни даже предложил, когда драка закончится, мы пойдем в ближайшую бургерную под названием BBB.

Первую фазу войны возглавляли ВВС. Он нацелился на ракетные установки ХАМАС, командиров и командные пункты, которые ХАМАС преднамеренно разместил в густонаселенных жилых кварталах Газы. Он разместил свой главный штаб в больнице, а свои запасы ракет и ракет в больницах, школах и мечетях, часто используя детей в качестве живого щита. Перед бомбардировкой этих целей ХАМАС, стремясь свести к минимуму потери среди гражданского населения, ЦАХАЛ предупредил гражданское население о необходимости покинуть помещения.

ХАМАС продолжал обстреливать израильские города.

Я поручил армии подготовиться к наземной операции по уничтожению туннелей. Наши солдаты будут уязвимы для палестинского наземного огня, мин-ловушек, наземных мин и противотанковых ракет, некоторые из которых выпущены террористами, выходящими из-под земли. Поскольку потери в этой войне «от двери к двери» неизбежно будут расти с обеих сторон, я понял, что Израиль столкнется с растущей международной критикой. Но другого выбора не было.

Я позвонил Обаме, это был первый из многих телефонных разговоров, которые у нас были во время операции. Он сказал, что поддерживает право Израиля на самооборону, но четко определил его пределы.

«Биби, — сказал он, — мы не будем поддерживать наземную операцию».

— Барак, я не хочу наземных действий, — сказал я. «Но если наша разведка покажет, что террористические туннели вот-вот проникнут на нашу территорию, у меня не будет выбора».

Я повторил этот разговор со многими иностранными лидерами, которым я звонил и которые звонили мне, тем самым подготовив международную сцену для наземных действий. Большинство приняло то, что я сказал.

Чего нельзя было сказать о международных СМИ. Это ударило по Израилю растущим числом палестинских жертв в результате наших воздушных атак, что удобно освободило ХАМАС от нападения на израильских гражданских лиц, прикрываясь палестинскими мирными жителями. СМИ также купились на завышенные ХАМАСом цифры жертв среди палестинского гражданского населения и даже на инсценировку фальшивых похорон. Мы разоблачили многих из тех, кого в качестве гражданских лиц объявили террористами ХАМАС, предоставив их имена, принадлежность к подразделениям и другие идентифицирующие данные.

Я посетил Южное командование ЦАХАЛа, чтобы встретиться с командирами бригад, которые должны были возглавить наземные действия. Они лихорадочно работали над поиском и уничтожением туннелей. Они были смелыми, решительными и умными. Они очень хорошо знали, с какими опасностями столкнутся они и их люди. Как и их солдаты, многие из которых не вернулись.

«Удачи, да пребудет с вами Бог», — сказал я, пожимая руки командирам.

17 июля мы начали наземную фазу Protective Edge. Сухопутные войска вошли в Газу с танками и бронетранспортерами и пешком. Туннелей оказалось больше, чем предполагалось, и задача обезвреживания их взрывчаткой, водой и цементом оказалась сложнее, чем предполагалось. На выполнение миссии ушло три недели вместо ожидаемых трех дней. За это время наши потери росли. Ежедневные отчеты о потерях были болезненными, но я был уверен, что миссия по уничтожению туннелей будет выполнена.

Когда это было, я созвал кабинет.

«Мы выведем сухопутные войска. Нам не нужно подвергать их риску больше, чем это необходимо», — сказал я им, сообщив то, о чем я уже договорился с начальником штаба и министром обороны.

«Теперь мы начнем третью фазу операции, воздушную войну на истощение», — сказал начальник оперативного отдела ЦАХАЛа.

«Ракеты и минометы ХАМАС будут противопоставлены нашей противоракетной обороне «Железный купол» и нашей авиации. У них ограниченные средства, чтобы поразить нас. У нас есть превосходные средства, чтобы поразить их. Мы обязательно победим».

ХАМАС был полон решимости достичь своих целей, от освобождения заключенных в тюрьму террористов до открытия аэропорта и морского порта в Газе, через которые они могли бы доставлять бесконечные запасы оружия. Демонстративно они включали требование, чтобы их старшие командиры не подвергались нападениям в будущем.

Я был уверен, что они ничего не получат, кроме побоев, которые они никогда не забудут.

В отличие от предыдущей операции в Газе в 2012 году, запасы «Железного купола» не закончились. После операции «Столп обороны» я поручил армии ускорить производство снарядов и батарей «Железный купол». Мы достигли этого за счет собственных средств и при щедрой американской финансовой поддержке.

Теперь я попросил администрацию Обамы о дополнительном пакете в размере 225 миллионов долларов для продолжения производственной линии после Protective Edge. Он согласился, и с помощью Тони Блинкена, заместителя советника по национальной безопасности, который позже стал госсекретарем Байдена, финансирование прошло через обе палаты Конгресса. Я глубоко ценил эту поддержку и заявил об этом публично.

Поэтому я был очень разочарован, когда администрация отклонила просьбу ЦАХАЛа о дополнительных ракетах Hellfire для наших ударных вертолетов. Без наступательного оружия мы не смогли бы быстро и решительно завершить операцию в Газе. Кроме того, по мере того как воздушная война продолжалась, администрация делала все более критические заявления в адрес Израиля, называя некоторые из наших действий «ужасными»2 и тем самым открывая против нас моральные шлюзы.

ХАМАС принял это к сведению. Пока они считали, что мы не можем наносить более агрессивные удары, а международная поддержка ослабевала, они продолжали взрывать наши города.

К сожалению, этому убеждению способствовало международное перетягивание каната. С одной стороны: Израиль и Египет. С другой: Турция и Катар, полностью поддержавшие ХАМАС. Я работал в тесном сотрудничестве с новым лидером Египта ас-Сиси, который за несколько месяцев до этого сверг исламиста Мурси. Нашей общей целью было добиться безоговорочного прекращения огня. Меньше всего ас-Сиси хотел успеха ХАМАСа в Газе, который придал бы смелости их союзникам-исламистам на Синае и за его пределами. Лидер ХАМАСа в изгнании Халед Машаль, сбежавший от действий Моссада в Иордании, сейчас находится в Катаре. При поддержке своих катарских хозяев и Эрдогана и укрывшись на своей роскошной вилле в Дохе, Машал подстрекал ХАМАС продолжать борьбу.

К моему удивлению, Керри призвал меня принять Катар и Турцию в качестве посредников вместо египтян, которые вели переговоры с представителями ХАМАСа в Каире о возможном прекращении огня.

Хамас воодушевился такой американской позицией. Эль-Сиси и я договорились не допускать американцев к переговорам. Тем временем ЦАХАЛу придется еще больше ослабить боевые действия ХАМАСа и разрушить их надежды на достижение чего-либо в ходе переговоров о прекращении огня.

Во время войны Нафтали Беннетт при поддержке Авигдора Либермана нарушил норму, которая соблюдалась в Израиле с момента его основания. Даже будучи членом кабинета безопасности, Беннетт постоянно и публично критиковал действия правительства в ходе войны, в то время как солдаты ЦАХАЛа находились под обстрелом. Он публично выступал за полномасштабное наземное вторжение, чтобы «завоевать Газу». Этого можно было добиться только путем полного разрушения Газы, гибели десятков тысяч мирных жителей. После уничтожения режима ХАМАСа Израилю придется управлять двумя миллионами жителей Газы на неопределенный срок. Я не собирался этого делать, тем более что мой взгляд был прикован к Ирану, гораздо большей угрозе. Буги Яалон также называл Беннета «утечкой министра», который сливал информацию из «святая святых», ссылаясь на секретные заседания кабинета министров3.

В разгар конфликта я созвал кабинет и попросил начальника штаба изложить планы вторжения и оценить потери. Тогда я попросил министерство обороны оценить ресурсы, необходимые для послевоенного управления Газой.

Я считал, что цена кровью и сокровищами того не стоит. У меня сложилось четкое впечатление, что все министры кабинета согласились с моей оценкой, хотя и не хотели заявлять об этом публично.

Я отмахнулся от этого лицемерия.

На войне люди ожидают, что их лидеры примут правильные решения. Однако некоторые позволяют себе безответственно занимать противоположные позиции, которые, как они знают, ошибочны. Я отказался от полномасштабного наземного вторжения.

Либерман и Беннетт продолжили публичные брифинги, чтобы указать, что они выступают за вторжение в Газу и уничтожение ХАМАС, хотя в кабинете они хранили молчание. Беннет даже выдвинул абсурдное заявление о том, что он был тем, кто заставил разрушить туннели террора, несмотря на то, что вся ЦАХАЛ готовилась к этой задаче задолго до войны.

В каждую из пятидесяти ночей войны я сидел с начальником штаба и главой Шин Бет, чтобы санкционировать действия той ночи. Затем я обычно не спал до 3 часов ночи, чтобы увидеть результаты.

После нескольких часов сна в Иерусалиме я просыпался по делам на следующий день. Каждые два дня я собирал кабинет безопасности, информировал израильскую общественность и разговаривал с иностранными лидерами.

ООН призвала нас принять несколько 24-часовых гуманитарных прекращений огня для продуктов питания, лекарств и ремонта линий электропередач для жителей Газы. Мы всегда соглашались, а ХАМАС всегда их нарушал. В ходе одного из таких перемирий во время наземных действий террористы ХАМАС убили двадцатитрехлетнего лейтенанта Хадара Голдина и скрылись с его телом в туннеле. Храбрый однополчанин преследовал убийц Голдина как мог. Сержанта Орона Шауля постигла та же участь в начале операции. Хамас годами жестоко отказывался вернуть тела этих двух прекрасных солдат.

По мере того, как ракетные запасы ХАМАСа истощались, количество ракет, запускаемых каждую ночь, уменьшалось, но увеличивалась дальность полета до Тель-Авива и дальше. Несколько моих разговоров с Обамой были прерваны сиренами.

«Извини, Барак, — говорила я. — Боюсь, через несколько минут нам придется возобновить наш разговор.

С остальным персоналом у меня было сорок пять секунд, чтобы уйти в подземные убежища, вернувшись после получения сигнала «все чисто». Эти прерывания в прямом эфире укрепили мой аргумент в пользу принятия все более мощных мер против ХАМАСа.

Так мы и сделали.

ВВС уничтожали все больше и больше целей противника. ХАМАС запаниковал и стал беспечным. Наша разведка установила местонахождение их командиров. Мы нацелились на них и нанесли болезненные удары по их иерархии. Затем ХАМАС переместил свои командные пункты в высотные здания, полагая, что они будут невосприимчивы к нашим ударам.

Используя так называемый «удар по крыше», военно-воздушные силы произвели несмертельные предупредительные выстрелы по крышам зданий. Эти предупреждения, наряду со звонками жильцам здания, позволили им покинуть помещение целыми и невредимыми. Армия обороны Израиля сравняла с землей несколько высотных зданий без жертв среди гражданского населения. Вид этих рушащихся башен послал ХАМАС мощный сигнал деморализации и страха. Это было буквально «вы можете подняться, но вы не можете спрятаться».

Отчаяние просочилось в ряды ХАМАС. Между Машалом в Катаре и наземным командованием в Газе, которое страдало от наших ударов, начали вспыхивать споры. В конце концов они сдались. На переговорах с Египтом они отказались от всех своих требований и согласились на безоговорочное прекращение огня, которое вступило в силу 26 августа 2014 года.

Через пятьдесят дней Protective Edge закончился.

Шестьдесят семь солдат ЦАХАЛа, пять израильских гражданских лиц, в том числе один ребенок, и тайский гражданин, работавший в Израиле, погибли в ходе войны. Из Газы по Израилю было выпущено 4564 ракеты и миномета, почти все из жилых кварталов. Система «Железный купол» перехватила 86 процентов из них.4 Армия обороны Израиля убила 2125 жителей Газы,5 примерно две трети из которых были членами ХАМАСа, Палестинского исламского джихада и других палестинских террористических групп. Треть составляли мирные жители, которых террористы часто использовали в качестве живого щита. Полковник Ричард Кемп, командующий британскими войсками в Афганистане, сказал, что «ЦАХАЛ приняла меры по ограничению потерь среди гражданского населения, которых никогда не было ни в одной западной армии в подобных ситуациях».

ХАМАС казнил не менее двадцати трех палестинских мирных жителей по ложным обвинениям в сговоре с Израилем. На самом деле многие просто критиковали опустошение Газы, вызванное агрессией Хамаса против Израиля6.

Лидеры ХАМАС вышли из своих бункеров. Осматривая завалы, они предсказуемо заявили о своей победе. Так делают все диктатуры. Они не несут ответственности ни перед фактами, ни перед своим народом.

Менее предсказуемо, что председатель Палестинской автономии Махмуд Аббас признал, что ХАМАС сильно ослаблен и не выполнил ни одного из своих требований7.

По окончании боевых действий я созвал транслируемую по национальному телевидению пресс-конференцию с участием Буги Яалона и Бенни Ганца.

«Хамасу нанесен тяжелый удар, — сказал я. «Мы поставили перед собой четкую цель нанести серьезный ущерб ХАМАСу и другим террористическим группировкам и тем самым обеспечить длительное спокойствие гражданам Израиля. Мы разрушили систему туннелей, которую Хамас строил годами. ХАМАС дипломатически изолирован. Достигнем ли мы нашей цели долгосрочного спокойствия? Пока еще слишком рано говорить, но серьезный ущерб, нанесенный ХАМАСу и другим террористическим группировкам, повысит шансы на достижение этой цели».

Многие в публике не были убеждены. Примерно половина считала, что в войне нет явного победителя. После почти двух месяцев ракетных обстрелов, когда миллионы мирных жителей остались в убежищах, это было понятно.

Израильтяне ценили мужество наших солдат, но надеялись на более решительную победу, в результате которой режим ХАМАС будет уничтожен.

Тем не менее, это была решающая победа. Всего в ходе операции «Защитная кромка» было демонтировано или нейтрализовано тридцать два террористических туннеля9. Это ознаменовало ускорение усилий по разработке разведывательных и технологических средств для совершенствования уничтожения террористических туннелей. Четыре года спустя, в декабре 2018 года, операция «Северный щит» потрясла «Хизбаллу». К своему ужасу, ЦАХАЛ обнаружил и уничтожил дюжину террористических туннелей на границе с Ливаном, которые «Хизбалла» рыла годами. Ни один солдат не перешел границу. Это сильно встревожило «Хизбаллу», в десять раз более могущественную, чем «Хамас», сорвавшую ее планы вторжения на север Израиля и захвата общин в Галилее в качестве первого шага в будущей войне. На данный момент эта крупномасштабная война была предотвращена.

Через два года после этого, в ходе операции «Страж стен» в 2021 году, Армия обороны Израиля шокировала ХАМАС и весь мир, разрушив мили сети подземных туннелей ХАМАСа, протянувшейся по всей внутренней части Газы. Это «ужасное метро» из командно-диспетчерских бункеров и соединительных тоннелей было точно разбомблено с воздуха. Такого еще не было в истории войн.

У нас был еще один «туннельный туз» в рукаве.

После Protective Edge в 2014 году я приказал кабинету министров разрешить строительство семидесятикилометрового подземного барьера на границе Газа-Израиль для защиты от завершения строительства будущих атакующих туннелей. Командование ЦАХАЛа выступило против его строительства из-за связанных с этим затрат. Как и в случае с пограничным забором с Египтом, я настоял. Кабинет отклонил возражение военных. Полковник Эран Офир снова был готов к выполнению этой задачи.

В операции 2021 года в Газе подземный барьер, оснащенный сложными датчиками, сработал идеально. Ни один атакующий туннель не пересекал территорию Израиля.

Мы нейтрализовали туннельную угрозу.

Но я не сомневался, что это преимущество должно поддерживаться постоянными инновациями, чтобы держать Израиль на несколько шагов впереди своих врагов.


54

"НИКОГДА БОЛЬШЕ"

2015

Операция «Защитная кромка» привела к повышению безопасности Израиля, но моей главной задачей по-прежнему было блокирование пути Ирана к ядерному оружию.

В октябре 2013 года, выступая на Генеральной Ассамблее ООН, я раскритиковал нового президента Ирана Хасана Рухани. Он начал свое пребывание в должности с чарующего наступления, призванного убаюкать Запад и заставить его подписать ядерное соглашение, благоприятное для Ирана.

«Рухани не похож на Ахмадинежада, — сказал я, имея в виду его вспыльчивого предшественника. «Но когда дело доходит до ядерной программы Ирана, единственная разница между ними заключается в том, что Ахмадинежад — волк в волчьей шкуре, а Рухани — волк в овечьей шкуре — волк, который думает, что может пустить пыль в глаза международному сообществу. 1

Я читал из книги 2011 года, которую Рухани написал, в которой он хвастался своим успешным обманом западных переговорщиков в более ранних ядерных переговорах, когда он был главным переговорщиком по ядерной программе Ирана.

«Пока мы разговаривали с европейцами в Тегеране, мы устанавливали оборудование в Исфахане», — хвастался он о ядерном объекте, где урановая руда, называемая «желтым пирогом», была преобразована в обогатимую форму, которую можно использовать в ядерных бомбах.

«Создав спокойную обстановку, мы смогли завершить работу в Исфахане», — написал он.

«Однажды он одурачил мир. Теперь он думает, что сможет снова его обмануть», — сказал я делегатам ООН. «Видите ли, Рухани думает, что он может получить свой желтый пирог и съесть его тоже».

«Ирану не нужно нарушать соглашение», — добавил я; он может просто сохранить его. Чтобы проиллюстрировать этот момент, я процитировал речь Рухани перед Высшим культурно-революционным советом Ирана, которая была опубликована в 2005 году: «Страна, которая может обогатить уран примерно до 3,5%, также будет иметь возможность обогатить его примерно до 90%. Наличие потенциала топливного цикла фактически означает, что страна, обладающая этим потенциалом, способна производить ядерное оружие».

Именно так. Теперь мировые державы вели переговоры по ядерному соглашению, которое предоставит Ирану критически важные мощности для обогащения урана, о которых Роухани говорил в 2005 году. И многое другое.

«Соглашение, — сказал я, — также не распространяется на другие элементы производства ядерных бомб — ни на оружие, ни на боеголовки, ни на баллистические ракеты».

Все эти щедрые условия были осыпаны мировыми державами террористическому режиму, который явно гнался за ядерным оружием.

«Дело не в том, что трудно найти доказательства того, что у Ирана есть программа создания ядерного оружия», — резюмировал я. «Трудно найти доказательства того, что у Ирана нет программы создания ядерного оружия».

Это не помешало великим державам пяти постоянных членов Совета Безопасности ООН — США, Китая, России, Великобритании и Франции — плюс Германии, так называемой P5+1, подписать временное ядерное соглашение с Ираном в ноябре. 2013 год в Женеве.

Теперь, в сентябре 2014 года, это порочное временное соглашение должно было быть продлено в рамках подготовки к подписанию постоянного соглашения. В очередной раз я использовал свое выступление на Генеральной Ассамблее ООН, чтобы предупредить об опасностях ядерного Ирана.

«Одно дело противостоять боевикам-исламистам на пикапах, вооруженных автоматами Калашникова», — сказал я, имея в виду террористическую угрозу ИГИЛ, которая до сих пор привлекает внимание всего мира. «Другое дело — противостоять воинствующим исламистам, вооруженным оружием массового поражения. Представьте, насколько опаснее было бы исламское государство ИГИЛ, если бы оно обладало химическим оружием. А теперь представьте, насколько опаснее было бы Исламское государство Иран, если бы оно обладало ядерным оружием».

Но не обошлось без худа без добра.

«Я считаю, что у нас есть историческая возможность», — сказал я. «После десятилетий, когда они считали Израиль своим врагом, ведущие государства арабского мира все больше осознают, что вместе мы сталкиваемся с теми же опасностями, ядерным Ираном и воинствующими исламистскими движениями».

Предвосхищая соглашения Авраама, я сказал: «Многие уже давно предполагают, что израильско-палестинский мир может способствовать более широкому сближению между Израилем и арабским миром. Я думаю, что это может сработать наоборот: более широкое сближение между Израилем и арабским миром может способствовать установлению израильско-палестинского мира. Чтобы достичь этого мира, мы должны смотреть не только на Иерусалим и Рамаллу, но и на Каир, Амман, Абу-Даби, Эр-Рияд и другие места».

Два дня спустя я повторил эти темы на встрече с Обамой в Белом доме. Как обычно, мой основной упор был сделан на Иран.

«Как вы знаете, господин президент, — сказал я, — Иран стремится к соглашению, которое сняло бы жесткие санкции, над введением которых вы так усердно трудились, и оставило бы его пороговой ядерной державой, и я горячо надеюсь, что под вашим руководством этого не будет»5.

Хотя мои предостережения по поводу Ирана не тронули Обаму, они громко и ясно отразились в американском общественном мнении и в Конгрессе. Вскоре это имело важные последствия.


Вернувшись в Израиль, я столкнулся с политическим кризисом. Моя коалиция начала колебаться из-за антидемократического законопроекта, угрожающего свободе слова. Левые партии с помощью нескольких правых членов коалиции выдвинули законопроект о фактическом закрытии бесплатной газеты Шелдона Адельсона Israel Today, которая в то время была единственным значительным правым СМИ в стране. Его конкурент, «Едиот Ахронот», использовал свои мускулы, чтобы заманить членов Кнессета справа и даже от «Ликуда» для поддержки этого возмутительного законопроекта.

Когда эта разношерстная толпа прошла первый этап одобрения законопроекта в Кнессете, я вскочил на ноги.

"Тебе должно быть стыдно!" Я отругал их и выбежал.

Поскольку я потерял контроль над своей коалицией, я решил распустить Кнессет. Получив предварительную информацию о том, что Ливни и Лапид замышляли свергнуть мое правительство путем вотума недоверия, я уволил обоих. Я не хотел, чтобы они были министрами в моем правительстве во время выборов.

Я действовал быстро, оглядываясь назад, возможно, слишком быстро.

По сей день я не совсем уверен, что предоставленная мне информация о готовящемся заговоре была достоверной. Но это было достаточно убедительно. Дело было сделано.

Мой союз с «Исраэль Бейтейну» Либермана также распался. Это никогда не работало. Хотя я лично пользовался сильной поддержкой в русском сообществе, некоторые избиратели из России и Ликуда просто не ладили друг с другом. Наши объединенные результаты опросов начали снижаться.


В разгар предвыборной кампании, 7 января 2015 года, исламистские террористы в Париже убили двенадцать сотрудников и журналистов редакции сатирического журнала Charlie Hebdo. На следующий день один из террористов убил французскую женщину-полицейского, а на следующий день он убил четырех еврейских покупателей в кошерном супермаркете. Эта жестокая резня возмутила миллионы людей во всем мире. Через несколько дней, 11 января, я присоединился к маршу солидарности мировых лидеров, организованному французским правительством на улицах столицы. В тот вечер я обратился к переполненной еврейской аудитории в Большой синагоге Парижа.

«Братья и сестры, евреи Франции, — сказал я. «Вы имеете полное право жить в безопасности и спокойствии как равноправные граждане, где бы вы ни пожелали, в том числе здесь, во Франции. Но евреи нашего времени были благословлены другим правом, которого не было у предыдущих поколений: правом присоединиться к своим еврейским братьям и сестрам на нашей исторической родине, Земле Израиля; право жить в нашей свободной стране, единственном и неповторимом еврейском государстве; право стоять высоко и гордо у стен Сиона, нашей вечной столицы Иерусалима.

«Любого еврея, желающего иммигрировать в Израиль, встретят с распростертыми объятиями и горячим сердцем. Они прибудут не в чужую страну, а в землю наших предков. Даст бог, придут, и многие из вас приедут на нашу родину»6.

Премьер-министр и министр иностранных дел Франции расценили это как необоснованный призыв израильского лидера к членам французской еврейской общины покинуть Францию и приехать в Израиль. «Французские евреи, — говорили они, — принадлежат Франции».

Хотя я считал, что решение любого человека иммигрировать было делом личного выбора, я также считал, что мой долг как премьер-министра Израиля дать понять моим собратьям-евреям, что они будут тепло приняты в нашей стране.

Обычно такое заявление восхвалялось бы в Израиле как гордое подтверждение сионизма, но во время бурной кампании оно также подверглось критике как предвыборная уловка. Тем не менее поучительно, что четверо убитых евреев были привезены своими семьями для погребения в Израиле. Я присутствовал на их похоронах.


СТОЛКНОВАЯСЬ ТЯЖЕЛЫМИ выборами, я также видел, что P5+1 и Иран мчатся к опасному ядерному соглашению, которое проложит путь Ирану к бомбе. Согласно готовящемуся соглашению, Иран сможет свободно обогащать уран в течение нескольких лет. Став пороговой ядерной державой с ядерным арсеналом, Иран поставил бы под угрозу само существование Израиля.

Я должен был бороться с этим.

Но как я мог это сделать? Опросы показали, что вскоре я могу покинуть свой пост.

В пятницу, 8 января 2015 года, мне позвонил Рон Дермер из нашего посольства в Вашингтоне. Он сказал мне, что спикер Палаты представителей Джон Бонер звонил ему и спрашивал, не хочу ли я выступить на совместном заседании Конгресса по поводу опасностей надвигающейся ядерной сделки.

Это было монументальное решение. Это будет не просто очередная речь. Я бы отправился в логово льва в Вашингтоне, чтобы бросить вызов действующему американскому президенту. Разворошение такого осиного гнезда накануне выборов в Израиле может иметь разрушительные политические последствия.

Ядерная сделка была главным приоритетом Обамы.

Заблокировать это было моей первоочередной задачей.

Вынесение этого конфликта на такую глобальную арену поставило бы меня на курс лобового столкновения с президентом Соединенных Штатов.

Тем не менее, мне была предоставлена возможность выступить перед Конгрессом и американским народом по вопросу, жизненно важному для самого выживания Израиля. Я почувствовал притяжение истории. От такого приглашения нельзя было отказаться.

— В принципе, да, — сказал я Рону.

У меня еще оставалось время все обдумать. Дермер начал работать над деталями вместе с Бонером.

Мы установили дату выступления на 3 марта, чтобы совпасть с ежегодной конференцией AIPAC. У меня будет шесть недель, чтобы подготовить самую важную речь в моей жизни.

Распространился слух, что я выступлю с речью всего через несколько дней после того, как мы выбрали дату, и хор осуждения извергся, как вулкан. Заявления вроде «Нетаньягу разрушает наш союз с США» и «акт огромной безответственности» заполонили прессу, средства массовой информации и Кнессет.

В США Дермер лично встретился с десятками членов Конгресса от Демократической партии, в том числе с большинством членов Группы чернокожих в Конгрессе, некоторые из которых жаловались, что это выступление будет оскорблением для первого чернокожего президента. Еврейские члены Конгресса жаловались, что я поставлю под угрозу положение еврейской общины в Америке. Одна из них, уважаемая женщина-конгрессмен от Демократической партии, которую я знал и любил на протяжении многих лет, позвонила мне.

«Премьер-министр, — сказала она, — я настоятельно прошу вас не приезжать. Но если вы это сделаете, по крайней мере, выступите на закрытом заседании».

Закрытая сессия могла привлечь для меня важную аудиторию, но не самую важную, американскую публику. Без давления общественного мнения мои слова имели бы несравненно меньший удар.

Я объяснил своей подруге-конгрессмену, что не собираюсь разглашать никаких секретов, а скорее изложу для всех, чтобы они увидели большие опасности, связанные с предлагаемой ядерной сделкой.

Страшная критика исходила и из моего правительства.

Один высокопоставленный министр сказал мне: «Вы не можете противостоять Америке. Не вступайте в бой, в котором вы не собираетесь побеждать. Вы не остановите сделку; вы только разорвете отношения с нашим самым важным союзником. Попросите дополнительные ассигнования на оборону, но не уходите».

Другой министр утверждал, что мы должны проситься за стол переговоров.

«Вы забываете, что мы сидели за столом с американцами последние два года», — ответил я. «Они вежливо выслушивают наши комментарии, иногда вносят небольшие поправки, но что касается реальных изменений — они ни хрена не сделали. Мы дошли до того, что даже французы жестче американцев, но и они не руководят».

По мере того как давление из-за рубежа и изнутри усиливалось, большинство моих сотрудников присоединились к мне, убеждая меня пересмотреть свое выступление или, по крайней мере, сделать это позднее. Я был практически единственным противником.

«Почему бы вам не продвинуть это дальше выборов? Таким образом, никто не мог сказать, что это было политическое», — было наиболее распространенным предложением.

«Нас может не быть здесь после выборов», — ответил я.

Пока оставались сомнения, действительно ли я доведу речь до конца, я не мог сосредоточить свои усилия на ее надлежащей подготовке.

Поскольку я буду напрямую бросать вызов президенту-демократу, я предполагал, что моя речь будет представлена как нарушение давней двухпартийной поддержки Израиля в Конгрессе и подрыв демократических симпатий к еврейскому государству. Хотя позже результаты опросов ясно показали, что это не так, в то время я этого не знал.

Все причины не ехать тяготили меня. Движение, которое я обдумывал, никогда не делалось раньше. Я чувствовал себя неловко. Было только одно противоречащее соображение: могу ли я сидеть сложа руки, пока вынашивается соглашение, которое проложит путь Ирану к бомбе и которое я, возможно, смогу предотвратить?

Пришло время принимать решение.

В середине февраля я попросил Рона Дермера вернуться из Вашингтона. Сидя в моем кабинете в резиденции премьер-министра, мы вдвоем в энный раз обсудили все «за» и «против».

Наконец, Рон спросил: «Если ты не выступаешь, какой в этом смысл?»

— Смысл чего?

— Смысл в том, что ты сидишь в этом кресле, — сказал он, скорее утверждение, чем вопрос.

В этот момент бессмертные слова великого еврейского мудреца Гилеля двухтысячелетней давности поразили меня со всей силой.

«Если не я за себя, то кто будет за меня? И если не сейчас, то когда?»

Если я не выскажу свою позицию по ядерной сделке, которая может угрожать выживанию Израиля, подумал я, какого черта я здесь делаю?

Это решило проблему.

— Давайте продолжим, — сказал я ему.

В течение двух недель перед выступлением мы встречались каждое утро по нескольку часов, составляя черновики. Днем и вечером я ходил на агитацию, иногда проводя до шести агитационных митингов в день. Мои речи были совершенно импровизированными. На каждой остановке я благодарил местных активистов «Ликуда», которых знал по многолетней нашей совместной политической работе. Это был их момент, чтобы сиять под политическим солнцем. Они были умны и горды, их не смущала кампания в СМИ, стремившаяся пренебрежительно изобразить их «бабуинами Биби».

Некоторые болельщики тронули меня до слез. Девяностолетняя йеменская женщина принесла мне цветы, сказав, что молится за меня каждый день. Люди звонили и обещали, что покинут свои больничные койки, чтобы проголосовать за меня, и они это сделали.

Тем не менее, на протяжении всей этой лихорадочной кампании я больше всего сосредоточился на своем предстоящем выступлении в Вашингтоне.

В отличие от моих предвыборных речей, в которых я планировал несколько основных тезисов в голове, но говорил импровизированно, речь в Конгрессе будет точной. Каждый слог должен быть запланирован и, в идеале, отрепетирован. Я бы даже отказался от своей привычки вносить изменения в последнюю минуту прямо с подиума.

Израиль — маленькая страна. Сеть супермагистралей, запущенная моим правительством в 2009 году, развивалась успешно. За исключением Эйлата, южной оконечности Израиля, везде можно было легко добраться на машине за два часа. Время в пути между остановками кампании я использовал, чтобы просмотреть последний набросок речи и подготовиться к следующему рабочему совещанию с Роном. Время от времени я останавливался и смотрел в окно машины. В великолепном солнечном свете конца февраля Галилея была украшена зеленью, а Негев расцвел. Но еще более захватывающим был грандиозный строительный бум. Повсюду росли журавли. Слаборазвитая периферия лихорадочно развивалась и соединялась с центром страны, что было прямым результатом наших массовых инвестиций в скоростные железные и автомобильные дороги, нашей более либеральной земельной политики и нашей непрекращающейся войны с бюрократией. Это была другая страна, не та, что была всего несколько лет назад.

Если не считать кратких пит-стопов в уличных кафе в сверкающих новых торговых рядах, времени на то, чтобы погреться под ранним весенним солнцем, не было. Даже тогда я корпел над черновиками речи.

Обама мудро отказался определить ядерное соглашение как договор, что потребовало бы одобрения Сената двумя третями голосов, а это препятствие он не мог преодолеть. Он хотел вообще обойти Конгресс, но нарастало давление, чтобы дать ему право голоса. Это произошло в форме законопроекта Коркера, который установил для Конгресса механизм одобрения или неодобрения любой ядерной сделки. Обратной стороной было то, что для преодоления неизбежного вето Обамы потребовалось бы две трети Конгресса, препятствие, которое было бы почти невозможно преодолеть противникам сделки, даже несмотря на то, что республиканцы контролировали и Палату представителей, и Сенат. Но я поставил более реальную цель — получить прочное большинство в Конгрессе, тем самым закрепив общественное сопротивление сделке. Кроме того, я знал, что поскольку сделка не будет классифицироваться как договор, будущему президенту будет легче ее отменить.

Ключ к подрыву поддержки катастрофической сделки заключался в том, чтобы убедить американский народ и его представителей в Конгрессе, почему она так опасна. Я знал, что не могу просить людей быть более произраильскими, чем Израиль. Если Израиль примет сделку или смирится с ней, это будет лишь вопросом времени, когда почти единодушная республиканская оппозиция расколется, а вместе с ней исчезнут и несогласные демократы в Конгрессе. Это означало, что в своем выступлении я должен был бы разобрать предложенную сделку и выставить ее недостатки на всеобщее обозрение.

Это также означало предложение альтернативного курса действий по обузданию ядерной программы Ирана, который был бы понятен большинству людей.

Но было и третье требование.

Мне позвонил давний друг и большой сторонник Израиля Морт Цукерман, издатель US News & World Report.

«Вы попадаете в политическую пороховую бочку. Демократические чувства на высоте. Говорю тебе, Биби, я знаю Вашингтон много лет и никогда не видел ничего подобного этому напряжению», — сказал он. — Итак, у меня есть к вам одно предложение. Будьте максимально уважительны к Обаме». Я принял это близко к сердцу.

За несколько недель до речи драма усилилась. Дебаты по поводу выступления вызвали большие ожидания в глобальном масштабе. Весь мир смотрел.

Сколько демократов бойкотировали бы речь? Будут ли те, кто приедет, приветствовать это холодно? Будут ли крики в галерее?

2 марта я прибыл в Вашингтон.

«На этот раз никакого Блэр Хауса», — сказал я Саре.

Мы остановились в отеле «Уиллард», где ко мне и Рону присоединились Гэри и Натан. Речь была на следующий день, 3 марта.

В отличие от моих предыдущих выступлений накануне в ООН или Конгрессе, в отличие от моей конфронтации с Обамой в Овальном кабинете, на этот раз я был полон опасений.

Страх сцены был не совсем так.

В последний раз это было во время моего первого импровизированного выступления в качестве посла ООН в 1984 году. Не будучи большим любителем алкоголя, я тем не менее выпил несколько рюмок.

Когда меня попросили выступить перед собравшимися гостями, я вышел на трибуну.

Вдруг у меня закружилась голова. Собираясь потерять сознание, я схватился за подиум. В эти драгоценные секунды моя голова прояснилась. Каким-то образом мне удалось донести свои замечания. Я поклялся никогда больше не пить алкоголь натощак перед выступлением.

Теперь в недрах отеля «Уиллард» на моем пути встало нечто похуже алкоголя. У меня была ужасная простуда. Страдая от хронического синусита в течение многих лет, я регулярно использовал антигистаминный спрей. Обычно это срабатывало, но не в этот раз. Чем больше я впрыскивал чертовы капли, тем больше я становился перегруженным. Пытаясь прочитать речь на тренировке, я задохнулся на полуслове. Каждая середина предложения.

Сара, Рон и медик премьер-министра предложили различные лекарства, от чаш с паром до противозастойных таблеток. Ничего не сработало.

Хуже того, мне было трудно дышать, даже когда я не пытался говорить. Как мне было хорошо известно, такое периодически случалось при передозировке антигистаминных препаратов. Хитрость заключалась в том, чтобы не передозировать, чего мне явно не удалось сделать.

Это была паническая атака? Что ж, попробуй это. Закройте обе ноздри пальцами на несколько минут и посмотрите, как долго вы будете сохранять спокойствие. Затем попробуйте прочитать вслух книгу.

«Не могу поверить, что это происходит со мной, — сказал я Саре. «Самая важная речь в моей жизни, и я собираюсь помешать этому?» Я с отвращением выбросила дозатор спрея для носа.

— Попробуй немного поспать, — сказала она, пытаясь меня успокоить. «Обычно это проходит утром».

Но в этот раз не прошло.

После бессонной ночи утром 3 марта я встал, принял душ и побрился. Ладно, сказал я себе, никакой «трубы выживания» из Хермона на этот раз нет, руки, чтобы вытащить меня из воды, как в Суэце.

Тебе просто придется обходиться как есть, приказал я себе.

Пока я нюхал и вытирал нос, мы отправились в офис Бонера. И вдруг чудо из чудес! Мои носовые пазухи очистились. Так они и останутся до вечера.

Войдя в здание Капитолия, я весь улыбался.

Бонер принял нас любезно. Он был учтивым и вдумчивым человеком, джентльменом старой закалки, республиканцем. Офицер протокола Конгресса отрепетировал процедуру входа в зал, которую я запомнил из двух предыдущих появлений.

«Вы понимаете, премьер-министр, — сказал Рон, — что вы и Уинстон Черчилль — единственные иностранные лидеры, которые выступали трижды перед совместным заседанием Конгресса».

«Ну, я уверен, что третья речь Черчилля вызвала более единодушное одобрение публики, — сказал я.

Не знаю, слышал ли это Бёнер, но как раз в этот момент он вытащил маленькую коробочку.

«Вот вам небольшой бюст Черчилля, — сказал он.

— Я поставлю его в своем кабинете, — ответил я, очень тронутый этим жестом.

Раздался зов горна.

"Г-н. Спикер, премьер-министр Израиля!»

Я прошел по проходам под громкие возгласы и аплодисменты, пожимая руки сенаторам и представителям США, многих из которых знал десятилетиями.

Несмотря на то, что не присутствовало около пятидесяти демократов, зал был полон. Сара сидела в переполненной галерее рядом с Эли Визелем и его женой Марион. Я кивнул им, и они кивнули в ответ.

«Он будет похож на дядю с Сицилии», — сказал я ранее в тот же день Рону, имея в виду сцену из «Крестного отца: Часть II». Просто своим присутствием Эли напоминал всем о необходимости предотвратить новый Холокост.

Поднявшись на трибуну, я заметил, что, как и ожидалось, на этот раз вице-президент Джо Байден отсутствует.

Я посмотрел прямо напротив себя на Печать на задней стене с изображением Моисея, великого законодателя, выведшего израильтян из египетского рабства.

Я дождался, когда стихнут аплодисменты, глубоко вздохнул и начал. Вот краткая версия того, что я сказал.

Я хочу поблагодарить всех вас за то, что вы сегодня здесь. Я знаю, что моя речь вызвала много споров. Я глубоко сожалею, что некоторые воспринимают мое пребывание здесь как политическое. Это никогда не было моим намерением.

Я хочу поблагодарить вас, демократов и республиканцев, за вашу общую поддержку Израиля год за годом, десятилетие за десятилетием.

Израиль благодарен за поддержку американского народа и американских президентов, от Гарри Трумэна до Барака Обамы. Мы ценим все, что президент Обама сделал для Израиля.

Далее я подробно описал помощь Обамы Израилю на нескольких этапах.

Все это было встречено бурными аплодисментами и несколькими стоячими овациями.

Воодушевленный теплым приемом, успешно преодолев первое препятствие, преамбулу, я погрузился в первую часть выступления, Иран.

Я пришел сюда сегодня, потому что как премьер-министр Израиля я чувствую себя глубоко обязанным поговорить с вами о проблеме, которая вполне может угрожать выживанию моей страны и будущему моего народа: поиске Ираном ядерного оружия.

Мы древний народ. За нашу почти четырехтысячелетнюю историю многие неоднократно пытались уничтожить еврейский народ. Завтра вечером, в еврейский праздник Пурим, мы прочтем в Книге Есфири о могущественном персидском наместнике по имени Аман, который около 2500 лет назад замышлял уничтожить еврейский народ. Но отважная еврейка, царица Эстер, разоблачила заговор и обеспечила еврейскому народу право защищаться от врагов. Сюжет был сорван. Наши люди были спасены.

Сегодня еврейский народ сталкивается с очередной попыткой другого персидского правителя уничтожить нас. Верховный лидер Ирана аятолла Хаменеи извергает древнейшую ненависть к антисемитизму с помощью новейших технологий. Он пишет в Твиттере, что Израиль должен быть уничтожен.

Но иранский режим — это не просто еврейская проблема, точно так же, как нацистский режим не был просто еврейской проблемой.

В то время, когда многие надеются, что Иран присоединится к сообществу наций, Иран занят поглощением наций.

Мы все должны объединиться, чтобы остановить марш завоевания, порабощения и террора Ирана.

Битва между Ираном и ИГИЛ не превращает Иран в друга Америки. Иран и ИГИЛ соревнуются за корону воинствующего ислама.

В этой смертельной игре престолов нет места ни Америке, ни Израилю, ни свободы ни для кого.

Поэтому, когда дело доходит до Ирана и ИГИЛ, враг вашего врага — ваш враг.

Аплодисменты сопровождались смехом.

Пока я говорил, я заметил, что почти все демократы присоединились к своим коллегам-республиканцам в аплодисментах стоя, сначала неохотно, а затем часто от всего сердца. Но не в каждом случае. Лидер Палаты меньшинств Нэнси Пелоси отвернулась от меня.

Когда выступающие замечают в аудитории равнодушных или враждебно настроенных участников, они часто приходят в уныние. Не я. Ничто не заряжает меня сильнее. Это укрепляет мою решимость и укрепляет мою решимость отстаивать позицию Израиля со всей силой убеждения, на которую я способен.

Теперь я был готов ко второй части, Сделке.

Мы всегда должны помнить: величайшая опасность, стоящая перед нашим миром, — это союз воинствующего ислама с ядерным оружием.

Но это именно то, что может произойти, если сделка, о которой сейчас ведутся переговоры, будет принята Ираном. Эта сделка не помешает Ирану разработать ядерное оружие. Это почти гарантирует, что Иран получит это оружие.

Любая сделка с Ираном будет включать две основные уступки Ирану. Первый оставил бы Иран с обширной ядерной инфраструктурой, что обеспечило бы ему короткое время прорыва к бомбе. Ни один ядерный объект не будет снесен. Тысячи центрифуг, используемых для обогащения урана, будут продолжать вращаться.

Но вторая крупная уступка создает еще большую опасность. Иран мог бы получить бомбу, сохранив сделку. Потому что практически все ограничения на ядерную программу Ирана автоматически истекают примерно через десятилетие. Десятилетие может показаться долгим сроком в политической жизни, но это мгновение ока в жизни нации и в жизни наших детей.

Главный спонсор глобального терроризма может оказаться за несколько недель до того, как у него будет достаточно обогащенного урана для всего арсенала ядерного оружия, и это при полной международной легитимности.

У Ирана могут быть средства для доставки этого ядерного арсенала в самые отдаленные уголки земли, в том числе во все уголки Соединенных Штатов. Вот почему эта сделка так плоха. Это не блокирует путь Ирана к бомбе. Это прокладывает путь Ирану к бомбе.

Если Иран поглощает четыре страны прямо сейчас, пока он находится под санкциями, то сколько еще стран Иран поглотит, когда санкции будут сняты? Многие из его соседей говорят, что ответят гонкой за собственным ядерным оружием.

Эта сделка не будет прощанием с оружием. Это было бы прощанием с контролем над вооружениями. Вскоре Ближний Восток будет опутан ядерными растяжками. Регион, где небольшие стычки могут спровоцировать большие войны, превратится в ядерную пороховую бочку.

Зал был тихим и внимательным. Я чувствовал, как до меня доходят мои аргументы. Я шел своим чередом. С растущей уверенностью я перешел к третьей части «Альтернатива», во время которой аплодисменты продолжались, а количество стоячих оваций росло.

Мы можем настаивать на том, чтобы ограничения на ядерную программу Ирана не снимались до тех пор, пока Иран продолжает свою агрессию в регионе и в мире.

Прежде чем снимать эти ограничения, мир должен потребовать от Ирана трех вещей. Во-первых, прекратить агрессию против своих соседей на Ближнем Востоке.

Во-вторых, прекратить поддерживать терроризм во всем мире.

В-третьих, прекратите угрожать уничтожением моей страны, Израиля, единственного и неповторимого еврейского государства.

Если Иран изменит свое поведение, ограничения будут сняты. Если Иран не изменит своего поведения, ограничения не должны сниматься.

Если Иран хочет, чтобы с ним обращались как с нормальной страной, пусть ведет себя как нормальная страна.

Уже больше года нам говорят, что лучше плохая сделка, чем отсутствие сделки. Что ж, это очень плохая сделка. Нам лучше без него. Теперь нам говорят, что единственная альтернатива этой плохой сделке — война. Это не правда.

Альтернативой этой плохой сделке является гораздо лучшая сделка.

Более выгодная сделка, которая не оставит Иран с обширной ядерной инфраструктурой и таким коротким временем прорыва, что сохранит ограничения на ядерную программу Ирана до тех пор, пока иранская агрессия не прекратится.

Лучшее соглашение, которое не даст Ирану легкого пути к бомбе и которое может не понравиться Израилю и его соседям, но с которым мы могли бы жить буквально.

Изложив альтернативный план действий, я был готов к Финалу.

Теперь я обратился к Эли Визелю под бурные аплодисменты.

Эли, твоя жизнь и работа вдохновляют на то, чтобы придать смысл словам «Никогда больше».

Я могу гарантировать вам это. Дни, когда еврейский народ оставался пассивным перед лицом геноцида врагов, прошли. Мы больше не разбросаны по народам, бессильные защитить себя. Мы восстановили наш суверенитет в нашем древнем доме. А солдаты, защищающие наш дом, обладают безграничным мужеством. Впервые за сто поколений мы, еврейский народ, можем защитить себя.

Вот почему как премьер-министр Израиля я могу обещать вам еще одну вещь: даже если Израилю придется стоять в одиночестве, Израиль выстоит.

Но я знаю, что Израиль не одинок. Я знаю, что Америка поддерживает Израиль. Я знаю, что вы поддерживаете Израиль.

Вы поддерживаете Израиль, потому что знаете, что история Израиля — это не только история еврейского народа, но и история человеческого духа, который снова и снова отказывается поддаваться ужасам истории.

Передо мной прямо там, на галерее, возвышаясь над всеми нами в этом зале, находится образ Моисея, который вел наш народ из рабства к воротам Земли Обетованной. Моисей дал народу Израиля решимость на тысячи лет. Я оставляю вас с его посланием сегодня: «Будьте тверды и решительны, не бойтесь и не бойтесь их».

Друзья мои, пусть Израиль и Америка всегда будут вместе, сильными и решительными. Пусть мы не боимся и не страшимся предстоящих испытаний. Давайте смотреть в будущее с уверенностью, силой и надеждой.

Да благословит Бог государство Израиль и да благословит Бог Соединенные Штаты Америки.

Я вышел из зала под продолжительные аплодисменты, снова пожимая руки сенаторам и представителям, выстроившимся вдоль проходов.

"Ваше мнение?" — спросил я Рона Дермера.

"Г-н. Премьер-министр, вы оставили все это на поле», — сказал он.

"Что это значит?" — спросил я, не знакомый с идиомой.

«Это означает, что вы оказались на высоте и сделали все возможное, чтобы доказать свою правоту».

«Я никогда так не гордился израильским премьер-министром, — сказал Эли Визель Саре.

На приеме избранных членов в соседней комнате после выступления ко мне подошел лидер сенатского меньшинства Чак Шумер и сказал, что я только что предложил шести демократам поддержать законопроект Коркера, дающий Конгрессу роль в пересмотре ядерной сделки с Ираном. .

Я почувствовал облегчение. Возможно, я не смог помешать Обаме подписать невыгодную сделку, но моя речь, по крайней мере, усилила сопротивление ядерной сделке в Конгрессе и среди американского народа. Это также помогло превратить Иран в вопрос внешней политики номер один на президентских выборах в США в 2016 году.

Все республиканцы, баллотирующиеся на пост президента, выступили против сделки, как и несколько ведущих демократов, включая сенаторов Чака Шумера и Боба Менендеса, высокопоставленного члена сенатского комитета по международным отношениям.

Через два часа после того, как я вышел из зала, Обама отмахнулся от моей речи, назвав ее «ничего нового»7.

Это было явно не так. На самом деле я предложил совершенно другой подход, привязав возможную ядерную сделку к изменению поведения Ирана, а не просто к изменению календаря.

Мировая пресса со всей силой освещала выступление. The Financial Times в Лондоне написала, что мой аргумент о сроках сделки «вероятно, найдет отклик у членов Конгресса от обеих партий, которые склонны резко критиковать Иран».

CNN охарактеризовал это как «воинственное и временами поэтичное»9. Fox News заявила, что я доставил «сильное сообщение Конгрессу о сделке с Ираном»10.

«Нью-Йорк Таймс» писала, что я «использовал одну из самых известных площадок в мире, чтобы осудить «плохую сделку», о которой ведутся переговоры с Ираном, и бросить дерзкий вызов президенту Обаме». Это было «необыкновенное зрелище, в котором лидеры двух близких союзников противостояли друг другу».

Средства массовой информации в Израиле сделали все возможное, чтобы раскритиковать выступление и свести к минимуму его воздействие. Но я был рад, что для разнообразия многие израильтяне имели возможность услышать меня прямо в прямом эфире, через головы ехидных комментаторов в студиях.

Вернувшись в гостиницу, я был истощен, как боксер после тяжелого боя. Я провел несколько тихих часов с Сарой. Я думал о своем деде Натане, о своем отце и о Йони. Я думал об Ааронсоне и Жаботинском, а также о поколениях евреев, которые боролись за то, чтобы вновь разжечь пламя еврейского национального возрождения.

Через семьдесят лет после Холокоста еврейское государство заняло мощную позицию среди наций для своего выживания и своего будущего. Я позвонил сотрудникам посольства, поблагодарил их и выделил Рона Дермера.

Перед отъездом из Вашингтона ко мне подошел мой старый коллега, большой любитель Черчилля.

"Г-н. Премьер-министр, — сказал он, — я много лет слежу за вашей деятельностью, но теперь я хочу вам кое-что сказать.

— Это был твой звездный час.


55

ПОБЕДА В ПОСЛЕДНИЕ МИНУТЫ

2015

После выступления общественное мнение в Америке было категорически против сделки. Это относилось как к Конгрессу, так и к Сенату, против которого выступили 58 сенаторов. Хотя Обама избегал передачи соглашения в Конгресс для ратификации, он не мог подавить это устойчивое общественное мнение1, которое легитимизировало бы выход из соглашения в будущем.

Вернувшись в Израиль, пресса и оппозиция вовсю пытались преуменьшить это достижение.

«Ты плохо знаешь Америку, — покровительствовал мне в СМИ Яир Лапид. «Вы нанесли непоправимый ущерб нашим отношениям с Соединенными Штатами».

Мои политические оппоненты в Америке и Израиле повторяли это обвинение до отвращения: моя речь в Конгрессе разрушила двухпартийную американскую поддержку Израиля и превратила его в партийный вопрос. Это стало считаться очевидной истиной. Была только одна проблема. Это не так.

Каждый февраль Gallup проводит опрос об отношении американцев к Израилю. Gallup опросил демократов в феврале 2015 года, за месяц до моего выступления в Конгрессе. Симпатии к Израилю тогда составляли 49 процентов. Год спустя она выросла до 53 процентов2.

Существует большой разрыв между враждебным отношением к Израилю тех представителей политического класса, которые стали более радикальными, и общим настроением избирателей-демократов, чье положительное отношение оставалось стабильным. Эта стабильность симпатии демократов к Израилю часто неправильно понимается, потому что ее затмевает благосклонность республиканцев, которая резко возросла за последнее десятилетие.

В то время как Израиль сталкивается с серьезной проблемой поношения и клеветы в кампусах американских колледжей, которые резко отклонились влево, стоит отметить, что его благосклонность среди широкой американской общественности выросла с 63 процентов до устойчивых 75 процентов в течение двенадцати лет I. занимал должность с 2009 по 2021 год.3

Немногие страны пользуются такой американской поддержкой.

Конечно, моим недоброжелателям все это было безразлично. Когда я вернулся из Вашингтона, бесконечное количество экспертов по внешней политике и безопасности, поддерживавших ядерную сделку, были вызваны в телестудии, чтобы подкрепить аргумент о том, что я разрушил наши отношения с Америкой. Поскольку для израильских избирателей была важна положительная репутация Израиля в США, цель этих нападений состояла в том, чтобы уменьшить общественную поддержку моей позиции. И это сработало.

Непрерывное повторение этого утверждения и прошедшее несколько дней рассеяли любой немедленный политический импульс, который я мог бы получить от этой речи.

Теперь «Ликуд» должен был проиграть следующие выборы, назначенные на 17 марта 2015 года. По результатам опросов, мы опустились в диапазон двадцати мест, намного отставая от недавно названного «Сионистского лагеря», возглавляемого теперь Исааком Герцогом и Ципи Ливни, которые вместе представлялись чтобы получить тридцать мест.

Что делать? Вместо того чтобы с оптимизмом говорить о своих шансах на переизбрание и выражать уверенность в победе «Ликуда», я поступил наоборот.

Я развернулся прямо в бурю.

«Если вы не придете голосовать, мы точно проиграем», — сказал я своим сторонникам, не пытаясь скрыть свое раздражение.

Почти четыре года я почти не давал интервью израильской прессе. Теперь, за пять дней до выборов и мне нечего терять, я сделал все возможное. Я дал бурю интервью основным и местным средствам массовой информации, от Радио Эйлат до Радио Галилея.

Сначала интервьюеры были в шоке. Они привыкли к политикам, которые выражали уверенность в перспективах своей партии на выборах, поэтому мои мрачные предчувствия оказались неожиданным поворотом. Некоторые интервьюеры были рады усилить мое сообщение об отчаянии, которое, по их мнению, деморализует избирателей «Ликуда».

«Нетаньягу в отчаянии».

«Нетаньягу знает, что с ним покончено».

«Это конец Ликуда».

Это была музыка для моих ушей. Когда избиратели «Ликуда» поняли, на что идут ставки, они снова присоединились к партии. Наши цифры росли.

Наша оппозиция тоже сделала все возможное. Слабо замаскированная политическая неправительственная организация V15, в штат которой входили бывшие советники Обамы, подпитывала кампанию против «Ликуда» миллионами долларов из-за рубежа, включая 300 000 долларов, предоставленных Госдепартаментом США4.

Это было весьма сомнительно с юридической точки зрения. Однако генеральный прокурор одобрил это, заявив, что V15 не подпадает под действие законов о сборе средств на избирательную кампанию, потому что она только выступает против определенной партии, а не поддерживает ее. Такой гибкости никогда не проявлял никто из правых.

«У них V15», — говорил я своим сторонникам на предвыборных митингах. «У нас есть ты».

Затем я неизменно добавлял: «Но если вы не придете голосовать в день выборов, мы проиграем».

Когда результаты нашего опроса начали восстанавливаться, V15 начала беспокоиться. С удвоенной силой удалось мобилизовать левых избирателей. В день выборов V15 включилась в работу на полную катушку, сосредоточившись на конкретных арабских и еврейских общинах, где «Ликуд» практически не поддерживался.

Я обратился к Интернету и прессе, чтобы призвать своих сторонников выйти и проголосовать. В полдень я получил полевые сообщения о массовой явке арабских партий, которые всегда были антиликудскими и антисионистскими. В одиннадцатом часу обращения к нашим избирателям я забил тревогу. На самом деле я использовал следующие слова: «Арабские избиратели массово стекаются к кабинам для голосования». Гораздо лучшей формулировкой было бы «избиратели антисионистских арабских партий массово стекаются к кабинкам для голосования, и если вы не придете голосовать, мы проиграем выборы».

То, что я сказал, было широко истолковано как оскорбление права израильских арабов голосовать. Это не так. Израильские арабы тоже голосовали за «Ликуд», и я последовательно обращался к ним на этих выборах и на всех выборах.

Но, учитывая мое сожаление по поводу необдуманной формулировки и мою абсолютную убежденность в том, что каждый гражданин, араб и еврей, должен иметь право голоса, я созвал встречу с просионистскими арабскими лидерами в течение 48 часов, чтобы извиниться за любое недопонимание моих слов. вызвали. Тем не менее, этот инцидент используется против меня по сей день.

Очевидно, многие израильско-арабские избиратели понимали это различие и ценили огромные инвестиции моих правительств в свои общины, потому что на будущих выборах я получу почти десять процентов их голосов, впечатляющий показатель для сионистской партии. Многие арабские граждане хотят быть неотъемлемой частью Государства Израиль и его успеха, и рассматривают Ликуд под моим руководством как лучший инструмент для достижения процветающего и безопасного будущего для себя и своих детей.

Это соответствовало либеральным взглядам наставника моего отца и основателя моего движения Жаботинского. Он сказал о будущем еврейском государстве: «Там будут жить в изобилии и блаженстве сын Аравии, сын Назарета и мой собственный сын».

В полдень в день выборов, выходной в Израиле, я отправился в центр города, а во второй половине дня на израильские пляжи, буквально вытаскивая избирателей «Ликуда» из воды, чтобы они пришли и проголосовали. По мере того как приближался час закрытия избирательных участков, близкие друзья и сотрудники предвыборного штаба толпились в резиденции премьер-министра, но я все еще продолжал эти увещевания избирателям без перерыва в живых разговорах на Facebook, вплоть до десяти минут до закрытия избирательных участков.

«Ты в пяти минутах от избирательного участка, Дина», — сказал я в один из последних звонков избирателю, который думал, что пропустил свою очередь голосовать.

«Ты еще успеешь. Пока вы находитесь в зале для голосования до десяти часов, ваш голос засчитывается!»

«Хорошо, Биби, я иду!» она сказала. То же самое сделали и многие другие.

Без пяти минут одиннадцатого я попросил всех покинуть мой маленький кабинет. По обыкновению, я остался наедине с Сарой и мальчиками, чтобы услышать первые результаты экзитполов.

В десять часов программы новостей передали экстренную информацию.

«Ликуд» значительно опередил Ливни и сионистский лагерь Герцога. Громкие аплодисменты потрясли резиденцию.

К утру окончательные результаты были таковы: у Ликуда 30 мест против 24 у сионистского лагеря. Мы победили решительно. С несколькими другими партиями я был уверен, что смогу сформировать солидный консервативный блок из 67 мест.

Неделей ранее Джон Маклафлин, наш опытный американский исследователь общественного мнения, ставший нашим личным другом, сказал, что мы проводим опросы при «слабых двадцати местах». За семь дней мы увеличили это число на 50 процентов. Наша кампания Gevalt (Отчаяние), как ее стали называть, одержала победу.

Через месяц я сформировал правительство. Это было не так просто, как я надеялся. Либерман решил не брать в правительство свои шесть мест преимущественно правых русскоязычных избирателей, так что теперь моя коалиция состояла из шестидесяти одного человека, висящего на волоске от одного голоса.


Бегство Либермана, чья политическая карьера началась после того, как я назначил его генеральным директором канцелярии премьер-министра в свой первый срок, был не единственным случаем, когда я столкнулся с неудачами, созданными людьми, которые работали со мной.

Такая долгая политическая карьера, как моя, насчитывающая десятилетия, неизбежно приводит к личным разочарованиям. Близкие кадры разрастаются. Политические союзники, которых я лелеял, позже развили личное стремление возглавить «Ликуд» или создать свои собственные партии, часто после того, как не смогли заменить меня на партийных праймериз. Не обращая внимания на декларируемую ими правую идеологию, они присоединятся к левым в стремлении к личной власти.

Тем не менее, подавляющее большинство моих сотрудников и сторонников оставались удивительно лояльными ко мне в течение почти сорока лет моей государственной службы. Во многих отношениях мы стали своего рода семьей, от Эли Илуза, который был моим водителем в течение тридцати пяти лет, до самых младших пополнений, таких как цифровые гении Джонатан Урих и Топаз Лук, которые вскоре присоединились ко мне, когда им было за двадцать. после их военной службы.

Топаз забавно пародирует меня. Однажды, находясь с официальным визитом в Китае, он позвонил в офис МИД, устроенный для моего визита в пекинской гостинице.

— Послушайте, — начал Топаз, идеально воспроизводя мой голос, — управляющий Пекинским зоопарком хочет подарить мне панду в качестве личного подарка. Пожалуйста, примите необходимые меры, чтобы доставить панду нашим обратным рейсом».

К счастью, это было вовремя остановлено, прежде чем пресса успела состряпать «дело панды».


14 ИЮЛЯ 2015 ГОДА, через два месяца после формирования моего нового правительства, была завершена ядерная сделка с Ираном. В нем, получившем название Совместный всеобъемлющий план действий (СВПД), изложены шаги, которые дадут Ирану неограниченное право на обогащение урана, важнейшего компонента ядерных бомб, в течение двенадцати лет. Он сохранил ядерные объекты Ирана нетронутыми без эффективного режима инспекций. Это позволило Ирану продолжить разработку баллистических ракет, в том числе тех, которые потенциально могут доставить в США ядерную боеголовку. Отменив санкции, он дал мегабаксы самому передовому в мире террористу.

Я безжалостно атаковал сделку, назвав ее «капитуляцией и ошибкой исторических масштабов». Я сказал, что Иран «получит верный путь к ядерному оружию. Израиль не связан этой сделкой. Мы всегда будем защищаться».

В своем выступлении на Генассамблее ООН через несколько месяцев, 1 октября 2015 года, я снова вклинился в сделку.

«Приведут ли деньги, которые теперь предоставляются Ирану по этому соглашению, к тому, что этот леопард изменит свои пятна? Эмпирическое правило, которое я усвоил в жизни, заключается в том, что когда вы вознаграждаете плохое поведение, оно становится еще хуже».

Затем я пошел в яремную вену, созвав представителей передо мной, чьи правительства расхвалили соглашение до ушей.

Через семьдесят лет после убийства шести миллионов евреев правители Ирана пообещали уничтожить мою страну, убить мой народ. И реакция этого органа, реакция почти каждой страны, представленной здесь, была… никакой!

Полная и абсолютная тишина!

Оглушающая тишина!

Затем я прекратил свою речь и промолчал.

Зрители беспокойно зашевелились на стульях.

Я остался на трибуне и смотрел на делегатов полных сорок секунд, на двадцать секунд больше, чем планировал.

Делегаты стали переглядываться. Они буквально ерзали на своих местах.

Наконец, чтобы привлечь внимание, я нарушил молчание.

— Нелегко сопротивляться тому, что принято ведущими державами мира, — сказал я. «Поверьте мне, гораздо проще хранить молчание. Но за свою долгую историю еврейский народ узнал цену молчания. Как премьер-министр государства Израиль я отказываюсь хранить молчание. Независимо от того, какое решение вы примете здесь или в своих столицах, Израиль сделает все необходимое, чтобы защитить себя и свой народ».

Несколькими днями ранее я озвучивал такое же сообщение в Москве. Путина особо не волновали какие-либо действия, которые мы предприняли против Ирана или его марионеток в Сирии. Но он заботился о безопасности своих вооруженных сил на территории Сирии, в ее воздушном пространстве и особенно ее военно-морских объектов в сирийском порту Латакия на Средиземном море.

Последнее, что нужно было Израилю, так это военное столкновение с Россией. Однажды в переполненном небе Сирии наши пилоты чуть не столкнулись с российскими пилотами, когда мы отправили ВВС для уничтожения иранских и «Хизбаллы» военных целей на сирийской земле. Мы затянули винты в механизме устранения конфликтов, который мы совершенствовали между нашими армиями, чтобы гарантировать, что наши силы не столкнутся друг с другом непреднамеренно.

В разное время я приводил на эти координационные встречи в Кремль начальника разведки Израиля, командующего ВВС и начальника штаба ЦАХАЛа. У Путина присутствовали и их российские коллеги. Мы установили горячую линию между ЦАХАЛом и командованием российских войск в Сирии. Просто чтобы убедиться, что не было недопонимания, мы подключили носителей русского языка к нашему концу линии.

Через несколько дней после визита в Москву, как раз перед отъездом в Нью-Йорк для выступления на Генеральной Ассамблее, я отправился в Вашингтон на свою обычную встречу с Обамой в Белом доме.

У него оставался год до второго срока. Напряжение между нами несколько спало. Мы привыкли к рутине, в которой каждый из нас застолбил свои позиции. Он принял соглашение СВПД с Ираном, и я раскритиковал его и пообещал сделать все, чтобы отменить его и защитить Израиль от его последствий.

Не было смысла обсуждать наши разногласия по соглашению с Ираном. Обама по-прежнему стремился к палестино-израильскому соглашению. Большинство планов окончательного урегулирования предусматривали обмен Израилем незаселенной территории в границах до 1967 года на населенные еврейские районы в Иудее и Самарии.

Не соглашаясь с размером «обмена», определением окончательных границ и распределением суверенных полномочий, я предложил концептуальный поворот, который мог бы внести некоторую гибкость в будущие переговоры: трехсторонний обмен.

Эта идея не была новой. Почему бы не бросить его обратно в микс? Это было лучше, чем одностороннее палестинское государство по образцу 1967 года, чего я опасался, что Обама попытается провести резолюцию Совета Безопасности ООН перед тем, как покинуть свой пост.

Я поднял это предложение о трехстороннем обмене в Овальном кабинете.

Что, если бы Израиль отодвинул забор на Синайской границе на израильскую территорию на километр или два по всей его двухсоткилометровой длине? Это дало бы Египту 200–400 квадратных километров, которые он затем мог бы отдать на эквивалентной территории перенаселенной Газе, если предположить, что Палестинская администрация однажды заменит ХАМАС.

Аналогичный обмен может быть осуществлен вдоль двухсоткилометровой восточной границы Израиля с Иорданией вдоль долины Арава. Тогда Иордания могла бы предложить палестинцам эквивалентное количество территории к востоку от Иордана. Эти обмены вдоль двух длинных границ Израиля дадут палестинцам дополнительную территорию, позволяя Израилю сохранить ценные стратегические земли в пределах Иудеи и Самарии и сохранить еврейские общины и библейские места в самом сердце нашей исторической родины.

Госсекретарь Керри подумал, что стоит попробовать трехсторонний обмен, и Обама согласился. Три месяца спустя, в феврале 2016 года, я тайно встретился с королем Иордании Абдаллой, президентом Египта ас-Сиси и госсекретарем Керри в Акабе.

Несмотря на то, что встреча была приятной, идея не сдвинулась с мертвой точки. Когда дело дошло до драки, ни Абдулла, ни ас-Сиси не согласились бы на это.

Было какое-то жуткое ощущение в этих коллективных собраниях. Всякий раз, когда я тайно встречался с ас-Сиси в Шарм-эль-Шейхе и с Абдуллой в Аммане, разговор был гораздо более открытым и откровенным. Но в присутствии нашего «американского дяди» они вернулись к традиционным арабским позициям, которые оставляли мало места для творчества.

Ни один из лидеров не хотел быть разоблаченным перед своим народом, не говоря уже о другом арабском лидере, уступив территориальные переговоры с Израилем в любом виде. Это, конечно, не помешало остро нуждающемуся в деньгах Египту продать два острова в Красном море Саудовской Аравии в 2016 году. Хотя мы знали, что добиваемся прогресса в наших отношениях с арабским миром, нам еще многое предстоит сделать.

Вернувшись из Акабы, я решил провести праймериз в партии «Ликуд», чтобы минимизировать внутренние раздоры в партии на ближайшие несколько лет. Я настаивал на проведении прямых демократических выборов среди 120 000 зарегистрированных избирателей «Ликуда» за кандидатов в Кнессет и лидера партии. Я не хотел подражать большинству других партий, которые перешли к единоличному правлению и отменили партийные праймериз. Лапид и Либерман, например, назвали себя руководителями своих списков Кнессета и назначили членов списка без партийного избирательного органа, выбирающего кандидатов. Это не помешало им критиковать меня как диктатора.

Но на этот раз не появился кандидат-противник, который мог бы бросить мне вызов. Это была самая неудовлетворительная моя победа, но она сэкономила партии более миллиона долларов.

В мае 2016 года Либерман, наконец, решил присоединиться к правительству в качестве министра обороны, дав коалиции комфортное и надежное большинство. Я вздохнул свободнее. Казалось, теперь у меня был четкий план управления на следующие четыре года.

Но это не должно было быть.

Пресса была полна слухов о полицейском расследовании, которое вскоре должно было открыть против меня. В течение следующих шести лет я стал объектом последовательных диковинных и политизированных расследований.

Поскольку я выигрывал одни выборы за другими, многие считали, что это единственный способ убрать меня с политической сцены Израиля.


В ИЮНЕ 2016 ГОДА Путин пригласил нас с Сарой в Москву на 25-ю годовщину восстановления отношений между Россией и Израилем.

Несколько десятилетий назад мы стреляли в самолеты друг друга в небе над Суэцем. Теперь мы согласовывали, как этого не сделать в небе над Сирией.

Это событие ознаменовало собой еще одно большое изменение. За десятилетия, прошедшие после распада Советского Союза, миллион русскоязычных иммигрировал в Израиль, образовав самое большое сообщество русскоязычных за пределами бывшего Советского Союза.

Эти русскоязычные евреи, освобождение которых было причиной нашего конфликта с бывшим Советским Союзом, теперь образовали культурный мост между Израилем и Россией. Еще до их приезда в Израиль мы, выросшие в Израиле, были хорошо знакомы с русскими песнями времен Второй мировой войны и комсомола, которые были превращены в народные песни на иврите.

Наши российские ведущие устроили постановку, чтобы отпраздновать эти общие узы с помощью музыки. Несколько израильских и российских артистов исполнили песни на сцене.

Затем мы с Путиным вышли на сцену, чтобы поблагодарить артистов. Когда мы шутили о том, где должны жить российские евреи, я выпалил: «Пусть победит лучшая экономика».

Путин, похоже, не возражал. Позже я попросил его помочь нам вернуть останки израильских пропавших без вести, разбросанных по Сирии. Его силам удалось найти останки солдата ЦАХАЛа Закари Баумеля, павшего в Ливанской войне 1982 года. Семья Закари и весь народ были благодарны. Баумель был похоронен на горе Герцля в 2019 году, через тридцать семь лет после его смерти.

Учитывая наше успешное сотрудничество в предотвращении израильско-российского столкновения в Сирии, я решил быть откровенным с Путиным.

Я сказал ему, что ожидаю, что Обама внесет в Совет Безопасности решительную антиизраильскую резолюцию в течение двух месяцев, между окончанием его второго срока и инаугурацией следующего американского президента.

Такая резолюция может в конечном итоге привести к санкциям против экономики Израиля и подорвет нашу безопасность.

Учитывая сообщения, которые я слышал об обещании Обамы Махмуду Аббасу, что он признает палестинское государство до того, как покинет свой пост, и с учетом того, что американский президент скоро освободится от каких-либо предвыборных соображений, я подумал, что шаг против Израиля неизбежен. Чтобы защитить интересы моей страны, я мог только надеяться, что Путин воспользуется своим влиянием, чтобы отсрочить или предотвратить такой шаг.

Путин меня выслушал. Что он будет делать с этим, еще предстоит увидеть.


56

ВОЗРАСТАЮЩАЯ СИЛА

2015–2020 гг.

Несмотря на шумиху в прессе о том, что в скором времени на меня будет возбуждено уголовное дело, я вернулся из России и продолжил свои обычные, а точнее необычные дела.

Пятнадцатью годами ранее я изложил концепцию обеспечения будущего Израиля путем значительного усиления его национальной мощи. Я сражался в окопах в качестве министра финансов, чтобы произвести революцию в экономике. Я использовал дополнительные деньги, полученные в результате рыночных реформ, для укрепления ее военного и разведывательного потенциала.

Теперь пришло время объединить наше экономическое мастерство и мастерство в области безопасности, чтобы добиться процветания в международных отношениях. Эти новые партнерские отношения, в свою очередь, откроют новые рынки для дальнейшего укрепления нашей экономики и наших вооруженных сил. Воспользовавшись проверенными экономическими и технологическими достижениями Израиля и используя свое личное положение на мировой арене, я планировал установить контакты со странами на всех континентах и со всеми великими державами, тем самым раз и навсегда разорвав петлю изоляции, которую арабская экономическая бойкот и его палестинские преемники пытались повесить на шею Израилю.

Но я также стремился намного выше этого.

Пришло время утвердить Израиль как восходящую державу в мире.

Я начал в Африке.

4 июля 2016 года, в сороковую годовщину спасения Энтеббе, я снова посетил Энтеббе, на этот раз с большой правительственной делегацией.

Поднявшись на диспетчерскую вышку рядом со старым терминалом, я все еще мог видеть пулевые отверстия, оставленные людьми Йони. После короткой церемонии на аэродроме я отправился на встречу в резиденцию президента Уганды Йовери Мусевени в Кампале, где он провел встречу с лидерами Эфиопии, Кении, Руанды, Южного Судана и Замбии, а также с высокопоставленным представителем Танзании.

После войны Судного дня 1973 года Израиль был изгнан почти из каждой африканской страны, но в последние годы его специалисты в области сельского хозяйства, управления водными ресурсами, здравоохранения и телекоммуникаций стали все более востребованными на континенте.

«Израиль возвращается в Африку, а Африка возвращается в Израиль», — сказал я собравшимся лидерам.

Открытие Африки как рынка для израильских товаров и услуг было важно, но еще более важным, на мой взгляд, было политическое открытие. Африканские страны включали около пятидесяти из 192 членов ООН. Почти все эти страны автоматически проголосовали против Израиля в различных органах ООН. Отодвинув от себя полдюжины стран, я мог бы начать взламывать этот антиизраильский блок.

В течение трех лет я побывал в Африке четыре раза. Помимо Уганды я побывал в Кении, Руанде, Чаде и Эфиопии. В Либерии я присутствовал на ежегодной конференции Экономического сообщества западноафриканских государств (ЭКОВАС), единственного приглашенного неафриканского лидера. То же самое можно сказать и о церемонии инаугурации второго срока Ухуру Кеньятты на посту президента Кении.

Эти визиты эхом отозвались на всем континенте. Многие страны заинтересовались установлением партнерских отношений с Израилем для улучшения жизни своего народа. Израильская технология конденсации позволила африканцам производить воду в своих деревнях, вместо того, чтобы каждый день ходить за несколько миль до отдаленных источников воды; Израильские сельскохозяйственные ноу-хау многократно увеличили урожайность их культур; Израильские методы диагностики помогли им остановить распространение ВИЧ/СПИДа.

Палестинская администрация заволновалась. Мне было приятно прочитать сообщения о его обеспокоенности тем, что «Израиль сокращает нашу традиционную поддержку в Африке».

Действительно были. Но палестинцы были бессильны помешать многим африканским странам действовать в своих собственных интересах. Посетив Чад, огромную страну в центре Африки, сражающуюся с исламистскими террористами, я быстро установил полные дипломатические отношения, вырвав еще одну мусульманскую страну из антиизраильской коалиции.

Все эти визиты были первыми для премьер-министра Израиля. Но больше всего символизма вызвала поездка в Эфиопию.

Контакты между еврейским и эфиопским народами восходят к визиту царицы Савской к царю Соломону в Иерусалим три тысячи лет назад.

«Это долгожданный взаимный визит, — сказал я эфиопскому парламенту в Аддис-Абебе. — Я уверен, что до следующего визита не пройдет еще и трех тысяч лет.

В поездке в Эфиопию ко мне присоединились эфиопские евреи, эмигрировавшие в Израиль, которые были глубоко тронуты этим визитом.

Многие африканские лидеры посетили Израиль по моему приглашению. Сара мудро посоветовала мне отказаться от больших обедов, которые мы устраивали для посещения иностранных лидеров во время моего первого срока на посту премьер-министра. Сотни людей посещали эти массовые мероприятия, во время которых мы с моими гостями едва могли вставить хоть слово.

«Вместо этого пригласите их на интимные ужины в резиденцию», — сказала Сара. «Вот как вы строите настоящие личные связи».

Это был лучший совет, который я получил по развитию личной дипломатии. Во время этих тихих вечеров, которые иногда посещали наши супруги, мои гости и я ослабляли бдительность, что было невозможно на официальных встречах. Нам, естественно, было любопытно узнать о жизни друг друга, что побудило нас заняться политикой, как мы видели будущее наших стран и наш собственный вклад в него. Ни в одном информационном бюллетене министерства иностранных дел или Моссада даже близко не было такого понимания.

Почти всегда разговор в конце концов переходил к Соединенным Штатам.

«Не могли бы вы помочь нам с администрацией? С Конгрессом? С американской еврейской общиной? С евангелистами?

Мои ответы всегда были размеренными и правдивыми. Иногда мы могли помочь, иногда не могли. Я был осторожен, чтобы не обещать того, что не мог выполнить. Но ясно, что мое столкновение с президентом США в Конгрессе в 2015 году не уменьшило моего авторитета в глазах международных лидеров. Иначе. Больше всего на свете эта речь и многочисленные стоячие аплодисменты превзошли все мои ожидания.

Международному положению Израиля способствовал тот факт, что журнал Forbes неоднократно причислял меня к числу самых влиятельных людей мира, я был одним из четырех политических лидеров, которые постоянно появлялись в каждом списке на протяжении более десяти лет.


С самого начала я считал, что сильная экономика жизненно необходима для создания израильской власти и ее поддержания. Теперь я сосредоточил свои усилия на быстром расширении экономического потенциала Израиля.

В основном есть два способа расширить экономику страны. Вы либо создаете новые продукты, либо создаете новые рынки. Я считал, что Израиль может сделать и то, и другое.

В недавно освобожденной израильской экономике изобретательные предприниматели создавали новые интересные продукты и услуги. Я считал, что роль правительства должна состоять в том, чтобы как можно меньше вмешиваться в их деятельность и помогать им в виде снижения налогов, гарантий экспортных кредитов, субсидирования НИОКР и дерегулирования.

Я подавил чрезмерное регулирование, потребовав от правительственных министерств предоставить смету расходов и источник финансирования для каждого нового постановления, а также потребовал отмены старого постановления в обмен на любое предложенное новое.

Офис главного научного сотрудника сосредоточился на поощрении инноваций. Я вручил ежегодную премию премьер-министра за инновации и ежегодную премию за достижения в области безуглеродного транспорта, щедро предоставленные семьей Самсон из Южной Африки.

Меня неоднократно приглашали выступить на Всемирном экономическом форуме в Давосе, Швейцария, где я познакомился с некоторыми из величайших технологических предпринимателей мира. С Биллом Гейтсом я обсудил свою цель — предоставить израильским детям из малообеспеченных семей доступ к недорогим компьютерам в рамках программы, которую я назвал «Компьютер для каждого ребенка». Гейтс одобрил эту инициативу и производил впечатление легкомысленного и в высшей степени практичного человека. С другой стороны, одетый в футболку Марк Цукерберг, которому тогда было за двадцать, показался мне необычайно настойчивым и полностью сосредоточенным на своей миссии, спешащим человеком. После встречи в Давосе один или два раза в последующие годы мы разговаривали по телефону по вопросам, касающимся интернет-регулирования, чего я, как сторонник рыночных сил и свободы слова, естественно, не хотел делать.

Я был рад, когда и Microsoft, и Facebook признали технологический потенциал Израиля и открыли в стране динамичные центры исследований и разработок. Google, Apple и другие технологические гиганты сделали бы то же самое. Многие купили израильские компании, как и Уоррен Баффет, чьим первым приобретением за пределами Соединенных Штатов была израильская компания по производству высокоточных ножей ISCAR, основанная провидцем Стефом Вертхаймером. Когда я посетил завод ISCAR на отдаленном холме в Галилее, я был поражен. Роботизированное предприятие отправляло в Японию высокоточные лезвия! Расскажите о продаже снега эскимосам.

Еще одна запоминающаяся встреча была с Илоном Маском. За завтраком в резиденции Бальфура в 2018 году я был глубоко впечатлен ясностью и смелостью его видения будущего.

Обсуждая Израиль, он сделал несколько поразительных предложений по развитию солнечной энергетики и революционному развитию внутригородского транспорта с помощью новой технологии туннелей, над которой он работал. Если это окажется практичным, это может дополнить мое видение соединения Израиля сверхскоростными поездами с севера на юг, что устранит концепцию периферии и еще больше свяжет обширную сеть автомобильных и железных дорог, которые мы уже строили.

Маск, хотя и ясно осознавал свои исключительные способности, был приземлен и говорил как ни в чем не бывало о вещах, которые он делал и которые меняли мир. Все эти вдохновляющие предприниматели явно оценили Израиль как силу инноваций.

И неудивительно: благодаря нашей политике свободного рынка израильские инновации процветали. Израиль создал сотни агротехнических стартапов, некоторые из которых специализируются на точном земледелии. Зачем равномерно орошать все поле, если можно использовать дрон и датчики на земле, чтобы определить, какая часть поля засохла, а какая нет? Передача этой информации компьютеризированным системам капельного орошения, которые Израиль уже разработал, позволила сэкономить воду и повысить урожайность.

Иногда сельскохозяйственные инновации появлялись в неожиданных местах. Мой друг Шломи Фогель, успешный предприниматель различных компаний, пристрастился к чернике, фрукту, который, как считалось, трудно вырастить в Израиле. Применив гениальную технологию, он построил на Голанских высотах в основном роботизированную ферму, на которой выращивают чернику и малину, конкурирующие с лучшими мировыми производителями.

Это всего лишь один небольшой пример изобретательности многих тысяч израильских стартапов. Такая изобретательность открыла двери по всему миру.

В Израиле возникли сотни стартапов, занимающихся водными технологиями, многие из которых опирались на огромные инвестиции, сделанные нами в опреснение воды. В 2009 году, столкнувшись с острой нехваткой воды, я принял решение в правительстве построить три огромных опреснительных завода на Средиземном море. Если бы нам нужно было больше воды, мы могли бы просто сделать это, и с удивительной эффективностью. Израиль также лидирует в мире по очистке сточных вод, перерабатывая примерно 90 процентов наших сточных вод. Занявшая второе место Испания переработала около 20 процентов отходов.

Встречаясь с иностранными лидерами по всему миру, я приводил эти факты, а затем задавал вопрос.

«Какая страна производит больше всего молока на одну корову?» Я попросил.

«Голландия, Франция, США», — были распространенные ответы. Но и здесь Израиль был впереди остальных.

«Видите ли, — говорил я лидерам, — израильская корова особенная. Каждое мычание компьютеризировано. В конце концов, мы страна молока и меда».

Посетив Японию в мае 2014 года, я установил тесные личные отношения с ее динамичным премьер-министром Синдзо Абэ. В то время очень немногие японские компании инвестировали в Израиль.

— Почему так мало? Я спросил его.

Он объяснил, что министерство иностранных дел Японии устало от арабского бойкота.

— Какой бойкот? Я попросил. «Разве они не знают, что все кончено? Многие арабские страны торгуют с нами, некоторые даже без посредников».

После посещения автомобильной инновационной площадки в Токио я обратился к Абэ.

— Вы знаете, у нас тоже есть автомобильная промышленность.

— Я этого не знал, — ответил он.

«Ну, это не называется автомобильной промышленностью, но сотни израильских стартапов разрабатывают программное обеспечение, за которым будущее автомобилей».

Израильские компании разработали такие революционные технологии, как краудсорсинговая система GPS-навигации Waze, которая была продана Google в 2014 году, и система автономного вождения Mobileye, которая была продана Intel в 2017 году за 15 миллиардов долларов.

«Американцы, немцы и французские автопроизводители уже инвестируют в Израиль. Почему Япония должна быть исключена? Приезжайте в Израиль и убедитесь сами», — предложил я Эйбу.

Он сделал, сделав два визита. Он сразу же ухватился за возможности израильско-японского сотрудничества в области автомобильных технологий, финансовых технологий и многих других областях. Во время своего второго визита он привез с собой многих ведущих японских генеральных директоров, что стало четким сигналом для частного сектора Японии о том, что вести бизнес с Израилем, в общем-то, кошерно.

В течение четырех лет многие ведущие японские компании инвестировали миллиарды долларов в исследования и разработки и совместные предприятия с израильскими компаниями.

Визиты большинства иностранных лидеров в Израиль почти не упоминались в израильских СМИ, опасаясь, что такое освещение укрепит меня в политическом плане. Но второй визит Эйба был исключением. Креативный шеф-повар, которого мы пригласили приготовить обед для Эйба и его жены, поместил салат в керамическое блюдо в форме ботинка.

«Нетаньяху оскорбляет премьер-министра Японии», — гласил один из заголовков. Эйб рассмеялся.

Когда он был трагически убит в Японии в середине 2022 года, я был ошеломлен. Израиль и я потеряли настоящего друга. Когда я покинул свой пост в 2021 году и до своего ухода с поста по состоянию здоровья, Абэ попросил меня выступить по телефону на специальном заседании кабинета министров, на котором он поблагодарил меня за дружбу и выразил признательность за наши совместные усилия по укреплению отношений между Израилем. и Япония. Какая потеря. Какой человек.


ПОМОГАЯ РАСПРОСТРАНИТЬ технологическую изобретательность Израиля путем либерализации экономики, большая часть моей другой работы заключалась в том, чтобы помочь продать ее миру.

Но были две области, которые требовали прямого вмешательства с моей стороны. Первым был природный газ. Израиль всегда был импортером энергии, сильно зависящим от иностранных поставок. Если бы мы могли стать экспортером энергии, мы помогли бы израильской экономике, снизили бы стоимость энергии как для граждан, так и для промышленности, очистили бы воздух и укрепили бы наши дипломатические отношения.

На протяжении десятилетий государственная компания занималась поиском морского газа. Ничего не нашел. Вскоре после того, как мы позволили частным компаниям присоединиться к поискам, они обнаружили значительные запасы газа у нашего побережья Средиземного моря.

Теперь битва развернулась на двух фронтах: мне нужно было увеличить долю государства в доходах от газа и преодолеть возражения экологии против добычи газа из моря.

Для решения первого вопроса я поручил министру энергетики Ювалю Штайницу создать специальную общественную комиссию во главе с уважаемым экономистом. Хотя в нем предлагалось изменить условия первоначального государственного контракта с частной газовой фирмой, чего я обычно не хотел бы делать, тем не менее я принял рекомендации комиссии. Газ принадлежал народу, и доходы от газа для частных компаний оставались огромными, даже после поправок комиссии.

Наступила вторая битва, поистине невероятная даже в извращенном мире израильских левых. Была развернута масштабная общественная кампания по сохранению газа на морском дне. Аргументом было не просто сохранение окружающей среды, поскольку это можно было решить, не оставляя драгоценный газ под водой, но и «сохранение газа для будущих поколений».

Этот подход применялся в нескольких странах, что на много лет свело на нет экономические выгоды от разведки газа. После бесконечных баталий и долгих переговоров с американской компанией Nobel Energy, которая инвестировала в гигантскую газовую установку, мы со Стейницем добились утверждения законодательства и соглашений.

Вскоре Израиль будет продавать газ своим соседям в Египте и Иордании.

Мы также разработали планы подводного газопровода, который в будущем будет поставлять газ из Израиля и Кипра в Европу. В 2020 году мы начали продавать газ в Европу через завод по производству сжиженного природного газа в Египте. Впервые в своей истории Израиль станет энергетически независимым и экспортером энергии.


ВТОРАЯ ОБЛАСТЬ, в которую я непосредственно вмешался, касалась киберпространства.

В 2011 году ко мне обратился профессор Исаак Бен Исраэль, бывший военный, который часто консультировал меня по научным вопросам.

«Я хочу, чтобы вы прочитали эту книгу», — сказал он.

"Что это?" Я попросил.

— Это роман, — сказал он.

— Романов не читаю, — ответил я. Я читал историю, биографии, книги по политической философии, археологии и естествознанию, технике и экономике.

«Вы захотите прочитать это», — настаивал профессор.

В книге описывалась будущая кибервойна между США и Китаем. Для меня это не звучало так уж вымышленно.

На следующий день я позвонил Бену Исраэлю.

«Я не спал всю ночь и дочитал книгу. Приходи, как только сможешь».

Хотя у Израиля уже были определенные кибервозможности, книга убедила меня, что нам нужно двигаться вперед намного быстрее. Мы не могли позволить себе остаться позади.

Вместе с Беном Исраэлем и моим военным секретарем Йохананом Локером я сформировал руководящий комитет для разработки организаций, финансирования и процедур, которые позволят Израилю выйти в киберпространство.

Первой причиной этого кибер-драйва была безопасность. Мы не могли остаться беззащитными перед этой мощной новой технологией. В своем выступлении в Тель-Авивском университете в июне 2011 года я сказал: «В течение пяти лет Израиль должен войти в пятерку крупнейших кибердержав мира».

Внедрение кибервойны было сродни внедрению военно-воздушных сил в Первую мировую войну. Это потребовало создания совершенно новых сил с совершенно новой доктриной. Это повлекло за собой огромные инвестиции в вооруженные силы, Моссад и Шин Бет, а также программы по набору наиболее талантливых студентов с самого раннего возраста и созданию новых университетских факультетов.

Это также потребовало создания национального центра киберзащиты для защиты израильских компаний.

Я назначил профессора Эвиатара Матанию, выпускника программы Talpiot, руководителем этой работы и регулярно встречался с ним.

С чего начать?

Вы можете защищать АОИ или Моссад, но как защититься от киберпроникновения компании, которая убирает их офисы? Или поликлиники, которые обслуживают свой персонал? Как вы защищаете электросеть от кибератак, которые могут привести к отключению страны? Вы предписываете киберзащиту компаниям частного сектора или оставляете ее на добровольной основе?

Это была лишь малая часть проблем, с которыми мы столкнулись, наряду с неизбежными войнами за сферы влияния между службами безопасности по поводу того, кто что должен делать.

Для всего этого не было чертежей. Все развитые страны боролись с одними и теми же вопросами, заглядывая друг другу через плечо в поисках подсказки, что делать.

Я решил, что единственный способ двигаться вперед в этой огромной неизведанной местности — это… двигаться вперед.

Я прибегнул к известному в армии упражнению. Когда джипы, танки и БТР бесцельно разбросаны по полю, командир отдает приказ.

"Подписывайтесь на меня. Встаньте в очередь по мере продвижения».

Вы выбираете направление, идете вперед и позволяете другим следовать за вами. Иногда движение в четком направлении, пусть и не вполне организованное, лучше стагнации. Вещи улаживаются сами собой, и исправления вносятся по ходу дела.

Это то, что мы сейчас сделали.

Улаживая бюрократические споры между нашими службами безопасности, я учредил 7 августа 2011 года Национальный киберштаб, распределил обязанности и задачи и назначил людей для их выполнения.

Огромные государственные инвестиции в кибербезопасность помогли породить сотни новых киберкомпаний. Они ожесточенно соревновались друг с другом за вербовку выпускников разведывательных подразделений ЦАХАЛа и органов безопасности.

То, что начиналось как вызов безопасности, теперь превратилось в большую экономическую возможность. В цифровом мире киберзащита была нужна везде, и киберкомпании росли как грибы. Но этот рост может быть легко остановлен чрезмерным регулированием.

Одной из областей, где мы установили регулирование, были продажи кибер-возможностей за рубежом. Мы позаботились о том, чтобы такие продажи, особенно правительствам, тщательно регулировались специальным подразделением министерства обороны, и каждая продажа требовала его строгого одобрения.

Но были и другие области, в которых мы могли бы помочь израильским киберкомпаниям. Я разрешаю этим компаниям импортировать иностранных специалистов для специальных «стипендий» в Израиле, тем самым помогая решить их проблему номер один — человеческий капитал. Многие компании привлекли людей с Кипра, из Восточной Европы и других стран, чтобы еще больше восполнить дефицит, а также расширили свою деятельность за рубежом. Вскоре спрос на израильские киберуслуги превысил предложение.

К 2017 году Израиль занимал второе место в мире по количеству сделок в области кибербезопасности после США и впереди Великобритании1. Мы достигли своей цели.

Зная о растущих возможностях кибератак как врагов, так и друзей, я старательно избегал использования мобильных телефонов. Они были изгнаны из моего офиса, как и компьютеры, телевизионные экраны и другие гаджеты, которые могли дать противникам аудио- и видеодоступ к самым чувствительным дискуссиям Израиля.

Я и представить себе не мог, что всего несколько лет спустя самое передовое израильское шпионское ПО на планете будет использовано против моего ближайшего окружения, чтобы незаконно проникнуть в их жизнь и помочь заставить их выступить против меня. Дополнительные юридические ограничения не имели бы значения. Это уже было незаконно. Но в гонке за отстранение меня от должности переусердствовавшие следователи милиции все же совершили это преступное деяние.

Конечно, я ничего не знал об этом заранее. Но я подвергался все большему потоку утечек из полиции в прессу о моих предполагаемых правонарушениях. Эти незаконные утечки позже превратились в настоящий флуд, но даже это не отвлекло меня от моего грандиозного плана. Я был на задании.


В то время как ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСКАЯ и технологическая революция шла полным ходом, я с большой скоростью продвигался вперед, открывая новые экономические и политические рынки для Израиля, тем самым создавая основу для новых международных союзов.

В дополнение к моим четырем визитам в Африку я совершил набег на Латинскую Америку, посетив Бразилию, Мексику, Колумбию и Аргентину, впервые действующий премьер-министр Израиля посетил эти страны.

Ориентируясь на Азию, я посетил Китай, Индию, Японию, Австралию и Сингапур.

В Салониках, Греция, я встретился с лидерами Греции и Кипра, чтобы укрепить трехсторонний восточно-средиземноморский альянс.

Я посетил Азербайджан и Казахстан, две крупные мусульманские страны, и обсудил с ними, а позже и с Россией, вступление Израиля в качестве партнера в азиатский торговый блок, состоящий из пятнадцати членов, известный как Всеобъемлющее региональное экономическое партнерство (ВРЭП).

В Вильнюсе, Литва, я встретился с лидерами трех стран Балтии: Литвы, Эстонии и Латвии. В Будапеште, где меня принимал откровенно произраильский премьер-министр Венгрии Виктор Орбан, я встретился с лидерами других стран Вышеградской группы — Польши, Чехии и Словакии.

Со многими из этих стран мы подписали множество соглашений, упрощающих налоговые соглашения, торговые инвестиции и обмен технологиями. Я обычно брал с собой делегации израильских бизнесменов, которые встречались со своими местными коллегами, и когда иностранные лидеры посещали Израиль, многие из них делали то же самое.

На закрытой встрече в Будапеште в июле 2017 года с лидерами четырех стран Вышеградской группы я выступил против политики Европейского Союза, обусловливающей технологические договоры с Израилем политическим прогрессом с палестинцами.

«Эти люди в Брюсселе сошли с ума?» Я попросил. «Мы живем в технологическую эпоху, и Израиль является технологическим центром. Они режут себе нос назло своему лицу».

Из-за технической ошибки мои резкие замечания в адрес бюрократии ЕС были слышны через наушники ожидающих снаружи зала журналистов. Их быстро транслировали по всему миру.

Вместо того, чтобы отступить, я снова пошел прямо на линию огня. Через несколько месяцев в Брюсселе я передал то же самое послание, хотя и более вежливым языком, двадцати восьми министрам иностранных дел европейских стран.

Эти всемирные туры для продвижения израильских технологий и престижа резко контрастировали с практикой бывших премьер-министров Израиля. В предыдущие шесть десятилетий израильские лидеры сосредоточили свои путешествия в основном на Северной Америке и Западной Европе, полагая, что эти места составляют сердце международного сообщества. Израиль обычно приходил туда как проситель, прося политических и экономических услуг.

Я был полон решимости изменить это уравнение. И по мере того, как мощь Израиля росла, она менялась до неузнаваемости.

Страны теперь обращались к Израилю за вещами, которые они хотели от нас, от новаторских гражданских технологий до помощи в области безопасности и контртеррористической разведки. Большинство их правительств не могли заморачиваться традиционной палестинской политической смирительной рубашкой. В лучшем случае некоторые лидеры небрежно читали несколько обязательных строк о необходимости разрешения израильско-палестинского конфликта, время от времени добавляя необходимость решения на основе сосуществования двух государств.

Тогда бы мы приступили к настоящему делу укрепления связей между нашими странами.

Постепенно это стало верным даже для последних противников, западных европейцев. Хотя они по-прежнему придавали значение палестинскому вопросу, они тоже хотели пользоваться преимуществами израильских технологий.

В Лондоне, Париже, Берлине и Риме я теперь просил о встрече с руководителями соответствующих деловых кругов, многие из которых охотно пришли встретиться со мной. Когда европейские лидеры приезжали в Израиль, они, в свою очередь, привозили с собой бизнес-делегации на специально организованные выставки израильской техники.

Израиль, известный в первые годы своего существования как экспортер яффских апельсинов и алмазов, быстро становился признанным мировым лидером в области высоких технологий.

«Как нам повторить израильское чудо?» многие иностранные лидеры продолжали спрашивать меня.

«О, это легко», — отвечал я. «Возьмите изрядную дозу рыночных реформ, смешайте с крупными инвестициями в военные технологии, сократите свою страну до крошечной территории, где все встречаются со всеми, и добавьте сомнительную древнюю культуру, которая никогда не удовлетворяется статус-кво».

Обычно это встречалось смехом.


Иногда смех исходил из неожиданного источника, совершенно не связанного с теми важными темами, которые мы обсуждали.

Во время визита в Рим в начале моего второго срока на посту премьер-министра я встретился с переменчивым премьер-министром Сильвио Берлускони.

«Итак, Биби, — спросил он меня, — сколько у тебя телевизионных станций?»

— В Израиле три станции, — ответил я.

— Нет, я имею в виду, сколько из них работают на вас? — спросил Сильвио, владевший крупнейшей медиа-империей Италии.

— Ни одного, — сказал я. «На самом деле, все они работают против меня».

«Как же можно выиграть выборы, если обе руки связаны за спиной?» — спросил он, сбитый с толку.

— Трудный путь, — сказал я.

За редкими шалостями и беззаботным поведением Берлускони скрывался острый ум. Многие из его идей о реформировании экономики Италии были правильными, но они столкнулись с железной стеной союза и препятствиями, связанными с особыми интересами, которые ни он, ни любой другой итальянский лидер не смогли взломать.

Он был явно произраильским и дружелюбным. Во время своего визита в Иерусалим в феврале 2010 года он трогательно рассказал Кнессету о смелой позиции своей матери против офицера СС, благодаря которой она спасла от верной смерти пассажира поезда-еврея.

Берлускони имел склонность к провокациям. На пресс-конференции на великолепной итальянской вилле, когда мы оба стояли на сцене перед камерами, он дал краткое описание исторической подоплеки этого места.

Показывая слайд с эротической сценой эпохи Возрождения, он сказал: «Вот они сделали бонга-бонга».

Поджарив за обедом нашу делегацию, он обсудил свое положение в итальянском общественном мнении.

«На днях они опубликовали опрос, — сказал он, — спрашивая итальянских женщин, спали ли вы с Сильвио Берлускони? 36% ответили, что да, остальные ответили вопросом: «Только один раз?» ”

Это заявление было настолько возмутительным, что оно вызвало приступы неловкого смеха у многих присутствующих, как мужчин, так и женщин.

По мере того, как Израиль становился восходящей державой в мире, его посещали главы государств почти всех крупных стран. Заметным исключением была британская королевская семья. Потребовалось семьдесят лет после обретения Израилем независимости члену британской королевской семьи, чтобы совершить официальный визит в Израиль. Это вопиющее упущение, вероятно, было сообщено безнадежно арабистским британским министерством иностранных дел, у которого не было проблем с отправкой королевских особ в другие страны Ближнего Востока. (Печальным исключением стали государственные похороны: принц Чарльз присутствовал на похоронах Рабина в 1995 году и Переса в 2016 году.)

Я счел оскорбительным, что единственная настоящая демократия на Ближнем Востоке не является подходящим местом для королевского визита матери современных демократий. Я сообщил об этом британскому правительству на встречах с его официальными лицами и дипломатами в 2017 и 2018 годах.

«Вы одними из последних узнали, что в современном технологическом мире посещение Израиля является преимуществом, а не обязательством», — сказал я высокопоставленному британскому чиновнику.

Это было исправлено в 2018 году, когда принц Уильям посетил Израиль, произведя большой фурор. Публика любила его.

Сара, мальчики и я приветствовали его в Бальфуре.

Уильям был удивлен мастерством Авнера в описании любимой футбольной команды Уильяма, «Астон Виллы». Любимой командой Авнера был «Манчестер Юнайтед». Я рассказал о своем положительном впечатлении от ее легендарного тренера сэра Алекса Фергюсона, которого я однажды встретил в нью-йоркском ресторане. Уильям и я обсудили роль вертолетов в военных поисково-спасательных операциях, тему, с которой он как пилот был знаком, а у меня был опыт в качестве офицера спецназа, нуждающегося в эвакуации с вертолета.

Затем мы обсудили трех выдающихся женщин, которые оказали большое влияние на жизнь и наследие Уильяма. Сара рассказала ему, как сильно ее мать восхищалась его бабушкой, королевой Елизаветой.

«Моя мама всегда говорила мне, что королева очень умна, потому что умеет слушать», — сказала Сара.

Глаза Уильямса загорелись. «Она именно такая и отличный слушатель», — ответил он.

В какой-то момент в моем кабинете Сара также рассказала Уильяму, как сильно она отождествляет себя с его матерью, принцессой Дианой.

— Я думаю о ней каждый день, — мягко сказал Уильям.

Возможно, самая трогательная часть визита для меня была связана с прабабушкой Уильяма, принцессой Алисой. Будучи монахиней в Афинах во время нацистской оккупации Греции во время Второй мировой войны, она приютила еврейских беженцев, а позже Яд Вашем, израильский мемориал Холокоста, удостоил ее звания Праведника народов мира — обозначения для неевреев, которые рисковали свою жизнь, чтобы помочь евреям. Мы привезли некоторых потомков семей, спасенных Алисой, на встречу с ее правнуком. Они выразили глубокую признательность женщине, которая сделала их жизнь возможной. Уильям был явно тронут. Принцесса Алиса умерла в 1969 году, но по ее просьбе ее останки позже были перевезены из Англии в Иерусалим.

Через два года после визита Уильяма, в январе 2020 года, принц Чарльз посетил церемонию в Иерусалиме, посвященную 75-летию освобождения Освенцима. Ко мне подошел принц, которого я впервые встретил на похоронах короля Хусейна в 1999 году.

— Ты никогда не стареешь? он пошутил.

Эти визиты были символическим выражением тесных отношений между Великобританией и Израилем — странами, которые обменивали миллиарды долларов в торговле и со временем все больше сотрудничали в борьбе с терроризмом — и многое сделали для исправления исторического упущения.


57

ПРОГУЛКА СРЕДИ ГИГАНТОВ

2016–2018 гг.

В январе 2016 года меня пригласили с третьим официальным визитом в Китай в качестве премьер-министра.

Китай 2016 года, безусловно, был далек от того, что я видел почти два десятилетия назад, во время моего первого визита. Велосипеды и ветхие здания были заменены реками автомобилей и лесами небоскребов, обслуживаемых сетью современных автомагистралей.

Решение китайского лидера-реформатора Дэн Сяопина освободить китайскую экономику в 1980-х годах привело к восстановлению позиций Китая в качестве экономической сверхдержавы, неуклонно посягающей на первое место США. Хотя никто не должен недооценивать потрясающую мощь Америки и ее творческий потенциал свободного рынка, все же было мудро прислушаться к наблюдению Киссинджера о том, что, за исключением последних трех столетий, Китай имеет самый большой ВВП на земле за два тысячелетия.

Разве можно серьезно сбрасывать со счетов ее господство в двадцать первом веке?

Теперь Китаем руководил Си Цзиньпин, человек, сильно отличавшийся от своего предшественника, веселого Цзян Цзэминя.

Си был спокоен и серьезен, полностью сосредоточившись на своей миссии сделать Китай ведущей, или, точнее, ведущей державой в мире. Но он также полностью осознавал тот факт, что быстрый рост Китая дорого обошелся его народу, включая сильный городской смог, загрязнение воды и множество связанных с этим проблем со здоровьем.

Он ясно понимал, что Израиль был кладезем технологий, которые Китай не мог упустить из виду, стремясь решить эти проблемы. Зачем еще ему расстилать красную ковровую дорожку, проводить церемонии и все такое и устраивать интимный ужин с лидером маленькой страны, которая составляет ничтожную часть населения мира?

За ужином я рассказал ему об уникальной системе здравоохранения Израиля, в которой медицинские записи 98 процентов населения были компьютеризированы. Если израильтянам из Тель-Авива требовалась неотложная помощь в больнице в Беэр-Шеве, их истории болезни были немедленно доступны, что часто спасало жизни и обеспечивало правильное лечение.

Один из моих помощников достал свою компьютеризированную медицинскую карту, чтобы проиллюстрировать это.

Си попросил показать карту и держал ее в руке.

"Г-н. Председатель, — сказал я, — боюсь, вам понадобится еще один миллиард, чтобы это заработало в Китае.

Когда смех утих, я подумал о другом отличии, о котором не упомянул. В Израиле правительство не имело доступа к личным файлам, и конфиденциальность пациентов строго соблюдалась.

Как и большинство западных лидеров, я шел по тонкой грани с Китаем. С одной стороны, я хотел открыть огромный китайский рынок для Израиля, а также привлечь китайские инвестиции в Израиль, особенно в физическую инфраструктуру.

С другой стороны, я был совершенно откровенен в отношении установления четких ограничений на то, какими типами технологий мы будем делиться с Китаем, останавливаясь, когда дело касалось военных и разведывательных областей. Это было нашим торжественным обязательством перед нашим великим союзником Соединенными Штатами, с которыми мы поделились большей частью этой технологии, а также нашими заветными ценностями демократического общества.

Визит в Китай прошел с большим успехом. Помимо политических лидеров Китая, я встретился с руководителями его гигантских технологических компаний и получил особую честь быть приглашенным выступить в специальном колледже, где готовились будущие лидеры Китая.

«Каков секретный рецепт Израиля?» — спрашивали меня подающие надежды молодые китайские бюрократы. Я дал правдивый, хотя и дипломатично сформулированный ответ: «Это свобода инноваций». После нескольких интервью китайскому телевидению и средствам массовой информации я был удивлен, увидев, что люди указывают на меня на улицах. Я полагаю, что разумным объяснением этого была аудитория в сотни миллионов человек.

Несколько лет спустя, в октябре 2018 года, Китай направил в Израиль своего старшего вице-президента Ван Цишаня. Нашей целью было заключить соглашение о технологическом и экономическом сотрудничестве между Китаем и Израилем, над чем мы работали в течение многих лет.

Визит Вана начался с частного ужина в резиденции Бальфур. Даже в такой интимной обстановке все началось жестко.

«У Израиля и Китая много общего», — сказал я, пытаясь растопить лед.

— Население, — сказал я.

Никакого смеха.

"Размер."

Все равно смеха нет.

«География».

Третья неудачная попытка.

Затем неожиданно заговорил вице-президент Китая, сказав: «Иногда страны могут преодолеть ограничения географии».

"Какая?" Я сказал. «Звучит как что-то от Уилла Дюранта».

Ван был взволнован. «Вы читаете Уилла Дюранта? Я прочитал все его книги, — сказал он.

— Я тоже, — ответил я.

Поднявшись со стула, я пошел в свой кабинет и принес копию «Уроков истории» Дюранта.

Действительно, на странице 17 была цитата, проницательно написанная Дюрантом почти пятьдесят лет назад, со ссылкой на Израиль: «Влияние географических факторов уменьшается по мере развития технологии…. Только воображение и инициатива лидеров и упорное трудолюбие последователей… как в современном Израиле, могут создать культуру, преодолевшую тысячи препятствий. Человек, а не земля, создает цивилизацию».

С этого момента разговор потек свободно. Мы провели вместе три дня, посещая научно-исследовательские центры, специализирующиеся на сельском хозяйстве, медицине, робототехнике и других технологиях.

Визит имел далеко идущие последствия. Мы вдвоем председательствовали на подписании соглашения об экономическом сотрудничестве — цели, к которой стремились многие страны, но не смогли ее достичь — в то время Швейцария была единственной страной, у которой было аналогичное соглашение с Китаем.

К визиту был и личный постскриптум. Позже, когда Авнер отслужил в армии, он на шесть месяцев отправился в поход по Австралии и Новой Зеландии. Доведя роль еврейской матери до новых высот, Сара присоединилась к нему на три недели. К счастью, он избавил ее от возможности увидеть, как он прыгает с тарзанки с моста, а также сократил свои изнурительные переходы до десяти километров в день.

Вернувшись в Израиль, Сара сделала остановку в Китае. Китайское правительство устроило ей VIP-тур по Запретному городу. Они также отвели ее в специально созданный Музей инноваций, заполненный фотографиями технологических разработок Китая.

Сара не могла поверить своим глазам. Прямо напротив входа, под фотографией Си, была фотография вице-президента Ван Цишаня и меня во время подписания китайско-израильского соглашения, единственного иностранного лидера, представленного в музее.

Когда я увидел это фото, я еще раз поблагодарил отца за то, что полвека назад он познакомил меня с Уиллом Дюрантом. Просто чтобы удостовериться, что я не замечтался, я попросил нашего посла в Пекине посетить музей шесть месяцев спустя. Фото еще было.

За несколько месяцев до визита Ван Цишаня уже были открыты прямые рейсы между Китаем и Израилем. Я считал, что это очень важно: даже в эпоху цифровых технологий ничто не заменит встречи лицом к лицу между технологами, предпринимателями и бизнесменами. Мы также уже организовали важнейший прямой рейс из Тель-Авива в Сан-Франциско, соединяющий новаторов из израильского Силиконового Вади с их коллегами из американской Силиконовой долины.

Помимо Китая, я предпринимал и продолжал прилагать согласованные усилия, чтобы открыть два других гигантских рынка — Индию и Бразилию — для израильских товаров и услуг. Вместе с Китаем эти страны составляли целую треть населения мира.

Бразилия исторически относилась к Израилю прохладно. Встретив ее президента Мишела Темера в ООН в 2017 году сразу после визита в Мексику, Колумбию и Аргентину, я был приятно удивлен, получив приглашение посетить эту страну.

— Почему ты тоже не пришел к нам в гости? — спросил президент.

— Меня не приглашали, — ответил я.

«Теперь вы», — сказал президент.

Я узнал, что в Бразилии самая быстрорастущая евангелическая община на планете благодаря масштабной реконструкции Второго Храма.

Когда в 2018 году Темера сменил президент Жаир Болсонару, последний повторил приглашение Темера посетить Бразилию, а также присутствовать на его инаугурации 1 января 2019 года. Я принял его.

Противоречивый и консервативный Болсонару, дважды посетивший Израиль, был решительным сторонником укрепления связей с Израилем. Приехав в Рио-де-Жанейро, я сделал перерыв, прогулялся по пляжу Копакабана и присоединился к импровизированному футбольному матчу на песке.

Люди на пляже приветствовали меня скандированием в поддержку, и, вероятно, не из-за моих ржавых футбольных навыков. Это выражение поддержки было громко повторено тысячами бразильских евангелистов, которые видели меня возле дворца в Бразилиа во время церемонии инаугурации.

Библия может творить чудеса с дипломатией.

Как и технологии. Когда премьер-министр Индии Нарендра Моди посетил Израиль в июле 2017 года, я сопровождал его четыре дня. Увидев опыт Израиля в области сельского хозяйства, когда он был губернатором Гуджарата, Моди уже благосклонно относился к израильским сельскохозяйственным технологиям, таким как капельное орошение, но теперь он собственными глазами увидит, насколько далеко они продвинулись.

Моди излучал теплоту и прямоту. Практикующий йогу, он разъяснял ее духовные и физические преимущества. Мы сразу поладили. На пляже в Гиват-Ольге, недалеко от Хадеры, я привез ему подарок для народа Индии — израильский внедорожник, оснащенный портативной опреснительной установкой.

Он взял воду из моря и через несколько минут мы уже пили опресненную воду. По настоянию одного из моих помощников я снял обувь. Моди сделал то же самое. Фотография, на которой мы вдвоем бредем босиком по мелководью, стала знаковой.

Даже израильская пресса должна была нести это.

Через полгода, в январе 2018 года, я посетил Индию с большой бизнес-делегацией. Он сопровождал меня четыре дня, как и я для него. Мы посетили Мумбаи и Гуджарат, а также выставки R&D и встретились с индийскими фермерами.

«Премьер-министр, — сказал индийский фермер, — израильские специалисты увеличили мой урожай в два раза».

«Мой втрое», — вмешалась ее соседка.

Мы посетили вдохновляющий мемориал Махатмы Ганди и дом, где он прял шерсть. Индийское правительство устроило великолепное выступление звезд Болливуда с песнями и танцами и незабываемое посещение Тадж-Махала для нас с Сарой.

За частным ужином в его резиденции мы с Моди заключили несколько важных сделок. Я сказал ему, что никогда не забуду мужества индийских солдат, отдавших свои жизни за освобождение Хайфы от османского владычества сто лет назад.


В СЕНТЯБРЕ 2017 ГОДА я выступил в ООН с речью, в которой резюмировал исторический сдвиг в международной позиции Израиля.

Мы находимся в эпицентре великой революции в положении Израиля среди народов. Это происходит потому, что многие страны мира наконец-то осознали, что Израиль может сделать для них. Эти страны теперь признают, что Израиль является инновационной нацией — местом для передовых технологий в сельском хозяйстве, водоснабжении, кибербезопасности, медицине, автономных транспортных средствах — вы называете это, у нас это есть.

Они также признают исключительные возможности Израиля в борьбе с терроризмом. В последние годы Израиль предоставил разведданные, которые предотвратили десятки крупных террористических атак по всему миру. Мы спасли бесчисленное количество жизней.

За год сотни президентов, премьер-министров, министров иностранных дел и других лидеров посетили Израиль, многие из них впервые, и я имел честь представлять свою страну на шести разных континентах.

Один год, шесть континентов.

Поскольку это была ООН, я не мог удержаться от того, чтобы не нанести удар по антиизраильскому лицемерию, все еще преобладающему в ее различных органах.

«Я еще не был в Антарктиде, — сказал я, — но я тоже хочу туда поехать, потому что слышал, что пингвины также с энтузиазмом поддерживают Израиль. Им нетрудно понять, что некоторые вещи бывают черными и белыми, правильными и неправильными».

И все же именно моменты глубоких исторических размышлений больше всего волновали меня в моих путешествиях по чужим землям.

В Литве я стоял на ямах смерти, где были расстреляны тысячи еврейских мужчин, женщин и младенцев. В Украине я побывал в Бабьем Яру, где вырезали киевских евреев.

Как далеко мы зашли!

Через семьдесят лет после Холокоста еврейское государство, наконец, вновь обрело способность противостоять потенциальным разрушителям еврейского народа и вновь восстановить еврейскую власть после несравненных страданий и жестокости. Чудесным образом еврейский народ воскрес из мертвых, чтобы занять свое место на исторической сцене, как и предсказывали Иеремия, Исайя и Иезекииль.

Ежегодно с 2015 по 2020 год Пенсильванский университет опрашивал около семнадцати тысяч лидеров общественного мнения в двадцати странах, чтобы составить рейтинг самых могущественных стран мира. Крошечный Израиль, в котором проживает одна десятая процента населения мира, неизменно занимает восьмое место среди самых могущественных стран мира.


58

ПРОЩАЛЬНЫЙ ВЫСТРЕЛ

2016

Годом ранее я произнес совсем другую речь на Генеральной Ассамблее ООН.

Это был сентябрь 2016 года, и я остро осознавал тот факт, что до конца президентского срока Обамы оставалось всего четыре месяца. Предвидя, что президент внесет антиизраильскую резолюцию в Совет Безопасности сразу после выборов в США, когда он будет освобожден от всех политических ограничений, я вплел эту непредвиденность в свое выступление.

Сначала я высмеял неизменное, рефлексивное антиизраильское большинство в ООН, в то время как отношение к Израилю со стороны многих представленных там отдельных государств с тех пор изменилось.

«Сегодняшнее автоматическое большинство против Израиля в ООН напоминает мне невероятную историю Хироо Оноды», — сказал я. Затем я рассказал историю японского солдата, сражавшегося на Филиппинах во время Второй мировой войны. Отказываясь верить в то, что война закончилась, он жил в джунглях в поисках еды, в то время как японские туристы отдыхали в построенных американцами отелях в соседней Маниле. Его бывший командир наконец убедил его в 1974 году, что он может выйти из укрытия и сложить оружие.

Затем я обратился к делегатам.

«Сегодня у меня есть для вас одно сообщение: сложите оружие. Война против Израиля в ООН окончена».

К тому времени около двадцати стран, которые несколькими годами ранее поддерживали антиизраильские резолюции, больше этого не делали. Но мой главный интерес в этой речи состоял в том, чтобы обозначить прощальный выстрел Обамы, который, как я полагал, был нанесен по щуке.

«Я знаю, что перед затишьем может быть буря, — сказал я делегатам. «Я знаю, что в конце этого года в ООН ведутся разговоры об объединении против Израиля. Учитывая его враждебное отношение к Израилю, кто-нибудь действительно верит, что Израиль позволит ООН определять нашу безопасность и наши жизненно важные национальные интересы?»

Помимо моего разговора в Москве и моих надежд на удачу в последнюю минуту, я мало что мог сделать, чтобы предотвратить эту зловещую возможность. Ранее тем летом я решил вместо этого сконцентрироваться на одном оставшемся пункте дел с администрацией Обамы: обеспечении Меморандума о взаимопонимании для десятилетней программы военной помощи.

Первый такой меморандум о взаимопонимании был заключен во время моего первоначального пребывания на посту премьер-министра. После моей речи в Конгрессе в 1996 году, призывающей к прекращению экономической помощи Израилю, я провел переговоры с администрацией Клинтона о соглашении, по которому ежегодная экономическая помощь в размере 1,2 миллиарда долларов была сокращена на 120 миллионов долларов в год в течение десяти лет, при которой точка это будет сделано. В то же время наша ежегодная военная помощь в размере 1,8 миллиарда долларов была увеличена на 60 миллионов долларов в год, увеличившись до 2,4 миллиарда долларов в конце десятилетнего периода и обеспечив АОИ постоянную американскую поддержку в течение десятилетия.

В 2007 году, когда истекал срок действия этого десятилетнего Меморандума о взаимопонимании, Ольмерт договорился с президентом Джорджем Бушем о новой десятилетней программе на увеличенную сумму.

Большая помощь Израилю в области безопасности была с энтузиазмом поддержана в Конгрессе по обе стороны прохода. Многие рассматривали это как солидную инвестицию в американского союзника, который никогда не просил американских войск, отбрасывал воинствующий ислам в самое сердце Ближнего Востока, давал США несравненный интеллект и совместно с Америкой разрабатывал самое передовое оружие.

«Черт возьми, — сказал мне один южный сенатор, — если бы у нас был Израиль в Афганистане, мы бы сэкономили себе триллион долларов и получили надежного союзника против плохих парней».

Теперь настала моя очередь добиваться третьего продления меморандума о взаимопонимании, на этот раз с президентом Обамой.

Это была одна из причин, по которой некоторые из высокопоставленных сотрудников ЦАХАЛа убеждали меня не говорить с Конгрессом о ядерной сделке с Ираном, а вместо этого вести переговоры о новом меморандуме о взаимопонимании.

«Никакие деньги не защитят нас от атомных бомб», — ответил я. «Мы должны сопротивляться сделке и перейти к меморандуму о взаимопонимании позже».

«Но выступление в Конгрессе поставит под угрозу Меморандум о взаимопонимании», — настаивали они.

— Нет, не будет, — сказал я.

Я думал, что во всяком случае, моя конфронтация с президентом по соглашению с Ираном и моя публичная демонстрация того, насколько это плохо для Израиля, приведут его к продлению Меморандума о взаимопонимании, тем самым продемонстрировав постоянную поддержку Америки Израилю при его администрации.

Некоторые предлагали дождаться следующего президента. Этого я тоже сбил. Никогда не знаешь, кто или что может появиться дальше.

После некоторых переговоров Обама согласился на новый меморандум о взаимопонимании, который дал Израилю 36 миллиардов долларов в течение десяти лет. Он был решительно поддержан Конгрессом.

Меморандум о взаимопонимании был подписан 14 сентября 2016 г., менее чем за два месяца до президентских выборов. Это был не последний раз, когда мне приходилось навязывать свое суждение и знание американской политики советам так называемых американских экспертов в нашей бюрократии.

Находясь в том же месяце в Нью-Йорке, чтобы произнести речь на Генеральной Ассамблее ООН, я попросил встречи с обоими кандидатами в президенты и взял с собой посла Дермера.

Хиллари встретила нас со своим помощником Джейком Салливаном в отеле, где она выступала с речью. Она явно была сосредоточена на дебатах, которые собиралась провести с Трампом. Ничто так не раздражает политиков, борющихся за свою политическую жизнь, как назойливость, которая отнимает у них время, пока их ждет судный день.

Я говорил так кратко и лаконично, как только мог.

Я знал, что Хиллари поддерживает сделку с Ираном, поэтому я кратко повторил свою позицию и вместо этого сосредоточился на возможностях для мира с арабскими странами, которые, как я считал, открывались. Хиллари кивнула и, казалось, признала такую возможность.

Трамп принял посла Дермера и меня в своей позолоченной квартире в Башне Трампа. Мы встречались несколько раз за эти годы, и он поддержал мою кандидатуру на пост премьер-министра несколькими годами ранее. Он был теплым, приветливым и уверенным.

Его не нужно было долго убеждать по поводу сделки с Ираном.

«Это самая паршивая сделка, которую я когда-либо видел», — сказал он. «Я собираюсь выбраться из этого».

Я согласился с этим мнением и сказал ему об этом, а также повторил свою уверенность в том, что мы можем добиться прорыва к миру с несколькими арабскими странами.

Моя уверенность не была теоретической. В течение многих лет Моссад поддерживал контакты в сфере безопасности со своими коллегами во многих арабских странах.

Эти отношения с Объединенными Арабскими Эмиратами потерпели неудачу после нападения на боевика ХАМАС Махмуда аль-Мабху в Дубае в 2010 году. Хотя агенты Моссада покинули страну, последующее публичное разоблачение роли Моссада в операции вызвало волну большое смущение для Эмиратов и затяжной кризис в отношениях между Израилем и ОАЭ.

Но все это начало меняться, когда на горизонте начали собираться тучи ядерного Ирана, Дамоклов меч над головами суннитских арабских государств, и стало очевидно, что я был единственным лидером, готовым открыто выступать против сделки. Тони Блэр, который в частном порядке курсировал между Персидским заливом и Израилем, лоббировал мою встречу с лидерами Персидского залива. С его помощью в период с 2016 по 2018 год Ицик Молчо встречался с доверенными представителями лидеров ключевых государств Персидского залива, а также с Мохаммедом бен Заидом (МБЗ), президентом Объединенных Арабских Эмиратов, и другими лидерами.

Молчо устраивал тайные встречи с этими представителями на Кипре, в своем доме в Кесарии и в резиденции премьер-министра в Иерусалиме. Затем последовали телефонные звонки между мной и лидерами, которые, в свою очередь, привели к тайным встречам между нами.

Мы встречались в Заливе несколько раз. В одну из встреч я приземлился на вертолете с Молчо, который инициировал встречу на палубе яхты в Красном море. Я решил провести встречу там, несмотря на озабоченность силовиков.

Арабские лидеры, с которыми я встречался, были умны и сообразительны, и мы открыто и прямо говорили о нашей озабоченности ослаблением готовности Америки противостоять Ирану и ее растущим желанием приспособиться к нему. Мы также говорили о том, как мы могли бы сотрудничать друг с другом в военном, экономическом и дипломатическом отношении.

Они сказали мне, что мое выступление в Конгрессе против сделки с Ираном и моя готовность противостоять американскому президенту стали поворотным моментом в их желании укрепить связи с Израилем.

Эти встречи заложили основу для того, что в конечном итоге станет прорывом исторического масштаба, — Соглашением Авраама.


Наступил день ВЫБОРОВ В США.

Восемь лет назад я проснулся с президентом Обамой.

Теперь я проснулся от президента Трампа.

Мой мир только что изменился. Вспоминая свой разговор с Трампом накануне выборов, я понял, что теперь у меня будет великий союзник в битве против злейшего врага Израиля.

Но до вступления в должность нового президента оставалось еще два месяца, и я знал, что мне придется уклониться от прощального выстрела Обамы в Совет Безопасности ООН.

— Кого они получат? — спросил я Рона.

— За что? он спросил.

«Чтобы выдвинуть против них антиизраильскую резолюцию», — сказал я. «Они заставят какую-нибудь страну выполнять их приказы. Тогда они воздержатся и не наложат вето. Тогда они скажут, что не голосовали против Израиля».

— Это никого не обманет, — сказал Рон.

— Может, и нет, но я уверен, что они так и поступят.

И они сделали именно это.

Не прошло и нескольких дней, как поступили разведданные. Два обычно дружественных Израилю правительства сообщили нам, что США тайно обратились к ним с просьбой поддержать эту враждебную резолюцию и что у них не было другого выбора, кроме как согласиться с Это.

Египет был выбран США в качестве страны для внесения антиизраильской резолюции в Совет Безопасности ООН. Я говорил с ас-Сиси, но он ответил: «Что я могу сделать», пожав плечами. Люди Трампа были бессильны помочь, но избранный президент выступил с заявлением, в котором осудил навязывание условий ООН и подчеркнул, что единственным путем вперед являются прямые переговоры.

Я точно знал, что проиграл этот раунд. Резолюция 2334 Совета Безопасности ООН была принята 23 декабря 2016 года при воздержавшихся США. Он требовал, чтобы «Израиль немедленно и полностью прекратил всю деятельность по созданию поселений на оккупированных территориях, включая Восточный Иерусалим».

В речи у Стены плача накануне Хануки я разорвал резолюцию. «Резолюция ООН искажена и постыдна, но мы ее преодолеем. Там написано, что еврейский квартал оккупирован. Это абсурд. Там написано, что Стена Плача - оккупированная территория. Это тоже абсурд. Мы категорически отвергаем это так же, как отвергли абсурдную резолюцию, приравнивающую сионизм к расизму».

Чтобы выразить ужас Израиля, я перезвонил нашим послам в Новой Зеландии и Украине, поскольку эти страны присоединились к Египту и стали авторами резолюции; сократить поддержку Сенегала, который проголосовал за него; и приостановил выплату Израилем ежегодных членских взносов пяти органам ООН.

«Премьер-министр, вам не кажется, что вы слишком остро реагируете?» — спросил представитель министерства иностранных дел.

"Не в списке. Это всего лишь прелюдия к настоящему, — сказал я.

Мне сообщили, что в последние месяцы, оставшиеся до инаугурации нового президента США, готовится новая, еще более жесткая резолюция Совета Безопасности. Это будет обязывающая резолюция, призывающая Израиль отступить к линиям 1967 года и создать палестинское государство со столицей в Восточном Иерусалиме.

В необычном телефонном разговоре, который Обама сделал сочувствующему израильскому журналисту 14 октября 2016 года, за три недели до президентских выборов, он, возможно, говорил об этой возможной резолюции. «Прежде чем я покину свой пост, — сказал Обама журналисту, — я хотел бы внести в Совет Безопасности ООН резолюцию, в которой были бы установлены параметры израильско-палестинского мира, изложены основные принципы мирного соглашения, палестинского государства, окончательный статус Иерусалима и общие постоянные границы, основанные на линиях 1967 года»1.

Я сообщил Москве о своем крайнем разочаровании голосованием России по предыдущей резолюции.

«Мы вас слышим», — был ответ, который я получил.

Я снова не разочаровался.

Вторая резолюция так и не была реализована.


ОБАМА БЫЛ ОДНИМ из самых одаренных политических лидеров, которых я встречал. Он был интеллектуально острым, знал, чего хотел достичь, и был сосредоточен на своей миссии. Вопреки общепринятому мнению, я никогда не верил, что суть нашего конфликта проистекает из конфликта личностей, по крайней мере, не с моей стороны.

У нас было политическое столкновение.

Хотя наши характеры во многих отношениях были совершенно разными, некоторые комментаторы отмечали, что в каком-то смысле они были до странного похожи. Мы оба тяготели к церебральному, и в политику пришли реализовать идеологические убеждения, рассматривая политическую власть как средство для достижения наших целей. Но, учитывая наши идеологические разногласия, мы резко расходились во мнениях относительно того, какими должны быть эти цели.

У нас явно разошлись мнения по палестинскому вопросу, который Обама рассматривал через искаженную призму палестинского нарратива. Он искренне верил, что евреи Израиля были неоколониалистами, узурпировавшими земли коренных арабских жителей, когда факты не только древней истории, но и современности показали, что все было наоборот. Палестинские арабы присоединились к пяти арабским армиям в их попытке в 1948 году изгнать евреев с их исконной родины и с тех пор выступали против любого соглашения, которое оставило бы еврейское государство на месте.

В крайнем случае поддержка Обамой палестинского нарратива проявилась не только в ошибочной политике, но и в личных нападках. Он игнорировал нашу историю и не уважал избранного лидера Израиля, который осмелился с ним не согласиться. Я сомневаюсь, что он применил язык и тактику, которые он использовал против меня, ко многим другим мировым лидерам, если таковые имелись. В этом я отличался от него. Какими бы глубокими ни были разногласия, я старался изо всех сил избегать проявления личного неуважения к демократически избранным лидерам.

Самая большая разница между нами заключалась в нашем подходе к роли силы в международных делах. Обама считал, что многие беды истории были вызваны несправедливым применением слишком большой власти, особенно европейскими колониальными державами и их преемницей, Америкой.

Полагая, как сказал Мартин Лютер Кинг-младший, что «дуга истории склоняется к справедливости», он считал, что дальнейшее улучшение мира будет достигнуто путем обращения к «лучшим ангелам» человечества, как выразился Линкольн. Отсюда акцент, который он делал на необходимости международного консенсуса, и его желание «лидировать сзади», когда США играли менее заметную и менее напористую роль на мировой арене.

У меня совершенно другое мнение. Обращение к «лучшим ангелам» может работать только в мире, которым правят действующие из лучших побуждений либеральные демократии. Глупо предполагать, что мир существует, когда на самом деле его нет.

Я считаю, что подъем тоталитарных режимов и кровавых диктатур требует решительного американского глобального руководства демократиями, чтобы остановить эту агрессию, чтобы защитить наши дорогие свободы, а иногда и само наше существование. Даже обращению Линкольна к нашим «лучшим ангелам» пришлось ждать несколько лет сокрушительного поражения Конфедерации в самой кровавой войне Америки.

Это расхождение достигло апогея в вопросе об Иране. Обама считал, что примирительный подход мог бы смягчить агрессивные тенденции Ирана и что, в худшем случае, ядерный Иран можно было бы сдержать.

Я считал, что предотвращение приобретения этим геноцидным режимом ядерного оружия является абсолютным императивом и что, как только он получит это оружие, его агрессия умножится во сто крат.

Я категорически не согласен с Обамой по поводу политики. Я не думал, что Обама был слабым. Он был готов бороться за свои убеждения, например, в своей внутренней битве за реформу здравоохранения. Но когда его политика могла поставить под угрозу мою страну, как это было в отношении Ирана и палестинцев, у меня не было другого выбора, кроме как дать отпор. А для этого мне пришлось сплотить общественное мнение не только в Израиле, но и в Америке.

Поскольку Обама хорошо знал силу общественного мнения, мои непрерывные обращения к американской общественности во время его пребывания у власти вызывали у него значительное недовольство.

«Шум, организованный Нетаньяху, — писал он в своих мемуарах «Земля обетованная», — поглотил наше время, заставил нас обороняться и напомнил мне, что нормальные политические разногласия с израильским премьер-министром — даже с тем, кто председательствовал в хрупком коалиционном правительстве — потребовал внутриполитических издержек, которых просто не существовало, когда я имел дело с Великобританией, Германией, Францией, Японией, Канадой или любым другим из наших ближайших союзников».

В этом была вся суть в двух словах. Ни одна из этих стран не столкнулась с угрозами существованию. Хотя я искренне ценил помощь Обамы в поддержании качественного военного превосходства Израиля и подписании меморандума о взаимопонимании сроком на десять лет, я не мог отвести взгляд, когда он подписал соглашение с Ираном.

Заявление о том, что сделка помешает Ирану разработать ядерное оружие, было просто неправдой. В лучшем случае сделка отсрочит это на несколько лет, предоставив Ирану средства, средства и легитимность, чтобы стать свирепой ядерной державой.

В момент откровенности Обама признал это. На вопрос в интервью NPR 2015 года, какое время Иран прорыва к созданию бомбы будет с 13-го года соглашения, он ответил: «Более уместно опасение, что в 13-м, 14-м, 15-м году у них будут передовые центрифуги, которые обогащают урана довольно быстро, и в этот момент время прорыва сократилось бы почти до нуля».

Другими словами, через 12 лет действия соглашения Иран станет пороговой ядерной державой и сможет в кратчайшие сроки производить критически важные компоненты для ядерных бомб.

Вот почему в своем выступлении перед Конгрессом в 2015 году я сказал, что единственная сделка, имеющая смысл с Ираном, — это сделка, которая отменит экономические санкции и ограничения в отношении ядерной программы Ирана только в обмен на демонтаж иранских военных ядерных мощностей и явное изменение агрессивного поведения Ирана. .

Ирану придется демонтировать свои центрифуги, которые служат единственной цели обогащения оружейного урана, закрыть свои подземные ядерные бункеры, свернуть свою программу разработки оружия и прекратить свои террористические кампании на Ближнем Востоке и за его пределами.

В сделке 2015 года с Ираном не было ни одного из этих требований.

Любая сделка с Ираном будет проблематичной из-за склонности режима к мошенничеству и сложности контроля за его выполнением. Но самая большая проблема со сделкой Обамы 2015 года и последующими попытками возродить ее заключалась в том, что она предоставила Ирану верный путь к тому, чтобы стать пороговым ядерным государством, а также предоставила ему иммунитет от нападения.

С этим соглашением или без него Иран может прорваться через несколько лет. Настоящая разница заключается в фактическом иммунитете, который эта сделка дала Ирану.

Иран без ядерного соглашения является бедным, изолированным и нелегитимным режимом, который уязвим для законных военных действий, направленных на то, чтобы помешать ему разработать ядерное оружие. Иран с соглашением становится богатым, легитимным и невосприимчивым к атакам со стороны любой из подписавших его сторон.

Никакая сделка сама по себе не помешает Ирану перейти к ядерному оружию. Это может сделать только заслуживающий доверия военный вариант, и именно этот вариант был подавлен соглашением Обамы. Моя позиция заключалась в том, что никакая сделка не будет лучше, чем эта плохая сделка, потому что сдерживание и свобода действий, единственные вещи, которые в конечном итоге могут остановить иранский режим от превращения в ядерное оружие, сохраняются, когда сделки нет.

Я полагаю, что Обама понимал это, но предпочел сдерживание ядерного Ирана предотвращению этого.

Обама и члены его администрации постоянно пренебрежительно отзывались о мотивах моего противодействия сделке на брифингах для прессы. Для них я был ограниченным мелким политиком, маневрирующим ради личного политического выживания. Один даже проинформировал американского журналиста, что я не более чем «куриное дерьмо». Это от людей, которые ни разу не рисковали своей жизнью на поле боя и чье политическое выживание в президентской системе Америки можно было бросить вызов только раз в четыре года, а не каждую неделю, как в парламентской системе Израиля.


КОГДА ШИМОН ПЕРЕС скончался в сентябре 2016 года, на его похороны пришли многие мировые лидеры, в том числе Билл Клинтон, Обама и Керри.

У Керри, который вел переговоры с Ираном, было сообщение для меня, что он передал через одного из израильтян, присутствовавших на похоронах.

«Скажи Биби, — сказал он, — что если он хочет таких похорон, ему лучше изменить свою политику».

«Скажи Керри, — ответил я посыльному, — что меня волнуют не мои похороны, а Израэля».

Для меня столкновение с Обамой не было личным. Это было идеологически. Если бы он выступил против Ирана, признал наш суверенитет на Голанах и в Иерусалиме и реалистично подошел к палестинскому вопросу, я бы похвалил его до жабр. Но поскольку он пошел в совершенно другом направлении, которое могло поставить под угрозу будущее Израиля, у меня не было другого выбора, кроме как противостоять ему и его политике.

Я никогда не сталкивался с более сложной задачей.


59

НОВЫЙ ДОГОВОР

2017

На следующий день после выборов в США я позвонил Дональду Трампу, чтобы поздравить его с победой.

«Эй, Биби, — сказал он, — почему бы тебе не зайти ко мне на следующей неделе?»

Я поблагодарил его за приглашение, но из уважения к правилу по одному президенту в Америке решил подождать до его инаугурации. Вместо этого я послал Рона Дермера и Яакова Нагеля, советника по национальной безопасности Израиля, начать переговоры с советником Трампа по национальной безопасности Майклом Флинном и его помощником К. Т. Макфарландом. (Флинн уйдет в отставку менее чем через месяц после инаугурации Трампа, и его заменит HR Макмастер.)

По моей просьбе они сосредоточились на Иране и на переносе американского посольства из Тель-Авива в Иерусалим — давно назревшее признание нашей столицы, обещанное сменявшими друг друга американскими президентами, но так и не выполненное. Это также было предвыборным обещанием Трампа, и я надеялся, что он его сдержит.

Тем не менее тревожный сигнал о том, что новая администрация не будет стремиться порвать с традиционным мышлением, появился, когда Джаред Кушнер, зять Трампа, с которым я познакомился в подростковом возрасте, когда посетил дом его родителей в Нью-Джерси, вскоре сказал Рону, что Израиль должен заморозить поселения на пару лет, чтобы можно было заключить мирное соглашение с палестинцами.

После просьбы Джареда о заморозке Рон в тревоге позвонил мне по секретному телефону из посольства.

«Премьер-министр, у нас проблема», — сказал он.

— Скажи Джареду, что мы уже были в этой кроличьей норе.

— Я уже сделал, — ответил Рон.

Мы были в хорошем положении по Ирану, учитывая четко изложенную позицию избранного президента Трампа, несмотря на тенденции его старшей команды. Но мы явно были в плохом положении в вопросе о Палестине, учитывая непреходящее влияние палестинского нарратива на вашингтонских политиков.

Позже я узнал, что общий друг Трампа и мой еврей, с которым я разорвал личные отношения, оскорбил меня перед президентом. Стремясь к дипломатической роли на Ближнем Востоке и услышав от палестинцев, что у него есть возможность стать великим миротворцем, он пообещал Трампу, что сможет помочь заключить «сделку века» между Израилем и палестинцами. Махмуд Аббас хочет мира, заверил он нового президента, а Биби - нет.

После того, как это ложное утверждение было внедрено в сознание президента, его было трудно удалить. Трампа, естественно, привлекала задача достижения соглашения, в котором все остальные потерпели неудачу. Ведь он буквально написал книгу об искусстве сделки. Он уже добился невозможного, будучи избранным президентом вопреки всему. Разве он не мог сделать невозможное и здесь?

Обычно я не поддаюсь унынию. Но я сделал это сейчас. Мне уже приходилось иметь дело с двумя президентами, которые безоговорочно купились на палестинскую утку и видели во мне препятствие на пути к миру. Неужели я теперь приговорен еще к четырем годам этой чепухи?

Стряхнув с себя это мрачное настроение, я повторил себе урок, который часто передавал другим: «Все никогда не бывает так хорошо и никогда не бывает так плохо, как кажется».

Но это зависело от того, что мы делали во время простоя.

В середине февраля 2017 года я прилетел в Вашингтон, чтобы впервые встретиться с новоизбранным президентом. Дональд и Мелания Трамп тепло приветствовали меня и Сару на Южной лужайке Белого дома, явный жест дружбы, которого я никогда раньше не получал.

— Хорошее начало, — сказал я Саре, когда мы вышли из лимузина.

Это продолжилось в дружеской четырехсторонней беседе в Овальном кабинете, что также стало освежающим отходом от прошлого. Трампу явно нравилось быть президентом, и его жизнерадостный настрой был заразителен. Он был очень вежлив с Сарой.

— Разве нам не повезло, Биби, что у нас такие умные и красивые жены, — сказал он.

— Уверены, — согласился я.

Когда позже мы перешли к делу с нашими сотрудниками в кабинете, разговор был вольной беседой. С Трампом иначе и быть не могло. Он вел разговор о вещах, которые интересовали его, а не о том, что интересовало бюрократов. Большая часть нашей первой встречи была посвящена Ирану. Президент повторил свое намерение выйти из ядерной сделки с Ираном, а затем неожиданно задал вопрос.

— Почему вы их не бомбили? он спросил об иранских ядерных объектах.

«Потому что у меня тогда не было голосов», — откровенно ответил я. «Но это все еще вариант, как и другие вещи».

Это было точно. За прошедшие годы и по мере роста моего авторитета я санкционировал все более смелые операции Моссада против ядерной программы Ирана. Я также нарастил военный потенциал Израиля для нанесения ударов по ядерным объектам Ирана. К тому времени, когда я встретился с Трампом в Белом доме, я был уверен, что у меня будут и средства, и голоса, чтобы осуществить то, что было необходимо для воспрепятствования ядерным устремлениям Ирана.

Я поднял важность переноса посольства в Иерусалим, и просьба была зарегистрирована. В конце встречи я попросил Рона объяснить, почему признание американцами нашего суверенитета над Голанскими высотами было победой Америки.

«Это был бы невоенный удар по иранцам, которые пытаются закрепиться в Сирии», — сказал Рон. — И мы все равно не собираемся покидать это место.

Никто не возражал, но и никто не собирался ничего с этим делать. Не то чтобы я ожидал немедленного ответа. Но выйдя за ворота, я хотел поставить отметки по обоим вопросам, Иерусалиму и Голанам.

Когда мы были один на один в Овальном кабинете, я поднял еще одну тему.

«Дональд, есть потрясающая возможность для исторического прорыва в отношениях с арабскими государствами», — сказал я. «Они боятся Ирана. Я предлагаю начать с ближневосточного альянса безопасности, возглавляемого вами и включающего Израиль, Саудовскую Аравию и Эмираты. Это может быстро привести к формальным мирным соглашениям».

Вспоминая встречу Рузвельта с саудовским королем Ибн Саудом на борту американского военного корабля после Ялтинской конференции 1945 года, я предложил новый вариант корабельной дипломатии.

«Дональд, мы с тобой, МБЗ и МБС можем изменить историю», — сказал я. «Почему бы вам не вывести один из ваших авианосцев в Красное море и не пригласить на борт Мохаммеда бин Салмана из Саудовской Аравии, Мохаммеда бин Заида из ОАЭ и меня на саммит по безопасности? Вы также можете пригласить президента Египта Ас-Сиси и короля Иордании Абдаллы. Любой, кого вы пригласите, придет. Это положит начало новому порядку на Ближнем Востоке».

Почему-то президент не поддержал эту идею. В то время он был сосредоточен на заключении более узкой сделки с саудитами. Возможно, он также думал, что я просто пытаюсь избежать уступок палестинцам.

Независимо от его причин, то, что я считал спелым низко висящим плодом, президент Трамп рассматривал как отвлечение от настоящей награды: Святого Грааля израильско-палестинского мира.

Отголоски всего этого появились на нашей пресс-конференции с президентом после нашей встречи.

ПРЕЗИДЕНТ ТРАМП: Наша администрация привержена работе с Израилем и нашими общими союзниками в регионе для повышения безопасности и стабильности. Это включает в себя работу над мирным соглашением между Израилем и палестинцами. Соединенные Штаты будут поощрять мир и, действительно, большую мирную сделку. Мы будем работать над этим очень, очень усердно. Для меня это тоже очень важно. Для меня тоже очень важно — что-то, что мы хотим сделать. Но именно сами стороны должны напрямую вести переговоры по такому соглашению. Мы будем рядом с ними. Мы будем работать с ними. Как и в любых успешных переговорах, обеим сторонам придется идти на компромиссы.

Затем Трамп повернулся ко мне.

ПРЕЗИДЕНТ ТРАМП: Вы знаете это, верно? (Смех)

ПРЕМЬЕР-МИНИСТР НЕТАНЬЯХУ: Обе стороны.

Когда подошла моя очередь, я повторил свои основные тезисы:

ПРЕМЬЕР-МИНИСТР НЕТАНЬЯХУ: Господин президент, вы сказали, что Соединенные Штаты привержены предотвращению получения Ираном ядерного оружия. Вы призываете к разгрому ИГИЛ. Я верю, что под вашим руководством мы сможем обратить вспять растущую волну радикального ислама.

Отказываясь от воинствующего ислама, мы можем воспользоваться исторической возможностью, потому что впервые в моей жизни и в жизни моей страны арабские страны в регионе не видят в Израиле врага, а все чаще видят в нем союзника. Я считаю, что под вашим руководством эти изменения в нашем регионе создают беспрецедентную возможность для укрепления безопасности и продвижения мира.

На вопрос об урегулировании Трамп ответил, косвенно упомянув о договоренности, которую мы разрабатывали.

ПРЕЗИДЕНТ ТРАМП: Что касается поселений, я хотел бы, чтобы вы немного повременили с поселениями. Мы что-нибудь придумаем.

Я укрепил свою позицию, когда подошла моя очередь:

ПРЕМЬЕР-МИНИСТР НЕТАНЬЯХУ: Я считаю, что вопрос о поселениях не является ядром конфликта и не является его движущей силой. Это вопрос, который необходимо решить в контексте мирных переговоров. Я думаю, что мы с президентом Трампом можем прийти к пониманию, чтобы мы не постоянно сталкивались друг с другом по этому вопросу.

На вопрос о палестино-израильском мире Трамп повторил свое желание довести его до конца.

ПРЕЗИДЕНТ ТРАМП: Я хотел бы, чтобы сделка была заключена. Я думаю, что сделка будет заключена. Я знаю, что каждый президент хотел бы этого. Большинство из них не начали допоздна, потому что никогда не думали, что это возможно. И это было невозможно, потому что они этого не делали.

Но мы с Биби давно знаем друг друга — умный человек, отличный переговорщик. И я думаю, мы собираемся заключить сделку. Это может оказаться более крупной и выгодной сделкой, чем люди в этой комнате могут себе представить. Это возможность. Итак, давайте посмотрим, что мы делаем.

ПРЕМЬЕР-МИНИСТР НЕТАНЬЯХУ: Давайте попробуем.

ПРЕЗИДЕНТ ТРАМП: Звучит не слишком оптимистично, но (Смех) он хороший переговорщик.

ПРЕМЬЕР-МИНИСТР НЕТАНЬЯХУ: Это «искусство сделки». (Смех)

Затем президент развеял надежды на то, что он навяжет Израилю решение о создании двух государств.

ПРЕЗИДЕНТ ТРАМП: Итак, я смотрю на два государства и одно государство, и мне нравится тот, который нравится обеим сторонам. (Смех) Я очень доволен тем, что нравится обеим сторонам. Я могу жить с любым из них.

Я ухватился за это.

ПРЕМЬЕР-МИНИСТР НЕТАНЬЯХУ: Вчера я прочитал, что один американский чиновник сказал, что если вы спросите пятерых человек, как будут выглядеть два государства, вы получите восемь разных ответов. Господин президент, если вы спросите пятерых израильтян, вы получите двенадцать разных ответов. (Смех)

Но вместо того, чтобы иметь дело с ярлыками, я хочу иметь дело с содержанием. Есть две предпосылки для мира.

Во-первых, палестинцы должны признать еврейское государство. Они должны перестать призывать и обучать свой народ разрушению Израиля.

Во-вторых, в любом мирном соглашении Израиль должен сохранить первостепенный контроль безопасности над всей территорией к западу от реки Иордан. Если мы этого не сделаем, мы получим еще одно радикальное исламское террористическое государство в палестинских районах, которое взорвет мир и взорвет Ближний Восток.

К сожалению, палестинцы категорически отвергают оба условия мира. Они даже отрицают, господин Президент, нашу историческую связь с родиной. Почему евреев называют евреями? Китайцев называют китайцами, потому что они родом из Китая. Японцев называют японцами, потому что они родом из Японии. Ну, евреев называют евреями, потому что они родом из Иудеи. Это наша прародина. Евреи не являются иностранными колонизаторами в Иудее.


УЕЗЖАЯ ВАШИНГТОН, я понял, что у меня проблема. Президент Соединенных Штатов выступал против ядерной сделки с Ираном, как и я, но он также пришел к убеждению, что я являюсь препятствием для палестино-израильского мира, к которому был готов Махмуд Аббас.

Пришлось отдать его палестинцам. Они обошли меня с фланга, обняв друга, с которым я вырос, пообещав ему, что он будет великим миротворцем. Трамп знал этого человека много лет и считал его надежным источником по Ближнему Востоку. Как я мог не предвидеть этого?

По общему признанию, я не так сильно беспокоился о том, что Трамп будет подлизываться к палестинцам с таким же мстительным рвением, как Обама. Большинство высокопоставленных чиновников в его администрации не поверили палестинской линии. Кроме того, я знал, что Трамп оценит большую поддержку Израиля и меня в евангелическом сообществе, самом важном элементе его политической базы.

Каждый раз, когда он упоминал «Иерусалим» или «Израиль» в своей речи, евангельская толпа взревела от одобрения. Безграничная евангельская поддержка Израиля была не чем иным, как экстраординарной и очень утешала меня.

Но меня все равно беспокоило, что между мной и президентом был вбит палестинский клин.

Я посоветовался с Роном и Нагелем. Первоочередной задачей было устранение постоянных американо-израильских трений вокруг поселений. В марте 2017 года я предложил новую договоренность с новой администрацией.

Мы заменили бы ежемесячные объявления о новом планировании и строительстве в Иудее и Самарии, которые часто вызывали общественные разногласия с США, ежеквартальными объявлениями, допускающими более длительные перерывы в тишине. Во время этих перерывов мы показывали американцам, где именно и сколько мы планируем построить. Мы бы умерили территориальное расширение поселений, строя многоэтажки в существующих сообществах. Если бы мы вышли за физические границы сообществ, мы ограничили бы строительство смежными участками.

Это сняло давнее обвинение американцев в «захвате земли» и обеспечило рыночный рост этих сообществ.

К маю 2017 года это соглашение было достигнуто, что положило конец на следующие четыре года спорному вопросу, который на протяжении десятилетий портил американо-израильские отношения.

Назначение Дэвида Фридмана послом США в Израиле 15 мая помогло реализовать это понимание, поскольку американское посольство в Израиле получило и проверило этот ежеквартальный отчет.

Я познакомился с Дэвидом много лет назад в нью-йоркском офисе Трампа, когда он работал бизнес-юристом Трампа. Ортодоксальный еврей, он прямо и прямо говорил о своей поддержке Израиля и права еврейского народа жить на своей исторической родине. Сообразительный и острый на язык, когда это было необходимо, он был освежающей переменой в длинной череде карьерных дипломатов, которые рефлекторно продвигали пропалестинскую линию.

Человек мне по сердцу, ему наплевать, что о нем пишет пресса. Но его определенно заботило, что думает о нем президент.

Еще одна вещь, которую я мог сделать для борьбы с палестинским клином, заключалась в том, чтобы попытаться посеять сомнения в вновь обретенном убеждении президента в том, что я являюсь препятствием на пути к миру. Следующая возможность сделать это будет во время его предстоящего визита на Ближний Восток.

В отличие от Обамы, чей первый зарубежный визит был в Каир, Трамп решил совершить свой первый зарубежный визит в Саудовскую Аравию и Израиль, двух самых важных союзников Америки в регионе.

Саудовцы встретили его 20 мая впечатляющим приемом, пригласив присоединиться к ним в церемониальном танце с мечами.

Первая встреча президента в Израиле два дня спустя была менее интересной. Согласно протоколу, перед встречей со мной он посетил президента Израиля Реувена Ривлина. Когда он был с Ривлином, Трамп выпалил: «Биби не хочет мира».

По какой-то непостижимой причине эта бомба не просочилась.

Дермер, сопровождавший Трампа на этой встрече, был ошеломлен. Это не было «Хьюстон, у нас проблема». Это было «Хьюстон, проблема в нас!»

Когда вскоре после этого я встретился с президентом и его командой в отеле King David, я включил видео, которое, как я надеялся, поможет изменить его мнение о Махмуде Аббасе и обо мне.

На видео было показано, как Аббас превозносит мир на английском языке для западной аудитории, а затем ряд его заявлений на арабском языке, предназначенных для палестинской аудитории и призывающих к уничтожению Израиля и прославляющих палестинских террористов, убивших наш народ.

«Махмуд Аббас платит семьям террористов, сидящих в наших тюрьмах. Чем больше израильтян они убивают, тем больше денег получают, — сказал я.

Я мог видеть, что видео, по крайней мере на мгновение, зарегистрировалось у Трампа.

— Ничего себе, — сказал он. — Это тот самый парень, которого я только что встретил в Вашингтоне? (Аббас посетил Вашингтон в начале мая.) «Он казался таким милым, миролюбивым парнем».

Естественно, Трампу не нравилось, когда его держат за дурака. Я надеялся, что это видео смягчит дальнейшую привязанность во время его запланированной встречи с Аббасом в Вифлееме в последний день его поездки.

Чтобы ответить на вопросы безопасности Израиля, я подготовил для президента простой слайд. На нем было указано расстояние от Тель-Авива до рубежей 1967 года, к которым палестинцы требовали от нас отступления.

На карту было нанесено расстояние от Башни Трампа до моста Джорджа Вашингтона. Два расстояния были одинаковыми.

"Г-н. Президент, — сказал я, — вы позволите режиму, который хочет уничтожить вас, основать государство у моста Джорджа Вашингтона? Конечно нет. Мы тоже.

Рон также нашел аналогию, которая нашла отклик у президента: гольф.

"Г-н. Президент, — сказал он, — мир с Эмирейтс — это пятифутовый удар. Мир с саудовцами — это тридцатифутовый удар. А мир с палестинцами — это дырка в кирпичной стене».

Президент понял. На данный момент, по крайней мере, мы определенно переместили его в лучшее место.

После нашей встречи в отеле «Кинг Давид» Трамп отправился к Западной стене, став первым американским президентом, который сделал это.

В тот вечер во время долгого ужина в резиденции премьер-министра он, Мелания, Сара и я подробно говорили о проблемах, с которыми мы все столкнулись из-за враждебной прессы. Трамп, который обычно говорит то, что у него на уме, еще более откровенен в частном порядке. Он рассказал о приеме, оказанном ему саудовцами.

«Должен сказать тебе, Биби, — сказал он, — они устроили адский спектакль».

Он уже присматривался к выгодным для США сделкам с Саудовской Аравией. Я попытался подтолкнуть разговор к большому политическому миру с арабскими государствами, который, как я считал, был не за горами.

Тем не менее: нет.

Трамп любит гамбургеры. Я тоже. Шеф-повар приготовил гамбургеры, но настоял также на ужине из пяти блюд. Это было бы хорошо в любое другое время, но после того, как мы съели гамбургеры — часть еды, которую мы любили больше всего — в этом не было необходимости.

На следующий день президент выступил с трогательной речью в мемориале Холокоста Яд Вашем. Как и в случае с Обамой, я договорился с его штабом, чтобы президент США не выступал в Кнессете, где он наверняка встретил бы насмешки со стороны левых.

Вместо этого мы устроили мероприятие в Музее Израиля. Трамп был встречен с энтузиазмом и ослепил толпу.

На следующий день он отправился к Аббасу в Вифлеем. На их встрече в округе Колумбия несколькими неделями ранее Трамп обратился к палестинскому лидеру, однажды назвав его «отцом». Но наша подготовительная работа по разоблачению его двусмысленных высказываний лишила эту розу цветка, по крайней мере, на некоторое время.

Фридман, который сопровождал Трампа в Вифлеем, написал в своих мемуарах 2022 года, что «Трамп нацелился на Аббаса по записи, требуя знать, кто он на самом деле, миротворец, как он утверждал в Вашингтоне, или террорист, как он провозгласил на записи».

Когда президент покинул Израиль, я знал, что перед нами стоят четыре большие задачи. Первые три заключались в том, чтобы заставить США выйти из соглашения с Ираном, заставить его признать Иерусалим столицей Израиля и заставить Америку признать суверенитет Израиля над Голанскими высотами.

Если нам повезет, мы также выполним четвертую миссию, которая ускользала от Израиля четверть века: мир с большим количеством арабских государств.

Я знал, что на этом пути будут препятствия, но я был убежден, что президентство Трампа предлагает невероятную возможность для достижения этих целей.


ВСЁ ДЕТСТВО мальчики умоляли Сару завести собаку.

— Абсолютно нет, — ответила она. «Кто позаботится об этом? Кто будет убирать за ним? Ни за что!"

В 2015 году Авнер, к тому времени уже служивший в Армии обороны Израиля, снова поднял этот вопрос. Он познакомился с красивой девятилетней собакой аляскинского маламута по имени Кайя. Из-за смерти в семье, которая содержала ее, ее собирались «усыпить», если никто из домочадцев не примет ее к себе.

— Имма, — сказал Авнер, показывая свой мобильный телефон с фотографией Кайи, — через пять дней эта собака умрет. Только ты можешь спасти ее».

Это сделало это.

Мы приняли ее и публично призвали других усыновить стареющих собак и спасти их от эвтаназии.

Несмотря на свою красоту, Кая старела и болела, она принимала лекарства, чтобы облегчить боль в больной спине. Она блаженно провела последние три года своей жизни, бродя по просторному двору любимой охранниками резиденции Бальфур и совершая прогулки с Яиром и Авнером, которые заботились о ней.

В этом к ним присоединился еще один человек — Сара. Из решительной «никогда не догоняющей» Сара превратилась в любящую «собачью мать».

— Кайя принимала сегодня лекарство? она звонила персоналу общежития, когда мы уезжали за границу. — И не забудь дать ей витамины.

В последние месяцы жизни здоровье Кайи ухудшилось, она уже не могла ходить. Сара пошла на большие расходы и устроила Кайе две операции на позвоночнике у лучших ветеринаров, а затем гидротерапию в специальной клинике. Это было мало толку. Кая не смогла восстановиться и начала угасать. Сара, Авнер, Яир и я посетили ее за день до ее смерти. Мы были убиты горем, чувствуя, что потеряли члена семьи.

Наши годы с Кайей напомнили мне о моей собственной радости в детстве, когда я играл с нашей собакой Бонни. Я снова смог понять привязанность миллионов людей к своим питомцам. Став взрослым, я смог более полно оценить познавательный и эмоциональный мир животных, который до сих пор был мне мало понятен.

Оказалось, что президент Гарри Трумэн был прав. В жестоком мире политики, если хочешь друга, заведи собаку.

Я сделал.

А теперь я потерял верного друга.


60

МИССИИ ВЫПОЛНЕНЫ

2017–2019 гг.

Я снова встретился с Трампом на Генеральной Ассамблее ООН в сентябре 2017 года, через четыре месяца после его поездки в Израиль.

Он выступил с резкой речью о Северной Корее, которая в то время бряцала ядерными мечами. В первый и единственный раз в качестве премьер-министра Израиля я сидел с Сарой в израильской гостиной в зале Генеральной Ассамблеи. Это был способ выразить наше уважение президенту во время его выступления.

На нашей встрече в ООН я показал Трампу карту со 130 000 ракет «Хизбаллы», нацеленных на Израиль, которые были заброшены в жилые районы городов и деревень Ливана. Он был поражен количеством и концентрацией.

«Биби, как ты спишь по ночам?» он спросил меня.

— Убедившись, что они не спят по ночам, — ответил я. «Они знают, что с ними будет, если они нападут на нас».

Затем я добавил: «Дональд, только подумай, насколько хуже станет наша ситуация, если Иран предоставит «Хизбалле» ядерный зонтик. Они поверили бы, что могут безнаказанно бомбить наши города».

Иран был полон решимости создать в Сирии шиитское ополчение из восьмидесяти тысяч бойцов под командованием иранских генералов, дублирующее шиитскую организацию «Хизбалла» в Ливане. Я был так же полон решимости помешать им сделать это.

«Мы будем действовать, чтобы предотвратить иранское военное присутствие в Сирии на суше, на море или в воздухе и заблокировать проникновение в Сирию смертоносного оружия против нас», — заявил я в своем выступлении в ООН.

На практике это означало непрерывные боевые вылеты израильской авиации против иранских военных объектов в Сирии. Эта кампания обострилась год спустя, 10 мая 2018 года, после того как Иран выпустил двадцать ракет по Голанским высотам. Мы перехватили большинство из них и яростно ответили против иранских и сирийских военных целей.

В этой битве желаний Израиль в конце концов одержал верх. Потенциал, подобный «Хизбалле», который Иран надеялся создать в Сирии, так и не был реализован. Чтобы обеспечить нашу свободу действий, я периодически встречался с Путиным, в основном в Кремле, но дважды и на Черном море. Во время одного из таких визитов я прямо сказал ему: «Тебе не больше, чем мне, нужен Иран в Сирии». Я знал, что Россия не хотела, чтобы Исламская Республика была военным и экономическим конкурентом в Сирии, пережившей гражданскую войну.

«Поскольку мы не можем терпеть иранскую базу в Сирии, мы собираемся продолжить наши воздушные атаки. Я просто хотел, чтобы вы это знали», — добавил я, показывая, что делюсь с ним нашей политикой и не ищу его одобрения для этого.

Путин ничего не сказал. Он просто небрежно развел руками в жесте, который можно было интерпретировать только как «будь моим гостем».

Другими способами я убедился, что правильно истолковал этот жест.

Армия обороны Израиля и Моссад решительно выступили против усилий Ирана по разработке высокоточных ракет в Сирии и Ливане. Такие ракеты, способные поражать израильские аэродромы, электростанции, узлы связи и другие стратегические цели, представляли для Израиля даже большую угрозу, чем тысячи неточных ракет, уже направленных на наши города.

Нейтрализация этого высокоточного оружия была моим вторым приоритетом в национальной обороне Израиля. Первоочередной задачей оставалось блокирование разработки Ираном ядерного оружия.

«Мы не можем ограничиваться только тем, что бьем кошачьи лапы в Ливане, Сирии или Газе. Мы должны иметь возможность преследовать саму кошку: Иран», — сказал я начальникам службы безопасности Израиля.

Это означало разработку нового оружия для Армии обороны Израиля наряду с продолжающейся кампанией Моссада против ядерного потенциала Ирана. Зарубежная пресса сообщала о непрекращающихся нападениях на иранских ученых-ядерщиков, а также о периодических взрывах и сбоях в работе его ядерных установок, включая кибератаку, приписываемую вредоносному ПО Stuxnet.

Никто никогда не брал себе в заслугу что-то конкретное.

Из этого правила было одно важное исключение. В 2017 году глава Моссада Йосси Коэн представил мне секретную операцию, направленную на доставку секретного ядерного архива Ирана в Израиль.

Опасаясь американских действий против него после войны в Ираке, которая только начиналась, иранский режим решил в 2003 году спрятать документы, детализирующие его военную ядерную программу, в секретный тайник в Тегеране, о котором знала лишь горстка людей. Ядерный архив содержал ценную документацию по ядерным ноу-хау, которую режим мог получить по своему желанию.

Тем временем режим продолжал свою военную ядерную программу в рамках организации SPND, исследовательского подразделения министерства обороны Ирана, которое под академическим прикрытием управляло несколькими военными ядерными исследовательскими подразделениями.

Поскольку Иран отрицал, что когда-либо работал над созданием атомной бомбы, он не хотел привлекать внимание к своей секретной сокровищнице документов, доказывающих, что он лгал. Ответственные чиновники решили отказаться от сложных защитных мер, опасаясь, что они могут быть обнаружены иностранными разведывательными службами. Вместо этого они решили прикрыть атомные архивы покровом секретности и анонимности.

Научные записи хранились в нескольких хранилищах полуразрушенного склада в Тегеране под присмотром двух охранников.

Первый вопрос, который я задал Йосси после того, как он закончил свою презентацию, был: «У них есть копия?»

— Не знаю, — сказал он. «Но они настолько уверены, что никто не знает об этом архиве, что, возможно, не сделали копию».

— Думаешь, они не записывали всю эту информацию в компьютерные файлы? Я попросил.

— Нет, если бы они верили, что мы доберемся до этих компьютеризированных файлов. Может быть, они считали, что сокрытие оригинальных бумажных файлов — лучшая защита», — предположил Йосси.

Если бы это было так, мы бы выиграли вдвойне, разоблачив ложь Ирана и лишив Иран важных документов.

Я разрешил миссию.

Она была успешно проведена в начале 2018 года. Агенты Моссада ворвались на склад, нейтрализовали охрану и вынесли огромное количество материалов: 55 000 страниц в бумажных папках и еще 55 000 файлов на 183 компакт-дисках.

У агентов было несколько часов, чтобы взломать хранилища, прежде чем иранская служба безопасности была предупреждена о рейде. В течение нескольких часов иранцы мобилизовали тысячи мужчин для погони. К тому времени, как они достигли одного места, наши агенты перескакивали к следующему. Коэн ежечасно информировал меня о ходе погони. Я кусал пресловутые ногти. Это было так близко.

По сравнению с этим Арго был детской игрой.

Невероятно, но агентам Моссада удалось доставить в Израиль полтонны материалов. Я посетил их лично, тепло пожал им руки и поблагодарил за мужество.

«Вы оказали великолепную услугу Израилю и всему миру, — сказал я. Ни слова гиперболы. Однажды мы сможем больше рассказать миру об этих безмолвных героях.

Нашим аналитикам и научным экспертам потребовалось несколько недель, чтобы просмотреть атомный архив. В нем были документы, подробно описывающие проект «Амад» — секретную иранскую программу по разработке ядерного оружия.

Впереди был документ с описанием миссии проекта: «Разработать, произвести и испытать пять боеголовок мощностью десять килотонн в тротиловом эквиваленте каждая для интеграции в ракету». Это означало, что уже в 2003 году Иран работал над созданием пяти атомных бомб размером с Хиросиму, способных доставляться баллистическими ракетами!

Файлы и компакт-диски задокументировали производство желтого кека, разработку центрифуг, подземные установки для разработки ядерных сердечников, разработку боеголовок, моделирование имплозии, испытательные полигоны — работы.

5 марта 2018 года я посетил Трампа в Белом доме. С президентом были его ключевые помощники. Мы показали им короткий видеоклип с описанием того, что мы нашли.

Увидев клип, президент указал на других высокопоставленных чиновников в Овальном кабинете и сказал: «Может быть, им нужно было это увидеть. Я этого не сделал. Я уже решил выйти из сделки».

Но дать президенту дополнительный попутный ветер в мировом общественном мнении не помешало.

Я сказал Трампу, что вскоре представлю эти выводы общественности, тем самым заранее поддержав его решение выйти из ядерной сделки. Я подготовил слайд-презентацию и показал ее всему миру на телевизионной пресс-конференции 30 апреля.

После краткого вступления, в котором цитировались торжественные заявления лидеров Ирана о том, что у них никогда не было планов по разработке ядерного оружия, я сказал: «Сегодня вечером я здесь, чтобы сказать вам одну вещь: Иран солгал».

Эти два слова были выведены огромными буквами на большом экране позади меня. Я прошел краткую презентацию, которая разоблачила эту ложь с помощью документов, видео и диаграмм, обнаруженных в секретных атомных архивах Ирана. Все это получило всемирное освещение.

Как и ожидалось, мои недоброжелатели в Израиле были недовольны.

«Почему премьер-министр разглашает операцию Моссада?» они усмехнулись.

«Скажите им, что иранцы уже знают об этой операции», — сказал я пресс-секретарю Марку Регеву. «Я не разглашаю деталей того, как «Моссад» это провернул. Я разглашаю результаты операции по разоблачению обмана Ирана перед всем миром».

«Почему премьер-министр просто не поделился этой информацией с другими спецслужбами?» — сказал другой ворчун.

«Скажите этим гениям, что я не пытаюсь спрятать эти вещи в бюрократии западной службы безопасности. Я пытаюсь предупредить мир о серьезной опасности».

Только после этого международного разоблачения я уполномочил Моссад показать подробные архивные материалы другим западным спецслужбам, кроме американцев, с которыми мы уже поделились этими материалами.

До этого Йосси Коэн хотел передать своим европейским коллегам разведывательную информацию в надежде, что они повлияют на свои правительства, чтобы они поддержали Трампа в выходе из сделки.

— Ни за что, — сказал я. «Их правительства просто сказали бы: «Ого, ничего нового здесь нет» и сосредоточили бы все свои усилия на том, чтобы убедить Трампа не выходить из сделки».

Действительно, за несколько дней до моей презентации в Овальном кабинете канцлер Германии Ангела Меркель и президент Франции Эммануэль Макрон посетили Белый дом, чтобы умолять президента сделать именно это.

Но я знал, что разоблачение ядерного архива после того, как эти европейские лидеры посетили округ Колумбия, нейтрализует любое влияние, которое они могли оказать на президента Трампа.

Я закончил пресс-конференцию 30 апреля такими словами: «Через несколько дней президент Трамп решит, что делать с ядерной сделкой. Я уверен, что он поступит правильно для Соединенных Штатов, для Израиля и для мира во всем мире».

Восемь дней спустя президент Трамп объявил, что США выходят из соглашения с Ираном и вновь вводят санкции против Ирана.

Миссия номер один выполнена.


НЕСКОЛЬКИМИ МЕСЯЦАМИ РАНЬШЕ, в ноябре 2017 года, мне позвонил президент.

«Биби, — сказал он, — я подумываю объявить, что мы признаем столицу Израиля и перенесем туда наше посольство. Что вы думаете? Вы думаете, что-то серьезное произойдет? Потому что так говорят некоторые из моих парней». Хотя я не склонен к безудержным эмоциям, я был взволнован, услышав намерения президента.

Я знал, что вокруг этого вопроса в администрации идет настоящая битва. Естественно, я поддерживал таких, как Дэвид Фридман изнутри и Шелдон Адельсон снаружи, которые стремились убедить президента выполнить свое предвыборное обещание. Я сам много раз призывал его к этому. Тем не менее, он задал мне прямой вопрос, и я должен был дать ему честный ответ.

— Слушай, никогда не знаешь, — сказал я. «Но я не вижу особой проблемы в нашей разведке. Я не думаю, что они будут жечь американские посольства в арабских странах или что-то в этом роде. В лучшем случае мы здесь, в Израиле, столкнемся с противодействием, но я не вижу и этого. И в том маловероятном случае, если это произойдет, мы готовы взять на себя расходы».

Мы были близки к крупной победе, но еще не достигли ее. Несколько дней спустя, когда я садился в самолет из Тель-Авива в Найроби в рамках одного из моих визитов в Африку, посол Дермер срочно позвонил мне из Вашингтона, чтобы сообщить, что после встречи в Овальном кабинете по поводу признания Иерусалима противники убедили Трампа позволить руководителям службы безопасности США связаться со своими израильскими коллегами по поводу возможных последствий.

О-о! Если бы хотя бы один из начальников израильских служб безопасности отказался, все могло бы развалиться. Когда двигатели самолета уже прогрелись, я попросил советника по национальной безопасности Меира Бен-Шаббата, который организовал поездку, сойти и остаться в Израиле. Если бы я не действовал в этот критический момент, переезд посольства мог бы и не состояться.

«Меир, я знаю, что ты усердно готовился к этому визиту, — сказал я Бену Шаббату. — Но сейчас это важнее. Я хочу, чтобы вы подошли один за другим к начальнику штаба, начальнику разведки, главам Моссада и ШАБАКа и подставили их под огонь. Им просто нужно рассказать американцам то, что они сказали мне. Ни больше ни меньше." Хотя я видел разочарование на его лице, Меир не стал спорить. Он высадился и вернулся в канцелярию премьер-министра.

Начальники службы безопасности держали линию. Через неделю, 6 декабря 2017 года, президент Трамп положил конец семидесятилетнему дипломатическому абсурду, признав истину трехтысячелетней давности. Иерусалим был столицей еврейского народа со времен царя Давида и до наших дней. Президент Трамп заявил, что США признали его столицей Израиля и что он перенесет туда американское посольство.

После американского объявления ничего не произошло. Никаких спонтанных штурмов американских посольств и значительных демонстраций по всему арабскому миру. Как позже сказал президент нагнетателям страха, «небо не рухнуло».

Это сильно обеспокоило ХАМАС. В течение нескольких месяцев она пыталась добиться международной поддержки своей кампании по штурму забора безопасности, отделяющего Газу от Израиля. Это не имело никакого отношения к заявлению посольства в Иерусалиме. Каждую пятницу в течение нескольких месяцев они отправляли к забору тысячи палестинских бунтовщиков, некоторые из которых были вооружены оружием, гранатами или горючими материалами. Их лидеры пообещали «вырвать сердца» израильских мирных жителей за забором.

У ЦАХАЛа был приказ не допустить их проникновения в Израиль. Когда это было возможно, солдаты использовали нелетальные средства, чтобы помешать бунтовщикам пересечь забор и совершить теракты в Израиле. Стрельба была последним средством, и было приказано целиться в ноги бунтовщикам.

Но по мере того, как «заборный джихад» разгорался под преднамеренным подстрекательством ХАМАСа, бунтовщики все чаще пытались пересечь забор, и число жертв среди палестинцев росло.

Тем не менее, поскольку эти обвинения в ограждении не вызвали большого международного отклика, лидеры ХАМАС решили связать одно из этих нападений с проблемой посольства. ХАМАС намеренно запланировал одну из еженедельных дат зарядки забора так, чтобы она совпадала с открытием посольства США в Иерусалиме в мае 2018 года, отдав боевикам ХАМАС приказ проникнуть в Израиль и убить израильтян. В последовавшем столкновении было убито около шестидесяти палестинцев, в том числе много активистов ХАМАС.

Искусственно придуманное для СМИ, это нападение стало первым и единственным проявлением насильственного протеста против заявления Трампа по Иерусалиму.

Большинству арабских правительств было все равно, так или иначе. Гватемала и Гондурас в результате сильного евангельского влияния, а также Парагвай и Косово последовали американскому примеру и признали Иерусалим столицей Израиля. Другие, в том числе Венгрия, Чехия, Бразилия и Австралия, открыли в городе официальные торговые и культурные офисы. От старых привычек трудно избавиться, но это было хорошее начало.

И все же была одна ложка дегтя. При новом правительстве, подвергшемся давлению со стороны местной палестинской общины, Парагвай через год вернул свое посольство в Тель-Авив. В ответ я закрыл наше посольство в их столице, Асунсьоне.

Официальное открытие посольства США состоялось в месте, которое Дэвид Фридман нашел в Южном Иерусалиме. Это было в нескольких сотнях метров от дома моего детства в Тальпиоте. Меня осенило, насколько вырос Иерусалим за прошедшие годы, насколько вырос Израиль.

С хребта, где стояло новое посольство, можно было увидеть Храмовую гору и Город Давида, пологий холм, на котором он разместил нашу столицу три тысячи лет назад.

Когда церемония началась, я прошептал своему помощнику рядом со мной с имитацией британского акцента: «Черт возьми, пора».

Трамп заслужил всю похвалу за то, что принял это историческое решение. Прошло семьдесят лет, прежде чем у американского президента хватило сообразительности поступить правильно.

Сара и я присоединились к Джареду Кушнеру, Иванке Трамп, Дэвиду Фридману и его жене Тэмми, чтобы открыть мемориальную доску, на которой было написано:

Посольство США

Иерусалим, Израиль

Миссия номер два выполнена.


Следующими были ГОЛАНЫ.

На моей первой встрече с президентом Трампом в Белом доме в феврале 2017 года я попросил его признать его частью Израиля.

Как и в случае с Иерусалимом, наша историческая связь с Голанами часто либо упускалась из виду, либо просто оставалась неизвестной. Голаны были местом, где поселилась половина племени Менаше на заре нашей истории, 3500 лет назад, во времена Моисея. В 67 г. н.э. еврейские жители Гамлы на западных Голанах героически противостояли римскому легиону Тита, но были убиты на крутых склонах холма в форме верблюда. Тем не менее, даже после падения Иерусалима три года спустя и вплоть до восьмого века н. э. Голаны оставались населенными евреями.

В нем было около тридцати синагог, построенных с периода Второго Храма до восьмого века. Великие талмудисты молились, учили и писали на Голанах.

Мое правительство помогло реконструировать некоторые из этих синагог, ни одна из них не была столь блестящей, как синагога в Эйн-Кешатот. Разрушенное землетрясением в восьмом веке, все, что осталось от этого великолепного сооружения, — груда щебня. Используя сложное программное обеспечение, израильские археологи определили, куда должен попасть каждый камень. Когда я присутствовал на церемонии открытия реконструированной синагоги Эйн Кешатот, я почти мог слышать молитвенные песнопения наших предков.

Этот и многие другие реставрационные проекты были профинансированы программой «Морешет» («Наследие»), которую я запустил, вернувшись на премьерский пост в 2009 году.

«Народ, не знающий своего прошлого, поставит под сомнение свое будущее», — сказал израильский лидер Игаль Алон.

Я глубоко верил в это. В течение следующего десятилетия программа «Наследие» финансировала восстановление многочисленных древних библейских и талмудических памятников. Он также построил центры для посетителей в библейском Лахише, иудейском городе, который был захвачен вавилонянами, и отремонтировал более современные объекты, имевшие важное значение для истории сионизма.

К ним относятся форт Тель-Хай в Галилее, где в 1920 году пал командир Еврейского легиона Трумпельдор; завод по производству боеприпасов под фальшивым кибуцем, построенным, чтобы скрыть его во время израильской войны за независимость; лагерь в Атлите, где британцы хоронили «нелегальных» еврейских иммигрантов; и британская тюрьма под мандатом в Акко (Акра), из которой заключенные Иргун совершили один из самых дерзких побегов в истории; и зал в Тель-Авиве, где Бен-Гурион провозгласил независимость Израиля в 1948 году. Удивительно, но реставрационные работы в этих и других исторических местах не проводились десятилетиями.

Я также приложил все усилия, чтобы помочь финансировать восстановление дома Аарона Ааронсона в Зихрон-Яакове и его экспериментальной фермы в Атлите.

Международное сообщество не заботилось о наших древних корнях на Голанах. Оно даже забыло, что Сирия владела этим участком земли всего девятнадцать лет, что в течение этих лет она обстреливала наши деревни и кибуцы внизу, и что в 1967 году мы взяли Голаны в ходе войны самообороны.

Поначалу политика президента Трампа в отношении Голан не отличалась от политики его предшественников. Возможность изменить это внезапно появилась в декабре 2018 года, когда он публично объявил, что выводит вооруженные силы США из Сирии.

Я попросил поговорить с президентом, опасаясь, что поспешный вывод американских войск может еще больше дестабилизировать там ситуацию и подорвать нашу безопасность. Но я решил не пытаться переубедить президента по двум причинам.

Во-первых, в качестве политики Израиль не требует от США причинения вреда его войскам. Это было внутреннее решение США. Во-вторых, шансы на то, что Трамп отменит свое решение после того, как об этом публично объявит, были минимальными.

Вместо этого я объяснил Трампу, как такой уход может подорвать безопасность Израиля, и попросил его предпринять шаги, чтобы свести к минимуму его негативное влияние. Одним из таких шагов было бы признание суверенитета Израиля над Голанскими высотами.

Президент слушал, но ничего не делал. В течение следующих нескольких недель я поставил перед собой задачу добиться признания в США. Посол Дермер сосредоточил внимание на этой миссии в Вашингтоне, и я настаивал на этом при каждой возможности.

11 марта 2019 года я отправился с сенатором Линдси Грэмом, моим старым другом, на Голанские высоты. Линдси была стойким и последовательным сторонником Израиля, иногда обходя меня с фланга, требуя от администрации США большей поддержки Израиля, чем мы на самом деле просили. за.

«Я делаю это в интересах Америки», — сказал он мне ранее. Находясь на холме с видом на Голаны, он публично призвал средства массовой информации к признанию Америкой суверенитета Израиля над этой жизненно важной стратегической территорией.

Затем, во время его визита в Иерусалим 20 марта, я говорил с госсекретарем Майком Помпео о Голанах. Помпео был отличным дополнением к внешнеполитической команде президента Трампа, сменившего Рекса Тиллерсона в апреле 2018 года. Бывший конгрессмен и глава ЦРУ, Помпео обладал острым пониманием дипломатии, политики и власти. Но пока Помпео и Фридман были за, окончательное решение по Голанам будет принимать Трамп.

За несколько дней до моего визита в Вашингтон в марте 2019 года все эти усилия принесли свои плоды.

21 марта офис президента Трампа написал в Твиттере: «В то время, когда Иран стремится использовать Сирию в качестве платформы для уничтожения Израиля, президент Трамп смело признает суверенитет Израиля над Голанскими высотами».

Волнение охватило весь Израиль.

Примерно сорок лет назад, во время Войны Судного дня 1973 года, ЦАХАЛ храбро защищал Голаны, заплатив высокую цену. Йони чуть не погиб там в 1967 году и снова рисковал своей жизнью там в 1973 году, когда он вел своих людей в бой против сирийских коммандос, а затем спас своего друга, раненого командира танка Йосси Бен Ханана в тылу врага.

Для меня Голаны навеяли воспоминания о годах моей службы в армии, в том числе о том времени, когда я чуть не замерз, взбираясь по крутым склонам Хермона, когда вел своих солдат с тайной миссии на сирийской стороне заснеженного плато.

Теперь самая могущественная нация в мире была готова признать суверенитет Израиля над этим историческим полем битвы без единого выстрела.

Я присутствовал на церемонии подписания в Белом доме четыре дня спустя.

Миссия номер три выполнена.


61

«ПРИНЕСИТЕ НАМ ГОЛОВУ БИБИ»

2009–2022 гг.

В годы борьбы и достижений после моего возвращения в канцелярию премьер-министра мне пришлось столкнуться с постоянным вызовом: непрекращающейся клеветнической кампанией в средствах массовой информации со стороны израильских левых и их сторонников, ложно обвиняющих меня, а часто и Сару, в предполагаемых правонарушений, часто сопровождаемых полицейскими расследованиями.

Возникновение их глубокой ненависти ко мне часто ставило меня в тупик. Большинство моих друзей детства были выходцами из левоцентристских семей. Мои родители избегали обсуждать партийную политику дома. Бен-Гурион посоветовался с отцом и пригласил моего тестя на изучение Библии. Мои собственные взгляды были консервативными, но определенно не экстремальными. Моя служба в ООН получила широкое признание в израильском политическом спектре. Однако после моего возвращения в Израиль с дипломатической службы и моего восхождения к руководству «Ликуда» я стал объектом растущей враждебности.

Враждебность ко мне как к политическому лидеру возникла в результате совпадения нескольких факторов.

Во-первых, прошлый прецедент: подобное обращение с другими сильными правыми лидерами. Одно время Бен-Гурион называл Жаботинского «Владимиром Гитлером».1 Бегина называли «фашистом» и «раскольником». Даже исторический мирный договор, который он подписал с Египтом, не защитил его от обвинений в том, что он был «убийцей» и «поджигателем войны» в Первой ливанской войне. (Сегодня левые считают Жаботинского образцом гуманистического лидера, а Бегина превозносят как великую объединяющую фигуру, часто теми же людьми, которые нападали на них в прошлом.)

Во-вторых, я был лидером оппозиции во время трагического убийства Рабина, что принесло мне ложное обвинение в подстрекательстве к убийству и разрушении мечты о близком мире, который был чем угодно, но только не неминуемым, и который на самом деле рухнул под потоком палестинских действий. террора задолго до убийства.

В-третьих, мое долгое пребывание на посту подорвало надежды левой элиты на то, что они смогут бесконечно сохранять свою гегемонию над ведущими институтами страны.

В-четвертых, само израильское общество стало более политически поляризованным с появлением Интернета и социальных сетей, что усилило настроения как моих противников, так и сторонников.

Но еще более мощным мог быть еще один фактор. Для многих представителей правящей элиты я предал свой социальный класс. Образованный и политически влиятельный, я привел к власти «плебеев». Хуже того, я повел их в неправильном направлении. Элиты полагали, что, если бы не я, широкие слои общества согласились бы с далеко идущими территориальными отступлениями, переделом Иерусалима и другими центральными пунктами повестки дня левых. Это покровительственное отношение не учитывало возможности того, что мои сторонники и я разделяем одни и те же взгляды. Широкие слои израильской общественности поддержали меня именно потому, что я придерживался и защищал их идеалы и ценности. Элита выразила это презрение, окрестив моих сторонников «бибистами», людьми, не имеющими собственных независимых взглядов. Но если бы я отстаивал левую повестку дня, так называемые бибисты моментально перестали бы меня поддерживать. Что они и делали снова и снова, когда правые лидеры принимали левую повестку дня.

Со временем все эти факторы привели к тому, что я стал объектом непрекращающейся кампании по дискредитации репутации — сочетание клеветы в прессе и юридических преследований.


ДИФАМАЦИОННАЯ КАМПАНИЯ началась всерьез с комического «Дела ЦРУ» 1996 года и достигла новых высот с фарсовыми «Делом грузчиков» и «Делом подарков» в 1999 году. К 2009 году, когда я вернулся в офис, все эти нелепые обвинения рухнули. Действительно, в то время я надеялся, что дни сфабрикованных судебных и пресс-преследований остались позади.

Однако по знакомой схеме новое «дело» начиналось с пафосных «разоблачений» о том или ином предполагаемом правонарушении, сопровождаемых хором оппозиции и требованием прессы провести полицейское расследование. Мои противники надеялись, что это верный способ положить конец моей политической карьере. Если одна попытка не удалась, они предпримут другую. Все было честной игрой.

В 2011 году меня обвинили в двойном выставлении счетов за командировочные расходы. СМИ взорвались сенсационными историями о так называемых делах Биби Турс. Под сильным давлением полиция начала расследование. Невероятные шесть лет спустя дело было закрыто. Не было ни одного случая двойного выставления счетов.

Дальше было «Фисташковое дело» 2013 года. Меня обвинили в том, что я купил слишком много мороженого (фисташковое, мое любимое). Фактические расходы были эквивалентны двум рожкам мороженого в день (что, признаюсь, было явным нарушением моей разрешенной калорийности). Подобно мороженому, обвинение растаяло при дальнейшем рассмотрении.

Потом было «Дело о прачечной». В ходе серии апелляций в суды, начиная с 2013 по 2016 год, одна левая неправительственная организация ложно обвинила нас с Сарой в чрезмерном заказе услуг прачечной и химчистки в Израиле и за рубежом. Мы этого не сделали. Заявители требовали, чтобы мы раскрыли все наши расходы на стирку, «включая нижнее белье». После многолетних тяжб в Окружном и Верховном судах это обвинение также было снято, а истцы были оштрафованы на покрытие судебных издержек2.

«Дело садовой мебели» набрало немного больше оборотов. В этом Сару обвинили в незаконном перемещении трех садовых стульев из Бальфура в наш частный дом в Кесарии. Это тоже было ложью. Рассматриваемая садовая мебель была приобретена нами.

Тем не менее, потребовалось целых три года, чтобы эти заявления о «Садовой мебели» рухнули. Гости были ошеломлены, когда увидели безвкусные стулья для патио, которые были предметом стольких заявлений о том, что мы живем в позолоченной роскоши за счет общества.

И пошло.

Хотя эти придуманные «дела» требовали личной и общественной цены, я все еще выигрывал выборы в 2013 и 2015 годах.

Мои политические оппоненты решили поднять ставки.

Начиная с 2017 года были созданы специальные активистские организации, финансируемые НКО и состоятельными сторонниками моих политических оппонентов. Они устраивали постоянные демонстрации против меня, но их основное внимание было сосредоточено на другом.

В момент откровенности один из инициаторов этих демонстраций, который также был кандидатом в список Кнессета от Лейбористской партии, был пойман на камеру и сказал на собрании в гостиной: «Вы хотите снять Биби? Его трудно будет победить на выборах… У нас нет русских избирателей. У нас нет флагманской проблемы. У нас нет сефардских избирателей. У нас нет периферии [Негев и Галилея]. Мы в глубокой беде. Ты хочешь его сбить? Давайте низвергнем его через коррупцию».

Он довольно конкретно указал, как это сделать: «Давайте протестовать против Генерального прокурора перед его домом, чтобы заставить его расследовать Биби, выгнать его».

Этот план был реализован.

В течение всего года протестующие еженедельно проводили демонстрации вокруг дома генерального прокурора Авихая Мандельблита. Они преследовали его, куда бы он ни пошел, даже когда он покупал продукты. Их вездесущие представители нападали на него как на трусливого поддакивателя за то, что он не преследовал меня.

В конце концов Мандельблит сдался.

Как он сказал в телепрограмме в прайм-тайм, в тот момент, когда он вступил в должность, «на меня обрушилось множество мелочей, некоторые из которых граничили со сплетнями. Если бы они не были адресованы премьер-министру, с ними ничего бы не сделали. Тем не менее я санкционировал полицейское расследование».

Другими словами, генеральный прокурор Израиля возбудил уголовное дело против премьер-министра Израиля на основании заявлений, которые он сам охарактеризовал как «граничащие со сплетнями».

Как только он начал расследование, демонстранты и средства массовой информации изменили свою мелодию. Теперь они приветствовали Мандельблита как «бесстрашного борца за верховенство закона».

Первой жертвой кампании Мандельблита стала Сара. Недовольная бывшая сотрудница, которая отвечала за заказ еды в резиденции премьер-министра, обвинила ее в том, что она заказывала еду для официальных обедов из ресторанов вместо того, чтобы использовать штатного «повара». Это стало известно как «Дело с подносами для еды».

Неважно, что «кухарка» на самом деле была уборщицей с ограниченными кулинарными способностями. Не говоря уже о том, что расходы на питание в резиденции резко выросли во время пребывания бывшего сотрудника и сразу же упали после его ухода. Не говоря уже о том, что соседи регулярно видели, как он распаковывал коробки с едой в доме родственника.

Ничто не могло омрачить доверие к бывшему сотруднику, даже домработница в резиденции, которая подала жалобу в полицию на то, что он сексуально домогался ее в нашей спальне. Старший следователь милиции по делу пытался запугать домработницу.

«Нетаньягу больше не будет премьер-министром, — сказал он ей. — Тебе не о чем беспокоиться.

Когда это не удалось, он прибегнул к тактике запугивания. «Он хотел, чтобы я сказала, что Нетаньяху заплатил мне за подачу жалобы, — рассказала экономка, — и если я не скажу этого, он сказал, что я проведу ночь в тюрьме».

На самом деле Сару обвинили не в том, что она неправильно заказала еду, а в том, что она ее получила. Беспристрастный судья отметил, что «это был первый случай в истории, когда кого-то привлекли к суду на подносах с едой». В ходе судебного разбирательства судья заявил, что, поскольку большая часть еды была заказана для приема официальных гостей, ему непонятно, в чем проблема. О Саре он добавил, что «преступная деятельность не в ее характере».

Тем не менее прокуратура отказалась закрыть дело. Чтобы избежать многолетних судебных тяжб, был достигнут компромисс, согласно которому Сара признает незначительные правонарушения «без намерения кого-либо обмануть» и заплатит скромный штраф. Когда возмущенная НПО обратилась в Верховный суд с ходатайством об увеличении штрафа, суд отклонил ходатайство и оштрафовал НПО с возмещением судебных издержек государству и Саре5.

«Дело с подносами для еды» увеличило потери, но оно также имело эффект бумеранга. Многие увидели в этом то, чем это было: попытку очернить меня.

Не сумев сбить меня двойным счетом, фисташковым мороженым, садовой мебелью, нижним бельем и подносами для еды, мои оппоненты поняли, что нужно что-то более существенное. Так, в 2016 году началось так называемое «Подводное дело».

Сюжетная линия утверждала, что я проинструктировал ЦАХАЛ купить ненужные подводные лодки и корабли у немецкой корпорации ThyssenKrupp, чтобы принести пользу компании, в которой мой двоюродный брат Натан владел миноритарными акциями. Предположительно компания произвела небольшой компонент в производстве стали, которая якобы использовалась для изготовления судов.

Если это правда, то финансовая выгода для моего двоюродного брата, а предположительно и для меня, была бы мизерной, максимум несколько тысяч долларов. Но обвинения были еще более абсурдными, потому что компания моего двоюродного брата ничего не продала морскому подразделению ThyssenKrupp. ThyssenKrupp объяснил, что тип стали, используемый для производства военных кораблей, даже физически не может быть произведен из компонентов компании моего двоюродного брата.

На этот раз обычно рьяные прокуроры остались в стороне. У них не было особого выбора. Меня даже не допрашивали по делу.

Но опровержение обвинений не помешало партии Бени Ганца «Синие и белые» намекнуть на выборах 2019 года, что я виновен не меньше, чем в государственной измене.

Стратег их предвыборной кампании позже сказал в телеинтервью, что, поскольку их результаты опроса падают, им нужен вопрос «безопасности», чтобы использовать против меня, и поэтому они решили изобразить меня как предателя.

«Мы подняли вопрос о подводных лодках по политическим мотивам, — признался стратег, добавляя позже, — в походе было сказано много неточностей»6.

Несмотря на то, что я не имел никакого отношения к расследованию подводной лодки, в течение многих лет телевизионные станции показывали кадры моего спуска в одну из подводных лодок в бесконечных циклах. Поначалу Ганц и Беннет не присоединились к фарсу: «Генеральный прокурор решил, что нет причин для начала расследования, и я согласен с этим», — сказал Ганц. Беннетт, поддержавший сделку, согласился: «На подводных лодках нет коррупции. Я поддержал сделку». Он также добавил, что «Нетаньяху никогда не поставит под угрозу безопасность Израиля из-за денег».

Судя по всему, ни один из этих политиков не усомнился в том, что позже он отбросит правду и присоединится к тиру подводных лодок, политизировав в процессе ЦАХАЛ и безопасность Израиля. Стремясь продлить публичное очернение моей личности, новое коалиционное правительство Беннета и Ганца в 2022 году решило назначить следственный комитет по делу о покупке подводной лодки.

«Дело о подводных лодках» привело к задержке закупки подводных лодок ВМС Израиля на несколько лет. К тому времени цена судов почти удвоилась, что обошлось Израилю в дополнительный миллиард евро.


Моим противникам не хватило «ДЕЛА ПОДВОДНЫХ». В очередной раз потребовалось нечто большее.

Это было предусмотрено в 2019 году обвинительным актом, объединяющим три обвинения: что я незаконно получил сигары и шампанское от друга («Дело 1000»); не пресек так называемую попытку взяточничества со стороны пресс-магната, хотя даже по обвинительному заключению не собирался подыгрывать («Дело 2000»); и получил положительное освещение на веб-сайте при принятии нормативных решений в отношении владельца веб-сайта («Дело 4000»). Последнее обвинение было оформлено как взяточничество.

Поскольку на момент написания этой статьи судебный процесс все еще продолжается, я не могу разглашать многие подробности, опровергающие эти обвинения. Но я могу привести несколько ярких моментов.

Большинство ученых-правоведов согласны с тем, что до того, как против меня было выдвинуто обвинение, ни одна современная демократия никогда не обвиняла политика во взяточничестве за то, что оно получило положительное освещение в прессе. Более того, когда стало очевидно, что рассматриваемое освещение было в основном негативным, обвинение изменилось с получения «положительного освещения» на получение «необычного доступа» к издателю, в основном для обычных пресс-релизов, выпущенных моим представителем.

Государственный обвинитель Шай Ницан фактически изобрел специально для меня новое преступление. На вопрос о беспрецедентном характере обвинения во взяточничестве, связанного с освещением в прессе, Ницан ответил: «Каждый судебный прецедент должен с чего-то начинаться».

Страх использования уголовного кодекса в качестве политического оружия разделяют все демократии. Большинство из них обеспечивают неприкосновенность выборных должностных лиц, чтобы защитить их от политизированных обвинений, пока они находятся у власти, тем самым защищая выбор народа, который является основой демократии. Израиль не предоставляет такую всеобъемлющую защиту своим избранным лидерам.

Ницан не только настаивал на предъявлении обвинения; его коллеги поспешили сделать это против действующего премьер-министра за сорок дней до выборов в апреле 2019 года, что могло и повлияло на результаты. 28 февраля 2019 года прокуратура заявила о намерении предъявить мне обвинение до слушания и опубликовала проект обвинительного заключения. На вопрос о, казалось бы, преднамеренном выборе времени, Ницан беспечно ответил, что, по его мнению, люди не захотят голосовать за кандидата, подозреваемого во взяточничестве.8

Когда в первом туре выборов не удалось сформировать правящую коалицию, прокуратура запланировала объявление дополнительных критических решений по моему делу до следующих избирательных циклов.

28 января 2020 года, за тридцать три дня до выборов 2 марта, обвинение официально представило обвинительное заключение в суд. Это произошло за час до ключевой пресс-конференции, которую я провел в Вашингтоне с президентом Трампом по поводу его мирного плана.

Хотя я по-прежнему получил гораздо больше голосов, чем кто-либо другой, кто потенциально мог бы возглавить «Ликуд», опросы показали, что эти объявления оказали значительное негативное влияние на избирателей, и в результате «Ликуд» потерял несколько возможностей для создания побеждающих коалиций.

Позже мой суд выявил разоблачения, которые потрясли основы обвинения во взяточничестве. До того, как это произошло, недостающие голоса помешали мне сформировать правительство.

Юридическое вмешательство в израильскую политику не было чем-то новым, но со времени первой победы «Ликуда» в 1977 году оно постепенно приняло решительный уклон в сторону правых.

За тридцать лет до 1977 года только трое бывших депутатов Кнессета были привлечены к уголовной ответственности, и все они были связаны с лейбористской партией.9 С тех пор обвинения были предъявлены более чем тридцати действующим депутатам Кнессета, двадцать четыре из которых принадлежали к Ликуду и связанным с ним правым партиям; трое других были членами арабских партий. Почти никому из левых депутатов Кнессета не были предъявлены обвинения10.

В предыдущее десятилетие попытки правительства и бывших судей восстановить общественное доверие путем обеспечения беспристрастного надзора за прокуратурой и следственной группой полиции постоянно пресекались Ницаном и его коллегами. Нескольким консервативным кандидатам на пост министра юстиции и начальника полиции, которые призывали к такому надзору, сами были предъявлены обвинения, что быстро положило конец их кандидатурам. Позже все они были признаны невиновными.

В ходе раскрытия моего дела потребность в беспристрастном надзоре стала как никогда актуальной. Когда начальник полиции совершил проступок, который сам Ницан назвал «возмутительным», Ницан похоронил этот инцидент, предупредив, что освещение неправомерных действий полиции «принесет пользу только тем, кто хочет нам зла, и мне не нужно разъяснять ситуацию, 11 явно имел в виду меня.

Ницан неоднократно делал публичные заявления против меня. Он явно перешел границы своего офиса, когда отправил электронное письмо шестидесяти двум бывшим чиновникам Министерства юстиции, предоставив им тезисы для интервью для прессы, направленные против Нетаньяху.12

Полиция также безжалостно преследовала меня, начиная с начала расследования в июне 2016 года. Один за другим многие члены моих ближайших сотрудников и доверенных лиц привлекались к расследованию и просили дать что-нибудь обо мне.

Один из них подвергся крайнему полицейскому запугиванию и грязным приемам. Его несколько дней держали в кишащей блохами камере, где ему сказали, что его семья будет уничтожена, если он не будет «сотрудничать». Чтобы убедиться, что он понял, полиция устроила случайную встречу во время следствия с некой его знакомой женщиной, не имеющей отношения к делу.

Под этим принуждением он стал государственным свидетелем.

Затем, в 2022 году, газетный отчет о расследовании разоблачил незаконный взлом полицейских телефонов свидетелей и других лиц по моему делу с помощью новейшего шпионского ПО. Сначала полиция отрицала эту историю. Столкнувшись с неопровержимыми доказательствами, они позже признали, что незаконно взломали телефон человека, который стал еще одним свидетелем.13

Этот свидетель сообщил в суде, что он «чувствовал угрозу со стороны полицейских следователей», которые сказали ему «думать о своей жене и семерых детях». Он рассказал, что ему фактически сказали, по его словам, «принести нам голову Биби».

Злоупотребление таким шпионским ПО потрясло нацию. Когда я назначил нового начальника полиции в 2015 году, задолго до того, как узнал, что стану объектом этих действий, я особо предостерег от неуместного и необдуманного использования технологий вторжения против гражданских лиц.

«Демократия должна найти баланс между гражданскими свободами и общественной безопасностью, — сказал я. «Каждый имеет право на неприкосновенность частной жизни. Это основное право, которое определяет нас как людей. Это фундаментальное право свободного общества, и оно требует, чтобы мы не злоупотребляли технологическими достижениями, разработанными службами безопасности».

Я сказал это, потому что считаю, что демократия и верховенство закона требуют максимального уважения прав личности. Никто не может быть выше закона, в том числе премьер-министр. Но в равной степени ни один гражданин не может быть подвергнут преступным действиям со стороны правоохранительных органов, в том числе премьер-министра.

Когда я указал на некоторые из наиболее вопиющих нарушений верховенства права, которые были выявлены в моем и других случаях, меня обвинили в проведении политики выжженной земли против верховенства закона и демократии. Меня изображали неотесанным правым властелином, одержимым идеей разрушения основ израильской демократии.

Нет ничего более далекого от истины. Я всегда был непоколебимым сторонником либеральной демократии и с подросткового возраста погрузился в ее классические тексты. Я защищал суды, но считал, что сохранение Монтескье баланса между тремя ветвями власти требует реформ в Израиле.

Всего за период, охватывающий полицейские расследования, с июня 2016 года по декабрь 2019 года, в прайм-тайм на телевидении была показана 561 новость, освещающая расследование против меня, 98% из них негативные.

Это означает одну негативную новость через день в течение трех с половиной лет! Такое продолжительное безумие, питаемое средствами массовой информации, соперничает за мировой рекорд Гиннеса.

Я сохранял сосредоточенность и хладнокровие. В Израиле начал ходить анекдот о том, что в Африке нашли слона со шкурой Биби.

Меня часто спрашивают, как мне удавалось продолжать руководить страной в условиях таких протестов и нападок. Простой ответ: я знаю, кто я.

Вы можете критиковать меня за многое. Сосредоточившись на своих миссиях, я иногда могу быть невнимателен к другим, и меня путают с отчужденностью. Я могу быть краток. Но есть одна вещь, в которой те, кто знает меня лучше всего или работал со мной ближе всего, никогда не упрекнут меня в том, что я коррумпирован.

С самых ранних дней отец говорил мне никогда не прикасаться к деньгам, если я когда-нибудь вступлю в общественную жизнь. Это оставалось для меня священным. Сотни следователей потратили более ста миллионов долларов на поиски моей так называемой коррупции. Все, что они нашли, — это бутылки из-под шампанского и сигары (число которых они значительно увеличили) и несколько неотрицательных статей в прессе.

Я мог противостоять покушению на репутацию, направленному против меня. Но было мучительно тяжело, когда это было направлено против моей семьи, которая терпела непрерывные страдания. Я черпал силы в мужестве Сары и мальчиков, в постоянстве моих сторонников и в осознании того, что правда на моей стороне.

Хотя поношение причиняло мне боль, ничто не могло отвлечь меня от двух великих миссий, к которым я вскоре приступил: достижение исторических соглашений Авраама и защита Израиля от глобальной эпидемии.


62

НОВЫЙ ПУТЬ К МИРУ

2020

Революционное признание президентом Трампом притязаний Израиля на Иерусалим и Голаны, а также его выход из опасной ядерной сделки с Ираном не утолили его жажду «сделки века», окончательного мирного урегулирования между Израилем и палестинцами.

В начале своего срока он назначил своего зятя Джареда Кушнера, которому помогал способный Джейсон Гринблатт, для выполнения этой задачи.

Религиозный еврей и один из адвокатов Трампа Джейсон не скрывал своих симпатий к Израилю. Освежающе, я никогда не видел в нем необходимости из кожи вон лезть, чтобы доказать свою предполагаемую объективность. Хотя было очевидно, что всем руководит Джаред, мудрость Джейсона часто помогала мне в миротворческих усилиях.

Я пытался направить обоих на путь региональных мирных договоров со странами Персидского залива. Джаред, установивший тесные отношения с лидерами и послами этих стран, в конце концов узнал об их меняющемся отношении к Израилю. Но на протяжении всего срока пребывания Трампа Джаред оставался приверженным задаче, которую ему поручил президент: заключить мирное соглашение с палестинцами.

Столкнувшись с зацикленностью президента на палестинском вопросе, я решил, что лучшей стратегией будет не бороться с ним из-за этого, а работать с его администрацией таким образом, чтобы мы все же смогли достичь прорыва с арабскими государствами.

Я знал, что палестинцы отвергнут любой план, предложенный Трампом. Вопрос заключался в том, смогут ли США разработать план, который ни Израиль, ни арабские государства не отвергнут сразу. Когда такой план был представлен, Израиль мог принять его с оговорками, арабские государства могли указать на него как на хорошее начало, и мы могли начать нормализацию наших отношений с ними, несмотря на палестинское неприятие.

План Трампа также может послужить образцом для реального мира с палестинцами на какое-то время в будущем. Он мог бы заменить многие опасные предложения, которые были до него, и которые поставили бы под угрозу безопасность Израиля и подорвали бы наши национальные интересы.

Эту стратегию было легче сказать, чем сделать. Одновременное стремление к израильско-палестинскому миру и более широкому региональному миру потребовало огромных затрат энергии в Вашингтоне, Иерусалиме и других местах на Ближнем Востоке.

С одной стороны, мы поддерживали контакты со странами Персидского залива. Рон Дермер регулярно встречался с их послами в Вашингтоне, а я активизировал свои контакты с их лидерами в регионе. В то же время мы начали обсуждать наши идеи о мире с палестинцами с Джаредом, Джейсоном и Дэвидом Фридманами.


Стремлению к более широкому миру способствовал тот факт, что арабские лидеры были свидетелями наших постоянных усилий по свертыванию ядерной программы Ирана и попыток Ирана закрепиться в Сирии. На Ближнем Востоке уважают силу и заключают мир с сильными. Все смотрели, как Израиль и Иран, две сильнейшие державы в регионе, сражались в небе над Сирией. Когда мы неоднократно наносили удары по иранским целям в Сирии, сирийская система ПВО отвечала все более яростным и неверно направленным зенитным огнем. Иногда их зенитные ракеты приземлялись так далеко, как у побережья Тель-Авива или в северной части долины реки Иордан. Мы ответили систематическим уничтожением сирийских зенитных батарей.

Неточность сирийского зенитного огня привела к неудобной дипломатической ситуации с Россией. 17 сентября 2018 г., когда израильские пилоты наносили удары по близлежащим целям, сирийская зенитная ракета сбила российский самолет-разведчик Ильюшин, направлявшийся на посадку на сирийской авиабазе Хмеймим. Пятнадцать российских членов экипажа погибли. Возмущенные россияне обвинили Израиль в том, что он сбил самолет.

Я позвонил Путину и объяснил, что самолет был сбит сирийским огнем. Хотя два дня спустя Путин заявил на пресс-конференции, что Израиль не сбивал самолет и что инцидент, похоже, стал результатом трагической череды недоразумений, российское военное командование упорно обвиняло нас. Потребовалось много недель и специальная делегация ВВС, которую я отправил в Москву, чтобы начать опровергать это ошибочное предположение.

Но сомнения сохранялись, подогреваемые сочувствующими сирийской армии российскими офицерами. Наша свобода действий в Сирии оказалась под угрозой. На церемонии в Париже 11 ноября 2018 года, посвященной столетию окончания Первой мировой войны, я встретился с Путиным и другими мировыми лидерами на обеде, организованном президентом Франции Эммануэлем Макроном. Я дождался, пока все гости разойдутся, и отвел Путина в сторону.

Это была наша первая встреча лицом к лицу после падения самолета.

«Это была трагическая ошибка. Уверяю вас еще раз, это были не мы, — начал я, а затем добавил: — Пожалуйста, скажите своим людям, чтобы они обуздали этих сумасшедших сирийцев. Им не удастся сбить наши самолеты, но если они продолжат свой дикий огонь, они собьют гражданский авиалайнер».

Мы договорились усилить координацию между нашими военно-воздушными силами в Сирии. Боевые вылеты Израиля в небе Сирии возобновились.

Все это было должным образом зафиксировано арабскими лидерами. Мое уникальное положение, состоящее в тесных связях как с американским, так и с российским президентами, укрепилось, когда я перелетел прямо с визита с Трампом в Вашингтоне на визит с Путиным в Москве 29 января 2020 года. В течение двадцати четырех часов у меня были интимные встречи с лидеры двух самых могущественных стран на земле.

Эти признаки растущей репутации Израиля в России были очевидны уже некоторое время. 9 мая 2018 года Путин пригласил меня на торжества, посвященные 73-й годовщине победы России над нацистами во Второй мировой войне. Я был единственным иностранным лидером, кроме премьер-министра Сербии Александра Вучича, присутствовавшим на мероприятии.

Я стоял на Красной площади, когда военный оркестр играл наш национальный гимн «Атиква». По моему позвоночнику пробежала дрожь. В тот день, семьдесят три года назад, еврейский народ превратился в пыль и пепел. Три четверти века спустя я с гордостью представлял возрождающееся еврейское государство, силу среди народов.

Тем не менее, когда я смотрел, как маршируют русские войска, меня занимала и другая мысль.

Тысячи русских солдат месяцами готовились к этому дню. Когда мимо проезжали танки, зенитные батареи С-300 и различное другое вооружение, я сказал Путину: «Многие из этих вооружений я узнаю по нашим боестолкновениям в Сирии».

Путин рассмеялся.

Но было не до смеха.

При населении около 150 миллионов человек ВВП России лишь в четыре раза превышал ВВП Израиля с населением 9 миллионов человек. Тем не менее, несмотря на ограниченные экономические ресурсы, Путин превратил российскую армию в грозную силу.

Это была одна из тем, поднятых во время моих визитов в Прибалтику, Вышеградскую группу и Украину. Лидеры всех этих стран очень уважали Израиль и искали его дружбы. Я был чрезвычайно горд тем, что после ужасов Холокоста, перенесенных еврейским народом на своей земле, все эти страны теперь рассматривают еврейское государство как ценного партнера. Их манили наши инновации в таких областях, как кибербезопасность, автомобильные технологии, управление здравоохранением, сельское хозяйство и оборона.

И все же мы не были всемогущими. То, что я увидел на плацу на Красной площади, подтвердило мою убежденность в том, что наша политика осторожного поведения в Сирии, когда дело касается России, была правильной.

29 мая 2019 года я созвал в Иерусалиме беспрецедентную встречу советников по национальной безопасности США, России и Израиля — Джона Болтона, Николая Патрушева и Меира Бен-Шаббата.

Хотя у нас были разные интересы в Сирии, не могли бы мы договориться о некоторых общих принципах для продвижения решения конфликта там? Первый принцип, с которым мы все согласились, заключался в том, что иранские военные должны покинуть Сирию.

Это было важно само по себе, но я также хотел, чтобы российская служба безопасности воочию увидела уровень близких отношений Израиля с Соединенными Штатами. Это никогда не повредит.


НА БОЛЬШИНСТВЕ ФРОНТОВ В Израиле дела шли исключительно хорошо. 9 августа 2018 года он получил самый высокий кредитный рейтинг от рейтингового агентства S&P, AA, который был достигнут только четырнадцатью другими странами. Хотя мы все еще были на один рейтинг ниже высшего уровня, занимаемого США и восемью другими странами, мы обогнали многие экономики. Экономика Израиля бурно развивалась, наша ситуация с безопасностью в Газе стабилизировалась, мы эффективно заблокировали планы Ирана по военному вмешательству в Сирию, и американское давление на ядерную программу Ирана возобновилось — как и наши различные действия, направленные на то, чтобы помешать его ядерным амбициям.

Что касается палестинцев, то я уже помог добиться положительных изменений в их экономическом благополучии, приняв либеральную политику в отношении инвестиций, транспорта, торговли и занятости. Я сократил количество израильских контрольно-пропускных пунктов и сократил время их прохождения. Я также избегал общего закрытия палестинских районов даже в периоды напряженности, позволяя примерно 150 000 палестинских рабочих продолжать ездить на работу в Израиль.

В Рамаллахе и других палестинских городах появились торговые центры и новые кварталы. Я даже призвал израильские высокотехнологичные фирмы создавать совместные предприятия с палестинскими коллегами. Палестинский ВВП на душу населения, хотя и остается низким, как в других неиндустриальных и нереформированных экономиках арабского мира, тем не менее вырос на колоссальные 70 процентов за время моего пребывания в должности с 2009 по 2019 год1.

Я задавался вопросом: можем ли мы использовать перерыв между террором и властной администрацией США, чтобы создать новую и реалистичную основу для мира, и можем ли мы использовать наши растущие отношения с арабскими государствами для ее поддержки?

Я обсуждал эту возможность с людьми Трампа. Дермер обсуждал это с послами арабских стран в Вашингтоне с 2016 года.

«Разве американцы не понимают, что палестинцы не хотят мира?» — спросили они у Дермера.

«Мы работаем над планом, против которого не должны были бы выступать ни Израиль, ни арабские государства, — ответил Дермер, — и который мы можем использовать как основу для нормализации отношений между вами и нами».

Я сидел с Дермером и набрасывал основные принципы пути к миру, которыми мы будем руководствоваться в наших дискуссиях с американцами. Список возглавляли два последовательных принципа, которые я отстаивал в течение многих лет: палестинцы признают Израиль еврейским государством и прекратят все претензии к нему, а Израиль сохранит военный контроль и контроль над безопасностью к западу от реки Иордан.

Израиль не вернется к линиям 1967 года, и ни один палестинский беженец не будет принят в еврейское государство. Иерусалим останется единой столицей Израиля, и Соединенные Штаты впервые признают суверенитет Израиля над всеми еврейскими общинами в Иудее и Самарии. Эти давние цели теперь были в пределах досягаемости.

Никто не будет изгнан из своего дома — еврей или араб. Это потребует изменения подхода с территориальной непрерывности в палестинских районах на транспортную непрерывность. Доки, железнодорожные пути, путепроводы и подземные переходы позволят палестинцам наслаждаться свободным передвижением людей и товаров. Назначенный аэропорт может быть расположен в Иордании или в другом месте для облегчения авиаперелетов палестинцев с соответствующими мерами безопасности для Израиля.

Наконец, Газа должна быть демилитаризована и передана из-под правления ХАМАСа под контроль палестинцев, приверженных делу мира.

Что касается более широкого мира, Израиль нормализует отношения с арабскими государствами, создав дипломатические представительства, консульства и посольства и получив право на пролет.

Сионизм всегда стремился углубить наши корни на нашей древней родине. Это была историческая возможность сделать это.

Обсуждения с командой Трампа продолжались более двух лет. К началу 2019 года основные контуры плана были готовы, и мы надеялись, что он будет обнародован после выборов в Израиле в апреле 2019 года.

Моя коалиция подходила к концу своего четырехлетнего срока. Мы столкнулись с новой объединенной многоголовой левоцентристской партией Бени Ганца «Сине-белые». Левым очень помогло обвинение, выдвинутое против меня всего за несколько недель до даты выборов. Мы, несомненно, потеряли часть голосов из-за преднамеренного выбора времени для предъявления обвинения. Тем не менее, я сплотил свою базу, и многие были настроены проголосовать за меня из-за того, что они расценили вопиющую попытку обвинения исказить результаты выборов.

Несмотря на сокрушительную победу на выборах, в результате которой появилась правая коалиция из 65 мест, небольшая партия Либермана, состоящая из пяти мест, отказалась присоединиться к моей коалиции. Вместо 65 депутатов Кнессета, готовых присоединиться к коалиции «Ликуд», у нас осталось всего 60, чего недостаточно для получения правящего большинства. Это вызвало новые выборы. Почему Либерман внезапно сменил лошадь посреди реки, остается предметом многочисленных спекуляций, в основном связанных с уголовными расследованиями, которые проводились в то время в связи с нецелевым использованием средств его партии.

Человек, выступавший против левых, внезапно присоединился к левым, чтобы свергнуть правого премьер-министра.

Эти предвыборные махинации вынудили нас отложить мирный план.

Следующий тур выборов состоялся в сентябре 2019 года. Но ни правый блок, который я возглавлял, ни левый блок, выступавший против меня, не получили большинства. Началась усталость от выборов. В течение следующих нескольких недель ни одна из сторон не смогла сформировать правительство, и третий тур выборов был назначен на март 2020 года.

Застряв в этой бесконечной петле, время запуска мирного плана истекало. Срок полномочий администрации Трампа приближался к концу, и она стремилась опубликовать израильско-палестинский мирный план. Но я знал, что даже несмотря на наши великие исторические достижения, наше согласие вести переговоры на основе плана будет оспорено некоторыми правыми, особенно накануне выборов. Несмотря на это, я был готов рискнуть. Я побывал в двух американских администрациях, которые отказывались смотреть на израильско-палестинский конфликт через другую призму. Однако здесь была другая администрация, которая была открыта для совершенно нового подхода.

Администрация Трампа приближалась к своему последнему году, и если бы мы подождали, был реальный шанс, что они будут заняты своей кампанией, и преимущества плана будут потеряны.

Когда я согласился взять на себя политический риск и задействовать план Трампа, я добавил один важнейший элемент, который расстался с традицией ожидания согласия палестинцев, прежде чем что-либо могло бы двигаться вперед. По плану 30 процентов Иудеи и Самарии отводились под суверенитет Израиля. Эта территория включала в себя все израильские общины, стратегические земли, такие как долина реки Иордан, и районы исторических библейских еврейских мест.

Я настаивал на том, чтобы территория, которую план президента Трампа предусматривал как часть Израиля в будущем, стала частью Израиля в настоящем. Другими словами, я хотел заранее применить израильские законы к этой земле, независимо от последующих переговоров с палестинцами и независимо от того, согласились ли они вообще вести переговоры. Взамен я согласился воздержаться от каких-либо действий с территорией, которую Трамп предусмотрел для будущего палестинского государства — никакого строительства, никаких новых поселений, — но я ограничил это обязательство периодом в четыре года.

Тем не менее, несмотря на то, что я согласился вести переговоры только на основе плана Трампа, это было опасно для меня политически, поскольку предлагало концептуальную карту палестинского государства, пусть ограниченного палестинскими суверенными полномочиями и какой бы щедрой ни была суверенная израильская территория по сравнению с предыдущие планы. Даже если бы палестинцы его отвергли, моя готовность вести переговоры на его основе была сопряжена с риском. Это могло бы быть компенсировано только в том случае, если бы я мог получить американское заверение в том, что, независимо от ответа палестинцев, я могу автоматически и немедленно включить в состав Израиля территории, которые должны были находиться под израильским суверенитетом.

Я решил продвигать эту идею в администрации США.

— Рон, — сказал я, — это ключ. Я не поеду в Вашингтон, если американцы не согласятся, что если я в принципе соглашусь вести переговоры на основе плана, Израиль получит вперед тридцать процентов земли, независимо от ответа палестинцев».

— Так чего ты хочешь? — спросил Рон.

«Я хочу получить четкое и недвусмысленное американское обязательство о том, что США немедленно признают присоединение этих территорий к Израилю».

«Премьер-министр, — сказал Рон, — правые должны осознать, что лучшего американского мирного плана им никогда не получить. Никогда."

— Даже если и должны, то не станут, — сказал я. «Они даже не помнят, что мы только что спасли их от плана Обамы по созданию палестинского государства в границах 1967 года и нулевой безопасности для Израиля».

«Но палестинцы обязательно откажутся от сделки, и в ней есть все элементы, за которые вы боролись в течение последнего десятилетия — признание Палестиной еврейского государства, израильский контроль безопасности над всей территорией к западу от Иордана, отсутствие беженцев, единый Иерусалим, никакого изгнания людей. Американская поддержка этих позиций — огромное достижение», — сказал Рон.

— Извини, Рон, этого недостаточно. Мне нужна четкая американская гарантия того, что мы получим независимо от ответа палестинцев».

Это было беспрецедентно. «Можем ли мы получить его?» Я попросил.

— Мы можем попробовать, — сказал Рон.

Я знал, что лучшей возможности, вероятно, никогда не будет, и потенциал роста был огромен. Палестинцы, скорее всего, скажут «нет», и мы получим 30 процентов того, что принадлежит нам по праву. Я решил пойти на это.

Джаред и Дэвид заверили меня, что в обмен на то, что Израиль согласится вести переговоры на основе плана Трампа и выделит территорию, которую США отвели для потенциального палестинского государства как минимум на четыре года, президент Трамп немедленно признает контроль Израиля над 30 процентами территории. территория.

28 января 2020 года, за день до церемонии обнародования мирного плана Трампа, я обменялся письмами с президентом Трампом. В письме президента говорилось, что США поддержат декларацию Израиля о суверенитете над территорией, предусмотренной как часть Израиля в мирном плане, и в моем письме ясно говорилось, что Израиль сделает заявление о суверенитете «в ближайшие дни».

На основе этих договоренностей, которые Дермер, Джаред и Фридман старательно обговаривали в течение нескольких месяцев, я приехал в Вашингтон. На церемонии присутствовали три арабских посла стран, не имевших официальных отношений с Израилем — ОАЭ, Бахрейна и Омана, что знаменовало собой то, что вскоре должно было произойти.

Трамп превозносил этот план как первое «основанное на фактах» реалистичное предложение по урегулированию израильско-палестинского конфликта. Он был определенно лучше и реалистичнее, чем все его предшественники, поскольку вобрал в себя все принципы, которые я изложил с Роном. Похвалив меня за «смелость сделать этот смелый шаг вперед», Трамп затем описал процесс, который приведет к немедленному признанию со стороны Америки.

«Мы сформируем совместный комитет с Израилем, чтобы преобразовать концептуальную карту в более подробную и откалиброванную визуализацию, чтобы можно было немедленно добиться признания… Соединенные Штаты признают суверенитет Израиля над территорией, которую мое видение предусматривает как часть государства Израиль. Очень важно."

В своем выступлении я поблагодарил президента за все, что он сделал для Израиля. Я подчеркнул тот факт, что он был первым президентом США, признавшим суверенитет Израиля над какой-либо частью Иудеи и Самарии.

"Г-н. «Президент, — сказал я, — из-за этого исторического признания и потому, что я считаю, что ваш план устанавливает правильный баланс там, где другие планы потерпели неудачу, я согласился вести мирные переговоры с палестинцами на основе вашего мирного плана».

Там сделка была заключена. Я согласился приступить к переговорам на основе плана Трампа, а президент согласился на быстрое признание США суверенитета Израиля над территориями, обозначенными на концептуальной карте.

Вернувшись в Blair House, я начал информировать сопровождающих израильских журналистов о том, что через несколько дней я представлю кабинету «принципиальное решение» о применении суверенитета Израиля над 30 процентами. Очевидно, что детальным картам этих районов придется ждать отрисовки географических и топографических деталей не на картах масштаба 1:250 000, а на картах масштаба 1:20 000, но это не должно занять много времени.

Дэвид Фридман также проинформировал нескольких израильских журналистов о заключенной нами сделке. Впервые за более чем полвека после Шестидневной войны Соединенные Штаты признали суверенитет Израиля над какой-либо территорией в Иудее и Самарии.

Но потом что-то пошло ужасно не так.

Через пару часов после церемонии, когда я информировал израильскую прессу, администрация отступила. В Белом доме заявили журналистам, что предстоящее признание США суверенитета Израиля не ожидается в ближайшем будущем, но может произойти в будущем.

С чем связано это изменение, до сих пор неясно. Разве Дэвид и Джаред не объяснили президенту обязательство, которое он только что публично провозгласил и подписал в обмене письмами со мной?

Какой бы ни была причина, это было неуместно и дорого мне обошлось. Я взял на себя обязательство и придерживался его. Я согласился вести переговоры на основе плана Трампа, который был обнародован в Белом доме. Это было нелегко для меня политически, но я сделал это. Я выполнил свою часть сделки. К сожалению, американцы этого не сделали.

Это вызвало серьезную неудачу в Израиле. Меня обвинили по праву в даче ложных обещаний. Чтобы преодолеть это разочарование, я согласился с американской переговорной группой в том, что, прежде чем принимать какое-либо правительственное решение о суверенитете, мы должны сначала подробно наметить районы, которые должны быть включены, после чего мы ожидали, что Соединенные Штаты признают эти районы израильскими. процесс, который потребует несколько месяцев. Без такой американской поддержки я бы не стал действовать в одностороннем порядке, но я сознательно оставил эту возможность расплывчатой в своем публичном выступлении.

В моих последующих коалиционных переговорах с партией «Синие и белые» о формировании правительства обе стороны должны были обо всем договориться. Любое решение правительства могло быть наложено вето «Синими и белыми».

Было одно примечательное исключение, на включении которого я настоял в коалиционном соглашении с «Сине-белыми». Исключение оговаривалось, что я могу включить эти области в состав Израиля даже без согласия Синих и Белых. Я был полон решимости двигаться вперед.

По мере того, как продолжались наши обсуждения с командой Трампа о признании Америкой суверенитета Израиля над частями Иудеи и Самарии, мы одновременно продвигали соглашение о нормализации отношений с ОАЭ. Эмиратцы, услышавшие от американцев, что они не собираются одобрять аннексию в ближайшее время, теперь могли также утверждать, что подписание соглашения с Израилем якобы предотвратит возможное присоединение территорий в Иудее и Самарии.

Шейх Мохамед бин Заид (МБЗ) был проницательным и дальновидным лидером. Следуя по стопам своего отца, он завершил преобразование Эмиратов из нескольких сонных рыбацких деревень в мощную зону свободной торговли с прекрасными торговыми и портовыми объектами. Он понимал, что мирное соглашение с Израилем принесет экономике Эмиратов выгоду от израильских инноваций и туризма, более тесные оборонные связи с Израилем и негласный союз с Израилем и США против агрессии Ирана, всего в нескольких километрах от него. стороне Ормузского пролива.

Мирные переговоры между нами, эмиратами и американцами велись тайно в Вашингтоне в течение шести недель летом 2020 года. С израильской стороны о переговорах, кроме меня, знали только три человека — посол Дермер, министр Туризм Ярив Левин и советник по национальной безопасности Меир Бен Шаббат.

Ранее, работая над мирным планом Трампа для израильско-палестинского соглашения, я поделился информацией в ограниченном кругу. Доре Голд, бывший посол Израиля в ООН и доверенный советник, участвовал в наблюдении за картой. Майкл Херцог, бывший бригадный генерал разведки ЦАХАЛа и будущий посол в США, просмотрел разделы плана, связанные с безопасностью. Этот герметичный круг в стране, печально известной своими утечками, позволил нам шокировать мир. Теперь я сделал бы то же самое с Соглашением Авраама.

13 августа 2020 года о соглашении о нормализации было объявлено в трехстороннем телефонном разговоре между Трампом, МБЗ и мной.

Перед созывом официальной церемонии в Вашингтоне мы поставили цель заключить аналогичное соглашение с Бахрейном. Бахрейн, процветающий город-государство в Персидском заливе, был в равной степени обеспокоен иранской агрессией и в равной степени открыт для сотрудничества с израильскими предпринимателями.

Эта готовность имела глубокие корни. Пять лет назад, во время Парижской климатической конференции в ноябре 2015 года, на которой я присутствовал, я конфиденциально встретился с высокопоставленным эмиссаром из Бахрейна на встрече, организованной в Елисейском дворце президентом Франсуа Олландом. Уже тогда мы обсудили наши общие интересы и необходимость нормализации отношений между нашими двумя странами, которые до этого момента поддерживал в основном Моссад. В 2020 году эти семена проросли. Соглашение с Бахрейном, как и предыдущее соглашение с Эмиратами, было достигнуто с предварительного уведомления и при поддержке Саудовской Аравии.

Мы бежали со временем, зная, что до выборов в США оставалось всего несколько недель. Мы знали, что если Трамп проиграет, поезд мира, скорее всего, остановится. Для того, чтобы войти в историю, часто требуется уложиться в сроки выборов.

Церемония подписания соглашений с ОАЭ и Бахрейном, получивших название «Соглашения Авраама», состоялась 15 сентября на лужайке Белого дома. Трамп просиял. Несмотря на свою зацикленность на палестинцах, он мог по праву гордиться тем, что стал первым президентом за четверть века, который выступил спонсором не одного, а двух мирных соглашений между Израилем и двумя арабскими государствами.

Стоя на террасе Белого дома с видом на солнечную Южную лужайку, рядом с двумя министрами иностранных дел арабских стран и мной, президент сказал:

Мы здесь сегодня днем, чтобы изменить ход истории. Вместе эти соглашения послужат основой для всеобъемлющего мира во всем регионе, чего никто не считал возможным.

Эти соглашения доказывают, что страны региона освобождаются от неудачных подходов прошлого. Сегодняшнее подписание задает новый курс истории.

Когда мы стояли на балконе, я увидел Сару, Яира и Авнера, сидевших внизу с остальными гостями. Я был рад, что моя семья была со мной, чтобы пережить этот исторический момент. Они так много страдали и так долго были пригвождены к позорному столбу. Это было оправданием их непрекращающихся мучений. Это был день, который мои сыновья будут описывать своим внукам.

Мир будет продвигаться путем укрепления экономической, военной и дипломатической мощи Израиля. Этого нельзя было бы достичь, следуя неудачной формуле предложения опасных уступок палестинцам, которые подрывали безопасность Израиля и приближали войну.

Моя политика изменила порядок достижения мира с арабским миром в обход палестинского вето. Вместо того, чтобы начинать с палестинцев, начните с арабского мира в целом и только потом решайте задачу достижения окончательного урегулирования палестино-израильского конфликта.

Церемонию я начал с благодарности президенту Трампу за его решительное руководство в деле установления мира.

— Этот день — поворотный пункт истории, — сказал я. «Это предвещает новый рассвет мира». Далее я подчеркнул, что сила является первой и наиболее важной предпосылкой мира. Это также было подтверждением того, что некоторые называли Доктриной Нетаньяху, но на самом деле это было кульминацией теории «Железной стены» Жаботинского, переданной от него Отцу и от Отца ко мне.

Затем министры иностранных дел ОАЭ и Бахрейна, Трамп и я подписали Авраамские соглашения.

Джекпот! Миссия номер четыре выполнена.

Во время телефонного разговора с президентом Трампом 4 сентября 2020 года в прямом эфире президент вполне оправданно гордился своим достижением, а затем бросил мне вызов.

— Так что ты думаешь, Биби? он сказал. — Как ты думаешь, Биби, Сонный Джо мог заключить эту сделку? Сонный Джо. Как вы думаете, он бы пошел на эту сделку? Почему-то я так не думаю».

В моей голове пронесся неожиданный вопрос профессора Клаузнера почти семьдесят лет назад о шоколаде, который он дарил моему брату и мне.

Высоко оценивая усилия президента Трампа, я как премьер-министр Израиля не мог проникнуть в самую гущу американской политики.

«Ну, господин президент, — ответил я, — одно могу вам сказать: мы ценим помощь миру от любого человека в Америке, и мы чрезвычайно ценим то, что вы сделали».


ПОДПИСАНИЕ Авраамских соглашений высвободило огромную положительную энергию. Пролетая над Саудовской Аравией, израильтяне устремились в Дубай, Абу-Даби и Бахрейн. Лидеры бизнеса в Израиле и странах Персидского залива были заняты заключением сделок, а товары из Персидского залива поступали в порты Хайфы и Ашдода. Израильтяне и арабы Персидского залива открыто приняли друг друга. Это было не что иное, как чудо.

Соглашения послужили платформой для того, чтобы две другие мусульманские страны присоединились к кругу мира. Теперь США поставили нормализацию на первое место в своей повестке дня и были готовы предложить конкретные стимулы для других стран, чтобы они сделали решительный шаг.

Первым был Судан.

3 февраля 2020 года я посетил Уганду, чтобы встретиться с главнокомандующим Суданом Абделем Фаттахом аль-Бурханом, одним из двух суданских лидеров, возглавивших движение за свержение диктатора Омара аль-Башира. Эта встреча была тайно организована президентом Уганды Йовери Мусевени.

За обедом с аль-Бурханом я обсудил преимущества, которые получит Судан от установления отношений с Израилем, включая исключение из американского списка государств, поддерживающих терроризм. Естественно, я не вспоминал о своем решении бомбить Хартумский аэропорт несколькими годами ранее.

Аль-Бурхан был явно заинтересован. Но по мере того, как шел обед, я заметил, что у него возникли проблемы с публикацией даже краткого заявления о наших встречах, которое было согласовано заранее.

"В чем проблема?" Я спросил способного угандийского дипломата Наджву Гадахелдам, которая много сделала для организации встречи.

«У него есть внутренняя оппозиция, — сказала она. «Другой партнер по его коалиции опасается, что нормализация отношений с Израилем вызовет протест мусульман».

В конце концов мы опубликовали заявление о нашей встрече, но препятствие внутреннего сопротивления миру с Израилем еще нужно было преодолеть.

Пока мы обедали, мы обсуждали африканскую и израильскую кухню. Почему-то в разговоре всплыла и китайская кухня.

«Знаете, они там все едят», — сказал один из гостей. «Даже летучие мыши. Предположительно, отсюда и взялся этот новый коронавирус».

Расставаясь, мы тепло поблагодарили президента Уганды и его помощника Гадахелдама.

Год спустя у Наджвы диагностировали Covid. Экстренная медицинская помощь, которую я отправил в Уганду, не смогла ее спасти. Я так и не узнал, получила ли она мое последнее выражение благодарности за ее участие в заключении третьего мирного соглашения между Израилем и Суданом.

Сопротивление в хронически нестабильном Судане было в конечном итоге преодолено, и 6 января 2021 года было официально заключено соглашение. США согласились исключить Судан из списка государств, поддерживающих терроризм, а Судан согласился открыть свое воздушное пространство для самолетов, направляющихся в Израиль и из Израиля. , что еще на один шаг приблизило мое видение прямых рейсов в любую точку Африки и Южной Америки.

Четвертый мир, достигнутый до окончания срока Трампа, был заключен с Марокко.

Моссад имел постоянные отношения со своим марокканским агентством-партнером, и израильские туристы посещали страну в течение многих лет. Но у нас не было официальных, нормализованных дипломатических отношений и прямого авиасообщения между нашими странами.

Во время визита в ООН в сентябре 2018 года я тайно встретился с министром иностранных дел Марокко, встречу, организованную Доре Голдом.

«Пришло время выйти открыто и официально установить нормализацию. Начнем с прямых рейсов из Тель-Авива в Раббат, — сказал я.

Со стороны Марокко министр иностранных дел был заинтересован в установлении более тесных отношений с США, особенно в отношении давних претензий Марокко на Западную Сахару. Мы договорились посмотреть, что мы можем сделать друг для друга.

После того как в Вашингтоне были подписаны Авраамские соглашения, мы сосредоточились на заключении мирного договора с Марокко. Администрация США заявила о своей готовности признать территориальные претензии Марокко, а Марокко выразило готовность нормализовать отношения с Израилем, включая открытие посольств и налаживание прямых рейсов.

10 декабря 2020 года для президента Трампа, короля Марокко Мохаммеда VI и меня был организован трехсторонний телефонный разговор, в ходе которого мы объявили о соглашении о нормализации отношений между Израилем и Марокко. Публичное заявление взбудоражило сердца многих жителей Израиля, особенно тех, чьи семьи приехали из Марокко. Учитывая исторически доброжелательное отношение к еврейской общине, они сохранили теплые чувства к стране. Теперь, когда были заключены соглашения о нормализации, они могли летать туда без стыковок и бесконечных задержек.

В отдельном телефонном разговоре я связался с королем Марокко, используя смесь английского и своего запинающегося французского.

То, что началось как жесткая дипломатическая беседа, вскоре переросло в дружеские шутки. Это был звонок в Марокко, и я закончил его, упомянув заключительную линию Касабланки, с которой король был знаком.

«Ваше Величество, — сказал я, — это начало прекрасной дружбы».

Король рассмеялся. — Я согласен, — сказал он.

За первые 72 года существования Израиля было достигнуто два мирных соглашения. В течение четырех месяцев в 2020 году он достиг еще четырех.

Незадолго до выборов в США Косово, пятая мусульманская страна, на этот раз в Европе, была добавлена в список стран, заключивших мир с Израилем. Это была полностью операция под руководством американцев, и она включала обязательство Сербии открыть посольство в Иерусалиме.


Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО надеялся и планировал заключить еще одно мирное соглашение с арабской нацией, которому, в силу прискорбных обстоятельств, не суждено было состояться. Я имел в виду страну Оман.

Я посетил страну в октябре 2018 года, и моя встреча с лидером Омана Султаном Кабусом бин Саидом была острой и глубоко трогательной. В отличие от большинства других моих встреч по нормализации отношений с лидерами арабских стран, этот визит не был тайным, а открытым для всего мира. Кабус был слаб и находился на поздней стадии рака, который унесет его жизнь четырнадцать месяцев спустя. Он грациозно и достойно приветствовал нас с Сарой в своем изысканном дворце в Маскате. В своей жизни я побывал в величественных дворцах от Елисейского дворца до Кремля, многие из которых были намного больше, чем в Маскате, но я никогда не видел такого утонченного и пристального внимания к эстетическим деталям.

Это явно была работа самого султана, который незаметно проводил меня и Сару по коридорам и залам, которые он лично спроектировал. Султан поразил меня своей душой артиста, и это впечатление усилилось после того, как он устроил для нас частный концерт яркой арабской музыки. Позже мы присоединились к нему за поздним ужином в сопровождении европейской камерной музыки, с которой он также был близко знаком.

Кабус был мудрым лидером, который поддерживал тщательный баланс отношений с соседними арабскими странами и Ираном по ту сторону Персидского залива.

В его исследовании я описал ему израильское видение железнодорожного сообщения между Персидским заливом и израильскими средиземноморскими портами.

— Это будущее, — сказал я.

Его глаза заблестели, но в них была глубокая печаль. Мы расстались в теплых объятиях, понимая, что вряд ли когда-нибудь встретимся снова.

Летя обратно в Израиль, я повернулся к Саре.

— Как вы думаете, почему он пригласил нас? Я попросил.

— Он хотел увидеть тебя перед смертью, — просто сказала она.

Кабус умер 10 января 2020 года, оставив запечатанный конверт с именем своего назначенного преемника. Если бы он был жив, он, вероятно, был бы еще одним подписантом Авраамских соглашений.


ДЛЯ ДОСТИЖЕНИЯ мира между Израилем и арабскими государствами мы преодолели множество препятствий, самым стойким из которых была навязчивая вера в центральную роль палестинского вопроса и в необходимость достижения палестино-израильского мира до того, как будет заключен какой-либо другой мир.

Джон Керри, как и многие другие, придерживался этого мнения, и он выразил его в декабре 2016 года во время конференции в Вашингтоне, на которой присутствовало много моих политических оппонентов, специально приглашенных из Израиля, чтобы услышать это:

Не будет сепаратного мира между Израилем и арабским миром. Я хочу сделать это очень ясным для всех вас. Я слышал, как несколько видных политиков в Израиле иногда говорили: «Ну, арабский мир сейчас в другом месте, нам просто нужно связаться с ними, и мы можем работать с арабским миром, и мы будем иметь дело с палестинцами». ».

Нет, нет, нет и нет… Без палестинского процесса и палестинского мира не будет прогресса и сепаратного мира с арабским миром. Каждый должен это понять. Это суровая реальность.

Когда Керри закончил свое выступление, он получил бурные аплодисменты.

Однако только благодаря отказу от этого ошибочного образа мышления был достигнут настоящий прогресс. В первые семьдесят два года своего существования Израиль заключил мир с двумя арабскими странами, Египтом и Иорданией. За четыре месяца Израиль заключил мир еще с четырьмя.

Укрепив мощь Израиля и бросив вызов Ирану, мы сделали Израиль привлекательным союзником для наших арабских соседей. В обход палестинцев мы могли бы теперь добиться четырех дипломатических прорывов и подписать четыре исторических соглашения.

Это был настоящий Новый Ближний Восток, построенный на реальной силе и без ложных иллюзий.


ТРАМП Вошел в историю.

Он смог сделать это из-за присущей ему непочтительности. Он был связан несколькими условностями. Вот почему он смог отмахнуться от традиционного мышления внешнеполитической элиты по таким вопросам, как ядерная сделка с Ираном и признание Иерусалима и Голан.

Тем не менее, как это ни парадоксально, его первоначальная зацикленность на этой старой аксиоматической истине — о том, что израильско-палестинский мир решит проблемы Ближнего Востока и что ключом к достижению этого мира является преодоление неуступчивости Израиля — задержала начало исторических мирных соглашений между Израилем и арабских государств до конца его срока, а не до его начала, как я надеялся. «К тому времени, — как сказал Рон Дермер Джареду Кушнеру, — у нас «исчерпалась взлетно-посадочная полоса, чтобы заключить больше мирных договоров», которые могли бы эффективно положить конец израильско-арабскому конфликту.

Часто описываемый как транзакционный президент, Трамп подходил к проблеме, спрашивая: «Зачем нам это нужно?» неизменно следует вопрос «Что мы получаем за это?» Часто такое отношение вникало в суть многих нелепостей и беззаконий, но иногда оно упускало из виду основные истины.

«Зачем нам НАТО?» вопрос, который ставит под сомнение важнейшую основу безопасности свободного мира, полностью отличается от вопроса «Почему партнеры по НАТО не платят свою справедливую долю?» законный вопрос Трампа, который давно ждал, чтобы его задали.

Настойчивое требование Трампа о взаимности в торговле также было запоздалым. Почему некоторым странам должно быть позволено настаивать на свободной торговле для себя, закрывая свои рынки для американских товаров и услуг?

Непредсказуемость Трампа вызывала большой дискомфорт у его часто меняющегося персонала и у союзников Америки, которые привыкли к автоматической, рефлекторной поддержке со стороны американских президентов. Но это имело свое применение на международном уровне, выводя противников Америки из равновесия и вселяя страх в ее врагов.

Как премьер-министр Израиля, я считал своей задачей тщательно ориентироваться в новой реальности, которую Трамп принес в Вашингтон, чтобы продвигать безопасность Израиля и жизненно важные национальные интересы, а также заключать четыре исторических мирных соглашения.

Я мог это сделать, потому что Трамп принял совершенно новый подход к миротворчеству. Он не обращал внимания на бюрократическую ортодоксальность и был готов выйти за рамки. Впервые в истории Израиля мир был достигнут без уступки территории или изгнания евреев из их домов. Он был основан на взаимных экономических, дипломатических интересах и интересах безопасности, от которых выиграли все стороны.

Помимо признания Иерусалима и Голан, президент Трамп признал законность еврейских общин в Иудее и Самарии. В противостоянии с Ираном он был столь же смел. Признав абсурдность иранской сделки, он вышел из нее и, не колеблясь, применил силовое экономическое и военное давление на Тегеран.

Во всем этом он был настоящим первооткрывателем.

Несмотря на препятствия на пути, наши годы вместе были лучшими для израильско-американского союза, укрепления безопасности и заключения четырех исторических мирных соглашений в Израиле и на Ближнем Востоке.

Они показали миру, что великие дела случаются, когда американский президент и израильский премьер-министр работают в тандеме, и между ними нет дневного света. Мы убедительно доказали, что если вы стремитесь к миру с помощью силы, вы получите и то, и другое.


63

COVID-19

2019–2021 гг.

Новость о вспышке коронавируса в Китае в декабре 2019 года зажгла тревожные огни во многих странах, включая Израиль. Большое расстояние от Китая до Израиля не давало никакой защиты.

Вспоминая экспоненциальный рост эпидемий из моего курса статистики в Массачусетском технологическом институте около пятидесяти лет назад, я знал, что вопрос был не в том, поразим ли мы вирус, а только в том, когда. Задолго до того, как Всемирная организация здравоохранения заявила об этом, я сказал израильской общественности, что мы находимся в разгаре глобальной пандемии.

Отбросив обычную критику моих политических оппонентов за то, что я паникер, я действовал быстро.

Я поручил министерствам и системе здравоохранения следовать двум простым правилам: во-первых, спасать жизни. Во-вторых, переусердствовать, а не недоготовить.

В соответствии с этой политикой Израиль был одной из первых стран в мире, которая ограничила полеты из Китая и ввела ограничения на входящие рейсы из других стран, а также создала систему медицинских тестов и изоляции для израильтян, возвращающихся из-за границы.

Когда случаи Covid вскоре начали распространяться в Израиле, мы ослабили присутствие работников как в государственном, так и в частном секторе, попросили общественность носить маски, ограничили количество людей, собирающихся в одном месте, и использовали одобренные судом цифровые средства для отслеживать источники заражения.

Армия обороны Израиля создала лабораторию Covid, и ее солдаты помогали раздавать еду в «красные города» с ограниченным передвижением. Используя свои связи за границей, Моссад и Министерство обороны помогли правительству приобрести аппараты жизнеобеспечения и другое жизненно важное оборудование.

Основная тяжесть борьбы с пандемией легла на преданных своему делу израильских врачей, медсестер и других лиц, осуществляющих уход, которые стояли на передовой. Я выразил благодарность нации за их усилия в ночном эфире с генеральным директором Министерства здравоохранения Моше Бар Симан Товым и другими официальными лицами.

Во времена неопределенности люди должны видеть и слышать своих лидеров. Я говорил ясно и прямо, не преуменьшая опасность впереди.

В первые месяцы болезни все хватались за соломинку в темноте. Я ничем не отличался.

Я обзвонил именитых вирусологов по всему миру и поковырялся в их мозгах. Я дважды разговаривал с доктором Деборой Биркс из команды президента Трампа по Covid. Я пригласил экспертов из израильского научного сообщества. Не все из них согласились с тяжестью заболевания. Биохимик, лауреат Нобелевской премии, сказал мне, что Covid — это «маленький муравейник», который скоро исчезнет. Я не купил его.

Гораздо лучший совет я получил от своего друга Ларри Эллисона, блестящего основателя и председателя Oracle, тесно сотрудничавшего с экспертами Оксфордского университета в области борьбы с эпидемиями.

«Биби, собери как можно больше вакцин из как можно большего количества источников и как можно быстрее», — призвал Ларри. Как обычно, он был на высоте.

Я обсудил с Ларри и его советниками свое намерение разработать израильскую вакцину. Биологический институт Израиля начал работу над этим проектом. Они проделали отличную работу, но, поскольку они начинали практически с нуля, они не смогли добраться до финиша впереди фармацевтических гигантов, которые годами работали над вакцинами. Тем не менее, накопленные знания могут хорошо послужить Израилю в будущем.

Помимо самого вируса, мне пришлось столкнуться с дезинформационными кампаниями политических оппонентов и различных отрицателей Covid. Глава оппозиции Яир Лапид призвал людей выйти на улицы против «нелегитимного правительства». «Шансы умереть от этого почти равны нулю». Бенни Ганц сказал, что моя политика политически направлена на то, чтобы люди не могли голосовать. В вечерних новостных программах бушевали ожесточенные дебаты по поводу политики правительства.

Болезнь унесла жизни десятков тысяч человек в Италии, Бельгии, Голландии, Испании и других странах. По мере того, как в Израиле он всплескивал, угрожая разрушить способность наших больниц оказывать помощь тяжелобольным, я закрутил гайки. Введя карантин, мы снизили уровень заражения, «сгладив кривую», как говорится.

Израиль был на шаг впереди и, по-видимому, смог взять болезнь под контроль, в то время как другие не смогли. Именно тогда я совершил кардинальную ошибку. В ответ на давление общественности правительство слишком быстро сняло ограничения на общественные собрания, рестораны, бары, закусочные, большие парки, бассейны и общественный транспорт.

Что еще хуже, я провел пресс-конференцию, на которой поблагодарил граждан Израиля за их сотрудничество, а затем добавил: «Мы хотим помочь экономике и облегчить вашу жизнь, чтобы вы могли выбраться и вернуться к нормальной жизни. Иди выпей кофе, рюмку пива, развлекайся»3.

Общественность так и сделала, и вскоре уровень заражения снова начал расти.

«Премьер-министр, мы закончили?» Меня спросили мои сотрудники.

— Конечно нет, — ответил я. «Пока рядом есть хотя бы один зараженный человек, болезнь снова появится и снова будет распространяться в геометрической прогрессии».

"Так что нам делать?"

— Ты когда-нибудь играл на аккордеоне? Я попросил. «Вот что мы сделаем. Мы будем открывать и закрывать страну, в зависимости от уровня заражения и способности наших больниц лечить тяжелобольных, пока мы не сможем взять эту чертову штуку под контроль».

«Политика аккордеона» была попыткой найти баланс между предотвращением краха больниц и предотвращением краха бизнеса. Мы выложили миллиарды шекелей, чтобы помочь малому бизнесу, работодателям и уволенным работникам.

Эта щедрость не одобрялась теми, кто ранее поддерживал мою жесткую фискальную политику. Два видных чиновника в Министерстве финансов беззастенчиво проинформировали журналистов о политике правительства в области экономической помощи.

«Премьер-министр Нетаньяху работает против министра финансов Нетаньяху», — придирались мои критики.

Не совсем. В отличие от предыдущих экономических кризисов, мир был наводнен дешевыми кредитами. Стоимость экономического коллапса из-за общего ухудшения состояния здоровья будет намного выше, чем процентные платежи, которые нам придется платить, чтобы поддерживать бизнес.

За время моего долгого пребывания на посту министра финансов и премьер-министра я столкнулся с тремя глобальными экономическими кризисами. Каждому требовался свой диагноз и лечение. После кризиса доткомов 2001–2002 годов я возглавил революцию свободного рынка в Израиле. После кризиса субстандартного ипотечного кредитования в 2008 году я проводил политику консервативной сдержанности. И теперь, во время экономического кризиса, вызванного Covid в 2020 году, я ввел политику вливания в экономику дешевых кредитов для стимулирования экономической активности, полагая, что мы быстро восстановимся, как только пандемия будет взята под контроль. Во всех трех случаях экономика Израиля вышла из кризиса одной из первых в мире.

Тем не менее я знал, что Covid требует тщательного маневрирования между потребностями здравоохранения и экономическими потребностями. Периодические блокировки не могут продолжаться вечно без серьезных потерь для бизнеса и физического и психического здоровья граждан. Карантин может выиграть лишь ограниченное время для разработки реальных решений.

С самого начала пандемии я считал, что есть только два таких решения: разработка эффективной вакцины или разработка эффективного лекарства. Или оба.

Несколько фармацевтических компаний стремились разработать вакцины. Вспоминая мудрый совет Эллисона, моя политика заключалась в следующем: «Получите как можно больше вакцин из как можно большего числа надежных источников для как можно большего числа людей».

Министерство здравоохранения установило предварительные первоначальные контакты с несколькими из этих фирм.

Я поручил его должностным лицам как можно скорее подписать с ними контракты.

«Не спорьте с ними о цене, — сказал я им. «Если вакцина будет разработана, цена взлетит до небес, и мы будем сожалеть о том, что вовремя не заказали достаточное количество вакцин».

Время действительно имело решающее значение. Как только эффективная вакцина будет готова, нам придется конкурировать с самыми крупными и процветающими странами мира за получение доз. Какое преимущество может иметь крошечная страна с одной десятой процента населения мира перед всеми остальными?

Каждую неделю или около того я проводил видеоконференции с лидерами других небольших стран, которым удалось, как и нам, взять болезнь под контроль. Мы делились информацией, стремясь перенять опыт друг друга.

Мое любопытство пробудилось 11 ноября 2020 года на одной из таких конференций, когда премьер-министр Греции Кириакос Мицотакис отметил, что глава компании Pfizer, работающей над наиболее перспективной вакциной, является уроженцем Салоников.

«Знаешь, Биби, он тоже еврей, — сказал он.

Я отправился в свой кабинет в Кнессете сразу после звонка.

«Генеральный директор Google Pfizer», — сказал я своим сотрудникам.

Я узнал, что его зовут Альберт Бурла.

«Как израильская писательница Офра Бурла-Адар», — заметил я с возрастающим интересом. — Подключи его к линии сейчас же.

Через несколько минут Альберт Бурла был на связи.

«Премьер-министр Нетаньяху, — сказал он, — я очень рад поговорить с вами».

— Я не менее рад поговорить с вами, — ответил я.

Бурла поделился со мной историей своей семьи. Накануне Холокоста еврейская община Салоников насчитывала 50 000 человек. Выжило только 2000 евреев. Среди них были его родители и родители его жены.

«Моя жена рядом со мной, — сказал Альберт. «Она не менее взволнована, чем я».

Бурла знал о моем визите с Сарой в Салоники двумя годами ранее, в том числе в синагогу, где он женился на своей жене Мириам.

Между нами возникла мгновенная химия. Бурла был серьезным, умным и сострадательным. Он выразил уверенность, что Pfizer находится на пути к разработке эффективной вакцины. Он был полностью предан компании, которой руководил, и полностью осознавал, какую большую услугу она может оказать человечеству. Я знал, что он был абсолютным профессионалом, поэтому, несмотря на его симпатию к Израилю, он не мог выделить нас для благоприятного отношения.

Мы договорились поговорить снова в ближайшее время.

Я напряг свой мозг. После того, как вакцина будет разработана, потребуется много месяцев, чтобы произвести ее в больших количествах. Между крупными странами может разгореться полномасштабная «вакцинная война». У нас было мало времени, прежде чем лидеры столкнутся с тяжелейшей стадией экспоненциального распространения болезни и заставят фармацевтические компании снабдить их вакцинами. Израиль будет оттеснен в конец очереди.

Что может изменить баланс? Что Израиль может предложить Pfizer, чтобы гарантировать большие поставки вакцин?

Я немедленно проконсультировался с Меиром Бен-Шаббатом, главой Совета национальной безопасности; Моше Бар Симан Тов, генеральный директор Министерства здравоохранения; Доктор Оснат Люксембург, высокопоставленный чиновник Министерства здравоохранения и, как всегда, Рон Дермер.

В разговоре с ними мы натолкнулись на идею.

В Израиле была компьютеризированная база данных, содержащая медицинские записи 98 процентов израильтян. Это была статистическая база данных, которая строго защищала конфиденциальность отдельных записей. Перед вспышкой Covid я принял в правительстве решение о финансировании использования этой базы данных для разработки непатентованных лекарств и методов лечения израильскими компаниями, занимающимися науками о жизни. Моя цель состояла в том, чтобы сделать Израиль глобальным биотехнологическим центром, так же как он стал лидером в других технологических областях.

Теперь я выдвинул широкую идею. Израиль может стать первой страной в мире, достигшей коллективного иммунитета в результате кампании массовой вакцинации. Мы могли бы использовать базу данных для статистической оценки эффективности вакцины для людей разного возраста, с разными заболеваниями и другими факторами. Ни в одной другой стране не было такой надежной и всеобъемлющей базы данных.

У нас также была уникальная система из четырех организаций по поддержанию здоровья (HMO), которые охватывали почти всех в стране и могли быть мобилизованы для эффективного и быстрого введения вакцин всему населению. Мы могли бы стать образцовой страной для мира по общенациональной вакцинации.

Я позвонил начальникам больничных касс. Они сказали мне и министру здравоохранения, что готовы принять вызов.

«Премьер-министр, приложив все усилия, мы сможем ежедневно вакцинировать сто тысяч израильтян», — заверили нас.

Через два дня после нашего первого разговора я перезвонил Бурле.

«У меня есть к вам предложение, Альберт», — сказал я и рассказал ему о нашей идее. Бурла был заинтригован.

Он понял возможный прорыв и спросил: «Премьер-министр, вы уверены, что сможете соответствовать этим цифрам?»

— Альберт, — сказал я, — даю вам слово. Как премьер-министр я лично позабочусь об этом. Израиль отличается от других стран. Мы небольшая страна, но очень эффективная в вопросах безопасности и спасения жизней. ОПЗ и общественность привыкли действовать в условиях кризиса. В мире нет другой такой страны, как мы».

На практике уровень вакцинации в Израиле достиг пика в 200 000 прививок в день, что является поразительным числом для страны с населением девять миллионов человек.

Как позже писал Бурла:

Нетаньяху был одним из первых, кто позвонил мне, чтобы поддержать более ранние поставки в его стране, и заставил меня задуматься, может ли Израиль стать страной, которая продемонстрирует преимущества повсеместной вакцинации.

Через два дня мне снова позвонили… [Он] даже не удосужился запланировать это. Он привлек мое внимание к некоторым юридическим вопросам, связанным с нашими переговорами по контракту на поставку вакцины. Я обещал вернуться к нему. Я посмотрел на часы и вычислил время в Израиле.

«Премьер-министр, сейчас два тридцать утра!»

«Не беспокойтесь об этом. Мне не нужно много сна, — ответил он. «Послушай, Альберт. Если мы оставим это только юристам, мы никогда этого не сделаем. Я сейчас совещаюсь с нашим главным юристом. Можешь ли ты сделать то же самое?»

Я чувствовал себя немного неловко, но… к 3:00 утра по израильскому времени большинство [юридических] вопросов было решено, и лишь некоторые из них остались нерешенными…. Я думал, что это последний раз, когда я слышу от Биби.

Это не так. В общем, в ближайшие месяцы я звонил Бурле не менее пятидесяти раз. Позже, вспоминая события, Бурла сказал: «Ваш премьер-министр был одержим. Он звонил мне в 3 часа ночи, чтобы задать вопросы. Он хотел знать каждую деталь».

Это обвинение я с готовностью принял.

Я также много раз разговаривал со Стефаном Банселем, генеральным директором компании Moderna, главного конкурента Pfizer, с которым мы подписали контракт на поставку нескольких сотен тысяч вакцин. Но было ясно, что только Pfizer может поставить Израилю необходимые миллионы, и компания была готова сделать это, как только они были проданы Израилю как образцовой стране для массовой вакцинации.

«Вы знаете, все будут думать, что мы сделали это, потому что мы евреи», — пишет Бурла, что он написал сообщение Микаэлю Дольстену, руководителю отдела исследований Pfizer, который также оказался евреем.

«Я знаю, но Израиль — правильный выбор», — ответил Дольстен4.

9 ноября 2020 г. компания Pfizer объявила о разработке эффективной вакцины против Covid-19. . 19 декабря я был первым израильтянином, получившим укол, рассеяв страхи многих и начав кампанию массовой вакцинации. Я призвал всех подходящих израильтян пройти вакцинацию, и вскоре миллионы сделали это.

По предложению Альберта Министерство здравоохранения подписало соглашение о сотрудничестве в области исследований и сформировало руководящий комитет с эпидемиологами из Израиля, Pfizer и Гарвардского университета.

Поскольку Израиль превысил 90-процентный уровень вакцинации для групп высокого риска, таких как пожилые люди, мы резко сократили уровень заражения и число тяжелобольных. До вакцин мы трагически потеряли шесть тысяч жизней из-за вируса. В то время с помощью вакцин мы снизили смертность почти до нуля.

Израиль был вакцинирован раньше и быстрее, чем другие страны. Мы были историей успеха и международной моделью. Мы сделали информацию об эффективности вакцины доступной для Pfizer и всего мира.

Лучше всего подытожил Бурла, сказав: «Израиль проделал потрясающую работу по мобилизации своей системы здравоохранения и проведению самой успешной кампании вакцинации в мире».

Конечно, на этом история не заканчивается. Израиль, как и весь остальной мир, должен научиться бороться с новыми вариантами Covid и будущими эпидемиями других вирусов. Для этого потребуются новые вакцины, новые терапевтические препараты и новые методы. Но Израиль показал, как решительная нация может справиться с такой, казалось бы, невыполнимой задачей.


64

АМЕРИКАНСКИЕ ГОРКИ

2019–2022 гг.

Пока я имел дело с Covid и заключал наши четыре мирных соглашения, я также боролся с продолжающимися политическими потрясениями.

В период с 2019 по 2020 год Израиль пережил американские горки на выборах. Она трижды шла на выборы — в апреле 2019 года, сентябре 2019 года и марте 2020 года, — прежде чем я смог сформировать правительство.

Даже тогда это было составное «ротационное» правительство, с самого начала многоглавое, состоящее из «Ликуда» и раздробленной партии «Кахоль». Имея 36 мест, я сначала буду премьер-министром, а через полтора года Бенни Ганц получит 15 мест.

Это был проблемный союз с самого начала. Чтобы сформировать правительство, я должен был согласиться дать Синим и Белым право вето на все решения кабинета, рецепт потенциального паралича. «Сине-белые» блокировали большинство моих инициатив, а некоторые члены их кабинета открыто критиковали меня, зная, что я не могу их уволить в соответствии с коалиционным соглашением, закрепленным в законодательстве.

Это быстро переросло в ежедневные взаимные обвинения, когда каждая сторона обвиняла другую в несоблюдении своей части коалиционного соглашения. Увидев в первые два месяца правления правительства, что министры «голубых» и «белых» действовали как оппозиция внутри коалиции, я намеренно оставил их в неведении по важнейшим вопросам, чтобы они не сорвали мои инициативы.

По другим вопросам нам нужно было пройти через правительство или Кнессет, и мы часто оказывались в тупике. Когда Covid все еще бушевал, «Синие и белые» даже возражали против решения правительства профинансировать третью дозу жизненно важных вакцин, которые я заказал у Pfizer, чтобы предотвратить повторный всплеск инфекций, который рано или поздно придет.

Я обошел их, получив одобрение на финансирование в финансовом комитете Кнессета, глава которого был связан с «Ликудом». Заседания кабинета превратились в мучительные дебаты, иногда продолжавшиеся до раннего утра.

Кое-как мы побрели.

Однако была одна проблема, которую мы встретили с единством и гармонией. Кнессет был распущен в четвертый раз 22 декабря 2020 года. На следующих выборах 23 марта 2021 года «Ликуд» получил 30 мест, намного опередив занявшую второе место левоцентристскую партию, получившую 17 мест. Тем не менее, учитывая шаткую парламентскую систему Израиля, результаты были неубедительны, и в течение нескольких недель никто не мог сформировать новое правительство.

Мое правительство только что завершило самое безопасное и процветающее десятилетие в истории Израиля, вывело его из Covid раньше, чем любая другая страна в мире, и возвысило Израиль до могущества среди народов. Прежде всего, усилия моих сменявших друг друга правительств снова и снова сводили на нет стремление Ирана разработать ядерное оружие. Бывший начальник штаба ЦАХАЛа Гади Айзенкот кратко резюмировал это в 2022 году, когда сказал: «Если бы Израиль не реализовал многогранную стратегию, состоящую в основном из секретных операций, Иран стал бы ядерным семь-десять лет назад».

Именно в этот политически нестабильный отрезок времени, когда все партии торговались, чтобы сформировать следующую коалицию, мы работали вместе, когда столкнулись с мощным вызовом со стороны ХАМАСа.

Кризис якобы был спровоцирован ожидаемым решением суда разрешить выселение нескольких палестинских семей из нескольких домов, принадлежащих евреям, в иерусалимском районе Шимон Ха-Цадик.

ХАМАС протестовал против того, что израильское правительство «зачищает от палестинцев Восточный Иерусалим». Это была ерунда. Правительство никоим образом не участвовало в этом чисто гражданском споре о правах частной собственности.

ХАМАС объявил себя «защитником мусульманского Иерусалима» и ежедневно подстрекал палестинцев к беспорядкам. 6 мая 2021 года, обострив свою риторику, она пригрозила Израилю: «Мы не можем молчать о том, что происходит в Иерусалиме. Израиль должен ожидать, что мы будем действовать в любой момент».

Ситуация достигла апогея 9 мая, за день до Дня Иерусалима, ежегодного празднования воссоединения нашей столицы после Шестидневной войны.

Верующие-мусульмане на Храмовой горе бросали камни в верующих-евреев у Западной стены внизу. Когда вмешалась израильская полиция, они также забросали их камнями и использовали фейерверки в качестве снарядов для нападения на офицеров. Двенадцать полицейских и сотни участников беспорядков были ранены.

На следующий день ХАМАС выдвинул ультиматум. Он потребовал, чтобы Израиль в течение шести часов вывел полицию с Храмовой горы и района Шимон ха-Цадик и освободил всех бунтовщиков, арестованных во время беспорядков на Храмовой горе. Если Израиль не подчинится, он понесет последствия.

Об этом явно не могло быть и речи.

Все это совпало с ежегодным парадом, проводимым в День Иерусалима. Парад должен был начаться у Дамасских ворот Старого города, пройти через многолюдный мусульманский квартал и добраться до Западной стены. Дамасские ворота были ареной нескольких недавних инцидентов, когда палестинские террористы зарезали евреев до смерти.

Пресса, оппозиция и палестинцы оказали на меня сильное давление, чтобы они отменили парад. Такая капитуляция перед вымогательством Хамаса была невозможна. Но, пытаясь избежать ожесточенного столкновения, я был готов изменить маршрут парада. Службы безопасности предложили перенаправить его к Яффским воротам, а затем выйти к Западной стене по дороге в обход многолюдных кварталов. Я согласился.

Парад начался в половине пятого вечера.

Через полчаса, в шесть часов, ХАМАС выпустил десятки ракет по Израилю, семь из них по Иерусалиму и двадцать по окрестностям Тель-Авива.

Это было то. Достаточно было достаточно.

Я созвал кабинет, который единогласно санкционировал решительный военный ответ на это возмутительное нападение. Наша цель в том, что впоследствии стало известно как операция «Страж стен», состояла в том, чтобы подорвать боеспособность ХАМАСа и восстановить сдерживание.

«Хамасу будут нанесены удары, которые они даже представить себе не могут», — пообещал я.

Вместо того, чтобы начать медленно в надежде на деэскалацию, мы ударили сильно, гораздо сильнее, чем кто-либо ожидал. В первые часы кампании мы нанесли удар по старшим командирам ХАМАС и техническим экспертам. С минимальными потерями среди гражданского населения мы разрушили несколько башен, которые служили командными пунктами ХАМАС. Армия обороны Израиля уничтожила военно-морские и воздушные подразделения ХАМАС, которые планировали атаковать нас с моря и с воздуха. Мы также нанесли удар по подразделению кибервойны ХАМАС.

Хотя ХАМАС знал, что мы строим подземную стену, оборудованную датчиками по периметру Газы, ее эффективность в блокировании террористических туннелей шокировала их. Подземный маршрут, по которому они планировали проникнуть в Израиль, исчез.

Но самым большим потрясением для всех были наши точечные воздушные удары бомбами для уничтожения бункеров по «метро террора» — подземной паутине туннелей и бункеров под сектором Газа, которую ХАМАС построил для укрытия своей террористической армии. Это был первый случай в истории войн, когда туннели были поражены с такой точностью и эффективностью с воздуха, что стало крупным технологическим и разведывательным переворотом, отбросившим ХАМАС по крайней мере на десятилетие назад.

В первый день боев мне позвонил новый президент Америки Джо Байден. Мы знали друг друга почти сорок лет, с тех пор, как оба приехали в Вашингтон, он был молодым сенатором от штата Делавэр, а я — заместителем начальника посольства Израиля в Соединенных Штатах. Через четыре дня после выборов 2020 года Байден был объявлен избранным президентом. Через двадцать четыре часа после этого заявления я вслед за двадцатью другими мировыми лидерами поздравил меня. Это вызвало гнев президента Трампа, который и по сей день считает, что я был первым, кто сделал это.

Во время нашего телефонного разговора президент Байден сказал, что Америка поддерживает право Израиля на самооборону. Но в ближайшие дни, когда боевые действия обострились и пресса сообщила о растущих потерях среди палестинцев, он начал настаивать на прекращении огня.

«Биби, должен тебе сказать, здесь я испытываю сильное давление», — сказал он. «Это не Демократическая партия Скупа Джексона», имея в виду поразительно произраильского сенатора, чей долгий срок полномочий закончился в 1980-х годах.

«Меня прижимают сюда, чтобы покончить с этим как можно скорее».

Я ответил, что меня зажали миллионы израильтян в подземных убежищах, которые справедливо ожидали, что я вырублю террористов. Для этого ЦАХАЛу понадобилось еще несколько дней, чтобы завершить уничтожение террористической инфраструктуры ХАМАС. Наша разведка могла обнаружить больше важных целей, тем более что подземные бункеры Хамаса больше не были в безопасности.

Байден согласился, но возобновил давление, чтобы на следующий день прекратить боевые действия. Как и ранее с Обамой во время операции «Защитная кромка» в 2014 году, я попросил и получил от Байдена во время операции «Страж стен» обязательство профинансировать пополнение запасов перехватчиков «Железный купол» — оборонительной системы вооружения, которая пользовалась широкой поддержкой обеих партий в Конгрессе США.

Каждый телефонный разговор с президентом приближал конец боев. Я мог бы выиграть немного больше времени, но было ясно, что у нас не будет того, казалось бы, неограниченного времени, которое было в 2014 году. Да оно и не было нам нужно. В течение недели с небольшим основные боевые задачи АОИ были достигнуты, но у меня была еще одна цель. Если повезет и немного разведывательной работы, мы, возможно, сможем убить Мохаммеда Дейфа, главаря террористов Хамаса, который несет ответственность за убийство сотен израильтян и которому удалось уклониться от всех наших предыдущих попыток нацелить его.

ВВС нацелились на предполагаемое здание. Никто не был убит, и Дейф снова сбежал. После этой попытки я согласился позволить Египту договориться о безоговорочном прекращении огня, которое ХАМАС очень хотел принять.

ХАМАС перенес резкое снижение своих возможностей из-за разрушения военной инфраструктуры, которую он создавал годами. Так называемые защитники Иерусалима дважды подумают, прежде чем снова запускать ракеты по Иерусалиму. И действительно, в следующем году парад в честь Дня Иерусалима прошел без какого-либо вмешательства со стороны ХАМАСа, даже без намеков на угрозы.

В течение одиннадцати дней боев, закончившихся 21 мая, я почти ежедневно собирал кабинет охраны. Злоба и борьба с Синими и Белыми исчезли, отчасти потому, что страна столкнулась с общей проблемой безопасности, отчасти потому, что мы явно одерживали верх.

На войне неудачи часто разделяют; успехи обычно объединяют.

«Страж стен» — разрушение сети террористических туннелей, а также военно-морских и воздушных сил, которые ХАМАС создавал на протяжении многих лет, — была нашей самой успешной операцией против ХАМАСа на сегодняшний день.

В совокупности лучшим показателем успеха наших операций было то, что за пять лет после Protective Edge в 2014 году и до конца 2019 года население в израильских общинах, прилегающих к Газе, выросло на 15 процентов по сравнению с 9 процентами в остальных страны.3 Этот устойчивый рост продолжился после «Стражей стен».

Однако во время этой операции, помимо ракет ХАМАС и «Исламского джихада» по нашим городам, мы столкнулись с еще одной зловещей угрозой. В Израиле есть несколько городов со смешанным еврейским и арабским населением. Обычно они сосуществуют мирно и гармонично. Теперь, в разгар боевых действий, группы радикально настроенных израильских арабов напали на своих соседей-евреев из автоматического оружия, убивая их в многоквартирных домах и на улицах.

Стрелки, часто представляющие собой смесь исламских радикалов и криминальных элементов, применяли незаконное оружие, широко распространенное в арабских общинах. Это беззаконие было гноящейся язвой на протяжении десятилетий.

Когда я вступил в должность в 2009 году, я обнаружил, что через шестьдесят лет после основания Израиля у нас был только один полицейский участок в одной арабской общине, в галилейском городе Назарет. В течение следующего десятилетия мои правительства построили одиннадцать дополнительных участков, добавили арабских полицейских и назначили араба заместителем начальника полиции. Полиция начала проникать в криминальные твердыни для сбора незаконного оружия, иногда привлекая преступников к перестрелкам.

Одним из важных позитивных событий стало изменение отношения израильско-арабской общины. В течение многих лет они отвергали введение израильской полиции в свои общины. Многие интегрировались в израильское общество и хотели жить в безопасных районах, как их еврейские коллеги. Большинство арабских граждан теперь хотели, чтобы полиция вмешалась в борьбу с беззаконными бандами, которые превращали их жизнь в ад.

В 2015 году я также выделил арабскому сообществу 5 миллиардов долларов на поддержку инфраструктуры, образования и правоохранительных органов. Это было в несколько раз больше, чем совокупные расходы всех предыдущих правительств.

Но задача борьбы с жестокими бандами в арабском сообществе была далека от завершения, и она встала перед нами в полную силу в самый разгар кампании Guardian of the Walls.

Я отправился с заседания кабинета безопасности в военном штабе Израиля в Тель-Авиве в штаб полиции по чрезвычайным ситуациям в соседнем Лоде. Я приказал усилить присутствие полиции в смешанных общинах тысячами полицейских и пограничников и вызвал ШАБАК для выявления зачинщиков.

Хотя мы вскоре взяли насилие под контроль, рана все еще гноится и периодически лопается. Решение этой проблемы требует серьезных усилий по мобилизации национальной воли и ресурсов. Я был готов возглавить атаку, когда боевые действия закончатся.

Я не успел этого сделать.

Когда 21 мая боевые действия утихли, я предупредил, что две небольшие, якобы правые партии, лидеры которых, Нафтали Беннет и Гидеон Саар, пообещали своим избирателям, что они не будут формировать правительство с левыми, сделают именно это. . Меня заклеймили истеричной лгуньей. Беннетт даже вышел в прямом эфире и подписал контракт, который он составил для зрителей, в котором он обязался ни при каких обстоятельствах не формировать правительство с левыми или с исламистами.

Теперь он приступил к наглому нарушению этого торжественного обещания.

Впервые в истории Израиля мешанина партий с противоречивыми платформами сформировала коалицию с исламистской партией Раам, которая выступает против самого существования Израиля как еврейского государства.

Поскольку партия насчитывала всего шесть членов из 120 членов Кнессета, Беннет занимал пост премьер-министра.

Получив тридцать мест, я снова стал лидером оппозиции.

Новое правительство просуществовало всего год. Хотя ведущие обозреватели на Западе приветствовали его как продвижение единства в Израиле, он сделал прямо противоположное. Он исключил большинство еврейского электората и заключил договор с партией «Братья-мусульмане», чей устав и руководящий исламистский совет официально привержены роспуску еврейского государства.

В течение нескольких месяцев Израиль пережил волну террористических атак, унесших жизни двадцати двух израильтян. В городах и кампусах Израиля были подняты флаги ООП и ХАМАС. Флаг Израиля был сожжен на Храмовой горе. В центре Иерусалима израильские граждане спрятали израильский флаг, опасаясь палестинских бунтовщиков, размахивающих флагами ООП.

Несмотря на прохладную оппозицию иранской сделке, против которой выступала большая часть общественности, позиция правительства в отношении Ирана была слабой и нерешительной. Это мало помогло остановить глобальный экономический кризис, поразивший и Израиль. Вместо этого он повысил налоги для малоимущих и выдал партии «Братья-мусульмане» чек на более чем десять миллиардов долларов практически без надзора.

Такое правительство должно было пасть, и оно пало.

Его лидеры полагали, что как только будет сформировано правительство, правый блок рухнет, и «Ликуд» вышвырнет меня. Произошло обратное. Блок устоял, и среди моих сторонников росла моя поддержка. Именно правительственный блок сдался, и были назначены выборы.

С помощью способного Ярива Левина я возглавил очень дисциплинированную и сплоченную оппозицию, проведя много дней и ночей в Кнессете. Хотя нам не хватило нескольких мест, мы начали выигрывать один голос за другим. В дни, когда не было Кнессета, я путешествовал по городам Израиля и встречался с людьми, что гораздо легче сделать, если ты не премьер-министр, которого сдерживают меры безопасности. Это бодрило. Многие выразили свою поддержку и желание, чтобы я вернулся в офис.

«Мы хотим вернуть нашу страну. Мы хотим снова чувствовать себя в безопасности. Мы хотим, чтобы наша гордость была восстановлена», — повторяли они снова и снова.

Год вне офиса был временем для размышлений и восстановления сил. Это отточило мое представление о великих задачах, стоящих перед Израилем: противостоять Ирану, стабилизировать экономику и укрепить его конкурентные преимущества в качестве мирового лидера в новых технологиях, а также расширить круг мира, чтобы положить конец израильско-арабскому конфликту.

Перерыв также дал мне то, чего я никогда не мог достичь, работая в офисе, — время для написания этой книги. За это я буду вечно благодарен.


65

МОЯ ИСТОРИЯ, НАША ИСТОРИЯ

Когда родились мои родители, цари правили Россией, Британская империя охватывала весь земной шар, а османы правили Ближним Востоком. При их жизни рушились все эти империи, возникали и падали другие, и судьба еврейского народа качалась от отчаяния к триумфу, от Холокоста к возрождению еврейского государства.

Но непреходящее постоянство этого триумфа никогда не было гарантировано. Поколению моих родителей было поручено основать государство; моему поколению было поручено обеспечить свое будущее. Дуга истории может склоняться к справедливости, но это хрупкая дуга. Он может сломаться в любой момент под ударами самых темных сил.

Основание Израиля не остановило нападения на евреев. Это просто дало евреям возможность защищаться от этих нападений. Будучи солдатом, я сражался, защищая Израиль на полях сражений, как дипломат я отражал нападки на его легитимность на мировых форумах, как министр финансов и премьер-министр я стремился умножить его экономическую и политическую мощь среди народов.

И действительно, Израиль стал международной историей успеха, локомотивом инноваций, предприимчивости и силы. Эта вновь обретенная сила дает нам многообещающее будущее и привела к заключению четырех мирных соглашений. Если мы продолжим укреплять нашу мощь, нашу решимость и нашу веру в справедливость нашего дела, нас наверняка ждет еще больше.

Тем не менее, я никогда не упускал из виду опасности, с которыми мы сталкиваемся. Необходимостью любого живого организма является умение вовремя распознать опасность и что-то с ней сделать, качество, утраченное нашим народом за столетия изгнания. Вот почему я возглавил усилия и пошел на безграничный риск, чтобы помешать Ирану, который призывает к нашему уничтожению, вооружиться ядерным оружием, усилия, которые по-прежнему требуют неустанного упорства.

Если бы Иран обзавелся ядерным оружием, угрожающим не только Израилю, но и всему миру, мастерство, изобретательность и лидерство, необходимые для отражения этой угрозы, увеличились бы во много раз.

За тысячи лет существования еврейского народа мы пережили только три периода независимости в едином государстве: восемь десятилетий правления Давида и Соломона, восемь десятилетий правления Хасмонеев и восемь десятилетий с момента основания современного государства Израиль. .

На протяжении трех тысячелетий мы не отказывались от своей мечты жить как процветающий и свободный народ на нашей родине, земле Сиона. Восстановив свою независимость, мы не можем и не позволим никому положить конец этому чуду.

Когда я оглядываюсь назад на свое детство в Иерусалиме с Йони и Иддо, на свои годы в Америке, на свою службу в подразделении и на спасение от смерти, я понимаю, что все это каким-то образом было сплетено воедино, чтобы подготовить меня к миссии моей жизни.

Однако ничто никогда не предопределено. Если бы Йони не настоял на том, чтобы присоединиться к Отряду, и если бы он не пал в Энтеббе, моя жизнь пошла бы по другому пути. Не знал я и того, что оправлюсь от трагической смерти брата, по которому скучаю каждый день. И если бы Моше Аренс не пригласил меня в Вашингтон, меня бы не вытолкнули на мировую арену.

Кто сможет распутать судьбу в непредсказуемых поворотах судьбы? Я, например, не могу, но могу сказать, что я прожил жизнь с определенной целью: помочь обеспечить будущее моего древнего народа, который так много страдал и так много сделал для человечества. Эта миссия будет продолжать вдохновлять меня до конца моих дней.

Мне выпала честь находиться под руководством выдающихся родителей, быть поддержанной любящей семьей и представлять многих, кто разделял мое видение и с открытым сердцем следовал за мной в турбулентности политической жизни.

Но существует ли на самом деле такая вещь, как жизнь с целью? У каждой эпохи есть свои Экклезиаст и Лукреций, которые говорят нам, что все преходяще. «Суета суеты, все суета», — говорит Библия. «Какая польза человеку от всех трудов его, которыми он трудился под солнцем?»2

Ближе к концу своей жизни Уилл Дюран, один из моих любимых авторов и большой поклонник еврейского народа, пытался утешить человечество, отмечая ценность человеческих достижений, какими бы временными они ни были:

Нам не нужно беспокоиться о будущем… Никогда еще наше наследие цивилизации и культуры не было таким безопасным и никогда не было наполовину таким богатым. Мы можем внести свой небольшой вклад в его расширение и передачу, будучи уверенными, что время сотрет в основном его шлаки и что то, что в конце концов справедливо и достойно в нем, будет сохранено, чтобы осветить многие поколения.

Дюран был прав.

Возрождение Израиля – это чудо веры и истории. В Книге Самуила сказано: «Вечность Израиля не поколеблется». На протяжении всего нашего путешествия, в том числе во время бурь и потрясений современности, это оставалось верным.

Народ Израиля жив!


1

Прадед Авраам Маркус, около 1880 г.


2

Бабушка и дедушка Натан и Сара Милейковски-Нетаньягу, около 1910 года.


3

Бабушка и дедушка Бенджамин и Молли Сигал во время свадьбы, Миннеаполис, 1887 год.


4

Родители Села Сегал и Бенцион Нетаньяху, около 20 лет, 1935 год.


5

Села и Бенцион со своим старшим сыном Йони, Нью-Йорк, 1948 год.


6

«Настоящий Биби», двоюродный брат Биньямин Ронн, один из первых пилотов израильских ВВС, чье прозвище передалось Биньямину Нетаньяху, база израильских ВВС, 1949 год.


7

Бенцион и Села с Биби (слева) и Йони, Иерусалим, 1952 год.


8

Биби в три, Йони в шесть, Иерусалим, 1952 год.


9

Главный редактор Encyclopedia Hebraica Бенцион Нетаньяху с помощником, Иерусалим, около 1956 года.


10

Биби в двенадцать, Иддо в девять, Йони в пятнадцать, семейный дом, Иерусалим, 1961 год.


11

Гордая мать и трое ее сыновей: Йони в девятнадцать, Биби в шестнадцать, Иддо в тринадцать, Савьон, 1965 год.


12

О университетской футбольной команде в пригороде Филадельфии, из ежегодника средней школы Челтнема, 1966 год.


13

Лейтенант Йони Нетаньяху на марше в честь Дня независимости в Иерусалиме, 1966 год.


14

Командир танка Йосси Бен Ханан, которого Йони позже спасет во время войны Судного дня 1973 года, на обложке журнала Life после победы Израиля в Шестидневной войне, Суэцкий канал, 1967 год.


15

«После встречи со смертью лицом к лицу жизнь становится еще более ценной». Йони, раненный в бою на Голанских высотах во время Шестидневной войны, 1967 год.


16

Командиры отряда 101, предшественника бригады десантников и Сайерет Маткал: (слева направо, верхний ряд) Меир Хар Цион, Ариэль Шарон, Моше Даян, Дэнни Мат; (первый ряд справа) Рафаэль «Рафуль» Эйтан, 1953 год.


17

Полковник Авраам Арнан, основатель и первый командир Сайерет Маткаль (отряда), 1950-е годы.


18

Биби в ежегодном десятикилометровом забеге вокруг горы Фавор в Галилее, 1969 год.


19

Биби (первая справа) и однополчане заканчивают Офицерскую школу, Мицпе-Рамон, 1969 год.


20

«Кто посмеет, тот и побеждает». Перекличка в части: (справа в первом ряду) Йосси Кальмар, Биби, Узи Даян, 1970 год.


21

Тренировочная команда Биби в бою между домами: (слева) Арик Герстель (позже член крыла Биби во время спасения Сабены) и Биби, Голанские высоты, 1970 год.


22

Тренировка с морскими десантниками, военно-морская база Атлит, 1971 год.


23

Учения по навигации на джипах с командой Биби, пустыня Негев, 1971 год.


24

Члены команды Биби наблюдают за ливанской границей, 1971 год.


25

Йони и Биби в отряде, 1971 год.


26

Команда Биби перед операцией в Сирии: Биби (крайний справа, стоит), Салим Шуфи (четвертый справа, задний ряд), 1971 год.


27

Получение благодарности от президента Залмана Шазара после спасения Сабены, с рукой Биби на перевязи от огнестрельного ранения, Дом президента, Иерусалим, 1972 год.


28

«На этот раз с надлежащей зимней экипировкой». Подготовка к миссии на горе Хермон, 1971 год.


29

Йони в момент отдыха на горе Хермон во время войны Судного дня, 1973 год.


30

Последняя известная фотография Йони, сделанная за три недели до Энтеббе, когда он сопровождал лауреата Нобелевской премии по экономике Томаса Шеллинга в поездке по Голанским высотам, 1976 год.


31

Сумка от воздушной болезни со схемой атаки, которую Йони нарисовал для недавно присоединившегося солдата Амоса Горена во время полета в Энтеббе, 1976 год.


32

Старый терминал, аэропорт Энтеббе, 1976 год.


33

Вернувшись в Израиль из Энтеббе, разгружая «Мерседес», который Йони и его команда использовали для обмана охранников угандийского аэропорта, 1976 год.


34

На похоронах Йони: (сверху слева) Иддо, Бенцион, Биби, премьер-министр Ицхак Рабин; (внизу слева, в темных очках) Министр иностранных дел Игаль Аллон, гора Герцль, Иерусалим, 1976 год.


35

С Сурином Гершко, который был ранен во время рейда Энтеббе, около 1980 года.


36

«Современный Моисей». Теодор Герцль, отец-основатель сионизма, Базель, Швейцария, 1897 г.


37

Восьмой сионистский конгресс: (цифры добавлены для идентификации участников), дедушка Натан Милейковский-Нетаньягу (№ 5, в первом ряду в центре), будущий первый президент Израиля Хаим Вейцман (№ 18, во втором ряду в центре), будущий лидер ревизионистского сионизма Зе Ев Жаботинский (№ 54, четвертый ряд, четвертый слева), Гаага, Нидерланды, 1907 г.


38

Полковник Джон Генри Паттерсон, командир Еврейского легиона во время Первой мировой войны, крестный отец Йони, около 1917 года.


39

«Он был величайшим человеком, которого я когда-либо знал». Аарон Ааронсон, сионистский лидер, ученый, шпион, около 1916 года.


40

Зеев Жаботинский, лидер ревизионистского сионизма и духовный лидер будущей партии «Ликуд», 1930-е гг.


41

Давид Бен-Гурион, лидер Лейбористской партии и первый премьер-министр Израиля, 1950-е годы.


42

Менахем Бегин, лидер партии «Ликуд» и шестой премьер-министр Израиля, 1970-е гг.


43

Встреча с президентом Рональдом Рейганом в Белом доме: (дальняя сторона стола слева) посол Израиля в США Моше Аренс, президент Израиля Ицхак Навон, заместитель главы миссии посольства Израиля Биньямин Нетаньяху; (у края стола справа) вице-президент Джордж Буш-старший, президент Рейган, госсекретарь Джордж Шульц, 1983 год.


44

Беседа с президентом Рейганом и премьер-министром Израиля Ицхаком Шамиром в Белом доме, 1983 год.


45

«Проверь свой фанатизм у двери». Первое выступление на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций в качестве посла Израиля в ООН, Нью-Йорк, 1984 год.


46

Встреча с Любавичским Ребе, раввином Менахемом Менделем Шнеерсоном, Нью-Йорк, 1984 год.


47

В ООН, где хранится дело о военных преступлениях бывшего генерального секретаря ООН Курта Вальдхайма, 1985 год.


48

Села и Бенцион, Иерусалим, середина 1980-х гг.


49

Табличка угандийского солдата, приветствующая Иддо, Биби и дочь Ноа во время визита в аэропорт Энтеббе, 1989 год.


50

Иддо с угандийским чиновником и солдатом, аэропорт Энтеббе, 1989 год.


51

Премьер-министр Ицхак Шамир и его заместитель на Мадридской мирной конференции, 1991 год.


52

С женой Сарой и сыном Яиром, Иерусалим, 1994 год.


53

Предвыборная кампания премьер-министра, Иерусалим, 1996 год.


1

С президентом Биллом Клинтоном во время первого визита в Белый дом в качестве премьер-министра, 1996 год.


2

Сара и Яир с президентом Клинтоном оценивают груду подушек почти двухлетнего сына Авнера, Овальный кабинет, 1996 год.


3

Машет Саре во время первого выступления в Конгрессе с вице-президентом Элом Гором и спикером Палаты представителей Ньютом Гингричем, 1996 год.


4

На пляже в Кесарии с Авнером, 1997 год. Вдали виднеется древний порт царя Ирода Великого.


5

Хорошо охраняемый момент на пляже Кесарии с Яиром, Сарой и охраной, 1997 год.


6

«Молитесь о мире в Иерусалиме». Депонирование письменного желания у Западной стены с Яиром, 1998 г.


7

«Польша». Встреча с Папой Иоанном Павлом II в Ватикане, 1997 год.


8

«Твоя потеря — моя потеря». Король Иордании Хусейн между премьер-министром Нетаньяху и министром иностранных дел Дэвидом Леви утешает скорбящую мать израильской школьницы, убитой иорданским солдатом, Бет-Шемеш, Израиль, 1997 год.


9

«Королю Хусейну, поправляйся скорее». Картина семилетнего Яира для «Доброго короля», узнавшего о его болезни, изображающая инопланетянина с волшебным лекарством, 1998 год.


10

Обсуждение мира с президентом Египта Хосни Мубараком, Вашингтон, 1998 год.


11

«Не читайте прессу». С бывшим премьер-министром Великобритании Маргарет Тэтчер в кабинете премьер-министра в Иерусалиме, 1998 год.


12

«Мы поддерживаем Израиль». С преподобным Джерри Фалуэллом, объединяющим евангелическую поддержку Израиля перед встречей с президентом Клинтоном, Вашингтон, 1998 год.


13

«Теперь вы действительно расстроили президента!» С Клинтоном на конференции Уай-Ривер, Мэриленд, 1998 год.


14

"Фиаско." Клинтон с лидером ООП Ясиром Арафатом и премьер-министром Израиля Эхудом Бараком на неудавшихся мирных переговорах в Кэмп-Дэвиде, Мэриленд, 2000 год.


15

«Мы можем дать волю экономике Израиля». Министр финансов Нетаньяху с премьер-министром Ариэлем Шароном в Кнессете, 2004 г.


16

Тель-Авив до экономической революции в Израиле, 1990-е и после 2020 года.


17


18

Бенцион и Биби играют в шахматы в семейном доме на улице Хапортзим в Иерусалиме, 2008 год.


19

Обсуждение Ирана с президентом Бараком Обамой в Овальном кабинете, 2010 год.


20

"Это мальчик." С внуком Шмуэлем, сыном Ноа (в синем, слева от Сары), на его британской церемонии с главным раввином Исраэлем Меиром Лау, Яиром и министром юстиции Яаковом Нееманом, наблюдающими, Иерусалим, 2010 г.


21

«Изучайте Тору день и ночь». Поздравление сына Авнера с победой в Национальном библейском конкурсе, Иерусалим, 2010 г.


22

Подготовка с персоналом в резиденции президента Блэр-Хаус перед встречей с президентом Обамой, Вашингтон, 2011 год.


23

«Помнишь, когда мы были новенькими в квартале?» С вице-президентом Джо Байденом и спикером палаты представителей Джоном Бонером перед вторым выступлением в Конгрессе, 2011 г.


24

С видом на долину реки Иордан с офицерами Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ) во время приграничной поездки, 2011 год.


25

Траур на похоронах Бенциона с Сарой, Яиром и Авнером, Иерусалим, 2012 г.


26

«Красная линия». Выступление против гонки Ирана за ядерное оружие в речи на Генеральной Ассамблее ООН, 2012 г.


27

С президентом Израиля Шимоном Пересом, 2012 год.


28

«Куртки сняты». Встреча Обамы в аэропорту Бен-Гурион во время его первого визита в Израиль в качестве президента, 2013 год.


29

«Очевидно, мальчики унаследовали свою внешность от матери». Обама с Яиром (слева) и Авнером в резиденции премьер-министра в Иерусалиме, 2013 год.


30

Отправка Авнера в Армию обороны Израиля, Иерусалим, 2014 год.


31

С президентом России Владимиром Путиным на конференции ООН по изменению климата, Париж, 2015 г.


32

Визит президента Китая Си Цзиньпина в Пекин, 2017 г.


33

Прогулка по Средиземному морю с премьер-министром Индии Нарендрой Моди во время его визита в Израиль, пляж Гиват-Ольга, 2017 год.


34

Султан Кабус из Омана в своем исследовании указывает на будущее железнодорожное сообщение между Аравийским полуостровом и Израилем, Оман, 2018 год.


35

Рассмотрение проекта третьего выступления в Конгрессе с послом Израиля в США Роном Дермером, Вашингтон, 2015 г.


36

«Даже если Израилю придется стоять в одиночестве, Израиль выстоит!» Обращение к надвигающейся ядерной сделке с Ираном во время третьего выступления в Конгрессе, 2015 г.


37

"Никогда больше!" Эли Визель кланяется во время аплодисментов в его честь во время выступления премьер-министра Нетаньяху перед Конгрессом в 2015 году.


38

«Хочешь друга — заведи собаку». Уход за любимой семейной собакой Кайей, Иерусалим, 2015 г.


39

“Нам больше всего понравились гамбургеры.” Десерт с президентом Дональдом Трампом, первой леди Меланией Трамп и Сарой во время ужина в резиденции премьер-министра, приготовленный шеф-поваром Моше Сегевом, Иерусалим, 2016 год.


40

Визит в Кению во время первого турне премьер-министра Израиля по четырем африканским странам, Найроби, 2017 г.


41

Машет ярым сторонникам во время первого визита премьер-министра Израиля в Бразилию, Бразилиа, 2018 г.


42

«Это был самый счастливый день в моей жизни». Больной раком Алон смотрит футбольный матч чемпионата мира по футболу с Сарой и выздоровевшей от рака Микой, Москва, 2018 год.


43

Визит в Индию, Нью-Дели, 2018 год.


44

Посещение израильского контртеррористического подразделения, Израиль, 2018 г.


45

Посещение израильской пограничной полиции, Израиль, 2018 г.


46

«Иран солгал!» Открытие секретного атомного архива Ирана, доставленного в Израиль Моссадом после дерзкой операции, штаб-квартира ЦАХАЛа, Тель-Авив, 2018 год.


47

«Худшая сделка, которую я когда-либо видел». Президент Дональд Трамп выходит из ядерной сделки с Ираном, Белый дом, 2018 г.


48

Президент Трамп признает суверенитет Израиля над Голанскими высотами, Белый дом, 2019 г.


49

Отдых с Сарой на Голанских высотах, 2020 г.


50

«Первый джеб». Получение первой инъекции Covid в Израиле от личного врача доктора Цви Берковича, Тель-Авив, 2020 г.


51

«Поворот истории». На церемонии подписания Авраамских соглашений с президентом Трампом, министром иностранных дел ОАЭ шейхом Абдуллой бен Заид Аль Нахайяном (справа) и министром иностранных дел Бахрейна Абдуллатифом бин Рашидом Аль Заяни, Белый дом, 2020 г.


52

С семьей в снежные дни в резиденции премьер-министра, Иерусалим, 1997 и 2015 годы.


53


БЛАГОДАРНОСТИ

Эта книга была написана от руки в течение девяти месяцев после моего ухода из кабинета премьер-министра в 2021 году.

Офир Фальк заслуживает моей бесконечной благодарности за его товарищеские отношения и труд, которые помогли сделать это возможным. Напечатав нетипизируемое, он сделал много ценных предложений по стилю, содержанию и исследованиям, сокращая семейное время и время от времени сопровождая меня в моих политических набегах. Я не знаю многих книг, написанных на заднем сиденье машины, мчащейся по дорогам Галилеи и Негева.

Мой многолетний друг Гэри Гинзберг давал необычайно ловкие редакционные советы в бесконечных трансатлантических телефонных звонках. Я не мог надеяться на более острую критику. Во время короткого, но продуктивного редакторского визита в Израиль к нему присоединился наш старый приятель, проницательный Спенсер Партрич, вновь собранная команда «А».

Я получил одинаково преданные и ценные редакционные комментарии от моего брата Иддо и от Рона Дермера, каждый из которых скрупулезно проверял факты о периодах моей жизни, с которыми они были близко знакомы, сыграв в них важную роль. В этом усилии помогала Шарон Дартва, которая неустанно отыскивала даже самые малоизвестные факты со ссылками в придачу.

Рон, конечно же, также был ценным партнером в разработке многих идей, которыми руководствовались отношения Израиля с Соединенными Штатами и нашими новыми мирными партнерами на Ближнем Востоке, и в то же время часто стоял на линии огня, когда эти идеи встречали сопротивление в Вашингтоне. Он заслуживает не только моей благодарности, но и израильтян и американцев.

Уилл Мерфи внес много важных правок, подчеркнув, среди прочего, необходимость разъяснения исторического контекста неизраильским читателям. В этом ему очень помог Макс Мельцер, который также помог с фотографиями и картами, представленными в книге. Говард Вольфсон и Аарон Кляйн предложили бесценные и тонкие взгляды на то, как сделать рукопись доступной для различных сегментов читающей публики. Проницательность Аарона помогла выделить бесчисленное количество важных моментов в рукописи.

Я глубоко благодарен Джону Карпу из Simon & Schuster за публикацию моих мемуаров. Его первоначальный энтузиазм никогда не ослабевал. Ей с радостью поделились Дженнифер Лонг из Gallery Books, Дженнифер Бергстром и другие преданные своему делу сотрудники Simon & Schuster, которые помогли подготовить книгу к публикации.

Хотя часть рукописи была написана в самых необычных местах, в том числе на пленарном заседании Кнессета во время невероятно долгих дебатов по бюджету, я пользовался гостеприимством хороших друзей, которые предложили мне использовать их дома для более спокойного самоанализа.

Дэвид Эллисон любезно пригласил нас в свой уединенный дом на Гавайях. Две недели, которые я провел там за написанием, придали рукописи значительный импульс, чему способствовала Мэдди Джаммона, которая временно взяла на себя сложную задачу расшифровки моего почерка.

Семья Эдри, наши замечательные соседи через дорогу в Кесарии, сделала свой дом, редко посещаемый после смерти моего близкого друга Леона Эдри, доступным для меня в любое время.

Наши дорогие друзья, семья Фалич, великодушно терпели мои длительные приступы письма во внутреннем дворике их иерусалимского дома. Ни с чем не сравнимый панорамный вид на Храмовую гору никогда не переставал вдохновлять меня и напоминать мне о том, почему я писал эту книгу.

Всем этим друзьям и коллегам я очень благодарен, но больше всего я обязан своей жене Саре и нашим сыновьям Яиру и Авнеру. Они давали мне утешение и поддержку в самые тяжелые времена и всегда поддерживали меня.

Часто с большой болью и личными потерями Сара жертвовала своими лучшими годами, мальчиками - невинностью детства, чтобы сопровождать меня в моей миссии всей жизни в Израиле. Я никогда не видел такого мужества перед лицом поношения и невзгод, как у Сары. Она черпала силы, зная, что тоже служит более высокой цели. Меня утешало то, что с годами все больше и больше людей ценили ее жертву.

Моя последняя благодарность миллионам людей в Израиле и во всем мире, которые никогда не теряли чувства удивления по поводу осуществления наших древних пророчеств, собирания изгнанников и возрождения еврейского государства. Да пребудет их вера, пусть пламя продолжает освещать наш путь.


Подробнее в личных воспоминаниях