Марченко Геннадий Борисович: другие произведения.

Ревизор 2.0

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:

Оценка: 5.03*45  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Еще один попаданец, но уже в 19 век.

   РЕВИЗОР 2.0
  
  Глава 1
  В сгущающихся сумерках довольно приятного августовского дня одна тысяча восемьсот сорок первого года по Симбирскому тракту плелся человек весьма странной наружности. Одет он был в необычный по нынешним временам форменный костюм, помеси серого, голубого и зеленого цветов, относящий его владельца, надо полагать, к какому-то серьезному ведомству. Пиджак однобортный застегивался на три форменные пуговицы с двуглавым орлом, воротник окантован сукном темно-вишневого цвета, а на концах его - рисунок серебристого шитья. На левом рукаве - нарукавный знак. Плечи путника украшали погоны: на каждом три полоски и эмблема опять же в виде двуглавого орла. Вдоль брюк от пояса к ботинкам спускался алый кант. В целом же костюм выглядел изрядно испачканным и помятым, а сам путешественник несколько растерянным, что, впрочем, после ознакомления с его историей вполне объяснимо.
  Что ж, давайте и мы познакомимся с этим персонажем поближе. 38-летний житель Санкт-Петербурга Петр Иванович Копытман был потомственным налоговым инспектором... из XXI века. Да-да, не удивляйтесь, таковы превратности судьбы, о которых мы еще поведаем ниже.
  Дед Копытмана служил налоговым инспектором при Сталине, Хрущеве и Брежневе, отец - при Брежневе, Андропове, Черненко, Горбачеве и даже немного при Путине. Трудовая деятельность самого Петра Ивановича началась при том же Путине, причем инспектор отнюдь не был уверен, что когда он уйдет на заслуженный отдых, то у руля страны будет стоять другой человек.
  К своим 38 годам Копытман оставался холост, жил с пожилыми отцом и матерью и, несмотря на все их попытки найти сыну пару, обременять себя брачными узами не стремился. При этом внешность его трудно было назвать привлекательной: чуть полноват, нос мясист, носил очки с линзами в округлой оправе, имел залысину и оттопыренные уши. Однако нраву был веселого, пел под гитару романсы, поэтому имел в своем коллективе у женщин некоторый успех. Но не настолько серьезный, чтобы сойти за героя-любовника с претензией на долгие и чувственные отношения.
  Как же угораздило нашего героя очутиться в этом тихом августовском дне 1841 года, да еще за тридевять земель от родного города? А все началось с того, что был отправлен он своим руководством в командировку в Выборг. С целью - проверить финансовую отчетность на одном из предприятий, которое уже до этого попадалось на нестыковках. Руководил этим предприятием остепенившийся бандит из 90-х, ныне к тому же депутат городской Думы. Однако бандитские замашки не оставил, и когда приехавший инспектор слишком глубоко залез в налоговую отчетность предприятия, отправил своих подельников решить вопрос без шума и пыли. По замыслу босса, его бойцы должны были предложить настырному инспектору неплохую взятку, и только после этого в случае несогласия питерского налоговика перейти к угрозам и дальнейшему физическому воздействию. Однако те решили, что три тысячи евро можно разделить на двоих, а инспектора по-тихому порешить. А именно - вывезти в багажнике в лес, там придушить и закопать. Или сначала придушить, а потом вывезти и закопать. Ну а работодателю отчитаться, будто питерский гость деньги взял, после чего исчез в неизвестном направлении.
  Вот только наш Петр Иванович оказался человеком упрямым, и пропадать ни за понюшку табаку не желал. Может быть, он бы и принял взятку, однако денег ему никто не предлагал, а вместо этого его оглушили, связали и забросили в багажник. Так что тут нашему герою еще повезло, что его не придушили прямо в кабинете.
  Очнувшись, Копытман понял, что его куда-то везут и, скорее всего, по проселочной дороге, потому что потряхивало изрядно. Понял он и то, что находится в багажнике, причем рядом нащупал черенок лопаты. Ее предназначение он осознал сразу, после чего Петру Ивановичу на несколько секунд стало совсем плохо. Кое-как извернувшись, он сумел перетереть путы об неплохо заточенное лезвие шанцевого инструмента, и умудрился еще каким-то чудом открыть изнутри крышку багажника. Далее, увидев проносящуюся из-под машины грунтовую дорогу с оседающими где-то позади клубами пыли, он окончательно осознал свое незавидное будущее и, пока бандиты не спохватились, решил, что еще пара ссадин вдобавок к шишке на голове лучше, нежели вечный покой в лесной глуши.
  Падение из багажника и впрямь получилось не совсем мягким, но главное, что он жив, руки-ноги были целы, и пусть остался он без фуражки, денег, документов и сотового телефона, но в данный момент это казалось ему сущим пустяком. Радовало, что во внутреннем кармане пиджака уцелели очки, которые каким-то чудом не разбились после падения из багажника, и Петр Иванович похвалил себя за то, что предусмотрительно туда их положил, когда в его кабинет вошли эти двое, с лицами, не облагороженными интеллектом. Радовало и то, что на запястье он обнаружил свои швейцарские механические с автоподзаводом часы 'Zenith', которые отморозки, видимо, просто не заметили, а может быть, побрезговали с него снять, приняв за китайскую подделку.
  Избегая возвращаться назад той же дорогой, поскольку бандиты наверняка поедут по ней искать пропавшего инспектора, он углубился в лес. Будучи городским жителем, в таких дебрях Петр Иванович ориентировался не лучшим образом, и неудивительно, что вскоре заплутал. Наступил вечер, ночь Копытман провел в каком-то овраге, укрывшись пиджаком, а поутру, голодный и продрогший, снова двинулся в путь.
  Неизвестно, сколько он продирался через дебри, а в итоге... вышел на Симбирский тракт. Мало того, что каким-то чудом оказался Бог знает где, так еще провалился в прошлое чуть ли не на двести лет. Впрочем, об этом Петр Иванович узнал чуть позднее, когда ему встретилась крестьянская подвода. Сидевший на облучке старик, одетый, невзирая на теплую погоду, в перепоясанный потертым кушаком тулупчик, стащил с головы грешневик и поклонился, видимо, подозревая в этом человеке птицу высокого полета, по какой-то иронии судьбы попавшую в передрягу.
  - Товарищ, не подскажете, как мне пройти к Выборгу? - поинтересовался Копытман. - Или хотя бы, где ближайшее отделение полиции?
  - Нешто, барин, какой тута Выборг? Энто Симбирский тракт, до Симбирска ишшо полторы сотни верст.
  - До Симбирска? До Ульяновска, вы хотели сказать? - слабым голосом произнес Петр Иванович, уверовав, что в бессознательном состоянии находился несколько дней, за которые душегубы успели его отвезти черт те куда.
  - Не, барин, Симбирск, не знаю никакова Улиановска, - настаивал на своем пейзанин, окорачивая хлыстом тянущую подводу вперед лошадку.
  - Хорошо, пусть Симбирск, - согласился Копытман, - но ближе есть какой-нибудь город?
  - А как же, есть, N-ск! - растянул в беззубой улыбке рот старик. - Семь верст отсель прямо по тракту.
  Мучимый неясными подозрениями, инспектор потрогал шишку на голове, ослабил узел галстука и спросил:
  - Скажите, а... А какой сейчас год?
  - Дык одна тыща осемьсот сорок первый, однако, от Рождества Христова, - мелко перекрестился крестьянин. - Нешто головой ударились, памяти лишились? Ну, бывайте, барин, ехать надо. Н-но, пошла, родимая!
  Глядя вслед удалявшейся телеге, Петр Иванович пребывал в явной растерянности.
  'Что за шутки, - думал он, - что за нелепый розыгрыш? Как же так могло случиться, что я очутился в середине XIX века?'
  Он решил испросить следующего встречного, и тут, словно по заказу, из-за поворота дороги появился крытый экипаж, ведомый парой гнедых. Рессорный экипаж несся с большой скоростью, порядка 30 верст в час, погонял его коренастый дядька с развевавшимися на ветру усами, и вид кучера был столь грозен, что Копытман невольно отпрянул в сторону.
  В промелькнувшем мимо стекле кареты он успел разглядеть только женское лицо, показавшееся ему довольно милым. Карета пролетела по инерции метров пятьдесят, после чего кучер резко натянул поводья и повернул лошадей в сторону одинокого путника. Экипаж вновь поравнялся с Копытманом, дверца распахнулась, и сначала Петра Ивановича едва не сшиб с ног аромат лаванды, а затем он узрел перед собой ту самую симпатичную особу на вид лет двадцати пяти, с обилием пудры на лице, все-таки не могущей скрыть природного румянца. Придававшая шарму родинка на щечке, кажется, от природы. Одета модница была в батистовое платье ярких разводов со множеством оборок, облегающим лифом и перетянутой тонкой талией, широкой юбкой 'колокольчиком'. Высокую и замысловатую прическу укрывал капор с такими же кружевными по краю оборками. Позади девицы Петр Иванович имел честь лицезреть даму постарше, ряженую чуть скромнее. Обе, в свою очередь, с нескрываемым любопытством взирали на странника.
  - Здравствуйте, - учтиво поздоровался инспектор, сделав движение рукой к голове, словно собираясь стащить с нее несуществующий цилиндр.
  - Здравствуйте, сударь, - ответствовала особа, не сводя слегка удивленного взгляда с мужчины. - Простите, мы с вами незнакомы...
  - Копыт... Копытин Петр Иванович, налоговый инспектор из Санкт-Петербурга, - непроизвольно вытянулся в струнку путник, одергивая порядком изжеванный костюм.
  Решение назваться созвучной, но все же другой фамилией он принял в последнюю секунду, подумав, что еще неизвестно, как тут относятся к представителям иудейской веры. Хотя к этой самой вере он имел самое опосредованное отношение, отметившись еще восьми дней от роду обрезанной крайней плотью, тогда же случилось его первое и последнее появление в синагоге. В целом же Петр Иванович был русским настолько, что еще среди русских поискать. Даже внешность его больше напоминала физиономию какого-нибудь рязанского помещика... Впрочем, наружность Копытмана мы уже описывали выше, так что нет нужды лишний раз возвращаться к его облику.
  - Тетушка, из самой столицы! - всплеснула руками молодая женщина, переглянувшись с попутчицей. - А к нам по какой надобности, сударь, если не секрет?
  - Да-а... - развел руками Копытман, не зная, с чего начать.
  - Ах, не говорите, дайте догадаюсь сама! Вы к нам в N-ск по служебной надобности, на вас напали разбойники, кучера убили, лошадей увели, а вас ограбили, отняли деньги и документы, и теперь вы вынуждены добираться до N-ска пешком. Скажите, я права?
  - Ну-у, в целом...
  - Видите, Настасья Федоровна, я оказалась права, - снова повернулась она к спутнице. - У нас тут уже несколько месяцев безобразничают на тракте разбойники, все не могут их изловить... Ой, простите, забыла представиться. Елизавета Кузьминична Мухина, дочь N-ского уездного судьи.
  Елизавета Кузьминична протянула ручку, к которой Петр Иванович наконец-то соизволил припасть.
  - А это моя тетушка, Настасья Федоровна, - представила попутчицу девица. - Кстати, налоговый инспектор, но в каком вы чине? Платье на вас весьма необычного покроя, верно, пошито с заграничных образцов? Такие сейчас моды по вашей службе в столице? Вы наверняка коллежский асессор!
  Копытман вновь развел руками, не имея понятия, как идентифицировать свою должность по отношению к принятой ныне табели о рангах. В том, что он чудесным образом угодил в прошлое, Петр Иванович уже практически не сомневался.
  - Настасья Федоровна, я снова угадала! - обрадовалась Елизавета Кузьминична. - Значит, к вам должно обращаться Ваше высокоблагородие.
  - Хм, ну, наверное, - теперь уже пожал плечами Копытман.
  - Ох, что же это я... Видно, что человек не в себе, а я его разговорами последних сил лишаю. Садитесь, Ваше высокоблагородие, сей же час доставим вас на постоялый двор, я распоряжусь, чтобы вам выделили приличный нумер и накормили. Уже вечереет, и вы, конечно же, проголодались.
  - Да уж, шесть вечера доходит, - пробормотал Петр Иванович, непроизвольно бросив взгляд на циферблат своего швейцарского хронометра.
  - Какие оригинальные часы! - воскликнула девица. - Верно, в Европах многие такие уже носят на руке, да и в столице, вероятно, пользуются успехом, раз уж имеются у коллежского асессора. А у нас, в провинциях, знаете ли, прогрэсс (она выделила в слове букву 'э') совсем не ощущается... Да что ж вы стоите, сударь, садитесь к нам. Осип, гони лошадей к постоялому двору!
  Поездка до постоялого двора, находящегося на окраине уездного города N-ск, заняла около получаса. За это время ни на мгновение не закрывавшая рот Лизонька, как ее именовала тетушка, уже порядком осточертела Петру Ивановичу, на все ее вопросы до поры до времени он предпочитал кивать или мычать нечто неразборчивое, пожимая плечами.
  'Однако, какая все-таки дура, даром что симпатичная, - думал Копытман, глядя на выдающиеся прелести щебетавшего напротив него создания. - Впрочем, за последующие два столетия женщины не сильно изменились, стоит ли обвинять эту представительницу прекрасной половины человечества в словоблудии, коль она видит в этом смысл своего существования'.
  Петр Иванович в глубине души был немного философом, поэтому смотрел на окружавшие его вещи с точки зрения мыслителей прошлого, среди коих особенно почитал Шопенгауэра, сумевшего соединить рациональное с иррациональным. Копытман нередко козырял фразой философа XIX века 'Воля - вещь в себе'. Но его заумные выражения не встречали у современников в веке XXI понимания, поэтому инспектор рискнул апробировать сию сентенцию в общении с попутчицей, благо что момент для этого настал очень скоро.
  - Ах, Петр Иванович, вы даже себе не представляете, как иногда хочется вырваться из нашего болота в цивилизацию! - вздыхала Лизонька. - Балы, наряды по парижской моде... Вы ведь наверняка лицезрели самого государя-императора?
  - Ну-у, было как-то.
  Тут Петр Иванович если и покривил душой, то не очень сильно, потому что пусть не государя-императора, но Президента он все же видел, хотя и издали. И тут же поспешил сменить тему, пока дело не дошло до более подробных вопросов.
  - Знаете, Елизавета Кузьминична, как сказал немецкий философ Артур Шопенгауэр, воля - вещь в себе, - с самым серьезным видом заявил Копытман. - Ведь именно она и определяет сущее, влияя на него. К чему вам эти балы и парижские моды, когда необходимо сосредоточиться на основных способах достойной жизни - искусстве, моральном аскетизме и философии. Шопенгауэр считает, что именно искусство способно освободить душу от жизненных страданий. К другим же надо относиться, как к самому себе.
  - Настасья Федоровна, mon cher, вы слышали? Их благородие знаком с философскими трудами европейских мыслителей!
  - Да, причем он это сказал мне лично, - олицетворяя собой саму скромность, объявил Копытман.
  Почему он произнес эти слова, Петр Иванович и сам не понял, видно, черт дернул за язык. Но судейская дочь просто-таки взалкала продолжения.
  - Не может быть! Расскажите, умоляю, Ваше высокоблагородие, при каких обстоятельствах это случилось!
  - На водах в Баден-Бадене, где я отдыхал этой весною.
  'Боже, что я несу, какой Баден-Баден, я там никогда и не был?!' - с ужасом подумал инспектор, но праздновать труса было уже поздно.
  - В Баден-Бадене?! О, как бы я хотела там побывать... Расскажите же, Петр Иванович, что это за место! Правда, что оно пользуется популярностью у русских дворян, военных и интеллигенции?
  - Да, соглашусь, сударыня, наших соотечественников я там встретил немало, - важно кивнул Копытман.
  При этом он подумал, не применить ли ему словоерс для краткости, но пока все же решил обходиться более почтительным полным произношением. В этот момент они проезжали какую-то небольшую деревеньку, приткнувшуюся у дороги, словно бородавка на носу старого помещика. Деревенька была так себе, достаточно сказать, что покосившуюся стену ближайшей к ним хаты подпирала толстенная жердь. Не будь этой жерди, стена, точно, рухнула бы, оголив всякому проезжавшему свои неприглядные внутренности. В пыли возле дома сидел младенец, грызший молочными зубами щепку, уже всю покрытую слюною.
  Заметив интерес приезжего к населенному пункту, Елизавета Кузьминична пояснила, что деревенька принадлежит помещику Старопопову, во владении которого находятся еще три деревни, с населением общим числом около двухсот пятидесяти душ. И что Старопопов по молодости воевал с Наполеоном, за заслуги на войне была ему пожалована медаль 'В память отечественной войны 1812 года'.
  Наконец, показались границы уездного города N-ск, отмеченные будкой в толстую полоску елочкой и прислонившимся к ее стенке урядником. Низший чин лениво ковырял веточкой в ухе, время от времени поглядывая на содержимое своего слухового прохода и вытирая его об штанину. Увидев приближающийся экипаж, тут же прекратил интимное занятие, вытянувшись по стойке 'смирно' и выпятив грудь.
  Уже отсюда, ото въезда, виднелся золоченый шпиль колокольни главного городского собора. Никаких 'хрущевок' и тем более высоток, взору предстали сплошь старинные дома эпохи девятнадцатого столетия, которые сейчас отнюдь не выглядели такими уж старинными.
  'Значит, все это правда', - обреченно заключил про себя Петр Иванович.
  До этого он еще тешил себя надеждой, что стал героем какой-то невообразимой мистификации, но выстроить такие декорации... Да на такие траты ни один самый богатый шутник не пойдет!
  Постоялый двор оказался двухэтажным строением с трактиром на первом этаже, окруженным двором со стойлом для лошадей и крытым навесом для экипажей. Заливавшаяся лаем безродная шавка гоняла вдоль забора стаю отчаянно кудахтавших кур, а впереди куриной своры гордо мчался порядком общипанный петух. Ворота, предварявшие постоялый двор, представляли собой два столба на удалении друг от друга примерно пяти аршин, с верхней перекладиной в виде длинной, узкой покатой крыши.
  Перед ними из ворот как раз выезжала бричка, запряженная одной кобылой. Сидевший на месте пассажира молодой человек с закрученными вверх черными, как смоль, усиками, приветствуя встречный экипаж, чуть поклонился и прикоснулся указательным и средним пальцами к полям цилиндра.
  - Это господин Недопейвода, хроникер 'N-ских ведомостей', - представила усатенького Елизавета Кузьминична, провожая экипаж взглядом.
  - Пронырливый малый, - высказалась наконец все это время молчавшая Настасья Федоровна.
  Причем в ее голосе сквозило легкое пренебрежение, видимо, по какой-то причине этот самый Недопейвода, несмотря на свой франтоватый вид, а возможно, и в чем-то благодаря ему, не снискал у тетушки особой симпатии. В то же время (раскроем небольшой секрет) хроникер вот уже второй год добивался руки и сердца судейской дочери. Елизавете Кузьминичне это льстило, а вот ее папеньке такая партия казалась невыгодной.
  - За душой у этого прохвоста ни гроша, - говорил дочери Кузьма Аникеевич. - А ты девица видная, к тому же с недурным приданым, вот он и увивается возле тебя. Да только такой зятек мне ни к чему, пусть ищет невесту себе в своем круге.
  Встречать судейский экипаж вышел сам хозяин заведения Федор Тимофеевич Гусак, как его еще загодя представила Мухина. Это был тот самый случай, когда фамилия полностью оправдывала внешность ее обладателя. Гусак был по-бабьи полноват в бедрах, узок в плечах, а голова восседала на худой, длинной шее. Дополняя карикатурное сходство, лоб его с редкими зализанными волосами был скошен назад, а нижняя часть лица, напротив, выдавалась вперед, видясь еще длиннее за счет редкой козлиной бородки. Все лицо его, как и волосы, будто было смазано маслом. От пуговичной петли его жилета серебряная цепочка тянулась к боковому кармашку, где, верно, был спрятан 'брегет' .
  - Елизавета Кузьминична, Настасья Федоровна!
  Гусак поцеловал ручки гостий, причем ладошку девицы задержал в своей руке чуть долее, а Петру Ивановичу учтиво поклонился. На Копытмана хозяин постоялого двора произвел не самое приятное впечатление, однако свое мнение он пока решил оставить при себе.
  - Не имею-с чести быть знаком...
  - Петр Иванович Копытин, - не менее учтиво кивнул инспектор. - Чиновник из Санкт-Петербурга.
  - Коллежский асессор, - добавила Мухина. - Петр Иванович к нам прибыл с особым поручением, но по пути стал жертвой разбойников, остался без вещей, денег и документов. Ему нужно привести себя в порядок, поесть и отдохнуть, поэтому, Федор Тимофеевич, к кому еще я могла его определить, как не к вам...
  - Заступница, видит Бог, - неожиданно для самого себя с ноткой чувственности в голосе выдал Копытман.
  - Ах, бросьте, - отмахнулась судейская дочь, но видно было, что она польщена. - Это святая обязанность каждого христианина - помочь попавшему в беду ближнему. Я уверена, что вы, Федор Тимофеевич, также не останетесь в стороне, поможете нашему гостю обустроиться на первых порах. За оплату не беспокойтесь, я компенсирую все расходы.
  - Да ни Боже упаси! - воскликнул Гусак, молитвенно сложив ладони, причем было решительно непонятно, что он хотел этим сказать. То ли что и не принял бы денег от гостьи, то ли, напротив, что не сомневался в ее платежеспособности.
  - Что ж, сударь, оставляю вас на попечение хозяина этого заведения. Вам придется написать записку на имя нашего капитан-исправника Прохора Пантелеймоновича Неплюева о приключившемся с вами несчастье. Как писать, вы, верно, знаете, если же будете испытывать затруднения - Федор Тимофеевич вам поможет. Не лишним, вероятно, будет отправить депешу в Петербург о вашем незавидном положении. Нынче же вечером ее тоже отпишите, Ваше высокоблагородие, а утром заедет Осип, заберет у вас оба письма. Одно он отвезет Неплюеву, а второе - почтмейстеру Касторскому.
  Отдав таким образом распоряжения, Елизавета Кузьминична и ее тетушка покинули Копытмана, который остался наедине с Гусаком. Тот тут же расплылся в угодливой улыбке:
  - Вы-с, я так полагаю, без слуги-с?
  - Правильно полагаете, господин Гусак, - улыбнулся в ответ Копытман, но уже с наигранной грустинкой. - Слуга был моим кучером, он же пал жертвой дорожной засады.
  - Нет управы на этих нехристей, - казалось, притворно вздохнул хозяин постоялого двора. - Что ж, милости прошу, сударь, следовать за мной.
  Нумер оказался даже лучше, чем Петр Иванович мог ожидать. Во всяком случае, здесь имелись кровать с матрацем, чистой простыней и чуть менее чистой наволочкой на набитой перьями подушке, покрывало ложе сотканное из разноцветных лоскутов теплое одеяло. Имелись тут еще стол с подсвечником из латуни, где торчали два огарка в палец длиною, и стул, а также что-то вроде комода в углу комнаты, над которым располагалось зеркало с побитой по краям амальгамой. В окно сквозь мутное стекло виднелся задний двор, где, прислонившись спиной к большой поленнице и натянув на нос картуз, почему-то в обнимку с самоваром, дрых бородатый мужик в рубахе в горошек и серых, заправленных в сапоги штанах.
  - Тараканов нет-с, не извольте беспокоиться, - заверил Гусак и следом выдал очевидное. - Поклажи при вас, как я понимаю, не имеется. Нынче же Селифан принесет таз с водою и полотенцем, а затем пожалуйте ужинать вниз. Ежели изволите письменные принадлежности, то сей же час организую-с.
  - Благодарю, милейший, письменные принадлежности мне и в самом деле понадобятся, но за перо я сяду после ужина. И кстати, нет ли возможности привести мою одежду в порядок?
  - Как же нет-с, Селифану отдадите ваше-с платье перед сном, до утра и почистят и отгладят, будет как новое.
  Спустя десять минут появился тот самый Селифан - малый лет восемнадцати с прыщавым лицом, пробивающимся на подбородке пушком и прилизанным пробором. Он принес небольшую лохань с теплой водой, на плечо его было наброшено полотенце, а из кармана синей с искрою жилетки торчал кусок темного, вонючего мыла. Умылся Копытман с наслаждением, отмыв не только лицо, но и шею. Мыло даром что было дегтярное, дорожную пыль смывало прекрасно, и вскоре посвежевший инспектор спустился на первый этаж, где в этот час уже было прилично народу. Внешний вид постояльца многих заставил удивленно поднять брови, начались перешептывания, и Петр Иванович постарался забиться за свободный угловой столик, чтобы привлекать к своей персоне как можно меньше внимания.
  Довольно просторное и при этом относительно чистое помещение было пропитано сонмом самых разных ароматов, но над всеми ними преобладал запах кислых щей. Многие как раз хлебали это варево, причем с аппетитом, не обращая никакого внимания на круживших тучами мух, и Копытман понял, что и сам бы не оказался присоединиться к едокам - настолько он проголодался за сутки с лишним скитаний между мирами. Вскоре появился половой, видимо, уже проинструктированный хозяином.
  Он без всяких прелюдий принялся выставлять на стол горшочек ухи с угрем, опять же весьма аппетитный издавал дух барашек с гречневой кашей, кстати пришлись грибы в сметане, лежавшие горкой на одной тарелке соленые огурцы и квашеная капуста с красными морковными прожилками. Пахнувшая квасом краюха хлеба была порезана аккуратными ломтями. Венчал эту гастрономическую идиллию графинчик водки, которую половой обозначил названием 'Божья роса'. Оказалось, ее выпускает местный винокуренный завод. Рюмочку Копытман опрокинул в качестве аперитива, после чего с резвостью приступил к уничтожению съестного изобилия.
  'Все же неплохо я устроился стараниями судейской дочки, - думал Петр Иванович, от полноты чувств едва не рыгнув. - Все могло бы быть намного хуже. Пока придется по примеру гоголевского героя выдавать себя за чиновника из Петербурга, ничего не поделаешь. Неизвестно, сколько продлится обман, но рано или поздно правда вскроется, и тогда последствия могут быть самыми неприятными. Однако пока легенда работает, и будем ее придерживаться, а насчет будущего озаботимся завтра'.
  От чая с рыбным пирогом Копытман тоже не отказался. Отужинав, велел передать Федору Тимофеевичу свое нижайшее почтение, после чего попросил принести в нумер принадлежности для письма и еще пару свечей, потому как не был уверен, что имеющихся огарков ему хватит для составления сразу двух писем. Попросил так же, ежели Гусак не откажет в такой услуге, подняться и его самого, чтобы помочь составить записку на имя земского исправника.
  - Видите ли, в каждом городе свои обычаи составления подобного рода протоколов, - с умным видом пудрил мозги хозяину постоялого двора Копытман, обмакивая кончик пера в чернильницу. - Не хочется лишний раз попусту переводить чернила и бумагу. К тому же от того, как скоро начнутся розыски, может зависеть, насколько быстро удастся обнаружить душегубов.
  Писать пришлось на специальной аспидной доске, принесенной уже лично Гусаком. Бумага была не самого лучшего качества, но выводить на ней буквы под диктовку Федора Тимофеевича инспектор наловчился довольно быстро. Чудесным образом написание всякого родя 'ятей' Копытману давалось столь легко, будто рукою его водил некто посторонний, как бы не сам нечистый. Впрочем, наш герой уповал, что ему все же благоволят светлые силы. При этом, как инспектор сам про себя отметил, думать и говорить он так же начал в соответствии с веяниями эпохи, и это тоже далось ему крайне легко. Мистика, одним словом!
  Когда же наконец письмо было составлено и увенчано неразборчивой подписью, Петр Иванович, догадавшись о предназначении коробочки с мелкими дырочками, посыпал лист мелким песком, который затем сдунул на пол.
  'Не хватает шариковой ручки, - думал он, глядя, как Гусак оборачивает плотный конверт бечевкой и запечатывает сургучом. - И вообще можно подкинуть местным кулибиным идею пера с металлическим наконечником и прорезью посередине. Всяко удобнее, чем гусиным выводить. А заодно и конверт модернизировать, только вот знать бы, из чего делается этот клейстер'.
  Попрощавшись с хозяином, Копытман теперь уже сел писать письмо якобы своему начальству в Петербург. Можно было бы, конечно, вложить в конверт чистый лист бумаги, но он решил играть свою роль до конца. И даже позволил себе немного похулиганить.
  'Его сиятельству графу Ал. X. Бенкендорфу . 7-го августа 1841 года, - писал инспектор. - Милостивый государь, граф Александр Христофорович! Согласно вашему поручению прибыл в уездный город N-ск. Однако в пути со мной приключилась неприятность, как-то - мой экипаж попал в засаду, устроенную местными разбойниками. Исполнявший роль кучера слуга оказался убит, я же, не имея при себе оружия, вынужден был бежать, бросив саквояж со всеми деньгами и документами, которые, верно, стали легкой добычей грабителей. Далее по Симбирскому тракту пришлось путешествовать пешком. К счастью, судьба мне благоволила встречей с дочерью N-ского судьи, которая оказала вашему покорному слуге первейшее содействие, пристроила на постоялый двор и обещала всячески меня опекать первое время. Донос на имя местного исправника я уже написал, отправлю утром с нарочным, как и это письмо почтмейстеру. Надеюсь, оно дойдет до Вашего сиятельства в ближайшее время.
  Что же касается нашего задания, то, невзирая на случившееся со мной несчастье, я по-прежнему полон решимости довести до конца порученное мне дело и вывести всех мошенников на чистую воду. Уверен, мздоимцев, равно как и казнокрадов, в N-ске с избытком. Впрочем, как и в любом российском городе, как бы ни печально это звучало. Жду от Вашего Сиятельства как можно скорее ответной депеши. Преданный Вам коллежский асессор, чиновник VIII класса Копытин П. И'.
  Снова неразборчивая подпись, после чего письмо было упаковано в конверт. Напрягши память, Петр Иванович начертал сверху: 'Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Лично в руки Его сиятельству графу Ал. Х. Бенкендорфу'. Именно там, по мнению увлекавшегося одно время историей Копытмана, должна была находиться штаб-квартира Бенкендорфа.
  В этот момент раздался осторожный стук в дверь.
  - Войдите, - крикнул Петр Иванович, перевязывая конверт бечевкой.
  Пришел Селифан за одеждой, которую Копытман не без удовольствия ему вручил. Узрев столичного чиновника в непривычных своему глазу семейных трусах и майке, Селифан округлил глаза, что-то промычал, но, так ничего и не сказавши, пятясь задом, покинул помещение.
  Проводив слугу, налоговый инспектор сладко потянулся, покосившись в темное окно, задернул шторку, затушил свечи и улегся в постель. После почти двух дней приключений он сразу же провалился в глубокий сон, в котором ему не приснилось никакой чертовщины. Как, впрочем, и ничего приятного.
  
  Глава 2
  В начале седьмого часа сладкий утренний сон Петра Ивановича был прерван самым бесцеремонным образом. Виной тому стали не клопы, которые немного, но все же донимали инспектора во время сна, а отчаянный петушиный крик, не оставивший Копытману даже времени на мечты, что все произошедшее с ним накануне - не более чем дурной сон. Да и жестковатая подушка, внутренности которой он ощущал правой половиной лица, подтверждали самые худшие опасения, потому что прежде спать ему доводилось лишь на подушках с куда более мягкой набивкой.
  Инспектор открыл глаза и уставился в плохо выбеленный потолок, расчерченный от окна к двери щелями от не лучшим образом пригнанных друг к другу досок. Прямо над его головой обнаружился приличных размеров пруссак, лениво шевеливший своими гусарскими усищами.
  'Каков все-таки подлец этот Гусак, - подумал, зевая, Петр Иванович. - Намедни вечером божился, что тараканов нет, а он вот - сидит себе и пялится на меня, видно, выцеливает, как половчее мне в рот упасть, когда в следующий раз зевать буду'.
  Со двора вновь раздался хриплый вопль назойливой птицы. Копытман наконец встал и, почесываясь, в одних трусах и майке прошлепал к окну. Отодвинув занавеску и распахнув створку, он выглянул во двор. Утренняя свежесть, сдобренная нотками навоза, бодрила. Давешний трусливый петух взгромоздился на плетень, там его точно не достала бы шавка, с ленцой наблюдавшая за хаотичным перемещением кур по вверенной ей территории. Неподалеку в грязной луже с царственным видом возлежала хавронья необъятных размеров, таких огромных свиней прежде видеть Копытману не доводилось, он даже на всякий случай протер глаза. Возле свиноматки увивались с десяток поросят, оглашавших двор негромким повизгиванием.
  Отмахнувшись от ранней мухи, Петр Иванович с хрустом потянулся, и в этот момент откуда-то снизу раздался крик:
  - Дунька, дура, неси воду в самовар!
  Спустя полминуты по двору пробежала босая девка, одной рукой придерживая подол сарафана, а второй вцепившись в ручку пустого деревянного ведра, опоясанного по бокам железными полосами. Через минуты три она просеменила обратно, уже с полным ведром.
  Затворив створку, чтобы не налетело со двора мух, он вернулся в комнату и обнаружил на стуле свою аккуратно сложенную, выстиранную и выглаженную одежду. И когда только успели, удивился про себя Петр Иванович, неужто всю ночь без сна приводили его платье в порядок? Да еще и ботинки вычищены, не иначе Селифан постарался, пока инспектор изволили почивать.
  Он прилег в постель, но сон больше не шел. Все больше в голову лезли мысли относительно его нынешнего положения.
  'Вот ведь какая петрушка получается, - думал инспектор. - Жил себе, никого не трогал, ежели только по служебной необходимости, пока в этот треклятый Выборг не отправили... Что ж за неведомая сила перенесла меня на полтораста с лишним лет назад? Не иначе в том лесу какая-то временно-пространственная аномалия. Но раз уж так, то, как отмечал тот же Шопенгауэр - форма жизни есть настоящее. Вот и будем исходить из этого постулата, отбросив ненужные домыслы и сосредоточившись на решении насущных задач'.
  Наконец настало семь часов, он встал, натянул носки, которые, верно, нужно было также отдать в стирку, но теперь уж об этом поздно сожалеть, оделся в отутюженную форму, обулся, осмотрел себя в зеркало над комодом, и остался не вполне доволен своим внешним видом, потому как щеки и подбородок поросли неприятной щетиной. Он выглянул в коридор и тут же на глаза ему попался пробегавший мимо Селифан, держа в руках чьи-то вычищенные сапоги. Завидев постояльца, тот притормозил и пожелал доброго утречка.
  - Постой-ка, братец, - обратился к нему Копытман. - Не мог бы ты принесли бритвенные принадлежности?
  - Сей момент, сударь!
  Этого 'сей момент', впрочем, пришлось ждать около получаса, за которые, устав держать в себе силой воли результаты плотного ужина, Петр Иванович успел сбегать по нужде во двор. По идее, еще вчера он обнаружил под кроватью ночной горшок, но решил, что нечего гадить в комнате, чай, не инвалид, и во двор сбегает. Вернувшись, инспектор обнаружил на комоде у зеркала блюдо с горячей водой, помазок со свиной щетиной, мыло и острозаточенную опасную бритву. Чуть в стороне стоял флакон одеколона 'Тройной', состоявший, если верить надписи на этикетке, из эфирных масел бергамота, лимона и нероли.
  'Черт, как же этим бриться? - размышлял Копытман, привыкший к безопасной бритве 'Gillette Fusion Proglide', гелю для бриться, и лосьону для умащивания побритых мест. - Ладно, была не была, постараюсь быть аккуратнее'.
  Впрочем, как инспектор ни старался, пару раз все же легко порезался. Однако щетину всю с физиономии вычистил, протер кожу одеколоном, морщась, когда доходил до порезов, и был своим внешним видом вполне удовлетворен, напоследок выдавив выскочивший за ночь на носу прыщик. Далее он почувствовал, что не мешало бы позавтракать. Раз уж вчера с него денег не взяли, видно, и сегодня не попросят.
  Давешний половой словно ждал появления наделавшего шуму постояльца. Предложил яичницу на шкварках с помидорами или молочную кашу. Подумав, Петр Иванович выбрал первое, потому как желудок его не был расположен к молочным блюдам и самому молоку соответственно, отзываясь на это неприятной слабостью.
  К яичнице подали киселя и вчерашнего пирога. Тут и сам хозяин постоялого двора объявился. Премило раскланялся с Петром Ивановичем, и протянул свежий номер 'N-ских ведомостей':
  - Вот-с, про вас пишут-с.
  И ткнул пальцем в маленькую заметку в разделе 'Хроника'.
  Водрузив на нос очки, Копытман принялся читать.
  '7 августа сего года в N-ск пожаловал чиновник из столицы, коллежский асессор Петр Иванович Копытин. На подъезде к нашему Богом хранимому городу на г-на Копытина напали разбойники, давно уже озорничающие на Симбирском тракте, ограбили и едва не лишили жизни государственное лицо. К счастию, провидение послало навстречу г-ну Копытину дочь уездного судьи г-жу Елизавету Мухину, которая, будучи девицей доброй, доставила столичного гостя на постоялый двор, где ныне г-н Копытин и пребывает. О цели его прибытия в N-ск доподлинно неизвестно, но, как можно догадываться, приехал он с проверкою, о результатах которой мы рано или поздно будем оповещены'.
  Подпись под заметкой принадлежала тому самому щеголю, что встретился им накануне на бричке, Недопейводе.
  'Оперативно работает, сволочь', - не без уважения подумал Петр Иванович, возвращая газету Гусаку.
  - А что, Федор Тимофеевич, нет ли в вашем городе приличного шляпных дел мастера, что изготовил бы мне новую фуражку взамен утерянной? - поинтересовался инспектор у Гусака.
  - Как не быть, Ваше высокоблагородие, имеются, и не один-с. Я бы порекомендовал вам Лазаря Шмулевича, у него хоть и не салон, но руки воистину золотые, на любой вкус мастерит, не хуже заграничных получаются. Все наши N-ские чиновники к нему ходят. Хотя и берет он, по правде сказать, прилично.
  - А что, в кредит шляп он не шьет? - с надеждой поинтересовался Копытман, потому что просить денег у Елизаветы Кузьминичны ему страшно не хотелось.
  - Насчет этого-с не имею чести знать. Впрочем, готов пригласить Лазаря Моисеевича на предмет вашего с ним дела, думаю, он найдет время почтить вниманием столь высокую персону.
  - Буду вам премного обязан.
  Совершенно не имея понятия, что делать дальше, Петр Иванович поднялся к себе в нумер, снял пиджак, скинул ботинки и улегся на постель, решив вновь предаться размышлениям. Однако его думы были прерваны появлением Осипа. Кучер и одновременно слуга судейской семьи забрал письма, и, в свою очередь, отдал Копытману записку, написанную рукой Елизаветы Кузьминичны.
  'Сударь, Петр Иванович, посылаю вам с Осипом это письмо, в надежде, что вы соизволите его прочесть. Вчера вечером мой папенька, узнав о вашем появлении в N-ске, выразил желание познакомиться с вами поближе, так сказать, tete a tete, и приглашает вас сегодня у нас отобедать. Ежели соизволите согласиться, то напишите и отдайте сей же час записку Осипу, он будет ждать вашего ответа. С искренним почтением, Е. К. Мухина'.
  'Ого, - подумал Копытман, - как-то неожиданно я начинаю входить в жизнь этого уездного города. Однако, отказывать было бы неучтиво, да и чем я рискую?'
  Провертев таким образом в голове мысли, Петр Иванович уселся писать ответ, благо что письменный прибор со вчерашнего вечера оставался на столе, равно как и аспидная доска. В письме, проклиная про себя нынешний эпистолярный жанр, он выразил всяческое почтение к уездному судье и обещал всенепременно явиться к обеду, ежели только за ним соизволят заехать, потому как с городом незнаком и легко может заплутать. Отправив Осипа восвояси, Петр Иванович принялся думать, как бы предстать перед этим самым Мухиным в выгодном свете. Но его размышления вновь были прерваны, на этот раз появлением Селифана, который передал приглашение отужинать в доме городничего, Антона Филипповича Муравьева-Афинского. Тот даже пообещал прислать ввечеру экипаж. Текст был составлен на хорошей бумаге и закреплен личной печатью самого городничего.
  'Похоже, сегодняшний день обещает быть весьма занятным, - решил Копытман. - Но делать нечего, от таких приглашений не отказываются. Хотя, видимо, в их глазах я тоже представляю из себя величину, ежели они один за другим шлют мне приглашения. Чай, не каждый день в это захолустье приезжают чиновники из столицы'.
  Не прошло и получаса, как к Копытману пришли просители. Первой была помещица Лютикова, казалось бы, невесть каким образом получившая свежий номер 'N-ских ведомостей' в такое время и успевшая доехать до города из своего имения, которое находилось в 15 верстах от N-ска. Однако ж на самом деле помещица была в городе по делам, а про столичного инспектора узнала из слухов, которыми уже с вечера был наводнен уездный город.
  - Я вдова! - заявила Лютикова, выпятив грудь невероятных размеров. - Мой Фрол Митрофанович француза воевал, ранен был, оттого и скончался три года тому как. А мне как вдове пенсию не платят.
  - Что, совсем? - тихо спросил Петр Иванович.
  Сидел он на кровати, потому как стул пришлось уступить нежданной гостье, принесшей еще с собой корзину, накрытую тряпицей, под которой определенно что-то шевелилось. Это была женщина лет пятидесяти пяти, гренадерской стати и трубного голоса, при звуках которого невольно хотелось вжать голову в плечи.
  Посвятим же нашего читателя в некоторые подробности истории семьи Лютиковых. Муж помещицы, Фрол Митрофанович, и впрямь входил в ополчение, командовал своими вставшими под ружье - вернее, топоры и вилы - крестьянами, но всерьез повоевать ему так и не довелось, потому что когда ополчение собрали - француза уже погнали от Москвы, и Лютиков по прибытии на место прежней дислокации командования был отправлен обратно. Вот по пути в свое поместье и случилась неприятность, когда старая лошадь под Лютиковым споткнулась, и он, скатившись с седла кубарем, сломал лодыжку. Помер же он по причине утопления в пруду в нетрезвом виде, однако вдова представила дело так, будто скончался ее супруг от последствий ран, полученных на войне, и усердно обивала пороги разного рода государственных учреждений, требуя компенсацию за потерю кормильца. Хотя кормилец из Фрола Митрофановича был тот еще. Помещик при жизни славился на всю округу пристрастием к картам и вину, а посему и поместье его, мягко говоря, не процветало, и за последние двадцать лет две деревни и полторы сотни душ крестьян ушли по закладной.
  - Совсем не платят, - заявила помещица.
  - А почему?
  - А никакой он у тебя, грят, ни герой Отечественной войны, мол, и француза-то не видел.
  - Так что?
  - Так и ничего, отец родной, суют мне свой 'Устав о пенсиях и единовременных пособиях' за подписью Николая I, мол, ты под эти статьи не подпадаешь. А как же не подпадаю, когда муж мой кровь проливал за царя и Отечество?! Мой-то Фрол жизнь готов был положить, как француз к нам пришел, так сразу и подхватился, да только его батюшка не отпускали первое время. Шел на смерть, только Бог миловал, уберег от гибели на фронтах, а эти шелкоперы мне пенсию платить не желают.
  Чувствуя, что этот разговор заведет его в такие дебри, из которых можно и не выпутаться, Петр Иванович предпочел закончить препирания и решительно поднялся с кровати.
  - Что ж, вашей пенсией мы обязательно займемся, как только разрешим первостепенные дела государственной важности. Не беспокойтесь, ступайте с Богом!
  - Спасибо тебе, отец родной, свечку за твое здоровье нынче же поставлю, - всплеснула руками помещица и сдернула с корзины тряпицу. - А это прими в дар, намедни с утра на базаре была, порося на развод взяла, отрываю от сердца.
  И она протянула Копытману розового поросенка, глянувшего на нового хозяина из-под бесцветных ресниц томным взглядом. Инспектор невольно отшатнулся, но помещица была весьма настойчива, и ему так и пришлось принять на руки божью тварь. Он совершенно не представлял, что ему делать со свиньей, однако помещица была настроена столь решительно, что попытка отказаться от презента выглядела заранее обреченной на провал.
  Хорошо, что корзину Лютикова тоже оставила, иначе пришлось бы поросенку бегать по комнате, путаясь под ногами. Свое место в корзине розовое чудо заняло беспрекословно, по-прежнему не сводя с налогового инспектора томного взгляда. Копытман знал, что свиньи - существа всеядные, а потому надеялся, что с питанием для поросенка проблем возникнуть не должно, если, конечно, ему и самому будет чем питаться. С другой стороны, оставлять у себя живой подарок он совершенно не желал, и уже придумывал, кому бы его передарить.
  Тут, правда, от размышлений его оторвал очередной визитер, которым оказался управляющий богадельней уездного города N-ск Аполлинарий Никифорович Козырьков. Человеком он был необычной, даже, можно сказать, комической внешности. Природа, создавая сей образ, явно пребывала в веселом настроении. Росточком Козырьков виделся чуть выше двух аршин, с приплюснутой, словно по ней ударили кувалдой, головой, близко посаженными и чуть выпученными глазками и заостренным, курносым носом с жидкой кисточкой усов под ним, отчего чем-то походил на осетра. Речь его была сбивчива и тороплива, будто бы он опасался не успеть донести до собеседника свою мысль, оттого Копытман не сразу и понял, чего, собственно говоря, хочет этот человечишко в засаленном сюртуке, бухнувшийся на колени, едва перешагнув порог.
  - Ваше высокоблагородие, не губите! Помилуйте, Ваше высокоблагородие, не велите казнить, только не каторга, у меня детки, трое, не оставьте их сиротами...
  - Постойте, я вас решительно не понимаю! - взмолился Петр Иванович. - Ну-ка, поднимитесь с колен, что вы, право, устраиваете тут балаган. А теперь сядьте и изложите вопрос, с которым сюда явились.
  Проситель покорно занял место на стуле, сведя ноги вместе, а ладони, словно прилежный ученик, положив на свои худые бедра. Его кроткий взгляд, который, казалось, мог принадлежать застенчивой лани, был направлен куда-то в район пупка Петра Ивановича.
  - Аполлинарий Никифорович Козырьков, управляющий богадельней, - представился гость, не подымая глаз.
  - Очень приятно, Аполлинарий Никифорович. Рассказывайте, только внятно, что вас сюда привело.
  - Виноват, бес попутал.
  Козырьков сделал движение вновь упасть на колени, однако Копытман успел того осадить.
  - Что за бес? Имя, фамилия!
  - Чье имя? - опешил посетитель.
  - Беса, который вас попутал, - вволю издевался Копытман.
  - Дык... Нечистый. Он и попутал.
  - Ага, понятно. Ну и каким же образом он вас попутал?
  Далее выяснилось, что, занимая должность управляющего богадельней последние семь лет, шесть из них Аполлинарий Никифорович приворовывал казенные средства. Приворовывал понемногу, потому как опасался быть пойманным и подвержен справедливой каре, однако ж остановиться не мог, глядя, как средства протекают сквозь его пальцы.
  'Ну что, - думал он, - ежели мы поставим сюда старую кровать, а в купчую впишем как новую. Не все ли равно старухе, на какой кровати спать. Старая даже и удобнее, обжитая, даром что на ней вчера моя тетка Богу душу отдала'.
  Так и поступал, а разницу, разумеется, оставлял себе. В другой раз лично ходил на базар, покупал из подгнившего вполцены, опять же, проводя сию операцию себе на пользу. Однако ж все это время, напомним, Аполлинарий Никифорович испытывал тяжелейшие душевные страдания, постоянно ожидая справедливой кары за свою слабость. И когда узнал о приезде столичного инспектора, то сразу же придумал себе, будто тот явился по его душу. Не выдержав, отправился каяться, и теперь всячески просит о снисхождении, потому как тюрьма или каторга лягут невыносимым бременем на его семью, в коей имелось трое несовершеннолетних отпрысков.
  - Может быть, я смогу вам чем-нибудь услужить, загладить свою вину? - вопрошал со слабой надеждой в голосе Козырьков.
  Петр Иванович понял, что с этого пройдохи можно сорвать куш, пусть даже и небольшой. А потому враз отвердевшим голосом предложил тому садиться за стол и писать покаянную, что поникший проситель покорно и сделал.
  - Так-с, недурно, - задумчиво произнес Копытман, вчетверо складывая лист с признательными показаниями. - Пусть это пока побудет у меня. На будущее - из города не выезжайте, чтобы я в любой момент мог вас отыскать. К слову, нет ли у вас фактов казнокрадства от других лиц, занимающих серьезные посты в городе?
  Зрачки Козырькова забегали с такой стремительной силой, что, казалось, сейчас же покинут пределы глазного яблока и отправятся в самостоятельное путешествие. Видно было невооруженным взглядом, как он смущен этим вопросом, и какая борьба происходит внутри него.
  - Так ведь... Милостивый сударь, ежели кто и приворовывают, они же мне не докладывают. А слухи, они, знаете ли, на то и слухи; что одна баба сказала - то другая и понесла, да еще и переврамши десять раз. Разве же можно им верить, слухам-то.
  И вдобавок мелко хихикнул.
  - Ладно, это мы обсудим как-нибудь после, - снизошел к мелко трясущемуся посетителю Петр Иванович. - А как, кстати, вы относитесь к свиньям?
  - К свиньям? - вновь опешил Козырьков.
  - Да-да, к свиньям. Видите ли, у меня тут имеется замечательный порось на развод, хряк из него вырастет пречудеснейший, - кивнул Копытман в угол, куда успел задвинуть корзину с поросенком. - Однако мне он в тягость, не везти же поросенка в Петербург, боюсь, что и дороги не выдержит. Вот я и думаю, кто бы его у меня купил.
  Аполлинарий Никифорович был в меру сообразительным малым, и на этот раз его сообразительности хватило, чтобы понять - ему сейчас пытаются всучить скотину, которая Козырькову, в общем-то, и даром не нужна. Однако ж у столичного чиновника в этом имеется интерес, а значит, нужно подыграть, чтобы немного приподнять себя в глазах собеседника.
  - Отчего же-с, - зарядил словоерсом чуть осмелевший посетитель. - Отчего же-с не купить такого изумительного порося. Сколько вы за него попросите?
  - Да сколько не жалко, - махнул рукой Иван Петрович, думая, как бы не прогадать.
  - А вот у меня с собой две 'синеньких' и одна 'красненькая', всего на двадцать рубликов-с, - вытащил из кармана ассигнации Аполлинарий Никифорович.
  - Ну что ж, цена достойная, - согласился Копытман, все еще не решив, как в реальности соотносятся цена поросенка и сумма, за него предполагаемая. - Кладите ваши ассигнации на стол и можете забирать сие ангельское создание. Кстати, его зовут Дамед.
  Это уже была чистейшей воды импровизация, основанная на первых двух буквах имени и отчества вице-премьера будущего российского правительства, дополненная первыми тремя буквами фамилии. Но в это время Петр Иванович мог шутить, не опасаясь последствий, да и кому в голову пришло бы, что значит это загадочное, похожее на греческое или римское, имя. Нареченный Дамед, в свою очередь, сменив четвертого хозяина за сутки, на прощание тихо хрюкнул, и вместе с Козырьковым отбыл восвояси.
  Третьим в нумер пожаловал уже не проситель, а шляпных дел мастер, тот самый обещанный Лазарь Моисеевич Шмулевич. Это был худой старик в стоптанных туфлях, упакованных в калоши, хотя вроде бы на улице было сухо, жилетке и шляпе, из-под которой выбивалась все еще темная шевелюра, правда, местами с легкой проседью. При этом сильно горбился, а руки его, казалось, доставали до пола, как у обезьяны.
  'Как же кстати я продал этого поросенка', - думал Копытман, покосившись в сторону комода, где были спрятанные вырученные от реализации будущего хряка ассигнации.
  Шмулевич попросил рассказать, что за головной убор желают Его высокоблагородие, и тому оказалось легче изобразить фуражку на бумаге.
  - Кокарды, должно быть, такой, как нужно, у вас нет, ну прилепите хотя бы что-нибудь вроде того, с двуглавым орлом, - предложил Копытман.
  - Из какой материи желаете, и каких цветов? - полюбопытствовал шляпник. - Или латунную?
  Тут, напрягши память, Петр Иванович вспомнил, что в эти времена металлические кокарды, должно быть, еще не получили широкого распространения, поэтому как смог объяснил Лазарю Моисеевичу, что кокарда - это двуглавый орел из той же латуни или какого другого недорогого металла. Шмулевич заверил, что что-нибудь вроде того поищет, и принялся измерять окружность головы заказчика, записывая циферки грифелем себе в листочек.
  - Сколько с меня в итоге? - спросил инспектор, когда с замерами было покончено.
  Лазарь Моисеевич произвел в уме нехитрую смету расходных материалов и стоимости работы, после чего озвучил цену в три рубля серебром или ассигнациями. Когда же Копытман изъявил желание оплатить немедленно, шляпник замахал руками:
  - Не могу взять, Ваше высокоблагородие! Я денег вперед не беру, извольте оплатить по факту. Завтра уже обещаю представить вам изделие.
  На том и разошлись. А в час дня за инспектором заехала скромная бричка от судьи под управлением все того же Осипа. Наконец Петр Иванович, проведший прежние сутки на постоялом дворе, получил возможность поглядеть город.
  N-ск представлял собой обычный на вид уездный городишко с населением числом 35 тысяч человек. Сразу по въезде пошла булыжная мостовая, мощенная округлым камнем красноватого оттенка. Впрочем, местами камень отсутствовал, и бричка то одним, то другим колесом ухала вниз, отчего Петр Иванович чувствовал себя не очень хорошо.
  Однако ж, успевал поглядывать по сторонам. Проехали мимо ресторации под многообещающим названием 'АперитивЪ', миновали цирюльню, модный салон мадемуазель Мари, погребальную контору 'Последний приют'... Затем долго ехали вдоль церковной ограды мимо главных ворот, от которой вдоль дорожки до дверей храма в преддверии окончания обеденной литургии собрались калеки и попрошайки самых разных мастей. Копытман расслышал, как один сидевший на доске безногий, задрав кверху редкую бороду, высоким речитативом вещал в адрес проходившего мимо купчины с семейством:
  - Подайте Христа ради участнику турецкой кампании! Век Господа молить за вас буду, не обидьте калеку, проливавшему кровь за царя и Отечество.
  Купчина смилостивился, кинул безногому в картуз мелкую монету, едва успев спасти свою руку от благодарного лобызания. Осип, размашисто перекрестившись на купола, поддел сбавившего шаг гнедого кнутом.
  Затем виды сменились, проезжали вход в городской сад, представлявший собою две чугунные колонны с соответствующей вывеской над ними, обрамленной по краям литыми херувимами.
  - А что, голубчик, долго ли еще ехать к дому судьи Мухина? - поинтересовался Петр Иванович после очередного ухаба.
  - Почитай что приехали, вашбродь, - ответил немногословный кучер, не поворачивая головы.
  И впрямь вскоре показался двухэтажный дом уездного судьи, представлявший собой образчик архитектуры в стиле ампир. Бричка остановилась у парадного подъезда, в этот момент из дверей, словно заранее поджидаючи, вышел господин лет около шестидесяти, с седыми бакенбардами и прозорливым взглядом серых глаз. Рядом с ним, чуть позади, скромницей стояла Елизавета Кузьминична. На этот раз в другом, не менее нарядном платье, но с меньшим количеством пудры на лице, отчего показалась инспектору даже более приятной на вид. Но что более всего поразило Петра Ивановича - на правой руке девицы красовался 'брегет', хитро прикрепленный к изящному запястью синей шелковой лентою.
  - Польщен, весьма польщен вашим вниманием, сударь, - вывел гостя из ступора хозяин дома и тут же представился. - Имею честь, городской судья Кузьма Аникеевич Мухин.
  - Весьма рад знакомству, - пожал протянутую руку инспектор. - Копытин Петр Иванович, чиновник особых дел из Петербурга. Дочь ваша Елизавета Кузьминична вам уже про меня, видимо, рассказывала...
  - А как же-с, рассказывала, и про беду вашу рассказывала, мое глубочайшее сожаление. Уверен, военный наряд уже послан, хотя, признаюсь честно, надежды на успех предприятия не так много. Этих нехристей мы уже второй год пытаемся выловить, но все без толку. Налетят, дело свое мерзопакостное сделают - и как в воду... Что ж мы стоим, проходите в дом, скоро и обед уже будет готов.
  Парадная лестница судейского дома, ведущая на второй этаж, была выстлана бордового цвета дорожкой. Хозяин препроводил гостя в курительную комнату, где с разрешения последнего набил трубку и запалил табак, всасывая через длинный чубук дым и выпуская его затем в потолок. На столике меж ними стояли чашки с горячим кофе и тарелка с бисквитными печеньями. Одно Петр Иванович взял, надкусив, и по достоинству оценил его нежнейший вкус.
  Лизонька отсутствовала, видно, не позволяя себе вмешиваться в мужские разговоры. Она и впрямь не имела доступа в эту комнату, где, бывало, ее папенька встречал гостей и вел с ними деловые беседы, или просто уединялся с трубкой. Привычку курить трубку с длинным чубуком он приобрел в ходе французской кампании, когда служил адъютантом генерал-лейтенанта Тучкова , и тот, будучи ранен у деревни Утицы, после долгих мучений отдал Богу душу практически на руках Кузьмы Аникеевича. Спустя три года после победы над Бонапартом Мухин вышел в отставку, вернувшись в родной N-ск, где ему устроили судебную должность, а вскоре и женился на дочери помещика Калинина. Лиза была первым ребенком в семье, а ее мать скончалась при родах. После смерти супруги Кузьма Аникеевич так более и не женился, всю свою любовь направив единственной дочери. Однако же он был в меру как любящим, так и строгим родителем. Следует так же сказать, что Мухин слыл патриотом своей Отчизны, и на увлечения дочери парижскими модами смотрел без одобрения. Но лишний раз не одергивал, надеясь, что с возрастом та поумнеет и перестанет попусту восторгаться заграницей.
  Как бы там ни было, в этот раз дочь его уединилась с вязаньем, а беседа меж тем судьей вроде бы и велась как бы ни о чем, а в то же время Копытман чувствовал, что более это походило на допрос.
  - Так вы, сударь, говорите, что и деньги, и документы все достались грабителям? - еще раз переспросил судья, выпустив теперь уже дым через нос.
  - Так и есть, Кузьма Аникеевич, остался гол как сокол, хорошо хоть голову с божьей помощью унести удалось.
  - А как выглядели те грабители, не припомните?
  - Дайте-ка минутку...
  Петр Иванович наморщил лоб, делая вид, что пытается вспомнить внешность грабителей.
  - Беда в том, что все они нижнюю часть лица прикрывали платками, под которыми все же угадывались бороды. Голоса грубые, хотя в одном можно было угадать главного - остальные его слушались. И говорил тот более благородно, выглядел повыше и статнее остальных, пистоль имел побогаче, к тому же и одежонка на нем была поприличнее, хотя как по мне - все они были выряжены в лохмотья, не исключено, с целью не выдать себя, - выдумывал на ходу Копытман.
  - Повыше, говорите, да постатнее? - задумчиво повторил судья, зажмурив глаза. - Кто бы это мог быть, хотелось мне знать... Других-то свидетелей все равно нет, прежние жертвы грабителей были убиты, а над путешественницами женского полу перед тем, как лишить их жизни, негодяи не раз надругались. А как же вам, сударь, удалось вырваться из лап преступников?
  - Да с Божьей помощью и собственной ловкостью, - сказал Петр Иванович, на ходу придумывая сценарий. - Когда с кучером было покончено, их главный решил приняться за меня. Открыл дверцу кареты, в этот момент я его толкнул ногой, а сам деру в лес, благо что тот своей густотой мог бы поспорить с дебрями Амазонки, где мне бывать еще не приходилось. Там и затерялся, бродил добрых полдня, прежде чем вновь вышел на Симбирский тракт.
  - Однако вас голыми руками не возьмешь, - задумчиво проговорил судья, и непонятно было, что он хотел сказать этой фразой.
  В этот момент раздался учтивый стук, дверь приотворилась, и в проеме показалась голова слуги:
  - Кушать подано, Кузьма Аникеевич.
  Спустя несколько минут все расселись за столом. Помимо хозяина и гостя тут же присутствовала Елизавета Кузьминична, а так же вчерашняя тетя Настасья Федоровна, перекрестившаяся на образ в углу залы.
  Пока из фарфоровой супницы слуга разливал горячее, пахучее варево, Петр Иванович решил засвидетельствовать судейской дочке remerciements.
  - Хочу выразить премногую благодарность Елизавете Кузьминичне за ее участие в моей беде, - сказал он. - Если бы не ее доброта - один Бог знает, что бы мне еще пришлось претерпеть. Могу заверить, что как только мне пришлют из Петербурга деньги и документы, я сразу же возмещу вам, сударыня, все расходы.
  - Ах, право, не стоит, - зарделась Лизонька.
  - И в самом деле, было бы о чем речь вести, - подхватил Кузьма Аникеевич. - Вы лучше отведайте рассольника, его наша кухарка Ефросинья готовит по старинному рецепту, с бараньими почками.
  Рассольник и впрямь оказался хорош. Не евший с утра Копытман с удовольствием отправлял в рот ложку за ложкой, впрочем, стараясь соблюдать правила приличия. Ради этого он предварительно заправил за воротник салфетку, а когда приступили ко второму блюду - семге в окружении вареных овощей и зелени - первым делом подсмотрел, как держат вилку и нож его соседи по столу. Одним словом, обошлось без les malentendus, как было принято говорить в современном обществе.
  Честно сказать, если в английской речи и письме Петр Иванович более-менее разбирался, то французский язык для него оставался малопонятной наукой, просто потому, что в XXI веке не пользовался такой же популярностью, как в веке XIX. Поэтому, когда Лизонька завела речь о столичных поветриях, он решил нанести предупредительный удар.
  - В Петербурге, да и в Москве, пожалуй, в последнее время стараются больше оборачиваться к русскому, нежели заграничному, - сказал он. - В том числе отдаляются от французской речи, предпочитая заменять ее русскими словами и выражениями. И словоерсы уходят в прошлое, все эти нуте-с и так-с уже считаются пережитком и достоянием провинциальных городов. Мало того, в письме уже стараются отходить от ятей, потому как нужды в них никакой, только отвлекают от содержания написанного.
  - Наверное, совсем новая мода, в прошлом году, бывая в Петербурге по делам, я такого не слышал, - вставил немало удивленный судья.
  - Да, повелось с этого года, и радетелем русской культуры, как бы странно это ни звучало, стал сам граф Александр Христофорович Бенкендорф. Казалось бы, потомок шведов, однако готов и жизнь, и душу положить на алтарь русского отечества, - врал напропалую Копытман.
  - О подвигах Александра Христофоровича мы премного наслышаны, - согласился Мухин, отодвигая тарелку с тщательно обглоданными рыбьими костями. - Геройский человек, величайший ум и при этом борец с инакомыслием.
  В голосе судьи, как показалось Петру Ивановичу, промелькнула ирония, но он решил на этот счет не слишком ломать голову.
  - А вы слышали, что на Кавказе был застрелен поручик Лермонтов? - сменила тему Лизонька.
  Вот же черт, и в самом деле, как он мог забыть, что 15 июля по старому - то есть находящемуся ныне в обиходе - стилю у горы Машук на дуэли был застрелен поэт Михаил Лермонтов. Как всякий петербуржец, он, конечно же, предпочитал прозу и поэзию Пушкина, однако и творчество Лермонтова не оставляло его равнодушным.
  - Жаль, жаль человека, большие подавал надежды как поэт, - вздохнул инспектор и продекламировал:
  Белеет парус одинокий
  В тумане моря голубом
  Что ищет он в стране далекой?
  Что кинул он в краю родном?..
  Закончив читать, он еще раз вздохнул, исподволь наблюдая, как покрываются румянцем щечки Елизаветы Кузьминичны. Ее романтическая натура после таких стихов сразу же дала себя знать, и некоторое время после того она бросала в сторону гостя откровенно томные взгляды.
  - А что, ваша дочь, замуж не собирается? - отчего-то спросил Копытман, желая разрушить повисшую паузу.
  - Может и собирается, да только мне, как отцу, виднее, с кем она пойдет под венец. Вот найдется достойный жених - и милости просим.
  - Да где же найдешь их, достойных женихов, в наших палестинах? - всплеснула руками Лизонька. - Папенька желают мне достойную партию, а я уже, право слово, за любого помещика согласна. А лучше, конечно, за столичного чиновника.
  И так многозначительно посмотрела на Копытмана, что бедняга сразу покрылся испариной.
  - Петр Иванович, а вы расскажите о себе, - неожиданно предложил Мухин. - А то мы только и знаем, что вы столичный чиновник, а кто таков, по каким делам к нам - приходится гадать.
  - Дело мое публичной огласке не подлежит, - напустил тумана инспектор. - Равно как и подробности моей службы, являющейся государственной тайной. А о себе, что ж, могу сказать несколько слов. Прадед мой, Яков Хофер, происходил из литовских немцев, служил наемником. Затем нанялся к царю русскому Петру I, за верную службу был пожалован поместьем в Торопецком уезде Псковской губернии, и фамилию принял на русский лад, ведь по-немецки 'hoof' значит 'копыто'. Однако сын его - мой дед - имение проиграл в карты. Отец мой пошел по чиновничьей линии, да и я продолжил его дело, дослужился до чина коллежского асессора в тайном ведомстве.
  Копытман и сам удивлялся, с какой легкостью ему удается вранье, причем слушавшие, казалось, верили каждому его слову. Во всяком случае, тот же судья только кивал в такт его речи, не изображая ни взглядом, ни жестом какого-то недоверия. Да и что ж, ежели вздумает проверять - пускай шлет запрос в Петербург или сам едет в столицу, да только как долго все это затянется? К тому времени Копытман все же надеялся как-то определиться со своим будущим, возможно, и сам махнув в родной Петербург, отдаленный от ему знакомого почти на 200 лет.
  - Женаты ли? - спросил Мухин.
  - Никак нет, все, знаете ли, служба, не до того. Надеюсь когда-нибудь встретить свою судьбу, а то ведь годков уже немало, тридцать восемь стукнуло.
  Вновь многообещающий взгляд Лизоньки, и снова Петр Иванович почувствовал себя неловко.
  - Что ж, засиделся я у вас, - решил свернуть он беседу. - А мне еще вечером ужинать в доме городничего, Муравьева-Афинского, намедни утром получил от него приглашение.
  - Антон Филиппович прекрасный человек, и как градоначальник может служить примером многим, - высказался судья. - Передавайте ему от нас нижайший поклон.
  - Обязательно передам. И вам от меня премногая благодарность за душевный прием и добрую трапезу.
  Обратно на постоялый двор Петра Ивановича снова вез Осип все в той же бричке. По пути инспектор предался размышлениям о недавнем визите в дом судьи. Мухин показался Копытману человеком себе на уме, много думающим, но мало говорящим, и он дал себе зарок на будущее держать с судьей ухо востро. А вот дочка его Лизонька, вопреки первому вчерашнему впечатлению, весьма даже мила, хотя, кто знает, может быть, она в присутствии папеньки вела себя скромнее, ну так ведь со временем - если оно будет - можно изучить Елизавету Кузьминичну и поближе. С такими мыслями он поднялся в свою комнату и принялся ждать вечернего часа, когда за ним заедут от дома городничего.
  
  Глава 3
  Карета, запряженная четверкой добрых лошадей, прибыла за Петром Ивановичем около семи вечера. Однако, прежде чем мы перенесемся к дому местного градоначальника, давайте на короткое время заглянем в почтовое отделение города N-ск, коим заведовал некто Август Феоктистович Касторский.
  Почтмейстер человеком был сухонького склада, невысок, прятал голову в плечи и никогда не осмеливался смотреть собеседнику в глаза. Происходил он из бедной семьи, а потому унаследовал привычку побаиваться чиновников ранга повыше своего, коих, по правде говоря, в N-ске хватало.
  Свое не Бог весть какое хлебное место он заслужил преданной службой на протяжении почти тридцати лет. Правда, имелась за Августом Феоктистовичем одна слабость. А именно - он, случалось, вскрывал чужую корреспонденцию, ежели адресат или отправитель чем-то привлекали его внимание. Не корысти ради, даже, коль тому случалось обнаружить в конверте мелкую ассигнацию или медный пятак, он их не трогал, а лишь обращал свое внимание на содержание письма. А учитывая, что в те времена эпистолярный жанр переживал эпоху расцвета, некоторые письма выходили словно поэмы. И при свете лучины этот человек погружался в жизнеописание отправителей или адресатов, особенно обожая читать любовные письма, в коих иногда обнаруживал прядь женских волос или еще какой-либо предмет, служивший объектом чужого воздыхания. Некогда бушевавшая в нем когда-то давно страсть в такие моменты пробуждалась, словно лава в уснувшем века назад вулкане, и он чувствовал себя годами моложе, статью справнее, а глаза его загорались отчаянным блеском.
  Помимо этого почтмейстер также узнавал некоторые новости из жизни обывателей уездного города или тех, кто отправлял им письма. У первого кошка окотилась пятью котятами, а один так и вовсе с глазами разного колера, у другого дочь в Москве двойню родила, о чем он оповещал старого боевого товарища, проживавшего в N-ске. Третий, случалось, ногу ломал, катаясь зимой с отпрысками на санях с горы, и тоже о сей неприятности упоминал в письме.
  Когда же судейский кучер передал в руки Касторскому письмо от столичного инспектора самому Бенкендорфу, почтмейстер испытал знакомое волнение, предшествовавшее желанию вскрыть конверт и ознакомиться с его содержимым. А вскрывать сургучные печати Август Феоктистович наловчился преизрядно, изобретя для этого свой секретный метод. Впрочем, раз уж он секретный, то и мы не будем раскрывать его общественности во всех деталях, тем самым соблюдя некую видимость благородства.
  Итак, прежде чем почтовая карета с корреспонденцией отправилась из уездного города в губернский, почтмейстер успел вскрыть конверт и ознакомиться с его содержимым. Обладая прекрасной памятью, он тут же с помощью нагретого лезвия перочинного ножика вернул печать в исходное положение, после чего сел осмысливать прочитанное. Из того, что он узнал, выходило, что столичный инспектор наметил себе как следует разворошить осиное гнездо мздоимцев и казнокрадов, коих - в чем Касторский был согласен - в городе имелось предостаточно.
  За собой Август Феоктистович особых грехов не помнил, а свое пристрастие к вскрытию конвертов считал не преступлением, а так, мелкой шалостью, достойной разве что порицания. Однако ж информация, обладателем которой он только что стал, требовала от него какого-то решения. Либо ничего не предпринимать, либо все же оповестить чиновничью братию о задумках столичного чиновника.
  'С другой стороны, - думал он, - о приезде инспектора было напечатано в сегодняшнем нумере 'N-ских ведомостей', так что многие и без того догадались, что грозит большая катавасия. Не буду, пожалуй, ничего делать, лучше посмотрим, как зашевелятся эти тараканы, ежели облить их скипидаром'.
  На этом, пожалуй, мы с почтмейстером и расстанемся, ибо карета с Петром Ивановичем уже подъехала к парадной дома городничего. Был этот дом, в отличие от судейского, не двух, а уже трех этажей, стоял крепко и был покрашен в бледно-желтый цвет, который и спустя столетия будет присущ некоторым подобного рода строениям.
  Градоначальник вместе с женою и двумя вполне уже взрослыми дочерьми 17 и 18 лет встречал гостя в главной зале, видное место тут занимал портрет государя в полный рост, видевшегося чуть ли не членом семьи. В углу чернел трехногий рояль с откинутой крышкой и раскрытыми нотами.
  Антон Филиппович происходил, как он сам любил говорить, из старинного греческого рода, и часто как бы невзначай поворачивался к собеседнику профилем, выгодно демонстрируя свой прямой нос. Если же посмотреть в анфас, то нос оказывался мясистым, при этом из ноздрей всенепременно торчали волоски, с которыми супруга городничего вела долгую и обреченную на поражение войну. Потому как если, бывало, с вечера повыдергает у мужа эти самые волосья, то к утру они чудесным образом вырастали вновь.
  Если градоначальник был слегка полноват и лысоват, то жена его - худа как жердь. Она во многом вертела своим мужем, впрочем, как женщина умная, делая это в меру и желательно дома, чтобы не принизить статус городничего в глазах обывателей.
  Дочки же были не красавицы, но и страшными их язык не поворачивался назвать. Так - ни то ни се, а где-то посередине. Антон Филиппович надеялся удачно пристроить их замуж, и даже с подачи супруги присмотрел женихов - одного в Москве, а второго в Петербурге.
  Что же касается характера градоначальника, то был он в меру добр и в меру строг, своими полномочиями не злоупотреблял, но и спуску при случае не давал. В казнокрадстве замечен не был, однако от взяток не отказывался. А поскольку на поклон к нему по разного рода делам приходили часто, потому и нужды в средствах на своем посту Муравьев-Афинский не испытывал.
  Узнав о приезде проверяющего из столицы, Антон Филиппович в первый момент испытал легкое душевное волнение, своими переживаниями поделившись с супругой, Татьяной Леопольдовной, но та поспешила мужа успокоить. Мол, не пойман - не вор.
  - А пригласи-ка лучше, душа моя, этого чиновника на ужин, возможно, проникнется дружбой, да и мы получше разузнаем, что это за человек, - посоветовала она.
  Что, собственно говоря, Антон Филиппович и сделал, поскольку не придерживался правила: 'Выслушай женщину и сделай наоборот'.
  Присутствовал здесь и еще один человек, на коего сразу Петр Иванович внимания не обратил. Представился он доктором Гансом Иоганновичем Кнутом, заведующим градской больницей. Говорил с акцентом, но понять его было можно, потому как в России Кнут жил уже почти два десятка лет.
  В свое время, окончив Гейдельбергский университет, и обладая в молодости страстью к путешествиям, он оказался в далекой и варварской России, которая при ближайшем рассмотрении оказалась не такой уж и дикой страной. Выдержав экзамен в Медицинской канцелярии, приступил к работе сначала в Москве, а после судьба занесла Ганса Иоганновича в уездный N-ск, где ему была предложена должность заведующего больницей взамен прежнего, ушедшего на покой, причем тот тоже был из немцев. В N-ске Кнута все стали называть по-простому - Ганс Иваныч, на что он не обижался. В целом человеком доктор был добрым, хотя и масоном, и даже пытался как-то организовать в городе ложу братства вольных каменщиков, однако понимания не нашел. Но лечил неплохо, и ежели случалось кому-то из благодетелей города захворать - то приглашали неизменно Ганса Иваныча.
  Впрочем, в последнее время он увлекся новой методой, которую ему в письме описал его бывший товарищ по студенческой скамье, ныне державший практику в Дрездене. Товарищ тот был шутником преизрядным, однако за давностью лет Кнут и забыл об этой особенности характера знакомца, а потому все им написанное воспринял всерьез. Метода же заключалась в том, что будто диагноз уже вполне можно ставить по внешнему виду утренних человеческих испражнений. Причем давалось несколько примеров, кои Кнут старательно переписал в тетрадочку.
  И вот уже полгода, опроставшись по утрам, каждый раз Ганс Иваныч тщательнейшим образом изучал недавнее содержимое своего желудка, с намерением углядеть намек на ту или иную болезнь. Не углядев, вздыхал с видимым облегчением, потому что, как и всякий доктор, опасался хвори в себе как черт ладана. Если же, чего доброго, замечал непорядок - тут же начинал употреблять лекарства от того, что ему, как считал Кнут, могло грозить.
  Новую методу он пытался внедрить и среди своих пациентов. Если в больнице, куда обычно попадали представители низкого и среднего сословия, Кнут был царь и Бог, то пациенты мастью повыше на просьбу продемонстрировать образцы кала только кривили рот и крестились.
  - Весьма рад, что соизволили заглянуть в нашу скромную обитель, - раскрыв руки, по-дружески обнял гостя градоначальник, разве что не решился облобызать. - Узнал о вашем приезде, и тут же решил пригласить отужинать. В гостинице кормят, может, и сытно, но без изысков, а мы уж тут расстарались, как говорится, гость на порог - ставь самовар и пирог.
  Стол в обеденной зале уже был накрыт, его вид и впрямь поразил не привыкшего видеть такое изобилие инспектора. Мясные и рыбные закуски, сыры камамбер, сент-мор и лимбургский, брызжущие соком маленькие чебуреки-посикунчики, жареные перепела, гора блинов как простых, с топленым маслом, так и с икрою лососевой и осетровой, винегрет с харикотами - как тогда называлась фасоль, пирожки с рыбой, мясом, капустой и грибами... Присутствовал биток по-скобелевски с сельдереем на рашпере, имелись котлеты пожарские с соусом из грибов и печеным фенхелем, вареники с квашеной капустой, кундюмы и пельмени с кроликом... Грибы были нескольких видов, особое место было отведено белым, тут же стоял порезанный арбуз - для этих широт ягода вполне обычная. Напитки были представлены белыми и красными винами, стояли графинчики с анисовой водкой, можжевеловой и рябиновой настойками.
  Посередине стола возлежал молочный поросенок, в рот которому всунули средних размеров яблоко. Он был уже нарезан сверху донизу частями, только накалывай на вилку, однако в целом общий вид сохранил прежний, и по бокам был украшен зеленью.
  - Гостю почет - хозяину честь, - сказал градоначальник, лично подвигая стул под зад Петру Ивановичу.
  - Благодарю, сударь. Признаться, не чаял увидеть столь обильный стол... Скажите, а часто ли так трапезничаете, и велик ли ваш доход?
  'Началось, - подумал городничий, чуть бледнея. - Экий шельмец, сразу за грудки'.
  Надо сказать, что обычно стол у Антона Филипповича бывал скромнее, лишь однажды он расстарался подобным образом, когда через N-ск пролегал путь генерала от инфантерии, героя наполеоновских войн Федора Филипповича Довре. Теперь уж и сам был не рад, что устроил такой пир для столичного инспектора.
  - Э-э-э... Петр Иванович, милейший, так ведь каков доход - 450 рублей серебром ежемесячно, учитывая офицерскую выслугу. Как-никак из отставных военных, в свое время пришлось, так сказать, послужить... Все согласно государственной ведомости. Ну а что стол... На угощение для гостей я никогда не скуплюсь. Ежели гости свои, из местных - так можно и попроще, а уж тут человек из столицы, долго ехал, устал с дороги, ел в трактирах, решил вот сделать приятное. Вы уж не обессудьте, сударь!
  - Да я же разве что поперек имею, Антон Филиппович! - успокоил градоначальника Копытман. - Напротив, весьма польщен таким приемом, и с радостью отведаю ваших деликатесов.
  - Тогда позвольте предложить вам, Ваше высокоблагородие, для закуски винегрет с харикотами, - взялась за дело Татьяна Леопольдовна. - И обязательно отведайте посикунчиков. Их только что из печи достали, внутри такой сок - нектар!
  Копытман понятия не имел, что за посикунчики, но, на его счастье, хозяйка лично ему подкладывала то одно, то другое, и вскоре Петр Иванович почувствовал себя свиньей-копилкой, набитой под завязку разного рода мелочью.
  Когда собравшиеся утолили первый голод, зашел разговор о том, как показался гостю уездный город.
  - Да не много и видел, сей день только и проезжал в оба конца, - ответил Петр Иванович. - Отобедал у судьи, а ужинаю вот у вас. Из того, что видел, понравились чистые улицы, булыжников, правда, кое-где недостает в мостовой, но этот недочет, уверен, вы обязательно устраните.
  - Воруют, мошенники, булыжники-то, - пожалился Муравьев-Афинский. - На свои нужды воруют, по ночам выковыривают. А этот камень еще при прежнем градоначальнике привозили с юга, нужно новую экспедицию отправлять, да где ж на нее столько денег возьмешь! Ну да этот момент мы уж как-нибудь с Божьей помощью уладим.
  - Много нищих у храма, - продолжил инспектор. - Калек много, увечных, старух с дитями малыми... Что, бедствует народ?
  - Да народу-то всякого хватает, вот только на Руси исстари повелось подаяниями кормиться. Не хотят работать, на паперти привыкли стоять, что ж их - только батогами гнать ежели, так ведь взбунтуют. А для малоимущих и калек у нас есть богадельня, коей управляет господин Козырьков.
  - Аполлинарий Никифорович? - припомнил утреннего посетителя Копытман.
  - Что, уже познакомились? - напрягся городничий. - Навестили его богадельню?
  - Богадельню еще не навещал, но собираюсь сделать это в ближайшее время. А он сам ко мне утром наведывался, засвидетельствовать, так сказать, свое почтение.
  - А я вот, знаете ли, как раз завтра думал наведаться к Козырькову, проверить, что там да как. Хоть и не поступало на него нареканий, а все же не мешало бы поглядеть лишний раз самому, как все устроено. Можете составить компанию, ежели желаете.
  На самом деле жалобы на управляющего богадельней поступали регулярно, вот только и подаяния от Козырькова также оседали в кармане градоначальника с завидным постоянством. Потому и смотрел Муравьев-Афинский на дела Аполлинария Никифоровича сквозь пальцы.
  - Отчего же, с удовольствием присоединюсь к вашей экспедиции, - сказал Копытман, лениво отправляя в рот очередной посикунчик, так и таявший на языке.
  - Тогда, как соберемся, пришлю за вами коляску, - пообещал хозяин.
  Далее разговор скатился на посторонние темы. К примеру, городничий отметил, что завтра вечером в театре дают Шекспира, и он имеет честь пригласить столичного гостя на представление.
  - Отчего же, с удовольствием поучаствую в предприятии. А что за театр, большой, на сколько мест?
  Тут в разговор включилась Татьяна Леопольдовна, вывалившая на инспектора массу нужной и ненужной информации. Для себя тот выяснил, что здание театра на 300 посадочных мест, находившееся позади Никольского собора через дорогу, было передано в дар городу еще в конце прошлого века помещиком и меценатом Даниилом Ильичом Дурасовым, с тех пор там шли театральные постановки с участием труппы как из крепостных крестьян, так и 'благородных' господ. Особым интересом у горожан пользовались пьесы Шекспира, и завтра будут показывать 'Отелло'.
  Потрапезничали еще, снова сделали передышку.
  - А как у вас со здоровьем? - спросил молчавший до этого и мало евший Кнут.
  - Слава Богу, не жалуюсь. Конечно, бывает иногда, кольнет то здесь, то там, ну так уже и не мальчик. В прошлом году даже камень из почек выводили, ну его ультразвуком разбили...
  - Простите?
  Копытман понял, что сморозил глупость, не подумавши, и теперь предстоит объяснять, каким-таким ультразвуком ему разбили камень.
  - В столице в этом году апробировали новую методику, чисто российское изобретение, - сказал он. - Состоит этот прибор из барабана, который, ежели быстро крутить за специальную ручку, издает неслышимый уху звук. Раструб из барабана направляют на больное место, и этот звук, проникая сквозь кожу и мышцы, достает до почки, тем самым измельчая камень, который в виде песка выводится через мочеточник. К сожалению, подробного устройства этого прибора не знаю, так что более ничего у меня на этот счет не пытайте.
  Изумлению доктора, казалось, не было предела. Некоторое время он сидел молча, с застывшим лицом, затем сглотнул ком, его кадык дернулся вверх и вернулся на место.
  - А дочки мои на всяко горазды, - похвалился между делом Антон Филиппович. - Софья вышивает по тюлю или чехольчики с бисером - залюбуешься, а Машенька к музыке склонность имеет. Машенька, душенька, сядь к роялю, сыграй нам что-нибудь.
  Все перешли в соседнюю залу, где Копытману уже довелось быть вначале, и Машенька покорно заняла место за инструментом. Она вполне прилично отыграла 'Превращение Гиацинта' Моцарта, после чего встала, поклонилась и скромно села рядом с сестрой на кушетку.
  - А что сейчас играют в столице? - спросила Татьяна Леопольдовна.
  - Да то же самое и играют, - чтобы не запутываться, отвечал Петр Иванович.
  - А вы что предпочитаете? Владеете ли инструментами?
  - Что я предпочитаю? Да все больше... романсы, - после заминки сказал инспектор, решив, что для середины XIX века романсы - более-менее подходящая история.
  - Ах, сыграйте же нам! Просим, просим!
  Все захлопали в ладоши, включая градоначальника, и Петр Иванович понял, что отвертеться не удастся. Правда, признался, что клавишным инструментом владеет слабо, все больше к гитаре приучен. Что ж, нашлась в доме и гитара. Правда, семиструнная, но, взяв несколько аккордов, Копытман понял, что особой разницы с привычной 'испанкой' не видно. После чего душевно исполнил 'Колокольчик'.
  'В лунном сиянье снег серебрится,
  Вдоль по дороге троечка мчится.
  Динь-динь-динь, динь-динь-динь -
  Колокольчик звенит,
  Этот звон, этот звон
  О любви говорит...'
  - Браво! Гениально!
  И вновь аплодисменты, доставившие, нужно сказать честно, Петру Ивановичу приятные моменты. Одним романсом присутствующие не ограничились, потребовали еще. Что ж, Копытман знал их много, отчего бы не спеть. На этот раз выдал 'Утро туманное' на еще ненаписанные стихи Тургенева. Романс был принят тепло, поселив в душах собравшихся легкую грусть. Концерт продолжился песней 'Мохнатый шмель', добавив цыганской удали. Тут и Копытман разошелся, дав волю своему лирическому тенору, и глаза у слушателей заблестели более весело.
  - Право, мы этих прекрасных романсов и не слышали вовсе в нашей глуши, до нас все новости доходят с изрядным опозданием, - воскликнула Татьяна Леопольдовна, обмахиваясь веером. - Ох, что-то жарко мне стало, пойдемте в обеденный зал, там уже подали мороженое.
  И впрямь, десерт был подан в розетках, холодный, вкусный, с кусочками фруктов, но в основе все же сливочный вкус. Видно, в подвале дома имелся настоящий ледник. Любивший хорошее мороженое инспектор даже про себя пожалел, что порции были скорее чисто символическими, но вслух выразил лишь восхищение поданным десертом.
  Затем сели расписать пульку в преферанс с участием градоначальника, Петра Ивановича и доктора, так что никому пропускать раздачу, то есть сидеть на прикупе, как это бывает при игре вчетвером, не довелось. Копытман когда-то поигрывал в эту разновидность карточных игр, был знаком с правилами, так что совершенным дураком выглядеть не собирался.
  - Раз уж у вас денег в наличии не имеется, позвольте ссудить вам на игру пять рублей мелочью, не откажите в любезности, - предложил Муравьев-Афинский.
  - Что ж, буду весьма признателен, - так же учтиво ответил инспектор.
  Ставили по гривеннику, и вскоре Петр Иванович понял, что градоначальник ему подыгрывает. В то же время Кнут играл честно, что было присуще его немецкой натуре.
  'Надо бы завтра еще и в градскую больницу заехать', - подумал Копытман, давая доктору 'снять' колоду.
  При этом все же Ганс Иваныч оказался игроком средней руки, и большая часть выигрыша за этот вечер ушла Петру Ивановичу, который не только сумел отыграть занятые у Муравьева-Афинского пять рублей, но прибавить сверху еще три. Сам же городничий, казалось, был только рад, что ему удалось угодить своему гостю, он будто бы искренне восхищался мастерством игрока и провозгласил, что тому благоволит Фортуна.
  Между делом Ганс Иваныч заметил, что если в столице используют прогрессивный метод лечения ультразвуком, то в Европе в моде новейший метод определения вида болезней по испражнениям.
  - Не желаете ли испробовать на себе? - поинтересовался с надеждой немец.
  Градоначальник тихо прыснул, отворачивая лицо, и мелко перекрестился.
  - Пожалуй, сударь, пока воздержусь, - ответил Петр Иванович.
  Он и впрямь морально еще не был готов к тому, чтобы показывать свое дерьмо-с незнакомому лицу. Да он бы и знакомому не показал, по этой части Копытман бывал слегка застенчив.
  Отказ доктор принял с понимающим вздохом, подумав про себя, что все-таки в этой огромной и подверженной суевериям стране прогресс до окраинных селений добирается крайне сложно.
  - А как вам, Петр Иванович, постоялый двор? - на прощание спросил Муравьев-Афинский. - Не переселиться ли вам в гостиницу 'ГермесЪ'? Все ж комфорту, как говорят у вас в столицах, поболее будет. Ежели за расходы переживаете, то их мы возьмем на себя, из благотворительного фонда.
  - Пожалуй, не стоит из-за меня тратить деньги благотворительного фонда, уважаемый Антон Филиппович. Я и на постоялом дворе неплохо устроился, пока там, стараниями Кузьмы Аникеевича дочки, состою при полном пансионе. Но расходы я обязательно им возмещу, как только с нарочным из Петербурга привезут деньги и документы.
  На N-ск к тому времени уже опустилась ночь, время приближалось к 11 часам. Решив, что небольшой моцион перед сном не помешает, он отказался от предложенного экипажа, сказав, что дорогу помнит, и идти не так уж и далеко, не более пятнадцати минут.
  - У вас же тихо ночами, не балуют? - спросил он градоначальника.
  - Наш земской исправник Прохор Пантелеймонович свое дело знает, - уверенно заявил Антон Филиппович. - У него околотошные всю ночь ходят, за порядком следят, ежели вздумается кому набедокурить - так они его сразу в участок.
  - Ну тогда прощайте, до завтра, спасибо за угощение и с интересом проведенное время.
  Городничий на всякий случай велел слуге Климу, отличавшемуся шириной плеч и железной хваткой, тайком идти за столичным инспектором. Мало ли, вдруг пьяный попадется, приставать начнет, еще и покалечит приезжего, чего доброго, потом беды не оберешься.
  - Будет сполнено, Ваше высокоблагородие, - баском ответил Клим, сжимая и разжимая пудовые кулачищи.
  Над уездным городом N-ск повисла ополовиненная луна, проглядывавшая сквозь рваные облака, ветер шелестел в кронах редких встречных деревьев, и освещавшие больше сами себя, а не дорогу фонари, от которых сильно несло газом, указывали путь налоговому инспектору Петру Ивановичу Копытману, словно огни взлетно-посадочной полосы. Улицы были безлюдны и редкие окна освещались свечами, похоже, здесь, как и в деревнях, было принято ложиться рано, чтобы с рассветом решать свои насущные дела.
  'Кстати бы сейчас пришлась трость, - думал Копытман, вышагивая по мостовой. - Раз уж попал в эту эпоху, то почему бы не позаимствовать некоторые вполне удобные вещи. Завтра же всенепременно куплю'.
  Он вновь предался размышлениям о превратностях судьбы. Вот и второй день его пребывания в прошлом подходил к концу. Он обзавелся личным знакомством с судьей и городничим, показал себя вполне приятным в обществе человеком, пока все верят, что он и впрямь приехал в N-ск из Петербурга по специальному заданию. Завтра придется обследовать богадельню, для видимости можно заглянуть и в другие заведения города, проверить финансовую и налоговую отчетность, в общем, делать вид, что исполняет свой долг. А дальше... Ну, дальше будет видно, пока все как-то само собой складывается.
  В этот момент в неверном свете газового фонаря позади него мелькнула тень, и Петр Иванович непроизвольно обернулся. Какой-то человек быстро шмыгнул в подворотню и, видно, там и затаился.
  'Вот же черт, - вытер вспотевший лоб инспектор, - не иначе злоумышленник. Вот и верь этому Муравьеву-Апос... тьфу, Муравьеву-Афинскому, что в городе по ночам все спокойно. Эх, жаль, нет с собой никакого оружия, да та же трость и то пришлась бы ко времени'.
  Он ускорил шаг, едва удерживая себя, чтобы не побежать. Ему казалось, что если побежит, то выдаст свой страх, и тогда уже мало что заставит следившего за ним человека оступиться от своих черных замыслов. А в том, что они черные - Копытман практически не сомневался.
  Однако нападать на него никто не спешил, и Петр Иванович уже на подходе к постоялому двору даже осмелился оглянуться. Нет, никого не видно, ну и слава Богу.
  В хозяйстве Гусака еще шло движение, кипела жизнь. В трактире сидели люди, по большей части путешественники, но были и местные завсегдатаи. Раскидывали картишки, выпивали, закусывали - одним словом, вели обычную кабацкую жизнь. Копытман постарался как можно быстрее миновать это место, чтобы подняться к себе в нумер, но тут его кто-то легко тронул за локоть. Обернувшись, Петр Иванович увидел рядом с собой невысокого, согбенного человека в сильно потертом сюртуке, относившим его обладателя к чиновникам низшего пошиба. Картину дополняли мелкие, редкие зубы, изо рта шел неприятный запах, а глаза смотрели куда угодно, только не на собеседника.
  - Ваше сиятельство, позвольте обратиться, - громким шепотом произнес он, испуганно оборачиваясь.
  - Ну, прежде всего, не Ваше сиятельство, а Ваше высокоблагородие.
  Надо сказать, что Копытман уже порядком вжился в свой новый образ. Современность проникла в глубины его естества, подчиняя и растворяя его в себе, как серная кислота растворяет в своем текучем пламени любую органику. Вот только растворение это происходило без боли, напротив, даже доставляло Петру Ивановичу какое-то подспудное удовольствие.
  - Христа ради простите, Ваше высокоблагородие, это я от волнения-с.
  - А вас-то как звать, представьтесь, не сочтите за труд.
  - Огоньков, Влас Мефодьевич, коллежский регистратор.
  - Так чем обязан, Влас Мефодьевич? - поинтересовался инспектор.
  - Дело государственной важности, не для чужих ушей, - негромко ответил незнакомец, по-прежнему озираясь.
  - Раз уж так, поднимемся ко мне. Только времени у меня не так много, лучше бы вы с утра подошли.
  - Дело не терпит отлагательства, Ваше высокоблагородие, промедление смерти подобно.
  - Ох, заинтриговали вы меня... Ладно, идемте.
  Поднявшись наверх, Копытман уже по привычке предложил посетителю стул, а сам уселся на кровати, размышляя, что не мешало бы попросить у Гусака еще один стул в нумер, раз уж просители зачастили.
  - Итак, извольте объяснить, что за дело такой срочности.
  - Ваше высокоблагородие, в городе зреет заговор.
  - Так-так, интересно, продолжайте...
  Далее выяснилось, что некий студент Нехлюдов, обучающийся в Петербургском университете на юриста, прибыл в родной N-ск на летнюю побывку и проповедует революционные идеи. Как-то, призывает к отмене крепостного права, как изжившего себя дикарского обычая, говорит, что Бога нет, а попы - паразиты на теле общества и, наконец, выступает за полное и безвозвратное уничтожение самодержавия.
  Тут Огоньков поискал глазами образ, не нашел и просто перекрестился на угол.
  - Действительно, обвинения серьезные, - откинулся спиной на стенку Петр Иванович, сложив руки на животе. - За такие речи можно и на каторгу угодить. А что же вы не пошли к местному исправнику или чиновнику тайной канцелярии?
  - Думал, Ваше высокоблагородие, да все не решался, студент тот мне как-никак племянником приходится. А тут вы вот приехали, тут я и набрался смелости.
  - Ладно, берите перо, бумагу и пишите все, что только что мне рассказали. А я уж подумаю, каким образом дать делу ход.
  Спровадив неприятного по всех отношениях посетителя, Петр Иванович занялся небольшой постирушкой. Попросил принести тазик с мыльной водой и тазик с водой обычной для споласкивания, после чего приступил к стирке - пардон - носков и трусов.
  Вывесив их за окно, наконец-то разделся, затушил свечу и лег в постель. Однако сон долго не шел, виной ли тому была обильная трапеза у градоначальника или недавний визит коллежского регистратора. Да тут клопы еще принялись покусывать. Едва ли не под утро он все же забылся тревожным, беспокойным сном.
  
  Глава 4
  Утром заявился шляпник. Шмулевич держал в руках круглую коробку, словно собирался представить заказчику дамский чепец, и с видом фокусника извлек из нее фуражку налогового инспектора.
  - Недурно, - констатировал Копытман, водружая убор на голову и смотрясь в зеркало. - Вот вам пятирублевая ассигнация.
  И заметив, что шляпных дел мастер достал из кошелька два рубля с намерением вернуть сдачу, добавил:
  - Сдачу оставьте на чай. Не отказывайте, иначе обижусь, ваша работа достойна похвалы, и вы вполне могли бы за нее и пять рублей попросить.
  На том и расстались, а Петр Иванович почувствовал легкое удовлетворение. Теперь он был одет по форме. Единственное, что его смущало - наличие всего одного комплекта одежды. А он уже после вчерашнего дня порядком вспотел, вон у рубашки и воротник затемнился. Надо было вечером отдавать в стирку, а сейчас уже, пожалуй, поздно, раз днем городничий обещал заехать с намерением прихватить его в местную богадельню. Инспектор решил, что надо бы пошить гражданское платье, попросить того же Гусака свести его с приличным портным. Тут взгляд пришельца из будущего упал на свернутый пополам лист бумаги, и он разом вспомнил вечернего посетителя.
  'Какой, однако, неприятный тип. Из века в век все эти наушники и стукачи одного и того же вида, в какую эпоху их ни помести. При этом еще сдал с потрохами собственного племянника, просто яркий пример из 37-го года. Понятно, ход его доносу я давать не буду, но на студента все же глянуть любопытно. Может, вызвать его на своего рода допрос и попробовать молодому дурачку вправить мозги? А то ведь, чего доброго, и впрямь до каторги договорится'.
  Гусака Петр Иванович высмотрел через окно во дворе. Хозяин постоялого двора как раз давал какие-то указания своим работникам, когда Копытман окликнул его из раскрытого окна:
  - Федор Тимофеевич, не уделите мне несколько секунд вашего внимания?
  - Сей же час поднимусь, Ваше высокоблагородие!
  - Да не стоит, мне всего-то лишь нужно, чтобы вы свели меня с приличным портным. А то на смену платья нет совершенно, а ходить постоянно в одном - просто моветон.
  - Как же-с, имеется такой мастер на примете, по фамилии Гершевич.
  - А сапоги у вас, небось, тачает какой-нибудь Каганович?
  - Никак нет-с, с такой фамилией не замечено, но ежели потребуется - то лучше обращаться к Шапиро. У него сапоги качеством получше, нежели у других.
  - Тогда, если не затруднит, сведите меня с этим... как его... Гершевичем. Есть возможность посетить его в ближайшее время?
  - Ежели изволите, велю заложить бричку.
  - Пожалуй, что и изволю.
  Менее чем через час Копытман уже переступал порог небольшого ателье, расположенного в подвале жилого дома. Соломон Гершевич был еще не старым человеком, чем-то походил на актера Зиновия Гердта, причем так же припадал на одну ногу. В работе ему помогал молодой подмастерье, что-то тихо кроивший в другом углу подвала, и изредка кидавший любопытные взгляды в сторону незнакомого посетителя, которого увивавшийся рядом угрем хозяин постоялого двора именовал Ваше высокоблагородие. Пара манекенов без конечностей стояла в двух разных углах мастерской, один был гол, второй украшен серо-зеленым сюртуком без пуговиц.
  Гершевич с интересом выслушал посетителя, выяснил, чего тот желает - а желал тот приличный костюм по современной моде, но без лишних экзерсисов, чтобы не сильно выделяться из общества.
  - Да, пожалуй, такой будет в самый раз, - ткнул пальцем Петр Иванович в один из рисунков, предложенных портным, где человек в полный рост с пустым овалом вместо лица был приодет солидно, но в то же время неброско.
  Гершевич споро снял мерки, и обещал уже третьего дня представить инспектору новое платье. Договорились и о цене, причем мастер не отказался от задатка в размере пятирублевой ассигнации. По оплате же полной стоимости, как прикинул Копытман, остаток его бюджета будет составлять что-то около трех рублей.
  - Корсет не желаете для более изящных пропорций? - поинтересовался портной.
  - Нет уж, увольте, меня мои пропорции вполне устраивают.
  - Что ж, воля ваша, но вы, судя по всему, столичная персона, я и решился предложить вам модный ныне аксессуар.
  На обратном пути Петр Иванович велел притормозить бричку у аптеки.
  - Нешто худо вам, Ваше высокоблагородие? - взволновался Гусак.
  - Пока нет, но вот моим зубам без надлежащего ухода может быть худо.
  С этими словами он толкнул дверь аптеки, приветливо звякнул колокольчик, и сразу же в нос инспектору ударила знакомая по аптекам будущего смесь лекарственных запахов, только многократно усиленная. Рецептурная комната была отгорожена от приемной резным барьером высотой в пояс. Наметанный глаз инспектора прошелся по рядам медикаментов, заключенных деревянные и фарфоровые штанглазы, а также в склянки из цветного стекла. Причем тут же можно было обнаружить разного рода химию - от пятновыводителей и духов до хозяйственных свечей и чернил. Кроме того, на прилавке лежали 'колониальные товары': пряности и редкие заморские лакомства, такие, как кофе, какао и сахар. Желающие могли приобрести кагор в 300-граммовых бутылках, барбарисовое варенье и сироп, рекомендовавшиеся при горячках, поносах, цинге, а также для утоления жажды и несносного жара.
  Провизор - худощавая личность лет тридцати с белыми нарукавниками - нарисовался сей же момент. Однако, как подумалось Петру Ивановичу, в веке XXI-м многие профессии, раньше бывшие мужскими, прибрали к своим изящным ручкам представительницы прекрасной половины человечества. То же касается и стояния за аптечным прилавком. В эти времена женщины занимаются исключительно детородством и воспитанием чад. Хотя в богатых семьях для воспитания обычно нанимают нянек. Другое дело - крестьянские семьи, где те же бабы и детей воспитывают, и в страду вкалывают не меньше мужчин.
  - Чего изволите, сударь? - поинтересовался провизор.
  - Мы изволим зубной порошок и щетку для чистки зубов.
  Зубной порошок, состоявший из измельченного мела, мыльной стружки и мяты, был упакован в бумажный пакетик, Петр Иванович взял три, надеясь, что на неделю ему уж точно хватит, а там будет видно. Что касательно зубной щетки, то она представляла собой костяную ручку, на одном конце которой часто торчали волоски свиной щетины.
  - Дайте-ка, пожалуй, еще какой-нибудь воды для умащения тела, - попросил он.
  В итоге, перепробовав несколько запахов, инспектор выбрал французский аромат под названием 'Troubadour', флакончик которого стоил рупь с полтиной.
  - Прекрасный выбор! - одобрил провизор. - Этим одеколоном пользовался сам император Наполеон Бонапарт.
  - Ну-ну, - хмыкнул Петр Иванович, дожидаясь сдачи.
  Однако же, после уплаты за новый костюм он вновь останется практически без гроша, поэтому более никаких расходов инспектор себе позволить не мог, в очередной раз возблагодарив Елизавету Кузьминичну за ее доброту. Как бы глупо она ни выглядела в первые минуты их знакомства, но именно ее помощь позволила Петру Ивановичу до сих пор не только более-менее прилично существовать, но и заручиться поддержкой у судьи и местного градоначальника.
  Хотя... Тот же судья показался Копытману человеком себе на уме, имевшим на счет гостя из Петербурга какие-то подозрения. Но по большому счету они не были ничем подкреплены, в то же время и Петр Иванович не мог представить сколько-нибудь верных доказательств своей истории, равно как и личности. Впрочем, пока можно отговариваться обещанием дождаться депеши из Петербурга. Но через пару недель ее отсутствие начнет вызывать у местных знакомых подозрение.
  Впрочем, не исключено, что его письмо и впрямь дошло до адресата. Любопытно, что подумает Бенкендорф, если его прочитает? Поднимет на ноги свое управление, а там выяснится, что никакого Копытина в данном ведомстве не существует? Или поверит написанному и потребует изготовить новые документы и отправить вместе с деньгами курьером в N-ск отправителю?
  Хотя это уже было, по мнению инспектора, из области фантастики. Скорее всего, письмо будет перлюстрировано и даже не дойдет до Александра Христофоровича, и вообще, вероятно, нижние чины сами решат проверить, кто таков есть этот Копытин, которого никогда не существовало, и с какой стати он оказался в N-ске. Возьмут и отправят экспедицию, а в Петербург несчастного путешественника во времени привезут уже в колодках. Этот вариант Петра Ивановича совершеннейшим образом не устраивал, но пока дергаться преждевременно смысла он не видел. Нужно еще хотя бы какое-то время, чтобы как следует обжиться в этой эпохе.
  На постоялый двор вернулись около 11 часов. И вовремя, потому как спустя 15 минут за Копытманом заехал крытый экипаж, где уже восседал городничий. Петр Иванович, предварительно брызнув на себя туалетной водой, занял место рядом с Антоном Филипповичем, и тот велел трогать в сторону богадельни.
  Заведение Козырькова находилось на северной стороне города, тогда как постоялый двор расположился на западной окраине N-ска. Путешествие вышло недолгим, но поучительным. Виной тому разговор, который завел градоначальник.
  - Приятная погода стоит, сударь, не правда ли? - завел издалека Муравьев-Афинский.
  - Да, дышится легко, нет обычной духоты, - согласился инспектор.
  - У вас в Петербурге и летом не жарко, ветра дуют с Балтики. Мне в столице довелось побывать, даже полгода жил, когда мое назначение сюда утверждалось, и солнечных дней наперечет.
  - Да, ветра дуют, - опять согласился инспектор, пытаясь понять, к чему, собственно говоря, клонит Антон Филиппович.
  Наконец, тот с кряхтением перешел к сути дела.
  - А я вот, сударь, все думаю, не пора ли и мне, так сказать, попробовать себя в столице, а то засиделся я тут, в волжской глуши. Да и супружница моя, Татьяна Леопольдовна, горит желанием перебраться если уж не в Петербург, то хотя бы в Москву.
  - А чем же вас тут, Антон Филиппович, не устраивает? Там-то вас градоначальником не поставят, дадут какую-нибудь эдакую должность, а здесь вы голова, самый главный, царь и Бог, так сказать.
  - Так-то оно так, Ваше высокоблагородие, так ведь, ежели с другой стороны зайти, душа стремится к новому, а то ведь сидишь здесь - всякое желание шевелиться пропадает.
  В общем, ничего нового городничий Ивану Петровичу не открыл. Как и в будущем, в это время народ тоже стремился в столицы, туда, где бурлит жизнь, где возможно реализовать порой самые смелые мечты. А в данном случае, похоже, присутствует желание быть на виду у начальства, которое, ежели вдруг возникнет необходимость, поманит тебя пальчиком и скажет: 'У нас тут в ведомстве место неплохое освободилось. Видя ваше рвение, мы подумали, не занять ли его вам?' С другой стороны, и подзатыльник быстрее прилетит, но, как говорится, тот, кто не рискует...
  Одним словом, Антон Филиппович эдак прозрачно намекнул, что мог бы подмазать столичного гостя на предмет содействия относительно его, Муравьева-Афинского вместе с семейством, перевода на хорошее место.
  - Так ведь я и сам-то птица невеликого полета, - попытался отмазаться Иван Петрович, между тем прикидывая, какого размера может оказаться 'барашек в бумажке'.
  - Может быть, и невеликого, - согласился городничий. - А только подход к Александру Христофоровичу имеете, и могли бы при желании шепнуть ему на ушко, что есть, мол, в N-ске такой градоначальник, Муравьев-Афинский, честный человек, которому тесно уже в провинциях, и мог бы он сделать на благо Отечества куда больше, служи в столице при серьезном ведомстве.
  Иван Петрович подумал, откуда его собеседник может знать о том, что он отправил письмо на имя Бенкендорфа. Потом вспомнил, что адресата указал на конверте, не иначе, почтмейстер доложил. Опять же, в разговоре с судьей всплывало имя начальника императорской канцелярии, Мухин тоже мог бы сделать свои выводы.
  И как-то так получилось, что три радужного цвета ассигнации достоинством по 100 рублей каждая перекочевали в его карман.
  'Однако, это я теперь могу и деревеньку с крепостными выкупить , - думал Иван Петрович, прислушиваясь к хрусту бумажек в кармане. - Хотя вряд ли, в это время, думаю, справный холоп рублей 25 минимум стоит. Вот тысяч пять рубликов имелось бы - тогда и можно думать о покупке крепостных. А с 10 тысячами в кармане и к имению можно прицениться. А что, неплохо было бы заделаться средней руки помещиком, причем добрым и справедливым, мои бы крепостные молились на меня, свечки бы за мое здоровье ставили. Или, как какой-нибудь Лев Николаич Толстой, тоже, чего доброго, начал бы пописывать, размышлять о судьбах Отечества, глядишь - так и вошел бы в историю... Или, к примеру, попытаться вложиться в строительство железной дороги Петербург-Москва, ее вроде Бенкендорф собирается строить в через год. Интересно, общество акционерное или там все уже схвачено кем надо? Эх, мечты, мечты!'
  Между тем прибыли к богадельне. Она представляла собой здание о двух этажах - с каменным первым и деревянным вторым. На первом окна были закрыты решетками, словно это был жандармский участок или лечебница для душевнобольных.
  Козырьков встречал гостей у парадного, причем, судя по внешнему виду крыльца и двери, их подлатали не ранее вчерашнего дня.
  - А ты, Аполлинарий Никифорович, вроде бы как уже знаком с Его высокоблагородием? - с ходу поинтересовался городничий.
  Козырьков немного побледнел и замялся, но сам же Муравьев-Афинский и пришел на выручку:
  - Мне вот наш петербуржский гость рассказал, как ты вчера нанес ему визит вежливости. Это ты правильно сделал, Аполлинарий Никифорович, что засвидетельствовал свое почтение, а теперь вот и Петр Иванович решил составить мне компанию в осмотре твоих владений. Ну, показывай, как твои старушки поживают.
  Старушки поживали не ахти. А с ними еще несколько нищих и калек. Хоть управляющий на скорую руку и постарался навести порядок, однако ощущение запустения чувствовалось во всем. Но более всего поражала вонь, которую работники богадельни под началом Козырькова пытались вывести накануне вечером и даже с утра всеми доступными средствами, включая хлорную известь. Где там, ароматная смесь испражнений, грязного тела и гниющей плоти по-хозяйски витала по зданию, проникая через носовые проходы в легкие и постояльцев, и гостей богадельни. Неудивительно, что Петр Иванович тут же приложил к лицу носовой платок, который каким-то чудом сохранился во внутреннем кармане его пиджака после всех приключений.
  Городничий тоже морщился, и даже немного прослезился, но за платком не лез, изображая живую заинтересованность увиденным и пытаясь расспросить обитателей богадельни, как им тут живется.
  Но видно, Козырьков заранее внушил постояльцам, что жаловаться не стоит, иначе последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Понятливые старушки в ответ на вопросы инспекции предпочитали мычать что-то нечленораздельное, и только одна беззубая бабулька набралась смелости пропищать:
  - Намедни утром квашеной капустой кормили, ей уж все сроки вышли, вот теперь пучит - сил терпеть нету.
  И в доказательство своих слов издала громкий пук, заставивший посетителей непроизвольно вздрогнуть.
  - Что же это ты, голубчик, залежалой капустой народ потчуешь? - сдвинув брови, сурово спросил Антон Филиппович.
  - Так ведь где же мне лучше-то взять, Ваше высокоблагородие?! - взмолился Козырьков. - Заведение рассчитано на два десятка убогих, а содержатся тут почти тридцать душ. Приходится распределять казенное имущество и средства на всех. Не выгонять же сирых на улицу!
  Тут, признаться, Аполлинарий Никифорович немного покривил душой. На самом деле двадцать сирых и убогих тут согласно расписанию и проживало, хотя в ведомости, ежели приглядеться, присутствовали те самые 'мертвые души', о которых еще в свое время писал Николай Васильевич. А чтобы число соответствовало переписи, в преддверии появления инспекции Козырьков привел в богадельню нескольких знакомцев, которых обрядил в лохмотья и перемазал сажей. А одному аферисту для пущей убедительности подвернул под полу рваной шинели ногу, и вручил костыли.
  - А ты откуда тут, братец? - по-отечески поинтересовался у инвалида градоначальник. - Где ногу потерял?
  - За царя и Отечество сложил конечность, на русско-персидской войне, - заученно отрапортовал 'одноногий'. - У Шамхора героически в одиночку отражал натиск превосходящих сил противника, был контужен гранатой. Очнулся - ноги нет. Насилу кровь остановил, а тут и наши на помощь подоспели.
  - Да ты герой, братец! Награды имеешь?
  - Егорием награжден! - не моргнув глазом, отчеканил мошенник.
  - Видите, Петр Иванович, какой у нас в N-ске героический народ, - обернулся к попутчику Муравьев-Афинский. - Богатыри!
  И крепко хлопнув едва не потерявшего равновесие тщедушного 'калеку' по плечу, двинулся дальше.
  Копытман, в свою очередь, предпочитал молчать. Чувствовал - ежели откроет рот, так уж не сдержится, выскажет все, что рвалось наружу. А рвалось многое, и отнюдь не самое приятное как для Козырькова, так и для Муравьева-Афинского. Сдерживало то, что оба его подмазали. Один поросенка купил втридорога, а второй и вовсе триста целковых ассигнациями в карман всунул.
  'Да и что я мог бы поделать? - оправдывал себя инспектор. - Устроить битву с ветряными мельницами? То же самое в каждом уездном, а то и губернском городе происходит. И не искоренить сие зло, прочно въелось оно в тело государства российского, ржавчиной проело до дыр, которые и заплатками не залатаешь'.
  - Что вы, сударь, невеселы? - вывел его из задумчивости голос Антона Филипповича. - Иль случилось что?
  - Да, случилось, - вздохнул Петр Иванович. - Случилось, что страна у нас устроена так, что иноземцы головы ломают и понять ничего не могут. Недаром поэт сказал: 'Умом Россию не понять, аршином общим не измерить, у ней особенная стать, в Россию можно только верить!' - продекламировал он еще не рожденное стихотворение Тютчева.
  - Правильные слова сказал пиит, прямо в точку, - одобрил городничий и вздохнул. - Не хотел говорить, тревожить вашу душу воспоминаниями, так ведь все равно узнаете... У нас намедни ночью снова разбойники пошалили на тракте, жизни лишили престарелых помещика с супругой, только кучер выжил. И то, успел рассказать, как налетели на путников из леса ночью злодеи числом пять человек, лиц которых в темноте не разглядеть, да и отдал Богу душу. С раннего утра встретился с нашим капитан-исправником, решили, что пора экспедиционный корпус вызывать из столицы. Да только терзают меня сомнения... С кем воевать, коли они, душегубы, напакостят - и в стороны, как зайцы?!
  В этот момент они дошли до дальней комнаты, из-за двери которой доносилось чье-то басовитое пение.
  - Старушка нынче ночью преставилась, - пояснил Козырьков у двери, - отец Варсонофий ее сейчас отпевает.
  - А-а, ну, тогда, пожалуй, не будем мешать, - громким шепотом ответил городничий, поворачивая обратно.
  Посетили и подвальные помещения, где хранились съестные запасы. Несколько бочек все с той же квашеной капустой, один мешок с мукой и один с ячменем, а в углу свалена репа, причем снизу кучи уже подгнивающая - на этом, собственно, и все.
  Антон Филиппович и Петр Иванович одновременно крякнули, но обсуждать увиденное отчего-то не решились.
  - Однако ж, Аполлинарий Никифорович предлагает нам отобедать в его заведении, - вместо этого сказал городничий.
  - Стоит ли у сирых и убогих вырывать изо рта последний кусок?
  - И то верно! Ты, голубчик, - обратился Муравьев-Афинский к Козырькову, - лучше-ка устрой праздник своему контингенту, накорми их нынче от души. А мы с Петром Ивановичем заглянем в ресторацию.
  Ресторация в городе, похоже, имелась одна, та самая, под многообещающим названием 'АперитивЪ'. Визит градоначальника и его столичного гостя для всех оказался полной неожиданностью. Но, к чести персонала и хозяина заведения, они быстро пришли в себя, и спустя час из ресторации Муравьев-Афинский и Копытман выходили повеселевшие, и не только от употребленного как съестного, так и горячительного, но и от вовремя появившихся цыган. Ромалэ - люди солнца - устроили для гостей настоящее представление с гитарами, песнями и трясущими монистами на аппетитных грудях цыганками.
  - Это наши цыгане, оседлые, - объяснял городничий, когда они садились в экипаж. - Лет двадцать как прибыли сюда, еще до меня, встали табором за городом. А потом что-то не поделили, и большая часть цыган ушла дальше, а несколько решили тут остаться с разрешения моего предшественника. Ну и я не стал чинить препятствий, вроде не воруют, одни кузницу держат, а некоторые петь и плясать подались. Народу от этого худого не будет, одно веселье.
  Ну а вечером за Петром Ивановичем непоседливый губернатор заехал снова. Теперь уже со всем семейством, которому пришлось немного потесниться, когда в экипаж садился Копытман. Впрочем, до театра домчали быстро.
  Размерами местный храм Мельпомены, безусловно, уступал Мариинскому театру, однако выглядел вполне сносно, инспектор ожидал худшего. В фойе даже продавали прохладительные напитки и легкие закуски, а могли и рюмочку налить, ежели кто пожелает.
  О сегодняшнем репертуаре еще на улице возвещал большой плакат, на котором черномазый Отелло душил несчастную Дездемону. Тут же было написано, что венецианского мавра играет помещик Свидригайлов, а Дездемону - некая Мухина Е. К.
  'Неужто она? - удивился про себя Копытман. - Ежели так, то девицу стоит только похвалить. Хотя, еще неизвестно, как она играет, возможно, ей лучше и вовсе не выходить на сцену'.
  - Петр Иванович, а вам нравится эта пьеса Шекспира? - поинтересовалась Татьяна Леопольдовна, игриво обмахнувшись веером.
  - Не худшая, скажем так, - ответил Копытман.
  Он не считал себя большим любителем Шекспира, однако в свое время побывал на многих постановках по его пьесам. В том числе и на 'Отелло', где с удовольствием ожидал финальной развязки со множеством смертей. Не то чтобы Петр Иванович был столь кровожадным, просто его в этой трагедии почему-то веселили все эти ревностные забавы с кровопролитиями и удушениями.
  Глядя на прогуливающихся по фойе дам и кавалеров, инспектор догадывался, что сегодня в театре собрался чуть ли не весь свет города. Наконец прозвенел звонок, а вернее, колокольчик в руке распорядителя, и все отправились занимать свои места. Для губернатора с семейством и его гостя были приготовлены места в первом ряду по центру, хотя обычно Копытман предпочитал находиться от сцены чуть дальше - ряду в 4-м или 5-м. Но дареному коню, как известно, зубы не смотрят.
  Как успела шепнуть ему перед открытием занавеса Татьяна Леопольдовна, во всех ролях, кроме ролей Отелло и Дездемоны, заняты крепостные того самого Свидригайлова, что играет венецианского мавра.
  - Большой поклонник сцены наш Яков Венедиктович, - пояснила Муравьева-Афинская. - У него и в поместье имеется собственный театрик. Вам обязательно нужно наведаться к нему в гости, он обожает устраивать приемы, широкой души человек.
  Между тем в зале погасили свечи, и представление началось. Оказалось, что и впрямь Дездемону играет Елизавета Кузьминична, причем играет недурно, хотя, по мнению Копытмана, местами все же переигрывала. Ну так ведь в это время, вероятно, и принято усиливать, так сказать, эффект восприятия.
  Отелло был немилосердно перемазан сажей, однако играл с немалым усердием, а уж когда дело дошло до удушения и последующего закалывания кинжалом 'неверной' супруги - тут весь зал просто охнул в едином порыве, а некоторые дамочки почувствительнее даже грохнулись в кратковременный обморок . Впрочем, похоже, это считалось делом обыденным, и на них, кроме их кавалеров, внимания никто не обратил.
  В финале актерам аплодировали стоя. Петр Иванович тоже не жалел ладоней, а уловив на себе мимолетный взгляд раскланивавшейся госпожи Мухиной, даже чуть зарделся. В образе Дездемоны она выглядела весьма мило, вызвав в душе инспектора какие-то потаенные эмоции.
  'Пожалуй, что такую можно и взревновать, - подумал он. - Вот ведь как бывает, сначала-то она мне совершенной дурой показалась, а как узнал ее поближе - так вроде и ничего'.
  - Ах, согласитесь, Петр Иванович, наш Свидригайлов играет не хуже Мочалова из Малого театра! - обратилась к нему по выходу из зала Татьяна Леопольдовна.
  - Не имел чести лицезреть этого Мочалова, - признался Копытман.
  - Не расстраивайтесь, мы тоже питаемся больше слухами, - успокоила собеседника супруга городничего.
  Остаток вечера в своем нумере Петр Иванович провел, предаваясь мечтам - очень уж запала в душу ему Лизанька в образе трагической фигуры из пьесы Отелло. Уже вовсю над N-ском светила луна, когда он, решив вдохнуть свежего воздуха перед сном, распахнул окно, и тут же услышал несущийся вверх снизу из темноты диалог. Причем один голос явно принадлежал Гусаку, а второй оказался неизвестен. Но содержание тихой беседы, которую товарищи решили провести почему-то именно под его окном, заставило Петра Ивановича как следует задуматься.
  
  Глава 5
  Первый голос наверняка принадлежал Гусаку, а второй, как вскоре выяснилось, какому-то Куприяну.
  - Так ты, Куприян, говоришь, что не ваших рук дело ограбление чиновника из Петербурга? - словно бы в который раз переспросил Гусак.
  - Да Богом клянусь, Федор Тимофеевич!..
  - Уж тебе ли Богом клясться, тебе больше сатаной клясться пристало, - усмехнулся хозяин постоялого двора и тут же голос его сделался чрезвычайно строг. - А пошто вчера не проверили, что всех порешили? Народ говорит, вон, кучера не добили. Успел что-то рассказать дознавателям, прежде чем отойти.
  - Виноват, Федор Тимофеевич, не углядели. Так ведь вроде места живого на том кучере не было, я сам в него три раза нож вонзил, а он вон, гляди, какой живучий... То ли дело седоки! Старуха от одного нашего вида, кажись, преставилась, а помещик пытался палкой своей отмахнуться, так ему эту же палку Федот об лоб переломил, черепушка и лопнула, - мелко захихикал Куприян.
  - Смотри, в другой раз, ежели снова как с кучером выйдет, я уже об твою черепушку палку преломлю. Молись, чтобы покойник лишнего не успел сболтнуть. А ну как запомнил ваши рожи или имена? То-то же... Затаитесь пока, седмицу-другую не высовывайтесь, там уляжется, дальше видно будет.
  - Понял, Федор Тимофеевич. А вот, кстати, и денежки, что мы у помещика умыкнули по твоей наводке.
  В этот момент Петр Иванович, практически не дышавший все это время, прихлопнул комара, неожиданно вонзившего в его шею хоботок. Причем хлопок в ночи прозвучал словно выстрел, изрядно напугав самого Копытмана. А голоса внизу резко затихли, и инспектор в панике резко захлопнул окно.
  Сердце его бешено колотилось, он тут же задул свечу, только потом сообразив, что тем самым лишний раз мог выдать свое участие в подслушивании. Кинулся прямо в ботинках в постель и до подбородка натянул оделяло, с тревогой поглядывая в сторону запертой изнутри на защелку двери.
  Не сказать, что Петр Иванович был человеком трусливым, но иной раз по здравому размышлению предпочитал грядущие опасности обходить стороной. Если же случалось ему попадать в переплет - что происходило крайне редко - то, бывало, Копытман, сам того не ожидая, проявлял чудеса героизма, словно загнанный в угол лисою или волком заяц, отбивающийся задними лапами от нависшей над ним оскаленной пасти.
  Пока же он просто мелко дрожал и ждал, что произойдет далее. А далее, минут через пять, он услышал легкое поскрипывание половиц с той стороны двери и чей-то шепот, отчего сей же час покрылся липким потом. Раздался осторожный стук, заставивший инспектора лишь сильнее сжаться. Затем привыкший уже к темноте глаз разглядел, как в замочную скважину пролезла проволочка, загнутым концом приподнявшая защелку, после чего дверь с тихим скрипом приотворилась. В проеме возникли две фигуры, два темных силуэта в слабом отсвете проникавшего сквозь окно лунного света.
  - Ни с места, или буду стрелять! - громким шепотом произнес инспектор.
  Фигуры замерли, затем Копытман услышал вкрадчивый голос Гусака.
  - У вас, Ваше высокоблагородие, всего одна пуля. А нас двое. И оба вооружены. Так что перезарядить все равно не успеете.
  - А... А у меня два пистолета, и оба заряжены, - неуверенно возразил инспектор.
  - Врете, сударь, как есть врете, - уже более жестким голос произнес главарь разбойников, каковым его себе представлял Петр Иванович.
  После чего Гусак затворил дверь и сказал подельнику:
  - Давай, Куприян, только по-тихому.
  - Я буду кричать!
  - Бесполезно, Ваше высокоблагородие, на вашем этаже нынче никого нет, разве что пьяный вдрызг кавалерийский капитан в дальней комнате дрыхнет без задних ног. Так его хоть из пушки буди.
  Понимая, что наступил его смертный час, Петр Иванович, будучи по натуре человеком неверующим, взмолился всем богам сразу. И в этот момент в коридоре послышались грохот и чей-то пьяный крик:
  - Хозяин, сволочь! Водки мне немедленно!
  Воспользовавшись секундным замешательством своих убийц, Петр Иванович, в котором тут же взыграло стремление к жизни, резко вскинулся с постели, уронил на пол оказавшегося не богатырского вида Куприяна, схватил со стола чернильницу и запустил ею в Гусака. Даже в темноте было видно, как та врезалась в лоб злоумышленнику, и чернила потекли на лицо, за которое хозяин постоялого двора тут же схватился руками. Не давая тому времени опомниться, Копытман опрометью бросился прочь, вниз по лестнице, мимо уцепившегося за стенку капитана, ставшего его невольным спасителем, напрочь забыв о висевшем на спинке стула пиджаке.
  Ночь встретила постояльца лаем кинувшейся под ноги шавки, но Петр Иванович отшвырнул ее ударом ботинка. Выскочив с постоялого двора, он на секунду задумался, а затем ноги сами понесли его в сторону города. Он еще не знал, куда бежит, но чутьем догадывался, что нужно туда - куда-то в сторону или судейского дома, или дома городничего, хотя, по здравому размышлению, до караульной будки было ближе.
  И словно сама судьба благоволила этой ночью Петру Ивановичу! Не пробежал он и сотни саженей, как повстречал наряд в лице урядника Федорова - того самого, что два дня назад встречал на въезде в город у караульной будки экипаж судейской дочки с гостем из Петербурга. Лица друг друга оба в тот раз не запомнили, да в этот момент сие было и не важно.
  Надобно отметить, что Федоров в думах грезил о раскрытии какого-нибудь серьезного преступления, однако самое большее, с чем ему доселе приходилось иметь дело - пьяные завсегдатаи местных кабаков да семейные ссоры в мужицких семьях. Увидев же несущегося на него во весь опор расхристанного человека вполне цивильной наружности, Федоров сразу сообразил, что на криминальном небосклоне забрезжило что-то грандиозное, могущее сподвигнуть его к карьерному росту.
  - Товарищ... Господин полицейский! - задохнувшись, выдавил из себя Копытман.
  Урядник невольно выпятил грудь и, расправив усы, солидно спросил:
  - Что случилось, что за спешка? Кто таков будете?
  - Ин...инспектор из Петербурга, коллежский асессор Копытин, - чуть успокоившись, представился Петр Иванович. - Разбойники... Гусак - главарь банды, которая грабит людей на тракте.
  Вот тут Федоров действительно почувствовал, что дело обретает серьезный оборот. Сам столичный чиновник обвиняет в разбое не кого-нибудь, а уважаемого хозяина постоялого двора, что само по себе казалось событием невиданной скандальности. Однако ж, непохоже было, что этот Копытин не в себе, хоть и запыхавшийся.
  - Вы уверены, Ваше высокоблагородие? - осторожно поинтересовался урядник. - Какие у вас доказательства?
  - Я разговор его подслушал с подельником, совершенно случайным образом. А они догадались и пришли в нумер меня убивать, заколоть хотели. Мне лишь чудом удалось спастись... Ох, что же вы со своими доказательствами пристали?! Бежать нужно, вызывать подкрепление!
  Окромя сабли на боку, иного оружия урядник при себе не имел, а потому предложение насчет подкрепления ему понравилось. В то же время ему не терпелось лично схватить преступников, чтобы доказать в глазах начальства собственную значимость.
  - Пистолетов, говорите, злодеи при себе не имели? - уточнил урядник.
  - Вроде бы нет, хотя ручаться не могу.
  - Хм... Тогда вот что: вы бегите за подмогой в дом господина исправника, а я попытаюсь преступников обезвредить.
  - Да откуда же я знаю, где живет этот ваш исправник?! Нет уж, тогда я с вами.
  И они резвой трусцой отправились к постоялому двору. Подкрасться незаметно не получилось, снова затявкала шавка, поэтому в дом вошли открыто. И тут же на глаза попался Селифан, тащивший какой-то тюк. Увидевши урядника с инспектором, моментально бросил тюк на пол и дал деру, ловко перепрыгнув через храпевшего прямо на лестнице кавалерийского капитана. Погнались было за ним, да заперся подлец в одной из комнат второго этажа. Пока дверь выбили - негодяя и след простыл, видно, в окно упорхнул, благо что внизу оказался небольшой стог сена.
  - Эх! - огорченно вогнал саблю в ножны урядник. - Ладно, пойдем Гусака искать.
  Однако тот вместе с подельником Куприяном, похоже, покинул постоялый двор еще раньше. Не иначе, сообразив, что асессор наделает шуму и его уже не догнать, решились на побег. Только в сарае нашли дворовую девку Дуньку, спавшую в обнимку с каким-то мужиком, поднявшую при появлении ночных гостей отчаянный вопль.
  Мужика, вроде бы не имевшего к разбойникам отношения, Федоров отправил к земскому исправнику, а между делом учинил неофициальный допрос Дуньке, поскольку официальный вести пока чином не вышел.
  Та, естественно, о злодеяниях своего хозяина ни сном, ни духом. Так что оставшееся до прибытия урядника время откровенно бездельничали. Наконец появился Неплюев, невыспавшийся, но глаза его блестели азартом.
  - А вы, похоже, Ваше высокоблагородие, гость из Петербурга? - угадал Прохор Пантелеймонович.
  Капитан-исправник статью походил на медведя, а его пудовые кулаки могли внушить ужас любому злоумышленнику. Они и внушали, причем преждевременно, так что пускать их в дело исправнику приходилось нечасто.
   - Совершенно верно, сударь.
  Далее Петр Иванович еще раз рассказал историю с неудавшимся покушением, а после этого ее пришлось еще и переписывать на бумагу. Ввиду отсутствия чернил, кои оказались разлиты на полу в комнате постояльца, позаимствовали чернильницу в нумере кавалерийского капитана, который к этому времени начинал приходить себя, ворочаясь в постели, куда его приволок обнаруженный с Дунькой мужик.
  - Ну-с, теперь, по крайне мере, у нас есть приметы хотя бы двух разбойников, - довольно заявил земской исправник, аккуратно сворачивая бумагу. - Да и по этому Куприяну можно поработать. А у Селифана в городе, ежели не путаю, мать и сестры живут, с ними придется пообщаться. Впрочем, не уверен, что от них будет какой-то толк.
  Далее, уже в лучах занимающегося солнца, при более детальном осмотре дома в подвале обнаружили тайную комнату, где злоумышленники хранили награбленное.
  - Это же армяк купца Ерохина! - воскликнул разбиравший вещи один из помощников исправника. - Я почему запомнил-то... У него одного такой ворот был цветной вышивки, помню, на базаре Ерохин уж больно похвалялся, что это жена ему вышила.
  - Вот вдове и предъявим для опознания, - кивнул Прохор Пантелеймонович. - Эх, барахла много, а вот все самое ценное, похоже, мерзавцы успели прихватить. Евпраксьин!
  - Я, ваше благородие!
  - Давай-ка, займись описью. Опишешь - все отвезти в участок. А мы с Федоровым прогуляемся к берлоге Селифана, поговорим с его домочадцами.
  - А мне что делать? - скромно поинтересовался стоявший рядом Копытман.
  - Вряд ли теперь уже злоумышленники постараются на вас напасть. Но все же посоветовал бы лишний раз свой нумер не покидать, Ваше высокоблагородие.
  - Так ведь мне и по нужде, и потрапезничать ежели приспичит?
  - В таком случае проявляйте крайнюю бдительность. Жаль, что у вас при себе оружия никакого... Эх, была не была! Держите! Вручаю вам на первое время. Надеюсь, пользоваться умеете?
  Петр Иванович держал в руках однозарядный пистолет с капсюльным замком, с 6-гранным стволом, к которому прилагалась коробочка с шариками-пулями. Понимая, что, стреляя из такого оружия, он скорее покалечит себя, нежели противника, Петр Иванович вернул пистолет обратно владельцу.
  - Благодарю, сударь, за заботу о моей скромной персоне, однако я не привык обращаться со стрелковым оружием, больше предпочитаю холодное.
  - Эк, на вас, столичных, и не угодишь, - крякнул капитан-исправник. - Что ж, холодное так холодное. Вот, держите.
  На этот раз он получил во временное владение настоящий черкесский кинжал в красивых ножнах, по словам главного в городе блюстителя порядка, доставшийся ему в качестве трофея в одном из кавказских походов. После чего исправник откланялся, оставив Петра Ивановича приходить в себя после столь захватывающих приключений. Несмотря на бессонную ночь, спать ему совершенно не хотелось. Чтобы чем-то себя занять, он принялся прикидывать, как поудобнее прятать кинжал под одежду. В итоге понял, что как ни прячь - все одно будет выпирать, а потому лучше просто прицепить кинжал к поясу, благо что во владение инспектор оружие получил не только с ножнами, но и с кожаным шнурком со специальным колечком для крепления.
  Похвалил себя за предусмотрительность, что носил брючный ремень, иначе пришлось бы думать, к чему прицепить кинжал.
  Посмотрелся в зеркало, и сочетание инспекторской формы и холодного оружия его удовлетворило. Со стороны он показался себе почти настоящим морским офицером с кортиком на боку, невольно выпятил грудь и подкрутил несуществующий ус.
  'Отпустить что ли растительность на лице, - подумал Петр Иванович, вглядываясь в свое отражение. - А что, с усами, переходящими в бакенбарды, я буду выглядеть куда импозантнее. Тем более ввиду отсутствия Селифана вообще непонятно, кто меня будет теперь обеспечивать бритвенными принадлежностями и тазиком с горячей водой'.
  Между тем на постоялом дворе все работники были уже в курсе произошедших событий. Так же как и градоначальник, которого оповестили чуть свет. Ввиду отсутствия у Гусака здесь близких родственников руководство заведением с разрешения Муравьева-Афинского взял на себя временно местный шеф-повар Дормидонт Матвеевич с говорящей фамилией Кулебяка. Ему помимо приготовления пищи сразу же пришлось утрясать вопросы с размещением прибывших утром постояльцев. Узнав от полового, кто теперь тут всем заправляет, Петр Иванович решил нанести визит новому начальству, причем при параде, нацепив сбоку кинжал, а на голову - форменную фуражку, пошитую мастеровитым Шмулевичем.
  В свою очередь, шеф-повар вытянулся во фрунт, поскольку о столичном инспекторе уже был наслышан и как-то в щелочку даже подглядел, как чиновник вкушает приготовленную им курицу с тушеным картофелем. Одним словом, знакомство прошло в обмене любезностями и уверении во взаимном расположении.
  После завтрака Петр Иванович наконец почувствовал легкую усталость, его разморило и, едва с кинув себя пиджак и ботинки, он упал в постель, тут же предавшись здоровому сну.
  Проснулся он в половине четвертого дня от стука в дверь. Стучал давешний урядник Федоров, присланный исправником проверить, как себя чувствует жертва ночного покушения. Не прошло и получаса, как следом заявился городничий, выразивший от лица отцов города благодарность за проявленную смелость.
  - Да ну какая уж тут смелость, - засмущался Петр Иванович, которому пришлось спасаться от убийц банальным бегством.
  - Не умаляйте своей храбрости, Ваше высокоблагородие, - возразил Антон Филиппович. - Не у всякого хватило бы сноровки отбиться от двух тертых разбойников, будучи безоружным. Обязательно доложу в Петербург вашему начальству, лично Александру Христофоровичу напишу.
  Спустя час после ухода городничего забежала и Елизавета Кузьминична. Раскрасневшаяся то ли от бега по лестнице, то ли от переживаний, она едва ли не бросилась в объятия Копытмана.
  - Ах, вы мой герой, право слово, герой! Боже, как же я испугалась, когда мне сообщили о покушении на вашу жизнь!!! Едва в обморок не упала. Какое счастье, что вы живы... Сударь, вы точно не пострадали? Только умоляю, не лгите!
  - Клянусь, со мной все в порядке, любезная Елизавета Кузьминична. Присядьте...
  Усадив гостью, Петр Иванович налил из графина воды на половину пузатого стакана.
  - Вот, голубушка, выпейте водички, и не берите в голову, успокойтесь.
  - Да как же успокоиться, коль преступники все еще на свободе! Какой же вы смелый человек, не испугались остаться на постоялом дворе... И кто бы мог подумать, что Федор Тимофеевич окажется главарем шайки душегубов! Какой кошмар!!!
  Они сидели рядом на кровати, и Петр Иванович невольно приобнял разгоряченную гостью, пытаясь успокоить. В ответ та прижалась к инспектору, взяла его пальцы в свои, и прижалась к ним губами.
  - Елизавета Кузьминична, право, что вы делаете... Елизавета Кузьминична... Лиза!
  - Вы мой герой, - прошептала девица, заглядывая собеседнику в глаза. - Ах, если бы я смела надеяться на ваше расположение!
  - Отчего же и нет? Я очень даже к вам расположен, сударыня.
  - Но не более чем к дочери представителя служивого сословия, не более чем к простой знакомой.
  - Ну отчего же, вы мне очень симпатичны и как женщина, - чувствуя, как пересыхает горло, выдавил из себя Копытман.
  - Насколько же я вам симпатична? - еще теснее прижалась к нему Мухина, жарко дыша в ухо.
  Тут инспектор понял, что его мужское естество, пребывавшее в сексуальном заточении около полугода, прямо-таки стремится к боевым действиям, и готово воспрять, словно штандарт лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка при атаке на вражеские позиции. Его губы непроизвольно сблизились с алыми устами Елизаветы Кузьминичны, а затем мужчина из XXI века и девица из века XIX слились в страстном поцелуе, объединившем две временные эпохи в порыве вечной любви. Правая ладонь Копытмана накрыла аппетитную левую грудь судейской дочки, выпестывая ее из декольте, а пальцы чуть сжали нежно-розовый сосок, отчего Лизанька издала страстный стон, и вот уже ее пальчики расстегивают на инспекторских штанах ремень, добираясь до пылающих жаром чресл...
  Спустя минут тридцать возлюбленные, наконец, угомонились, потные и счастливые, лежа вдвоем на не самой просторной постели. Никогда не куривший Петр Иванович подумал, что неплохо было бы сейчас закурить, впрочем, и без табака он чувствовал себя преотлично. То же самое можно было сказать и о Елизавете Кузьминичне, которая просто лежала с закрытыми глазами, а ее обнаженная грудь высоко вздымалась, свидетельствуя о только что полученном удовольствии.
  - Лизанька, а знаете что, я, пожалуй, готов вернуть вам деньги, которые вы на меня потратили, - решил перейти к делу инспектор. - У меня тут появились кое-какие средства...
  - Ах, оставьте, - томно выдохнула Лизавета, не подымая век. - К черту деньги!
  Сообразив, что сейчас момент для решения материальных вопросов не самый подходящий, Копытман выбросил из головы эту проблему и сосредоточился на тактильном восприятии бархатистости кожных покровов партнерши, что вскоре привело к новому возбуждению с обеих сторон и продолжению любовных утех.
  Расстались они только в седьмом часу вечера, причем Мухина пообещала заскочить завтра примерно в это же время. От такого обещания Копытман преисполнился настоящей мужской гордости. Однако ж, сумел понравиться барышне! Себя трезво мыслящий Петр Иванович отнюдь не считал мачо, а потому предположил, что у Лизаветы настолько ограничен круг общения, что столичный инспектор - с виду отнюдь не Аполлон - вызвал у нее столь бурные эмоции. А может быть, судейская дочь преследует чисто корыстные интересы? Выскочить замуж за коллежского асессора из Петербурга - неплохая перспектива. Тем более свободного в плане супружеских уз. А уж как охмурить - этим мастерством практически любая женщина владеет в совершенстве. Если, конечно, выбранный ею объект не импотент. А то, что у него в плане эрекции все в порядке - Петр Иванович только что доказал.
  'А с другой стороны, что плохого в том, если девица и в самом деле мечтает захомутать заезжую особу, - думал Копытман. - Это вполне объяснимое желание перебраться из провинции в столицу, а тут подвернулся приличного звания чиновник, вполне еще не старый, в постели аки жеребец... Ну или почти жеребец. Нынче же многие выходят замуж или женятся не по любви, а по необходимости, и женихов или невест им выбирают, случается, родители. Понятно, анахронизм, причем дичайший, но сейчас это считается в порядке вещей. Так что ничему, Петр Иванович, не удивляйтесь, тем более у вас вроде бы неплохо получается вживаться в окружающую среду. Другой вопрос, если дело и впрямь дойдет до свадьбы. Нет, жениться на Лизавете я не против, девица вполне себе симпатичная. Вот только куда я ее повезу? В Петербурге у меня ни жилья в нынешнем времени нет, ни чина. Так что жениться тебе, голубчик, пока рановато. Нужно сначала как-то обустроиться, а что касаемо плотских утех - то тут главное, чтобы твоя любовница не залетела. Без средств предохранения оно проблематично, но вроде бы я старался не допустить ошибки. Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест, будем верить в лучшее'.
  Успокоив себя таким образом, инспектор спустился вниз и хорошенько поужинал за счет заведения, который по идее все еще оплачивала Елизавета Кузьминична и, отдав белье в стирку, снова улегся спать. Хоть и выспался он нынче днем неплохо, а все же почти три часа в объятиях Лизаньки его порядком утомили.
  А утром после завтрака Копытман отправил Афанасия, который обслуживал постояльцев вместо убегшего Селифана, по адресу, указанному в записке Огоньковым, с просьбой явиться к нему на постоялый двор к 14 часам дня студента Родиона Игнатьевича Нехлюдова для приватной беседы. На более поздний срок Копытман не загадывал, ожидая обещанный визит судейской дочки. Студент мог, конечно, плюнуть на неофициальное приглашение, но сам Петр Иванович на его месте хотя бы ради интереса выполнил бы просьбу столичного инспектора.
  Ожидания нашего героя не подвели, в назначенный срок, даже с пятиминутным опережением, студент прибыл к постоялому двору и постучался в номер Копытмана. Это был нервный тип с темными, сальными волосами до плеч и маленькой бородкой, напомнив Петру Ивановичу классический киноперсонаж из какого-то старого советского фильма.
  - Что вам угодно, сударь? - вскинув подбородок, спросил гость срывающимся голосом.
  - Нехлюдов, Родион Игнатьевич?
  Студент не ответил, только тряхнул гривой, с которой на плечи осыпалась очередная порция перхоти. На этот раз Петр Иванович подготовился, попросил в свою комнату еще один стул, что Афанасий по возвращении с задания и выполнил. На этот же стул и указал Нехлюдову, предлагая садиться. Сам сел напротив, не сводя со студента строгого взгляда. Тот какое-то время пытался не отводить глаз, но в итоге все же сдался, отчего побледнел, и на его худых щеках заходили желваки.
  - Что же это вы, Родион Игнатьевич, некрасиво себя ведете?
  - Я не понимаю, в чем вы меня обвиняете! - вскинулся студент.
  - Да вы не волнуйтесь, в пытошную вас пока никто сажать не собирается. Просто поговорить пригласил, по душам, так сказать.
  Вместо ответа Нехлюдов презрительно дернул бровью.
  'Словно манерная кокетка, - неприязненно подумал Копытман. - Сразу все воспринимает в штыки. Эх, молодость, это знакомое и мне когда-то, только в более сдержанных масштабах ощущение противоречия, когда чувства жаждут революционных изменений, а ум совершенно не думает о том, что за этим последует'.
  - Родион Игнатьевич, до меня дошли слухи о ваших смелых высказываниях. Правда, что вы ратуете за отмену крепостного права, самодержавия и утверждаете, что Бога нет?
  Кадык на цыплячьей шее Нехлюдова несколько раз дернулся вверх, а из его рта раздалось невнятное сипение.
  - Что? Не слышу, говорите громче. Вам же хватило смелости рассуждать об этом в кругу своих знакомых, зная, что никто из них вас не сдаст, хотя на самом деле получилось по-другому. Почему же не хотите и мне рассказать о ваших мировоззрениях? Может быть, я проникнусь и тоже, чего доброго, вступлю в ряды вашей партии. Как она называется? 'Смерть монархии'? 'Народная воля'? Или, быть может, 'Дадим Богу по сусалам?' Что же вы молчите, господин студент? Где все ваше хваленое бесстрашие?
  - Вы не смеете мне угрожать! - срывающимся голосом выкрикнул Нехлюдов.
  - Я?! Вам?! Да Боже упаси! Когда это я вам угрожал? Хоть однажды прозвучало слово 'каторга', 'виселица', 'шпицрутены'? Пока мы с вами, Родион Игнатьевич, всего лишь ведем беседу о ваших призывах к смене власти.
  - Я... Я не призывал свергать власть, - чуть слышно произнес смешавшийся бунтарь.
  - Не призывал он... Так у меня свидетели есть, между прочим, из вашего окружения. И они под присягой покажут на вас, хотите вы того или нет... А я пока всего лишь пытаюсь вправить вам мозги, делая скидку на ваш юный возраст, которому всяко свойственны революционные настроения. Ну ладно, в части крепостного права я даже, возможно, с вами в чем-то и соглашусь. Не дело это, когда один человек эксплуатирует другого, не имеющего практически никаких прав, когда тебя за косой взгляд могут запороть розгами до смерти. И поверьте мне, человеку столичному, что конец крепостничества не за горами.
  Нехлюдов несмело поднял взгляд, пытаясь угадать по глазам собеседника, ерничает тот или говорит правду.
  - Да-да, в столице уже ходят такие разговоры в самых высших кругах. Еще пройдет лет двадцать - и крепостное право уйдет в историю. Но учтите, все это пока всего лишь разговоры, и я не хочу, чтобы вы их разносили преждевременно. Там есть кому решать за вас, - поднял взгляд к потолку Петр Иванович. - Что же касается отмены самодержавия, то здесь я могу с вами поспорить. Россия - не Европа, русскому человеку свойственны разброд и шатание, и так уж исторически сложилось, что на Руси правили князья, а после самодержцы. Да, был Господин Великий Новгород со своим вече, но кто знает, во чтобы все это в итоге вылилось...
  - За основу нужно взять президентскую форму правления Североамериканских Соединенных Штатов, - выдавил из себя Нехлюдов.
  - Президенты по своей сути временщики, и вы со временем это поймете. Они сначала делают все, чтобы пробиться к власти, а дорвавшись до нее - начинают грабить собственный народ, надеясь урвать как можно больше до того, как им на смену придет новый Президент, - говорил Петр Иванович в силу собственных убеждений. - Который, поверьте, будет ничуть не лучше. Не сможет сам воровать, поклявшись быть честным на Библии или Конституции - этим займутся его родственники или приближенные. А монарх - это фактически 'отец' народа, который воплощает в себе идею Государства-Семьи. Он настоящий Хозяин своей земли, поэтому губить ее не будет. Он не будет вором - он и так 'хозяин' всего, поэтому не будет поощрять и смотреть сквозь пальцы на воровство других, ведь воровать будут его наследие. Монархия - это фактически самый честный способ управления, император правит не потому, что его поддерживают финансовые воротилы, а по воле Бога и по согласию народа.
  А какая экономия средств и стабильность державы, если прекращаются бесконечные выборы, предвыборные кампании, на которые уходит масса средств и сил! Монарх всегда воспитывается в истинно русском духе, даже если на трон садится какая-нибудь немка по рождению - она все равно радеет о стране, которой правит. Опять же, монарх с самого детства готовиться управлять и править, поэтому он изначально лучше подготовлен к управленческим функциям, чем ваши президенты. Монарху проще наказывать нечистых на руку чиновников и прочих негодяев, так как его право основано не только на основе закона, но и на основе своей священности. Единственное, что я могу допустить - это конституционная монархия, когда власть делят монарх и парламент. Впрочем, что сейчас об этом говорить - наше самодержавие еще очень крепко сидит на троне, и слава Богу.
  - Кстати, о Боге, - поднял указательный палец Копытман. - Вот вы во что верите?
  - Я?
  - Да, вы, Родион Игнатьевич. Я вас спрашиваю.
  - Н-не знаю...
  - Вот, в Бога вы не верите, и вам уже и верить не во что. А может ли человек жить без веры? Наличие веры вселяет надежду, подвигает нас на поступки и действия, вера - это то духовное начало, от которого все и происходит. Когда нам худо - только вера спасает нас, она для многих остается единственным пятнышком света в царстве тьмы. Человеку, который все потерял, нужно держаться за что-то, иначе его жизнь станет совсем беспросветной, и останется только лезть в петлю. А в этом плане вера в Бога - самое целесообразное, что можно предложить русскому человеку. Западный - он может для проформы ходить в костел или церковь, а верить в золотого тельца. У русского человека главное богатство - духовное. И если он начинает его менять на богатства земные, то начинается его моральное падение. Я не хочу сказать, что после смерти такой человек попадет в ад, я, признаться, и сам крепко сомневаюсь в его существовании, равно как и рая. Однако ж, никто еще оттуда не возвращался и впечатлениями не делился. Скажу больше: все эти храмы и священники, на мой взгляд, равно как мечети и муллы, синагоги и раввины - все это лишнее, прослойка между человеком и Богом, в которого он верит. И эта прослойка неплохо жирует на нашей вере за счет хотя бы пожертвований. Я могу оправдать существование монастырей, куда человек удаляется от мирской жизни в поисках душевного просветления, но не могу оправдать церкви, мечети и синагоги, с которых кормится религиозное духовенство. Но это пусть останется на их совести и между нами.
  Студент молча кивнул, взгляд его уже не был таким затравленным, как несколько минут назад.
  - Так что, Родион Игнатьевич, не отнимайте у человека последнее и самое главное - Веру. Идите и подумайте на досуге о том, что я вам сказал. Тем более, - кинул инспектор взгляд на часы, - скоро ко мне придут гости.
  Нехлюдов тут же вскочил и попятился к двери, что-то невнятно бормоча.
  - И свои мысли держите лучше при себе, иначе в другой раз вам попадется кто-нибудь менее покладистый, враз отправит на каторгу, - крикнул на прощание Копытман в уже закрывающуюся дверь.
  'Что его дядюшка, что сам студент - оба неприятные типы, - подумал Петр Иванович, смахивая ладонью замеченную на стуле перхоть. - Вот такие индивиды с немытыми волосами и неприятным запахом изо рта и творят революции, не гнушаясь ставить к стенке всех подряд, кто пытается оспорить их точку зрения. Черт бы их всех побрал!'
  Инспектор в сердцах даже топнул ногой, и тут же в дверь раздался осторожный стук, а спустя секунду вместе с Елизаветой Кузьминичной в комнату проник запах лаванды, и на губах Петра Ивановича расцвела счастливая улыбка.
  
  Глава 6
  Следующие несколько дней для нашего героя пролетели в сладкой неге. Он жил в свое удовольствие, и пусть Лизанька в близких отношениях с петербуржским инспектором сделала перерыв, чтобы не вызывать подозрений, однако и воспоминаний об этих двух днях было более чем достаточно, чтобы вызвать на лице Копытмана сладкую улыбку.
  'Определенно, жизнь налаживается, - размышлял Петр Иванович, почитывая за завтраком в трактире свежую прессу. - Не знаю уж, как долго меня тут собираются терпеть в качестве инкогнито без документов, но все ж недельку я еще могу поизображать коллежского асессора. После придется что-то придумывать. Например, можно подсесть к кому-нибудь в коляску и двинуть в любую сторону - хоть в Петербург, хоть в Симбирск. Россия велика, а умный человек - коим я, надеюсь, все же являюсь, всегда сообразит, как обеспечить себя крышей над головой и пропитанием.
  Может быть, стоит у какого-нибудь афериста даже выправить поддельные документы с якобы государственной печатью и подписью Бенкендорфа. Найти бы еще его, этого афериста... А почему, собственно, нет? Конечно, чревато, что рано или поздно поймают, и уж тогда внушением не отделаешься. Да я уже сейчас, пожалуй, на срок заработал, каторга по мне плачет. Нет, ну а что прикажете делать в моей ситуации? Сразу идти в полицию и рассказывать правду? Так ведь мигом упекут в ту же богадельню, там вроде была запирающаяся комната для помешанных. Вот и я сидел бы там рядом с каким-нибудь Наполеоном или пускающим слюни идиотом, и плакал, что я пришелец из будущего, а меня в 'дурку' определили. Нет уж, лучше идти по пути сына турецкоподданного. Вернее, Осипа Шора, послужившего прототипом образа Бендера. Буду как-нибудь выкручиваться'.
  Триста рублей, выданных ему градоначальником в качестве мзды, Петр Иванович не тратил, прятал их в комоде, за задней стенкой, которая при должном усилии чуть сдвигалась в сторону. Кормили его за счет судьи Мухина, проживал он за его же счет, где-то в глубине души мучаясь угрызениями совести. А аккурат вчера в первой половине дня заходил к портному, забрал новый костюм, выплатив вторую часть гонорара. Костюм пришелся впору, выглядел скромно, но достойно. Свою форменную одежду, чтобы не привлекать внимания, повесил на гвоздь рядом с дверью до лучших времен.
  А вот кинжал носил с собой. Мало ли, вдруг Гусак со своей шайкой его где-нибудь подстерегут, будет хотя бы чем отбиться. Со страху, глядишь, хватит смелости кого-нибудь порезать, прежде чем самого пришьют. Кстати, что касается бандитов, то пока никого из них поймать не удалось. Вызвали армейское подкрепление с намерением в ближайшие дни прочесать лес вдоль тракта, но Копытман в успех предприятия верил с трудом. После такого fiasco разбойники наверняка попытаются удрать как можно дальше, так что и самому инспектору, по большому счету, опасаться не стоило. Но нос все же лучше держать по ветру. Был шанс, что затаились душегубы поблизости и вынашивают планы мести столичному чиновнику за раскрытие их шайки. Можно представить, как злится тот же Гусак из-за потери постоялого двора, выкупленного им у прежнего хозяина четыре года назад, причем вполне вероятно, за кровавые деньги.
  Между тем Петр Иванович как бы продолжал выполнять свои профессиональные обязанности. Например, между делом забрел на N-ский винокуренный завод, курируемый по традиции государством, и чья продукция реализовывалась в специальных винных лавках. Здесь, к своему немалому удивлению, он обнаружил настоятеля местного мужского монастыря отца Илариона. То есть сначала он узрел крупного человека в сутане, и тут же поинтересовался у мастера, что это за святое лицо шастает по заводу.
  - Или здесь где-то кагор выбраживается? - на всякий случай уточнил Копытман.
  - Не-е. кагор мы не гоним, - ответил мастер. - Это Его Высокопреподобие отец Иларион, настоятель Спасо-Преображенского мужского монастыря, они с Божьей помощью каждую неделю освящают продукт.
  - Так поэтому у вас сорт водки называется 'Божья роса'?
  - Так точно-с, именно этот сорт пользуется успехом, и расходится не только по уезду, а и по всей губернии.
  Глянув на сизый нос настоятеля, Петр Иванович догадался, что святой отец, видно, не только освящает продукт, но заодно и дегустирует. А судя по тому, какую торбу снарядили сопровождавшему отца Илариону диакону, 'Божья роса' пользуется спросом и в монастыре, в келье настоятеля как минимум.
  Отец Иларион всей своей статью внушал непроизвольное уважение. Великаном его назвать было трудно, но шириною он казался необъятным. Окладистая, кучерявая борода покоилась на мощной груди, а тяжелый серебряный крест на толстой цепи нашел приют на бочкообразном животе приближенного к Богу человека. Впечатление портило только легкое косоглазие, отчего собеседнику казалось, будто Иларион все время смотрит куда-то ему за спину. Хотя, по чести сказать, эти глазки тонули в жирных щеках, так что порой создавалось впечатление, будто он зажмурился и вовсе не смотрит на собеседника.
  На прощание отец Иларион широко перекрестил управляющего заводом, затем, походя, осенил крестным знамением и инспектора, после чего невозмутимо прошествовал к выходу, где его вместе с диаконом дожидался открытый экипаж.
  Для закрепления образа ревизора Петр Иванович зашел в контору и попросил предоставить ему финансовую отчетность, при этом с опаской ожидая, что у него сейчас попросят документы. Но видно, слава о столичном проверяющем докатилась и до винокурни, поскольку делопроизводитель без вопросов и с внутренним содроганием предоставил всю отчетность. Как водится, даже не будучи профессиональным аудитором, Копытман без труда обнаружил кое-какие несостыковки, о чем тут же указал делопроизводителю.
  - Что же это вы, Порфирий Матвеевич, недостача у вас тут в размере ста восьмидесяти рублей семидесяти пяти копеек.
  - Не может быть! - с виду совершенно искренне изумился худой и длинный делопроизводитель, стянув с носа круглые очки. - Откуда недостача, Ваше высокоблагородие?!
  - Да все отсюда же... Вот, смотрите, к примеру здесь - отгружено было ящиков водки в размере 40 штук, по 60 копеек бутылка. В ящике у нас 20 бутылок, правильно? Вот, с ящика выходит 12 рублей, а у вас чудесным образом в накладной - 10 рублей. Куда делись два рубля, сударь? А вот еще, и еще... Отсюда и недостача, а вы говорите - не может быть! И это только за полгода! Сколько же у вас тут утекло между пальцев за все время, пока вы тут работаете? А как давно, кстати, вы на этой должности? Одиннадцатый год? Ого, это же, если брать в среднем по двухсот рублей в год, получается примерно две тысячи! Да это каторга, сударь, кабы не виселица!
  Сообразив, что отмазаться не удастся, делопроизводитель со стоном рухнул на колени, умоляя столичного чиновника пощадить отца двоих детей, даже почти троих, учитывая поздний срок супружницы.
  'Да-а, все это мне знакомо, - грустно подумал Копытман. - Так же вот передо мной ползал и Козырьков. Правда, тот сам пришел сдаваться, а к этому пришлось идти. Что же мне с ним делать? Сообщить исправнику?'
  Впрочем, Порфирий Матвеевич сам подсказал выход из положения, умоляя принять гостя подношение в размере ста двадцати рублей ассигнациями и еще тридцати копеек - всей имеющейся в сейфе собственной наличности.
  - И вы что же, сударь, надеетесь этакой мелочью откупиться от коллежского асессора, который прибыл наводить к вам из столицы порядок по приказанию Его сиятельства графа Бенкендорфа?
  - У меня дома еще тайник есть, там двести тридцать рублей хранятся, это все, клянусь Богом! - простонал делопроизводитель.
  - Черт с вами, исключительно из сострадания к вашим деткам, давайте сюда ваши несчастные сто двадцать рублей. А завтра зайдете ко мне на постоялый двор и принесете остальное. Учтите, эти средства - не мзда, они пойдут на благотворительные цели, на строительство в Петербурге сиротского приюта, - нагло врал инспектор, упрятывая ассигнации во внутренний карман, специально вшитый по его заказу в новый костюм мастером Гершевичем.
  На том и разошлись, а Петр Иванович, покидая винокурню, похвалил себя за смекалку, сообразив, что таким макаром можно еще долго ходить по разного рода учреждениям, изыскивать недостатки и недостачу, и собирать за молчание мзду.
  'С точки зрения этики все это, безусловно, аморально, - думал он, с теплотой вспоминая о сложенных пополам в кармане ассигнациях. - Но в данном случае, являясь заложником обстоятельств, я вынужден изыскивать способы выживания в экстремальной ситуации. И кто меня за это осудит? Уверен, любой, оказавшийся в моем положении, не стал бы пренебрегать возможностью немного заработать даже таким способом. Согласен с постулатом, что путь к светлому и доброму начинается с себя, однако ж довольно трудно быть светлым и добрым, когда хочется есть и ночевать не в сарае, а в приличном гостиничном нумере'.
  Познакомился Петр Иванович и со смотрителем местного училища Никодимом Лукичом Клоповым. Уездное училище служило подготовительным заведением для гимназии, здесь преподавали Закон Божий, включавший также священную и церковную историю, русский язык, арифметику, геометрию до стереометрии включительно, но без доказательств; географию, историю русскую и всеобщую сокращенную, чистописание, черчение и рисование. Инспектор поприсутствовал на уроке русского языка, минут десять поглядел, как несчастные дети, высунув от напряжения языки, вычерчивают буквицы с ятями и латинской i, и со своей задней парты, куда он влез не без труда, поднял руку.
  Сидевший рядом Клопов почему-то съежился, а учитель, дернув себя за бородку, поинтересовался дрожащим голосом:
  - Да, я вас внимательно слушаю, Ваше высокоблагородие.
  Следующие пятнадцать минут Копытман в порыве чувств разносил в пух и прах ныне существующую систему образования, в частности, настаивая, что в Петербурге просвещенные жители уже отказываются от паразитирующих на русском языке ятей и прочей шелухи. А для примера написал стихотворение Пушкина с той орфографией, какой она станет после реформы образования по следам Октябрьской революции 1917 года.
  'В крови горит огонь желанья
  Душа тобой уязвлена
  Лобзай меня: твои лобзанья
  Мне слаще мирра и вина...'
  Послышались смешки, только сейчас Иван Петрович сообразил, что стихотворение для столь юной аудитории выглядит весьма двусмысленно. Хотя какая уж тут двусмысленность, когда дураку было понятно, что строки посвящены любви в самом что ни на есть возбуждающем виде.
  - Ну, это я для примера, - чуть стушевался инспектор. - Чтобы вам было понятно - в русском образовании грядут серьезные перемены.
  - Но ведь 'ять' - знак отличия грамотных от неграмотных, - начал было упираться учитель.
  - Ежели человек неграмотный, то по нему и так видно, что он осел, - в сердцах ответил Копытман. - А ежели он упорствует, защищая бессмысленное правило - так осел вдвойне. Не уподобляйтесь этим выносливым животным, сударь, вы, как педагог, должны быть на передовой борьбы за отказ от устаревших правил, а не защищать их с упорством, достойным лучшего применения.
  После чего с гордо поднятой головой покинул притихший класс, напоминавший собою сейчас ту самую знаменитую немую сцену из гоголевского 'Ревизора'. Похоже, в училище теперь надолго запомнят необычного посетителя из Петербурга. Копытман не боялся последствий своего спича. Даже если Клопов или учитель решат донести куда надо - все местные служители закона прекрасно знают, что за важная птица этот столичный асессор, подчиняющийся лично Бенкендорфу. А связываться с самим Александром Христофоровичем, думается, желающих не найдется.
  Инспектор даже и представить себе не мог, что именно в этот момент главный начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии и командующий Главной Его Императорского Величества квартирой Александр Христофорович Бенкендорф держал в руках то самое письмо, которое несколько дней назад отписал ему Петр Иванович Копытман. Его сиятельство уже в третий раз перечитывал послание, пытаясь вспомнить, кто такой Копытин. Наконец, не выдержав, пригласил адъютанта, попросив того выяснить личность отправителя. Через час адъютант вернулся, доложив, что никаких Копытиных в управлении отродясь не служило.
  - Что же это, самозванец, что ли?
  - Не могу знать, Ваше сиятельство!
  - А ведь написал все грамотно, как и подобает честному служаке на службе III отделения, - задумчиво теребя ус, сказал Бенкендорф. - А знаешь что, Воробьев... Его Императорское Величество Николай Павлович третьего дня собирается в Самару, и путь будет пролегать через Симбирск. Так он просил меня сопровождать его в поездке, думаю, государь не будет против, если мы остановимся в N-ске... Ладно, Воробьев, ступай, вели закладывать коляску, поеду домой. Что-то нездоровится мне, простыл, видно.
  И вновь перенесемся в уездный город N-ск, где Петра Ивановича Копытмана этим вечером посетил нарочный от градоначальника, вручивший инспектору приглашение за завтрашний бал. Мероприятие организовывалось по случаю дня рождения Татьяны Леопольдовны. Торжество должно было пройти вечером следующего дня в доме городничего, о чем уведомлялось в красиво оформленной типографским способом карточке с золотыми виньетками, куда уже пером было вписано имя гостя.
  По такому случаю Петр Иванович велел Дуньке срочно выстирать и отгладить свой форменный костюм, сунув ей в качестве чаевых медный пятиалтынный - все-таки он решил разменять одну 10-рублевую облигацию мелочью для повседневных нужд.
  А с утра он за 7 рублей купил себе трость черного цвета из кавказского бука с серебряным набалдашником в виде сжатого кулака. Недолго думая, нарек сие изделие для ходьбы 'Миротворец', представив, что удар набалдашником по макушке какого-нибудь буйного забулдыги и впрямь восстановит мир.
  Не забыл и о подарке, приобретя в ювелирной лавке 'Мойша и сыновья' за 15 рублей ассигнациями серебряное кольцо с крупным голубым топазом, оправленным в три золотых лепестка. Так что на бал Петр Иванович явился во всеоружии: с подарком имениннице, в выглаженной форме, с тростью и кортиком на боку. Сдав фуражку и трость дворецкому, прошествовал в зал, где к нему тут же подлетели благоухающая розовой водой Татьяна Леопольдовна и Антон Филиппович.
  - Очень рад-с, что приняли приглашение! - обнимая гостя, изрек градоначальник.
  - Прекрасно выглядите! - добавила его супруга, протягивая ручку для поцелуя.
  - Вы же и вовсе очаровательны, сударыня! - сказал Копытман и под смех собеседников добавил. - Честно сказать, даже немного завидую Антону Филипповичу - экую красавицу себе отхватил.
  Петр Иванович не слишком приврал, потому что виновница торжества и впрямь выглядела весьма пышно в своем дорогом платье, с бриллиантовым колье на тонкой шее и такой сложной прической с вплетенным в нее павлиньим пером, что колдовали над ней, вероятно, несколько часов.
  - А у меня для вас подарок.
  Инспектор выудил из кармана бархатную коробочку, открыл и протянул хозяйке вечера.
  - Ах, какая прелесть! - воскликнула Муравьева-Афинская, заламывая от восторга руки.
  Она тут же чмокнула дарителя в щеку, выхватила коробочку и нацепила кольцо на безымянный пальчик. Присутствующие поблизости дамы дружно зааплодировали, выказывая восхищение подарком, отчего уже сам Копытман почувствовал себя немного именинником.
  Тут заиграла музыка и, будучи довольно начитанным по части истории XIX века человеком, Петр Иванович попросил у градоначальника разрешения пригласить его супругу на тур вальса. Получив согласие, приобнял правой рукой счастливую обладательницу колечка за талию, а в ладонь левой вложив пальцы Татьяны Леопольдовны, и они закружились в центре залы. Одно время Копытман брал уроки танцев, так что вальсировать для него не представлялось такой уж сложной задачей. Ну а Муравьева-Афинская тем более была подкована в этом вопросе, так что танец получился симпатичным во всех отношениях.
  Только вернув Татьяну Леопольдовну законному супругу, он обнаружил в числе присутствующих судью Мухина и его дочку Лизаньку.
  - Весьма рад вас видеть!
  Они обменялись любезностями, при этом Петр Иванович галантно поцеловал ручку даме, чьи щечки тут же покрылись румянцем.
  - Петр Иванович, вы не против, если следующий тур будет за мной? - проворковала Лизанька.
  - Что вы, Елизавета Кузьминична, с превеликим моим удовольствием! Надеюсь, ваш папенька не будет против?
  - Да Бога ради! - откликнулся Кузьма Аникеевич. - Вы сегодня, Петр Иванович, одна из достопримечательностей вечера, моей дочери, уверен, особенно приятно находиться с вами в одной компании. А кстати, во сколько вам обошлось колечко для Татьяны Леопольдовны?
  - 15 рублей ассигнациями, высмотрел в лавке 'Мойша и сыновья'.
  - Как говорится, не было ни гроша, да вдруг алтын? - улыбнулся судья.
  Надо сказать, что подобного вопроса Петр Иванович ожидал, причем именно от судьи -градоначальник наверняка догадывался, из каких средств столичный гость приобрел подарок, коль уж сам подсунул ему триста рублей. Версия у него была заготовлена, честно сказать, так себе, но другого просто ничего не пришло в голову.
  - Представляете, то ли это подарок судьбы, то ли еще что-то... Но третьего дня поутру обнаружил под дверью конверт со вложенными в него ста рублями ассигнациями. Без подписи, анонимно, целый день терялся в догадках. Ежели была бы это мзда - так мне хотя бы знак подали, за что именно. Согласитесь, Кузьма Аникеевич, со стороны это выглядит странно, но так оно и было. Спросил обслугу - никто ничего не видел, посторонних не замечено. В общем, будучи материалистом, я пришел к выводу, что в данном случае имеет место быть чье-то доброе расположение, а потому с чистой совестью и новый костюм себе пошил тут же. И вот подарок виновнице торжества приобрел.
  - Хм... А конверт вы часом не сохранили?
  - Ах ты ж, и точно, на всякий случай надо было сохранить, а я, дурья башка, выбросил его.
  - Ну что ж, будем считать это и впрямь подарком некоего инкогнито, - иронично улыбнулся судья.
  В этот момент мимо проплывал важный лакей с подносом шампанского в руке, и все трое ухватили себе по бокалу, вдоль стенок которых струились пузырьки газа. Насчет перекусить хозяева тоже сообразили. В соседней зале, несколько меньшей по размеру, был устроен своего рода шведский стол, где любой желающий мог подойти и отведать деликатесов. Жареные рябчики и перепела, рыба всевозможных сортов и приготовлений, телятина и баранина отварная, жареная свинина, сыры и колбасы, напитки всех мастей... Одним словом, стол мало чем уступал тому, на который был приглашен Копытман на второй день своего пребывания в N-ске.
  Тут как раз из дверей выглянул пузатый купчина с золотой цепочкой на брюхе, судя по всему, давний знакомый Мухина.
  - Я вам скажу, Кузьма Аникеевич, что заливная осетрина с перепелиными яйцами очень даже неплоха, - заявил он, вытирая платком спрятанные в густой бороде жирные губы.
  - А вот извольте, Алексей Нифонтович, представить вам гостя из столицы, чиновника VIII класса Петра Ивановича Копытина.
  Оба раскланялись, после чего выяснилось, что купец 1-й гильдии Алексей Нифонтович Кутьин владел суконной фабрикой, тремя аптеками и целой речной флотилией на Волге, обеспечивавшими ему ежегодный доход в среднем 35 тысяч рублей серебром. Фабрика и баржи купцу достались от родителя, а он за последние семь лет, взявшись за дело после смерти батюшки, еще более приумножил состояние, вдобавок занявшись и аптекарским делом.
  - В аптеку я уже заходил, там достаточно прилично, а вот на суконной фабрике я еще не бывал, - как бы между прочим заметил Копытман. - Да и вашу флотилию посмотрел бы с удовольствием.
  - За чем же недолга, приходите, сударь, милости просим, - простодушно ответил Кутьин. - Хоть завтра и приходите. Мне скрывать нечего, у нас все по закону.
  - А что, пожалуй, что и приду. В котором часу изволите принять на фабрике?
  Договорились на 11 часов, а с фабрики, пообедавши, уже ехать в порт, где с утра будут грузиться зерном две баржи. Купец обещал даже прислать за инспектором карету, запряженную парой лошадей.
  Веселье продолжилось. Петр Иванович сегодня был у женского пола нарасхват, больше одного тура с Лизанькой ему не позволили, так что он перевальсировал едва ли не со всеми приглашенными на бал дамами, включая обеих дочерей городничего, и к концу вечера чувствовал себя сильно уставшим. Но все же каким-то чудом ему удалось выкроить время, чтобы уединиться с Елизаветой Кузьминичной во дворе, заняв свободную беседку возле раскидистой яблони. Яблоки как раз входили в самый сок, и пока Копытман и Мухина миловались при свете луны, на крышу беседки несколько раз со стуком падали плоды и скатывались вниз. Правда, до чего-то более серьезного, кроме вздохов и поцелуев, на этот раз дело не дошло, слишком уж было рискованно. Но Петр Иванович взял с Лизаньки честное слово, что в скором времени они обязательно должны провести время вместе. Та предложила в ближайшее воскресенье на целый день взять лодку и уединиться на одном из волжских островков вблизи N-ска.
  - Бакенщик - мой хороший знакомый, - сказала девушка, - он нас и отвезет на остров. Давайте договоримся, что встретимся у бакенщика. А папеньке я скажу, что проведу день у подруги, я ее тоже подговорю.
  Выяснив, как найти этого самого бакенщика, и во сколько они встретятся, Петр Иванович еще раз запечатлел томный поцелуй на устах любовницы, и они вернулись в дом. Возвращались поодиночке, через тот же черный ход, которым и ускользнули с бала.
  - Ах, Петр Иванович, куда же вы исчезли?! - подлетела к нему Татьяна Леопольдовна. - Мы вас уже обыскались. Извольте со мной еще тур вальса.
  А затем два лакея разносили по залу чашечки с мороженым, и Копытман, ничтоже сумняшеся, ухватил сразу две. Очень уж понравилось ему это угощение в прошлый раз.
  На постоялый двор он возвращался в легком подпитии и благожелательном настроении, сидя в предоставленной градоначальником коляске. Мысли его парили в грядущем воскресении, когда он отплывет с Лизанькой на островок, чтобы там предаться греховному падению в объятиях обладательницы весьма изысканных форм.
  - Спасибо, дружок, вот тебе медяк на водку, - сунул кучеру монетку Петр Иванович.
  Проводив взглядом растаявший в полуночной тьме экипаж, Копытман шагнул в ворота постоялого двора, и в этот момент на голову ему опустился конец толстой жердины. Удар злоумышленника был как следует выверен, все ж таки Федот на разбойничьем ремесле изрядно поднаторел, потому инспектор хоть и потерял сознание, но серьезных увечий не понес.
  Очнулся Петр Иванович с чувством тошноты и легкого головокружения в каком-то темном помещении. Судя по запаху сырости, это был повал, а руки его были связаны за спиной.
  'Не иначе, сотрясение, - подумал он, пытаясь принять сидячее положение. - Что ж мне так везет, несчастному, второй раз за неделю по голове получаю'.
  Кое-как усевшись, он ощупал пальцами влажный кирпич, живо представив ползающих в темноте пауков и мокриц, и содрогнулся от отвращения. К подобного родам тварям он с детства питал отнюдь не самые нежные чувства, и их возможное присутствие поблизости его сильно нервировало.
  Впрочем, сейчас нужно было больше думать о спасении собственной жизни. Неизвестно, кто его оглушил и затащил в этот подвал, однако вряд ли он питал к инспектору дружеские намерения. Уж не Гусак со своей бандой постарался?
  Кинжала на боку не было, видно, снял злоумышленник. Может быть, получится чем-нибудь перепилить путы? Хотя бы острым обломком кирпича...
  Но реализовать свой план он не успел, потому что дверь со скрипом отворилась, и в подвал с подсвечником в руке вошел сам Федор Тимофеевич. Его сопровождали двое. Один из них был похож на Куприяна, второй оказался узнику незнаком. Куприян при этом с усмешкой поигрывал кистенем на цепочке. Бывший хозяин постоялого двора уселся на табурет, передав подсвечник Куприяну, оба его подручных остались стоять.
  - Что, Ваше высокоблагородие, очнулись? - оскалился Гусак, отчего его лицо в игре света и теней приняло зловещее выражение. - У нашего Федота удар поставлен, лишнего не навредит, а сознания лишит как по заказу хошь на час, а хошь на два.
  Петр Иванович молчал, ему было о чем подумать, и положение свое считал крайне незавидным.
  - Что молчите, небось, мысли нехорошие в голову лезут? И правильно лезут, потому как постоялого двора вы меня лишили, сударь, и нашу веселую компанию раскрыли, теперь меня в розыск объявили по всей империи. После такого благодарность моя к вам будет особого толка. Федот, ну-ка, займись.
  Угрюмый детина закатал рукава и одним рывком поставил Петра Ивановича на все еще нетвердые ноги. Затем коротким движением ударил в солнечное сплетение, и Копытман, охнув, свалился кулем на пол, ловя ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.
  - Ну, это так, руки размять, - усмехнулся Гусак. - Вы еще, Ваше высокоблагородие, не знаете, каков Федот в настоящем деле. Никто еще не устоял, ежели ему надо было выпытать, где человек деньги прячет аль ценность какую. Ну так вас пытать смысла нет, все одно взять нечего, и без того в долг живете. Хоть потешиться, за обиду отомстить... Ладно, дадим небольшую отсрочку, а то уж, видно, и с жизнью попрощались? Пока посидите тут, в холодке, заглянем к вам часика через два, тогда уж займемся вами, сударь, так, что сами о смерти молить будете. И кстати, кричать бесполезно...
  - Все одно на всем этаже только пьяный кавалерийский капитан? - грустно хмыкнул инспектор.
  - Шуткуйте-шуткуйте, Ваше высокоблагородие, недолго осталось. Будете скоро с херувимами на том свете шутить.
  Делегация покинула подвальное помещение, а Копытман остался наедине с собою. И мысли в его голове бродили невеселые. Однако, будучи человеком действия, Петр Иванович принялся выдумывать способы, как избавиться от пут. Острого осколка кирпича, как назло, нигде не нащупывалось. Тем временем глаза инспектора уже немного привыкли к окружавшему его сумраку, и он даже словно бы начал различать какие-то предметы. Обследовав подвал, в углу он обнаружил деревянный ящик, выстеленный соломой, а в нем большую бутыль с пробкой. Выдернув ее зубами, учуял характерный запах. Похоже, четверть самогона.
  Ударил по ящику ногой, тот опрокинулся вместе с бутылью, послышался звон битого стекла, и помещение наполнилось запахом сивухи. Чудом не порезав пальцев, одним из осколков он в течение нескольких минут перепиливал крепкую пеньковую веревку. Но своего все же достиг. Освободившись, с облегчением размяк затекшие запястья.
  Что же делать дальше? Как выбраться из подземного логова, ежели входная дверь надежно заперта и окон нет? Сидеть и ждать прихода своих палачей? На это Петр Иванович категорически был не согласен.
  Отчаявшись в поисках выхода, он взял в руку отбитое горлышко бутылки и встал у двери, приготовившись защищаться до последнего. Решил, что первый, переступивший порог, получит удар 'розочкой' в горло, хотя сам отнюдь не был уверен, что сможет свой замысел претворить в жизнь.
  Ждать пришлось примерно еще около часа, когда за дверью наконец послышались глухие шаги.
  'Идут', - подумал Копытман, вжимаясь в стенку возле входа и стискивая стекляшку с острыми краями.
  В замочной скважине провернулся ключ, дверь распахнулась, Петр Иванович с отчаянным криком кинулся вперед, и лишь в последний момент сдержал смертельный удар, когда видел, что вошедшим оказался... капитан-исправник Неплюев.
  - Прохор Пантелеймонович! - воскликнул инспектор, едва не осев на земляной пол.
  - Он самый, Ваше высокоблагородие, а со мной вон еще Федоров. А вы что же, вознамерились злоумышленнику горло перерезать? Похвальная решимость, на вашем месте я тоже что-нибудь этакое придумал бы. Как они вас, не сильно били?
  - Да нет, пока только размялись... Еще вот шишка на макушке, правда.
  - Это они вас дубиной так приласкали, надо полагать?
  - Дубиной... А где же сами разбойники? - вдруг вспомнил Петр Иванович.
  - Спеленали мы всех четверых, - отмахнулся Прохор Пантелеймонович.
  - Сюда трое приходили: Гусак, Федот и Куприян.
  - А там еще Селифан на хозяйстве был, голубчик. Думаю, на самом деле их поболе будет, душегубцев, ну так я этим-то устрою допрос с пристрастием.
  И так усмехнулся при этом, что стало понятно - этот выбьет показания, можно даже не сомневаться.
  - А как же вы меня нашли? - спросил инспектор, когда они уже поднимались наверх.
  Оказалось, что по приказу исправника за столичным чиновником было устроено негласное наблюдение. Да такое искусное, что и сам Копытман ничего не заметил. Вот когда его оглушили и привезли сюда, в один из домов на окраине N-ска - тогда соглядатай доложил куда надо, и вскоре прибыла 'группа захвата' во главе с самим Неплюевым. Обошлось без жертв, злоумышленников повязали тихо и быстро.
  - Еще и кинжал свой у Гусака нашел, - похвалился исправник. - Таперича он уже вам, думаю, без надобности. А вот, кстати, ваша трость, вы ее обронили, когда на вас напали.
  - Покорнейше благодарю, сударь, если бы не вы...
  - Это моя работа, - усмехнулся Неплюев. - Что ж, не смею вас больше задерживать. Сейчас наш человек на коляске доставит вас к постоялому двору, отдохнете и приведете себя в порядок. А завтра... вернее, уже сегодня, прошу ко мне, в участок, нужно будет составить заявление. Напасть на самого коллежского асессора из столицы! Хорошо, если эти голубчики каторгой отделаются.
  А Петр Иванович подумал, что визит на суконную фабрику, скорее всего, придется отложить.
  'Ничего страшного, не последний день живем. Главное, чтобы к воскресенью со здоровьем все было в порядке'.
  
  Глава 7
  Но нет, не дали ему выспаться! Хоть он и предупреждал Афанасия, чтобы тот к нему никого не пускал, но видно, донес информацию до обслуги не очень точно. А скорее всего, забыл медяк сунуть за качественное выполнение услуги. Как бы там ни было, в 10 утра в дверь к кое-как задремавшему под утро после ночных треволнений Копытману постучался Порфирий Матвеевич. Делопроизводитель занес обещанные двести тридцать рублей на 'сиротский приют'.
  Спрятав деньги за стенку комода и не успев решить, продолжить сон или приступить к гигиеническим процедурам, Петр Иванович вынужден был принимать уже давешнего купца. Кутьин ввалился в нумер подобно небольшому медведю, и громогласно объявил, что готов везти героя на суконную фабрику.
  - Наслышаны, наслышаны о ваших геройских похождениях нынче ночью, - пробасил Алексей Нифонтович, с прищуром оглядывая расхристанного инспектора. - Небось и выспаться толком не удалось? Ежели скажете - могу и в другой раз наведаться.
  - Что вы, не стоит, зря ехали что ли... Если обождете минут десять-пятнадцать, я приведу себя в порядок.
  Обождать купец согласился на первом этаже, в трактире. Пока он перекусывал отварной телятиной с хреном, Копытман успел побриться, оставив намек на бакенбарды, и отлить в ночной горшок. После этого, немного подумав, выплеснул содержимое горшка в окно, благо что во дворе никого не наблюдалось. Всяко лучше, чем будет стоять целый день под кроватью и благоухать, а просить Афанасия вынести горшок он стеснялся.
  Поездка на суконную фабрику подарила Петру Ивановичу новые впечатления. Здание постройки конца XVIII века из красного кирпича стояло возле одной из волжских проток и было видно издалека. Центральную его часть украшал десятиколонный грекодорический портик, объединяющий оба этажа; примыкающие к нему боковые крылья были несколько ниже по высоте и отделаны традиционным для классического стиля рустом.
  Уже на подходе к фабрике чувствовался удушающий запах шерсти. Трудилось здесь более тысячи крепостных, частью еще когда-то выкупленных по весям отцом нынешнего хозяина, после чего и их дети становились собственностью Кутьина, и так же шли преимущественно либо на фабрику, либо на баржи. А то и в бурлаки - в управлении Алексея Нифонтовича имелось несколько бурлацких артелей. Фабрика считалась одной из крупнейших не только в губернии, но и во всем Поволжье. Она выпускала около 700 тысяч погонных метров сукна в год. Ткали тончайшее добротное сукно разнообразных оттенков: голубого, зеленого, алого цветов...
  - Сам государь-император имеет мундир из сукна, здесь выработанного, - самодовольно заметил Кутьин, провожая гостя по цехам. - Мы и для нужд армии сукно выпускаем.
  - А какова смена? По сколько часов?
  - С рассвета до заката, как обычно, с перерывом на трапезу. Питание, заметьте, бесплатное. А пойдемте, сударь, я вам трапезную покажу. Там как раз накрыть должны были.
  Столовая представляла собой вытянутое помещение с одним длинным столом посередине, за который могли сесть одновременно под сотню рабочих. То есть обедать приходилось в несколько смен. До начала трапезы оставалось еще около часа, так что купцу и его гостю никто не мешал вкушать то, что, как говорится, Бог послал. Еда была простая, но сытная. Свежие и соленые овощи, вареные картофелины в топленом масле, подогретое мясо¸ хлеб из собственной пекарни...
  - И что, рабочие у вас так же питаются? - хрумкая огурцом, поинтересовался инспектор.
  - Ну, ежели так эту прорву кормить - то в убыток работать будут. Кормим попроще, но в достатке, нам худой рабочий тоже не нужен. Полбы да репы вареной полные чаши кладем, и в кашу мяса добавляем али сала, как придется.
  - А много ли смертных случаев?
  - Бывает, - с неохотой ответил Кутьин. - Так ведь по своей же неосторожности зачастую страдают. Вот третьего дня только бабе в станке руку защемило, до локтя в месиво, теперь уж какая из нее работница...
  - Надобно проводить инструктаж по технике безопасности, - пробормотал себе под нос Копытман.
  - Чевой-то?
  - Инструктаж, говорю, проводить надо, чтобы знали, куда можно руки совать, а куда не следует.
  - Ну этот им мастера-то сразу показывают, а что ж, если неловок человек или сдуру сунется куда не надо! За всеми-то не уследишь.
  - А выходные у рабочих бывают?
  - Воскресенье законно, народ в церкву ходит. По праздникам православным тоже отдых даю.
  - А отпуска не полагаются?
  - Да какие ж крепостному отпуска, сударь?! Я уж не знаю, как там в столицах, а токмо мы придерживаемся исстари заведенного порядка. Провинился - ложись под розги, хорошо работаешь - на тебе пряник на красный день! А иначе, Ваше высокоблагородие, звиняйте, но баловство получается.
  - К вашему сведению, Алексей Нифонтович, в Петербурге всерьез обсуждают отмену крепостного права. Вот ежели его отменят - что будете делать?
  - Отменят? Да не может такого быть, шутите вы, верно, сударь! Как же без крепостных?!
  - А вот представьте.
  - Даже и представлять не хочу!
  - А ведь так и будет, поверьте уж мне. И придется вам нанимать рабочих, предоставлять им заработную плату, 8-часовой рабочий день, отпуска... Ладно, не берите в голову, на ваш век крепостных хватит. Но варианты на всякий случай просчитайте. А теперь, может быть, проедемся в порт?
  Прежде чем покинуть вместе с хозяином суконную фабрику, Петру Ивановичу довелось стать свидетелем неприятного события. На его глазах управляющий принялся стегать прутом парнишку лет двенадцати только за то, что тот по неосторожности выронил корзину с мокрым, только что прокрашенным сукном. Несчастный отрок даже не делал попытки убежать, лишь заслонял локтем лицо, потому что палач хлестал не разбирая, и попади в глаз - тот легко мог бы вытечь.
  - А ну-ка прекратите немедленно!
  Петр Иванович, возмущенный подобным зрелищем до глубины души, рванулся вперед и одним движением вырвал прут у опешившего управляющего, преломив оружие наказания о колено.
  - Вы что себе позволяете?! Вы же подростка бьете!
  - Так ведь он же это... крепостной, - проблеял оппонент.
  - И что? Раз крепостной - можно унижать, избивать, убивать? Он такой же человек, просто родился в семье крепостного. И вы могли бы родиться крепостным, понравилось бы вам, отходи вас кто-нибудь кнутом?
  Мальчонка поглядывал на своего спасителя из-под руки, и в его взгляде читалась смесь страха и почтения к этому человеку, которого заводчик уважительно водил по фабрике.
  - Хм... Ты, Прокопий, отойди, Его высокоблагородие дело говорит, - вставил Алексей Нифонтович. - Человек - он не пенек деревянный, он денег стоит. Ежели ты мне каждого полосовать так будешь - один убыток с того мне получится. Раз полоснул - и хватит. А то ты так мне весь товар перепортишь.
  Копытман только махнул рукой. Нет, этих людей так просто не переделаешь. Крепостное право отменят - а они еще долго будут недовольно ворчать, как южане в США по поводу отмены рабовладения. Сегодня он помог пареньку, а завтра в отместку его же еще сильнее отделают.
  Прибыли к причалам, где под погрузкой стояла баржа. Грузили пшеницу. Крепостные взгромождали мешки на потные спины и волокли с подвод на баржу. Процесс не останавливался ни на секунду.
  - Какова выучка! - похвалился Кутьин.
  - Да уж, выучка отменная. Только смущают рубцы на спинах некоторых грузчиков.
  - Так что ж прикажете делать, Ваше высокоблагородие, коли иного воспитания эти мужики не понимают? Так и приходится муштровать. Зато теперь каково! Видали, как муравьи в муравейник всякую мелочь волокут? Вот так глянул бы сверху, с высоты птичьего полета - точно такая же картина.
  Одним словом, не выспался сегодня Петр Иванович, да и экскурсия радости не прибавила. Лично он не имел возможности облегчить участь бесправных крепостных купца Кутьина, что его весьма печалило. Против закона не попрешь, а крепостное право давало помещикам полную свободу действий. Захочу - выпорю, захочу - вздерну на суку. Достаточно вспомнить Салтычиху, умертвившую десятки крепостных, причем некоторых и лично. Хорошо, что на нее нашлась своя Екатерина, а если бы не прознали наверху? Так бы и творила свои беззакония.
  Но в воскресенье ему приподняло настроение воскресное путешествие с Лизанькой на остров, сказавшей отцу, что поедет с близкой подругой. Погода стояла чудная, на островок посреди Волги на лодке их перевез местный бакенщик Лука, с которым молодая женщина была хорошо знакома. Заросший седоватой бородой, широкоплечий бакенщик все больше молчал, за то, видно, Елизавета Кузьминична его и ценила. А еще за то, что он изучил Волгу-матушку вдоль и поперек, и когда-то показал юной Лизавете и этот островок с небольшой песчаной заводью.
  - Вечером заберу, - пообещал Лука, понимающе глядя из-под кустистых бровей.
  После чего оттолкнул лодку от берега, ловко в нее запрыгнул и принялся грести в сторону дальнего берега.
  - Ах, вот мы с вами и остались наедине, - произнесла Мухина, когда лодка отчалила достаточно далеко.
  Глаза девицы масляно блеснули, и возбужденный сверх меры Петр Иванович взял ее пальцы в свои, а затем их губы соприкоснулись, и парочка слилась в страстном поцелуе. Минута - и они уже на покрывале, судорожно сдергивают друг с друга покровы одежды, напоминая Адама и Еву в первом соитии в истории человечества. А затем лежали рядом, глядя на высокие кроны сосен и лениво отгоняя комаров от своих разгоряченных тел.
  - Петр Иванович, а пойдемте купаться! - предложила Лизанька.
  И тут же с хохотом кинулась к маленькому песчаному пляжу заводи, а Копытман, чуть задумавшись, бросился следом. Вода середины августа еще не зацвела, мальки так и носились стайками, огибая плещущихся, словно дети, двух взрослых людей.
  Потом они просто валялись на песке, подставив тела жаркому солнцу, и Копытман водил пальчиком по соблазнительным изгибам женского тела, восхищаясь белизной кожи своей возлюбленной.
  Затем, проголодавшись, они достали из корзинки съестные припасы, включая бутылку красного вина. А когда щечки девушки раскраснелись, Петр Иванович наконец решился преподнести судейской дочке подарок, доселе тщательно скрываемый. Дело в том, что памятуя о своем подарке Муравьевой-Афинской, он и Лизаньке также задумал приобрести какую-нибудь безделушку из разряда тех, которые сводят дамское сословие с ума. В той же лавке у Мойши приглядел за 28 рублей серьги с маленькими бриллиантами, игравшими на свету всеми цветами радуги, которые нынче же и преподнес объекту своего воздыхания.
  - Боже мой, какая прелесть! - ахнула Елизавета Кузьминична, принимая подарок. - Неужели это мне?
  - Так точно-с! - словоерснул в чувствах Копытман, сам зардевшийся не хуже барышни.
  - Но что за повод? Как мне объяснить это папеньке? Тем паче он и не догадывается, что мы с вами проводим сегодня день вместе.
  - Повод... Нужен ли повод, чтобы рассказать о моих к вам чувствах? Поверьте, сделать вам подарок мне весьма приятно. А папеньке своему... Просто не показывайте ему эту безделицу.
  - Но как же я смогу выходить с этими серьгами в свет? Они достойны того, чтобы их все видели.
  - Хм... Ну, тогда скажите, что это моя небольшая благодарность за понесенные вами в отношении меня материальные расходы. А встретились мы случайно, когда я как раз возвращался с купленным аккурат для вас подарком из ювелирной лавки. Думаю, ваш папенька не будет против такого объяснения и не отправится в лавку проверять, действительно ли украшение было куплено нынче утром.
  - Ой... Так у вас же денег не было! - запоздало опомнилась Лизавета.
  - Так я вашему папеньке уже рассказывал, что некий инкогнито подсунул мне под дверь конверт с деньгами. Что-то уже успел до этого потратить, а на оставшиеся решил и вам подарок сделать.
  Эта версия девицу устроила, и остаток дня они провели в неге и любви. Ввечеру их забрал давешний бакенщик, как раз собиравшийся через пару часов зажигать фонари на отмелях, чтобы шедшие в темноте суда не повредили днище.
  В свой нумер немного обгоревший на солнце Петр Иванович вернулся уставшим и весьма счастливым. И тут же был ошарашен известием, что завтра в город прибывает государь Николай I. Проездом в Самару, хотя, вполне вероятно, и ночевать останется. Да не один прибывает, а в сопровождении главного начальника III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Александра Христофоровича Бенкендорфа. Откуда это знал весь постоялый двор - оставалось диву даваться.
  'Дела, - думал Копытман, без особого аппетита пережевывая поданный на ужин кусок холодной телятины. - Это что же получается... Если письмо мое до Бенкендорфа дошло, то он, вполне вероятно, поинтересуется и относительно меня. Если же не дошло - я обязан буду сам к нему подойти, в противном случае вызову подозрение у городских властей. Куда ни кинь - всюду клин'.
  Сон к нему не шел, еще и плечи побаливали. Завтра, видно, начнет облазить кожа. Ну да это ерунда в сравнении с тем, что может подстерегать его завтра же по приезду государя-императора и его ближника. Может быть, еще не поздно бежать? Но куда? Куда глаза глядят? Черт, а он только начал строить планы относительно Елизаветы Кузьминичны. Понятно, что наивно полагать, будто у них может быть что-то общее в будущем, но все же приятно потешить себя сладкими мечтами.
  Так и не решив, бежать ему или положиться на провидение, инспектор уснул, когда уже было далеко за полночь. А поутру его разбудил стук в дверь. Прибыл посыльный от градоначальника, передавший Копытману письменное приглашение на торжественный обед с участием Его Императорского Величества. В конце имелась приписка:
  'Поскольку с государем прибывает и Александр Христофорович, всячески надеюсь, что Вы, Петр Иванович, представите меня Его сиятельству в лучшем свете, памятуя о нашем с Вами уговоре'.
  Черт возьми, еще и этот Муравьев-Афинский на его голову! Самому бы сухим выйти из воды.
  - Передайте, что к назначенному времени я обязательно буду, - сказал Копытман посыльному.
  - Не стоит беспокоиться, Ваше высокоблагородие, за вами к двум часам дня прибудет экипаж.
  - А, ну еще лучше, буду ждать в нумере, - улыбнулся Петр Иванович, выпроваживая гостя.
  'Эта встреча мне ничего хорошего не сулит, с какой стороны ни посмотри. Единственный выход - немедля собирать вещи и отправляться восвояси. Хоть пешком... Да, так даже надежнее, никто не будет в курсе, куда я направился. И идти первый день не наезженным трактом, а какой-нибудь обходной дорогой. Вот только куда податься? В сторону столицы или на Самару? А там, может, и еще дальше, на Урал. А вдруг поймают да за беглого каторжанина примут? Одежда хоть у меня и цивильная, а документов все ж никаких, кто знает, повезет ли так снова, как в случае с Елизаветой Кузьминичной. С другой стороны, в столице легче затеряться, опять же, город-то родной'.
  Тут Петру Ивановичу немного взгрустнулось, вспомнились родные, оставленные в будущем, любимая и, как оказалось, иногда опасная работа, женщины, с которыми изредка все же сводила его судьба... Хотя в последнем случае он ничего не потерял, скорее даже, приобрел. Потому как Лизанька виделась ему настолько приятной особой, что он готов был с нею хоть завтра под венец. Но опять же, нынче он собирался покинуть сей гостеприимный городишко, а выходит, что и надежды на долгую и счастливую жизнь рядом с этой голубушкой придется похоронить, как бы это ни печально звучало. Ох, ну за что же ему такие страдания!
  И словно бы кто-то свыше услышал мысли Петра Ивановича, и решил вывести того из меланхолии, подослав к нему объект его воздыханий. Кроткий стук в дверь - и вот уже на пороге она! Сияющая, словно бриллиант, с подаренными вчера им же серьгами в маленьких розовых ушках, которые хотелось целовать, игриво водя по ним язычком...
  С трудом себя одернув, Петр Иванович вспомнил о правилах приличия и, споро натянув на себя сюртук - низ он уже успел облачить в штаны и начищенные с вечера Афанасием туфли - приветствовал появление гостьи легким кивком.
  - Сударыня, вы не представляете, как я рад снова вас видеть! Позвольте все же полюбопытствовать, что привело вас ко мне в столь ранний час?
  - Ах, Петр Иванович, милейший, я всю ночь не могла уснуть, вспоминая наш чудный вчерашний день. Сегодня же папенька предлагает выехать навстречу государю-императору, встретить того возле имения помещицы Лютиковой и первыми из городских засвидетельствовать почтение Его величеству. Я подумала, что вы могли бы нам составить компанию, тем паче что и папенька не против. Идемте же, экипаж внизу уже ждет!
  - А-а-а... Но... Позвольте, я как-то...
  - Право, бросьте, вам легкая небритость даже идет. Хотя, если изволите, можете и побриться, у нас в запасе есть около получаса. А мы с папенькой обождем вас в трактире.
  И, чмокнул инспектора в щеку, Лизанька упорхнула вниз. А Копытман в растерянности поскреб и впрямь небритый подбородок.
  'Вот же ведь засада! Хотел убежать - и то не получилось. Теперь уж если огородами. Да и то мимо трактира идти придется, а она там с отцом... Но в любом случае хорошо же я буду выглядеть в глазах Елизаветы Кузьминичны, сбежав таким позорным образом. И ведь душа к ней так и рвется, сам себе не прощу, ежели еще раз ее не повидаю. И ведь никогда не верил в любовь, а поди ж ты!'
  - Афанасий! - крикнул он в открытую дверь.
  - Чего изволите, Ваше высокоблагородие? - донеслось снизу.
  - Теплой воды мне и бритвенных принадлежностей.
  - Сию минуту, Ваше высокоблагородие.
  В итоге спустя двадцать минут чисто выбритый и посвежевший Петр Иванович в костюме, пошитом у Гершевича, спустился в трактир, где его уже поджидали Мухины, на этот раз без тетушки. Видно, не удостоилась чести быть представленной императору либо сказалась больной.
  Обменялись любезностями с Мухиным-старшим, который, к облегчению инспектора, не стал интересоваться природой происхождения украшений, красующихся в ушках его дочери. Судью больше интересовала встреча с императором, он страстно надеялся, что государь соизволит обратить на него внимание, но держал эти мысли при себе.
  'А ежели обратит, - думал Мухин, - то это может сильно пригодиться в будущем. Не до смерти же сидеть в этом захолустном N-ске, может, успею до пенсии и в столицах обустроиться. Главное - чтобы запомнили, какой я хороший судья, а Копытин в этом поможет. Он уж, имея личное знакомство с самим Бенкендорфом, может и замолвить за меня словечко. Недаром так и стреляет глазами в сторону дочери. А что, ежели и впрямь дело выгорит, то почему бы не отдать Лизу за этого столичного чиновника? Коллежские асессоры на дороге не валяются. Вдруг и впрямь партия получится справная, еще и внуков понянчу'.
  Охваченный такого рода мыслями, Кузьма Аникеевич сидел рядом с дочерью, и мечтательно глядел на проплывающий мимо пейзаж. А вот Петра Ивановича терзали думы совершенно иного толка. И нетрудно догадаться, какого. Все ж он планировал во избежание очной встречи с Бенкендорфом и тем паче с царем унести из N-ска ноги, однако несвоевременное вмешательство возлюбленной спутало ему все карты.
  'Возможно, это знак судьбы, кто знает, вдруг Лизавета была послана мне провидением. Хотя, признаться, от встречи с Их сиятельствами и величествами хорошего ждать не приходится. Обман будет раскрыт, в противном случае, если я сделаю вид, что Бенкендорф мне незнаком, судья заподозрит неладное. Хоть на ходу выпрыгивай из кареты и улепетывай во все лопатки'.
  Между тем приближалось имение Лютиковой. Вернее, деревня Опушкино, что стояла в версте от тракта, вдоль которого выстроилось все население деревеньки, включая и помещицу, прижимавшую к себе обернутый в рушник каравай. Рядом с ними и остановился экипаж, из которого первым выбрался Копытман, подавший руку Мухиной, а затем и сам судья.
  - Ой, Ваше высокоблагородие! - кинулась к инспектору Лютикова. - Так как же с моим делом, а? Что насчет пенсии?
  Петр Иванович слегка зарделся, потому как не ожидал встретить тут вдову 'героя Отечественной войны', от которой несколько дней назад принял в дар поросенка. Не думал он, что помещица лично заявится встречать императора.
  - Как вас по батюшке? - вполголоса, чтобы их не слышал судья, поинтересовался Копытман.
  - Акулина Гавриловна, Ваше высокоблагородие.
  - Акулина Гавриловна, я направил ваше прошение в соответствующую инстанцию. Но, сами понимаете, быстро такие дела не делаются.
  - Понимаю, отец родной, как же не понимать. А все ж хочется надеяться, что дело мое получит одобрение и память супруга моего не посрамится.
  - Ежели нарочный не обманул, то к полудню должны появиться, - меж тем проговорил Мухин, откинув крышку 'брегета', и пояснил Копытману. - Вчера нарочный из Саранска выехал, предупредить заранее, когда государя ждать в N-ске. По времени выходит, что здесь он должен быть примерно в полдень.
  'Однако оповещение работает даже в эти дотелеграфные времена, - подумал инспектор. - Или телеграф уже существует? В свое время не очень изучал этот вопрос, вполне вероятно, что где-то передача сигналов по проводам уже применяется, но здесь, в любом случае, данным видом связи и не пахнет'.
  Становилось жарко, солнце упорно карабкалось в апогей, и приехавшие решили спрятаться от зноя в экипаже, распахнув дверки, чтобы устроить сквозняк. Все же Петр Иванович расстегнул воротник сюртука. Судья держался, наследница его скромного состояния обмахивалась веером.
  Время неумолимо приближалось к полудню. Копытман про себя молился, чтобы какое-нибудь событие задержало приезд царского поезда - так Кузьма Аникеевич называл едущую где-то вереницу экипажей императорского двора. А еще лучше, чтобы государь и его глава тайной канцелярии и вовсе предпочли другой путь, минуя N-ск со всеми его обитателями. Мечты-мечты...
  - Едут! - вырвал из дремотного состояния пассажиров кареты мальчишеский крик.
  Сей же час все пришло в движение, поддавшись общему настроению, Копытман выскочил из кареты - на забыв все же подать руку Лизаньке, и тоже принялся вглядываться вдаль.
  Сначала он ничего не видел, кроме одинокой, уезжающей прочь телеги с мужиком на козлах и бабой на сене с грудным ребенком в руках, затем различил на горизонте облако пыли, которое оставляла за собой небольшая вереница, состоявшая из нескольких конных и пары карет.
  Чем ближе виделась процессия, тем сильнее билось сердце налогового инспектора. Он облизал пересохшие губы, затравленно озираясь... Нет, незаметно убежать не получится, тем более что выглядевшая невероятно счастливой и в то же время взволнованной Лизавета цепко ухватила его за локоть.
  Впереди царского поезда рысью ехали четверо конных, вооруженных ружьями и саблями. Еще четверо в таком же вооружении замыкали колонну. Император ехал в передней карете, как объяснила Мухина, да оно и так было заметно по убранству и символам царской власти, изображенным на средстве передвижения.
  - Только бы остановились, - прошептала Елизавета Кузьминична, еще сильнее сжимая локоть своего возлюбленного.
  Словно услышав мольбу девушки, процессия сбавила ход, и притормозила аккурат возле помещицы, которая, словно икону, держала перед собой на рушнике каравай.
  - Бо-о-оже, царя-а-а храни-и-и, - затянула срывающимся голосом Лютикова.
  - Си-и-ильный, держа-а-авный, - подхватили остальные, и Копытман невольно присоединился к общему хору.
  В этот момент дверца царской кареты распахнулась, и на землю сошел император, жестом попросивший прекратить сии славословия. Петр Иванович государя признал сразу, виденный им в будущем портрет весьма точно передавал сходство с державной особой. С другой стороны кареты тем временем появился Бенкендорф. Император и его 'Малюта Скуратов' были на удивление похожи: примерно одного роста, с залысинами и усами. Разве что у начальника тайной канцелярии лицо было более волевое, а взгляд куда как пристальнее, словно бы он выискивал в толпе заговорщиков.
  - Ну как вы тут? - поинтересовался император у присутствующих, отщипывая от каравая кусочек корочки с мякишем и обмакивая их в соль.
  - Милостью божией и государя нашего императора-самодержца! - пролепетала помещица, которую от падения на колени удерживало лишь то, что от каравая не отщипнул еще Бенкендорф, которому пришлось бы наклоняться, вздумай вдова бухнуться в ноги.
  - Если имеются жалобы - говорите, не стесняйтесь, - подбодрил Николай I, уже поглядывавший на молодку из крепостных, державшую кринку с молоком.
  - Та какие же жалобы, - начала Лютикова и, покосившись на судью, все же добавила. - Есть одна, Ваше величество.
  - Ну-ка, ну-ка, - заинтересовался тот.
  И в ближайшие две минуты Лютикова выложила Николаю I то же самое, что когда-то уже слышал Копытман. Правда, на этот раз поблизости оказался Мухин, который, представившись, внес дополнительные сведения в рассказ помещицы.
  - Вон оно что, - протянул государь. - Что же вы, сударыня, вводите всех в заблуждение?
  - Отец родной! - бухнулась наконец в ноги помещица. - Не губи, и так уже по миру иду, в разорении нахожусь! Того и гляди имение закладывать придется. А говорить они чего только не наговорят, лишь бы вдове законную пенсию не платить.
  - Александр Христофорович, голубчик, - повернулся государь к Бенкендорфу, - не сочтите за труд, запишите вкратце суть дела, а после поручите устроить дознание, чтобы поставить, наконец, точку в этом вопросе.
  - Будет исполнено, Ваше величество! - отрапортовал тот, делая команду еще одному человеку, который ехал во второй карете, с виду попроще, приготовившему дорожный письменный набор.
  На какое-то время Бенкендорф и его писарь отвлеклись беседой с помещицей и судьей. А государь наконец обратил свое внимание на Мухину и Копытмана.
  - Сударыня, позвольте узнать ваше имя?
  - Елизавета Кузьминична Мухина, дочь уездного судьи Кузьмы Аникеевича Мухина, - чуть слышно произнесла девица.
  - Ага, так это ваш папенька, - понятливо кивнул Николай. - А это, судя по тому, как вы его держите, ваш супруг или жених?
  Лизанька залилась пунцом, а Копытман, сглотнув застрявший в горле ком, выдавил из себя:
  - Пока еще в статусе жениха, - ляпнул инспектор, краем глаза уловив восхищенный взгляд своей неожиданной невесты.
  - Что ж, достойный выбор. А как звать жениха?
  - Копытин, Петр Иванович.
  - И в каком вы звании?
  - Коллежский асессор, - заметив некую нерешительность любимого, подсказала судейская дочка.
  - Погодите, не тот ли вы Копытин, что писал мне донесение о расследовании, проводимом якобы по моему указанию в N-ске? - вставил Бенкендорф, прислушивавшийся к разговору.
  'Все, приплыли, - подумал Петр Иванович. - Тешил я себя надеждой, что письмо не дошло, ан нет. Видно, дни мои сочтены. Но теперь уж терять нечего, видимо, придется все рассказать'.
  - Я, Ваше сиятельство, - покаянно опустил голову Копытман.
  - А в каком же ведомстве вы служите?
  - Позвольте мне поговорить с вами, Ваше сиятельство, наедине.
  Петр Иванович очень не хотел прилюдного позора. Еще, чего доброго, тут же и арестуют, на глазах у Лизаветы и ее папеньки. А такого падения, будучи человеком нравственно трепетным, он никак вынести не мог. Лучше уж постараться избежать чрезмерной огласки, хотя, как ни крути, в итоге все тайное становится явным.
  - Я вижу, у вас явно какое-то государственное дело, - заметил император, не будучи посвященным Бенкендорфом в суть полученного тем из N-ска письма. - Что ж, поговорите в карете, а я еще пообщаюсь с людьми.
  Убранство кареты выглядело спартанским, но все было на своих местах. Ничего лишнего, зато удобно и по уму, включая откидной столик с надежно закрепленным письменным набором, где можно было и в карты играть, и писать письма либо заметки.
  Усадив Петра Ивановича напротив, Александр Христофорович строго заглянул тому в глаза?
  - Итак, сударь, я готов вас внимательно выслушать.
  
  Глава 8
  - Пожалуй, начать необходимо с того, - немного стесняясь, начал Петр Иванович, - что я прибыл из будущего.
  - Что-с, позвольте? Из будущего? - приподнял левую бровь Бенкендорф. - Это как же понимать? Шутить изволите?
  - Да какие уж тут шутки... Если хотите в деталях, то извольте.
  Александр Христофорович изволили. Но едва Петр Иванович дошел до места в своем повествовании, когда Елизавета Кузьминична пристраивала его на постоялый двор, как к ним присоединился император, и с его соизволения Бенкендорф предложил Копытману заново изложить уже сказанное. При этом, стоит отметить, инспектор так и не сознался относительно своей настоящей фамилии, по-прежнему представляясь Копытиным. Излагать о своем пребывании в этом времени он закончил как раз на подъезде к N-ску, где уже виднелась толпа встречающих во главе с градоначальником.
  - Из всех достижений техники будущего мне не посчастливилось захватить ничего, кроме вот этого, - протянул Бенкендорфу свои 'Zenith' Копытман. - Ну, если не считать моей формы, находящейся ныне на постоялом дворе. Понимаю, что это слабое доказательство моего рассказа, но, посудите сами, в каком положении я находился, спасая свою жизнь. Да и мог ли я подумать, что окажусь почти за двести лет в прошлом?!
  - Действительно, ситуация затруднительная, - негромко прокомментировал государь. - Предлагаю продолжить нашу беседу после, так как вынужден выйти навстречу населению, не могу обидеть людей своим невниманием.
  Встреча с населением, которое возглавлял сам градоначальник, началась, как и на подъезде к N-ску, с вручения каравая. Бенкендорфу также пришлось покинуть карету, дабы засвидетельствовать свое почтение местной власти и не оставлять императора без присмотра, хотя, казалось бы, бравые молодцы при саблях и с ружьями с примкнутыми штыками легко могли обеспечить порядок.
  Петр Иванович, которому в карете было несколько душно, по прошествии некоторого времени вышел подышать свежим воздухом, причем его появление вызвало несколько любопытных взглядов. Как-никак инспектор ехал вместе с императором, что возвысило его до невиданных доселе высот.
  Копытман скучающе изучал происходящее, едва сдерживая зевоту. После того, как вместе с рассказом он выплеснул из себя адреналин, на него навалилась легкая сонливость. Впрочем, эта сонливость мигом растворилась, когда он заметил в нескольких метрах от себя в толпе знакомые сальные патлы, принадлежавшие студенту Нехлюдову.
  'Этому-то что здесь нужно? - подумал инспектор. - Если он себя позиционирует противником царского режима, то с какой целью сюда заявился? Вряд ли затем, чтобы выразить почтение государю'.
  Взгляд у студента был какой-то воровато-отчаянный, он то и дело вытирал грязным платком потные лицо и шею, и при этом постоянно ладонью поглаживал нечто, чуть выпирающее из-под сюртука. Все это навело Петра Ивановича на нехорошие подозрения, которыми он уже собирался поделиться с Бенкендорфом, как вдруг увидел, что побледневший Нехлюдов вытащил на свет Божий пистолет и поднял его дрожащей рукой, направив на императора . Государь и его охрана по-прежнему не видели опасности, а вот какая-то баба, оказавшаяся рядом со студентом, испуганно взвизгнула, закрыв рот ладонью.
  - Ваше величество! - завопил инспектор, и в каком-то кошачьем прыжке - чего он от себя категорически не ожидал - прыгнул на императора, отталкивая того в сторону.
  Случилось все это одновременно со звуком выстрела, вызвавшем в толпе настоящий переполох. Не успел развеяться пороховой дым, как Нехлюдову, бросившему наземь пистолет, уже крутили руки солдаты императорской охраны. Еще двое и Бенкендорф кинулись к государю, помогая ему подняться. На Петра Ивановича, сидевшего рядом в пыли, пока не обращали внимания.
  - Живы, Ваше императорское величество? - вопрошал Бенкендорф.
  - Кажется, да, - отвечал слегка побледневший Николай I, отряхивая мундир. - Что это было? Покушение? Требую учинить немедленное расследование!
  - Сию минуту, Ваше величество... Сударь, вы не ранены?
  Последний вопрос относился уже к Копытману, который без посторонней помощи сумел встать на ноги.
  - К счастью, кажется, Бог миловал.
  Только сейчас он представил, что бы могло случиться, угоди пуля в него, и Петру Ивановичу на мгновение стало дурно. Рядом нарисовался личный Его императорского величества лейб-медик Вильгельм Казимирович Штольц, готовый немедля приступить к врачеванию, ежели его услуги кому-то - и в первую очередь самому государю - вдруг потребуются.
  - Однако и гостеприимный у вас тут народец, - отряхнувшись, сказал император и приобнял своего спасителя. - Если бы не этот человек, то пуля попала бы в меня. Он настоящий герой!
  - Без сомнения, Ваше величество, - подобострастно вторил Бенкендорф. - А вот и злоумышленник. Ну-ка, подведите его поближе, погляжу негодяю в глаза.
  Однако, прежде чем вверить студента в 'ежовые рукавицы' Бенкендорфа, Николай Павлович решил самолично выяснить, почему этот неопрятный молодой человек покусился на жизнь царственной особы.
  Слегка помятого Нехлюдова толпа хотела растерзать на месте, но была остановлена выстрелами в воздух гвардейцев, да и подоспевший Неплюев со своими подручными сумели создать некое подобие ограждения, оттеснив страждущих крови. Так что государь получил возможность без лишних помех допросить студента, стоявшего напротив него со спутанными за спиной руками и опущенной головой, глаза были закрыты спутанными волосами.
  - Сделайте милость, сударь, посмотрите в глаза своему государю, - не без доли иронии попросил Николай I.
  Тот отрицательно помотал головой, тогда Бенкендорф самолично взял его пальцами за подбородок и резко дернул вверх.
  - Смотри Его величеству в глаза, скотина! - прошипел он.
  Студенту не оставалось ничего другого, как выполнить требование. При этом он все же старался придать себе независимый вид, что, нужно признать, в его положении удавалось ему не лучшим образом.
  - Как вас зовут? - вновь задал вопрос император.
  - Нехлюдов, Родион Игнатьевич, - скривив губы и скосив глаза чуть вниз и вбок, ответил тот. - Студент Петербургского университета.
  - Судя по вашему виду, вы из студентов? Молчите? Значит, я угадал. Что же, сударь, подвигло вас на преступление? Вы ведь должны были сознавать, что за убийство царственной особы вас ожидала виселица.
  - Я делал это не ради себя, а ради русского народа! - с пафосом выкрикнул Нехлюдов.
  - Что-что, я не ослышался? Ради народа? И каким же это образом, позвольте узнать, вы собирались осчастливить народ? Отправив на тот свет самодержца, помазанника божьего?
  - Именно! Я бы освободил русский народ от гнета самодержавия, который ведет в тупик и к неизбежной кровавой революции. Россия должна стремиться к цивилизованному, западному образу жизни, выбрать себе народным голосованием Президента, как в Североамериканских Соединенных Штатах.
  - Вот значит как, Президента желаете во главу государства, - с притворным добродушием произнес Николай Павлович. - Это все или что-то еще?
  - У меня большой список, куда входит и отмена крепостного права, но главное условие - свержение монархического строя.
  - То есть вы думаете, что, убив меня, разрушили бы русскую монархию? А моих детей, престолонаследников, тоже расстреляли бы, имей такую возможность?
  Теперь уже Николай I отнюдь не выглядел таким добродушным, каким казался только что и, почувствовав надвигающуюся грозу, студент невольно вжал голову в плечи.
  - Отвечайте, сударь! - гремел голос императора. - Детей взрослых и малых тоже на эшафот или снизошли бы, отправили с матерью в ссылку? Что ж вы молчите, словно язык проглотили?
  - Дозвольте, Ваше величество, разбойника в кандалы и в Петербург, где мы ему учиним позже настоящий допрос, - предложил Бенкендорф. - Не исключено, что здесь действует целая сеть заговорщиков, грозящая всему нашему государству.
  - Вы так думаете, Александр Христофорович? По правде сказать, мне кажется, что этот студент-недоучка действовал в одиночку. Но вам виднее, вы на этом поприще изрядно поднаторели. Делайте, как считаете нужным.
  В итоге Нехлюдова усадили под охраной в повозку и отправили в участок, где ему предстояло быть закованным в кандалы и под усиленной охраной на следующий день отправиться в столицу.
  - Ах, если бы не наш герой! - воскликнул император, вновь обращая свое внимание на Копытмана. - Александр Христофорович, сей подвиг должен быть отмечен как минимум Анной.
  - Разберемся, Ваше императорское величество, - подкрутил ус Бенкендорф.
  - Воистину, настоящий герой! - вылез Муравьев-Афинский, чувствовавший за собой вину после такого случая, раз не смог обеспечить безопасность царственной особы полной мере. - Намедни Петр Иванович помог обезвредить шайку разбойников, принял, так сказать, самое непосредственное участие...
  - Насчет этого не переживайте, сударь, господин Копытин нас уже изволили просветить. А вот что во вверенном вам городе затаился злоумышленник, а вы ни сном ни духом - вот за это вам придется держать ответ перед высшей инстанцией.
  Градоначальник побледнел, покачнулся, вытер обшлагом мундира выступившую на лбу испарину, а стоявшие позади него Татьяна Леопольдовна с дочерьми тут же постарались затеряться в толпе.
  - А что, Антон Филиппович, ваше приглашение отужинать все еще в силе? - разрядил обстановку государь. - А то ведь мы с дороги изрядно устали и проголодались, как-никак третий день в пути.
  Муравьев-Афинский, у которого моментально отлегло от сердца, сей же час оживился.
  - Как же-с, Ваше императорское величество!..
  - Ну вот и славно. Садитесь в мою карету, а ваш кучер сядет к нашему на облучок, станет дорогу показывать. Ну а вы по пути заодно расскажете, как в вашем городе обстоят дела.
  Несчастный градоначальник, закусив нижнюю губу, испуганно покосился на Копытмана, а тот отвернул глаза в сторону, словно бы разговор Николая Павловича с местным главой его совершенно не интересовал. Император, перехватив взгляд городничего, истолковал его верно, и легонько подтолкнул Муравьева-Афинского к карете:
  - Не стесняйтесь, Антон Филиппович, в императорской карете места всем хватит. А Петр Иванович поедет с нами, он нам по пути сюда много чего интересного рассказал.
  На поросшей слоем сала шее городничего кадык давно уже не просматривался, однако в этот момент определенно увиделось, как некий бугор дернулся к подбородку и опал обратно. Он кивнул супруге и дочерям, после чего не без труда втиснулся сквозь дверной проем.
  - Позвольте узнать, что же-с Его высокоблагородие обо мне говорили? - пролепетал Муравьев-Афинский, заняв место рядом с Копытманом, и при этом напротив государя с Бенкендорфом.
  - А вы сами не желаете признаться кое в чем?
  - Помилуйте, Ваше императорское величество, у меня семья, две девочки, - застонал Антон Филиппович.
  - Что ж вы за народ такой... Как только вас в угол прижмут - так сразу о детях вспоминаете, - с металлом в голосе произнес Бенкендорф.
  Петр Иванович сидел тихо. Ему было крайне неудобно за то, что он выдал своего покровителя, ссудившего ему безвозмездно 300 рублей, о коих он также упомянул прежде в разговоре с императором и начальником III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Он чувствовал себя мышью, оказавшейся между молотом и наковальней, и от стыда готов был провалиться сквозь землю.
  - Если все то, что нам рассказал... хм... Его высокоблагородие, является правдой, - добавил государь, - то вам, сударь, впору готовиться к каторге. И не только вам, но и многим вашим сообщникам, кои соизволили ступить на путь мздоимства и казнокрадства.
  Здесь с несчастным градоначальником, прошедшим в свое время войну с Наполеоном, пусть и без лишнего геройства, едва не приключился катарсис. Щеки его приобрели пунцовый цвет, он со свистом втянул в себя воздух и расстегнул тугой ворот мундира.
  - Я все расскажу, Ваше императорское величество, только не губите!
  - Сначала расскажите, а затем уже посмотрим, что с вами делать, - философски заметил Николай Павлович.
  Одним словом, покаялся Антон Филиппович, но так, что лишнего не сказал, а лишь то, о чем уже был наслышан император от Копытмана-Копытина. Градоначальник прежде о своих прегрешениях в личных разговорах с Петром Ивановичем не разглагольствовал, посему предполагал, что и столичный инспектор не так много донес на него Николаю Павловичу. В том числе не донес о своей взятке в 300 рублей, решив в случае чего сделать вид, что запамятовал. Тут Муравьев-Афинский угадал, Копытман тоже о взятке не проговорился, потому как сам бы оказался замешан в мздоимстве.
  - Ну вот что делать с ними, Александр Христофорович?! - воскликнул император.
  - По всей строгости закона...
  - Да толку-то! И титулов лишали, и имущества, и в крепость сажали - а они как грибы после дождя! За что такая напасть России?!
  - Азиатчина выпирает, Ваше императорское величество, - рассудительно произнес Бенкендорф. - Кабы жили по европейским лекалам - то бы и ничего. Хотя и в европах ворья хватает.
  Тут наконец подъехали к дому городничего. Супруга последнего и дочери по причине отсутствия кучера, показывавшему дорогу царскому экипажу, подзадержались, поэтому Антону Филипповичу в одиночку пришлось выполнять обязанности гостеприимного хозяина. Он успел цыкнуть выскочившему на крыльцо слуге, и тот метнулся внутрь, давая команду накрывать на стол.
  - Сейчас бы баньку принять, по русскому-то обычаю, - потянулся по-молодецки император. - А то как четыре года тому пожар случился, так Александр Павлович все обещает супруге моей прожект новой бани . Я-то человек простой, мне и мыльни хватает, но иногда, знаете ли, и по баньке соскучишься.
  - А отчего же, вмиг велю растопить, перед сном и примете, - оживился Антон Филиппович. - У меня банька-то не как у других, по-белому топится, а банщик Евсеич - от Бога, так веничком отходит, что всех святых вспомните. А после баньки кваску холодненького, у нас Марфа его готовит по секретному рецепту. Но только сначала милости прошу к столу, у меня уже все готово-с.
  - Ну что ж, если готово, то можно и отужинать. Но чтобы банька через два часа была готова, не привык я рассиживаться за столом.
  На этот раз стол был сервирован обильно, но в то же время довольно просто, учитывая ставшую притчей во языцех непритязательность императора в том, что касалось его личного комфорта.
  Спиртное присутствовало, но в весьма ограниченных количествах. Вредных привычек Николай Павлович чурался: к курению и пьянству имел резко отрицательное отношение. Хотя в приятной компании мог иногда пропустить рюмку хорошей настойки или бокал вина.
  Место по правую руку от государя занял Бенкендорф, градоначальник оказался слева, а Петр Иванович, придворный лекарь и подоспевшие Татьяна Леопольдовна с дочерьми - напротив. Инспектор все еще пребывал в некоем тумане, все происходящее чудилось ему если не сном, то чем-то малореальным, хотя, казалось бы, после почти двухвекового путешествия во времени его уже ничего не должно удивлять. Однако ж знакомство с самим императором и легендарным шефом жандармерии вызвало в душе Копытмана целую бурю чувств, кои вроде бы немного успокоились, но все еще имели место быть.
  Долго за столом не засиживались. Подкрепившись, отправились в натопленную баню. Петр Иванович искренне надеялся, что его минет сия участь, все ж не холопское это дело - царя разглядывать в чем мать родила. Однако Николай Павлович от щедрот своих пригласил не только Копытмана, но и хозяина, но Муравьев-Афинский сослался на легкое недомогание. Мол, гипертония что-то обострилась, прямо-таки чувствуется приток крови в сосудах. Ну да, еще бы, разнос от самого государя-императора может и до обморока довести менее слабого здоровьем человека. Хотя, по большому счету, градоначальник еще легко отделался. Во всяком случае, Николай I не спешил лишать его должности и дворянского звания, пообещав прислать в N-ск комиссию для более детального изучения положения дел.
  Что же касается Копытмана, то он не считал себя большим поклонником бани, однако в данном случае отказывать самодержцу посчитал неуместным. Ну и что, поглазеют друг на друга в чем мать родила, от этого никто еще не умирал. С другой стороны, когда еще представится возможность попариться с самим императором. Хоть будет что на старости лет внукам рассказать... Если, конечно, в этом времени ему удастся до это старости дожить. Причем и насчет внуков Петр Иванович был не уверен, но в глубине души таил надежду, что когда-нибудь силы небесные наградят ему все-таки потомством. И почему бы не в браке с Елизаветой Кузьминичной? А что, неплохая получилась бы партия, пусть даже за душой у Копытмана не было почти ничего.
  'Зато голова на плечах имеется', - утешил себя инспектор в надежде, что с наличием должной смекалки будущее видится не столь пессимистичным.
  Правда, еще далеко не известно, чем закончится его знакомство с государем и Бенкендорфом. Но Петр Иванович не терял надежды, что все обойдется.
  Банька, представлявшая собой бревенчатый сруб, стояла на берегу небольшого пруда, к которому от дверей бани тянулся деревянный настил, заканчивавшийся с уходившими в воду ступенями, оборудованными для удобства перильцами.
  - Неплохо задумано, - одобрил государь.
  Разоблачаясь в предбаннике, Копытман старался не косить в сторону Его императорского величества. А вот от внимательного взора Александра Христофоровича не укрылась одна интимная деталь.
  - Вы что же-с, иудей? - спросил он, бесцеремонно глядя ниже пояса инспектора.
  'Вот черт, надо же так опростоволоситься', - мысленно стукнул себя по лбу инспектор. Далее предстояло как-то выкручиваться, потому что уже и Николай Павлович изволили обратить внимание на детородный орган попаданца, и теперь в государевом взгляде читался весьма недвусмысленный вопрос.
  - Так ведь в будущем при нынешнем Президенте введено всеобщее обрезание младенцев в целях гигиены, - выпалил Петр Иванович. - Вот и выходит, что не только евреи с мусульманами обрезанные, но и все население России.
  - Однако, Александр Христофорович, и нравы у них там, - искренне удивился император. - Мне не терпится расспросить нашего гостя о делах будущего, но сначала изволим попариться.
  Тут из парной вместе с облаком пара объявился и Евсеич. Этот кряжистый, совсем обнаженный бородач с деревянным крестиком на мощной волосатой груди, казалось, совершенно не испытывал робости при виде таких персон.
  - Какими веничками изволите париться, Ваши благородия? - пробасил он.
  - А что есть, ну-ка, покажи, братец? - поинтересовался император.
  - Да известно какие, вашбродь: березовые, дубовые, липовые и хвойные. Пожалуйте в парную, там и выберете.
  Парная была освещена заключенными в стекло масляными светильниками. Липовые полки, лавки и самый пол по нескольку раз строгались скобелем. На лавках стояли медные луженые тазы с щелоком и взбитым мылом, а рядом большие туесы с подогретым на мяте квасом для окачивания перед тем, как лезть на полок. На скамьях, обваренные кипятком - пучки душистой мяты, чабреца, калуфера, зверобоя, шишечки хмеля... Тут же лежали уже отмеченные веники. В итоге Николай I предпочел хвойный, Бенкендорф, буквально по-собачьи принюхавшись, выбрал липовый, а Копытман по старинке - березовый. Причем каждому полагалось по паре, потому что, как выяснилось, Евсеич предпочитал работать по-македонски, с двух рук.
  - Знал бы, что баньку принять изволите, с утра бы затопил, - сказал мужик, плеская на камни квасную смесь. - Тут бы все духом напиталось... Ну ничего, с дороги оно и так неплохо, у Антона Филиппыча лучшая баня на весь уезд, можете не сумневаться, вашбродь. Ну-ка, Ваше императорское величество, лягайте на полок, с вас и начнем.
  Замелькали, разгоняя пар, вымоченные в настое хвойные ветки, связанные в душистый пук, и спина самодержца через несколько секунд приобрела багровый оттенок. А затем мочалом с щелочью, и снова пытка вениками.
  - Эх, благодать! - кряхтел император. - Ну, спасибо тебе, Евсеич, удружил! Отродясь не доводилось в этакой баньке париться. За это городничему мой поклон.
  Петр Иванович, в свою очередь, изнемогал в такой духоте, а уж когда до него дошла очередь быть битым березовыми вениками, и вовсе чуть Богу душу не отдал. Но вытерпел,
  - Таперича, вашбродь, в самый раз в пруду окунуться, - посоветовал Евсеич.
  Все трое с удовольствием последовали совету. После ядреной бани вода Копытману показалась ледяной, но, не желая отставать от товарищей, он храбро погружался с головой.
  - Не иначе, ключи со дна бьют, дюже вода холодная, - отфыркиваясь, прокомментировал Бенкендорф.
  - Уж вам ли, Александр Христофорович, холодной воды бояться, - усмехнулся император, выбираясь по лесенке на настил. - Вспомните, как людей в наводнение спасали, и ничего, даже не простыли . Тогда о вашем геройском поступке весь Петербург говорил.
  - Так это когда было, Ваше императорское величество! Был я моложе, здоровьем не обижен, не то что нынче.
  - Не прибедняйтесь, милейший, вы и сейчас покрепче некоторых молодых будете, - ответил государь, как бы невзначай покосившись на трясущегося в ознобе Копытмана.
  И еще раз они вошли в парную, и вновь спускались в холодную воду, чтобы окончательно выгнать из себя все хвори, которые имелись и не имелись, чтобы почувствовать себя словно заново рожденными.
  А после сидели в предбаннике, на покрытыми кошмой скамьях, и пили ледяной квас. Такой, что в нос шибает и мозгам изрядное прояснение дает. Остались они втроем, укутанные простынями, тут государь и вернулся к начатому давеча разговору.
  - Что ж, сударь, вы уже поведали нам историю своего путешествия в прошлое и ваших приключений в N-ске. А что вы можете сказать о будущем России?
  Петр Иванович в этот момент почувствовал себя куда как увереннее. Уж что-что, а историю родной страны он знал не то чтобы на уровне профессора, но надеялся в грязь лицом не ударить.
  - Вам с какого места начать?
  - Да хотя бы с этого времени, с сер6едины 19 века.
  - Ну что ж, извольте... Только не обессудьте, если без подробностей, я не настолько серьезно изучал некоторые исторические моменты.
  - Ничего страшного, нас интересуют события, оставившие след в истории государства.
  - Ну тогда можно начать с революционных волнений, которые в 1848 году охватят половину Европы. Особенно ярко они проявятся в Венгрии, выступившей против Австрийской империи, но другие западные державы мадьяр не поддержат. А тут еще вы, Ваше величество, вступите в конфликт на стороне австрийского императора Франца-Иосифа...
  - А с Фердинандом что случилось?
  - Пока еще ничего, но случится. В конце 1848 отречется от престола в пользу племянника, его падение произойдет следом за отставкой Меттерниха. Так вот, вы отправите на подавление венгерской революции корпус под командованием генерал-фельдмаршала Паскевича. На мой лично взгляд, большая ошибка, Россия выступит в роли цербера европейских свобод. Впрочем, вам виднее.
  - Хм, тут есть над чем подумать. Верно, Александр Христофорович?
  - Безусловно, Ваше величество.
  - Что ж, сударь, продолжайте...
  - Затем у вас случится конфликт с Наполеоном III, пришедшим к власти во Франции после переворота в декабре 1851 года. Вы посчитаете нового французского императора нелегитимным, поскольку династия Бонапартов была исключена из французского престолонаследия Венским конгрессом .
  - Хм, действительно, так и есть, Венский конгресс принял такое решение. И что дальше?
  - А дальше Россия втянется в серию военных конфликтов, из которых наиболее значительным будет конфликт с Турцией. Он закончится 2-летней Крымской войной, в которой Россия потерпит поражение.
  Поражение в этой войне приведет...
  - Что ж вы запнулись, продолжайте, - дернул подбородком нахмурившийся император.
  - Оно приведет к вашей кончине. По одной из версий, вы покончили с собой из-за военных неудач. Но я в такую версию не верю, более правдоподобной кажется кончина в результате воспаления легких.
  - Наложить на себя руки... Это грех, император на такое не пошел бы, - негромко заметил Бенкендорф.
  - И в каком году это случится? - ровным голос поинтересовался государь.
  - Вы действительно желаете знать точную дату собственной смерти?
  - Говорите, не тяните, сударь.
  - Год я помню, 1855-й, кажется март, а число запамятовал. Но если вы все же скончались от воспаления легких, то можете принять меры, не доводя свой организм до такого состояния.
  - А я когда отдам Богу душу? - спросил Бенкендорф.
  - Вы скончаетесь раньше Николая Павловича, вам осталось три года, точнее не могу припомнить. Но верно, что вы умрете на борту парохода 'Геркулес' по пути из Германии в Россию.
  - И по какой же причине? - тут голос Александра Христофоровича чуть дрогнул.
  - Будете долго болеть, чем именно - не имею чести знать, станете лечиться на водах в Бадене, и по пути оттуда и скончаетесь.
  - Ладно, вы лучше о судьбах Отечества, что там дальше? - спросил Николай I.
  - Так и получается, что судьбы государей так переплетены с историей Отечества. Что одно без другого невозможно. В общем, дальше вам на смену придет ваш сын Александр, который коронуется как Александр II. В 1856-м он заключит Парижский мир, не на самых плохих условиях .
  В 1861 году ваш сын отменит крепостное право. Кроме этого, им будет проведена военная реформа, когда службу сократили с 20 до 6 лет, судебная и земская. В то же время станет нарастать общественное недовольство. Уже в 1866-м будет предпринята первая попытка покушения на царя, к счастью, неудачная - руку террориста с пистолетом отведет стоявший рядом с ним в толпе человек.
  - Кто стрелял? - коротко спросил Николай.
  - Студент Дмитрий Каракозов. Подробностей не помню. Всего Александр переживет несколько покушений . Последнее, в 1881 году, станет роковым. На престол взойдет его сын, Александр III. За время своего правления он не проведет ни одной войны, за что его и станут называть 'Миротворцем'. Кроме этого, он решит, что его отца убили из-за того, что он много реформировал, поэтому Александр III откажется от реформ, а идеалом для него будет ваше правление.
  - Вот как... Дальше.
  - Но при этом он будет считать, что ваш главный просчет - слабое развитие промышлености. А потому сделает все, чтобы деньги были направлены на развитие крупных промышленных предприятий. Главным источником финансирования промышленного производства станет экспорт хлеба, но денег все равно не будет хватать.
  С назначением на должность министра финансов Сергея Юльевича Витте, политика изменится. Витте объявит, что экспорт хлеба - ненадежный источник доходов и введет винную монополию, золотое обеспечение рубля. Появится золотой русский рубль, который привлечет иностранные инвестиции. В итоге в 90-е годы 19 века начнется бурный экономический рост, и Россия станет индустриальной державой, хотя на 2/3 промышленность будет иностранной.
  В 1888 году царский поезд потерпит крушение. Семья государя и он сам в этот момент будут находиться в вагоне-столовой, и император будет удерживать крышу вагона на своих плечах, пока не подоспеет помощь.
  - Богатырского сложения?
  - Ну, по воспоминаниям современников, Бог статью императора не обидел . Как бы там ни было, Александр Александрович начнет жаловаться на боли в пояснице, и в итоге разовьется болезнь почек. Вдобавок зимой 1894 года простудится, а осенью того же года у него обнаружат нефрит. Отправится на лечение в Ливадию, там же и преставится. Тут же присягнет на верность престолу новый император - Николай II.
  - Наследник? - тихо спросил Николай Павлович.
  - Да, сын Александра III. Последний из дома Романовых на престоле...
  - Последний? Почему? - резко спросил Бенкендорф.
  - Потому что в 1917 году на фоне массовых волнений отречется от престола. Власть перейдет к Временному правительству во главе с Александром Керенским. А в октябре того же года случится революция большевиков, которую по иронии судьбы возглавит земляк Керенского - Владимир Ильич Ленин. Вернее, Ульянов, просто он себе взял такой псевдоним - Ленин. Почему по иронии? Оба они родом из Симбирска, куда вы завтра намереваетесь прибыть.
  - Да? Любопытно!
  Государь явно старался скрыть волнение, но это у него плохо получалось. Он сделал большой глоток кваса из кружки и кивнул - мол, продолжайте.
  - Была... будет Гражданская война, в итоге большевики ее выиграют, и образуется СССР.
  - Что за сэсэр? - вклинился Александр Христофорович.
  - СССР. Союз Советских Социалистических Республик. В 1924 году Ленин скончается, и у руля страны встанет Иосиф Виссарионович Сталин. Бывший абрек, разбойник, ставший революционером, и в итоге вписавший свое имя в историю. На методы его правления существуют разные точки зрения. Одни говорят, что он принял страну с сохой, а сдал с ядерной бомбой...
  - А это еще что такое?
  - Ядерная бомба? Самое страшное оружие, которое когда-либо изобретало человечество. Было испытано в 1946 году американцами на японских городах Хиросима и Нагасаки. Но там еще была небольшая мощность. В мое время одной серьезной атомной бомбой можно было уничтожить целый город. Следом за изобретением ядерной бомбы появились термоядерная, водородная, нейтронная, вакуумная и даже графитовая. Правда, последняя предназначена для воздействия на электрические цепи и жертв за собой не влечет. Зато другие влекут, и еще как. А после ядерного взрыва воздух, почва и вода заражаются радиацией, что влечет за собой гибель живых существ или мутацию их потомства. Рождаются уроды, многие умирают от онкологических - раковых - заболеваний.
  Николай Павлович слушал, и его лицо медленно покрывалось пятнами.
  - Как?! Как человечество могло до этого дойти?
  - Согласен, некоторым правителям самое место в дурдоме. Один начал - второй подхватил, мол, мы тоже сумеем себя защитить. И понеслось! А ведь атом может быть и мирным. Построили же атомные ледоколы, атомные электростанции... На одной такой, правда, пожар случился в 1986 году, там почти всю Украину накрыло радиоактивным облаком, да и на Россию ветром занесло. Отсюда, опять же, скачок онкологических заболеваний... Так вот, про Сталина. Кто-то его превозносит до небес, а кто-то считает величайшим негодяем в истории наряду с Гитлером...
  - А это еще кто такой? - спросил Бенкендорф.
  - Гитлер-то? Погодите, и до него доберемся...
  Одним словом, посиделки в предбаннике затянулись допоздна. Несколько раз заглядывал Евсеич, потом сам Муравьев-Афинский, но всех их государь выпроваживал, что бы не подслушивали. Николай I, да и Бенкендорф - оба пребывали под сильнейшим впечатлением от рассказа Копытмана. Задумчивость сквозила в их лицах, заставляя окружающих - и градоначальника в первую очередь - теряться в догадках, что же там такое в бане произошло.
  - Сегодня мы заночуем у вас, Антон Филиппович, - сказал император. - А утром тронемся в путь. А вы, - он повернулся к инспектору, - поедете с нами. Нам еще о многом нужно поговорить.
  И, чуть понизив голос, с невинным видом поинтересовался:
  - А кстати, как в будущем обстоит с масонством?
  
  
  
  
  
  
  
Оценка: 5.03*45  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Н.Самсонова "Невеста темного колдуна. Отбор под маской" (Приключенческое фэнтези) | | А.Оболенская, "В плену его желаний" (Любовное фэнтези) | | Е.Кариди "Невеста чудовища" (Любовное фэнтези) | | И.Шикова "Кредит на любовь" (Современный любовный роман) | | К.Фави "Девственница для идеального чудовища" (Романтическая проза) | | С.Казакова "Чайная магия" (Магический детектив) | | Э.Грант "Тест на отцовство" (Современный любовный роман) | | М.Кистяева "Аукцион Судьбы" (Романтическая проза) | | А.Эванс "Сбежавшая жена Черного дракона. Книга вторая" (Приключенческое фэнтези) | | Жасмин "Несносные боссы" (Современный любовный роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Смекалин "Ловушка архимага" Е.Шепельский "Варвар,который ошибался" В.Южная "Холодные звезды"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"