# Юность (Роман) Глава 4

Никита Поликарпович Мирошниченко

ЧАСТЬ III


Г Л А В А IV


Когда Сергей подошел к часам у театра, там было без пяти семь. Ну вот, сейчас она должна придти. Как все светло, ярко и красочно вокруг. Освещенный вечерним солнцем театр, выглядел особенно эффектно благодаря игре солнечных светотеней в изящных, но внушительных сводах барокко и в сложной, теперь уже большинству непонятной символике крупных скульптур. Эта непонятная символика групп, состоявших из полуобнаженных женщин и каких-то чудовищ, своей таинственностью придает театру в глазах одесситов еще больше очарования.

Но сейчас Сергей подумал только о том, что такой фон вполне подходит для свидания даже с такой девушкой, как Виола.

Она, вероятно, придет со стороны Дерибасовской. Вот-вот из-за угла среди многих других появится она. Это так великолепно, что кажется невероятным. Это слишком уж хорошо. Он знал и не раз читал, что абсолютное счастье невозможно. Это обусловлено самой природой человека. А ведь ему сейчас больше ничего не нужно. Только появись она, вон там, из-за угла - и он будет безмерно счастлив.

У него мелькала иногда мысль, что она может не придти, но он, сопоставив все данные и объективно проанализировав их, решил, что она должна придти. И не разрешал себе предаваться сомнениям. Не слюнтяй же он какой-нибудь, чтобы раздираться переживаниями: придет или не придет. терпеть не может сантиментов. Но в груди помимо его воли что-то росло, захватывая его дух, и придавало взгляду его необычную яркость и взволнованность. Вот уж стрелка часов прыгнула и установилась точно против цифры 12. Ну, конечно, она немного опоздает. Она сама бы себя не уважала, если бы являлась на свидания в точно назначенное время.

Он стал не спеша, спокойно разглядывая прохожих, прогуливаться у трамвайной остановки. Сергей был воплощение небрежного спокойствия и выдержки. Но с каждым мгновением волнение все сильнее охватывало его, зудело до боли нетерпением. Вначале ему казалось, что стрелка часов движется очень медленно, потом - что очень быстро. Вот уже стрелка прыгнула к цифре 1, потом к 2, а потом очень быстро подошла и к цифре 3. Теперь он уже не хотел, чтобы время шло быстрее, так как с каждым мгновением вероятность ее прихода уменьшалась. Он еще не остановился на мысли, что она не придет, но что-то темное и холодное уже обволакивало его сознание. И, вместе с тем, лицо его становилось все строже, выдержаннее и надменнее. Как будто с каждым мгновением, лишавшим его последних надежд на ее приход им овладевал "философский" скепсис и мизантропия. Он в уме видел ее, молча спорил с ней своим поведением и ему хотелось, чтобы ответом ей был его холодный, элегантный и изящный скепсис. И он действительно с горьким удовольствием чувствовал на своем лице окаменевшее и небрежное спокойствие. Ровно столько, чтобы никто, и он сам, в первую очередь, не подумал, что ему очень больно. Вдруг взгляд его остановился на парочке, которая встретилась недалеко от него. Они, вероятно, тоже назначили здесь свидание. Это было ему неприятно. Он с презрительным равнодушием наблюдал за игрой их лиц. Это было, вероятно, тоже первое свидание. Она лукаво взглянула на него и опустила глаза. А он с покрасневшим лицом, блестящими, влажными глазами, трепетно взял ее об руку, как бы боясь своим прикосновением причинить ей боль и осторожно повел ее, отставая от нее и что-то нежно шепча, склоняясь не слишком близко к ее лицу.

Сергею был до омерзения противен этот слюнтяй с его трепетной нежностью. Он в упор презрительно рассматривал его красную, рассиропленную улыбкой физиономию, желая своим взглядом показать этому фетюку, как он жалок и противен. Но тот ничего не видел.

И вдруг Сергей увидел ее. Виола подходила к нему со стороны бульвара, совсем не оттуда, откуда он ждал ее.

Она была в светло-синей в полосочку спортивного покроя блузке-полурукавке с темным галстуком и в темной юбке. Легкие, изящные туфельки почти незаметно подчеркивали впечатление изысканной простоты, свежести и очарования, которое излучала эта стройная, гибкая девушка с очень тонкой талией, с шелковистым загаром и чудным светлым лицом с умными смелыми глазами цвета прозрачно-сероватой морской бирюзы.

С его лица еще не исчезла мина брезгливости к чувствительному молодому человеку, но для него уже не существовало ничего, кроме ее улыбки. Только с первого взгляда он почувствовал в ее лице выражение, которое отдалось где-то в подсознании холодным беспокойством. В ее улыбке ничего кроме приветливой любезности не было, а в глазах проглядывала пока непонятная ему решительность.

- Здравствуйте, Сергей, и простите за опоздание, - сказала она, и не пытаясь казаться виноватой. Спокойно улыбаясь, она протянула ему руку. Холодком дохнуло на него от этой улыбки. Он насторожился и ответил соответствующей улыбкой.

- Я вам много еще готов простить, - просто, хотя и не без иронии (по собственному адресу) ответил он.

Но было мгновение, когда осторожно сжав ее нежную, теплую, сухую руку и встретившись с нею взглядами, в его глазах прорвалось чувство к ней, которую он так ждал, которой так восхищался и которая прекрасней всех его мечтаний стояла сейчас перед ним. Она опустила глаза, как бы давая ему время оправиться, а потом, не спеша, все также спокойно, улыбчиво подняла их. Сергей внутренне вспыхнул, тотчас поняв, что ей мешает его чувствительность. "Раскис, осел!", - выругал он себя.

- Сергей, я пришла серьезно поговорить с вами!

- Ого!

- Не перебивайте меня, а то я запутаюсь, и вы не поймете меня...

Они оба повернулись и медленно пошли вниз, к Пушкинской. Сергей молчал. Ему не хотелось говорить. Ее слова и тон насторожили его.

- ...Я ничуть не жалею о том, что произошло между нами, потому что это был чудный вечер, чудная ночь... потому что вы симпатичны мне - иначе не было бы того вечера, иначе я и сейчас не пришла бы к вам...

Сергею все становилось ясно. Печаль и горечь по чудесной мечте, которая, казалось, готова была осуществиться. Он повернул к ней голову и, не сводя с нее глаз, глядел внимательно, спокойно и немного грустно... В последний раз.

Сказав ему о своих симпатиях, она, в подтверждение своих слов, повернула голову и взглянула ему прямо в глаза, улыбчиво и дружелюбно. Встретив его взгляд, очень серьезный и очень открытый, она опустила ресницы. В его глазах она увидела что-то большое и сильное, перед чем ее улыбка казалась ей самой лишней. Это было немного неожиданно и даже приятно. Но сейчас ей было не до этого. Она уже давно решила, что в таких случаях нельзя допускать никаких сантиментальных уступок и сочувствий. Нужно решительно рвать все нити прошлого. Иначе - самой дороже обойдется.

- ... Вы уже сами, кажется, догадались, что я хочу сказать. Нам не нужно больше встречаться. Хотя вам до этого нет и не может быть никакого дела, но я скажу вам, что я... мне нравится другой... Вот видите, как я искренна с вами. Если вам это неприятно, больно, то мне очень жаль. Честное слово. Простите меня.

- Я вам очень благодарен. - Это вырвалось у него хрипло и резко.

- ... Почти как у Лермонтова, - пояснил он: "За все, за все тебя благодарю я...". То, что вы мне только что сказали, делает вас еще ... интереснее, милее... Не беспокойтесь, я не сентиментален и не стану морочить вам голову трогательными признаниями. Вам не нужно извиняться передо мной, мне кажется, мы одного поля ягоды. Я поступил бы на вашем месте точно так же. А вы, вероятно, на моем месте поступили бы точно так же. Вы мне очень нравитесь... до чертиков, и мне очень жаль... но ведь если бы вы отвечали взаимностью всем, кому вы нравитесь, то вы бы вылетели в трубу, правда?

- Правда, - улыбнулась она, встретившись с его глазами, в которых было не только горькое возбуждение, но и какие-то веселые огоньки воодушевления.

- Ergo, мы пришли к полному согласию, - закончил он с ироническим удовлетворением. ... Не будем разрывать одежд, посыпать голову пеплом, рычать затравленным зверем... Поговорим - и разойдемся.

Они были на углу Пушкинской. Он остановился и повернулся к ней. Спокойно, открыто, прямо, дружелюбно смотрел он в ее лицо, любуясь им в последний раз. - Так вот, - улыбнулся он. - Провожать я вас не буду. Это было бы тягостно и для вас и для меня. Целоваться не будем на прощание? - Она улыбнулась и отрицательно покачала головой, внимательно глядя ему в глаза. Он невольно утонул взглядом в ее взоре - улыбка его застыла, и лицо стало серьезным. Потом он отвел свои глаза и как будто встряхнулся от очарования. Она продолжала глядеть в его лицо и увидела, как оно стало задумчивым; а потом он вдруг поднял сверкнувшие непонятным ей оживлением глаза и медленно проговорил: - Виола, у меня есть идея!.. С высоким чувством мы порешили при полном единодушии, а теперь, знаете что? Если у вас есть еще время, давайте немного пройдемся попросту и поболтаем. Это будет даже немного оригинально. А в любви так трудно быть оригинальным. - Видя, что она опустила глаза, он добавил: - Клянусь не ныть и не канючить... Только я не настаиваю и даже не прошу - я предлагаю.

Она взглянула на часы, а потом подняла на него глаза и улыбнулась: - У меня есть еще время, и я с удовольствием с вами пройдусь. И она первая двинулась дальше по Пушкинской.

- Вот и чудесно! Хотя вы меня прямо подавляете вашим великодушием. Я буду стараться, но не знаю, смогу ли отплатить вам за него.

Она искоса взглянула на него, но ничего не ответила.

- Ну вот, - сказал он после нескольких минут молчания, - хоть раз в жизни пройдусь по улице с такой шикарной девушкой... А заманчиво, канальство!.. Все на тебя смотрят - думают, что это твоя барышня. Только я вот не знаю, как мне держать себя. Чтобы быть денди, достойным такой девушки, вероятно, нужно надувать щеки и делать холодные глаза.

Она взглянула на его мину и рассмеялась.

Они пошли по Пушкинской - одной из самых красивых улиц Одессы, усаженной старыми, раскидистыми платанами и каштанами. Каштаны цвели и, густо усыпанные гирляндами цветов, были торжественно великолепны. Сергей и Виола медленно шли под густым цветущим сводом.

- Вам нравятся цветы каштанов?

- Да.

Он неожиданно присел и легко взвился вверх. Поняла, в чем дело, она только тогда, когда он протянул ей хорошенькую веточку цветущего каштана. - Пусть моим единственным подарком вам будет этот майский цветочек.

Она взяла цветок и медленно поднесла его к носу.

- Он не пахнет, - продолжал Сергей, - это как раз то, что нужно для моего подарка вам. Запах цветов - это уже целое море чувств, сердечных переживаний. Об этом у нас не должно быть речи. А цветок без запаха - это символ чистой красоты. Той самой, которая таится в башне из слоновой кости и никогда не опускается на землю. И вот об этой красоте мы уже имеем право вести возвышенный разговор.

Она взглянула на него, чтобы понять, говорит ли он серьезно или шутит, но так и не решила этот вопрос. А он задумчиво, полусерьезно, полушутя продолжал: - Собственно, это, пожалуй, наиболее закономерная тема нашего разговора. О чем нужно говорить в такой тихий майский вечер под платанами Пушкинской с такой чудной девушкой, как вы?

- Вы переходите на комплименты.

- О, нет. Как вы этого не понимаете! Я не говорю комплиментов. Я позволяю себе говорить вслух то, что думаю потому только, что мы с вами больше никогда не встретимся... Понимаете, как это хорошо? Сейчас мы с вами болтаем, как... друзья, готовые влюбиться (я говорю о себе), а завтра мы останемся друг для друга только в воспоминаниях. Я и сам поэтому не могу предполагать в себе каких-либо "корыстных" намерений, это и развязывает язык... Вот видите, перебили меня на самом интересном месте.

- Вы говорили, что я чудная девушка.

- Да, вот назло вам, я говорил, что когда такая чудесная, восхитительная девушка набрасывает на всю эту майскую подвенечную красоту флер своего очарования, то и говорить нужно только о чистой красоте. Что-нибудь вроде:

"Мы встречались с тобой на закате,

Ты веслом рассекала залив,

Я любил твое белое платье,

Утонченность мечты разлюбив..."

Красиво, правда?

- Красиво.

- ... И знаете что? Вот каштан в цвету - ведь красиво? А вот дом, обратите внимание. Кажется, Гете сказал, что архитектура - это застывшая музыка. В таком случае, этот дом - неаполитанская песня. Он тоже очень красив. И эта бездонная голубизна предзакатного неба так интимно, по майски нежна и так подходит к цветущим каштанам, к этому дому, так идет вам... И я думаю, как мало нужно для счастья или, во всяком случае, для того, чтобы почувствовать, как прекрасен мир. В особенности, когда перестаешь быть грубым эгоистом и оставляешь надежды на взаимную любовь и тому подобные личные блага от красоты. Я даже себя чувствую поэтичным только потому, что был хотя бы и самым незначительным эпизодом в вашей восемнадцатой весне, что и мой цветок будет растоптан вашими башмачками в вашем весеннем шествии.

- Вы - поэт, - улыбнулась она.

- Если это упрек, то вы виновны в этом. Поэт есть там, где вдохновение, а вдохновение там, где вы... Хотя, я, кажется, говорю очень цветисто, как Саади некогда писал. Цветистость на моей совести. И мне приятно разделять вину с вами... Хуже то, что все это похоже на канюченье. Я больше не буду. Кончено. Давайте изберем другую тему для разговора. Какие у вас есть предложения по порядку дня?

- Я полагаюсь на ваш вкус.

- Ага! Комплимент я пропускаю мимо ушей и только констатирую, что вы возлагаете ответственность за тематику разговора на меня.

Они подошли к углу Жуковской. Сергей предложил повернуть к парку. Она молча согласилась, и они повернули налево. Он опять подпрыгнул и сорвал с дерева веточку еще не распустившегося цветка акации. - Вот вам "белой акации гроздья душистые" за великодушие... Только я вас, кажется, компрометирую своим поведением - прыгаю, как мальчишка. Знаете, мы можем так прогуляться, чтобы вы шли метрах в пяти впереди - как будто вы меня не знаете.

Она рассмеялась. - Можете прыгать, мне уже известна от Лоры эта ваша манера тренироваться. Как вашей болельщице, мне приятно сознавать, что вы ради меня ни на мгновение не оставляете свою тренировку.

- В другой обстановке я это мог бы принять за упрек, а сейчас мне ничего не остается, как только самодовольно ухмыльнуться.

- Вы это называете, кажется, французским словом "канючить"?

- Да, да. Прошу прощения. Но вы сами заметили, что это у меня проскользнуло в форме шутки.

- Мне кажется, у вас весь разговор скользит в форме шутки... Но я это сказала не в упрек. Мне просто было интересно уточнить себе вашу терминологию. У меня нет оснований сетовать на ваше поведение.

- Вот за это спасибо. Теперь я с бодростью и верой в себя буду выполнять свои функции... Итак, нужно решить вопрос о теме нашего разговора... Говорить о моих чувствах к вам, во-первых, глупо, во-вторых, смешно, в-третьих, я обещал не канючить, в-четвертых, и это самое главное, вам будет скучно и нудно. Говорить о ваших чувствах ко мне нелепо после вашего классически милого объяснения. Следовательно, наши взаимные чувства и отношения из разговора исключаются. Говорить о знакомых - скучно, об искусстве - неактуально, говорить о литературе - это значит говорить о чувствах, но если подразумевать наши чувства, то они уже исключены, а если чужие, то они выглядят бледно на фоне живых, собственных. Говорить о науке с такой девушкой, в такой вечер гнусно - это значило бы издеваться над красотой; говорить о погоде, если у вас есть калоши и зонтик - пошло; говорить о природе - значит возвращаться к тем же, уже исключенным чувствам. Остается один, профессиональный студенческий разговор - чей факультет лучше. И эта тема тем более содержательна, что у меня давно сложилось глубокое убеждение, что все филологи великие, но еще не признанные поэты - гении, а филологички - ветрены, легкомысленны, непостоянны, кривляки и очень высокого о себе мнения.

- А все историки - болтуны.

- Ну, это вы горите, чтобы уязвить меня, но, все-таки, вы признаете, что мы историки. А ведь филологи, собственно, не филологи. Вы ведь филологию совершенно не знаете, так как у вас и лекции никто не слушает. На всех собраниях филологов ругают. Да я и сам сколько раз удивлялся этому... Однажды, еще осенью, зашел на лекцию к Эдьке Николаеву на третий курс, нужно было поговорить. Читала экспансивная Белявская. Историю искусства. Она так кричит, что кроме себя ничего не слышит. Захожу потихоньку и удивляюсь. Обычно у Белявской бывает очень весело: кто девушкам мадригалы пишет, кто спорит об искусстве, кто читает поэмы соседям; вообще, все живут полнокровной жизнью. А тут - тишина - только Белявская гремит. Все сидят и задумчиво глядят: кто на лектора, кто в пространство, кто в потолок. Только губы у всех шевелятся. Что за черт? Подсаживаюсь к Эдьке - он меня не замечает. Гляжу - перед ним лист бумаги, а на нем стихи:

Стою один у края бездны

Своим величьем упоен.., -

Прислушался, а он шепчет: "своим величьем упоен, своим величьем упоен...". А дальше сидит Борька Писанец и перед ним лист бумаги и эти же стихи. И он шевелит губами. Оглянулся на задний ряд - и там такая же картина, прислушался - во всей аудитории легкий, но густой гул, все шевелят губами. Ну, толкнул я Эдьку, он как спросонья - сначала удивился, а потом узнал. Спрашиваю: что это у вас сегодня тишина такая? - Дождь, - говорит. А потом, поморщась от моей непонятливости, объяснил:

- Помнишь болдинскую осень у Пушкина? Осенью во время дождей всегда вдохновение.

- А почему это у вас одинаковые стихи?

- Это на литературно-творческом кружке мы все вместе написали начало и объявили конкурс, кто лучше окончит его. Ну, а теперь не мешай, как раз настроение (скромно выразился он вместо "вдохновение").

- А Белявская не мешает?

- Нет, мы ее не слышим, привыкли. - И тут же, из любви к поэтической образности пояснил: вот как в комнате привыкаешь к стуку и звону стенных часов, так что замечаешь их только при необходимости...

Так я и ушел, чтобы не мешать вдохновению. Каковы?.. Великаны поэзии?.. Все, как один, стоят у края бездны! Потрясающая картина. Они думают, что это лирика. А это эпически величественная трагедия.

Виола весело улыбалась, поглядывая на простодушно-недоуменное и серьезное лицо рассказчика. - Все это вы сочинили.

- Ну, что вы? Как вы можете так говорить? Я серьезный историк, а не сочинитель. Да вы и сами можете убедиться во многом подобном. Посетите заседание вашего литературно-творческого кружка. Знаете, чем они там занимаются? Играют в "балду". Только несколько видоизмененную, так сказать, опоэтизированную. Объявляют слова и соревнуются, кто к ним больше рифм подберет. Они так и лавры распределяют. Ведь каждый из них убежден, что именно он "избранник неба", а по стихам трудно определить первого поэта, второго, третьего и так далее. А по рифмам очень просто - подсчитал, кто сколько рифм придумал и с математической точностью определил место каждого на Парнасе. Побежденные не признают эту математику в поэзии, но сами стараются и когда выходят в победители - признают, что наука и поэзия могут действительно идти рядом рука об руку. Чаще всего у них побеждает ваш знаменитый Буривой. Он поэтому и заслужил "титло" первого поэта. О! А вы знаете историю, как наш Сашка Щербань чуть не погубил вашего Буривоя, а потом спас?

- Нет, - улыбнулась она. - Еще одна клевета на филологов?

- О, нет, спросите у самого Буривоя, он сам с гордостью подтвердит вам ее... Это случилось еще в самом начале нашего второго курса, когда вы были еще очаровательной, наивной десятиклассницей. - Она с ироническим удивлением взглянула на него, а он, любезно улыбнувшись, продолжал. - Сашка тогда жил во втором корпусе на Аркадийке (на Аркадийском шоссе), рядом со знаменитой 16 комнатой, где жил и сейчас живет Буривой. Там у них вся комната такие же фанатики-поэты, все великие и все непризнанные с мандатом в бессмертие в кармане. У них в комнате висел лозунг: "Мы рождены для вдохновений, для звуков сладких и молитв!" А чтобы их не обвинили в приверженности к чистому искусству, против него прибили другой лозунг: "Прекрасное есть жизнь!" Но все четыре человека очень хорошие ребята. Сашка нередко к ним захаживал побеседовать о Есенине и Маяковском. Он частенько заводил с ними хитрую беседу: а почему, говорит, у нас нет вот после Маяковского своего нового Пушкина, Лермонтова и еще крупнее? Ну, они объясняют, а в конце обязательно уверяют, что, конечно, нужно года через три-четыре ждать явление народу нового пророка, нового Пушкина. - Ну, смотрите, - говорит Сашка, - смотрите, чтобы вас кто-нибудь на финише не обошел, пророки.

Да, так вот однажды вечером Сашка заходит к ним в комнату - один Буривой. Лежит на кровати, ноги упер в стену - чуть до потолка не достают. Он всегда так творит - вниз головой. У всякого крупного поэта, говорит, своя манера письма. Лежит веселый - 113 рифм нашел на слово "марципан". На 8 больше, чем Эдька Николаев, который тогда считался первым поэтом. - Я, - говорит, - давно чувствую, что творческие ресурсы у меня богаче, чем у Николаева. Да и какой он поэт, он же бегун, стрекач. Вот послушай, какую эпиграмму я на него написал. - И он прочел, кажется, так:

Чтобы достичь вершин Парнаса

Поэтов истинных семья

Седлает верного пегаса

И с ними я, и с ними я.


Но Николаеву пехотой

Достичь вершины все ж охота

И он бежит, несется вскачь.

Впустую, друг, твоя работа,

Ведь не поэт ты, а стрекач.

- Ну, ты брось, - обиделся Сашка этой хулой на спортсмена. - Эдька тебе до этого Парнаса еще форы даст. Во всяком деле физическая подготовка важна. Если серьезная борьба идет, всегда выносливость решает. А куда тебе с ним тягаться - длинный, тощий, как кочерга. Тебя, заморыша, не то, что на Пегасе, тебя и на старой шкапе на второй версте растрясет. - И зашел у них тут спор. Поэт говорит, что стихи творит, не мясо, а дух, а Сашка ему, что нельзя отрывать материи от духа, что у здорового, сильного человека и мысль и поэзия здоровая и сильная.

- Так Шекспир, по-твоему, чтобы "Короля Лира" написать каждое утро зарядку делал?

- А что ты думаешь.

- Что? Хо-хо-хо!.. "Быть или не быть", - мучился сомнениями Шекспир, но затем быстро выскочил из постели и стал делать зарядку... Хо-хо-хо!

- Ах, ты ж, глиста! Ты чего гогочешь? Что ж, по твоему, в Англии того времени спорта не было? Вполне возможно, что Шекспир занимался спортом. А если не занимался, то жаль. Занимаясь спортом, он мог бы еще лучше писать... Ну, и потом, Шекспир уж, во всяком случае, рифмачеством не занимался, ни Пушкин, ни блок, ни Есенин.

Но поэт хохотал. - А вот Маяковский занимался "рифмачеством". Ты, - говорит, - приходи к нам на кружок, сделаешь доклад: "Шекспир и гантельная гимнастика" или "Шекспир и упражнения со скалкой".

Сашка разозлился. - А чего я к вам, гробам, пойду? Вы ж там все рифмачи такие. А ты, если такой хитрый поэт, найди хотя бы несколько рифм к слову "лошадь".

- "Лошадь"?

- Да, "лошадь".

- Изволь.

- Жду.

Поэт задумался, веселье исчезло с его лица. - Значит, рифму к "лошади"?

- Угу.

Буривой скоро покраснел под насмешливым взглядом Сашки.

- Ну, ты поэт, подумай, а я пойду. Когда найдешь пару хороших рифм, зайдешь, скажешь и мне.

Так Буривой как задумался!.. Пришли ребята, спрашивают, - над чем думаешь; - не мешайте, - говорит. Всю ночь продумал. Ребята в университет пошли, а он остался. У нас тогда всего две лекции было. Сашка зашел к филологам. Геннадий, говорят, не приходил в университет. Сашка вернулся в общежитие, комната у соседей не заперта, в комнате никого нет, а на столе записка: " В моей смерти прошу никого не винить. Я был рожден для большой поэзии, но, убедившись в собственной бездарности, кончаю с собой". Сашка записку в карман и за ним. Аж на пляже его нашел. Лежит Геннадий у воды в длинных, как у футболиста трусах, и что-то пишет. Увидел Сашку и грустно говорит: - Я до того бездарен, что даже умереть порядочно не могу - вот никак не кончу себе "На смерть поэта". - Еле Сашка его успокоил. Только когда сказал, что он дал ему такое заколдованное слово для поэтов, что Эдька Николаев и "площади" к лошади не нашел, успокоился, и даже улыбнулся. - А я, - говорит, - нашел. - И обрадовался, сияет. - Значит, я не бездарен. А "На смерть поэта" у меня не получается из-за скромности, очевидно. Неловко себя хвалить как-то. "На смерть" нужно другому писать. Вот как Лермонтов Пушкину.

Виола от души смеялась рассказу. - Он такой смешной и о нем столько анекдотов ходит. Говорят, что он свое имя "Геннадий" сокращенно подписывает "Гений" и объясняет, что "Геннадий" состоит из слов "над" и "гений". Я его тоже немного знаю. Ох, если бы вы знали, как этот надгений приглашал меня однажды на литературный вечер, где он должен был читать свои стихи!

- Расскажите, это очень интересно.

- О, нет, этого вам, пожалуй, не стоит рассказывать. А признайтесь, что вы тоже поэт и пишите стихи.

- Ну что вы, бог с вами! Из чего вы это взяли?

- Не отпирайтесь, такой злой шарж на поэта мог сочинить только поэт.

- Это делает честь вашей проницательности. Но почти все, что я рассказал - быль; спросите Сашку. Что же касается моего стихотворства, то вы правы только наполовину. И я грешил стихами в молодости, но уже на втором курсе окончательно убедился, что я совершенно бездарен в этом отношении. Кстати, ни один поэт в этом не признается. Так что вы можете верить мне...

Воодушевленный ее смехом Сергей разошелся и был, что называется, в ударе. Его речь была остра, он легко и неожиданно переходил с предмета на предмет, то, обращая ее внимание на физиономии встречных, то слегка дразнил ее, то иронизировал над собой, то рассказывал анекдоты, импровизируя уморительные сценки и диалоги. Ее он рассмешил до хохота, и это еще больше подзадоривало его. - Послушайте, Виола, если вы уж махнули рукой на ваш девичий стыд, то подумайте хотя бы о том, что свои хохотом вы меня компрометируете, - шутливо усовещивал он ее.

Так и шли они рядом, молодые, очень красивые, радостно-возбужденные, восемнадцати - двадцатилетние. Сергей не брал ее об руку и шел осторожно, стараясь не сталкиваться с ней. Но иногда, случайно, ее плечо слегка касалось его - и это отдавалось дивной музыкой во всем его существе. Когда, переходя улицу, она, увлекшись разговором, не замечала автомобиль или трамвай, он осторожно, но твердо и спокойно придерживал ее за руку повыше локтя. И это прикосновение к ее нежной шелковистой коже, излучающей трепетную теплоту, наполняло его тихим блаженством. Но пальцы его легко, твердо и уверенно ложились на ее руку и тотчас отпускали ее, когда исчезала необходимость в этом.

Но все это отражалось где-то в подсознании. Ум их был занят веселой оживленной болтовней.

Когда они подошли к парку, Сергей предложил пройти туда, взглянуть на море. Она согласилась.


ЖЖЖ


Парк в этот вечер был очень хорош. Майская роскошь и яркость цветов в мягких предзакатных лучах солнца была по-весеннему нежной и торжественно-величавой. Густая сочная зелень огромных развесистых каштанов и зарослей молодняка акаций, и длинного ряда молоденьких стройных тополей, и, вдоль аллей, кустов черемухи и жасмина была фоном для цветов, осыпавших короны каштанов, кусты черемухи и жасмина и яркие, изысканно-нарядные клумбы. В длинных и густых вечерних тенях все покрывалось еле уловимой сиреневой дымкой. Клумбы и кусты, недавно политые садовниками, были влажными и играли в косых лучах солнца изумрудными капельками искусственной росы. Сильный и простой, родной каждому запах свежей влажной зелени обдавал гулявших в парке, в этом огромном цветнике, разбросанном у обрывов Ланжерона. А на фоне этого доминирующего запаха неожиданно и причудливо сплетались, играя нюансами, клубились и плыли по аллеям ароматы жасмина, черемухи и пестрые запахи цветов в клумбах. По аллеям, по всему парку вместе с душистыми запахами цветов и зелени, казалось, плыли и волны возбуждения, радости и влюбленности, которые вместе и составляли аромат весны. Они обволакивали гуляющих, слегка кружили им головы и, нечувственно отрывая от земли, влекли за собой, открывая неожиданные красоты в хорошо знакомом каждому парке.

На главной аллее было многолюдно, шумно и радостно. Голоса молодежи, гулявшей компаниями и парочками, яркие, сверкающие глаза, наряды, цветы, зелень и этот аромат весны, который распирал грудь волнами весенних чувств и весенних запахов - все это радостно волновало, пьянило, влекло.

После тихой Пушкинской и полупустынной Жуковской они почувствовали себя здесь в шумном, веселом, наблюдательном и любопытном обществе. Они были и каждый в отдельности и, особенно, как парочка очень хороши. Старики и пожилые, сидевшие на скамейках и развлекавшиеся тем, что глядели на гуляющих, с интересом и удовольствием рассматривали и долго провожали их взглядами, нередко ласковыми и грустными.

Встречные молодые люди то и дело оглядывались на Виолу. Сергей улавливал и открытые восхищенные взгляды одних и быстрые, исподлобья, взгляды других, и остановившиеся, внезапно загоравшиеся из-под маски небрежного равнодушия взгляды третьих.

Привычная к этому Виола шла, ни одной черточкой не изменив своего поведения. Сергей был здесь только более ироничным.

- Не дай, господи, встречаться с такой девушкой как вы.

- Почему?

- Мороки много, - вздохнул он. - Каждый кавалер тебе враг, готов тебя в ложке воды утопить. Вон, видите, поросенок идет? Даже рот раскрыл от изумления. Мама ему еще пуговички на штанах застегивает, а ведь он тоже соперник. А вот, обратите внимание, небрежно плывет денди со своим товарищем попроще. Ведь он красавец, правда? Шикарный костюм, запах кепстена, холеное, красивое лицо и сытый до пресыщенности взгляд светло-серых красивых глаз. Красавец-мужчина, а? он смотрит мимо вас, но уже все увидел и оценил. Меня он третирует, я для него молокосос. Только не нужно влюбляться. Обратите внимание: ему еще нет и 30 лет, а жирная шея и двойной подбородок у него уже обвисают над воротником, а идет он так статно, грудью вперед потому, что у него большой живот, тщательно перетянутый надвое поясом. Всех женщин, с которыми он остается наедине после 10 часов, он называет "кошечка". Если вы взглянете на него несколько раз, то сейчас, проходя мимо него, услышите вместе с запахом кепстена и заграничных духов нежное мурлыкание тенора и красноречиво-искренний взгляд.

Так и случилось. Виола рассмеялась, встретившись с этим взглядом и услышав какой-то итальянский мотив, что-то вроде "mio caro..." На холеном лице красавца, разминувшегося с ними, они уловили смесь удовольствия от своего успеха с недоумением.

- Он и не подозревает, что может быть смешон.

Несколько знакомых и друзей приветствовали их весело и не без лукавого любопытства.

Особенно шумно было у площадки аттракционов. Здесь, среди громкого хохота, криков и визгов девиц с музыкой вертелась карусель, не спеша, вращалось чертово колесо, падали вниз головой на длинном рычаге и взлетали в небо на качелях.

Они невольно, с улыбками загляделись на это нехитрое детское веселье.

- Виола, есть идея, - вдруг сказал он. - Хотите на качели?

Она на мгновение заколебалась. Кататься на качелях - это или детское, или немного вульгарное и примитивное удовольствие. Но она привыкла делать то, что ей хочется, не заботясь о том, как это будет принято окружающими, убежденная, что каждый ее поступок хорош и мил уже потому, что это ее поступок. А сегодня весь вечер был немного странен, и ей самой было любопытно попробовать, и она согласилась.

У кассы стояла толпа, но какой-то паренек, работник аттракциона, очевидно, болельщик Сергея, радостно улыбаясь им, провел их за заборчик к качелям.

Она взошла в лодку, улыбаясь над собой.

- Не смущайтесь, Виола, простые удовольствия - последнее убежище сложных натур, - шутил Сергей, взбираясь вслед за ней в лодочку.

Ого, он уже шутит над ее смущением. И она хотела ответить, но вдруг от ее движения лодка легко скользнула из-под ног, и она, пошатнувшись, схватилась за тросы.

- Держитесь, - улыбнулся Сергей.

Она тоже улыбнулась приятному чувству легкого испуга.

И вот они уже взлетают. Все выше, все выше.

Сергей, уловив ритм раскачивания, во всю работает ногами и всем корпусом. На лице улыбка: "А вот сейчас посмотрим, какая ты храбрая!" Но она улыбается над этим и так же сильно, подхватывая темп, раскачивает лодочку.

Любят на Руси качели, любят взлетать в небо, так чтобы дух захватывало, чтобы на мгновение, почувствовав в невесомом, еще стремящемся вверх теле, замерший в восторге комочек сердца, вновь ринуться навстречу земле. Вот они уже взлетают выше всех, с бешеной скоростью рассекают воздух, проносясь над помостом. На земле кто-то из знакомых одобрительно смеется: - Сергей с Виолой будут "солнце" крутить.

Он смотрит ей в глаза, но видит всю ее; видит, как, охваченная ветром, она низвергается на него и платье ее, трепеща, обрисовывает ее тонкую, стройную, неповторимо прекрасную фигурку. Он вспоминает, как профессор Варнека красочно описывал великолепную реалистичность складок фидиевой богини Ники - богини Победы, слетающей с руки Зевса. Конечно, шелковые складки летящей на него Виолы, гораздо чудесней классической красоты шерстяных складок хитона богини.

Многие девицы на качелях визжат, замирают, млеют, а она все так же спокойно взлетает вверх и обрушивается вниз. И улыбка у нее в меру веселая, простая и уверенная.

Он поймал себя на том, что смотрит на нее как бы со стороны, глазами постороннего. Тяжелой волной нахлынула мысль, что ведь он и действительно ей посторонний - так, просто знакомый, с которым она прошлась, так как не была занята своими интересами, своей жизнью.

Перед ним, разглядывая его из-под своих ресниц, стояла, взлетая в небо и низвергаясь вниз, она; это была сама жизнь, самое лучшее и прекрасное в жизни. И все это было не его, чужое. В этой жизни он был посторонним. Как вечерний сырой туман, поднимаясь из глубин оврагов, обволакивает сады над рекой, так из глубин его души поднимались холод, тоска и одиночество. Горькие и тягостные мысли. Сама действительность всей своей безотносительной тяжестью наваливалась и давила на него. Это давила холодная и равнодушная правда отвергнутой, искренней, юной влюбленности.

Но юности больше, чем другим возрастам доступны истина и справедливость. В том числе и истина - насильно мил не будешь. Его безграничная гордость не допускала и мысли о сетованиях. Он был рационален и мудр, насколько это возможно для юноши, обладающего от природы ясным и бодрым умом и глубоко восхищавшегося снисходительностью к жизни и к любовным неудачам аббата Жерома Куаньяра. Жизнь нужно принимать такой, какой она есть, к этому он приходил нередко.

"Узнаю тебя, жизнь, принимаю

и приветствую звоном щита..."

Эти стихи Блока он очень любил. Глупо стенать по недостижимому и канючить по любви. Это жалко и смешно, и нелепо, это интеллигентщина и лоханкинщина.

А, кроме всего этого, органически связанное с его ясным умом, бодростью и верой в жизнь, в нем жило и развивалось вместе с ним очень сильное чувство прекрасного. Разумно принимать жизнь такой, какой она есть. Разумно наслаждаться великолепием окружающего мира: весенним, красочным, шумным парком, над которым они взлетают, чистой, теплой и нежной синевой вечернего моря, сливающегося в туманной дали с небом - особенно, если все это освещается чудными улыбающимися глазами, которые с легкой лукавицей рассматривают его, вероятно, надутую физиономию. И он тоже улыбнулся ей, открыто и дружелюбно. Конечно, эта замечательно красивая девушка не его, она чужая, но сейчас они только вдвоем взлетают между небом и землей, сейчас ему улыбается она. И это великолепно.

Эти мысли приносили какую-то горькую, но тем более острую и пряную, до сих пор неизвестную ему радость, чистую радость обаяния красоты, недоступной, но близкой и дружеской ему, потому что она - красота. Мир велик и прекрасен, и благословенна жизнь, которую освещают такие глаза.

Боль его не исчезла, но осмеянная самим хозяином, жалкая и подавленная, притихла в глубинах души. А он, как бы в покаяние за мгновения уныния и преступного равнодушия к красоте, стал еще сильнее раскачивать лодку.

Широкий взмах качелей - и высоко в небе, прямо над ним нависает Виола, мгновение - и они все стремительно летят вниз под скрежет тросов, и вот уж он зависает в небе и вместе с нею обрушивается вниз, навстречу земле.

Он с веселым любопытством вглядывается в ее глаза - не боится ли она. Нет. Она, так же как и он, ритмично пружиня ногами, бросает лодку вниз. Выше и выше взлетают они, но глаза ее так же, спокойно улыбаясь, глядят на него. Они влекут, притягивают его, и он в них ничего, кроме них самих уже не ищет. Поглощенный ими, он забыл обо всем, весь мир исчез для него. И как же были хороши эти глаза! В их прозрачных глубинах и нежных переливах была и мягкая голубизна неба, и яркая зелень парка, и весь восторг и упоение жизни.

Они носились вдвоем над земным шаром и широкие взмахи качелей, как маятник жизни отмеривал мгновения его бездумного и упоительного счастья. Только потом вспомнил он, как она была великодушна, позволив ему утонуть в ее глазах.

Опомнился он только тогда, когда вдруг почувствовал, что их качели тормозят. Оказалось, что они уж очень долго катались, и даже приверженный к нему работник аттракциона должен был вмешаться. На мгновение растерявшись, он потерял координацию и, чтобы не нарушать ритм, сел.

- Вас укачало? - лукаво спросила она.

- Хуже, я чуть не утонул. Хотя, кто знает, что лучше, а что хуже.

- Ну, если вы не можете отличить хорошее от плохого, то это признак, что у вас очень уж закружилась голова. Вам нельзя кататься на качелях, да еще с интересными девушками.

Залюбовавшись игрой ее смеющихся глаз, он ответил не сразу. - Грех, вам, Виола, потешаться надо мной. Впрочем, в любви царит закон джунглей: лежачих бьют, а кролики сами лезут в пасть удава.

Сойдя с качелей, они быстро выбрались из шумной толпы у аттракциона, и пошли тихой аллеей по направлению к морю. - Хорошо на небесах, - вздохнул Сергей. - Да, это интересно. На качелях я каталась еще маленькой, у нас на даче.


ЖЖЖ


Молча, задумавшись, подошли они к обрыву над морем. Огромное, синеющее и исчезающее в сумрачной дали, оно расстилалось перед ними, притягивая спокойным величием и тайнами своих глубин.

Он предложил опуститься к морю, Виола согласилась. Они подошли к крутому спуску и Сергей, взглянув, не очень ли высокие у нее каблуки, взял ее за руку и, все убыстряя, двинулся вниз. Скоро они уже с хохотом бежали, рискуя споткнуться и сломать себе шею. Смогли остановиться они, запыхавшиеся от хохота, крика и бега, у самой воды.

- Ага! - торжествующе кричал Сергей, - значит, вы визжите, как и все смертные девушки.

- Я ведь могла ноги поломать на этих каблуках, - нападала в ответ она.

- О, как я был бы рад! Каждый вечер я ходил бы навещать больную.

- Ух, какой негодяй!

- Любовь требует жертв, дорогая Виола. И самая высокая жертва - это когда мужчина ради любви совершает подлость, жертвует самым ценным в себе - собственной честью. Женщина должна уметь это ценить.

- Я готова ценить, только если вы не будете ломать мне ноги, жертвуя своей честью.

- Ох, Виола, но это же не логично, нужно быть последовательным.

- Красивым девушкам не нужна логика.


ЖЖЖ


На пляже было пустынно и тихо. Купающиеся уже давно ушли и на песке остались только следы их - обрывки газет, бумаги, еще не высохшие потеки воды. Легкие волны, тихо и умиротворенно шурша, лизали берег. Сергей и Виола медленно направились к скалам, которые в сумерках казались стадом чудовищ, сошедших к морю напиться воды. Когда они подошли к ним, было уже темно. Вода задумчиво и тихо плескалась между камнями и скалами. - Минутку, - попросил Сергей и, оставив Виолу, осторожно прыгнул на первую невысокую глыбу, поднимавшуюся из воды. Не спеша, внимательно осматриваясь, он перебирался с камня на камень, со скалы на скалу, пока не добрался до самой крупной, дальше всех стоявшей от берега. Там он задержался, но вскоре Виола увидела его на верху.

- Здесь очень хорошо! - крикнул он. - Хотите попробовать добраться сюда?

- Хочу.

- Только снимите туфли.

Она действительно сняла туфли, а он быстро двинулся ей навстречу. Отдав ему туфли, она смело прыгала и карабкалась по скалам, а он помогал ей. Несколько раз они могли соскользнуть, свалиться в воду и сильно разбиться о камни. Это было опасно и очень интересно. Чтобы взобраться на верхнюю площадку конечной, самой высокой скалы, им пришлось стоять у ее подножия на маленькой площадке, тесно прижавшись друг к другу, так что он ощутил у себя на щеке теплоту и аромат ее дыхания. Он был счастлив, но старался не думать об этом.

Когда они взобрались на верхнюю площадку скалы и стали там во весь рост, перед ними раскинулась величественная панорама ночного моря. С юга, вдоль берега, над морем поднималась большая яркая луна, дорожка от которой подходила к подножию скалы. Сзади молчаливо темнел берег. А прямо перед ними расстилался и уходил в безвестную темную даль морской простор.

Потом она молча, держась за него, чтобы не поскользнуться, села, опустив ноги вниз по скале. Он тоже сел рядом.

Молчаливая, задумчивая, со спущенными босыми ногами, она была так не похожа на обычную Виолу и так просто и трогательно мила и хороша.

- Как хорошо сидеть ночью на скале в море с такой чудесной девушкой, как вы, глядеть в небо и говорить о ... политике, - прервал он обоюдное задумчивое молчание.

- Ну, нет, - легко подхватила она его шутку, не выходя из задумчивости и говоря, очевидно, то, что не требовало усилий ее мысли, - здесь действительно красиво. А море, звездное небо, красивые девушки - красота вообще по природе своей аполитичны. О политике, ходе соцсоревнования, о выборах в комитет и распределении нагрузок говорят на собраниях и с неинтересными девушками.

Она только подхватила его мысль. Сергей и сам часто так думал и говорил. Но сейчас он был возбужден всей этой красотой, головой работала сильно, четко, и ясно. Разве на фоне такой красоты можно лгать? С ней ему хотелось быть до конца искренним и правдивым; говорить ей правду даже когда она не нравится ей. Это возвышало его, особенно в его положении отвергнутого влюбленного. А ведь то, что она говорила - ложь. Это он понимал иногда очень ясно. Он никогда не был сторонником резать, во что бы то ни стало, правду-матку в глаза. Первый признак умного человека - знать, с кем дело имеешь. А он был умен и тактичен. И в ином случае он, пожалуй, не стал бы в такой обстановке спорить с красивой девушкой о красоте политики. Но сейчас ему вдруг пришла мысль, что ведь это же самое говорит, вероятно, ее Глеб. Он очень ясно даже представил себе, как этот холеный, молодой и чуть отяжелевший от жизненных благ красавец свысока говорит о выборах, о соревновании, о докучных и нелепых нагрузках. Сергей ничего подобного о своем сопернике никогда не слышал, но почему-то ему вдруг очень ясно представилось, что он именно так относится к "политике". Тем злее готов был Сергей обрушиться на эту позицию.

- А знаете, Виола, если вдуматься, ведь мы сказали пошлость.

- Ого!.. А, понимаю - это мещанский взгляд на политику и на красоту, и на любовь. Сергей, мне страшно, у вас в голосе появились зловещие нотки агитатора-пропагандиста. Боюсь, что вы завлекли меня в эту ловушку, чтобы провести со мной беседу политграмоты. Эта месть с вашей стороны может быть заслужена мною, но это не великодушно. Тем более, что это напрасно, так как основы марксизма я сдала на "отлично", и все сама знаю.

- Нет, Виола, мне хочется сказать вам самое сердечное и горячее спасибо за сегодняшний вечер. Все эти дни я непрерывно мечтал о вас. Я обещал не говорить об этом - и не буду. Я хочу только сказать, что в действительности вы оказались гораздо чудесней моих мечтаний. И мне хочется говорить с вами только о море, красоте и любви. О своей любви мне говорить заказано, да это, пожалуй, и глупо. Хотите, я расскажу вам о самой красивой и романтической любви, о которой я слышал и читал?

- Если это не очень длинно и если любовь была неудачной.

Он задумчиво улыбнулся и кивнул головой.

- В жаркий июльский день 1905 г. У столика кафе на киевском ипподроме сидела молодая, красивая женщина. В этот день ей было грустно. Чтобы рассеяться, она поехала сюда с сестрой и ее мужем с дачи в Дарнице. Но ни пестрая шумная толпа, ни ажиотаж на скачках, ни окружающие люди ее не развлекали. Вдруг она почувствовала на себе пристальный взгляд сидевшего за соседним столиком мужчины в форменной фуражке и черном плаще-накидке, которые тогда носили морские офицеры. Она чувствовала, как его сильный взгляд пронизывал ее всю. Почувствовав себя несколько неловко, она отвернулась и попыталась следить за конскими бегами. Потом встала и подошла к барьеру, где стояла сестра с мужем, чувствуя, что "неприличный" взгляд незнакомца сковывает все ее движение. Он тоже подошел к барьеру и, став рядом, слышал, как она сказала сестре о намерении уехать. Затем таинственный незнакомец исчез, и Зинаида Ивановна (так звали эту женщину) с недоумением вспоминала о своем странном смущении.

Поздно вечером она уезжала поездом из Киева к себе на дачу в Дарницу. Когда прозвучал второй звонок, все места в вагоне уже были заняты и только в ее купе против нее было свободное кресло. Перед самым отходом поезда в вагон вошел ее таинственный незнакомец и попросил разрешения сесть против нее, так как все другие места были уже заняты. Она опять сильно смутилась и вышла, чтобы найти другое место и пересесть, но свободных мест в вагоне больше не было. Уговаривая себя, что ей нечего смущаться, что она уже не девочка, она опять села на свое место. Ее визави, как она узнала - морской офицер, был разговорчив. Он знал много интересного о событиях на крейсере "Потемкин", которые интересовали тогда всех. В его речах было много ума, огня и какой-то искренней задушевности. Это отпугивало ее, заставляло настораживаться, но все же она втянулась в разговор.

40 минут пути до Дарницы пролетели незаметно. Он вышел из вагона проводить ее и, прощаясь, неожиданно попросил ее адрес. Сама не понимая, зачем она это делает, может быть, чтобы скорее освободиться от него, она сказала адрес, решив к тому же, что это ее ничем не связывает.

Уходя, прежде чем скрыться в дачной зелени, она оглянулась и увидела на фоне темного вагона белое пятно кителя ее странного незнакомца, который глядел ей вслед. Впрочем, теперь она знала его адрес: Измаил, командиру миноносца No 253, лейтенанту Шмидту.

Это был знаменитый лейтенант Шмидт, который тогда еще не был знаменит и которого она, конечно, знала только как странного незнакомца.

Вскоре она получила от него письмо, потом второе. Письма были оригинальны и интересны. В это время ей было грустно и тоскливо и она ответила ему, сначала коротко и иронически. Но письма от него стали приходить почти каждый день, переписка разрослась и стала все больше интересовать их обоих. Хотя она шла к нему навстречу очень осторожно.

Чем больше узнавал ее Шмидт по письмам и фотографиям, которые она присылала, тем более убеждался, что это именно та женщина, о которой он мечтал всю жизнь. О которой мечтал почти каждый мужчина, обязательно, как о единственной в мире.

Это была очень красивая, гордая, очень умная женщина, обаятельная той женственностью, которая сказывается во всем и в самом взгляде на мир.

Ее корреспондент, лейтенант Шмидт, был тоже человеком очень интересным и даже замечательным. Петр Петрович Шмидт был моряком, очень любил море и всю жизнь провел на море и в океане. В военно-морской флот он был призван только во время русско-японской войны. Он считался одним из лучших капитанов Черного моря и последние 10 лет перед войной плавал (ходил) на океанских линиях, был капитаном крупных океанских пароходов. Это был человек очень умный и начитанный, внимательно изучавший жизнь, потому что очень ее любил. В одном из первых писем к Зинаиде Ивановне он, знакомя ее с собой, писал, что основная, главная черта в его характере - это сильнейшая, "напряженная" любовь к жизни. Как и всякий человек, он искал в жизни прежде всего счастье. Все ищут счастье, но очень мало кто знает, где искать его и еще меньше находят его. Но он ясно и глубоко понял, что настоящее счастье настоящего человека по самой природе его не может быть одиноким. Человек не может быть счастлив, если вокруг него страдают люди, если народ живет в нищете, невежестве и бессмысленных животных муках. Высший смысл и красоту жизни Петр Петрович увидел в борьбе за счастье народа, всех людей. Он писал любимой женщине, что нельзя отворачиваться от жизни и борьбы за нее, как бы много страданий она ни приносила, "потому что страдания эти очистят душу, оторвут от личной жизни и дадут вам минуты такого высокого счастья, какое только доступно человеку". Поэтому он, будучи человеком последовательным и честным, стал социалистом и революционером. Он смотрел на жизнь с той высоты, на которую взбирались немногие.

Естественно, что у него, очень умного, честного и правдивого, очень интересного человека было много друзей. Нередко к нему приходили размыкать свое горе даже мало знакомые ему люди.

Но в личной жизни он был несчастлив. Девятнадцатилетним юношей он женился из сострадания на женщине, которую не любил (ему очень хотелось кого-нибудь спасти). У них был сын - Женя. Выполняя свой долг, Петр Петрович жил с тупой и злобной женщиной 15 лет, пока не вырос сын. А потом ушел с ним от нее. Мальчик очень любил отца и ненавидел мать. И Шмидт очень любил своего сына, который был ему и другом, и братом, которому он только советовал, поскольку тот признавал авторитет и убедительность его доводов. У сына часто собирались одноклассники и ребята со всего училища. В это горячее время революции квартира Шмидта в Севастополе, где он постоянно жил, стала клубом школьников-реалистов, которые, споря, часто прибегали за советом к нему. Он очень любил молодежь. "Милая юность, - писал он, - ты одна умеешь вся целиком отдаваться призыву, вся, без колебаний и робости жертвовать собой". Любовь детей к нему очень радовала его.

Но этого было недостаточно для счастья. Чем глубже он понимал сложность, величие и красоту жизни, тем тоскливее становилось самое страшное для человека чувство одиночества. А у него было время и все условия, чтобы измерить всю глубину этого чувства. Он был капитаном больших океанских кораблей, бороздил моря и океаны от туманных и сырых берегов Англии до Японских островов. Он хорошо знал бури Северного моря, свирепые штормы Бискайского залива, тайфуны Желтого моря и тихие ароматные пассаты Индийского океана. Он водил корабли и в холодных туманах, шедших с ледяных полей Арктики, осторожно уходя от плавучих ледяных гор, и в благословенных странах знойного юга.

Не раз по утрам, когда только поднималось солнце над бесконечной лазурью океана, перед ним, как в сказке, появлялись коралловые острова и зеленые лагуны, прекрасные, как мираж. Появлялись и исчезали за кормой чудесные огромные цветники, затерянные среди океанских просторов.

А ведь он умел во всем (и в цветке, и в хорошо пошитом платье) видеть красоту и величие жизни.

А темные тропические ночи под небом Южного Креста! Одиноко стоял он на капитанском мостике. Легкий бриз далеко в океан доносил пряные ароматы с берегов Цейлона или Малайи. Тихо доносился гул машин, мягко и ритмично вибрировал корпус корабля. За кормой пенился яркий фосфорический след, отмечая путь корабля. В такие часы слышно, как уходят и исчезают навсегда неповторимые мгновения жизни.

Он был капитаном и когда брал секстаном высоту звезд, чтобы определить место корабля на земном шаре, то видел и ощущал свое одиночество и географически и астрономически. Он был один на всем земном шаре между океаном и небом. Величественно и угрюмо расстилался над ним космос. Холодно, на расстоянии миллионов световых лет мерцали звезды, огромные солнца, вокруг которых через миллиарды лет тоже, возможно, возникнет жизнь.

Какими ничтожными кажутся волнения и все мирские страсти в мерцании глаз бесконечной вселенной. И что может быть истиннее чувства такого космического одиночества. У людей слабых от взгляда в эту бездну закружится голова, и они погибли бы, если бы ограниченность не помогла забыть ее. Люди настоящие, верящие, что человек - это звучит гордо, еще лучше понимают величие и красоту жизни величайшего и редчайшего дара космоса. Но зато никто, как они, умеющие прямо глядеть в бездну, не умеет так испытывать чувство личного одиночества. От этого холода таких людей может отогреть только настоящая любовь, превращающая звезды, луну, бесконечность, космос в аксессуары счастья.

Вот в такие бессонные ночи он мечтал о ней. Немногие могли так глубоко измерить счастье, очень немногие так горячо мечтали о настоящей, большой любви. Это были мечты о красивой, умной, обаятельной женщине, которая поймет его и рядом с ним, рука об руку, пойдет к высокой, светлой и прекрасной цели.

Как ни возвышенны и идеальны были его мечты, действительность оказалась неизмеримо выше и чудеснее. Чем дальше развивалась их переписка, тем сильнее и яснее он понимал, что встретил именно ту, единственную в мире женщину, о которой мечтал всю жизнь. Он писал ей: "Я много лет живу мыслями в социалистическом государстве будущего, и мне всегда ясно рисовалась женщина полноправная, свободная, с сильной душой и ясным умом, такая женщина, которая явится при новых условиях социалистического общества, и вот я нашел ее теперь в вас!

Я, живя мыслями в будущем грядущем обществе, выхватил вас из того будущего.

Вы - анахронизм! Вот почему я так сильно люблю вас!

Я социалист раньше всего, и я мог полюбить только женщину, выхваченную из социалистического строя будущего!"

Он писал, что нашел в ней то, что искал всю жизнь: человека-женщину, друга, равноправного и свободного, женщину-гражданку, любовь к которой не будет обузой для главной жизненной цели, любовь к которой даст силу идти на работу, на самую смерть.

Это было время подъема революции 1905 г. - грандиозной всеобщей политической стачки и назревания декабрьского вооруженного восстания. Шмидт становится, пожалуй, самой видной фигурой севастопольских событий. Он активно помогает черноморскому торговому флоту примкнуть ко всеобщей забастовке, собирает в городе митинги и выступает с огромным успехом. Популярность его в Севастополе становится колоссальной. В день объявления манифеста 17 октября, когда толпа народа двинулась к тюрьме с требованием освободить политических заключенных, правительственные войска дали залп в нее. Похороны убитых превратились в грандиозную политическую демонстрацию. Здесь выступил с вдохновенной речью Шмидт. Более чем 40 тысячная восторженная толпа в революционном экстазе, как один человек, повторяла за Шмидтом его "клянусь" - до конца защищать завоевания революции. Он фактически становится хозяином города, руководит заседаниями городской думы, добивается вывода из города правительственных войск. Городская дума от имени населения чествовала его в конце заседания "ура!" Когда он ехал по городу, кучки народа встречали его криками: "Да здравствует Шмидт!" С величайшей гордостью сообщал он, что рабочие выбрали его своим пожизненным депутатом в Севастопольский Совет рабочих депутатов. "О, я сумею умереть за них, - писал он, - И ни один из них никогда, ни они, ни их дети не пожалеют, что дали мне это звание".

Только выросши в этих событиях, он счел себя достойным ее настоящей любви. И только теперь он написал ей: "Я сделал большое дело и теперь мне не стыдно написать вам, что я люблю вас".

Интересно, что все это знакомство, большая любовь и объяснение в ней пришли к ним заочно, по переписке. Он рвался к ней в Киев, но нелепый случай помешал их свиданию. Еще до их знакомства у него выкрали в поезде 2500 рублей казенных денег. Такой суммы, чтобы возвратить, у него не было, и он попал под следствие. А, находясь под следствием, он не мог выйти в отставку и приехать к ней. Наконец, когда он достал деньги, расплатился и сообщил ей, что выезжает, в Севастополе 13 декабря вспыхнуло восстание военных моряков.

Восставшие матросы обратились к Шмидту с просьбой возглавить их. Он считал восстание несвоевременным и неподготовленным, он знал, что крейсер "Очаков" разбронирован и разоружен - на нем было только 2, годных для стрельбы, орудия. Шмидт был убежден, что ему нужно ехать на заводы и фабрики Одессы и Киева, рвался к ней, чтобы увидеть ее, чтобы она "посмотрела ему вслед, когда он пойдет на большое светское дело, с которого многие не вернутся".

Но он считал, что его долг - остаться с восставшим народом. Он был убежден, что человек, безусловно, при любых обстоятельствах, чего бы это ему ни стоило, должен выполнять свой долг.

И он явился на крейсер "Очаков" и поднял флаг восстания.

Но силы восставших и правительства были очень неравны. В результате огневого шквала восставшие были разбиты в морском бою, а оставшиеся в живых были преданы суду.

После романтического знакомства в подъезде, письменного сближения и объяснения в любви, лейтенант Шмидт встретился с Зинаидой Ивановной в каземате Очаковской крепости, на глазах у жандармов. Он был очень рад. Любовь дала ему силы мужественно встретить смерть. В своем последнем слове на суде он сказал блестящую речь, но шайка негодяев с коронованным кретином поспешила его убить. Перед смертью, вспоминая пройденное, он ни на мгновение не усомнился в сделанном, в выполнении долга. На последнем перед казнью свидании он говорил сестре: "Сыну передай мой последний завет: лучше погибнуть, чем изменить долгу. Пусть так живет".

6 марта 1906 г. На острове Березани близ Очакова Шмидт был расстрелян. Так кончилась смертью эта самая красивая известная мне любовь...

Сергей замолчал, а потом задумчиво добавил: - Он очень любил море, он писал ей перед смертью: "Если бы ты знала, как я люблю море, как я любил его всегда. Я дня не мог жить без моря... Какое странное совпадение: умру среди своей стихии... Море и Шмидт были всегда неразрывны..."

Они оба задумчиво глядели в море.

- Эта интересная, очень оригинальная, возвышенная, романтическая и очень печальная история говорит, как опасно влюбиться даже в очень интересных политиков, - с иронической назидательностью сказала Виола.

- Ну, если вы заранее можете планировать свою любовь и если главное в любви и жизни - избежать опасностей, то конечно, незачем искать ободряющие примеры в летописях революционного движения, спросите у любой, оплывшей жиром, с самодовольными свиными глазками мадам, почему она полюбила своего мужа, она с гордостью своим благоразумием ответит: потому, что он был самостоятельным человеком и мог обеспечить жену. Пусть вас не смущает их жирное безобразие. 30% коровистых одесситок в 18 лет были почти столь же красивы, как и вы.

А лет через 20 вы, вероятно, будете столь же солидной, как и они.

- Ого! Вы злитесь. И все потому, что я не имела счастья полюбить вас, хотя постороннему взгляду трудно заметить в вас достоинства лейтенанта Шмидта.

- В отношении причин моего раздражения вы, может быть, и правы, а вот в отношении истории лейтенанта Шмидта - нет... Я, вероятно, неудачно рассказал ее и не сумел выпятить самое главное, что поразило в ней меня самого. Эту историю несколько дней тому назад рассказал мне отец, бывший еще мальчиком свидетелем севастопольских событий, он же мне указал и на сборник документов Центрархива о лейтенанте Шмидте. Меня эта книга и эта история поразила. И мне она кажется одной из самых замечательных историй, которые я слышал. ... Как будто далеко впереди на жизненном пути, там, где зияет беспросветная темень смерти, вспыхнул яркий солнечный свет жизни. Мне даже кажется, что я на примере этой истории вдруг уловил во всей ее конкретности самую главную истину жизни, суть жизни...

- А-а. Это, вероятно, та же великая сермяжная, она же кондовая и посконная истина.

- Нет, Виола, эта истина гораздо выше истин и Лоханкина, и Бендера, и даже нас с вами.

Я не знаю, волнует ли это в такой мере вас и вообще девушек, но меня и, вероятно, очень многих ребят это очень волнует. Часто говорят, что у нас возраст 17-18-19 лет - переломный. И это очень верно. Дело не только в том, что в это время ломается голос. В это время мы из беззаботного, райского блаженства детства вступаем в действительный мир взрослых, со всей его жизненной полнотой и противоречивостью. И впервые лицом к лицу сталкиваемся с проблемой смерти, одной из самых волнующих общечеловеческих проблем... В детстве я был очень воинственным и всегда ходил увешанным деревянными кинжалами, луком, стрелами, щитами. Убийство двух-трех десятков человек совсем не удовлетворяло мою жажду крови, и я убивал тысячи. Только поле, сплошь усеянное трупами, со снятыми скальпами приятно щекотало мне нервы. При чем изо всех кровавых схваток я выходил живым или поправимо раненым. Впервые я по-настоящему осознал и понял, что и я тоже обязательно умру - только в десятом классе. И это был очень горький плод с древа познания... Хорошо помню, как я вдруг просыпался ночью... Вся комната залита холодным, голубоватым, лунным светом. Тишина, пустота, жизнь замерла... и ты лежишь, с широко открытыми неподвижными глазами, с мыслью: а ведь ты умрешь, будешь мертвым, тебя не будет... а люди все так же будут просыпаться по утрам, радоваться солнцу и жить... Душевный, пронзительный холод и полное одиночество. А мысль работает сильно, ясно и холодно... И это ведь правда. Вот эта рука будет мертвой, будет гнить, ее съедят черви. И весь я сейчас такой молодой, сильный, ловкий, красивый... (я ведь ничего - правда?) буду, распространяя ужасный, мерзкий, приторный, сладковатый трупный запах, гнить... Страшные мысли, страшное состояние. Со мной это бывало еще на первом курсе.

И это в той или иной степени происходит, вероятно, со многими, хотя об этом никогда не говорят. 14-ти летний юноша Жуковский уже писал элегии о кладбище и смерти, этих настроений не избежал даже жизнерадостный Пушкин. А Лермонтов! Да ведь во всей мировой поэзии наряду с мотивом любви, это один из сильнейших и наиболее ярко воспетых мотивов. Об этом думал Байрон в своем самом страшном произведении "Манфред", когда писал:

"Мы лишь игрушки времени и страха,

Приходят дни - и дни проходят мимо;

Мы проклинаем жизнь, а смерть страшит нас.

.....................................................................

Среди всех дней минувших и грядущих

(Нет в жизни настоящего) так мало,

Так мало можно насчитать таких,

Когда душа не жаждала бы смерти.

Но мы, как от потока ледяного,

Бежим от ней, хоть дрожь одно мгновенье

........................................................................

Что нас страшит... Могила? Ведь страшнее

Ответа нет, а это лишь ничто..."


Об этом же думал наш Есенин, когда писал чудные стихи:

"Отговорила роща золотая

Березовым, веселым языком,

И журавли, печально пролетая,

Уж не жалеют больше ни о ком.


Кого жалеть? Ведь каждый в мире странных -

Пройдет, зайдет и вновь оставит дом.

О всех ушедших грезит конопляник

С широким месяцем над голубым прудом.


Стою один среди равнины голой,

А журавлей относит ветер вдаль.

Я полон дум о юности веселой,

Но ничего в прошедшем мне не жаль..."

А сколько об этом писали разные символисты, декаденты! Многие из них дошли до культа смерти, до любви к ней, писали о прекрасном в смерти. Я думаю, что они психопаты и трусы, пытающиеся подсластить пилюлю. С другой стороны, кажется, Вересаев где-то утверждает, что смерть страшит только юношей, а в старости к ней привыкаешь. Я думаю, что это тоже ложь. Разве к своей смерти можно привыкнуть? Истина здесь может быть только то, что есть люди, которые к старости устают жить. Но ведь это уже болезненное явление. Настоящего живого человека со смертью не примирить. Если Гамлет колебался перед смертью (быть или не быть, что ждет его там) - "Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят?..", то ведь мы хорошо знаем, что никакой романтики потустороннего мира нет. Есть смерть... Как же жить с мыслью об этом?.. Ну, прежде всего, все здоровые люди, не психопаты, решают, что поскольку это неотвратимо и в то же время это не украшает жизнь, то нужно попросту отвернуться и постараться забыть об этом. Хотя полностью забыть это никто не может и мысль о смерти - один из краеугольных камней морали каждого человека. Любовь к жизни свойственна каждому нормальному человеку. Если у человека только одна жизнь и той почти никому не хватает, то ясно, что ее нужно прожить как можно лучше. Лозунг "Жизнь на радость нам дана!" естественен и человечен, но он имеет разные расшифровки. Одна из них, очень распространенная, формулируется идеалом: "И сыт, и пьян, и нос в табаке!" Скотский идеал..., а сколько в мире людей, которые радости жизни видят только в том, чтобы хорошо поесть, иметь хорошую, красивую самку и если они заботятся о своем потомстве, то окружающие нередко даже ставят их в пример. Хотя ради достижения этих радостей жизни они обманывают, крадут, насильничают, а там, где у них власть - уничтожают иногда целые народы. И как же трусливо они цепляются за жизнь, с какими стонами, с каким негодованием на судьбу умирают они в своих постелях! Но ведь животные тоже любят жить в хороших условиях, любят самок и свое потомство, и очень любят жизнь!

Только человек - выше сытости, только человек - звучит гордо! Только человек сознательно, ради высокой идеи может пойти на любую опасность и на самую смерть. В этом триумф человека над природой, над смертью. И вот люди, которые поняли, что радость жизни не в ублаготворении собственной утробы, а в большой, светлой, нередко полной опасностей борьбе за счастье народа, и живут настоящей жизнью. Для таких людей долг, истина и народ - самые святые слова и главные лозунги жизни. И долг служения народу истиной оказывается не мертвящим мундиром, не веригами, а необходимым условием, чтобы по-настоящему, по-человечески понять и жизнь, и красоту, и любовь. Оказывается, что высшего возможного для смертного счастья достигают только те, кто свое счастье не отделяют от счастья других, кто не может быть счастлив, когда несчастливы окружающие. Сколько людей ради жизни, любви и счастья трусливо, по животному цепляются за жизнь любыми средствами и способами. И умирают скотами, так ничего не поняв в настоящей жизни, любви и красоте. Человек должен любить жизнь - и это человечно, но он должен идти на смерть без колебаний, если это велит ему долг. Хотя для таких людей смерть особенно тяжела. У каждого из них счастье так огромно, что может уместиться только на всем земном шаре. И только они понимают все величие и всю красоту жизни и человека... Все умирают, но один - как животное, а другие - как люди, как герои, борясь за настоящую жизнь и торжествуя над смертью.

Вот в этом и заключается суть жизни, ее главная истина. Это ведь и доказывал людям Горький, когда пел славу безумству храбрых и говорил, что человек - это звучит гордо.

В истории лейтенанта Шмидта меня и поразила эта не выдуманная красота жизни, рассказанная языком любви в его письмах к ней и в ее воспоминаниях... А ведь детали этой жизни и любви дошли до нас случайно, ведь у нас было очень много гораздо более последовательных и цельных революционеров, чем лейтенант Шмидт. Сколько же красоты жизни и любви таит в себе история русского революционного движения. Именно революционного движения. Потому что только революционеры - люди, действительно поднявшиеся выше смерти и умеющие понять жизнь, любовь и красоту...

Поэтому наши слова о враждебности любви и политики являются, дорогая Виола, самой тривиальной пошлостью. Согласны?

- Вы так увлекательно говорили о смерти, о том, как вас будут грызть... эти самые... черви, что я бы еще раз сказала какую-нибудь пошлость, чтобы выслушать что-нибудь подобное. Но меня так возвысили ваши истины любви и красоты, что мне как-то ни одна не приходит в голову. Жаль только, что я все эти отношения истины, красоты, любви и смерти забуду, вероятно, к завтрашнему утру. Если вы на эту тему напишете статью для стенгазеты, что-нибудь вроде "Любовь и смерть", то я ее с удовольствием прочту и вспомню сегодняшний вечер, ваш приятный голос и увлекательный рассказ; только вы бы лучше говорили о чертях, чем о червях, ведь они, гадкие, присниться могут.

- Виола, вы не должны казнить меня. Я хорошо помню, что красивых девушек нельзя занимать философскими разговорами. Но вы то должны понять и простить меня. Только вы могли побудить меня заговорить о самом главном - о жизни и смерти, о счастье и любви. Это говорит о глубине моих симпатий к вам.

- Ах, так это я виновата. Ну, знаете, вам тогда решительно противопоказано встречаться со мной - вы впадаете в меланхолию, рассуждаете об истине и доказательстве, что все мы умрем.

- Простите меня, вы не знаете, что способности мои к самому искреннему и горячему раскаянию безграничны. Ну ее к черту, истину, честное слово. Пока не говорил о ней - было хорошо и радостно, а как только стал апостолом добра и правды, стало грустно и даже тоскливо. И действительно, подумайте, если бы все провозглашали только истины - жить было бы невозможно, жизнь замерла бы от скуки. Мы искали бы слова лжи, как свежего воздуха, и не нашли бы, и задохнулись бы. Это был бы плач и скрежет зубовный. Ужасно! Нет ничего веселее, жизнерадостнее, блистательнее порока. Порок восхитителен. Какие идеи молча и тоскливо записываются студентами в тетрадки конспектов? Истинные. Какие идеи вызывают каскады блестящего остроумия и гром самого жизнерадостного хохота аудитории? Порочные. Какие женщины олицетворяют скуку? Добродетельные. Какие окружены толпами поклонников, вызывают восторг, надежды неземного блаженства и дают счастье? Только порочные... Долой истину, да здравствует ложь и порок! И знаете что, Виола? Я начинаю подозревать... да нет, я уверен в этом, что стал на путь истины только потому, что потерял надежду идти с вами по пути порока. Люди часто приходят к истине, когда им некуда больше деваться...

- Боже мой! Какой пошляк! Только что он распинался о долге и высказывал готовность умереть для истины. Но достаточно было каприза интересной девушки - и он тотчас выразил готовность жить ради лжи и порока!.. Разве есть пошлость хуже той, которая выступает в тоге истины и героического самопожертвования? И вы еще смели упрекнуть меня в пошлости!..

- Виола, я сдаюсь... капитулирую на вашу милость... Прошу только пощады! Я младенец перед вами и теперь хорошо вижу, что совершенно недостоин вас. Я уже ничего не понимаю - где ложь, где истина?.. Как глупо было мне мечтать о такой девушке!

- Как, и вы... мечтали... обо мне!?

- Виноват... я больше не буду!

И когда ее гордые, изумленно-высокомерные глаза встретились с его брошенным искоса, смиренным, отчаянным и лукаво-виноватым взглядом, они оба, не выдержав, расхохотались. И казалось, что море в ночной тишине замерло, прислушиваясь к их хохоту.


ЖЖЖ


- А знаете что? У меня есть еще одна идея, - воскликнул через несколько мгновений после того, как они успокоились Сергей. - Хотите выехать лодкой в море?

- Но ведь уже поздно.

- Ничего, лодку я сейчас достану.

- Это любопытно...

Значит, решено. У нас здесь хороший знакомый, смотритель водной станции - Семен Петрович. Они с отцом больше 20 лет вместе плавали... Старый боцман, пьяница и милейший человек.

Они осторожно выбрались на берег, поднялись на невысокий прибрежный обрыв и подошли к небольшому, огороженному колючей проволокой, дворику. У изгороди темнела густая стена каких-то кустов. А внутри при свете луны были видны аккуратные, густые грядки огорода и несколько невысоких фруктовых деревьев. Запахло метеолой. В одном небольшом окошке, выходившем к морю, светилось.

Когда они подошли к калитке, к ним бросился огромный, свирепый, басистый пес. - Тузик, ша! - спокойно сказал Сергей, просунув руку сквозь калитку, чтобы открыть ее изнутри. Пес мигом умолк и, радостно визжа, стал бросаться на Сергея.

Звякнула клямка, скрипнула дверь, и на крыльцо неторопливо вышел сам хозяин. Это был высокий и, видимо, еще очень крепкий и сильный старик.

- Цэ ты, Сирега? - спросил он неторопливо, вглядевшись в подходивших.

- Здравствуйте, Семен Петрович, это я.

- От молодець, що зайшов, а то забув старого.

- Да я на минутку, Семен Петрович. Хочу лодку взять.

- Отако, а я, думав, ты в гости до мэнэ... А що ж цэ з тобою за краля?

- Это моя хорошая знакомая, Виола, прошу любить и жаловать.

Виола, спокойно улыбаясь, протянула старику руку. Он приосанился и бережно сжал своими крепкими, мозолистыми пальцами крупной руки ее маленькую ладонь.

- Ну, скажу тоби, Сирега, - довольно гудел его добродушный, прокуренный и пропитый бас, - ты хлопець дуже бравый, а дивчына у тэбэ ще краще.

- Это не моя, Семен Петрович, я ее только напрокат взял.

- А-а, ну тодди катай, катай.

Они засмеялись, а Семен Петрович, пожурив его за нерасторопность, опустился с ними на берег и помог выбрать и спустить на воду хорошую лодку.

- Смотры, хмары над морем, витэр будэ, - напутствовал он Сергея.

- Вижу, Семен Петрович.

Еще раз, добродушно выразив восхищение Виолой, старик пожелал им счастливого плавания и стал подниматься по тропинке.

Опять они остались вдвоем. Она сидела против него на корме, и когда он нагибался вперед, делая взмах веслами, то очень близко видел ее лицо. Яркая, почти полная, луна поднялась уже высоко и светила слева. В ее лучах светлые волосы Виолы серебрились, а лицо казалось холодным и таинственно прекрасным, как и вся она, тонкая, нежная и хрупкая. Он не видел выражения ее совершенно темных ночью глаз, но ее взгляд наполнял его радостным волнением и жаждой блеснуть перед ней мощью сильных и ловких его мышц. Весла играли в его руках, и он легкими, широкими, неторопливыми взмахами быстро гнал лодку в море, туда, где сгущалась непроглядная темень, где, казалось, вместе с тучами сурово и таинственно громоздились могучие силы моря.

Долго ехали молча. Слышался только мерный скрип весел в уключинах и плеск легкой волны, разрезаемой носом лодки. Они выехали далеко в море. Справа Сергею был виден весь порт, залитый множеством огней, игравших в воде. А слева ярко светила луна, отражаясь в море длинной, светлой дорожкой, начинавшейся где-то около Аркадии.

- Вы так вкусно гребете - дайте-ка я попробую, - вдруг сказала она.

Он оставил весла и поднялся с банки, чтобы поменяться с ней местами. Пропуская ее, он наклонился к борту - лодка качнулась, и он осторожно ухватился за ее руку, чтобы поддержать ее.

- У вас закружилась голова? - иронически спросил она.

- Нет, у меня почва уходит из-под ног.

- Не смотрите на меня глазами тренера по гребле и не давайте советы, я их все уже много раз слышала.

Он улыбнулся. - Виола, вы ко мне придираетесь. И знаете, я вам скажу, как бы вы ни старались, я все равно ругаться с вами не буду.

- Почему?

- Мне очень нравятся ваши капризы.

Она хорошо гребла, и лодка скоро опять скользила вперед.

Но потом ей надоело грести и она бросила весла. Лодка замедлила ход, а потом остановилась, чуть покачиваясь на легкой волне. Течением ее развернуло бортом к берегу и еле заметно относило назад.

Вокруг была ночь, море, тишина. Они оба задумчиво глядели в даль моря, туда, где угрюмо и загадочно, в темени, тучи сливались с морем.

- Какой странный и необычный у нас вечер, - задумчиво проговорил Сергей. - Если бы вы знали, как я благодарен вам за него... "Благодарен" - бледное слово... Может быть, это и есть самый яркий и счастливый вечер в моей жизни... И мне, как и всем счастливым, приходят в голову глуповатые мысли: почему нельзя остановить время. А мгновения идут, идут... мы вернемся на землю, я вас провожу домой... и все, что было, все это останется только в стране воспоминаний... И все же я вам очень благодарен. Вы чудесная девушка. И хватит об этом, а то я опять принялся канючить, и вы опять скажете, что я меланхолик...

Она продолжала молча глядеть в море.

- А знаете, вы неплохо читаете стихи, - взглянула она на него. - Прочтите что-нибудь.

- Ну, что вы! Впрочем, это может получаться, когда стихи очень уж хороши, и чтец просто, без претензий, ясно произносит их, не кривляясь и не пытаясь вкладывать в них свой смысл. Мы с Васькой любим Блока.

"Мы встречались с тобой на закате,

Ты веслом рассекала залив.

Я любил твое белое платье,

Утонченность мечты разлюбив.

Были странны безмолвные встречи.

Впереди - на песчаной косе

Загорались вечерние свечи.

Кто-то думал о бледной красе.

Приближений, сближений, сгораний -

Не приемлет лазурная тишь...

Мы встречались в вечернем тумане,

Где у берега рябь и камыш.

Ни тоски, ни любви, ни обиды,

Все померкло, прошло, отошло...

Белый стан, голоса панихиды

И твое золотое весло".

- Еще что-нибудь.

- "Не легли еще тени вечерние,

а луна уж блестит на воде.

Все туманнее, все суевернее

На душе и на сердце - везде.

Суеверье рождает желания,

И в туманном и чистом везде

Чует сердце блаженство свидания,

Бледный месяц блестит на воде...

Кто-то шепчет, поет и любуется,

Я дыханье мое затаил,-

В этом блеске великое чуется,

Но великое я пережил...

И теперь лишь как тени вечерние

Начинают ложиться смелей,

Возникают на миг суевернее

Вдохновенья обманутых дней".

Как будто прислушиваясь к стихам, ветер утих и замер в совершенной неподвижности. Море затаило дыхание.

- Теперь моя просьба. Говорят, вы хорошо поете. Спойте что-нибудь.

Она немного подумала. - Хотите мексиканскую "Гитану"? - И, не ожидая ответа, задумчиво, проникновенно запела:

"Вот как бывает на свете

Парень был дерзкий и смелый,

Но вдруг цыганку он встретил,

А цыганка песню пела...


Он бы раскрыл ей объятья,

Принес бы любые подарки,

Но мог бедняга отдать ей

Только сердца пламень жаркий.


Но сила любви безмерна -

Цыганку любит - он счастлив с ней.

Нежность влюбленного сердца

Всех сокровищ ей нужней...

Цыганка..."

Ее голос замолк, а он все еще прислушивался, как мелодия чудным нежным эхом звучала в нем самом. - Еще, а? - прервал он молчание.

- Нет, больше не хочу... Смотрите, надвигаются тучи... нас может захватить дождь и ветер.

Действительно, темные громады туч закрыли уже добрую половину неба и надвигались на все еще ярко светивший месяц. В замершем воздухе пронеслось легкое дыхание, как вздох просыпающегося моря.

Сергей знал, что за мертвым штилем последует хороший ветер, но он был сильный гребец, и ему самому хотелось немного поиграть с волнами. Тем более что он надеялся до берега добраться раньше, чем разыграется море. Да и так не хотелось возвращаться назад, на берег, домой, расставаться с ней. Но медлить более не следовало и он, поменявшись с нею местами, вновь сел на весла и неторопливо, но быстро погнал лодку к берегу.

Порывы ветра становились все сильнее, он дул к берегу, и это только ускоряло ход лодки, но уносило ее в сторону Отрадненского мыса. Ветер крепчал, и волны все выше подбрасывали корму.

- Вас не укачивает? - спросил Сергей весело.

- Нет, но вы меня замочите - брызги перехлестывают через корму.

- Это не я, а море. Оно изменчиво, как красивые девушки. Сядьте на пол и набросьте на плечи мою тенниску, мне все равно жарко. - Сергей быстро снял с себя тенниску и положил ей на колени.

- Ну, вот еще! Если вам жарко, положите ее около себя. - И она положила ее у его ног.

- Ну, тогда потерпите, берег уже близко.

- Действительно, хотя погода становилась штормовой, и лодку бросало все сильнее, им уже оставалось каких-нибудь метров 150 до берега.

Тучи поглотили луну и стало гораздо темнее. Высокие, сердитые валы волн, клокоча и сердито пенясь, обгоняли лодку.

- Наша прогулка завершилась морской романтикой, крикнул Сергей.

- Да, только у меня соколка на спине почти мокрая.

- Сейчас будем у берега. - И Сергей, еще сильнее наваливаясь на весла, бросал лодку вперед... Вдруг раздался треск, ноги его взлетели вверх, а голова о что-то больно ударившись, очутилась где-то под банкой. Он услышал громкий хохот Виолы и, быстро вскочив, увидел в лодке только обломок весла, лопасть его виднелась на гребне волны уже сзади лодки.

Быстро развернув лодку носом к морю, Сергей стал сбрасывать брюки.

- Боже мой, он раздевается передо мной, - воскликнула она.

- Простите, Виола, но мы ведь на пляже. Возьмите весло и держите лодку носом к ветру, - быстро сказал он и, мелькнув в воздухе, нырнул в воду. Она увидела бешеную работу ног "кролем" и через минуту он также быстро подплыл к лодке уже с лопастью весла.

- Чудная вода, - воскликнул он, ввалившись в лодку.

- Зачем вам эта деревяшка?

- Нам нужно еще одно весло.

Сергей уже в первый момент катастрофы понял опасность. Дело в том, что раньше с Отрадненского мыса далеко в море уходил мост. Сейчас моста уже не было, и остались только два ряда свай. На них то и несло лодку. Это было очень опасно, так как при таком шторме лодку без управления могло разбить о них как скорлупу.

Сергей с самого начала сообразил, что прикрепить лопасть к веслу не удастся, у него возник иной план. Он не раз катался на днепровских каюках, сидя на корме с одним веслом. В шторм, на море одним веслом такую лодку едва ли было возможно успешно направлять, единственная возможность была в том, чтобы использовать днепровский опыт и грести с кормы двумя веслами. Для этого и обломок весла мог пригодиться.

- Видите полосу свай, - показал Сергей, садясь осторожно рядом с ней на корму и беря у нее весло, - нас относит на них, это, в принципе, не желательно, не совсем безопасно. Нужно попробовать обойти сваи и тогда нас спокойно прибьет к Отраде. Поэтому давайте попробуем грести вместе. - Он развернул лодку носом к Отраде и показал ей, как нужно грести с кормы одним веслом, затем возвратил ей весло, а сам, взяв обломок, стал орудовать ним с другой стороны кормы. Но ей овладеть сразу этим искусством было нелегко, к тому же ветер и волны становились все сильнее, плохо управляемую лодку бросало в стороны и несло на сваи. Сергей скоро увидел, что им не удастся обойти опасное место.

- Знаете, нам, пожалуй, лучше использовать силу ветра и повернуть ближе к берегу, - прокричал он сквозь шум ветра и волн. - Давайте-ка мне весло, а сами садитесь на нос, там вас не будет так брызгать. - И он, взяв у нее весло и удобно усевшись на корме, стал быстро грести к берегу.

До берега оставалось каких-нибудь метров 70, когда их прибило к сваям.

- Ну, вот и наши сваи! - крикнул Сергей. - Кстати, вы хорошо плаваете?

- Конечно.

- Нам нужно проскочить между сваями. Через первую линию это не так уж трудно, а вот через вторую труднее. Возьмите обломок весла и, когда я скажу, будете отталкиваться, если лодку бросит на сваю. Держитесь обязательно на самом носу, если лодку разобьет, прыгайте в воду за вторую линию свай - там все будет в порядке, только держитесь левее - у мыса на берегу скалы, можно порезаться. Что бы не случилось, слушайте меня, я буду с вами. Плаваю я очень хорошо.

- Не хотите ли вы, кроме того, что заставили меня работать, заставить еще выкупаться в холодной воде?.. Это было бы просто подло... Ваш долг - беречь меня и скрашивать прогулку, - кричала она, беря обломок весла и оборачиваясь к носу лодки, к сваям.

- Дорогая Виола, конечно, я выполню свой долг.

- Послушайте, - обернулась она, - вы, кажется, пользуясь случаем, фамильярничаете со мной!

- Ох, простите, больше не буду, - весело крикнул он.

Лодку несло на сваи, он замолк и, напряженно всматриваясь в темноту, рассчитывал направление, по которому несло лодку, и свои возможности управлять ею. Вот он бешено заработал веслом в то время, как волна, подхватив их, понесла прямо на сваю. Виола приподнялась, чтобы встретить ее веслом. - Не нужно! - крикнул он и, перебросив весло на другую сторону, стал бешено подгребать под себя. У самой сваи нос лодки чуть отвернулся, и ее пронесло мимо. Это и нужно было ему, чтобы выиграть больше пространства для маневра перед второй, самой опасной сваей.

- Вы молодец, - крикнула Виола, не оглядываясь, поняв его.

- Спасибо... Теперь готовьтесь! - Он со всей мощью на пределе работал веслом, чтобы выиграть хоть несколько сантиметров пространства и в то же время не дать лодке повернуться боком. Вот опять их подхватила волна и понесла. Лодка шла на сваю. Он весь сжался в один комок нервов и мышц и грею, греб... Сильный рывок веслом под себя справа - и он увидел, как нос лодки с Виолой обогнул сваю. "Виола проскочила", - радостно, молнией мелькнула мысль. Но он увидел, как она, вместо того, чтобы остаться за сваей, отступила назад, продолжая отталкивать ее веслом. Это было выше ее сил. Бросив обломок весла, она уперлась в сваю руками. Мгновенно Сергей бросился ей на помощь. - Простите, - с напряжением, сквозь зубы проговорил он, толкнув ее плечом. - Ничего, - ответила она, отодвинувшись, чтобы не мешать ему. Борт лодки был уже у самой сваи, низко подсев, чтобы получить покрепче опору, Сергей руками встретил сваю и страшным напряжением сил удержал лодку от удара, когда она была как раз в провале волны. Лодка поддалась и, подхваченная новой волной, вырвалась из линии свай. Сергей почувствовал, как его согнувшаяся в крайнем напряжении, а потом выпрямившаяся в толчке левая рука, когда волна подбросила лодку, скользнула по свае, и как ее что-то обожгло.

- Ну, вот и все... Жаль, что у нас нет второго весла, и мы не можем объехать сваи, вновь испытать острые ощущения.

- Да, очень жаль, - сказала она, спокойно усаживаясь на банке лицом к нему.

- Кстати, во время бури на корабле нужно беспрекословно слушать капитана. Я советовал вам держаться ближе к носу - почему же вы отошли перед сваей назад?

- Это не буря, лодка не корабль, вы не капитан, а мне хотелось из любопытства для первого знакомства спасти вам жизнь.

- Моя жизнь всегда в вашем распоряжении, можете губить ее и спасать.

- Благодарю вас, вы очень любезны.

Когда Сергей вновь взял весло, чтобы дать направление лодке, он почувствовал в ладонях сильную боль. Взглянув, он увидел, что они изрезаны, а на левой руке, вдоль локтевой кости сильно ободрана кожа и шла кровь. Только сейчас он сообразил, что в провале волны он ухватился за сваю ниже обычного уровня воды, там, где она была в острых ракушках. Тогда он не обратил внимания на боль.

Только когда их прибило к берегу и они вытащили лодку подальше на песок он, чтобы не запачкать одежду кровью, вытащил свой чистый носовой платок и стал перевязывать левую руку правой. Это было неудобно. - Что это? - спросила она. Взглянув на руку, Виола решительно овладела ею. Она вытащила из-за пояса свой носовой платочек (Сергей услышал запах ее духов), сняла с головы ленту и ловко перебинтовала руку, туго завязав ее лентой. - Мы ведь на курсах медсестер, - объяснила она, низко склоняясь над его рукой.

- Как жаль, что я порезал только одну руку.

У меня нет больше ни платочка, ни ленты.

Сергей решил оставить лодку у этого причала, а Семену Петровичу зайти и сказать, что он ее утром приведет. Когда они, захватив уключины и весла, взбежали на отрадненскую горку, то вдруг столкнулись со стариком.

- А я думаю, дай-ка выйду подывлюсь дэ воны. Витэр, тэмно, ще заблудяться, - спокойно и неторопливо говорил он.

- Мы не заблудились, Семен Петрович, весло поломалось и нас сюда отнесло.

- Весло? А ну-ка покажи. - Он взял поломанное весло и, осмотрев его, сказал: - А ты такы молодэць.

- Почему, - удивился Сергей.

- В наше время за такый полом матросу у флоти положена була чарка водкы и рубль. Правыльно поломав. Добре греб... Ты, Сырега, орэл хлопэць, в батька пишов. Мы з ным в двенадцятом году на "Мэркурии" тонулы коло Шотландии. Ох, и молодчына вин був! Да-а! Вы, барышня, його полюбить и мэнэ на свадьбу прыглашайтэ - я вам багато розкажу, - шутил он, прощаясь с ними.

Похвалы и воспоминания старика были очень приятны Сергею. Виола тоже находила его очень симпатичным.

Пока они поднимались с Ланжерона и шли пустынным и тихим парком, где шумели только деревья, он рассказал ей кое-что из очень интересной биографии этого старого моряка в годы революции и гражданской войны. Отец и дядя за рюмкой водки нередко вспоминали его. Сергею было тем приятнее рассказывать о нем, что старик стал теперь частью их такой необычной прогулки.


ЖЖЖ


Было уже около трех часов ночи. Улицы в ночном шуме ветра казались пустынными и неуютными.

- Как здесь после моря тесно и... грустно, - сказал Сергей. - Впрочем, ныть после такой прогулки было бы с моей стороны тупой и гадкой неблагодарностью... Это у вас есть такой поэт Лев Дризо, у него все увлечения кончаются трагически, и он их оплакивает в стихах. Если даже девушка отвечает ему взаимностью, он с горечью расстается с ней, клянет ее, молит вспомнить о прошедших счастливых мгновениях и упрекает в неверности. Однажды встречаю его... - И скоро они оба уже опять громко смеялись, тревожа сонное молчание города.

- Вот и мой переулок, - сказала Виола, поворачивая направо.

- Он хорош, но недостоин вас, - сказал Сергей, критически оглядевшись. - О! Вас, кажется, ждут, - продолжал он, заметив издалека вышедший из тени знакомый ему силуэт. Он узнал Глеба. Тот шел к ним навстречу, проходя полосу света у ворот.

- Обратите внимание, как он угрюмо, неторопливо и решительно движется к нам. Так, вероятно, шел каменный гость на ужин к Дон-Гуану. Счастливец Дон-Гуан, его любила Донна-Анна... Хотите, я отучу его слоняться под вашими окнами?

- Что? Что вы сказали?

- Ничего, это вам послышалось.

- А-а!

- Неужели мы больше никогда не встретимся?

- Боже, как вы глупы! Конечно, нет. - Последние слова она проговорила еле слышным полушепотом, так как к ним уже подходил Глеб.

- Что это значит? Ты опоздала на 6 часов. Мама волнуется, - медленно, солидно недоумевая, проговорил Глеб, подходя к ним.

- Ничего, мама привыкла. Зачем ты здесь?

- Я жду... Знаешь, отойди в сторонку, я поговорю с этим мальчиком.

- Глеб!

- Уйди, уйди! - властно сказал он, шагнув к Сергею.

Виола стала между ними. - Если вы посмеете продолжать так, как вы начали, вы пожалеете.

Сергей стоял, улыбаясь. Он с наслаждением видел, как его холодное, обычно пренебрежительно-равнодушное солидное лицо некрасиво передергивается от злости.

- Виола, - раздался неторопливый и серьезно-недоуменный голос Сергея, - не кажется ли вам..., что если бы этот джентльмен был котом, у него стал бы хвост трубой, усы шевелились, и он шипел бы, как яичница на сильном огне.

- Сергей! - резко повернулась к нему она.

Он улыбнулся.

- Я уже дома, нам нужно прощаться. Мне очень нравится наша прогулка. Вы оказались гораздо интереснее, чем я думала. Заходите ко мне, я буду рада вас видеть. Вот это светится над балконом мое окно. Второй этаж, квартира 15. А сейчас до свидания, мне нужно сказать Глебу несколько слов. - И она протянула ему руку.

Он внимательно заглянул ей в глаза, но ничего там не увидел, и сильно, но осторожно пожал ей руку. - До свидания, Виола... Моя фамилия Астахов, меня всегда можно найти в университете, третий курс истфака. Я охотно побеседую с вами о том, как нужно вести себя в женском обществе, - вежливо обратился он через ее плечо к нему, - Пока, - улыбнулся он ей и, поклонившись, пошел не спеша дальше, мимо своего соперника. Домой нужно было идти в эту сторону.

Всю дорогу Сергей то с радостным, то с мучительным недоумением раздумывал, что значит ее так неожиданно теплое прощание и приглашение. Был ли это каприз и наказание Глебу за дерзость того?.. В таком случае он, Сергей, просто пешка в ее капризной игре. Или, может быть, она хотела избежать их столкновения и постаралась смягчить его, а сейчас успокаивает своего Глеба, который, кстати, фамильярничает с ней на "ты"... А, скорее всего, пожалуй, она нашла, что он достоин попасть в свиту ее поклонников... Но ведь может быть, что он ей действительно немного интересен. Ведь они провели вместе чудный вечер

Сергей был переполнен впечатлениями. В его голове теснились и тревожная встреча с ней, и качели в парке, и разговор на скале, и ее песня в море, и сваи. Все это было похоже на волшебный сон. Но ведь у него на руке ее лента и ее светлый креп-жоржетовый платочек с проступившими пятнами его крови. И как бы то ни было, но он увидит ее вновь. А ничего больше ему и не нужно.

С этой мыслью, счастливый, он уснул, как только коснулся прохладной простыни.


ЖЖЖ


На исходе мая в университете все сильнее ощущался конец учебного года. Не смотря на крайние усилия деканатов: угрозы, вызовы к декану, приказы, выговоры обычные, строгие, и даже с последним предупреждением, нормальный лекционно-семинарский ритм жизни нарушался сам собою, прежде чем смениться иным ритмом - зачетно-экзаменационным.

Некоторые профессора и преподаватели, старые и молодые, хорошие и плохие, опытные и только вступившие на стезю науки, принадлежащие к той породе лекторов, которые никогда не успевают уложиться в расписание, спешно дочитывали курсы, занимая чужие свободные часы-"окна" и оставляя послушных перед экзаменами студентов на дополнительные занятия.

Некоторые уже в эти дни оканчивали читать, и в коридорах все чаще можно было слышать гул аплодисментов в аудиториях, где был дочитан последний час курса и где благодарные студенты радостно провожали иногда порядком осточертевшего лектора.

Обычно, узнав о последней лекции некоторых преподавателей, студенты посылали делегацию за цветами. Делегаты, конечно, уходили с лекций и долго выбирали на посильные дары скудного студенческого бюджета в цветочном магазине или на базаре букеты попышнее. К концу лекции они потихоньку возвращались в университет и старались незаметно для всевидящих деканатских аргусов проскользнуть во входные двери, так как хотя они де-факто и выполняли поручение коллектива и т.о. служили обществу, но де-юре они были нарушителями дисциплины. Впрочем, деканатское начальство молчаливо соглашалось с этим де-юре. Счастливо миновав входные двери, делегация с букетом спешила к своей аудитории. Ведь лектор мог закончить раньше, и церемония сорвалась бы. Делегаты, иногда в первый и последний раз, очень внимательно, хотя и из-за двери, прислушиваются к тому, что говорит лектор в аудитории. Услышав в его или ее словах дрожащие нотки, они готовятся, тихонько заглядывают в дверь и, уловив соответствующие знаки своих, лукаво перемигиваются и с высоко-торжественными физиономиями вступают в аудиторию. Лектору и в голову не приходит выразить недовольство из-за отсутствия на лекции целой группы студентов, хотя эти "панихидники", обычно, самые ледащие, - ведь лектор очень хорошо понимает волнующие их благородные чувства. Глава делегации, опытный тамада, от имени всех чувствительно благодарит, но ему, обычно, не дают окончить, так как накал чувств восторга и иронии по поводу этого зрелища очень высок, и последние слова речи, обычно, тонут в гуле аплодисментов и радостного хохота. Лектор тронут и, если это дама, то нередко с растроганным лицом и влажными глазами раскланивается и поспешно уходит, закрывая лицо букетом. Радостный хохот усиливается, и хитрые физиономии лукаво перемигиваются ей вслед: "Все в порядке!"

Покинув аудиторию после одной из таких церемоний, Сергей увидел, что филологи первого курса выходят из университета с портфелями. Оказалось, что их уже тоже отпустили. Заглянув в аудиторию и увидев, что Виолы уже нет, Сергей поспешил на улицу, чтобы догнать ее по дороге домой.

Прошло уже три дня после их такой необычной прогулки. Он много думал над ее приглашением. Ему очень хотелось явиться к ней поскорее, но он не хотел быть навязчивым, не позволяла гордость, да это могло и ей не понравиться. Поэтому он решил зайти к ней вечером через 5 дней. Но ведь случайные встречи никому не возбраняются.

С забившимся сердцем он увидел ее уже около остановки 23 номера трамвая. Быстро догнав ее и подойдя к ней сзади, он спросил: - Девушка, скажите пожалуйста, с какой стороны к вам подойти, чтобы познакомиться?

- Вам незачем подходить, - спокойно ответила она, не оглядываясь, вы пренебрегаете моим приглашением.

- О, что вы! - заговорил он, шагая рядом с ней, вглядываясь искоса в ее спокойно-холодное лицо, - я боялся быть назойливым, долго мудрил и решил зайти к вам через 5 дней, считая, что это не очень короткий срок.

- Вы много колебались?

- Да, очень.

- Это меня немного примиряет с вами. Приходите в субботу, - взглянула она на него дружелюбно, - у меня соберутся друзья потанцевать.

- Конечно, приду. Мне очень интересно познакомиться с вашими друзьями.

- Только у меня дома никаких инцидентов с моими друзьями.

- Ну, что вы! Вы уже убедились, как я безупречно корректен даже с грубиянами.

- Ну, корректны вы были благодаря моей корректировке.

- Конечно, потому я и щадил деликатность ваших чувств.

- Только деликатность моих чувств здесь совсем не при чем. Я как раз очень люблю смотреть, как из-за меня дерутся мальчики. Но тогда мне было просто жаль вас. Глеб очень сильный, а вы были поранены.

Она знала, чем можно подразнить его.

Подошел трамвай, и она стала прощаться. - Кстати, вы меня случайно здесь встретили?

- Да, совершенно случайно, у нас только что закончились лекции, в аудитории вас уже не было, я узнал, что вас распустили. И вот только здесь я случайно догнал вас.

- До субботы, - сказала она уже с подножки трамвая.


ЖЖЖ


Сергей, как и многие дети и юноши его поколения, взлелеянные любовью родителей и на каждом шагу проявлявшимися заботами всего государства, был в душе очень высокого мнения о своей особе. Он был горд собой, горд тем великим и замечательным, что он совершит, когда наступит его час. Он не знал еще, что он совершит, но без сомнений верил, что то, что он совершит, принесет ему славу, любовь и горячую благодарность людей, многих людей, а, может быть, и всего человечества. В детстве, отрочестве и юности это так понятно.

Такая юная гордыня обычно не способствует установлению правильных взаимоотношений молодого человека с окружающими людьми, как по отсутствию у первого правильного критерия для оценки окружающих, так и из чрезвычайной занятости его собственной особой, что приводит к угловатости, неловкости, неумению просто относится к людям. Толстой писал где-то, что когда человек задумывается над процессом своего дыхания, то и дыхание его становится беспорядочным. Лучше всего держатся среди людей те, кто не задумывается над тем, как они держатся и достойно ли их поведение собственным высоким о себе представлениям.

У Сергея было много того самомнения, которое часто обуславливает угловатость поведения молодых людей в обществе. И все же он относился к той категории юношей, которые в любой компании, в любом обществе чувствуют себя просто и естественно. Установлению таких, характерных для него, отношений к людям много способствовали его успехи и в учебе, и в спорте, и среди товарищей, и среди девушек. Он привык быть в центре внимания и на школьных собраниях, где отмечали лучших учеников и лучших спортсменов, и на стадионе, и на спортивных площадках, и в университете. По родственникам матери он хорошо знал жизнь крестьян, по родственникам отца - жизнь моряков, по знакомым родителей был знаком с интеллигентным городским обществом. Он бывал в домах многих своих соучеников, сокурсников и товарищей по университету. Еще в школьные годы он всегда нравился родителям своих товарищей и вообще старшим. Жизнерадостный, одаренный тем светлым детским весельем, которое всегда приятно взрослым в детях, он умел серьезно и внимательно поговорить со взрослыми, входя в их положение и интересы. Дома у бедно жившего Пашки Стенина он внимательно и с сочувствием слушал сетования его матери на сына, который очень быстро бьет ботинки и протирает штаны, о дороговизне на базаре. Много и внимательно слушавший, он иногда в таких случаях даже осторожно советовал, никогда, впрочем, не настаивая на своих советах. Практическая ценность их была невелика, но сочувствие его всегда было приятно. В таких домах он никогда не стал бы хвалиться тем, что папа привез из Японии очень красивые циновки и занавеси на окна. Об этом он мог рассказать в доме Тамары Браславской, где очень интересовались такими вещами, и где ему не пришло бы и в голову выкладывать свои сведения о вздорожании рыночных цен на картофель. При чем, все это было у него не лицемерием, а тактом, все это вытекало из искренней заинтересованности в собеседнике, в сочувствии ему. Когда Пашка Стенин приходил к ним домой, Сергей всегда старался, между прочим, хорошенько накормить его. Этим своим качествам (такту и рассудительности) Сергей был обязан тому, что родители его соучеников всегда хотели, чтобы их дети дружили с ним. Товарищи хорошо знали эти его способности и всегда при необходимости посылали вести переговоры со взрослыми. Он ходил и к старику-сторожу спортзала, которого нужно было приятельски похлопать по плечу и сунуть ему на шкалик водки, чтобы он открыл им зал; он ходил и к новому директору школы, который вводил свои порядки, за разрешением провести классный вечер в школе. На этих "дипломатических" способностях в значительной мере и основывались его мечты о дипломатической службе в будущем.

Умение просто и уверенно держаться с разными людьми и в любом обществе с годами и с усложнением его "дипломатических функций" росло. Он над ним, собственно, никогда и не задумывался, принимая его, как нечто само собою разумеющееся. Его друг Васька, парень компанейский, всегда очень легко сходившийся со сверстниками, не раз удивлялся способности Сергея свободно держаться в любом обществе и особенно в интеллигентном "свете", где Васька часто терялся, впадал в уныние и иногда даже скандалил.

Теперь в этом отношении перед Сергеем стало серьезное испытание. Он будет у Виолы дома, познакомится, вероятно, с ее родными и с кругом ее друзей. У такой необычайной девушки и друзья должны быть необычайными. Правда, Лора не совсем лестно отзывалась о нынешних друзьях Виолы, но она смотрит на вещи со своей точки зрения. Судя по ее словам, Виола вращалась в кругу одесской "золотой молодежи". Во всяком случае, это если и не глубокомысленное общество, то интересное и, возможно, мало ему знакомое. Как он сумеет войти в него? Обычно, над такими вопросами он никогда долго не задумывался, но теперь углублялся во множество предположений об этом "ее обществе", о той, несомненно, необычайной атмосфере, в которой она живет, о том, как он должен вести себя у нее. Эти мысли волновали. В конце концов, он решил, что будет обязательно корректен, т.е. почти ничего не решил, так как это само собою разумеется. Волновало его, конечно, не новое общество, а "ее общество", которое нужно разгадать и победить, так как он не предполагал встретить там друзей. Ведь очевидно, что он, Глеб, один из столпов этой компании.

Но все волнения эти были радостны, это ведь еще один шаг к ней. Не подведут же его ум, его воля, которыми он так гордился. Ну, а подведут - значит, он не стоит ее, туда ему и дорога, - с горьким удовольствием был он логичен и объективен по отношению к самому себе.

В субботу вечером он зашел к Ваське, одетый в свой лучший костюм, для простоты без галстука, с выложенным поверх пиджака воротничком шелковой рубахи, что, он знал, шло ему. Васька в это время отдыхал от зубрежки. В одних тренировочных брюках, без майки он разучивал на дворовой площадке механизм толкания ядра с целой кучей ребятишек.

- Фюить! - свистнул он, - Вы посмотрите на этого жениха! Куда это ты напижонился?

Они зашли к нему в комнату. Дома больше никого не было.

- Иду к Виоле танцевать, - сообщил Сергей.

- Ого! - не без зависти сказал Васька.

- А как твои дела?

Васька ничего хорошего сообщить не мог. Видел ее несколько раз, здоровался, краснея, но уже меньше - вот и все.

- Не унывай, Васька, сегодня ты видишь, я очень занят, а завтра я сам возьмусь за твою судьбу.

- Пошел ты...

- Честное слово, пойдем завтра к ней в гости... Приличных девушек нужно посещать на дому, иначе они подумают, что у нас дурные намерения.

- Вот баланда, - презрительно сказал Васька, но улыбнулся.

Оставив друга над конспектами, в 8 часов Сергей ушел от него. Он не знал, во сколько собираются у Виолы, но ему хотелось придти пораньше. Как раз мимо Васькиных ворот мчался 23-й номер, и он прыгнул в трамвай на полном ходу. В вагоне он с удивлением и радостью увидел Лору. Против нее была свободная скамейка, и он сел.

- Как дела, как Сашка? - спросил он весело.

- Я его уже два дня не видела. Он обиделся, что я с Виктором, а не с ним пошла в театр. Я предлагала ему идти втроем, но он не захотел.

- Лора, вы изменяете ему.

- Нет, я отучаю его от ревности. Ревность - животное чувство, прочтите у Белинского статью о "Цыганах" Пушкина.

- Но если вы уж так хотите его отучить от ревности, то вы могли бы это проделывать с кем-нибудь из его друзей. Со мной, например.

- Тогда меня станут обвинять другие, что ссорю друзей.

- Что нам другие, Лоронька, мы удалимся под сень струй.

- Сергей, вы меня всегда совращаете. Это нехорошо. Вы ведь старший, а я неопытная первокурсница.

- Что ж! - сказал он, мрачно нахмурив чело. - Такова моя судьба, сиречь планида! Я был искренним - меня обвиняли в сентиментальности; я любил - меня обвиняли в лицемерии; я ожесточился и стал лицемерить, ненавидеть, обманывать и совращать.

- Ох, Печорин! Кстати, почему вы сегодня такой веселый?

- Потому что жизнь ведь прекрасна, Лоронька.

- А? Конечно. Ну, мне "сходить".

- И мне здесь "вставать".

- Не думаете ли вы меня преследовать?

- Я хотя бы ради друга узнаю, куда вы ходите вечером.

- Могу сообщить, - сказала она, когда они вышли из трамвая, - что иду к Виоле.

- К Виоле? Я тоже.

- Постойте. Ах, так вас тоже пригласили? Так вот в чем дело! Вы, значит, делаете успехи.

- Ох, Лоронька, кто знает, где успехи, а где поражения!

- Теперь я понимаю, почему она меня упрашивала придти... А какой вы подарок ей несете?

- Какой подарок?

- Ну, ведь у нее именины. Сегодня ей исполнилось 18 лет.

- Именины?! - и он присвистнул от удивления. - Лоронька, знаете что? Вы идите и скажите ей, что я немного опоздаю из-за ее коварства.

И он прыгнул во встречный трамвай, чтобы успеть купить ей хотя бы цветы.

Цветы продавали как раз около их дома, на углу Дерибасовской. Денег, чтобы купить хороший букет, у него не было, поэтому он спешно забежал домой и взял нужную сумму у мамы. Затем вырвал из тетради листок бумаги и быстро написал первые, попавшиеся ему на память, чьи-то стихи, соответствовавшие случаю, чтобы положить в цветы.

Выбрав на углу большой букет, состоявший, главным образом, из белых и красных роз и вложил в них свою записку, он поспешил на трамвай. - Солидные люди, - подумал он, - посылают букеты, вероятно, с посыльным, но ведь пока один из старичков с медной бляхой на фуражке доползет до нее, будет, пожалуй, поздно. А, кроме того, ему как раз не хотелось делать то, что делают солидные люди, что сделал бы, вероятно, он.

Ему пришлось порядочно прождать трамвай и, как он не спешил, у ее дома он был только в полдесятого. Одним духом взлетел он на второй этаж и у двери с номером 15 позвонил.

Ему быстро открыла девушка в белом переднике с простым и симпатичным лицом.

- Я не ошибся квартирой? - улыбнулся он ей.

- Если с цветами, кажется, нет.

- Милая девушка, пореже употребляйте слово "кажется". Это слово характерно для профессоров, крупных ученых и вообще людей, которые во всем сомневаются.

Она застенчиво улыбнулась, что ему очень понравилось. Именно такая домработница должна быть у Виолы.

И в коридоре, а потом и в передней все, что он видел, было очень интересно, полно значения, особого смысла. Это были вещи, среди которых она живет. Здесь все вызывало смутные, но полные очаровательных предчувствий, его волнения. Это было преддверие к ее домашнему интимному миру. Впрочем, эти переживания тотчас сменились, так как в переднюю быстро вошла она.

При виде ее он на мгновение застыл. Это была она и не она. В длинном белом платье, в белых замшевых туфельках, с высоко взбитыми волосами; на матовой нежности шеи у нее сверкало, переливаясь острыми лучами всех цветов радуги, множество бриллиантовых камешков изящной золотой цепочки колье; а еще ярче сияли ее чудные глаза (как они сияют у красивых девушек в особо торжественные дни). Она была ослепительно прекрасна. Она вошла, и он весь наполнился тонкой, очень тихой, но не смолкавшей весь этот вечер чудесной, еще никогда им не слышанной музыкой.

- Хорош, помимо того, что опаздывает - не успел зайти в дом, а уже заигрывает с Клавой.

- Вы сами знаете, что несправедливо упрекать меня в опоздании, оно - результат вашего коварства, и вот мое вам наказание за него, - вручил он ей свой букет. - Я хочу, чтобы этот самый лучший год в жизни вы были очень счастливы, - сказал он, взяв ее руку.

- Я постараюсь... А теперь идемте, мы вас все ждем. - И она, держа одной рукой его букет, другой повела его через какие-то комнаты туда, откуда слышались звуки рояля. Идя за ней, Сергей вдыхал ее духи и чувствовал, как он балдеет.

Они вошли в небольшой зал, залитый мягким, розоватым, верхним светом. Посреди медленно скользила в танго одна пара; у рояля спиной к вошедшим сидела и играла девушка. В углу у небольшого овального столика, сдвинув мягкие кресла и стулья, сидели, беседуя о чем-то веселом, судя по их улыбкам, девушки и молодые люди. Рядом с ними на козетке сидели (он это сразу заметил) Глеб и пожилая женщина, очевидно, ее мать, судя по тому, что в комнате больше не было старших, да и по некоторому сходству с Виолой. Она о чем-то рассказывала, вероятно, простом, семейном, судя по ее усталости, чуть томной улыбке, а он с сочувственным вниманием, улыбаясь в тон ей, слушал. Музыка затихла. Девушка у рояля повернулась на круглом табурете всем корпусом к вошедшим. Танцующие остановились под абажуром и повернулись к ним, остальные замолкли, и Сергей почувствовал себя в центре внимания собравшихся.

С первого взгляда он заметил, что девушки здесь красивы и хорошо одеты, а молодые люди глядят на него с холодной корректностью. В этой компании, очевидно, не испытывали потребности в новичках. Взгляды девушек были не менее, а более красноречивы, холодны. Но девушки были красивы, и это полностью примиряло его с ними. Как бы ни были строги и требовательны красивые девушки, Сергей никак не мог представить их своими противниками. Он был глубоко убежден, что для него у них всегда достанет хотя бы дружелюбной симпатии.

Сергей хорошо помнил слова Оскара Уайльда: "Если вы хотите быть хорошо приняты в обществе, то относитесь ко всем женщинам, как будто вы в них влюблены, и ко всем мужчинам, как будто вы их терпеть не можете". Здесь это будет не трудно, - улыбнулся он про себя.

- Мамочка, познакомься с еще одним моим поклонником, новеньким, - сказала Виола, постояв с ним мгновение в дверях и дав ему оглядеться.

Так это действительно ее мать. Пока они подходили к ней, он успел разглядеть ее. Это была крупная, но не толстая женщина лет сорока, с сохранившим следы красоты, но уже поблекшим и отяжелевшим лицом. Она еще, очевидно, стремилась быть красивой. Об этом говорило и очень элегантное платье синего панбархата с большим вырезом на груди, и гладкое белое лицо - очевидно, результат массажа и разных притираний, и высокая прическа, выложенная из крупной светлой косы.

Сергею приятно было заметить, что Виола не совсем похожа на мать. У последней было длинное лицо, бесцветные брови и ресницы, да и глаза были хоть и светлые, да не того оттенка.

Когда Антонина Владимировна (так ее звали) повернулась к нему, то ее грустное, с усталой, но домашней улыбкой лицо, стало еще более грустным и усталым, а улыбка совсем исчезла с него.

Сергей назвал себя. Она протянула ему руку и, окинув его равнодушным взглядом, тотчас опять устало опустила глаза.

- Я думаю, что у тебя и так слишком много поклонников, - ответила она на слова дочери, но тут же, как бы спохватившись, чуть живее, с попыткой улыбнуться, сказала уже Сергею: - Вы простите, это я не вас имею в виду.

- Мне вас не в чем прощать, я точно также думаю, что у Виолы слишком много поклонников и тоже не имея себя в виду, - с корректной улыбкой, но без всякой попытки расположить ее к себе, ответил Сергей.

- Олочка, так я пойду распоряжусь теперь, - сказала Антонина Владимировна, поднимаясь и уходя, всем своим видом показывая, что она свой долг вежливости выполнила, а вступать в разговор с ним не намерена.

"Мать, - подумал Сергей, - в лагере противников".

Далее Виола представила его девушкам. Ближе всех сидела в кресле, свободно откинувшись на спинку и положив ногу на ногу, девушка с золотисто-рыжими красивыми волосами, такими же бровями, ресницами и, казалось, такими же золотистыми глазами. У нее было красивое нежное лицо с тонким изящным носом и хорошая, хотя и склонная к полноте фигура. Она прямо, с легким любопытством, но без всякой заинтересованности разглядывала его. - Ирэна! - протянула она красивым альтом.

Он с интересом, без иронии по адресу претенциозности ее родителей или ее самой, заглянул в ее глаза. И ничего, кроме игры золотистых, холодно-веселых огоньков, там не увидел. "Принцесса Ирэна", - окрестил он ее про себя с тенденцией к иронии. С первого взгляда заглянуть ей в душу было, очевидно, нелегко, и это внушало уважение.

Она была студенткой второго курса консерватории по классу вокала.

Далее за столиком сидела на небольшом диванчике Нора, девушка с большими, иссиня черными глазами и такими же волосами. Длинные, медленно поднимавшиеся ресницы, тонкий прямой нос и чуть выдававшийся подбородок, придавали ее интересному лицу черты величавой и немного таинственной гордыни. Такие лица на обложках стихов символистов изображали таинственных незнакомок и роковых женщин.

Сергея она встретила холодным взглядом из-под ресниц и вялым пожатием руки. У него мелькнула мысль, что она играет роль такой роковой женщины, роль, подсказанную собственной внешностью и литературой. Но он тут же оставил эту мысль, т.к. для определенных выводов не было достаточных данных.

Рядом с Норой на диванчике сидела тонкая и, вероятно, стройная девушка в белой строгой и красивой блузке. Ее лицо с розоватой нежностью кожи, большими миндалевидными, светлыми глазами и ярко красными губами было красиво и оригинально, а высоко выложенная на голове короной коса, должна была, вероятно, подчеркивать ее стройность. Она взглянула на него более открыто, чем ее соседка, но зато и более иронично. Звали ее Лариса, она была студенткой Института иностранных языков.

Далее в кресле сидела Лора, с которой Сергей обменялся сдержанной дружеской улыбкой. Ее взгляд, кажется, одобрял его.

У рояля на табурете сидела, о чем-то тихо переговариваясь со стоявшим около нее молодым человеком, Лина Фигнер. Сергей знал ее еще по школе, она училась классом старше его. Это она сказала, будучи еще десятиклассницей, что глупо сохранять невинность до замужества, так как порядочный муж тебя и уважать не будет. Она или не узнала его, или не захотела узнать, ему не было смысла напоминать о прошлом, и он представился ей, как и всем остальным. Это была очень хорошенькая девушка с чудной фигуркой. Хорошенькое личико с совершенно невинной, скромной миной и часто опущенными ресницами, придавало ей особую пикантность. Казалось, что она стыдливо опускает ресницы, чтобы не видеть, какие жадные взоры бросают на нее мужчины.

Сергей знал, что она была студенткой 4 курса консерватории по классу рояля.

- Как вам нравятся наши девушки? - весело спросила Виола?

- В них во всех можно влюбиться.

- Какая завидная пылкость, - насмешливо бросила Лариса.

- Ну, тогда вы нам совсем уж не понравитесь, - ответил ему стоявший у рояля молодой человек в темно-синем элегантном костюме, серьезно и равнодушно глядя на него совершенно черными, яркими, широко расставленными глазами, под широкими бровями, почти сросшимися на переносице. Смуглое лицо и густые, чуть вьющиеся волосы довершали его портрет "жгучего брюнета". - Достаточно и того, что мы вот уже минут 40 испытываем танталовы муки, слыша из соседней комнаты мелодичный звон металла и стекла.

- О, ну разве можно из-за этого переживать? Человек выше сытости, ответил Сергей так же серьезно.

- Да, но ни у кого еще не хватало смелости сказать, что человек выше жажды.

- Ах, простите, тогда я понимаю вас, это благородные переживания, они возвышают душу.

Сергей понял, что здесь за словом в карман не лезут.

Брюнет, шутивший так сурово, был Григорий Тобак, несмотря на молодость, игравший первой скрипкой в оркестре Оперного театра.

Затем Сергей познакомился с молодым преподавателем консерватории, окончившим ее только в прошлом году по классу виолончели, Марком Тетюниным. Это был высокий тонкий блондин, как говорили в Одессе, не так здоровый, как широкоплечий, благодаря модному пиджаку. У него было белое, нежное, продолговатое лицо с длинным подбородком на длинной тонкой шее, светлые редкие волосы, зачесанные назад и светлые глаза, сразу говорившие: вот безупречно вежливый, интеллигентный и предупредительный человек. Вместо галстука у него на ослепительно белой рубахе была повязана черная бабочка.

Голос у него был мягкий и вкрадчивый. Встретил он Сергея подчеркнуто любезно, как бы говоря, что иных отношений он и к себе не представляет.

Неожиданно и с удивлением Сергей встретил в этой компании Бобку Жупанова. Молодого одесского лоботряса, который летом целые дни околачивался на водной станции и бродил по пляжу среди знакомых, загорелый, веселый, напевая хриплым горловым голосом веселые песенки и особенно часто "Валенсию". Знакомых у этого веселого было полгорода. Сергей знал его и по пляжу, и через общих знакомых в спортивных кругах, где Бобка вертелся и около которых живился. Сергей знал от ребят, что он ловко проделывал различные махинации с майками, футболками и различным спортинвентарем, хотя было известно так же, что он не ограничивал только этими махинациями свою посредническую деятельность. Он был маклер на все руки. Молодость, жизнерадостность и простота своего в доску парня только помогали ему. Хорошо зная Сергея, его авторитет и связи в спортивных кругах, он встретил здесь его как старого приятеля, весело подмигнув и крепко пожав руку, как он, впрочем, встречал почти всех своих знакомых. В отлично пошитом, дорогом коричневом костюме, в галстуке, со своим загорелым, красивым и энергичным лицом он выглядел сильным, прекрасно сложенным и элегантным молодым человеком.

Веселым разбитным балагуром показался ему бывший чуть пониже его ростом, широкий в плечах, красивый шатен с вьющимися волосами и блестящими черными глазами Виктор Солодовников, студент третьего курса Водного института, в парадной, морской, бостоновой двубортке с черным галстуком. Сергей, знакомясь с Виктором, уловил его нежный, умоляющий и веселый взгляд с соответствующей гримасой, адресованные Виоле. На Сергея он обратил мало внимания, ровно столько, чтобы выполнить обряд знакомства.

Высокий и худой, но широкий в плечах брюнет с набриллиантиненными, зачесанными назад волосами, курносым и холодным лицом - молодой режиссер театра оперетты Платон Жилинский тоже не выразил особого удовольствия знакомству с ним.

Любезнее встретил его Глеб. Он о чем-то тихо беседовал с Ирэной, когда они подошли к нему. Легкая улыбка к собеседнице не исчезла совсем, а превратилась в холодную любезность. Он встал во весь свой рост перед Сергеем, высокий, в сером шикарном костюме, распространяя уже знакомый Сергею запах тонких мужских духов и дорогого табака. Вся его сильная, с наклонностью к полноте, фигура и особенно спокойное солидное лицо с чуть опущенными уголками губ, как бы говорили Сергею: "Если Олочке пришел каприз привести вас сюда, то я, конечно, буду послушен ей. Я буду даже любезен с вами, чтобы не портить ансамбль. Капризы красивых девушек нужно выполнять. Это иногда тяжелый, но все же приятный долг мужчины. Но если вы думаете, что от этого что-нибудь изменится, то вы заблуждаетесь".

- Мы ведь немного знакомы уже, - любезно сказал Сергей поднявшемуся ему навстречу Глебу. - Я тот самый мальчик. - И холодно пожал протянутую ему руку с вялыми крупными пальцами.

Тот только прикрыл глаза, как бы добродушно опасаясь, чтобы Сергей не наговорил больше, чем нужно.

- О, здесь какая-то романтическая история! - сказала Ирэна, поворачивая голову и снизу вверх вглядываясь в них.

- Сейчас не бывает романтических историй, - с томным разочарованием, продолжая разглядывать какую-то безделушку, протянула Нора.

- У мальчиков бывают.

- Конечно, бывают, - повернулся к ним Сергей, оканчивая тем самым процедуру знакомства с Глебом. - Бывают, когда мальчики находят соответствующих девочек.

- И вы нашли такую соответствующую девочку? - спросила Ирэна.

- Я очень хотел бы возвратиться к этой очень интересной для меня теме - "Романтика и я", но только попозже, если буду уверен, что вас это действительно интересует, и вы поймете меня, - ответил он с удовольствием и дружелюбно глядя ей в глубину глаз, и опять ничего, кроме золотистых искорок, не видя там.

- Слышишь, Нора, есть не только романтики, но и непонятные натуры.

- О, это очень интересно, - ответила та по-прежнему равнодушно, не поднимая глаз от своей безделушки.

- Теперь пожалуйте к столу, - пригласила Виола, ставя букет Сергея в вазу у окна.

- Подожди, Виола, в этом букете должна быть записка, мы хотим знать ее содержание. Романтические чувства так интересны.

Оказывается, у них было правило знакомить всех с подарками и читать все поздравительные надписи.

Виола остановилась и взглянула на Сергея. Он молча улыбался. Она порылась в букете и достала бумажку, потом развернула, сначала молча просмотрела ее, а потом в установившейся тишине прочла:

"В садах, украшенных весною,

Царица, равной розы нет,

Чтобы идти на Вас войною -

На ваши восемнадцать лет".

Положив записку назад в букет, она осторожно выломала белую розочку и приколола ее к волосам. Ей это очень шло.

- Стихи в кавычках? - спросила Ирэна.

- Да.

- Теперь вы можете вести меня к столу, - обратилась Ирэна к Сергею.

- Спасибо, я даже не знаю, чем заслужил такую честь, - с веселой церемонностью ответил он, беря ее с осторожной твердостью под руку и чувствуя в своей ладони теплоту и нежность ее руки у локтя.

Одновременно он уловил, как Глеб взял Виолу об руку, и как она через плечо смеется с Аркадием, шедшим сзади с Линой.

- У нас, девушек, - отвечала ему Ирэна, - даже у самых разочарованных, вот как Нора, всегда остается теплое местечко в сердце для романтиков.

- А она очень разочарованна? Мне очень хотелось бы ей помочь, - громко говорил Сергей, идя вслед за Норой, шедшей со жгучим брюнетом-скрипачом.

- Что ж, я могу послушать вас, - ответила, не оглядываясь, Нора.

- Но романтики бывают красноречивы только ночью, при луне и, конечно, наедине.

- Я тоже предпочитаю эти условия.

- Тогда остановка только за вами.

- Сергей! - сказала Ирэна, - вы не романтик, а просто ветреный молодой человек... Послушай, Виола, - легко, без напряжения усилила она голос, - он одновременно в стихах выражает восхищение тобой, заглядывает в глаза мне и договаривается о свидании с Норой.

- Только романтики знают цену мгновений, - серьезно сказал Сергей.

Виола оглянулась и радостно кивнула - она была занята каким-то веселым разговором с Глебом и Аркадием.

Шумной гурьбой вошли они в гостиную и расселись под команду именинницы. Справа от себя она посадила Аркадия с Линой, слева - Сергея с Ирэной, а против себя - Глеба.

Сергей замечал по всем признакам, что Глеб здесь признан первым среди равных всеми, кроме, может быть, только Аркадия, который видел только Виолу, а остальных принимал, кажется, как неизбежные детали обстановки. Впрочем, Глеб держался со скромной солидностью, не выпячивая свое первенство, которое в такой компании, очевидно, только в такой форме и могло быть принято.

Первый тост поднял Глеб: "За всеми нами любимую именинницу".


ЖЖЖ


Когда люди едят и пьют, они становятся открытие и откровеннее не только потому, что действует опьянение. Во время естественного процесса еды трудно лицемерить, если не хочешь остаться голодным. Сергей внимательно наблюдал за своими новыми знакомыми. Они со вкусом и без церемоний ели и еще больше пили. У каждого из них были свои любимые вина, ликеры, коньяки и смеси. Сидевший по другую сторону Виолы Аркадий пил, например, смесь трети коньяка с двумя третями шампанского, скрипач с режиссером предпочитали коньяк, Лариса и Нора - ликер, Ирэна - сухие грузинские вина, Виола - белый портвейн.

Сергей мог пить, не пьянея, очень много. Он удивлял этой своей способностью даже своих дядей - великих док по части выпивки, которые, правда, простодушно ничего, кроме водки и спирта, не признавали. Но вообще он пил редко - не разрешал спортивный режим и, может быть, главное натура очень рациональная и волевая. Он не признавал, как убежденный спортсмен, разных допингов, т.е. искусственных возбудителей. А, не признавая, не пил. Но здесь он пил и за Виолу, и за ее мать, которая приходила к ним от соседей, где родители, чтобы не мешать молодежи, праздновали именины дочери со своими друзьями. Пил он и за всех девушек по очереди, усиленно спаивая Ирэну и Нору.

Уже после первых рюмок лица оживились. Разговор вначале вспыхнул в нескольких очагах, но скоро, шумный и веселый, он стал общим, охватил всю компанию и вместе со звоном бокалов, ножей и вилок повис над столом раскатами смеха, хохота, игрой самых неожиданных и вместе красноречивых интонаций молодых, возбужденных голосов

- Подкрепите меня вином, освежите меня фруктами, ибо я изнемогаю от любви, - протянула Нора голосом библейской Суламифь, и вся компания шумно откликнулась, оценив ее стильный возглас.

Общий, веселый, возбужденный шум то распадался на части и затихал, то вновь вспыхивал, захватывая весь стол.

Разговор их был легок, в нем было много остроумия и изящного цинизма. Такой цинизм у них был, очевидно, в моде.

Возбужденный изрядным количеством коньяка, хотя это почти не отражалось на его внешности, скрипач неторопливо и серьезно бросал неожиданные остроты, которые заставляли хохотать всех сидевших. В своей стихии был и Бобка Жупанов. Он своим резким, гортанным голосом сыпал одесские хохмы, прибаутки, рассказывал анекдоты. И Сергей должен был признать, что у него всегда хватало такта остановиться на той грани цинизма, которую в этой компании переходить считалось неприличным. Сергей замечал также, что темы разговоров их не выходили за пределы гастрономии и гривуазностей.

Превосходной рассказчицей оказалась Лариса, говорившая, неторопливо выбрасывая слова, хитро следя исподлобья за впечатлением.

Очень веселой оказалась его "золотистая соседка" - "Принцесса Ирэна", с ней он проболтал все время у стола.

Сергей отметил, что Глеб не старается быть в центре внимания, но он должен был признать, что когда он изредка привлекал к себе внимание, то был остроумен и умело подливал масла в огонь.

Виола, естественно, была центром всех поздравлений, комплиментов, веселых пожеланий, шуток. Она совершенно непринужденно успевала отвечать на все более увлеченное ухаживание Аркадия, отвечать на взгляды Глеба, поддерживать оживленный разговор с той стороной стола и быть очень внимательной к Сергею.

- Вы мало ухаживаете за Виолой. Смотрите, как энергичен ваш соперник Аркадий, - сказала Ирэна.

- Я еще никогда не был так восхищен ею. Она так блестяще маневрирует между своими поклонниками. Но ведь это нелегко, особенно имениннице. Мне хочется хоть немного облегчить ей положение.

Виола слышала это и, внимательно посмотрев ему в глаза, вдруг сказала: - Сергей, я здесь со всеми на "ты", давайте выпьем на "ты".

Он задумался на мгновение, а потом ответил: - Виола, я вас еще ни о чем не просил, а сейчас очень попрошу - не будем пить на брудершафт. Простите откровенность много выпившего человека, мне не хочется дешевых "ты" и публичных поцелуев. Ведь вы меня понимаете. Конечно, если вы велите, то я пойду пить брудершафт даже с вашим Глебом, хотя, впрочем, это ничего не изменит.

- Вы благородный человек, - иронически согласилась она и пристально, непонятно ему, взглянула в его глаза.

- И этим я горжусь, - ответил он в тон.

Ее позвали и она отвернулась.

- А со мной вы выпьете на брудершафт? - спросила Ирэна.

- И с вами не хочу. Не люблю пьяных поцелуев и признаний.

- Благодарю, - ответила она.

Он взглянул ей в глаза и опять ничего, кроме веселых золотистых искорок, не увидел.


ЖЖЖ


Немного отяжелев от съеденного и выпитого, устав от шума и веселья, гости вышли из-за стола и опять перешли в зал.

Здесь они дали имениннице концерт. Очевидно, подобные концерты возникали у них нередко и сами собой. Концертантов никто не уговаривал и не приглашал, они исполняли то, что им хотелось.

- После сытого ужина тянет на чистое искусство, - пошутил Сергей, подходя с Ирэной к роялю и, тронув клавиши, вызвал несколько чистых и одиноких звуков.

- А вот сейчас Лина сыграет нам что-нибудь.

Лина, действительно, задумчиво улыбаясь, подходила к роялю.

Потушили верхний свет, все расселись и затихли. Только Клава бесшумно поставила на столик поднос с винами и разносила маленькие чашечки вкусного ароматного кофе.

К Ирэне подошел длинный режиссер и, что-то тихо говоря, увел ее, поэтому Сергей уселся один у открытой двери на балкон около рояля. Он любил следить за лицом исполнителя.

- Нет, нужно совсем погасить свет, - вдруг сказала Лина. - Дайте свечи.

Это, очевидно, было в обычае. Сергей увидел за роялем на маленьком столике пачку свечей. - Позвольте, я за вами поухаживаю, - сказал он, вставляя свечи в подсвечники на рояле.

- Попробуйте, - ответила она, не поднимая глаз.

Зажги свечи и потушили электричество. Стало совсем темно, тихо и уютно. К нему бесшумно подошла Виола, он придвинул ей стул, и она села.

- Хозяйка должна разделить одиночество своего гостя, - шепотом сказала она.

- А-а, теперь я понимаю, что вы меня пригласили, чтобы показать, какая вы хорошая хозяйка, отвечал он также тихо.

- Не только, я показываю вам, какие у меня интересные друзья... А вы замечаете, что вы мне дерзите?

- Да, Виола... Не имея для этого никаких оснований. Простите.

И их шепот замолк.

Лина задумчиво сидела в тишине и, казалось, что ее охватила задумчивая лень и дремота. Потом она вяло подняла руки и коснулась ими рояля, медленно перебирая клавиши.

Как первые весенние капли тающих сосулек с крыши заброшенной где-нибудь в лесу избушки лесника, падали грустные, неторопливые капли чистых звуков, играя и переливаясь радугой чувств, которые сладко и грустно просачивались в душу каждого. Это было "Раздумье" Мусоргского.

Потом она играла Рахманинова.

Сергей, чувствуя рядом Виолу и улавливая ее профиль, даже не глядя на нее, погрузился в фантастически прекрасный мир грез, где мысли и чувства были звуками, а звуки были ею. Он весь растворился в тихом и грустном упоении этими грезами о ней рядом с нею.

Лина теперь походила на таинственную волшебницу, знающую то, чего никто не знает, потом вдруг она остановилась, подумала и сказала: - Не хочу больше. Теперь сыграйте вы, Гриша.

В той же тишине к роялю молча подошел со скрипкой, теперь совсем уже с темным лицом, скрипач. Он что-то шепнул Лине; зажурчал тихий ручеек звуков аккомпанемента и медленно, задумчиво, как бы нерешительно, недоуменно и грустно в комнате зазвучала приятная низкая нота. Она звучала одиноко, как бы прислушиваясь сама к себе, но вот она слегка закачалась, как легкий челнок на лаковых волнах тенистого пруда, задрожала, как вечерняя заря на его смущенной волнами глади, рассыпалась, закружилась медленным грустным вальсом. С каждым медленным ритмичным взмахом круга бархатных звуков, все выше взвивались в вечернем небе он и она. Кружатся, кружатся, все выше и выше. И вот уже в звездных высотах легкая, стройная, душистая, откинувшись на его руку, она глядит в него таинственно и непонятно. И шлейф ее все шире, все размашистее кружится, взметая пыль Галактики, спирали Млечного пути. Все шире, легче и быстрей круги. Опоры нет, вот-вот она выскользнет из рук и улетит, исчезнет навсегда.

Быстрей, быстрей мелькает звездный хоровод; ему ее не удержать, приятно голова кружится; недвижно лишь глядят в небо загадочно и грустно ее прекрасные глаза.

Но тише вальс и проще звуки, все ниже их круги. И вот уж на земле они, и тихий нежный звук устало замирает.

Он оглянулся, она сидела задумчивая рядом.

Толстой писал, что музыка - это игра воспоминаний. Истинно в этом определении то, что для людей, много поживших, все самое лучшее в их интимной жизни в прошлом. И музыка игрой воспоминаний пробуждает в них самые лучшие переживания, окрашенные яркими цветами утра их жизни. Молодость и юность тоже любят музыку, но для них она - не гамма воспоминаний, а мечта, греза.

Комбинации звуков, которые мы называем музыкой, воздействуют на нашу нервную систему, захватывая ее, собирая в один инструмент и настраивая на один лад, возбуждая и создавая настроение, перестраивая на это все импульсы нашей души. Возбуждая и тревожа этот инструмент, она подстегивает у каждого свои мечты.

Скрипач играл еще, Сергей не помнил сколько, но это было чудесно. Он мечтал, как и все, поглощенный грезами. Только однажды он чуть наклонился к ней и шепнул: - Как хорошо, что вы сидите рядом.

Она ничего не ответила.

Затем к роялю подошла "принцесса Ирэна" в колеблющемся свете свечей она казалась незнакомой и очень красивой. У нее был приятный, чистый, низкий женский голос. Она запела "Элегию" Масснэ и ему стал понятен и дорог "мир прежних грез". Он теперь не только слушал, но и смотрел и видел ее. И сама она золотистая, в красном платье, с темным при свете свечей лицом, казалась ему действительно принцессой, феей из очарованного царства грез.

Она чудно спела два-три старинных цыганских романса и в заключение новое тогда танго "Руки", которое всем очень понравилось.

Кончив петь, она, прежде чем уйти на свое место, подошла к ним и шутливо шепнула: - Виола, он все время не спускал с меня глаз.

Затем, улыбаясь, к роялю вышел морской покачивающейся походкой Аркадий. Среди ребят Водного института он был хорошо известен, как исполнитель цыганских романсов и особенно песенок из репертуара Вертинского. Зная, что он сам себе аккомпанирует, Лина ушла от рояля, и он, все также задумчиво улыбаясь, не спеша уселся на табурет.

- Олачка! Для вас, для души! - воскликнул он, сверкнув глазами и, высоко вскинув руки, энергично хлестнул ими по клавишам.

"Матросик, ты помнишь ли остров,

Где растет голубой тюльпан?.."

У него был не очень сильный, но приятный серебристый тенор с хрипотцой и довольно большим диапазоном. Главное же, что он умел петь и пел с душой. Его немудреные песенки захватывали лирической задушевностью и какою-то скрытой грустной удалью.

Сергей любил подобную "цыганщину" и, в отличие от многих иных, никогда не скрывал этого.

Закончив песенку, Аркадий на мгновение задумался, а потом, встряхнув кудрями, опять энергично взял аккорд. Глядя на Виолу чуть прищуренными, весело игравшими глазами, он неожиданно грустно запел "Лазоревое небо" Вертинского.

Хорошо, горячо, с душой пел он эти вещи.

Вдруг, закончив, он придвинул мягкий стул и сел с другой стороны рояля.

Всем хотелось еще послушать его. Но здесь, очевидно, было не принято удерживать исполнителя.

Несколько мгновений все сидели не шевелясь, а потом, как бы нехотя, поднялась из темноты Нора. Она шла к роялю, опустив ресницы, как бы в глубоком раздумье. Изящная, затянутая в черный шелк платья, удивительно тонкая в талии, она была очень хороша.

Став в изгибе рояля, Нора объявила: - Мопассан, "Одиночество".

Сергей знал эту вещь, как одно из самых страшных проявлений отчаяния человеческого духа, поэтому публичное чтение ее было для него неожиданностью. К его изумлению, эта девочка, очевидно, бравировавшая своей разочарованностью, скорее всего потому, что она была ей так к лицу, прочла этот вопль отчаяния великого писателя очень сильно. Он был потрясен, и его действительно проняла дрожь холода одиночества.

Затем она села за рояль, прошлась пальцами по клавишам и стала читать, мелодекламируя:

"Это было у моря,

Где ажурная пена,

Где встречается редко

Городской экипаж.

Королева играла

В башне замка Шопена,

И, внимая Шопену,

Полюбил ее паж.

Это было так просто,

Это было так мило,

Королева просила

Перерезать гранат,

И пажа истомила,

И пажа полюбила,

И пажа полюбила

Вся в мотивах сонат..."

Замолкнув, она застыла, а потом, повернувшись на табурете, сказала Виоле: - Это я подготовила специально к твоим именинам.

- Поэзия мистики, упадка и разложения, - шутливо проговорил Глеб, подходя к роялю, так как импровизированный концерт был окончен.

- Но падать и разлагаться бывает так приятно и красиво, - сказала Лариса.

- Давайте выпьем за мистику красоты! - предложила Нора.

Ее горячо поддержали и выпили.

- А теперь за красоту мистики, - весело предложила Ирэна.

Это было тоже встречено с громким одобрением.

- А теперь давайте танцевать с нашими мистическими девушками, - предложил Марк, включая одну за другой настольные лампы.


ЖЖЖ


Кто-то включил радиолу, и начались танцы.

Аркадий первый подлетел к Виоле и пригласил ее. Сергей пригласил Нору. Он был еще под впечатлением ее чтения, и она казалась ему теперь действительно разочарованной, холодной и прекрасной блоковской незнакомкой.

Под маленькое танго они тихо скользили по залу. Она откинулась на его руку, но лицо ее было все же очень близко. Оно было прекрасно и казалось ему таинственным.

- Вам не страшно было работать над "Одиночеством"? - спросил он.

- Нет, - медленно приподняв черные длинные ресницы, взглянула она на него и вновь прикрыла ими синеву глаз.

- Вы, может быть, только хорошая актриса с прекрасными данными для этой роли. Но вы мне кажетесь очень похожей на ту, о которой писал Блок:

"И каждый вечер в час назначенный

(Иль это только снится мне?)

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.


И медленно пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.


И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.


И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный и очарованную даль..."

Помолчав немного, она ответила: - Мы все играем роли, вы тоже неплохой актер.

Сергей улыбнулся. - Об этом хорошо сказал Уайльд: "Самая трудная поза - естественность".

Он, кажется, никогда еще столько не танцевал, как в этот вечер. Да и вся компания предавалась танцам с увлечением. Здесь к ним относились, как к искусству. Особенно подогревал интерес к ним Бобка Жупанов, один из лучших танцоров в городе. Скользящий и раскачивающийся шаг соперника Сергея в танцах Димки Работникова здесь казался примитивным.

- Подкрепите меня вином, освежите меня фруктами, ибо я изнемогаю от танцев, - воскликнул Марк, подходя к подносу с вином.

Чтобы не было жарко, он снял пиджак. Теперь еще сильнее выдавалась его длинная тонкая шея. При общей физической неразвитости его корпуса, под рубашкой у него ясно проглядывала жирная обвислая грудь и начинало уродливо выдаваться брюшко. Таз у него был широкий и никакой портной не мог это скрыть (тогда носили короткие пиджаки, узкие в талии). Ходил он, широко развернув носки, как Чарли Чаплин. Плюс к этому общая женственная интеллигентность. А ведь он пользовался успехом у этих очень красивых и интересных девушек, за одной из них, кажется, за Лииной, он ухаживал и, очевидно, не страдал от неразделенной любви. Это мелькнуло в уме Сергея.

Когда надоело танцевать под радиолу, попросили сесть за рояль Лину. Она могла сыграть все любимые и самые новые танго.

Услышав "принцессу Ирэну", Сергей первым подлетел к Ирэне и пригласил ее танцевать.

Она была полнее других девушек, бывших здесь, и тем удивительнее было, как мягко и легко она скользила в танце. И вообще, Сергей чувствовал себя с ней очень легко. Есть девушки, с которыми сразу все становится легко и просто, но в них никогда не влюбишься. Ирэна была не такой, за этой ее мягкостью и добродушием, казалось, скрывалось что-то очень интересное и красивое, как ее пение.

Он с интересом изучал ее лицо; она взглянула на него, и они встретились глазами.

- Знаете, - сказал Сергей, - я вас с самого начала иронически назвал "принцесса Ирэна", а теперь это не вызывает моей иронии, хотя вы не совсем похожи на ту принцессу Ирэну.

- Я вам нравлюсь?

- Да.

- Когда вы убедитесь, что Виола не романтическая девочка, а очень рассудительная девушка, приходите ко мне - я охотно выслушаю ваши романтические бредни и, может быть, кое-что объясню вам.

- Я могу придти к вам и не ожидая этого.

- О, нет, мы оба достаточно интересны, чтобы не верить в платоническую дружбу между нами.

Она замолчала, а потом в ритм танго тихонько, но очень хорошо, задумчиво запела. Остальные танцующие затихли, и слышался только ее голос с тихим аккомпанементом.

- Ирэн, я ревную, - улыбнулась Виола, скользя с длинным режиссером мимо них.

- Слишком мало, чтобы нужно было принимать в расчет, - ответила она и продолжала задумчиво петь.

- Вы очень хорошо поете и с вами чудно танцевать. Только меня объемлет священный трепет перед искусством, которое я так грубо держу в руках.

Она продолжала петь, коротко, но внимательно взглянув ему в глаза.


ЖЖЖ


Когда большинству надоело танцевать, они сели отдыхать. Глеб подошел к приемнику и включил его, чтобы поймать хорошую музыку в эфире. И вдруг в комнату ворвался чистый, сильный, стальной мужской голос. Это была сводка Верховного командования германской армии для России. Они все невольно замолкли и вслушались. Сводка сообщала о крупных успехах германской армии. Слова ее сами запечатлевались в мозгу. Язык ее был лаконичен, точен и содержателен. В голосе диктора не было торжества, как нет его в стали ножа, когда его вонзают в сердце врага. Разве тупоумные английские торгаши могли удержать огненную лавину германских дивизий, выполнявших замысел верховного командования с точностью часового механизма.

Этим четким, как парадный шаг, голосом в их атмосферу легкого флирта, влюбленности и чистого искусства ворвалась действительность, так разительно не похожая на все то, что было в этой комнате - жестокая и беспощадная действительность огромной машины искусственной смерти. Необычайная сила всегда вызывает удивление и привлекает внимание. Они выслушали сводку до конца, и только тогда Глеб выключил эту станцию и нашел тихую мирную музыку.

Несколько мгновений все сидели молча.

- Да-а, ну и дают же они англичанам перцу, бьют, как хотят! - с восхищением сказал Бобка.

- Да, воюют они здорово... И обратите внимание на эту стратегическую смелость - от Крита и Египта до Норвегии, такого размаха не знал и Наполеон. Англия парализована с воздуха... тысячи самолетов над Лондоном. Это грандиозно! - увлеченно отозвался Марк.

Сергей подумал, что этот жирный эстет в душе, вероятно, был великим стратегом и следил за военными действиями по карте.

- Это так, но нужно иметь в виду, что англичане никогда не умели воевать, армия всегда у них состояла из разного сброда, - рассуждал длинный режиссер.

- А французы? Они умели воевать? Под Верденом они выстояли? А сейчас? За 40 дней от Франции осталось мокрое место... Бронированные солдаты, пикирующие бомбардировщики, воздушные десанты - это же концерт, гастроли на театре военных действий, - увлеченно отвечал Бобка.

Сергей не раз обращал внимание на таких людей, которые восхищаются и визжат от восторга перед победителем в каждой драке, независимо от того, за что дрались. Он с детства не уважал таких. К ним, очевидно, относился и Бобка. Он с таким смаком говорил о сокрушительности ударов Германской армии. "Все это так, но чему ж ты радуешься?" - думал Сергей.

- Да, фашизм таки враг культуры, - говорил Марк, - но немцы все-таки самый культурный народ в мире. Это еще Маркс писал.

У них у всех напрашивался, хотя бы в сугубо теоретической сфере, вопрос: а что, если бы Гитлер пошел на СССР?

Сомнение - великая сила и слабость интеллигенции. Но вслух сомневаться в военной мощи своей страны, если кому и хотелось, было слишком уж непатриотично. Однако, истина дороже всего. Всякий интеллигент знает слова великого мученика истины: "А все-таки, она вертится!" Но на то он и интеллигент, чтобы отыскать хоть косвенную возможность высказаться. Русский народ - правдолюбец. А ведь интеллигенция - тоже часть народа.

Присутствующие поняли смысл слов Марка. Режиссер горячо возражал ему. Он говорил, что у нас, несомненно, тоже кое-что есть из технических новинок, чего, конечно, никто из посторонних не знает. Но Марк, любя истину и допуская это, напоминал, что у Гитлера теперь промышленность всей Европы. А решает, в конце концов, промышленный потенциал. Режиссер указывал на моральный фактор, на сознательность. Но Марк отвечал, что немцы и в этом отношении, очевидно, отнюдь не хромают. Ни о рабочем движении, ни о компартии в Германии что-то не слышно, и все они, как черти дерутся за Гитлера. - Да, - отвечал режиссер, - дерутся они, как черти, пока им плохо сопротивляются, а два-три сильных удара, и они задумаются. А русская пехота-матушка не выдаст.

Сергей внимательно слушал неожиданную словесную схватку и удивлялся. Ведь по Марку выходило, если быть логичным, что нам в случае войны и сопротивляться не стоит. Выйти по старому русскому обычаю навстречу Гитлеру с хлебом-солью и упросить его: "Смилуйся ты, батюшка над нами, не воюй нас". Это ясно должно было бы быть для него, любителя логики и истины, но ведь не мог же он так думать.

Жаркий спор вызвал реакцию. Нора подошла к роялю и, ударив по клавишам, наполнила комнату громким звоном. - Мальчики, вы увлекаетесь не тем, чем нужно, - объявила она. - Когда мужчины говорят о политике, они забывают женщин, а это невыносимо. "Моральный дух", "солдаты", "пехота"... Лариса, расскажи лучше, как за нами вчера ухаживал пехотный капитан.

Вокруг одобрительно зашумели. - Правильно, давайте лучше пить и слушать, как русская пехота ухаживает за нашими девушками, - воскликнул Бобка.

Они опять выпили, и Лариса при всеобщем внимании стала рассказывать, как вчера на пароходе подсел пехотный капитан, как он с ними знакомился и вел беседу. Она была умелая и опытная рассказчица и очень ярко изобразила серого замухрышку-капитана, оторвавшегося на время от служебной лямки и захотевшего приударить за шикарными одесситочками. Очень комично передавала она, как он пытался вести культурный разговор и как, изнемогши в этих попытках, пошел напролом и стал угадывать, кто они такие; как он пытался подчеркнуть свою значительность, ввернув в разговоре, что вот, мол, у него в роте тоже был один очень интеллигентный парень. Отец у него профессор, и как он, капитан, с ним мучился, пока не сделал человеком.

Особенно весело вспоминали они его язык, словечки. Даже холодная Лора прыскала, помогая Ларисе вспоминать их. Потом капитан стал спрашивать, где они живут. Перед этим разговором она читала Флобера и, не раздумывая, ответила, что по соседству с Флобером. Он переспросил, где это. - Разве вы не знаете известного одесского сапожника Флобера? Ну, а портниху мадам Бовари, его соседку, вы знаете? - Ни Флобера, ни мадам Бовари он не знал. Сколько хохота было при воспоминаниях о том, как они потешались над ним, описывая достоинства и приметы сапожника Флобера и портнихи мадам Бовари, и как душились со смеху их интеллигентный соседи. Конечно, они проделывали шутки, гораздо остроумнее, но ведь более тонких издевательств серый капитан совсем бы не понял.

В разноплеменной Одессе Сергей знал так много хороших, простых, умных и очень интересных людей, которые еще не знали классиков мировой культуры и сильно грешили против чистоты и русского и украинского языка, что эти грехи пехотного капитана вовсе не казались ему достаточным основанием для потехи над ним. Что же касается до его неловкости в ухаживании, то это, действительно, было комично, но не совсем тем комизмом, который потешал эту компанию. Сергей слушал с большим любопытством, тем более, что в рассказе участвовала таинственная Нора; он улыбался, но едва ли над капитаном. Он взглянул на Лору, та кисло улыбалась, ее Сергей понимал.

Всей компании рассказ очень понравился, и служба-капитан казался очень смешным.

А пехотный капитан, над которым они так потешались, через каких-нибудь три месяца погиб где-то у Дальницкого лимана, защищая Одессу от гитлеровцев, которых они готовы были признать непобедимыми.

Он не знал, кто такой Флобер и что мадам Бовари - героиня его романа, но он хорошо знал, что такое круговая оборона, и еще лучше, что Родину нужно защищать от захватчиков, во что бы то ни стало, несмотря ни на какие потенциалы, что нельзя отдавать родную землю врагу, что его долг - умереть, но не отступить. И он умер. Неприглядно. В вылинявшей, грязной, пропитанной потом и кровью гимнастерке, с яростно вытаращенными на врага глазами, с матерщиной на устах.

Красиво ли это? Очень.

Если бы спросить этих, несомненно, умных и талантливых молодых людей, так весело смеявшихся над капитаном, неудачно ухаживавшим за девушкой из их компании, в чем же их превосходство над ним, что давало им основания смотреть на него свысока, и если бы они сумели лаконично и точно формулировать свой ответ, они сказали бы: культура. Они гордились своим культурным превосходством над ним.

Но если бы их попросили объяснить, что они понимают под культурой, то они не смогли бы ответить на этот вопрос, хотя и привели бы множество признаков культурности. Эти умные и талантливые, интересные и красивые молодые люди и не подозревали, что основным и самым главным показателем культуры является не модный костюм, не эрудиция, не ученость, не чистота языка, не количество употребляемого мыла и зубного порошка, ни еще десятки подробных признаков и даже все они вместе взятые, а убеждение, что человек должен жить и если нужно - умереть ради счастья людей, народа, Родины. Только тогда homo sapiens - человек, только тогда человек - это звучит гордо. Его наука - действительно наука, потому что она служит человечеству и его эстетика - действительно эстетика, так как она служит счастью людей.

И выше этой истины ничего не выработала вся многовековая человеческая цивилизация, да едва ли и выработает, только углубит ее понимание и сделает достоянием всех.

Народ еще в древности выработал истину: человек да положит душу свою за други свои. Церковь внесла эти слова в "Новый завет" и приписала их Иисусу Христу. Люди в черных сутанах были очень хитры, они знали, как привлечь к "Евангелию" темный, невежественный, но жаждущий правды, народ. И тысячелетия перед этой истиной люди склоняли колени и проливали слезы муки и умиления. Но это не Христова истина, не Новый Завет жестокого, злобного, мстительного, тщеславного и глупого библейского бога. Это истина человеческая. Не нужно преклонять перед ней колени, ею нужно жить, радоваться, за нее нужно бороться. Без этой истины человек не поймет прекрасного, так как он не понимает жизни.

И напрасно эти молодые люди думали, что они знали, т.е. понимали Флобера. Знаменитый французский писатель Флобер широко известен, кроме романа "Мадам Бовари", романом "Саламбо" из истории карфагенского общества, о котором даже специалисты историки почти ничего не знают, и тем, что он выдумал "башню из слоновой кости", на которую, якобы, взбираются избранные и глядят оттуда на все прекрасное, отворачиваясь от всего, что не радует глаз. Флобер, конечно, не предполагал, что его "башня из слоновой кости" будет любимейшим совиным гнездилищем. Гнездилищем не тех безобидных ночных птиц, которые пугают только неразвитых детей, а тех сов, которые вместе с иными аксессуарами средневекового варварства и мракобесия стали символами современной чумной, империалистической цивилизации.

Компания молодых людей, которым много было дано и природой, и обществом, и не задумывалась над тем, что близится на землю день страшного суда, когда перед грозным судией, перед человечеством предстанут все: мертвые и живые, имевшие когда-либо и имеющие власть и влияние среди людей, и дадут ответ, как они их использовали, кому они служили - людям или сатане, самому гнусному, зверскому и грязному, порожденному историей.

Этот страшный суд возникает в адских муках и конвульсиях последней и самой страшной борьбы человечества со зверством, он будет результатом великой трагедии человечества. Тогда все увидят, что башни из слоновой кости - это не башни-крепости человеческой цивилизации, а форпосты змеиного и совиного царства грязи и мрака. Тогда многих почтенных метров, создавших эти башни

"Потомок оскорбит презрительным стихом,

Улыбкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом".

Они не понимали, что первый акт этой великой трагедии человечества уже начался на Западе, и что события его готовы вот-вот захлестнуть границы их страны.

Сергей тоже не рассматривал веселый рассказ Ларисы и Норы на этом фоне, у него только мелькнула мысль: - а они ведь вовсе не так умны... во всяком случае, ограничены. И холодная, разочарованная Нора утратила в его глазах часть своей таинственности и привлекательности.

Ее друзья были умны, пожалуй, даже, действительно, талантливы, очень интересны, но почему-то от всего, что он видел и слышал от гостей на именинах, оставалось впечатление, как от чего-то ненастоящего. Как будто бы все они, как умные люди, оценив положение, чтобы получить побольше удовольствия, разыгрывали роли. Получалось интересно, но было в этом что-то деланное, искусственное.


ЖЖЖ


Отдохнув, они опять стали танцевать. Сергей, все время внимательно наблюдавший за своими новыми знакомыми, по взглядам, которые они бросали, по тому, как они переглядывались, по их манере разговаривать друг с другом, по тону разговоров и по многим другим мелочам стал все яснее угадывать характер их взаимоотношений, определил пары среди собравшихся, которые, очевидно, считали, что на таких вечерах не должно быть воркующих парочек, иначе никакой компании не получится.

Он быстро понял, что скрипач ухаживает за Ларисой, догадался, почему режиссер так часто поглядывает на "принцессу Ирэну". Только Нора вызывала его сомнения, неужели она, действительно, как блоковская незнакомка, "всегда без спутников, одна"? Глеб и Аркадий, очевидно, были спутниками только Виолы, пару Лоре должен был составлять он, Сергей. Норе оставался только Бобка Жупанов. В пользу этого говорили и некоторые мелочи его поведения; но это было так мало вероятно. Этот видный одесский лоботряс, ловкий и удачливый пройдоха, веселый и остроумный парень на виду, и мастер темных махинаций вне поля общественного зрения, казалось, меньше всего подходил к этой эстетствующей компании жрецов и жриц чистого искусства. И уж меньше всего он подходил к самой эстетной из них - Норе.

Его любопытство было очень легко удовлетворено. Он вышел на балкон подышать свежим воздухом и стоял, опершись на перила, глядя в зал на танцующие пары. Сюда же вышел Бобка. Из всей мужской половины компании он дружелюбнее всех обращался к Сергею. Глядя на него со стороны, можно было бы подумать, что они закадычные друзья-приятели. С самого начала он перешел с Сергеем на "ты". Он даже пытался покровительствовать ему, как новичку в этой компании. На ногах он стоял нетвердо и, опершись на перила рядом с Сергеем и весело глядя в зал, подмигнул ему.

- Дай боже девочки, а?

- Да, девицы интересные.

- А как тебе нравится моя? - кивнул он на скользившую в это время в танце с Марком мимо дверей Нору.

- Нора? - неуверенно все же спросил Сергей.

- Или! - гордо ответил Бобка. - Только дорого стоит девочка, - с пьяной доверчивостью признался он.

- Ты хочешь сказать, что она проститутка?

- Нет, что ты, - сплюнул он через плечо вниз с балкона, - она порядочная девушка, поэтому так дорого стоит... Цены деньгам не знает. Воспитание такое. Папа у нее директор комбината в Ташкенте. Что ни понравится ей - нужно купить... Но зато девочка - огонь, у-ух!.., - и он, наклонившись к Сергею и дыша ему в лицо коньяком, зашептал, восторженно захлебываясь, сногсшибательные подробности - какая она не девочка.

- Брось, Борис, завидно, - сказал Сергей.

- Кх-х-х, - не то захрипел, не то торжествующе засмеялся тот. - На это можно потрусить сармаком (кошельком), а? - продолжал он. - Только дорого, валюта... Но такие девочки за так не даются... Ты, я вижу, - еще ниже наклонился он, - целишь на Виолу... брось! На нее только у доктора денег хватит. Это колье, которое он ей сегодня подарил, стоит две тысячи двести!.. А? Подарочек. У нас, брат, с тобой таких денег нет.

- Откуда ты цену знаешь?

- Я сам ему это устроил. В магазине было бы дороже... Я знаю, ты парень-гвоздь, у тебя есть подход к бабам, эта евреечка, Лорочка, да? Она тоже, ух! Я вижу, она даром тебе уступит... Ну, а Виолу одним разговором не возьмешь, я, брат, тоже травить умею... Посмотри на Аркашку, деньги у него все-таки есть, батя дает, а парень, как из пушки, тянет пустой номер... Доктор жениться на ней хочет. Ее мутерша - за него, дело идет на лад. Ну, там, после свадьбы и Аркашка, может, будет пациентом у докторши, и мы, может быть, как старые друзья, пощупаем у нее... пульс, а? Ха-ха-ха! - и он похлопал Сергея по животу.

Что это - болтовня пьяного или маневр Глеба? - задумался Сергей после этого разговора.


ЖЖЖ


Именины кончились только под утро. Расходясь, гости разбились на пары. Бобка ушел с Норой, Ирэна - с режиссером, улыбнувшись Сергею га прощание. Сергей провожал Лору.

Виола вышла на крыльцо. Попрощавшись с Глебом и Аркадием, она услала их домой, а сама пошла проводить Лору, как свою самую старую подругу. Те покорились.

Они медленно пошли втроем.

- Лорочка, ты не жалеешь, что пришла? - заговорила Виола.

- Что ты, ведь мы с тобою были такие неразлучные подруги. Да и потом у тебя было очень интересно, они талантливые.

- А вам, Сергей, понравилась наша компания?

- Они - интересный народ, - сказал Сергей, немного подумав, - но знаете, пригласили бы вы Ваську, Сашку и еще несколько наших ребят - мы бы вам такие именины устроили!

Они дошли до угла, затем проводили ее назад, домой. Прощаясь, она пригласила Сергея заходить по вечерам; она сейчас начала уже зубрить, а вечерами будет отдыхать. Он ей ведь кое в чем и помочь может, она слышала, что он великий эрудит.

Сергей отвечал, что может и с утра приходить помогать ей.

Проводив затем и Лору домой, Сергей возвращался один, старался переварить все пережитое за этот вечер. Именины Виолы произвели на него сильное впечатление. Весь вечер он был увлечен, подчас очень сильно; внимание и все способности его были напряжены. Он это любил. И, кажется, он держал себя как следует.

Он весь вечер следил за Виолой. Все время, оставаясь сама собой, она была очень тактичной хозяйкой и именинницей. Она очень ловко лавировала между своими поклонниками, держа всех трех на расстоянии и не лишая надежд. Ему казалось, что с ним она была сегодня особенно мила и проста, но, вероятно, это думал каждый из троих.

Что же такое Виола? Чего она хочет?

Всякой девушке приятно, если за ней ухаживают, и чем больше ухажеров - тем приятнее. Но ведь сама она тоже к кому-то стремится, если не любит. А, может быть, только играет? Ведь назначил же как-то он сам на пари 5 свиданий в один вечер и везде был. Если она играет со всеми, то он еще готов поиграть. А если она играет только им, ну и, положим, еще Аркадием? Если он любопытен ей, как бедный Павлик? Если она натешится им и бросит его? Это было смешно. Любопытно было представить, как им натешатся, а потом бросят... Но что значат слова умной Ирэны о том, что Виола не романтичная девочка, а рассудительная девушка? Чего он не понимает, по ее мнению? И что значат свойские отношения Глеба с ее матерью? Почему ее мать так холодно и просто невежливо встретила его? И насколько был прав Бобка Жупанов?

Все эти детали давали возможность угадывать картину, неблагоприятную ему. Но почему тогда она демонстративно приколола его цветок к своим волосам? Почему он не раз ловил ее теплые взгляды? Она много выпила, но ведь вино делает человека только откровеннее. А эти взгляды он очень хорошо помнит. И она не скрывала их от него. Почему она предложила выпить на брудершафт с ним? И когда он отказался, ему показалось (хоть он в этом не был уверен), что она огорчилась. Почему она демонстративно пошла его провожать? Почему она пригласила его заходить запросто по вечерам?

От этих "почему" горела голова. Конечно, с его стороны неразумно мучиться вопросами, когда она именно с сегодняшнего дня широко открыла ему дорогу вперед. Зачем гадать, если можно идти к ней? Хотя быть логичным разумом гораздо легче, чем чувствами.

Во всяком случае, завтра вечером к ней идти еще рано, но послезавтра он будет у нее. Даже, собственно, не послезавтра, а завтра, так как завтра - уже сегодня. И это было превосходно.


ЖЖЖ


День восемнадцатилетия Виолы был днем радостных и грустных воспоминаний, волнующих беспокойств, долгих раздумий для ее матери Антонины Владимировны Озеровой. Ее доченька, которую она, как вчера, помнит еще трехлетней: на длинных тоненьких ножках, в голубом коротеньком платьице, с красным бантом в волосах, сегодня уже взрослая барышня, которая кружит головы красивым мужчинам, и которую она сама, мать, иногда плохо понимает. А ведь почти с самого дня рождения дочери она, мать, живет только ею и только для нее. Не было у нее больших радостей, чем ее звонкий смех и чистые, прозрачные, такие живые и любопытные детские глаза. Виола росла и воспитывалась, как растут и воспитываются многие дети интеллигентных и зажиточных родителей. Родилась она сравнительно поздно, когда матери было уже 28 лет, и Антонина Владимировна, по ее собственному выражению, безумно любя свою доченьку, действительно вся отдалась ей, единственному ребенку. Отец тоже очень любил ее, хотя, всегда занятый на работе, он не мог так ежеминутно высказывать это, как мать. Ребенка наряжали как куколку, и смышленая, веселая, шаловливая девочка была постоянным и неисчерпаемым источником самой чистой и умилительной радости папы и мамы. Как и большинство родителей, все в дитяти приводило их в восторг и порождало самые ослепительные для родительского сердца мечты.

Как часто папы и мамы уже в шестимесячном ребенке вдохновенно угадывают чрезвычайные задатки. Нередко о краснощеком, с огромными яркими глазами карапузе, увлеченно ковыряющемся в носу, можно слышать от его папаши, солидного, опытного работника, убежденные слова без капли иронии: "О, это ребенок исключительный!" И так, если приглядеться со стороны, то окажется, что почти все "ребенки" без исключений исключительны. Пока этот пиетет родителей сказывается только в том, что малыша заботливо кормят, одевают и смотрят за его физическим здоровьем - это хорошо. Но беда, что часто родители, не сомневаясь, что их чаду ничего кроме их безграничной любви и не нужно, с этих позиций подходят и к его духовному воспитанию.

Какая-нибудь двухлетняя Любочка, очаровательный ребенок, заинтересовавшись мухой, севшей на клавиши рояля, подошла к ней и с детской неловкостью пыталась тронуть ее пальчиком. Муха улетела, а девочка с изумлением обнаружила, что белые палочки на этом большом черном ящике издают звуки. А любящие папа и мама решают, что у Любочки очень рано проявился талант и что она, вероятно, будет великой пианисткой. И вот, каждый день, каждый час, каждое мгновение всевозможными способами, которые так умеет отыскивать неистощимая родительская любовь, ребенку внушается, что он не такой как все, что он ребенок необыкновенный, исключительный, что он будет великим пианистом, скрипачом, великим ученым, великим артистом, знаменитым врачом. Такие мамаши особенно любят профессию врача, видя в ней богатство, легкий труд, общее уважение и собственное здоровье. Хотя в последнее время они все более задумываются над тем, что у врачей невысокие ставки, и начинать, во всяком случае, трудновато. И заметьте, такая мамаша никогда не мечтает, что ее дитя будет великим токарем, великим шахтером, великим каменщиком, великим комбайнером и ею движет отнюдь не мечта о слиянии умственного и физического труда, она просто убеждена, что токарями и комбайнерами будут другие.

А ребенок растет в атмосфере преклонения перед ним окружающих. Он все более убеждается в исключительности и драгоценности собственной персоны и нередко начинает делить мир на две неравных части: я и остальные, причем, главной оказывается "я". Иногда такие молодые люди бывают великодушны и благородны, но потому, что это им ничего не стоит, щедры - но потому, что денег они не зарабатывают, и они цены им не знают, они бывают хороши в обществе - но потому, что знают, что это выгодно.

И все потому, что родители не понимают, что человек может вырасти во весь рост только в атмосфере труда и коллектива.

Так естественно из величайшего завоевания нашей революции (роста материального благосостояния трудящихся) вытекает хоть и небольшое, но заслуживающее внимания отрицательное явление: вундеркинды-лоботрясы, взлелеянные слепой любовью состоятельных родителей.

К сожалению, все это плохо понимают папы и мамы, дяди и тети, которые воспитывают не только своих детей.

Конечно, коллектив советской школы, пионерского отряда, вся атмосфера нашей жизни, пропитанная идеей коллективного блага, перевоспитывают подавляющее большинство таких вундеркиндов. Но это требует значительной затраты сил и средств нашего общества, и такие затраты бухгалтерия называет непроизводственными.

Приблизительно в такой атмосфере воспитывалась и Виола, и большинство ее друзей, с которыми Сергей познакомился на именинах.

Некоторые из подобных описанных родителей, убедившись, что ребенок их вундеркинд, принимаются за него всерьез и вплотную. Хорошо понимая свою ответственность перед талантом ребенка, они из любви к нему превращаются в его тиранов. Маленький Коля, у которого родители обнаружили необычайные задатки великого композитора, целый день, закрытый от всего великолепия жизни, разучивает скучнейшие гаммы. С завистью, со слезами на глазах он видит в окно, как его сверстники лазают по деревьям, гоняют в футбол и играют в "маялку". Но его ждет великая судьба, он - вундеркинд, и он уныло, в тысячный раз тычет в клавиши.

Другая категория родителей, убежденная, что вмешиваться в естественное развитие ребенка - только портить его, предоставляет детям полную свободу. Им ни в чем не перечат, всякое желание их, всякий каприз выполняются беспрекословно. К таким родителям относилась Антонина Владимировна.

К счастью для Виолы, мать ее любила хоть и "безумно", но просто, без честолюбия и не предназначала в великие люди ни по какой специальности. Ей хотелось, чтобы Олочка жила легко, весело и красиво. Это тем более казалось достижимым, что все в один голос соглашались, что дочь растет красавицей.

Девочкой она была очень общительной и дома никогда не сидела. Она всегда была среди детей, всегда в детском шуме, сутолоке и даже играла с мальчиками в футбол, не желая признавать футбольных авторитетов, утверждавших, что девочки в футбол не играют. Вообще, она мальчиками была окружена больше, чем девочками. Влюбляться в нее начали уже с 6 класса, но она на это совершенно никакого внимания не обращала, тем более, что и влюбленные скорее сгорели бы со стыда, чем признались в этом кому-либо. Читать она любила и училась на "отлично" благодаря прекрасной памяти и сообразительности. К тому же, в школе были хорошие учителя, умевшие заинтересовать работой. В школе ее уважали и даже выбирали на различные пионерские должности, которые она выполняла очень энергично и успешно. Но уже с восьмого класса в ней стали замечаться перемены. Она стала разборчивей в дружбе с мальчиками, насмешливее с ними и часто с любопытством наблюдала, как они краснеют и смущаются под ее взглядом. Она все чаще останавливалась перед зеркалом, все тщательней и разборчивей одевалась, в чем ей никакого отказа не было. Игры в футбол уже не было и в помине. Она все внимательнее присматривалась к мальчикам, как бы изучая их, с увлечением читала книги, где подробно писалось о любовных переживаниях и все чаще останавливалась перед таинственной и прекрасной загадкой любви. Она с интересом испытывала саму себя и окружающих. Особенно ей нравилось приводить в смущение наиболее авторитетных и уважаемых ребят в школе. И она обнаружила, что это ей легко удается. Ее прежний футбольный товарищ Лешка Плахтий, не так еще давно свирепо оравший на нее, а иногда, в разгар "матчей", награждавший ее и тумаком, теперь совсем терялся перед ней, когда она, сидя за одним столом в лагере, совершенно невинно глядела на него и, "не догадывалась" что с ним творится и почему он краснеет в разговоре о самых обычных явлениях. Она легко влюбила в себя старосту своего девятого класса Алика Бескоровайного, а потом и члена школьного комитета комсомола Богдана Дружко. Секретаря комитета она оставила в покое, так как он был некрасив.

В старших классах она сблизилась с Лорой, хотя они и раньше были дружны. Лору в классе очень уважали и все, что оставалось в Виоле от ее прежнего общительного, товарищеского характера, стремилось к ней. С другой стороны, Лора была тоже очень красива, Виоле даже иногда казалось, что Лора красивее ее, отсюда уважение к ней. Ну, и спокойный, уравновешенный, товарищеский характер подруги привлекал ее. С этой умной, начитанной девушкой можно было поговорить. С ней она стала делиться всем. При другом соотношении характеров она, может быть, и попала бы под влияние Лоры, но мягкость подруги встретилась с своенравием Виолы, тем более, что то, что говорила Лора, было всегда очень литературным, а Виолу все более интересовала жизнь.

Свою мать она доверием и откровенностями не баловала. Она была любящая дочь, но рано показавшая, что не потерпит, чтобы даже мать вмешивалась в ее дела. И Антонина Владимировна только с помощью всевозможных хитростей была в курсе событий жизни своей дочери, главным образом через друзей Виолы, с которыми Антонина Владимировна всегда была очень любезна. Узнав о девической игре своей дочери со школьными товарищами, она только улыбнулась - кошечка показывает коготки. Но зато "роман" дочери с известным кинорежиссером сразу же после окончания десятого класса сильно ее обеспокоил. Это могло сильно ее скомпрометировать. Поэтому, узнав, что с кинорежиссером уже все кончено, и что за Виолой ухаживает студент Института связи - Павлик, она обрадовалась. Хотя радовал ее отнюдь не Павлик сам по себе. Ее материнские глаза смотрели гораздо дальше красивых глаз дочери. Ведь она, мать, хорошо знала, чем кончаются все любви. А Виола - девушка темпераментная и своенравная. Она может сделать то, о чем будет жалеть потом всю жизнь. Беспокойно билось материнское сердце. С другой стороны, конечно, дочь еще очень молода и еще долго вокруг нее будут увиваться молодые люди. Но ведь учится она не для того, чтобы поехать потом куда-нибудь в село и выйти замуж за какого-нибудь тракториста. Время летит очень быстро и пора подумать о приличной партии для нее. Пусть погуляет, но тянуть с этим тоже нечего. Поэтому она внимательно присматривалась к ухажерам дочери. Павлик ее не привлекал. Конечно, парень серьезный и, возможно, со временем сделает хорошую карьеру, но ведь когда это будет. А первые годы после института инженер получает каких-нибудь 800 рублей. Разве это деньги для ее дочери? Нет, к студентам-ухажерам она не благоволила. Зато она давно уже замечала, что сын их хороших знакомых, живший через дом от них, молодой преуспевающий доктор все чаще поглядывает на Виолу. Он вел себя очень умно и тактично. Когда Виола была уже в 10 классе, Глеб стал все чаще заглядывать к ним, как хороший знакомый, впрочем, ничем не выказывая каких-либо особых намерений по отношению к десятикласснице. Он только с удовольствием, добродушно, как старший брат, болтал с ней и как бы приглядывался. Во время этой истории с кинорежиссером он меньше бывал у них, но все же навещал; а когда около Виолы появился Павлик, он опять стал все чаще бывать у них и все больше шутил с Виолой, с удивлением и иронией говоря, что она теперь уже настоящая барышня. По тому, как он терпеливо выжидал свое время, да и по другим признакам, мать увидела, что у него серьезные намерения. Его она считала вполне подходящей партией. Ведь порядочных во всех отношениях женихов не так уж много. За нищего жаль отдавать дочь. Богатые чаще всего старики, а если и молоды, то богатство у них висит в воздухе - сегодня он сорит деньгами, а завтра его отдадут под суд. Глеб, несмотря на молодость, был человек с хорошим положением. Его клиентура растет и на его век больных хватит. Помощь его известного отца во всех отношениях очень существенна, да и сам он очень хорошо держится. Ясно, что ему теперь, чтобы упрочить свое общественное положение, нужно жениться. Виола для него, конечно, клад. Он был на 10 лет старше ее, и самые бурные годы уже пережил, и будет любить ее постоянно. Тем более что он действительно, кажется, увлекся. Сердце матери радовалось и потому, что Виола тоже скоро поняла, ради кого Глеб бывает у них, и стала проводить время в его обществе с удовольствием. Особенно в последнее время. Они часто уезжали по вечерам на машине за город, бывали вместе в опере, в этой довольно милой компании очень интеллигентных людей. Она замечала, как Виола перед приходом Глеба прихорашивалась перед зеркалом и становилась оживленнее. Дело шло на лад. И только в последние дни между ними что-то произошло. И, кажется, после той ночи, когда Виола вернулась очень поздно. В противоположность по-прежнему веселой и шумной Виоле, Глеб стал молчалив, мрачен и чем-то озабочен. Не новый ли это каприз Виолы, не новое ли увлечение? Когда Виола представила ей на именинах Сергея, Антонина Владимировна догадалась, что это, вероятно, он. Из ее университетских друзей. Лучше было ей пойти в Институт иностранных языков, там мальчиков почти нет.

Догадалась она и потому, что заметила, что он был красив и, должно быть, интересен.

Правда Глеб вел себя очень умно, она это хорошо видела. Глеб - мужчина интересный, у него достаточно женщин и он может еще подождать, даже если это действительно ее новый каприз, но все-таки это очень нехорошо. Все может быть. Как много забот у матери красивой девушки.


ЖЖЖ


Сергей выполнил свое обещание и на следующий вечер часам к 9-и, кончив заниматься, пришел к Ваське. Тот тоже сидел, готовил аналитическую химию.

- Ну, пошли, - сказал Сергей.

- Куда?

- Как куда, мы же договорились.

- Да брось ты... ну чего мы припремся к ней?.. Здравствуйте, я ваша тетя?

- Вот чудак, тебе хочется ее повидать?

- Мало ли что кому хочется.

- Зайти немного поболтать к хорошо знакомой девушке, с которой проводил вместе ночи напролет, что же здесь такого?.. Я тебя знаю, шалопая... Ты сначала пустил девушке пыль в глаза, взбаламутил девичье сердце, посеял надежды, а теперь в кусты. Знай, за Таню я тебе голову оторву, Дон-Жуан несчастный!

Васька засмеялся: - Пошел ты!..

- Послушай, Васька, мне на тебя противно смотреть, как баба, нельзя же быть таким кретином. Не хочешь идти, я сам пойду. Кстати, она мне самому нравится. Иду к ней я, кончено. Хочешь, идем со мной, не хочешь - я сам иду. И Сергей поднялся. - Идешь?

- Ну, идем, черт с тобой.

Он был очень общительный парень, всегда легко находил общий язык с самыми разнообразными людьми, ребята, обычно, любили его гораздо больше Сергея. С девушками он тоже умел быть совершенно простым и естественным. Он умел даже подмечать (и очень метко) девичьи слабости и недостатки и из-за них относился с самой ядовитой насмешливостью иногда к очень хорошеньким и пользовавшимся успехом.

Но перед Татьяной он, проклиная свой "идиотский" характер, трепетал, как лист осины и ничего с собой поделать не мог. Иногда он рассуждал о ней очень спокойно, как дважды два, доказывая себе, что она обыкновенная девушка только очень интересная и что пороть горячку по этому поводу глупо. Что же здесь особенного, если он остановится поболтать со знакомой девушкой, со своей студенткой или, здороваясь, улыбнется ей, ведь ей все улыбаются? И он ясно представлял себе, как это может быть просто и легко. Но стоило ей появится даже во время этих его рассуждений, когда он с железной логикой все уже доказал себе, как его бросало в жар, и он сам чувствовал, что не хозяин уже ни своему лицу, ни своему голосу, ни своему рассудку.

Вот и сейчас, они только шли к ней, а он уже все сильнее волновался. "Не нужно думать об этом все время и придавать всему такое значение, - рассуждал он, - Вот не уперся же Сергей в мысль, что идет к ней, идет - и хорошо, - чего тут мусолить то, что само собою разумеется". И чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, он стал расспрашивать, как Сергею танцевалось вчера у Виолы, как понравилась ее компания.

- Было очень интересно, но, в общем, они похожи на твоих Бетькиных женихов.

Чем ближе подходили они к дому Тани, тем беспокойнее становилось на душе у Васьки.

- Слушай, уже около 10 часов, - сказал он, взглянув на ручные часы Сергея. - Просто неудобно в это время идти в гости в приличный дом.

- А знаешь, я об этом не думал, - что значит дворянское происхождение, вековая культура (мать у Васьки была дворянкой). Тогда нам придется явиться не гостями, а просто так... Вы, ваше благородие, фетюк.

Они без труда нашли ее квартиру, и Сергей, красноречиво взглянув на Ваську, нажал кнопку звонка. - Ну, сейчас ты пропал, - зловеще шепнул он. Васька молча ответил тумаком в бок.

Дверь им открыла сама Таня. При виде их на лице ее мелькнуло легкое удивление, которое она тут же объяснила, пригласив их заходить: - Я думала, что это наши девушки пришли.

Она провела их через полутемную комнату, очевидно столовую, и они вошли в чистенькую и уютную маленькую комнатку. Судя по обстановке, это была ее и спальня, и рабочая комната. Здесь стояла небольшая, аккуратно убранная кровать, пианино, стол у окна, шкаф и полка с книгами, кресло-качалка и несколько стульев. На стенах висели в рамках цветные репродукции-олеографии картин Третьяковской галереи. На столе были расположены конспекты и книги. Перед их приходом она, очевидно, занималась.

Одета она была в то простенькое и так шедшее ей домашнее платьице, в котором они застали ее в свой прошлый ночной визит к ней с Лорой.

- Многоуважаемая Таня, - начал Сергей шутливой напыщенностью, когда они уселись, - мы вынуждены явиться к вам и сдаться, безусловно, на вашу милость.

Она молча, спокойно глядела на него, а он продолжал.

- Всю дорогу мы с моим коллегой мучительно раздумывали, под каким явиться к вам и, в конце концов, изнемогли в сомнениях. Ничего порядочного мы так и не придумали. Поэтому мы сдаемся и объявляем, что пришли без дела, просто так, немного посидеть и посмотреть на вас, если вы нас не прогоните.

- Я рада гостям, - улыбнулась она, - я уже сама думала отдыхать, немного устала. Вашу капитуляцию я принимаю, разрешаю вам жить и глядеть на меня.

- Благодарим, - поклонился Сергей и продолжал тем же тоном: - Кроме этого, я должен заявить по справедливости, что ответственность за этот столь поздний визит ложится целиком и полностью на меня. Мой дорогой друг и брат, божьей милостью дворянин, Васисуалий, строго блюдя кодекс дворянских приличий, предостерегал меня от такой бестактности. Он даже вообще возражал против визита к вам: - Я де встречаю ее в университете каждую неделю и этого с меня вполне достаточно.

- Вот трепло, - пожаловался Васька Тане, та ему сочувственно улыбнулась.

- Вы тоже так думаете? - изумленно обратился Сергей к ней.

- Да, приблизительно, вам иногда нужно вспоминать слова Козьмы Пруткова: "Если у тебя есть фонтан, заткни его - дай и ему отдохнуть".

Васька фыркнул.

- Значит, и вы против меня? Ну, тогда я ухожу, - заявил Сергей, медленно поднимаясь со стула. - А, так как меня никто не удерживает, тогда я остаюсь, - и он опять решительно уселся.

Они все трое рассмеялись, и он, как бы кончив комедию, резко поднялся со стула и, просто улыбаясь, подошел к ее столу. - Что вы зубрите?

- Это русская литература.

- А-а, слышал, слышал... Пушкин, там, Лермонтов, да?

- О, так вы и русскую литературу знаете?

- А как же, - с самодовольствием ответил ей в тон Сергей. - Нас с ней на введении в языкознание, еще на первом курсе, познакомил профессор Газархи. Он начал одну из своих лекций так: "Был такой поэт, Александр Сергеевич Пушкин..." Я даже про Белинского знаю. В прошлом году один ваш заочник шпарил на госэкзамене по Белинскому оценку "Евгения Онегина": "В "Евгении Онегине" Пушкин показал борьбу двух полов русского общества 20-х годов XIXв.".

Они рассмеялись.

- Можно посмотреть ваши конспекты? - спросил Сергей.

- Пожалуйста, - ответила она, тоже подходя к столу.

Васька подошел за ней и с интересом заглядывал в ее конспекты.

- А, Фонвизин, конец XVIII века? Вам нравится литература этого времени? - спросил Сергей.

- Мне кажется, вы неточно вопрос поставили. Литература всякого времени интересна по-своему.

- И трафаретные схемы житий святых вам тоже интересны? - бросил он реплику, с полемической колкостью, но, не выходя из тона легкой болтовни.

- Ну, что ж, - ответила она, - эти трафареты сами по себе интересны, а, кроме того, в житиях есть не только трафареты... Я говорю о том, - спокойно продолжала она свою мысль, - что вы неточно поставили свой вопрос. Его можно понимать, как вопрос о научном интересе литературы этого времени или как вопрос об эстетическом удовольствии от чтения этих произведений.

- Я имею в виду последнюю сторону вопроса, - согласился с ней Сергей.

- В этом отношении очень интересна сатирическая струя в литературе этого времени, особенно Новиков, Фонвизин, Крылов - журналист и прозаик. Это и до сих пор очень свежо, ярко и оригинально, потому что очень близко к жизни, даже по языку это очень интересно.

- Я спросил об этом, так как на втором курсе писал доклад для семинарских занятий о сатире этого времени, она меня тогда очень заинтересовала. "Письма к Фалалею", "Почта духов" - замечательные вещи, правда? И любопытно, что именно Плеханов указал на идейную насыщенность русской литературы этого времени.

- Да, но на это указывал еще Белинский, а потом и Чернышевский, когда писал о сатирической струе в русской литературе.

И они увлеченно, следя за точностью выражения мыслей друг друга, заспорили. Впрочем, Таня быстро окончила спор, улыбнувшись Ваське, который молча слушал их, и извинилась перед ним за то, что они говорят о вещах, вероятно, не очень интересных для химика.

- Да, - согласился Сергей, - тем более, что и этого достаточно для некоторых выводов. Судя по солидности аргументации, можно предсказать вам отличную сдачу русской литературы, но в то же время все это наводит меня на некоторые печальные размышления. Я сегодня вышел на балкон публички и взглянул в читальный зал. Там за одним столом сидела старушка, которая читала какую-то книгу, поставив ее перпендикулярно к плоскости стола и чуть ли не водя носом по страницам, а рядом с ней сидела тоненькая, изящная и очень милая девушка и что-то тоже очень внимательно читала, не поднимая головы. Я почему-то подумал, что вот лет 60 назад сюда впервые пришла эта старушенция, тогда, может быть, тоже вот такая милая девушка, увлеклась книгами и так и засохла, не опомнившись, как прошли десятилетия. Может быть и вспомнила она когда-нибудь о жизни, ахнула, да было уже поздно, лета не возвращаются. Вот и вы так солидно спорите, что я задумался, не станете ли и вы синим чулком, вступив на эту стезю научной аргументации и вдохнув сладостный фимиам профессорских похвал и отличных оценок.

- Мне не совсем ясны ваши конечные выводы, - со спокойной иронией ответила она, - что же, по-вашему, девушка со знанием дела может безопасно для себя только о фасонах платьев рассуждать, или, может быть, хорошеньким девушкам нужно запретить ходить в публичную библиотеку, дабы не плодить синие чулки? Вы тоже так думаете? - обратилась она к Ваське.

Тот, пока они спорили и забыли о нем, несколько пришел в себя от смущения и теперь уже с интересом прислушивался к их разговору. - Нет, - ответил он все же чуть краснея, - Сергей так тоже, возможно, не думает, это его там, в одной компании Бобка Жупанов воспитывает. - Он был убежден, что, конечно, права Таня и уязвил, узнав от Сергея, что в компании Виолы был и хорошо ему известный Бобка.

Сергей засмеялся: - Интересно, что в спорах я всегда остаюсь в одиночестве.

- И это, вероятно, вам очень льстит.

- Не всегда, с вами я хотел бы быть в одном лагере.

- Какой любезник, вы просто придворный Галант.

- Я только хочу в любезной форме напомнить вам мысль, что истина не решается большинством голосов.

- Ах, так вы считаете, что сказали истину!

- Нет, я говорю вообще относительно моего одиночества в спорах.

- А-а, так вы спорите вообще. То-то говорят, что вас трудно переспорить, теперь я понимаю, в чем дело.

- Послушайте, Таня, это просто нехорошо с вашей стороны, как хозяйки. Я целый день работал как проклятый и, наконец, решил после долгих колебаний зайти к одной из самых интересных девушек немного отдохнуть, поболтать о чем-нибудь легком, возвышенном и изящном. А вы?..

- Зачем же вы с синим чулком начали легкий и изящный разговор? Простите, я не поняла его.

- Вот видите, вы просто измываетесь над моим простодушием. Вы черствая и бессердечная девушка, как и большинство очень красивых девушек. Я признаю себя виновным, признаю свои ошибки - вы во всем правы, и я еще раз сдаюсь на вашу милость. Вы довольны?

- Ох, какой вы болтун! Слова для вас ничего не стоят.

- Я уже сдался, я уже в плену, помимо того, что я в гостях, и хозяйка мне это говорит.

Сергей болтал, не задумываясь над своими словами и не придавая значения ее словам, но зато он со все большим интересом следил за ее лицом. Она была очень хороша. Она стояла в полупрофиль к нему, неторопливо поворачиваясь и взглядывая на него в разговоре. В этой ее манере поворачивать голову, в тонком профиле и прекрасном, каком-то особо нежном и гордом разрезе крыльев носа, в красиво приподнятых кончиках тонких черных бровей и, особенно, в ее взгляде, ярком, сильном и в то же время спокойном, с оттенком иронии, было столько естественной, грандиозной и не сознающей себя гордости, сдержанной силы, скрытой энергии и какой-то особенной девической обаятельности, что она невольно влекла к себе.

Он был уверен, что она тоже не придает значения их болтовне, и все же она, как и он в ином случае, могла бы сделать из этой болтовни некоторые нелестные для него выводы. То, что он говорил, было, кажется, пошловато с ее точки зрения. Ему не хотелось, чтобы у нее оставалось такое впечатление о нем. Поэтому он, собрав весь запас искренности и задушевности, которые, обычно, безотказно действовали на девушек, с улыбкой ринулся в атаку на нее. Он с воодушевлением воскликнул: - Танечка, милая, добрая, нежная, кроткая, знаете что? Давайте помиримся. - И протянул ей свою руку.

- Вы уже сдались и признали свои ошибки, зачем же еще мириться?

- Но ведь после капитуляции подписывают мир.

- Знаете, я, кажется, открыла еще одну черту вашего характера. Есть категория людей, которые очень любят каяться, признавать свои ошибки со слезами на глазах и лобызаниями. У вас это тоже есть.

- Таня, неужели вы в руку, протянутую за куском хлеба, положите камень?

- Нет, в вашу руку я ничего не положу. Но если вам действительно так уж хочется примириться, то хотите - я в знак полного примирения напою вас чаем со свежим клубничным вареньем?

- Конечно, хочу.

- А мне тоже вы дадите чаю?- спросил Васька.

- Конечно.

- А в знак чего?

- Без всяких знаков, мы с вами просто будем пить чай вместе.

- Я тоже хочу чай просто вместе, я тоже хочу! - закричал Сергей.

Она принесла чаю, и они стали, весело болтая, пить очень вкусный душистый чай с вареньем и свежими хрустящими булочками. Сразу стало просто, хорошо и мило. Даже Васька перестал стесняться, шутил и все чаще и смелее поднимал глаза на Таню.

- Знаете, я часто убеждаюсь в мудрости слов Толстого, неоднократно говорившего, что мы любим того или иного из ближних не за то доброе, которое он нам принес, а за то, которое мы ему сделали. Очень верная мысль. Вот вы нас угостили чаем и стали такой хорошей, милой и доброй.

- А вас даже чай не изменил. Вы неисправимый любезник.

- Это оттого, что он в светском обществе вращается, - объяснил Васька.

- Что же это за светское общество, если не секрет? - спросила она.

- Это компания, шикарно одетых лоботрясов, среди которых вращается одна очень интересная девушка, - ответил Сергей.

Когда они выпили по стакану чая, Таня предложила еще налить.

- Стакан чая из ваших ручек действует, как бутылка шампанского. Я боюсь быть пьяным... Но буду пить, - шутил Сергей.

- Сергей!.. Опять? Неужели вы не понимаете, что это пресно и банально?

- А знаете, Таня, вы неправы. Нельзя же придираться к каждой фразе. Важнейший признак цивилизованного человека - терпимость, нужно быть снисходительным к слабостям ближнего. Я ведь человек, а человеку свойственно ошибаться. Знаете, вы можете быть очень жестоки, как и все безупречные и идеальные люди, которые не допускают слабостей и у других.

- Это называется вычитать несколько, может быть, самих по себе и верных психологических определений и вкривь и вкось применять их к окружающим. Ведь вы меня совершенно не знаете, а с таким апломбом и такой уверенностью говорите о моей идеальности, безупречности, нетерпимости.

И они опять заспорили об убедительности своей аргументации и основательности своих выводов.

- Я вас действительно очень мало знаю, - горячо говорил Сергей, - но с другой стороны, я ведь и немного знаю о вас, мы не раз встречались, даже говорили по-товарищески, по-душам, я знаю некоторых ваших друзей, слышал, что о вас говорят другие - это все довольно веский материал для выводов. Ведь часто бывает, по одной фразе можно сказать о человеке очень много. Иногда только по голосу, по смеху вдруг ясно представляется характер человека. На днях я шел на улице сзади одной девушки, обратил внимание на ее походку и, не заглядывая ей даже в лицо решил, что она дура, и убежден, что я прав.

- Ну, это у вас уж дар такой - легкость мысли необыкновенная. Слишком вы легко расправляетесь с людьми.

- Вы, конечно, можете выругать меня и посильнее, но это не усиливает ваши аргументы, которые я пока вообще не слышу, а я вам очень наглядно докажу истинность своей мысли, и что она не только моя, но и ваша.

- Да? - спокойно иронизировала она.

- Да, потому что на этом в значительной мере основывается весь эффект искусства живописи и скульптуры. Вон у вас на стене висит известная картина Федотова "Сватовство майора" - чудная вещь, но для примера, может быть, еще лучше взять более простую вещь Федотова "Свежий кавалер", помните? Там всего два лица и обстановка в комнате. Художник ухватил только один момент на лицах и все же, как много и лица, и беспорядок в комнате (гитара, клетка с канарейкой, стоптанные сапоги и вся обстановка в комнате) говорят нам, и ведь чем внимательнее и умнее мы будем смотреть, тем больше увидим. Великий художник иногда в одном выражении лица раскрывает целый огромный внутренний мир человека, мир, гораздо более глубокий и сложный, чем тот, который мы знаем у наших хороших знакомых. Признаете вы это?

- Опять-таки, в общем, это правильно. Но ведь речь идет о великом художнике.

- Но ведь он пишет для нас, и мы его понимаем.

- Потому, что он нам показал.

- Но, значит, и мы можем много сказать о человеке по выражению его лица, глаз, по манере держаться.

- Если нам покажут и объяснят это. А, кроме того, великие художники, о которых вы говорите, изображают лица, в них, действительно, иногда можно много прочесть. А вы вынесли приговор девушке, увидев сзади ее походку.

- А вы помните, в Третьяковской галерее есть картина Перова "У могилы сына". Там показаны только спины старика и старухи, склонившихся над могилой сына. А это одна из содержательнейших и глубоко психологических картин.

- Большой художник, и в склоненной над могилой спине, может много показать. Но в том то и дело, что в этой картине вы видите не одну спину...

- А знаете что, - перебил он ее, - у меня есть идея. Хотите, проделаем опыт. Я в детстве очень увлекался Шерлоком Холмсом. Его метод - из мелких деталей восстанавливать целое, очень интересен и правилен при хорошем и многостороннем знании жизни. Хотите, я вам немало скажу о вас на основании анализа вашей комнаты?

Сергей говорил так увлеченно, и ей так хотелось наказать его за самоуверенность и самодовольство, которое она отмечала в нем, что она согласилась.

- Итак, несите по второму стакану чая, а я войду к вам в комнату как мистер Шерлок Холмс, ознакомившийся с жизнью в СССР. Я буду рассуждать вслух. Когда вам надоест эксперимент - скажете, я тотчас прекращу. Только не мешайте работать. Помните, что Шерлок Холмс делал серьезные выводы в глубоком одиночестве, окутанный клубами табачного дыма.

Таня хотела взять стакан, но Сергей подскочил, и сам взял два блюдечка со стаканами. - Видите, как важно светское воспитание, а этот тюлень так и не догадался помочь девушке. - Васька тоже вскочил и отобрал у него одно блюдечко. Они пошли на коммунальную кухню, очень чистую и даже уютную, и налили еще чаю. Сергей отдал свой стакан Ваське и сказал, что он войдет вслед за ними уже как мистер Шерлок Холмс. Таня с любопытством взглянула на его, добродушно улыбавшееся лицо, и молча пошла в комнату.

- Он часто проделывает такие эксперименты? - спросила она, шутя, усаживаясь за стол к чаю.

- Нет, это на него временами находит.

Вскоре дверь открылась, и в комнату вошел Сергей. Лицо его было спокойно и неподвижно, но из-за внимательной сосредоточенности глаз просвечивал огонек задора и увлечения. Это привлекло их внимание и заставило затихнуть.

Он внимательно, не спеша, оглянул комнату, не замечая их, и задумчиво проговорил, как бы рассуждая вслух:

- У нас в Англии в таких квартирах живут низшие слои среднего класса, но здесь, в России, они сделали революцию, чтобы справедливее, как они говорят, перераспределить богатство. Они последовательно осуществляют свой эксперимент, и поэтому у них квартира в центре города часто хуже квартир на окраинах; квартиры людей, занимающих солидные места в администрации, мало отличаются от квартир зажиточных рабочих... В этой квартире, состоящей из трех комнат и передней, живет интеллигентная семья выше средней зажиточности... Глава этой семьи, вероятно, крупный работник суда или прокуратуры (об этом говорит солидная юридическая литература и книги на его рабочем столе в комнате, которая одновременно служит столовой)... Семья в настоящее время состоит из трех человек - одного джентльмена и двух леди. Об этом говорят три пары галош, стоящих в передней... В доме, очевидно, работает приходящая работница - едва ли джентльмен, возглавляющий семью, мог полностью возложить на леди уход за такой большой квартирой. Работница сегодня выходная, и поэтому галоши остались непомытыми..., работницу зовут Дуся, она украинка по национальности. Это ей, вероятно, принадлежит записка на клочке бумажки, найденная мной на столике в передней: "Дарья Никитишна, извенить я йду в тиатр бо мини взялы билета. Я вже всьо зробыла. Дуся"... В этой комнате, которая, очевидно, служит и спальней, и рабочим кабинетом, живет одна леди. Об этом говорит вся обстановка: кровать, туалетный столик, модные туфельки под кроватью и многое другое... Эта леди еще не старая дева - в комнате, да и во всей квартире, не слышно и не видно котов и котят. Леди немного выше среднего женского роста, - сказал он, открывая большую дверцу шифоньера и указывая на висящие там ее платья. - Она стройная и изящная... более точные данные ее сложения можно легко установить, открыв нижний ящик ее шифоньера, но это сейчас для нас не столь важно.

Васька, поняв, что Сергей имеет в виду ящик с ее бельем, покраснел и боялся на нее взглянуть. Таня же спокойно наблюдала за Сергеем.

- ... Леди в возрасте приблизительно 18-19 лет, - сказал он, подходя к столу и просматривая учебники и конспекты. - Это очевидно, так как она студентка первого курса филологического факультета, судя по ее учебникам и конспектам, которые она недавно, как говорят многие студенты в России, "зубрила"... Леди зовут Татьяна, фамилия ее Гаевская (об этом говорят надписи на тетрадях). Студенты часто берут к экзаменам чужие конспекты, но когда я заходил в этот дом, то заметил в указателе жильцов под номером этой квартиры одну эту фамилию, следовательно, Татьяна Гаевская, очевидно, та самая леди, которая живет и работает в этой комнате и которой принадлежат эти конспекты. Отсюда следует также и то, что она, вероятно, дочь того джентльмена, скорее всего главы семьи, галоши и плащ которого я видел в передней... Леди шатенка, у нее красивые волнистые волосы (об этом говорит одинокий, вырванный, вероятно, в спешном причесывании, волос в ее гребешке)... Она не употребляет мазей, притираний, румян, белил, губной помады, не красит волосы, не выщипывает брови, не делает ресницы, не делает маникюр (об этом говорит отсутствие соответствующих приборов и препаратов на ее столике). Если учесть, что она модница (о чем говорят платья и обувь в шифоньере, модные расходные туфли под кроватью), то можно предположить, что она настолько хорошенькая, что не нуждается в искусственных средствах, хотя это и не обязательно... Леди очень аккуратна и любит чистоту (об этом говорит и порядок в шифоньере, и на туалетном столике, рабочий стол, отсутствие пыли за пианино, на рамках, на тыльной стороне резных украшений дивана, на безделушках, об этом говорят и ее тетради, портфель, ручка, чернильный прибор). Все это, очевидно, нельзя отнести только за счет приходящей работницы... У нас в Англии говорят: "Он сам себе чистит ботинки - он не джентльмен"; здесь, в России, иначе смотрят на эти вещи и леди, вероятно, сама чистила себе расходные туфли, - говорил он, достав из-под кровати ее туфли и внимательно их рассматривая. - Она днем, когда еще не высохла грязь, ходила в этих туфлях без галош в город, возможно за свежими булочками, которые лежат на столе, а потом, вероятно, сама почистила туфли и почистила хорошо, но при внимательном осмотре можно заметить следы свежей грязи в щели между рантом и корпусом туфли... Работницы сегодня не было, а другая леди, вероятно, мать, едва ли бы стала чистить туфли взрослой дочери, тем более такой аккуратной и не крашенной... Все это, и в том числе отсутствие маникюра, дают возможность предполагать с определенной степенью вероятности, что молодая леди-дочь сама помогает матери по хозяйству... Молодая леди - старательная и хорошая, даже отличная студентка (об этом говорят ее конспекты, написанные быстрым почерком, но аккуратно, без пропусков с начала до конца; об этом говорит связность и логичность конспекта, она, очевидно, умеет быстро ухватить мысль профессора и ясно, сжато изложить ее). В конспекте встречаются любопытные подробности излагаемого материала, интересные факты (подбор их говорит о глубокой заинтересованности леди материалом, ее вкусе даже к древней русской литературе и, пожалуй, умении понять и оценить шутку, остроту и юмор фольклора)... Более внимательное изучение этих и других конспектов могло бы дать довольно полное представление о леди как студентке, о ее характере и склонностях вообще.

Уже эти беглые данные могут нам помочь (приоткрыть, разузнать) внутренний, духовный мир этой девушки... Она, очевидно, любит музыку и отдыхает от зубрежки у пианино: вот раскрытые ноты. Это Григ... Беглый просмотр нототеки показывает, что она больше всего любит, пожалуй, Чайковского, Бетховена и Грига. Это очень показательно. Леди любит изящную и грустную прелесть мечтательной музыки Чайковского, жизнерадостную, гордую собой даже в трагичности мощь Бетховена и задумчивость, свежую и чистую, как воздух снежных вершин Скандинавии, Грига. Леди, очевидно, любит живопись и стоит обратить внимание на ее подбор репродукций, вероятно, особенно понравившихся ей картин. Вот Левитан "У тихого омута", вот его же "Вечерний звон" и "Старая Москва" Васнецова, вот Нестеров "Сергей Радонежский". Русская леди, очевидно, любит Русь. Заметим, что здесь нет ни одной картины западных художников, ни лазурного солнечного неба Италии и ее живописных скалистых берегов, ни очаровательных видов Парижа, ни сочной фламандской живописи. Впрочем, это так понятно, для англичанина нет ничего милее зеленых ландшафтов Англии... "Женитьба майора" Федотова (кстати, похожего на нашего Фрагонара) и несколько жанровых картин показывают любовь к жизнерадостной и остроумной психологичности... Еще интереснее должны быть книжные полки, - говорил он, подходя к книжной полке в шкафу. - "Скажи мне, что ты читаешь - и я скажу, кто ты". В этом есть значительная доля истины. Прежде всего здесь бросается в глаза не то, что отличает леди от других русских, а то, что обще почти всем им. В ее библиотеке, как и в большинстве библиотек современной России, очень хорошо представлены Маркс и Энгельс, Ленин и Сталин. Для частной библиотеки это очень показательно и в данном случае. Почти то же можно сказать о подписных изданиях классиков художественной литературы. В России очень любят классиков и читателей здесь такое огромное количество, что все подписные издания моментально расхватываются. Поэтому наличие таких изданий характерно для многих частных библиотек России, в том числе и для этой библиотеки. И все же, нахождение здесь подписных изданий Пушкина, Толстого, Чехова, Горького, следует заметить, гораздо показательнее для особенностей вкуса этой леди, чем книги со штампами букинистических магазинов... Вот "Записки охотника" и несколько романов Тургенева, целая стопка книжек Чехова... Ого! Много Куприна. Конечно, много Горького... А вот почти вся полка в шкафу - Джек Лондон. Вот выделяется крупный однотомник Блока, а вот целая полка разных изданий Маяковского.

Уже только это говорит очень много. Молодая леди любит умный и благородный взгляд на жизнь Тургенева и грустную, остроумную иронию, полную мечтательности, Чехова. Она любит мужественных и сильных героев Джека Лондона и революционную мудрость Горького. Ей нравится изящная и таинственная красота поэзии Блока и мощь поэзии революции и социализма Маяковского...

Мистер Шерлок Холмс, окутанный клубами дыма, внезапно исчез, перед вами Сергей Астахов, - сказал он, на мгновение, прикрыв глаза.

Они оба молча и внимательно слушали его. Таня - потому что то, что он говорил, характеризовало не только ее, но и его. Васька слушал очень внимательно, потому что Сергей говорил о ней.

Таня уловила, как во всем лице Сергея, и особенно в глазах, исчезло выражение напряжения. Он вздохнул, как бы освободившись от нелегкой задачи, и спросил тихим примирительным голосом:

- Ну вот, а теперь скажите сами, разве то, что я говорил безосновательно и разве все это не очень важно для характеристики человека? А ведь кроме этого, очень поверхностного, минутного анализа окружающих вещей, мне известно и нечто гораздо более важное для вашей характеристики - то, что вы сами искренно, вероятно, говорили об очень значительных для вас вопросах... И разве все это не может дать очень веских оснований, чтобы судить о вас, о вашем характере?

- Я с интересом слушала ваш анализ, вы наблюдательны и немало угадали, хотя это было не трудно, так как вы были заранее знакомы с угадываемым.

- Только что вы говорили, что я вас не знаю.

- Не спешите, я помню, что я говорила и не противоречу себе. Я хочу сказать, что знакомство со мной облегчило вам задачу угадать то, что вы знали и то, что вы сказали. Но дело в том, что все это, даже при наличии гораздо более подробного и тщательного анализа, в лучшем случае может только обрисовать силуэт человека, а не создать его живой портрет. Внутренний мир каждого человека настолько сложен, разнообразен, что вы с вашим математическим анализом обязательно будете попадать пальцем в небо, как только попытаетесь вашим методом определять глубины духовной жизни человека.

- Я вас не понимаю. Нашего рацио действительно часто не хватает, и он приносит заблуждения, но ведь опираться можно только на него, и выход в том, чтобы усовершенствовать его. Не думаете же вы, что каждый человек для другого, вещь в себе, непознаваем?

- Нет, я этого не думаю, и я тоже считаю, что только ум - средство понять человека. Я хочу только сказать, что глубиной самого тонкого и далеко идущего математического анализа овладевают иногда даже дети. История математики знает таких гениальных детей - великих математиков. А вот овладеть умением анализировать человека может только человек, сам очень много переживший, передумавший и понявший в жизни. Здесь и самой гениальной силы, и логической цепкости недостаточно.

Поэтому я и говорю, что вы, кажется, действительно умны, но слишком уж легко и уверенно рассуждаете о людях и, очевидно, не потому, что очень глубоко, а потому, что поверхностно знаете их.

- Вы думаете, что его можно переспорить? Он же всегда прав, - вмешался Васька.

- Да я уж знаю его.

- А я вот сейчас вас накажу за слишком легкое, прямо-таки лихаческое, определение человека - сиречь меня и, хотя мог бы легко возразить вам, но спорить как раз не буду. Терзайтесь!

- Как, вы не хотите спорить?!

- Как, ты... ты не хочешь спорить?! Вы подумайте! - деланно изумлялся Васька.

- Не нужно думать - это слишком рационально, - весело сказал Сергей, вставая из-за стола. - Вася, - продолжал он, - мы, конечно, не будем Таню просить спеть нам, мы ей сами споем... К черту Грига, - сказал он, смахивая раскрытые ноты.

Он так хитро подмигнул Ваське, что тот, поняв, тотчас, загадочно и чуть смущенно улыбаясь, сел рядом с ним у пианино.

- Любовный... романс, - объявил Сергей и лихо взял аккорд, рассыпавшись веселым беспорядком звуков по комнате.

"Ты-ы... корова съела цветы

В цветах... ты съела наши мечты

И вот... душа пуста... и вот молчат уста


Трудно жить, мой друг корова,

В мире одному.

Все туманно, все так сухо

Сердцу моему.

Если б жизнь твою коровью

Исковеркали б любовью

То тогда бы ты, пеструха,

Знала, почему.

Та-а-а та-ра-ра-та-та та-та

Та-а та-ра-ра-ра-ра-ра-рам..."

Они, балуясь, разучили эту песенку на два голоса, издеваясь над страстно-любовным романсом. И получалось очень смешно. Заметив, что Таня смеется, Васька разошелся, и они окончили с такой лихой страстностью, что все трое расхохотались.

- Ну, а теперь, конечно, ваша очередь, - сказал Сергей, уступая Тане место.

Она, не возражая, села к пианино. - Что же вам сыграть? - улыбаясь, спросила она.

- Что хотите. Только без классики. Что-нибудь пошленькое: для души, про любовь.

Она легко прошлась по клавишам и запела:

"Если хочешь в любви мне признаться,

Подожди до цветенья акаций..."

Это было так неожиданно, чисто, светло и так захватывающе обаятельно, что они застыли, сидя по обеим сторонам ее.

А когда она кончила, они серьезно, заглядывая ей в глаза, попросили еще спеть.

Искусство вызывает какие-то, обычно дремлющие в человеке, ресурсы, и Васька, утопая в этих звуках, сам с радостью заметил, что будто переродился, перестал смущаться и почувствовал себя воодушевленным, ловким и уверенным в себе. Теперь они просили ее вдвоем с равной убедительностью.

Впрочем, она не заставила себя упрашивать и вновь запела с тем веселым огоньком и подъемом, который охватил всех троих. Это была песня старой цыганки из оперетты "Доктор Окс" Оффенбаха.

Когда она окончила, они тихо, чтобы не разрушить очарование, попросили "еще".

Она улыбнулась и, немного подумав, заиграла, а потом запела танго, которое они оба любили: "Вино любви".

Как завороженные, в стране фей и цветов с пьянящим ароматом любви, застыли они, упиваясь звуками ее голоса. И как таинственную разгадку этого волшебства, они видели перед собой ее задумчивое прекрасное лицо.

Долго потом помнили они это ее пение, мелодию, слова, ее голос.


ЖЖЖ


Не успел еще отзвучать последний аккорд пианино, как их атмосфера очарованного забытья была разрушена резким звонком в передней. Таня быстро встала и пошла открывать дверь. Они оба готовы были проклинать не вовремя явившихся гостей.

Клацнул замок, и они услышали из передней громкие возбужденные девичьи голоса: - Танька, мы услышали, что ты поешь, и бегом к тебе.

- Ах, ах, - пробурчал, передразнивая их, Васька, - а вы бы услышали, что она поет - и бегом к себе домой.

-...Где ты уже держишь? - тараторили те же голоса, - Ты знаешь, мы уже не можем, ничего в голову не лезет. Решили - идем к Тане - узнаем, как она, может быть, воспрянем духом... Ах, у тебя гости! - воскликнула курносенькая живая блондиночка. - Марийка, - назвала она себя, знакомясь с ними. - Люся, - протянула им руку другая, - хорошенькая брюнетка, ростом повыше, с большими темными глазами и тонкими нервными губами.

Познакомившись с гостями, они, казалось, тотчас забыли о них и опять защебетали о своем. Узнав, что Таня заканчивает повторять Фонвизина, они еще больше взволновались. - А мы только Симеона Полоцкого похоронили. Боже, какой он нудный.

- И слава, яко ветр преходит и яко сень мимо грядет, - иронически процитировал поносимого автора Сергей. Но они не обратили на него внимания.

- Ох, что будет! Я ничего не знаю, а осталось всего два дня, - с каким-то радостным отчаянием весело стонала Марийка.

- Ты знаешь, мы с Тонькой решили "Слова", поучения "Поучения" и еще кое-что выпустить, а то мы все равно не успеем все подготовить. Но если нам попадется карточка именно с этими вопросами, мы пропали. Я даже отвечать не буду. Пойду на Ланжерон топиться.

- Девушки, а вам не совестно так волноваться из-за такого пустяка, как отметка? - шутливо вмешался в их разговор Сергей.

- Да, вы не знаете нашего Сикорского, он так дрожит над каждой отметкой. Это же скупой рыцарь. Он всю душу вымотает, пока отпустит тебя, - очень весело, как бы даже гордясь таким изувером, ответила ему Люся.

- А вы бы, девушки, учили материал с начала года, - продолжал Сергей добродушно.

Они обе замолкли и уставились на него с изумлением, не понимая, шутит ли он или говорит серьезно такие вещи.

- Мне кажется, - продолжал Сергей, - с вами методически неверно изучали курс русской литературы. Вы с чего ее начали?

- С фольклора, - ответила Люся, не понимая его.

- Ну вот, а вам нужно было дать сначала выучить басню Крылова "Попрыгунья стрекоза, лето красное пропела, оглянуться не успела, как зима глядит в глаза".

Они удивленно переглянулись, потом посмотрели на Таню, скрывавшую улыбку.

- Люська, а он острит, - изумленно сказала Марийка. - Скажите, вы не историк случайно? - почти ласково спросила она.

- Историк.

- Ага, тогда все понятно! - значительно сказала она. - Историков вся Одесса знает.

- При чем здесь история? - добродушно подначивал Сергей, - вот он химик, например, но не бегает же он по городу с растрепанными волосами и не врывается ночью в чужие квартиры с воплем: "Ох, я больше не могу!"

Ну, тут уж, оскорбленные в своих лучших чувствах, девушки показали, что они в карман за словом не лазят, и с такой яростью набросились на него, что он не успевал даже следить за всеми колкостями, которые они бурно обрушили на его голову.

Таня тихо смеялась, наблюдая эту сцену.

- Нет, это уже не русская литература, - воскликнул Сергей. - Это какие-то фурии из греческой трагедии или ведьмы из "Макбета".

Девушки на мгновение остолбенели.

- А вы... вы, конечно, зубрила. Я сразу увидела, что он типичный зубрила... Девушки, посмотрите, ему мама за хорошую успеваемость новые штаны купила, потому что он старые протер! - торжествующе закричала Марийка.

- Он эти тоже уже протер... вот покажитесь, поднимитесь, поднимитесь со стула! - с криком атаковала его сзади Люся, пытаясь даже приподнять его; но он с комическим испугом уцепился за стул. - Видите, он боится! - торжествовали девушки.

- А этот химик. Он тоже зубрила! - принялись они за Ваську. - Он скис за зубрежкой... Он перекис уже! Он не химик, а перекись! - с хохотом торжествовали они.

- Это не фурии, - сказал Васька, со спокойной иронией наблюдавший за ними, - это что-то более современное - помесь ведьмы с мотоциклом.

- И-и, они нас оскорбляют! Люська! Мы их сейчас будем бить!

Только Таня, вмешавшись со смехом, остановила дальнейшее развитие конфликта. Она потребовала, чтобы мальчики покаялись и просили прощения, что они и проделали с комическим смирением.

- Пусть целуют руки, - потребовала Марийка.

Мальчики и это выполнили с подчеркнутой галантностью.

- А знаете, девочки, вот мы их выругали - и голова немного прояснилась, - умиротворенно сказала Марийка.

- То ли бы вы еще испытали, если бы мы вас поцеловали в губы. Совсем все ясно бы стало, - бросил Сергей.

- Ой, какие задаваки! Эти отличники совсем не умеют целоваться. А впрочем, нам ничего не стоит попробовать.

- Васька, эти девушки, оказывается, очень милы, - пробормотал Сергей.

- Я уже давно заметил это, - ответил Васька, подходя к Сергею и вглядываясь в стоявших рядом подруг.

Те скромно поджали губки и опустили глаза. - Какая чудная погода, - сказала Люся, посмотрев на потолок.

- Скажить, цэ мисяць чы луна? - спросила Марийка, всматриваясь туда же.

- А я нэ тутэшний, - ответил Васька, и они все рассмеялись.

Они разошлись и уже через несколько минут от их крика и хохота даже холодное лакированное пианино сверкало вспышками электрических улыбок.

Уже на следующее утро они не могли бы вспомнить последовательность происшествий аврала, который они все учинили у Тани в комнате, память сохранила только отдельные эпизоды и общее впечатление, что было очень весело. Они импровизировали никем не виданные еще танцы - вроде танца отличника, который исполнила Марийка и танца двоечницы, которым ответил Васька. По методу Айседоры Дункан танцевали танго под "гимн старых дев" - "Тонкую рябину". Пели хором веселые студенческие песни, в том числе киевскую - про Владимира святого, участвующего в студенческой пирушке.

Разошедшийся Васька стал душой веселящейся компании, Марийка и Люся быстро перешли с ним на "ты", и они теперь уже втроем время от времени отвечали Сергею на его веселые колкости.

Их гам вдруг замолк, когда в комнату громко постучали, а потом вошли высокий, худощавый, элегантно одетый мужчина с добродушной улыбкой в крупных чертах простого умного лица и хорошо одетая дама с приветливой симпатичной улыбкой.

Таня представила Сергея и Ваську своим родным.

- А мы удивились, почему это девушки так разошлись. Теперь понятно - здесь интересные молодые люди, - шутил отец, пожимая руку Сергею.

- Мы принимаем ваш комплимент, так как в действительности, очевидно, мы еще интереснее. Ведь работники суда и прокуратуры всех видят в темном свете, - ответил Сергей.

- Работники суда и прокуратуры, - удивился тот.

- Папа, - вмешалась Таня, - это он по методу Шерлока Холмса определил, что ты юрист. Потому что в той комнате в шкафу и на столе юридическая литература.

- А-а. Нет, я журналист, - засмеялся отец. - моя библиотека в третьей комнате. Это книги брата, его недавно перевели в Одессу, и он пока еще не устроился с квартирой.

- Тогда мы хуже, чем показались вам, - продолжал, не обескураженный промахом, Сергей, - так как журналисты видят все сквозь розовые очки.

- Папа, это у него такая манера изрекать афоризмы, чтобы поразить воображение. На самом деле он умнее и интереснее, - опять вмешалась Таня.

- Вы не смущайтесь, посочувствовал Сергею отец, - она и меня частенько не щадит.

- Ну, если она отца и мать не чтит, то чего же можно ожидать от нее.

Родители скоро ушли, но всем стало ясно, что пора было расходиться.

- Васька, хватит любезничать с девушками, а то ты им вскружишь головы, и они пропустят не только "Жития" святых и "Повесть о Петре и Февронии", но и всю литературу 18 века.

- Да, - отозвалась Таня, - вы уже вскружили голову одной моей подруге.

- Еще бы, пусти козла в огород. Он страшный Дон-Жуан, я уже ругал его сегодня за это, - шутил Сергей уходя.


ЖЖЖ


Прежде чем лечь спать, Таня раскрыла свой дневник и записала: "...Сегодня вечером неожиданно пришел С. Со своим товарищем В. (она писала дневник только для себя, но из опасения, что он как-нибудь может попасться в чужие руки - жизнь так разнообразна случайностями - она заменяла некоторые имена инициалами). С. очень самонадеян и даже самодоволен. Но он умен и, кажется, все же интересен. Когда он, между прочим, проговорился, что его интересует девушка в какой-то "светской компании", мне стало немного грустно. Вот тебе и раз! - как говорит Дуся. Но он действительно кажется мне интересным. Посмотрим".


ЖЖЖ