Марченко Геннадий Борисович: другие произведения.

Ревизор 2.0

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
Оценка: 5.36*51  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Думал ли простой петербургский налоговый инспектор, что в результате неудавшегося на него покушения окажется в прошлом? Однако судьба иногда преподносит весьма неожиданные сюрпризы, и вот уже наш герой вынужден как-то устраивать свою жизнь в середине XIX века. Кто знает, удастся ли ему вернуться обратно... А может быть, даже и не одному?

  Думал ли простой петербургский налоговый инспектор, что в результате неудавшегося на него покушения окажется в прошлом? Однако судьба иногда преподносит весьма неожиданные сюрпризы, и вот уже наш герой вынужден как-то устраивать свою жизнь в середине XIX века. Кто знает, удастся ли ему вернуться обратно... А может быть, даже и не одному?
  
  Глава 1
  В сгущающихся сумерках довольно приятного августовского дня одна тысяча восемьсот сорок первого года по Симбирскому тракту плёлся человек весьма странной наружности. Одет он был в необычный по нынешним временам форменный костюм, помеси серого, голубого и зелёного цветов, относящий его владельца, надо полагать, к какому-то серьёзному ведомству. Пиджак однобортный застёгивался на три форменные пуговицы с двуглавым орлом, воротник окантован сукном темно-вишнёвого цвета, а на концах его - рисунок серебристого шитья. На левом рукаве - нарукавный знак. Плечи путника украшали погоны: на каждом три полоски и эмблема опять же в виде двуглавого орла. Вдоль брюк от пояса к ботинкам спускался алый кант. В целом же костюм выглядел изрядно испачканным и помятым, а сам путешественник несколько растерянным, что, впрочем, после ознакомления с его историей вполне объяснимо.
  Что ж, давайте и мы познакомимся с этим персонажем поближе. 38-летний житель Санкт-Петербурга Пётр Иванович Копытман был потомственным налоговым инспектором... из XXI века. Да-да, не удивляйтесь, таковы превратности судьбы, о которых мы ещё поведаем ниже.
  Дед Копытмана служил налоговым инспектором при Сталине, Хрущёве и Брежневе, отец - при Брежневе, Андропове, Черненко, Горбачёве и даже немного при Путине. Трудовая деятельность самого Петра Ивановича началась при том же Путине, причем инспектор отнюдь не был уверен, что, когда он уйдёт на заслуженный отдых, то у руля страны будет стоять кто-то другой.
  К своим 38 годам Копытман оставался холост, жил с пожилыми отцом и матерью и, несмотря на все их попытки найти сыну пару, обременять себя брачными узами на скорую руку не стремился. В глубине души он мечтал, что судьба пришлёт ему рано или поздно ту, с которой он будет чувствовать себя по-настоящему счастливо. Однако 'рано' уже миновало, а 'поздно' незаметно подкрадывалось, но Копытман по-прежнему оставался недоступен для кандидатур, предлагаемых ему любящими родителями.
  При этом внешность его трудно было назвать привлекательной: чуть полноват, нос мясист, носил очки с линзами в округлой оправе, имел залысину и оттопыренные уши. Однако нраву был весёлого, пел под гитару романсы, анекдоты рассказывал, поэтому имел в своём коллективе у женщин некоторый успех. Но не настолько серьёзный, чтобы сойти за героя-любовника с претензией на долгие и чувственные отношения.
  Помимо прочего, любил Пётр Иванович историю. Но не всякую, хотя немало интересного находил для себя и в дохристианском периоде, и в мрачном средневековье, и в викторианской эпохе. Однако больше его увлекала история государства российского, а особенно первая половина XIX века. Война с Бонапартом, декабристы, дуэлянт Пушкин, изящный стиль письма тех лет - всё это заставляло нашего романтичного героя иногда мечтать, как было бы хорошо, живи он в ту эпоху. Он и представить не мог, до какой степени желания иногда имеют свойство сбываться.
  Как же угораздило нашего героя очутиться в этом тихом августовском дне 1841 года, да ещё за тридевять земель от родного города? А всё началось с того, что был отправлен он своим руководством в командировку в Выборг. С целью - проверить финансовую отчётность на одном из предприятий, которое уже до этого попадалось на кое-каких нестыковках. Руководил этим предприятием остепенившийся бандит из 90-х, ныне к тому же депутат городской Думы. Однако бандитские замашки не оставил и, когда приехавший инспектор слишком глубоко залез в финансовую отчётность предприятия, отправил своих подельников решить вопрос без шума и пыли. По замыслу босса, его бойцы должны были предложить настырному инспектору неплохую взятку, и только после этого в случае несогласия питерского налоговика перейти к угрозам и дальнейшему физическому воздействию. Однако те решили, что три тысячи евро можно разделить на двоих, а инспектора по-тихому порешить. А именно - связать, вывезти в багажнике в лес, там пустить ему пулю в лоб и закопать. Ну а работодателю отчитаться, будто питерский гость деньги взял, после чего исчез в неизвестном направлении.
  Может быть, Пётр Иванович и принял бы взятку, будучи поставлен перед выбором - жизнь или кошелёк, однако денег ему никто не предлагал, а вместо этого его оглушили, связали и забросили в багажник.
  Очнулся Копытман от изрядной тряски, преизрядно ударившись головой о что-то твёрдое. После сильного удара, которым его вырубили, в голове ещё кружились хороводы, однако его прозорливому уму хватило нескольких секунд на то, чтобы восстановить в памяти последние события, после чего он понял, что его куда-то везут. И везут, скорее всего, по просёлочной дороге, потому что потряхивало изрядно. Понял он и то, что находится в багажнике, а чуть позже определил, что головой бился о черенок лопаты. Её предназначение он осознал сразу, после чего Петру Ивановичу на несколько секунд стало совсем плохо. Однако наш инспектор вполне резонно рассудил, решил, что пропадать ни за понюшку табаку никакого желания не имеет, а потому предпочёл за лучшее побарахтаться, аки та лягушка в крынке с молоком.
  Кое-как извернувшись, он сумел перетереть путы об неплохо заточенное лезвие шанцевого инструмента, после чего принялся нашаривать ручку багажника. Копытман где-то вычитал в своё время, что американские машины, выпущенные после 2002 года, обязаны иметь внутри багажника ручку, дабы оказавшийся внутри человек имел возможность выбраться наружу. А он-то помнил, что подручные директора передвигались на джипе 'Чероки' цвета вороного крыла, и смотрелась машина достаточно свежо.
  Однако ручки так и не нашёл, из чего можно было сделать вывод, что машина была либо собрана не в Штатах, либо предусмотрительные похитители на всякий случай эту самую ручку заранее открутили.
  Смельчаком Копытман себя никогда не считал, но и к паникёрам не причислял. Вот и в этот раз, вместо того, чтобы биться в истерике, как поступила бы добрая половина из нас, он пошарил вокруг и спустя какое-то время обнаружил монтировку. Спустя минут пять Пётр Иванович умудрился каким-то чудом открыть изнутри крышку багажника. Далее, увидев проносящуюся из-под машины грунтовую дорогу с оседающими где-то позади клубами пыли, он окончательно осознал своё незавидное будущее и, пока бандиты не спохватились, решил, что ещё пара ссадин вдобавок к шишке на голове лучше, нежели вечный покой в лесной глуши.
  Падение из багажника и впрямь получилось не совсем мягким, но главное, что он был жив, руки-ноги целы, и пусть остался он без фуражки, денег, документов и сотового телефона, но в данный момент это казалось ему сущим пустяком. Радовало, что во внутреннем кармане пиджака уцелели очки, которые каким-то чудом не разбились после падения из багажника, и Пётр Иванович похвалил себя за то, что предусмотрительно туда их положил, когда в его кабинет вошли эти двое, с лицами, явно не облагороженными интеллектом. Без очков он весьма слабо ориентировался в пространстве, с ними же чувствовал себя намного увереннее. Радовало и то, что на запястье по-прежнему бодро тикали часы 'Zenith', механические и с автоподзаводом, которые отморозки, видимо, просто побрезговали с него снять, распознав хоть и дорогую, но китайскую реплику знаменитой швейцарской марки.
  Избегая возвращаться назад той же дорогой, поскольку бандиты наверняка поедут по ней искать пропавшего инспектора, он углубился в лес. Будучи городским жителем, в таких дебрях Пётр Иванович ориентировался не лучшим образом, и неудивительно, что вскоре заплутал. А тут ещё откуда ни возьмись туман спустился, да такой плотный, что даже в очках инспектор не видел дальше вытянутой руки. Впрочем, как спустился - так и рассеялся, а Пётр Иванович это явление списал на причуды местного климата. Не иначе с Выборгского залива принесло.
  Очень хотелось есть, но, кроме зарослей малинника, ничего другого пригодного в пищу обнаружить не удалось. Наступил вечер, ночь Копытман провел в каком-то овраге, укрывшись форменным пиджаком, а поутру, голодный и продрогший, снова двинулся в путь.
  Целый день он продирался сквозь густые дебри, а когда совершенно отчаялся покинуть злополучный лес, вышел... на Симбирский тракт. Мало того, что каким-то чудом оказался бог знает где, так ещё провалился в прошлое чуть ли не на двести лет. Впрочем, об этом Пётр Иванович узнал чуть позднее, когда ему встретилась крестьянская подвода. Сидевший на облучке старик, одетый, невзирая на тёплую погоду, в перепоясанный потёртым кушаком тулупчик, стащил с головы грешневик и поклонился, видимо, подозревая в этом человеке птицу высокого полёта, по иронии судьбы угодившего в какую-то передрягу.
  - Товарищ, не подскажете, как мне пройти к Выборгу? - поинтересовался Копытман. - Или хотя бы, где ближайшее отделение полиции?
  - Нешто, барин, какой тута Выборг? Энто Симбирский тракт, до Симбирска ишшо полторы сотни вёрст.
  - До Симбирска? До Ульяновска, вы хотели сказать? - слабым голосом произнёс Петр Иванович, уверовав, что в бессознательном состоянии находился несколько дней, за которые душегубы успели его отвезти чёрт те куда.
  - Не, барин, Симбирск, не знаю никакова Улиановска, - настаивал на своем пейзанин, окорачивая хлыстом лошадку, норовящую утянуть подводу вперёд, по знакомому до стёртых подков маршруту.
  - Хорошо, пусть Симбирск, - сдался Копытман. - Но ближе есть какой-нибудь город?
  - А как же, есть, N-ск! - в беззубой улыбке раззявил рот старик. - Семь вёрст отсель прям по тракту.
  На душевнобольного водитель кобылы в общем-то не походил, хотя кто их, психов, знает, думал Копытман, разглядывая собеседника. Мучимый неясными подозрениями, инспектор потрогал шишку на голове, ослабил узел галстука и не без внутреннего трепета поинтересовался:
  - Скажите, уважаемый, а... А какой сейчас год?
  - Нешто головой ударились, барин, памяти лишились? - мелко перекрестился крестьянин, и Копытман отметил под ногтями собеседника траурную каёмку. - Дык я скажу, меня не убудет. Нонче у нас одна тыща осемьсот сорок первый, однако, от Рождества Христова. А ежели от сотворения мира брать, то..., - здесь он беззвучно зашлёпал губами и наконец изрёк, - то семь тыщ триста сорок девятый.
  'Что за шутки, - подумал инспектор, - что за нелепый розыгрыш? Кто-то узнал о моём пристрастии к этому периоду истории и решил меня разыграть? Однако какой всё-таки реалистичный мужик, не скажешь, что актёр'.
  - Ну, бывайте, барин, ехать надо, - вздохнул крестьянин, снова к чему-то перекрестившись. - Вам-то, видать, в другую сторону, а то подвёз бы. Н-но, пошла, родимая!
  Глядя вслед удалявшейся телеге, Пётр Иванович пребывал в явной растерянности. А ну как и впрямь в какой-то момент блужданий по лесу закинуло его в прошлое? С другой стороны, думал Копытман, если это не розыгрыш, то ещё хорошо, что он попал именно в эту эпоху, так как изучил её более-менее скрупулёзно. И ежели по какому-то фантастическому стечению обстоятельств так и случилось, Пётр Иванович надеялся, что с божьей помощью не пропадёт.
  Он решил испросить следующего встречного, и тут, словно по заказу, из-за поворота дороги появился крытый экипаж, ведомый парой гнедых. Ландо - вспомнил название транспортного средства Копытман. Ландо с поднятым верхом. Покачивающийся на рессорах экипаж несся с большой скоростью, порядка 30 вёрст в час, на козлах сидел коренастый дядька с развевавшимися на ветру усами, и вид как лошадей, так и кучера был столь грозен, что Копытман тут же поспешил отпрыгнуть в сторону, высоко, будто кузнечик, задрав коленки.
  В промелькнувшем мимо ландо он успел разглядеть только женское лицо, показавшееся ему довольно милым. Экипаж пролетел по инерции метров пятьдесят, после чего кучер резко натянул поводья и повернул лошадей в сторону одинокого путника. Экипаж вновь поравнялся с Копытманом, и сначала Петра Ивановича едва не сшиб с ног аромат лаванды, а затем он узрел перед собой ту самую симпатичную особу на вид лет двадцати с небольшим. Хотя, возможно, истинный возраст прелестницы скрывало обилие пудры на её лице, из-под которого всё же пробивался здоровый румянец. Придававшая шарму родинка на щёчке, кажется, от природы. Одета модница была в батистовое платье ярких разводов со множеством оборок, облегающим лифом и перетянутой тонкой талией, широкой юбкой 'колокольчиком'. Высокую и замысловатую причёску укрывал капор с такими же кружевными по краю оборками. Позади девицы Пётр Иванович имел честь лицезреть даму постарше, ряженую чуть скромнее. Обе, в свою очередь, с нескрываемым любопытством взирали на странника.
  - Здравствуйте, - учтиво поздоровался инспектор, сделав движение рукой к голове, словно собираясь стащить с неё несуществующий цилиндр.
  - Здравствуйте, сударь, - ответствовала особа, не сводя слегка удивлённого взгляда с мужчины. - Простите, мы с вами незнакомы...
  - Копыт... Копытин Пётр Иванович, налоговый инспектор из Санкт-Петербурга, - непроизвольно вытянулся в струнку путник, одёргивая порядком изжёванный костюм.
  Решение назваться созвучной, но все же другой фамилией он принял в последнюю секунду, подумав, что ещё неизвестно, как тут относятся к представителям иудейской веры. Хотя к этой самой вере он имел самое опосредованное отношение, отметившись ещё восьми дней от роду обрезанной крайней плотью, тогда же случилось его первое и последнее появление в синагоге. В целом же Пётр Иванович был русским настолько, что ещё среди русских поискать. Даже внешность его больше напоминала физиономию какого-нибудь рязанского помещика... Впрочем, наружность Копытмана мы уже описывали выше, так что нет нужды лишний раз возвращаться к его облику.
  - Тётушка, из самой столицы! - всплеснула руками молодая женщина, переглянувшись с попутчицей. - А к нам по какой надобности, сударь, если не секрет?
  - Да-а.., - развёл руками Копытман, не зная, с чего начать.
  - Ах, не говорите, дайте догадаюсь сама! Вы к нам в N-ск по служебной надобности, на вас напали разбойники, кучера убили, лошадей увели, а вас ограбили, отняли деньги и документы, и теперь вы вынуждены добираться до N-ска пешком. Скажите, я права?
  - Ну-у, в целом...
  - Видите, Настасья Фёдоровна, я оказалась права, - снова повернулась она к спутнице. - У нас тут уже несколько месяцев безобразничают на тракте разбойники, всё не могут их изловить... Ах, простите, забыла представиться... Елизавета Кузьминична Мухина, дочь N-ского уездного судьи.
  Елизавета Кузьминична протянула ручку, к которой Петр Иванович соизволил припасть после некоторого замешательства.
  - А это моя тётушка, Настасья Фёдоровна, - представила попутчицу девица. - Кстати, налоговый инспектор, но в каком вы чине? Платье на вас весьма необычного покроя, верно, пошито с заграничных образцов? Такие сейчас моды по вашей службе в столице? Вы наверняка коллежский асессор!
  Копытман вновь развел руками. При всей своей любви к истории он всё же не имел понятия, как идентифицировать свою должность по отношению к принятой ныне табели о рангах. В том, что он чудесным образом угодил в прошлое, Пётр Иванович уже практически не сомневался.
  - Настасья Фёдоровна, я снова угадала! - обрадовалась Елизавета Кузьминична. - Значит, к вам должно обращаться Ваше высокоблагородие.
  - Хм... Ну... Должно быть, - обречённо пожал плечами Копытман.
  - Ах, что же это я! - всплеснула руками девица. - Видно, что человек не в себе, а я его разговорами последних сил лишаю. Садитесь, Ваше высокоблагородие, сей же час доставим вас на постоялый двор, я распоряжусь, чтобы вам выделили приличный нумер и накормили. Уже вечереет, и вы, конечно же, проголодались.
  - Да уж, шесть вечера доходит, - пробормотал Пётр Иванович, непроизвольно бросив взгляд на циферблат своего хронометра.
  - Какой оригинальный брегет! - воскликнула девица. - Верно, в Европах многие такие уже носят, да и в столице, вероятно, тоже. А у нас, в провинциях, знаете ли, прогрэсс (она выделила в слове букву 'э') совсем не ощущается... Да что ж вы стоите, сударь, садитесь к нам. Осип, немедленно гони к постоялому двору!
  Поездка до постоялого двора, находящегося на окраине уездного города N-ск, заняла около получаса. За это время ни на мгновение не закрывавшая рот Лизонька, как к ней как-то обратилась молчаливая тетушка, уже порядком осточертела Петру Ивановичу, на все её вопросы до поры до времени он предпочитал кивать или мычать нечто неразборчивое, пожимая плечами.
  'Однако, какая всё-таки дура, даром что симпатичная, - думал Копытман, глядя на выдающиеся прелести щебетавшего напротив него создания. - Впрочем, за последующие два столетия женщины не сильно изменились, стоит ли обвинять эту представительницу прекрасной половины человечества в словоблудии, коль она видит в этом смысл своего существования?'
  Пётр Иванович в глубине души был немного философом, поэтому смотрел на окружавшие его вещи с точки зрения мыслителей прошлого, среди коих особенно почитал Шопенгауэра, сумевшего соединить рациональное с иррациональным. Копытман нередко козырял фразой философа XIX века 'Воля - вещь в себе'. Но его заумные выражения не встречали у современников в веке XXI понимания, поэтому инспектор рискнул апробировать сию сентенцию в общении с попутчицей, благо что момент для этого настал очень скоро.
  - Ах, Пётр Иванович, вы даже себе не представляете, как иногда хочется вырваться из нашего болота в цивилизацию! - вздыхала Лизонька. - Балы, наряды по парижской моде... Вы ведь наверняка лицезрели самого государя-императора?
  - Ну-у, было как-то.
  Тут Пётр Иванович если и покривил душой, то не очень сильно, потому что пусть не государя-императора, но Президента он всё же видел, хотя и издали. И тут же поспешил сменить тему, пока дело не дошло до более подробных вопросов.
  - Знаете, Елизавета Кузьминична, как сказал немецкий философ Артур Шопенгауэр, воля - вещь в себе, - с самым серьезным видом заявил Копытман. - Ведь именно она и определяет сущее, влияя на него. К чему вам эти балы и парижские моды, когда необходимо сосредоточиться на основных способах достойной жизни - искусстве, моральном аскетизме и философии. Шопенгауэр считает, что именно искусство способно освободить душу от жизненных страданий. К другим же надо относиться, как к самому себе.
  - Настасья Фёдоровна, mon cher, вы слышали?! Их благородие знакомы с философскими трудами европейских мыслителей!
  - Да, причём он это сказал мне лично, - олицетворяя собой саму скромность, объявил Копытман.
  Почему он произнёс эти слова, Пётр Иванович и сам не понял, видно, чёрт дернул за язык. Но судейская дочь просто-таки взалкала продолжения.
  - Не может быть! Расскажите, умоляю, Ваше высокоблагородие, при каких обстоятельствах это случилось!
  - На водах в Баден-Бадене, где я отдыхал этой весною.
  'Боже, что я несу, какой Баден-Баден, я там никогда и не был?!' - с ужасом подумал инспектор, но праздновать труса было уже поздно.
  - В Баден-Бадене?! О, как бы я хотела там побывать... Расскажите же, милейший Пётр Иванович, что это за место?! Я слышала, что оно пользуется несомненной популярностью у русских дворян, военных и интеллигенции.
  - Да, соглашусь с вами, сударыня, наших соотечественников я там встретил немало, - важно кивнул Копытман.
  При этом он подумал, не применить ли ему словоерс для краткости, но пока всё же решил обходиться более почтительным полным произношением. В этот момент они проезжали какую-то небольшую деревушку, приткнувшуюся у дороги, словно бородавка на носу старого помещика. Деревушка была так себе, достаточно сказать, что покосившуюся стену ближайшей к ним хаты подпирала толстенная жердь. Не будь этой жерди, стена, точно, рухнула бы, оголив всякому проезжавшему неприглядные внутренности хаты и столь же неприглядно выглядящих её обитателей. В пыли под стеной сидел младенец в большой, не по размеру домотканой рубахе, и сосредоточенно грыз молочными зубами щепку, уже всю покрытую слюною.
  Заметив интерес приезжего к населённому пункту, Елизавета Кузьминична пояснила, что деревенька принадлежит помещику Старопопову, во владении которого находятся ещё три деревни, с населением общим числом около двухсот пятидесяти душ. И что Старопопов по молодости воевал с Наполеоном, а за заслуги на войне была ему пожалована медаль 'В память отечественной войны 1812 года'.
  Наконец, показались границы уездного города N-ск, отмеченные будкой в толстую полоску ёлочкой и прислонившимся к её стенке урядником. Низший чин лениво ковырял веточкой в ухе, время от времени поглядывая на содержимое своего слухового прохода и вытирая его об штанину. Увидев приближающийся экипаж, он на мгновение прекратил интимное занятие, затем, разглядев, что едут птицы невеликого пошиба, отрешённо продолжил процесс извлечения из уха серы кончиком прутика.
  Уже отсюда, ото въезда, виднелся золочёный шпиль колокольни главного городского собора. Никаких 'хрущёвок' и тем более высоток, взору инспектора предстали сплошь старинные дома эпохи девятнадцатого столетия, которые сейчас отнюдь не выглядели такими уж старинными.
  'Значит, всё это правда, - обречённо заключил про себя Пётр Иванович. - Сбылась мечта идиота'.
  До этого он ещё тешил свой разум слабой надеждой, что стал героем какой-то невообразимой мистификации, но выстроить такие декорации... Да на такие траты ни один самый богатый шутник не пойдет!
  Постоялый двор оказался двухэтажным строением с трактиром на первом этаже, окружённым двором со стойлом для лошадей и крытым навесом для экипажей. Заливавшаяся лаем безродная шавка гоняла вдоль забора стаю отчаянно кудахтавших кур, а впереди куриной своры гордо мчался порядком общипанный петух. Ворота, предварявшие постоялый двор, представляли собой два столба на удалении друг от друга примерно пяти аршин, с верхней перекладиной в виде длинной и узкой покатой крыши.
  Перед ними из ворот как раз выезжала бричка, запряжённая одной кобылой. Сидевший на месте пассажира молодой человек с закрученными вверх чёрными, как смоль, усиками, приветствуя встречный экипаж, чуть поклонился и прикоснулся указательным и средним пальцами к полям цилиндра.
  - Это господин Недопейвода, хроникер 'N-ских ведомостей', - представила усатенького Елизавета Кузьминична, провожая экипаж взглядом.
  - Пронырливый малый, - высказалась наконец всё это время молчавшая Настасья Фёдоровна.
  При этом в её голосе просквозило лёгкое пренебрежение, видимо, по какой-то причине этот самый Недопейвода, несмотря на свой франтоватый вид, а возможно, и в чём-то благодаря ему, не снискал у тётушки особой симпатии. В то же время (раскроем небольшой секрет) хроникёр вот уже второй год добивался руки и сердца судейской дочери. Елизавете Кузьминичне это льстило, а вот её папеньке такая партия казалась невыгодной.
  - За душой у этого прохвоста ни гроша, - говорил дочери Кузьма Аникеевич. - А ты девица видная, к тому же с недурным приданым, вот он и увивается возле тебя. Да только такой зятёк мне ни к чему, пусть ищет невесту себе в своём круге.
  Встречать судейский экипаж вышел сам хозяин заведения Фёдор Тимофеевич Гусак, как его ещё загодя представила Мухина. Это был тот самый случай, когда фамилия полностью оправдывала внешность её обладателя. Гусак был по-бабьи полноват в бёдрах, узок в плечах, а голова восседала на худой, длинной шее. Дополняя карикатурное сходство, лоб его с редкими зализанными волосами был скошен назад, а нижняя часть лица, напротив, выдавалась вперёд, видясь ещё длиннее за счёт редкой козлиной бородки. Всё лицо его, как и волосы, будто было смазано маслом. От пуговичной петли его жилета серебряная цепочка тянулась к боковому кармашку, где, верно, был спрятан 'брегет' .
  - Елизавета Кузьминична, Настасья Фёдоровна!
  Гусак поцеловал ручки гостий, причём ладошку девицы задержал в своей руке чуть долее, нежели дозволено по этикету, а Петру Ивановичу учтиво поклонился. На Копытмана хозяин постоялого двора произвел не самое приятное впечатление, однако своё мнение он пока решил оставить при себе.
  - Не имею-с чести быть знаком...
  - Пётр Иванович Копытин, - не менее учтиво кивнул инспектор. - Чиновник из Санкт-Петербурга.
  - Коллежский асессор, - добавила Мухина. - Пётр Иванович к нам прибыл с особым поручением, но по пути стал жертвой разбойников, остался без вещей, денег и документов. Ему нужно привести себя в порядок, поесть и отдохнуть, поэтому, Фёдор Тимофеевич, к кому ещё я могла его определить, как не к вам...
  - Заступница, видит бог, - неожиданно для самого себя с ноткой чувственности в голосе выдал Копытман.
  - Ах, бросьте, - отмахнулась судейская дочь, но видно было, что она польщена. - Это святая обязанность каждого христианина - помочь попавшему в беду ближнему. Я уверена, что вы, Фёдор Тимофеевич, также не останетесь в стороне, поможете нашему гостю обустроиться на первых порах. За оплату не беспокойтесь, я компенсирую все расходы.
  - Да ни боже упаси! - воскликнул Гусак, молитвенно сложив ладони, также напоминающие гусиные крылья. Причем было решительно непонятно, что он хотел этим сказать. То ли что и не принял бы денег от гостьи, то ли, напротив, что не сомневался в её платёжеспособности.
  - Что ж, сударь, оставляю вас на попечение хозяина этого заведения. Вам придётся написать записку на имя нашего капитан-исправника Прохора Пантелеймоновича Неплюева о приключившемся с вами несчастье. Как писать, вы, верно, знаете, если же будете испытывать затруднения - Фёдор Тимофеевич вам поможет. Нелишним, вероятно, будет отправить депешу в Петербург о вашем незавидном положении. Нынче же вечером её тоже отпишите, Ваше высокоблагородие, а утром заедет Осип, заберёт у вас оба письма. Одно он отвезёт Неплюеву, а второе - почтмейстеру Касторскому.
  Отдав таким образом распоряжения, Елизавета Кузьминична и ее тётушка покинули Копытмана, который остался наедине с Гусаком. Тот тут же расплылся в угодливой улыбке:
  - Вы-с, я так полагаю, без слуги-с?
  - Правильно полагаете, господин Гусак, - улыбнулся в ответ Копытман, но уже с наигранной грустинкой. - Слуга был моим кучером, он же пал жертвой дорожной засады.
  - Нет управы на этих нехристей, - казалось, притворно вздохнул хозяин постоялого двора. - Что ж, милости прошу, сударь, следовать за мной.
  Нумер оказался даже лучше, чем Пётр Иванович мог ожидать. Во всяком случае, здесь имелись кровать с матрацем, чистой простыней и чуть менее чистой наволочкой на набитой перьями подушке, укрывало ложе сотканное из разноцветных лоскутов тёплое одеяло. Имелись тут ещё стол с подсвечником из латуни, в котором торчали два огарка в палец длиною, и стул, а также что-то вроде комода в углу комнаты. Над комодом располагалось зеркало с побитой по краям амальгамой. В окно сквозь мутное стекло виднелся задний двор, где, прислонившись спиной к большой поленнице и натянув на нос картуз, почему-то в обнимку с самоваром дрых бородатый мужик в рубахе в горошек и серых, заправленных в сапоги штанах.
  - Тараканов нет-с, не извольте беспокоиться, - заверил Гусак и следом выдал очевидное. - Поклажи при вас, как я понимаю, не имеется. Нынче же Селифан принесет таз с водою и полотенцем, а затем пожалуйте ужинать вниз. Ежели изволите письменные принадлежности, то сей же час организую-с.
  - Благодарю, милейший, письменные принадлежности мне и в самом деле понадобятся, но за перо я сяду после ужина. И кстати, нет ли возможности привести мою одежду в порядок?
  - Как же нет-с, Селифану отдадите ваше-с платье перед сном, до утра и почистят и отгладят, будет как новое.
  Спустя десять минут появился тот самый Селифан - малый лет восемнадцати с прыщавым лицом, пробивающимся на подбородке пушком и прилизанным пробором. Он принёс небольшую лохань с тёплой водой, на плечо его было наброшено полотенце, а из кармана синей с искрою жилетки торчал кусок тёмного, вонючего мыла. Умылся Копытман с наслаждением, отмыв не только лицо, но и шею. Мыло даром что было дегтярное, дорожную пыль смывало прекрасно, и вскоре посвежевший инспектор спустился на первый этаж, где в этот час уже было прилично народу. Внешний вид постояльца многих заставил удивленно поднять брови, начались перешёптывания, и Пётр Иванович постарался забиться за свободный угловой столик, дабы привлекать к своей персоне как можно меньше внимания.
  Довольно просторное и при этом относительно чистое помещение было пропитано сонмом самых разных ароматов, но над всеми ними преобладал запах кислых щей. Многие как раз хлебали это варево, причём с аппетитом, не обращая никакого внимания на круживших тучами мух, и Копытман понял, что и сам бы не оказался присоединиться к едокам - настолько он проголодался за сутки с лишним скитаний между мирами. Вскоре появился половой, видимо, уже проинструктированный хозяином.
  Он без всяких прелюдий принялся выставлять на стол горшочек ухи с угрём, опять же весьма аппетитный дух издавал барашек с гречневой кашей, кстати пришлись грибы в сметане, лежавшие горкой на одной тарелке солёные огурцы и квашеная капуста с красными морковными прожилками. Пахнувшая квасом краюха хлеба была порезана аккуратными ломтями. Венчал эту гастрономическую идиллию графинчик местной водки, которую половой обозначил как 'Божья роса'. Рюмочку Копытман опрокинул в качестве аперитива, после чего с резвостью приступил к уничтожению съестного изобилия.
  'Все же неплохо я устроился стараниями судейской дочки, - думал Пётр Иванович, от полноты чувств едва не рыгнув. - Всё могло бы быть намного хуже. Пока придётся по примеру гоголевского героя выдавать себя за чиновника из Петербурга, ничего не поделаешь. Неизвестно, сколько продлится обман, но рано или поздно правда вскроется, и тогда последствия могут быть самыми неприятными. Однако пока легенда работает, и будем её придерживаться, а насчёт будущего озаботимся завтра'.
  От куска рыбника размером с лапоть 45 размера Копытман тоже не отказался. Отужинав, велел передать Фёдору Тимофеевичу свое нижайшее почтение, после чего попросил принести в нумер принадлежности для письма и ещё пару свечей, потому как не был уверен, что имеющихся огарков ему хватит для составления сразу двух писем. Попросил так же, ежели Гусак не откажет в такой услуге, подняться и его самого, чтобы помочь составить записку на имя земского исправника.
  - Видите ли, в каждом городе свои обычаи составления подобного рода протоколов, - с умным видом пудрил мозги хозяину постоялого двора Копытман, при этом обмакивая кончик пера в чернильницу. - Не хочется лишний раз попусту переводить чернила и бумагу. К тому же от того, как скоро начнутся розыски, может зависеть, насколько быстро удастся обнаружить душегубов.
  - А что душегубы, много ли их было? - поинтересовался как бы между делом Гусак.
  - Несколько человек, в суматохе толком не разглядеть было, не до того, - отбоярился Копытман.
  Писать пришлось на специальной аспидной доске, принесённой уже лично Гусаком. Бумага была не самого лучшего качества, но выводить на ней буквы под диктовку Фёдора Тимофеевича инспектор наловчился довольно быстро. Чудесным образом написание всякого родя 'ятей' Копытману давалось столь легко, будто рукою его водил некто посторонний, как бы не сам нечистый. Впрочем, наш герой уповал, что ему всё же благоволят светлые силы. При этом, как инспектор сам про себя отметил, думать и говорить он так же начал в соответствии с веяниями эпохи, и это тоже далось ему крайне легко. Мистика, одним словом!
  Когда же, наконец, письмо было составлено и увенчано неразборчивой подписью, Петр Иванович, догадавшись о предназначении коробочки с мелкими дырочками, посыпал лист мелким песком, который затем сдунул на пол.
  'Не хватает шариковой ручки, - думал он, глядя, как Гусак оборачивает плотный конверт бечёвкой и запечатывает его сургучом. - И вообще можно подкинуть местным кулибиным идею пера с металлическим наконечником и прорезью посередине. Всяко удобнее, чем гусиным выводить. А заодно и конверт модернизировать, только вот знать бы, из чего делается этот клейстер'.
  Попрощавшись с хозяином, Копытман теперь уже сел писать письмо якобы своему начальству в Петербург. Можно было бы, конечно, вложить в конверт чистый лист бумаги, но он решил играть свою роль до конца. И даже позволил себе немного похулиганить.
  'Его сиятельству графу Ал. X. Бенкендорфу от 7-го августа 1841 года, - писал инспектор с уже въевшимися в его сознание 'ятями'. - Милостивый государь, граф Александр Христофорович! Согласно вашему поручению прибыл в уездный город N-ск. Однако в пути со мной приключилась неприятность, как-то - мой экипаж попал в засаду, устроенную местными разбойниками. Исполнявший роль кучера слуга оказался убит, я же, не имея при себе оружия, вынужден был отступить, бросив саквояж со всеми деньгами и документами, которые, верно, стали легкой добычей грабителей. Далее по Симбирскому тракту пришлось путешествовать пешком. К счастью, судьба мне благоволила встречей с дочерью N-ского судьи, которая оказала вашему покорному слуге первейшее содействие, пристроила на постоялый двор и обещала всячески меня опекать первое время. Донос на имя местного исправника я уже написал, отправлю утром с нарочным, как и это письмо почтмейстеру. Надеюсь, оно дойдёт до Вашего сиятельства в ближайшее время.
  Что же касается нашего задания, то, невзирая на случившееся со мной несчастье, я по-прежнему полон решимости довести до конца порученное мне дело и вывести всех мошенников на чистую воду. Уверен, мздоимцев, равно как и казнокрадов, в N-ске с избытком. Впрочем, как и в любом российском поселении, как бы ни печально это звучало. Жду от Вашего Сиятельства как можно скорее ответной депеши. Преданный Вам коллежский асессор, чиновник VIII класса Копытин П. И'.
  Снова неразборчивая подпись, после чего письмо было упаковано в конверт. Напрягши память, Петр Иванович начертал сверху: 'Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Лично в руки Его сиятельству графу Ал. Х. Бенкендорфу'. Именно там, по мнению увлекавшегося историей Копытмана, должна была находиться штаб-квартира Бенкендорфа.
  В этот момент раздался осторожный стук в дверь.
  - Войдите, - крикнул Пётр Иванович, перевязывая конверт бечёвкой.
  Пришел Селифан за одеждой, которую Копытман не без удовольствия ему вручил. Узрев столичного чиновника в непривычных своему глазу семейных трусах и майке-алкоголичке, Селифан округлил глаза, что-то промычал, но, так ничего и не сказавши, пятясь задом, покинул комнату.
  Проводив слугу, налоговый инспектор сладко потянулся. Покосившись в тёмное окно, задёрнул шторку, затушил свечи и улёгся в постель. После почти двух дней приключений он сразу же провалился в глубокий сон, в котором ему не приснилось никакой чертовщины. Как, впрочем, и ничего приятного.
  
  Глава 2
  В начале шестого сладкий утренний сон Петра Ивановича был прерван самым бесцеремонным образом. Виной тому стали не клопы, которые немного, но всё же донимали инспектора во время сна, а отчаянный петушиный крик, не оставивший Копытману даже времени на мечты, что все произошедшее с ним накануне - не более чем дурной сон. Да и жестковатая подушка, внутренности которой он ощущал правой половиной лица, подтверждали самые худшие опасения, потому что прежде спать ему доводилось лишь на подушках с куда более мягкой набивкой.
  Инспектор открыл глаза и уставился в плохо выбеленный потолок, расчерченный от окна к двери щелями от не лучшим образом пригнанных друг к другу досок. При этом аккурат над его головой обнаружился приличных размеров пруссак, лениво шевеливший своими гусарскими усищами.
  'Каков всё-таки подлец этот Гусак, - подумал, зевая, Пётр Иванович. - Намедни вечером божился, что тараканов нет, а он вот - сидит себе и пялится на меня, видно, выцеливает, как половчее мне в рот упасть, когда в следующий раз зевать буду'.
  Со двора вновь раздался хриплый вопль назойливой птицы. Копытман наконец встал и, почёсываясь, в одних трусах и майке прошлёпал к окну. Отодвинув занавеску и распахнув створку, он выглянул во двор. Утренняя свежесть, сдобренная нотками навоза, бодрила. Давешний ободранный петух взгромоздился на плетень, где его точно не достала бы шавка, с ленцой наблюдавшая за хаотичным перемещением кур по вверенной ей территории. Неподалеку в грязной луже с царственным видом возлежала хавронья необъятных размеров, таких огромных свиней прежде видеть Копытману не доводилось, он даже на всякий случай протёр глаза. Возле свиноматки увивались с десяток поросят, оглашавших двор негромким повизгиванием.
  Отмахнувшись от ранней мухи, Пётр Иванович с хрустом потянулся, и в этот момент откуда-то снизу раздался крик:
  - Дунька, дура, неси воду в самовар!
  Спустя полминуты по двору пробежала босая девка, одной рукой придерживая подол сарафана, а второй вцепившись в ручку пустого деревянного ведра, опоясанного по бокам железными полосами. Минуты через три она просеменила обратно, уже с полным ведром.
  Затворив створку, чтобы не налетело со двора мух, он вернулся в комнату и обнаружил на стуле свою аккуратно сложенную, выстиранную и выглаженную одежду. И когда только успели, удивился про себя Петр Иванович, неужто всю ночь без сна приводили его платье в порядок? Да ещё и ботинки вычищены, не иначе Селифан постарался, пока инспектор изволили почивать.
  Он прилёг в постель, но сон больше не шёл. Все больше в голову лезли мысли относительно его нынешнего положения.
  'Вот ведь какая петрушка получается, - думал инспектор. - Жил себе, никого не трогал, ежели только по служебной необходимости, пока в этот треклятый Выборг не отправили... Что ж за неведомая сила перенесла меня на полтораста с лишним лет назад? Не иначе в том лесу какая-то временно-пространственная аномалия. Да и туман тот странный... Но раз уж так, то, как отмечал тот же Шопенгауэр - форма жизни есть настоящее. Вот и будем исходить из этого постулата, отбросив ненужные домыслы и сосредоточившись на решении насущных задач'.
  Наконец настало семь часов, чему свидетельствовали показания его хронометра. Копытман встал, натянул носки, которые, верно, нужно было также отдать в стирку, но теперь уж об этом поздно сожалеть, оделся в отутюженную форму, обулся, осмотрел себя в зеркале над комодом, и остался не вполне доволен своим внешним видом, потому как щеки и подбородок поросли отдающей синевой щетиной. Он выглянул в коридор и тут же на глаза ему попался пробегавший мимо Селифан, держа в руках чьи-то вычищенные сапоги. Завидев постояльца, тот притормозил и пожелал доброго утречка.
  - Постой-ка, братец, - обратился к нему Копытман. - Не мог бы ты принесли бритвенные принадлежности?
  - Сей момент, сударь!
  Этого 'сей момент', впрочем, пришлось ждать около получаса, за которые, устав держать в себе силой воли результаты плотного ужина, Пётр Иванович успел сбегать по нужде во двор. По идее, ещё вчера он обнаружил под кроватью ночной горшок, но решил, что нечего гадить в комнате, чай, не инвалид, и во двор сбегает. Вернувшись, инспектор обнаружил на комоде у зеркала блюдо с горячей водой, помазок со свиной щетиной, мыло и острозаточенную опасную бритву. Чуть в стороне стоял флакон одеколона 'Тройной', состоявший, если верить надписи на этикетке, из эфирных масел бергамота, лимона и нероли.
  'Чёрт, как же этим бриться? - размышлял Копытман, привыкший к безопасной бритве 'Gillette Fusion Proglide', гелю для бриться, и лосьону для умащивания побритых мест. - Ладно, была не была, постараюсь быть аккуратнее'.
  Впрочем, как инспектор ни старался, пару раз всё же легко порезался. Однако щетину всю с физиономии вычистил, протёр кожу одеколоном, морщась, когда доходил до порезов, и был своим внешним видом вполне удовлетворён, напоследок выдавив выскочивший за ночь на носу прыщик и протерев место жгучей жидкостью с ароматом всё тех же бергамота, лимона и нероли. Далее он почувствовал, что не мешало бы позавтракать. Раз уж вчера с него денег не взяли, видно, и сегодня не попросят.
  Давешний половой словно ждал появления наделавшего шуму постояльца. Предложил яичницу на шкварках с помидорами или молочную кашу. Подумав, Петр Иванович выбрал первое, потому как желудок его не был расположен к молочным блюдам и самому молоку соответственно, отзываясь на это неприятной слабостью.
  К яичнице подали киселя и вчерашнего пирога. Тут и сам хозяин постоялого двора объявился. Премило раскланялся с Петром Ивановичем, и протянул свежий номер 'N-ских ведомостей':
  - Вот-с, про вас пишут-с.
  И ткнул пальцем в маленькую заметку в разделе 'Хроника'.
  Водрузив на нос очки, Копытман принялся читать.
  '7 августа сего года в N-ск пожаловал чиновник из столицы, коллежский асессор Пётр Иванович Копытин. На подъезде к нашему Богом хранимому городу на г-на Копытина напали разбойники, давно уже озорничающие на Симбирском тракте, ограбили и едва не лишили жизни государственное лицо. К счастию, провидение послало навстречу г-ну Копытину дочь уездного судьи г-жу Елизавету Мухину, которая, будучи девицей доброй, доставила столичного гостя на постоялый двор г-на Гусака, где ныне г-н Копытин и пребывает. О цели его прибытия в N-ск доподлинно неизвестно, но, как можно догадываться, приехал он с проверкою, о результатах которой мы рано или поздно будем оповещены'.
  Подпись под заметкой принадлежала тому самому щеголю, что встретился им накануне на бричке - Недопейводе.
  'Оперативно работает, сволочь', - не без уважения подумал Пётр Иванович, возвращая газету хозяину постоялого двора.
  - А что, Фёдор Тимофеевич, нет ли в вашем городе приличного шляпных дел мастера, что изготовил бы мне новую фуражку взамен утерянной? - поинтересовался инспектор у Гусака.
  - Как не быть, Ваше высокоблагородие, имеются, и не один-с. Я бы порекомендовал вам Лазаря Шмулевича, у него хоть и не салон, но руки воистину золотые, на любой вкус мастерит, не хуже заграничных получаются. Все наши N-ские чиновники к нему ходят. Хотя и берёт он, по правде сказать, прилично.
  - А что, в кредит шляп он не шьёт? - с надеждой поинтересовался Копытман, потому что просить денег у Елизаветы Кузьминичны ему страшно не хотелось.
  - Насчёт этого-с не имею чести знать. Впрочем, готов пригласить Лазаря Моисеевича на предмет вашего с ним дела, думаю, он найдёт время почтить вниманием столь высокую персону.
  - Буду вам премного обязан.
  Совершенно не имея понятия, что делать дальше, Пётр Иванович поднялся к себе в нумер, снял пиджак, скинул ботинки и улегся на постель, решив вновь предаться размышлениям. Однако его думы были прерваны появлением Осипа. Кучер и одновременно слуга судейской семьи забрал письма и, в свою очередь, отдал Копытману записку, написанную рукой Елизаветы Кузьминичны.
  'Сударь, Пётр Иванович, посылаю Вам с Осипом это письмо, в надежде, что Вы соизволите его прочесть. Вчера вечером мой папенька, узнав о Вашем появлении в N-ске, выразил желание познакомиться с Вами поближе, так сказать, tete a tete, и приглашает Вас сегодня у нас отобедать. Ежели соизволите согласиться, то напишите и отдайте сей же час записку Осипу, он будет ждать Вашего ответа. С искренним почтением, Е. К. Мухина'.
  'Ого, - подумал Копытман, - как-то неожиданно я начинаю входить в жизнь этого уездного городка. Однако, отказывать было бы неучтиво, да и чем я, собственно говоря, рискую?'
  Провертев таким образом в голове мысли, Пётр Иванович уселся писать ответ, благо что письменный прибор со вчерашнего вечера оставался на столе, равно как и аспидная доска. В письме, проклиная про себя нынешний эпистолярный жанр, он выразил всяческое почтение к уездному судье и обещал всенепременно явиться к обеду, ежели только за ним соизволят заехать, потому как с городом незнаком и легко может заплутать. Отправив Осипа восвояси, Пётр Иванович принялся думать, как бы предстать перед этим самым Мухиным в выгодном свете. Но его размышления вновь были прерваны, на этот раз появлением Селифана, который передал приглашение отужинать в доме городничего, Антона Филипповича Муравьёва-Афинского. Тот даже пообещал прислать ввечеру экипаж. Текст был составлен на хорошей бумаге и закреплён личной печатью самого городничего.
  'Похоже, сегодняшний день обещает быть весьма занятным, - решил Копытман. - Но делать нечего, от таких приглашений не отказываются. Хотя, видимо, в их глазах я тоже представляю из себя величину, ежели они один за другим шлют мне приглашения. Чай, не каждый день в это захолустье приезжают чиновники из столицы. Таким образом, обедаем у судьи, а ужинаем у городничего'.
  Не прошло и получаса, как к Копытману заявились просители. Первой была помещица Лютикова, владевшая имением в 15 верстах от N-ска. Помещица была в городе с утра по делам, а про столичного инспектора узнала из слухов, которыми уже с вечера был наводнён уездный город. Это была женщина лет пятидесяти пяти, гренадерской стати и трубного голоса, при звуках которого невольно хотелось вжать голову в плечи.
  - Я вдова! - с порога заявила Лютикова, выпятив грудь невероятных размеров. - Мой Фрол Митрофанович француза воевал, ранен был, оттого и скончался три года тому как. А мне как вдове положенную пенсию не плотють.
  - Что, совсем? - тихо спросил Пётр Иванович.
  Сидел он на кровати, потому как стул пришлось уступить нежданной гостье, принесшей ещё с собой корзину, накрытую тряпицей, под которой определённо что-то шевелилось. Это шевеление слегка нервировало инспектора, ему чудилось, что в корзине целый клубок змей, и ежели он чем-то вдове не угодит, та сдёрнет тряпицу и начнёт кидаться в него гадами.
  Пока Пётр Иванович занят общением с гостьей, посвятим же нашего читателя в некоторые подробности истории семьи Лютиковых. Муж помещицы, Фрол Митрофанович, и впрямь входил в ополчение, командовал своими вставшими под ружьё - вернее, топоры и вилы - крестьянами, но всерьёз повоевать ему так и не довелось. Потому что когда ополчение собрали - француза уже погнали от Москвы, и Лютиков по прибытии на место прежней дислокации командования был отправлен обратно. Вот по пути в свое поместье и случилась неприятность, когда старая лошадь под Лютиковым споткнулась, и он, скатившись с седла кубарем, сломал лодыжку. Помер же он по причине утопления в пруду в нетрезвом виде, однако вдова представила дело так, будто скончался её супруг от последствий ран, полученных на войне, и усердно обивала пороги разного рода государственных учреждений, требуя компенсацию за потерю кормильца. Хотя кормилец из Фрола Митрофановича был тот ещё. Помещик при жизни славился на всю округу пристрастием к картам и вину, тискал дворовых баб, и поместье его, мягко говоря, не процветало, а за последние двадцать лет и вовсе две деревни и полторы сотни душ крестьян ушли по закладной.
  - Совсем не платят, - заявила помещица.
  - А почему?
  - А никакой он у тебя, грят, ни герой Отечественной войны, мол, и француза-то не видел.
  - Так что?
  - Так и ничего, отец родной, суют мне свой 'Устав о пенсиях и единовременных пособиях' за подписью импярятора Николая I, мол, ты под эти статьи не подпадаешь. А как же не подпадаю, когда муж мой кровь проливал за царя и Отечество?! Мой-то Фрол жизнь готов был положить, как француз к нам пришёл, так сразу и подхватился, да только его батюшка не отпускали первое время. Шёл на смерть, только Бог миловал, уберёг от гибели на фронтах, а эти шелкоперы мне пенсию платить не желають.
  Чувствуя, что этот разговор заведёт его в такие дебри, из которых можно и не выпутаться, Пётр Иванович предпочел за лучшее закончить препирания и решительно поднялся с кровати.
  - Что ж, уважаемая... ээээ...
  - Антонида Поликарповна я.
  - Что ж, уважаемая Антонида Поликарповна, вашей пенсией мы обязательно займёмся, как только разрешим первостепенные дела государственной важности. Не беспокойтесь, ступайте с Богом!
  - Спасибо тебе, отец родной, свечку за твоё здоровье нынче же поставлю, - всплеснула руками помещица и сдёрнула с корзины тряпицу, заставив постояльца испуганно отпрянуть. - А это прими в дар, намедни с утра на базаре была, порося на развод взяла, отрываю от сердца.
  И она протянула Копытману розового поросёнка, глянувшего на нового хозяина томным взглядом из-под длинных, прозрачных ресниц. Инспектор начал было отнекиваться, так как совершенно не представлял, что ему делать со свиньёй, но помещица оказалась весьма настойчивой особой, и ему так и пришлось принять на руки божью тварь. Хорошо, что корзину Лютикова тоже оставила, иначе пришлось бы поросёнку бегать по комнате, путаясь под ногами. Своё место в корзине розовое чудо заняло беспрекословно, по-прежнему не сводя с налогового инспектора нежного взгляда. Копытман знал, что свиньи - существа всеядные, а потому надеялся, что с питанием для поросёнка проблем возникнуть не должно, если, конечно, ему и самому будет чем питаться. С другой стороны, оставлять у себя живой подарок он совершенно не желал, и уже придумывал, кому бы его передарить.
  Тут, правда, от размышлений его оторвал очередной визитёр, которым оказался управляющий N-ской богадельней Аполлинарий Никифорович Козырьков. Человеком он был необычной, даже, можно сказать, комической внешности. Природа, создавая сей образ, явно пребывала в весёлом настроении. Росточком Козырьков виделся чуть выше двух аршин, с приплюснутой, словно по ней ударили кувалдой, головой, близко посаженными и чуть выпученными глазками, а также заострённым, курносым носом с жидкой кисточкой усов под ним, отчего чем-то походил на осетра. Речь его была сбивчива и тороплива, будто бы он опасался не успеть донести до собеседника свою мысль, оттого Копытман не сразу и понял, чего, собственно говоря, хочет этот человечишко в засаленном сюртуке, бухнувшийся на колени, едва перешагнув порог.
  - Ваше высокоблагородие, не губите! Помилуйте, Ваше высокоблагородие, не велите казнить, только не каторга, у меня детки, трое, не оставьте их сиротами...
  - Постойте, я вас решительно не понимаю! - взмолился Пётр Иванович. - Ну-ка, поднимитесь с колен, что вы, право, устраиваете тут балаган. А теперь сядьте и изложите вопрос, с которым сюда явились.
  Проситель покорно занял место на стуле, сведя ноги вместе, а ладони, словно прилежный ученик, положив на свои худые бёдра. Его кроткий взгляд, который, казалось, мог принадлежать застенчивой лани, был направлен куда-то в район пупка Петра Ивановича.
  - Аполлинарий Никифорович Козырьков, управляющий богадельней, - представился гость, не подымая глаз.
  - Очень приятно, Аполлинарий Никифорович. Рассказывайте, только внятно, что вас сюда привело.
  - Виноват, бес попутал.
  Козырьков сделал движение вновь упасть на колени, однако Копытман успел того осадить.
  - Что за бес? Имя, фамилия!
  - Чьё имя? - опешил посетитель.
  - Беса, который вас попутал, - вволю издевался Копытман.
  - Дык... Нечистый. Он и попутал.
  - Ага, понятно. Ну и каким же образом он вас попутал?
  Далее выяснилось, что, занимая должность управляющего богадельней последние семь лет, шесть из них Аполлинарий Никифорович приворовывал казённые средства. Приворовывал понемногу, потому как опасался быть пойманным и подверженным справедливой каре, однако ж остановиться не мог, глядя, как деньги и материальное имущество протекают сквозь его пальцы.
  'Ну что, - думал он, - ежели мы поставим сюда старую кровать, а в купчую впишем как новую. Не все ли равно старухе, на какой кровати спать. Старая даже и удобнее, обжитая, даром что на ней вчера моя тётка богу душу отдала'.
  Так и поступал, а деньги, потраченные якобы на новую кровать, разумеется, оставлял себе. В другой раз лично ходил на базар, покупал из подгнившего вполцены, опять же, проводя сию операцию себе на пользу. Однако ж всё это время, напомним, Аполлинарий Никифорович испытывал тяжелейшие душевные страдания, постоянно ожидая справедливой кары за свою слабость. И когда узнал о приезде столичного инспектора, то сразу же придумал себе, будто тот явился по его душу. Не выдержав, отправился каяться, и теперь всячески просит о снисхождении, потому как тюрьма или каторга лягут невыносимым бременем на его семью, в коей имелось трое несовершеннолетних отпрысков.
  - Скажите, Ваше высокоблагородие, как я могу загладить свою вину? - вопрошал со слабой надеждой в голосе Козырьков.
  Пётр Иванович понял, что с этого пройдохи можно сорвать куш, пусть даже и небольшой. А потому враз отвердевшим голосом предложил тому садиться за стол и писать покаянную, что поникший проситель покорно и сделал.
  - Так-с, недурно, недурно, - задумчиво произнёс Копытман, вчетверо складывая лист с признательными показаниями. - Пусть это пока побудет у меня. На будущее - из города не выезжайте, чтобы я в любой момент мог вас отыскать. К слову, нет ли у вас фактов казнокрадства от других лиц, занимающих серьёзные посты в городе?
  Зрачки Козырькова забегали с такой стремительной силой, что, казалось, сейчас же покинут пределы глазного яблока и отправятся в самостоятельное путешествие. Видно было невооружённым взглядом, как он смущён этим вопросом, и какая борьба происходит внутри него.
  - Так ведь... Милостивый сударь, ежели кто и приворовывают, они же мне не докладывают. А слухи, они, знаете ли, на то и слухи; что одна баба сказала - то другая и понесла, да ещё и переврамши десять раз. Разве же можно им верить, слухам-то.
  И вдобавок застенчиво хихикнул, приложив пальцы к губам.
  - Ладно, это мы обсудим как-нибудь после, - снизошёл к посетителю Пётр Иванович. - А как, кстати, вы относитесь к свиньям?
  - К свиньям? - вновь опешил Козырьков.
  - Да-да, к свиньям. Видите ли, у меня тут имеется замечательный порось на развод, хряк из него вырастет пречудеснейший, - кивнул Копытман в угол, куда успел задвинуть корзину с поросенком. - Однако мне он в тягость, не везти же поросёнка в Петербург, боюсь, что и дороги не выдержит. Вот я и думаю, кто бы его у меня купил.
  Аполлинарий Никифорович был в меру сообразительным малым, и на этот раз его сообразительности хватило, чтобы понять - ему сейчас пытаются всучить скотину, которая Козырькову, в общем-то, и даром не нужна. Разве что в запечённом виде. Однако ж у столичного чиновника в этом имеется интерес, а значит, нужно подыграть, чтобы немного приподнять себя в глазах собеседника.
  - Отчего же-с, - зарядил словоерсом чуть осмелевший посетитель. - Отчего же-с не купить такого изумительного порося. Сколько вы за него попросите?
  - Да сколько не жалко, - махнул рукой Пётр Иванович, думая, как бы не прогадать.
  - А вот у меня с собой две 'синеньких' и одна 'красненькая', всего на двадцать рубликов-с, - вытащил из кармана ассигнации Аполлинарий Никифорович.
  - Ну что ж, цена достойная, - согласился Копытман, все ещё не решив, как в реальности соотносятся цена поросенка и сумма, за него предлагаемая. - Кладите ваши ассигнации на стол и можете забирать сие ангельское создание. Кстати, его зовут Дамед.
  Это уже была чистейшей воды импровизация, основанная на первых двух буквах имени и отчества вице-премьера будущего российского правительства, дополненная первыми тремя буквами фамилии. Но в это время Пётр Иванович мог шутить, не опасаясь последствий, да и кому в голову пришло бы, что значит это загадочное, похожее на греческое или римское, имя. Наречённый Дамед, сменивший очередного хозяина, на прощание тихо хрюкнул, и вместе с Козырьковым отбыл восвояси.
  'Однако же, - размышлял Пётр Иванович, - как в это время легко, не имея при себе никаких документов, прикинуться важной птицей. В эпоху отсутствия не то что интернета, но даже телефона и телеграфа опровергнуть придуманную Лизой легенду оказывается нелегкой задачей. Впрочем, посмотрим, как меня будут принимать в дальнейшем'.
  Третьим в нумер пожаловал уже не проситель, а шляпных дел мастер, тот самый обещанный Лазарь Моисеевич Шмулевич. Это был худой старик в стоптанных туфлях, упакованных в калоши, хотя вроде бы на улице было сухо, в жилетке и шляпе, из-под которой выбивалась все еще тёмная шевелюра, правда, местами с лёгкой проседью. При этом сильно горбился, а руки его, казалось, доставали до пола, как у обезьяны.
  'Как же кстати я продал этого поросёнка', - думал Копытман, покосившись в сторону комода, где были спрятаны вырученные от реализации будущего хряка ассигнации.
  Шмулевич попросил рассказать, что за головной убор желают Его высокоблагородие, и тому оказалось легче изобразить фуражку на бумаге.
  - Кокарды, должно быть, такой, как нужно, у вас нет, ну прилепите хотя бы что-нибудь вроде того, с двуглавым орлом, - предложил Копытман.
  - Из какой материи желаете, и каких цветов? - полюбопытствовал шляпник. - Или латунную?
  Тут, напрягши память, Петр Иванович вспомнил, что в эти времена металлические кокарды, должно быть, ещё не получили широкого распространения, поэтому как смог объяснил Лазарю Моисеевичу, что кокарда - это двуглавый орёл из той же латуни или какого другого недорогого металла. Шмулевич заверил, что что-нибудь вроде того поищет, и принялся измерять окружность головы заказчика, записывая циферки грифелем себе в листочек.
  - Сколько с меня в итоге? - спросил инспектор, когда с замерами было покончено.
  Лазарь Моисеевич произвел в уме нехитрую смету расходных материалов и стоимости работы, после чего озвучил цену в три целковых серебром или ассигнациями. Когда же Копытман изъявил желание оплатить немедленно, шляпник замахал руками:
  - Не могу взять, Ваше высокоблагородие! Я денег вперёд не беру, извольте оплатить по факту. Завтра уже обещаю представить вам изделие. А пока вот, - он жестом фокусника извлёк из своего саквояжа сплюснутый цилиндр и ловко его расправил. - Извольте принять шапокляк. Не бобровый фетр, а всего лишь шёлк, однако без головного убора человеку вашего звания не пристало на людях появляться, вдруг намедни куда-то выйти потребуется. А завтра я вам на замену привезу уже фуражку.
  Пётр Иванович принял блестевший чёрным шапокляк, нахлобучил на голову и едва не прыснул со смеху. В этом складном цилиндре он смотрелся, как ему казалось, весьма комично. Но, с другой стороны, нынче ему предстояли два визита, сначала к судье, а затем к городничему, так что в его ситуации выбирать не приходилось.
  А в час дня за инспектором заехало то самое, запряжённое парой гнедых ландо, в котором он встретил накануне свою будущую спасительницу. Управлял транспортным средством всё тот же хмурый и неразговорчивый Осип.
  Наконец Пётр Иванович, проведший прежние сутки на постоялом дворе, получил возможность поглядеть город. N-ск представлял собой обычный на вид уездный городишко, с населением в 35 тысяч душ. Сразу по въезде пошла булыжная мостовая, мощенная округлым камнем красноватого оттенка. Впрочем, местами камень отсутствовал, и ландо то одним, то другим колесом ухало вниз, отчего Пётр Иванович чувствовал себя не очень уютно.
  Однако ж, успевал поглядывать по сторонам. Проехали мимо ресторации под многообещающим названием 'АперитивЪ', миновали цирюльню, 'Модный магазин мадемуазель Мари', 'Галантерейные товары месье Жака', погребальную контору 'Последний приют'... В центре N-ска размещался главный собор, перед которым располагалась главная торговая площадь города. Долго ехали вдоль церковной ограды, возле которой обитали калеки и попрошайки самых разных мастей. Копытман расслышал, как один сидевший на доске безногий, задрав кверху редкую бороду, высоким речитативом вещал в адрес проходившего мимо купчины с семейством:
  - Подайте Христа ради участнику турецкой кампании! Век Господа молить за вас буду, не обидьте калеку, проливавшему кровь за царя и Отечество.
  Купчина смилостивился, кинул безногому в картуз мелкую монету, едва успев спасти свою руку от благодарного лобызания. Осип, размашисто перекрестившись на купола, поддел сбавивших шаг гнедых кнутом, умудрившись хлестнуть одновременно по двум крупам.
  Затем виды сменились, проезжали вход в городской сад, представлявший собою две чугунные колонны с соответствующей вывеской над ними, обрамлённой по краям литыми херувимами.
  - А что, голубчик, долго ли ещё ехать к дому судьи? - поинтересовался Пётр Иванович после очередного ухаба.
  - Почитай что приехали, вашбродь, - ответил немногословный кучер, не поворачивая головы.
  И впрямь, вскоре показался двухэтажный дом уездного судьи, представлявший собой образчик архитектуры в стиле ампир. Ландо остановилось у парадного подъезда, в этот момент из дверей, словно заранее поджидаючи, вышел господин лет около шестидесяти, с седыми бакенбардами и прозорливым взглядом серых глаз. Рядом с ним, чуть позади, скромницей стояла Елизавета Кузьминична. На этот раз в другом, не менее нарядном платье, но с меньшим количеством пудры на лице, отчего показалась инспектору даже более молодой и приятной на вид. Пожалуй, ей чуть за двадцать, е более того. Но что более всего поразило Петра Ивановича - на правой руке девицы красовался 'брегет', хитро прикреплённый к изящному запястью синей шелковой лентою.
  - Польщён, весьма польщён вашим вниманием, сударь, - вывел гостя из ступора хозяин дома и тут же представился. - Имею честь, городской судья Кузьма Аникеевич Мухин.
  - Весьма рад знакомству, - пожал протянутую руку инспектор и, стянув с головы шапокляк, сложил его и передал подошедшему слуге. - Копытин Пётр Иванович, чиновник особых дел из Петербурга. Дочь ваша Елизавета Кузьминична вам уже про меня, видимо, рассказывала...
  - А как же-с, рассказывала, и про беду вашу рассказывала, моё глубочайшее сожаление. Уверен, военный наряд уже послан, хотя, признаюсь честно, надежды на успех предприятия не так много. Этих нехристей мы уже второй год пытаемся изловить, но всё без толку. Налетят, дело своё мерзопакостное сделают - и как в воду... Что ж мы стоим, проходите в дом, скоро и обед уже будет готов.
  Парадная лестница судейского дома, ведущая на второй этаж, была выстлана бордового цвета дорожкой. Хозяин препроводил гостя в курительную комнату, где с разрешения последнего набил трубку и запалил табак, всасывая через длинный чубук дым и выпуская его затем в потолок. На столике меж ними стояли чашки с горячим кофе и тарелка с бисквитными печеньями. Одно Пётр Иванович взял, надкусив, и по достоинству оценил его нежнейший вкус.
  Лизонька отсутствовала, видно, не позволяя себе вмешиваться в мужские разговоры. Она и впрямь не имела доступа в эту комнату, где, бывало, её папенька встречал гостей и вёл с ними деловые беседы, или просто уединялся с трубкой. Привычку курить трубку с длинным чубуком он приобрел в ходе французской кампании, когда служил адъютантом генерал-лейтенанта Тучкова . Последний, к слову, будучи тяжело ранен у деревни Утицы, после долгих мучений отдал Богу душу практически на руках Кузьмы Аникеевича.
  Спустя три года после победы над Бонапартом Мухин вышел в отставку, вернувшись в родной N-ск, где ему устроили судебную должность, а вскоре и женился на дочери помещика Калинина. Лиза была первым ребёнком в семье, а её мать скончалась при родах. После смерти супруги Кузьма Аникеевич так более и не женился, всю свою любовь направив единственной дочери. Однако же он был в меру как любящим, так и строгим родителем. Следует так же сказать, что Мухин слыл патриотом своей Отчизны, и на увлечения дочери парижскими модами смотрел без одобрения. Но лишний раз не одёргивал, надеясь, что с возрастом та поумнеет и перестанет попусту восторгаться заграницей.
  Как бы там ни было, в этот раз дочь его уединилась с вязаньем, а беседа меж тем судьёй вроде бы и велась как бы ни о чём, а в то же время Копытман чувствовал, что более это походило на скрытый допрос.
  - Так вы, сударь, говорите, что и деньги, и документы все достались грабителям? - ещё раз переспросил судья, выпустив теперь уже дым через нос.
  - Так и есть, Кузьма Аникеевич, остался гол как сокол, хорошо хоть голову с божьей помощью унести удалось.
  - А как выглядели те грабители, не припомните?
  - Дайте-ка минутку...
  Пётр Иванович наморщил лоб, делая вид, что пытается вспомнить внешность грабителей.
  - Беда в том, что все они нижнюю часть лица прикрывали тёмными платками, под которыми всё же угадывались бороды. Голоса грубые, хотя в одном можно было угадать главного - остальные его слушались. И говорил тот более благородно, выглядел повыше и статнее остальных, пистоль имел побогаче, к тому же и одежонка на нём была поприличнее, хотя как по мне - все они были выряжены в лохмотья, не исключено, с целью не выдать себя, - выдумывал на ходу Копытман.
  - Повыше, говорите, да постатнее? - задумчиво повторил судья, зажмурив глаза. - Кто бы это мог быть, хотелось мне знать... Других-то свидетелей всё равно нет, прежние жертвы грабителей были убиты, а над путешественницами женского полу перед тем, как лишить их жизни, негодяи надругались. А как же вам, сударь, удалось вырваться из лап преступников?
  - Да с Божьей помощью и собственной ловкостью, - сказал Пётр Иванович, лихорадочно придумывая сценарий. - Когда с кучером было покончено, их главный решил приняться за меня. Открыл дверцу кареты, в этот момент я его толкнул ногой, а сам дёру в лес, благо что тот своей густотой мог бы поспорить с дебрями Амазонки, где мне, впрочем, бывать ещё не приходилось. Там и затерялся, бродил добрых полдня, прежде чем вновь вышел на Симбирский тракт.
  - Однако вас голыми руками не возьмёшь, - задумчиво проговорил судья, и непонятно было, что он хотел сказать этой фразой.
  В этот момент раздался учтивый стук, дверь приотворилась, и в проеме показалась лохматая и седая голова Гаврилы, служившего у судьи ещё с незапамятных лет, и вместе с ним прошедший французскую кампанию.
  - Кушать подано, Кузьма Аникеевич, - выдал тот и снова исчез, затворив за собой дверь.
  Спустя несколько минут все расселись за столом. Помимо хозяина и гостя тут же присутствовала Елизавета Кузьминична, а так же вчерашняя тётя Настасья Федоровна, перекрестившаяся на образ в углу залы.
  Пока Гаврила из фарфоровой супницы разливал горячее, пахучее варево, Пётр Иванович решил засвидетельствовать судейской дочке remerciements.
  - Хочу выразить премногую благодарность Елизавете Кузьминичне за её участие в моей беде, - сказал он. - Если бы не её доброта - один Бог знает, что бы ещё пришлось претерпеть вашему покорному слуге. Могу заверить, что как только мне пришлют из Петербурга деньги и документы, я сразу же возмещу вам, сударыня, все расходы.
  - Ах, право, не стоит, - зарделась Лизонька.
  - И в самом деле, было бы о чём речь вести, - подхватил Кузьма Аникеевич. - Вы лучше отведайте рассольника, его наша кухарка Ефросинья готовит по старинному рецепту, с бараньими почками.
  Рассольник и впрямь оказался хорош. Не евший с утра Копытман с удовольствием отправлял в рот ложку за ложкой, впрочем, стараясь всячески соблюдать правила приличия за столом. Ради этого он предварительно заправил за воротник салфетку, а когда приступили ко второму блюду - сёмге в окружении варёных овощей и зелени - первым делом подсмотрел, как держат вилку и нож его соседи по столу. Одним словом, обошлось без les malentendus , как было принято говорить в современном обществе.
  Честно сказать, если в английской речи и письме Пётр Иванович более-менее разбирался, то французский язык для него оставался малопонятной наукой, просто потому, что в XXI веке не пользовался такой же популярностью, как в веке XIX. Поэтому, когда Лизонька завела речь о столичных поветриях, он решил нанести предупреждающий удар.
  - В Петербурге, да и в Москве, пожалуй, в последнее время стараются больше оборачиваться к русскому, нежели заграничному, - сказал он. - В том числе отдаляются от французской речи, предпочитая заменять её русскими словами и выражениями. И словоерсы уходят в прошлое, все эти нуте-с и так-с уже считаются пережитком и достоянием провинциальных городов. Мало того, в письме уже стараются отходить от ятей, потому как нужды в них никакой, только отвлекают от содержания написанного.
  - Наверное, совсем новая мода, в прошлом году, бывая в Петербурге по делам, я такого не слышал, - вставил немало удивлённый судья.
  - Да, повелось с этого года, и радетелем русской культуры, как бы странно это ни звучало, стал сам граф Александр Христофорович Бенкендорф, - врал напропалую Копытман. Казалось бы, потомок шведов, однако готов и жизнь, и душу положить на алтарь русского Отечества.
  - О подвигах Александра Христофоровича мы премного наслышаны, - согласился Мухин, отодвигая тарелку тонкого фарфора, на которой упокоились тщательно обглоданные рыбьи кости. - Геройский человек, величайший ум и при этом борец с инакомыслием.
  В голосе судьи, как показалось Петру Ивановичу, промелькнула ирония, но он решил на этот счёт не слишком ломать голову.
  - А вы слышали, что на Кавказе был застрелен поручик Лермонтов? - сменила тему Лизонька.
  А и в самом деле, как он мог забыть, что 15 июля по старому - то есть находящемуся ныне в обиходе - стилю у горы Машук на дуэли был застрелен поэт Михаил Лермонтов. Как всякий петербуржец, он, конечно же, предпочитал прозу и поэзию Пушкина, однако и творчество Лермонтова не оставляло его равнодушным.
  - Жаль, жаль человека, большие подавал надежды как поэт, - вздохнул инспектор. - Правда, ходили слухи, что Лермонтов отличался несносным нравом, а эта дуэль стала следствием обидной шпильки в адрес его старого друга - майора Мартынова. Увы, гении зачастую имеют весьма дурной характер.
  После чего продекламировал:
  'Белеет парус одинокий
  В тумане моря голубом
  Что ищет он в стране далёкой?
  Что кинул он в краю родном?..'
  Закончив читать, он еще раз вздохнул, исподволь наблюдая, как покрываются румянцем щёчки Елизаветы Кузьминичны. Ее романтическая натура после таких стихов сразу же дала себя знать, и некоторое время она ещё бросала в сторону гостя откровенно томные взгляды.
  - А что, ваша дочь замуж не собирается? - отчего-то спросил Копытман, желая разрушить неловкую паузу.
  - Может и собирается, да только мне, как отцу, виднее, с кем она пойдет под венец. Вот найдётся достойный жених - и милости просим.
  - Да где же найдешь их, достойных женихов, в наших палестинах? - всплеснула руками Лизонька. - Папенька желают мне достойную партию, а я уже, право слово, за любого помещика согласна. А лучше, конечно, за столичного чиновника.
  И так многозначительно посмотрела на Копытмана, что бедняга сразу покрылся испариной.
  - Пётр Иванович, а вы расскажите о себе, - неожиданно предложил Мухин. - А то мы только и знаем, что вы столичный чиновник, а кто таков, по каким делам к нам - приходится гадать.
  - Дело моё публичной огласке не подлежит, - напустил тумана инспектор. - Равно как и подробности моей службы, являющейся государственной тайной. А о себе, что ж, могу сказать несколько слов. Прадед мой, Яков Хофер, происходил из литовских немцев, служил наёмником. Затем нанялся к царю русскому Петру I, за верную службу был пожалован поместьем в Торопецком уезде Псковской губернии, и фамилию принял на русский лад, ведь по-немецки 'hoof' значит 'копыто'. Однако сын его - мой дед - имение проиграл в карты. Отец мой пошёл по чиновничьей линии, да и я продолжил его дело, дослужился до чина коллежского асессора в тайном ведомстве.
  Копытман и сам удивлялся, с какой лёгкостью ему удается враньё, причем слушавшие, казалось, верили каждому его слову. Во всяком случае, тот же судья только кивал в такт его речи, не изображая ни взглядом, ни жестом какого-то недоверия. Да и что ж, ежели вздумает проверять - пускай шлёт запрос в Петербург или сам едет в столицу, да только как долго всё это затянется? К тому времени Копытман всё же надеялся как-то определиться со своим будущим, возможно, и сам махнув в родной Петербург, отдалённый от ему знакомого почти на 200 лет в прошлое.
  - Женаты ли? - спросил Мухин.
  - Никак нет, всё, знаете ли, служба, не до того. Надеюсь когда-нибудь встретить свою судьбу, а то ведь годков уже немало, тридцать восемь стукнуло.
  Вновь многообещающий взгляд Лизоньки, и снова Пётр Иванович почувствовал себя не в своей тарелке.
  - Что ж, засиделся я у вас, - решил свернуть он беседу. - А мне ещё вечером ужинать в доме городничего, Муравьёва-Афинского, намедни утром получил от него приглашение.
  - Антон Филиппович прекрасный человек, и как градоначальник может служить примером многим, - высказался судья. - Передавайте ему от нас нижайший поклон.
  - Обязательно передам. И вам от меня премногая благодарность за душевный приём и добрую трапезу.
  Обратно на постоялый двор Петра Ивановича снова вёз Осип всё в том же ландо. По пути инспектор предался размышлениям о недавнем визите в дом судьи. Мухин показался Копытману человеком себе на уме, много думающим, но мало говорящим, и он дал себе зарок на будущее держать с судьёй ухо востро. А вот дочка его Лизонька, вопреки первому вчерашнему впечатлению, весьма даже мила, хотя, кто знает, может быть, она в присутствии папеньки вела себя скромнее, ну так ведь со временем - если оно будет - можно изучить Елизавету Кузьминичну и поближе. С такими оптимистичными мыслями он поднялся в свою комнату и принялся ждать вечернего часа, когда за ним заедут от дома городничего.
  
  Глава 3
  Карета, запряжённая четверкой добрых лошадей, прибыла за Петром Ивановичем около семи вечера. Однако, прежде чем мы перенесемся к дому местного градоначальника, давайте на короткое время заглянем в почтовое отделение города N-ск, коим заведовал некто Август Феоктистович Касторский.
  Почтмейстер человеком был сухонького склада, невысок, прятал голову в плечи и никогда не осмеливался смотреть собеседнику в глаза. Происходил он из бедной семьи, а потому унаследовал привычку побаиваться чиновников ранга повыше своего, коих, по правде сказать, в N-ске хватало.
  Своё, не бог весть какое хлебное место, он заслужил преданной службой на протяжении почти тридцати лет. Правда, имелась за Августом Феоктистовичем одна слабость. А именно - он, случалось, вскрывал чужую корреспонденцию, ежели адресат или отправитель чем-то привлекали его внимание. Не корысти ради, даже, коль тому случалось обнаружить в конверте мелкую ассигнацию или медный пятак, он их не трогал, а лишь обращал свое внимание на содержание письма. А учитывая, что в те времена эпистолярный жанр переживал эпоху расцвета, некоторые письма выходили словно поэмы. И при свете лучины этот человек погружался в жизнеописание отправителей или адресатов, особенно обожая читать любовные письма, в коих иногда обнаруживал прядь женских волос или ещё какой-либо предмет, служивший объектом чужого воздыхания. Некогда бушевавшая в нем когда-то давно страсть в такие моменты пробуждалась, словно лава в уснувшем века назад вулкане, и он чувствовал себя годами моложе, статью справнее, а глаза его загорались отчаянным блеском.
  Помимо этого почтмейстер также узнавал некоторые новости из жизни обывателей уездного города или тех, кто отправлял им письма. У первого кошка окотилась пятью котятами, а один так и вовсе с глазами разного колера, у другого дочь в Москве двойню родила, о чём он оповещал старого боевого товарища, проживавшего в N-ске. Третий, случалось, ногу ломал, катаясь зимой с отпрысками на санях с горы, и тоже о сей неприятности упоминал в письме.
  Когда же судейский кучер передал в руки Касторскому письмо от столичного инспектора самому Бенкендорфу, почтмейстер испытал знакомое волнение, предшествовавшее желанию вскрыть конверт и ознакомиться с его содержимым. А вскрывать сургучные печати Август Феоктистович наловчился преизрядно, используя для этого свой секретный метод.
  Итак, прежде чем почтовый дилижанс с корреспонденцией отправился из уездного города в губернский, почтмейстер успел вскрыть конверт и ознакомиться с его содержимым. Затем тут же с помощью нагретого лезвия перочинного ножика вернул печать в исходное положение, после чего сел осмысливать прочитанное. Из того, что он узнал, выходило, что столичный инспектор наметил себе как следует разворошить осиное гнездо мздоимцев и казнокрадов, коих - в чём Касторский был согласен - в городе имелось предостаточно.
  За собой Август Феоктистович особых грехов не помнил, а своё пристрастие к вскрытию конвертов считал не преступлением, а так, мелкой шалостью, достойной разве что порицания. Однако ж информация, обладателем которой он только что стал, предполагала либо ничего не предпринимать, либо оповестить чиновничью братию о задумках столичного чиновника.
  'С другой стороны, - думал он, - о приезде инспектора было напечатано в сегодняшнем нумере 'N-ских ведомостей', так что многие и без того догадались, какая сурьёзная катавасия намечается. Стоит ли влезать в это дело, не будучи ангажированным никем из своих начальников для проверки корреспонденции? Могу в случае чего изобразить дурачка, мол, не привыкши мы чужие письма читать, тем более адресованных самому начальнику III отделения господину Бенкендорфу. За такую перлюстрацию можно не только должности, но и головы лишиться. Так и скажу в случае чего. Лучше посмотрим, как зашевелятся эти тараканы, ежели облить их скипидаром'.
  На этом, пожалуй, мы с почтмейстером и расстанемся, ибо карета с Петром Ивановичем уже подъехала к парадной дома городничего - одного из монументальнейших зданий N-ска. Дом стоял, крепко опёршись на колоннады, был он покрашен в бледно-жёлтый цвет и, в отличие от судейского, не двух, а уже трёх этажей.
  Градоначальник вместе с женою и двумя вполне уже взрослыми дочерьми 17 и 18 лет встречал гостя, как и судья, на ступенях. Антон Филиппович происходил, как он сам любил говорить, из старинного греческого рода, и часто как бы невзначай поворачивался к собеседнику профилем, выгодно демонстрируя свой прямой нос. Если же посмотреть в анфас, то нос оказывался мясистым, при этом из ноздрей всенепременно торчали волоски, с которыми супруга городничего вела долгую и обречённую на поражение войну. Потому как если, бывало, с вечера повыдёргивает у мужа эти самые волосья, то к утру они чудесным образом вырастали вновь.
  Если градоначальник был слегка полноват и лысоват, то жена его Татьяна Леопольдовна - худа как жердь. Она во многом вертела своим мужем, впрочем, как женщина умная, делая это в меру и желательно дома, чтобы не принизить статус городничего в глазах обывателей.
  Дочки же были не красавицы, но и страшными их язык не поворачивался назвать. Так - ни то ни сё, а где-то посередине. Антон Филиппович надеялся удачно пристроить их замуж, и даже с подачи супруги присмотрел женихов - одного в Москве, а второго в Петербурге.
  Что же касается характера градоначальника, то был он в меру добр и в меру строг, своими полномочиями не злоупотреблял, но и спуску при случае не давал. В казнокрадстве замечен не был, однако от взяток не отказывался. А поскольку на поклон к нему по разного рода делам приходили часто, потому и нужды в средствах на своём посту Муравьёв-Афинский не испытывал.
  Узнав о приезде проверяющего из столицы, Антон Филиппович в первый момент испытал лёгкое душевное волнение, своими переживаниями поделившись с супругой, но та поспешила мужа успокоить. Мол, не пойман - не вор.
  - А пригласи-ка лучше, душа моя, этого чиновника на ужин, возможно, проникнется дружбой, да и мы получше разузнаем, что это за человек, - посоветовала она.
  Что, собственно говоря, Антон Филиппович и сделал, поскольку не придерживался правила: 'Выслушай женщину и сделай наоборот'.
  - Весьма рад, что соизволили заглянуть в нашу скромную обитель, - раскрыв объятия, по-дружески обнял гостя градоначальник, разве что не решился облобызать. - Узнал о вашем приезде, и тут же решил пригласить отужинать. В гостинице кормят, может, и сытно, но без изысков, а мы уж тут расстарались. Как говорится, гость на порог - ставь самовар и пирог. Это вот душа моя, супруга Татьяна Леопольдовна.
  Копытман склонился, целуя пахнувшую смесью мускуса, ванили и амбры ручку хозяйки дома, чью голову украшал кружевной льняной чепец.
  - А это заведующий градской больницей, доктор Ганс Иоганнович Кнут.
  Стоявший рядом человек учтиво поклонился, Копытман поклонился в ответ. Признаться, он-то поначалу решил, что это кто-то из прислуги, и уже было собирался отдать тому головной убор. Но, к счастью, Муравьёв-Афинский успел того представить гостю, и таким образом конфуза удалось избежать. А свой шапокляк инспектор передал вышедшему чуть с опозданием лакею, которого хозяин кликал Мартьяном.
  Кнут сказал, что нередко обедает у Антона Филипповича, а сегодня тем паче случился повод познакомиться с прибывшим из столицы чиновником. И что ежели тому надумается проверить состояние дел в градской больнице - то он завсегда готов принять и провести небольшой ausflug .
  Кнут говорил размеренно и с акцентом, однако ж понять его было можно, потому как в России немец жил уже почти два десятка лет. В своё время, окончив Гейдельбергский университет, и обладая в молодости страстью к путешествиям, он оказался в далёкой и варварской России, которая при ближайшем рассмотрении оказалась не такой уж и дикой страной. Выдержав экзамен в Медицинской канцелярии, приступил к работе сначала в Москве, а после судьба занесла Ганса Иоганновича в уездный N-ск, где ему была предложена должность заведующего больницей взамен прежнего, ушедшего на покой, причём тот тоже был из немцев. В N-ске Кнута все стали называть по-простому - Ганс Иваныч, на что он не обижался. В целом человеком доктор был добрым, хотя и масоном, и даже пытался как-то организовать в городе ложу братства вольных каменщиков, однако понимания не нашёл. Но лечил неплохо, и ежели случалось кому-то из благодетелей города захворать - то приглашали неизменно Ганса Иваныча.
  Впрочем, в последнее время он увлёкся новой методой, которую ему в письме описал его бывший товарищ по студенческой скамье, ныне державший практику в Дрездене Клаус Шульц. Товарищ тот был шутником преизрядным, однако за давностью лет Кнут и забыл об этой особенности характера знакомца, а потому всё им написанное воспринял всерьёз. Метода же заключалась в том, что будто бы диагноз уже вполне можно ставить по внешнему виду утренних человеческих испражнений. Причём Шульц приводил несколько примеров, кои Кнут старательно переписал в тетрадочку.
  И вот уже полгода, опроставшись по утрам, каждый раз Ганс Иваныч тщательнейшим образом изучал недавнее содержимое своего кишечника, с намерением углядеть намёк на ту или иную болезнь. Не углядев, вздыхал с видимым облегчением, потому что, как и всякий доктор, опасался хвори в себе как чёрт ладана. Если же, чего доброго, замечал непорядок - тут же начинал употреблять лекарства от того, что ему, как считал Кнут, могло грозить.
  Новую методу он пытался внедрить и среди своих пациентов. Если в больнице, куда обычно попадали представители низкого и среднего сословия, Кнут был царь и бог, то пациенты мастью повыше на просьбу продемонстрировать образцы кала только кривили рот и крестились.
  - Идёмте же наверх, - сказал городничий, принимая гостя под руку. - Кстати, как вас разместили?
  - Молитвами Елизаветы Кузьминичны Мухиной вполне сносно.
  - Да-да, слышал эту историю, как они изволили встретить вас, пребывавшего в весьма бедственном положении, на тракте, и поселили на постоялом дворе у Гусака. Я лично выразил госпоже Мухиной письменную благодарность.
  - Жаль только, что ей приходится оплачивать моё пребывание на постоялом дворе за свой счёт, - вздохнув со всей возможной горечью в голосе, прозрачно намекнул инспектор.
  - Это мы немедля же исправим. Отныне, пока вам не придёт материальная помощь из столицы, расходы на ваше содержание на постоялом дворе я беру на себя!
  - Право, мне и вас неудобно стеснять...
  - Ах, бросьте, кто, как не градоначальник, обязан заботиться не только о жителях своего города, но и об его гостях.
  Стол в обеденной зале отнюдь не ограничивался самоваром и пирогами. В преддверии Успенского поста - а посты, честно сказать, городской голова и его семейство соблюдали больше номинально - хозяева с угощением расстарались на славу.
  Воображение инспектора поразили мясные и рыбные закуски, сыры камамбер, сент-мор и лимбургский, брызжущие соком маленькие чебуреки-посикунчики, жареные перепела, гора блинов как простых, с топлёным маслом, так и с икрою лососёвой и осетровой, винегрет с харикотами - как тогда называлась фасоль, пирожки с рыбой, мясом, капустой и грибами... Присутствовал биток по-скобелевски с сельдереем на рашпере, имелись котлеты пожарские с соусом из грибов и печёным фенхелем, вареники с квашеной капустой, кундюмы и пельмени с кроликом... Грибы присутствовали нескольких видов, особое место было отведено белым, тут же стоял порезанный арбуз - для этих широт ягода в те годы не такая уж и экзотическая. Напитки были представлены белыми и красными винами, стояли графинчики с анисовой водкой, можжевеловой и рябиновой настойками.
  Посередине стола возлежал молочный поросёнок, в рот которому всунули средних размеров печёное яблоко. Он был уже нарезан сверху донизу частями, только накалывай на вилку, однако в целом общий вид сохранил прежний, и по бокам был украшен зеленью.
  - Гостю почёт - хозяину честь, - сказал градоначальник, лично подвигая стул под зад Петру Ивановичу.
  - Благодарю, сударь. Признаться, не чаял увидеть столь обильный стол... Скажите, а часто ли так трапезничаете, и велик ли ваш доход?
  'Началось, - подумал городничий, чуть бледнея. - Экий шельмец, сразу за грудки'.
  Надо сказать, что обычно стол у Антона Филипповича бывал скромнее, лишь однажды он расстарался подобным образом, когда через N-ск пролегал путь генерала от инфантерии, героя наполеоновских войн Фёдора Филипповича Довре. Теперь уж и сам был не рад, что устроил такой пир для столичного инспектора.
  - Э-э-э... Пётр Иванович, милейший, так ведь каков доход - 450 рублей серебром ежемесячно, учитывая офицерскую выслугу. Как-никак из отставных военных, в своё время пришлось, так сказать, послужить... Всё согласно государственной ведомости. Ну а что стол... На угощение для гостей я никогда не скуплюсь. Ежели гости свои, из местных - так можно и попроще, а уж тут человек из столицы, долго ехал, устал с дороги, ел в трактирах, решил вот сделать приятное. Вы уж не обессудьте, сударь!
  - Да я же разве что поперёк имею, Антон Филиппович! - успокоил градоначальника Копытман. - Напротив, весьма польщён таким приемом, и с радостью отведаю ваших деликатесов.
  - Тогда позвольте предложить вам, Ваше высокоблагородие, для закуски винегрет с харикотами, - взялась за дело Татьяна Леопольдовна. - И обязательно отведайте посикунчиков. Их только что из печи достали, внутри такой сок - нектар!
  Копытман понятия не имел, что собой представляют посикунчики, но, на его счастье, хозяйка лично ему подкладывала то одно, то другое, и вскоре Пётр Иванович уже приноровился к названиям блюд, А какое-то время спустя и вовсе почувствовал себя свиньей-копилкой, набитой под завязку разного рода мелочью.
  Когда собравшиеся утолили первый голод, зашёл разговор о том, как показался гостю уездный город.
  - Да не много и видел, сей день только и проезжал в оба конца, - ответил Пётр Иванович. - Отобедал у судьи, а ужинаю вот у вас. Из того, что узрел, понравились чистые улицы, булыжников, правда, кое-где недостаёт в мостовой, но этот недочёт, уверен, вы обязательно устраните.
  - Воруют, мошенники, булыжники-то, - вздохнул Муравьёв-Афинский. - На свои нужды воруют, по ночам выковыривают. А этот камень ещё при прежнем градоначальнике привозили с юга, давно уже нужно новую экспедицию отправлять, да где ж на неё столько денег возьмёшь! Ну да этот момент мы уж как-нибудь с божьей помощью уладим.
  - Много нищих у храма, - продолжил инспектор. - Калек много, увечных, старух с дитями малыми... Что, бедствует народ?
  - Да народу-то всякого хватает, вот только на Руси исстари повелось подаяниями кормиться. Не хотят работать, на паперти привыкли стоять, что ж их - только батогами гнать ежели, так ведь взбунтуют. А для малоимущих и калек у нас есть богадельня, коей управляет господин Козырьков.
  - Аполлинарий Никифорович? - припомнил утреннего посетителя Копытман.
  - Что, уже познакомились? - напрягся городничий. - Навестили его богадельню?
  - Богадельню ещё не навещал, но собираюсь сделать это в ближайшее время. А он сам ко мне утром наведывался, засвидетельствовать, так сказать, своё почтение.
  - А я вот, знаете ли, как раз завтра думал нагрянуть к Козырькову, проверить, что там да как. Хоть и не поступало на него нареканий, а всё же не мешало бы поглядеть лишний раз самому, как всё устроено. Можете составить компанию, ежели желаете.
  На самом деле жалобы на управляющего богадельней поступали регулярно, вот только и подаяния от Козырькова также оседали в кармане градоначальника с завидным постоянством. Потому и смотрел Муравьёв-Афинский на дела Аполлинария Никифоровича сквозь пальцы.
  - Отчего же, с удовольствием присоединюсь к вашей экспедиции, - сказал Копытман, лениво отправляя в рот очередной посикунчик, так и таявший на языке.
  - Тогда, как соберёмся, пришлю за вами экипаж, - пообещал хозяин.
  А сам подумал, что немедленно после отбытия гостя отправит к Козырькову нарочного с требованием немедля привести богадельню в надлежащий вид. Ну или хоть что-то сделать, дабы столичный чиновник завтра не слишком возмущался царящими в заведении разрухой и запустением.
  Далее разговор скатился на посторонние темы. К примеру, городничий отметил, что завтра вечером в театре дают Шекспира, и он имеет честь пригласить столичного гостя на представление.
  - Отчего же, с удовольствием поучаствую в предприятии. А что за театр, большой, на сколько мест?
  Тут в разговор включилась Татьяна Леопольдовна, вывалившая на инспектора массу нужной и ненужной информации. Для себя тот выяснил, что здание театра на 300 посадочных мест, находившееся позади Никольского собора через дорогу, было передано в дар городу ещё в конце прошлого века помещиком и меценатом Даниилом Ильичом Дурасовым. С тех пор там шли театральные постановки с участием труппы как из крепостных крестьян, так и 'благородных' господ. Особым интересом у горожан пользовались пьесы Шекспира, а завтра будут показывать 'Отелло'.
  Потрапезничали ещё, снова сделали передышку.
  - А как у вас, сударь, со здоровьем? - спросил молчавший до этого и мало евший Кнут.
  - Слава богу, не жалуюсь. Конечно, бывает иногда, кольнёт то здесь, то там, ну так уже и не мальчик. В прошлом году даже камень из почек выводили, ультразвуком его разбили...
  - Простите?
  Копытман понял, что, не подумавши, сморозил глупость, и теперь предстоит объяснять, каким-таким ультразвуком ему разбили камень.
  - В столице в этом году апробировали новую методику, чисто российское изобретение, - лихорадочно принялся выкручиваться он. - Состоит этот прибор из барабана, который, ежели быстро крутить за специальную ручку, издаёт неслышимый уху звук. Раструб из барабана направляют на больное место, и этот звук, проникая сквозь кожу и мышцы, достает до почки, тем самым измельчая камень, который в виде песка выводится через мочеточник. К сожалению, подробного устройства этого прибора не знаю, так что более ничего у меня на этот счёт не пытайте.
  Изумлению доктора, казалось, не было предела. Некоторое время он сидел молча, с застывшим лицом и прямой спиной, словно изваяние, затем его кадык дёрнулся вверх и вернулся на место.
  - Однако, - выдохнул он и повторил. - Однако. Я всенепременно должен видеть это чудо. Немедленно отправлю запрос в столицу.
  'Пусть отправляет, - подумал Копытман. - Пока туда депеша дойдёт, пока придёт ответ - меня уже и след из этого городка простынет'.
  - А дочки мои на всяко горазды, - перевёл разговор на более привычные ему темы Антон Филиппович. - Софья вышивает по тюлю или чехольчики с бисером - залюбуешься, а Машенька к музыке склонность имеет. Машенька, душенька, сядь к роялю, сыграй нам что-нибудь.
  Все переместились в главную залу, видное место тут занимал портрет государя в полный рост, видевшегося как-то по-домашнему, чуть ли не членом семьи. В углу чернел трёхногий рояль с откинутой крышкой и раскрытыми на пюпитре нотами. Машенька, украсившись нежным румянцем лёгкого смущения, покорно заняла место за инструментом. Она вполне прилично отыграла 'Превращение Гиацинта' Моцарта, после чего встала, присела в книксене и скромно заняла место рядом с сестрой на изящном канапе .
  - А что сейчас играют в столице? - спросила у гостя Татьяна Леопольдовна.
  - Да то же самое и играют, - чтобы не запутываться, отвечал Пётр Иванович.
  - А вы что предпочитаете? Владеете ли инструментами?
  - Что я предпочитаю? Да все больше... романсы, - после заминки сказал инспектор, решив, что для середины XIX века романсы - более-менее подходящая история.
  - Ах, сыграйте же нам! Просим, просим!
  Все захлопали в ладоши, включая градоначальника, и Пётр Иванович понял, что отвертеться не удастся. Правда, признался, что клавишным инструментом владеет слабо, все больше к гитаре приучен. Что ж, нашлась в доме и гитара. Правда, семиструнная, но Копытман без лишних усилий настроил её под более привычный 'ишпанский', как он выразился, вариант. После чего душевно исполнил 'Колокольчик', который Евгений Дмитриевич Юрьев сочинит полвека спустя.
  'В лунном сиянье снег серебрится, - чуть дрожащим голос затянул инспектор,
  Вдоль по дороге троечка мчится.
  Динь-динь-динь, динь-динь-динь -
  Колокольчик звенит,
  Этот звон, этот звон
  О любви говорит...'
  - Браво! Гениально!
  И вновь аплодисменты, доставившие, нужно сказать честно, Петру Ивановичу приятные моменты. Одним романсом присутствующие не ограничились, потребовали ещё. Что ж, Копытман знал их пусть и не так много, но достаточно для одного вечера в приятной компании, отчего бы не спеть. На этот раз выдал 'Утро туманное' на так же ещё ненаписанные стихи Тургенева. Романс был принят тепло, поселив в душах собравшихся лёгкую грусть. Концерт продолжился песней 'Мохнатый шмель', добавив цыганской удали. Тут и Копытман разошёлся, дав волю своему лирическому тенору, и глаза у слушателей заблестели более весело.
  - Право, мы этих прекрасных романсов и не слыхали вовсе в нашей глуши, до нас все новости доходят с изрядным опозданием, - воскликнула Татьяна Леопольдовна, обмахиваясь веером. - Ох, что-то жарко мне стало, пойдемте в обеденный зал, там уже подали мороженое.
  И впрямь, десерт уже ожидал, когда его распробуют. В розетках, холодный, вкусный, с кусочками фруктов, но в основе все же сливочный вкус. Видно, в подвале дома имелся настоящий ледник. Любивший хорошее мороженое инспектор даже про себя пожалел, что порции были скорее чисто символическими, но вслух выразил лишь восхищение поданным десертом.
  - А это ещё не всё! - довольно улыбнулся Муравьёв-Афинский. - Мартьян, ну-ка, подавай апельцины!
  Минуту спустя Мартьян внёс в обеденную залу поднос с горкой лежавшими на нём апельсинами. Южный фрукт, похоже, считался в этих краях редкостью, и Копытман из скромности отведал только один, да и, в общем-то, он больше предпочитал мандарины.
  Затем сели расписать пульку в преферанс с участием градоначальника, Петра Ивановича и доктора, так что никому пропускать раздачу, то есть сидеть на прикупе, как это бывает при игре вчетвером, не довелось. Копытман когда-то поигрывал в эту разновидность карточных игр, был знаком с правилами, так что совершенным дураком выглядеть не собирался.
  - Раз уж у вас денег в наличии не имеется, позвольте ссудить вам на игру пять рублей мелочью, не откажите в любезности, - предложил Муравьёв-Афинский.
  - Что ж, буду весьма признателен, - так же учтиво ответил инспектор.
  Ставили по гривеннику, и вскоре Пётр Иванович понял, что градоначальник ему подыгрывает. В то же время Кнут играл честно, что было присуще его немецкой натуре.
  'Неплохо бы ещё при случае и в градскую больницу заехать, - подумал Копытман, давая доктору 'снять' колоду. - Хотя у такого педанта наверняка и придраться-то не к чему. А следовательно, и на взятку рассчитывать не приходится'.
  При этом всё же Ганс Иваныч оказался игроком средней руки, и большая часть выигрыша за этот вечер ушла Петру Ивановичу, который не только сумел отыграть занятые у Муравьёва-Афинского пять целковых, но и прибавить сверху ещё три. Сам же городничий, казалось, был только рад, что ему удалось угодить своему гостю, он будто бы искренне восхищался мастерством игрока и провозгласил, что тому благоволит Фортуна.
  Между делом Ганс Иваныч заметил, что если в столице используют прогрессивный метод лечения ультразвуком, то в Европе в моде новейший метод определения вида болезней по испражнениям.
  - Не желаете ли испробовать на себе? - поинтересовался с надеждой немец.
  Градоначальник тихо прыснул, отворачивая лицо, и мелко перекрестился.
  - Пожалуй, сударь, пока воздержусь, - ответил Пётр Иванович.
  Он и впрямь морально ещё не был готов к тому, чтобы показывать свое дерьмо-с незнакомому лицу. Да он бы и знакомому не показал, по этой части Копытман бывал слегка застенчив.
  Отказ доктор принял с понимающим вздохом, подумав про себя, что всё-таки в этой огромной и подверженной суевериям стране прогресс до окраинных селений добирается крайне сложно.
  - А как вам, Пётр Иванович, постоялый двор? - на прощание спросил Муравьёв-Афинский. - Не переселиться ли вам в гостиницу 'ГермесЪ'? Всё ж комфорту, как говорят у вас в столицах, поболее будет. Ежели за расходы переживаете, то их мы возьмем на себя, из благотворительного фонда.
  - Пожалуй, не стоит из-за меня тратить деньги благотворительного фонда, уважаемый Антон Филиппович. Я и на постоялом дворе неплохо устроился, пока там, стараниями Кузьмы Аникеевича дочки, состою при полном пансионе. Но расходы я обязательно им возмещу, как только с нарочным из Петербурга привезут деньги и документы.
  На N-ск к тому времени уже опустилась ночь, время приближалось к 11 часам. Решив, что небольшой моцион перед сном не помешает, он отказался от предложенного экипажа, сказав, что дорогу помнит, и идти не так уж и далеко, не более пятнадцати минут.
  - У вас же тихо ночами, не балуют? - спросил он градоначальника.
  - Наш земской исправник Прохор Пантелеймонович своё дело знает, - уверенно заявил Антон Филиппович. - У него околотошные всю ночь ходят, за порядком следят, ежели вздумается кому набедокурить - так они его сразу в участок.
  - Ну тогда прощайте, до завтра, спасибо за угощение и с интересом проведенное время.
  Городничий на всякий случай велел своему человеку, отличавшемуся шириной плеч и железной хваткой, тайком идти за столичным инспектором. Мало ли, вдруг пьяный попадется, приставать начнет, ещё и покалечит приезжего, чего доброго, потом беды не оберёшься.
  - Будет сполнено, Ваше высокоблагородие, - баском ответил тот, сжимая и разжимая пудовые кулачищи.
  Над уездным городом N-ск повисла ополовиненная, проглядывавшая сквозь рваные облака луна, ветер шелестел в кронах редких встречных деревьев, и освещавшие больше сами себя, а не дорогу фонари, от которых сильно несло газом, указывали путь налоговому инспектору Петру Ивановичу Копытману, словно огни взлётно-посадочной полосы. Улицы были безлюдны, а редкие окна освещались свечами. Похоже, здесь, как и в деревнях, было принято ложиться рано, чтобы с рассветом решать свои насущные дела.
  'Кстати бы сейчас пришлась трость, - думал Копытман, вышагивая по мостовой. - Раз уж попал в эту эпоху, то почему бы не позаимствовать некоторые вполне удобные вещи? Завтра же всенепременно куплю'.
  Он вновь предался размышлениям о превратностях судьбы. Вот и второй день его пребывания в прошлом подходил к концу. Он обзавёлся личным знакомством с судьёй и городничим, показал себя вполне приятным в обществе человеком, пока все верят, что он и впрямь приехал в N-ск из Петербурга по специальному заданию. Завтра придётся обследовать богадельню, для видимости можно заглянуть и в другие заведения города, проверить финансовую и налоговую отчётность, в общем, делать вид, что исполняет свой долг. А дальше... Ну, дальше будет видно, пока всё как-то само собой складывается.
  В этот момент в неверном свете газового фонаря позади него мелькнула тень, и Пётр Иванович непроизвольно обернулся. Какой-то человек быстро шмыгнул в подворотню и, видно, там и затаился.
  'Вот же чёрт, - сдвинув на затылок шапокляк, вытер платком мгновенно вспотевший лоб инспектор, - не иначе злоумышленник. Вот и верь этому Муравьёву-Апос... тьфу, Муравьёву-Афинскому, что в городе по ночам всё спокойно. Эх, жаль, нет с собой никакого оружия, да та же трость и то пришлась бы ко времени'.
  Он ускорил шаг, едва удерживая себя, чтобы не побежать. Ему казалось, что если побежит, то выдаст свой страх, и тогда уже мало что заставит следившего за ним человека отступиться от своих чёрных замыслов. А в том, что они чёрные - Копытман ни секунды не сомневался.
  Однако нападать на него никто не спешил, и Пётр Иванович уже на подходе к постоялому двору даже осмелился оглянуться. Нет, никого не видно, ну и слава богу. Может, и показалось, у страха, как говорится, глаза велики.
  В хозяйстве Гусака ещё шло движение, кипела жизнь. В трактире сидели люди, по большей части путешественники, но были и местные завсегдатаи. Раскидывали картишки, выпивали, закусывали - одним словом, вели обычную кабацкую жизнь.
  Копытман постарался как можно быстрее миновать это место, чтобы подняться к себе в нумер, но тут его кто-то легко тронул за локоть. Обернувшись, Пётр Иванович увидел рядом с собой невысокого, согбенного человека в сильно потёртом сюртуке, относившим его обладателя к чиновникам низшего пошиба. Картину дополняли мелкие, редкие зубы, изо рта исходил неприятный запах, а глаза смотрели куда угодно, но только не на собеседника.
  - Ваше сиятельство, позвольте обратиться, - громким шепотом произнёс он, испуганно оглядываясь по сторонам.
  - Ну, прежде всего, не Ваше сиятельство, а Ваше высокоблагородие.
  Надо сказать, что Копытман уже порядком вжился в свой новый образ. Современность проникла в глубины его естества, подчиняя и растворяя его в себе, как серная кислота растворяет в своем текучем пламени любую органику. Вот только растворение это происходило без боли, напротив, даже доставляло Петру Ивановичу какое-то подспудное удовольствие. И он уже не против был, когда его величали Ваше высокоблагородие, чувствуя себя при этом выше ростом и шире в плечах.
  - Христа ради простите, Ваше высокоблагородие, это я от волнения-с.
  - А вас-то как звать, представьтесь, не сочтите за труд.
  - Огоньков, Влас Мефодьевич, коллежский регистратор.
  - Так чем обязан, Влас Мефодьевич? - поинтересовался инспектор.
  - Дело государственной важности, не для чужих ушей, - негромко ответил незнакомец, по-прежнему озираясь.
  - Раз уж так, поднимемся наверх, в нумер. Только времени у меня не так много, лучше бы вы с утра подошли.
  - Дело не терпит отлагательства, Ваше высокоблагородие, промедление смерти подобно.
  - Ох, заинтриговали вы меня... Ладно, идёмте.
  Поднявшись наверх, Копытман уже по привычке предложил посетителю стул, а сам уселся на кровати, размышляя, что не мешало бы попросить у Гусака ещё один стул в нумер, раз уж просители зачастили.
  - Итак, извольте объяснить, что за дело такой срочности.
  - Ваше высокоблагородие, в городе зреет заговор.
  - Так-так, интересно, продолжайте...
  Далее выяснилось, что некий студент Нехлюдов, изучающий в Петербургском университете юриспруденцию, прибыл в родной N-ск на летнюю побывку. А между делом проповедует революционные идеи. Как-то: призывает к отмене крепостного права, как изжившего себя дикарского обычая, говорит, что бога нет, а попы - паразиты на теле общества и, наконец, выступает за полное и безвозвратное уничтожение самодержавия.
  Тут Огоньков поискал глазами образ, не нашёл и просто перекрестился на угол.
  - Действительно, обвинения серьёзные, - откинулся спиной на стенку Пётр Иванович, переплетя пальцы на начавшем обрисовываться после обильного ужина у градоначальника животике. - За такие речи можно и на каторгу угодить. А что же вы не пошли к местному исправнику или чиновнику тайной канцелярии?
  - Думал, Ваше высокоблагородие, да всё не решался, студент тот мне как-никак племянником приходится. А тут вы вот приехали, тут я и набрался смелости.
  - Племянником?! Однако, - поразился больше про себя, чем показал, инспектор. - Ладно, берите перо, бумагу и пишите всё, что только что мне рассказали. А я уж подумаю, каким образом дать делу ход.
  Спровадив неприятного по всех отношениях посетителя, Пётр Иванович занялся небольшой постирушкой. Попросил принести два тазика: один с мыльной водой, другой - с водой обычной для ополаскивания, после чего приступил к стирке - пардон - носков и трусов.
  Как следует отжав, повесил интимные принадлежности своего туалета на спинку стула, наконец-то разделся, затушил свечу и лёг в постель. Однако сон долго не шел, виной ли тому была обильная трапеза у градоначальника или недавний визит коллежского регистратора. Да тут клопы ещё принялись покусывать. Но спустя какое-то время он всё же забылся тревожным, беспокойным сном.
  
  Глава 4
  К 10 часам утра заявился шляпник. Шмулевич держал в руках круглую коробку, словно собирался представить заказчику дамский чепец, и с видом фокусника извлек из неё фуражку налогового инспектора.
  - Недурно, - констатировал Копытман, водружая убор на голову и смотрясь в зеркало. - Вот вам ваш шапокляк и пятирублёвая ассигнация.
  И заметив, что шляпных дел мастер достал из кошелька два целковых с намерением вернуть сдачу, добавил:
  - Сдачу оставьте на чай. Не отказывайте, иначе обижусь, ваша работа достойна похвалы, и вы вполне могли бы за неё и пять рублей попросить.
  - Премного благодарны-с, Ваше высокоблагородие, - согнулся пополам шляпник, сжимая в пятерне ассигнацию, а когда разогнулся - купюра чудесным образом из его ловких пальцев куда-то исчезла.
  Спровадив гостя, Пётр Иванович почувствовал легкое удовлетворение. Теперь он был одет по форме. Единственное, что его смущало - наличие всего одного комплекта одежды. А он уже после вчерашнего дня порядком вспотел, вон у рубашки и воротник затемнился. Надо было вечером отдавать в стирку, а сейчас уже, пожалуй, поздно, раз днём городничий обещал заехать с намерением прихватить его в местную богадельню. Инспектор решил, что надо бы пошить гражданское платье, попросить того же Гусака свести его с приличным портным. Тут взгляд пришельца из будущего упал на свёрнутый пополам лист бумаги, и он разом вспомнил вечернего посетителя.
  'Какой, однако, неприятный тип. Из века в век все эти наушники и стукачи одного и того же вида, в какую эпоху их ни помести. При этом еще сдал с потрохами собственного племянника, просто яркий пример из 37-го года. Понятно, ход его доносу я давать не буду, но на студента всё же глянуть любопытно. Может, вызвать его на своего рода допрос и попробовать молодому дурачку вправить мозги? А то ведь, чего доброго, и впрямь до каторги договорится'.
  Гусака Пётр Иванович высмотрел через окно во дворе. Хозяин постоялого двора как раз давал какие-то указания своим работникам, когда его сверху окликнул Копытман:
  - Фёдор Тимофеевич, не уделите ли мне несколько секунд вашего внимания?
  - Сей же час поднимусь, Ваше высокоблагородие!
  - Да не стоит, мне всего-то лишь нужно, чтобы вы свели меня с приличным портным. А то на смену платья нет совершенно, а ходить постоянно в одном - просто моветон.
  - Как же-с, имеется такой мастер на примете, по фамилии Гершевич.
  - А сапоги у вас, небось, тачает какой-нибудь Каганович?
  - Никак нет-с, с такой фамилией не замечено, но ежели потребуется - то лучше обращаться к Шапиро. У него сапоги качеством получше, нежели у других.
  - Тогда, если не затруднит, сведите меня с этим... как его... Гершевичем. Есть возможность посетить его в ближайшее время?
  - Ежели изволите, велю заложить бричку.
  - Пожалуй, что и изволю.
  Менее чем через час Копытман уже переступал порог небольшого ателье, расположенного в подвале жилого двухэтажного дома. Соломон Гершевич был ещё не старым человеком, чем-то походил на актёра Зиновия Гердта, причем так же припадал на одну ногу. В работе ему помогал молодой подмастерье, что-то тихо кроивший в другом углу подвала, и изредка кидавший любопытные взгляды в сторону незнакомого посетителя, которого увивавшийся рядом угрём хозяин постоялого двора именовал Ваше высокоблагородие. Пара манекенов без головы и конечностей стояла в двух разных углах мастерской, один был гол, второй украшен серо-зелёным сюртуком без пуговиц.
  Гершевич с интересом выслушал посетителя, выяснил, чего тот желает - а желал тот приличный костюм по современной моде, но без лишних экзерсисов, чтобы не сильно выделяться из общества.
  - Да, пожалуй, такой будет в самый раз, - ткнул пальцем Петр Иванович в один из рисунков, предложенных портным, где человек в полный рост с пустым овалом вместо лица был приодет солидно, но в то же время неброско.
  Гершевич споро снял мерки, и обещал уже третьего дня представить инспектору новое платье. Договорились и о цене, причем мастер не отказался от задатка в размере очередной пятирублёвой ассигнации. По оплате же полной стоимости, как прикинул Копытман, остаток его бюджета будет составлять что-то около трёх рублей.
  - Корсет не желаете для более изящных пропорций? - поинтересовался портной.
  - Нет уж, увольте, меня мои пропорции вполне устраивают.
  - Что ж, воля ваша, но вы, судя по всему, столичная персона, я и решился предложить вам модный ныне аксессуар.
  На обратном пути Пётр Иванович велел притормозить бричку у аптеки.
  - Нешто худо вам, Ваше высокоблагородие? - взволновался сопровождавший его Гусак.
  - Пока нет, но вот моим зубам без надлежащего ухода может быть худо.
  С этими словами он толкнул дверь аптеки, приветливо звякнул колокольчик, и сразу же в нос инспектору ударила знакомая по аптекам будущего смесь лекарственных запахов, только многократно усиленная. Рецептурная комната была отгорожена от приёмной резным барьером высотой в пояс. Намётанный глаз инспектора прошёлся по рядам медикаментов, заключённых деревянные и фарфоровые штанглазы, а также в склянки из цветного стекла. Причем тут же можно было обнаружить разного рода химию - от пятновыводителей и духов до хозяйственных свечей и чернил. Кроме того, на прилавке лежали 'колониальные товары': пряности и редкие заморские лакомства, такие, как кофе, какао и сахар. Желающие могли приобрести и кагор в бутылках где-то на поллитра каждая, барбарисовое варенье и сироп, рекомендовавшиеся при горячках, поносах, цинге, а также для утоления жажды и несносного жара.
  Провизор - худощавая личность лет тридцати с маленькими чёрными усиками над тонкой полоской губ и с белыми нарукавниками - нарисовался сей же момент. Однако, как подумалось Петру Ивановичу, в веке XXI-м многие профессии, раньше бывшие мужскими, прибрали к своим изящным ручкам представительницы прекрасной половины человечества. То же касается и стояния за аптечным прилавком. В эти времена женщины занимаются исключительно детородством и воспитанием чад. Хотя в богатых семьях для воспитания обычно нанимают нянек. Другое дело - крестьянские семьи, где те же бабы и детей воспитывают, и в страду вкалывают не меньше мужчин.
  - Чего изволите, сударь? - поинтересовался провизор.
  - Мы изволим зубной порошок и щётку для чистки зубов.
  Зубной порошок, состоявший из измельчённого мела, мыльной стружки и мяты, был заранее упакован в бумажный пакетик с типографским чёрно-белым рисунком на нём, изображавшим усы, приоткрытые губы и зубы. Пётр Иванович взял сразу три таких пакетика, надеясь, что на неделю ему уж точно хватит, а там будет видно. Что касательно зубной щётки, то она представляла собой костяную ручку, на одном конце которой часто торчали волоски свиной щетины.
  - Дайте-ка, пожалуй, еще какой-нибудь воды для умащения тела, - попросил он, немного подумав.
  В итоге, перепробовав несколько запахов, инспектор выбрал французский аромат под названием 'Troubadour', флакончик которого стоил рупь с полтиной.
  - Прекрасный выбор! - одобрил провизор. - Этим одеколоном пользовался сам император Наполеон Бонапарт.
  - Ну-ну, - хмыкнул Пётр Иванович, дожидаясь сдачи.
  Однако же, после уплаты за новый костюм он вновь останется практически без гроша, поэтому более никаких расходов инспектор себе позволить не мог, в очередной раз возблагодарив Елизавету Кузьминичну за её доброту. Как бы глупо она ни выглядела в первые минуты их знакомства, но именно её помощь позволила Петру Ивановичу до сих пор не только более-менее прилично существовать, но и заручиться поддержкой у судьи и местного градоначальника.
  Хотя... Тот же судья показался Копытману человеком себе на уме, имевшим относительно гостя из Петербурга какие-то подозрения. Но по большому счёту они не были ничем подкреплены, в то же время и Пётр Иванович не мог представить сколько-нибудь верных доказательств своей истории, равно как и личности. Впрочем, пока можно отговариваться обещанием дождаться депеши из Петербурга. Но через пару недель её отсутствие начнет вызывать у местных знакомых подозрение.
  Впрочем, не исключено, что его письмо и впрямь дошло до адресата. Любопытно, что подумает Бенкендорф, если его прочитает? Предположим, поднимет на ноги своё управление, а там выяснится, что никакого Копытина в данном ведомстве не существует. Или поверит написанному и потребует изготовить новые документы и отправить вместе с деньгами курьером в N-ск отправителю?
  Хотя это уже было, по мнению инспектора, из области фантастики. Скорее всего, письмо будет перлюстрировано и даже не дойдет до Александра Христофоровича, и вообще, вероятно, нижние чины сами решат проверить, кто таков есть этот Копытин, которого никогда не существовало, и с какой стати он оказался в N-ске. Возьмут и отправят экспедицию, а в Петербург несчастного путешественника во времени привезут уже в кандалах. Этот вариант Петра Ивановича совершеннейшим образом не устраивал, но пока дёргаться преждевременно смысла он не видел. Нужно ещё хотя бы какое-то время, чтобы как следует обжиться в этой эпохе.
  На обратном пути Пётр Иванович заметил на главной улице N-ска некое оживление. В чём его причина - подсказал всезнающий Гусак.
  - Нынче через город должна пройти партия каторжан. Развлечений в N-ске не так много, вот людям и интересно на них посмотреть.
  Экипажу пришлось сделать вынужденную остановку, когда урядник схватил лошадь под уздцы и велел кучеру стоять пока в стороне. А минут десять спустя показалась и колонна каторжан.
  Это было весьма живописное зрелище, от которого по спине Копытмана пробежал холодок. Около полутора сотен людей самого разного возраста, причём не только мужчин, но и женщин, плелись по мостовой под звон кандалов - ножных на мужчинах, и ручных на женщинах. Многие кандалы были нанизаны на металлические прутья, тем самым ещё более стесняя движения конвоируемых. Одеты арестанты были если не в лохмотья, то уж никак не в приличное платье, даже если одежда когда-то таковой и была. Видно было, что за проведённое в пути время поизносилась не только одежда, но и тела, служившие каркасом для этой одежды. Причём у некоторых проходящих мимо и совсем близко (запах от немытых, идущих по жаре людей стоял тот ещё) Пётр Иванович заметил выжженные на щеках и лбу буквы, видимо, означавшие их, говоря языком его современников, специализацию. В то же время в глазах каторжан сквозили такие неизбывная тоска и обречённость, словно их вместо каторги приговорили к повешению.
  Народ реагировал на каторжан по-разному. Большинство просто смотрели, словно пришли в шапито поглазеть на дрессированных собачек. Кто-то выкрикивал в адрес плетущихся мимо арестантов оскорбительные слова, в то же время было немало и таких, кто им сочувствовал, а некоторые женщины - благо что конвоиры этому не препятствовали - даже совали в руки бедолагам свёртки с едой.
  'Мда, - философски подумал Копытман, - а ведь от этой участи никто не застрахован. Достаточно вспомнить того же Достоевского... Хотя тот сам дурак, связался с петрашевцами. Или, точнее, идиот, если вспомнить кое-что из его творчества'.
  Внезапно один из проходящих мимо каторжан притормозил, отчего пришлось сбавить ход и его товарищам, скованным с ним в одну пристяжь. Это был человек неопределённого возраста, со спутанной бородой и такими же спутанными, выбивавшимися из-под сдвинутого на затылок картуза волосами. На лбу его были выжжены буквы 'КАТ'. Взгляды каторжанина и инспектора встретились, и Копытмана обожгло такой ледяной ненавистью, что тот невольно поёжился. К счастью, эта заминка длилась буквально мгновение, после чего товарищи арестанта потянули его вперёд, не дожидаясь, когда их исполосуют плетью. Пётр Иванович ещё долго смотрел в спину каторжанина, на которой выделялся грязно-жёлтый ромб, словно знак
  Наконец колонна миновала, экипаж тронулся, а Копытману так и чудился запах немытых тел, смешанный с витавшим в воздухе духом безысходности. Эта встреча оставила в его душе тяжёлый осадок, а взгляд каторжанина с 'бубновым тузом' на спине всё ещё стоял перед его глазами.
  На постоялый двор вернулись к полудню. И вовремя, потому как спустя 15 минут за Копытманом заехал городничий. Сегодня тот решил отказаться от кареты, предпочтя более лёгкую и удобную коляску. Пётр Иванович, предварительно умащив некоторые части тела недавно купленной парфюмерной водой ('Надо подумать над изобретением пульверизатора', - решил Копытман), занял место рядом с Антоном Филипповичем, и тот велел трогать в сторону богадельни.
  Заведение Козырькова находилось на северной стороне города, тогда как постоялый двор расположился на западной окраине N-ска. Путешествие вышло недолгим, но поучительным. Виной тому разговор, который завёл градоначальник.
  - Приятная погода стоит, сударь, не правда ли? - завёл издалека Муравьев-Афинский.
  - Да, дышится легко, нет обычной духоты, - согласился инспектор.
  - У вас в Петербурге и летом не жарко, ветра дуют с Балтики. Мне в столице довелось побывать, даже полгода жил, когда моё назначение сюда утверждалось, и солнечных дней было наперечёт.
  - Да, ветра дуют, - опять согласился инспектор, пытаясь понять, к чему, собственно говоря, клонит Антон Филиппович.
  Наконец, тот, крякнув, перешёл к сути дела.
  - А я вот, сударь, всё думаю, не пора ли и мне, так сказать, попробовать себя в столице, а то засиделся я тут, в волжской глуши. Да и супружница моя, Татьяна Леопольдовна, горит желанием перебраться если уж не в Петербург, то хотя бы в Москву.
  - А что же вас тут, Антон Филиппович, не устраивает? Там-то вас градоначальником не поставят, дадут какую-нибудь эдакую должность, а здесь вы голова, самый главный, царь и Бог, так сказать.
  - Так-то оно так, Ваше высокоблагородие, так ведь, ежели с другой стороны зайти, душа стремится к новому, а то ведь сидишь здесь - всякое желание шевелиться пропадает. Это оно поначалу интересно, чувствуешь, что можешь горы своротить, а с годами, когда дела направлены в канву законности и интересов обывателей, когда остаётся лишь поддерживать город в порядке, поневоле начинаешь ощущать в себе признаки апатии. Нет-нет, не подумайте, что я жалуюсь, однако ж неугомонная душа патриота Отечества требует приложения сил в новом, более значимом качестве.
  В общем, ничего нового городничий Ивану Петровичу не открыл. Как и в будущем, в это время народ тоже стремился в столицы, туда, где бурлит жизнь, где возможно реализовать порой самые смелые мечты. А в данном случае, похоже, присутствует желание быть на виду у начальства, которое, ежели вдруг возникнет необходимость, поманит тебя пальчиком и скажет: 'У нас тут в ведомстве место неплохое освободилось. Видя ваше рвение, мы подумали, не занять ли его вам?' С другой стороны, и подзатыльник быстрее прилетит, но, как говорится, тот, кто не рискует...
  Одним словом, Антон Филиппович эдак прозрачно намекнул, что мог бы подмазать столичного гостя на предмет содействия относительно его, Муравьёва-Афинского вместе с семейством, перевода на хорошее место.
  - Так ведь я и сам-то птица невеликого полета, - попытался отмазаться Пётр Иванович, между тем прикидывая, какого размера может оказаться 'барашек в бумажке'.
  - Может быть, и невеликого, - согласился городничий. - А только подход к Александру Христофоровичу имеете, и могли бы при желании шепнуть ему на ушко, что есть, мол, в N-ске такой градоначальник, Муравьёв-Афинский, честный человек, которому тесно уже в провинциях, и мог бы он сделать на благо Отечества куда больше, служи в столице при серьёзном ведомстве.
  Пётр Иванович подумал, откуда его собеседник может знать о том, что он отправил письмо на имя Бенкендорфа? Потом вспомнил, что адресата указал на конверте, не иначе, почтмейстер доложил. Опять же, в разговоре с судьёй всплывало имя начальника императорской канцелярии, Мухин тоже мог бы сделать соответствующие выводы.
  И как-то так само собой получилось, что три радужного цвета ассигнации достоинством по 100 рублей каждая перекочевали в его карман.
  'Однако, это я теперь могу и деревеньку с крепостными выкупить , - думал Пётр Иванович, прислушиваясь к приятному хрусту бумажек в кармане. - Хотя вряд ли, в это время, думаю, справный холоп 25 целковых минимум стоит. Вот тысяч пять рубликов имелось бы - тогда и можно думать о покупке крепостных. А с 10 тысячами в кармане и к имению можно прицениться. А что, неплохо было бы заделаться средней руки помещиком, причём добрым и справедливым, мои бы крепостные молились на меня, свечки бы за мое здоровье ставили. Или, как какой-нибудь Лев Николаич Толстой, тоже, чего доброго, начал бы пописывать, размышлять о судьбах Отечества, глядишь - так и вошел бы в историю... Или, к примеру, попытаться вложиться в строительство железной дороги Петербург-Москва, её вроде как Бенкендорф собирается строить в через год. Интересно, общество акционерное или там всё уже схвачено кем надо? Эх, мечты, мечты!'
  Между тем коляска доставила седоков к богадельне. Та представляла собой здание о двух этажах - с каменным первым и деревянным вторым. На первом окна были закрыты решётками, словно это был жандармский участок или лечебница для душевнобольных.
  Козырьков встречал гостей у парадного, причём, судя по внешнему виду крыльца и двери, накануне их безуспешно пытались подлатать. Так оно и было, поскольку после записки от городничего управляющий богадельней в экстренном порядке предпринял усилия по благоустройству своего заведения.
  - А ты, Аполлинарий Никифорович, вроде бы как уже знаком с Его высокоблагородием? - с ходу поинтересовался городничий.
  Козырьков немного побледнел и замялся, но сам же Муравьёв-Афинский и пришёл на выручку:
  - Мне вот наш петербуржский гость рассказал, как ты вчера нанёс ему визит вежливости. Это ты правильно сделал, Аполлинарий Никифорович, что засвидетельствовал своё почтение, а теперь вот и Пётр Иванович решил составить мне компанию в осмотре твоих владений. Ну, показывай, как твои старушки поживают.
  Старушки поживали не ахти. А с ними так же не ахти поживали ещё несколько нищих и калек. Хоть управляющий на скорую руку и постарался навести порядок, однако ощущение запустения чувствовалось во всём. Но более всего поражала вонь, которую работники богадельни под началом Козырькова пытались вывести накануне вечером и даже с утра всеми доступными средствами, включая хлорную известь. Где там, ароматная смесь испражнений, грязного тела и гниющей плоти по-хозяйски витала по зданию, проникая через носовые проходы в лёгкие гостей богадельни. Неудивительно, что Пётр Иванович тут же приложил к лицу носовой платок, который каким-то чудом сохранился во внутреннем кармане его пиджака после всех случившихся ним злоключений.
  Городничий тоже морщился, и даже немного прослезился, но за платком не лез, изображая живую заинтересованность увиденным и пытаясь расспросить обитателей богадельни, как им тут живётся.
  Но видно, Козырьков заранее внушил постояльцам, что жаловаться не стоит, иначе последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Вернее, очень даже предсказуемыми, так как обычно в качестве наказания провинившихся, невзирая на пол, возраст и состояние здоровья запирали на сутки, а то и больше в чулан. Случалось, что наказуемый, особенно ослабленный здоровьем, и не дотягивал до утра, так как в чулане даже в самый зной было весьма и весьма прохладно. Впоследствии их представляли, как умершими собственной смертью от болезней или старости. Слухи об этой особенности воспитательного процесса доходили и до градоначальника, однако тот, время от времени подмасливаемый Козырьковым, предпочитал закрывать на такие слухи глаза.
  Понятливые старушки в ответ на вопросы инспекции предпочитали мычать что-то нечленораздельное, и только одна беззубая бабулька набралась смелости прошамкать:
  - Намедни утром квашеной капуштой кормили, ей уж все шроки вышли, вот теперь пучит - щил терпеть нету.
  И в доказательство своих слов издала громкий пук, заставивший посетителей непроизвольно вздрогнуть.
  - Что же это ты, голубчик, залежалой капустой народ потчуешь? - сурово сдвинув брови, поинтересовался Антон Филиппович.
  - Так ведь где же мне лучше-то взять, Ваше высокоблагородие?! - взмолился покрывшийся испариной с ног до головы Козырьков. - Заведение рассчитано на два десятка убогих, а содержатся тут почти тридцать душ. Приходится распределять казённое имущество и средства на всех. Не выгонять же сирых на улицу!
  Тут, признаться, Аполлинарий Никифорович немного покривил душой. На самом деле двадцать сирых и убогих тут согласно расписанию и проживало, хотя в ведомости, ежели приглядеться, присутствовали те самые 'мёртвые души', о которых еще в своё время писал Николай Васильевич. А чтобы число соответствовало переписи, в преддверии появления инспекции Козырьков привёл в богадельню нескольких знакомцев, которых обрядил в лохмотья и перемазал сажей. А одному аферисту для пущей убедительности подвернул под полу рваной шинели ногу, и вручил костыли.
  - А ты откуда тут, братец? - по-отечески поинтересовался у инвалида градоначальник. - Где ногу потерял?
  - За царя и Отечество сложил конечность, на русско-персидской войне, - заученно отрапортовал 'одноногий'. - У Шамхора героически в одиночку отражал натиск превосходящих сил противника, был контужен гранатой. Очнулся - ноги нет. Насилу кровь остановил, а тут и наши на помощь подоспели.
  - Да ты герой, братец! Награды имеешь?
  - Егорием награждён! - не моргнув глазом, отчеканил мошенник.
  - Видите, Пётр Иванович, какой у нас в N-ске героический народ, - обернулся к попутчику Муравьёв-Афинский. - Богатыри!
  И крепко хлопнув едва не потерявшего равновесие тщедушного 'калеку' по плечу, двинулся дальше.
  Копытман, в свою очередь, предпочитал молчать. Чувствовал - ежели откроет рот, так уж не сдержится, выскажет все, что рвалось наружу. А рвалось многое, и отнюдь не самое приятное как для Козырькова, так и для Муравьёва-Афинского. Сдерживало то, что оба его подмазали. Один поросёнка купил втридорога, а второй и вовсе триста целковых ассигнациями в карман всунул.
  'Да и что я мог бы поделать? - оправдывал себя инспектор. - Устроить битву с ветряными мельницами? То же самое в каждом уездном, а то и губернском городе происходит. И не искоренить сие зло, прочно въелось оно в тело государства российского, ржавчиной проело до дыр, которые никакими заплатками не залатаешь'.
  - Что вы, сударь, невеселы? - вывел его из задумчивости голос Антона Филипповича. - Иль случилось что?
  - Да, случилось, - вздохнул Пётр Иванович. - Случилось, что страна у нас устроена так, что иноземцы головы ломают и понять ничего не могут. Недаром поэт сказал: 'Умом Россию не понять, аршином общим не измерить, у ней особенная стать, в Россию можно только верить!' - продекламировал он еще не рождённое стихотворение Тютчева.
  - Правильные слова сказал пиит, прямо в точку, - одобрил городничий и вздохнул. - Не хотел говорить, тревожить вашу душу воспоминаниями, так ведь все равно узнаете... У нас намедни ночью снова разбойники пошалили на тракте, жизни лишили престарелых помещика с супругой, только кучер выжил. И то, успел рассказать, как налетели на путников из леса ночью злодеи числом пять человек, лиц которых в темноте не разглядеть, да и отдал Богу душу. С раннего утра встретился с нашим капитан-исправником, решили, что пора экспедиционный корпус вызывать из столицы. Да только терзают меня сомнения... С кем воевать, коли они, душегубы, напакостят - и в стороны, как зайцы?! Может, днём они крепостные крестьяне, иль, пуще того, добропорядочные мещане, а по ночам - разбойники.
  В этот момент они дошли до дальней комнаты, из-за двери которой доносилось чьё-то басовитое пение.
  - Старушка нынче ночью преставилась, - пояснил Козырьков у двери, - отец Варсонофий её сейчас отпевает.
  - А-а, ну, тогда, пожалуй, не будем мешать, - громким шёпотом ответил городничий, поворачивая обратно.
  - А с чего преставилась? - всё же, не удержавшись, выразил интересе Копытман.
  - От старости и преставилась, - вполне натурально изобразил вселенскую скорбь Козырьков. - Как-никак уже седьмой десяток пошёл, редко кто до этих лет доживает.
  Посетили и подвальные помещения, где хранились съестные запасы. Несколько бочек всё с той же квашеной капустой, один мешок с мукой и один с ячменём, а в углу свалена репа, причём снизу кучи уже подгнивающая - на этом, собственно, и всё.
  Антон Филиппович и Пётр Иванович одновременно крякнули, но обсуждать увиденное отчего-то не решились. После чего их препроводили в кухню, там необъятных размеров кухарка готовила что-то куриное и варила в большом котле пшённую кашу, которую, как выяснил инспектор, планировалось разбавить топлёным маслом. Причём пару тощих куриц и банку масла Козырьков был вынужден экспроприировать из личного хозяйства, так как подобных деликатесов богадельня не видела, пожалуй, с самого момента своего основания. Зато теперь пред очами важного гостя удалось хотя бы создать видимость пристойной кухни.
  - Однако ж, Аполлинарий Никифорович предлагает нам отобедать в его заведении, - сказал городничий.
  - Стоит ли у сирых и убогих вырывать изо рта последний кусок?
  - И то верно! Ты, голубчик, - обратился Муравьёв-Афинский к Козырькову, - лучше-ка устрой праздник своему контингенту, накорми их нынче от души. А мы с Петром Ивановичем заглянем в ресторацию.
  Ресторация в городе, похоже, имелась всего одна, та самая, под многообещающим названием 'АперитивЪ'. Визит градоначальника и его столичного гостя для всех оказался полной неожиданностью. Но, к чести персонала и хозяина заведения, они быстро пришли в себя.
  Стол был заправлен свежей скатертью и украсился штофиком водки, которая хорошо пошла под холодные закуски, чуть погодя с расстегаями были поданы ботвинья с осетриной, белорыбицей и сухим тертым балыком, селянка из почек, телятина запечённая в брусничном соусе, а на десерт гурьевская каша на молоке и сливках с добавлением варенья, мёда, орехов, сухофруктов, цукатов и пряностей.
  В самый разгар трапезы откуда ни возьмись появились цыгане и устроили для гостей настоящее представление с гитарами, песнями и позвякивающими монистами на аппетитных грудях женщин, одетых в пёстрые наряды с многослойными юбками. Только дрессированного медведя не хватало. Цыган с проседью в чёрных смолянистых волосах, подыгрывая себя на семиструнке с узорчато изогнутой головкой грифа, затянул:
  Джелем, джелем, лунгонэ дромэнса,
  Маладилэм бахталэ ромэнса,
  Джелем, джелем, лунгонэ дромэнса,
  Маладилэм бахталэ ромэнса...
  - Это наши цыгане, оседлые, - объяснял городничий, вручая певцу серебряный рупь чеканки 1832 года и махая рукой, мол, спасибо, повеселили, теперь отправляйтесь восвояси. - Лет двадцать как прибыли сюда, ещё до меня, встали табором за городом. А потом что-то не поделили, и большая часть цыган ушла дальше, а несколько решили тут остаться с разрешения моего предшественника. Ну и я не стал чинить препятствий, вроде не воруют, одни кузницу держат, а некоторые петь и плясать подрядились. Народу от этого худого не будет, одно веселье.
  Спустя час с небольшим Муравьёв-Афинский и Копытман выходили из ресторации изрядно повеселевшими. Визит в богадельню на фоне приятного обеда казался уже не таким мрачным. Ну а вечером за Петром Ивановичем непоседливый губернатор заехал снова. Теперь уже в карете со всем семейством, которому пришлось немного потесниться, когда в экипаж садился Копытман. Впрочем, до театра домчали быстро.
  Размерами местный храм Мельпомены, безусловно, уступал Мариинскому театру, однако выглядел вполне сносно, инспектор ожидал худшего. В фойе даже подавали прохладительные напитки и лёгкие закуски, а могли и рюмочку налить, ежели кто пожелает.
  О сегодняшнем репертуаре ещё на улице возвещал большой плакат, где черномазый Отелло душил несчастную Дездемону. Тут же было написано, что венецианского мавра играет помещик Свидригайлов, а Дездемону - некая Мухина Е. К.
  'Неужто она? - удивился про себя Копытман. - Ежели так, то девицу стоит только похвалить. Хотя, ещё неизвестно, как она играет, возможно, ей лучше и вовсе не выходить на сцену'.
  Игриво обмахнувшись веером Татьяна Леопольдовна поинтересовалась у спутника:
  - Пётр Иванович, а вам нравится эта пьеса Шекспира?
  - Не худшая, скажем так, - ответил Копытман.
  Он не считал себя большим любителем творчества 'эйвонского барда', однако в своё время побывал на многих постановках по его пьесам. В том числе и на 'Отелло', где с удовольствием ожидал финальной развязки со множеством смертей. Не то чтобы Пётр Иванович отличался редкой кровожадностью, просто его в этой трагедии почему-то веселили все эти ревностные забавы с кровопролитиями и удушениями.
  Глядя на прогуливающихся по фойе разряженных дам и кавалеров, инспектор догадывался, что сегодня в театре собрался чуть ли не весь цвет города. Наконец прозвенел звонок, а вернее, колокольчик в руке распорядителя, и все отправились занимать свои места. Для губернатора с семейством и его гостя была приготовлена ложа справа от сцены со стульями в мягкой, бархатной обивке. Освещался зал большой люстрой с несколькими десятками свечей, свет которых усиливался за счёт искусственного хрусталя. Также в ложе имелось собственное освещение, и Пётр Иванович почему-то представил, что при таком свете мог бы стать хорошей мишенью для снайпера.
  Как успела шепнуть ему перед открытием занавеса Татьяна Леопольдовна, во всех ролях, кроме ролей Отелло и Дездемоны, заняты крепостные того самого Свидригайлова, что играет венецианского мавра.
  - Большой поклонник сцены наш Яков Венедиктович, - пояснила Муравьёва-Афинская. - У него и в поместье имеется собственный театрик. Вам обязательно нужно наведаться к нему в гости, он обожает устраивать приёмы, широкой души человек.
  Между тем в зале погасли газовые рожки, и представление началось. Оказалось, что и впрямь Дездемону играет Елизавета Кузьминична, причём играет недурно, хотя, по мнению Копытмана, местами всё же переигрывала. Ну так ведь в это время, вероятно, и принято усиливать, так сказать, эффект восприятия.
  Отелло был немилосердно перемазан сажей, однако играл с немалым усердием, а уж когда дело дошло до удушения и последующего закалывания кинжалом 'неверной' супруги - тут весь зал просто охнул в едином порыве, а некоторые дамочки почувствительнее даже перешли в фазу кратковременного обморока . Впрочем, похоже, это считалось делом обыденным, и на них, кроме их кавалеров, внимания никто не обратил.
  В финале актёрам аплодировали стоя. Пётр Иванович тоже не жалел ладоней, а уловив на себе мимолётный взгляд раскланивавшейся госпожи Мухиной, даже чуть зарделся. В образе Дездемоны она выглядела весьма мило, вызвав в душе инспектора какие-то потаённые эмоции.
  'Пожалуй, что такую можно и взревновать, - подумал он. - Вот ведь как бывает, сначала-то она мне совершенной дурой показалась, а как узнал её поближе - так вроде и ничего'.
  - Ах, согласитесь, Пётр Иванович, наш Свидригайлов играет не хуже Мочалова из Малого театра! - обратилась к нему по выходу из зала Татьяна Леопольдовна.
  - Не имел чести лицезреть этого Мочалова, - признался Копытман.
  - Не расстраивайтесь, мы тоже питаемся больше слухами, - успокоила собеседника супруга городничего.
  Остаток вечера в своем нумере Пётр Иванович провёл, предаваясь мечтам - очень уж запала в душу ему Лизанька в образе трагической фигуры из пьесы Шекспира. Уже вовсю над N-ском светила луна, когда он, решив вдохнуть свежего воздуха перед сном, распахнул окно, и тут же услышал доносившиеся снизу из темноты голоса. Причём один явно принадлежал Гусаку, другой же показался незнакомым. Но содержание тихой беседы, которую товарищи решили провести почему-то именно под его окном, заставило Петра Ивановича как следует задуматься.
  
  Глава 5
  Первый голос наверняка принадлежал Гусаку, а второй, как вскоре выяснилось, какому-то Куприяну.
  - Так ты, Куприян, говоришь, что не ваших рук дело ограбление чиновника из Петербурга? - словно бы в который раз переспросил Гусак.
  - Да Богом клянусь, Фёдор Тимофеевич!..
  - Уж тебе ли Богом клясться, тебе больше сатаной клясться пристало, - усмехнулся хозяин постоялого двора и тут же голос его сделался чрезвычайно строг. - А пошто вчера не проверили, что всех порешили? Народ говорит, вон, кучера не добили. Успел что-то рассказать дознавателям, прежде чем отойти.
  - Виноват, Фёдор Тимофеевич, не углядели. Так ведь вроде места живого на том кучере не было, я сам в него три раза нож вонзил, а он вон, гляди, какой живучий... То ли дело седоки! Старуха от одного нашего вида, кажись, преставилась, а помещик пытался палкой своей отмахнуться, так ему эту же палку Федот об лоб переломил, черепушка и лопнула. Куприян мелко захихикал, и от этого хихиканья по спине у инспектора пробежал холодок.
  - Смотри, в другой раз, ежели снова как с кучером выйдет, я уже об твою черепушку палку преломлю. Молись, чтобы покойник лишнего не успел сболтнуть. А ну как запомнил ваши рожи или имена? То-то же... Затаитесь пока, седмицу-другую не высовывайтесь, там уляжется, дальше видно будет.
  - Понял, Фёдор Тимофеевич. А вот, кстати, и денежки, что мы у помещика умыкнули по твоей наводке.
  В этот момент Пётр Иванович, практически не дышавший всё это время, инстинктивно прихлопнул комара, неожиданно вонзившего хоботок в его шею. Причём хлопок в ночи прозвучал словно выстрел, изрядно напугав самого Копытмана. А голоса внизу резко затихли, и инспектор в панике резко захлопнул окно.
  Сердце его бешено колотилось, он тут же задул свечу, только потом сообразив, что тем самым лишний раз мог выдать свое участие в подслушивании. Кинулся прямо в ботинках в постель и до подбородка натянул оделяло, с тревогой поглядывая в сторону запертой изнутри на защёлку двери.
  Не сказать, что Пётр Иванович был человеком трусливым, но иной раз по здравому размышлению предпочитал грядущие опасности обходить стороной. Если же случалось ему попадать в переплёт - что происходило крайне редко - то, бывало, Копытман, сам того не ожидая, проявлял чудеса героизма, словно загнанный в угол лисою или волком заяц, отбивающийся задними лапами от нависшей над ним оскаленной пасти.
  Пока же он просто мелко дрожал и ждал, что произойдёт далее. А далее, минут через пять, он услышал лёгкое поскрипывание половиц с той стороны двери и чей-то шепот, отчего сей же час покрылся липким потом. Раздался осторожный стук, заставивший инспектора лишь сильнее сжаться. Затем привыкший уже к темноте глаз разглядел, как в замочную скважину пролезла проволочка, загнутым концом приподнявшая защёлку, после чего дверь с тихим скрипом приотворилась. В проёме возникли две фигуры, два тёмных и зловещих силуэта в слабом отсвете проникавшего сквозь окно лунного света.
  - Ни с места, или буду стрелять! - громким шёпотом произнес инспектор.
  Фигуры замерли, затем Копытман услышал вкрадчивый голос Гусака.
  - У вас, Ваше высокоблагородие, ежели и есть пистоль, то заряженный всего одной пулей. А нас двое. И оба вооружены. Так что перезарядить всё одно не успеете.
  - А... А у меня два пистолета, и оба заряжены, - неуверенно возразил инспектор.
  - Врёте, сударь, как есть врёте, - уже более жёстким голос произнес главарь разбойников, каковым его себе представлял Пётр Иванович.
  После чего Гусак затворил дверь и сказал подельнику:
  - Давай, Куприян, только по-тихому.
  - Я буду кричать!
  - Бесполезно, Ваше высокоблагородие, на вашем этаже нынче никого нет, разве что пьяный вдрызг кавалерийский капитан в дальней комнате дрыхнет без задних ног. Так его хоть из пушки буди.
  Понимая, что наступил его смертный час, Пётр Иванович, будучи по натуре человеком неверующим, взмолился всем богам сразу. И в этот момент в коридоре послышались грохот и чей-то пьяный крик:
  - Хозяин, сволочь! Водки мне немедленно!
  Воспользовавшись секундным замешательством своих убийц, Пётр Иванович, в котором тут же взыграло стремление к жизни, резко вскинулся с постели, уронил на пол оказавшегося не богатырского вида Куприяна, схватил со стола чернильницу и запустил ею в Гусака. Даже в темноте было видно, как та врезалась в лоб злоумышленнику, и чернила забрызгали лицо, за которое хозяин постоялого двора тут же схватился руками. Не давая тому времени опомниться, Копытман опрометью бросился прочь, вниз по лестнице, мимо уцепившегося за стенку капитана, ставшего его невольным спасителем, напрочь забыв о висевшем на спинке стула пиджаке.
  Ночь встретила постояльца лаем кинувшейся под ноги шавки, но Пётр Иванович отшвырнул её ударом ботинка. Выскочив с постоялого двора, он на секунду задумался, а затем ноги сами понесли его в сторону города. Он ещё не знал, куда бежит, но чутьём догадывался, что нужно туда - куда-то в сторону или судейского дома, или дома городничего, хотя, по здравому размышлению, до караульной будки было ближе.
  И словно сама судьба благоволила этой ночью Петру Ивановичу! Не пробежал он и сотни саженей, как едва не врезался в полицейский наряд, впрочем, в единственном лице, а именно в лице урядника Фёдорова - того самого, что два дня назад встречал на въезде в город у караульной будки экипаж судейской дочки с гостем из Петербурга. Правда, физиономий друг друга оба в тот раз не запомнили, да в этот момент сие было и не важно.
  Надобно отметить, что Фёдоров в думах грезил о раскрытии какого-нибудь серьёзного преступления, однако самое большее, с чем ему доселе приходилось иметь дело - пьяные завсегдатаи местных кабаков да семейные ссоры в мещанских семьях. Увидев же несущегося на него во весь опор расхристанного человека вполне цивильной наружности, Фёдоров сразу сообразил, что на криминальном небосклоне забрезжило что-то грандиозное, могущее сподвигнуть его если не к карьерному росту, то хотя бы к поощрению со стороны начальства.
  - Товарищ... Господин полицейский! - задохнувшись, выдавил из себя Копытман.
  Урядник невольно выпятил грудь, расправил усы, и, добавив в голос солидности, поинтересовался:
  - Что случилось, что за спешка? Кто таков будете?
  - Ин...инспектор из Петербурга, коллежский асессор Копытин, - чуть успокоившись, представился Петр Иванович. - Разбойники... Гусак - главарь банды, которая грабит людей на тракте.
  Вот тут Фёдоров действительно почувствовал, что дело обретает серьёзный оборот. Сам столичный чиновник обвиняет в разбое не кого-нибудь, а уважаемого хозяина постоялого двора, что само по себе казалось событием невиданной скандальности. Однако ж, непохоже было, что этот Копытин не в себе, хоть и запыхавшийся.
  - Вы уверены, Ваше высокоблагородие? - осторожно поинтересовался урядник. - Какие у вас доказательства?
  - Я разговор его подслушал с подельником, совершенно случайным образом. А они догадались и пришли в нумер меня убивать, заколоть хотели. Мне лишь чудом удалось спастись... Ох, что же вы со своими доказательствами пристали?! Бежать нужно, вызывать подкрепление!
  Окромя сабли на боку, иного оружия урядник при себе не имел, а потому предложение насчет подкрепления ему понравилось. В то же время ему не терпелось лично схватить преступников, чтобы доказать в глазах начальства собственную значимость.
  - Пистолетов, говорите, злодеи при себе не имели? - уточнил урядник.
  - Вроде бы нет, хотя ручаться не могу.
  - Хм... Тогда вот что: вы бегите за подмогой в дом господина исправника, а я попытаюсь преступников обезвредить.
  - Да откуда же я знаю, где живёт этот ваш исправник?! Нет уж, тогда я с вами.
  И они резвой трусцой отправились к постоялому двору. Подкрасться незаметно не получилось, снова затявкала шавка, поэтому в дом вошли открыто. И тут же на глаза попался Селифан, тащивший какой-то тюк. Увидевши урядника с инспектором, моментально бросил тюк на пол и дал дёру, ловко перепрыгнув через храпевшего прямо на лестнице кавалерийского капитана. Погнались было за ним, да заперся подлец в одной из комнат второго этажа. Пока дверь выбили - негодяя и след простыл, видно, в окно упорхнул, благо что внизу оказался небольшой стожок сена.
  - Эх, утёк, шельмец! - огорчённо вогнал саблю в ножны урядник. - Ладно, пойдём Гусака искать.
  Однако тот вместе с подельником Куприяном, похоже, покинул постоялый двор ещё раньше. Не иначе, сообразив, что асессор наделает шуму и его уже не догнать, решились на побег. Только в сарае нашли дворовую девку Дуньку, в обнимку с тем самым мужиком, что в первое утро поселения здесь Копытмана спал во дворе в обнимку с самоваром. При появлении ночных гостей Дунька подняла отчаянный вопль, а её хахаль полез было на них с кулаками, но, увидев направленное себе в пузо острие сабли, пошёл на попятную.
  Мужик, назвавшийся Кузьмой, божился, что о деяниях Гусака он ни сном, ни духом, но на всякий случай его задержали, Дунька так же отчаянно мотала головой, отрицая своё участие в преступленьях. В итоге её Фёдоров отправил к земскому исправнику, чтобы тот прибыл самолично для выяснения ночных событий.
  Пока ждали исправника, инспектор немного успокоился. Даже поднялся наверх и надел пиджак, чтобы выглядеть согласно положению. Минут через сорок на бричке в сопровождении ещё одного урядника прибыл Неплюев, невыспавшийся, но его глубоко посаженные глаза под кустистыми бровями горели азартом.
  - А вы, похоже, Ваше высокоблагородие, тот самый гость из Петербурга? - угадал Прохор Пантелеймонович.
  - Тот самый, - вздохнул Копытман.
  Капитан-исправник статью походил на медведя, а его пудовые кулаки могли внушить ужас любому злоумышленнику. Они и внушали, причём обычно преждевременно, так что пускать их в дело исправнику приходилось нечасто.
  - А теперь объясните мне толком, что у вас здесь произошло.
  Далее Пётр Иванович ещё раз озвучил историю с неудавшимся покушением, а после этого её пришлось ещё и переписывать на бумагу. Ввиду отсутствия чернил, кои оказались разлиты на полу в комнате постояльца, позаимствовали чернильницу в нумере кавалерийского капитана, который к этому времени начинал приходить себя, ворочаясь в постели, куда его приволок Кузьма.
  - Ну-с, теперь, по крайне мере, у нас есть приметы хотя бы двух разбойников, - довольно заявил земской исправник, аккуратно сворачивая бумагу. - Да и по этому Куприяну можно поработать. А у Селифана в городе, ежели не путаю, мать и сёстры живут, с ними придётся пообщаться. Впрочем, не уверен, что от них будет какой-то толк. Скажут, что ничего не знают, поди выбей из них признание.
  Он задумчиво посмотрел на свой кулак, потом перевёл взгляд на скромно топтавшегося в стороне Кузьму.
  - А с тобой мы ещё поговорим в околотке. Не может быть, чтобы ты ничего не слышал и не видел. Евпраксьин, - обернулся он ко второму уряднику. - Запри-ка его где-нибудь, дабы не сбёг.
  Далее, уже в лучах занимающегося солнца, при более детальном осмотре дома в подвале всё-таки обнаружили тайную комнату, где злоумышленники хранили награбленное.
  - Это же армяк купца Ерохина! - воскликнул разбиравший вещи Евпраксьин. - Я почему запомнил-то... У него одного такой ворот был цветной вышивки, помню, на базаре Ерохин уж больно похвалялся, что это жена ему вышила.
  - Вот вдове и предъявим для опознания, - кивнул Прохор Пантелеймонович. - Эх, барахла много, а вот всё самое ценное, похоже, мерзавцы успели прихватить. Евпраксьин, давай-ка, займись описью. Опишешь - все отвезти в участок, и Кузьму этого прихвати, пусть у нас посидит. А мы с Фёдоровым прогуляемся к берлоге Селифана, поговорим с его домочадцами.
  - А мне что делать? - скромно поинтересовался стоявший рядом Копытман.
  - Вряд ли теперь уже злоумышленники постараются на вас напасть. Но всё же посоветовал бы лишний раз свой нумер не покидать, Ваше высокоблагородие.
  - Так ведь мне и потрапезничать нужно будет, и по нужде, пардон, ежели приспичит?
  - В таком случае проявляйте крайнюю бдительность. Жаль, что у вас при себе оружия никакого... Эх, была не была! Держите! Вручаю вам на первое время. Надеюсь, пользоваться умеете?
  Пётр Иванович держал в руках однозарядный пистолет с 6-гранным стволом и капсюльным замком, к нему же прилагалась коробочка с шариками-пулями. Понимая, что, стреляя из такого оружия, он скорее покалечит себя, нежели противника, Пётр Иванович вернул пистолет обратно владельцу.
  - Благодарю, сударь, за заботу о моей скромной персоне, однако я не привык обращаться со стрелковым оружием, больше предпочитаю холодное.
  - Эк, на вас, столичных, и не угодишь, - крякнул капитан-исправник. - Что ж, холодное так холодное. Вот, держите.
  На этот раз он получил во временное владение настоящий черкесский кинжал в красивых ножнах, по словам главного в городе блюстителя порядка, доставшийся ему в качестве трофея в одном из кавказских походов. После чего исправник откланялся, оставив Петра Ивановича приходить в себя после столь захватывающих приключений. Несмотря на бессонную ночь, спать ему совершенно не хотелось - адреналин ещё не полностью выветрился из его организма. Чтобы чем-то себя занять, принялся прикидывать, как поудобнее спрятать кинжал под одежду. В итоге понял, что как ни прячь - всё одно будет выпирать, а потому лучше просто прицепить его к поясу, благо что во владение инспектор оружие получил не только с ножнами, но и с кожаным шнурком вкупе со специальным колечком для крепления.
  Похвалил себя за предусмотрительность, что носил брючный ремень, иначе пришлось бы думать, к чему прицепить этот злосчастный кинжал. Посмотрелся в зеркало, и сочетание инспекторской формы и холодного оружия его удовлетворило. Со стороны он показался себе почти настоящим морским офицером с кортиком на боку, невольно выпятил грудь и подкрутил несуществующий ус.
  'Отпустить, что ли, растительность на лице, - подумал Пётр Иванович, вглядываясь в своё отражение. - А что, с усами, переходящими в бакенбарды, я буду выглядеть куда импозантнее. Тем более ввиду отсутствия Селифана вообще непонятно, кто меня будет теперь обеспечивать бритвенными принадлежностями и тазиком с горячей водой'.
  Между тем на постоялом дворе все оставшиеся в наличии работники были уже в курсе произошедших событий. Так же как и градоначальник, которого оповестили чуть свет. Ввиду отсутствия у Гусака здесь близких родственников руководство заведением с разрешения Муравьёва-Афинского взял на себя временно местный шеф-повар Дормидонт Матвеевич с говорящей фамилией Кулебяка. Ему помимо приготовления пищи сразу же пришлось утрясать вопросы с размещением прибывших утром очередных постояльцев. Узнав от полового, кто теперь тут всем заправляет, Пётр Иванович решил нанести визит новому начальству, причем при параде, нацепив сбоку кинжал, а на голову - форменную фуражку, пошитую мастеровитым Шмулевичем.
  В свою очередь, шеф-повар вытянулся во фрунт, поскольку о столичном инспекторе уже был наслышан и как-то в щёлочку даже подглядел, как чиновник вкушает приготовленную им курицу с тушёным картофелем. Одним словом, знакомство прошло в обмене любезностями и уверении во взаимном расположении.
  После завтрака Пётр Иванович наконец почувствовал лёгкую усталость, его разморило и, едва скинув себя пиджак и ботинки, он упал в постель, тут же предавшись здоровому сну.
  Проснулся он в половине четвёртого дня от стука в дверь. Стучал давешний урядник Фёдоров, присланный исправником проверить, как себя чувствует жертва ночного покушения. Не прошло и получаса, как следом заявился городничий, выразивший от лица отцов города благодарность за проявленную смелость.
  - Да ну какая уж тут смелость, - засмущался Пётр Иванович, вспомнив, как накануне спасался от злодеев банальным бегством.
  - Не умаляйте своей храбрости, Ваше высокоблагородие, - возразил Антон Филиппович. - Не у всякого хватило бы сноровки отбиться от двух тёртых разбойников, будучи безоружным. Обязательно доложу в Петербург вашему начальству, лично Александру Христофоровичу напишу.
  Спустя час после ухода городничего забежала и Елизавета Кузьминична. Раскрасневшаяся то ли от бега по лестнице, то ли от переживаний, она едва ли не бросилась в объятия Копытмана.
  - Ах, вы мой герой, право слово, герой! Боже, как же я испугалась, когда мне сообщили о покушении на вашу жизнь!!! Едва в обморок не упала. Какое счастье, что вы живы... Сударь, вы точно не пострадали? Только умоляю, не лгите мне!
  - Клянусь, любезная Елизавета Кузьминична, со мной всё в порядке! Присядьте...
  Усадив гостью кровать, Пётр Иванович налил из графина воды на половину пузатого стакана и присел рядом.
  - Вот, голубушка, выпейте водички, и не берите в голову, успокойтесь.
  - Да как же успокоиться, коль преступники всё еще на свободе! Какой же вы смелый человек, не испугались остаться на постоялом дворе после такого... И кто бы мог подумать, что Фёдор Тимофеевич окажется главарем шайки душегубов! А такой приятный в общем-то человек... Какой кошмар!!!
  Они сидели рядом на кровати, и Пётр Иванович невольно приобнял разгоряченную гостью, пытаясь успокоить. В ответ та прижалась к инспектору, взяла его пальцы в свои и... прижалась к ним губами.
  - Елизавета Кузьминична, право, что вы делаете... Елизавета Кузьминична... Лиза!
  - Вы мой герой, - прошептала девица, заглядывая собеседнику в глаза. - Ах, если бы я смела надеяться на ваше расположение!
  - Отчего же и нет? Я очень даже к вам расположен, сударыня.
  - Но не более чем к дочери представителя служивого сословия, не более чем к простой знакомой.
  - Ну отчего же, вы мне очень симпатичны и как женщина, - чувствуя, как пересыхает горло, выдавил из себя Копытман.
  - Насколько же я вам симпатична? - ещё теснее прижалась к нему Мухина, жарко дыша в ухо.
  Тут инспектор понял, что его мужское естество, пребывавшее в сексуальном заточении около полугода, прямо-таки стремится в бой, и готово воспрять, словно штандарт лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка при атаке на вражеские редуты. Его губы непроизвольно сблизились с алыми и пухлыми устами Елизаветы Кузьминичны, а затем мужчина из XXI века и девица из века XIX слились в страстном поцелуе, объединившем две временные эпохи в порыве вечной любви. Правая ладонь Копытмана накрыла аппетитную левую грудь судейской дочки, выпёстывая её из декольте, а пальцы чуть сжали нежно-розовый сосок, отчего Лизанька издала страстный стон, и вот уже её пальчики расстегивают на инспекторских штанах ремень, добираясь до пылающих жаром чресл...
  Спустя минут тридцать возлюбленные, наконец, угомонились. Потные и счастливые они лежали на не самой просторной постели, тесно прижавшись друг к другу. Никогда по-настоящему не куривший Пётр Иванович подумал, что неплохо было бы сейчас сделать пару затяжек, впрочем, и без табака он чувствовал себя преотлично. То же самое можно было сказать и о Елизавете Кузьминичне, которая просто лежала с закрытыми глазами, а её обнаженная грудь высоко вздымалась, как вздымаются волны во время морского прилива.
  - Лизанька, а знаете что, я, пожалуй, готов вернуть вам деньги, которые вы на меня потратили, - решил перейти к делу инспектор. - У меня тут появились кое-какие средства...
  - Ах, оставьте, - томно выдохнула Лизавета, не подымая век. - К чёрту деньги!
  Сообразив, что сейчас момент для решения материальных вопросов не самый подходящий, Копытман выбросил из головы эту проблему и сосредоточился на тактильном восприятии бархатистости кожных покровов партнерши, что вскоре привело к новому возбуждению с обеих сторон и продолжению любовных утех.
  Расстались они только в седьмом часу вечера, причем Мухина пообещала заскочить завтра примерно в это же время. От такого обещания Копытман преисполнился настоящей мужской гордости. Однако ж, сумел понравиться барышне! Себя трезво мыслящий Пётр Иванович отнюдь не считал мачо, а потому предположил, что у Лизаветы настолько ограничен круг общения, что столичный инспектор - с виду отнюдь не Аполлон - вызвал у нее столь бурные эмоции. А может быть, судейская дочь преследует чисто корыстные интересы? Выскочить замуж за коллежского асессора из Петербурга - неплохая перспектива. Тем более свободного в плане супружеских уз. А уж как охмурить - этим мастерством практически любая женщина владеет в совершенстве. Если, конечно, выбранный ею объект не импотент. А то, что у него с мужским естеством всё в порядке - Пётр Иванович только что доказал.
  'А с другой стороны, что плохого в том, если девица и в самом деле мечтает захомутать заезжую особу, - думал Копытман. - Это вполне объяснимое желание перебраться из провинции в столицу, а тут подвернулся приличного звания чиновник, вполне ещё не старый, в постели аки жеребец... Ну или почти жеребец. Нынче же многие выходят замуж или женятся не по любви, а по необходимости, и женихов или невест им выбирают, случается, родители. Понятно, анахронизм, причём дичайший, но сейчас это считается в порядке вещей. Так что ничему, Пётр Иванович, не удивляйтесь, тем более у вас вроде бы неплохо получается вживаться в окружающую среду. Другой вопрос, если дело и впрямь дойдёт до свадьбы. Нет, жениться на Лизавете я не против, девица вполне себе симпатичная. Вот только куда я её повезу? В Петербурге у меня ни жилья в нынешнем времени нет, ни чина. Так что жениться тебе, голубчик, пока рановато. Нужно сначала как-то обустроиться, а что касаемо плотских утех - то тут главное, чтобы твоя любовница не залетела. Без средств предохранения оно проблематично, но вроде бы я старался не допустить ошибки. Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест, будем верить в лучшее'.
  Успокоив себя таким образом, инспектор спустился вниз и хорошенько поужинал за счёт заведения, который по идее все еще оплачивала Елизавета Кузьминична и, отдав бельё в стирку всё той же Дуньке, снова улегся спать. Хоть и выспался он нынче днём неплохо, а все же почти три часа в объятиях Лизаньки его порядком утомили.
  А утром после завтрака Копытман отправил совсем юного Афанасия, который обслуживал постояльцев вместо убегшего Селифана, по адресу, указанному в записке Огоньковым, с просьбой явиться к нему на постоялый двор к 14 часам дня студента Родиона Игнатьевича Нехлюдова для приватной беседы. На более поздний срок Копытман не загадывал, ожидая обещанный визит судейской дочки. Студент мог, конечно, плюнуть на неофициальное приглашение, но сам Пётр Иванович на его месте хотя бы ради интереса выполнил просьбу столичного инспектора.
  Ожидания нашего героя не подвели, в назначенный срок, даже с пятиминутным опережением, студент прибыл к постоялому двору и постучался в номер Копытмана. Это был нервный тип с темными, сальными волосами до плеч и маленькой бородкой, напомнив Петру Ивановичу классический киноперсонаж из какого-то старого советского фильма.
  - Нехлюдов, Родион Игнатьевич?
  Студент тряхнул гривой, с которой на плечи осыпалась очередная порция перхоти.
  - Что вам угодно, сударь? - вскинув подбородок, спросил гость срывающимся голосом.
  На этот раз Пётр Иванович подготовился, попросил у Афанасия по возвращении его с задания в свою комнату ещё один стул. Предложив Нехлюдову сесть, сам сел напротив, не сводя со студента строгого взгляда. Тот какое-то время пытался не отводить глаз, но в итоге всё же сдался, отчего побледнел, и на его худых щеках заходили желваки.
  - Что же это вы, Родион Игнатьевич, некрасиво себя ведёте?
  - Я не понимаю, в чем вы меня обвиняете?! - вскинулся студент.
  - Да вы не волнуйтесь, в пытошную вас пока никто сажать не собирается. Просто поговорить пригласил, по душам, так сказать.
  Вместо ответа Нехлюдов презрительно дёрнул бровью.
  'Словно манерная кокетка, - неприязненно подумал Копытман. - Сразу всё воспринимает в штыки. Эх, молодость, это знакомое когда-то и мне, только в более сдержанных масштабах ощущение противоречия, когда чувства жаждут революционных изменений, а ум совершенно не думает о том, что за этим последует'.
  - Родион Игнатьевич, до меня дошли слухи о ваших смелых высказываниях. Правда, что вы ратуете за отмену крепостного права, самодержавия и утверждаете, что Бога нет?
  Кадык на цыплячьей шее Нехлюдова несколько раз дёрнулся вверх, а из его рта раздалось невнятное сипение.
  - Что? Не слышу, говорите громче. Вам же хватило смелости рассуждать об этом в кругу своих знакомых, зная, что никто из них вас не сдаст, хотя на самом деле получилось по-другому. Почему же не хотите и мне рассказать о ваших мировоззрениях? Может быть, я проникнусь и тоже, чего доброго, вступлю в ряды вашей партии. Как она называется? 'Смерть монархии'? 'Народная воля'? Или, быть может, 'Дадим Богу по сусалам?' Что же вы молчите, господин студент? Где всё ваше хвалёное бесстрашие?
  - Вы не смеете мне угрожать! - срывающимся голосом выкрикнул Нехлюдов.
  - Я?! Вам?! Да Боже упаси! Когда это я вам угрожал? Хоть однажды прозвучало слово 'каторга', 'виселица', 'шпицрутены'? Пока мы с вами, Родион Игнатьевич, всего лишь ведём беседу о ваших призывах к свержению государственного строя.
  - Я... Я не призывал никого свергать, - чуть слышно произнёс смешавшийся бунтарь.
  - Не призывал он... Так у меня свидетели есть, между прочим, из вашего окружения. И они под присягой покажут на вас, хотите вы того или нет... А я пока всего лишь пытаюсь вправить вам мозги, делая скидку на ваш юный возраст, которому всяко свойственны революционные настроения. Ну ладно, в части крепостного права я даже, возможно, с вами в чём-то и соглашусь. Не дело это, когда один человек эксплуатирует другого, не имеющего практически никаких прав, когда тебя за косой взгляд могут запороть розгами до смерти. И поверьте мне, человеку столичному, что конец крепостничества не за горами.
  Нехлюдов несмело поднял взгляд, пытаясь угадать по глазам собеседника, ёрничает тот или говорит правду.
  - Да-да, в столице уже ходят такие разговоры в самых высших кругах. Еще пройдет лет двадцать - и крепостное право канет в Лету. Но учтите, всё это пока всего лишь разговоры, и я не хочу, чтобы вы их разносили преждевременно. Там есть кому решать за вас, - поднял взгляд к потолку Пётр Иванович. - Что же касается отмены самодержавия, то здесь я могу с вами поспорить. Россия - не Европа, русскому человеку свойственны разброд и шатание, и так уж исторически сложилось, что на Руси правили князья, а после самодержцы. Да, был Господин Великий Новгород со своим вече, но кто знает, во что бы всё это в итоге вылилось...
  - За основу нужно взять президентскую форму правления Североамериканских Соединенных Штатов, - выдавил из себя Нехлюдов.
  - Президенты по своей сути временщики, и вы со временем это поймёте. Они сначала делают всё, чтобы пробиться к власти, а дорвавшись до неё - начинают грабить собственный народ, надеясь урвать как можно больше до того, как им на смену придёт новый Президент, - говорил Пётр Иванович в силу собственных убеждений. - Который, поверьте, будет ничуть не лучше. Не сможет сам воровать, поклявшись быть честным на Библии или Конституции - этим займутся его родственники или приближённые. А монарх - это фактически 'отец' народа, который воплощает в себе идею Государства-Семьи. Он настоящий Хозяин своей земли, поэтому губить её не будет. Он не будет вором - он и так 'хозяин' всего, поэтому не будет поощрять и смотреть сквозь пальцы на воровство других, ведь воровать будут его наследие. Монархия - это фактически самый честный способ управления, император правит не потому, что его поддерживают финансовые воротилы, а по воле Бога и по согласию народа. Только за окружением, само собой, пригляд нужен, чтобы воровали умеренно, а лучше и вовсе не воровали, но на Руси такое, к сожалению, невозможно.
  Пётр Иванович смерил внимавшему ему чуть ли не с открытым ртом студента снисходительным взглядом и продолжил:
  - Опять, же какая экономия средств и стабильность державы, если прекращаются бесконечные выборы, предвыборные кампании, на которые уходит масса средств и сил! Монарх всегда воспитывается в истинно русском духе, даже если на трон садится какая-нибудь немка по рождению - она всё равно радеет о стране, которой правит. Опять же, монарх с самого детства готовится управлять и править, поэтому он изначально лучше подготовлен к управленческим функциям, чем ваши президенты. Монарху проще наказывать нечистых на руку чиновников и прочих негодяев, так как его право основано не только на основе закона, но и на основе своей священности. Единственное, что я могу допустить - это конституционная монархия, когда власть делят монарх и парламент. Впрочем, что сейчас об этом говорить - наше самодержавие ещё очень крепко сидит на троне, и слава Богу. Кстати, о Боге... Вот вы во что верите?
  - Я?
  - Да, вы, Родион Игнатьевич. Я вас спрашиваю.
  - Н-не знаю...
  - Вот, в Бога вы не верите, и вам уже и верить не во что. А может ли человек жить без веры? Наличие веры вселяет надежду, подвигает нас на поступки и действия, вера - это то духовное начало, от которого всё и происходит. Когда нам худо - только вера спасает нас, она для многих остаётся единственным пятнышком света в царстве тьмы. Человеку, который всё потерял, нужно держаться за что-то, иначе его жизнь станет совсем беспросветной, и останется только лезть в петлю. А в этом плане вера в Бога - самое целесообразное, что можно предложить русскому человеку. Западный - он может для проформы ходить в костёл или церковь, а верить в Золотого тельца. У русского человека главное богатство - духовное. И если он начинает его менять на богатства земные, то начинается его моральное падение. Я не хочу сказать, что после смерти такой человек попадет в ад, я, признаться, и сам крепко сомневаюсь в его существовании, равно как и в существование рая. Однако ж, никто ещё оттуда не возвращался и впечатлениями не делился. Скажу больше: все эти храмы и священники, на мой взгляд, равно как мечети и муллы, синагоги и раввины - всё это лишнее, прослойка между человеком и Богом, в которого он верит. И эта прослойка неплохо жирует на нашей вере за счёт хотя бы тех же пожертвований. Я могу оправдать существование монастырей, куда человек удаляется от мирской жизни в поисках душевного просветления, но не могу оправдать церкви, мечети и синагоги, с которых кормится религиозное духовенство. Но это пусть останется на их совести и между нами.
  Студент молча кивнул, взгляд его уже не был таким затравленным, как несколько минут назад.
  - Так что, Родион Игнатьевич, не отнимайте у человека последнее и самое главное - Веру. Идите и подумайте на досуге о том, что я вам сказал. Тем более, - кинул инспектор взгляд на часы, - скоро ко мне придут гости.
  Нехлюдов тут же вскочил и попятился к двери, что-то невнятно бормоча.
  - И свои мысли держите лучше при себе, иначе в другой раз вам попадётся кто-нибудь менее добрый, враз отправит на каторгу, где и сгинете за свои глупые убеждения, - крикнул на прощание Копытман в уже закрывающуюся дверь.
  'Что его дядюшка, что сам студент - оба неприятные типы, - подумал Пётр Иванович, смахивая ладонью замеченную на стуле перхоть. - Вот такие индивиды с немытыми волосами и неприятным запахом изо рта и творят революции, не гнушаясь ставить к стенке всех подряд, кто пытается оспорить их точку зрения. Черт бы их всех побрал!'
  Инспектор в сердцах даже топнул ногой, и тут же в дверь раздался осторожный стук, а спустя секунду вместе с Елизаветой Кузьминичной в комнату проник запах лаванды, и на губах Петра Ивановича расцвела счастливая улыбка.
  
  Глава 6
  Следующие несколько дней для нашего героя пролетели в сладкой неге. Он жил в своё удовольствие, и пусть Лизанька в близких отношениях с петербуржским инспектором сделала перерыв, чтобы не вызывать подозрений, ибо и так папенька, по её словам, что-то заподозрил, однако и воспоминаний об этих двух днях было более чем достаточно, чтобы вызвать на лице Копытмана сладкую улыбку.
  'Определённо, жизнь налаживается, - размышлял Пётр Иванович, почитывая за завтраком в трактире свежую прессу. - Не знаю уж, как долго меня тут собираются терпеть в качестве инкогнито без документов, но все ж недельку я ещё могу поизображать коллежского асессора. После придётся что-то придумывать. Например, можно подсесть к кому-нибудь в коляску и двинуть в любую сторону - хоть в Петербург, хоть в Симбирск. Россия велика, а умный человек - коим я, надеюсь, все же являюсь, всегда сообразит, как обеспечить себя крышей над головой и пропитанием.
  Может быть, стоит у какого-нибудь афериста даже выправить поддельные документы с якобы государственной печатью и подписью Бенкендорфа. Найти бы ещё его, этого афериста... А почему, собственно, нет? Конечно, чревато, что рано или поздно поймают, и уж тогда внушением не отделаешься. Да я уже и сейчас, пожалуй, на срок заработал, каторга по мне плачет. Нет, ну а что прикажете делать в моей ситуации? Сразу идти в полицию и рассказывать правду? Так ведь мигом упекут в ту же богадельню, там вроде была запирающаяся комната для помешанных. Вот и я сидел бы там рядом с каким-нибудь Наполеоном или пускающим слюни идиотом, и плакал, что я пришелец из будущего, а меня в 'дурку' определили. Нет уж, лучше идти по пути сына турецкоподданного, проявляя чудеса изворотливости. Как-нибудь выкручусь'.
  Триста рублей, выданных ему градоначальником в качестве мзды, Пётр Иванович не тратил, прятал их в комоде, за задней стенкой, которая при должном усилии чуть сдвигалась в сторону. Квартировал и кормился он за счёт всё того же Муравьёва-Афинского, совершенно при этом не мучаясь угрызениями совести. В своей жизни он ещё не встречал мэра или губернатора, с которых можно было бы писать икону, и в глубине души подозревал, что все они, облечённые властью люди - сплошь мздоимцы и вообще преступники, которых свет не видывал.
  Между тем аккурат вчера в первой половине дня к нему нагрянул Гершевич с готовым платьем. Костюм пришёлся впору, выглядел скромно, но достойно. Он представлял собой светлые в тонкую чёрную полоску панталоны, сорочку, жилет и чёрный шерстяной фрак с высоким воротником-стойкой. На прощание Гершевич, пряча в секретный кармашек гонорар, предложил, ежели гость задержится у них до осенних холодов, пошить и двубортный сюртук. Пётр Иванович усомнился, что задержится до такой степени, однако в случае чего пообещал навестить ремесленника.
  После чего свою форменную одежду он велел Дуньке выстирать и выгладить, подумав, что к новому костюму не помешал бы другой головной убор, нежели форменная фуражка. Выйди он в свет без головного убора - стыд и срам. В итоге на коляске Гусака и нанятым за 'семишник' Кузьмой в роли кучера, который вроде как оказался непричастен к злодеяниям Гусака, отправился к Шмулевичу. Пока пришлось натянуть к обывательскому костюму форменную фуражку, что со стороны, как считал Копытман, смотрелось несколько дико. Шмулевич без долгих раздумий предложил визитёру вновь примерить давешний шапокляк, и на этот раз тот вкупе с новым платьем смотрелся более-менее гармонично.
  Приобретя схлопывающийся цилиндр, Копытман поинтересовался у Кузьмы, где в городе можно приобрести трость. Тот сказал, что в N-ске этот товар имеется в нескольких лавках, но настоящие франты предпочитают в 'Модный магазин мадемуазель Мари'.
  - Что ж, едем к мадемуазель Мари, - заключил инспектор.
  В магазине, где других посетителей в этот будний день не наблюдалось, его встретила довольно-таки миловидная девица лет двадцати, и Копытман грешным делом уж подумал, что это и есть мадемуазель Мари. Но, когда он к ней так обратился, та рассмеялась и сказала, что её зовут Наталья, она работает на мадемуазель Мари, и сейчас её позовёт. Пётр Иванович хотел было возразить, мол, и без хозяйки справимся, но последняя, словно подслушав, сама спустилась со второго этажа.
  Уже по скрипу ступеней инспектор догадался, что мадемуазель Мари отнюдь не хрупкого телосложения. Так оно и оказалось. Это была упитанная дама лет пятидесяти, которую так и хотелось назвать мадам, но, видно, в данный момент та пребывала в статусе свободной женщины.
  Мадемуазель Мари оценивающе взглянула на посетителя, и её пухлое лицо расплылось в самой приятной улыбке, отчего второй и намечающийся третий подбородки стали на порядок заметнее.
  - А я слышу - голоса, причём один из них явно принадлежит мужчине, и что любопытно - показался мне незнакомым, - объяснила своё появление хозяйка.
  - Пётр Иванович Копытин, коллежский асессор из Петербурга, - представился инспектор, радуясь, что ему не протянули ладошку для поцелуя.
  - Ах, так вы тот самый столичный чиновник, ограбленный на тракте разбойниками, - всплеснула руками мадемуазель.
  Копытман виновато улыбнулся, как бы говоря, что сие событие от него никак не зависело, а сам он всего лишь стал жертвой несчастных обстоятельств.
  - Как жаль, как жаль, - причитала хозяйка. - Я слышала, вас ещё и на постоялом дворе едва не прирезал Гусак со своей шайкой... Казалось бы, уважаемый человек, а он вон чего, главный злодей оказался... Как страшно жить! Но что же вас привело в мой магазин, позвольте полюбопытствовать?
  Пётр Иванович объяснил причину своего визита, и хозяйка лично подвела его к стойке, где потенциальный покупатель мог выбрать полюбившуюся ему тростью из десятков представленных. Цены варьировались от 3 до 10 рублей за штуку, имелись тут трости как с простыми набалдашниками, так и с фигурными - литыми либо резными из дерева или кости. Набалдашники изображали голову волка, собаки, змеи или ястреба, были черепа нескольких видов и даже - настоящее произведение искусства - в виде сферы с вырезанным на ней изображением Девы Марии с младенцем на руках.
  - Имеем трости и со скрытым клинком внутри, - подсказала хозяйка.
  'А что, это идея, - подумал Пётр Иванович, принимая в руки трость с наполовину выдвинутым клинком. - Чем таскать с собой кинжал, который уже пора бы и вернуть капитан-исправнику, куда удобнее прятать холодное оружие в невинной с виду трости для ходьбы. А ну как Гусак выжидает, как удобнее напасть на меня, подумает, что я безоружен, а у меня в тросточке сюрприз запрятан'.
  Кстати, что касается бандитов, то пока никого из них поймать не удалось. Вызвали армейское подкрепление с намерением в ближайшие дни прочесать лес вдоль тракта, но Копытман в успехе предприятия изрядно сомневался. После такого fiasco разбойники наверняка попытаются удрать как можно дальше, но нос всё же лучше держать по ветру. Был шанс, что затаились душегубы поблизости и вынашивают планы мести столичному чиновнику за раскрытие их шайки. Можно представить, как злится тот же Гусак из-за потери постоялого двора, выкупленного им, как выяснил недавно Копытман, у прежнего хозяина четыре года назад, причём, вполне вероятно, за кровавые деньги.
  В итоге инспектор за 7 рублей приобрёл трость чёрного цвета из кавказского бука с серебряным набалдашником в виде сжатого кулака. Недолго думая, про себя нарек сие изделие для ходьбы 'Миротворец', представив, что удар набалдашником по макушке какого-нибудь буйного забулдыги и впрямь восстановит мир и согласие, а если и это не поможет - выручит спрятанный внутри клинок длиной около полуметра. Баланс, кстати, оказался неплохим, и по высоте трость подходила, если нужно будет при ходьбе на неё опираться.
  - Хорошая вещь, - похвалил Кузьма, когда Копытман садился в коляску. - Токмо не знаю, как в Петербурхе, а у нас господа и в летний день некоторые в перчатках щеголяют.
  Этой своей фразой Кузьма заронил в душу Петра Ивановича зерно сомнения. Кто знает, как долго он здесь задержится, а осень не за горами. Вон уже, несмотря на всё ещё жаркий август, и листья отчего-то желтеть начали. Тогда не только сюртук от Гершевича понадобится, но и перчатки. Да и сейчас - он сам был тому свидетель - некоторые франты N-ска носят перчатки. Так что за этим аксессуаром, пока имеются полученные от городничего средства, можно съездить, благо вряд ли покупка пробьёт большую прореху в его бюджете.
  На этот раз кучер посоветовал 'Галантерейные товары месье Жака'. Визитёра из Петербурга кинулся обслуживаться сам месье Жак. Судя по повадкам и малороссийском выговору, живо напомнившим Копытману героя-афериста из фильма 'За двумя зайцами', этот 'месье Жак' и впрямь приехал откуда-нибудь из-под Полтавы. И зовут его на самом деле, вероятно, Ванька или в лучшем случае Ян. За рупь с полтиною Копытман сторговал себе вполне приличные лайковые перчатки бежевого оттенка.
  Между тем Пётр Иванович как бы продолжал выполнять свои профессиональные обязанности. Например, между делом забрел на винокуренный завод, выпускавший несколько наименований вин, а также водку 'Божья роса'. Завод представлял собой вытянутый в длину кирпичный барак, внутри которого стояла жуткая духота от спиртных испарений, в результате чего работники, казалось, перманентно пребывают в состоянии лёгкого опьянения.
  Здесь же, к своему немалому удивлению, Копытман обнаружил настоятеля местного мужского монастыря отца Илариона. То есть сначала он узрел приличных размеров человека в сутане, и тут же поинтересовался у сопровождавшего его мастера, что это за святое лицо шастает по заводу.
  - Это Его Высокопреподобие отец Иларион, настоятель Спасо-Преображенского мужского монастыря, они с Божьей помощью каждую неделю освящают готовый к вывозу продукт, - ответил мастер. - Мы даже сорт водки назвали 'Божья роса'. А ещё у нас здесь по заказу епархии кагор выбраживается,
  Глянув на сизый нос настоятеля, Пётр Иванович догадался, что святой отец, видно, не только освящает продукт, но заодно и дегустирует. А судя по тому, какую торбу снарядили сопровождавшему отца Илариону диакону, не только заказной кагор, но и 'Божья роса' пользуются спросом в монастыре, уж в келье настоятеля как минимум.
  Отец Иларион всей своей статью внушал непроизвольное уважение. Великаном его назвать было трудно, но шириною он казался необъятным. Окладистая, кучерявая борода покоилась на мощной груди, а тяжелый серебряный крест на толстой цепи нашел приют на бочкообразном животе приближённого к Богу человека. Впечатление портило только лёгкое косоглазие, отчего собеседнику казалось, будто Иларион левым глазом всё время смотрит куда-то ему за спину. Хотя, по чести сказать, эти глазки тонули в жирных щеках, так что порой создавалось впечатление, словно он зажмурился и вовсе не смотрит на собеседника.
  На прощание отец Иларион широко перекрестил управляющего заводом, заодно осенил крестным знамением и инспектора, после чего невозмутимо прошествовал к выходу, где его дожидался открытый экипаж, заметно накренившийся под весом столь крепко сбитого седока. Диакон же оказался к тому же ещё и кучером, усевшись на козлы, он дёрнул вожжи, прикрикнув: 'Н-но, пошла, родимая!', и каурая кляча послушно потащила коляску прочь.
  Для закрепления своей легенды ревизора Пётр Иванович зашёл в контору и попросил предоставить ему финансовую отчётность, при этом с опаской ожидая, что у него сейчас попросят документы. Но, видно, слухи о проверяющем из Петербурга докатились и до винокурни, поскольку делопроизводитель без вопросов и даже с неким внутренним содроганием предоставил всю отчётность. Мастер, которому наскучило смотреть, как гость уткнулся в бумаги со счётами в одной руке и грифелем в другой, попросил разрешения откланяться, оставляя чиновника с делопроизводителем наедине. Как водится, даже не будучи профессиональным аудитором, Копытман без труда обнаружил кое-какие несостыковки, на что тут же указал делопроизводителю.
  - Что же это вы, Порфирий Матвеевич?
  - Что, Ваше высокоблагородие? - судорожно сглотнул собеседник.
  - Да вот, недостача у вас тут в размере ста восьмидесяти рублей семидесяти пяти копеек.
  - Не может быть! - с виду совершенно искренне изумился худой и длинный делопроизводитель, стянув с носа круглые очки.
  - Ещё как может! Вот, смотрите, к примеру здесь - отгружено было ящиков водки в размере 40 штук, по 60 копеек бутылка. В ящике у нас 20 бутылок, правильно? Вот, с ящика выходит 12 рублей, а у вас чудесным образом в накладной - 10 рублей. Куда делись два рубля, сударь? А вот ещё, и ещё... Отсюда и недостача, а вы говорите - не может быть! И это только за полгода! Сколько же у вас тут утекло между пальцев за всё время, пока вы тут работаете? А как давно, кстати, вы на этой должности? Одиннадцатый год? Ого, это же, если брать в среднем по двухсот рублей в год, получается примерно две тысячи! Да это каторга, сударь, кабы не виселица!
  Сообразив, что отмазаться не удастся, делопроизводитель со стоном рухнул на колени, умоляя столичного чиновника пощадить отца двоих детей, даже почти троих, учитывая поздний срок супружницы.
  'Да-а, как всё это мне знакомо, - грустно подумал Копытман. - Так же вот передо мной ползал и Козырьков. Правда, тот сам пришел сдаваться, а к этому пришлось идти. Что же мне с ним делать? Сообщить исправнику?'
  Впрочем, Порфирий Матвеевич сам подсказал выход из положения, умоляя принять гостя подношение в размере ста двадцати рублей ассигнациями и еще тридцати копеек - всей имеющейся в сейфе собственной наличности, отложенной, по его словам, на чёрный день. Похоже, этот день наступил с появлением в конторе винокуренного предприятия столичного чиновника.
  - И вы что же, сударь, надеетесь этакой мелочью откупиться от коллежского асессора, который прибыл наводить к вам из столицы порядок по приказанию Его сиятельства графа Бенкендорфа? - со всей возможной искренностью в голосе возмутился Копытман.
  - У меня дома ещё тайник есть, там двести тридцать рублей хранятся, это всё, что имею за душой, клянусь Богом! - простонал делопроизводитель.
  - Чёрт с вами, исключительно из сострадания к вашим деткам, давайте сюда ваши несчастные сто двадцать рублей. Мелочь можете оставить себе. А завтра зайдёте ко мне на постоялый двор и принесёте остальное. Учтите, эти средства - не мзда, они пойдут на благотворительные цели, на строительство в Петербурге сиротского приюта, - нагло врал инспектор, упрятывая ассигнации во внутренний карман, специально вшитый по его заказу в новый костюм мастером Гершевичем.
  На том и разошлись, а Пётр Иванович, покидая винокурню, похвалил себя за смекалку, сообразив, что таким макаром можно ещё долго ходить по разного рода учреждениям, изыскивать недостатки и недостачу, собирая мзду за молчание и покрывание мошеннических схем.
  'С точки зрения этики всё это, безусловно, аморально, - думал он, с теплотой вспоминая о сложенных пополам в кармане ассигнациях. - Но в данном случае, являясь заложником обстоятельств, я вынужден изыскивать способы выживания в экстремальной ситуации. И кто меня за это осудит? Уверен, любой, оказавшийся в моём, столь незавидном положении, не стал бы пренебрегать возможностью немного заработать даже таким, пусть и нечестным, способом. Трудно не согласиться с постулатом, что путь к светлому и доброму начинается с самого себя, однако ж довольно трудно быть светлым и добрым, когда хочется есть и ночевать не в сарае или тем паче придорожных кустах, а в приличном гостиничном нумере'.
  Познакомился Пётр Иванович и со смотрителем местного училища Никодимом Лукичом Клоповым. Уездное училище служило подготовительным заведением для гимназии, здесь преподавали Закон Божий, включавший также священную и церковную историю, русский язык, арифметику, геометрию до стереометрии включительно, но без доказательств; географию, историю русскую и всеобщую сокращённую, чистописание, черчение и рисование. Инспектор для начала прошёлся по училищу, записывая увиденные недостатки грифелем в специально приобретённый в канцелярской лавке французский блокнотик. Клопов, оправдываясь, ссылался на недостаточное финансирование, живо напомнив Копытману чиновников его времени. Ничего не меняется, думал он, а воруют, небось, всё так же. Вернее, уже так же.
  Однако в денежных документах, представленных счетоводом, придраться оказалось не к чему. Копытман, просидевший над бумагами битых полтора часа, к своему удивлению понял, что все цифры совпадают, двойной бухгалтерией и не пахнет, а училище и впрямь страдает от весьма скромного финансирования.
  Напоследок гость поприсутствовал на уроке русского языка, минут десять поглядел, как несчастные дети, высунув от напряжения языки, вычерчивают буквицы с ятями и латинской i, и со своей задней парты, куда он влез не без труда, поднял руку.
  Сидевший рядом Клопов почему-то съежился, а учитель, дернув себя за бородку, поинтересовался дрожащим голосом:
  - Да, я вас внимательно слушаю, Ваше высокоблагородие.
  Следующие пятнадцать минут Копытман в порыве чувств разносил в пух и прах ныне существующую систему образования, в частности, настаивая, что в Петербурге просвещённые жители уже отказываются от паразитирующих на русском языке ятей и прочей шелухи. А для примера написал стихотворение Пушкина с той орфографией, каковой она станет после реформы образования по следам Октябрьской революции 1917 года.
  'В крови горит огонь желанья
  Душа тобой уязвлена
  Лобзай меня: твои лобзанья
  Мне слаще мирра и вина...'
  Послышались смешки, только сейчас Пётр Иванович сообразил, что стихотворение для столь юной аудитории выглядит весьма двусмысленно. Хотя какая уж тут двусмысленность, когда дураку было понятно, что строки посвящены любви в самом что ни на есть возбуждающем виде.
  - Ну, это я для примера, - чуть стушевался инспектор. - Чтобы вам было понятно - в русском образовании грядут серьёзные перемены.
  - Но ведь 'ять' - знак отличия грамотных от неграмотных, - начал было упираться учитель.
  - Ежели человек неграмотный, то по нему и так видно, что он осёл, - в сердцах ответил Копытман. - А ежели он упорствует, защищая бессмысленное правило - так осёл вдвойне. Не уподобляйтесь этим выносливым животным, сударь, вы, как педагог, должны быть на передовой борьбы за отказ от устаревших правил, а не защищать их с упорством, достойным лучшего применения.
  После чего с гордо поднятой головой покинул притихший класс, напоминавший собою сейчас ту самую знаменитую немую сцену из гоголевского 'Ревизора'. Похоже, в училище теперь надолго запомнят необычного посетителя из Петербурга. Копытман не боялся последствий своего спича. Даже если Клопов или учитель решат донести куда надо - все местные служители закона прекрасно знают, что за важная птица этот столичный асессор, подчиняющийся лично Бенкендорфу. А связываться с самим Александром Христофоровичем, думается, желающих найдется мало.
  Инспектор даже и представить себе не мог, что именно в этот момент главный начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии и командующий Главной Его Императорского Величества квартирой Александр Христофорович Бенкендорф держал в руках то самое письмо, которое несколько дней назад отписал ему Пётр Иванович Копытман. Его сиятельство уже в третий раз перечитывал послание, пытаясь вспомнить, кто такой Копытин. Наконец, не выдержав, пригласил адъютанта, попросив того выяснить личность отправителя. Через час адъютант вернулся, доложив, что никаких Копытиных в управлении отродясь не служило.
  - Что же это, самозванец, что ли?
  - Не могу знать, Ваше сиятельство!
  - А ведь написал всё грамотно, как и подобает честному служаке на службе III отделения, - задумчиво теребя ус, сказал Бенкендорф. - А знаешь что, Воробьёв... Его Императорское Величество Николай Павлович третьего дня собирается в Самару, и путь будет пролегать через Симбирск. Так он просил меня сопровождать его в поездке, думаю, государь не будет против, если мы в N-ске сделаем остановку... Ладно, Воробьёв, ступай, вели закладывать коляску, поеду домой. Что-то нездоровится мне, простыл, видно.
  И вновь перенесемся в уездный город N-ск, где Петра Ивановича Копытмана этим вечером посетил нарочный от градоначальника, вручивший инспектору приглашение на завтрашний бал. Мероприятие организовывалось по случаю дня рождения Татьяны Леопольдовны. Торжество должно было пройти вечером следующего дня в доме городничего, о чем уведомлялось в красиво оформленной типографским способом карточке с золотыми виньетками, куда уже пером было вписано имя гостя.
  По такому случаю Пётр Иванович велел Дуньке срочно выстирать и отгладить свой форменный костюм, сунув ей в качестве чаевых медный пятиалтынный - всё-таки он решил разменять одну 10-рублевую облигацию мелочью для повседневных нужд.
  Не забыл и о подарке имениннице, приобретя в ювелирной лавке 'Мойша и сыновья' за 15 рублей ассигнациями серебряное кольцо с крупным голубым топазом, оправленным в три золотых лепестка. Так что на бал Пётр Иванович явился во всеоружии: с подарком виновнице торжества, в выглаженной форме, с тростью и кортиком на боку. Сдав фуражку и трость дворецкому, прошествовал в зал, где к нему тут же подлетели благоухающая розовой водой Татьяна Леопольдовна и сияющий, как начищенный самовар, Антон Филиппович.
  - Очень рад-с, очень рад-с, Ваше высокоблагородие, что приняли приглашение! - обнимая гостя, изрёк градоначальник.
  - Прекрасно выглядите! - добавила его супруга, протягивая ручку для поцелуя.
  - Вы же и вовсе очаровательны, сударыня! - сказал Копытман и под застенчивый смех собеседников добавил. - Честно сказать, даже немного завидую Антону Филипповичу - экую красавицу себе отхватил.
  Пётр Иванович не слишком приврал, потому что виновница торжества и впрямь выглядела весьма пышно в своем дорогом платье, с бриллиантовым колье на тонкой шее и такой сложной прической с вплетенным в нее павлиньим пером, что колдовали над ней, вероятно, не один час.
  - А у меня для вас подарок.
  Инспектор выудил из кармана бархатную коробочку, открыл и протянул хозяйке вечера.
  - Ах, какая прелесть! - воскликнула Муравьёва-Афинская, заламывая от восторга руки.
  Она тут же чмокнула дарителя в щеку, выхватила коробочку и нацепила кольцо на безымянный пальчик левой руки. Украшение пришлось впору. Присутствующие поблизости дамы дружно зааплодировали, выказывая восхищение подарком, отчего уже сам Копытман почувствовал себя немного именинником.
  Тут заиграла музыка и, будучи довольно начитанным по части истории XIX века человеком, Пётр Иванович попросил у градоначальника разрешения пригласить его супругу на тур вальса. Получив согласие, приобнял правой рукой счастливую обладательницу колечка за талию, а в ладонь левой вложив пальцы Татьяны Леопольдовны, и они закружились в центре залы. Одно время в юности по настоянию родителей Копытман посещал студию бальных танцев, так что вальсировать для него, вспомнив былые навыки, не представлялось такой уж сложной задачей. Ну а Муравьёва-Афинская тем более была подкована в этом вопросе, так что танец получился симпатичным во всех отношениях.
  Только вернув Татьяну Леопольдовну законному супругу, он обнаружил в числе присутствующих только что подъехавших судью Мухина и его дочку Лизаньку.
  - Весьма рад вас видеть!
  Они обменялись любезностями, при этом Копытман галантно поцеловал ручку даме, чьи щёчки тут же покрылись румянцем.
  - Пётр Иванович, вы не против, если следующий тур будет за мной? - проворковала Лизанька.
  - Что вы, Елизавета Кузьминична, с превеликим моим удовольствием! Надеюсь, ваш папенька не будет против?
  - Да бога ради! - откликнулся Кузьма Аникеевич. - Вы сегодня, Пётр Иванович, одна из достопримечательностей вечера, моей дочери, уверен, особенно приятно находиться с вами в одной компании. А кстати, не сочтите за нескромность, во сколько вам обошлось колечко для Татьяны Леопольдовны?
  - 15 рублей ассигнациями, высмотрел в лавке 'Мойша и сыновья'.
  - Как говорится, не было ни гроша, да вдруг алтын? - улыбнулся судья.
  Надо сказать, что подобного вопроса Пётр Иванович ожидал, причём именно от судьи - градоначальник-то наверняка догадывался, из каких средств столичный гость приобрел подарок, коль уж сам подсунул ему триста рублей. Версия у него была заготовлена, честно сказать, так себе, но другого просто ничего не пришло в голову.
  - Представляете, то ли это подарок судьбы, то ли ещё что-то... Но третьего дня поутру обнаружил под дверью конверт со вложенными в него ста рублями ассигнациями. Без подписи, анонимно, целый день терялся в догадках. Ежели была бы это мзда - так мне хотя бы знак подали, за что именно. Согласитесь, Кузьма Аникеевич, со стороны это выглядит странно, но так оно и было. Спросил обслугу - никто ничего не видел, посторонних не замечено. В общем, будучи материалистом, я пришёл к выводу, что в данном случае имеет место быть чьё-то доброе расположение, а потому с чистой совестью и новый костюм себе пошил тут же. И вот подарок виновнице торжества приобрел. Теперь же, пользуясь случаем, хочу и вам долги вернуть. Я тут подсчитал...
  - Право, сударь, не сейчас, как-нибудь в другой раз... А конверт вы часом не сохранили?
  - Ах ты ж, и точно, на всякий случай надо было сохранить, а я, дурья башка, выбросил его.
  - Ну что ж, будем считать это и впрямь подарком некоего инкогнито, - иронично улыбнулся судья.
  В этот момент мимо проплывал важный лакей с подносом шампанского в руке, и все трое ухватили себе по бокалу, вдоль стенок которых струились пузырьки газа. Насчёт перекусить хозяева тоже сообразили. В соседней зале, несколько меньшей по размеру, был устроен своего рода шведский стол, где любой желающий мог подойти и отведать деликатесов. Жареные рябчики и перепела, рыба всевозможных сортов и приготовлений, телятина и баранина отварная, жареная свинина, сыры и колбасы, напитки всех мастей... Одним словом, стол мало чем уступал тому, на который был приглашён Копытман на второй день своего пребывания в N-ске.
  Тут как раз из дверей выглянул пузатый купчина с золотой цепочкой на брюхе, судя по всему, давний знакомый Мухина.
  - Я вам скажу, Кузьма Аникеевич, что заливная осетрина с перепелиными яйцами очень даже неплоха, - заявил он, вытирая платком спрятанные в густой бороде жирные губы.
  - А вот извольте, Алексей Нифонтович, представить вам гостя из столицы, чиновника VIII класса Петра Ивановича Копытина.
  Оба раскланялись, после чего выяснилось, что купец 1-й гильдии Алексей Нифонтович Кутьин владеет суконной фабрикой, тремя аптеками и целой речной флотилией на Волге, обеспечивавшими ему ежегодный доход в среднем 35 тысяч рублей серебром. Фабрика и баржи купцу достались от родителя, а он за последние семь лет, взявшись за дело после смерти батюшки, ещё более приумножил состояние, вдобавок занявшись и аптекарским делом.
  - В аптеку я уже заходил, там достаточно прилично, а вот на суконной фабрике я еще не бывал, - как бы между прочим заметил Копытман. - Да и вашу флотилию посмотрел бы с удовольствием.
  - За чем же недолга, приходите, сударь, милости просим, - простодушно ответил Кутьин. - Хоть завтра и приходите. Мне скрывать нечего, у нас всё по правде.
  - А пожалуй, что и приду. В котором часу изволите принять на фабрике? Или сначала на пристани?
  Договорились на 11 часов, начтут с пристани, где с утра баржи будут грузиться зерном, потом поедут на фабрику, там и отобедают. Купец пообещал прислать за инспектором экипаж.
  Веселье продолжилось. Пётр Иванович сегодня оказался у женского пола нарасхват, больше одного тура с Лизанькой ему не позволили, так что он перевальсировал едва ли не со всеми приглашенными на бал дамами, включая обеих дочерей городничего. А затем его заставили исполнить под гитару несколько романсов, а на десерт Копытман рассказал парочку более-менее приличных анекдотов про поручика Ржевского.
  Одним словом, к концу вечера наш герой чувствовал себя весьма утомлённым. Но всё же каким-то чудом ему удалось выкроить время, чтобы уединиться с Елизаветой Кузьминичной во дворе, заняв свободную беседку возле раскидистой яблони. Яблоки как раз входили в самый сок, и пока Копытман и Мухина миловались при свете луны, на крышу беседки несколько раз со стуком падали плоды и скатывались в скошенную траву. Правда, до чего-то более серьезного, кроме вздохов и поцелуев, на этот раз дело не дошло, слишком уж было рискованно и не к месту. Но Лизанька, немного смутившись, предложила в ближайшее воскресенье уединиться на одном из волжских островков вблизи N-ска.
  - Бакенщик Лука Фомич - мой хороший знакомый, приходился моей матушке родственником, - сказала девушка - Он нас и отвезёт на остров, где мы сможем устроить пикник. Давайте договоримся, что встретимся у бакенщика. А папеньке я скажу, что проведу день у подруги, я её тоже подговорю на случай, если он попробует устроить ей допрос.
  Выяснив, как найти этого самого бакенщика, и во сколько они встретятся, Пётр Иванович ещё раз запечатлел томный поцелуй на устах любовницы, после чего они, оба счастливые, вернулись в дом. Возвращались поодиночке, через тот же чёрный ход, которым и ускользнули с бала.
  - Ах, Пётр Иванович, куда же вы исчезли?! - подлетела к нему Татьяна Леопольдовна. - Мы вас уже обыскались. Извольте со мной ещё тур вальса.
  А затем два лакея разносили по залу чашечки с мороженым, и Копытман, ничтоже сумняшеся, ухватил сразу две розетки. Очень уж понравилось ему это угощение в прошлый раз.
  На постоялый двор он возвращался в состоянии лёгкого подпития и благожелательном настроении, сидя в предоставленной градоначальником коляске. Мысли его парили в грядущем воскресении, когда он отплывет с Лизанькой на островок, чтобы там, вполне вероятно, предаться греховному падению в объятиях обладательницы весьма изысканных форм.
  - Спасибо, дружок, вот тебе медяк на водку, - великодушно сунул кучеру монетку Пётр Иванович.
  Проводив взглядом растаявший в полуночной тьме экипаж, Копытман шагнул в ворота постоялого двора, и в этот момент на голову ему опустился конец толстой жердины. Удар злоумышленника был как следует выверен, всё ж таки Федот на разбойничьем поприще изрядно поднаторел, потому инспектор хоть и потерял сознание, но серьезных увечий не понес.
  Очнулся Пётр Иванович в каком-то тёмном помещении. Судя по запаху сырости, это был подвал, а руки его оказались крепко связаны за спиной. Он попытался принять сидячее положение, однако голова закружилась, к горлу подкатила тошнота, и инспектор со стоном рухнул обратно на земляной пол.
  'Не иначе, сотрясение, - подумал Копытман. - Что ж мне так везёт, несчастному, второй раз за неделю по голове получаю. Правда, та неделя была почти на двести лет вперёд, но суть от этого не меняется'.
  Однако же нужно было что-то предпринимать. А лёжа на этом полу, можно не только простудиться, но и дождаться появления злыдней, которые, судя по всему, намерены не мораль ему читать, а... А что, собственно, они с ним сделают? Хотели бы прибить - так сразу бы и расправились, но зачем-то сюда, в подвал затащили.
  - Нет уж, братцы, - пробормотал пленник, пытаясь хоть что-то разглядеть в подвальном сумраке, - Пётр Копытман идти на заклание не согласен.
  Собравшись с силами, он предпринял вторую попытку принять сидячее положение, и на этот раз это ему удалось. Выяснилось, что позади него влажная каменная кладка. Он живо представил ползающих в темноте пауков и мокриц, и содрогнулся от отвращения. К подобного рода тварям он с детства питал отнюдь не самые нежные чувства, и их возможное присутствие поблизости его сильно нервировало.
  Впрочем, сейчас нужно было больше думать о спасении собственной жизни. Неизвестно, кто его оглушил и затащил в этот подвал, однако вряд ли он питал к инспектору дружеские намерения. Уж не Гусак со своей бандой постарался?
  Кинжала на боку не оказалось, видно, снял злоумышленник. Может быть, получится чем-нибудь перепилить путы? Хотя бы острым обломком кирпича...
  Но реализовать свой план он не успел, потому что дверь со скрипом отворилась, и в подвал, сжимая в худой ладони подсвечник с торчавшей из него и нещадно чадившей сальной свечой, вошел сам Фёдор Тимофеевич. Его сопровождали двое. Один из них был Куприян, второй - угрюмый детина - показался узнику незнакомым. Куприян при этом с усмешкой поигрывал кистенем на цепочке. Бывший хозяин постоялого двора уселся на табурет, передав подсвечник второму злодею.
  - Что, Ваше высокоблагородие, очнулись? - оскалился Гусак, отчего его лицо в игре света и теней приняло зловещее выражение. - У нашего Федота удар поставлен, лишнего не навредит, а сознания лишит как по заказу хошь на час, а хошь на два.
  Пётр Иванович молчал, ему было о чем подумать, поскольку положение своё он считал крайне незавидным.
  - Что молчите? Небось, мысли нехорошие в голову лезут? И правильно лезут, потому как постоялого двора вы меня лишили, сударь, и нашу весёлую компанию раскрыли, так что теперь меня в розыск объявили по всей Российской империи. После такого благодарность моя к вам будет особого толка. Федот, ну-ка, займись.
  Здоровяк в свою очередь передал подсвечник Куприяну, а сам закатал рукава и одним рывком поставил Петра Ивановича на всё ещё нетвёрдые ноги. Затем коротким движением ударил в солнечное сплетение, и Копытман, охнув, свалился кулем на пол, ловя ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.
  - Ну, это так, руки размять, - усмехнулся Гусак. - Вы ещё, Ваше высокоблагородие, не знаете, каков Федот в настоящем деле. Никто покудова не устоял, ежели ему надо было выпытать, где человек деньги прячет аль другую ценность какую. Ну так вас пытать смысла нет, всё одно взять нечего, и без того в долг живёте. Хоть потешиться, за обиду отомстить... Ладно, дадим небольшую отсрочку, пока посидите тут, в холодке, заглянем к вам часика через два, тогда уж займёмся вами, сударь, так, что сами о смерти молить будете. И кстати, кричать бесполезно...
  - Всё одно на всём этаже только пьяный кавалерийский капитан? - грустно хмыкнул инспектор.
  - Шуткуйте-шуткуйте, Ваше высокоблагородие, недолго вам осталось. Будете скоро с херувимами на том свете шутить.
  Делегация покинула подвальное помещение, а Копытман остался наедине с собою. И мысли в его голове бродили невеселые. Не иначе, эти сволочи ещё и поизмываться решили. Не просто прирезать его, а ещё заставить морально страдать в ожидании страшной кончины. Однако, будучи человеком действия, Пётр Иванович принялся выдумывать способы, как избавиться от пут. Острого осколка кирпича, как назло, нигде не нащупывалось. Тем временем глаза инспектора уже немного привыкли к окружавшему его сумраку, и он даже словно бы начал различать какие-то предметы. Обследовав подвал, в углу он обнаружил деревянный ящик, выстеленный соломой, а в нем... большую бутыль с пробкой. Выдернув её зубами, учуял характерный запах. Похоже, четверть самогона.
  Ударил по ящику ногой, тот опрокинулся вместе с бутылью, послышался звон битого стекла, и помещение наполнилось запахом сивухи. Чудом не порезав пальцы, одним из осколков он в течение нескольких минут перепиливал крепкую пеньковую веревку, каждое мгновение с ужасом ожидая появления своих мучителей. А тут ещё пальцы, которыми он держал стекляшку, от напряжения начало сводить, но, к счастью, в какой-то момент верёвка лопнула, и Копытман с облегчением принялся разминать затёкшие запястья.
  Что же делать дальше? Как выбраться из подземного логова, ежели входная дверь надёжно заперта и окон нет? Сидеть и ждать прихода своих палачей? На это Пётр Иванович категорически был не согласен.
  Отчаявшись в поисках выхода, он взял в руку отбитое горлышко бутылки и встал у двери, приготовившись защищаться до последнего. Решил, что первый, переступивший порог, получит удар 'розочкой' в горло, а дальше как бог даст, хотя сам отнюдь не был уверен, что сможет свой замысел претворить в жизнь. За исключением событий последнего времени слишком уж спокойно протекала его жизнь, не требовавшая от Петра Ивановича проявления решительности и уж тем более храбрости.
  По мере того, как время шло, волна адреналина понемногу спадала, следом наступила слабость, да такая, что ноги отказывались его держать, и инспектор сполз по стенке вниз, теперь уже будучи совершенно уверенным, что теперь-то уж точно обречён. Но в тот момент, когда за дверью вдруг послышались глухие шаги, Копытман, стиснув зубы, поднялся и занял позицию, продолжая сжимать дрожавшими пальцами бутылочное горлышко.
  В замочной скважине провернулся ключ, дверь распахнулась, Пётр Иванович с отчаянным криком кинулся вперед, и лишь в последний момент сдержал смертельный удар, когда видел, что вошедшим оказался... капитан-исправник Неплюев.
  - Прохор Пантелеймонович! - почему-то дискантом воскликнул инспектор, едва снова не осев на земляной пол.
  - Он самый, Ваше высокоблагородие, а со мной вон ещё Фёдоров. А вы что же, вознамерились злоумышленнику горло перерезать? Похвальная решимость, на вашем месте я тоже что-нибудь этакое придумал бы. Как они вас, не сильно били?
  - Да нет, пока только размялись... Ещё вот шишка на макушке, правда.
  - Это они вас дубиной так приласкали, надо полагать?
  - Дубиной... А где же сами разбойники? - вдруг очнулся Пётр Иванович.
  - Спеленали мы всех четверых, - с довольной ухмылкой ответил Прохор Пантелеймонович.
  - Четверых? А сюда трое приходили: Гусак, Федот и Куприян.
  - А там еще Селифан на хозяйстве был, голубчик. Думаю, на самом деле их поболе будет, душегубцев, ну так я этим-то устрою допрос с пристрастием, глядишь, и остальных выдадут.
  И так усмехнулся при этом, что стало понятно - этот выбьет показания, можно даже не сомневаться.
  - А как же вы меня нашли? - спросил инспектор, когда они уже поднимались наверх.
  Оказалось, что по приказу исправника за столичным чиновником было устроено негласное наблюдение. Да такое искусное, что и сам Копытман ничего не заметил. Вот когда его оглушили и привезли сюда, в один из домов на окраине N-ска - тогда соглядатай и доложил куда надо, и вскоре прибыла 'группа захвата' во главе с самим Неплюевым. Обошлось без жертв, злоумышленники, увидев направленные на них стволы пистолетов и ружей, сдались без боя.
  - Еще и кинжал свой у Гусака нашел, - похвалился исправник. - Таперича он уже вам, думаю, без надобности. А вот, кстати, ваша трость, вы её обронили, когда на вас напали.
  - Покорнейше благодарю, сударь, - ответил Копытман, принимая трость. - Если бы не вы...
  - Не сто́ит, это моя работа, - отмахнулся Неплюев. - Что ж, не смею вас больше задерживать, Ваше высокоблагородие. Сейчас мой человек на коляске доставит вас к постоялому двору, там отдохнёте и приведёте себя в порядок. А завтра... вернее, уже сегодня, как отоспитесь, часикам к двум пополудни прошу ко мне, в участок, нужно будет составить заявление. Напасть на самого коллежского асессора из столицы! Хорошо, если эти голубчики каторгой отделаются.
  А Пётр Иванович подумал, что визит на суконную фабрику, скорее всего, придется отложить.
  'Ничего страшного, - утешал он себя, - не последний день живём. Главное, чтобы к воскресенью со здоровьем все было в порядке'.
  
  Глава 7
  Но нет, не дали ему выспаться! Хоть он и предупреждал Афанасия, чтобы тот к нему никого не пускал, но видно, донёс информацию до обслуги не очень точно. А скорее всего, забыл медяк сунуть за качественное выполнение услуги. Как бы там ни было, в 10 утра в дверь к кое-как задремавшему под утро после ночных треволнений Копытману постучался Порфирий Матвеевич. Делопроизводитель занёс обещанные двести тридцать рублей на 'сиротский приют'.
  Спрятав деньги за стенку комода и не успев решить, продолжить сон или приступить к гигиеническим процедурам, Пётр Иванович вынужден был принимать уже давешнего купца. Кутьин ввалился в нумер подобно небольшому медведю, и громогласно объявил, что готов везти героя на пристань и суконную фабрику.
  - Наслышаны, наслышаны о ваших геройских похождениях нынче ночью, - пробасил Алексей Нифонтович, с хитрым прищуром оглядывая расхристанного инспектора. - Небось и выспаться толком не удалось? Ежели скажете - могу и в другой раз наведаться.
  - Что вы, не стоит, зря ехали что ли... Если обождёте минут десять-пятнадцать, я приведу себя в порядок. Нам бы только до двух пополудни управиться, - кинул он взгляд на свой наручный 'брегет', - меня Неплюев будет ждать.
  - Успеете, Ваше высокоблагородие, домчим в момент.
  Обождать купец согласился на первом этаже, в трактире. Пока он перекусывал отварной телятиной с хреном, Копытман успел даже побриться, оставив намёк на бакенбарды, и отлить в ночной горшок. После этого, немного подумав, выплеснул содержимое горшка в окно, благо что во дворе никого не наблюдалось. Всяко лучше, чем будет стоять целый день под кроватью и благоухать, а просить Афанасия вынести горшок он отчего-то стеснялся.
  Для затравки прибыли к причалам, где под погрузкой стояла баржа. Грузили пшеницу. Крепостные взгромождали мешки на потные спины и волокли с подвод на баржу. Процесс не останавливался ни на секунду.
  - Какова выучка, а, Ваше высокоблагородие! - похвалился Кутьин.
  - Да уж, выучка отменная. Только смущают рубцы на спинах некоторых грузчиков, - хмуро заметил инспектор.
  - Так что ж прикажете делать, коли иного воспитания эти мужики не понимают? Так и приходится муштровать. Зато теперь каково! Видали, как муравьи в муравейник всякую мелочь волокут? Вот так глянул бы сверху, с высоты птичьего полета - точно такая же картина.
  Пётр Иванович горько вздохнул. Лично он не имел возможности облегчить участь бесправных крепостных купца Кутьина, что его весьма печалило. Против закона не попрёшь, а крепостное право давало помещикам полную свободу действий. Захочу - выпорю, захочу - вздёрну на суку. Достаточно вспомнить Салтычиху, умертвившую десятки крепостных, причем некоторых и лично. Хорошо, что на неё нашлась своя Екатерина, а если бы не прознали наверху? Так бы и творила свои беззакония.
  Поездка на суконную фабрику подарила Петру Ивановичу новые впечатления. Здание постройки конца XVIII века из красного кирпича стояло возле одной из волжских проток, и было видно издалека. Центральную его часть украшал десятиколонный грекодорический портик, объединяющий оба этажа; примыкающие к нему боковые крылья были несколько ниже по высоте и отделаны традиционным для классического стиля рустом.
  Уже на подходе к фабрике чувствовался удушающий запах шерсти. Трудилось здесь более двух сотен крепостных, частью ещё когда-то выкупленных по весям отцом нынешнего хозяина, после чего и их дети становились собственностью Кутьина, и так же шли преимущественно либо на фабрику, либо на баржи. А то и в бурлаки - в управлении Алексея Нифонтовича имелось сразу несколько бурлацких артелей. Фабрика считалась одной из крупнейших не только в губернии, но и во всем Поволжье. Она выпускала около 700 тысяч погонных метров сукна в год. Ткали тончайшее добротное сукно разнообразных оттенков: голубого, зеленого, алого цветов...
  - Сам князь Илларион Васильевич имеет мундир из сукна, здесь выработанного, - самодовольно заметил Кутьин, провожая гостя по цехам. - Мы и для нужд армии сукно выпускаем.
  - А какова смена? По сколько часов?
  - С рассвета до заката, как обычно, с перерывом на трапезу. Питание, заметьте, бесплатное. А пойдемте, сударь, я вам трапезную покажу. Там как раз накрыть должны были.
  Столовая представляла собой вытянутое помещение с одним длинным столом посередине, за который могли сесть одновременно под сотню рабочих. То есть обедать приходилось в две смены. До начала трапезы оставалось ещё около часа, так что купцу и его гостю никто не мешал вкушать то, что, как говорится, Бог послал. Еда была простая, но сытная. Свежие и солёные овощи, варёные картофелины в топлёном масле, подогретое мясо¸ хлеб из собственной пекарни...
  - И что, рабочие у вас так же питаются? - хрумкая огурцом, поинтересовался инспектор.
  - Ну, ежели так эту прорву кормить - то в убыток работать будут. Кормим попроще, но в достатке, нам худой рабочий тоже не нужен. Полбы да репы вареной полные чаши кладем, и в кашу мяса добавляем али сала, как придётся.
  - А много ли смертных случаев?
  - Бывает, - с неохотой ответил Кутьин, но взгляда не отвёл. - Так ведь по своей же неосторожности зачастую страдают. Вот третьего дня только бабе в станке руку защемило, до локтя в месиво, теперь уж какая из неё работница...
  - Надобно проводить инструктаж по технике безопасности, - пробормотал себе под нос Копытман.
  - Чевой-то?
  - Инструктаж, говорю, проводить надо, чтобы знали, куда можно руки совать, а куда не следует.
  - Ну это им мастера-то сразу показывают, а что ж поделаешь, ежели неловок человек или сдуру сунется куда не надо?! За всеми-то не уследишь.
  - А выходные у рабочих бывают?
  - Воскресенье законно, народ в церкву ходит. По праздникам православным тоже отдых даю.
  - А отпуска не полагаются?
  - Да какие ж крепостному отпуска, сударь?! Я уж не знаю, как там в столицах, а токмо мы придерживаемся исстари заведенного порядка. Провинился - ложись под розги, хорошо работаешь - на тебе пряник на красный день! А иначе, Ваше высокоблагородие, звиняйте, но баловство получается.
  - К вашему сведению, Алексей Нифонтович, в Петербурге всерьез обсуждают отмену крепостного права. Вот ежели его отменят - что будете делать?
  - Отменят? Да не может такого быть, шутите вы, верно, сударь! Как же без крепостных?!
  - А вот представьте.
  - Даже и представлять не хочу!
  - А ведь так и будет, поверьте уж мне. И придётся вам нанимать рабочих, предоставлять им заработную плату, устраивать 8-часовой рабочий день, отпуска... Ладно, не берите в голову, на ваш век крепостных хватит. Но варианты на всякий случай просчитайте. А теперь, может быть, проедемся в порт?
  Прежде чем покинуть вместе с хозяином суконную фабрику, Петру Ивановичу довелось стать свидетелем неприятного события. На его глазах мастер принялся стегать прутом парнишку лет десяти только за то, что тот по неосторожности выронил корзину с мокрым, только что прокрашенным сукном. Несчастный отрок даже не делал попытки убежать, лишь заслонял локтем лицо, потому что палач хлестал не разбирая, и попади в глаз - то легко мог бы его выбить.
  - А ну-ка прекратите немедленно!
  Пётр Иванович, возмущенный подобным зрелищем до глубины души, рванулся вперёд и одним движением вырвал прут у опешившего управляющего, преломив оружие наказания о колено.
  - Вы что себе позволяете?! Вы же ребёнка бьёте!
  - Так ведь он же это... крепостной, - проблеял оппонент. - И вообще сирота...
  - И что? Раз крепостной, да тем более сирота - можно унижать, избивать, убивать? Он такой же человек, просто родился в семье крепостного. И вы могли бы родиться крепостным, понравилось бы вам, отходи вас кто-нибудь кнутом?
  Мальчонка поглядывал на своего спасителя из-под руки, и в его взгляде читалась смесь страха и почтения к человеку, которого купец уважительно водил по своей фабрике.
  - Хм... Ты, Прокопий, отойди, Его высокоблагородие дело говорит, - вставил Алексей Нифонтович. - Человек - он не пенёк деревянный, он денег стоит. Ежели ты мне каждого полосовать так будешь - один убыток с того мне получится. Раз полоснул - и хватит. А то ты так мне весь товар перепортишь.
  Человек - товар?! Копытман хотел было продолжить свой возмущённый спич, но только махнул рукой. Нет, этих людей так просто не переделаешь. Крепостное право отменят - а они ещё долго будут недовольно ворчать, как южане в США по поводу отмены рабовладения. Сегодня он помог пареньку, а завтра в отместку его же ещё сильнее отделают.
  - Послушайте, Алексей Нифонтович, - сказал инспектор. - А этот парнишка в самом деле сирота?
  - Сейчас точно скажу.... Эй, Прокопий! Подойди-ка сюда. Расскажи-ка про мальца, как звать, кто он, откуда?
  - Дык, чего про Митьку рассказывать-то, - сдвинув картуз на лоб, почесал лоб мастер. - Нифонтовых он сын, Кузьмы и Пелагеи. Пелагея померла, когда Митьку рожала, так что матери он не помнит. А отца о прошлом годе на вашей же на причале бревном прибило. Ни братьёв, ни сестёр не осталось, так что один он, как перст. Живет при фабрике, в подвале на топчане спит.
  - А с работой как справляется? Часто лупишь?
  - Лупить-то бывает и луплю, как же без этого? Но в общем-то паренёк шустрый и к болезням не склонный.
  - А знаете что, господин Кутьин... Почём вы могли бы продать мальца?
  - Вам штоль?! - удивился купец. - Для какой же надобности?
  - Будет мальчиком на побегушках, в услужении у меня, - почти честно признался Пётр Иванович.
  - Эвона чего... Товар-то, Прокопий грит, неплохой, шустрый парень.
  - Сколько просите? - добавил металла в голос инспектор.
  - Ну, ежели по совести... Было бы ему 20 годков, так 40 рублёв запросил бы, а так - извольте, за 20 отдам. По рублю за год, - хохотнул Кутьин.
  - Что ж, по рукам. Где можно оформить купчую?
  - Так у Кузьмы Аникеевича, через него все эти дела идут . Давайте съездим к Неплюеву, коль он уж вас дожидается к определённому часу, а затем к судье завернём. И надо бы поторопиться, время к половине второго доходит, - заметил купчина, откинув крышку своих серебряных с позолотой 'Генри Мозер'. - Так уж и быть, покатаюсь я сегодня с вами, Ваше высокоблагородие.
  На быстрой купеческой бричке они домчались к капитан-исправнику аккурат к двум часам дня. Неплюев выглядел довольным, намекнул, что кое-кто из подследственных начал говорить, но подробности являются тайной следствия. Написав заявления и также в письменном виде дав показания, Пётр Иванович в компании заждавшегося Кутьина отправились в палату гражданского суда, где по совету купца не преминули заглянуть в кабинет Кузьмы Аникеевича. Тот, то ли и впрямь обрадованный визитом товарищей, то ли успешно делая таковой вид, предложил распить на рюмашке вишнёвой наливки. Гости не отказались, и следующие полчаса прошли за милой беседой, по итогам которой в кабинет был приглашен человек из палаты гражданского суда, который под диктовку Кутьина составил купчую на дворового крепостного Дмитрия Нифонтова, 11 лет от роду. Помимо 20 рублей, уплаченных купцу за живой отвар, Копытману пришлось раскошелиться ещё и на пошлину, составлявшую 1% от суммы сделки.
  Из суда вернулись на фабрику, и вскоре Пётр Иванович получил в услужение зашуганного паренька. Любезный Алексей Нифонтович предоставил бричку, на которой инспектора с покупкой доставили на постоялый двор. К тому времени над N-ском уже сгущались сумерки.
  - Дормидонт Матвеевич, - по приезду на место обратился Копытман к встреченному в трактире первого этажа Кулебяке. - Как видите, теперь я с помощником, в услужении у меня будет. Кровать в моём номере одна, да и тесно там двоим будет. Не потрудитесь разместить этого молодого человека?
  - Отчего же, поселим вместе с дворней, с ними и трапезничать пока будет. Пристроим мальца, Ваше высокоблагородие, не сумневайтесь. Как звать-то?
  - обратился Кулебяка к мальчишке.
  - Митька, - все ещё растерянно озираясь, словно не веря в происходящее, пропищал тот.
  - Идём, Митька, накормим тебя, да спать уложим. Агафья, - подозвал он дородную бабу, убиравшую посуду со стола, - ну-ка, займись парнем, организуй ему ужин и ночлег. А уж с утра примется за работу.
  - Ну, какая там работа, - отмахнулся инспектор, когда Митьку увели. - Я его, честно говоря, из кабалы вызволил, а то ведь сирота, на фабрике корзины таскает тяжелые, да лупцуют его почем зря. Вот и пожалел.
  - Ну что ж, и то дело хорошее, - покивал временно исполняющий обязанности хозяина постоялого двора. - Да токмо сколько их таких, Митек, по Расее-матушке, каждого не осчастливишь.
  - Не осчастливишь, Дормидонт Матвеевич, но ежели и не делать ничего - на царствие небесное не заработаешь.
  - Это верно, - хитро прищурился Кулебяка. - Вот вы, глядишь, шажочек к райским вратам и сделали.
  На следующий день Копытман, ничтоже сумняшеся, схватил Митьку в охапку, нанял бричку с кучером и отправился по салонам да магазинам, приводить мальчишку в порядок. Истратив 47 рублей и 37 копеек, Пётр Иванович приодел юнца в цивильную одежонку, постриг у цирюльника и купил своему пажу (слова 'холоп' и 'лакей' он отверг сразу) в обязательном порядке предметы личной гигиены, наказав при этом:
  - Не будешь умываться и чистить утром и вечером зубы - отправлю обратно на фабрику.
  На что Митька, схватив инспектора за рукав сюртука, тут же испуганно заверещал:
  - Дяденька Пётр Иваныч, миленький, не отправляй меня туда, Христом-богом клянусь, буду умываться и зубы чистить.
  - Надеюсь, ты хозяин своему слову, - едва сдерживаю улыбку, важно кивнул Копытман. - А одёжку береги, больше покупать не буду, она только на выход. На постоялом дворе носи то, в чём с фабрики пришёл.
  Узел со старой одежды Митьки лежал тут же, на сиденье коляски, и Пётр Иванович подумал, что надо бы её отдать в постирушку, небось там клопы или вши какие чувствуют себя весьма вольготно. Но однако же его мысли были всё больше обращены к воскресному свиданию с Лизанькой.
  Утром в воскресенье погода стояла чудная. Пётр Иванович был обслужен уже Митькой, который, наученный Кулебякой, притащил тазик с горячей водой. Копытман первым делом спросил, чистил ли тот зубы и уши, после чего заставил дыхнуть на себя и лично исследовал слуховые проходы мальца. После чего, удовлетворённый осмотром, Митьку отпустил, а сам занялся гигиеническими процедурами. Спустя двадцать минут, чисто выбритый и умащенный туалетной водой, инспектор крутился перед зеркалом в отглаженном с вечера костюме. К назначенному времени подали бричку, и Копытман, сказав хозяину постоялого двора, что уезжает по делам чрезвычайно важности, а к вечеру вернётся, велел трогать в направлении домика бакенщика.
  Прибыл он туда заранее, отпустил бричку, тут на крыльцо вышел и сам Лука Фомич. На вид бакенщик был лет шестидесяти, борода с проседью, в зубах дымящаяся самокрутка. Смерил гостя оценивающим, с прищуром, взглядом.
  - Никак вы тот самый чиновник с Петербурха, с которым Лизка нонче на остров собралась? - скорее утвердительно заявил он.
  - Так и есть, - скромно улыбнулся Копытман.
  - Смотрю, и корзинку со снедью прихватили... Вы это, Ваше высокоблагородие, пока родственница не приехала, заходьте, чаем вас напою.
  Чай оказался заварен на каких-то пахучих травах, Копытман явно различил привкус чабреца и мяты.
  - Хожу по полям, собираю, а кое-что в огородике растёт, - сказал Лука, глядя, как гость смакует горячий напиток. - А ежели что - могу отвар от хворобы какой заварить, или настойку сделать. Это ещё мать моя, а до неё моя бабка промышляли этим, вся округа к ним лечиться приходила. Теперь и ко мне захаживают. А некоторые, случается, просят травок для силы мужской.
  - Это как? - искренне удивился Пётр Иванович.
  - А вот так... Мужику уже годков набежало немало, а он всё ещё хочет на сеновале баб тискать. Вот чтобы уд у него как оглобля стоял, он и бежит ко мне.
  - Ого, это же типа 'Виагры'...
  - Чего-чего?
  - Хм, я говорю, это хорошая вещь.
  - Вот и я о чём... Я ведь на всякий случай этой травки и вам в чай добавил, Ваше высокоблагородие, - улыбаясь щербатым ртом, хитро прищурился Лука.
  Копытман едва не поперхнулся, чем ещё больше развеселил собеседника.
  - Я ж так соображаю, на остров с Лизкой вы не хербарии собирать плывёте, вот штоб осечки в самый ответственный момент не вышло... Да вы не пужайтесь, Ваше высокоблагородие, заработает не раньше чем через час.
  Пётр Иванович только крякнул, не зная, благодарить бакенщика за такую услугу или устроить выволочку. Впрочем, пока он думал, снаружи раздался звук подъезжающего экипажа, и Копытман кинулся помогать Лизаньке спускаться с подножки на землю. Лука Фомич вышел следом, встал на крыльце и встретил родственницу фразой:
  - Ишь расфуфырилась! Духами-то аж за версту несёт. Ну што, тебя тоже чаем напоить или ужо поплывём?
  Решили плыть, Лука Фомич занял место на вёслах, пассажиры тоже уселись на лавке, и посудина тронулась в сторону видневшегося в версте-полутора от берега зеленоватой кляксой островка. Пётр Иванович робко попытался предложить свои услуги в качестве гребца, однако был отшит Фомичом, гордо заявившим, что он ещё не настолько дряхл, и в свои 58 легко может догрести от одного берега Волги до другого, расстояние между которыми в этих местах составляло порядка семи вёрст.
  Минут сорок спустя нос лодки уткнулся в жёлтый песок маленького пляжа и, услышав на от бакенщика напоследок обещание вернуться к вечеру, Пётр Иванович и объект его воздыханий остались наедине. К тому моменту инспектор уже начал чувствовать, что его мужское естество то ли само по себе, то ли благодаря травам Фомича начало явно увеличиваться в размерах. Причём, так как одет он был по моде тех лет в довольно узкие брюки, то бугорок с каждой минутой становился заметнее.
  - Ах, вот мы с вами и остались вдвоём, - произнесла Мухина, когда лодка отчалила достаточно далеко. - Давайте же расстелем покрывало.
  Копытман скинул с себя пиджак и жилетку, немного подумав, скинул и рубашку с клинышками внизу рукавов - ластовицами, оставшись раздетым по пояс.
  - В Петербурге солнце редкость, - пояснил он слегка зардевшейся Лизаньке свои действия, - воспользуюсь моментом, чтобы получить загар. Это дамам идёт аристократическая бледность, а мужчинам пристало обладать загорелой кожей и обветренным лицом.
  - Как моряку?
  - Ну-у, можно и так сказать, - улыбнулся Копытман.
  Лиза как зачарованная смотрела на поросшую густой шерстью грудь инспектора, а затем, будто под гипнозом, протянула руку и кончиками пальцев прикоснулась к этим курчавым волосам. Возбужденный сверх меры Пётр Иванович взял её пальцы в свои, а затем их губы соприкоснулись, и парочка слилась в страстном поцелуе. Минута - и они уже на покрывале, судорожно сдёргивают друг с друга покровы одежды, напоминая Адама и Еву в первом соитии в истории человечества. В глубине души Копытман понимал, что надо бы растянуть прелюдию, но его фаллос с такой мощью рвался наружу, что он не стал откладывать дело в долгий ящик. Да и девица всем своим видом показывала, что готова к разврату, оттого инспектор и не церемонился.
  - Боже! - простонала Лиза в любовном экстазе, закрыв глаза и вцепившись ноготками в спину любовника.
  Тот же только хрипел, добросовестно выполняя свой мужской долг. А несколько минут спустя, тяжело дыша, взмокшие от этой приятной работы, они лежали рядом, наслаждаясь близостью друг друга. При этом прибор Петра Ивановича, чуть было угомонившись, вскоре снова занял боевое положение. Заметившая это Лиза удивлённо округлила глаза и... бодро забралась на Копытмана, заняв позу наездницы, после чего бешеная скачка продолжилась.
  Но наконец настал момент, когда оба без изнеможения упали на покрывало и лежали,
  глядя на высокие кроны сосен, лениво отгоняя комаров от своих разгорячённых тел.
  - Вы у меня, Пётр Иванович, не первый мужчина, - промурлыкала Лизанька, - я этого не скрываю, однако сегодня я получила ни с чем несравнимые впечатления.
  - Что ж, сударыня, я рад, что сумел доставить вам удовольствие. Впрочем, как и вы мне, - улыбнулся инспектор.
  Копытман потянулся к корзинке, наощупь извлёк из её недр огурец и смачно захрустел.
  - Пётр Иванович, а идёмте купаться! - предложила перевернувшаяся на живот Лизанька.
  И тут же, вскочив, с визгом кинулась к воде, а Копытман, глядя ей вслед, залюбовался совершенными формами своей возлюбленной. Хотя, возможно, по меркам XXI века судейская дочка была чуть полновата в бёдрах и грудь слегка великовата, но талия ввиду постоянного ношения корсета была поистине осиной. Ещё немного полюбовавшись, он тоже кинулся в освежающую прохладу.
  Вода середины августа еще не зацвела, мальки так и носились стайками, огибая плещущихся, словно дети, двух взрослых людей. Потом они снова лежали на куске материи, подставив тела жаркому солнцу, и Копытман водил пальчиком по соблазнительным изгибам женского тела, особое внимание уделяя коричневатым, затвердевшим соскам.
  Что тут скажешь, снадобье Фомича вновь напомнило о себе, и они в третий раз совершили коитус, а затем снова лежали в сладкой неге, подставив тела послеполуденному солнцу. А отдышавшись, извлекли из корзинки съестные припасы, включая бутылку красного вина. А когда щёчки девушки раскраснелись, Пётр Иванович наконец решился преподнести судейской дочке подарок, доселе тщательно скрываемый. Дело в том, что, памятуя о своем подарке Муравьёвой-Афинской, он и Лизаньке также задумал приобрести какую-нибудь безделушку из разряда тех, которые сводят дамское сословие с ума. В той же лавке у Мойши приглядел за 28 рублей серьги с маленькими бриллиантами, игравшими на свету всеми цветами радуги, которые нынче же и преподнес объекту своего воздыхания.
  - Боже мой, какая прелесть! - ахнула Елизавета Кузьминична, принимая подарок. - Неужели это мне?!!
  - Так точно-с! - словоерснул в чувствах Копытман, сам зардевшийся не хуже барышни.
  - Но что за повод? Как мне объяснить это папеньке? Тем паче он и не догадывается, что мы с вами проводим сегодня день вместе.
  - Повод... Нужен ли повод, чтобы рассказать о моих к вам чувствах? Поверьте, сделать вам подарок мне весьма приятно. А папеньке своему... Просто не показывайте ему эту безделицу.
  - Но как же я смогу выходить с этими серьгами в свет? Они достойны того, чтобы их все видели.
  - Хм, действительно, это я как-то не подумал... Ну, тогда скажите папеньке, что это моя небольшая благодарность за понесенные вами в отношении меня материальные расходы. А встретились мы случайно, когда я как раз возвращался с купленным аккурат для вас подарком из ювелирной лавки. Думаю, Кузьма Аникеевич не будет против такого объяснения и не отправится в лавку проверять, действительно ли украшение было куплено нынче утром.
  - Ой... Так у вас же денег не было! - запоздало опомнилась Лизавета.
  - Так я вашему папеньке уже рассказывал, что некий инкогнито подсунул мне под дверь конверт с деньгами. Что-то уже успел до этого потратить, а на оставшиеся решил и вам подарок сделать.
  - А вы хитрец, - лукаво улыбнулась Лиза. - Кстати, Ваше высоко...
  - Лиза, давайте без высокоблагородий, достаточно того, что мы с вами на 'вы', хотя и это, как по мне, после сегодняшних событий кажется пережитком. Так что вы хотели мне сказать?
  - Пётр Иванович, вы обо мне уже многое знаете, я же о вашей жизни имею лишь весьма общее представление. Понимаю, что ваше положение по службе, может быть, не предполагает таких подробностей...
  - То есть вы хотите узнать обо мне побольше, - констатировал Копытман, сдерживая улыбку. - Что ж, тогда слушайте...
  Он подумал, отчего бы не похулиганить, всё одно Лиза ему не поверит, а с другой стороны, он расскажет о себе чистую правду, не придётся что-то сочинять, опасаясь впоследствии запутаться.
  - Родился я в семье потомственного налогового инспектора в одна тысяча девятьсот восьмидесятого года, Москва как раз принимала Олимпийские Игры. Но я родился в Ленинграде, так тогда назывался Санкт-Петербург... Почему так и в честь кого переименовали город, хотели вы спросить? В одна тысяча девятьсот семнадцатом году случилась рабоче-крестьянская, или скорее большевистская, по названию победившей партии, революция, спонсируемая немецкими и американскими врагами царского режима. Император Николая II, кстати, вместе с семьёй большевики расстреляли год спустя в подвале одного из домов Екатеринбурга. Так вот, революцию возглавил некто Владимир Ульянов, взявший себе псевдоним Ленин, отсюда и название - Ленинград. Далее после революции случилась гражданская война между сторонниками старого и нового режимов, в которой большевики сумели устоять, а страна, объединившая в итоге шестнадцать республик, получила новое название - Союз Советских Социалистических Республик. Для удобства обычно использовалась аббревиатура СССР. Столицу, кстати, снова перенесли в Москву.
  Возвращаясь к моей персоне... Учился я в обычной ленинградской школе, правда, заканчивал я её уже в Санкт-Петербурге. СССР развалился в 1991 году, тут свою роль сыграли и прогнивший социалистический строй, и происки западных империалистов, но в итоге бывшие советские республики Украина, Белоруссия и прочие, включая закавказские и среднеазиатские республики, обрели самостоятельность, а Россия также стала самостоятельным государством, хотя и чуть меньшего размера. Тут же городам стали возвращать прежние названия, Николая II с семейством возвели в ранг святых, и если в СССР твердили, что Бога нет, то теперь первые лица государства стали завсегдатаями церковных праздников. Храмов, к слову, понастроили немало, тогда как после революции их переоборудовали под клубы, МТС или вовсе взрывали... Простите, Лизанька, снова ухожу в сторону. В общем, школу я закончил почти отличником, с одной 'четверкой', затем закончил Санкт-Петербургский филиал Финансового университета и поступил на государственную службу. Во время поездки в Выборг в финансовой отчётности местного предпринимателя нашёл кое-какие нестыковки, за что меня попытались физически устранить. Но я сумел сбежать, проплутал по лесу, ночь провёл в каком-то овраге, а утром вышел на Симбирский тракт, каким-то чудом переместившись почти на двести лет назад и на тысячи километров южнее Выборга. А затем встретил вас, сударыня, и с первого взгляда понял, что пропал. И кстати, в прошлой жизни я так и не успел связать себя узами брака, теперь же с такой особой, как вы, с радостью пойду под венец.
  Елизавета Кузьминична, до этого живописно менявшаяся в лице, после таких слов смущённо зарумянилась.
  - Ну вы и сочинитель, Пётр Иванович, вам бы только романы писать, - не в силах сдержать довольную улыбку, ответила Мухина. - Такие ужасы рассказывали, что я едва в обморок не упала... Надеюсь, ваши последние слова не такая же фантазия, как всё сказанное прежде?
  - О нет, мои чувства к вам - истинная правда! - пылко воскликнул Копытман и поцеловал ручку своей возлюбленной.
  А затем и запястье, а затем плечо, и так дело дошло до налитой груди, и от покусываний сосков Лизанька так завелась, что Пётр Иванович снова был вынужден брать бастионы штурмом, в финале дав победный залп из всех орудий.
  Чуть отдышавшись, Лиза вспомнила, что в ближайшую субботу они с папенькой приглашены на ежегодный благотворительный бал, который будет проходить в дворянском собрании. И она очень хотела бы видеть Петра Ивановича, который, как выяснилось, приглашения не получал. Но если он желает, то она замолвит за него словечко. Копытман желал, вслух удивившись, отчего и в самом деле он не получил приглашения.
  - На такой бал приглашаются люди, способные сделать благотворительный взнос, - пояснила Мухина. - Про вас же многие думают, что вы, оказавшись в нашем городе без копейки, так и живёте в долг, а потому, будучи приглашённым на бал и будучи не в состоянии сделать взнос, станете чувствовать себя несколько стеснённо.
  - Ну, теперь-то вы знаете, что это не так. Но скажите, какая сумма обычно вносится на подобного рода мероприятиях?
  - От пятидесяти рублей ассигнациями.
  - Что ж, думаю, я осилю такой взнос, - хмыкнул Копытман, произведя в уме нехитрые подсчёты.
  Остаток дня они провели в неге и любви, благо что снадобье Луки Фомича всё ещё действовало. Ввечеру бакенщик их забрал, он как раз собирался через пару часов зажигать фонари на отмелях, чтобы шедшие в темноте суда не повредили днища. Но прежде чем попрощаться с Фомичом, Копытман успел незаметно от Лизы выпросить у него той самой измельчённой в смесь чудодейственной травки. Так, чисто на всякий случай. Старик наотрез отказался брать с инспектора денег, хотя тот предполагал целый рупь серебром с двуглавым орлом со скипетром и державой на одной стороне и датой 1837 на другой. На прощание Копытман получил наказ, как правильно делать отвар и пожелание не злоупотреблять зельем. В свой нумер немного обгоревший на солнце Пётр Иванович вернулся уставшим и весьма счастливым. А на следующий день ему привезли официальное приглашение на благотворительный бал - прямоугольную картонку с вензелями и текстом, написанным красивым почерком. Впрочем, вначале требовалось написать ответ, прибудет ли он на бал, как того требовал этикет, недаром посыльный стоял и дожился от Копытмана письменного подтверждения. Что ж, в ближайшую субботу ровно в 21.00 ему предстояло перешагнуть порог дворянского собрания, и хотя требований к внешнему виду в приглашении не предъявлялись, Копытман решил, что пойдёт в своём мундире налогового инспектора... Вернее, коллежского асессора, раз уж он вынужден играть здесь подобную роль.
Оценка: 5.36*51  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com И.Громов "Андердог - 2"(Боевое фэнтези) Р.Ньюман "Психокинетики"(Научная фантастика) В.Пылаев "Видящий-3. Ярл"(ЛитРПГ) А.Калинин "Игры Духа"(Постапокалипсис) Н.Любимка "Пятый факультет"(Боевое фэнтези) В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) В.Казначеев "Искин. Игрушка"(Киберпанк) В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик) Д.Деев "Я – другой 3"(Боевая фантастика) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ)
Хиты на ProdaMan.ru Так бывает... михайловна надеждаКороли долины Гофер. Светлана ЕрмаковаНевеста на уикенд. Цыпленкова ЮлияВерь только мне. Елена РейнОтверженная. Печурина МарияГостья Озерного Дома. Наталья РакшинаЗастрявшие во времени. Анетта ПолитоваОдним днем. Ольга ЗимаТринадцатая девушка Короля. Ли МаринаВ плену монстра. Ольга Лавин
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"